Анна Ольховская

Дрессировщик русалок

ПРОЛОГ

Опять этот шум! Ну почему они постоянно визжат, орут и гогочут?! Почему эти существа, так похожие внешне на Великого Отца Нгеле, поведением больше напоминают стаю бестолковых обезьян? Она видела Великого Отца совсем мало, всего-то два раза за всю жизнь, а вот других Богов встречала чаще: они иногда являлись на праздники, посвященные Нгеле. И вели себя совсем иначе, не так, как эти!

Зачем, зачем она ослушалась мать, зачем? И если бы только мать, она, Лхара, нарушила все законы своего племени, и Боги покарали ее. Если бы она знала, какой будет эта кара, она бы носа не высунула из родного озера, на берегах которого прожила всю жизнь!

Но ей, видите ли, скучно стало. Надоело плести из прочных стеблей водяного цветка циновки, надоело вместе с остальными женщинами племени собирать на дне озера вкусные ракушки, надоело играть в одни и те же игры, надоело…

Перестань, Лхара, не ври сама себе. Ты просто испугалась, когда на последнем празднике Боги выбрали тебя и еще двух твоих подружек, коротышку Ткини и тихоню Мзалу. Испугалась того, что вам предстояло, и трусливо сбежала.

И нарушила главную заповедь Богов: НИКОГДА не покидать окрестности горы Тимуку.

Ослушание каралось очень строго, даже если кто-то уходил за установленный Богами предел совершенно случайно, в пылу охоты например.

Хотя случайно покинуть мир, созданный Богами, было довольно сложно. Они защитили границы этого мира невидимыми стражами, заставлявшими нарушителя корчиться от боли, стоило ему пересечь границу. Но иногда, особенно после грозы, невидимые стражи засыпали, и тогда можно было выйти. Но беглеца всегда ловили, всегда.

А потом было наказание. Лхара совсем недолго жила на этом свете, всего пятнадцать сезонов дождей прошло, поэтому ритуалов покарания ослушника видела всего три, но и этого было много. Очень много. Потому что страшно.

И каждый раз по-новому страшно. Хотя начиналось всегда одинаково – нарушителя раздевали донага, привязывали к каменному жертвеннику, и старший жрец племени кончиком ножа рисовал на теле несчастного знак одного из Богов, монотонно завывая при этом слова Призыва.

А потом появлялся тот, кого звали. Боги никогда не ходили одни, их всегда сопровождали стражи с короткими черными палками странного вида, внутри которых прятались смертельные пчелы. Однажды мать ослушника, обезумев от горя и ужаса, попыталась помешать Богу, и один из стражей выпустил из палки пчел. Только они не жужжали, эти пчелы, они рычали, громко и страшно. И пронзили женщину насквозь, превратив в окровавленное НИЧТО.

Тогда она, Лхара, совсем еще юная, пережившая всего-то пять сезонов дождей, впервые увидела, как живое разделяется на две части: НИЧТО и СВЕТ.

НИЧТО рухнуло на землю, заливая все вокруг кровью, а СВЕТ метался между Богом, стражами и привязанным к жертвеннику сыном, словно хотел помешать, уберечь, защитить.

Странно, но, похоже, никто, кроме Лхары, не видел этого, даже ее мама. Все с благоговейным ужасом следили за действиями Бога.

Вот один из стражей подает ему странную штуковину серебристого цвета, Бог направляет ее на нарушителя, и из штуковины вырывается тонкий алый луч.

И несчастный закричал. Лхара не смогла долго выносить этот крик, она присела на корточки и зажала руками уши. Больше всего ей сейчас хотелось нырнуть в спасительную прохладу озера, забиться в укромную расщелину на дне и посидеть там весь день, не слыша и не видя этого ужаса.

Да, Боги должны карать, это понятно, но… Мама всегда говорила, что Великий Отец и остальные Боги любят нас, и кара – вынужденная мера, от которой Боги страдают не меньше наказуемого.

Тогда почему этот Бог с алым тонким пламенем в руках явно наслаждается процессом? Почему его обычно холодное невозмутимое лицо раскраснелось, ноздри возбужденно раздуваются, а кончик языка облизывает тонкие губы? Зачем кромсать несчастного на куски заживо? Он ведь не хотел никуда убегать, он гнался за Большой Змеей, хотел порадовать племя добычей, змея была очень большой, много мяса.

А недавно была гроза, и стражи, наверное, опять заснули. Ну, вышел охотник за предел, накажите его, но зачем же ТАК?!

Потом оказалось, что Боги всегда карают именно ТАК. Красный режущий луч или мутная жидкость, от которой тело покрывается жуткими язвами, а потом просто исчезает, оставляя только кости. Или маленькая прозрачная трубочка с жалом, которую вонзают в руку ослушника. И через пару мгновений начинается другой ужас…

Все то же самое Боги проделывали и с нарушителями из племени Земли и племени Воздуха, так что нельзя было думать, что Они особенно не любят племя Воды, к которому принадлежала Лхара. Боги ко всем относились одинаково.

Одинаково плохо. Так думала тогда Лхара.

Но теперь она знает – Боги всего лишь пытались уберечь своих детей от гораздо более страшной участи. Да, жестоко, да, кроваво и жутко, но зато послушные жили хорошо и спокойно.

И только ей, Лхаре, не жилось спокойно. Может, потому, что она могла видеть и чувствовать то, что другим было неподвластно? СВЕТ и НИЧТО, например, а еще – цвет живых. Вокруг каждого был свой цвет: синий, желтый, красный – разные.

И только вокруг Богов был всегда один цвет – черный. Наверное, потому что они не люди – Боги.

И самый черный, самый густой, самый глубокий, который, казалось, затягивал в себя все и всех, был цвет Великого Отца Нгеле.

Лхара видела, что и Ткини с Мзалой отличаются от остальных соплеменников. Девушки старались никому не показывать этого, а может, и не осознавали, считая свои способности само собой разумеющимся.

Почему не показывать, как это делала Лхара? Потому что все, в том числе и она, знали об Избранных. Тех, кого выбирали иногда во время праздников Боги. Через пару дней после праздника Избранные исчезали.

А через какое-то время возвращались с новой жизнью внутри, потому Избранными всегда становились юные девушки, не познавшие еще мужчину. Но возвращались не все, некоторые исчезали навсегда.

Те же, кто вернулся, были странными. Они не смеялись, разговаривали мало, а еще – никогда никому не рассказывали о том, что делали с ними Боги. В них было мало СВЕТА, совсем мало, почти одно НИЧТО. Словно оболочка для вынашивания и рождения Нового члена племени. Чаще всего – странного и необычного, отличающегося от остальных физически.

Их очень мало выживало, этих Новых. Хиленькие были и слабенькие, а в племени Воды не принято возиться с такими. Племени нужны сильные воины и крепкие женщины.

Зато те, кто выживал, постепенно становились в племени лидерами.

Но Лхара все равно не хотела стать корзиной для уродца. Может, потому, что Михар, один из молодых воинов, принес ей букет орхидей? И смотрит на Лхару так странно, так сладко… И на праздниках старается все время сесть рядом.

В общем, когда выбор Богов пал на Лхару, на следующий день она сбежала.

Может, она и не сделала бы этого, не случись накануне страшная гроза.

И Лхара рискнула. Она ушла по воде, так ей было легче передвигаться. Плыла, не останавливаясь, всю ночь и часть дня, переходя из протока в проток. Она не знала, куда плывет, она просто чувстовала направление. Где-то там жили разумные существа, и их было много.

А потом она выплыла в огромную реку, ничего подобного девушка еще не видела. И по реке плыла странная штука, в которой сидели… Боги?!

Во всяком случае, точно такие же внешне, вот только цвет вокруг них был разным.

Лхара совершенно потеряла контроль, ошалев от увиденного. И запуталась в сети, очень похожей на ту, что плели из водорослей у них в племени Воды, только прочнее. Во всяком случае, разорвать ее девушка не смогла. И инстинктивно мимикрировала, втянув руки и ноги.

И вот теперь ее выставляют, как глупую рыбу, на посмешище людям. Вместе с дельфинами, касатками и тюленями, заставляя прыгать через обручи и выполнять разные фокусы. Спасибо хоть держат отдельно от остальных, она ведь самый кассовый экземпляр, «амазонская русалка»!

Да, она выучила их язык, все понимает, но никогда никому этого не покажет. Как не покажет свой настоящий облик.

Это кара, ее наказание. Быть животным на потеху публике. И никто никогда…

«Тебе плохо, да?»

Волна искреннего сочувствия и жалости накрыла Лхару с головой.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

«Шезлонги с пляжа в номер не выносить!»

От неожиданности я совсем не гламурно хрюкнула и повернулась к Мише:

– Это как это? Хозяин отеля – поклонник программы «Аншлаг»? Шутник и балагур?

– Не думаю, – усмехнулся Миша. – Все абсолютно как раз в тему твоего репортажа. Помнишь, была когда-то советская телепередача «Их нравы»?

– Батюшки! – Я засуетилась, осматривая себя со всех сторон. – Неужто пробка выпала?

– Какая еще пробка? – слегка офонарел Мишаня.

– Пескозатычная. Чтобы из меня при ходьбе песок не сыпался и мой истинный возраст не выдавал. Представляешь, какая волна в желтой прессе поднимется – «Анна Лощинина, жена суперзвезды отечественного шоубиза Алексея Майорова, – двоюродная сестра Надежды Крупской! Девочки вместе играли в куклы!». Ужас!

– И еще какой! – тяжело вздохнул Михаил. – Как тебя только Алексей столько лет выносит?

– Никуда он меня не выносит, я сама пока передвигаюсь.

– Искренне ему сочувствую. Ты лучше делом займись, за которым сюда приехала, госпожа журналистка!

– Я могла бы, конечно, совершенно плебейски пнуть вас, Мишель, в копчик, – проворчала я, вытаскивая из висящей на плече сумки фотоаппарат, – но это было бы слишком просто. Возмездие за оскорбуху будет изысканно жестоким и неожиданным.

– Это каким же?

– Если я тебе скажу, эффект неожиданности обидится и не сработает. И вообще, не мешай, отойди от плаката. А то попадешь в кадр в своей корпоративной униформе, и твои работодатели мигом заменят отельного гида.

– Я незаменим, – гордо напыжился Мишаня, но от плаката, установленного при выходе с пляжа, все-таки отошел.

А я запечатлела для потомков вялую попытку турков призвать моих соотечественников к порядку.

Материала для статьи «Наши в Турции» накопилось уже предостаточно, хотя мы с Никуськой пробыли на Анталийском побережье всего три дня. Но – «как много нам открытий чудных» подбрасывает курортная жизнь! Статья получится прелюбопытнейшая, мое возвращение в журналистику незамеченным не останется.

И если уходила я из провинциальной прессы, то возвращаюсь уже в центральную. Хотя десять лет – перерыв весьма ощутимый, как похмелье после «Северного сияния». Штормит не по-детски. Поскольку я не хотела, чтобы мои материалы привлекали внимание исключительно именем жены самого Алексея Майорова, то свои статьи подписывала псевдонимом – Марина Луговская.

А десять лет назад жила-была в одном из областных центров России скромная провинциальная журналистка Анна Лощинина. Неплохо в принципе жила, сотрудничала с многими местными изданиями, имела однокомнатную квартиру и не имела семьи, наслаждаясь спокойной жизнью после развода. Но вот была… Скучным казалось мое бытие, серым и унылым. Слишком спокойным, слишком размеренным и предсказуемым, криминальными расследованиями я не занималась, кропая себе потихоньку статейки «за жизнь».

И сидели мы иногда с моей лучшей подругой Татьяной – для друзей Таньский – по вечерам за бутылочкой мартини и ныли. Ску-у-учно!

Наверное, очень уж искренне ныли, с полной самоотдачей, и там, наверху, нас услышали.

И начали с меня.

Однажды я, поспорив с приятелем, светским обозревателем Илюхой Рискиным, решила доказать, что любой может писать тексты песен, было бы желание. Уж очень бредовые завывания с дурным энтузиазмом носились (да и сейчас носятся) по подневольным волнам радиоэфира. Они, волны, с удовольствием притопили бы этот мусор в глубине, но сие добро, как вы знаете, не тонет.

И вот Илюха в ответ на мою очередную обличительную речь в адрес некоторых авторов, у которых за плечами два класса церковно-приходской школы, ехидно предложил попробовать самой срифмовать хотя бы пару строк. Что, слабо?

Не то чтобы меня просто развести на слабо, но Илюха был мастером международного класса по ехидству и зубоскальству.

Я завелась, как механическая курочка, закококала и накококала неожиданно много, парой строк там не ограничилось.

Илюха прочитал, обозвал меня талантливой дурищей и занялся продвижением моего творчества в шоубиз.

Поначалу это нельзя было назвать продвижением, скорее – втискиванием. Но надо было знать Илюху!

Почему я говорю о Рискине в прошедшем времени? Потому что торнадо событий, зародившийся от нашего спора, разметал мою прежнюю жизнь в щепки. И кое-кто из друзей и знакомых этого бедствия не пережил. В том числе и Илья…

Но тогда – тогда все начиналось просто замечательно. Мои тексты становились все более и более востребованны, и вскоре ими заинтересовался один из небожителей отечественного шоу-бизнеса Алексей Майоров (см. роман Анны Ольховской «Право бурной ночи»).

Мой Лешка. Мой муж. Отец моей дочери Ники.

В общем, с момента появления в моей жизни Лешки скучная жизнь закончилась. Вам надоели покой и рутина, девушки? Вам хочется приключений? Их есть у меня. Получите по полной!

И мы получили. Вернее, большую часть приключений там, наверху, решено было вывалить на меня, но и Таньскому досталось. Мы с ней вместе бежали из лагеря бедуинов в египетской пустыне, потом снова едва не погибли (см. роман Анны Ольховской «Бог с синими глазами»). Но в результате все закончилось для Таньского хорошо, она вышла замуж за красавчика Хали Салима, наследника многомиллионного состояния, родила ему троих детей и благополучно обитает сейчас в Швейцарии.

А нас с Лешкой штормило и швыряло о камни еще долго. Мы не раз теряли друг друга, причем, казалось, навсегда – я тонула в цунами, Лешка погибал в прямом эфире на глазах миллионов телезрителей, – но мы остались живы. Моя встреча с маньяком-людоедом, Лешкина кома и полуовощное существование, экспериментаторы из ЦРУ – казалось бы, ну что еще?!

Сколько можно?!

«Нетушки, – хихикали наверху, – мы еще только начали! У нас для вас еще масса сюрпризов приготовлена, за счастье надо платить!»

И мы платили по полной, потому что были безумно, бесконечно счастливы. И любили друг друга все сильнее. Не знаю, может, именно испытания и не давали нашим чувствам угаснуть.

А потом у нас родилась Ника, наш ребенок-индиго. Девочка, наделенная столь необычными способностями, что ею заинтересовались те, кто должен существовать только в голливудских блокбастерах и никоим образом – в реальной жизни.

Черная магия вуду. Неслабо?

И это было, пожалуй, самое страшное. Потому что разум цивилизованного человека отказывался верить в происходящее. Ведь если кого-то убили на ваших глазах, то он мертв, правильно? Не считайте мой вопрос дурацким, потому что мне пришлось противостоять никак не желавшему умирать колдуну черного вуду – бокору.

Которому нужна была моя дочь, вернее – ее сила (см. романы Анны Ольховской «Фея белой магии» и «Царство черной обезьяны»).

Но мы выстояли, хотя без помощи белой магии, магии волхвов, не обошлось.

Правда, Ника после всех этих событий потеряла, кажется, всю свою силу, словно черный бокор высосал способности девочки. Она больше не чувствует меня и отца на расстоянии, не может общаться мысленно, не может лечить, не может управлять потоками энергии, не может разговаривать с животными. Теперь Никуська – обычная, правда, очень развитая для своих семи с половиной лет девчушка. В три года она сама научилась читать и писать, прекрасно рисует и учит иностранные языки. Пока английский и французский, преподаватели поражаются ее успехам.

Мы с Лешкой, если честно, рады, что дочь потеряла способности ребенка-индиго. Ничего, кроме боли и ужаса, они ей не принесли. Первые полгода после освобождения от власти черного бокора Никуська болела. Душевно, не физически. Она не играла, не рисовала, не носилась веселым мячиком по дому, не резвилась с нашим ирландским волкодавом Маем, любимым коняшкой девочки.

Малышка старалась все время проводить со мной, не отпуская от себя ни на шаг. А еще лучше – забраться маме на руки и прижаться щекой к плечу, тихо посапывая на ухо. Так мы с ней и ходили, словно обезьянка-мама с детенышем.

Летом мы решили съездить в гости к Салимам, Таньский весной родила третьего сынишку, Кемаля.

И там Ника начала возвращаться. Старшие дети Салимов, двойняшки Денис и Лейла, всегда были лучшими друзьями нашей дочери, разница в два года большого значения не имела, наоборот, наша Никуська обычно верховодила в их банде. И поэтому Денька с Лелькой совершенно не заморачивались душевными переживаниями подружки, они теребили и тормошили девочку, тащили ее играть, хвастались хорошеньким, как рекламный пупс, братишкой. А Кемаль радостно пускал пузыри при виде Ники и тянул к ней ручки.

И именно он, Кемаль, заставил нашу дочку сначала улыбнуться, потом рассмеяться, а потом потребовать у нас с Лешкой такого же братика.

В общем, сейчас у нас все хорошо.

ГЛАВА 2

Спокойно, во всяком случае. Может, потому, что фантазия у вершителей судеб иссякла? Не знаю, да, впрочем, это и неважно. Главное – наша семья зажила наконец нормальной жизнью, не собирая вокруг себя бокоров, маньяков, психов из ЦРУ и просто человеческую гниль.

Да и пресса постепенно угомонилась и перестала следить за каждым нашим шагом. Наверное, потому, что шаги эти с точки зрения бананово-лимонных изданий были скучными и неинтересными. Ни одного, пусть даже самого дряхленького, повода для скандала! Алексей Майоров, как бы дико это не звучало для суперзвезды шоу-бизнеса, оказался верным мужем и любящим отцом, его супруга, пока муж мотался по гастролям, по светским тусовкам не шлялась, а занималась исключительно дочерью. Ника Майорова? Красивая девчушка, удивительно похожая на отца, ну и что? Все любопытствующие уже вдоволь насмотрелись на ее необычные двухцветные глаза со звездочками вокруг зрачка.

В общем, от нас постепенно отстали. Ну, не насовсем, конечно, просто папарацци надоело рыбачить на безрыбье, где даже завалященького рака нет.

И тем не менее популярность Лешки не ослабевала, график гастролей был расписан на год вперед, а потом его пригласили на главную роль в высокобюджетном фильме, который собирался ставить модный режиссер.

И теперь мы нашего папу почти не видели. Любой промежуток между гастролями был теперь полностью посвящен съемкам, казалось, Лешка должен вымотаться до донышка, но он фонтанировал кипучей энергией. Глаза сияют, улыбка – Голливуд отдыхает, упругая походка хищника, подтянутая фигура.

И зудящий рой бабья вокруг Алексея Майорова становился все больше. Жена? Дочь? Ну и что? Вы видели ту жену? Я вас умоляю! Ничтожество провинциальное.

Даже выпущенные мною три сборника стихов, неожиданно для всех и в первую очередь для меня ставшие бестселлерами, мнения обитательниц столичного серпентария о жене Алексея Майорова не изменили.

Мне, по большому, да и по малому… фу, туалетом повеяло! В общем, по всем счетам мне было абсолютно безразлично мнение рептилий и пресмыкающихся, вот только…

Нет, Лешка по-прежнему относился ко мне с трогательной нежностью, каждый день звонил, присылал СМС-ки, писал электронные письма. Когда удавалось вырваться, заваливал нас с Никуськой подарками, проводил с нами все время, был внимателен и ласков.

Но… Крошкой в постели, камешком в ботинке, ресницей в глазу в моей жизни появилось это дурацкое «но».

Совершенно по-свински, не объявляя о своих намерениях, из нашей жизни ушла страсть. Все было, конечно, но размеренно, спокойно, по-семейному, что ли. Для полноты картины оставалось только мне облачиться в трикотажную растянутую ночнушку, а Лешке – в сатиновые труселя до колена. А, чуть не забыла, еще бигуди вокруг тыквы. У меня, хотя…

И не надо мне говорить, что пламя не может бушевать постоянно, что в лучшем случае оно превращается в спокойный язычок вечного огня. И то если газ поступает бесперебойно.

Я не хочу превращаться в сестру и подругу, не хочу!!!

Ведь мы по-преженему видимся очень редко, сейчас даже реже, чем раньше! И где одежда, разбросанная от двери к кровати (а иногда и не только к кровати), где нетерпеливые утренние поцелуи, где хриплый от страсти голос? Где?!

Нет, не в Караганде. И не в Пицунде. Этим городам и так не повезло, туда отсылают всякую… гм, мусорят, в общем.

А поскольку свободного времени у меня было больше чем достаточно – Никуська целый день проводила в специализированном центре для особо одаренных детей, домашними делами занималась наша бессменная домоправительница Катерина, – я совершенно незаметно для себя начала превращаться в звездную жену. В нолик. Из тех, что ничего собой не представляют, счастливо обитая при известном муже. Их имена никто не помнит, каждая из них – жена Пупкина. Или Тютькина. В моем случае постепенно исчезла Анна Лощинина, осталась жена Алексея Майорова.

Безделье, господа, штука коварная. Оно затягивает, заставляя незаметно мутировать. Косметолог, бассейн, фитнес-центр, легкий шопинг, болтовня по телефону с подругами – Таньским, например, или Алиной Левандовской. Потом – в машину, забрать дочь из детского центра, провозиться с ней весь вечер, и день прошел. Проплелся. Прополз.

Но когда я, переключая на канал ТНТ, вместо «Комеди Клаб» вдруг почувствовала непреодолимое желание смотреть «Дом-2», из-под многотонного слоя гламурного мусора с ревом вырвался инстинкт самосохранения и вцепился клыками в мозжечок.

Наверное, потому, что только мозжечок ввиду своей кажущейся незначительности не зарос розовой паутиной.

Я вздрогнула, автоматически (пипец!) посмотрела в лежащее рядом зеркальце и едва не заорала от ужаса.

Из серебристого кругляша на меня глупо таращилась Блондинка! Нет, цвет волос я не меняла, меня вполне устраивает собственный ольховый оттенок. Имеется в виду образ жизни, тип мышления. Хотя какое там мышление!

Я брезгливо отбросила зеркало и перевела взгляд на экран…

Да, каюсь, воспитанной даме не к лицу пользоваться лексиконом портовых грузчиков, да еще так громко. И Ксения Собчак тут ни при чем, она всего лишь ведущая кретинской программы, которую тебя, дорогуша, никто не заставлял смотреть.

Я опасливо покосилась на свои руки. Фу-у-уф, по прежнему пять человеческих пальцев вместо трех куриных.

Все, хватит! Хватит быть ноликом, пора снова стать самостоятельной единицей. Именно самостоятельной, просить Лешку помочь мне с работой я не буду. Во-первых, тогда мне ни за что не избавиться от предвзятого отношения к «жене Майорова», а во-вторых, сама обабилась, сама и выбабливайся.

Вот.

Останавливаться и с хрустом чесать затылок перед выбором – кем быть? – мне не пришлось. Кем была, тем и буду – журналисткой. Имеется, правда, в загашнике еще и диплом инженера, но по специальности не работала уже больше десяти лет, поэтому ради безопасности нашей промышленности сдувать пыль с диплома не стоит.

Да, знаю, в столичную прессу без рекомендации попасть очень сложно, но не невозможно. Я давно заметила, что все запреты и ограничения созданы исключительно нашим разумом. Сказано – невозможно, значит, так оно и есть! Чай, не дураки такой вывод сделали.

Чай, кофе, какао – не знаю, что там пили эти «не дураки», – мне сие фиолетово. Или параллельно? В общем, по фигу.

Нет в нашей жизни ничего невозможного, есть только душевная и физическая лень. И трусость. Вот эти неопрятные бабищи и руководят основной массой людей.

А успеха в жизни добиваются только те, кто послал теток в наиболее подходящее для них место.

В общем, под псевдонимом Марина Луговская я начала рассылать свои материалы во все издания Москвы. И их стали публиковать, пусть не сразу, пусть нещадно урезая, но процесс пошел!

А потом мне позвонили из одного еженедельника. Не самого известного и раскрученного, из среднего, так сказать, эшелона, но зато вполне адекватного, без желтизны. И пригласили на собеседование.

Проблем с раскрытием псевдонима у меня не было, на всех фото в прессе Анна Лощинина при полном параде и в макияже. Но, как и у большинства светловолосых, ресницы у меня тоже светлые, и стоит смыть косметику, узнать меня довольно трудно. А если дело дойдет до официального оформления контракта, я что-нибудь придумаю. Что именно? Да хотя бы паспорт сделаю на имя Марины Луговской. Да, противозаконно, но я же не от правосудия скрываться собираюсь, а от излишнего любопытства.

В редакции меня встретила дама приятной полноты, кажется, это так называется. Хотя я в полноте никогда ничего приятного не находила, она во мне, наверное, тоже, и перемирие между нами невозможно. Стоит на капушечку ослабить оборону, как эта зараза с победным гиканьем садится на бока и живот.

А вот встретившая меня дама, назвавшаяся Сусанной Сергеевной, со своей полнотой явно дружила. И поэтому аппетитная округлось ее совсем не уродовала, а даже наоборот.

– Мариночка, – Сусанна Сергеевна подхватила меня под локоть и задала нужное направление, – наш еженедельник, как вы знаете, опубликовал несколько ваших статей…

– Ну, статьи – это слишком громко сказано, – заскромничала я. Для полноты образа можно было бы ввинтить носок туфли в пол, но сделать это на ходу довольно проблематично. – Скорее заметки, личные наблюдения, так сказать, за нашей действительностью.

– Так вот, ваши личные наблюдения оказались весьма симпатичны нашим читателям, на ваше имя пошли письма, особенно людям нравится ваш стиль.

– Ага.

Глубокомысленно, понимаю, чувствуется недюжинный интеллект, но, между прочим, вспомните господина Перельмана. Мы, гении, всегда немногословны. Да и с адекватностью у нас не очень.

Сусанна Сергеевна с сомнением всмотрелась в мое лицо, потом усмехнулась и распахнула передо мной дверь, табличку на которой я прочитать не успела:

– Проходите, располагайтесь.

Небольшой кабинет, никакого «творческого беспорядка», то есть тотальной захламленности, как было в норе моей прежней главной редакторши Людочки. Все на своих местах, все чисто и аккуратно.

– Как вы посмотрите, Мариночка, на более плотное сотрудничество с нашим изданием? – поинтересовалась Сусанна Сергеевна, усаживаясь за стол.

– С комсомольским задором, подразумевающим невиданный энтузиазм.

– Замечательно. Тогда давайте начнем вот с чего…

И я начала, причем довольно успешно, на личном счету появились кое-какие деньги. Конечно, по сравнению с доходами Алексея Майорова они стремились к минус бесконечности, но это были МОИ деньги, заработанные!

Это было зимой, сейчас – начало июня.

В мае в прессе появилась информация о том, что какой-то немец подал в суд на свою туристическую компанию за то, что та продала бедолаге путевку в Турцию в «русский» отель. А отдых пришелся на 9 мая…

В общем, шутливая песенка КВН-щиков «На катамаране немцев таранить» основана, видимо, на реальных событиях.

Поскольку негативных отзывов о поведении русских (и не только – всех братьев-славян) на заграничных курортах становилось все больше, еженедельник заказал мне большую, желательно иллюстрированную, статью на тему «Наши в Турции».

И больше скрывать от Лешки свое возвращение в журналистику я не могла.

ГЛАВА 3

Или все же могла? Я ведь хотела «выстрелить» убойным материалом, привлечь к имени Марины Луговской внимание, чтобы о ней, о Марине, заговорили, чтобы ее имя было на слуху. И вот тогда я, вся такая загадочная…

Мобильник завозился на столе, стараясь попасть в ритм Лешкиной песни. Ну вот, даже домечтать не дал, свинский свин! Опять лебедь мечты сбит прелым валенком реальности.

О чем я не замедлила сообщить дорогому супругу.

– Значит, я – валенок? – уточнил Лешка.

– Причем прелый. И поскольку для вас, сударь, не сезон сейчас, все-таки июнь начинается, извольте отбыть в чулан. Там между обслюнявленным молью тулупом и ватными штанами прадеда Евстафия местечко приготовлено. Пованивает, конечно, слегонца, так ведь и валенки воздух не озонируют. Особенно когда они прелые.

– И вот так всегда! – засопел Майоров. – Другая жена, истомившись в разлуке, нежно заворковала бы, услышав голос своего ненаглядного. И, страстно погулькивая, призывала его домой, на шелковые простыни. А не в чулан к ватным штанам.

– Для страстного погулькивания и томного воркования существует отдельный подвид самок, моделюс вульгарис. Очень старательные девочки, между прочим, с ними как раз не стоит на шелковых простынях время проводить.

– Почему это? – расслабился Лешка.

– Током шарахнет по самому дорогому, а оно тебе надо? В общем, решишь поближе познакомиться с рекламным лицом какого-нибудь продукта – тащи его на льняные простыни.

– Я так и делаю, – радостно сообщил негодяй. – Сплю с одним лицом, и не только лицом, между прочим, именно на льняных простынях.

В груди что-то кольнуло, с шипением приподняла голову ревность, а Лешка тем временем продолжил:

– Ага, слышу нарастающее посвистывание. Не кипятись, зайцерыб, с кем еще я могу спать, кроме тебя?

– Напомни, рекламным лицом чего я являлюсь? – вкрадчиво уточнила я.

– Пообещай, что к моему приезду пива холодненького купишь и чего-нибудь к пивку, тогда напомню. Я сейчас выезжаю из Шереметьево, успеешь?

– Успею.

– А обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда напомню. Собственно, то, что ты об этом забыла, в очередной раз подтверждает, что выбор рекламодателей был верным.

– Не томи.

– Пельмени «Бабушка Аня» – наше все!

И быстренько отключился. Говорю же, негодяйская скотина.

Ладно, обещала купить пива – сделаю. Но отомщу всенепременнейше. Главное, чтобы нужные продукты были в ближайшем супермаркете.

– Катерина!

– Аюшки? – В комнату заглянула наша любимая домоправительница. Наша баба Катя, практически член семьи. – Случилось что?

– Лешка едет, звонил только что из Шереметьево.

– Лешенька? – радостно всплеснула руками Катерина. – Вот радость-то! Это сколько же его дома не было? Месяц?

– Чуть больше. Он вообще на два месяца уезжал, видимо, окно какое-то в съемках образовалось, вот и решил домой заглянуть. Он пива свежего просил купить, я съезжу, а ты, баб Кать, пока с торжественной трапезой что-нибудь придумай.

– Что-нибудь! – фыркнула домоправительница. – Ты же знаешь, у меня что-нибудь не бывает.

– Извини, не подумала, исправлюсь, – я чмокнула свекольно-красную щеку. – Я помчалась, хочу еще за Никуськой заехать, пораньше ее забрать, папа с нами так редко бывает, что каждая минута на счету. Так что если Лешка приедет раньше меня, встречай дорогого гостя. Можешь его в стиралку загрузить, от грязи отмыть.

– От какой еще грязи, господь с тобой! – возмутилась баба Катя. – Сколько можно старое вспоминать! Ты же знаешь, Лешенька после того случая ни с кем, ему истории с Иркой на всю жизнь хватило!

– Да ну тебя, Катерина! – отмахнулась я. – Я вовсе не это имела в виду. Непонятно, с какого перепугу ты вообще Ирину Гайдамак вспомнила.

– Сама не знаю, – тяжело вздохнула домоправительница. – Ладно, Аннушка, тебе пора.

По пути в детский центр Ники как раз располагался супермаркет с неплохим ассортиментом. Надеюсь, все для изящной мсти дорогому супругу найдется.

А кто ищет, тот всегда найдет, между прочим. Главное – внимательно на этикетки смотреть.

Я загрузила пиво и закуску в предусмотрительно захваченную сумку-холодильник (собственно, она, сумка, в неправдоподобную для начала июня жару постоянно находилась в багажнике моей «Тойоты») и порулила за дочкой.

По расписанию у особо одаренных детей сейчас был бассейн. Можно было бы, конечно, подождать, пока детишки наплаваются, но я знаю, как расстроится Ника, узнав, что проплюхалась время, которое могла общаться с папсом. Плавать она, конечно, очень любит, но отца – гораздо больше.

Припарковавшись у ворот центра, я набрала номер мобильного телефона Никуськиной учительницы Юлии Сергеевны:

– Добрый день, это мама Ники.

– Здравствуйте, я вас узнала. Что-то случилось?

– Нет, я хочу забрать дочку пораньше. Понимаю, что она сейчас на плавании, но у нас папа неожиданно приехал, и Ника…

– Можете не продолжать, – вздохнула учительница. – Я знаю, как девочка скучает. Я сейчас за ней схожу.

– Мне зайти?

– Да не надо, я сама ее выведу. Вы где, на парковке?

– Да.

– Через десять минут будем.

В десять не уложились, но за двенадцать справились. Массивная входная дверь распахнулась, и к решетчатой ограде вприпрыжку побежала тоненькая длинноногая девчушка, одетая в шортики и легкую маечку. Вьющиеся волосы ольхового оттенка собраны в два хвостика, огромные серо-карие глазищи опушены угольно-черными ресницами, такие же черные тонкие бровки, черты лица – папины, не спутаешь. К почти восьми годам Ника Майорова вытянулась, ушла детская пухлость, но больше всего не знакомых с моей дочерью людей смущало выражение ее личика. Совсем не детское, иронично-умное, иногда ехидное. Ну да, мое, так я же мама, если кто забыл!

Ой, бросьте вы! Излишняя скромность украшает женщину только в том случае, когда других украшений нет.

Следом на крыльцо вышла Юлия Сергеевна, помахала мне рукой и что-то сказала в маленький передатчик, какие были у всех сотрудников этого центра. Безопасность в наше время – не пустой звук.

Охранник у ворот кивнул, и створка медленно поползла в сторону, пропуская Нику.

– Привет, мамсик! – Дочка влетела в машину через заднюю дверь и закопошилась, устраиваясь на детском сидении. – Здорово, что ты меня решила сегодня пораньше забрать, у нас как раз учительница по рисованию заболела, и после бассейна совсем нечего делать было бы.

– А почему ты не спрашиваешь, зачем я тебя забрала? – улыбнулась я, включая зажигание.

– Я думала просто так, соскучилась.

– И это тоже. Но главный сюрприз – папа. Он приехал.

– Правда?! – показалось, или радость ребенка была немного нарочитой, словно она уже знала о приезде отца. – Папсик! Ур-р-ра! А надолго?

– Не знаю пока, он позвонил из Шереметьево, и я сразу отправилась за тобой. Баба Катя там поляну на сто человек готовит, ты же ее знаешь.

– Знаю, – хихикнул ребенок. – Хорошо, если Витя с папой заедет, а то придется вам с кухни гусеничками расползаться.

– Почему это только нам? Можно подумать, что Ника Алексеевна есть не будет.

– Ника Алексеевна на диете, – манерно пропищала девочка. – Весы зашкаливают, прям ужас какой-то! Сто пятьдесят три грамма прибавила!

– Обезьяна маленькая! – рассмеялась я, выруливая на проспект.

ГЛАВА 4

Наверное, по дороге из Шереметьево опять образовались пробки, что давно уже перестало быть редкостью. Я вообще предлагаю слегка подкорректировать герб Москвы, добавив туда здоровенную пробку. Неважно какую – пластмассовую грибочком или натуральный цилиндрик, главное, чтобы всем понятно было: пробка. Современный символ Москвы.

Но сегодня, судя по времени прибытия господина Майорова, автомобильный поток прерватился в стоячее озерцо. Два с половиной часа! Мы с Никуськой успели вернуться, переодеться, в смысле – принарядиться, я даже косметику решила потревожить, совсем чуть-чуть, Лешка обилия штукатурки на лице терпеть не мог. Это еще одна из причин, по которой я совсем не ревновала мужа. Главной, конечно, было безоговорочное доверие. Ну а то, что претендентки на роль пассии суперзвезды все до единой были глазурированны толстым слоем косметики, делало доверие пуленепробиваемым. Или сексонепробиваемым?

В общем, стол в кухне уже натужно покряхтывал от тяжести тарелок и блюд, заполненных нашей вдохновенной кулинаркой, мы с Никуськой, критически осмотрев друг друга, остались довольны и, выставленные с кухни бабой Катей, с энтузиазмом включились в игру «Нацепи бант».

В которую играли только тогда, когда были уверены, что наша любимая домоправительница тотально занята и внезапно не нагрянет.

Потому что основным компонентом игры был огромный капроновый бант с можеством бусинок на пружинистых висюльках. Я не знаю, почему сейчас, когда придумано так много очаровательных украшений для детских головок, несчастных девочек продолжают уродовать гигантскими белоснежными монстрами из капрона. Огромные сооружения, размеры которых часто превосходят головенки, на которые их цепляют, смотрятся до жути нелепо. Особенно когда их прицепляют с помощью заколки-невидимки к трем жалким волосикам.

Меня в детстве тоже не миновала сия участь, причем первое знакомство с «красотищей» произошло в совсем юном возрасте, когда мне исполнился год. Возможно, тогда мне это даже нравилось, во всяком случае, на фотографии я выгляжу вполне довольной. И то, что бант привязан ниточкой к совершенно лысой голове, маленькую Анечку совсем не напрягает.

Интересно, а если бы что-то подобное проделали с Гошей Куценко или Федором Бондарчуком, их бы напрягло такое украшение?

Но наша баба Катя была преданнейшей поклонницей бантиков, она покушалась на прическу Ники с момента их первой встречи, тем более что моя дочура к году в отличие от мамы обладала ореолом кудряшек.

В которые можно было впендюрить неимоверное количество бантиков, чем баба Катя с невиданным энтузиазмом и занималась. Она цепляла – я потихоньку снимала и «теряла на детской площадке». Потом «терять» начала Ника. Обижать Катерину мы не хотели, но и ходить в дурацких раритетах моя дочка не собиралась.

Домоправительница ворчала на растеряшу, но не сдавалась.

А недавно принесла в красиво упакованной коробочке гигантского монстра, похожего на капронового осьминога. Особенно впечатляли спиральки с бусинками на концах. Когда Катерина нацепила эту красотищу на Нику, я едва не скончалась от борьбы с рвущимся на волю хохотом.

Смех щекотал горло, теребил губы, заставлял слезиться глаза, но я, как вы знаете, обладаю несокрушимой выдержкой и неженской стойкостью. Поэтому даже смогла восхищенно ахнуть и всплеснуть руками. Правда, потом пришлось быстренько захлопнуть рот, перекрывая путь рванувшемуся с победным гиканьем хохоту.

А баба Катя, присев на стул, вытерла слезу умиления и прошмыгала:

– Красотулечка ты наша! Я, как увидела этот бант, сразу поняла – Никочкин он! Видите, какие спиральки с бусиками, прямо как кудряшечки нашей девочки! До чего же ты на папу похожа, деточка моя родная!

Ника мрачно покосилась на меня и, скорчив совершенно Лешкину гримаску, попыталась сдуть упавшее на лоб капроновое щупальце.

Майоров с бантом!

В общем, смех победил. Я едва успела выбежать из комнаты Ники и добраться до нашей спальни. А еще дверь на ключ смогла запереть.

Ника собиралась «потерять» монстра в этот же день, но не тут-то было! И не там-то было! Баба Катя, наученная горьким опытом, решила лично следить за сохранностью офигительного украшения, сама цепляла его на девочку и сама снимала, тщательно запаковывая в коробку. Я за своим бриллиантовым колье, подаренным Лешкой на пятую годовщину свадьбы, так не слежу!

Вот и сегодня Катерина «осчастливила» Нику бантом, потискала, повосхищалась и убежала на кухню, где призывно свистел чайник.

Дочка тут же сдернула с макушки пропеллер и, ловко забравшись на пуфик, пришпандорила красоту к моим волосам. Бант завис где-то на уровне уха.

– Манифик! – манерно восхитилась мартышка и восторженно закатила глаза. – Маман, вы в этом образе сразите папана наповал.

– Уже сражала, – улыбнулась я, незаметно приближаясь к дочке.

Уточнять, что при этом на мне, кроме банта, был надет только фартук, что, собственно, и сразило вернувшегося с очередных гастролей Лешку наповал, я не стала. Вместо этого коварно напала на ребенка с бантом наперевес. Визг, топот, смех – увлеклись мы, в общем, и не услышали, как щелкнул замок входной двери.

Я как раз догнала в очередной раз Никуську и пыталась нацепить ей осьминога. Дочка визжала и выкручивалась, мы обе задыхались от хохота, ну и, само собой, наши парадные одежды выглядели не очень парадно.

Дочка мельком глянула в сторону прихожей и радостно завопила:

– Папа! Папсик! Ну почему ты так долго!

Я обернулась – в дверях стоял Лешка. И выражение его лица… Откуда столько боли?!

Но в следующее мгновение в глазах моего мужа разноцветными искорками заиграла радость, он наклонился и, подхватив запрыгнувшую к нему на руки Нику, закружил с ней по комнате:

– Я спешил! – чмок в одну щечку. – Я летел! – чмок в другую. – А потом застрял! Машины встали! Я думал, умру без моих девочек, так соскучился!

Очередной чмок прилетел в мою щечку, а потом папа с дочкой ускакали на кухню приветствовать Катерину.

Мило. Больше месяца не виделись – и всего лишь братский поцелуй в щечку?

Нет, а ты хотела, чтобы Лешка с дочкой на руках принялся доказывать, как он по тебе соскучился! Еще не вечер, подожди.

– Мамулька, ты чего тут стоишь? Прилипла, что ли? – В гостиную заглянула Ника. – Там баба Катя зовет к столу, папу руки мыть отправила. Идем скорее!

– Руки – это важно, это правильно, – проворчала я. – Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое! И зубной порошок, и густой гребешок!

– Мамсик, ты чего это Корней Иваныча цитируешь? – хихикнула дочка. – Я думала, приезд папика тебя на Шекспира настроит или на Ахматову хотя бы, а ты Чуковского вспомнила! Очень романтично!

– Это все ты виновата, – грозно нахмурилась я. – Втянула взрослую женщину в детские игрища, вот взрослая женщина и сдетинилась.

Не буду же я говорить ребенку правду. Ведь мы же с собой договорились – еще не вечер. У нас с Лешкой вся ночь впереди.

Лешка уже устроился за столом на своем любимом месте.

– Ну где вы ходите, дамы? – возмутился он. – Меня Катерина обижает, по рукам бьет, есть не дает, пока все за столом не соберутся. Несчастный Леша Майоров устал, проголодался, столько трудностей преодолел, чтобы с семьей повидаться, а они!

– Мы тебя ждали, и ты подожди, – улыбнулась Катерина, ласково глядя на нас. – За столом должна вся семья собираться, ты же знаешь. Тем более что в последнее время это большая редкость.

– Ага, ждали, – обиженно проворчал Лешка, осматривая заваленный едой стол. – А я, между прочим, кое-кого просил пива холодненького купить, и что? Где пиво? Проигнорировала скромную просьбу, да? А ведь обещала!

– Пиво? – Баба Катя заполошно подхватилась и метнулась к холодильнику. – Есть, есть, Аннушка привезла и светлого, и темного, и закуски к пиву. Я просто думала, что это потом, после основной, так сказать, трапезы, побаловаться.

Я скромно промолчала, что мгновенно насторожило Лешку:

– Ну-ка, Катерина, покажи, что там купила моя дорогая супруга.

– Сейчас, только упаковку сниму.

– Это потом, ты мне в упаковке дай, я хочу знать, чем меня побаловать решили.

Он повертел в руках бутылки, вчитался в этикетки и, отложив в сторону закуску, уныло подпер голову руками:

– Злая ты женщина все-таки, мстительная.

– Пей, милый, закусывай, – ласково улыбнулась я. – Я старалась.

– Вижу, – пробурчал Майоров, едва сдерживая улыбку. – Пей, козел толстозадый, да расчлененкой закусывай.

Никуська вчиталась в этикетки и захихикала.

– Вы про что сейчас говорите, никак в толк не возьму! – рассердилась Катерина.

– Да вот, твоя разлюбезная Аннушка купила уставшему мужу пива «Велькопоповицкий козел», а на закусь – воблу «Филе де бабушка» и «Язык в ушах».

– Где язык? – озадачилась домоправительница.

– В ушах.

– А как он туда попал, не достанет ведь?

Ника сползла под стол, а Лешка пожал плечами:

– Ну, не знаю, это у производителей надо спросить, правда, далеко ехать придется, в Беларусь. Именно там придуман сей замечательный «Продукт в желе «Язык в ушах». А в Молдавии под видом воблы продают филе бабушек.

– Страх-то какой! – всплеснула руками Катерина. – И что, в наших магазинах все это есть?

– Ага. А некоторые вредные особы это мужьям покупают.

В общем, месть удалась.

А вот вечер и ночь – нет.

ГЛАВА 5

Хотя нет, вру. Вечер получился замечательный. Сначала был аттракцион невиданной щедрости, наш папа с загадочным видом фокусника вытаскивал из чемодана все новые и новые подарки, не забыл никого, даже нашего пса.

– А это – Маю, – торжественно объявил Лешка, вытаскивая здоровенную костяху из прессованных жил. – Кстати, где он? Прячется, что ли?

– Доченька, – ласково пропела я, – сбегай, пожалуйста, в гардеробную, там на полочке аптечка наша. Возьми там клизму побольше и принеси маме.

– Зачем это? – насторожился Лешка. – Мой желудочно-кишечный тракт в полном порядке.

– Хорошая клизма – средство универсальное, в зависимости от наполнения она не только тракт прочищает, но и мозги. Я ведь одному старому склеротику и в письме писала, и по телефону говорила, что Май отправился на дачу к Левандовским, там сейчас только Инга с Ириной Ильиничной, Сергей Львович, Артур и Алина в Москве. Вот наш псович и сторожит дам.

– Точно! Было! Теперь вспомнил, – смущенно улыбнулся Лешка. – Совсем замотался, если честно, съемки в кино, оказывается, довольно утомительное занятие. Хорошо, что наш режиссер на сочинский «Кинотавр» в качестве члена жюри отправился, поэтому образовался перерыв в съемках. Так что я с вами почти на неделю!

– Ур-р-р-ра! – завопила Ника, шустро вскарабкавшись на папины плечи. – Поехали на дачу, там бассейн!

– А как же занятия в центре?

– Между прочим, в центре через неделю каникулы начнутся, и ничего страшного, если вы меня пораньше заберете. И вообще, – Ника поудобнее устроилась на отцовской шее, – что ты собираешься делать в душной и пыльной Москве? От поклонниц в квартире прятаться?

– Уговорила, – рассмеялся Лешка. – Только у меня встречное предложение – а давайте к Левандовским махнем? Чего нам одним неделю торчать, соберемся всей компанией, шашлычки там, то-се, Алина с Артуром, думаю, отложат свои дела ради сабантуя. Мы ведь последний раз когда собирались, на Новый год, кажется?

– Не кажется, точно, – оживленно подпрыгнула дочка, заставив папу охнуть. – Мамсик, здоровская идея! Баба Ира давно уже нас в гости зовет, а мы все никак не соберемся.

– Зайцерыб, ты как? – выжидательно посмотрел на меня Лешка. – Не против навестить старых друзей? Тоже небось только по телефону с ними общаешься, да? Я-то ладно, меня в Москве почти не было за эти полгода, но ты ведь все равно ничем не занята.

– Зато Алина занята, – проворчала я. – Если ты не забыл, она теперь концертный директор и администратор Артура.

– Да, Арчи пошел в гору, – улыбнулся Майоров. – Кто бы мог подумать, что виолончелист может столько гастролировать!

– Ростропович мог подумать, – настроение почему-то окончательно испортилось, что тут же было замечено ребенком.

– Мам, ты чего? – Ника спрыгнула с Лешкиных плеч и подбежала ко мне. – Ты не хочешь к Левандовским, да? Хочешь побыть только втроем?

Нет, все-таки кое-какие способности ребенка-индиго у дочки остались. Другого объяснения такой ментальной чуткости семилетнего ребенка у меня не было.

Ника обняла меня тонкими ручонками и прошептала на ухо:

– Ты не расстраивайся, все будет хорошо. Папа просто устал.

– Эй, вы чего там шепчетесь? – грозно зарычал папа, поднимаясь с места. – Заговор против главы семейства? Бунт на корабле?

– Совещание, – деловито сообщила Ника. – Мы тут посоветовались, и я решила, что мы едем на нашу дачу, к Левандовским потом, в твой следующий приезд.

– Как скажете, фельдмаршал! – вытянулся в струнку Майоров.

А потом коварно напал на фельдмаршала и затеял с ней веселую возню.

Только вдвоем.

Ну и ладно. Ну и пусть. Вот когда некая особа станет крутейшим журналистом, она покажет одному зазвездившемуся звездуну, кто есть ху. Он у меня будет на аудиенцию за полгода записываться!

Я развернулась и, гордо выпрямившись, направилась к выходу. Но дойти до двери не успела, на меня напала амазонка на горячем скакуне. Причем в гриве скакуна болтался капроновый раритет бабы Кати.

