Сергей Слюсаренко

Системный властелин (сборник)

Системный властелин

Вступление

Из слухового окна хорошо просматривался мавританский особняк на углу Левашовской и Чекистов. Рев грузовика, неповоротливого КРАЗа, вползающего на перекресток, казался далеким. Он не смог заглушить даже звон падающих капель из водопроводной трубы, проложенной вдоль мауэрлата. Грузовик выглядел зловеще, под его тентом легко мог уместиться взвод президентской гвардии. Госбезопасность и личная охрана работают неплохо. Они все-таки вычислили меня достаточно точно, хоть и потратили на это несколько часов. КРАЗу вторил рокот вертолета. Я видел в коммуникаторе и транспорт, и спецназ внутри него жирной красной точкой. Сейчас, я почти уверен, грузовик остановится, и гвардия начнет прочесывать этаж за этажом, квартиру за квартирой. Тогда я буду видеть каждого спецназовца отдельно. Мне важно – не рвануться раньше времени, выждать паузу. Пусть они все войдут в здание.

Обвязка готова, очки-дисплей закреплены на затылке веревочкой. Что же, дюльфер со стены шестиэтажного дома – это даже романтично. Сколько раз в уме, не веря в то, что это придется когда-нибудь проделать наяву, я прокручивал безумный прыжок с крыши во двор. Но, даже не веря, я готовил на чердаке тревожный запас, до деталей продумывая отход.

Боевые орбитальные лазеры мигнули на дисплее зеленым. Готовы. Ситуация полностью под контролем мейнфрейма, датчики-энтрудеры – активны. В уме считаю до десяти, чтобы собраться и не оставить себе шанса на отступление. Перед прыжком я краем глаза заметил в небе два дрона, собирающих данные. Боевая сфера тоже где-то рядом. Старая серая крыса, хозяйка чердака, осуждающе смотрит на меня из глубины. Все – три, два, пошел…

С воплем, потому что все равно страшно, выламываюсь из слухового окна, выходящего во двор, и в три прыжка пролетаю всю высоту дома. Звон стекла, крик толстой тетки во дворе. Началось! Теперь кубарем вдоль соседских машин, скрываясь за ними от заметавшихся гвардейцев. Первый, прицельный плевок лазера с орбиты. Боевая сфера отработала импульс точно – «Тойота-круизер» бывшего футболиста, припаркованная во дворе, лопнула с глухим звуком, отвлекая на себя внимание агентов гвардии. Извини, сосед. Хоть ты и тренер никакой, но ничего личного.

Рывок изо всех сил вглубь, под арку соседнего дома еще глубже во дворы. Только слышно, как запоздалые автоматные очереди веером ударили по забору, отделяющему усадьбу, построенную еще в царские времена. Шипящая молния размела давно заложенный кирпичами проход в следующий двор. Этого командиры гвардии не ожидали – они и не подозревали, что отсюда можно вырваться. Но я живу здесь дольше вас! Пробежав на одном дыхании Губернаторский скверик с вечно не работающим фонтаном, замечаю, как истерично влетает в центральные ворота БТР, разворачивая в мою сторону пулемет… Две вспышки – и у бронетранспортера загорелся двигатель, и оплавленный ствол повис переваренной макарониной. Правильно, программа не предусматривала ничьей смерти. Только активная защита и отсечение преследователей.

Вперед, мимо кабминовского здания-монстра, мимо Мариинки, к заросшему кустами заветному спуску с днепровской кручи, о котором уже никто не помнит. Давно я не бегал кроссы. Хекая и прихрамывая, под прикрытием фонтанов огня, парализующих сознание преследователей, добираюсь до смотровой площадки. Так, здесь спешить не надо… Осторожно спускаюсь, и вот я на шоссе, где ждет меня заранее припаркованный «Ситроен». За десять минут я успею домчаться до Владимирской горки, там проще. Как бы не так, наверное, преследователи не отстали, только изменили тактику.

Вертолеты не отстают от меня. Запрос на опознание – в небе две «Черные касатки», злые гении российского вертолетостроения. На шоссе – шестерка новейших «мерсов», оснащенных ярославскими моторами. Ну ладно, сами напросились. Входя в безумный поворот под Чертов мостик, поворот, на который способен только «Ситроен», я в зеркало вижу, что «Касатки», как кленовые семена, тихо опадают на землю, а «мерсы» дружно полыхают, притормозив на мгновение и навсегда завязнув на неожиданном вираже. Они не ожидали, что я поверну, не сбрасывая скорости. Хватило мощности всего одного спутника. Хорошо все-таки делали лазеры в советские времена. Я все-таки ушел от погони!

Глава первая

Несколько месяцев назад

Сегодня, на торжественном собрании ученого совета, директор представил нового куратора института от Министерства по Науке и Передовой Технологии. Профессор Сонг собственной персоной. Тощий китаец с неупорядоченными зубами. В часовом докладе он долго и косноязычно рассказывал, какие перспективы сулит сотрудничество института с Пекинской академией, как Великий Кормчий Кхао Дзун II заботится о благе ученых всех стран. О том, как мы должны тяжело работать (тут он явно употребил кальку с английского, чувствовался опыт работы в Штатах), чтобы оправдать те инвестиции в науку, которые делает китайская компания «Дэйву», и прочая, прочая, бла-бла-бла… Правда, в конце он мельком упомянул, что теперь ввиду важности сотрудничества все контакты с учеными других стран могут осуществляться только с ведения куратора. Ясно, приехали. Я прекрасно помню Первый отдел во времена советской власти и все, с ним связанное. История повторяется.

После заседания народ по привычке собрался на площадке между этажами, служившей заодно курилкой. Занудный болтун Забахо, тыча время от времени сигаретой в крашеную зеленую стену, рассуждал о том, как, может быть, будет хорошо:

– Я вот шо помню, так каать, вот как незалежнисть стала, так и компутер можно было новый купить и на конференцию поехать. Ведь, так каать, нихто ж не поможе, и не скажет – какой компутер куплять. А вот китайцы, так каать, народ умный, так не только денег дадуть, так и помогут, так каать…

Забахо уже лет двадцать не мог определиться, какой компьютер покупать, – и при советской власти, и в ранние годы романтической перестройки, и даже потом, когда никаких денег на науку уже не было.

Пробегавший неизвестно откуда и неизвестно куда Кошкис, член-корреспондент, сохранивший со школьных времен кличку «профессор», был распознан по гортанному выговору еще за два этажа до курилки. Кошкис был демократ и инсургент, иного при такой фамилии ему не оставалось.

– Так, Миша! – начал он третировать моего приятеля Мишу Рублева в коридоре перед кабинетом, замок которого, как обычно, заклинило. – Ты как-то говорил, что у тебя есть знакомые в Шанхайском университете. Надо срочно написать и организовать сотрудничество напрямую. И пожалуйста, приготовь мне свежий материал к докладу.

Далее Кошкис намекнул на то, что у него давние хорошие отношения с Сонгом и что тот точно сможет финансировать поездку Кошкиса в Шанхай.

В общем, в курилке, как всегда, шел привычный разговор, новых тем не появлялось. Я удалился в свою каморку под лестницей.

– Профессор Сонг желает разговаривать с вами сегодня в 13.10, – прощебетала в трубку незнакомая девица, очевидно, секретарша.

– У меня обед в это время. – Бесцеремонность нового негласного шефа меня возмутила.

– Профессор Сонг очень занят, но готов пожертвовать своим свободным временем для беседы с вами. – Секретарша притворялась дурой.

– Ладно, скажите вашему профессору, что я буду.

Китаец занял директорский кабинет, отправив академика в лабораторию, чтобы не мешал. При моем появлении куратор приветливо выбежал навстречу, стал трясти руку, приговаривая при этом вежливую бессмыслицу. Усадил меня в мягкое кресло возле журнального столика и сам устроился напротив, излучая приветливость.

– Мы изучили ваши предыдущие работы, и смею вас заверить – они очень перспективны для развития сотрудничества Украины и Китая, – торжественно произнес Сонг. И при этом, не стесняясь, пукнул.

«Китайская церемония демонстрации превосходства положения», – подумал я.

– Для дальнейшего финансирования ваших работ нам необходимо получить подробное описание сделанного, но не в сжатом виде, как было в статьях. Пожалуйста, к завтрашнему утру представьте полный отчет по активной системе сложения лазерных мощностей.

– Я не совсем понимаю необходимость такого отчета. Тематика работ финансировалась из бюджета, результаты опубликованы, написан обычный годовой отчет. В связи с чем нужен новый отчет, да еще развернутый?

– Ваша работа была отмечена как перспективная в высших кругах Китайской академии, и мы бы хотели подробно изучить ее. – Сонг объяснял мне спокойно и доходчиво, как умалишенному.

– Но ведь мы давно уже не при тоталитарном режиме живем, всякий труд должен быть оплачен. За проделанную работу зарплату я уже получил, зачем же возвращаться к пройденному? – Я решил изобразить из себя зануду. Но, очевидно, недооценил занудство китайского куратора.

– Если работа окажется настолько интересной, как показалось нам, то возможно финансирование по отдельной статье бюджета, – с патетическими нотками в голосе провозгласил Сонг.

– Я не могу гарантировать такой быстроты, но постараюсь заняться этим. – Вежливая улыбка. Конечно, сейчас все брошу и буду ему писать отчеты. Годами мы работали за зарплату, недостаточную, чтобы просто заплатить за проезд до института, а теперь даром отдай, за морковку, подвешенную перед носом.

– И, пожалуйста, напишите отчет на украинском языке, – добавил Сонг. – Я хочу, чтобы с моим появлением наконец был бы наведен порядок с государственным языком. В Украине надо говорить по-украински!

– Конечно, – согласился я, – а в Бельгии – по-бельгийски.

Сонг сделал вид, что не понял моей фразы.

Имея в кармане пятилетний контракт с крупнейшим итальянским университетом, я, естественно, мог себе позволить вступать в дискуссии с новыми институтскими властями. Завтра вечером моя семья улетает в Анкону, где есть работа и где все здешние проблемы становятся далекими и незначительными. Я поеду туда на следующий день на машине, чтобы не беспокоиться там о покупке новой.

Глава вторая

Вечная кутерьма Борисполя уже давно стала родной. Таможенники с прочувствованными взглядами, строгие пограничники, вежливая обслуга аэропорта. Без особых проблем пропустив мою семью за таможенный барьер, офицер очень оживился, увидев на тележке клетку с собакой. Надо сказать, что пес всегда путешествовал с нами и объездил полмира.

– С собакой проблем нет, только у вас документы не международного образца! – с радостью сообщил таможенник, проверив пачку собачьих бумаг.

– Так что делать?

– Значит, так! Вы должны поехать на центральную таможню во Львов и подать заявление на оформление международных документов. Для этого надо представить международный ветеринарный сертификат, родословную, сертификаты о победе на международных выставках, заключение министерства культуры об особой чистоте породы и еще декларацию от международной кинологической ассоциации о выбраковке собаки из национального реестра как некачественной. Вам потом за полчаса в таможне сделают документы. Ну и мыто заплатите.

– А сколько мыто?

– По курсу – пятьдесят юаней.

– А можно тут оформить? За те же деньги? У вас же здесь есть таможня? Самолет через час.

– Ой, я и не знаю, что можно для вас сделать, – сокрушенно покачал головой таможенник. – Сейчас схожу узнаю.

Он вернулся через минуту.

– Идемте со мной.

Я последовал за ним и заметил, как он сжимает и разжимает ладонь. Рука была опущена вдоль тела, как по стойке «смирно». Для интереса я вставил в руку означенную купюру. Рука перестала сжиматься. Таможенник, притормозив, обернулся и сказал:

– Я говорил с начальством – оно готово пойти вам навстречу. Идите прямо на регистрацию.

– А можно в таком случае пройти с семьей – я не лечу, но хотелось бы помочь?

– Конечно, нет проблем.

Но за бюро теперь сидел новый тип. Он проверил все документы и поставил печать на декларации. Я, уже принимая от него документы, проговорил:

– А нас только что ваш коллега уже проверил, сказал, что все нормально…

– Какой коллега? Я только заступил на вахту, до этого вообще никого не пропускали.

Ясно, снова на кидалу напоролся.

После регистрации багажа, заплатив еще два раза таким же образом – сначала налог на провоз собаки (шустрая тетка, не открывая рта, прощебетала: «Сто с квитанцией, пятьдесят – без») и десятку грузчику за то, чтобы клетка не перевернулась по пути до самолета, я наконец оставил семью у эскалатора, увозящего пассажиров во чрево аэропорта на паспортный контроль. Потом пришлось вернуться и ловить по залу дочку, устроившую прятки с детьми, летящими в Тель-Авив, а потом успокаивать ее и обещать, что скоро приеду. Ну, все! Завтра утром решу оставшиеся формальности в институте и вперед – пробег по Европе.

По пути из Борисполя домой, слушая в пол-уха новости, я уловил тревожные нотки в сообщении:

– Турция представила на рассмотрение Совета Безопасности проект резолюции о возвращении Севастополя в соответствии с Парижским договором 1858 года, заключенным в связи с окончанием русско-турецкой войны.

А ведь так и есть, Севастополь, согласно этому договору, или российский, или турецкий, третьего не дано. Интересно, это как всегда – треп журналистов? Кому он нужен – город былой славы флота? Да и флота того уже давно никто не видел. Продали тем же китайцам на металлолом…

Вечером зашел попрощаться Миша. С собой принес бутылку на посошок и пакет для пересылки из Италии в Штаты, с материалами якобы своей последней научной работы. Там было два документа Наркомвнудел, подписанных Лаврентием Берией, и нагрудный знак времен гражданской войны «За отличную рубку» для срочной продажи на Ебее. Как всегда, разговора на больные темы Миша избегал, и мы просто смотрели кино по телевизору. Миша время от времени проверял ход торгов на аукционе и жаловался на Кошкиса. В общем, обычный, спокойный вечер.

Глава третья

Утром на институтской проходной охранник меня встретил словами:

– Вас ожидают в приемной прохвесор Свонг.

– Наверное, Сонг?

– А бис його знает, чи воно Свонг, чи Сонг… – Он был явно недоволен новым начальством. – Понапрыйизжалы тут… Вот собаки им заважалы…

Вахтер тяжко вздохнул и пошел разгонять от въезда собак. Охрана любила институтских собак. Много лет назад сучка Найда стала родоначальницей своры и новой традиции института. Сейчас их было полтора десятка добрых и верных псов. Они свободно и праздно болтались по корпусу, никогда не входя в лаборатории и кабинеты. Незлобивые сотрудники института всегда приносили псам поесть и строго следили, чтобы их никто не обижал. А теперь собакам запретили вход на территорию института.

В приемной новая секретарша, черноволосая и узкоглазая, которую раньше никто не видел, сообщила, что я могу оставить отчет, обещанный к сегодняшнему утру, у нее на столе и что профессор Сонг занят. Естественно, я вежливо объяснил ей, что никакого отчета не обещал, не принес и принесу не скоро, что, мол, уезжаю и прошу оформить командировку. Та без возражений дала мне бланк и потом, уже заполненный мною, положила в папку с золотым тиснением «НА ПОДПИС». Мягкий знак был вымаран шариковой ручкой для придания надписи нерусского вида.

Когда в обед я пошел выпить традиционный кофе в кафе «Молочное», двое молодчиков в униформе с лотосом на рукавах остановили меня и потребовали пропуск.

– На каком основании?

– С сегодняшнего дня Академия наук не имеет возможности оплачивать вашу работу.

Можно подумать, что она мне когда-нибудь действительно платила. Ну, на бензин в принципе хватало.

На мой звонок в приемную ответила все та же луноликая:

– Мне очень жаль, но профессор Сонг просил сообщить вам, что в данный момент он недоступен. Он занят составлением рекомендательного письма вам, с наивысшими оценками.

– Извините, – обратился я к ней опять, – вы лично увидитесь с профессором Сонгом?

– Конечно, каждое утро и вечер мы все получаем инструкции!

– Так вот, будьте так добры, передайте профессору Сонгу, чтобы он, по окончании работы над рекомендательным письмом, – меня уже вдохновенно несло, – засунул его себе в зад!

Никакого пропуска я никому, естественно, не отдал, но войти в институт еще раз мне не удалось…

Подъезжая к дому, я почувствовал, что сюрпризы на сегодня не закончились. У подъезда – полицейский автомобиль «Дэйву», распахнутая дверь квартиры…

Я такое видел только в кино. Обыск. На лестничной площадке стояли несколько человек в знакомой униформе с лотосами, толстая тетка, наверное, понятая, алкаш из соседнего двора с котом на плече (верный признак запоя), тоже понятой, и бухгалтерша из жэка, надменно и победно взирающая на меня. Формально это был поиск служебной документации, не возвращенной в институт после увольнения. Погром закончился конфискацией загранпаспорта. А что делать завтра?

* * *

В вечерних новостях сообщили, что Совет Безопасности не принял резолюцию о возвращении Севастополя, однако претензии Турции счел законными и требующими немедленного разрешения.

Они следят за мной постоянно, день за днем, то там, то здесь взгляд выхватывает внимательное узкоглазое лицо. Топтун немедленно отводит глаза, думая, что я не замечу слежку. Они совершенно уверены, что белый человек не может различить лица китайцев, и поэтому не удосуживаются послать достаточное число агентов. Неужели они и в самом деле решили, что я обладаю стратегическими данными? Да наплевать мне на них – пусть ходят.

На Майдане стояли люди, что-то нечленораздельно скандируя. Судя по транспарантам «Руки прочь от города украинской морской славы» и «Ганьба туркам!», это была демонстрация против претензий Стамбула. Несмотря на то что внешне в мире все оставалось спокойно, и Турция никак не реагировала ни на постановление Совбеза ООН, ни на ноты Украины, в воздухе над Майданом витала международная напряженность.

Китайские дружинники уже дважды наведывались ко мне домой поздними вечерами с целью проведения беседы о важности дружбы между народами… Оба раза разговор о дружбе как-то не складывался, последний раз даже пришлось мое отношение к этому вопросу подкрепить старой клюшкой для гольфа, привезенной много лет назад из Пенсильвании.

Потом пришел Миша. Он не стал бередить мои раны и сразу предложил выпить. Потом мы долго разбавляли казенный спирт (даже теперь Миша свято хранил традиции) грейпфрутовой газировкой, решив совершенно проигнорировать виски «Tullamore dew», оставшийся от моей предыдущей поездки в Саутгемптон. Воспоминания о былых временах подвигли меня приготовить шашлык на гриле, установленном на балконе. Сосед, министерский чиновник Шарко, возразил против дыма, но, посланный подальше, захлопнул форточку.

Когда угли в гриле дошли до нужной кондиции, а спирт значительно поубавился, выяснилось, что я не купил мясо. Останавливаться на достигнутом мы не решились и энергично устремились на Бессарабку. В подъезде опять напоролись на Шарко, пригласили его на мясо, и он уже было согласился, но Миша вдруг затронул больную тему – что было бы без Горбачева, и, не найдя общего языка с Шарко, похоже, расстроил его планы на вечер. Потом мы шумно и весело шли по Круглоуниверситетской к рынку, обсуждая ситуацию в институте после моего увольнения. Как выяснилось, сам факт не вызвал никаких комментариев, однако народ стал понемногу осознавать статус-кво и беспокоиться о собственном будущем. Дебатируя в коридорах, в основном принимали позицию Сергея Таращенко, героя Первого съезда Советов и подавления ГКЧП, который считал, что в науке важно работать, а кто платит деньги – не важно. И что настоящий ученый будет работать и без денег.

– Но сам-то он никогда не отказывался от своей немалой зарплаты? – съязвил я.

– Ну, ты понимаешь, – с глубокой иронией возразил Миша, – великие ученые часто нуждаются в деньгах, им надо расходы покрывать, и они много думают…

На рынке мы, отбившись от продавцов поддельной черной икры, долго выбирали мясо, приведя в исступление мясников требованиями курдючного барана и пытаясь доказать, что у свиньи нераздвоенное копыто. Выяснив истину, согласились с симпатичным продавцом, что у свиньи, как и у лошади, по три пальца. Потом Миша требовал оборудовать рыбную лавку багром и спасательным кругом, вместо того, чтобы помочь мне поймать из аквариума осетра, и под шумок украл рака. На выходе из базара рак прямо из его кармана укусил постового милиционера, за что пришлось отдать членистоногое сержанту в плен.

В «Банана-плазу» нас не пустили потому, что я был мокрый. Однако, поверив в то, что Миша действительно тот самый Рублев, согласились принести еду по списку. Список был краткий – красные бобы, красный перец, красный чай и красный флаг. Где Миша взял этот список, я не знал, но принесли все, кроме чая. Мы расплатились раскисшими купюрами. Флаг я накинул на плечи вместо потерянной к тому времени мокрой майки. Потом мы что-то объясняли ОМОНу в скверике возле дома. ОМОН на шашлыки к нам не захотел, однако был вежлив и вошел в положение. Потом я решил похвастаться своим топтуном и посадил Мишу в засаду под елку. Миша, вместо того, чтобы просто понаблюдать, как за мной стелется хвост, выскочил при его приближении и громко заорал «ГАВ!». Потом мы швырялись вслед ретировавшейся слежке молодыми еловыми шишками.