Хорошо, что у нас квартира большая, есть где удали развернуться, а потом свернуться.

Около девяти вечера из нашей банды был изъят и унесен в ванную главный член – Ника. И мы наконец остались вдвоем.

И все двадцать минут, пока Катерина купала Нику, господин Майоров увлеченно рассказывал мне о съемках фильма.

А потом первым убежал в ванную – «смыть дорожную пыль».

И то, что я увидела, приняв душ и вернувшись в спальню, меня уже не удивило. Разметавшись на нашей двуспальной кровати, Алексей безмятежно спал.

Грустно, господа. Грустно, когда любовь-страсть превращается в любовь-дружбу. Да, знаю, так бывает почти всегда, но ключевое слово – почти! Я была абсолютно уверена, что с нами этого не произойдет.

Значит, привык, дорогой? Все спокойно, все тихо, никаких потрясений, дома привычным предметом мебели ждет привычная жена? Курица, обожающая «Дом-2»?

ОК.

Утром, конечно, Лешка постарался реабилитироваться, и получилось у него, прямо скажем, неплохо.

И на даче получалось неплохо, но… Снова то самое «но». Он слишком старался, заставив меня вспомнить совершенно кретинское словосочетание «супружеские обязанности».

А может, это у меня рецидив курицы, и я слишком мнительная?

Может, и так, но от намеченного рядом с дрыхнувшим мужем плана я отступать не собиралась.

И после приезда на дачу первым делом, пока Лешка плескался с Никой в бассейне, набрала номер Таньского:

– Привет, олигархище!

– Язык не сломала? – участливо поинтересовалсь подруга.

– Никогда! Это же одно из моих орудий труда.

– Ты поосторожнее словами бросайся, – хихикнула Татьяна. – Язык, между прочим, одно из основных орудий труда представительниц древнейшей профессии.

– Гадость ты пакостная!

– Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты! Ну, как твои успехи на ниве журналистики? Открыла уже Лешке страшную тайну?

– Пока нет. Нечем особо хвастаться было. Но теперь мне заказали большой материал на весьма актуальную в начале лета тему.

– И какую же?

– Наши на отдыхе.

– О-о-о, да! – рассмеялась подруга. – Братья-славяне даже в элитных отелях Салимов чудят, мне Хали рассказывал.

– Очень хорошо, что рассказывал, потом и мне расскажет, – Мустафа Салим, отец Хали, владел сетью отелей премиум-класса, и сын помогал ему рулить процессом. – Но я хочу попросить его вот о чем.

– Так и просила бы напрямую, ты же его номер знаешь!

– Таньский, не вредничай!

– Ладно, ладно, говори.

– В общем, я решила смотаться в Турцию, там наших больше всего. И мне нужен свой человек в отеле, лучше всего – отельный гид, который знает все и всех и сможет показать и рассказать все, что надо. А еще – неболтливый, поскольку я не хочу, чтобы мы с Никой вызывали нездоровое любопытство.

– С Никой?

– Ну да. Не сидеть же ей одной в Москве, пока мамаша будет у моря прохлаждаться!

– Так все равно ваучеры будут оформлять на имя Анны Лощининой и Ники Майоровой, уже в турфирме ваше инкогнито будет раскрыто.

– Не переживай, настоящий папарацци все продумает, все просчитает. У меня паспорт есть на другое имя, туда и Ника вписана.

– И где же ты его достала?

– Есть деньги – нет проблем.

– Ох, Анюта, и почему мне кажется, что ты снова лезешь в какую-то авантюру, да еще и дочку с собой берешь! Мало вам было приключений?

– Да какие приключения могут быть в Турции? Это же практически федеративный округ России, для нас даже визы отменили!

– Ну, не знаю…

– Так, – начала заводиться я. – Ты сразу скажи – поможешь или нет? Я ведь все равно поеду.

– А я Лешке расскажу про твою затею!

– Пока, – я нажала кнопку отбоя и едва не выбросила ни в чем не повинный аппаратик в окно второго этажа.

Видимо, испугавшись незавидной участи, он затрясся и трусливо завопил.

Не буду отвечать, я обиделась. Подруга называется!

Телефон не умолкал, истеря все сильнее.

– Ну чего еще! – рявкнула я в трубку. – Не звони мне больше, буржуйка!

– Не психуй, – примирительно проговорила Татьяна. – Я же за вас с Никуськой переживаю, как-то неспокойно сразу на душе стало.

– Дай душе валерьянки.

– Кончай бухтеть. В общем, я все узнаю и завтра тебе перезвоню. Довольна?

– Пока не очень. Угроза стукачества вовсе не миновала.

– Да не буду я ничего Лешке рассказывать, успокойся.

– И Хали предупреди, чтобы не болтал. Я знаю – они с Майоровым общаются.

– Он что, хоть полслова сказал Лешке о твоем возвращении в журналистику? А ведь полгода в курсе.

– Все равно предупреди.

ГЛАВА 6

Если не заморачиваться на кое-какие мелочи, в целом наш семейный отпуск на даче прошел просто замечательно. Правда, мелочи все были из уже поднадоевшего семейства по фамилии Но, и количество камешков в обуви начинало раздражать.

Лешкин телефон, к примеру, не умолкал. Да, так было и раньше, но наш папа дорожил каждой минутой, проведенной с семьей, и просто-напросто отключал на время отдыха верещалку. На случай какого-либо форс-мажора у него был Виктор, бессменный администратор и хороший друг. Он разберется с любым форс-мажором одной левой. Ну, может изредка и правой шевельнуть.

Но в этот раз зловредный кусок пластика то и дело вопил на разные голоса, особенно часто глухим басом сообщал: «Р-равняйсь! Смир-рно! Равнение на генерала!» Такой рингтон Лешка установил на режиссера своего фильма, Тахира Хасбулатова. Чего Тахиру Талгатовичу не сиделось спокойно в Сочи, я не знала, но барабанил он несколько раз в день, и Лешка, извнившись, отходил в сторону, чтобы не мешать нам с Никой своей болтовней.

Еще был двоюродный дядюшка из семейки Но – поездки господина Майорова в город. Одиночные поездки, с собой он никого не брал. Я-то и не просилась, но Ника, стремившаяся быть рядом с папой как можно больше времени, очень обижалась на него. А в последний раз, когда Лешка снова не взял ее с собой, даже расплакалась, чем напугала меня до икоты.

Потому что наша девочка обычно плакала только от физической боли. А тут…

До нашего отъезда с дачи оставался один день, и малышка, предчувствуя очередное долгое расставание с папсиком, не отходила от Лешки ни на шаг. И, когда мобильник Майорова снова скомандовал построение, Ника схватила лежавший на шезлонге аппаратик и спрятала его за спиной.

– Никуська, хватит баловаться, – улыбнулся Лешка. – Это по делу.

– Нет, – помотала головой девочка, – не по делу. По делу сто раз в неделю не звонят.

– Ника! – Майоров подошел к дочери и протянул руку. – Дай мне телефон, пожалуйста.

– Не дам.

– Ника!

Я с изумлением наблюдала за происходящим. Лешка впервые в жизни всерьез злился на дочь, в голосе забренькало раздражение:

– Прекрати вести себя как избалованная девчонка! Это моя работа!

– Не ври!

– Что-о-о?! Ты как с отцом разговариваешь? Отдай немедленно телефон!

– Ага, а ты потом снова уедешь! И не возьмешь меня с собой!

– С чего ты взяла?

– Знаю! Ты ни разу не взял ни меня, ни маму!

– Отдай телефон!

А дурацкий рингтон продолжал надрываться. Ну и нудный человек господин Хасбулатов!

От мысленной характеризации известного режиссера меня отвлек вскрик дочери. Я повернула голову и…

Бледная до синевы Ника растерянно терла руку, в которой недавно был зажат телефон отца, а сам виновник торжества торопливо шел в сторону гаража, что-то вполголоса объясняя в трубку.

– Он что, ударил тебя?! – Я подбежала к малышке и присела перед ней на корточки.

– Нет, – Ника попыталась успокаивающе улыбнуться, – папа просто немного выкрутил мне руку, забирая телефон.

– Он что, совсем рехнулся?!

– Нет, мамочка, не злись на него, я сама виновата, – расстроенный шмыг носом. – Я просто не хотела, чтобы папа снова уехал. Очень не хотела.

Шмыг, еще один, огромные глазищи внезапно наполнились слезами, и ребенок, уткнувшись мне в грудь, горько расплакался.

Ну все, господин Майоров, вы допрыгались! Вам я настоятельно рекомендую идти в анус, а мы с дочкой возвращаемся в Москву!

И затеянная мной авантюра с поездкой в Турцию теперь более чем оправданна. Вы, любезный, скрытничаете, и я буду. Никому не расскажу, куда мы собираемся и зачем, ни Левандовским, ни Катерине. А Таньский – верный соратник по партии – вскроет тайну только при наличиии специального консервного ножа, именуемого форс-мажором.

Поскольку на дачу мы приехали на Лешкином джипе, мне пришлось вызывать такси, и больше всего я боялась, что Майоров вернется раньше, чем мы успеем уехать. Объясняться с ним мне не хотелось.

Всю дорогу до Москвы дочка тихонько сидела рядом со мной, прижавшись к моему боку и изредка всхлипывая.

К счастью, водитель такси, пожилой усатый дядька, оказался неразговорчивым, что большая редкость. Но еще большей удачей оказалось то, что славный дядечка не был поклонником радио «Шансон» и блатная романтика не разжижала мне мозг.

В салоне негромко звучало «Авторадио» и пахло еловым освежителем. Спасибо тебе, Господи, что не стал добивать нас с дочкой и послал нам этого усатого ангела, который еще и не курит!

Поскольку мы вернулись раньше обещанного, дома нас никто не ждал, Катерина уехала домой. В холодильнике тоже было пусто, и я решила смотаться в магазин за продуктами.

– Мама, я с тобой! – Ника услышала, как забренчали ключи от машины, и выбежала в прихожую.

– Да я быстренько, ты пока телевизор посмотри или в Интернет сходи.

– Не хочу, я с тобой! – Голос малышки снова задрожал. Да что с ней такое?

– Хорошо, поехали.

Мы спустились в подземный паркинг и сели в мою «Тойоту». Я включила зажигание и откинулась на спинку сиденья, дожидаясь, пока двигатель очнется от почти недельной спячки.

– Мам, – тихо проговорила Ника, устроившись на своем сиденье, – а давай Мая заберем у Левандовских. Я соскучилась. Или к ним уедем, прямо сегодня. Пусть поищет нас, поволнуется.

Кто поищет, я уточнять не стала.

– У меня к тебе встречное предложение, – я повернулсь к дочери и заговорщицки подмигнула. – Я тут решила в журналистику вернуться…

– А я знаю. Ты уже несколько месяцев пишешь.

– Откуда ты знаешь? Тебя же целыми днями нет, в своем центре одаренность шлифуешь?

– Ну и что? Я же все равно дома в отличие от папы, да и газеты со своими статьями ты приносишь. Я их, между прочим, прочитала. Все. Мне нравится, как ты пишешь. Ты у меня, мамуль, талантище необузданный!

– Не льсти матери, – я облегченно улыбнулась – кажется, ребенок больше не горюет, отвлеклась, снова стала прежней Никой-хитрованкой, а не слезливой барышней.

– Я правду говорю, тебе давно уже надо было вернуться в журналистику, а то ты уже на себя почти не похожа была. Почти превратилась в жеманную Коку.

– Кого? – ласково переспросила я, занимая удобную позицию для наказательных щекоталок.

– Коку, – хихикнула девочка, благоразумно отодвигаясь. – Это гламурное название московской курицы. Начала уже в ванной перья терять, баба Катя замучилась сток прочищать. Но зато после высушивания твоих перышек их набралось на хорошую подушку.

– И это любящая дочь! – трагически взвыла я, заломив руки. – Вот только что чудовищно унизила родную мать! А я-то думала, что есть кому на старости лет стакан воды подать!

– Во-первых, – Ника деловито шмыгнула носом, – у тебя не будет никакой старости лет, я тебя знаю, ты и в двести лет свой попный пропеллер в кладовку не уберешь…

– Прости, что?

– Попный пропеллер, – с готовностью повторила девочка. – Ну, то что у тебя в попе жужжит и от гламурной Коки спасает.

– Злыдня.

– Так есть в кого. А по поводу стакана воды – я что-то сильно сомневаюсь, что он тебе понадобится. Вот бокал мартини – это да, в это верю. Его подам, не волнуйся.

– Спасибо, утешила.

– Так мы едем в магазин или нет? По-моему, весь паркинг уже выхлопами нашей машины провонялся.

– Едем, – я аккуратно вырулила со стоянки. – И прекрати меня сбивать с мысли, она и так верткая и из-под ног все время выскальзывает.

– Кто?

– Мысль. Мама старенькая, маме трудно сосредоточиться, она все самое ценное в себе дочери передала, сама теперь обрывками былой роскоши перебиваюсь.

– Ключевое слово – перебиваешься. То есть сама себя перебиваешь. Напоминаю, мамсик, у тебя была мысль.

– Между прочим, – проворчала я, – даже у самых-пресамых особо одаренных имеется попа, по которой родители могут в случае необходимости настучать. И вообще, я передумала, не возьму тебя с собой, отправлю к Левандовским на дачу. Нечего маленьких девочек в авантюру втягивать.

– В авантюру? – Дочка возбужденно подпрыгнула в детском кресле – мы с ней очень дисциплинированные участники дорожного движения. – Я не хочу к Левандовским, я хочу в авантюру!

– Но учти, тебе придется на время забыть, что ты Ника Майорова, на пару недель ты станешь Вероникой Луговской.

– Здорово! Мы куда-то едем?

– Да, в Турцию. Но об этом никто не будет знать, кроме Таньского. Мне материал заказали, большой, на несколько номеров, о наших соотечественниках на курорте.

– И что тут такого секретного? Тоже мне, криминальное расследование! – разочарованно фыркнула девочка.

– Я, конечно, не совсем адекватная мать, – я въехала на стоянку возле супермаркета и выключила зажигание, – но остатки разума пока сохранила. Неужели ты всерьез считаешь, что я взяла бы тебя с собой на опасное мероприятие?

– Тода зачем менять имя?

– Затем, что я не хочу привлекать к себе внимание, как жена Алексея Майорова, я поэтому и под псевдонимом пишу. И в Турцию поеду под этим псевдонимом.

– Поняла, – серьезно кивнула Ника. – Когда едем?

– Через пару дней.

ГЛАВА 7

Наш папа обнаружил отсутствие на даче семьи только вечером. Во всяком случае, на мой мобильный он позвонил где-то около восьми. Само собой, я не ответила. Тогда Лешка набрал номер Ники. Я слышала, как дилинькал ее аппаратик, но дочка тоже оказалась гвоздем.

Каким гвоздем? Тем самым, который воспевал Владимир Владимирович. Да не он, господь с вами, – Маяковский! Помните?

Гвозди бы делать из этих людей,

Не было б крепче в мире гвоздей!

В детстве мое чересчур живое воображение рисовало гигантского дяденьку Маяковского со здоровенным молотом в руках. Он идет вдоль шеренги чумазого пролетариата и с энтузиазмом лупит этим молотом по головам несчастных, вбивая их в землю по самую шляпку. Да, забыла упомянуть – чумазый пролетариат украшен кокетливами шляпками в стиле «шапо-кляк», чтобы больше походить на гвозди. И было по что вбивать.

Но мы с дочкой подставлять головы под удар разборок и выяснения отношений не собирались, поэтому, не сговариваясь, проигнорировали телефонные вопли.

Тогда заголосил наш городской телефон. Из своей комнаты вышла мрачная Ника, протопала к телефонной розетке и выдернула шнур.

Я же говорю – гвозди мы, гвозди. И не какие-нибудь там обивочно-мебельные, а монументальные и несгибаемые.

Вечером езда по Москве становилась больше похожей на езду, а не на соревнование гужевого транспорта, поэтому Лешка примчался где-то через час.

Причем сама дорога заняла у него намного меньше, опять небось добавил седины некоторым встречным водителям.

Почему я так решила? Потому что наш папа ворвался в квартиру с двумя роскошными букетами цветов и здоровенным пакетом, из которого выглядывали всякие вкусности-сладости.

Мы с Никуськой как раз закончили с вечерней помывкой, и я несла завернутого в пушистый халатик ребеныша в ее комнату, когда входная дверь распахнулась, и прихожая наполнилась ароматом цветов.

– Слава богу! – выдохнул запыхавшийся Лешка, увидев нас. – Вы в порядке! Я черт знает что передумал, пока ехал, чуть гаишника не задавил, еле откупился, звоню…

– Ника, – я с недоумением переводила взгляд с дочки на мужа, – кто это?

– Не знаю, – пожала плечиками та, – дядька какой-то. Наверное, дверью ошибся.

– Ага, дверью, – я опасливо обогнула застывшего посреди прихожей Майорова, – а ключи у него откуда? Тоже мне, «Ирония судьбы»! Милицию вызвать, что ли, пока он не спер что-нибудь ценное.

– Главное, чтобы ершик для унитаза не взял, он мне очень нравится, – сердито проворчала Ника.

– Девчонки! – За спиной раздался глухой стук, сопровождаемый звонким бреньком. – Ну простите меня, дурака старого! Я совсем задергался с этим фильмом! Я больше не буду! Никусь, малыш мой родной, не злись!

Я развернулась и едва сдержала улыбку, которая тут же заерзала в уголках глаз, раздраконивая слезные железы.

Ага, ты еще зарыдай от умиления и не забудь, наклонив голову, прокурлыкать растроганное «о-о-о!».

Посреди прихожей стоял на коленях наш папа, нацепив на физиономию самое прежалостливое выражение из своего обширного арсенала гримас. Рядом валялся пакет с вкусностями, из которого выкатились бутылки мартини и французского детского шампанского, которое обожала Ника.

Майоров протяжно вздохнул, шмыгнул носом и, опустив голову, протянул нам букеты. Нежный, составленный из белых и розовых цветов, предназначался, наверное, Нике, а пылающее буйство алых и оранжевых оттенков, надеюсь, мне.

Я не ошиблась.

В общем, мы помирились, налопались на ночь сладостей, снова отмыли от крема дочку, уложили ее спать, а потом буйство алого и оранжевого продолжилось.

И впервые за много-много времени рядом был прежний Лешка.

Мой Лешка.

И все черные, гнилые мысли, все подозрения я сгребла в помойное ведро и вылила в канализацию. Они гнусно визжали, цеплялись щупальцами за край и никак не желали тонуть, обзывая меня слепой наивной идиоткой, но я справилась. С помощью спрея от тараканов.

Вечером наш папа уехал, и снова надолго. Сначала на съемки, а потом на гастроли. Перед гастролями он, конечно, заедет домой, но буквально на пару часов, так что это не считается.

Но в этот раз мы с дочкой особо скучать не будем. Таньский выполнила обещание, нашла нужного человечка и дала мне его координаты.

Михаил Исмаилов, сын азербайджанца и русской, родился и вырос в Баку, окончил университет туризма, а на последнем курсе отправился на стажировку в Турцию. Азербайджанский и турецкий языки похожи, поэтому трудностей в общении у Михаила не было, парень оказался расторопным и толковым, его быстро приметили представители крупнейшей туристической компании и пригласили после защиты диплома к себе в штат. Сначала Михаил жил в Турции только во время туристического сезона, с апреля по октябрь, но потом встретил свою Надиру, подрабатывавшую в отеле на ресепшен, влюбился, женился и осел в Турции насовсем.

Хали Салим познакомился с Михаилом во время деловой поездки в один из отелей, принадлежавших семье Салимов. Роскошные апартаменты, в которых было все для спокойного элитного отдыха, прятались в уютной бухте неподалеку от местечка Фетхие. Рядом находился всего лишь один отель, не менее роскошный и уединенный, где и работал Михаил Исмаилов.

Казалось бы, что общего у наследника миллионов и рядового сотрудника туристической компании? Но Хали никогда не заморачивался вопросами статуса и соответствия, если человек был ему симпатичен. Салим с удовольствием продолжал знакомство, обрывая общение только в том случае, если новый знакомый принимался клянчить деньги. И вовсе не потому, что денег было жалко. Дружба в представлении Хали не должна базироваться на материальной выгоде.

Но Михаил никогда ничего не просил, ему было просто интересно.

И поэтому именно о нем вспомнил Хали, когда жена обратилась к нему с не совсем обычной просьбой. Моя благоразумная подруга не стала уточнять, что я собираюсь ехать в Турцию под чужим именем, иначе господин Салим не стал бы нам помогать.

Поскольку на собственном горьком опыте убедился в моей способности влипать в самые жуткие неприятности, втягивая в гнилую трясину всех, кто окажется рядом. И никакие доводы о том, что в обжитой братьями-славянами Турции нет ни бедуинов, ни террористов, его не удержали бы от немедленного звонка Лешке.

Как это нет террористов, а курды?!

В общем, Хали созвонился с Михаилом и уточнил, в каком отеле тот сейчас работает. К счастью, Миша в последние годы работал исключительно в пятизвездочных отелях, и на этот раз он не изменил традиции, обосновавшись в «пятерке» на побережье Алании. Но, что оказалось совсем уж подарком судьбы, работал Михаил Исмаилов в так называемом «русском» отеле, где отдыхали только наши соотечественники.

Узнав, о чем я собираюсь писать, Миша очень воодушевился и пообещал поделиться собственными наблюдениями и вообще очень, так сказать, проникся.

Мне оставалось только купить в турфирме путевки именно в этот отель, что большого труда не составило, поскольку отель был просто огромным. Меня немного смутила невысокая для пяти звезд стоимость путевок, но менеджер фирмы объяснила это именно размерами отеля.

Кстати, мои новые документы на имя Марины Луговской уплаченных за них нехилых денег стоили. Во всяком случае, первую проверку в турфирме прошли легко.

Вылетали мы через два дня, теперь надо было сообщить о нашем отъезде Катерине.

Что я и проделала вечером за ужином.

– Баба Катя, – я допила сок и отставила стакан в сторону, – мы с Никуськой решили пожить в нашем загородном доме, очень уж душно в Москве. Да и скучно, все друзья-приятели разъехались.

– Это хорошо, – важно кивнула Катерина, – это правильно. Когда едем?

– Почему едем? – удивилась Ника. – Ты что, тоже с нами хочешь?

– Ну да, как вы там без меня справитесь.

– Здрасте, – насупилась девочка. – Что, по-твоему, мы с мамой такие безрукие и беспомощные, да? И вообще, кое-кто, я слышала, собирался к родственникам в Украину летом съездить, вот и поезжай.

– Собиралась, конечно, но…

– Никаких «но», Катерина, – я приобняла домоправительницу за плечо. – Лучшего времени не найти. Мало ли как дальше у Леши сложится, правильно? В общем, мы через два дня отбываем на дачу, а ты иди бери билеты на киевский поезд. Месяц в твоем полном распоряжении, всю родню объездить с мужем успеете.

– Вы точно без меня справитесь? – видно было, как Катерине хочется в отпуск.

– Точно, точно, не переживай.

– Ну ладно.

ГЛАВА 8

Если честно, я в отличие от лягушки-путешественницы Таньского, до замужества объездившей все курорты Турции и Египта, нигде особо не была. До знакомства с Лешкой летом выезжала только по журналистским делам, а они дальше нашей области меня не звали. Ну вот никак.

Зато потом куда меня только не заносило! Но по-настоящему просто отдохнуть к морю я съездила только однажды, все с той же Татьяной. В Египет. А там рядом отель взорвали. Но зато у Таньского появился Хали.

Потом была попытка купить виллу на Лазурном Берегу, где, как мы с Лешкой рассчитывали, нас не будут донимать назойливые папарацци. Они и не донимали, чего не скажешь о милашке Дюбуа, черном колдуне вуду.

В итоге мы купили загородный дом в Подмосковье, где и проводили лето. Еще к Таньскому ездили в Швейцарию, к Саше Голубовской, еще одной моей хорошей подруге, на Балтийское побережье Германии.

В общем, не скучали. И менять все это на ту же Турцию с толпами народа не собирались.

Но теперь – совсем другое дело! Я по заданию редакции еду, вот. Как забабахаю сейчас путевые заметки покруче записок «дрянной девчонки» Дарьи Асламовой!

Но сначала надо пройти паспортный контроль в аэропорту. Я, если честно, опасалась, что мое сердце переварится в желудке, куда оно все время плюхалось от ужаса. Еще меня могли выдать коленки, возомнившие себя кастаньетами. С упорством маниакальной бездарности они пытались выстучать «Турецкое рондо» Моцарта, но звук глушили благоразумно надетые в дорогу джинсы.

На фото для паспорта на имя Марины Петровны Луговской я специально фотографировалась без макияжа, да еще и старательно таращилась в объектив, отчего выражение лица было… было… Как у большинства на фото в документах, в общем.

Приблизившись к стеклянной будке паспортного контроля, я от ужаса вытаращилась почти так же, как в паспорте. Усталая женщина в форме казалась мне сейчас ангелом возмездия с карающим мечом. Вот сейчас она нажмет какую-нибудь потайную кнопочку, и меня уведут для разбирательства.

И снова придется звать на помощь Сергея Львовича Левандовского. «Нафаня-а-а-а!» Почему его? А разве я не говорила? Потому что наш добрый деда Сережа – генерал ФСБ, на минуточку. Наша дубиночка-выручалочка.

Усталый ангел возмездия сравнила меня с фото в паспорте, приподнялась, чтобы разглядеть Нику, постучала клавишами компьютера и… Шлепнула штамп!

Ур-р-р-ра! Получилось! Не обманули меня паспортные умельцы.

А вот Ника, похоже, совсем не волновалась. Конечно, семилетний ребенок и не должен переживать по поводу оформления документов, не ребенковое это дело, пусть у родителей голова болит. Но моя дочь, к счастью (или к сожалению), обычной семилетней малышкой не была. Она прекрасно понимала, что мама стала на скользкую тропу криминала, пытаясь улететь из страны по поддельному паспорту, но не жалась испуганно в сторонке, а с радостным визгом каталась по этой тропе, словно по ледянке.

Не забывая хихикать над туристами, старательно запеленывавшими свой багаж в пленочный кокон:

– Мам, смотри, их чемоданы на здоровенных личинок стали похожи. А они – на муравьев, перетаскивающих этих личинок в кладовку для детей. От этого Домодедово еще больше на муравейник похоже!

В аэропорту Анталии я уже ничего не боялась. Мы с дочкой отловили на ленте транспортера наш чемодан и вышли из прохладного благодаря кондиционерам помещения терминала в душное марево средиземноморского курорта.

– Морем пахнет! – Ника зажмурилась от восторга. – Теплым! Я его почти не помню!

– Теперь вспомнишь, – я поспешила сменить слишком болезненную тему, поскольку последний раз на побережье Средиземного моря она была как раз в лето встречи с бокором. И потом нам было уже не до моря. – Сейчас лучше ищи таблички с названием нашей туристической компании, видишь, сколько их тут!

– А чего их искать, их больше всего, – улыбнулась девочка и потащила меня в нужном направлении.

Через два часа мы уже были в нашем отеле. И несмотря на то, что добрались мы туда около девяти часов вечера, Михаил нас дождался, хотя его рабочий день заканчивался в восемь.

Едва мы отошли от стойки ресепшен, следуя за юрким носильщиком, утащившим наш чемодан, как к нам приблизился невысокий коренастый мужчина лет тридцати с открытым улыбчивым лицом:

– Здравствуйте! Вы – Анна и Ника?

– Да, а вы – Миша, правильно?

– Со мной-то правильно, а вот вашего, Анна, имени я в списках заселяющихся гостей не нашел, – хитровато прищурился Михаил. – Там какая-то Марина Луговская с дочерью Вероникой. Это как?

– Тише! – зашептала Ника, нарочито испуганно оглядываясь по сторонам. – Вокруг вражеские агенты, вы нас спалите! Перед вами, между прочим, международный человек-загадка.

– С ума сойти! – рассмеялся Исмаилов. – Ладно, потом расскажете что тут к чему, а сейчас поторопитесь на ужин, еще успеете.

В ресторане Миша развлекал нас обещанными байками из жизни наших на отдыхе. Он вообще оказался очень обаятельным и коммуникабельным, стало ясно, почему Хали подружился с Исмаиловым. Мы почти сразу перешли на «ты», а через полчаса казалось, что я знаю этого хохмача сто лет. Манерой общения Михаил очень напоминал мне Илюху…

Баек о моих соотечественниках у отельного гида накопилось предостаточно, но мне нужны были личные наблюдения, которые можно сфотографировать.

И утром мы пошли их, наблюдения, собирать. И сразу же наткнулись на объявление о шезлонгах.

– И что, наши действительно тащат на пляж шезлонги? – засомневалась я.

– Тащат, причем не только от бассейна. Я пару лет назад работал в отеле, где в начале сезона были одни немцы. В конце мая заехало аж двести пятьдесят россиян сразу, и началось! Утром к своему гиду побежали немцы с жалобой, что на пляже все шезлонги заняты полотенцами, а людей нет. Те, кто отважился снять полотенца и занять лежаки, горько пожалели об этом, когда наши проснулись и потянулись на пляж. Им припомнили все, даже Ленина, присланного из Германии в бронированном вагоне. Немецкий гид посоветовал соотечественникам встать пораньше и самим занять лежаки, что те и сделали. А на следующее утро мне позвонил директор отеля и вкрадчиво поинтересовался, не знаю ли я, где, собственно, шезлонги с пляжа? Я побежал на пляж и убедился, что там почти пусто! А часам к десяти-одиннадцати потянулись наши с шезлонгами под мышкой. Они просто унесли их накануне вечером в номера, чтобы не заморачиваться соревнованием «Кто раньше встанет». А тут – всего лишь от бассейна! Кстати, о бассейне – может, хватит Нике там плескаться, пора и к морю, а?

– Пора, конечно, – тяжело вздохнула я, вытирая пот, – но я ведь сюда не отдыхать приехала.

– Да брось! – отмахнулся Миша. – Главное в любом деле – без фанатизма. Тем более что у вас есть я. В общем, сейчас забирай дочку, уже больше одиннадцати, плохое солнце. Идите в номер, отдохните, а после обеда отправляйтесь на пляж и наслаждайтесь морем и солнцем.

– Но работа…

– Все будет в порядке, материала наберешь – больше чем достаточно. Да на том же пляже, загорая рядом с нашими. А послезавтра я везу группу туристов на рафтинг, поехали с нами – увидишь много забавного.

– Рафтинг? Что это?

– Сплав по горной речке на надувных плотах-рафтах.

– Горная речка? Ты что, с ума сошел, я боюсь!

– Не бойся, вам с дочкой понравится. И фотографий прикольных нащелкаешь, гарантирую! А еще через два дня едем в дельфинарий, там сейчас американский аттракцион гастролирует, амазонскую русалку показывают.

– Кого? – скептически фыркнула я. – Русалку?

– Напрасно смеешься, – усмехнулся Михаил. – Я сам поначалу не верил, пока не увидел ее. Аж мурашки по коже, честно.

– Допустим. Но какое это имеет отношение к моему заданию?

– Самое прямое. Увидишь, как ведут себя русские. Да и не только они, если честно. Просто – как ведут себя люди. И кто из них ближе к животным – двуногие или несчастное существо?

– Ты меня заинтриговал, противный, – манерно прогундосила я и за отсутствием веера шлепнула Михаила рекламкой салона кожаной одежды, разбросанной по всей территории отеля. – Не обмани даму в ее ожиданиях, а то дама обидится.

– И чем это грозит?

– Моя настольная книга – записки Елизаветы Батори, слыхали об этой нежной и чувствительной женщине?

– Слыхали, – Миша на всякий случай отошел подальше. – А теперь мне пора, там, наверное, меня уже потеряли давно.

– Ага, иди. И кстати – не забыл наш уговор?

– Какой? Не говорить Хали, что вы с Никой тут под другим именем?

– Да.

– Не забыл. Но мне, если честно, это не нравится. Цели своей ты добилась, инкогнито сохранила, теперь можно и не прятаться от мужа.

– Пока нельзя.

– Но от друзей-то зачем?

– А Татьяна в курсе. И этого пока достаточно.

– Ну смотри сама. Все, я пошел. Готовьтесь к рафтингу, дамы.

– А что готовить?

– Купальники и крем с высоким УФ-фильтром. В горах солнце еще интенсивнее, чем здесь.

– Слушаюсь, товарищ начальник!

И мы с Никой с удовольствием плюхнулись в пляжный отдых, тем более что море было теплое, прозрачное и ласковое.

ГЛАВА 9

Михаил оказался прав – материал для статей набирался легко, для этого вовсе не надо было бегать по территории отеля с фотоаппаратом наперевес. Говорящих снимков я нащелкала и на пляже, основной сложностью было сделать это незаметно для будущих героев репортажа.

Что? Они могут подать на меня в суд за публикацию их физиономий без согласия? Да сколько угодно! Не надо было свинячить на пляже, господа.

– Мам, что ты там все пишешь и пишешь, – сонно пробормотала Ника, закопошившись в кровати. – Спать давно пора, нам же рано вставать, не забыла? На рафтинг едем.

– Сейчас, малыш, я быстренько. Надо накопленные впечатления в нетбук перенести, чтобы не лопнуть от их избытка.

– Ага, а помнишь ту толстую тетеньку, которая закопала какашки своего сыночка, а другая тетенька в них наступила? – хихикнула дочка. – Я никогда не думала, что человек может орать громче, чем пожарная сирена.

– И противнее, – проворчала я, выключая нетбук. – Все, спи, я в душ.

А утром мы направились на рафтинг. Автобус завез нас в горы и выплюнул на берегу возбужденно булькающей горной речки. Красотища неописуемая!

Впрочем, нет. Очень даже описуемая, что немедленно доказал парнишка лет семи, пристроившись за ближайшим кустом.

– Мадам, – тяжело вздохнул Миша, обращаясь к маменьке описанца, – вон видите, в двух шагах отсюда имеется туалет…

– И че? – подбоченилась мадам, нацепившая на сплав по горной речке весь свой золотой запас. На некоторых пальцах было по два кольца. Ой, визгу будет, если что-то смоет! – Туда вон уже пошли, так что мой Эдичка терпеть должен?!

Михаил поморщился и, повернувшись к привезенной группе, громко проговорил:

– Сейчас вы пройдете вон туда, видите, где сложены спасательные жилеты и шлемы. Там вас ждут инструкторы. Если хотите, чтобы сплав прошел весело и без проблем, слушайтесь их во всем, вплоть до мелочей. А я вас буду ждать на промежуточной стоянке, где вы пообедаете. Ну, до встречи.

Народ весело загомонил и направился в указанном направлении. Мы с Никой тоже двинулись вслед за всеми, но Михаил придержал меня за руку:

– Не спешите, – вполголоса произнес он. – Поплывете с другой группой, с немецкой. Кстати, ты немецкий знаешь?

– Знаю. Но зачем, почему? – удивилась я. – Здесь-то что не так?

– Потом поймете. Идемте.

Он отвел нас на другую «парковку» рафтов, где готовилась к сплаву немецкая группа. Пошептавшись о чем-то с их гидом, Миша призывно помахал нам рукой.

Ну что ж, попробуем.

Мы подошли к остальным, инструктор как раз озвучивал основные правила, которых было совсем немного.

Главным было одно: слушать своих рулевых и грести только тогда, когда они скомандует. Особо продвинутые сели в двухместные каяки без рулевого, им предстояло плыть самостоятельно. Но строго за рафтами, повторяя все маневры большегрузов.

«Яволь!» – деловито закивали немцы и принялись экипироваться. Вскоре все спасжилеты были разобраны по размерам, тщательно подогнаны и застегнуты, шлемы все до единого – надеты.

Начали распределяться по рафтам. Детей и худеньких девушек посадили впереди, всех остальных – на корму, чтобы нос плота слегка приподнимался над водой. В каждый рафт сели по два загорелых до черноты турка, наших рулевых, всем раздали весла, и сплав начался.

И это было здорово! Выполняя команды рулевых, мы легко и непринужденно преодолевали все пороги, ни разу не перевернувшись, за нами, как по ниточке, шли каяки, не отплывая в сторону ни на метр.

Солнце, брызги, адреналин, радостный детский визг – красота!

После одного из поворотов реки мы догнали ту группу, с которой приехали. И я поняла, почему Михаил не пустил нас с ними.

В этом месте река как раз разлилась довольно широко, была спокойна, без подводных течений и камней, в общем, ничего не мешало хорошему обзору.

Если немецкая группа шла четко и ровно, эдакой мини-флотилией, то сплав наших очень напоминал сплав леса – так же хаотично и непредсказуемо. Жилеты были нацеплены кое-как, шлемы некоторые держали на сгибе руки, словно корзины, ну и, само собой, расселись все не так, как положено, а так, как хочется. Впереди вместо детей и худеньких девушек горделиво восседали толстые дяденьки. Единственное, что было у них детского, – спасжилеты, больше похожие на спасворотники. Шлемы дяденьки сбагрили своим тетенькам – на фига нам эта хрень? Весел у дяденек не было, они ведь деньги за это заплатили, не хватало еще самим грести! Вальяжно раскинувшись на носу, эстеты обозревали окрестности, восхищенно матерясь на великолепные пейзажи. На корме бестолково махали веслами женщины и дети, пытаясь под руководством рулевых хоть немного выправить клюющий носом рафт. Все до единого были мокрыми, а значит, плот не единожды переворачивался.

Так же, как и злополучные каяки, мирно барражировавшие кверху дном. На них моллюсками висели пассажиры этих плавсредств.

Наша флотилия была встречена разнообразнейшими воплями от «Э-ге-гей… твою мать!» до «Гитлер капут!».

Последнее особенно впечатлило немцев, четкость движений слегка сбилась, но очень быстро выправилась, и мы, аккуратно обогнув бревна… ох, простите, рафты, поплыли дальше.

Потом были игры на мелководье, Ника даже приз выиграла – пиратскую бандану.

И вот – обеденная стоянка.

К нам, улыбаясь, подошел Михаил:

– Ну что, понравилось?

– Очень! И спасибо, что определил нас в другую группу.

– На здоровье.

ГЛАВА 10

До обещанной экскурсии в океанариум мы с Никуськой совершенно бессовестным образом грели пузо на солнце, накупываясь всласть. Дочура моя довольно быстро покрылась ровным золотистым загаром, светлые кудряшки стали еще светлее, выгорев на солнце («Панамка? Мамс, ты что, издеваешься, да?»), необычные двухцветные глаза ей очень быстро надоело прятать под солнцезащитными очками, и на девочку начали обращать внимание.

Хорошо, что в последнее время наших семейных фото в прессе не появлялось. Повода особого не было, вот нас на время и оставили в покое.

Но раньше этого добра было больше чем достаточно, и самые страстные любители подглядывать в замочную скважину за знаменитостями могли нас запомнить.

Вернее, Нику, меня узнать сложновато.

И похоже, что одна из таких любительниц оказалась неподалеку от нас на пляже. Судя по огнепламенному цвету кожи (особенно ярко алела задница, отчего дама напоминала любопытную макаку), она была из свеженьких, так сказать, из недавно прибывших. И вот уже полчаса мадам крутилась вокруг наших шезлонгов.

– Мамсик, – прошептала Ника, наклонившись ко мне, – а почему у тетки попа такая красная?

– Потому что тетя почему-то решила, что ее попа тоже нуждается в ультрафиолете, и сделала из плавок стринги, скатав их в веревочки. А поскольку попа рассчитывала на нормальные плавки, а не квазистринги, ей стало стыдно висеть двумя рыхлыми булками у всех на виду, и она, попа, полыхнула.

– Так ведь выглядит смешно! – хихикнула дочка. – И потом, кто увидит, насколько загорела ее тыльная часть?

Ответить дочке я не успела, макака решила пойти на контакт:

– Ой, какая прелестная девочка у вас! – засюсюкала она, без разрешения усевшись на мой шезлонг. – Я давно за вами наблюдаю, налюбоваться не могу! Тебя как зовут, деточка?

– Брунгильда, – проворчала Ника, поднимаясь. – Мам, я купаться пойду.

– Удачи, – улыбнулась я, исподтишка погрозив дочери кулаком, – ренегатка, оставляет меня в одиночку разбираться с этой мымрой!

– Какое редкое имя у ребенка! – хитровато прищурилась непрошеная гостья.

Я молча кивнула, не собираясь поддерживать беседу. Но избавиться от представительницы породы сплетниц не так-то просто, особенно когда длинный нос сплетницы чует повод для смачной такой, увесистой «новости».

– А я слышала, как вы ее Никой звали, – сладенько пропела макака. И не больно же ей сидеть на обгорелых половинках!

– Вы ошиблись, – сухо процедила я, сосредоточенно посылая в сторону зануды простенькую мыслеформу «Сгинь!».

Мыслеформа до цели не долетала, запутываясь в махровом эгоизме мадам. Ее сиюминутные желания были основой мироздания, а в данный момент особь желала удовлетворить свое любопытство.

– Не может быть, слух у меня отменный, да и глаз-алмаз! – шлепая целлюлитом о пластиковый шезлонг, дамочка подсела поближе и заговорщицки прошептала: – Я узнала вашу девочку! Это дочка Алексея Майорова, Ника!

– Я еще раз повторяю – вы ошиблись! – неудержимо захотелось спихнуть назойливую тетку на песок, аж нога засвербела.

– Да ладно вам! – гаденько захихикала та. – Я ж понимаю, там в семье разлад-развод, вот они и решили ребенка с нянькой на курорт отправить, пока имущество делить будут. Бабушек с дедушками, насколько мне известно, у них нет, и Анька сирота, и Алексей своих похоронил, без няни никак. Давно вы у них служите? – Моя рука, действуя совершенно автономно, нагребла полную ладонь песка. Прищурившись, я выбирала место на лоснящейся от солнца и азарта физиономии, а дама тем временем не унималась. – Ладно, можете не отвечать небось в контракте требование о неразглашении имеется, да? Увезли, значит, Нику? И правильно, нечего ребенку такое видеть! Но с другой стороны – давно пора! Я никогда не могла понять, что такого Алексей нашел в этой лимитчице? Ни рожи, ни кожи, ни фигуры особой. Поэтесса фигова! Вот Изабелла – совсем другое дело! Молода, хороша собой, да еще и актриса превосходная, режиссеры дерутся за право снимать ее в своем фильме! Они с Алексеем – чудесная пара, не находите?

Я с искренним изумлением уставилась на тетку:

– Вы бредите, да? О чем вы вообще? С чего вы взяли, что моя малышка имеет какое-то отношение к Алексею Майорову? Да, она немного похожа на его дочь, наши знакомые тоже это заметили, но совсем немного.

– Да одно лицо просто, не морочьте мне голову! – возмутилась макака.

– Послушайте, я сейчас охрану позову, вы меня достали! Не верите – запросите списки гостей! Найдете там Нику Майорову – я вам лично извинения принесу, а сейчас оставьте меня в покое!

– Но как же… – растерянно протянула мадам, взглядом выискивая среди кувыркающихся в волнах детей Нику. – Я ведь видела, у меня есть…

– Пожалуйста, уйдите, – еле сдерживаясь, прошипела я, подняв руку, переполненную песком.

От вылитого мне в уши яда было физически плохо.

Изабелла Флоренская снималась в главной женской роли вместе с моим мужем, и она действительно была чертовски хороша собой: грива непокорных вьющихся черных волос, ровная кожа чудесного персикового оттенка, кошачий разрез огромных мерцающих глаз, меняющих свой цвет в зависимости от освещения (или от используемых линз) – от льдисто-серого до невозможно-фиалкового. Добавьте к этому стройную гибкую фигуру, независимый характер, острый язычок – настоящая дикарка, непокорная и своевольная.

К тому же превосходная актриса, нельзя не признать. Я видела всего пару фильмов с ее участием, но игра Флоренской меня впечатлила.

А еще больше впечатлило интервью с восходящей звездой экрана, случайно увиденное в какой-то телепрограмме – Изабелла оказалась еще и умна, и обаятельна.

Вот только ее кретинский псевдоним! Ни за что не поверю, что это – настоящее имя.

В общем, не девушка – сенсация, появившаяся из ниоткуда около двух лет назад. Именно из ниоткуда, поскольку даже самым пронырливым папарацци не удалось выведать, где родилась актриса и кто ее родители.

Изабелла, можно сказать, в один прекрасный день материализовалась прямо в центре Москвы, в уютной двухкомнатной квартирке, которую она снимала. Или не она, не суть важно. А важно то, что первый же фильм, куда Флоренскую взяли исключительно ради весьма впечатляющей суммы американских денег, внесенных за нее неведомым покровителем, неожиданно для всех собрал весьма неплохую кассу.

И понеслось!

Нет, я вовсе не следила за жизнью и карьерой этой девушки, но, когда Изабеллу Флоренскую утвердили в качестве возлюбленной главного героя, которого играл Алексей Майоров, все мои подруги, включая Алину и даже Сашку с Таньским, живущих за пределами отечества, дружно посоветовали мне быть осторожнее. Уверенность в чувствах мужа – штука, конечно, хорошая, но ведь он – мужчина, если ты не забыла. И когда рядом постоянно такая красотка, мало ли что может произойти. Тем более когда красотка еще и умна, и обаятельна. И сцены постельные в сценарии имеются…

Каюсь, дрогнула, начала собирать всю имеющуюся информацию о госпоже Флоренской, за чем и застукал меня Лешка.

И самым бессовестным образом обсмеял, вдоволь поглумившись над внезапным приступом необоснованной ревности.

И я успокоилась.

А теперь эта макака несет какую-то чушь!

Нет, она принесла какую-то газетку из разряда желтушных.

– Вот, – брызжа во все стороны слюной, затараторила краснозадая, – смотрите! Это последний номер, мы в аэропорту вчера купили перед вылетом. Видите, здесь есть фото Алексея Майорова с женой и дочерью, видите? Да, малышка на фото младше вашей девочки, но это, скорее всего, ранний снимок. Вот давайте сравним, давайте! Позовите вашу девочку!

– Если ты, – горло перехватило, я запрокинула голову, досчитала до десяти и, выдохнув, продолжила свистящим шепотом, с ненавистью глядя в совершенно обалдевшие от неожиданности глазки макаки, – еще хоть раз подойдешь к нам ближе чем на два метра, тебя начнет беспокоить острая боль в сердце.

– П-почему?

– Потому что там будет торчать осиновый кол!

– Сумасшедшая! – взвизгнула дамочка и, стараясь не делать резких движений, ретировалась в сторону своего места дислокации, оставив на моем шезлонге газету.

– Ты даже не представляешь, насколько, – прошептала я помертвевшими губами. – Ты даже не представляешь…

Она вовремя убралась, эта визгливая дура. Очень вовремя.

Потому что впервые в жизни мне захотелось осуществить угрозу. Да, мымра тут совершенно ни при чем, но она принесла плохую весть, понимаете?!

От которой мой мир, казавшийся таким прочным, таким устоявшимся и монументальным, прощально вскрикнув, рассыпался на мелкие осколки. Практически в песок, из которого вряд ли склеешь что-то хорошее.

Налетевший ветерок раскрыл газету на развороте, теперь огромный заголовок можно было прочитать целиком: «Распалась самая прочная пара российского шоу-бизнеса! Алексей Майоров не устоял перед чарами Дикарки! Анна Лощинина, забрав дочь, исчезла!»

«Ишь ты, – вяло шевельнула плавником заплывшая неведомо откуда мысль, – а они ее тоже дикаркой зовут…»

Больше мыслей не было. Ни одной. В голове гулко звенела пустота, медленно втекая в душу.

А с разворота на меня, вернее, на того удачливого папарацци, который сделал этот снимок, смотрело искаженное от ярости лицо Алексея, пытавшегося растопыренной пятерней закрыть объектив.

Но у него ничего не получилось, сквозь пальцы четко проступали контуры полуобнаженной женской фигуры, пытавшейся спрятаться на заднем сиденьи джипа. Лешкиного джипа.

Впрочем, контуры – это слишком мягко сказано. Едва прикрыв рукой голую грудь, с фотографии смущенно улыбалась Изабелла Флоренская.

ГЛАВА 11

Ну что, розовая идиотка, убедилась? Открылись глазоньки?

Все сомнения и подозрения, которые должны были утонуть в канализации, вовсе не утонули. Они, капая нечистотами, со всех сторон подползали к моему шезлонгу, нетерпеливо протягивая ко мне свои щупальца. Ревность, хандра, апатия, отчаяние, безнадежность, уныние – все тут, голубушки, все! Сейчас – торопились они – сейчас мы доползем и накроем тебя с головой! И застынешь ты в дерьме, как муха в смоле.

Вот только из дерьма янтаря не получится.

Нет уж, дорогие мои, не дождетесь! Один раз меня уже предавали, и тогда я еле выкарабкалась. Зато приобрела иммунитет к этой боли, научилась с ней жить.

Я очень надеялась, что это умение больше мне не понадобится, но увы…

Главное – поменьше заглядывать в ледник, где хранятся покрытые слоем инея любовь, нежность, страсть, тоска. Избавиться от них раз и навсегда все равно не получится, пробовала, знаю, оставалось одно – заморозить.

И жить дальше. В конце концов, у меня есть главное – Ника. Моя дочь.