– Так что, ни одна, как бы сказать, личность и не вспомнила, что меня уволили? – спросил я уже дома у непогасшего гриля.

– Ну, ты знаешь, вспомнили, конечно, когда на профсоюзном собрании утверждали приказ Сонга. Ну, там просто кто-то возмутился, что приказ задним числом оформили. Мол, несоблюдение норм. Народ у нас, сам понимаешь, интеллигентный и знает: сегодня ты – завтра они. Так зачем это завтра приближать?

– А что же там осередок общества Тараса Шевченко в институте? Тоже китайский учат? – не унимался я, уже совсем теряя связность речи.

– Ну, ты понимаешь… Во-первых, ради тебя этот осередок даже не пошевелится. У них у всех тоже есть начальники, и когда речь заходит о призыве к реальной очистке от инородцев, тут сомнения возникают. Ведь они, понимая, что очистка может и не остановиться на достигнутом, боятся, что процесс может пойти и дальше и глубже.

Были правдоискатели от профсоюза, требовавшие организовать пикеты у здания кабмина с целью повышения бюджетного финансирования. Однако в пикеты никто не пришел. Еще Миша рассказал, что все уже дружно кропали и носили куратору толстые отчеты, дарили конфеты узкоглазой секретарше и поддержали предложенное куратором нововведение – китайские обеды на рабочем месте. Из павильона бывшей столовой, занятой какими-то коммерсантами, в срочном порядке сделали китайский ресторанчик. Шустрые кули стали разносить пакеты с обедами по лабораториям. На общем собрании института после долгой дискуссии, но единодушно приняли решение считать рабочими днями все ныне существующие праздники за исключением Рождества и китайского Нового года.

Лаборатории стали немедленно пополняться молодыми аспирантами – выпускниками Пекинского и Шанхайского университетов. Оказалось, они побратимы с Киевским университетом, и давно существует программа обмена кадрами. Аспиранты были очень работящие и дисциплинированные. Правда, чтобы дать им задание, необходимо было написать подробную инструкцию – последовательность нажатия кнопок на приборах – и заранее составить пустые таблицы, объяснив, что куда вписывать. Что же касается работ, связанных с приготовлением образцов, постановкой задач и анализом результатов, тут пока приходилось все делать самим, да и китайцы особенно не противились. В результате отчеты пополнялись тысячами и тысячами графиков и таблиц, как правило, бессмысленных, но делавших работы внешне очень солидными.

– В общем, – подвел итог Миша, – все поступают как надо, и ничего не меняется. Все спокойно.

– Ну конечно, вот так, от магического сочетания «так надо», все движутся в ад. Да ведь самые страшные дела на Земле творились не сразу, а шаг за шагом. Просто говорили: «Сейчас надо так!» Немножко поступиться ради общего блага. Тем более что это «так надо» тебя вроде и не касается. А потому что надо и тебя это не сильно касается, то можно и поддержать. Ну, подумаешь, звезду Давида на рукав пришить. Да ерунда. Не мне же, пусть пришьют. Да подумаешь – надо критиковать вредителей. Я же не вредитель. Ну, подумаешь, государственный язык только украинский. Нам-то что? Не запретят же мне говорить на родном языке. Но всегда все кончалось одинаково – завтра следующим будешь ты! – Я чего-то разговорился. – Малые силы постепенно приводят к катастрофическим последствиям, когда накапливаются. Когда можно было сопротивляться – никто не захотел, а когда захотели – не смогли!

– А еще так русская тетка в Киеве говорит со своим ребенком по-украински, не зная языка, потому что так надо! Кто-то сказал – надо, а мы выполним, может, нам талон на повидло дадут, с работы не уволят. А потом оглянуться не успеешь – под окнами маршируют штурмовики. – Миша отчасти поддержал меня. – Вот бы взять за задницу того, кому это действительно надо…

Болтая с Мишей, я уловил слова диктора из программы «Время», запрещенной, как и все российские каналы, но подпольно принимаемой у меня через Интернет:

– Его Императорское Величество Изяслав I подписал указ о направлении ноты протеста правительству Турецкой Джамахирии по поводу блокады Севастополя военно-морскими силами Джамахирии.

– Да там вроде все серьезно, – задумчиво произнес Миша, – добром не кончится…

– А мне кажется, – ехидно усмехнулся я, – все это очередная дурилка с целью устроить отток от крымских курортов российских отдыхающих. Ведь сезон на носу, а после прошлогодней ваххабитской резни в сочинской гостинице «Кавказ» мало кто рвется на российские курорты. Заодно и турецкие заблокируют.

– Может, и так, – согласился Миша, – ведь Россия сама предложила такую резолюцию. Но вообще было бы смешно, если бы кампания, спровоцированная каким-либо турагентством, переросла в вооруженный конфликт.

– Да какой вооруженный конфликт? Кто и чем стрелять будет? Флот давно пропили, ракеты не запускают уже сколько лет, боятся опять сбить что-нибудь не то. А Турция – страна НАТО, хоть и бывшая, но все-таки еще месяц назад участвовала в совместных учениях.

– Ладно, не в первый раз, – успокоил Миша. – Пошумят, поскандалят, потом помирятся, если Украина задобрит российские турагентства. Все будет как всегда – тихо и скучно. Только нам опять в Крым не съездить – не по карману. Лучше уж в Италию…

Миша, сам того не желая, наступил на больную мозоль. Не видать мне скоро Италии, с семьей только по аське и общаюсь. Но пусть они там посидят, пока у меня устаканится.

Глава четвертая

В пять часов утра меня разбудил российский гимн. «Боже, царя храни» играли громко и пафосно. После вчерашнего спирта с газировкой музыка задевала потаенные струны души. Но струны были настроены не в лад. Вставать было лень, и я просто накрыл голову подушкой. Сон вернулся быстро, но не простой, а с живописной картиной.

Я, первый в мире космонавт, возвращаюсь из полета. Гордо иду по ковровой дорожке. У самых ступенек, когда уже можно разглядеть каждый волос в прическе Хрущева, я спотыкаюсь и падаю прямо на ступеньки. И, запутавшись в развязанных шнурках, не могу подняться. А оркестр уже играет позывные – «Широка страна моя родная». Левитан, почему-то стоящий на трибуне вместо Брежнева, начинает зачитывать текст:

– Внимание, внимание, работают радиостанции Постсоветского Пространства и Центральное телевидение!

– Какое, к черту, постсоветское? – Эта фраза начисто вышибает сон. Однако голос Левитана, синтезированный, давно используемый имперской пропагандой для официальных объявлений, продолжает вещать из компьютера:

– Через пять минут будет передано важное сообщение! Просим оставаться у ваших радиорепродукторов.

Репродуктор у меня на кухне давно выключен. По нему последние десять лет непрерывно транслируют заседания Рады, а слушать это представление, напоминающее митинг в дурдоме, вредно для здоровья.

Наверное, решили «Буран» отстроить или еще что запускают. Только зачем же по утрам орать?

Через положенное время знаменитые позывные повторились троекратно, и левитановский голос провещал:

– Внимание, внимание! Вы слушаете заявление Его, выбранного всенародным голосованием, Императорского Величества, володаря земель белорусских, молдавских, ярославских, петербургских и туркменских, протектора ближнего и дальнего Закавказья, президента Афганистана и Персии, кандидата советских технических наук, почетного академика Сорбонны, заслуженного мастера спорта, профессора Изяслава Волотомановича Первого!

Объявление было сказано с патриотическим надрывом. Да, царя любили. Бандитов он посадил, войну в Чечне почти погасил и честно обещал не избираться на третий срок. Впрочем, последнее неочевидно.

Позывные повторились, и в динамике послышался знакомый голос.

– Дорогие соотечественники и соотечественницы, россияне, товарищи! Смертельная опасность нависла над нашей страной! Сегодня ночью, вероломно, без объявления войны, авиадесантные войска Турецкой Джамахирии при поддержке авиации и флота вторглись с неба, с моря и из-под земли на территорию нашей братской соседки – Украины и захватили славу русского флота, город-герой Севастополь. Украинские войска, сохраняющие нейтралитет, не оказали сопротивления и оставили город Севастополь. Учитывая стратегические интересы России в этом регионе, обязательства, данные сестринскому народу, и как Главнокомандующий войсками Российской империи и начальник штаба Постсоветского Союза Демократических Республик я уполномочен заявить следующее:

– Россия считает неприемлемым разрешение каких-либо территориальных или политических конфликтов военным путем.

– Мы осуждаем действия Турецкой Джамахирии как несоответствующие международному праву и грубо попирающие суверенитет Украины, нашей стратегической партнерши и братской державы.

– Мы требуем немедленного вывода турецких войск и немедленной организации трехсторонних переговоров с целью разрешения конфликта.

– Мы требуем немедленного созыва Совета Безопасности ООН.

– Мы, как полноправный член НАТО, призываем всех членов этой миротворческой организации осудить действия Джамахирии как несоответствующие международному праву.

Да храни Бог Россию и Украину! Агрессор будет усмирен! Победа будет за нами! Ура, господа!

Потом опять играли «Боже, царя храни», и «Союз нерушимый», и увертюру из «Лебединого озера». Новостные серверы в Интернете не загружались. Да, закрутилось. Кто бы мог подумать? Вернее, я подумал, это все происки турагентств, а вот, поди, как обернулось.

Потопав на кухню, я долго рылся в шкафчике – искал старый репродуктор. Интересно, что говорят эти в Раде. Подключив, подергал провод, пока динамик не перестал хрипеть и монотонный голос не забубнил:

– Депутаты Верховной Рады Евгэн Мигалко, Владимир Задрыпо, Михаил Полян и Яремо Терещук предлагают парламенту одобрить льготный импорт двух миллионов тонн продовольственной пшеницы и пшенично-ржаной смеси до 31 декабря 20.. года по нулевой пошлине вместо действующей в размере 40–80 евро за тонну. Об этом говорится в проекте закона «О порядке ввоза в Украину продовольственного зерна в 20… году», зарегистрированном в парламенте и представленном сегодня на рассмотрение. В сопровождающих документах указано, что депутаты предлагают новый законопроект взамен поданного ранее (предусматривал импорт 2,5 млн тонн продовольственного зерна).