А вообще, странно – почему мне до сих пор никто не позвонил? Ни друзья, ни знакомые, ни… Никто, в общем. Ведь газета вышла вчера, и гром грянул. Да еще какой гром!

А у меня – тишина.

Я закопошилась в объемистой пляжной сумке, выискивая мобильник. Как всегда, он обнаружился на самом дне, за подкладку спрятался. Интересно, как он туда попал? Если бы не торчащий хвостик мышки из бисера – брелка на телефон, лично сплетенного Никуськой, – ни за что бы не нашла!

Теперь все ясно – аппарат просто выключен. Любопытно, как это случилось, разрядиться он не мог, я недавно его ставила на зарядку, случайно выключиться – тоже, стоял на блокировке…

– Это я его отключила, – раздался тихий голос дочери.

– Зачем? – И чего спрашиваешь, ты же прекрасно знаешь ответ! Спроси лучше другое. – Откуда ты узнала? Газету эту видела?

– Нет, – Ника села рядом со мной и прижалась к плечу, – я…

И тут я заметила гноящиеся жадным любопытством глаза. Глаза макаки. Ну уж нет, дорогуша, такого удовольствия я тебе не доставлю!

– Накупалась? – дебильно-жизнерадостным, клоунским голосом громко поинтересовалась я. – Тогда вытирайся и пошли в номер, уже без пяти одиннадцать.

– Да, плохое солнце! – Ника мгновенно сообразила что к чему и поддержала игру. – А мы завтра едем на экскурсию в дельфинарий?

– Обязательно, гид обещал потрясающее зрелище!

В общем, диалог в стиле «Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом!». Громко и неестественно-весело.

Мы быстро собрались и ушли с пляжа, продолжая болтать. Но, стоило нам выйти с песчаной полосы, как разговор мгновенно выключился.

И до номера мы добрели, окутанные коконом тягостного молчания.

Заперев входную дверь, я включила кондиционер и направилась было в ванную, но меня удержала за локоть маленькая ручка:

– Мама, подожди… Я просто хотела, чтобы ты подольше была счастливой, поэтому и выключила этот дурацкий телефон!

Я устало опустилась на кровать, подтянула к себе дочь и заглянула в переполненные слезами глаза:

– Как давно ты знаешь об этом?

– С момента последнего папиного приезда, – места в глазах больше не было, и слезы ручейками побежали по щекам. – Он… ему… Ему тогда звонил вовсе не режиссер, ему звонила эта! И он уезжал к ней, и они… Они…

Ника задохнулась и, вжавшись мордашкой в мамину грудь, горько заплакала. И боль ребенка опустила температуру в морозильной камере моей души до предельно возможного значения.

Когда Алексей заставлял страдать только меня, я смогла его простить. Но теперь он сделал это с нашей дочерью, с малышкой, которая с самого рождения была соединена с отцом ментальной связью. Благодаря которой, между прочим, господин Майоров остался жив.

Правда, мы думали, что после всех испытаний, выпавших на долю нашего ребенка-индиго, ее способности исчезли. Но оказалось, что нет, не исчезли. Ника просто научилась их скрывать.

Во всяком случае, свою настроенность на отца дочь точно не потеряла. Насчет остального – пока не знаю.

Потому что сейчас мне тошно от того, ЧТО пережил мой ребенок. И сколько ей пришлось выдержать ради моего неведения…

Я качала девочку на руках, дуя в мокрый лобик. Мы так всегда успокаивались, с раннего младенчества. Мамины теплые руки, мамина любовь, мамина нежность – для моей малышки это самое главное. Ее убежище, ее защита.

Нам не жить друг без друга.

А вместе – проживем. Пусть и с ледяной глыбой внутри.

Хорошо все-таки, что я вовремя подсуетилась с работой!

– Ну все, мой хороший, все, – я нежно поцеловала выгоревшие кудряшки. – Хватит. Нам с тобой надо придумать, как мы будем жить дальше.

– Ты уйдешь от папы, да? – констатировала очевидное Ника, но в глубине серо-карих глаз притаился зайчонок надежды.

Уходи, милый, для тебя места нет.

– Да, – кивнула я. – Ты же понимаешь…

– Понимаю, – протяжный всхлип. – Но я так люблю папу!

– И замечательно! – Я постаралась улыбнуться как можно безмятежнее, но, судя по испуганному взгляду дочери, получилось неважнецки. – И продолжай любить! У тебя самый лучший в мире папа, он тоже не сможет без тебя. А сейчас давай-ка в ванную, а то тебя скоро можно будет к пиву подавать, так ты просолилась. И море, и слезы!

– А как же ты? – шмыгнула носом девочка, нежно прикоснувшись к моей щеке.

– Я? Приму душ после тебя.

– Я не это имела в виду.

– Я понимаю. Ты не волнуйся, я справлюсь. Ведь у меня есть ты. Вот без тебя было бы совсем плохо.

Ника пару мгновений внимательно всматривалась мне в глаза, потом робко улыбнулась:

– Я очень тебя люблю…

– Даже не пытайся соревноваться с мамой!

Смачный чмок в щеку, топот маленьких ножек, шум воды в ванной.

Теперь можно включить мобильник.

Который немедленно взорвался звонком. Вернее, одной из песен Алексея Майорова. Значит, на проводе сам исполнитель.

Я сделала несколько глубоких вдохов и нажала кнопку:

– Да, слушаю.

– Вы где?!

– Фу, какой ты невежливый! Ни «здрасте», ни «как дела?». И вроде из интеллигентной семьи…

– Прекрати кривляться! – голос Майрова дрожал то ли от злости, то ли от волнения. – Я со вчерашнего дня пытаюсь дозвониться, но оба телефона «вне зоны действия сети»! На даче вас нет, я обзвонил всех друзей – никто не знает, где вы! Или не хотят говорить…

– Это Ника отключила оба телефона, не хотела, чтобы я узнала.

– Зайцерыб, я…

– Не. Смей. Меня. Так. Называть. – Господи, как трудно говорить размеренно и спокойно, как же хочется заистерить! Но такого удовольствия Алексею Викторовичу я не доставлю. – Никогда. Только по имени.

– Может, еще и по отчеству? – психанул Майоров.

– Как угодно, – сухо ответила я. – Так что ты хочешь?

– Пойми, все не так, это просто…

– Это совсем не просто, поверь. Особенно для Ники, которая, как оказалось, по-прежнему настроена на тебя, чувствует тебя, твои эмоции. И все знает уже давно.

– Она?! – задохнулся Алексей и замолчал. Через какое-то время глухо продолжил: – Я прошу тебя, Анна, вернитесь! Не исчезай в никуда, как в прошлый раз! Давай сядем все вместе, поговорим, я вам все объясню…

– Ничего объяснять не надо, – я решительно оборвала торопливую речь мужа. Теперь уже бывшего. – Ни-че-го. Привет Изе.

– Кому?

– Изе. Или ты зовешь ее Беллой? О, придумала – Изюминка! Дарю, пользуйся.

– Прекрати!

– Ок, – и я нажала кнопку отбоя.

Телефон тут же снова захлебнулся звоном, но уже не майоровским.

Звонила Таньский:

– Анюта, слава богу, ты объявилась!

– Тань, сразу хочу предупредить – ни слова соболезнований, сочувствия и воплей типа «Вот же гад какой!», хорошо?

– Ничего хорошего, – проворчала подруга. – Он действительно гад, но это я ему уже сообщила лично.

– Когда успела? – усмехнулась я.

– А он мне вчера барабанил, пытался узнать, где вы. Говорит, надеялся, что у меня, обзвонил все аэропорты и убедился, что самолетом вы не улетали. Теперь пытается через Сергея Львовича поднять сведения по всем таможням – выезжали ли за рубеж Анна Лощинина с дочерью Никой.

– Ага, пусть ищут. Надеюсь, ты никому не сказала, под каким именем я выехала?

– Обижа-а-аешь! Слушай, а давай после Турции сразу к нам, а? В Москве Алексей от вас не отстанет.

– Я подумаю. Ладно, мне пора, сейчас Ника из ванной выйдет, не хочу при ней это обсуждать.

– А как она?

– Плохо. Хуже, чем ты думаешь. Она все знала с самого начала.

– Девочка моя родная!

– Все, Таньский, прекрати, а то я сейчас разревусь! Пока.

ГЛАВА 12

К счастью, в Турции скандал вокруг Алексея Майорова никого не волновал, и первые полосы всех газет были отданы вовсе не ему.

Во всяком случае, Михаил ничем не дал понять, что знает о вылившейся на нас грязи. А может, просто тактичный человек, ведь Хали вполне мог позвонить своему приятелю, беспокоясь о нас.

Ни соответствующего случаю скорбного выражения лица, ни дружеского пожатия локтя – держитесь, в жизни всякое бывает! – возле автобуса нас ждал все тот же улыбчивый жизнерадостный Миша:

– Ну что, готовы к встрече с непознанным?

– Это дельфины, что ли, непознанные? – фыркнула Ника.

Она у меня умничка, нашу вчерашнюю договоренность соблюдает. Какую договоренность?

Не говорить о случившемся. Оставить все это в прошлой жизни. Сама Ника может сколько угодно общаться с отцом, без каких-либо ограничений, но со мной не заговаривать о нем НИКОГДА.

Ну и помогать маме с работой, конечно. Наш репортаж должен выстрелить, просто обязан!

Вот только тема, конечно, не очень впечатляющая. Интересная, да, но не сенсация.

Еще и поэтому предстоящая экскурсия стала для меня гораздо привлекательнее, чем раньше. А вдруг «амазонская русалка» и на самом деле окажется неизвестным науке существом?

Ага, а до тебя тут журналистов не было, сенсацию никто не заметил! Скорее всего, мутант какой-нибудь, но все равно любопытно.

Я вытащила из сумки фотоаппарат, чтобы проверить заряд батарей.

– Не таскай с собой лишнюю тяжесть, – посоветовал Михаил. – Не понадобится.

– Это еще почему? Вдруг эта самая русалка действительно окажется чем-то необычным?

– Во-первых, не чем-то, а кем-то. Во-вторых, она действительно необычна. И именно поэтому фото– и видеосъемка строго запрещена.

– Но остаются мобильники, на них можно снять что угодно! – пожала плечами я.

– Мобильники тоже лучше оставить, иначе придется их сдать в специальную камеру хранения, а потом еще и очередь отстоять, чтобы получить телефон обратно.

– И как же они узнают, сдала я мобильник или нет?

– Как в аэропорту. Владельцы аттракциона приняли беспрецедентные меры безопасности, в том числе и рамку металлоискателя установили, и охраны нагнали. Чем, как ты понимаешь, только подогрели интерес к своему шоу. И билеты на него расходятся влет, особенно если учесть, что в одном месте аттракцион задерживается всего на месяц. У нас тоже это одна из самых дорогих экскурсий, но автобус всегда заполняется под завязку.

– Как же тебе удалось нас протащить?

– Это моя маленькая тайна, – Михаил кокетливо похлопал глазками, изображая Калягина в роли донны Розы Д’Альвадореc. – В общем, у тебя есть еще несколько минут, чтобы отнести мобильники и фотоаппарат в номер. Или оставь в моем офисе, а вечером заберешь.

– Давай лучше в твоем офисе, неохота мотаться туда-сюда, – я протянула Мише аппаратуру. – Да уж, ты меня совсем заинтриговал. Если эта русалка – действительно что-то сенсационное, то почему ее хозяева довольствуются не очень завидной участью передвижного аттракциона, вместо того чтобы делать деньги на телешоу, к примеру? Думаю, многие крупные медиакомпании заплатили бы сумму гораздо большую, чем они имеют от продажи билетов.

– Кто ж их знает? – пожал плечами Миша. – Не хотят рисковать, видимо, боятся, что ученые замучают их добычу опытами.

– Добычу?

– Они уверяют, что это существо запуталось в рыбацких сетях несколько месяцев тому назад на Амазонке. Рыбаки хотели убить неведомую тварь, но, на счастье, в лодке оказался один из владельцев передвижного дельфинария, и он сразу сообразил, какую выгоду принесет неожиданная добыча его бизнесу. И выкупил «русалку» у рыбаков. Думаю, за очень смешные деньги.

– Мне уже не терпится посмотреть на эту рыбку! – Ника нетерпеливо подергала Мишу за штанину. – Когда мы поедем?

– Через минуту, только отнесу вашу чепушистику.

– Сам ты чепушистика, – проворчала я. – Это, между прочим, профессиональная фотокамера, на минуточку, а не одноразовая «мыльница».

Аттракцион работал на базе дельфинария Алании, и оставалось только радоваться, что эта база не очень вместимая. Иначе допуск зрителей на шоу занял бы гораздо больше времени.

Михаил нас не обманул – на входе действительно рекомендовали сдать всю фиксирующую аппаратуру в камеру хранения. Тем, кто начинал вопить и возмущаться, спокойно предлагали вернуть деньги за билет.

Наконец мы оказались внутри. Благодаря нашему славному гиду нам с Никой достались места в первом ряду, край бассейна был буквально в паре метров от нас. Народу набилось – тьма! И многие зачем-то притащили с собой попкорн, сладкую вату и прочую снедь, обычную для кинотеатров. У них что, мозг отказывается воспринимать информацию без постоянной подпитки? Сколько можно жрать вообще? И не помешает ли запах еды участникам шоу?

Но, раз на входе пропустили, видимо, не помешает.

Сначала работали дельфины. Обычные трюки, ничем не примечательные. Потом добавились тюлени, их сменила касатка. Прыжки, сальто, танцы на хосте, игра в мяч и с обручем. Скучновато, если честно.

Похоже, мое мнение разделяли и остальные зрители, только не держали его, мнение, в себе, а щедро выливали его на головы окружающих; во всяком случае, сидевший неподалеку от нас фиолетовый от татуировок качок в очень патриотичных трехцветных шортах – у них даже герб имелся, что обнаружилось, когда соотечественник приподнялся, дабы выразить в адрес устроителей аттракциона претензию, суть которой вкратце сводилась к следующему: «Доколе вы, господа с нетрадиционной сексуальной ориентацией, будете морочить собравшимся голову? Не пора ли продемонстрировать нам вашу неоднократно осемененную русалку, за которую мы заплатили довольно большую сумму запачканных фекалиями американских долларов!»

Как-то так.

Шум нарастал, к нашему парнишке присоединились ораторы, изъяснявшиеся на немецком, английском и турецком языках, визжали и хлопали в ладоши детишки, глупо хихикали дамочки.

А потом вдруг что-то изменилось.

Вопли постепенно начали стихать, сменяясь изумленным гулом.

Я всмотрелась в воду. Там кто-то плыл. С дальних рядов, расположенных амфитеатром, зрителям плывущее над самым дном существо было видно лучше, а первым рядам рассмотреть подробности не удавалось.

Во всяком случае, мне. Я повернулась к дочери:

– Никусь, хочешь, я подниму тебя повыше, и ты… Ника?!

Но девочка словно не слышала меня. Поднявшись на цыпочки, она вцепилась руками в ограждение первого ряда и не отрываясь смотрела на «русалку». А в глазах, ставших, казалось, еще больше, было столько жалости и сочувствия, столько боли, что я невольно проследила за взглядом дочери.

И увидела, как «русалка» внезапно резко изменила траекторию движения и с невероятной скоростью понеслась через весь бассейн в нашу сторону.

Чтобы буквально через несколько секунд вынырнуть у бортика бассейна и посмотреть на Нику. В упор.

– …ть – жешь твою мать! – изумленно выдохнул татуированный.

А сидевший рядом с ним раскормленный пацан лет семи едва не подавился очередной порцией попкорна, запихиваемой в рот полной жменей.

И было от чего.

Тело существа очень напоминало дельфинье, только более короткое, а плавники – более длинные. Спинного плавника не было совсем, только грудные и хвостовые. Как не было и чешуи – лишь плотная, бежево-серая кожа.

Вверху тело сужалось, плавно переходя в голову.

Совершенно человеческую голову, украшенную гривой длинных, иссиня-черных волос.

Со странным, искаженным, но все же человеческим лицом. Да, у нее не было бровей, нос больше напоминал бугорок с двумя дырочками, рот – широкий, необычно широкий. Но – губы красивого рисунка, но – огромные, чуть раскосые, почти черные глаза.

В которых сейчас дрожали слезы.

А еще безумная, на грани отчаяния, надежда.

ГЛАВА 13

– Ни… себе ротик! – гыгыкнул качок, толкая локтем соседа справа, тощего глистоподобного парня с редкими сальными волосенками. – Глянь, Димон, какая пасть! Рабочая, сразу видно. Интересно, а хозяева научили эту рыбу работать ротиком? Если да, то я заплачу любые бабки за пару часиков наедине.

– Ты че, Серый! – брезгливо поморщился приятель. – С рыбой трахаться будешь? Пацаны не поймут.

– Эй, селедка! – противным дискантом заорал жирдяй с попкорном. – Открой рот пошире, я тебе кукурузы насыплю! Ма-а-ам! – Он повернулся к сидевшей рядом горе сала, вбитой в тесные шорты и, наверное, топик.

Наверное – потому, что разобрать, что именно затерялось в складках плоти, было довольно сложно. Возможно, это был бронежилет.

– Что, мой сладенький? – прокурлыкала мамаша. – Водички дать?

– Отвяжись ты со своей водичкой! – окрысился нежный сын. – Лучше заставь эту рыбу работать, че она зависла тут и на ту девку пялится? У пацанки даже жрачки в руках нет, а рыба, глянь, как на нее вылупилась. И че, ты заплатила нехилые бабки за то, чтобы просто посмотреть?

– Действительно! – пожарной сиреной завопила бабища. – Где обещанное шоу?! Пусть эта уродина работает, а не на зрителей пялится!

– Сама ты уродина, – тихо проговорила Ника, не отрывая взгляда от существа.

– Что-о-о? – перешла на ультразвук слониха. Ишь ты, услышала. – Ах ты, нахалка маленькая! Да как ты смеешь так со взрослыми разговаривать?! Мамаша! – заорала она мне. – Чего сидите, словно вас это не касается? По губам надо детей бить за такое, по губам!

– Судя по накрашенным отвратительной дешевой помадой оладушкам, вас в детстве именно так и воспитывали, – приветливо улыбнулась я. – Только вот били, наверное, не ладонью, а кувалдой. Впрочем, если комплекцией вы пошли в батюшку с матушкой, то вполне могла быть и ладошка.

– Хамка! – взвизгнула скандалистка. – Хабалка! И дочку такой же растит!

– Женщина! – Ника медленно повернулась к трясущейся от злости толстухе. – Прекратите издавать эти мерзкие звуки, они делают больно Лхаре.

– Кому? – автоматически переспросила бабища.

– Ей, – кивнула в сторону существа Ника. – Ее зовут Лхара. И ваши визги режут ее бензопилой. Так что заткнитесь, пожалуйста.

– Да ты! – Слониха на мгновение задохнулась от возмущения, а потом пошла вразнос.

Теперь от ее ора стало дурно всем. А «русалка» ушла на глубину.

Угомонить верещащую гору сала не удавалось никому – ни ее тощенькому хилому мужу, ни качку, ни прибежавшей охране.

Еще и «русалка» напрочь отказывалась подниматься на поверхность, забившись в самый дальний угол бассейна. Тренер (или дрессировщик?) тщетно пытался выманить ее оттуда, публика начала возмущаться, требовать вывести средоточие проблем, но средоточие, к сожалению, было слишком массивным, а пол вокруг нее – мокрым и скользким.

Нет, это не она его намочила, брызжа слюной во все стороны, это во время шоу дельфинов и особенно касатки вода из бассейна выплескивалась.

В общем, аттракцион был под угрозой срыва.

Но это волновало мою дочь меньше всего. Ника продолжала смотреть туда, где сквозь толщу воды виднелись черные глаза русалки.

– Мама, – страдальчески морщась, прошептала она. – Когда же эта тетка заткнется? Лхара не может выплыть, пока это не прекратится, у нее мозг от визга взрывается.

– Откуда ты… – начала было я, но не договорила.

И так все ясно. Они вернулись, ее фантастические способности. А может, никуда и не исчезали, просто Ника научилась их скрывать.

А еще – управлять ими осознанно.

Поэтому я совсем не удивилась, когда девочка вдруг резко повернулась к продолжавшей буянить бабе и просто какое-то время смотрела на нее. Молча.

И внезапно наступила тишина. Нет, гомон возмущенных зрителей никуда не исчез, но от того, что прекратился ор скандалистки, этот гомон казался приглушенным шепотом прибоя.

Но самое любопытное заключалось в том, что бабища вовсе не замолчала, ее рот по-прежнему открывался, но оттуда не вылетало ни звука.

Глаза тетки выпучились, накрашенные оладушки, которые она гордо именовала губами, смешно шлепали друг о друга, она с ужасом смотрела на Нику, пытаясь выдавить хоть один звук.

И тут ее сынок громко заржал:

– Мать, ну ты точно как рыба, сейчас! Открывает рыба рот, но не слышно, что поет! Может, в бассейн нырнешь, к своим?

– Не, не надо! – хрюкнул качок. – Если твоя мамка туда прыгнет, нас всех волной накроет.

– Ага, цунами! – поддержал тощий Димон и, заложив два сложенных кольцом пальца в рот, резко свистнул, а потом заорал: – Шоу давай! Теперь ниче не мешает!

– Шоу! Шоу! Шоу! – заскандировала публика.

И шоу продолжилось.

Вернувшиеся в бассейн дельфины собрались вокруг забившейся в угол «русалки», какое-то время потусовались возле нее, словно уговаривая вернуться, а потом все вместе поднялись на поверхность.

И перед зрителями был разыгран целый спектакль на тему «Владычица подводного мира».

На «русалку» нацепили корону из жемчуга, скорее всего, искусственного, но выглядел он вполне достойно. Как, впрочем, и сама корона. Изящная, ажурная, она делала черноволосую головку еще более похожей на человеческую.

Потом появилась касатка, впряженная в здоровенную половинку раковины. Тоже, разумеется, искусственной, раковин таких размеров просто не бывает, но очень красивой – нежно-розовой, отливающей перламутром. Это была, как я понимаю, карета владычицы.

В которую «русалка» весьма грациозно села. Вернее, полулегла, опершись на передние плавники.

Сюжет разыгрываемого перед нами шоу был довольно прост: владычица выбирала жениха. Женихами, разумеется, были дельфины, они проделывали всевозможные трюки, один другого сложнее. А «русалка» танцевала. Под очень красивую чувственную музыку.

Причем делала это так, что человеческие самцы снова возбудились. Теперь к похотливым комментариям качка присоединился и морщившийся поначалу тощий.

И если бы только они!

Теперь я поняла слова Михаила насчет близости к человеческому роду. Многие из собравшихся сейчас были весьма далеки от него, вернувшись на начальную, стартовую, так сказать, ступень развития – обезьянью.

А Ника… Ника уже в середине шоу подняла на меня измученные глаза:

– Мамочка, давай уйдем отсюда!

– Почему, что случилось?

– Лхаре плохо сейчас, очень плохо. Она не хочет этого делать, а ее заставляют, каждый день заставляют.

– Малыш, тут уж ничего не поделаешь, – я ласково обняла своего ребеныша. – Думаю, и дельфинам не в радость каждый день скакать и кувыркаться, и тюленям, и касатке. Они все с удовольствием сбежали бы на свободу, в море, в океан, но увы… Это судьба всех дрессированных животных.

– Лхара не животное! – отшатнулась от меня дочка. – Ты что, тоже думаешь, как эти? – кивок в сторону улюлюкающей публики.

– Нет, родная, что ты, – я грустно улыбнулась. – Я видела глаза этого существа, в них разум. Она рабыня здесь. Это печально, но мы ничего изменить не сможем.

– Но почему? Почему? Надо, чтобы о Лхаре узнало как можно больше народа, надо рассказать о ней в Интернете, привлечь внимание, заставить этих гадов освободить ее!

– И что дальше? Куда ей деваться? Стать объектом изучения ученых? Жить в каком-нибудь океанариуме, чтобы на нее снова пялились любопытствующие? И потом… – я на мгновение запнулась, подбирая слова. – На свете очень много плохих людей, которые захотят заполучить в безраздельную собственность такую игрушку, причем за любые деньги…

– Я понимаю, – тяжело вздохнула Ника, недобро покосившись в сторону перевозбудившегося качка. – Я слышала, что говорил этот гад. Его мысли воняют. Я не могу понять их, но они мерзкие.

Ее аж передернуло от отвращения.

– Вот видишь, – я снова прижала дочку к себе. – Раз уж Лхаре не повезло попасть когда-то в рыбацкие сети, то это шоу – самое лучшее для нее в нашем мире, поверь.

– Но она хочет домой, к маме! – тихо проговорила девочка и всхлипнула.

– Понимаю, солнышко, но это, увы, невозможно.

– Но она так просила меня! Она надеется! Она верит! Мамочка, придумай что-нибудь, ты же можешь! – В глазах дочери было столько мольбы, что здравый смысл, тихо ворча, ушел медитировать, уступив место авантюризму:

– Ладно, я подумаю. Но ничего не обещаю, учти!

– Спасибо, мамсик! – Тонкие ручки крепко обняли мою шею.

– Не за что, – проворчала я. – Ты не забывай – мы не дома, не в России, где есть добрый и всемогущий деда Сережа, мы в чужой стране, далеко от дома, одни. Спасатели из нас с тобой, как… гм, плохие, в общем.

Шоу вскоре завершилось под шквал аплодисментов, все участники – дельфины, касатка и «русалка» (тюлени одновременно с касаткой не работали, чтобы не провоцировать хищницу видом любимой еды) – выстроились вдоль края бассейна в один ряд, принимая от дрессировщика заслуженные лакомства.

Правда, Лхара сырую рыбу явно не считала лакомством. Она, морщась, схватила тушку ртом, а через пару секунд незаметно выплюнула, поделившись с одним из дельфинов.

И все это время она смотрела на Нику. Только на нее. И даже когда уплывала из бассейна, все время оглядывалась.

– Мам, – услышала я знакомый дискант, – а че эта рыба все время на пацанку, на которую ты ругалась, пялилась?

– Потому что она – ведьма, – надсадно прошипела мама.

Ишь ты, заговорила!

ГЛАВА 14

У камер хранения, как и говорил Михаил, выстроилась впечатляющая очередь, и, разумеется, несколько человек из нашего автобуса оказались почти в самом конце этой очереди.

– М-да, – поморщился подошедший к нам Миша, – выедем мы, чувствую, не раньше чем через час. И это в лучшем случае. Ну как, понравилось шоу?

– Нет, – насупилась Ника. – Дядя Миша, а почему люди такие злые?

– Во-первых, не все, – присел перед ней на корточки наш славный гид, – а во-вторых, они не злые, они глупые. И дурно воспитанные. Кстати, ребенок, что такого ты сказала той тете? Я уж начал бояться, что она бассейн разнесет на тазики. А потом вдруг раз – и ее словно выключили. Забавно наблюдать было. Так что там произошло?

– Ничего особенного, – пожала плечиками девочка. – Я вступилась за Лхару, тетке это не понравилось, она, наивная, попробовала наехать на маму.

– А-а-а, тогда все ясно, – усмехнулся Михаил. – А кто такая Лхара?

– Так зовут «амазонскую русалку», – как ни в чем не бывало, пояснила моя дочь.

– Ника ей это имя дала, – торопливо добавила я.

– Хорошее имя, – одобрительно кивнул гид. – Ей подходит. Ну, что будем делать почти час?

– Я бы очень хотела посмотреть, как живут дельфины, «русалка» и все остальные участники шоу, – мечтательно проговорила Ника. – У них свои домики или всех сгоняют в кучу?

– К сожалению, малыш, это невозможно, – я ласково потянула дочку за кудрявый локон. – Ты же видишь, сколько средств вбухано владельцами аттракциона в сохранение интриги, а закулисье чаще всего – штука унылая и обыденная.

– Между прочим, – гордо напыжился Михаил, – перед вами великий маг и кудесник, для которого почти нет невозможного! Почти. И какую-то часть аланийского дельфинария я смог бы вам показать. Правда, только ту, где содержатся дельфины местного шоу, у которых сейчас своеобразный отпуск. Думаю, условия содержания гастролеров вряд ли отличаются от местного.

– Правда? – подпрыгнула от радости Ника, многозначительно посмотрев на меня. – Мы сможем попасть на рабочую территорию дельфинария?

– Сможем.

– Так пошли скорее! – И ребенок настойчиво потянул Михаила за собой. – Ты же сам говорил, что у нас куча времени, вот и проведем его с пользой!

– Э-э-э, какая ты быстрая! Во-первых, мне нельзя отлучаться от автобуса, я обязан следить, чтобы уже собравшиеся не разбежались вновь. Во-вторых, для того чтобы попасть на территорию дельфинария, мне надо созвониться с родственником Надиры, моей жены, который тут работает. И попросить его об услуге. А там – как сложится.

– Что значит – как сложится? – заволновалась Ника. – Он что, может отказаться?

– Ну что ты, маленькая! – улыбнулся Михаил. – Кто же в состоянии отказать такой славной малышке, которую тайком фотографируют какие-то дядьки…

К концу фразы голос мужчины резко сменил интонацию, хрустнув снегом. Лицо словно окаменело и, катнув желваки, Михаил быстрым шагом направился к плюгавому мужичонке, спрятавшемуся под ковбойской шляпой и черными очками.

Мужичонка торопливо спрятал мобильник, на который, видимо, и снимал мою дочь, юркнул в толпу, продолжавшую клубиться у выхода из дельфинария, и мгновенно исчез. Скорее всего, просто сдернул шляпу, по которой его легко можно было найти.

– Извращенец чертов, – сквозь зубы процедил Михаил, возвращаясь к нам. – Давил бы таких уродов собственными руками! У меня тоже дочка растет, и я как представлю…

– Ладно, дядя Миша, не злись, – Ника небрежно махнула рукой и нетерпеливо продолжила: – Давай лучше договоримся, когда завтра сюда приедем?

– Прямо вот сразу завтра? А у дяди Миши, между прочим, работа есть, если кто-то не забыл.

– Ну дядя Миша!

Дочка продолжала прессовать Михаила, который еще не знал, что сопротивляться обаянию и настойчивости мадемуазель Майоровой бесполезно.

А я – я не могла избавиться от налипшего, словно кусок жвачки, ощущения. И спешно пыталась отскрести от себя его, совершенно забыв о том, что свежую жвачку лучше не трогать, надо дать ей затвердеть. Но я скребла и скребла, размазывая ощущение все больше. И делая его все муторнее.

Я где-то видела этого мужичонку, определенно видела, но вот где, когда, при каких обстоятельствах?

Что-то маячило на периферии памяти, что-то мерзкое. И очень опасное.

Но, скорее всего, мимолетное, не длившееся очень долго, иначе я бы запомнила.

И вообще, дорогуша, что ты там могла разглядеть за долю секунды? Да еще под дурацкой шляпой и очками?

Ощущение опасности, холодом протянувшееся вдоль позвоночника? Вполне объяснимо – твою дочь фотографировал какой-то гнусный педофил, немудрено, что у тебя шерсть на загривке вздыбилась и когти со звоном выскочили из мягких подушечек.

– Ма-а-ам! – Я почувствовала, что меня кто-то дергает за лапу… Фу ты, за руку, конечно же! – Мам, ты чего такая взъерошенная? Из-за того дядьки, да? А я даже и не заметила никого.

– Вот и хорошо, что не заметила, – не хватало еще, чтобы ты окунулась в гниль души педофила! – Обычный трусливый пакостник. Ну как, уговорила дядю Мишу устроить нам персональную экскурсию?

– Уговорила, – шутливо проворчал Михаил. – Твою дочь ждет прекрасная карьера в дипломатии, она убедит кого хочешь в чем хочешь. Глядишь – и президентом станет.

– Ага, – деловито кивнула Ника. – Зимбабве. В общем, мамсик, завтра мы сюда вернемся. Во сколько – дядя Миша скажет нам позже, после того, как созвонится со своим родственником.

– Вот так вот, да? – Я укоризнено покачала головой. – А у дяди Миши, между прочим, каждый день туристы приезжают-уезжают, всех надо встретить, или на экскурсии отправить, или…

– Мама, ты не волнуйся, мы все это обсудили, – улыбнулась дочка. – И вообще, по-моему, нам пора ехать, вон последние из нашего автобуса идут!

В отель мы вернулись где-то за час до ужина, успели еще и на пляж сбегать, искупаться и даже немного позагорать – солнце вечером такое мягкое, ласковое, совсем не жжет.

После пляжа заглянули в офис нашего гида забрать фотоаппарат и мобильники, которые мы не сообразили отключить, и теперь на каждом гневно пульсировали неотвеченные вызовы.

Больше всего было, разумеется, от Майорова, но их я проигнорировала. А вот всем остальным – Таньскому, Алине, Сашке, Сергею Львовичу – перезвонила и успокоила, заверив, что у нас с Никой все в порядке. Где мы – неважно. Отдыхаем. И телефоны чаще всего выключаем, чтобы не дергали лишний раз.

Сергей Львович возмущался, кричал, что я веду себя неразумно, что побегом проблему не решить («вспомни, чем закончился твой прошлый!»), что не надо было увозить Нику, и вообще – они с Ириной Ильиничной искренне надеялись, что стали для нас родными, и рассчитывали, что в беде я приду к ним!

Ну как им всем объяснить, что я не сбегала, что узнала о предательстве Алексея после отъезда?

А никак. Вернусь – все расскажу, а пока будем отдыхать.

Хотя какое там отдыхать! История с Лхарой не давала Нике покоя, дочка теребила Михаила до тех пор, пока он не вызвонил наконец своего родственника по жене, долго не бравшего трубку. Оказалось, что Мехди (так звали кузена Надиры) оставил мобильник в рабочем шкафчике, когда переодевался, потому и не отвечал.

Михаил долго трещал на турецком языке, оживленно жестикулируя, качая головой и прищелкивая языком. Все-таки по сути он был больше восточным человеком, от русской мамы ему досталась только внешность.

– Ну что же, – проговорил гид, нажав кнопку отбоя, – у меня две новости – хорошая и плохая.

– Ну почему никогда не бывает двух хороших! – возмутилась Ника. – Почему всегда одно и то же! Давай сначала хорошую.

– Мехди согласился провести вас завтра в дельфинарий, хотя это будет сложно. Придется встать пораньше, чтобы быть там часиков в семь, пока руководство еще не приехало. Долго вы там не походите, в восемь начинается официальный рабочий день, так что в вашем распоряжении будет всего час. Зато сможете почти свободно ходить по территории, а может, даже удастся посмотреть на гостей.

– Ур-р-ра! – завизжала Ника и повисла у Михаила на шее. – Это же здорово!

– Малыш, ты забыла про плохую новость, – мне почему-то вдруг расхотелось ехать в этот чертов дельфинарий, ну вот совсем.

– Точно! Так что там с плохой?

– Я с вами поехать не смогу, у меня завтра рано утром семьдесят человек выезжает.

– А как же мы доберемся? – озадачилась Ника. – На такси?

– Ну зачем же на такси, Мехди за вами заедет.

– С чего вдруг такая любезность? – насторожилась я. – Мало того что человеку придется раньше на работу прийти, рисковать нарваться на неприятности, таская по территории посторонних, так он еще и извозчиком вызвался быть!

– Ну, предположим, не вызвался, это я его перед фактом поставил, а что касается остального – у нас с Мехди свои счеты, я его не раз выручал, причем в весьма пикантных ситуациях.

– У, кобелюки, – проворчала я.

– Да никогда!

– Ладно, проехали. Так во сколько нам выходить?

– Завтра в шесть тридцать утра за воротами отеля вас будет ждать белый «Рено Меган». За рулем – симпатичный усатый турок, откликающийся на имя Мехди. Кстати, он неплохо говорит по-английски, так что трудностей в общении не будет.

– Ох, не нравится мне все это, – я поморщилась, словно от зубной боли. – Ника, а может, не поедем?

– Ты что, мамочка?! Конечно, поедем!

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 15

Алексей раздраженно зашвырнул телефон в угол дивана и свирепо уставился на испуганно забившийся в щель навороченный кусок пластика.

– Лекс, мобильник ни в чем не виноват, не надо его казнить, – усмехнулась Изабелла, высвобождая из полотенечного тюрбана водопад мокрых волос.

Она только что вышла из душа, имея на теле всего два предмета одежды: вот это полотенце и коротенький шелковый халатик, который больше открывал, чем скрывал. Теперь же на девушке остался только полураспахнутый халатик, что в сочетании с влажной гривой превышало все предельно допустимые значения соблазнительности.

Потому что тело Изабеллы Флоренской было создано для любви. Вернее, для секса. Стройная, но не тощая, с плавно переходящей в аппетитно округлые бедра узенькой талией, которую можно было обхватить двумя мужскими ладонями. Высокая грудь собственного производства, без грамма силикона, гладкое мраморное тело – ни складочки на нем, ни целлюлитинки, длинные стройные ножки – господь явно был в ударе, когда лепил эту девушку, причем не из того, что было, а из самых отборных, самых лучших материалов.

И никакой нормальный мужик не мог остаться равнодушным к прелестям мадемуазель Флоренской. Это вовсе не означало, что ее немедленно пытались завалить тут же, где увидели, но сердечный ритм нарушался, а кровь стремительно отливала от головы, стремясь вниз, к попавшему под воздействие Изабеллы органу.

И мозг сдавал свои позиции, уступая пальму первенства все тому же органу. А разместить в довольно маленькой, гм, голове трезвость мышления, разум и адекватность мужчинам не удавалось. Целиком, во всяком случае. И они довольствовались тем, что поместилось…

Другого объяснения собственному идиотизму Алексей найти не мог.

Анна и Ника. Его семья. Когда-то он почти потерял ее и едва не потерялся в небытии сам. Потом был ужас черного вуду, была израненная, истекающая кровью Анна, его родной зайцерыб. Алексей помнил почти физическую боль от страданий жены, от собственного бессилия, от невозможности помочь. Он помнил все…

И давно сросся со своей половинкой в единое целое, они дышали вместе, думали вместе, смеялись вместе. И за Нику, за чудесное продолжение их любви, готовы были умереть вместе.

И с каждым новым испытанием их страсть разгоралась все сильнее.

А потом испытания кончились, и наступила наконец спокойная размеренная жизнь. И любовь стала такой же спокойной и размеренной. Алексей знал – дома всегда ждут его родные девочки, никто больше не пытается отнять дочь, никто не похищает жену, да и сама Анна угомонилась наконец и перестала с завидным постоянством вляпываться в неприятности. Остепенилась, что ли.

Сначала Алексей был только рад этому. А потом…

Будь он каким-нибудь бизнесменом или инженером, к примеру, он, скорее всего, наслаждался бы покоем и стабильностью.

Но Алексей Майоров не был ни бизнесменом, ни инженером. Он был певцом, натурой творческой. К тому же не просто певцом, а звездой шоу-бизнеса, предметом страстных мечтаний многих женщин, лакомой добычей для светских львиц.

До встречи с Анной он не отказывал себе в удовольствии пользоваться собственной популярностью, женщин у Алексея хватало.

Но когда в его жизни появилась Анна, его гордый, независимый, острый на язычок, но в то же время нежный и ласковый зайцерыб, остальные женщины перестали для Алексея существовать.

Может быть, потому, что его половинка постоянно куда-то исчезала, один раз – умирала, потом внезапно возвращалась, снова исчезала – адреналин в их отношениях бурлил и перехлестывал через край.

Кипение страстей, в общем.

А когда на свет появилась Ника…

Алексей не знал, что чувствуют другие отцы, он знал только собственные ощущения и эмоции. И навсегда запомнил, как в один из самых страшных периодов его жизни, когда он полуовощем находился в полной власти двух мерзавцев (вернее, мерзавки и мерзавца), где-то вдалеке вспыхнул яркий пушистый огонек, и в его тюрьму прилетело нежное «папа!».

Это родилась Ника. И сразу же между отцом и дочерью установилась необъяснимая ментальная связь. Правда, связь эта была односторонней, сам Алексей ничего подобного делать не мог.

А вот Ника могла. И спасла его от смерти.

И не было никого ближе и дороже в жизни Алексея Майорова, чем его жена и его дочь.

Но душа требовала адреналина, она подсела на эту иглу.

И чем спокойнее и размереннее становилась семейная жизнь, тем больше маялся Алексей. Нет, он по-прежнему обожал своих девочек, готов был порвать в клочья всякого, кто посмеет их обидеть, но…

Рутина душила, опутывала паутиной обыденности, делала такими заманчивыми огни чужих карнавалов.

И все же Алексей держался. Может, потому, что претендентки на адюльтер были однообразны и скучны? Холеные избалованные самки, уверенные в собственной неотразимости, всегда доступные и туповато-жадные – они не вызывали у Майорова ничего, кроме зевоты.

А потом в его жизни появилась Изабелла.

Алексей помнил, как искренне хихикал, застукав жену за сбором материала на его будущую партнершу по фильму. На тот момент он видел Изабеллу только на фото и по телевизору, и особого впечатления свежеиспеченная актрисулька на него не произвела.

Ну да, красивая, даже очень, и что? Вон их сколько, красоток всех мастей и расцветок. А одно имя чего стоит! Это же какой дурындой надо быть, чтобы выбрать себе псевдоним в стиле слащавой женской прозы – Изабелла Флоренская! Интересно, может она еще и Изабелла Павловна?

Да сто пудов – по паспорту она Маша Хрюкина. Или Света Палкина какая-нибудь. Так это ж негламурно!

В общем, поиздевался он над ревностью смешного зайцерыба всласть.

И уехал на съемки.

Это был первый фильм в его карьере, хотя Алексей давно мечтал сняться в хорошем кино. Но именно в хорошем, всякие там сопледрамы о трудной судьбе простого паренька из Мухосранска, либо детдомовца, либо из семьи люмпенов, эдакого цветка на помойке, желающего стать певцом, а не слесарем пятого разряда, и в итоге добивающегося своего, несмотря на жуткие препоны, Майорова не устраивали. Подобные сценарии ему присылали постоянно, собираясь косить бабосики на раскрученном имени звезды шоу-бизнеса, и Алексей неизменно отказывался.

Пока не появился Тахир Хасбулатов, режиссер навороченных блокбастеров, и не предложил Алексею главную роль в фантастическом боевике, роль неоднозначную и очень интересную. Типаж, который предстояло сыграть Майорову, нельзя было назвать только положительным или совершенно отрицательным, там было намешано всего. А самое главное – главный герой не был певцом, представляете? Он был загнанным в угол обстоятельствами бизнесменом, к которому случайно попал загадочный артефакт. И понеслось!

Алексею, обожавшему фантастику, сценарий очень понравился. Немного напрягало наличие постельных сцен – не пацан начинающий, на минуточку, чтобы внимание к себе голым задом привлекать! – но Тахир Талгатович пообещал, что голый зад задействован не будет, ограничимся голым торсом. Обнаженная женская грудь партнерши вас не смущает? Нет? Вот и славно.

Это смотря какая грудь, как оказалось.

Возможно, профессиональных актеров и учат не реагировать на прелести партнерши и лапать их десять дублей подряд с хладнокровием робота, перехихикиваясь со съемочной группой в перерывах, но Алексею пришлось тяжковато.

Познакомившись со своей будущей партнершей, он поначалу совершенно не отреагировал на Изабеллу как на женщину. Коллега, и только. Красивая, конечно, и, как оказалось, умненькая, независимая, порой строптивая – характером Флоренская немного напомнила ему Анну, но только немного, – но влечения к ней Майоров не ощущал.

Пока не начались съемки первой постельной сцены.

И мозг спасовал, без боя сдавшись на милость победителя.

А победитель миловать никого не собирался.

И в первую очередь самого Алексея.

ГЛАВА 16

До момента съемок этой злосчастной постельной сцены Алексей относился к партнерше с дружеской симпатией, с удовольствием болтая с ней в перерывах на разные темы. Изабелла была умна, начитанна, умела отстаивать собственную точку зрения, забавно горячась при этом. А еще она ни словом, ни жестом, ни полунамеком не пыталась соблазнить Майорова, совершенно удовлетворившись, казалось, приятельскими отношениями.

И вскоре Алексей заметил, что начинает скучать, когда Дикарки нет рядом. Откуда взялось это прозвище, он не знал, но в съемочной группе Флоренскую так называли все. Может, потому, что кличка удивительно подходила девушке – она действительно меньше всего напоминала опротивевший Алексею типаж холеных светских львиц, это была гордая, независимая и неприрученная пантера.

Так, во всяком случае, казалось теперь Майорову, да и остальным членам съемочной группы. Женщины, возможно, не разделяли мнения членов, но тоже относились к Изабелле на удивление ровно.

И как-то вдруг забылось, что старт этой неприрученной дикой пантеры был финансово обеспечен неизвестным спонсором, да и в фильм Хасбулатова кошечка попала по протекции.

Правда, об этом знал только Тахир Талгатович, а он предпочитал держать свои маленькие тайны в секрете. Как и то, к примеру, что настоятельная просьба взять на главную женскую роль мадемуазель Флоренскую, подкрепленная обещанием щедрой спонсорской помощи, поступила почти сразу после того, как в прессе прошла информация о том, что Алексей Майоров будет сниматься в новом блокбастере модного режиссера.

И весьма внушительная сумма, обещанная радетелем Изабеллы, была вполне объяснима – будущий фильм превращал Флоренскую из сериальной актрисули второго эшелона в настоящую звезду с именем. И соответствующими гонорарами.

Но на этом проекте гонорар Дикарки был не очень большой. Очень не очень. Зато собственный вагончик-гримерка у нее был, и не хуже, чем у Майорова.

Но вот удивительно – на это тоже никто не обратил внимания, по-прежнему считая Флоренскую гордой, независимой и неприрученной.

Ум, красота и обаяние, заручившиеся поддержкой друг друга, практически всесильны.

До съемки той самой постельной сцены совместных эпизодов Майорова и Флоренской было отснято совсем немного, да и те в основном сплошной экшн.

Поэтому Алексей оказался совсем не готов. Ни к чему.

В сценарии все это выглядело довольно безобидно и даже где-то банально: он и она только что едва спаслись от смерти, артефакт выдернул их из взрыва буквально в последний момент, аж пятки задымились. Они вываливаются из-под пространства в квартире главного героя и, переполненные адреналином, с дымящимися пятками, буквально набрасываются друг на друга, с нетерпеливым рычанием срывая одежду.

Алексей помнил, как даже похихикал, читая про нетерпеливое рычание. И подумал тогда только о том, как бы не выдать ржание вместо рыка.

И в день съемок тоже поначалу об этом думал, даже пару дублей запорол.

– Алексей, сосредоточься! – заорал режиссер. – Что за вялое шевеление плавниками, ты посмотри, какая девушка перед тобой! Пойми: ты возбужден после пережитого, и давно сдерживаемые эмоции выплескиваются наружу! У тебя глаза гореть должны, голос срываться, руки дрожать, а я что вижу? Ленивое «Слышь, подруга, потрахаемся, что ли?» Ты же не хочешь ее, и это видно!

– Слушай, Тахир, – страдальчески поморщился Майоров, – а может, ну ее в анус, эту сцену, а? Почему в фильме обязательно должна быть постель? У нас же блокбастер, а не сопле-драма! Что-то я в твоем прошлом фильме никакого рычания страсти не помню.

– Давай мы не будем переделывать сценарий под твои капризы, ладно? – поморщился Хасбулатов. – Не разочаровывай меня, Алексей, не включай «звезду».

– Тогда бери дублера на съемки траха! – начал заводиться Майоров. – И пусть он с рычанием на самку набрасывается!

– И возьму! И вообще…

– Мужчины, не ссорьтесь, – на площадку вернулась Изабелла, которой поправляли грим. – Это я виновата.

– Любопытно узнать, в чем? – Режиссер откинулся на спинку своего стула и заложил ногу за ногу. – Объясни.

– Тахир, ты не забывай, что Алексей – непрофессиональный актер, его никто не учил нашим кинематографическим штучкам. А меня учили, но я, вместо того чтобы помочь партнеру, сама не смогла настроиться. Давайте попробуем еще раз.

– Ишь ты, защитница нашлась, – пробурчал Хасбулатов. – Ну давайте попробуем.

И они попробовали.

Вернее, она попробовала, Изабелла.

Едва прозвучала команда режиссера, как девушка буквально набросилась на партнера и, обхватив его ногами, со стоном впилась в губы.

Она не играла, она целовалась по-настоящему, умело и страстно. И Майоров не мог не ответить…

И вскоре забыл обо всем на свете, с рычанием сдирая с вожделенного тела дурацкие тряпки.

И едва не превратил постельную сцену в съемки порно. Но снова помогла она, Изабелла.

– Подожди, милый, – еле слышно прошептала она прямо в пересохшие от страсти губы Алексея. – Не здесь и не сейчас, позже.

– Сегодня, – прохрипел Майоров, судорожно сжимая простынь. – После съемок я буду ждать тебя в машине.

– Я приду.

– Стоп, снято! – Голос режиссера ворвался в их мир откуда-то издалека, словно сквозь вату. – Молодцы! Оба молодцы! Дубль получился отличный! А кто-то еще стебался по поводу рычания! Тут такой рык стоял – львы отдыхают! Мне любопытно, как вы все это потом озвучите в студии!

– Озвучим, не волнуйся, – проворчал Алексей, мысленно чертыхаясь – и как теперь встать?

То, что плотные джинсы добавили ему болезненных ощущений – это еще полбеды. Но ведь видно же, черт возьми, как он хочет эту женщину! Блин, словно прыщавый десятиклассник, застуканный возле девчачьей раздевалки.

– Набрось это, – Изабелла, улыбаясь, протянула ему длинный махровый халат. – Твой свитер мы в порыве страсти порвали.

– Очень хорошо, что порвали, – он очень старался говорить ровно, но эта паршивка даже не удосужилась толком одеться, небрежно завязанный шелковый халатик открывал упругую грудь почти полностью.

И с довольной кошачьей улыбкой наблюдала, как Алексей трясущимися руками пытался завязать пояс халата.

А вечером пришла к нему в машину.

Майоров смог отъехать от съемочной площадки не больше километра, благо, что декорации были выстроены за городом и уединенных мест хватало.

Все произошло прямо там, в машине. Потом рядом с машиной, потом на капоте, потом…

Она оказалась очень страстной, эта Изабелла Флоренская. И очень умелой. Алексей вовсе не считал себя неопытным мальчиком, да он им и не был. Но до встречи с Изабеллой никогда не мог понять мужчин, становившихся рабами женщины. Ну завел ты себе любовницу, ну бывает, но разум-то терять зачем? Что особенного должно быть в женщине, чтобы мужчина готов был терпеть любые унижения, превращался в тряпку, лишь бы она была рядом, лишь бы не уходила!

А то, что она становилась своеобразным наркотиком, без которого начинается ломка, это Алексей понял, когда Изабелла решила нарушить их предварительную договоренность – держать отношения в тайне – и начала вести себя на съемках соответствующим образом.

Она постоянно торчала в вагончике Майорова, завтракала, обедала и ужинала только с ним, во время вечерних коллективных посиделок норовила устроиться у него на коленях – в общем, народ начал шушукаться.

А это Алексею надо было меньше всего, афишировать свою интрижку он не собирался. Ну, подпиталась душа адреналинчиком, получил фейерверк эмоций, побаловался с искусной любовницей – ну и все, что еще-то?

Что?! Разводиться с Анной?! Да никогда! Об этом и речи быть не может!

– А и не прошу тебя разводиться! – закричала Изабелла, швырнув на землю одноразовый стаканчик с кофе. – Я просто хочу быть рядом!

– Тише! – зашипел Майоров. – На нас обращают внимание!

– А на нас, между прочим, давно обращают внимание, тоже мне, новость!

– И это очень плохо. Запомни – я люблю свою жену, я обожаю свою дочь, и никакая женщина в мире не сможет нас разлучить!

– Никто и не собирался, – девушка гордо вскинула голову и холодно процедила сквозь зубы: – И вообще, мне надоело твое нытье и твоя трусость. Я лично не боюсь сплетен и разговоров за спиной и прятаться не собираюсь.

– Тогда нам лучше остаться только партнерами по фильму, – сухо проговорил Алексей.

– Как угодно.

ГЛАВА 17

По фильму, в съемках которого, как назло, наступила череда любовных эпизодов! И Изабелла развлекалась по полной программе – во время работы над сценой она распаляла Алексея до состояния закипающей лавы, аж дым над головой курился, а потом насмешливо наблюдала, как партнер, еле слышно чертыхаясь, заворачивается в ставший уже постоянным атрибутом съемок махровый халат.

И всем своим поведением вне съемочной площадки подчеркивала исключительно приятельские отношения между собой и Майоровым.

Так активно подчеркивала, что ее почеркушки привлекли гораздо больше внимания окружающих, чем обычная интрижка, каких много.

И медленно, но неудержимо, словно плесень в сыром подвале, по съемочной группе начали расползаться сплетни.

Что, по-мнению Тахира Талгатовича, мешало рабочему процессу, что он и высказал однажды вечером Алексею.

Съемки в этот вечер задержались допоздна, поскольку действие в очередном эпизоде происходило ночью. А заканчивался эпизод страстным поцелуем главных героев.

И теперь Майоров стоял под холодным душем, в который уже раз радуясь, что его вагончик оборудован всем необходимым. По сути, это бы полноценный трейлер, готовый к длительному путешествию, в нем вполне можно было и ночевать. Что Алексей и собирался сделать сегодня, ехать в гостиницу не было ни сил, ни желания.

Потому что желание было только одно, зато нестерпимое.

И это выводило Майорова из себя больше всего. И дальше всего.

Он все дальше уходил от себя прежнего, превращаясь в бонус, в громоздкое дополнение к главному сейчас органу. Разум пасовал все больше, маета становилась все сильнее, Алексей хотел только одного – снова стать одним целым с изнывающим от страсти безупречным телом Дикарки, снова услышать ее горловой стон, снова взорваться вулканом наслаждения.

«Меня тошнит от твоих мыслей! – еле слышно долетело откуда-то издалека, очень издалека. – Вспомни, как тебя корежило от лексикона Жанночки Кармановой (см. роман Анны Ольховской «Право бурной ночи»), как полоскала тебя изжога от приторной слащавости ее любовного курлыканья! А теперь? Ты слышишь себя теперь?! «Изнывающий от страсти», «вулкан наслаждения»! Может, еще и «Секс с Анфисой Чеховой» смотреть начнешь?! Самец хренов! А ну, сделал воду похолоднее! Вот так! Еще холоднее!»

Алексей стоял под ледяным душем до тех пор, пока кожа не покрылась фиолетовыми пупырышками. Хотя нет, какие там пупырышки – полноценные пупыры!

Клацая зубами от холода, он закрутил кран и, сдернув с крючка полотенце, принялся растираться, выравнивая пупыры.

И рискуя содрать при этом всю кожу.

Потом набросил халат (другой, недежурный) и направился в мини-бар, где хранился стратегический запас релаксанта.

Плеснув в пузатый бокал французского коньяка, Алексей устало опустился на диван, чувствуя себя тушкой выпотрошенного осетра, выброшенной за борт браконьерами.

Браконьером, вернее, чертовски сексапильной браконьершей была Изабелла. Но ничего, он справится, он ведь мужик, в конце-то концов!

Нет, о концах он вспомнил некстати. Совсем некстати. Вот скотство, а? Неужели опять под ледяной душ идти?!

И в этот момент в дверь его вагончика постучали.

И все его баррикады, с таким трудом построенные разумом, все логические доводы, казавшиеся такими незыблемыми, такими железобетонными, мгновенно превратились в груду невнятной трухи, сметенные одним словом-ожиданием:

– Изабелла?

– Охренелла! – проворчал хриплый голос Хасбулатова. – Открывай, Ромео престарелый!

– Почему это престарелый? – усмехнулся Алексей, распахивая дверь вагончика.

– Ага, а против Ромео ты, значит, не возражаешь? – Тахир Талгатович, легонько оттеснив Майорова плечом, по-хозяйски протопал в мини-гостиную и уселся на диван. – Ну, чего встал? Налей и мне чего-нибудь спиртосодержащего.

– Жидкость для омывания автомобильных стекол пойдет? – заботливо поинтересовался хозяин вагончика. – Есть синенькая и желтенькая, вы какую предпочитаете?

– Желтенькую, – буркнул режиссер. – С преобладанием коричневых оттенков. Виски называется, слыхал?

– Смутно припоминаю.

– Ладно, хватит, считай, что я оценил твое незауряднейшее чувство юмора. Бери бутылку, чтобы лишний раз не бегать, разговор предстоит долгий. И местами неприятный.

– Это по поводу? – мгновенно напрягся Майоров.

– По поводу, по поводу, – Тахир Талгатович устало потер шею. – Без повода не пришел бы, устал смертельно, спать хочу.

– Так давайте утром поговорим, на свежую, так сказать, голову.

– Не поговорим.

– Это еще почему? – слегка приподнял брови Алексей, протягивая гостю широкий стакан с виски на два пальца.

– Потому что я завтра улетаю.

– Куда это?

– В Сочи, на «Кинотавр».

– Так вы же отказались от приглашения, чтобы не прерывать рабочий процесс!

– А теперь решил согласиться.

– Но почему?

– Потому что рабочий процесс перестает быть рабочим! – неожиданно рявкнул Хасбулатов и залпом выпил виски. – Вместо того чтобы заниматься делом, исполнители главных ролей занимаются, извините…ней! Причем в прямом и в переносном смысле слова!

– Не забывайтесь! – сквозь стиснутые зубы процедил Алексей, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Я-то как раз не забываюсь! И не забываю, в какую сумму обходится каждый съемочный день! Мне продюсер на позволяет забыть! А благодаря тому, что некто господин Майоров, страстно трубя в хобот, полностью отдался весеннему гону, отснятый материал приходится переснимать! Сядь! – заорал он, дернув вскочившего было Майорова за руку. – Сядь и слушай! Я пригласил тебя на главную роль в моем фильме не только и не столько из-за имени, оно просто помогло убедить продюсера.

– А из-за чего же тогда? – криво улыбнулся Алексей.

– Из-за твоей репутации. Репутации нормального, порядочного мужика, честного и ответственного, на которого можно положиться. Что, согласись, большая редкость в вашем шоу-бизнесе.

– Ну почему же, вот как раз насчет уложиться на кого-нибудь или под кого-нибудь у нас, как ты говоришь, в шоу-бизнесе желающих предостаточно.

– Не кривляйся! – неожиданно тихо проговорил Хасбулатов и, откинувшись на спинку дивана, замолчал.

– Извините, – буркнул Алексей. – Я просто…

– Твое просто называется очень просто – кризис среднего возраста. Или, проще говоря, мужской климакс. Ну там «седина в бороду – бес в ребро» и все такое.

– Несмешно.

– Согласен, несмешно. Грустно. Грустно, когда вполне состоявшийся, успешный мужчина, порядочный, умный, счастливый обладатель замечательной семьи, на глазах съемочной группы превращается в безвольную тряпку, которой одна весьма сексапильная и предприимчивая особа вытирает свои туфельки. Я поначалу спокойно смотрел на ваш адюльтер…

– Слово-то какое вспомнили!

– Хорошо, если тебе так понятнее – на ваш с Флоренской тотальный трах. Тем более что это делу не вредило, а наоборот, даже помогало. Я сам не без греха, согласен с мнением, что хороший левак укрепляет брак, но голова-то должна оставаться на месте! У тебя что, кроме жены, других баб никогда не было?

– Да хватало! – Алексей поморщился, словно от зубной боли. – Я сам не знаю, что такого особенного в этой девице, но я не могу без нее!

– Ты что, любишь ее?

– Нет, не люблю, я жену люблю. А без Изабеллы – не могу. Физически. Понимаете?

– Нет. Не понимаю, – покачал головой Тахир Талгатович. – Я понимаю только одно – фильм надо спасать, ваша с Флоренской игра в последнее время отвратительна. И я решил устроить своеобразный отпуск для всей съемочной группы, ровно на время проведения сочинского «Кинотавра». Ты поедешь к семье и там, рядом со своими женщинами, серьезно подумаешь, чего ты хочешь от этой жизни и что для тебя действительно важно. И ценно. А Бэллочка пока будет оттачивать мастерство в объятиях своего папика.

– Какого еще папика?

– Я понимаю, что у члена нет глазок, – тяжело вздохнул режиссер, – и это, по большому счету, здорово, не все в этой жизни стоит видеть изнутри. Но у тебя-то глазки есть. И ушки. И мозги какие-никакие…

– Ну спасибо.

– Ну пожалуйста. Как ты думаешь, почему я на главную роль взял именно Изабеллу? За ее неземную красоту и талант? Да, она девчонка умненькая и способненькая, но и только, понимаешь? За мадемуазель Флоренскую нашему продюсеру неслабо пробашлял некий спонсор, имени которого я не знаю. Да оно меня, если честно, и не интересует. Девочка не полная бездарь, с ролью справляется неплохо. Справлялась. В общем, завтра – по домам. Ты – к себе, она – к папику. И никак иначе, понял?

Алексей, отвернувшись, молчал.

– Не слышу ответа?

– Да понял я, понял.

– Вот и замечательно, – Тахир Талгатович поднялся и направился к двери. На пороге он на мгновение задержался, словно решался – говорить или нет, а потом тихо произнес: – И еще одно, Алексей. Там, дома, постарайся собрать о Флоренской побольше информации. И хорошенечко подумай.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу, чтобы ты сам во всем разобрался.

ГЛАВА 18

Заснуть в эту ночь Алексею так и не удалось. Диван, вполне мягкий и комфортный, казался старым и колдобистым, с упирающимися в бок пружинами. Сколько ни укладывайся, как ни выбирай удобную позу, мигрируя по довольно широкой спине злосчастного предмета мебели, – все не так, все плохо.

– Принцесса на горошине, твою мать! – прошипел Майоров, со всей дури врезав кулаком дивану в бочину. – Осталось только в кружевные панталончики обрядиться и губки подкрасить, на радость гей-тусовке!

Услужливое воображение мгновенно соорудило заявленный образ, и Алексей, не удержавшись, фыркнул. А когда к манерно отклячившему зад «Майорову», похотливо гыгыкая, приблизился главный голубой персонаж шоу-бизнеса, Алексей мстительно буркнул:

– Так тебе и надо, кретин!

И пошел одеваться. Раз уж не удалось заснуть, надо этим воспользоваться, выехав пораньше.

Чтобы никого не встретить.

Билет на самолет он купил без проблем. В том смысле, что они, билеты, имелись в наличии. А совсем без проблем передвигаться по постсоветскому пространству ему давно уже не удавалось. Обычно он довольно удачно прятал свою растиражированную физиономию под дурацкими очками в старомодной роговой оправе и бейсболкой с широким козырьком, но, предъявляя паспорт в аэропорту, сохранить инкогнито невозможно. Спасал только VIP-зал, куда обычных пассажиров не пускали, а малочисленные пассажиры соответствующего уровня друг другу не докучали.

Ожидая посадки на свой рейс, Майоров набрал номер своего администратора Виктора:

– Привет, бездельник!

– Сатрап, – грустно констатировал Виктор. – Деспот и, что логически вытекает из предыдущих эпитетов, самодур.

– Я не знаю, что там у тебя и откуда вытекает, любезный, но хамить боссу – чревато, – улыбнулся Алексей.

Только сейчас он понял, как не хватало ему язвительных комментариев друга, его поддержки, его охлаждающих пыл моральных пенделей. Будь Виктор рядом – вряд ли случилось бы то, что случилось, поскольку его администратор обожал Никуську и преклонялся перед Анной. И, как хлопотливая дуэнья, выпроваживал во время гастролей всех опасных, по его мнению, поклонниц.

Но, поскольку Виктор был концертным, так сказать, администратором Майорова, на съемки фильма он не ездил, там хватало собственных административных ресурсов, один рой ассистентов режиссера чего стоил!

Поэтому Виктор оставался в Москве.

– Чревато? – Приятель смачно зевнул. – Это как? Что-то, связанное с желудочно-кишечным трактом, то бишь чревом на языке предков?

– С ним, голубчик, с ним, – ласково подтвердил Майоров. – Гидроколонотерапия, выражаясь более близким тебе в связи с хилым здоровьем языком официальной медицины. А мы, простолюдины, называем это привычно и без затей – клизма. Трехведерная.

– Я же говорю – сатрап. Мало того что звонит в полседьмого утра, когда трудовой народ только-только спать лег, так еще и грязным надругательством угрожает!

– Трудовой народ как раз по будильничку просыпается, дабы приступить к собственно труду, а вот всякие там ночные бабочки, трутни, жужжелицы и иже с ними только приволоклись из ночных клубов, где оные бездельники тусуются, и опухшей мордой – в подушку. А тут вдруг – начальство неугомонное трезвонит! Вот непруха!

– И чего надоть боярину в столь ранний час? Чего самому боярину в подушке не лежится?

– Потому что в аэропорту довольно сложно найти подушку, даже в VIP-зале.

– В аэропорту? – Голос администратора стал сосредоточенно-деловым. – Так, понял. Когда и где?

– Прибытие рейса в десять ноль пять в аэропорт Шереметьево, – прогундосил Алексей, подражая диктору. И добавил: – Клин-клин-клин-н-н!

– И ведь взрослый вроде мужик, – тяжело вздохнул приятель, – за сорок уже!

– Старость меня дома не застанет, я в дороге, я в пути! – с комсомольским задором сообщил Майоров.

– Я бы на твоем месте советские хиты начала семидесятых громко не исполнял, – озабоченно посоветовал Виктор. – А то все поймут твой истинный возраст. И придется на афишах писать: «Еще живая легенда».

– Вижу, тремя ведрами для клизмы тут не обойтись, тут все пять понадобятся, чтобы заодно и мозги промыть.

– Все-все, умолкаю. Счастливого пути, ваше сиятельство!

– Ага.

Алексей нажал кнопку отбоя, а затем, мгновение поколебавшись, совсем выключил телефон. Все равно в самолете придется, так лучше сейчас. Не хочет он ни с кем разговаривать.

Но «ни с кем» вовсе не торопилась пообщаться с Майоровым. Во всяком случае, когда Алексей включил после приземления мобильник, тот звонками не взорвался. Лежал себе тихонько в кармане, посапывал.

И молчал.

По дороге в Москву Алексей несколько раз вытаскивал трубку и проверял – есть ли связь. Связь была.

– Чего ты все телефон теребишь? – усмехнулся Виктор. – Звонка ждешь от любимой? Так ты вроде только что с ней разговаривал.

– Ничего я не жду, – проворчал Алексей, в очередной раз убирая трубку.

– Ой, да ладно тебе, а то я не вижу! Я вас, дорогой босс, за годы непосильного труда на вас изучил от и до. И когда вы изволите в любовном томлении пребывать – завсегда замечаю. Что, соскучился по жене, да? Ты же с Анной толком и не виделся последние несколько месяцев, а тут – целая неделя вместе! Девчонки твои небось вместе с Катериной та-а-акой обед готовят! Аннушка, бедняжка, шампанского по такому случаю хотела бы откушать, так один неромантичный тип пива от жены потребовал, да еще и с закусоном! Обалдеть! И это после столь длительной разлуки! Ваша сатрапистость, Алексей Викторович, расползается все обширнее, захватывая все новые территории. Подумать только – погнать жену за пивом! И как Анечка это терпит?!

– Ага, терпит она, – шутливо проворчал Алексей, чувствуя, как мягко и нежно заныло в груди при воспоминании о родном зайцерыбе. – Больше чем уверен – какую-нибудь гадость придумает, выполняя мою просьбу.

– И правильно сделает! Хоть кто-то должен отомстить за годы унижения!

– Ты еще скажи – века!

– И скажу! Кстати, – оживился Виктор, – а что ты купил своим? Багаж у тебя какой-то хилый, всего одна сумка, а подарки где?

– Ч-ч-черт! – скривился Майоров. – Совсем забыл!

– Забыл?! О Нике, об Аннушке, о Катерине, в конце концов?!

– Да не в том смысле! – в том, голубчик, в том. – Я же тебе рассказывал – Хасбулатов о своем решении отправить меня в отпуск сообщил вчера поздно вечером, я выехал на рассвете, какие могут быть подарки? Вернее, где?

– В дьюти-фри.

– Ага, спиртное и духи.

– Ну хоть что-то.

– А нам не надо хоть что-то, нам надо самое лучшее. Поехали по магазинам.

– Так ведь ждут же!

– Ничего, подарками вину заглажу.

Не получилось.

Хотя поднимаясь в лифте, Алексей аж притопывал от нетерпения, стремясь поскорее обнять своих девчонок. Он совершенно забыл о ночной маете, Изабелла Флоренская стала просто именем, за которым не было ничего – ни тоски, ни страсти, ни унизительного желания. Ничего.

Пока он не увидел жену и дочь.

Еще открывая дверь своим ключом, Алексей услышал топот, смех и радостный визг Ники.

Он тихо, стараясь не шуметь, вошел в прихожую, поставил сумки с подарками на пол, скинул туфли и на цыпочках вошел в гостиную.

И сердце зашлось от боли.

Господи, как он мог? Как?!

Вот же они, его самые родные в мире существа, его семья, его жизнь, раскрасневшиеся и счастливые, возятся с Катерининым бантом, стремясь нацепить его друг на друга. Самые красивые, самые лучшие, самые любимые!

Самые чистые.

В отличие от него.

И ощущение собственной нечистоплотности, пусть и моральной, было настолько велико, что Алексей не смог в этот вечер прикоснуться к жене.

Не смог и все. Хотя очень хотел. Но – в душе снова появилась Изабелла, осев на ней, на душе, налетом похоти.

Утром стало полегче. Но Изабелла больше не исчезала, и, сколько не пытался Алексей выгнать из мыслей эту чертовку, не сравнивать с ней жену, ничего не получалось. Разум по-прежнему угрюмо отсиживался на задворках.

И нежная страстность ушла из их с Анной любви, сменившись супружескими обязанностями.

А потом позвонила Изабелла…

ГЛАВА 19

Произошло это через два дня после возвращения в Москву, когда Алексей с семьей уже перебрался на дачу.

И изо всех сил старался исправить, склеить, подлатать стремительно рассыпающееся счастье. Ну живут же другие семьи, радуясь ровному горению любви! Почему ему надо извержение вулкана?

Но самое главное – почему его родной зайцерыб, его хомка, без которой он не в состоянии представить свою дальнейшую жизнь, больше не провоцирует этот кретинский вулкан? Ведь раньше достаточно было одной ее лукавой улыбки, или ехидного комментария, или смешного капронового бантика на голове…

Собирать информацию о Флоренской Алексей не стал. Во-первых, сделать это было довольно сложно, постоянно находясь рядом с женой. А во-вторых, зачем? Зачем постоянно напоминать себе о человеке, которого стараешься забыть? Ну да, скорее всего, путь этой девушки в заманчивый мир кино пролегал вовсе не через преодоление гигантского конкурса в творческий вуз и дальнейшую упорную учебу. Насколько Алексею было известно, если Изабелла и училась на актерском факультете, то не в Москве.

Обычная умненькая куколка, на двести процентов использующая свою внешность и сексуальность.

Но почему же так тошно-то без нее?!

Мобильник завозился на бортике бассейна в разгар матча по водному поло между папой и дочкой. Из-за радостных воплей Ники, забившей очередной гол, Алексей не сразу расслышал приглушенную трель звонка.

Наспех вытерев руки лежавшим рядом полотенцем, он взял телефон и недовольно поморщился – на дисплее высветился незнакомый номер.

Кому там неймется?!

– Да, слушаю! – рявкнул Алексей в задрожавшую от испуга мембрану.

– Я соскучилась, – еле слышно прошептала трубка. – Я не могу без тебя, слышишь? Ты победил…

– Погоди, – во рту вдруг мгновенно пересохло, словно он только что вышел из пустыни, где бродил сто дней и ночей. Язык еле ворочался, сердце распухло до невероятных размеров, бухая теперь во всех частях тела. – Никусь! – Он обернулся к плескавшейся дочери. – Ты поплавай пока одна, я сейчас поговорю и вернусь. Это из съемочной группы звонят.

А что, он вовсе и не соврал.

Торопливо выбравшись из бассейна, Алексей набросил на себя халат и ушел в заросли черемухи, не обратив внимания на вмиг посерьезневшее лицо дочери.

Сжав кулачки, Ника обреченно смотрела ему вслед, не замечая набухавших в глазах слез.

И все завертелось по новой, даже еще хуже. Он, словно сексуально озабоченный пацан, летел на свидание по первому свистку. И по второму. И по третьему.

Правда, встречались они с Изабеллой в основном в его машине, изредка – на съемных квартирах, из тех, что сдаются на пару часов.

В гостиницы, где нужно предъявлять паспорт, любовники не совались, Изабелла приняла главное условие Майорова – ни в коем случае не афишировать их связь. Она безропотно шла туда, куда ее звал Алексей, казалось, что ей действительно нужен только он.

И жуткая, выматывающая душу и нервы ломка закончилась, сексуальный наркотик поступал Майорову бесперебойно.

Жизнь снова стала цветной, отношение к семье и к любовнице мирно сосуществовали в его душе. Так, во всяком случае, казалось Алексею.

Он не замечал, что цвета в его жизни распределились неравномерно. Пурпурный оттенок похоти занимал все больше места, вытесняя все остальные.

Ему казалось, что он великолепно все устроил, – жена и дочь простили его за идиотскую выходку с вырванным у Ники мобильником, после виртуозного секса с Изабеллой у него еще остались силы порадовать Анну перед отъездом, впереди были недели съемок, которым теперь ничего не помешает, ведь они с партнершей достигли, гм, консенсуса.

Жизнь прекрасна и удивительна!

Откуда на пустынной лесной дороге, вдали от любого жилья, ночью взялся этот гребаный папарацци, Алексей так и не понял.

Они с Изабеллой только-только приступили, так сказать, к кульминации действа, как вдруг – вспышка, еще одна, еще!

Майоров сначала вообще не мог сообразить – что это? Гроза? Зарницы?

Оказалось – гораздо хуже. Фотовспышка.

Он смог бы все исправить, догнав сволочного репортеришку и разбив камеру об его голову. Хотя нет – лучше о дерево, бить этих уродов – себе дороже.

Но помешала Изабелла. Не специально, нет, она просто очень сильно испугалась и благополучно хлопнулась в обморок. Не бросать же ее в таком состоянии!

И папарацци ушел.

А на следующий день сенсационная бомба взорвалась!

Алексей устал оправдываться, отвечая на возмущенные звонки друзей и знакомых. Он был абсолютно согласен с их мнением – да, он козел, сволочь и редкостная скотина, да, да, да! Так что же мне теперь, застрелиться, что ли?

– Немедленно звони Аннушке! – рокотал в трубке разъяренный голос генерала Левандовского.

– Да звонил я! Не берет трубку!

– И правильно делает! Ты что натворил, мерзавец?! Променять жену на какую-то, прости, господи…вошку?!

– Сергей Львович! – скрипнул голосом Майоров. – Не называйте ее так, не надо. Изабелла хорошая девушка, это я виноват.

– Хорошая шалава она, а не девушка! Ничего, – кипел генерал, – я займусь этой красоткой лично, разузнаю, что за шваль прибило к нашему берегу. А ты, засранец, немедленно возвращайся и ползи от Москвы до дачи на коленях, понял?!

Алексей нажал кнопку отбоя, и телефон тут же разразился очередным истерическим воплем. На этот раз кто?

Ну конечно, госпожа Салим жаждет сообщить негодяю и уроду, что он негодяй и урод. Нет уж, Таньского, лучшей подруги своего зайцерыба, он не вынесет.

Майоров выключил телефон и криво усмехнулся: своего зайцерыба? Кажется, у него больше нет зайцерыба. Анна не простит, он знал это.

Знал – и все равно полетел в Москву. Хасбулатов отпустил его на несколько дней, укоризненно покачав головой. Спасибо хоть комментировать не стал.

И снова аэропорт, и снова звонок Виктору. Только на этот раз с ним разговаривал не друг, с господином Майоровым сухо общался его администратор. Исключительно по делу, и ни слова кроме.

И потом, в машине, Виктор молчал. И молчание становилось все тягостнее, все невыносимее, оно заполнило собой просторный салон автомобиля, вытеснив кислород, не давая вздохнуть полной грудью.

– Ты-то хоть меня не прессуй! – не выдержал Алексей. – И так тошно, хоть волком вой.

– Простите? – приподнял брови Виктор, не отрывая взгляда от дороги. – Я что-то не так сделал? Вроде не опоздал, машину подал вовремя, причем удалось прямо на поле, дабы избежать толпы журналистов у входа. Или все-таки что-то упустил из внимания? Тогда вычтите у меня из зарплаты сколько сочтете нужным.

– Прекрати кривляться! – сквозь зубы процедил Майоров, еле сдерживаясь. – Я ведь считал тебя другом, на которого могу во всем положиться.

– Вам есть на кого ложиться.

– Ты не поверишь, – лицо Алексей исказила судорожная улыбка, – но не так давно я так же искрометно пошутил в разговоре с Хасбулатовым.

– Искренне рад за вас.

– Да прекрати же наконец! – заорал Майоров и, вцепившись в рулевое колесо, попытался направить машину на обочину. – Мне плохо, понимаешь ты это своей тупой башкой или нет?

Ответа он не дождался, потому что Виктор, побледнев до синевы, отчаянно пытался выровнять «Мерседес», не дать ему врезаться в отбойник.

Потому что обочины в этой части шоссе не было. А вот бетонный отбойник – был. И именно там, куда направил машину Майоров.

Надменный отпрыск немецкого автопрома вовсе не хотел уродовать свой сверкающий лаком капот о монументальное безобразие, тем более – заканчивать совсем недавно начавшуюся автожизнь, поэтому беспрекословно слушался малейшего движения своего водителя.

И только благодаря этому отделался хоть и уродливой, но совершенно безвредной царапиной на правом крыле.

Отчаянный визг покрышек стих, черный красавец замер на обочине, нервно дрожа двигателем.

– Эй! – Из остановившейся рядом «Мазды» выглянул слегка офонаревший мужик. – Вы как там, живы?

– Живы, – с трудом улыбнулся Виктор, опустив стекло возле своего сиденья. – Спасибо!

– Да не за что вроде, – хмыкнул мужик. – Ну, ты даешь, паря! Что за дансинг на трассе? Я уж думал – придется твой «мерс» от отбойника ломом отскребать, уже мобилу достал спасателей вызывать, а потом гляжу – вывернулся. Круто! Ты что, гонщик «Формулы-1»?

– Почти.

– Ну ладно, – к счастью, мужик оказался достаточно сообразительным, чтобы понять – водителю «Мерседеса» сейчас не до светских бесед. – Бывай. Только больше фортелей на дороге не выделывай, лады?

– Постараюсь.

«Мазда», мигнув фарами, уехала, и стало тихо.

Так тихо, что пульсация переполненной адреналином крови казалась Алексею набатом.

ГЛАВА 20

А вопль мобильного телефона врезал по и без того оголенным нервам ударом молнии, на долю секунды отправив Майорова в кресло стоматолога, ковыряющегося в больном зубе без анестезии.

Почему никто не придумал анестезию для души?

Нет, водка – это не лекарство, это суррогат. Она не лечит душу, а тупо убивает ее.

Звонила Изабелла. Наверное, почувствовала неладное, вот и беспокоится. Не ответить ей нельзя, а то девчонка с ума сойдет от волнения.

Виновато покосившись на откинувшегося на спинку сиденья Виктора, Алексей нажал кнопку и вполголоса проговорил:

– Привет. У меня все в порядке, а ты как?

– А у меня не в порядке! – Она не кричала, нет, но голос ее вибрировал на самой грани. – Тут на съемочную площадку толпы журналюг приперлись, работать не дают, с Алексеем Майоровым пообщаться жаждут, а Алексея Майорова-то и нет! Сбежал господин Майоров, трусливо поджав хвост, предоставил даме разгребать дерьмо в одиночку!

Во рту почему-то стало горько и противно, словно он проглотил невкусное лекарство. Беспокоится, значит? Почувствовала, что с любимым беда? Идиот слюнявый, вот ты кто!

– Я не сбежал, – стараясь говорить ровно и спокойно, ответил Алексей. – Я уехал спасать семью.

– А, хвостом перед женушкой вилять? Милая, прости, я на самом деле очень хороший, просто слабохарактерный! Меня эта девка насильно в постель затянула, буквально изнасиловала! А я не хотел, честно!

– Прекрати ерничать! – разозлился Майоров. – То, что я буду говорить своей жене, тебя не касается, поняла?! Мы, кажется, договаривались – семья для меня всегда была, есть и будет на первом месте. И ты согласилась на мое условие, так что твоя истерика по поводу моих вполне предсказуемых действий соврешенно неоправданна!

– А что мне прикажешь делать?! – перешла на визг Изабелла. – Что отвечать журналистам, которые во все щели лезут!

– Есть вполне универсальный вариант ответа на все случаи жизни: «Без комментариев». А что касается журналистов, – холодно проговорил Алексей, – мне до сих пор непонятно, откуда взялся там, в лесу, этот парень?

– Понятно, – голос девушки вдруг стал тихим и бесцветным. – Ты решил на меня стрелки перевести. Мерзавке Изабелле надоело существующее положение вещей, и она решила ускорить процесс! Так, да?

– Нет, я вовсе не то хотел сказать…

– Тряпка ты, Майоров.

И телефон захихикал короткими сигналами отбоя.

– А она у тебя молодец, эта твоя Изабелла, – криво усмехнулся Виктор, не открывая глаз. – Ловкая манипуляторша.

– Не говори ерунды, – Алексей, поморщившись, потер виски. – Черт, башка просто раскалывается! Я не мальчик вроде, чтобы мной можно было манипулировать.

– А кто сейчас из наступления мгновенно перешел в оборону, залебезил, стоило девице обиженно озвучить его же мысли?

– Я вовсе не лебезил, просто…

– В одном твоя Флоренская права, – Виктор включил левый поворотник и медленно выехал обратно на трассу. – Ты действительно превратился в тряпку.

– Останови машину, – процедил Майоров.

– И не подумаю. А изображать оскорбленную невинность, перекатывая желваки, не надо. Тебя никто не оскорблял, а о невинности и речи быть не может, сам знаешь. Господи, какой же ты придурок! Что ты натворил?!

В голосе друга было столько искренней горечи, что Алексею стало совсем хреново. Он попытался вытащить из кармана пачку сигарет, но руки тряслись так, что простое действие сейчас оказалось столь же невыполнимым, как плетение макраме.

– В бардачке возьми, – глухо проговорил Виктор.

– Спасибо.

– Да пошел ты!

И практически до самого дома они снова молчали. Только это было уже другое молчание, дружеское, понимающее, без вражды и напряга.

– Что делать будешь? – вполголоса поинтересовался Виктор, сворачивая к дому Майорова. – Она ведь не простит.

– Знаю. Но без зайцерыба, без Ники я сдохну, понимаешь?

– Раньше понимал, теперь – нет. Нельзя любить одну женщину и одновременно трахать другую.

– Так в том-то и дело, что только трахать! Это… я словно на наркотик подсел, умом понимаю – надо бросить, это опасно – а сделать ничего не могу!

– И он еще на тряпку обижается! – невесело улыбнулся Виктор, паркуя машину возле нужного подъезда. – Ладно, проехали. Я могу чем-нибудь помочь?

– Вряд ли. Хотя… Нет, не надо, я должен сам.

– Ну, сам так сам. Аннушка и Ника сейчас где, там? – Кивок вверх, в сторону окон квартиры Майоровых.

– Скорее всего, нет, они на дачу собирались сразу после моего отъезда.

– Так может, они и не знают еще ничего, а? Газет там нет, а телевизор на даче, насколько я знаю, Анна смотрит редко, – оживился Виктор.

– Думаешь? – В глазах Алексея робко шевельнулась надежда.

– Вполне может быть! И если ты сам приедешь и поговоришь с Аннушкой, попытаешься ей все объяснить, может, что-то и удастся исправить, а? Ведь одно дело – увидеть всю эту грязищу на газетных страницах, и совсем другое – когда грязь льет на голову любимый муж.

– Хватит глумиться, придурок, – надежда из глаз постепенно перебралась в душу, распахивая там окна навстречу свежему ветру. – Лучше отвези меня на дачу, а то если я сяду сейчас за руль, добром это не закончится.

– Ладно уж, – проворчал Виктор, – отвезу. Я ж лицо угнетаемое, подневольное, у меня и выбора-то нет. Только вы уж, барин, больше за вожжи не хватайтесь, ладно? В следующий раз могу повозку и не выправить!

– Не буду, обещаю, – улыбнулся Майоров. – Сейчас только на минутку домой забегу, вещи кину.

– А вдруг твои там?

– Вряд ли, что им в душной Москве делать? Да и звонил я на домашний – никто трубку не берет.

– Ну ладно, давай, только в темпе, а то скоро журналисты пронюхают, что ты в Москву вернулся, и слетятся сюда как мухи на… гм, на тебя, в общем.

– Свинота ты обнаглевшая! Так с боссом разговаривать! Совсем страх потерял!

– Ой, потерял, батюшка-царь! Чичас лучинушку зажгу и буду под сиденьями шариться, пока вы на фатерку-то бегать будете!

– Клоун!

– Дык как скажете, надежа-государь!

Здорово, когда на свете есть друзья! В общем, ты, да я, да мы с тобой справимся с любой бедой.

Алексей взял с заднего сиденья сумку и почти бегом направился к подъезду.

– Здравствуйте, Алексей Викторович! – чуть не вывалился из своей будки консьерж, быстренько спрятав в стол какую-то газету. Впрочем, судя по возбужденной физиономии, содержание газеты было то самое. Лимонно-сенсационное. – Вы уже вернулись?

Вот зачем люди задают подобные вопросы? Нет, я не вернулся, решил голограмму домой сгонять, за свежими носками.

– Привет, Гена, – кивнул Майоров. – Как там дела, никто в нашу пустую квратиру не пытался влезть?

– Да вы что, Алексей Викторович! – От усердия глаза бывшего спецназовца, комиссованного из армии в связи с ранением, стали похожи на стеклянные пуговки плюшевого медвежонка. – Как можно! Я для чего здесь сижу, по-вашему? Катерина, уезжая, меня отдельно попросила за квартирой приглядывать, так я всегда в свое дежурство поднимаюсь, замки проверяю. Все спокойно! Ваши, как на дачу уехали, так и не появлялись пока.

– Ну, спасибо, коли так.

Значит, дома никого. Вот и славно!

Не робей, болван кретинский, все еще можно исправить! Главное – успеть повиниться перед зайцерыбом первым.

Заходить в квартиру Алексей не стал, было слишком больно. Там спокойно спала атмосфера счастья и покоя. Вскарабкались друг на друга, словно котята, туфельки Ники, вальяжно раскинулся на пуфике шелковый шарфик Анны, обиженно сопел возле зеркала тот самый «Катеринин бант».

Бросив у порога сумку, Алексей взял с пуфика шарф и, прижав его к лицу, втянул запах любимых духов зайцерыба. Он сам когда-то подарил их Анне, в первую годовщину свадьбы, и с тех пора жена пользовалась только ими. Так что проблем с выбором милых презентов по поводу и без у Алексея не было.

Он зачем-то сунул шарфик в карман джинсов и захлопнул дверь квартиры.

Теперь – на дачу, быстрее!

Хорошо все-таки, что за рулем был Виктор. Невозмутимый, спокойный, абсолютно не реагирующий на возмущенные вопли Майорова:

– Ну что ты тянешься в этом ряду? Перестраивайся в крайний левый и – по газам! Обходи его, обходи!… с ним, что по встречке, проскочим! Быстрее, быстрее!

И так почти всю дорогу до дачи.

Не успел Виктор заглушить двигатель, а Алексея в машине уже не было. Он буквально на ходу выскочил из «мерса» и, отперев калитку, вбежал во двор.

– Никуська! Аннушка! Вы где? Я приехал!

Голос Майорова то затихал, когда он забегал в дом, то снова звенел на весь участок. И так продолжалось довольно долго, он явно не хотел поверить в очевидное.

Их здесь нет.

ГЛАВА 21

Виктор устало опустился обратно на сиденье, хотя больше всего ему сейчас хотелось сбросить с себя пропотевшую одежду, нырнуть в бассейн и проплыть метров пятьсот, смывая напряжение. А потом плюхнуться в шезлонг и расслабиться на часок-другой.

Но это, к сожалению, осталось в стране грудастых длинноногих красоток, катающихся на розовых слонах. В стране фантазий. Где все всегда происходит так, как того пожелает создатель. В данном случае создателя звали Витей.

А в реальности все было препаскуднейше.

Из ворот вышел бледный Майоров и молча уселся рядом с приятелем:

– Поехали.

– Дом-то хоть запер?

– Что? – Алексей непонимающе посмотрел на Виктора. – Какой дом?

– Твой, бестолочь, – тот тяжело вздохнул, вытащил из вялой ладони Майорова связку ключей и вышел из машины.

Разумеется, и дом, и гараж (он что, думал, что жена и дочь решили спрятаться в гараже?), не говоря уже о калитке и воротах, – все было нараспашку. Даже надвапашку.

Виктор прошелся по владениям друга, проверяя и закрывая все, что можно. М-да, судя по небольшому слою пыли, непохоже, что отсюда сорвались в последний момент, здесь никто не жил больше недели.

Это, похоже, понял и Алексей.

Он снова и снова набирал номера жены и дочери, выслушивал вежливую рекомендацию позвонить позже, шипел, словно брызги воды на раскаленном утюге, и начинал все сначала.

– Да прекрати ты терзать несчастный мобильник! – не выдержал наконец Виктор. – Разрядится ведь раньше времени! Понятно ведь – их телефоны отключены.

– Не отвлекайся, на дорогу смотри, – огрызнулся Майоров и, в очередной раз услышав цивилизованный вариант ответа «пошел на…», зашвырнул телефон назад и заорал: – Что за дурацкая манера исчезать, не поговорив! И ладно бы сама, так ведь и дочку забрала! Она вообще думает, что творит?!

– А ты? – саркастически усмехнулся Виктор. – Ты думал, что творил? Или ты считаешь свою жену сладкой дурочкой, которая ничего не замечает? А Ника? Ты забыл о способностях своей дочери?

– Так ведь их больше нет, – растерянно проговорил Майоров.

– Ты уверен? Ты в этом абсолютно уверен? А если на минуточку допустить, что твоя девочка по-прежнему связана с тобой, как раньше, что она чувствует ВСЕ?!

– Господи… – Алексей в одно мгновение словно выцвел и, вцепившись ладонями в лицо, глухо произнес: – Только не это! Пожалуйста, только не это! Моя родная малышка, если она… Нет, не может быть, она бы не вела себя так спокойно, когда я уезжал!

– Не мерь свою дочь обычными мерками, она другая, и ты это знаешь.

– Да обычная она теперь, обычная, – заорал Майоров. – Только способная очень, развитая девчонка, но их, таких способных, целая школа набралась!

– Ну да, детей-индиго рождается на Земле все больше.

– Да плевать мне на детей-индиго, я хочу найти свою дочь! И свою жену! – трясущимися пальцами, все время ошибаясь, он все-таки набрал нужный номер и торопливо заговорил: – Алло, Сергей Львович? Да, я приехал. Нет, не поговорил. Почему? Да потому что эта упрямая ослица сбежала! Исчезла! Испарилась! Да, вместе с Никой. Их нет нигде – ни дома, ни на даче. Записка? Нет, на даче никакой записки не было, да и их там не было. В смысле – вообще. Анна уехала сразу после моего возвращения на съемки, вот только куда? Куда, черт побери! Хорошо, я поищу в квартире, а вы пока, очень вас прошу, постарайтесь узнать – не выезжала ли она с Никой за рубеж. Ее машина? Тоже не смотрел, я в паркинг не заходил. А меня Виктор возит. Хорошо, я все осмотрю, а потом вас наберу.

Но то, что Алексей увидел дома, облегчения не принесло. Скорее наоборот.

Машина Анны спокойно стояла на своем месте в подземном паркинге, а вот дорожного чемодана и большинства летних вещей жены и дочери в шкафу не было.

Как не было и письма. Да что там письма – хотя бы коротенькой записки!

Ни-че-го.

Он обзвонил всех друзей и знакомых, узнав о себе много любопытного и порой завораживающего (яйцеголовый (Саша Голубовская) – это еще полбеды, но когда тебя называют вышедшим из-под контроля результатом эксперимента по вживлению в похотливого самца гориллы розового, светящегося в темноте, вибратора (Таньский), становится как-то совсем уж неуютно), но никто ничего не знал. Или не хотел говорить.

А потом он совершенно неожиданно дозвонился до Анны.

Вот только результат оказался нулевым. Вернее, минусовым.

Но ничего, главное – они живы и здоровы. А там – посмотрим еще, кто кого переупрямит!

Алексей попробовал набрать номер дочери. Но Ника свой телефон так и не включила. А может, она вообще его дома оставила?

Майоров прошел в комнату дочери и осмотрелся. Нет, не видно. Если только она его не спрятала куда-нибудь. Но копаться в ее вещичках Алексей не стал, в их семье право на личную жизнь соблюдалось безоговорочно, никто никогда не устраивал обысков, не копался в записях, в телефонных книжках, не обшаривал шкафы.

Потому что верили друг другу.

Стало совсем кисло. А тут еще бесконечные звонки неугомонных журналистов, жаждущих интервью или хотя бы пары слов! Самым разумным было бы отключить телефон, но…

Вдруг зайцерыб все же позвонит? Или Ника?

Они не позвонили ни завтра, ни послезавтра. И если на следующий день телефон Анны еще работал, отвечая длинными гудками, то с послезавтра он снова нудно посылал в астрал.

Немного утешало только одно – пределы страны они не покидали, генерал Левандовский это гарантировал. Ни Анна Лощинина, ни Ника Майорова не брали билеты на самолет и на поезд, не пересекали ни один из приграничных пунктов пропуска.

А если они в России, они обязательно найдутся. Сергей Львович обещал.

Все чаще звонил Хасбулатов, требуя вернуться на съемочную площадку, потом позвонил продюсер и вкрадчиво поинтересовался – готов ли господин Майоров заплатить гигантскую неустойку за срыв съемок?

И Алексей решил вернуться. Не потому, что испугался финансовых потерь, просто торчать одному в Москве, изнывая от неведения и тоски, больше не было сил. Ни душевных, ни физических, ожидание выматывало.

Об Изабелле в эти дни Майоров думал меньше всего. Правильнее будет сказать – совсем не думал. И не ломало его, и не тянуло. Слишком уж большую цену пришлось заплатить за сей сомнительный наркотик.

Но, стоило ему вернуться на съемки и оказаться рядом с этой женщиной, как все началось по новой. Буквально через пару дней после возвращения. Снова выворачивало наизнанку без нее, снова физически ломало, он даже на какое-то время забыл о пропавшей семье.

Потом, конечно, вспомнил. Но уже как-то без особой боли, привык, что ли. В конце концов, Анна сама виновата! Сбежала и отсиживается где-то!

Прошло уже почти десять дней с момента исчезновения Анны и Ники, связь Майорова с Изабеллой Флоренской утратила остроту сенсационности, жена Майорова никакого шумного раздела имущества не устраивала, скандальных интервью не давала, и папарацци постепенно переключались на другую грязь, благо, уж чего-чего – а смердящего белья в шоу-бизнесе хватало.

Последние пару ночей Изабелла даже оставалась ночевать в вагончике Майорова, перетащив туда свою зубную щетку и пару сексуальных халатиков, один из которых и был сейчас на ней. Вернее, был, но не совсем.

Девушка сбросила на пол и без того оскверненный мобильник, грациозно вытянулась на диване и распахнула халатик:

– Иди же ко мне, Лекс! – хрипло простонала она. – Я соскучилась!

Алексей склонился над роскошным телом и, едва касаясь, провел кончиком пальца по груди. Изабелла застонала и выгнулась навстречу мужчине…

И в этот момент с пола мстительно затренькал мобильный.

– Выключи его, пожалуйста! – задыхаясь, прошептала девушка. – Я хочу тебя!

– Погоди, а вдруг это важно, – Алексей опустил руку на пол, нашарил мобильник, взглянул на номер, высветившийся на дисплее, и вскочил с дивана: – Это звонок с моего домашнего! Вернулись наконец! Алло, алло, зайцерыб, это ты?! – радостно завопил он, совершенно забыв о голой роскоши на своем диване.

– Нет, это Катерина, – смущенно кашлянула трубка. – Ты извини, Лешенька, что так поздно звоню, но я просто очень волнуюсь. Я вернулась из Украины, гостинчиков тут привезла, черешни спелой для Никочки, персиков домашних, звоню на дачу – никто трубку не берет. Звоню Аннушке – телефон отключен. Ты не знаешь, что там у них, со связью проблемы?

– Да нет, Катерина, – разочарованно вздохнул Майоров, – их просто нет на даче.

– Как это нет, а где они?

Похоже, домоправительница ничего не знала о случившемся, и слава богу. Объясняться с обожающей его девчонок Катериной Алексею хотелось меньше всего.

– Они решили съездить отдохнуть в другое место.

– В какое еще место?

– Да какая разница? Уехали и все.

– Лешенька, – растерянно проговорила Катерина, – а как же они могли уехать без документов.

– Что?! Как это – без документов?!

– Так я тут прибиралась, как приехала, и паспорта Анечки и Ники видела на обычном месте, в секретере…

Она говорила еще что-то, славная и добрая Катерина, но Майоров нажал кнопку отбоя, чтобы набрать номер генерала.

А потом он снова уехал в Москву, разругавшись с режиссером, и снова обзванивал друзей. И, когда дозвонился до Таньского, та дрожащим голосом рассказала ему правду.

Потому что срок путевки у Анны и Ники закончился вчера. А они не приехали. И не звонили все это время.

Таньский не раз пробовала дозвониться до Михаила, знакомого Хали, который должен был опекать Анну с Никой, но у нее тоже ничего не получилось. Телефон гида молчал.

На следующий день в Турции высадился усиленный генералом Левандовским десант, туда рванули все: Алексей, Артур, Виктор, Хали Салим и даже Винсент Морено, друг Саши Голубовской и по совместительству – полевой агент ЦРУ.