Затем кто-то, видимо, спикер, спросил:

– Какие еще будут предложения по сегодняшней программе работы? Депутат Кострубенко, не подскакивайте ты там! Вы шо, не знаете процедуры составления порядка денного сессии? Ну и шо, што турки? Мы ж не в Турции! Та шо, шо там кошмар?! Повторюю – никакого кошмару нет! Если так надо – заслушаем министра иностранных дел! Шо? Ну ладно, унутришних! Маршал Заколенко – доповедить, будь ласка…

Послышалась возня и ропот зала. Кто-то покашлял, постучал по микрофону и тихо произнес:

– Шо – этот? Слышно меня? Не? Шановные депутаты! Как шо по известным мне данным, сегодня ночью группа лиц, то ли турецкой национальности, то ли переодетая у турки, с боку побережья проникла у город Севастополь. Как передали мне, в городе сохраняется порядок и те, хто проник, просто соби ходють по городу и никого не чипають. А шо там та Россия говорит, так то ж мы знаем, шо они непроверенными данными пользуются. Шо? Так какие меры прыймать? Мы контролируем ситуацию… Шо? Так ничего ж не було!

Ясно, как всегда, врут и не краснеют… Потом скажут, что все-таки не группа, а дивизия, и не с моря, а с неба, и так далее. Сколько раз уже раскручивался подобный сценарий – сначала ничего нет, потом начинают врать, придумывая оправдания, потом врать, выпутываясь, и так далее… Вообще последнее время парламентарии, полностью удовлетворенные китайскими взятками, мало кого интересовали. Хотя в таком экстренном случае могли бы и пошевелиться…

Буботение Рады прервал нарастающий гул – что-то очень крупное ползло по небу. С балкона удалось рассмотреть хорошо знакомый по фотографиям красавец «Илья Муромец», гордость украинско-российского авиастроения. Военный грузовик, перевозивший в один заход до трех тысяч человек и десяток танков. Рев его двигателей привел в исступление сигнализацию всех машин в округе. Самолет был окрашен в камуфляжные цвета, но триколор легко угадывался на гигантском хвосте. Я никогда не видел в киевском небе российских военных самолетов. Видать, учения задумали – турок попугать хотят.

Раздался громкий бесцеремонный стук в дверь.

– Кто там?

– Откройте, телеграмма! – В дверной глазок я рассмотрел знакомого почтальона.

После долгой возни с запертыми на ночь замками я наконец распахнул дверь. Оттолкнув растерянного почтальона, в комнату, сразу повалив меня, ворвалась толпа китайских дружинников. На заломленных руках защелкнулись наручники, глаза и рот залепил скотч. Потом я почувствовал холодящий укол в руку, и все поплыло…

Глава пятая

Меня разбудила яркая лампочка на потолке камеры.

– Встать! Руки на голова. Вперед шагая!

Команды были не совсем традиционные. Не те, к которым нас приучили кино и литература. Опять ночной допрос. Офицер с синим четырехлистным цветочком на рукаве, сидевший за массивным столом, казался усталым и сонным. Его круглое, почти детское лицо выражало крайнюю степень безразличия. Жесткие черные волосы ежиком, узкие глаза. Это тот, что был вчера, или уже новый? Не сообразить. Да и какая разница? Ни их вопросы, ни мои ответы не имеют никакого значения… Тем более я не отвечаю… Не отдам я вам нашу с Мишей неколлинеарную вторую гармонику – путь к созданию неограниченного по мощности лазера. Ведь если отдам, то сразу придушат. Я все отрицаю и постепенно сам себя убеждаю, что не знаю ничего.

Сегодняшний следователь отличался безупречным русским. Его манера разговора больше подходила для салона любителей изящной словесности. Это был тот рафинированный русский, на котором говорят некоренные россияне. Голос у китайца был низкий, с глубокими обертонами.

– Итак, вы утверждаете, что во время работы в Институте физики не имели контактов с иностранными организациями? С целью передачи служебной информации, – начал очередной допрос новый следователь.

– Я не вижу необходимости отвечать вам на какие-либо вопросы. Езжайте в свой Китай и там старайтесь! На каком основании вы держите меня здесь и задаете свои дурацкие вопросы?

– Успокойтесь, пожалуйста, это вопрос, который первым стоит в протоколе допроса, – я обязан повторить его… И не надо отправлять меня в Китай – я гражданин Казакистана… Вы совершенно зря горячитесь, – сочувственно склонив голову, продолжал следователь. – Я только выполняю свои обязанности, и от моей добросовестности зависит не только моя карьера, но и то, как быстро вы сможете встретиться с вашей семьей. Давайте выпьем чаю. Кстати, меня зовут Ксеон.

– Странное имя для казаха, почти газ.

– Нет, что вы, что вы. Это мое настоящее имя, адаптированное для англоязычных стран. Я хоть и казах, но все-таки китаец. Мое настоящее имя Кхсяо Джун, и я не настаиваю на его употреблении. Для вас так трудно произносить наши имена. Но что поделаешь, молодо – зелено. Я имею в виду молодость вашей цивилизации. Давайте выпьем чаю, – повторил он. – Вы, наверное, никогда не пробовали настоящий китайский чай?

Не дожидаясь моего ответа, он достал из кармана маленький колокольчик и позвонил. Вошедшему охраннику была отдана краткая команда. Через несколько минут девушка в красном балахоне вкатила небольшой столик, заставленный всякими принадлежностями чайной церемонии.

– Присаживайтесь поближе, – предложил Ксеон. – Сегодня у нас редкий случай. Мне друзья привезли улунский чай. Вы, наверное, и не слыхали о таком. Это действительно хороший чай.

Он засыпал в глиняный чайник листья и поджег спиртовку под сосудом с водой.

– Вы удивитесь. Но в Киеве практически невозможно найти воды для чая, – рассуждал китаец. – Я специально посылаю обученного человека на Десну, когда хочу выпить настоящего чаю. Вы совсем не умеете приготавливать чай, зачем-то используете воду из источников.

– Мы – это кто? – удивился я.

– Вы – белые, – менторским тоном произнес Ксеон. – Белые люди совершенно не умеют использовать великую культуру нашего народа. Китайцы – величайшая раса, и все, что есть, на деле создано нами!

Казалось, эта мысль захватила его настолько, что он даже стал выше ростом.

– Как же так – все? Насколько я знаю, последний век Китай только и делал, что выпускал продукцию по лицензии Штатов. И для Штатов.

– Вы слишком упрощаете ситуацию. Все придумали у нас, а белые – только похитили и обратили в свою пользу. Вы порабощали мой великий народ столетиями! Кто придумал порох? Кто придумал компас? Макароны и многое другое? Ваши «марки полы» и ему подобные украли наши великие достижения еще в средние века! Мы только хотим восстановить справедливость! И восстановим – навеки!

Он забыл даже о своей чайной церемонии и перекипятил воду. Пришлось воду наливать заново и ждать. Когда вода почти закипела, китаец ловко вылил ее в чайничек, показав мне, как почти сразу листья начали разворачиваться и источать приятный запах…

– Чайную церемонию у нас украли японцы! Но в чае они не смыслят ничего. Им бы только покрасоваться! – Следователь не мог успокоиться.

Несмотря на запал, Ксеон больше не терял контроль над чаем. Он перелил его из чайничка в фарфоровые цилиндрики и накрыл пиалами.

– Но вы ведь не хотите ничего принимать со стороны! Невозможно пользоваться плодами цивилизации, не ассимилируясь. – Я решил поспорить. – Вы живете во всем мире в чайна-таунах, едите своих пекинских уток и даже не удосуживаетесь понять культуру стран, где вы живете!

– Нам не нужна ваша культура! Наша лучшая, и она великая! Зачем нам ассимилироваться – это и так наш мир! Как вы тупы! – Потом сразу спокойным тоном: – Переливайте чай, нюхайте – он прекрасен… И мир постепенно понимает, как ценна наша культура, наше наследие, – ведь не зря даже на Украине стали ценить и приглашать наших специалистов на работу!

Да, помню-помню.

Сначала было постановление об освобождении Запорожского автозавода от налогов. Потом постановили передать контрольный пакет акций фирме «Дэйву», владевшей до этого сорока процентами. Потом, как достижение демократии, было объявлено, что военизированная охрана с целью борьбы с массовыми хищениями запчастей имеет право на безлицензионное использование оружия и создание групп охраны имущества по всей стране. А когда контрольным пакетом уже владела «Дэйву», было разрешено использовать на работе граждан неукраинской национальности… «Дэйву» была продана канадской компании «ГЕО», которая полностью контролировалась первым замом председателя компартии Китая.

Реально это привело к созданию китайской полиции, не подчинявшейся украинским властям, а также к формированию отрядов китайских народных дружинников, якобы для наведения порядка среди соотечественников.

Потом все это стало потихоньку разрастаться, как метастазы, да и сам организм уже давно был тяжело болен…

– Да, конечно, можно гордиться историей своей страны, но, по-моему, отождествлять себя полностью с теми, кто жил на вашей территории три тысячи лет назад, это достаточно амбициозно, – не переставал сопротивляться я. – Где гарантия, что ваши великие предки и вы – это одно и то же? Вот, например, моя бабушка родилась в стране, гордящейся своими царями, культурой, победами над французами, турками, японцами. Я родился в стране уже с другой историей, в которой были гениальные вожди, было торжество идей над разумом, но были и первый космонавт, и Курская дуга. А теперь я живу в стране, у которой в истории остались только вырезанные собственными фашистами поляки, жалобы на угнетение и языковая дискриминация большинства населения. И этот порядок утвержден волею трехсот бывших коммунистов, не спросивших у народа, как он хочет жить. При этом, заметьте, – я никуда не переезжал! А теперь возьмем вашу многотысячелетнюю историю. Что у вас лично общего с вашими предками?

– А что вы можете сказать о вашем коллеге Михаиле Рублеве? Вы ведь с ним дружите? – вдруг переменил тему следователь.

– Да, это мой старинный друг, а чем он вас заинтересовал?

– Мы получили ценную информацию о том, что результаты вашей с ним совместной работы в полном объеме хранятся в его архивах на даче. Его задержали, но он пока полностью отказывается сотрудничать. Поэтому мы вернем вам сегодня свободу перемещения, кстати, и ноутбук свой заберите – там ничего нет. Да и стихи ваши – ничтожные потуги по сравнению с танами Хань Юи.

– Не смею сомневаться, куда нам. Только позвольте поинтересоваться – откуда у вас такие данные про архив Рублева?

– Вы, белые, только кичитесь своими моральными ценностями и семейными традициями. А ваши женщины – они очень неустойчивы. Стоит ей предложить виллу в Китае – она и семью бросит, и о родине не вспомнит. В этом вы все – белые. Мы предоставили ей убежище в лагере для перемещенных лиц в Тибете.

После чая принесли какой-то салат, и Ксеон стал ловко вылавливать его палочками.

– Угощайтесь. Вот чопстики, – предложил он мне.

– Вы знаете, предлагать мне чопстики – опасно. Я ими так плохо владею, что боюсь за здоровье окружающих. Я лучше по-простому, по-нашему, вилкой.

– Вот! Это типично для белых. Вы не можете пользоваться нормальными столовыми приборами, а рассуждаете о своей культуре!

– Я как-то, много лет назад, был в Самарканде. Так вот раньше из кино и книг я знал, что узбеки едят плов руками. А в действительности – ложками. На мой вопрос о традициях мне там ответили: «Знаишь, папробовалы ложкой – удобно, да!» Так вот – вы сами ложкой не пробовали? – съязвил я.

Китаец нервно отшвырнул в сторону палочки и, сопя, не попрощавшись, вышел. Вместо него вошли два молодчика и огрели меня по затылку.

Глава шестая

Я очнулся ранним утром на Крещатике, на газоне. Дико болела голова, во рту было сухо. Поднявшись, я понял, что через плечо висит сумка с ноутбуком – не украли, гады. Что же, пора домой.

С трудом передвигая ноги, двинулся в сторону Майдана. Пустынный проспект был тих, лишь иногда случайные машины пролетали взад-вперед. Странно… Наверное, какие-то очередные «Дни России» – вдоль улицы на столбах были вывешены вместе украинские и российские флаги, поперек улицы плакаты – «Россия – Украина – сестры навек». Ладно, дело такое, как только нефти-газа не хватает – сразу дружимся.

Следующий сюрприз меня ждал на Майдане – на гостинице «Украина», бывшей гостинице «Москва», красовалась надпись «МОСКВА». Галлюцинация? Что заставило вернуть гостинице, давно оккупированной депутатами под апартаменты, старое название, такое непатриотичное? Как говорится, шось велике у лиси сдохло.

Ноги сами принесли меня домой. В сумке ноутбука я нашел ключи и, набрав код на электронном замке подъезда, быстро поднялся к своей квартире. Странно, ключ не проворачивается. За спиной раздался голос соседа, депутата Мошко. Похоже, он был подшофе.

– Во! Какими судьбами? Уже и не думал увидеть. А шо? Не пускают? Они как вселились после тебя, так никому не открывают. Квартиру снизу вот затопили. Так мы и с милицией стучались, и я им корочки показывал в глазок – мне молчат, а сами галдят за дверью.

– Кто вселился? – Я определенно ничего не понимал.

– Ну, так китайцы! Как тебя увезли, сразу тут штук десять въехало, я даже через свои каналы узнавал, думал, раз тебе хата уже не нужна, может, мне отдадут – мне положено расширение как депутату, так сказали – ты добровольно передал в пользу китайской народной дружины. А ты шо, и вправду передал?

В ответ сосед услышал то, что и должен был услышать в этом случае. Даже депутатская неприкосновенность его не защитила. Злобно ткнув ногой бронированную дверь, установленную несколько лет назад (в частных мастерских, расплодившихся на останках института Патона, делали на редкость прочно), я медленно побрел вниз. Во дворе стоял мой «Ситроен», пыльный и бессильно упавший на брюхо. А ключи – дома. Но это уже не мой дом. Сволочи! И тут я увидел валявшиеся под балконом деревянные щепки. Это была разбитая при падении, раздавленная колесами машин модель старинного парусника…

Много лет, беззаботных и добрых, мы клеили ее всей семьей. Сначала в Италии, когда старший был еще совсем ребенком, потом, после возвращения, здесь. Собирали по разным странам экзотические палочки, точно соответствовавшие породам оригинала. Сплетали нитки в имитацию старинных вант. Кроили мою старую шелковую рубашку на паруса и рассказывали дочке, родившейся, когда гордый профиль корабля уже хорошо угадывался на стапеле, о маленьких моряках, которые поплывут на паруснике с красивым именем «Баунти» и откроют новые земли. О том, как будут они менять у дикарей бусы на золото и бороться со злыми пиратами. Собрав обломки в какой-то валявшийся рядом старый полиэтиленовый пакет, я побрел, не понимая, куда и зачем, не видя ничего перед собой.

Пришел в себя я на скамейке Ватутинского парка. Было уже темно. Какой-то тип в розовой женской синтетической шубе не по размеру, судя по запаху, бомж, молча тянул сумку ноутбука к себе.

– Тебе чего надо?

– Слышь, зёма, давай сумку, загоним, пузырь возьмем! Люська в гастрономе на Садовой – своя баба, она понимает, что к чему. А сумка тебе зачем? Она кожаная, все равно до утра не удержишь…

– Мужик, отползи, у меня и без тебя голова болит, – вяло возразил я, пиная новоявленного земляка ногой.

– Так полечимся ж, полегчает! – Бомж не собирался сдаваться. Тем более отпускать мою сумку.

Пришлось пнуть его сильнее. Мужик, впрочем, не стал особо настаивать и позволил мне медленно удалиться с поля боя без потерь.

Значит, так, подведем итоги. Работы нет, паспорта нет, денег нет, квартиры нет, населена роботами… Хорошо, хоть здоров пока, и голова скоро пройдет, выспаться бы только. Вот черт! Клялся себе не говорить, что здоров! Всегда после таких мыслей грипп подхватываю. Вот и теперь сразу горло начало саднить…

К вечеру, уже с полным гриппозным набором – температурой, заложенным носом, болью в глазах и неимоверной слабостью, – я смог добраться до розетки, чтобы включить свой ноутбук. Мужик, продающий сахарную вату, милостиво разрешил подключиться к его удлинителю. Пусть аккумулятор зарядится, а я заодно почту проверю.

Сообщение было всего одно – из Министерства по Науке с требованием представить в трехдневный срок пятисотстраничный отчет по программе сотрудничества с Германией, за которую я был ответственен. Мне сейчас только отчеты писать, в мусор. Посмотрим новости, пока от розетки не прогнали. Но сначала надо Мише позвонить. Компьютер, показав, что лимит сотовой связи составляет шесть минут, быстро набрал знакомый номер. Через пару гудков высокий незнакомый голос ответил:

– Пазаласта!

– Можно Мишу к телефону? – без особой надежды попросил я.

– Але!

– Это квартира Михаила Рублева?

– Пазаласта!

– Извините, это номер 2682876?

– Акей!

– Мишу можно к телефону?

– Дасвиданя.

Короткие гудки завершили этот бессмысленный разговор. Значит, и вправду Мишу взяли. Хорошо, почитаем новости в Интернете.

Новостные сайты просто ошеломили меня. Не зря Крещатик украсили трехцветными флагами!

На следующий день после вторжения турецких войск в Крым элитная десантная дивизия Российской империи была высажена на аэродроме Бельбек под Севастополем. Наверное, тот самый «Илья Муромец», который я видел с балкона, и вез тот десант. Стремительный бросок российских войск смел слабо эшелонированную оборону турков и сбросил их в море! В украинском парламенте Русский блок собрал под свои знамена традиционных противников, и название «Москва» гостинице вернули на второй день турецкого конфликта. Но другие сайты сообщали более правдивые и менее восторженные новости. Именно на второй день конфликта российский десант в безумном и бесполезном броске, истратив семьдесят тысяч тонн керосина, захватил переданный туркам согласно документам о капитуляции 1858 года Севастополь. Тогда, на короткое время, в Раде возобладало пророссийское лобби, и ввиду особой ситуации указом президента на Украине было введено годичное трехъязычие. Отныне на год, без права продления, государственными языками становились украинский, русский и гагаузский. Как было написано в указе в скобках – в алфавитном порядке.

На углу Крещатика и Николаевской есть гастроном. На пристроенном втором этаже гастронома есть бар. Там наливают коньяк в заранее нагретые паром коньячные бокалы. Но не всем. Только тем, у кого есть деньги.

Безумный ливень, казавшийся еще более страшным из-за того, что я смотрел на него с высоты днепровских круч, бушевал над городом. Стократным эхом отзывался над величественным Днепром, над притихшей Лаврой, над заброшенным парком, спускавшимся от Липок прямо к реке. Стихия переломила последнюю соломинку, еще удерживающую меня в реальном мире. Я попытался спуститься по покрытому прошлогодними листьями склону, но, не удержавшись, заскользил вниз, к следующему витку полуразрушенного серпантина парковых аллей. Я проехал на спине сотню метров и застрял, налетев на небольшую кирпичную кладовую, стоящую среди деревьев. Маленькая каморка – за кованой решеткой помещение в два-три квадратных метра, заполненное метлами, граблями и ржавыми железками.

Гнилой замок на решетке пал после первой попытки потрясти ее. Здесь можно спрятаться от дождя. В два счета выбросив почти все барахло, я забился в каморку и укрылся старыми вениками. Это позволило хоть немного согреться и защищало от брызг дождя, достававшего даже здесь. Странное место. Казалось, какой-то липкий страх отпугивал от него все живое. Даже паучков не видно на старых метлах. Вон какая-то птица, спикировав с облезлого дерева, словно испугалась чего-то и резко улетела от моей каморки. Чего они боятся? Я не кусаюсь. Я просто болею. Просто мне плохо. Неужели эта каморка – мое последнее пристанище? Блестящая карьера! И ради чего? Ради того, что из-за гордыни не захотел с властями мириться? Да ведь глупость это! В исступлении я ударил в заднюю стену каморки кулаком, даже не почувствовав разбитых косточек.

Серая монолитная стена беззвучно сдвинулась в сторону и открыла длинный коридор. Стены испускали мягкий свет, и было видно, что где-то вдалеке он становится ярче. Ничего не понимая, уже утратив способность удивляться, я побрел по коридору. Стена, отделявшая каморку с метлами от тоннеля, тихо вернулась на место, замуровав меня в этом странном подземелье. Коридор кончился, и я вошел в светлый зал. Тут силы оставили меня. Все поплыло перед глазами, и я упал на мягкий пол, теряя сознание.

Очевидно, глубокий обморок, вызванный гриппом и всеми предшествующими событиями, перешел в сон, который длился неизвестно сколько.