Но никаких следов Анны и Ники найти не удалось. Марина Луговская с дочерью Вероникой вышли из отеля и больше не вернулись. Вещи, документы (качественная подделка, ничего не скажешь) – все это осталось в номере.

Михаил Исмаилов? Наш гид? А вы не знаете?

Он в реанимации, вот уже почти неделю. Состояние крайне тяжелое, обширная черепно-мозговая травма. Его жена, бедняжка, совсем ослепла от слез, и немудрено – сразу и брат, и муж! Они ехали в одной машине и разбились, сорвались со скалы прямо в пропасть! Брат погиб, а муж чудом выжил, но надежды мало.

Тебе стало скучно? Ну что ж, веселись!

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 22

Ника не могла угомониться допоздна, строя планы спасения «русалки». Но планы эти, составленные из радужных мыльных пузырей, лопались от малейшего вторжения скучной реальности.

Где будет жить Лхара, девочка уже решила – на даче, в бассейне. Летом – в открытом, зимой, разумеется, в закрытом. Его нет на даче? Построим! Оставалось сделать всего ничего – спереть «русалку» из аквапарка и перевезти ее в Москву.

В общем, ребенку было чем заняться, и загнать ее в постель или хотя бы для начала в душ не получалось. Ну и ладно, сама пойду, а мой юный главнокомандующий пусть пока фортиции составляет.

Я пустила воду в ванной, стащила с себя изможденные зноем и духотой вещи и обнаружила, что забыла в комнате свой крем для тела. Воду выключать не стала, набросила халат и вышла из ванной.

Ники в комнате не было. Паника с готовностью облилась бензином и чиркнула спичкой, но легкое колыхание штор, закрывающих выход на балкон, погасило личинку пожара.

Поняв, что разгореться не получится, паника мрачно пробурчала что-то нелитературное и убралась.

Я бесшумно отодвинула штору и выглянула на балкон. Ника подтащила к ограждению пластиковое кресло, стала на него коленками и, вцепившись в бортик, пристально вглядывалась в темнеющую даль моря. Губы девочки шевелились, кажется, она что-то шептала.

Я прислушалась и слегка офонарела – дочь разговаривала на английском:

– Лхара, не волнуйся, мы с мамой обязательно что-нибудь придумаем! Завтра мы будем рядом с тобой, может, получится и к тебе заглянуть. Да найду я тебя, найду, не бойся! Скажи, а ты без воды долго обходиться можешь? Серьезно? Так это же здорово!

Вываливаться на балкон с кретинским «А че это ты тут делаешь, а?» я не стала. И так все понятно. Но от очередной демонстрации восстановившихся способностей ребенка-индиго особого восторга я не испытала.

Потому что эти способности принесли нам пока полные ведра горя и боли, пользы от них…

Не ври, голубушка, себе самой врать не надо. Ника спасла отца.

Ой, вот только не надо, мрачно сопя, бухтеть – и напрасно, раз он такой козел!

Не напрасно. Пусть живет, пусть любит, пусть будет счастлив.

Хотя он все-таки козел.

Я вернула штору на место, взяла с туалетного столика крем и вернулась в ванную, оставив своего ребенка общаться с новой знакомой.

Пусть поболтают девчонки. Ну а то, что одна из них – амфибия (наверное), которая находится сейчас за несколько километров отсюда в бассейне с дельфинами, никого не касается.

Когда я, отмывшись до скрипа и умастив скрип душистым кремом, вышла из ванной, дверь на балкон была закрыта, а Ника, высунув язык, что-то рисовала.

– И что у нас там такое? – поинтересовалась я.

– Великий Отец Нгеле, – деловито «пояснила» дочь.

– Кто?!

– Ну, он самый главный там, где родилась и выросла Лхара, типа бога, что ли. Лхара говорит, что он и другие боги, его помощники, очень похожи на нас. Вот я и решила нарисовать этого Нгеле, а вдруг его кто-нибудь узнает?

– Кто ж его узнает… – усмехнулась я, подходя к столу, за которым устроилась Ника, но продолжить фразу не смогла.

Потому что занята была. Челюсть собственную подхватывала, к полу устремившуюся.

Оказалось, что моя дочь еще и рисовать умеет! Причем так, что становилось немного жутко при взгляде на ее работу.

Нет, особого мастерства в рисунке не наблюдалось, линии кривоваты, пропорции не соблюдались, видно было, что рисовал ребенок.

Но в целом…

С белого листа бумаги на меня смотрело Зло. Равнодушно-холодное, невозмутимое, безжалостное Зло.

Оно очень комфортно чувствовало себя в глазах благообразного седого старика, высушенного временем до потери возраста. Умных и мертвых глазах. Душевно мертвых.

Ника очень точно передала внутреннюю суть этого неведомого Нгеле.

– Странно, – я склонилась над плечом дочери, всматриваясь в рисунок, – странно и непонятно.

– Что тут странного?

– Этот старик действительно похож на нас, то есть на людей европейской расы.

– Ну да, Лхара ведь говорила. Его помощники тоже такие.

– Тогда почему его зовут Нгеле? Согласись, это имя совсем не европейское.

– Не знаю, – пожала плечиками Ника. – Может, народ Лхары просто переделал европейское имя на более привычное им.

– Скорее всего, – я поцеловала пушистую макушку. – А ты у меня, оказывается, еще и художница! Да мы с тобой не пропадем, доча! Заработаем на хлеб с икрой сами!

– Я не хочу сами, – тихо прошептала девочка. – Я хочу с папой.

– Все, спать пора, нам завтра рано вставать, не забыла? – Бедная моя малышка, она все-таки не выдержала, нарушила договор.

Ничего, лапыш, все устроится. Многие дети живут на два дома, ты привыкнешь. И даже хорошо, что появилась эта загадочная Лхара, она занимает все твои мысли.

Почти все.

Утром мы встали пораньше, чтобы успеть перекусить кофе с булочкой. Ресторан в отеле начинал работу в семь утра, но для выезжающих в аэропорт рано утром он открывался в четыре. Правда, никого из обслуживающего персонала там не было, но заряженный автомат с кофе имелся, как и несколько подносов с разнообразной выпечкой.

И ровно в шесть тридцать мы вышли из отеля и направились в сторону шлагбаума, перегораживающего въезд на территорию посторонним.

Солнце еще толком не проснулось, оно нежилось в постели, щедро делясь этой негой с миром.

Ярко-голубое, пока не выцветшее от зноя небо, свежий ветерок, буйство цветущих олеандров (главное – не нюхать!), ласковый шепот прибоя – лепота и благолепие, в общем!

– Доброе утро! – послышалось за спиной.

Мы обернулись – нас догонял Михаил.

– Привет, – улыбнулась я. – Ты что, все-таки решил поехать с нами?

– Я бы с удовольствием, но толпа сегодня выезжает-заезжает. Просто решил вас проводить, потому что Мехди немного опаздывает, проспал, паршивец, и мы пойдем к нему навстречу. Чтобы и вам не торчать у ворот, и быстрее получилось.

– Так ты бы нас предупредил, мы бы в номере подождали. Или на ресепшене, тебе помогли гостей выпроваживать. Да, Никусь? – Я подмигнула дочке.

– Наверное, – вяло улыбнулась она.

– Я бы с удовольствием предупредил, если бы этот болван позвонил мне раньше! – тяжело вздохнул Миша. – Так ведь соизволил уведомить об опоздании буквально пару минут назад, когда понял, что не успевает. Хорошо, у меня как раз пауза в отправке автобусов образовалась, минут двадцать есть, так что я с удовольствием пройдусь с двумя очаровательными дамами по утреннему холодку.

– А мы не по холодку идем, а по асфальту, – пробурчала Ника.

– Ты чего такая скучная сегодня, а? – Михаил присел перед девочкой на колени и легонько нажал ей на кончик носа: – Дзынь! Смешарики, подъем!

– Очень смешно! – еще больше надулась дочка. – Дядя Миша, я что, по-вашему, ясельник в памперсах?

– Вроде нет, хотя надо проверить наличие памперсов, – Михаил удивленно посмотрел на меня, кивнув в сторону Ники.

Я пожала плечами – объяснить поведение своей дочери я тоже не могла. С утра вроде все было в порядке, она возбужденно щебетала, предвкушая приключение, и вдруг – замолчала, посерьезнела. Нервничает.

Причем началось это недавно, практически совпав с появлением Михаила.

Мы уже вышли из ворот и свернули за угол, направляясь к дороге, ведущей в Аланию.

Я придержала дочку за руку, подняла ее личико и внимательно посмотрела в глаза:

– Ника, что происходит? Что-то не так?

– Не знаю, мамсик, – тяжело вздохнула девочка и поежилась. – Мне просто холодно вдруг стало, зябко как-то. Словно там, – махнула она рукой в сторону Алании, – снег идет.

– Холодно? – озадачился Михаил. – Так с утра уже двадцать пять градусов, разве это холодно? Может, ты заболела?

– Погоди-ка, – я прикоснулась губами к лобику Ники – все нормально, температуры нет. – Да вроде непохоже. Слушай, – я повернулась к гиду и извиняюще улыбнулась: – Мы, наверное, сегодня все же не поедем, ты не мог бы позвонить Мехди и все отменить?

– Поедем! – закричала Ника, упрямо сжав кулачки. – Нас Лхара ждет, я обещала!

– Но ты же…

– Со мной все в порядке! Ну холодно, ну и что!

– Девочки, не ссорьтесь, – улыбнулся Михаил. – Вон машина Мехди, сейчас сами с ним все и решите.

В конце пустой в этот ранний час улочки, зажатой с двух сторон высокими ограждениями отелей, появился белый «Рено Меган». За рулем сидел кто-то черноусый и приветственно махал рукой, но толком разглядеть лицо водителя не удавалось – слепило солнце.

Мы подошли к остановившемуся автомобилю, Миша открыл переднюю дверцу и весело гаркнул:

– Мерхаба, Мехди!

Потом вдруг замер и резко подался назад, сдавленно крича:

– Уходите! Это не Мехди! Бегите обратно, к отелю!

Да мы бы с радостью, но нас не пустил тот самый холод.

Леденящая струя какого-то газа.

ГЛАВА 23

«Если брызжет в морду газ, значит, гад напал на вас».

Примета. Народная. Проверенная. Причем лично и неоднократно.

И каждый раз возвращение в реальность могло смело номинироваться на премию «Мерзость года». Казалось бы – куда гаже, чем в прошлый раз? Но тогда мои похитители, боясь за обивку, хоть изредка останавливали машину (см. роман Анны Ольховской «Лети, звезда, на небеса»), любезно разрешая мне изучать растительность вблизи. Правда, растительность особого восторга от знакомства с содержимым моего желудка явно не испытывала.

Но теперь я в очередной раз убедилась, что нет предела совершенству, даже если совершенствуется мерзость.

Ни одного, даже самого слабенького, проблеска позитивчика. Тошнота с радостным гиканьем носилась вверх-вниз по пищеводу, заставляя его корчиться в мучительных спазмах, плаксиво хныкало сердце, жалуясь на ваву, голова… хотелось бы сказать, что раскалывалась, но, судя по ощущениям, она уже давно раскололась, и сейчас толпа жадных термитов в темпе выгрызает мне мозг. Причем делает это ужасно шумно, аж уши закладывает.

Почему-то шум раздражал больше всего.

– Эй, ребята, – простонала я, не открывая глаз, – вы не могли бы делать это потише?

Ребята, как и все маргиналы, действующие толпой, в ответ взвыли еще громче. А потом еще и начали слаженно прыгать, сотрясая мою… мое…

А вот кстати, на чем я лежу? И почему – я приоткрыла один глаз, обычно это бывает левый – вокруг так темно? И где…

– Ника?!

– Мамсик, ты проснулась! – радостно прошептал родной голосок. – Я так боялась!

– Чего, солнышко?

– Что ты… – судорожный всхлип, – что ты умрешь.

– С какого это перепугу мне умирать?

– Я давно уже проснулась, у меня очень голова болела и пить хотелось. Но вокруг темно, гудит так страшно, и тебя нет… – двойной всхлип из арсенала с трудом сдерживаемого плача. – Я тебя позвала раз, другой, а ты не отзываешься! И не видно ничего! И я подумала, что я одна! Потому что я тебя совсем не чувствовала, ну вот совсем! – Плач все-таки прорвался.

Глаза уже привыкли к мраку, и он по-соседски слегка расступился. Но только слегка, поскольку свету проникнуть в наше пристанище, вернее – прилежище, было неоткуда. Больше всего это крохотное помещение напоминало огурец. Или кабачок. И вовсе не формой, стены-то как раз были ровные, не выгнутые. Просто сразу вспоминалась загадка: «Без окон, без дверей полна горница людей».

Вот и в этой горнице ни окон, ни дверей я не видела. Хотя насчет дверей могу ошибаться, как-то мы сюда попали, верно?

Но людьми она, горница, была буквально переполнена. Ну и что, что людей было двое – я и Ника – переполниться можно и одним, все зависит от размера помещения.

А они, размеры, благоговейного трепета не внушали. И эхо в коробке, куда нас засунули, не гуляло под теряющимися наверху сводами.

Потому что эти самые своды нависали буквально в метре над нашими головами. А мы с дочкой валялись на полу, как два мешка с картошкой.

Правда, пол был чистым, но от этого уютнее и мягче не стал. Особенно если учесть, что вся коробчонка гудела и сотрясалась.

Ника, съежившись в компактный комочек и прижавшись к моему боку, тихонько всхлипывала, вспоминая пережитый ужас.

Я попробовала перевести себя хотя бы в полугоризонтальное положение, то есть сесть, но при первой же попытке тошнота возбужденно подкатила к горлу, предвкушая победу. Нет уж, голубушка, как-нибудь обойдемся без тебя, нам с дочкой здесь и так не очень комфортно, а если уж ты присоединишься, станет совсем не комильфо.

Ч-черт, но почему так болит в области сердца? Словно меня туда лошадь лягнула.

Ладно, будем действовать лежа. Благо, размеры огурца позволяют.

Я обняла сидевшую рядом дочку и прижала к себе, нежно поглаживая кудряшки:

– Ну что ты, лапа моя родная, что ты! Запомни – что бы ни случилось в нашей с тобой жизни, даже если нас вдруг попытаются разлучить, я всегда буду рядом. Найду тебя, где бы ты ни была.

– Всегда-всегда? – тихонько просопела Ника мне в ухо.

– Насчет всегда-всегда ты сама не захочешь.

– Почему это?

– Ну представь – ты выросла красивой-прекрасивой девушкой, познакомилась со своим принцем, у вас романтическое свидание на берегу моря, и тут вы замечаете, что в ближайшем рододендроне один из цветов слишком, гм, крупный. Присмотрелись – а это мама в засаде обосновалась, бдит, чтобы любимую дочу никто не обидел.

– Что мама делает? – хихикнула Ника.

– Бдит. Следит то есть.

– А-а-а, а то я подумала…

– Знаю я, что ты подумала! – возмущенно проворчала я. – Твоя мама, между прочим, никогда в присутствии наследников престола этого не делала!

– А в присутствии остальных, которые не наследники, значит, бывало? – еще больше развеселилась дочка. Вот и славно, вот и хорошо, слезы уже почти высохли.

– Да за кого ты меня принимаешь!

– За самого лучшего в мире мамсика, – окончательный вердикт был припечатан теплым поцелуем в щеку. – Ты только не умирай, ладно? Я без тебя жить не умею.

– Я постараюсь, – в носу вдруг защекотало – это готовились к работе слезные железы. – И вообще, что это за разговорчики по поводу моей безвременной кончины, а? Я никуда не тороплюсь, мне и на этом свете хорошо.

– Это все тот дядька, – Ника закопошилась у меня на груди, устраиваясь поудобнее, – это он сказал.

– Какой еще дядька?

– Ну я же недорассказала тебе! В общем, я начала тебя звать, немножко поплакала, и тут ты застонала! И совсем рядом, надо было просто руки протянуть, а не носом хлюпать! Я обрадовалась, трясу тебя, трясу, а ты не отзываешься, только стонешь. Потом захрипела, так страшно! Тебе словно что-то не давало вздохнуть. Я старалась, честно, очень старалась помочь тебе дышать, но у меня плохо получалось, у тебя внутри словно слизь какая-то разбухать начала. И очень быстро, я не успевала ее чистить! В общем, я перепугалась и как заору! И почти сразу открылась дверь, она вон там, – кивок в сторону ничем не отличающейся от остальных стены, – и сюда заглянул какой-то дядька. Здоровый такой, белесый. Он посмотрел на тебя, злобно прошипел что-то, кажется, на немецком, я точно не знаю, потом позвал какого-то Стивена. И с ним, Стивеном, разговаривал на английском.

– Стивен, говоришь? – задумчиво проговорила я. – А как он выглядит, этот Стивен?

– Тощенький такой, невысокий, в очках. Мамс, ты не перебивай, я все сама расскажу. Так вот, прибежал этот невысоклик, выругался, быстренько убежал обратно и почти сразу вернулся с чемоданчиком в руках. Мамочка, – Ника вдруг вжалась лицом в мою шею и всхлипнула, – он колол тебя прямо в сердце!

– Чего-о-о-о?! – Так вот какая лошадь меня лягнула!

– В сердце! И ругался на этого типа, так ругался! Что-то насчет той гадости, которую нам в лицо брызнули. Вроде слишком сильнодействующее средство, на женщинах и детях применять нельзя, и теперь у матери – это у тебя, мамсик – проблемы с сердцем и дыханием! Белесый на меня показал и говорит – а девчонка-то в порядке, вон проснулась уже, скандалит. А этот Стивен буркнул, что девчонка, то есть я, она другая. Мамсик. А что он имел в виду? Что значит – другая? Я что, не человек, что ли? Инопланетянка?

– Уверяю тебя, солнышко, ты – человек, – я поцеловала ребеныша в висок. – Самый мой лучший человечек! А что касается слов этого типа – ты же сама знаешь, родная, что действительно отличаешься от большинства. Но ты не одна такая, вас на Земле все больше. Считается, что вы – новый вид человеческой расы.

– Дети-индиго, – прошептала Ника. – Я читала в Интернете. Но пока никого, похожего на меня, не встречала.

– Потому что мы с папой не стали отдавать тебя в научный центр, где изучается этот феномен. Не хотели, чтобы ты стала подопытным кроликом для спецслужб, ты и так практически с самого рождения и даже до него привлекала нездоровый интерес всяких уродов.

– Я помню, – мрачно проговорила Ника. – Я все помню.

– А я так надеялась, что ты забыла! – Я еще крепче прижала к себе дочь.

– Я просто не хотела об этом говорить. И сейчас не хочу. Но, насколько я поняла, нас украли из-за меня. И они хотят заставить тебя нарожать еще кучу таких, как я.

– Что?!

– То. Этот Стивен сказал, когда на белесого орал, что из-за их тупости чуть было не сломался инкубатор гениев. Потом ты задышала нормально, он вколол тебе в вену еще какое-то лекарство, и они ушли. Еще и мне подмигнул, уходя, гад такой!

Стивен. Маленький, тощенький, экспериментатор на людях…

Стивен МакКормик?!

ГЛАВА 24

Больше пяти лет назад Саша Голубовская, моя подруга, уговорила меня поехать с ней и ее детьми в Чехию, куда всю семью Голубовских пригласил Фридрих фон Клотц, партнер по бизнесу главы семьи, Андрея.

Безобидная поездка, обещавшая прекрасный отдых в личном замке фон Клотца, превратилась в жуткий кошмар, в котором весьма затейливо перемешались крысы, катакомбы, склепы, тайная лаборатория-тюрьма ЦРУ и прочие «прелести» (см. роман Анны Ольховской «Первый раз»).

В этой подземной лаборатории активно проводились эксперименты над пленными, в результате которых «конечный продукт» являлся запрограммированным биороботом, эдакой миной замедленного действия, готовой взорваться в любой выбранный хозяевами момент.

Тамошние уроды едва не превратили нежную, хрупкую, очень женственную Сашку в такого вот бездушного кретина, запрограммированного убивать. Но мы справились, Сашка снова стала прежней, правда, быть хрупкой и слабой ей разонравилось, и она теперь постоянно тренируется, поддерживая спортивную форму.

Но главным уродом этого секретного объекта ЦРУ можно было смело назвать Стивена МакКормика, без сомнения, талантливого ученого, но по совместительству – бездушную скотину. Именно он, Стивен, с упоением экспериментировал на людях, не видя большой разницы между захваченным в плен террористом и самой обычной женщиной, которую дома ждут двое детей.

Я имела сомнительное удовольствие личного общения с мистером МакКормиком, когда меня перепутали с Сашкой и притащили в лабораторию этого тощего крыса. Я как раз была тогда беременна Никой, и поганец невероятно воодушевился, затлев идеей поэкспериментировать с еще не рожденным ребенком.

К счастью, развернуться парнишка не успел, ЦРУ-шное гнездо нашли и разгромили арабские террористы. Они, правда, прихватили в качестве трофея меня, но это уже совсем другая история.

Между прочим, после разгрома базы Стивен куда-то исчез, прихватив с собой все результаты исследований. Коллеги из ЦРУ, возмущенные столь неспортивным поведением соратника, землю рыли не только носом, но и остальными выступающими частями тела, но увы – мистер МакКормик телепортировался, видимо, в другое измерение. Во всяком случае, следов славного доктора не нашли.

А может, просто так искали. Кое-кому исследования мистера МакКормика были весьма интересны, поскольку могли обогатить личный карман.

Во всяком случае, именно так думал Винсент Морено, полевой агент ЦРУ, отлавливавший когда-то террористов всех мастей, в том числе и для лаборатории МакКормика. Ему и раньше не нравилось то, что душка Стивен вытворял с людьми, пусть и преступниками, а когда мистер Хренов Экспериментатор (по версии Винсента) взялся за Сашку, а потом и за меня, Морено окончательно взбунтовался и отказался быть охотником за головами. Тем более что с Сашкой у них тогда все только начиналось.

А сейчас продолжается, хотя они так и не поженились. Почему? Да как-то не до того. Сашка рулит унаследованным бизнесом, Винсент постоянно пропадает по делам, появляясь один-два раза в месяц. Чем он сейчас занимается, я, если честно, не знаю, видимо, потому, что мне это абсолютно фиолетово, причем в крапинку. Профессионал уровня Морено в его конторе на вес золота, думаю, ему нашли применение и без охоты на людей.

Главное, что Винс – классный мужик и всегда оказывается рядом, когда он нужен.

Но в данный момент рядом оказался его бывший коллега, тот самый телепортировавшийся Стиви. Теперь я совершенно точно знаю, кто фотографировал Нику возле дельфинария. И почему мне эта крысиная физиономия показалась знакомой.

Но что он делал там, в Алании?

И самое главное – какого… гм, черта его принесло туда именно тогда, когда там были мы?

И что это гудит, в конце-то концов?! Они что, засунули нас в раритетный «ЗИЛ» без глушителя? Тогда следующий вопрос по существу – откуда в Турции «ЗИЛы»?

Хорошенечко пораскинуть мозгами над этим животрепещущим вопросом мне не удалось. Во-первых, раскидывать было нечего – почти все серое вещество выгрызли горластые термиты, – а во-вторых, вопрос трепетал как-то вяло, без огонька.

Было еще и в-третьих – тихое сопение уснувшей дочери у меня под боком. Оно действовало просто гипнотически, превращая веки в неподъемные чугунины.

Ну и ладно. Не хватало еще тратить драгоценные силы на сражение с собственными веками.

И вообще, я…

Второй дубль сцены «она пришла в себя» получился чуть лучше первого. Во всяком случае, состояние было средней степени паршивости – тошнота практически исчезла, голова болела, но гораздо меньше (может, потому, что термиты уже все сгрызли?), а вот место, куда наш славный доктор Стивен вогнал мне иглу, ныло довольно сильно.

А еще – сменилась тональность гула. И трясло теперь не так сильно, скорее – покачивало.

Но самое главное отличие от первого дубля обнаружилось, когда я, прочитав три мантры и сосредоточившись на пупке, смогла приоткрыть один глаз. На этот раз повезло правому.

На самом деле повезло, потому что эта действительность была гораздо симпатичнее предыдущей. Видимо, потому, что каюту заливал яркий солнечный свет.

Стоп. Каюту? Какую еще каюту? Почему вдруг я решила назвать огурец каютой?

«Да потому, – услужливо подсказало подсознание, – что окошко тут круглое».

Ну и что?

«Качает, как на корабле».

Любое транспортное средство качает, даже коляску.

«Воду видишь, ослица?»

На отладку и фокусировку зрения ушло три минуты кряхтения и аристократичного мата (ну, типа «Сэр, не соблаговолите ли вы выйти на…? Благодарю»), но в итоге я смогла рассмотреть за иллюминатором ровную водную гладь.

И это было вовсе не море, хотя размеры глади впечатляли.

Но еще больше впечатляла растительность по берегам глади. Хотя какие там берега – берегов в привычном смысле слова (отмель, песочек, обрыв, утес, в конце концов, что серым мохом оброс) здесь не было. Над водой свисали заросли вконец распоясавшейся растительности: какие-то лианы, кусты, ветки, изогнутые стволы деревьев – вся эта зелень разнузданно переплелась друг с другом в самых затейливых позах.

Что-то непохоже на Турцию. Совсем непохоже…

– И куда это нас занесло? – прошептала я, боясь разбудить дочку.

Пусть еще поспит. Надеюсь, мои кряхтенье и нелитературные мыслеформы ее не потревожили. Мы теперь лежим на нормальной постели, с простыней, подушкой и одеялом, чего же не спать?

Ишь, закрутилась в одеяло с головой, так и задохнуться недолго. Вот же веретено!

Я осторожно отвернула край одеяла.

И пару мгновений тупо таращилась в пустоту. Потому что это было просто скомканное одеяло, без теплой сопящей серединки.

А потом и тошнота, и боль, и все остальные недомогания вдруг куда-то исчезли, затихарившись до лучших времен, и я превратилась в персонаж советского плаката времен Великой Отечественной «Таран – оружие героев!». В качестве таранящего дверь каюты средства у меня был стул. Правда, он быстро сломался, слишком уж хлипким оказался. Пришлось применить ноги, сначала правую, потому левую.

Дверь содрогалась и охала, она держалась изо всех сил. Но для реально стойкого сопротивления ей следовало быть стальной, а где вы видели стальные двери в каютах?

В итоге деревяшка окончательно выбилась из сил и одновременно – из дверного проема.

Хотелось бы сказать, что я легкой бабочкой выпорхнула из каюты, но трудно сохранять грациозность, когда у тебя забрали ребенка.

Кого больше всего боятся аборигены Африки? Правильно, разъяренного носорога. Вот такая носорожица и выломилась из клетки, еще раз протоптавшись по и без того униженной двери.

И ломанулась по не очень длинному коридору туда, где виднелся какой-то выход. Во всяком случае, лестница, ведущая вверх.

Истерически трубить «Доченька, где же ты, отзовись!» я не стала. Я вообще в состоянии амока не ору. Я рву, грызу, бью.

За дочь – убью. Любого.

Вот, например, этого белобрысого мужика, молча вставшего у меня на пути. О нем, похоже, говорила Ника, или здесь съезд белесых.

– Хальт! – гавкнул этот наивняк, предупреждающе вытянув руку вперед. – Цурюк!

Ага, действительно немец, дочка не ошиблась. Был бы коренным уроженцем Африканского континента – благоразумно посторонился бы, пропуская носорожицу. А так – получи!

Жаль, конечно, что у меня нет полноценного рога (только рожки благодаря Лешке), но и колено, с размаху врезавшееся в пах белобрысого, оказалось неплохой заменой. Там, по-моему, даже что-то клякнуло. А может, это сам дойч клякнул, обваливаясь на пол.

Цурюкать он мне будет, ха!

Прогрохотав по лестнице, я распахнула дверь и на мгновение ослепла, нокаутированная солнцем.

А когда проморгалась и отслезилась, обнаружила…

– Ника!

Дух носорожицы куда-то предательски слинял, уступив место моим собственным ощущениям, ноги немедленно ослабели, и я сползла по стенке, облегченно улыбаясь.

Вот она, моя девочка, стоит возле какой-то емкости, смеется, щебечет.

На английском щебечет, не замечая никого и ничего.

В том числе и того, что за ней внимательно наблюдает сидящий неподалеку в шезлонге господин МакКормик собственной плюгавой персоной.

Но мое появление Ника почувствовала. Она обернулась и, испуганно вскрикнув, бросилась ко мне.

ГЛАВА 25

– Мамсик, что с тобой? Зачем ты встала? Тебе же нельзя! – дочка смешно суетилась вокруг меня, периодически присаживаясь на корточки и заглядывая мне в лицо полными слез глазами. – Ты же слабая совсем! Посмотри, какая бледная, прямо синяя! Ну на минуту оставить нельзя!

– Я проснулась, а тебя нет. Мама разволновалась, а ты знаешь, что бывает, когда мама за тебя волнуется.

– Но ты же еще должна была проспать не меньше часа, Стивен так сказал.

– Тебе сказал?

– Ага. Я давно проснулась, еще когда мы в самолете были. Меня Лхара разбудила.

– В самолете? Лхара?

Помните, как у Пугачевой – «крикну, а в ответ тишина»? Вот такая же гулкая тишина, образованная вакуумом, гугукала сейчас в моей голове. С ходу вникать в ситуацию не получалось, возможно, потому, что ситуация оказалась слишком уж невникаемой, как базальтовая плита. Хоть голову всмятку разбей – не проникнешь.

Оставалось только надеяться, что усиленное тюканье лбом в ситуацию придало моему лицо вид одухотворенной нездешности, эдакой отстраненности. Главное – слюну не пустить для завершения образа.

– Мамс, не кривляйся, – фыркнула Ника. – Тоже, нашла время! Нам с тобой надо думать, как из Бразилии выбираться, а она рожи корчит!

О, еще и Бразилия! До кучи, так сказать. Боюсь, без слюней не обойдется, интеллект в них захлебнулся.

– Солнышко, – просипела я, потом откашлялась и продолжила: – А не могла бы ты все рассказать по порядку? Самолет, Лхара, Бразилия – мама тормозит.

– Позвольте мне, – оказалось, что мистер МакКормик уже не сидит в шезлонге, а высушенным чучелом павиана нависает над нами. – Я увидел вашу, Анна, растерянность, услышал слова «Лхара» и «Бразилия» и решил вмешаться в вашу с дочерью беседу.

– Вот те нате, хрен из-под кровати, – проворчала я, пробуя подняться.

– Простите, что? – Меня услужливо подхватили под руку и помогли принять вертикальное положение. – Я не говорю по-русски.

– И очень хорошо, что не говоришь, обсосок, – теперь можно и на английский перейти: – К чему изображать из себя джентльмена, мистер МакКормик?

– Так вы меня узнали?

– Ваши очки с обгрызенными дужками незабываемы. У вас что, в родословной грызуны были? И вам теперь надо постоянно что-то грызть, чтобы зубы во рту помещались?

– Острите? – Глаза ушлепка за стеклышками действительно объеденных очков холодно блеснули. – Это хорошо, это просто замечательно. Значит, мы с вами подружимся.

– Любопытные у вас представления о дружбе, – очень хотелось гордо оттолкнуть верхнюю конечность Хренова Экспериментатора, но предательские ноги вели себя совсем уж по-свински.

И даже не по-свински – у хрюшки довольно крепкие копытца, на которых она стоит весьма уверенно. Мои же ноги превратились в переваренные макаронины, причем даже не из твердых сортов пшеницы, и держать меня отказывались.

Поэтому пришлось терпеть общество плюгавчика, ведь Нике, старательно поддерживавшей маму под руку (скорее висящей на маминой руке), справиться с транспортировкой родительницы вряд ли удалось бы.

В общем, кучненько так, компактненько мы двинулись к расставленным вокруг небольшого пластикового столика шезлонгам. Потом меня бережно, словно песчаный куличик (не дай бог, рассыплется!), усадили в один из шезлонгов, и я собралась уже хорошенечко осмотреться, но в этот момент к нашей компании решил присоединиться обиженный мной белесый.

Странной, какой-то скованной походкой он подошел ко мне и, прошипев что-то очень недружественное, замахнулся.

Судя по траектории замаха, плюха должна была прилететь мне, но резкий окрик МакКормика вернул лапу блондина в исходное положение. То есть в область обиженных гениталий.

Белесый злобно залопотал на немецком, который я благодаря частым поездкам в Германию к Сашке знала неплохо. Чуть хуже, чем английский, но понять суть претензий дойча, оказавшегося Куртом, смогла.

И незачем так орать, истеричка!

МакКормик с сомнением перевел взгляд с рослого Курта на бледную немочь, растекшуюся по шезлонгу, и насмешливо уточнил у белесого:

– Значит, вот эта еле живая женщина, перенесшая остановку сердца и всю дорогу находившаяся под действием сильнейших транквилизаторов, снесла с петель дверь и вырубила тебя одним ударом?

– Еле живая?! – прошипел Курт. – Да она носится и лягается, как баварская кобыла!

Почему баварская?

– Ну да, ну да, – МакКормик сложил лапки домиком и участливо поинтересовался: – Ты сетку от мошкары не забыл натянуть над кроватью? А то, не дай бог, тебя мухи насмерть затопчут! Да, Анна?

Ага, дурочку нашел. Так вот прямо я и закивала с энтузиазмом кретина. С чего ты взял, ушлепок, что я знаю немецкий? А вот фигушки с макушкой, не знаю!

– Вы что-то спросили? – по-английски уточнила я.

– Нет, ничего. Тут наш Курт на вас жалуется, побили вы его, говорит.

– Послушайте, мне плевать, что там говорит ваш подельник! – Мне надоело разыгрывать великосветский раут. – И чувствовать себя участницей театра абсурда больше не хочу! Потрудитесь объяснить, какого черта вам надо, МакКормик?

– Для начала позвольте еще раз выразить свое восхищение вашей зрительной и не только памятью! – Стивен налил в два бокала белое вино и протянул один из бокалов мне. – Мы ведь с вами общались совсем немного времени, а вы запомнили, как меня зовут!

– Ура мне, – я нетерпеливо дернула щекой. – Ближе к сути. Зачем вы похитили нас с дочерью?

– Можно сказать – случайно, – ухмыльнулся плюгавец, отпив из своего бокала. – Великолепное вино, между прочим, зря не пьете. Юная леди, а вы не хотите продолжить свое общение с новой подружкой? – наклонился он к Нике. – Она там заждалась, наверное.

– Не хочу, – шмыгнула носом девочка. – Я с мамой буду.

– Кстати, позвольте сделать вам комплимент – вы прекрасно для вашего возраста говорите по-английски.

– Я вообще способная.

– А вот это мне известно, – ласково улыбнулся МакКормик. – Увидев тебя там, в Алании, когда ты общалась с Лхарой, я сразу оценил твой потенциал. А потом обратил внимание на твою маму, и она показалась мне смутно знакомой. Я сфотографировал вас обеих, правда, мне чуть не помешал ваш спутник, но чуть не считается. А потом отправил ваши фото нашим парням в Центр. И к вечеру у меня была вся существующая информация на вас, Ника Алексеевна Майорова. Ну и, конечно же, на вас, госпожа Лощинина. И мне стало очень любопытно – чьи гены поспособствовали появлению столь уникального ребенка-индиго? И как далеко распространяются возможности этого ребенка? Представляете нетерпение ученого? И я ведь мог изучать вашу, Анна, дочь с самого рождения, и еще до того! Эх, если бы не те кретины! Но ничего, от судьбы, как видите, не убежать. Суждено вам было стать объектами исследований дяди Стивена – вы ими стали, пусть и немного позже. Фатум, судьба. Другого объяснения нашей неожиданной встрече в этом турецком захолустье я не нахожу. Если бы вы знали, Анна, сколько планов у меня на ваш счет! А ваша Ника! Быстрее бы оказаться на месте! К сожалению, приходится плестить на этой тихоходной калоше, вертолет там не сядет. Можно было бы, конечно, расчистить вертолетную площадку, но старик дурит, боится выдать месторасположение своего мира.

– Я до сих пор так и не услышала ничего, кроме параноидального бреда, – сухо проговорила я, с трудом сдерживаясь, – может, все-таки перейдем к сути?

– Ок, – ничуть не обидевшись на «бред», кивнул МакКормик. – В общем, я сообщил о своих планах старику, он их одобрил, и в темпе была разработана операция по вашему изъятию. Экспромт, конечно, и без накладок не обошлось, но в целом мы справились. Правда, Курт, идиот эдакий, перестарался с газом и едва не отправил вас на тот свет, но и это удалось предотвратить. Вас погрузили в самолет, опа – и мы в Бразилии! И теперь плывем по Амазонке домой. Надо же, как повезло! И беглянку нашли, и два супербонуса получили! Старик на радостях даже решил Лхару пощадить. Хотя поначалу собирался устроить показательную казнь, так сказать, продемонстрировать гнев Великого Отца Нгеле!

– Казнь? – нахмурилась Ника. – У вас что, убивают провинившихся?

– А по-другому с этими дикарями нельзя. Тем более когда из-за одной глупой девчонки, посмевшей ослушаться воли Великого Отца, едва не было поставлено под угрозу само существование проекта! Хорошо, что болванам из дельфиньего шоу хватило ума хранить тайну своей главной, так сказать, звезды! А если бы этой паршивкой заинтересовались ученые? Или военные? Или, не дай бог, мои бывшие коллеги? Они начали бы рыть и докопались бы до места, где была поймана эта мерзавка, и тогда бы пришлось срочно зачищать местность, убирая все и всех. И из-за одной тупой девки погибли бы все.

– Но я же не знала! – странный, какой-то гортанный голос заставил меня вздрогнуть и оглянуться.

И одним вздрагиванием дело не закончилось, тремор пожаром распространился по всему телу, за пару секунд добравшись до зубов.

Наверное, я клацала ими слишком уж громко, потому что Ника улыбнулась и успокаивающе погладила меня по плечу:

– Мамочка, ну чего ты? Это же Лхара, ты видела ее в дельфинарии!

Не видела!

ГЛАВА 26

Там, в дельфинарии, я видела странное существо – рыбу с человеческой головой. Ключевое слово здесь – рыбу. Во всяком случае, нечто обтекаемое с плавниками. С плавниками! Без рук и без ног.

А сейчас возле емкости, родившейся после страстного свидания бочки с бассейном, стояла… девушка?!

Бежево-серое тело больше не напоминало дельфинье, торс, возможно, был чуть уже человеческого, но особого диссонанса это не вызывало. Грудные и хвостовые плавники превратились в некоторое подобие одежды – накидку и юбочку. И непонятно откуда вдруг появились руки и ноги. Гораздо короче, чем у обычных людей, но – вполне нормальные такие ножки с узкими ступнями и ручки с пятью пальцами.

Она была странная, очень странная, но вполне гармоничная. И рыбьи очертания совсем не портили это существо. Или человека?

Лхара подбежала к шезлонгу, на котором развалился МакКормик, упала перед ним на колени и, прижавшись лбом к подлокотнику, униженно заскулила:

– Пожалуйста, Бог Ормик, пожалуйста, скажите, что моя мать жива, что вы не наказали ее за мой побег! Она ведь ничего не знала, она преданная дочь Великого Отца Нгеле, она побила бы меня до крови за одну мысль об ослушании! Мама так гордилась, что выбор богов пал на меня, что мне суждено было стать матерью Нового!

– А ты почему не гордилась этим? – напыжился МакКормик, старательно изображая божество.

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. И противно. Противно наблюдать, как ничтожество взахлеб упивается кайфом от ощущения собственного всесилия. От шевеления его мизинца зависела судьба человека. И, насколько я поняла, судьба всех соплеменников Лхары.

Кажется, я начала догадываться, откуда взялась Лхара и что происходит в амазонской сельве, в укромном, скрытом от посторонних, уголке. Не надо было быть гением дедукции Шерлоком Холмсом, чтобы сложить незатейливый пазл.

Вот сидит и лопается от собственного величия клоп по имени Стивен МакКормик, талантливый ученый и редкий мерзавец, любитель экспериментировать на живых людях. Перед ним стоит на коленях странное существо – помесь человека и рыбы. Добавьте к этому уединенность места, в которое мы плывем, нехилые возможности подельников МакКормика – неведомый Центр, в котором мгновенно собирают информацию на человека, частный самолет, эта плавучая калоша, наличие в походной аптечке дорогостоящих препаратов, легкость, с которой похитили нас и забрали из дельфинария Лхару, – все это требует наличия счетов с девятью нулями в хвостике. Как минимум.

А значит, где-то в непроходимых джунглях амазонского бассейна выстроен и успешно функционирует не один десяток лет (Лхаре явно не три годика) частный исследовательский центр, в котором в качестве подопытных кроликов используются окрестные племена. Эти уроды держат своих подопечных в страхе и поклонении. Поклонении им, богам, самым великим из величайших!

И экспериментируют всласть! Ведь для некоторых «истинных ученых» главное – наука, эксперимент, осуществление их «гениальнейших» замыслов, а последствия – что последствия? Да какая разница, что будет потом! Ведь это так интересно – проникнуть в замысел Творца, узнать, а как же Он все устроил? А может, и мы сможем, утрем нос Всевышнему? И вообще, научную мысль не остановить всяким там мракобесам! Военные? А что военные – славные ребята, всегда подкинут денежку на исследования.

А в укромных местечках появляются вот такие вот «Боги»…

Один из которых продолжал упиваться своей властью. Он уже раздулся, как пережравшая пиявка, но кайф затягивал:

– Ты ведь знаешь – не всем девушкам твоего племени выпадает счастье стать матерью Нового, только самым достойным.

– Самым здоровым, – глухо проговорила Лхара, не поднимая головы.

– Что? Ты смеешь перечить?! – может, лопнет, а? Хотя вряд ли, видно, что на самом деле божок совершенно не злится, ему плевать на мнение беглянки, но так сладок ее страх! – Вижу, Великий Отец поторопился пощадить тебя, ты недостойна милости! Ты сбежала тогда и продолжаешь огрызаться сейчас!

– Простите! – всхлипнула девушка. – Я сбежала потому… потому что хотела ребенка от любимого, обычного ребенка! Мне не нужен Новый, мне нужен мой, родной, обычный! Я надеялась отсидеться в реке, дождаться, пока вместо меня выберут другую девушку, а потом вернуться! Но меня поймали!

– От любимого, говоришь? – ухмыльнулся плюгавец. – Ишь ты, какие страсти в нашем аквариуме! И кто этот счастливец? Ну, говори?

– Никто, – прошептала Лхара. – Но он когда-нибудь появился бы.

– Не хочешь выдавать своего самца? Ладно, сами узнаем.

– Нет! Он тут ни при чем!

– Вот дура-то! – презрительно фыркнул МакКормик. – Купилась на простейшую провокацию! Все, иди в свою бочку, ты мне надоела!

– Но…

– Пошла вон, сказал! Тебе вообще никто не разрешал вылезать в присутствии гостей! Убирайся!

– Не кричи на нее! – Ника сжала кулачки и топнула ногой.

Девочка побледнела, ноздри ее раздувались, зрачки глаз расширились.

Опаньки, только не сейчас, только не здесь, малыш! Мы ведь не знаем, сколько соратников этого поганца на корабле, а показывать раньше времени, на что ты способна, не стоит. Иначе тебя изолируют по-взрослому.

Я подхватила дочку на руки и прижала лицом к себе, с трудом удерживая брыкающееся тельце.

– Неужели ваша звездочка понимает немецкий? – восхитился ушлепок. – Мама не говорит, а дочка…

– Дочка тоже пока не говорит, с нас хватит и английского, – устало проговорила я, покачивая на руках угомонившуюся малышку.

– Тогда почему она вступилась за Лхару?

– Потому что вы визжали на девушку, как взбесившийся бабуин. А Ника подружилась с ней, ей обидно стало за подругу, вот она и не выдержала.

– Ладно, извините за неприятную сцену. Просто эти дикари другого обращения не понимают, по-хорошему с ними нельзя. Никакого кнута и пряника, только кнут. И пожестче. Ну что же, – Мак Кормик отставил пустой бокал и поднялся, – вижу, вы совсем устали, да и девочка ваша тоже. Ника ведь давно проснулась, не держать же ее взаперти, вот я и выпустил малышку на свежий воздух. Они тут с новой подругой беседовали, забавно наблюдать было.

– Послушайте, – я действительно устала, недавний выброс адреналина, словно черная дыра, втянул в себя остатки сил, – пока мы не добрались до вашей суперсекретной норы, вам следует отпустить нас с Никой. Обещаю, мы не станем искать ваше убежище, мы постараемся убраться отсюда как можно скорее и забыть все это как страшный сон.

Ника возмущенно дернулась у меня на руках и попыталась что-то сказать, но я еще крепче прижала ее к груди, мысленно умоляя молчать.

А МакКормик сложил лапки на пузе и, вращая большими пальцами, насмешливо смотрел на нас сверху вниз, перекосив физиономию в ухмылке. Прямо Доктор Зло, ага.

Хотя это на самом деле был Доктор Зло. Настоящий, как бы нелепо он не выглядел.

Интересно, а если скорость вращения пальцев будет достаточно высокой, этот ушлепок взлетит или нет? Хорошо бы взлетел и – в воду, к анакондам. Сестрам по крови, так сказать.

Но увы, пальчики у Стиви слабенькие, не получится.

– Ну так как? – уточнила я. – Вы подумали? Далеко ближайшая деревня какая-нибудь, где есть телефон?

– Там, вверх по течению, в десяти милях, не только деревня, там целый городок имеется, пусть и небольшой, но спутниковая связь присутствует, – ухмылка стала еще гаже.

– Замечательно! – А я не буду реагировать на гримасы всяких кретинов. – Тогда высадите нас там, пожалуйста.

– Рад бы помочь, но увы – мы сворачиваем в приток Амазонки гораздо раньше, вон уже виден поворот. Так что придется вам все-таки посетить наш скромный уголок. Вам там понравится, вот увидите. А не понравится – что ж, привыкнете. Человек ко всему привыкает. Вам ведь теперь там жить.

– Мой вам совет – отвезите нас в городок, – холодно проговорила я. – Так будет лучше для всех.

– Мне показалось или вы мне угрожаете?

– Предупреждаю. Моей дочерью интересовались очень многие, похитить ее – тоже пытались. Вот только для похитителей все закончилось очень печально. Я никому не позволю причинить вред моему ребенку, слышите? Чего бы это не стоило! В общем, вам же спокойнее будет, поверьте. Вы ведь не девочку из рабочего квартала украли.

– Если вы намекаете на своих могущественных знакомых, среди которых даже генерал ФСБ имеется, то мы в курсе. И то, что предатель Морено у вас в дружках числится – тоже знаем, – ох, не любит МакКормик Винса, вон как перекосило на другую сторону! – Но поверьте, здесь вас никто не найдет. Никто и никогда. Просто примите это как данность. Ни ФСБ, ни ЦРУ, ни МОССАД какой-нибудь – все эти конторы здесь бессильны. На этой территории только один царь и бог – Йозеф Менгеле!

ГЛАВА 27

Истерика у всех выражается по-разному. Кто-то орет, кто-то рыдает до икоты, кто-то громит окрестности, кто-то глотает упаковку снотворного или тупо пилит вены. Какой вид этой гадости предпочитаю я?

До сих пор не знала, потому что довольно успешно загоняла истерику вместе с бабством под плинтус. В крайнем случае, громила окрестности.

Вываленная на мою и без того задолбанную нервную систему информация оказалась совсем уж несочетаемой, невозможной, дикой, в конце концов! Я старалась, очень старалась, собирая из этой белиберды хоть что-то более-менее адекватное, нехотя поддающееся пусть хиленькой, но логике. Но имя давно умершего нацистского врача-изверга из Освенцима оказалось тем самым камешком, который рассыпал мои построения в невразумительную кучу.

И я… я заржала. Именно заржала, спокойное «засмеялась» никак не подходило к издаваемым мною звукам. Хохот вырывался из меня залпами, заставляя сгибаться пополам, слезы ручьями катились по щекам, воздуха не хватало, я задыхалась, но очередной спазматический залп не позволял мне хоть немного прийти в себя.

Надо ли говорить, что при этом я топала ногами, сотрясая шезлонг, в котором сидела?

МакКормик, ожидавший после своего пафосного заявления чего угодно, только не ржача, сначала явно психанул – губки поджал, глазками засверкал, аж взбледнул малость. Но потом присмотрелся, нахмурился и коротко гавкнул, приказывая Курту принести чемоданчик с медикаментами.

Хотя меня плющило и корежило все сильнее, но просьбу белесого оставить все как есть – она баба здоровая, справится! – я услышала. М-да, умею я заводить «друзей».

Гавк перешел в рявк, и Курта буквально смело с палубы. Крошка Стиви, я вижу, тут в большом авторитете.

А потом способность хоть что-то слышать и видеть трусливо поползла в воду, в глазах потемнело, грудь сдавило стальным обручем.

– Чего ты стоишь, как дурак какой! – еще успела услышать я отчаянный крик дочери. – Ты что, не видишь – маме плохо!

– Не волнуйся, мы…

Дальше – белый шум. То есть ничего.

А потом из этого ничего протянулся яркий теплый лучик, он нежно обвил меня, пытаясь разорвать давящий обруч. Но обруч был сильнее, наверное, я слишком устала бороться.

Лучик не сдавался, он напрягался все больше, стараясь хотя бы ослабить давление. У него получалось, но едва-едва, я все дальше соскальзывала в белый шум.