Глава седьмая

Ослепительно-белый снег не позволял четко разглядеть следы единорога. Единорог, учуяв человека, испуганно фыркнул и, ловко прыгая по леднику, помчался по белому склону. И оставил на снегу пачку Казбека. Из нее бесшумно катились непрерывным потоком папиросы. Но курить совершенно не хотелось. Вот есть, как раз наоборот, хотелось очень. Отчаявшись догнать единорога, я распаковал рюкзак, чтобы достать сгущенку и сделать «эльбрусское мороженое» – старую хитрость горных туристов. Надо размешать в кружке сгущенку и снег. Особые гурманы добавляют еще варенье, если оно есть. После изнурительного штурма перевала такой десерт помогает восстановить силы. Легко открыв банку ногтями, я попытался набрать ложкой смесь, но почему-то мороженое, превратившись в рой белых мух, с жужжанием улетело. Я голоден, мне холодно, ослепительный свет, отраженный снегом, мешает мне смотреть. Я снова пытаюсь попробовать мороженое, но ничего, кроме холода, не ощущаю. И слышу легкий гул белых мух. Собрав все силы, я вырываюсь из этого замкнутого круга и уже наяву бьюсь головой обо что-то твердое. Я в залитом светом зале, тихое гудение, моментально прекратившееся…

Я не сразу сообразил, где я нахожусь, но потом, осмотревшись в зале с гладкими стенами, столами-пуль – тами, креслами, я вспомнил все. Свирепый грипп, каморка с рухлядью, длинный коридор, обморок. Но чувствовал я себя сейчас совершенно здоровым. Какой-то нелогичный финал прошедших дней – я в странном, тихом помещении, я здоров и совершенно не понимаю, что же это за место.

Голубоватый свет послушно следовал за мной, освещая только ближайшее пространство вокруг. Я находился в громадном зале. Я бы, наверное, назвал его машинным, в лучших традициях давних времен. Внутреннее чувство подсказывало, что, кроме столов-кресел, сегментированных стен, здесь больше ничего, а тем более никого, не найдешь. Как кошка, подобранная среди сараев и принесенная в дом, я начал осматриваться, обходить зал, трогать странные предметы. Несмотря на абсурдность ситуации, инвентаризация проходила как-то буднично, словно я и не скитался еще вчера больным и бездомным по городу.

Убедившись в том, что никаких видимых опасностей помещение не таит, я присел перед столом-пультом. На поверхности стола находились кнопки, ну или что-то очень похожее на кнопки, скорее даже на клавиатуру. На каждой из них был нанесен особый символ, совершенно не знакомый мне. У края стола вертикально стояла большая прозрачная панель. Интересно, как это все работает, если, конечно, работает?

Что делает нормальный исследователь, когда сталкивается с черным ящиком? Нажимает на наиболее привлекательную кнопку. Затаив дыхание, я надавил пальцем на одну из клавиш с симпатичным, как казалось, символом сверху. Это привело к нулевому результату. Смелее и смелее я нажимал кнопки, с полным отчаянием пытаясь оживить прибор. Панели и экраны по-прежнему выглядели безжизненно. Я прекратил давить на клавиши и решил сначала все-таки подумать. Никогда раньше ничего подобного я не видел. Непривычная форма столов и кресел, совершенно необычная клавиатура. Делаем логический вывод. Вернее, вывод, который является наиболее простым и не крушит сознание, – это все неземное. А раз неземное, значит, прилетело. А раз прилетело – умеет летать! И ни в коем случае такая система не будет рассчитана на то, что первый попавшийся человек запустит ее простым нажатием клавиши. Наверное, все управление идет с этого центрального стола-пульта! Но я ведь уже испробовал на нем все кнопки!

Но, может, это не главный пульт, а, допустим, место астронавигатора или медсестры. Попробуем иначе. Допустим, я хочу улететь отсюда к чертовой матери, и мне надо выбрать главное средство управления кораблем. Значит, мне необходимо взять в руки штурвал, например, и проложить путь… Стекло напротив стола вдруг подернулось мелкой сеткой, на которой постепенно стало проявляться не что иное, как карта. Карта была знакома – южная окраина Киева и зоны отдыха вокруг. Очень приятно. Я все это и так помню. Вот так так! Оно меня слушается! С легким потрескиванием засветилась еще одна панель, справа.

На ней возникла картинка с автомобильным рулем. Руль был до боли знаком, да еще с символом «Ситроена» посередине. Руль был прикручен обычным болтом к штанге. Оказалось, что, прикоснувшись пальцем к экрану, я могу двигать руль. Но он только вращался, больше ничего не происходило. Черт побери! На стекле загорелся знакомый знак «Осторожно, дети!». На привычном знаке перебегали дорогу, держась за руки, черт с рожками и хвостом и, наверное, его мама. Эта система что, издевается надо мной? Конечно, о ментальном управление компьютерами хорошо известно, правда, только из фантастической литературы. Но зачем все так искажать? Мне только безумного компьютера не хватало.

Засветилась очередная панель. На ней обозначился компьютер. Очень красивый. Весь железный и в заклепках. Монитор был циклопических размеров, зеленая «мышка» с желтыми зубами, каждая кнопка клавиатуры завершалась молибденовым острием, способным проткнуть палец насквозь. Системный блок черного цвета, а в прорези дисковода виднелись тлеющие внутри блока красные угли. Из висящих по бокам монитора колонок вырывался время от времени белый пар. Ясно. Адекватно реагирует система. Дура! На панели-экране появилась вырубленная из дерева скульптура «Женщина с отбойным молотком». Она была очень похожа на ту, что стояла над аркой «Пассажа». Правда, та, на экране, была обнажена, покрыта неприличными татуировками и отбойный молоток держала совершенно уж непристойно. И еще была безобразно толста.

Зачем они надо мной издеваются. Ведь я подохну здесь! И в первую очередь от голода.

Один из сегментов стены практически беззвучно выехал, образуя стол. На столе стояли тарелка с отбивной, тарелка с греческим салатом и еще одна, диссонирующая, с черными креветками… Все это дополняла большая кружка с питьем, внешне похожим на пиво. Шапка пены оседала в кружке, которую сверху завершало фигурное запотевшее донышко. У вилки, лежащей на краю тарелки, был один зуб… Рискнув, я попробовал отбивную. Она была вкусная и настоящая. Потом я провел некоторое время в попытках отбить лишнее донышко у кружки. Когда силы и надежды иссякли, последний удар о край стола вдруг снес донышко очень аккуратно, даже не оставив осколков. Жаль только, что нижнее.

Еда оказалась сытная, и после неоднократных попыток удалось заполучить вполне пригодную для питья воду. Лучше не упоминать, во что эта вода была налита.

До конца дня (я мог понять это только по часам) мне так и не удалось добиться никакой вразумительной реакции от системы или что это было там на самом деле. Уже засыпая, я увидел, как на панели-экране появилась новогодняя гирлянда, и зал заполнила тихая рождественская музыка:

«We wish you a Merry Christmas…»

Сон был спокойным и целительным. Только свет будил меня время от времени. Проснулся я в нормальном состоянии тела и души. И относился к произошедшему спокойно, но с любопытством. Я сделал новый осмотр владений, которые считал уже своими. При осмотре я учел вчерашний опыт. Трогая, оглаживая панели, я старался заставить их открыться. То ли руками, то ли мыслями. В итоге получасового ползания вдоль стен удалось сделать два наиважнейших открытия. Первое – в левом дальнем углу панель открыла доступ в следующий коридор. Второе, и, пожалуй, более важное, – за одной из панелей оказался вход в сан-блок. Ванна, душ, нормальный человеческий унитаз. В обычном шкафчике на стене мыло, шампунь, зубная щетка и ароматные жидкости в прозрачных флаконах. Одна из панелей – фен, позволивший мне без полотенца обсохнуть после длительного блаженства в ванне, заполненной минеральной водой, и, судя по тонизирующим свойствам – радоновой. Что ж, неплохое начало. Или конец.

Закинув отмокать в ванну одежду, сильно испачканную за время моего вынужденного бомжевания, я пошел в зал. Сел в привычное кресло и запустил ноутбук – надо проверить почту, если, конечно, сеть работает из этого комфортного подземелья. Ноутбук резво загрузился, но, естественно, мобильный модем не смог связаться из-под земли. Вдруг пискнул сигнал вайфая. Ноутбук не нашел ничего более умного, как сообщить: «Обнаружено устройство связи, электробритва модели Харьков-3М».

Потом ноутбук начал выдавать совершенно безумные сообщения, сначала требуя установочные диски «Windows», почему-то на уругвайском диалекте. Не дождавшись, ноутбук сообщил, что обновления установлены, потом пошли чередой сообщения о попытках присоединиться к сети с названием, состоявшим из нечитабельных символов. При этом компьютер не требовал от меня никаких действий, словно им управлял кто-то другой. В итоге громадное стекло напротив, которое я вначале принял за перегородку, вмиг потеряло прозрачность, и на нем возникла надпись: «ready». На экране ноутбука появилась точно такая же надпись. Я по наитию набрал «WIN», а что еще? И мгновенно загрузилась привычная система. При этом в качестве фоновой картинки был портрет Муссолини в уборочную страду. Муссолини, в соломенной шляпе и голый по пояс, заталкивал клок пшеницы в молотилку. Картинку поменять не удалось.

Ну что же, жизнь налаживается! По крайней мере все это выглядит как подключение к главному компьютеру. На экране была только одна иконка с подписью: «Доступ к ресурсам». Я запустил ее, и на экране появилось белое окошко с мигающим курсором, словно приглашающим к диалогу. Попробуем.

«Показать конфигурацию».

Ответ:

«Неконкретная команда».

Ура! Оно реагирует! Начало положено.

«Схема помещений».

«Не найдено помещений».

«Доступ к ресурсам».

«Определите точку доступа к ресурсам системы».

«Все».

Немедленно ожили десятки стеклянных панелей на столах. Каждый из экранов показывал свою картинку. На одном из экранов я узнал ту самую будку с вениками на днепровской круче. Ага, доступ, по-вашему, это вход. Но тогда десятки картинок – это десятки входов, показанных с внешней стороны. Интересно, как и что их показывает? Вот видно, как на одном из экранов, ковыряясь в носу, прошел гаишник с полосатой палочкой. Да я знаю это место! Эзапто склон Владимирской горки, мне Воха когда-то говорил, что там есть лаз в подземелье. Наверное, вход в галерею так же надежно закрыт, как и на склонах. Пробуем дальше:

«Совместить точки доступа с картой местности».

«Команда неизвестна».

«Показать координаты точек входа».

На главный экран вывалились столбцы цифр. Спасибо.

«Представить графически».

«Указывать вертикали?»

«Представить высоту вариацией цвета».

Теперь на экран выскочила картинка: до боли знакомые очертания – центр города, река. И весь склон от Динамо до Горки покрыт галереями, сходящимися к центральной, почти круглой зоне. Она, кстати, намного больше пространства, мною изученного.

«Показать оружие».

Это я прямо как в Doom II.

«Объект отсутствует».

Ясно. Или мы пацифисты или я что-то не так называю…

«Реречислить ресурсы».

«Ресурсы:

энергетические – реактор в спящем режиме

пищевые – синтезаторы задействованы на 0.0001%

информационные – готовы».

«Показать информационные ресурсы подробно».