И вдруг – еще один луч, немного другого оттенка, не такой яркий, но тоже теплый. Он сначала робко прикоснулся ко мне, затем к первому лучу и – свился с ним в плотный жгут!

Вдвоем они справились.

Обруч лопнул, воздух снова начал поступать в измученные легкие. Смех, правда, еще побулькивал, но уже довольно вяло, всхлипами.

Я снова могла видеть и слышать.

И первое, что услышала, был недовольный ор МакКормика:

– Тебя и на самом деле только за смертью посылать, Курт!

– Да я найти не мог…

– Не ври! Я прекрасно понял твой замысел, который, между прочим, почти удался! Она едва не задохнулась тут, пока ты таскал свою тощую задницу в мою каюту!

– Так не задохнулась же!

– И вот это самое любопытное, – я слегка приоткрыла глаза и увидела Хренова Экспериментатора, деловито набирающего шприцом из ампулы какую-то прозрачную жидкость. – У нее уже были конвульсии, посинела вся, я начал придумывать, как можно будет использовать тебя, ублюдка, в моих опытах, чтобы хоть как-то возместить потерю столь ценного экземпляра…

– Очень смешно.

– А я и не шучу, – игла здоровенного шприца хоботом комара-мутанта впилась в мою руку. – Если бы эта женщина умерла, ты, мой дорогой Курт, переселился в блок для подопытных.

– Что-о-о? Меня, истинного арийца, вы уравняли со всякими недочеловеками?! Да кто вам разрешит, америкашке дохлому, так поступать с немцем!

– Йозеф, – усмехнулся МакКормик. – Наш дорогой герр Йозеф Менгеле. Недавняя попытка вырастить ему новую печень из его же стволовых клеток не удалась, придется пока пересадить орган донора…

– Можно подумать, для вас это проблема!

– Нет, не проблема, но, согласись, одно дело – орган недочеловека, а другое – истинного арийца…

– Хватит вам трещать на непонятном языке! – Ника, все это время обнимавшая меня за плечи, выпрямилась и недовольно нахмурилась. – Мамой лучше занимайтесь! Что-то она от вашего укола не очень поправилась! Вон по-прежнему еле дышит!

– А ты не знаешь, малышка, – вкрадчиво заговорил ушлепок, – как твоя мамочка смогла справиться с приступом истерического удушья?

– Не знаю. Справилась и все.

– Но ты прижалась к ней так сильно, что аж побледнела вся, глазки закрыла, вон вспотела даже.

– Я просто очень за маму волновалась!

– Ну да, ну да, – закивал МакКормик, став очень похожим на автомобильную кивающую собачку. – Конечно, волновалась. Ну, как вы себя чувствуете, Анна? – К моему лицу приблизились обгрызенные очки. Фу, да у него еще и изо рта воняет!

– Так, словно по мне прошлись все участники фестиваля самбы в Рио-де-Жанейро. Зачем вы по мне топтались, Стивен? Вас возмутила моя реакция на хрень, которую вы несли?

– Никто по вам не топтался, дорогая, – эскулап отломил кончик новой ампулы, на этот раз с чем-то розоватым. – Просто у вас случился приступ истерики, что вполне объяснимо в вашей ситуации. Столько всего сразу для слабой женщины – это слишком!

– Вы, главное, не волнуйтесь так, мой дорогой Стиви, – просипела я, пробуя подняться. – А то вон аж очки запотели от сочувствия к несчастной слабой женщине, которую сами же и гробите!

– Никто вас не собирается гробить, помилуйте! – сколько можно ширять мою несчастную руку? – Вы нам очень нужны, разве вы еще не поняли? И вы, и ваша чудесная дочь. И все ваши будущие дети.

– Ну вот, опять хрень поперла! Сначала это было упоминание давно подохшего наци, теперь – мои будущие дети. Какие еще дети, о чем вы?

– Ваши, Анна, ваши.

– И от кого, позвольте полюбопытствовать?

– Этот вопрос пока решается, вашего мужа, как вы понимаете, сюда доставить будет посложнее. Но мы проверим с другим мужчиной для начала. Жаль, конечно, что результата придется ждать девять месяцев, тут пока неувязочка, но мы работаем и над этим.

– Вот же гадство! – сил немного прибавилось, и я смогла самостоятельно обнять Нику. – Представляешь, доча, нас с тобой угораздило попасть в компанию законченных психов, которыми руководит всего лишь Менгеле! А почему не Гитлер, если уж вам так мила нацистская тематика?

– Мам, а кто такой этот Менгеле?

– Ты ведь историю немного знаешь, верно?

– Да, мы учили.

– Вторая мировая, фашисты, концлагеря – об этом вам рассказывали?

– Да. И документальный фильм показывали, об этих концлагерях – так страшно! Особенно когда маленькие дети руки с номерами протягивали. Я бы этих фашистов самих в их печки засунула!

– Ну вот, а в одном из самых страшных лагерей смерти, в Освенциме, работал доктор Йозеф Менгеле, который проводил опыты над живыми людьми и над детьми тоже. Я не буду тебе рассказывать подробности его злодеяний, уж очень они жуткие, но поверь, там был ад. Ад на Земле, устроенный для самых безгрешных – для детишек. Но самое отвратительное в этой истории то, что эта тварь не понесла никакого наказания: Менгеле благополучно сбежал в Южную Америку, жил в Аргентине и Парагвае, и умер только в конце семидесятых, утонул вроде.

– Вроде? – всхлипнула Ника, вытерев ладошкой ручейки слез.

– В прессе было сказано – «при невыясненных обстоятельствах». Надеюсь, его крокодил съел. Или акула.

– Простите, леди, – вмешался МакКормик. – Прозвучали слова «Менгеле», «Аргентина», «Парагвай», и я решил, что вы рассказываете дочери о великом Йозефе Менгеле?

– Об ублюдке Йозефе Менгеле.

– Не надо его так называть, особенно в глаза, он не терпит хамства.

– Опять вы за свое! Он умер, ваш урод, сдох, утонул! А если бы даже и не утонул, то сейчас ему было бы лет сто, наверное!

– Неважно, сколько ему лет по паспорту, внешне наш Йозеф выглядит максимум на шестьдесят, – гордо сообщил ушлепок. – Он, собственно, и экспериментировал всегда ради того, чтобы найти возможность максимально продлить человеческую жизнь. Но ему очень надоело сопение в затылок всяких там спецслужб, законы и правила, придуманные людишками. И Йозеф нашел подходящее местечко в необъятных лесах амазонского бассейна, оборудовал там все по последнему слову науки и техники, собрал команду единомышленников и – умер для всех остальных. Чтобы не вязались.

– Но – было ведь тело?

– И что? Сложно найти подходящий труп? Он гений, наш Йозеф, настоящий гений! Вы увидите, что он смог за тридцать лет работы в своем Центре! Когда мне поступило предложение присоединиться к его команде, я не раздумывал ни секунды! Это ведь такие возможности! ЦРУ – ерунда по сравнению с Центром Менгеле, там связаны дурацкими предрассудками – это можно, то нельзя. А у Йозефа можно все, какая бы смелая идея не пришла в голову! Вон та девчонка, Лхара, она из племени, созданного Менгеле. Вернее, Великим Отцом Нгеле…

Он говорил и говорил, возбуждаясь все сильнее, брызги слюны летели во все стороны, очки окончательно запотели, но мне, кажется, ввели какой-то транквилизатор.

И это было хорошо, потому что слушать дальше панегирик мерзкому скоту не хотелось.

Лучше уж заснуть.

ГЛАВА 28

Нет, я вообще-то люблю путешествовать, правда, экзотику не очень уважаю, мне милее поездки по Европе. В прошлом году, когда мы гостили в Швейцарии у Салимов, Хали взял на себя выпас нашей общей детворы, а мы с Таньским устроили себе классный уик-энд в Вене. Всех кофеен мы, конечно, обойти не смогли, но и те, в которых мы побывали, оставили неизгладимое впечатление в душе и трудноизгладимое впечатление на боках. А потому что невозможно отказаться от таких обалденных пирожных, вот.

Да, я абсолютно урбанизированный человек, отдых для меня – это в первую очередь комфорт и цивилизация. Причем с развитой инфраструктурой и без всяких там летающих, ползающих и кусающихся пакостей.

Если море – то с обычными рыбками, а не с ядовитыми скатами-иглохвостами, коими так славится побережье Гоа.

В общем, не люблю я экзотику. Может, на это повлияли мои, мягко говоря, не очень приятные приключения в Таиланде и в пустыне Египта, не знаю (см. романы Анны Ольховской «Охота светской львицы» и «Бог с синими глазами»).

Впрочем, и на более чем цивилизованном и светском Лазурном Берегу, в тихом и уютном Сан-Тропе мне пришлось с головой окунуться в эту кретинскую экзотику, пусть она и сама ко мне заявилась незваной гостьей (см. роман Анны Ольховской «Фея белой магии»).

Турция? Ну какая же это экзотика, господа! Вы еще Крым и Сочи так назовите.

Поэтому я смело отправилась туда собирать материал для статьи, прихватив с собой дочку.

А в итоге мы с ней приплыли. Причем как в переносном, так и в прямом смысле слова.

Приплыли в… в Фигегознаеткуда. Очень такое бразильское название, по-моему, получилось, правда?

Причем я почти всю дорогу благополучно продрыхла, проснулась лишь тогда, когда моя колыбелька перестала покачиваться.

Сашка мне рассказывала о чудесных препаратах МакКормика, буквально за несколько дней поставивших ее на ноги после жуткой автоаварии, но одно дело – слышать и совсем другое – испытать действие одного из этих препаратов на себе.

Другого объяснения собственному весьма симпатичному самочувствию я найти не могла. Да, в общем-то, и не искала особо, не до того было.

Потому что в каюте я снова была одна! Причем в той же самой каюте, с дверью которой я обошлась так по-носорожьи. Теперь вместо несчастной деревяшки вход закрывала наспех приделанная циновка. Молодцы, быстро учатся, не стали снова запирать.

А значит, и Нику не забрали от меня, она снова просто ушла к своей новой подружке. Надеюсь.

Я села в кровати, ожидая приступа дурноты или головной боли, подождала минуту, другую – нетути. А как насчет головокружения и слабости, если быстро встать? А никак. Тоже отсутствуют.

Вполне комфортное, управляемое состояние. Кем управляемое? Мной, конечно.

Так, куда направим себя вместе с состоянием? Понятно.

Иногда все-таки организм рулит. А кстати, в этой каюте есть удобства или они общие, в коридоре? Или на нижней палубе ватерклозет в виде дырки в полу?

Нет, вряд ли, с дыркой в дне не плавают, с дыркой тонут.

Поэтому удобства были в каюте. Вместе с зеркалом.

Очень, между прочим, депрессивным зеркалом, заглянув в которое, становишься унылым осликом Иа из советского мультика о Винни Пухе.

– Я так и знала, – тяжело вздохнула я, хорошенечко рассмотрев свое отражение с другого бока, – с этой стороны то же самое. Бледная всклокоченная тетка, которой не мешало бы принять душ и расчесаться.

– Мамс! – сначал был голос, а потом уже – приближающийся топот. – Ты где? Ты с кем там разговариваешь?

– А может, я еще сплю?

– Не-а, – в дверь гальюна поскреблись, – ты проснулась недавно, я почувствовала, и это хорошо – будить не пришлось. Очкормик сказал, что тебе желательно самой проснуться, а тут мы вдруг уже приехали, выгрузка началась…

– Кто сказал? – Я открыла дверь и подхватила на руки своего основательно замурзанного ребенка – душ не помешал бы нам обеим. – Как ты назвала славного доктора Стиви?

– Очкормик, – хихикнула Ника. – Это мы с Лхарой так придумали. У них в племени его зовут богом Ормиком, я назвала Очкариком, а вместе – Очкормик.

– Мадам, – я потерлась носом о щечку дочери, – а где вы так угваздаться ухитрились? Ты себя в зеркале видела?

– Это я обедала. Тут такие фрукты вкусные! – Девочка сладко зажмурилась.

– И что, ты их ела из поросячьего корытца?

– Ну мамсик, ну как ты не понимаешь – фрукты надо есть, вгрызаясь в них по уши! Мы с Лхарой соревновались – кто больше вгрызется. Я победила!

– Не сомневаюсь! Значит, пока мама борется со смертью, – я старательно засопела, изображая вселенскую скорбь, – доченька, вместо того чтобы держать мамину руку и тревожно заглядывать в лицо, лопает с подружкой фрукты, чавкая и похрюкивая!

– Во-первых, – Ника выкрутилась из моих рук, спрыгнула на пол и, подхватив полотенце, начала оттирать щеки, – мама вовсе не боролась со смертью, а просто спала, а во-вторых, трудно держать за руку почти сутки.

– Сколько? – ужаснулась я.

– Мамсик, ты заснула вчера днем, а сейчас уже сегодня утро. И мы приплыли. И за нами скоро придут, поэтому я и вернулась.

– Ну что я за белка-соня такая! Всю дорогу прохрапела, вместо того чтобы запоминать маршрут.

– Ничего, я запомнила. Почти. Ночью я спала вот тут, рядом с тобой. Мамик, – голос девочки внезапно дрогнул, – мы выберемся отсюда когда-нибудь? Это так далеко!

– Обязательно! – Я села на кровать и прижала малышку к себе. – Я вовсе не собираюсь провести остаток жизни рядом с психами и ублюдками. И тебя им не дам, и сама подопытной крыской не стану! С ума спрыгнули совсем – детей им рожай!

– Ну, одного ребенка тебе точно родить придется, – шмыгнула носом Ника.

– Это с какого перепугу?

– Потому что он папин.

– Ты что, хочешь, чтобы и папу сюда доставили?

– Нет, – девочка приложила ладошку к моему животу. – Он уже здесь.

– К-кто?

– Мой брат.

– А… это… в общем… как это? – да, не гений красноречия, но Виктор Степанович Черномырдин меня бы понял. – С чего ты взяла?

– Ему уже две недели, и ему очень трудно приходится. Газ, уколы – он едва не умер.

– Ника, да откуда ты…

Впрочем, могла бы и не спрашивать. Но, знаете ли, довольно трудно мыслить адекватно, когда о твоей беременности тебе сообщает не врач, а твоя же семилетняя дочь! Пусть и не совсем обычная.

– Оттуда. Когда мы с Лхарой тебя вчера спасали, я его почувствовала. Ну, и помогла, конечно, ему совсем плохо было.

– Стоп, погоди, – я судорожно сжала руками виски, пытаясь удержать на месте вываливающуюся, словно дрожжевое тесто из кастрюли, информацию. – Что значит – вы с Лхарой?

– То и значит, – Ника уткнулась носом в мой бок. – Ты же знаешь, мамсик. Я просто не умею пока хорошо управлять своей силой, я даже не хотела, чтобы она возвращалась, мне было так спокойно и хорошо! Не слышать никого, не чувствовать, не понимать! – Плечи ребенка задрожали, а майка на моем боку моментально промокла.

– Тише, кусочек мой родной, тише, не плачь, – я подтянула дочку себе на колени, обняла и начала легонько покачивать. – Ты такая, какая есть. И тебе надо учиться жить с этим. А я всегда буду рядом, ты же знаешь.

– Брату хорошо, – всхлипнула Ника, – он нормальный, никакой не индиго!

– Но зато он и не сможет помогать людям так, как ты. Когда-то ты спасла папу…

– Я почти не помню, это было как-то… неосознанно, что ли.

– И тем не менее – папа выжил только благодаря тебе. А вчера я чувствовала твою силу, она была словно лучик. А потом появился другой.

– Да, это была Лхара. Она мне потом сказала, что даже не представляла, что умеет такое! Ей просто вдруг очень захотелось помочь тебе и мне. Мам, знаешь, а она, похоже, тоже индиго, хоть и такая, не совсем обычная.

– И не дай бог, если об этом узнают местные ублюдки!

– Не узнают! Мы…

Слезы высохли, дочка что-то деловито щебетала, рассказывая о новой подружке, а я…

Я пыталась осознать услышанное от Ники. У меня будет сын?! Маленький смешной малыш, похожий на папу?

Последний Лешкин подарок.

Который сейчас из всех сил пытается выжить, уцелеть, ведь он пока так хрупок и уязвим!

А если о нем узнает чертов МакКормик? Или, не к ночи будь помянут, герр Менгеле, любитель экспериментировать с беременными женщинами? Да они же превратят моего мальчика в какого-нибудь монстра!

А значит, надо сделать так, чтобы не узнали.

Как? Понятия не имею. Но теперь мне надо спасать двоих детей.

И лучше вам меня не злить, герры с буквой «х» в начале.

ГЛАВА 29

Даже если бы я не продрыхла всю дорогу, а зорким соколом созерцала окрестности, запоминая маршрут, это все равно не помогло бы.

Потому что нам с Никой в лучших традициях кинематографа натянули на головы душные полотняные мешки, усадив сначала на заднее сиденье мощного вездехода. За сиденьями, в здоровенном отсеке-багажнике, установили емкость с Лхарой.

Потом нас с двух сторон зажали мощные здоровяки, которым, судя по всему, принципы не позволяли пользоваться дезодорантами, отчего кабина вездехода мгновенно превратилась в нору перепуганного скунса.

МакКормик с Куртом, знакомые с жизненными приоритетами своих помощников, предусмотрительно сели в юркий джипик с брезентовым верхом, затем на нас натянули вышеупомянутые мешки, и мы поскакали.

Именно поскакали, а не поехали, потому что амортизаторы в вездеходах, наверное, не предусмотрены конструкцией. Во всяком случае, в этом их точно не было, а асфальтированную дорогу в джунглях бассейна Амазонки незаметно проложить довольно трудно.

В общем, мы с дочкой к концу пути превратились в макак-мутантов. Ну, у обычных макак попка красная, а у нас она, думаю, приобрела пикантный оттенок баклажана.

Не знаю, как перенесла дорогу Лхара, судя по постоянному плеску и глухим ударам, доносившимся из-за спины, она могла бы сравнить себя с оливкой, случайно попавшей в шейкер, если бы знала, что такое шейкер. И оливка.

В общем, все было очень мило.

Потом вездеход остановился, послышались громкие голоса, разговаривавшие на немецком. Похоже, мы добрались до местного КПП, или что там у них охраняет въезд на территорию паучьего гнезда Йозефа Менгеле.

Нет, все-таки победно-дебильный мужской гогот – явление внерасовое. В любой точке планеты он звучит одинаково.

Поорали, поржали, поехали дальше.

Когда же это кончится? Миазмы, коими щедро делились с попутчиками наши сопровождающие, вытеснили из кабины весь кислород. И даже открытые окна не спасали, потому что они обдували только этих вонючек, направляя волны смрада аккурат в нашу сторону.

– Мама! – простонала Ника. – Я больше не могу! Меня сейчас стошнит!

– Ты не поверишь – меня тоже.

– Молчать! – немедленно рявкнул тип слева. – Не разговаривать!

– Нихт ферштеен, – буркнула я и заорала на английском: – Остановите машину! Моей дочери плохо! Она сейчас потеряет сознание!

Ника поддержала меня характерным звуком, после которого обычно начинается порча обивки и салона.

Водитель, видимо, вовсе не был настроен отмывать после нас свой любимый вездеходик, срочно пнул по спине педаль тормоза, таратайка возмущенно рявкнула и остановилась.

Скунсы-переростки на повышенных тонах объяснили водителю, что он был неправ. Водитель послал их туда, откуда они в свое время появились на свет. Как-то так, немецкие ругательства мне знакомы гораздо меньше, чем английские. Не говоря уже о наших, родных, усвоенных на генетическом уровне.

Через пару минут послышался голос МакКормика:

– Что тут у вас происходит? Почему остановились?

– Так женщина орать начала, а девчонка, похоже, сейчас обблюется! – пояснил водитель.

– Снимите с них мешки.

– Но мы же еще не приехали! – загугнил тип справа.

– Ох, Ганс, – тяжело вздохнул МакКормик, – не дослужиться тебе до начальника охраны, увы.

– Это почему же?

– Соображаешь туго. Мы ведь уже на территории Центра, здесь наши дамы будут жить, гулять, поэтому им можно, даже нужно осмотреться.

Мешки с нас сняли, дышать стало полегче, но ненамного. Пришлось применить метод кукушонка. Вернее, попробовать применить, поскольку наши с дочкой размеры явно уступали размерам боковых птенчиков, поэтому вытолкнуть их не получилось.

Да и не стоит особо усердствовать, поскольку я решила изображать из себя смертельно усталую, изможденную лихими испытаниями женщину. Эдакую холеную неженку, избалованную женушку известного певца, совершенно неспособную на активное сопротивление и побег.

Выбитые двери? Да господь с вами, это не я! Они изаначально держались на соплях, и когда я слегка подергала ручку, двери и упали, вот.

Обвинения Курта? Вообще, бред какой-то, посмотрите на него и на меня!

В общем, из образа выходить не стоило, а то потом обратно не пустит.

Я в изнеможении откинулась на спинку сиденья и еле слышно простонала:

– Стивен, если вы немедленно не уберете от нас этих мерзких вонючек, нас с Никой и на самом деле вырвет! Мало того что ужасно трясло и укачивало, так еще и рядом две смердящие кучи!

– Мы уже почти приехали, Анна, – ушлепок понимающе усмехнулся. – Еще буквально пять минут, и мы на месте.

И тут Ника зажала руками рот и испуганно вытаращила глаза.

– Ганс, быстро выпусти девчонку! – рявкнул МакКормик и снова перешел на английский. – Ок, дамы, можете выходить. Готовы оставшуюся часть пройти пешком?

– Попробуем, – прошелестела я. – Только если медленно. Вы нам скажите только, куда идти.

– Ну что вы! – Хренов Экспериментатор услужливо подставил мне согнутую в локте руку. – Я буду вашим гидом.

Заметьте, его никто за язык и другие части тела не тянул!

Напарник Ганса, который облагораживал салон вездехода с моей стороны, весьма удачно стал против ветра, отчего волны смрада забивали ноздри при малейшем движении парнишонки. А движений хватало, после долгого сидения истинному арийцу жизненно необходимо было почесать запотевшие тестикулы. Что он весьма энергично и делал, причем, судя по звуку, строительным скребком, а не рукой.

Так что изображать дурноту мне не пришлось, она сама услужливо топталась у выхода на сцену.

И из вездехода я буквально выпала, а не вышла. За цвет лица можно было не бояться, свежей и отдохнувшей моя физиономия была три дня назад.

В общем, образ сидел как влитой. А я еще и покачнулась, и начала на землю оседать, закатив глаза под лоб.

– Черт, ей и в самом деле плохо! – прошипел Стивен на немецком, с трудом удерживая меня в вертикальном состоянии. – А я-то надеялся, что мой новый препарат поставит ее на ноги! Вот же бабье изнеженное!

Ага, ага, очень изнеженное! Вот просто принцесса на горошине, тютя в тютю.

– Дитрих, помоги мне отвести ее в нашу машину, Курт поедет с вами.

Поскребыш нехотя оторвался от увлекательнейшего занятия и протянул ко мне ту самую руку-поскребок.

А вот этого не надо было делать.

Да, я очень долго ничего не ела, но, похоже, вместе со мной спал и мой желудок. Во всяком случае, что-то в нем еще, как оказалось, присутствовало. И это что-то весьма прицельно влетело точнехонько в протянутую руку. Я даже погордилась немного, несмотря на отвратное самочувствие.

– …! – взревел вонючка. – Шеф, эта тварь мне всю руку…

– Вижу, – брезгливо поморщился МакКормик. – Мыться надо хотя бы раз в неделю, Дитрих, тогда женщин не будет от вас тошнить так буквально.

– До сих пор никто не жаловался, – злобно отбрехнулся пострадавший, оттирая себя широким пальмовым листом.

– Потому что до сих пор ты общался с портовыми шлюхами или с дикарками, а эта – из так называемого светского общества, у них любой пук дурноту вызывает, а легкий ветерок – насморк.

Да, мы с дочкой именно такие! Сейчас вот совсем упаду!

– Курт! – заорал ушлепок, сражаясь с моей обмякшей тушкой. – Чего расселся, быстро сюда! Отнеси женщину в машину.

– А может, лучше девчонку? – скривился, приблизившись, белесый. – Она вон тоже возле кустов валяется.

– Девочку возьму я, а ты не пререкайся, бери Анну и очень аккуратно неси в машину. Черт, вот ведь хилые какие, укачало слегка – и обе в отключке! Йозеф будет очень недоволен, он не любит ждать.

– А чего ждать? Мы ведь уже здесь, притащили добычу, – меня подхватили довольно сильные мужские руки и закинули на плечо, как мешок с картошкой.

Ладно, это еще ничего, если бы не присутствие босса, белесый меня бы за ноги потащил, радостно ухая при каждом соприкосновении моей головы с камнем.

– Добычу он притащил, – прокряхтел МакКормик, поднимая с земли младшую актрису. – Господину Менгеле нужны здоровые подопытные, это раз, а что касается этих женщины с дочерью, то учти – они особо важные экземпляры в нашей коллекции и должны быть окружены максимальным комфортом и уходом. Тем более что они такие неженки.

– Шеф! – возмущенно прошипел белесый, довольно небрежно, между прочим, сгружая мешок с картошкой в тот самый открытый джип. – Да придуривается эта баба, я вам точно говорю! Она хитрая, наглая и вполне выносливая стерва, не верьте ей!

– А еще умело управляет собственным кроветоком, – проворчал МакКормик, аккуратно укладывая рядом со мной Нику. – Видишь, какая бледная, и круги под глазами, и губы посинели – это она все специально.

– Да это…

– Заткнись, Курт, ты мне надоел! Марш в вездеход и проследи за обустройством Лхары, а я займусь нашими супербонусами. В три часа дня Йозеф ждет с отчетом у себя в кабинете.

ГЛАВА 30

Это хорошо, что я решила изобразить томную лань, оптимистические пять минут езды, озвученные МакКормиком, почему-то превратились в полноценные пятнадцать. А может, семнадцать, не знаю, часов у меня не было. Золотые Shopard, инкрустированные россыпью бриллиантов, подарок Алексея на день рождения, я, разумеется, оставила дома, тащить их в Турцию было бы высшим пилотажем идиотизма. Чтобы узнать время, достаточно иметь мобильный телефон.

Который ни мне, ни Нике – вот ведь странно, да? – не оставили.

Так что приходилось рассчитывать лишь на внутренние резервы, то есть на биологические часы.

Но в любом случае ехали мы не пять минут, и если бы я согласилась на экскурсию, предложенную ушлепком, симулировать изнеможение мне бы не пришлось, оно бы меня само достало. А мне силы нужны, причем все, какие имеются в наличии, и даже те, что хранятся в кладовке. Трехлитровые банки закруток на экстренный случай.

К тому же дорога (пусть грунтовая, но настоящая, вполне приличная дорога) виляла хвостом между густыми зарослями, похожими на грудь и плечи сына гор. Правда, они, заросли, были зелеными, а не черными, но густота та же.

И что бы тут нам показывал наш любезный гид? Богатейший ассортимент тропических растений? Многообразие животного мира, начиная с самого МакКормика? Потому что никаких следов человеческой жизнедеятельности я не заметила.

Впрочем, на землю я не смотрела, из моего полулежачего на сиденьи положения земля не просматривалась, кучки, накрытые использованным пальмовым листом, я могла и пропустить. Но технологических, так сказать, а не физиологических следов человеческого присутствия видно пока не было.

Мы с Никой, привалившись друг к другу, старательно постанывали, а дочка даже хныкала периодически. Я-то видела ее хитрющие глаза, а МакКормик – нет, поэтому ушлепок недовольно морщился и подгонял водителя джипа:

– Что ты тянешься, как черепаха обдолбанная! Добавь газу, а то наши пассажирки сейчас совсем сознание потеряют!

– Пи-и-ить! – прошелестела я. – Дайте мне пить!

Хотя, если честно, я больше хотела есть, перед уходом из каюты я выдула почти полную бутылку какой-то минералки, найденную в мини-холодильничке. Но «е-е-есть» звучит не так трагически.

– Сейчас, Анна, потерпите, мы уже почти на месте, – закудахтал МакКормик.

– Вы час назад говорили, что мы почти на месте! – Побольше занудства в голосе, тон покапризнее!

– Не час, а пятнадцать минут, – ишь ты, не ошиблась я со временем! – И вообще, вот мы и дома!

Владимирский централ тебе дом!

Но заросли действительно кончились, и я едва удержалась от растерянного «Ни фига себе!». И от желания ущипнуть себя за какое-нибудь местечко помягче – вдруг опять уснула?

Потому что тропическая разнузданность и буйство красок и звуков вдруг сменилась кусочком Фатерлянда. Причем того, фашистского, знакомого по кадрам кинохроники.

Ведь в современной Германии, где я довольно часто гостила у Сашки, сейчас вряд ли найдешь бараки за колючей проволокой. И вышки по углам ограждения. И типов с автоматами на этих вышках. И…

Крематорий?!

Другого объяснения этой инфернальной трубе, плюющейся дымом, я не находила.

Единственное отличие от близкого кровеперегонному насосу (потому что сердца у него нет и не было) Йозефа Менгеле концентрационного лагеря Освенцим было то, что жилых бараков имелось всего три, и выглядели они немного иначе, во всяком случае, на конюшни не походили, скорее на одноэтажные общаги. Причем одна общага отличалась от остальных двух – окошки, забранные решетками, там располагались почти под самой крышей.

В центре огороженной территории бетонным пауком раскорячилось двухэтажное здание, похожее на научный институт, или на поликлинику, или…

Да на какое угодно самое безобидное учреждение. Вот только окна там тоже были забраны решетками.

Точно такое же здание, только побольше и покруче, являлось центральной точкой, так сказать, пупком небольшого поселка, куда свернул наш джип.

А вот вездеход с Лхарой поехал прямо в лагерь и, насколько я успела заметить, свернул к тому самому, отличному от других, бараку.

Поселок тоже был маленькой копией немецкого городка – аккуратные домики, ухоженные дворики, идеально ровные и идеально чистые дорожки, посыпанные мелким гравием, вот только ни детей, ни розовощеких белокурых Гретхен здесь не наблюдалось. Только мужчины, да и тех не очень много – все заняты любимым делом, наверное.

Принудительным усовершенствованием человеческой расы.

И весь этот параллельный мир – и концлагерь, и поселок – надежно прятался от всевидящих спутников под кронами высоченных деревьев, оставленных радетелями человечества для маскировки.

А вот всю остальную растительность, ту, что густая и разнузданная, куда-то дели. И вместо нее повсюду были постриженные солдатским ежиком газоны и идельно ровные кустарники.

Джип подъехал к крыльцу главного здания и остановился, недовольно бухтя выхлопной трубой.

– Ну, вот мы и на месте! – повернулся к нам Стивен. – Home, sweet home!

Нет, Владимирский централ для этого поганца слишком жирно, ему как раз подойдет изолятор временного содержания в Мухосранске.

Но делиться с мистером МакКормиком своим мнением я не стала. Я ведь умираю, не забыли?

Так, максимально правдивый хрип… Хрип, а не всхрюк, дурында! Ага, вроде получилось, главное – не переиграть, поэтому вываливать язык набок не буду. Да и неэстетично это, выделение слюны контролировать сложно.

Ушлепок выхватил из нагрудного кармана мобильник, потыкал в кнопки и прогавкал кому-то на немецком очередное высочайшее повеление – явиться к выходу с носилками.

А я не хочу носилки, я хочу паланкин с четырьмя мускулистыми мулатами, и чтобы карлик с опахалом, и маленького слоненка для Ники, и…

Из всего вышеперечисленного имелся только карлик, за которого с большим растягом можно было принять МакКормика, да и тот без опахала. Потому что носилки больше походили не на паланкин, а на возилки, поскольку были на колесиках, и управлял ими всего один мужик, совершенно не похожий на переполненного мышцами мулата. Возилки прикатил длинный жилистый тип, обильно засиженный мухами. Впрочем, это могли быть и конопушки, потому что шевелюра типа цветом напоминала жилетку дорожного рабочего – такая же оранжевая.

А еще возница пребывал, похоже, в затяжной депрессии – более мрачную физиономию я видела только у мужичка, поскользнувшегося на льду и грохнувшего бутылку водки, которую он только что нежно прижимал к сердцу.

Та же вселенская скорбь во взоре плескалась и в бледно-голубых глазах рыжего дойча, только он в отличие от того алкаша молчал. Впрочем, трудно ожидать от истинного арийца виртуозного владения русским матерным.

– Петер, ты почему один пришел? – заблажил МакКормик, размахивая сдернутыми с носа очками.

А вот кстати, почему он очки носит, линзы были бы удобнее? Потому что у линз нечего грызть, дужек-то нет.

– А вам сколько надо? – огрызнулся рыжий. – Взвод, батальон? Все заняты, я один на дежурстве.

– Чем это, интересно, все так заняты?

– У одной из двух последних подопытных из племени амфибий, Ткини, какие-то проблемы с плодом, похоже, он убивает мать. Несовместимость.

– Любопытно! – оживился ушлепок. – Очень любопытно! Когда я уезжал, все было нормально. Йозеф там?

– Разумеется.

– Так, мне срочно надо в лабораторию! – засуетился МакКормик. – Это ведь и мой проект тоже! Петер, отвези женщину и девочку в гостевую комнату, ту, что на третьем этаже. Учти, это особо ценные экземпляры, малышка – индиго, и Йозеф хочет попробовать научиться получать таких детей массово. Ты представляешь себе перспективы подобного открытия? Целая армия воспитанных нами сверхлюдей, которые могут управлять другими ментально, – да от них никакое оружие не спасет!

– И каким же образом герр Менгеле собирается этого добиться?

– А с помощью матери этой девочки. Будем изучать ее последующих детей. Кстати, может, и удастся сократить наконец срок вынашивания ребенка…

И долго они тут дискутировать собрались? Мы тут, можно сказать, умираем с дочкой, а господа исследователи увлеченно обсуждают ближайшие перспективы!

Я незаметно подтолкнула Нику локтем и протяжно застонала. Ребенок мгновенно сориентировался и громко захныкал. Мы – банда!

– Так, Петер, не забалтывай меня! – спохватился Стиви. – Срочно вези их наверх, уложи в кровать, женщине введи внутривенно стимулятор номер семь, девочке – разведенный вдвое номер два. И побудь с ними, пока не станет лучше.

– А они разговаривают на немецком? И вообще, откуда они?

– Только на английском. И на русском.

– Так они…

– Хватит болтать, я сказал! Мало того что Курт на них почему-то взъелся, так еще и ты пытаешься их угробить!

– Ничего не пытаюсь, – проворчал рыжий, затем наклонился ко мне и неожиданно легко поднял на руки.

Затем аккуратно уложил на возилки, пристроил под бок Нику и покатил нас в корпус.

А Хренов Экспериментатор почти вприпрыжку помчался куда-то за угол главного здания.

ГЛАВА 31

Если снаружи казалось, что попал в прошлое, то внутри здания пафосно сверкал стеклом и металлом двадцать первый век. Бесшумные лифты, современная отделка стен, галогенные светильники и самое неприятное – электронные замки буквально на каждой двери. Без специальной магнитной карточки пройти удалось бы не больше трех метров – до следующей двери.

Даже лифт включался только после поцелуя с карточкой.

Возилки катились на удивление легко и свободно, а еще – мягко, никакой тряски. Не забывая постанывать, я сквозь полузакрытые веки внимательно рассматривала внутреннюю планировку здания – ведь в моих ближайших планах жирной красной птичкой отмечен вылет из этого фашистского гнезда.

Магнитный ключ? Фу ты, ерунда какая, экспроприируем у кого-нибудь незаметно, да хоть у того же депрессивного рыжего. Он так погружен в бочку чернющей меланхолии, что ничего и не заметит. Можно было бы прямо сейчас и попробовать, но – поспешай медленно. Нам с Никуськой надо здесь хотя бы пару дней провести, присмотреться, что к чему. Я уже много откуда сбегала, можно сказать – профи в этом деле, но все же предыдущие места моего заключения находились гораздо ближе к цивилизованному миру, чем эта амазонская клоака. Поэтому нам понадобятся карта, компас и… ковер-самолет?

Потому что вертолетом я управлять не умею, да и катером тоже не пробовала. Вот вездеходом, наверное, смогу.

А пешком отсюда не выбраться.

Есть и другой вариант – каким-то образом попытаться добраться до любого компьютера, имеющего доступ к Интернету, и сообщить о своем местонахождении генералу Левандовскому. Пусть я и не знаю точных координат, но Сергею Львовичу достаточно будет и приблизительных. Хотя бы название ближайшего населенного пункта, а это я уж как-нибудь, да сумею выведать.

А что потом? Ведь генерал в любом случае не сможет прибыть сюда через пару часов, даже и на следующий день не сможет, это ведь другой континент, другая страна, да и место больно уж труднодоступное, сюда только суперновая зубная щетка достанет.

Значит, надо будет найти возможность где-то отсидеться до подхода превосходящих сил союзников. Это в том случае, если не получится изображать болезненную хилячку больше двух дней.

А скорее всего, и не получится: медицинской аппаратуры здесь хватает, меня тщательно обследуют и поймут, что я придуриваюсь. И займутся мною вплотную. И обнаружат моего мальчика…

Так, все, не раскисать, ты ведь не одна, с тобой Ника, способностей которой даже она и сама до конца не знает. Вместе мы что-нибудь придумаем.

А вот кстати, что там такое бурчит себе под нос рыжий? Практически на протяжении всего пути до отведенных нам апартаментов нас сопровождало монотонное гудение Петера. Увлеченная запоминанием путей отхода, я не прислушивалась к его бухтежу, и, как оказалось, зря.

Потому что едва не упустила из виду возможного союзника.

Который всю дорогу, оказывается, проклинал «всех этих сволочей». Насколько я смогла понять из заключительной части ворчания, Петер был вовсе не в восторге от творящегося здесь бепредела. Его отец давно работал с доктором Менгеле, с момента основания этого исследовательского центра, и отец же притащил сюда рыжего, когда тот окончил медицинский факультет, соблазнив сына байками о фантастических возможностях, открывающихся перед пытливым умом.

Вот только Петер от этих возможностей пришел не в восторг, а в ужас. Но довольно быстро сообразил, что сообщать новым коллегам, а особенно главному пауку, Йозефу Менгеле, о своих истинных чувствах не стоит, легко можно перейти в разряд подопытных, подобное уже случалось в Центре. Рассчитывать на помощь и защиту отца не стоило, тот был безоговорочно предан боссу.

Уйти отсюда, уволившись, невозможно. Сбежать – тоже, новичков не отпускали в отпуск на большую землю пять лет, связывая по рукам и ногам участием в самых чудовищных экспериментах, причем все фиксировалось на видео. После чего вряд ли кто-то решился бы растрезвонить о Центре там, в цивилизованном мире.

Удивительно, как много полезной информации можно извлечь из ругательского ворчания! И это только из второй половины сольного выступления рыжего, а если бы я удосужилась прислушаться с самого начала!

Не прекращая бухтеть, Петер довез нас до нужной комнаты, открыл дверь своей магнитной карточкой, вкатил возилки в просторную и довольно уютную комнату, уложил нас с Никой на широченную двуспальную кровать, включил кондиционер и отправился за озвученными МакКормиком стимуляторами.

– Мамсик! – Дочка мгновенно перестала изображать из себя сломанную куклу и подпрыгнула на кровати. – Смотри, какая мягкая и большая! Хоть выспимся по-человечески. А еще я есть хочу, очень!

– Я тоже, – тяжело вздохнула я. – Но нам велено капельницу поставить, мы же с тобой очень больные и слабые.

– А больные и слабые что, не едят? Им наоборот усиленное питание необходимо.

– Ты не очень прыгай, а то сейчас Петер вернется – а ты потная.

– Ну и что, он нормальный, не такой, как остальные здесь, – безмятежно отмахнулась Ника.

– А ты что, тоже слышала его бухтенье? И разве ты понимаешь немецкий?

– Нет, с немецким я пока не очень дружу, поэтому почти ничего не поняла из ворчания рыжего. Но я чувствовала его там, внутри. Ему больно, и он устал. Он нам поможет, мам.

– Ты уверена?

– Н-ну да. Почти да.

– Почти не считается, поэтому пока не будем спешить.

– Если у нас время будет не спешить, – начала было Ника, но вдруг плюхнулась обратно на кровать и быстренько вернулась в образ больной, тихо прошептав: – Он возвращается.

Поскольку я по кровати не прыгала (за что та должна быть мне благодарна), возвращаться в образ мне не понадобилось.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалилась целая компания, состоявшая из Петера и двух капельниц.

Ту, на которой был повешен пузырь побольше, рыжий установил возле меня, а обладательницу пузыря-мини потащил на другую сторону.

– Что… Что вы собираетесь нам влить? – еле слышно просипела я на английском. – Отраву? Снотворное?

– Не волнуйтесь, – буркнул Петер, стараясь не смотреть нам в глаза, – это стимуляторы, разработанные доктором МакКормиком. После них вы будете как новенькие. Сейчас прокапаем, и я принесу вам обед.

– А одновременно нельзя? – слабо улыбнулась Ника. – Я очень проголодалась.

– А что, юную леди уже не тошнит? – усмехнулся рыжий.

– Тошнит. Только от голода.

– Ну что же, сейчас установлю вам капельницы и схожу за обедом. А мама тоже хочет есть? – Он перевел на меня взгляд бледно-голубых глаз, в которых, помимо тоскливой апатии, появилась заинтересованность.

– Не откажусь.

– Ок.

Ловко и совершенно безболезненно воткнув нам в руки жала капельниц, Петер проверил, как поступает препарат, и, странно взглянув на нас, вышел.

– Мамс, а может, ну их, эти лекарства? – скривилась Ника. – Зачем нам стимуляторы, мы ведь и так здоровы.

– Ребенок, я с удовольствием отказалась бы от них, у меня же твой братик внутри, но мы ведь не дома, – я протянула свободную руку и погладила дочку по кудряшкам. – И что нас ждет впереди – неизвестно, вполне возможно, что совсем скоро нам понадобятся все наши силы и даже сверх того. А Саша мне говорила, что препараты МакКормика творят настоящие чудеса.

– Ну ладно, – тяжело вздохнула дочка. – Пусть льется.

Рыжий вернулся минут через двадцать, к тому времени в нас влилось уже больше половины препарата. Не знаю, как там работал Никин препарат (номер два, кажется), но у меня – словно кто-то стирал влажной тряпочкой пыль и паутину с ощущений. Краски стали ярче, звуки – разнообразнее, нос различал все больше запахов, кровь, казалось, звенела в венах. А оптимизм залез на крышу и размахивал здоровенным флагом с надписью: «Прорвемся!»

Талантливая все-таки крыса этот МакКормик.

На тележке, которую толкал впереди себя рыжий, основную часть поверхности занимали разнообразнейшие фрукты, высился стеклянный кувшин с соком, судя по всему – свежевыжатым, стояли две бульонные чашки и горка аппетитных маленьких пирожков на тарелке.

– Это все? – разочарованно протянула Ника. – А где жареная курочка или котлеты? А картошка фри?

– Вам сейчас нельзя, – улыбнулся Петер. А улыбка у него оказалось очень симпатичной – открытой и доброй. – Особенно вам, Анна. Мне сказали, что вы почти сутки провели под действием транквилизаторов, следовательно, ничего не ели, и перегружать желудок сейчас опасно. Поэтому я принес вам куриный бульон и пирожки с мясом. Они очень вкусные, юная леди, – повернулся он к Нике, – нежные и рассыпчатые, наш повар – настоящий мастер по выпечке. Вы еще сможете оценить его кулинарное мастерство. Попробуйте!

Он вытащил со дна тележки два раскладных постельных столика – ну, знаете, которые ставят больным на кровать – и начал их собирать.

Но в этот момент Ника вдруг зажмурилась, сжала руками виски, выдернув при этом иглу капельницы, и пронзительно закричала:

– Нет! Не надо! Не делайте этого! Не смейте! Нет!!!

И невидимая, но ощутимая ментальная волна пронеслась вдруг по комнате в ту сторону, где, как я успела заметить из окна, находился барак, в который отвезли Лхару.

ГЛАВА 32

Ника резко побледнела, пухлые детские щечки вдруг словно втянулись, обозначив скулы, она сжимала виски все сильнее, маленькое тельце дрожало от напряжения.

Возможно, в этом были виноваты мои обострившиеся чувства, но я буквально видела мощный поток энергии, направляемый дочерью туда, на помощь Лхаре.

Другого объяснения происходящему я найти не могла. Да и некогда мне было объяснения выискивать, надо было следить за Петером, не позволить ему вмешаться. Я знаю свою дочь – подобный мощный всплеск ее способностей могло спровоцировать только что-то по-настоящему ужасное. Или смертельно опасное…

Но рыжий, судя по всему, даже не собирался вмешиваться. Он смотрел на Нику совершенно ошалевшими глазами, боясь пошевелиться.

А со стороны барака нарастал шум: крики, выстрелы, становящийся все громче вой сирены. Я дернулась, пытаясь увидеть происходящее, но Петер, жестом попросив меня оставаться на месте, подошел к окну и сипло, словно мгновенно простудившись, проговорил:

– К бараку, где содержатся амфибии, бегут охранники. Так, вижу, переполошились все – вон даже сам Йозеф торопится туда. И МакКормик, и остальные прихвостни. Они пытаются войти внутрь, но у них ничего не получается, словно кто-то держит дверь изнутри. А это в принципе невозможно, все бараки у нас контролируются снаружи, из единого блокпоста. Но самое странное то, что все эти олухи совершенно не замечают, как к распахнутым воротам бежит Лхара…

– А она может бегать? – прошептала я.

– Да. Она и ее соплеменники, по сути, люди. Это Менгеле корчил из себя бога и экспериментировал с человеческими зародышами. Плод ведь в стадии развития проходит все биологические виды, как бы эволюционирует с нуля. Вот Йозеф и развлекался, усиливая тот или иной этап развития. Ну и, конечно, без генной инженерии не обошлось. Так получились люди-рыбы, люди-звери и даже люди-птицы. Племя Воды, Земли и Воздуха. Люди-рыбы, или амфибии, прекрасно могут обходиться без воздуха сколь угодно долго, в воде они изменяются, втягивая в специальные полости под плавниками руки и ноги. Но и ходить, и бегать умеют отлично, несмотря на то, что их конечности гораздо короче обычных. Собственно, это сейчас и демонстрирует Лхара. С ума сойти, она бежит мимо спешащего на помощь начальству персонала, а ее словно не видят! Ага, вот она выбежала за колючую проволоку, свернула к лесу, молодец, девочка, все правильно, направляется к горе Тимуку, а там много пещер с сообщающимися озерами, отыскать там беглянку будет трудно. Раньше я бы сказал – однако возможно, потому что деваться ей некуда, но теперь… – он покосился в сторону Ники. – Теперь я так не скажу. Все, ушла. Скрылась.

И в то же мгновение Ника ничком упала на кровать, закатив глаза. На губах девочки выступила пена, губы посинели, она еле дышала.

Я вырвала капельницу и подхватила дочь на руки, растирая ей грудь.

– Ника, маленькая моя, потерпи, мама сейчас, мама поможет…

– Пустите! – Меня довольно бесцеремонно отшвырнули на край постели. – Черт, у нее, кажется, давление упало, сердце еле прослушивается. Черт, черт, черт, все медикаменты на другом этаже, могу не успеть!

– А стимулятор? – Надеюсь, он меня понял, хотя дикция у меня сейчас того, не очень. Довольно трудно разговаривать, когда так трясет, можно и язык откусить. – У нее же в капельнице остался препарат!

– Он слишком слабый для такой ситуации, к тому же разведен вдвое, детская дозировка.

– А мой? Тут осталось еще что-то!

– А ваш может оказаться слишком сильным…

– Черт с ним, она же уходит, вы что, не видите?! И вообще, не смейте меня отталкивать, Нике сейчас жизненно необходим контакт со мной!

Я снова крепко обняла ребеныша, обволакивая дочку своей энергией, своим теплом, своей любовью. Не подпуская к ней страшное, которое, возбужденно сопя, уже топталось на пороге.

– Да, конечно, – Петер озадаченно потер переносицу и, махнув рукой, вытащил из кармана одноразовый шприц в упаковке. – Всегда ношу с собой на всякий случай. Ну что же, другого выхода нет, попробую ввести седьмой препарат в ускоренном режиме.

Он воткнул шприц в дно пластикового пузыря, где на дне болталось еще достаточно жидкости, набрал десять миллилитров и ввел препарат в вену Ники.

– Ну что же, теперь остается только ждать, в любом случае бежать на второй этаж уже поздно, – тихо проговорил рыжий, устало осев на край кровати.

– Ничего, мы справимся, да, доча? – Я качала свою девочку на руках и, прижавшись губами к маленькому ушку, тихо-тихо шептала: – Нам ведь нельзя друг без друга, никак нельзя. Давай, кусочек мой родной, держись, это ведь не в первый раз! Ты уже вытворяла что-то подобное, правда, тогда тебе помогали…

– И сейчас помогали, – еле слышно проговорила Ника и, слабо улыбнувшись, открыла глаза. – Вернее, это я помогала, сама Лхара ни за что бы не справилась.

– Ну, как вы, юная леди? – Над нами склонился смущенно-радостный Петер.

– Если честно, не очень.

– А как насчет обеда? Правда, бульон остыл, но пирожки вполне съедобны.

– Что-то расхотелось, – поморщилась девочка, глянув на заваленный едой столик. – Я так устала, что, кажется, и жевать не могу.

– А ты попробуй. Тебе обязательно надо поесть, ты слишком много сил потеряла. Сейчас я все устрою.

Петер оттащил капельницы в угол, помог нам устроиться в подушках повыше, поставил перед каждой столик и разложил еду: каждой по чашке бульона, по три пирожка на салфеточке, налил из кувшина сок в два высоких стакана, оставшуюся часть поверхности столиков завалил фруктами, среди которых были совершенно незнакомые.

Его вообще было не узнать – из апатичного меланхолика рыжий превратился в оживленного холерика, он буквально искрил от избытка энергии, даже его волосы из мертвых кусков лисьей шубы превратились в сполохи пламени.

– Ну, вот как-то так, – Петер критически осмотрел дело рук своих и присел на край кровати возле Ники. – Так, юная леди, мама с трапезой справится самостоятельно, а тебя я буду кормить.

– Что я, маленькая, что ли?

– Ты не маленькая, ты слабенькая. А я – врач, и ты обязана меня слушаться, если хочешь поправиться.

– Ну ладно, кормите, – проворчала Ника. – Надеюсь, слюнявчик цеплять не будете?

– Слюнявчик? – озадаченно нахмурился Петер. – Я, к сожалению, не так хорошо владею английским, я такого слова не знаю.

– А это вовсе и не английское слово, а русское, – хихикнула девочка. – Я и сама не знаю, как это будет по-английски. Фартук или…

Договорить она не успела, дверь резко распахнулась, и в комнату мелким, но очень противным смерчем внесло мистера МакКормика. Следом неспешно вплыл… (скорее вплыло – самые подходящие сравнения для этого типа все среднего рода) тот самый человек-призрак, он же Великий Отец Нгеле, он же нацистский преступник Йозеф Менгеле собственной зловонной персоной.

Где-то на периферии маячили вооруженные охранники.

– Что случилось? – весьма артистично изобразил недоумение Петер. – Почему вас так много? Их еще нельзя беспокоить, они только-только пришли в себя. Вот, кормлю девочку.

– Ты все время находился рядом с ними? – пролаял ушлепок, в то время как доктор Менгеле молча разглядывал нас с Никой.

Теперь я знаю, какие глаза у Люцифера…

– Разумеется, – пожал плечами Петер. Само собой, разговор шел на немецком. Гладко так шел, не спотыкался, молодец, Петер! – Только за обедом отлучался, но ненадолго, всего минут на двадцать. Поставил им капельницы и ушел.

– И когда это было?

– Да как раз перед тем, как стрельба началась. А что случилось, кстати?

– И когда ты вернулся, они смирно лежали под капельницами? – проигнорировал вопрос подчиненного МакКормик.

– Разумеется, – огрызнулся рыжий. Точь-в-точь как тогда, у крыльца. – Да они только сейчас более-менее пришли в себя, после того как в них влилось по полной капельнице. И то еще очень слабые, девчонка даже есть не хотела, хныкала, что тошнит. А есть надо, вот я и решил покормить ее насильно. Или вы считаете, что не стоит?

– Стоит, стоит, – проворчал МакКормик, рассматривая осунувшееся лицо Ники. – Похоже, Йозеф, – нехотя констатировал он, поворачиваясь к боссу, – я ошибся. Все это устроила Лхара. С ума сойти! Интересно, это тоже результат ваших опытов, побочный, так сказать?

– Возможно, – процедил Менгеле. – Надо будет ее тщательно исследовать после поимки. И не вздумайте снова пытать ее, боль, как видите, является своеобразными спусковым крючком.

Они могли бы посоревноваться с крокодилом в проявлении эмоций.

– Но почему она не воспользовалась своими способностями раньше? – задумчиво проговорил ушлепок, вгрызаясь в дужку очков. – Почему покорно сидела в бочке?

– Потому что хотела вернуться домой. Надоело работать рыбой.

– Да что случилось, может мне кто-нибудь сказать? – «разозлился» Петер. – Что вы меня за идиота держите?

– Лхара снова сбежала, – нехотя пояснил МакКормик.

– Как это? Из барака, из-за колючей проволоки?! Ерунда какая-то!

– Да нет, не ерунда, а новый, совершенно неожиданный поворот в направлении исследований, – усмехнулся Менгеле, по-прежнему гипнотизируя нас взглядом. – Пока эта девочка окончательно окрепнет, мне будет чем заняться. Надо проверить на наличие паранормальных способностей всех подопытных. Подобных сюрпризов мне больше не надо. Ладно, Петер, заканчивай тут с кормежкой и запри их. Пусть отдыхают.

ГЛАВА 33

Он резко развернулся и осчастливил нас своим уходом. Следом в темпе выветрилась вся остальная камарилья, и мы остались одни.

– Петер, вы… – но приготовленная мной прочувствованная благодарственная речь была бесцеремонно оборвана предостерегающим жестом рыжего.

Он прижал палец к губам и медленно покачал головой. Затем покопошился в своих многочисленных карманах и вытащил маленький блокнотик и огрызок карандаша. Какой запасливый хомяк, однако!

Быстро начеркав пару слов, он протянул блокнотик мне. У преподавателя английской грамматики, скорее всего, разыгрался бы приступ изжоги при виде каракуль Петера, но суть послания была ясна, а это главное. Тем более что я тоже предпочитаю английский устный.

«Вполне возможно, что в комнате после происшедшего оставили прослушку. Мне здесь не очень доверяют».

Я кивнула, передала листик Нике и, откашлявшись, продолжила максимально капризным голосом:

– Не знаю, что там было в вашей дурацкой капельнице, но у меня от этого в горле пересохло! Одного стакана сока мало, хочу еще!

– Хорошо, я принесу, – подмигнул мне рыжий.

– Само собой, принесете! Но сначала докормите мою девочку, я сама пока не в состоянии! И кстати, в вашем заведении все такие хамы?

– Что вы имеете в виду?

– Да недавний визит целой толпы кретинов во главе с МакКормиком. Особенно раздражал старикашка, все время пялился на нас с Никой, сатир облезлый!

Петер издал странный клокочущий звук, проглатывая хохот, и возмущенно повысил голос:

– Этот, как вы изволили выразиться, сатир облезлый – самый главный человек здесь, сам Йозеф Менгеле, и я бы посоветовал вам отзываться о нем поуважительнее.

– Ага, в следующий раз обязательно сделаю пару книксенов, – проворчала я. – Только мне для этого понадобится веер, без веера я не могу. Без веера, знаете ли, как-то не комильфо. Впрочем, я согласна и на дамский пистолетик, но непременно с перламутровой инкрустацией. И патрончики обязательно с цианистым калием чтобы были, в крайнем случае – с ядом кураре. Вот тогда я буду полностью готова к встрече с душкой Йозефом.

– Вижу, препарат номер семь подействовал нужным образом, – сухо проговорил Петер, загнав улыбку в лучики морщинок вокруг глаз. – Вы уже практически здоровы и можете сами докормить ребенка.

– У вас лучше получается, – фыркнула я, забирая у рыжего блокнот и карандаш. – Продолжайте.

– Но я больше не хочу! – занудила Ника, смешно сморщив носик. – Отстань от меня, ты, плохой дядька!

Пока бедняга Петер боролся с очередным приступом хохота, я, забив на грамматику, нашкрябала ответное послание:

«Обязательно устройте нам прогулку. Чем раньше, тем лучше, желательно завтра с утра. Надо поговорить».

Рыжий прочитал мои шкрябы, кивнул и принялся убирать посуду и складывать столики, не забывая ворчать на немецком:

– Я, между прочим, дипломированный врач и у себя на курсе считался одним из лучших студентов. Но мало того что я вынужден торчать в этой гнусной дыре, так меня еще и в няньки перевели! И к кому! К стервозной бабе и капризной нюне! Непонятно, что в них такого особенного? Обычные курица с цыпленком, никаких супер-пуперспособностей! И вообще…

Дверь за ним захлопнулась, и гундеж стих. Здорово все-таки, что в любом, даже самом поганом месте, населенном исключительно моральными уродами, всегда находится хотя бы один нормальный человек! Или это мне так везет?

Неизвестно, знает ли кто-нибудь в этом паучьем гнезде русский язык, но в любом случае расслабляться не стоит. Я повернулась к дочери и ласково провела ладонью по бледной щечке:

– Ну, как ты, солнышко?

– Хорошо, – Ника потерлась носом о мою руку. – Нет, и правда хорошо. Я уже почти в норме, а раньше после такого меня очень долго тошнило, и голова болела сильно-пресильно.

– Ну да, этот дурацкий вездеход трясло так, что любого затошнит, – я подмигнула дочери.

– Ага, – кивнула та. – А еще и вонючки!

– Омерзительные типы. Мне до сих пор кажется, что мы с тобой пропитались их смрадом. Надо срочно помыться!

– Здорово! – искренне обрадовалсь Ника. – Хочу купаться! Вот только…

– Что?

– Так ведь у нас с тобой другой одежды нет, а эта вся уж-ж-жасно грязная!

– А я сейчас посмотрю, как обстоят дела с одеждой. В любой приличной гостевой комнате в ванной должны быть купальные халаты.

Препарат номер семь продолжал бурлить в моих венах, самочувствие было преотменнейшим, но свеженькой как огурчик я не была. Потому что свеженький огурчик – он ведь весь в пупырышках, а я покрываюсь пупырышками только в двух случаях: в ледяной воде и от ужаса.

А вот интересно, если ужас набросится в ледяной воде, какого размера будут пупырышки? Но в таком случае они будут называться уже не пупырышками, а пупырами или пупырищами.

В общем, до ванной комнаты я доскакала резвой козочкой и радостно сообщила дочери:

– Живем, маленький! У нас есть чистые полотенца и два пушистых халата! Правда, оба взрослые, но это ерунда.

А еще в ванной обнаружились зубные щетки в упаковке, паста, пена для ванной, гель для душа, шампунь – все новое. Интересно, и как часто здесь бывают гости? И вообще, какие могут быть гости в сверхсекретном центре? Или это они к нашему с дочкой прибытию готовились? Если так, то должны были не только халаты в ванной оставить, но и вещи какие-нибудь, и, главное, чистое белье.

А вот сейчас и проверим.

Я наплюхала в ванную пены, пустила воду и направилась с инспекцией к платяному шкафу.

– Мам, ты куда? – Ника уже не лежала изможденной немочью на кровати, а сидела любопытным сурком.

Щечки дочери порозовели, глаза сияли – ну почему талант господина МакКормика не направлен на помощь людям? Хотя в данном случае его стимуляторы именно туда и направились, пусть людей было всего два: Ника и я.

– Да вот хочу одно предположение проверить, – я открыла дверцу шкафа и тяжело вздохнула.

– Проверила?

– Ага. Судя по количеству одежды и обуви, эта комната готовилась именно для нас с тобой.

– Почему?

– А тут груда новой одежды и белья, все в упаковках и с бирками. Вот только одна засада – все это мужское. Причем тебе, доча, придется узнать, что чувствует пугало огородное.

– Это еще почему? – Ника попыталась спрыгнуть с кровати, но я вовремя пресекла неконструктивную попытку.

– Ты куда собралась? Забыла, что только что было? Если, не дай бог, снова станет плохо – как звать на помощь? Пинать копытом дверь? Сиди уже, торопыга. Что же касается пугала – похоже, у них тут нет детей, что, в общем-то, логично. Если нет женщин – откуда взяться детям? Поэтому и детской одежды не нашлось. И придется тебе ходить в мужских труселях на веревочке и портках на помочах.

– На чем?

– Помочи – это такие штуки, похожие на подтяжки, но не эластичные. Короче, обычные длинные куски ткани, перекинутые через плечо. Будешь маленьким Гаврошем.

– А ты?

– А я – мужиковатым бабцом.

– Здорово! – шмыгнула носом дочка. – Ладно, главное – чистыми будем. А что с обувью?

– Все то же – мужские кроссовки тридцать девятого размера.

– Нет, это не будем брать, наша обувь пока нормальная, а потом мы… – наверное, Ника хотела сказать «сбежим», но вовремя сориентировалась. – А потом нам привезут что-то более подходящее, да, мам?

– Само собой! – фыркнула я, подхватывая дочь на руки. – Все, хватит болтать, пора купаться.

Вода и на самом деле штука чудодейственная, способная смывать не только физическую, так сказать, грязь, но и ментальную – усталость, страх, нервное напряжение. После ванной я уже могла заглядывать в зеркало без особой опаски – бледная поганка там больше не отражалась. Я посвежела не только внутренне, но и внешне, а о Нике и говорить не приходится – она буквально светилась изнутри.

Изнутри большущего махрового халата, который волочился за девочкой королевской мантией.

Потом мы были заняты подбором гардероба, что отвлекло нас надолго. А попробуйте составить что-то приличное из мужских трусов, маек, шортов и джинсов!

В итоге Ника выбрала мужские труселя типа укороченных семейников, на ребенке превратившиеся в белые трикотажные шорты в игривый красный горошек, и майку-тишотку, которую я безжалостно откромсала найденными на прикроватной тумбочке маникюрными ножницами. Получилось вполне креативненько – рваные рукава и низ. В результате ребенок, критически осмотрев себя в зеркале, вынес положительный вердикт: «Сойдет».

Со мной было проще – я надела льняные брючата, в которых пришлось подвернуть штанины, и цветастую гавайку. Свободно, бесформенно, зато не жмет. Ай, в конце концов, не на бал приехала, не фиг форсить.

Вот только одного не понимаю – как некоторые дамы по доброй воле и без принуждения носят мужское белье? Оно же ерзает при ходьбе!

Зато чистое.

Закопавшись с тряпьем, мы совершенно не обратили внимания, когда и кто привез нам ужин. Просто у двери вдруг обнаружилась тележка с едой и напитками. Интересно, это Петер ее приволок?

Хотя вряд ли, он бы заговорил с нами.

Надеюсь, с рыжим все в порядке.

ГЛАВА 34

То ли из-за действия стимулятора, то ли из-за того, что накануне продрыхла больше суток, – заснуть я не могла. Ника давно уже сладко сопела у меня под боком, свернувшись в уютный комочек, а я, пересчитав отару овец количеством восемь тысяч шестьсот тридцать две штуки, поняла, что следующую толпу блеющих парнокопытных считать не буду. А потому что бесполезно. Ладно бы, проводись перепись овечье-бараньего поголовья – тогда хоть какая-то польза от счета, а так… Отключиться все равно не получается.

Потому что между прыгающими через ручей овцами все время затесывались всякие посторонние персонажи, мешая убаюкивающей монотонности бытия.

МакКормик, Курт, Менгеле, Лхара, Петер, Михаил…

Надеюсь, Миша жив. Очень надеюсь.

И вот странно, почему-то совсем не приходил в мысли Алексей. Так, маячил серой невразумительной тенью на периферии сознания. Словно та часть души, которая безоговорочно принадлежала этому мужчине, выгорела дотла, не оставив ни боли, ни сожаления, ни горечи утраты. Ни-че-го.

Один лишь пепел.

К тому же мне сейчас некогда было рефлексировать на тему: «Почему? За что? Как он мог?!» Если смог после всего, что нам пришлось пережить вместе, – флаг ему в… Ну, куда-нибудь. Мне рыдать некогда, у меня проблемы посерьезнее, чем измена и предательство любимого.

Мне детей спасать надо.

С ума сойти – детей! У меня теперь еще и сын есть! Маленький, ты как там?

Но, сколько я не прислушивалась, ответного отклика не дождалась. А ведь с дочкой я обменивалась эмоциями практически с самого ее зарождения и искренне думала, что так бывает у всех мам.

А и хорошо, что ты у меня обычный мальчик, мощнейший потенциал, заложенный в твоей сестренке, пока ничего, кроме горя, запредельного ужаса и боли, ни ей, ни мне не принесли.

Да, в итоге Ника справляется с бедой, но чего ей это стоит! И, что самое плохое, именно эти ее сверхспособности и привлекают к девочке внимание психов, колдунов, Хреновых Экспериментаторов и прочей нечисти. Будь твоя сестра обычным ребенком, всего пережитого нами кошмара не было бы.

В том числе и этого, переживаемого сейчас. Да еще и затащили нас черт знает куда – мало того что на другой континент, так и вообще на другое полушарие Земли! Где, между прочим, сейчас зима.

Правда, зима на Амазонке – понятие весьма относительное. Не знаю, что тут у них происходит летом, но сейчас было душно и жарко. Во всяком случае, было днем.

А интересно, как сейчас? Но еще интереснее – открывается ли окно? Да, помню, третий этаж и все такое, но все равно интересно. Я, может, любознательная. Очень любо, а уж какая знательная!

Осторожно, стараясь не разбудить Нику, я поднялась с кровати и подошла к окну. Так, вроде обычные стеклопакеты. Опа, и открываются обычно!

В распахнутое окно немедленно втиснулась влажная духота. А еще – голоса ночных джунглей, которые вовсе не собирались спать. И звучали как-то совсем недушевно, жутковато, я бы сказала. Странные вопли, рык, вой – по-моему, где-то кто-то кого-то ел.

Надеюсь, Лхара сейчас в безопасности. Хотя она родилась и выросла в этих дебрях, ей здесь, наверное, гораздо привычнее, чем в цивилизованном мире.

А с освещением тут не экономят, и территория поселка, и бараки за колючей проволокой – все великолепно просматривалось. Интересно, а видеокамеры здесь есть?

Похоже, что есть.

У меня под окном материализовался… Нет, не страстный поклонник с гитарой, а мрачный охранник с автоматом. Он не стал грозно лаять, приказывая мне засунуть себя обратно в комнату и закрыть окно – он просто остановился внизу и принялся молча сверлить меня тяжелым взглядом. А я не люблю, когда меня сверлят ни взглядом, ни дрелью, ни перфоратором.

Пришлось закрыть окно. И, что самое обидное, некому было оценить мою выдержку – я даже не плюнула в охранника!

И вообще, я ушла только потому, что мне не нравятся звуки звериной трапезы.

Слегка задремать удалось только перед рассветом.

А сразу после него (рассвета) к нам без стука вломился МакКормик:

– Подъем! Пора сдавать кровь!

– Ника, – пробормотала я, не открывая глаз, – ты зачем такую гадость на будильник установила?

– Это не я, это он сам, – просопела дочь.

– Что вы там шепчетесь? Поторапливайтесь! – гаркнул ушлепок, сдергивая с нас одеяло.

Хорошо, что мы спали в длинных майках, а если бы нет?!

– Ты что, совсем рехнулся? – От злости я обычно очень быстро просыпаюсь. И становлюсь агрессивной. И, вскочив с кровати, начинаю медленно надвигаться на придурков, ведущих себя по-скотски. – Ты и дальше собираешься вламываться к нам без стука? И орать, как будто тебе дверью прищемили гениталии? Впрочем, сомневаюсь, что они у тебя вообще есть! – Сейчас бы пнуть поганца по коленной чашечке, но я вовремя вспоминаю вчерашний образ капризной, избалованной, но слабой дамочки. И ограничиваюсь пронзительным визгом и топаньем ногами. – Мало того что нам с дочерью выдали отвратительную мужскую одежду, под окнами бродят всякие уроды, заснуть невозможно из-за звериных воплей, так еще и нет возможности уединиться, оказывается! Я требую поставить внутреннюю задвижку!

– Прекратите визжать!

Совсем плохой! Он что, никогда не имел дела с бомондом?

Я набрала побольше воздуха и выдала на-гора мегавизг. Ко мне радостно присоединилась Ника.

Хренова Экспериментатора мгновенно перекосило, он зажал уши руками и попробовал нас переорать, требуя немедленно заткнуться.

Ха.

Да, заболели связки, да, у самой закладывает уши, но тут уж дело принципа.

В общем, мы победили. МакКормик позорно отступил, со всей дури бахнув дверью.

– Ух ты, – отдуваясь, просипела Ника, – никогда не думала, что это так трудно. Теперь горло болит.

– Но мы его сделали!

– А давай дверь стулом подопрем, чтобы никто без разрешения больше не врывался!

– Не получится, дверь наружу открывается.

Что она, дверь, тут же и подтвердила. Правда, предварительно ей в спину кто-то постучал.

– Нельзя! – хором просипели мы.

– Это я, Петер.

– Тогда можно.

– Вы что тут устроили? – улыбнулся рыжий, входя. – Бедняга Стивен чуть не лопнул от злости, побежал к Менгеле жаловаться, а мне велел отвести вас на анализ крови.

– Не пойдем мы ни на какой анализ, – нахмурилась я. – Зачем это? Может, вы нам вместо анализа какую-нибудь гадость вколете!

– Пока ничего вам вкалывать не будут, – улыбнулся Петер. – Йозеф хочет оценитть состояние вашего здоровья.

– Пусть он состояние Билла Гейтса оценивает, а от нас отстанет.

– Не получится, для этого вас сюда и привезли, – развел руками рыжий. – Переодевайтесь и идем. Я жду вас в коридоре.

И вот что делать? Они же по крови сразу поймут, что я беременна.

Ладно, не можешь изменить ситуацию – измени свое отношение к ней. Я ушла в ванную переодеваться, Ника справилась с этим в комнате.

Мы подошли к двери и обнаружили, что она изнутри не открывается. Даже ручки нет. Попытка пнуть ногой не помогла. Но зато пинок услышал Петер, так что в коридор мы все равно попали.

– Прекрасно выглядите! – усмехнулся рыжий. – Вам, юная леди, очень к лицу эти шорты в горошек.

– Сомнительный комплимент, если учесть, на что надеты шорты, – проворчала я.

– Не сердитесь, Анна, ваш ранний подъем компенсируется прогулкой. А я буду вашим гидом.

Ну что же, хоть одна хорошая новость.

Лаборатории, операционные и прочая гадость располагались на первом этаже здания. Неразговорчивый тип в белом халате быстро и почти безболезненно взял кровь из вены сначала у Ники, а потом у меня. Правда, на мою дочь он поглядывал с удивлением, видимо, ожидал воплей и рыдания, а тут – тишина. Девочка совершенно спокойно рассматривала лабораторию, ампулы с чужой кровью, стоявшие у окна, медицинскую аппаратуру.

А я вдруг совершенно не к месту вспомнила, как проходила подобную процедуру в своей районной поликлинике. Где возле раковины-умывальника был прибит к стене крючок, над которым красовалась табличка «Для рук медсестры». Вот такие у нас драконовские правила в поликлиниках – руки надо не только мыть, но и снимать, и вешать сушить на крючок.

Здесь, разумеется, все было не так жестко, ни крючков, ни надписей я не заметила. А вот странное сооружение у входной двери заметила, причем только сейчас, потому что оно было видно изнутри. Здоровенная такая рама над всей дверью, отдаленно похожая на рамку металлоискателя в аэропорту. Но очень отдаленно. Это что, охранная сигнализация? Чтобы никто не спер результаты их исследований? А тут разве есть посторонние?

Набрав полную мензурку крови, тип прилепил к ней бумажку с цифрами и поставил к остальным таким же.

Затем кивнул Петеру, разрешая, видимо, нам убраться, и зашел в небольшую комнатку-закоулок, откуда сразу же послышался шум воды.

Я мгновенно очутилась возле мензурок и переклеила бумажки с номерами. Надеюсь, это позволит выиграть хоть немного времени.

Рыжий удивленно посмотрел на меня, пожал плечами и, громко топая, вышел из лаборатории. Следом выкатились мы.

Дверь захлопнулась, и на ней тут же загорелся запретительный красный огонек.

Наверное, это рама работает.

ГЛАВА 35

Петер не обманул – сразу после завтрака мы пошли на прогулку. Причем ни МакКормик, ни Менгеле не опоганили ясное, солнечное утро своим визитом. Впрочем, ушлепок с этого, собственно, и начал – с опоганивания утра. Но повторной попытки не было, а значит, герр Менгеле не воспринял нытье Хренова Экспериментатора всерьез.

Он ведь ближайшее время, насколько я поняла, будет занят выявлением подобных Лхаре экземпляров среди всех подопытных племен.

Мы вышли из главного корпуса и свернули в сторону дороги, ведущей в лес. Попадавшиеся на пути обитатели этого гнезда разглядывали нас с каким-то мерзким любопытством, словно неизвестный науке новый биологический вид, который не терпится вскрыть и посмотреть – а что же там внутри?

Меня это напрягало, а вот Нику – нет. Дочка шла рядом со мной, сжав ладошкой мою руку, и в то же время ее с нами не было. Словно я вела пустую оболочку.

Петер сначала оживленно болтал, но потом, заметив необычное поведение девочки, затих. Пару минут он шел молча, искоса поглядывая на все время спотыкавшуюся Нику, а потом решительно отстранил меня и поднял малышку на руки.

И дальше мы пошли эдакой семейной парой, только связки воздушных шариков не хватало и сахарной ваты на палочке.

Ну и, само собой, каруселей и качелей. Но больше всего – здоровенного колеса обозрения, как в Лондоне, чтобы подняться над ковром джунглей и осмотреть окрестности. Может, удастся увидеть хоть какой-нибудь захудалый городишко. Или поселок, куда хоть изредка заезжают люди из цивилизованного мира.

Но увы – парка развлечений в ведомстве доктора Менгеле предусмотрено не было. А зачем? Местные «боги» и так развлекаются по полной программе.

Углубляться внутрь зарослей Петер не стал, это выглядело бы слишком подозрительным – он ведь нас на ознакомительную экскурсию вывел. По поселку, а не по лесу.

Поэтому мы отошли как можно дальше от центрального здания, затем обогнули выстроившиеся в ряд аккуратные жилые домики, и рыжий направился к небольшому фонтанчику, вокруг которого стояли три ажурные скамейки. А для полноценного отдыха в тени возле скамеек оставили густую поросль каких-то невысоких тропических деревьев, каких точно – понятия не имею, с ботаникой мы в ссоре. Но точно не березки.

На одну из скамеек мы и сели. И вдруг возникло детское ощущение «я в домике!». Защищенность и неприкосновенность, пусть и придуманные, но так необходимые в эту минтуту!

А буквально через несколько секунд взгляд Ники перестал быть пустым. Обнаружив себя сидящей на руках у чужого дядьки, девочка смущенно пробурчала:

– Извините, – и шустро перебралась на скамейку с моей стороны.

– Чего уж там, – как-то не очень весело улыбнулся рыжий. – Как там дела у Лхары?

– Да не очень, – автоматически ответила девочка и тут же опомнилась: – А я откуда знаю?

– Ладно вам, юная леди, – улыбка окончательно сползла с лица Петера, он вообще снова вылинял, став прежним, усталым и пыльным. Ссутулившись, он облокотился на колени и глухо проговорил: – Ты – маленькое чудо, девочка. Я слышал о детях-индиго, но, если честно, думал, что это очередной журналистский вымысел – как же, качественный скачок в развитиии человеческой расы, новое поколение сверхлюдей! Фантастическая беллетристика это, а не научный факт. Но потом МакКормик случайно встретил тебя и затащил вас с мамой в эту проклятую дыру. Но я по-прежнему считал все это бредом, несмотря на загоревшиеся глазки Менгеле. Пока не увидел, что вы творили с Лхарой…

– Она тоже не знала, что все это умеет, – прошептала Ника. – Раньше она только ауру могла видеть, потом мы с ней мысленно встретились там, в дельфинарии. А на корабле, когда мама чуть не умерла, Лхара просто очень-очень захотела помочь мне спасти маму. И смогла. А потом… Потом ее хотели резать прямо живую, чтобы засунуть в нее какую-то гадость…

– Подсадить чужой эмбрион, очередной безумный опыт Менгеле, – процедил Петер, сжимая и разжимая ладони. – Но это обычно делается под общим наркозом!

– Они хотели наказать Лхару за побег.

– Но ведь девушка могла умереть от болевого шока! – не выдержала я.

– Эти уроды считают, что у амфибий снижен болевой порог, – дернул щекой рыжий.

– Ничего не снижен! – вскрикнула Ника. – Они привязали Лхару к столу и… и… – девочка трудно сглотнула и еле слышно продолжила: – В общем, ей было очень больно. И страшно. И она закричала. Без звука, мысленно. А я услышала. Я почувствовала ее! Лхара словно взорвалсь изнутри, и высвободилось то, о чем она не подозревала. Вместе мы смогли, она убежала. Очень трудно было пройти через невидимую болючую границу…

– Электромагнитный контур убивает все живое, – пояснил Петер. – Но как она смогла?

– Не знаю. Смогла и все. А потом ей стало очень плохо, как и мне вчера. Все потемнело, стало трудно дышать, а потом – ничего. Пустота. Пришла в себя в какой-то пещере, рядом был Михар, ее друг, и несколько людей из племени Земли и Воздуха. Все молодые, и все почти такие, как Лхара. Оказывается, они раньше ее смогли разобраться в своих способностях, научились мысленно общаться и иногда встречаются в пещерах горы Тимуку, чтобы тренировать силы. Когда Лхара «закричала» там, в бараке, ее услышала не только я, они все услышали. И бросились на помощь, и нашли ее в лесу. Очень вовремя нашли, погоня была совсем рядом. Две девушки и парень из племени Воздуха остались, чтобы увести погоню, а Михар и ребята из племени Земли отнесли Лхару в пещеру и помогли ей очнуться, не дали умереть. Потом им пришлось вернуться в свои племена, чтобы не вызывать подозрения, а Лхара осталась в пещере. Там есть и вода, целое озеро, и еда, но Лхара волнуется – сегодня пока никто из новых друзей не пришел. И на контакт никто, кроме меня, не вышел.

– Они не смогут прийти, во всяком случае, сегодня, – Петер откинулся на спинку скамьи и мучительно поморщился. – Все три племени сейчас собраны в центрах их деревень, наши долбаные «боги» опрашивают членов племени, требуя выдать любого, чье поведение хоть немного отличается от обычного.

– Но разве они не смогут убежать? Так, как сделали вчера мы с Лхарой?

– Менгеле распорядился при малейшем проявлении чего-то необычного начать убивать маленьких детей.

– Что?!

– То. Эта сволочь знает, как подчинять людей, лишать их воли. Тем более что, как я понял, индиго в племенах не так уж и много?

– Трое в племени Воздуха, четверо в племени Земли – три девушки и один парень – и Лхара с Михаром из племени Воды. Были, оказывается, еще две девушки из их племени, но их забрали сюда, на опыты, еще до того, как индиго объединились. Одна из них умерла, а вторая умирает.

– Ткини и Мзала? – изумленно проговорил рыжий. – Они тоже такие, как Лхара? Но почему тогда они позволили Менгеле сделать то, что он сделал? И кстати, ты все время говоришь о каком-то Михаре. Кто это?

– Они были слишком слабые. Душой слабые. Трусихи. После объединения с ними пытались связаться, чтобы помочь, но они побоялись. А потом контакт вообще пропал. Михар – это парень, который нравился Лхаре очень давно, и она очень рада, что он оказался «Сильным». Это они так себя назвали, у них еще «Новые» есть, которые родились не так давно, они все еще дети. И они другие, Лхара говорит – опасные.

– Я совсем запуталась, – и это еще мягко сказано! Способность соображать ушла в глухой отказ, вытащила откуда-то бамбук и принялась его раскуривать, вместо того чтобы помогать хозяйке. – Сильные, новые, старые…

– Насколько я понял, – пояснил Петер, – новыми в племенах называют результаты последних экспериментов доктора Менгеле, когда к нему присоединился МакКормик с его зомбирующими и не только разработками.

– Лхара и убежала потому, что не хотела стать матерью «Нового», а ее выбрали вместе с Ткини и Мзалой, – Ника шмыгнула носом и поинтересовалась: – А как они делают новых людей? Разве это фабрика?

– Это гораздо хуже, – Петер, немного оживившийся во время рассказа Ники, снова угас. – Ничего не получится, Менгеле выявит всех индиго, разделит их и найдет способ подчинить себе. Ему ведь нужна армия сверхлюдей! Заставит ребят размножаться, тем более, насколько я понял, способности проявились в основном у женского пола, так?

– Да, – кивнула Ника.

– Ну вот, и есть по одному парню каждого вида, да еще твоя мама – ферма индиго готова! Господи! – Он вцепился руками в рыжую шевелюру. – Ну почему, почему? Почему ты позволяешь разным мерзавцам творить такое!

– Я не понимаю твоего пессимизма, Петер! – тоже мне, мужик! Добрый, порядочный, но – слабак. – Здесь ведь есть Интернет?

– Да, конечно.

– Тогда надо обеспечить к нему доступ. Мне понадобится буквально пять минут и точные координаты этого места.

– И что?

– Я сообщу это генералу ФСБ, и через пару дней придет помощь.

– ФСБ? Это как ЦРУ, что ли?

– Ну почти.

– И какая разница? Вы благополучно уедете, а над несчастными племенами продолжат экспериментировать?

– Не говори ерунды, второго доктора Менгеле нет!

– И вообще, в любом случае вряд ли что-то получится.

– Это еще почему?

– Потому что каждый компьютер здесь подключен к внутренней сети, прямого выхода нет, всю переписку отслеживают местные хакеры.

– Тогда нужен мобильный телефон. У тебя есть мобильник?

– Есть. Но я тебе его не дам, извини. Ника, не смотри на меня так, я просто хочу защитить Лхару и ее друзей! Их ведь не оставят в покое, пойми! Не Менгеле – так ЦРУ, не ЦРУ – так ФСБ! Да, скорее всего, методы будут более щадящими, но они все равно останутся подопытными кроликами!

– Так что же, ты так и будешь сидеть и смотреть, как нас мучают?! – Ника вскочила со скамейки и, сжав кулачки добела, возмущенно продолжила: – Какая разница, что будет потом! Главное – не дать мерзкому старикашке добраться до друзей Лхары сейчас, позволить им выбраться и объединиться. И вообще, Сергей Львович не такой, он не любит, когда ставят опыты над людьми! Он никому не расскажет об этом месте!

– И кто же это у нас Сергей Львович? – прозвучал за спиной вкрадчивый голос. – И сколько друзей у Лхары?

ГЛАВА 36

Ника растерянно оглянулась на голос.

В предательской тени деревьев стоял непонятно откуда взявшийся Менгеле. И не только он – рядом глумливо ухмылялся Хренов Экспериментатор, а чуть подальше баюкали автоматы пятеро верзил из охраны.

– Спасибо тебе, Петер, – ласково улыбнулся наци рыжему. – Ты оказался глуп и предсказуем ровно настолько, насколько я и ожидал. Без твоей помощи мне пришлось бы потратить кучу драгоценного времени, выявляя индиго в племенах. А так – наша маленькая гостья все рассказала, всех назвала. Осталось только доставить их сюда. И детишек убивать не придется, видите, как все славно получилось!

– Но как… – сдавленно прохрипел смертельно побледневший рыжий. – Откуда вы… Вы что, следили за нами?

– Ну что ты, в нашем пустынном местечке очень трудно кого-то выслеживать, верно? Достаточно было просто прицепить к твоей одежде одно маленькое технологическое насекомое, которое великолепно справилось с трансляцией всех ваших разговоров.

– Но это невозможно! Я утром сменил одежду! А потом ко мне никто не приближался настолько близко, чтобы прицепить «жучка»! Анна, Ника, – он умоляюще посмотрел на нас, – я… простите меня! Я не знал!

– Уведите этого слюнтяя! – перешел на немецкий Менгеле. – В карцер его! И запомни, щенок, только из уважения к отцу я не велел расстрелять тебя на месте! А еще потому, что у тебя хороший биологический материал, который можно будет пустить в дело.

– Сволочь! – взвыл Петер, бросаясь на Менгеле. – Я…

Короткий удар прикладом автомата по голове, и рыжие волосы окрасились красным. Двое охранников подхватили обмякшее тело под руки и поволокли куда-то за деревья.

А Менгеле повернулся к нам. И снова – холодный, абсолютно нечеловеческий взгляд из преисподней. Я инстинктивно подхватила дочку на руки и прижала к себе, пытаясь заслонить ее от бездны.

– Вы тоже меня сегодня порадовали, Анна, – диссонанс между приветливой улыбкой и выражением глаз погнал вдоль позвоночника толпу мурашек. – Я все прикидывал, чей биологический материал использовать для вашего оплодотворения, а вы преподнесли старику Йозефу такой приятный сюрприз! Собственного зародыша, идентичного по генетическому материалу нашей прелестной малышке! Неужели вы всерьез считали, что ваша глупая выходка с подменой анализов поможет скрыть от меня эту радостную новость? Ах да, вы же не знали, что на двери лаборатории установлен специальный сканер, предназначенный для постоянного мониторинга состояния зародышей у наших подопытных. Он и показал мне вашего кроху. Кстати, вам придется на время распрощаться с дочкой, вы будете жить отдельно.

– Что?! – От ярости у меня потемнело в глазах. – Ты что, обсосок фашистский, совсем с ума сошел?! Пока я жива, я вам Нику не отдам! А я ведь вам живая нужна, правильно? Отберете насильно – пожалеете!

– Да, – Ника вдруг развернулась у меня на руках и посмотрела прямо в пустые глаза нацистской рептилии, – пожалеете.

И впервые за все время общения Менгеле вздрогнул, отвел глаза и молча указал рукой на мою малышку.

В то же мгновение возле нас оказались охранники, один из них выхватил у меня из рук дочку, второй набросил ей на голову какую-то странную, отливающую металлом ткань, а третий просто и незатейливо вырубил меня коротким тычком в шею.

Которая зловредно запульсировала болью, стоило мне пришлепать в сознание. Не сказать, чтобы сознание было радо моему визиту, я тоже вовсе не жаждала поскорее вернуться в инфернальную реальность, в отключке все-таки спокойнее.

Но нас никто не спрашивал, и свидание состоялось.

О чем и сообщила боль в ушибленной шее.

А потом меня буквально захлестнуло другой болью, душевной. Потому что я была одна. Мою малышку действительно забрали…

Что они с ней делают сейчас, что?!!

Так, лучше не думать об этом, иначе запросто можно сойти с ума. И тогда Нике никто не поможет. А сама она не справится. Одна не справится. Вот если бы все индиго собрались и ударили одновременно, тогда…

Что тогда? А не знаю. Неважно. Там посмотрим. Но сидеть в луже собственных слез я не собираюсь. Мысли ведь материальны, верно? Значит, пора материализовывать мои мысли в отношении нациста и его подручных. И не надо мне говорить о человечности, о милости к врагам. Эти подонки никакого отношения к людям не имеют, вместо милости и всепрощения моя душа переполнилась вулканической лавой ненависти. Ну не умею я смиренно подставлять другую щеку, не умею!

Я села и осмотрелась. Да, это не та гостевая комната, в которой изначально предполагалось нас поселить. Сейчас меня засунули в какую-то кладовку с крохотным оконцем под самым потолком. Здесь с трудом поместились узкая кровать, пеналообразный шкаф, рахитичный столик и депрессивная табуретка, знававшая лучшие времена лет двадцать назад. На табуретке раскорячился эмалированный тазик с трогательными цветочками по контуру. В тазике стоял кувшин. Офигеть, это что – для умывания?

Ничего себе смена декораций! Что, гостевые комнаты закончились? Или это что-то типа карцера? Тогда поблизости должен оказаться Петер.

Не оказался. Сколько я не выкрикивала его имя, ответа не дождалась. А вот визита охранника, нежно порекомендовавшего мне заткнуться, дождалась.

Ладно, едем дальше.

Я внимательно осмотрела свою кладовку на предмет скрытых камер наблюдения. К счастью, подглядывать за мной никто не спешил. Не на что тут смотреть, деваться мне некуда. Вот если бы я была этим, как его, Гвидоном, кажется? Ну, который в сказке Пушкина то в пчелу превращался, то в шмеля. Такая способность мне не помешала бы: раз – и я муха. Вжик – в щель, вжик – на волю.

Ага, до ближайшей кучи дерьма, я же муха.

Я задумчиво остановилась перед пеналообразным шкафом. А вот интересно, что за ним? Если эта комнатуха не карцер, то, скорее всего, раньше здесь была действительно кладовка или какое-нибудь другое хозяйственное помещение, вряд ли изначально планировались жилые комнаты такого вида. И почему бы не предположить, что стены здесь вовсе не капитальные, а какие-нибудь фанерные перегородки?

В соревновании на звание «Дятел года» я стала бы победителем, поверьте. В простукивании стен мне не было равных. А главное, что охранник ничего не услышал.

Правда, пока и я ничего позитивного не услышала, стены были безнадежно каменными. А метод Эдмона Дантеса, заключавшийся в ковырянии стены ложкой, мне не подходил, времени у меня не было. Совсем.

Необследованной осталась только стена за шкафом. Что за ним, я по-прежнему не знала. И отодвинуть его не могу – некуда. Если только на пол обрушить, но тогда точно охранник прибежит.

Я открыла дверцу шкафа – ага, задняя стенка, как и у всех шкафов, довольно тонкая, вполне можно проломить. Вот только чем? Ничего, кроме собственных ног, я себе предложить не могла. Жаль, конечно, что на ногах не туфли на тяжеленной платформе, а кроссовки, но, надеюсь, сойдет и так. Главное – лягнуть посильнее.

Задняя стенка поддалась на удивление легко, словно была сделана из картона. Или просто отсырела. А еще – хрустнуло довольно тихо, снова ура.

Я по кусочку, словно плитку шоколада, принялась разламывать стенку и аккуратно складывать обломки на верхнюю полку шкафа. Ну вот, теперь можно и постучать.

Камень. И здесь камень. И что теперь?

Я автоматически продолжала разламывать стенку, лихорадочно придумывая план Б. План Б не придумывался, а вот стенку я расковыряла до самого пола. И вдруг…

Между шкафом и стеной что-то было. Что-то металлическое, длинное.

Отвертка! Здоровенная такая отвертка для здоровенных же шурупов! Сантиметров сорок в длину и не меньше сантиметра в диаметре. Прочная такая, а главное – не винтовая, а обычная! С остренькой гранью!

Разумеется, симпатичный дамский автомат был бы предпочтительнее, не говоря о лазерном мече джедаев, но и отвертка тоже неплохо. Беспомощной я себя больше не чувствовала.

Увлекшись рассматриванием своей добычи, я едва не пропустила шаги за дверью. Причем топали явно не две ноги.

Я едва успела захлопнуть дверцу шкафа, мимолетом порадовавшись собственной предусмотрительности и аккуратности – хороша бы я была в окружении обломков шкафа на полу! Сто пудов бы обыскали!

А так – все чисто, как и было, пленница лежит на кровати и апатично пялится в потолок. Одна засада – отвертку пришлось засунуть под матрац, ее размеры не позволяли спрятать оружие под одеждой. Во всяком случае, так, чтобы было незаметно.

И теперь я очень надеялась, что меня отсюда не переведут в более комфортные апартаменты. А что, этот тазик в цветочек так мил!

Чего нельзя было сказать о посетителе. Вернее, о посетителях. Они что, все время ходят парочкой? А может, они и в самом деле пара? Вот не удивилась бы. Ничуть.

– Ну, как вы себя чувствуете, Анна?

– Не переигрывайте, Менгеле, – поморщилась я. – Вам ведь асболютно безразлично мое самочувствие, иначе вряд ли ваш громила стал бы бить меня по шее.

– Грубо, согласен, но в тот момент для нас было важно прервать ваш контакт с дочерью, чтобы Ника не смогла определить ваше местонахождение.

– Вот только не надо делать из ребенка сверхчеловека! Ника – маленькая девочка, а не терминатор из будущего со встроенным сканером!

– Вы очень точно подметили, – усмехнулся наци. – Она именно терминатор из будущего, но пока совершенно не тренированный. Ничего, мы этим займемся. Но для этого, – неожиданно перешел он на немецкий, – нам придется ее несколько раз прооперировать, чтобы вживить кое-какие устройства.

Произнося это, Менгеле внимательно следил за моей реакцией. А реакция, последовавшая немедленно, бесновалась за дверью выдержки, стремясь вырваться на волю, выхватить отвертку из-под матраца и всадить ее в глаз поганого ублюдка.

Дикая она у меня, вот и приходится постоянно контролировать. Но ничего, я справилась, выдержка у меня о-о-очень тренированная, и даже смогла недовольно проворчать:

– Говорите по-английски, я не понимаю, что вы там пролаяли.

– Извините, я отвлекся, – удовлетворенно улыбнулся Менгеле. – Так вот, для того чтобы ваша дочка была смирной и выполняла все наши требования, нам и пришлось разлучить вас. Ника уже знает – стоит ей повести себя неправильно, и пострадаете вы.

– Глупости какие! – фыркнула я. – Я же вам нужна, вернее, не я, а мой ребенок.

– Ваша умница тоже так сказала. Но я объяснил девочке, что ребенка может выносить и суррогатная мать. Ника все поняла правильно и пообещала быть послушной. Что касается убогости этой комнаты, – он обвел взглядом все четыре квадратных метра, – придется потерпеть. Думаю, два-три дня, не больше, пока мы не закончим с отловом и изоляцией всех индиго. Потом мы переведем вас в более комфортное жилище. И мой вам совет – последуйте примеру дочери, ведите себя разумно и поверьте, вам здесь даже понравится. Сейчас вам принесут ужин, а потом можете отдыхать.

– Я в туалет хочу, – буркнула я. – Или для этих целей предназначен вон тот кувшин? Так вы немножко перепутали, я не мужчина, я туда не попаду.

– Ох, простите, упустили из виду, – усмехнулся наци. – Исправимся. Спокойной ночи, фрау.

Не дождавшись ответной вежливости, он развернулся и, подозвав МакКормика, на ходу заговорил по-немецки:

– Комната Ники надежно экранирована?

– Думаю, да.

– А для остальных индиго все готово?

– Но мы не можем так быстро, мы ведь никогда ничего подобного не делали!

– Поторопитесь!

– Так они ведь все равно сбежали, только Михара и удалось привезти. Но что он один сделает, к тому же я его надежно обездвижил, очнется не раньше чем через сутки.

– Не расслабляйтесь особо, мы всех поймаем, девчонка ведь сказала, что они собираются к горе Тимуку. А кстати, где Михар, куда вы его поместили?

Но ответа я разобрать уже не смогла, сколько не прижималась ухом к двери. Голоса окончательно затихли.

ГЛАВА 37

Сначала мне притащили небольшое компактное устройство, мечту каждого дачника – биотуалет. Затем, буквально через пять минут (а вдруг у меня проблемы со стулом?!), все тот же охранник принес большую кружку с чаем, пачку печенья и тарелку холодной рисовой каши.

Ненависть ко всей этой сволочной шайке свербела в мышцах рук, подзуживая меня напасть на охранника и вырваться на волю. Пришлось прибегнуть к помощи разума, попытавшегося объяснить зуде, что спешка в данном случае неуместна, что еще не слишком поздно, вряд ли обитатели логова спят, и остаться незамеченной будет довольно проблематично. К тому же охранника придется убить, а сделать это просто так я не могу. Он ведь мне в данный момент не угрожает, не нападает.

Я поужинала, не оставив ни крошки еды, хотя каша была премерзкой. Но неизвестно, когда удастся в следующий раз подкрепиться, а силы мне нужны. Тем более что сладкий, хорошо заваренный чай разбавил холодную липкость каши.

Потом охранник унес посуду, и в комнатухе остались только мы с тишиной. Совершенно бесполезная парочка, и если бы не подружка– отвертка, меня смело можно было бы выкинуть на свалку бытовых отходов.

Потому что не было у меня никаких сверхспособностей, даже действие препарата МакКормика закончилось, и теперь я видела, слышала и чувствовала как обычно. А вот у Сашки препараты ушлепка изменили слух, сделав его невероятно чутким. И еще она стала очень сильной, моя стальная бабочка. Да, МакКормик работал с ней почти десять дней, ну и что? Мне бы сейчас Сашкин слух, я бы смогла установить местонахождение Ники. И Петера, и Михара.

Если бы да кабы! Хватит ныть! У тебя есть все, что надо, – ненависть к обитателям нацистского гнезда и любовь к дочери. Этого достаточно.

Я прилегла на кровать, решив подождать, пока все заснут, и вдруг увидела Алексея. Он весело и беззаботно смеялся, обнимая сидевшую рядом девушку. Ну что ж, она действительно очень красивая, эта Изабелла. А еще – молодая, стройная, сексапильная. Все, что надо для не очень юного самца.

Вот Алексей склонился к розовому ушку девушки и легонько куснул мочку. Но… он же всегда… со мной… Дрянь!

Я рассвирепела и проснулась.

Проснулась?! Я что, тупо задрыхла, обожравшись?! И сколько же это продолжалось?

Я села сторожевым сусликом и прислушалась. Тихо. Невероятно тихо, не слышно даже ночной жизни амазонского леса. Или здесь просто звукоизоляция хорошая?

А вот вентиляция плохая, только небольшая щель под дверью и обеспечивала хоть какую-то циркуляцию воздуха. Но дышать все равно было почти нечем.

Пришлось лечь возле самой двери, чтобы хоть немного утихомирить психовавшее без кислорода сердце. А заодно и послушать, что там творится в коридоре.