«Геостационарные сателлиты – 18 из 20 в состоянии 100 % готовности.

Стратосферные дроны:

250 – законсервированы

250 – зарядка

250 – дежурство в состоянии готовности

Оперативные сферы:

7500 – в составе дронов

13700 – законсервированы

1000 – на дежурстве

Дроны низкого полета:

250 – законсервированы

250 – зарядка

250 – дежурство в состоянии готовности

Энтрудеры:

10^6– дежурство на точках доступа

10^11– готовы

Общее число энтрудеров – ограничено ресурсами систем генерации, на срок до 10^6 лет – неограниченно».

Впечатляет. Хотя ничего не понятно.

С помощью такой глобальной системы сбора информации можно творить чудеса. Интересно, а как эта система взаимодействует с Интернетом?

«Подключиться к Интернету».

«Готово».

И вправду, вход в сеть был. Я тут же кинул сообщение семье, которая, наверное, уже совсем извелась. Написал, что я в безопасности, и кратко рассказал о последних днях, вернее, неделях. Уже легче, да и мессенджер теперь все время онлайн. Мою работу прервал писк индикатора батареи ноутбука. Черт, не подумал.

«Показать доступ к источнику электроэнергии».

«Мало исходных данных».

«Показать точку подключения к электроэнергии, напряжение 220 вольт, 50 герц».

Вывалился длиннющий список из символов и цифр.

«Представить графически».

На экранах появилась схема помещений с галереями и тысячами красных точек, очевидно, точек подключения. Тоже не легче.

«Открыть доступ к ближайшей точке подключения».

На столе прямо перед носом тихо откинулась панелька, пластмассово стукнув по столу и обнажив странный разъем.

Я долго рылся в сумке, подбирая переходники, но в итоге все получилось, и индикатор заряда засветился. Сегодня все получается и без того бреда, который был вчера. Очевидно, ментальный доступ – не такая простая штука и требует особой тренировки. Кстати, пора подумать и о пище.

«Показать пищевые ресурсы».

«Команда неопределена».

«Показать объем пищевых ресурсов, доступных в течение двадцати четырех часов».

«245 тонн в эквиваленте чистых элементов».

Ясно, он все-таки туповат, этот компьютер.

«Приготовить обед».

«Мало исходных данных».

Зануда! Ну ладно, сейчас тебе выдам данные!

«Приготовить питание по следующему списку:

1. Луковый суп

2. Белая лазанья

3. Ананасовый компот

Данные по составу получить из Интернет ресурсов».

«Требуются дополнительные данные:

1. Уточнить тип сыра для лукового супа.

2. Сорт грибов для лазаньи.

3. Ананасы должны быть нарезаны дольками или сохранить круговую структуру?

Источник запроса в соответствии с описаниями блюд, приведенных в…»

Далее шел список не менее сотни сайтов и поваренных книг.

Как только я ответил на поставленные вопросы, выехала та же панель, которая вчера служила обеденным столом. На ней стояли тарелки неправильной формы с заказанной едой. По-моему, я вытянул счастливый лотерейный билет.

«Приготовить вино Il Verdicchio dei Castelli di Jesi, 1997 года».

«Синтез вин данной марки невозможен в силу неповторимости неконтролируемых параметров. Возможно вино белое или вино красное без индивидуализации»

«Белое вино 0,5 куб. дм»

Выехало. Пить все-таки можно. Точно, «вот свезло так свезло». Хотя мы-то помним про бесплатный сыр и места его добывания. Ладно – пережили голод, переживем и изобилие.

После обеда мне не терпелось продолжить изучение системы и ее возможностей.

«Показать ресурсы энтрудера».

«Укажите метод визуализации».

«Представить графически».

На экран выплыло изображение странной конструкции – похоже на сложный фасеточный глаз стрекозы. Фасетки были нескольких типов и объединены в группы.

«Текстовое описание наложить на графическое».

На картинке появились надписи – камеры обзора, электростатические двигатели, тактильные сенсоры, системы передачи данных на дроны. Некоторые компоненты энтрудера назывались совершенно непонятными словами.

«Ресурс работы».

«Стартовый ресурс – 20 минут, далее – система подзарядки атмосферным электричеством».

«Способ передвижения».

«Контролируемое флотирование в воздушной струе».

Оно что – еще и летает? Нет ни крыльев, ни газовых сопел.

«Линейные размеры».

«0,02 мм».

Вот как…

В итоге постепенно выяснились некоторые возможности этой базы. Нижними в иерархии сбора данных были датчики – энтрудеры. Каждый датчик выполнял команды, поступающие от центрального компьютера, и мог свободно двигаться, приближаясь к объекту исследования. Энтрудеры, вооруженные датчиками изображения, могли, объединяясь в рой, синтезировать видео– и аудио– данные высочайшего качества. Эта информация накапливалась на дронах, которые обычно и перебрасывали энтрудеры к месту наблюдения. Дроны, в свою очередь, транслировали данные или на геостационарные спутники, или прямо на базу. Как выглядят дроны, я надеялся выяснить в ближайшее время. Оперативные сферы выполняли роль тактических разведчиков нижнего уровня. Но когда они включались и зачем были нужны, еще предстояло разобраться.

В общем, все понятно. Ну, куда уж проще. Я бог. Такой домашний, всамделишный всеведущий бог. Проверим на практике.

«Найти».

«Задайте объект поиска».

«Рублев Михаил Викторович. Определить местоположение. Графическое представление».

Системе понадобилось примерно десять секунд на поиск:

«Объект локализован, определите метод заброски энтрудеров. Прямая визуализация оперативными сферами невозможна. Рекомендованный метод – доставка энтрудеров низколетящими дронами. Время исполнения 12'24"».

«Выполнить».

Через указанное время на левом экране появилось изображение убогого, плохо освещенного помещения. Камера оканчивалась облупленной дверью с глазком и откидывающимся окошком, наверное, для тарелки с баландой. Миша спал на полке из голых досок, скрючившись, лицом к стенке. Полка была подвешена на цепях. На стенах камеры темно-зеленая блестящая краска. В углу унитаз без сиденья и в потеках ржавчины. Ладно, потерпи, что-нибудь придумаем. То, что ты жив, – уже хорошо. А что в одиночке – это даже неплохо.

«Найти».

«Задайте объект поиска».

Ну, как найти мою семью, я уже знаю, указал даже возможные места нахождения в это время. Энтрудеры выдали прекрасное изображение. Нет. Не надо. Это выше моих сил…

Интересно, а могут ли все эти энтрудеры, дроны, сателлиты делать что-либо полезное? Или только тупой сбор информации?

«Определить степень воздействия на информацию первоисточника».

«Возможно воздействие в пределах неопределенности».

«Определить неопределенность».

Ну и сказанул!..

«Возможно полное управляемое изменение электромагнитных колебаний в системах передачи данных».

Это уже кое-что. Вернее – это о-го-го что! Это значит, я могу изменить содержание любого электронного носителя?

«Возможность электромагнитного воздействия на физические объекты на уровне энтрудеров».

Не густо, но запомним.

Теперь пора приступать к действиям.

«Получить доступ к серверу сети Комитета Государственной Безопасности».

«Готово».

«Получить доступ к серверу сети Министерства Внутренних Дел».

«Готово».

«Получить доступ к серверу сети Администрации Президента».

«Готово».

«Получить доступ к серверу сети Национального банка».

«Готово».

Ну что, поиграем в игры?

Глава восьмая

День у главного аналитика президентской информационной службы Макса Ицковича не задался с раннего утра. Сначала были зловещие ночные звонки по телефону с гробовым молчанием. При этом суперсовременный АОН, вместо того чтобы опознать хулигана, выводил дурацкую надпись – «Made in China». Потом не давало спать неизвестно откуда взявшееся тихое жужжание, похожее на комариное пение. В итоге к моменту выезда на службу у Макса было устойчиво-гнусное настроение и давящая головная боль. Если бы не необходимость представить обязательный еженедельный отчет о тенденциях изменения общественного мнения, он бы и не подумал туда ехать. Мелкие неприятности продолжались и по дороге на работу. Казалось, светофоры взбесились и переключались в произвольном порядке. При подъезде к Московской площади Макс увидел, что проезд на проспект Дружбы народов закрыт и гаишники, ожесточенно размахивая палками, отгоняли весь поток к Демеевскому рынку. Вытащив служебные корочки, Макс попытался прорваться через кордон, но в ответ услыхал:

– Проспект закрыт – там какая-то фура с шанхайскими номерами сама по себе поперла поперек полосы и заглохла! Никак ее отогнать не могут.

Пришлось сворачивать в сутолоку рынка, продираться сквозь хаотическое движение, вдоль бесконечных рядов китайских торговцев. И в обычный день тут ехать неприятно, а сегодня…

Мин Йин был ответственным человеком. Торговля в его мясной лавке шла успешно, хотя клиентами были только соплеменники. Особенно любил Мин работать с ресторанами, что приносило стабильный и предсказуемый доход. Сейчас он получил по сотовому телефону очередной заказ из ресторана «Черный дракон». Ресторан располагался в бывшем читальном зале библиотеки Вернадского, рядом с рынком. Мин упаковал заказ и устремился к высоченному зданию. На переходе, дождавшись зеленого света, он осторожно двинулся по зебре, оглядываясь и бережно удерживая на плече громадную картонную коробку. На середине перехода затрещал сотовый, и Мин стал судорожно доставать его левой рукой из правого кармана.

Макс, тоже дождавшись зеленого света светофора, тихонько выжал сцепление и продолжил малоэффективное движение. Его телефон вдруг засигналил во всю мочь, и Макс на мгновение скосил глаза, чтобы увидеть, кто звонит. Эта взаимная сотовая заминка привела к тому, что на переходе бампер БМВ, который вел Макс, легонько подтолкнул под зад Мина, и тот вывалил все содержимое коробки прямо Максу на капот.

Это был обычный товар, поставляемый в китайские рестораны. Десяток кошек, уже подготовленных, со снятыми шкурками, перерезанными голосовыми связками, но еще живых и таким образом сохраняющих свежесть мяса. Макса вывернуло прямо на дорогое кожаное сиденье. Бледный, утираясь бумажным платком, он проклинал и Мина, и всех восточных друзей сразу, пока китаец неуклюже пытался собрать свой нехитрый китайский товар. Доехав до работы с большим опозданием, Макс уже не сомневался в том, какой отчет он напишет.

Председатель совета Движения по Национальной Защите Украины Мирон Мокренюк был человек солидный и осторожный. Его осторожность порой переходила в мнительность. Именно мнительностью объяснялись большинство его болезней и любовь к лечению. Самым важным делом у Мирона было посещение процедурного кабинета в бывшей больнице ЦК КПУ. Сегодня перед выходом к ожидавшей его внизу служебной машине он прихватил свежую почту и распечатанные заранее услужливым секретарем электронные письма, даже не просмотрев их.