Ничего там не творилось. Если только… Ну-ка, внимательнее, уши на изготовку! Ур-р-р-ра! Это он, это он! Нет, не ленинградский почтальон, а немецкий храп. Мощный такой, с переливами!

Спи, моя радость, усни. Покрепче.

Ну что ж, пора.

Я еще немного подышала, все еще надеясь угомонить сердце, но оно, похоже, бушевало вовсе не из-за недостатка кислорода…

Все, хватит сопеть, подъем! Для начала – внимательно рассмотрим запорное устройство, вряд ли здесь тоже стоит электронный замок. Кто ж их в подсобках устанавливает! К тому же я слышала, как он, замок, щелкал.

Чем-чем – языком.

Замок, видимо, не привык, чтобы на него пялились практически в упор, и изо всех сил пытался зажмуриться, но сделать это без специальной металлической шторки было весьма затруднительно, и пришлось бедолаге таращиться незащищенной дырочкой. Дырочкой, заметьте, она же – замочная скважина, в которой можно всласть поковыряться отверткой. Да, приятель, понимаю, тебе это совсем не понравится, поэтому мой тебе совет – откройся сразу, чтобы не пришлось раздербанивать все твои внутренности.

Неодушевленные предметы, неодушевленные предметы! Леш… Алексей всегда хихикал над моей привычкой разговаривать с бытовой техникой, автомобилем и прочими материальными ценностями, но у меня, между прочим, редко что ломается, а с «Тойотой», моей Пурзей, мы вообще дружим, она никогда не капризничает, если с ней перед поездкой поболтать о нашем, о женском. И выручала меня не раз в нескольких аварийных ситуациях.

Вот и сейчас – хоть я и шепталась с немецким замком по-русски – он все понял. Достаточно было ковырнуть пару раз отверткой, и замок, испуганно икнув, открылся. Ты все правильно сделал, парень, у тебя еще есть шанс на починку.

Я плотно прикрыла за собой дверь, дабы она не привлекла ненужное внимание своей нескромной распахнутостью, и осмотрелась.

Ну так и есть – это склад! Вон ящики с консервами, там – коробки с бытовой химией и туалетной бумагой, масло, вино, крупы, мука – да тут припасов на десять лет! Предусмотрительный Менгеле, вижу, запасся всем заранее, чтобы не привлекать внимание частыми закупками продуктов.

Храп доносился со стороны ящиков со спиртным. Ну откуда же еще! Спер хозяйский шнапс, насосался, умничка, и спит так сладенько-сладенько! Не буду мешать.

Я ломанулась было вперед, но, получив весьма ощутимый пинок в копчик от разума, остановилась и принялась осматриваться более внимательно на предмет следящих глазенапов, они же – камеры видеонаблюдения. Кто же оставляет склад провианта, а особенно запасы спиртного, без контроля!

Никто. Контроль был, но, к счастью, направлен как раз на ящики и коробки, а не на всякие там подсобки, и если на какое-то время вообразить себя пронырливым тараканом, бегущим вдоль плинтуса, то вполне можно избежать карающего тапка.

Вообразила, пробежала, избежала. Вот она, дверь склада, вернее, ворота с прорезанной в них дверью. Само собой, незапертой, тут же очень дисциплинированный охранник дежурит!

Да здравствует немецкая хозяйственность! Хорошо смазанные петли двери ни разу не скрипнули, выпуская меня на волю.

Итак, где я? Нет, я помню, что на складе, но где расположен этот склад в поселке? Надеюсь, не в лесу, не хватало еще заблудиться в этом вечно жрущем кого-то лесу!

Склад, к счастью, был построен не в лесу, а на самом краю поселка, возле дороги, что же касается леса…

Он молчал. На спящий поселок ватным одеялом легла тишина, от которой почему-то немедленно выбежали пастись вдоль позвоночника мурашки. А может, это нормально? Может, прошлой ночью я просто выглянула раньше, когда лесной народ охотился, а теперь они наелись и спят?

– Дьявол, до чего же жутко! – проворчал сиплый голос буквально в двух шагах от меня, за углом склада.

А-а-а, помогите, тапок! Шевеля усиками, я юркнула в очень удачно расположенные возле входа в склад заросли чего-то. И только тогда услышала еще и характерный звук, напомнивший мне старый анекдот: «Холмс, а почему ваша струя шелестит, а моя плещется?» – «Элементарно, Ватсон, вы писаете мне на плащ, а я вам на брюки». Здесь писали на стену склада. Нет, все-таки особи мужеска пола в своих привычках интернациональны. Больше чем уверена – в поселке достаточно туалетов, но как же не пометить территорию!

– Да вообще, хрень какая-то происходит, с тех пор как притащили этих баб! – отозвался второй писающий мальчик (судя по тембру голоса – точно не девочка). – Сначал непонятки с побегом рыбы, я там был, до сих пор жутко! Представляешь, мы ломимся внутрь барака – а войти не можем! Словно изнутри кто-то держит! А ведь это невозможно – дверь открывается наружу, и внутри нет никаких ручек или засовов! Потом вдруг – бац, и все. Дверь открылась, а там – никого!

– Ага, а я этого рыбьего парня сюда вез, как его, Михара, кажется, – плеск затих, и из-за угла появилась очень кстати говорливая парочка охранников. – Так мы его взять поначалу не могли, только к нему кто сунется, сразу застывает, пошевелиться не может. Хорошо, что рыбы на суше не очень поворотливые, удалось его окружить и вырубить, а те, кого посылали за птицами и зверями, вернулись ни с чем. Ох, и орал на них Менгеле! Завтра на рассвете оцепляем гору Тимуку и пускаем во все пещеры усыпляющий газ.

– Еще дожить надо до этого завтра, – говоривший, рослый тип с бритой наголо головой, передернул плечами.

– В смысле? – Второй, поменьше и потолще, аж споткнулся. – Ты это, не пугай, ладно? Я и так сейчас от каждой тени шарахаюсь.

Может, не красться следом по кустам, а выскочить с криком «Бу!»? Нет, не сработает на все сто, от силы на пятьдесят процентов. Обгадится только один, а этот, здоровый, может и пристрелить, не разобравшись. Вон вцепился в автомат обеими ручищами, башкой крутит:

– В смысле – в лесу что-то происходит, разве не слышишь?

– Не слышу.

– Вот именно, что ничего не слышно. Обычно вой, вопли, рычание, а сейчас – словно вымерли все.

– Н-ну да, – пробренчал толстый. – Слушай, я в Интернете читал, что звери чувствуют всякие там извержения или землетрясения. Может, скоро грохнет?

– А хрен его знает! Вулкана вроде нет поблизости…

– А Тимуку?

– Это не вулкан.

– Откуда ты знаешь?

– Там дырки вверху нет, этого, как его, кратера.

– Ну тогда землетрясение?

– Не знаю, отвяжись! И вообще, что ты ко мне прицепился? Мы же по одному патрулируем, не забыл?

– А я и не патрулирую, меня послали сменить Дитриха, он этого рыбьего парня охраняет. Я просто с тобой за компанию отлить сходил, одному как-то…

– Баба ты все-таки, Ганс!

– Сам ты баба, – проворчал толстяк, сворачивая в сторону главного здания, где недавно были мы с Никой.

И где, я уверена, моя дочь находилась и сейчас.

Я, выждав, пока здоровяк уйдет подальше, прошуршала по кустам следом за трусоватым Гансом.

ГЛАВА 38

Он, к счастью, направился не к главному входу, где за стеклянной дверью маячили двое охранников, а, пугливо озираясь, потрусил в обход.

Зараза, а кусты-то кончились! Территория вокруг главного здания поселка была абсолютно лысой, вернее, стриженной солдатским ежиком. В котором скрыться могла только небольшая змейка или юркая ящерица. А я уже выбрала пусть не очень симпатичный, но быстрый и стрессоустойчивый образ таракана-мутанта.

Можно было бы, конечно, в темпе разработать планы А, Б и В (на всякий случай), но вряд ли Гансик станет дожидаться меня, он так торопился побыстрее в домик. Поэтому пришлось рискнуть.

Перехватив отвертку поудобнее, я еще раз проверила, чем занимаются охранники. А охранники, лапочки, пялились в монитор компьютера, причем, судя по их раскрасневшимся физиономиям и спрятанным под столом рукам, смотрели они вовсе не «Унесенных ветром». Говорила вам мама – ослепнете, если будете этим заниматься, а вы не верили!

А я поверю. Они слепые, да еще и с мохнатыми ладонями. Все, бегом, марш!

Я выбежала из кустов и, не отвлекаясь на бесшумность, рванула за скрывшимся за углом толстяком.

Который – вот славные ребята, они все просто сговорились мне помогать сегодня! – все еще торчал у металлической двери, копошась в карманах. Похоже, он затерял где-то свою карточку-ключ и нашел ее буквально перед моим прибытием.

Услышав за спиной громкий топот (я бы и рада порхать, но пуанты дома забыла), Ганс развернулся, неуклюже нашаривая болтающийся за спиной автомат, и замер.

Фу, он еще и потнючий! Во всяком случае, даже в тусклом свете фонарей было заметно, как откормленная физиономия немца мгновенно покрылась потом, а по вискам потекли струйки. И чего так бурно реагировать, вон как глаза выпучил, как бы не покатились по земле. Всего-то отвертка у сонной артерии, ну прижала немного сильнее, чем надо, так я же неспециально, просто затормозить резко не сумела, вот и поранила чуток кожу.

– Не дергайся, – прошипела я по-немецки. – И не вздумай орать – проткну твою жирную шею, как колбаску. Понял?

– Да, – булькнул толстый.

– Отлично. Там, за этой дверью, есть пост охраны?

– Нет.

– Точно? Если обманешь – убью.

– Нет там никого! Зачем, ведь вход и выход только по карточкам.

– Хорошо. Теперь о камерах видеонаблюдения – они есть на каждом этаже?

– Д-да.

– Кто за ними следит? Те, что дежурят на входе?

– Нет, есть специальная комната слежения, здесь же, на первом этаже. Там постоянно дежурит один из охраны.

– И как далеко эта комната отсюда? Надо проходить мимо тех двоих в холле?

– Н-нет, это как раз в этом крыле.

– Тогда веди, – я обняла толстяка за жирную талию, прижалась поплотнее к груди, пряча отвертку возле шеи, и еще раз предупредила: – Будешь послушным – останешься в живых. Сейчас идем прямо к комнате слежения, ты стучишь в дверь и предлагаешь одинокому дежурному развлечься со свеженькой послушной бабенкой.

– А потом?

– Суп с котом.

– Что?

– Пошел! – Я сильнее надавила на шею, Ганс взвизгнул и торопливо ткнул магнитной карточкой в прорезь.

Комната слежения действительно оказалась совсем близко. По пути я старательно висла на толстяке, игриво хихикая и пощипывая жирную талию, так что к моменту нашего прибытия на место сомнений в отношении наших намерений у дежурного по мониторам не осталось. Почему я так решила?

А потому, что он распахнул двери, не дожидаясь конца блеющей речи Ганса. И немудрено: с европейскими женщинами, да еще не самыми плохими экземплярами, здесь плохо. Вернее, совсем никак, а тут такое счастье само пришло!

Возбужденно курлыча, дежурный отвернулся, вытаскивая откуда-то из-под стола початую бутылку коньяка и стакан. И тут добровольно пришедшее счастье поступило нехорошо. Совершенно неженственно врезало прикладом отнятого у толстяка автомата по темечку бедолаги.

Бедолага укоризненно хрюкнул и осел на пол. А Ганс попытался мужественно сбежать, но был настигнут у самой двери и обижен все тем же прикладом.

Я захлопнула дверь и принялась надежно фиксировать два стонущих тела. Будь я спецназовцем каким-нибудь, я бы смогла вырубить дойчей понадежнее, но увы – сил маловато, и охранники отвлеклись ненадолго.

Но мне и этого времени хватило, чтобы плотно обмотать парнишек скотчем, ремнями и прочим подручным материалом. Ротовые отверстия пришлось заткнуть предметами их же гардероба. Да, негуманно, но, во-первых, ничего другого не нашлось, а во-вторых, носки надо чаще менять.

Ну вот, теперь можно и осмотреться. Я села в вертящееся кресло и еще раз пожалела, что я не муха. Были бы у меня такие же фасеточные глаза, как у мохноногой, мне бы удалось одновременно зафиксировать все изображения. А так – голова мгновенно закружилась от обилия мониторов.

Ладно, придется смотреть по очереди, не спеша. Один ряд экранов, второй, третий… Ну где же ты, доча?!

Вот она. Спит, разметавшись на узкой кровати. Личико заплаканное, измученное, осунувшееся. Помещение, куда засунули моего ребенка, больше похоже на камеру для буйных в психушке. Я работала там санитаркой, я знаю. Окон нет, стены обиты – нет, не войлоком – все той же странной, отливающей металлом тканью, которую недавно набрасывали на голову Нике.

Экранируете, значит? Боитесь? Ну-ну.

За спиной послышалась странная возня. Я оглянулась и одним прыжком оказалась возле одной из спеленутых гусениц, которая уже почти доползла до двери и пыталась открыть ее лбом. По лбу и получила, причем на этот раз дежурный по мониторам схлопотал гораздо серьезнее, до крови. По-моему, под прикладом даже что-то мерзко хрустнуло. А нечего меня злить!

Вот Гансик – послушный мальчик, лежит себе тихонечко, с ужасом пялится на злую тетю и не бузит.

Я демонстративно вытерла запачканный кровью приклад о его рубашку и вернулась к мониторам. Следовало еще найти Михара и Петера.

Нашла. Они оба были в этом здании. Я, конечно, не знаю приятеля Лхары в лицо, но вряд ли здесь находится кто-то еще из амфибий.

Парень, очень похожий внешне на подругу моей дочери, лежал ничком в одной из камер карцера. Почему я так решила? Да потому, что, во-первых, мониторы с изображением Петера и Михара находились рядом, а во-вторых, комнаты были асболютно идентичны – пустые каменные мешки с зарешеченными окнами. Ни нар, ни хотя бы тюфяков каких-то, что ли. Голый сырой пол, и все.

На котором и лежал этот парень. Он был более коренастым по сравнению с Лхарой, шире в плечах, укороченные конечности бугрились мускулами, волосы были короче, чем у девушки, но ненамного. Лицо Михара было разбито в кровь, на теле тоже хватало синяков и ссадин. Надеюсь, эти твари не избили его до смерти?

Хотя нет, МакКормик упоминал о том, что накачал парня каким-то препаратом, гарантирующим длительную отключку. Посмотрим, насколько длительной она будет.

А вот Петер не спал. Он сидел, привалившись спиной к стене, и тоскливо смотрел в окошко. Не горюй, рыжий, прорвемся!

На столе перед мониторами горделиво возлежал здоровенный охотничий нож с инкрустированной ручкой, принадлежавший, видимо, медленно заплывавшей кровью непослушной гусенице. Любят самцы вот такие вот брутальные штучки!

Но, похоже, не все. Во всяком случае, Ганс совсем сплохел, когда я приставила остро заточенное лезвие к его ширинке.

– Не бойся, – ласково улыбнулась я, отложив верно послужившую мне отвертку в сторону. – Не станешь делать резких движений – останешься при своем. Дернешься – будешь петь фальцетом. Понял?

Толстяк замычал и быстро-быстро закивал головой.

– Вот и отлично. Сейчас я вытащу кляп и задам тебе несколько вопросов. Ответишь правильно – мы подружимся. Соврешь – все будет очень грустно. И учти – я сумею понять, врешь ты или нет, потому что вон та девочка в экранированной комнате – моя дочь. А о ее способностях ты, думаю, немного наслышан, да?

Очередной кивок, глаза такие преданные, истово-честные.

– Ну вот и отлично. Я, конечно, не обладаю силой моей дочери, но кое-что тоже могу. Поэтому мой тебе совет – не ври, – а что, с такими трусами только и блефовать. – Договорились?

«Дадададада!»

Брезгливо морщась, я вытащила обслюнявленный носок изо рта толстяка, и, пока тот со свистом пытался отдышаться, вернулась к мониторам, и, указывая на Нику, Петера и Михара, спросила:

– Ты знаешь, где они находятся?

– Да, – заторопился Ганс. – Девочка – в исследовательском крыле, это на третьем этаже, а эти двое – в подвале, в карцере.

– Сколько охранников в подвале?

– Один. И я должен его сменить. Он скоро начнет звонить на пост, интересоваться, где я.

– Разберемся. Теперь об исследовательском крыле – туда можно пройти из подвала незаметно?

– Да, если подняться на лифте. Но сам этаж сейчас под усиленной охраной, вы же видите, – он кивнул на мониторы, на которых было видно не меньше пяти громил, бродивших и сидевших на этаже Ники.

– Вижу. И последний вопрос – магнитная карточка-ключ открывает все двери?

– Нет, она не работает в исследовательском крыле, там свои карточки. А так – везде, и лифт тоже запускает.

Он очень любил свои гениталии, очень. Кололся просто с невиданным энтузиазмом, вываливая на меня ворох нужных и ненужных подробностей. В том числе и то, как добраться до подвала кратчайшим путем.

– Ладно, достаточно, – оборвала я словесную диарею Ганса. – Ну что же, ты был честен со мной, и я тоже выполню свое обещание. Фальцетом ты петь не будешь. А вот голова немного поболит.

И снова в ход пошел приклад автомата.

Так, теперь пора экипироваться. Мазать на физиономии угрожающие черно-зеленые полосы, подражая Шварценеггеру в «Коммандо», я не стала, базуку на плечо вскидывать – тоже. Ну нет у меня базуки, нет! А вот автомат – есть. Два пистолета есть. Нож-тесак есть. Отвертка опять же. Нет, отвертку брать не буду, пусть отдыхает. Ну все, пошла.

ГЛАВА 39

Фу ты, чуть не забыла! Главное средство передвижения осталось у Гансика! Нет, не складной самокат – магнитная карточка-ключ.

Так, где она тут? Где-где – под скотчем, разумеется. Толстяк окончательно уподобился чемодану в аэропорту. У всех, наверное, случалась такая веселуха – вы любовно замотали свой багаж специальной пленкой, превратив его в гигантскую личинку, а во время досмотра там высвечивается либо шампунь, либо маникюрные ножницы, в общем, все, запрещенное для провоза в багаже. Потому что уж-ж-жасно опасное, где-то даже террористическое. И приходится, шипя сквозь зубы сонет Шекспира, вспарывать пленку и открывать чемодан.

Вот так же и мне пришлось бы. Но обнаружилось, что мое подсознание оказалось предусмотрительнее верхней части – сознания. И, наматывая скотч, доступ в карманы я оставила свободным.

Обшаривать карманы неопрятного толстяка – это, знаете ли, занятие на любителя. Постоянно мешали складки одежды и жира, но зато мои старания были вознаграждены неожиданным и весьма полезным бонусом – помимо карточки, я обнаружила портативный электрошокер.

Оставалось только порадоваться, что мне попался именно этот трусливый Ганс, место которого за бухгалтерским столом, а не в охране секретного объекта. Это же надо – имея в арсенале кучу оружия, спасовать перед пугалом с отверткой!

Нет, я не излишне самокритична, сейчас я действительно мало похожа на женщину. Ее, женщину, во мне могли увидеть только такие обделенные типы, как местные самцы. Грязная, лохматая, в бесформенных мужских тряпках, да еще и прикладом автомата размахивает вместо сумочки!

Обвешавшись добытым арсеналом, я окончательно утратила половые признаки. Ну и фиг с ними, потом поищем.

Хорошо идти по коридорам этого логова, зная, что за тобой никто не наблюдает! Я бы с удовольстивем корчила победные гримасы тупо таращившимся дулам камер наблюдения, но развлечения потом. Сначала дело.

Ага, вот и дверь, ведущая в подвал, если верить докладу толстого. Ну что ж, веди.

Так, карточку – в прорезь, толкаем дверь и спускаемся по лестнице, топая как можно громче. Я же Ганс, долгожданный сменщик, мне скользить бесшумным ниндзя не надо.

Часть подвала, отведенная под карцер, была отделена мощной стальной дверью, возле которой и располагался пост охраны.

М-да, то ли Менгеле набрал в охрану одних разгильдяев, то ли парни просто привыкли к спокойной жизни – ну откуда здесь чужие, в этой глуши? – и расслабились.

Ганс, потом тот тип из комнаты слежения, а теперь еще и этот бравый вояка. Свернулся уютным калачиком на полу, автомат прижат к груди плюшевым мишкой, слюни до пола свисают – гроза злоумышленников, шок и трепет террористов.

Но мои шаги он услышал, да. Правда, только когда я приблизилась к нему почти вплотную, но это непринципиально. Услышал же, даже глазоньки мутные открыл, даже успел проквакать недовольное:

– Какого черта, Ганс, где ты шлялся!

И снова отрубился. Да, недобровольно, а кому сейчас легко? И вообще, с ним обошлись гораздо гуманнее, долбить прикладом по башке не стали, всего лишь разряд электрошокера в шею. Жить будет. Наверное.

Я вытащила из нагрудного кармана магнитный ключ, собираясь снова использовать его в качестве «Сим-сим, откройся», но, взглянув на набычившуюся дверь, нервно захихикала.

Вместо привычного уже высокотехнологичного замка здесь красовался здоровенный металлический засов.

Вообще-то, если задуматься, определенный смысл в этом был. Мало ли, вдруг вырубится электричество, все супер-пупер замки капризно упадут в обморок, а этот парень останется на боевом посту – фиг откроешь изнутри.

А вот снаружи – пожалуйста. Легко – вот же зараза, еле идет! – и непринужденно. У-у-уф, получилось!

За дверью обнаружился темный узкий коридор, разделяющий два ряда камер. Пять с одной стороны и пять с другой – негусто. А впрочем, большого наплыва провинившихся здесь, видимо, и не ожидали. Не говоря уже о заключенных – зачем они, когда есть концлагерь?

На дверях камер тоже красовались засовы. Что ж, это логично. Но воевать со всеми по очереди я не хочу, уж больно плотно сидят, поганцы, не хочется тратить силы понапрасну.

Как найти камеру рыжего? Да очень просто. Я набрала побольше воздуха и затрубила во все горло, причем на немецком:

– Петер, подъем! Хватит бездельничать, у нас еще много дел!

Пару мгновений было тихо. А потом из ближайшей камеры слева послышалось озадаченное:

– Анна?

– Тень отца Гамлета, – проворчала я, сцепившись в рукопашной с замком.

Этот, к счастью, был не такой могучий, как главарь, и сдался быстрее. Я распахнула дверь и, подбоченившись, возмутилась:

– Полюбуйтесь на него! Стоит, глупо таращится, а слабая измученная женщина должна за него работать! Кто тут сильный пол вообще?

– А… Ты что, знаешь немецкий?

– Ну да, это самое большое потрясение для тебя, – усмехнулась я. – Надеюсь, нести тебя не придется, сам пойдешь?

– Да, конечно, но… – блин, сколько можно торчать в ступоре, пора бы оттуда вернуться, мне нужен помощник, а не балласт!

– Ты продолжишь тупо пялиться и блеять или все-таки поможешь мне освободить Нику и Михара?! – разозлилась я. Стукнуть его, что ли?

– Да, конечно! – остекленелость взгляда сменилась бешеной радостью. – Господи, Анна, но как тебе это удалось? Или ты, как Ника…

– Слушай, давай я сложу песню о своих подвигах чуть попозже, ага? И чтобы ты не расслаблялся особо – способностей дочери у меня нет. Меня просто не надо злить. На, держи, – я протянула рыжему осточертевший автомат. – Надеюсь, умеешь им пользоваться?

– Умею, – в светло-голубых глазах радость слегка подвинулась, уступив часть территории восхищению. – Ну, ты даешь!

– Не люблю, знаешь ли, когда у меня пытаются отнять дочь, – проворчала я, выходя из камеры. – Где-то тут еще Михар, он в отключке. Надо его привести в чувство, без него мы вряд ли сможем освободить Нику.

– Я слышал, как кого-то притащили сюда пару часов назад. По-моему, он в соседней камере.

– По-моему, тоже. Во всяком случае, мониторы с вашим изображением стоят рядом.

– Ты что, и в комнате слежения побывала?!

– В первую очередь. У вас ведь тут видеокамер понатыкано на каждом шагу, а я не человек-невидимка. Давай открывай засов.

Петер сделал это гораздо быстрее меня, но комплексовать смысла не было. Он ведь все-таки мужчина, причем высокий и сильный.

Михар по-прежнему лежал на полу, почти в той же позе.

– Петер, ты же все-таки врач, ты сможешь помочь ему очнуться?

– А зачем для этого врач? Пару раз пошлепал по щекам – и готово.

– МакКормик накачал его каким-то препаратом, чтобы Михар гарантированно провалялся в отключке как можно дольше.

– Это плохо, – рыжий склонился над парнем и в темпе осмотрел его. – Так, серьезных повреждений нет, переломов нет, синяки, порезы и ссадины особо на самочувствии сказаться не должны. Но без стимулятора он вряд ли очнется.

– Значит, нужен стимулятор.

– Логично, – улыбнулся Петер. – Ну что ж, нужен – значит, надо пойти и взять его.

– А где?

– Вообще-то, все свои разработки Стивен хранит в специальной комнате-сейфе, доступ туда без его присутствия невозможен…

– Значит, идем в гости к Стивену, – я направилась к двери.

– Да погоди ты! – Рыжий перехватил меня за руку и укоризненно покачал головой. – Вот ведь торопыга. Нам не нужен МакКормик, в моей лаборатории есть две ампулы с препаратом номер семь, приготовленные для тебя.

– А номер два, который был для Ники, есть?

– Одна ампула, ей ведь вводили разбавленный.

– Тогда надо ввести именно его.

– Почему?

– А вспомни, что творила тогда Ника! Вполне возможно, что этот стимулятор усилил ее способности индиго, пусть и на время. А Михар тоже индиго. Ладно, пошли.

– Нет, не пошли, – решительно сказал Петер. – Ты оставайся с Михаром, я и один справлюсь. Нечего нам вдвоем шастать. Насколько я понимаю, магнитную карточку ты раздобыла, иначе вряд ли сюда добралась бы. Дай ее мне. – Наверное, в моих глазах что-то промелькнуло, потому что рыжий вдруг словно окаменел. – Так, похоже, ты мне не доверяешь. Зачем тогда пришла освобождать?

– Скажите пожалуйста, какие мы чувствительные, – проворчала я, смущенно отвернувшись. – Мой инстинкт самосохранения, знаешь ли, не всегда согласен со мной. Он ужасный эгоист и не верит никому. Но мы с ним как-нибудь договоримся, а ты не рефлексируй тут, а делом займись. В любой момент мои шалости могут обнаружить.

– Ладно, я пошел, – оттаял Петер. – Не волнуйся, я быстро, моя лаборатория в этом же крыле, на втором этаже. Там обычно охраны не бывает.

– Ты все равно не расслабляйся, а то снова придется тебя вытаскивать. А ты, между прочим, морковка довольно увесистая, так и надорваться можно.

– Попрошу без намеков на мой цвет волос! – засопел рыжий и вышел из камеры.

А я осталась вместе с Михаром. И, рассматривая тело парня, еще больше захотелось уничтожить Менгеле. Богом он себя вообразил, Творцом всего сущего! Вот и натворил, скотина нацистская! Петер прав – об этих существах там, в цивилизованном мире, не должны знать. В лучшем случае сделают из них ярмарочных уродцев, в худшем – все тех же подопытных кроликов. Их место – только здесь, но без Менгеле и его подручных.

Я так разозлилась на ублюдочного наци, что совершенно забыла маяться от мучительного ожидания, с замиранием сердца прислушиваясь к звукам снаружи.

Поэтому и бросаться на шею вернувшемуся Петеру не стала, лишь отошла в сторону, уступая место возле Михара.

– А как же возбужденно-радостные вопросы «Ну как?», – проворчал рыжий, вытаскивая из кармана шприц и ампулу.

– Ты же здесь, а значит, все прошло без осложнений, – констатировала я, наблюдая за уверенными движениями Петера, вводившего в вену Михара стимулятор номер два.

– Ну, это не совсем так, – раздался от двери злорадный голос. – Я как чувствовал, специально решил ночевать на втором этаже. А ну, ручки медленно вверх, и без глупостей.

Курт?!!

ГЛАВА 40

Он, кто же еще. Стоит у двери с автоматом наперевес и мстительно ухмыляется.

– Я же говорил МакКормику, что ты хитрая изворотливая сука, а он не верил, – белесая дылда перехватила автомат поудобнее. – Охрану усилили только возле комнаты девчонки, решили, что ты и этот слюнтяй рыпаться не будете. А он у нас не слюнтяй, он у нас герой, да, Петер? Отец будет гордиться твоими подвигами!

– Заткнись, задница Менгеле, – брезгливо поморщился рыжий. – Ты что возле лабораторий делал, смазку получше искал?

– Еще одно слово, – прошипел Курт, – и я отстрелю тебе яйца.

– Не отстрелишь, зачем тебе конкуренты в постели.

– Заткнись! – Автомат в руках белобрысого судорожно дернулся, пули с визгом заметались по камере, рикошетя от стен.

Петер опрокинул меня на пол и навалился сверху, закрывая от смертоносных ос.

– Бог мой, как трогательно! – хмыкнул Курт. – Похоже, наш мальчик влюбился в русскую бабу, вон жизнью готов пожертвовать ради нее. Да я и не собирался никого убивать, так, пугнул только. Все, хватит валяться, медленно встали, подняли руки и по одному – к двери. И без резких движений – в следующий раз получите пулю в ногу. Ну, я кому…

Он вдруг резко замолчал. Я осторожно выглянула из-за плеча помогавшего мне встать Петера, опасаясь получить обещанную пулю, и во второй раз за последний час захихикала. А чего они! То деревенский засов на дверь вешают, то в «Замри!» играют, да еще и застывают в совершенно кретинских позах.

Курт стоял на одной ноге, вторая была поднята для шага. Глаза выпучены, рот растянулся, словно у веселой лягушки, побелевшие от напряжения пальцы вцепились в автомат, видно было, что белобрысый пытается нажать на курок и не может. По вискам стекали капли пота, физиономия багровела все сильнее, цветовой гаммой Курт напоминал теперь польский флаг, красное с белым. Воздух вырывался из груди со свистом, видимо, из-за стиснутых зубов.

А с пола медленно поднимался Михар, не сводя с врага напряженного взгляда.

Петер не стал дожидаться конца противоборства, прекратив его вполне традиционным способом. Свидание рукоятки пистолета с виском бывшего соратника закончилось ожидаемо – Курт икнул, закатил глаза и грузно обвалился на пол.

Рыжий наклонился над ним, пошарил в карманах, вытащил наручники и сцепил ими руку и ногу Курта.

Михар молча стоял в стороне, сосредоточенно вглядываясь в нас. Когда Петер закончил с белобрысым и выпрямился, парень заговорил. Голос звучал так же странно, как и у Лхары, но понять его ломаный немецкий можно было без труда:

– Ты – мать Маленькой Сестры, верно? – Огромные глаза в упор смотрели на меня.

– Маленькой Сестры?

– Так Лхара зовет подобную нам девочку-чужестранку. Она очень сильная, она нужна нам, очень. Лхара и остальные не могут удержать Старейшую. Они разбудили ее, направили сюда, но Старейшая злится. Она не хочет подчиняться, она всегда была главной. Я тоже должен помогать! Но сначала – Маленькая Сестра, где она? Я не слышу ее, она жива?

– Жива, ее просто закрыли от всех. Ника здесь, на верхнем этаже. Но ее серьезно охраняют.

– Это неважно. Идем, – и Михар направился к двери.

Наверное, в воде он передвигался так же грациозно, как Лхара, но на суше его походка напоминала движения карлика. Что не мешало ему идти быстро и бесшумно.

Мы с рыжим переглянулись, подобрали оружие незадачливого Курта и направились следом за Михаром. Но следом мы шли только до выхода из подвала, потом роли поменялись – дорогу к Нике лучше всех знал Петер.

Лифтом решили не пользоваться, оказаться всем троим запертыми в одной клетке не хотелось, ведь в любой момент могли обнаружить следы моих шалостей. Да и не только моих.

Я помнила толпу охранников на этаже, где находилась моя дочь, поэтому перед дверью, ведущей туда, остановила Петера:

– Не спеши, у нас ведь даже плана нет никакого! Надо решить, что будем делать.

– Не надо, – усмехнулся рыжий, глядя на нашего спутника. – Он уже делает.

Лицо Михара застыло и побледнело от напряжения, зрачки глаз расширились, превратившись в черные провалы, он медленно шел к двери. Петер едва успел всунуть карточку в прорезь замка, открывая нашему спутнику проход на этаж.

Где продолжалась игра в «Замри!». Но, поскольку людей здесь было довольно много, удерживать их всех достаточно долго Михар вряд ли сможет. Пришлось в темпе подключаться нам с Петером. Я пустила в ход электрошокер, рыжий – приклад.

Мы справились довольно быстро, минут за пять, и только тогда Михар обессиленно сел на пол и устало прикрыл глаза.

– Вы идите пока за Маленькой Сестрой, а мне надо отдохнуть. Нашим нужна моя помощь.

Перепрыгивая через валявшиеся тела охранников, я бросилась к двери, за которой спала моя малышка. От нетерпения руки тряслись, и я никак не могла вставить карточку в дурацкую прорезь. Петер мягко оттер меня от двери, забрал карточку и все сделал как надо. Но дверь почему-то не открылась.

– Забыл совсем! – прошипел сквозь зубы рыжий, обшаривая карманы охранников. – Здесь же другие ключи действуют, специальные. Ага, нашел.

И дверь наконец соизволила пропустить нас внутрь комнаты.

Вот она, моя родная! Спит, свернувшись клубочком.

Нет, уже не спит. Едва дверь открылась, как Нику словно подбросило на кровати. Она открыла глаза, обвела комнату сонным взглядом, увидела меня, улыбнулась, зевнула, а потом, наверное, все вспомнила.

И, вскрикнув, метнулась ко мне:

– Мама! Ты меня нашла! А тот старикашка сказал, что ты меня никогда не найдешь!

– Я же тебе обещала, – как же славно пахнет мой ребенок! – А если мама что-то обещает, она это делает, ты же знаешь. И вообще, нам пора, мы уходим.

– Домой?

– Пока отсюда, а там видно будет.

– Тогда мне надо одеться, – Ника нехотя слезла с моих рук.

Через минуту мы вышли в коридор и девочка озадаченно протянула:

– Мамсик, это ты тут буянила?

– Ну почему сразу я? Нас трое, между прочим.

– Трое? – Только сейчас Ника заметила сидевшего на полу Михара.

– Здравствуй, Маленькая Сестра, – улыбнулся тот, поднимаясь. – Я рад тебя видеть. Теперь мы справимся.

– С чем? – удивилась было девочка, а потом…

Она словно задохнулась, голова дернулась назад, как от удара, глаза закатились, и Ника упала бы на пол, не подхвати я ее на руки.

Что за…

Рядом послышался глухой стук, это упал Михар.

– Петер, ты сможешь его нести? – Я ничего не понимала, но времени на раздумья не было.

Я знала одно – отсюда пора убираться. Ощущение надвигающейся опасности становилось все сильнее, и оно шло снаружи. Оттуда, где затаился тихий, словно вымерший лес.

– Но что с ними? Может, еще укол сделать?

– Вряд ли поможет.

– Откуда ты знаешь?

– Предполагаю. Петер, поверь, на разговоры нет времени, надо уходить, срочно! Бери Михара!

Рыжий, видимо, тоже почувствовал неладное, он молча наклонился, взвалил полубессознательного парня на плечо и направился вслед за мной к лифту. Шуршать по углам я больше не собиралась, счет шел на минуты, если не на секунды.

– Петер, как только двери лифта откроются, стреляй без разговоров, – я покрепче прижала к себе повисшую тряпичной куклой Нику. – Сможешь? А то у меня обе руки заняты.

– Но стрельба разбудит всех в здании, и не только!

– Поверь, это уже неважно.

– Да что же, черт возьми, происходит?!

Ответить я не успела, лифт остановился, и створки медленно поехали в стороны. Петер, придерживая левой рукой Михара, правой взял автомат на изготовку. Но… В холле было пусто. Во всяком случае, из лифта мы никого не увидели.

Рыжий осторожно выглянул, осмотрелся и, кивнув мне, медленно двинулся вперед. Я шла за ним, борясь с желанием сорваться с места и бежать, бежать, бежать. И борьба эта становилась все труднее, потому что желание питалось каким-то животным, атавистическим ужасом.

По сравнению с которым прозвучавший за спиной холодный голос показался всего лишь досадным недоразумением:

– Моя ошибка заключалась в том, что я забыл, с кем имею дело.

– Дряхлеешь, Менгеле, – я остановилась и, нетерпеливо постукивая ногой, обернулась. – Вот уже и слова путать начал, и немудрено – сколько можно обманывать природу, поддерживая жизнь в протухшей оболочке! Ты не забыл, с кем имеешь дело, ты просто не знал.

– Нет, Анна, забыл, – старый наци стоял возле двери, ведущей на лестницу. Там, похоже, вся эта банда и пряталась. Довольно внушительная, между прочим, банда, кроме Менгеле с непременным бонусом в виде ушлепка, вокруг кучковалось человек семь, не меньше. – Я забыл, что ты – русская, а это значит – упрямая до безрассудства. И сопротивляться будешь даже в самой безвыходной ситуации. Хорошо, что об этом не забыл Курт. Кстати, где он? Что вы с ним сделали?

– Не волнуйся, – криво усмехнулся Петер, – жива твоя любимая задница.

– Что касается тебя, выродок, – нервно дернул щекой Менгеле, – ты окончательно опозорил своего отца и свою нацию…

– Ой, кто это мне говорит о позоре нации? – вздернул брови рыжий. – Садист-извращенец с активизировавшимися к старости гомосексуальными наклонностями? А напомни мне, что делал бесноватый Адольф с такими, как ты? И вообще, Анна, что мы тут с ними время тратим, нам пора. А вы, голубки, не дергайтесь, вы у меня на мушке. Стоите хорошо, кучненько, я не промахнусь.

– Дурак ты, Петер, – осклабился МакКормик. – И в первую очередь потому, что остальных такими считаешь. Ты бы оглянулся, что ли. Дернешься – вам прострелят ноги. Пока только ноги, тела нам еще нужны. Она, – кивок в мою сторону, – инкубатор, ты – склад неплохого биоматериала. Вижу, амфибия все еще в отключке, значит, мой препарат действует безупречно, несмотря на твои дилетантские попытки помешать. А что с девчонкой? – нахмурился он. – Неужели спит? Я должен ее осмотреть!

– Стручок свой осматривай на предмет венерических заболеваний, – процедила я. – А к моей дочери ты больше не прикоснешься! Не подходи! – Я судорожно сжала электрошокер, поддерживая Нику одной рукой.

– Да ради бога, сама тащи ее за колючку, – пожал плечами ушлепок. – Не захотели жить в цивилизованных условиях – будете гнить в бараке. А твою девчонку придется держать на транквилизаторах, пока мы не отловим всех индиго. Как показал опыт, – он перевел взгляд на безвольно повисшее на плече Петера тело, – это наиболее результативный в данном случае метод. Все, пошли на выход.

Мы повернулись и обнаружили, что МакКормик не блефовал, – у нас за спиной действительно стояли двое с автоматами.

Один из них подошел к нам и отобрал все накопленное за эту ночь оружие. Отдай, это моя добыча!

А потом нас погнали на улицу, направление движения задавали тычками в спину, отчего идти, не спотыкаясь, было все труднее.

Менгеле и МакКормик решили, видимо, лично убедиться в том, что нас доставили куда нужно, и всей гоп-компанией сопровождали нас, оживленно обсуждая по пути планы в отношении Ники и моего еще нерожденного сына.

Прямо скажем, планы были премерзостные, но меня это словно не касалось. Тот самый ужас, который гнал нас из здания наружу, достиг своего апогея, я едва дышала, спотыкаясь все чаще. Петер даже не пытался мне помочь, потому что сам еле шел. Да и милая болтовня за спиной постепенно стихла.

– Стивен, ты чувствуешь? – В голосе Менгеле скрипнули тревожные нотки. – Земля как-то странно дрожит. И эта тишина в лесу – она напрягала меня еще с вечера. Но в бассейне Амазонки никогда не наблюдалось повышенной сейсмической активности, и вулканов здесь нет. Странно, что бы это могло быть?

– Черт его знает, – пожал плечами ушлепок, зябко поводя плечами, – висит в воздухе что-то такое, давящее. Может, ураган какой-нибудь приближается?

Мы как раз подошли к воротам, ведущим за колючую проволоку. Из будки выбежал охранник, торопясь пустить на подотчетную территорию руководство. Он вцепился обеими руками в створку, намереваясь распахнуть ее, но внезапно его взгляд что-то увидел у нас за спиной. И даже в неярком свете фонарей было видно, как лицо охранника мгновенно выцвело, глаза остекленели, а из полуоткрытого рта потекла слюна.

А земля содрогалась все сильнее, от ее дрожи начали падать и ломаться деревья. Или… Или их ломало что-то другое?..

К хрусту падающих деревьев прибавился странный грохочущий шорох. А потом кто-то закричал. Страшно, пронзительно. И загремели автоматные очереди, одна, другая, третья, их становилось все больше, они сплетались в немыслимый звуковой клубок, в котором появились и мощные нити взрывов.

Я очень не хотела оглядываться, очень. Потому что знала, чувствовала – там, за спиной, происходит что-то немыслимое.

Что-то, заставившее хладнокровного Менгеле издать полузадавленный вскрик ужаса.

Прижав к груди вялое тельце дочери, я все же повернулась…

Я много чего видела в своей жизни – и страшного, и невозможного, и магического, и порой фантастического. Но никогда раньше меня не парализовывал такой липкий, атавистический страх, от которого не было спасения. Он поглотил все чувства и эмоции, он нокаутировал разум, он лишил воли.

«Не смотри туда, Маугли, не надо».

«Вы видите меня, бандерлоги?» – «Да, великий Каа».

По поселку метались обезумевшие бандерлоги, сжимая в лапках бесполезные пукалки. Потому что ни автоматы, ни базуки, ни гранатометы не могли причинить ощутимого вреда выползавшему из леса чудовищу.

Я слышала легенды о гигантских анакондах, живущих в бассейне Амазонки. Но разнообразные ученые всегда о-о-очень авторитетно насмехались над подобными байками, научно доказывая невозможность физического существования рептилии такого размера. Ну что вы, господа, какие еще три метра в диаметре, это же нонсенс! Змея не может вырасти до таких размеров, ей попросту не хватит еды!

Три метра? Три метра?! А хрен знает сколько не хотите?!!

Идентифицировать размеры надвигающегося монстра я не могла. Ломая деревья, словно зубочистки, давя дома, машины, людей, в поселок вползала анаконда толщиной с девятиэтажный дом.

И те, кто сдуру заглянул в ее глаза, прекращали беготню и замирали на месте, покорно ожидая приближения смерти.

«Мы видим тебя, Каа».

«Не смотри туда, Маугли, не надо».

Вдруг обнаружилось, что рядом с нами больше никого нет. Мы с Петером остались одни, бравые охранники исчезли в неизвестном направлении, а вот Менгеле с МакКормиком – в очень даже известном. Они садились в тот самый вездеход, на котором прибыли сюда мы.

Вот машина вздрогнула, качнулась и сорвалась с места, направляясь в противоположную от чудовища сторону. Анаконда тем временем утюжила главное здание, которое мы так вовремя покинули.

Внезапно Михар, которого Петер опустил на землю, сел и вполне осмысленно посмотрел на почти скрывшийся за деревьями вездеход. И в то же мгновение гигантская змея с невероятной скоростью метнулась вслед автомобилю. Страшный удар – и мощный вездеход превратился в уродливый блин.

Ника тихо вскрикнула и что-то прошептала. На совершенно чужом, незнакомом языке. Ей ответил Михар.

Это они управляли этим монстром. Все они. Объединив усилия.

Индиго. Новая раса.

ЭПИЛОГ

– Анхен, ты делать неразумно! – От возмущения Петер снова стал похож на основной компонент кетчупа. Если бывают, конечно, конопатые помидоры с огненно-рыжей шевелюрой. – Зачем ты ходить так далеко одна? Ты иметь восемь месяцев беременности, не очень хорошее здоровье и ужасный упрямый характер! А если бы что-то происходить?! Здесь же ходят дикий зверь! Что смешное я говорить?

– Петрушкин, ты вообще говоришь очень смешно, в целом, – я старательно заталкивала улыбку обратно, пытаясь втянуть разъехавшиеся щеки, но получалось плохо, уж очень забавно выглядел сейчас мистер Возмущение.

– Я учить русский всего половина года, – засопел рыжий. – А все признавать, что этот язык – самый трудный. Почти.

– Ты молодец вообще-то, – я чмокнула приятеля в конопатую щеку. – Способный. Мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы освоить немецкий хотя бы наполовину так, как ты – русский.

– Ты сейчас заговаривать мне зуб, – усмехнулся рыжий, вытаскивая из шкафчика тонометр. – Надеяться, что я забыть о твой поход в деревня племени Воды. Ты совсем несерьезный женщина, Анхен! Давай свой рука, надо давление мерить.

Надо так надо. Своего доктора слушать надо, ага. Тем более если это единственный доктор на много миль вокруг.

Неизвестных миль, среди которых затерялась наша дорога домой.

После той жуткой ночи, когда доведенные до отчаяния молодые индиго решились на безумный поступок и вызвали Старейшую – гигантскую анаконду, обитавшую в этих джунглях с незапамятных времен, прошло уже семь месяцев. И мы с Никой почти смирились с тем, что нам придется остаться здесь навсегда.

И не только потому, что анаконда полностью уничтожила все системы связи, сравняв поселок с землей. А еще и потому, что Сильные не хотели отпускать Нику. Она оказалась самой сильной.

Без помощи моей дочери индиго вряд ли справились бы со Старейшей – слишком огромной была рептилия, слишком мощной. Никто не осмеливался беспокоить монстра уже много лет, избегая заходить в ее владения. И вдруг – посметь управлять ею, как глупой собачонкой!

Но другого выхода ребята не видели. Да его, пожалуй, и не было, с чудовищным порождением человеческого разума могло справиться лишь чудовищное порождение природы.

Оно и справилось. А дети справились с ним, раз и навсегда став для своих соплеменников новыми богами. Ну надо несчастным подопытным Йозефа Менгеле жить рядом с Всемогущими, не могут они по-другому!

Тем более что индиго, тренируя свои способности, действительно могли показаться людям всемогущими.

Да, людям. Хотя на обычных людей они походили мало, особенно представители племени Земли. Густо заросшие шерстью, при ходьбе частенько опиравшиеся на длинные руки, с длинными, выдающимися вперед челюстями – они вполне могли бы сниматься в кино в роли оборотней. Но это были люди. Как и племя Воздуха, члены которого имели между руками и ногами перепонки, словно у летучих мышей.

Запуганные Менгеле и его приспешниками, эти бедолаги долго учились жить свободными. Но научились, и теперь контролируют довольно обширную часть джунглей, сделав ее недоступной для чужаков. Никто не может проникнуть извне.

И никто не может покинуть территорию без разрешения Сильных.

Но никто особенно и не рвется, потому что понимают – в мире обычных людей им места нет.

Откуда они знают об этом мире? От Лхары, конечно. Чужой мир, плохой, злой. Нечего там делать.

Так что извини, Маленькая Сестра, но ни тебе, ни твоей матери, ни Огненному Богу (это Петер, если кто не понял) уйти отсюда нельзя. Потому что вы можете, даже не желая того, открыть наше местонахождение злым людям.

Не плачьте, вам будет хорошо с нами! Мы сделаем все, чтобы вам было хорошо здесь.

И они сделали. На месте разрушенного поселка была выстроена Деревня Богов. Строительством руководил Петер, единственный из прежних Богов. Если честно, члены племен поначалу хотели расправиться с ним, но Сильные не позволили, объяснив, что Огненный Бог – хороший, добрый, он помогал Михару и Маленькой Сестре. А еще он умеет лечить.

К счастью, в подвале, в котором находилась когда-то я, были запасы не только провианта, но и медицинских препаратов. Обычных, неэкспериментальных – антибиотики, жаропонижающие, антисептики, транквилизаторы и так далее. А еще – бинты, одноразовые шприцы, лейкопластырь…

В общем, с цивилизацией мы насовсем не простились. И даже дома в Деревне Богов были вполне удобными, не похожими на хижины аборигенов.

Но как же было скучно, как тоскливо! Мне. Петеру скучать было некогда, работы для врача хватало. Ника с утра до вечера пропадала в компании новых друзей-индиго, а я…

Я оставалась наедине с тоской. Тоской по дому, по друзьям, по жизни. Такой привычной и такой теперь невозможной жизни.

А еще, когда все более-менее успокоилось, я поняла, что не смогла избавиться от любви. Не выгорела она, не умерла, не исчезла. И ничего с этим не поделать, мне по-прежнему нужен только один мужчина – Лешка. Алексей Майоров.

Прости, Петер. Я все вижу, все понимаю, но – нет. Ты мой друг, мой самый преданный и лучший друг, но и только.

Ты сказал, что будешь ждать.

Жди.

Content

Анна Ольховская
Дрессировщик русалок

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ЭПИЛОГ