«Потом, в больнице», – пробормотал сам себе главный националист страны. В машине Мирон терпел минут пять, а потом заставил водителя выключить радио, по которому диссонансом звучала китайская мелодия.

– Так ничого бильш нэ ловыть сегодни, – пожаловался водитель. Даже при выключенном радио пронзительная мелодия, не переставая, шумела где-то в ухе.

В больнице, после массажа, удобно устроившись в кресле УВЧ для прогрева суставов ног, Мирон развернул почту. Надо сказать, что ноги у Мокренюка действительно болели. Соратникам по партии он объяснял свой артрит годами, проведенными в тяжких пастушеских трудах на Полонине в рабстве у русских оккупантов. На самом деле свой трудовой путь Мирон и вправду начал пастухом, однако через две недели за нерадивость был переведен на комсомольскую работу. Мирон сделал блестящую комсомольскую, а потом и партийную карьеру. При этом он был большую часть жизни негласным провокатором КГБ в партийных структурах. По заданию партии он вызывал разные конфликты, в первую очередь на национальной почве, обеспечивая продвижение по служебной лестнице нужных системе людей. Однако именно известность в качестве скандалиста-националиста помогла ему пробиться в высшие слои политической элиты в конце восьмидесятых годов. А что до больных ног – так это было обычное отложение солей у пожилого человека.

Просматривая почту, Мирон не обратил внимания на неравномерный гул аппарата УВЧ, который, казалось, был промодулирован странным низкочастотным сигналом. Почта почему-то начала вызывать у Мирона раздражение сначала неприятным резким шуршанием бумаги, потом совершенно бестолковым протоколом последнего заседания совета партии. А затем на глаза попалось странное письмо, озаглавленное: «Отчет агента влияния Фонда поддержки политических инициатив компании „Дэйву“ по программе подавления движения „Украина – для украинцев“.

Далее следовал список хорошо знакомых соратников Мирона по Движению. А напротив каждой фамилии – сумма в долларах. И отметка – «получил».

«Ах, вы, падлюки!!! Предатели! Ну, я вам покажу!» Странно было, что, участвуя всю свою сознательную жизнь именно в подобных авантюрах и партийных интригах, Мирон так взбеленился. Он набрал на сотовом номер телефона секретаря: «Срочно созовите президиум! Повестка? О чистке рядов партии и активизации программы „Украина – для украинцев“.

– Ну, они у меня повоют, – радовался Мирон.

* * *

Погоняло у Вована было – Рыло. И он его не любил. Хотя Вован жил по понятиям и как Рыло был крещен в авторитеты, все равно не любил. И другим не спускал употребление этой милой клички. Утро у Вована, как всегда, было тяжелое. Вчерашняя сауна, стрелка с подольскими, а еще перед этим визит в Раду – это слишком много для одного дня. Еще Леля из сауны откуда-то узнала номер его телефона и разбудила среди ночи. Телефон Вован разбил каблуком модного сапога, сон был испорчен окончательно. Сначала раздался звонок человека из налоговой инспекции. Он долго и нудно мычал в трубу, но в итоге заявил напрямую – в инспекцию пришел запрос на полное досье на Вована. Почесывая «Паркером» репу, Вован так и не смог добиться ответа, кто и зачем прислал этот запрос. Потом позвонил бухгалтер и сказал, что какой-то хрен с трехбуквенной фамилией на «Й» стал скупать акции компании «Мы откроем вам путь к процветанию». А это уже совсем походило на подготовку рейдерского захвата, чего очень боялся Вован.

По пути в офис крутой джип Вована, известный каждому постовому и не останавливавшийся даже на красный свет, был остановлен четыре раза. Бледные милиционеры, заикаясь, объясняли, что они понимают, что к чему, но вот прислан электронный запрос именно на этот джип, что, мол, его вчера купил сам Исаак Дзян Ю и требует вернуть, мол, надо бы, и дык, и мы-ш того… В общем, эти все китайцы сильно испортили настроение в очередной раз. Приехав в офис, Вован расстроился еще больше. Пацаны, собиравшие бабки за крышевание, передали: китайцы не платят и говорят, что им, мол, всем пришли эсэмэски на сотовые – не платить и ждать указаний. Вован приобрел красный цвет лица, вызвал Кривого и кратенько вдолбил ему, что его не интересует, что там говорят эти с Владимирского, а порядок должен быть.

Уже к вечеру Крутой принес полиэтиленовый пакет с ушами и заверения в преданности. Но еще позже, ближе к ночи, на столе Вована зазвонил красный телефон. У телефона не было диска, только трезубец жирного золота. Хорошо знакомый голос, не стесняясь в выражениях, сказал все, что он думает о Воване, который башляет не только ему, но и его подчиненным, что если бы не старая дружба с авторитетами, то Рыло сегодня бы уже хлебал баланду в Лукьяновке. На слабые оправдания Вована голос ответил, что он всегда верит своим информаторам, а не козлам типа Рыла. И еще добавил, что пострадавшие граждане нашей самой братской страны со всем бутером заложили и Кривого, и всю нитку рэкета на Владимирском рынке. И что Рыло должен землю грызть, чтобы голос его простил. И что завтра без пяти зеленых лимонов пусть не появляется. И тут Вована прорвало. Вернее, не прорвало, а проломило и заколбасило. Бросив трубку красного телефона, он позвонил секретарше, как обычно, красившей ногти. Срочно! Пресс-конференцию!

Через тридцать минут в уютном зале Дома актера состоялась встреча с прессой депутата Верховной Рады двух последних созывов, председателя комиссии по правовой реформе и по правам человека, представителя Украины в совете ООН по развитию крупного бизнеса Владимира Безопрыщенко. Сам Вован при этом молчал, но его пресс-секретарь доходчиво объяснил присутствующим, что в последнее время начались преследования известного борца с криминальным наследием в стране. Преследования, естественно, были связаны с политическими амбициями депутата и объяснялись тем, что он положил жизнь на развитие мелкого бизнеса, теперь душимого мафиозными структурами, поддерживаемыми восточным капиталом.

Всю ночь пацаны Вована метелили желтых вокруг Владимирского рынка. Команду «не мочить» они выполняли свято, однако особенно гонялись за теми, у кого утром уже было отрезано по уху. Теперь резали языки. За болтливость.

* * *

Утро президента начиналось с йогурта. И хоть «Данон» уже много лет как разместил свое производство на Украине, президенту подавали именно французский с кусочками апельсина. Сегодня к столу был подан йогурт с пророщенной соей, как было написано на упаковке – «приготовлено по заказу Великого Кормчего II в Бенджине». Президент Украины Иван Петров был человек сдержанный и терпеливый. Он терпел примерно десять секунд, после чего позвонил госсекретарю по ритуалу, и после двухминутного разговора в недрах администрации президента был рожден документ, согласно которому был уволен весь обслуживающий персонал администрации без права работы на госдолжностях. Даже заверения в том, что изменение в меню было сделано в соответствии с заказом, присланным за подписью самого, не помогло.

После завтрака, слегка успокоившись и поняв, что жизнь в стране все еще под его контролем, президент попросил ответственного секретаря принести прессу. По сложившейся традиции, ничего, кроме бульварного издания «Вечерние киевские ведомости», он не читал. Сегодня между традиционных двух листов газеты присутствовал третий, скорее похожий на специальное приложение. Содержание его было простым и однозначным. Список депутатов оппозиционной фракции и верной фракции, получавших мегавзятки от компании «Дэйву», с указанием сумм, дат получения и номеров счетов в западных банках. Кроме того, отдельным списком – группа политиков, всем известных как непримиримые враги президента. Эта группа получила деньги на организацию досрочных выборов президента и разделения его полномочий с консультантом и личным представителем Великого Кормчего II. Радостно потирая руки, президент принял свои обычные одиннадцатичасовые сто граммов и отправился в здание с куполом в Мариинском парке, прихватив по пути свежий отчет Ицковича.

Глава девятая

На утреннем заседании Рады неожиданный визит президента вызвал сначала легкое удивление, а потом – панику. Президент, обычно отмалчивавшийся в ложе, сразу же, через спикера, объявил свой доклад на тему «О миграционной политике и самосознании автохтонного украинского этноса как титульной нации». Затем, дождавшись конца обсуждения нового законопроекта о традиционном повышении налога на ввоз запчастей к иномаркам, медленно поднялся на трибуну. Предварительно он отдал приказ о прекращении теле– и радиотрансляции сессии.

– Ну, шо? – неожиданно непротокольно начал президент. – Поговорим, панове, как мы докатились до такого? Я бы хотел, чтобы депутат Вахенко мне рассказал, при каких обстоятельствах он получил сумму в шестнадцать миллионов юаней.

Вахенко, первый в списке лиц, готовивших досрочные выборы, сделал недоуменное лицо.

– А что, у пана президента есть доказательства? – взвился с места депутат.

Тут по информ-экранам зала заседаний слева и справа появились те самые списки, которые президент прочел еще утром. Зал притих. В основном из-за того, что в них присутствовали почти все члены Рады.

– Допрыгались, почтенные? – взревел президент. – А вы знаете, что напряжение в обществе, недовольном засильем китайцев в стране, уже достигло взрывоопасного состояния? – Тут президент процитировал некоторые выводы из доклада Ицковича.

Из доклада следовало, что практически все сферы экономики контролировались китайским капиталом, более того, уже даже и административный контроль переходил в руки выходцев из братского Китая. Численность народных китайских дружин на территории Украины превысила численность национальных вооруженных сил.

– Я не говорю уже о вульгарном заговоре, который готовите вы, Вахенко, и примкнувшие к тебе, но о том, что именно благодаря таким, как вы, страна почти отдана на откуп иностранцам! – клеймил продажных депутатов президент. – Вы, народные избранники, должны жизнь свою положить на то, чтобы наш великий народ, народ-труженик и песенник, вышел наконец из нищеты и безысходности! Вы просто ввергаете его в экономическое и культурное рабство в угоду своим шкурным интересам! Вы предаете свой народ!

Президент все больше и больше расходился, оседлав своего конька – импровизированные патетические речи. В конце концов он потребовал немедленного лишения депутатских полномочий всех членов антипрезидентской группы и национализации всех счетов, упомянутых в списке. В ответ выступили обвиненные, заявив, что все это грязная провокация, что необходимо в ответ на это сплотить ряды, продолжить расследование убийства известного корреспондента шестнадцатилетней давности и что народное движение «Украина без Петрова» может смести клику нынешней власти и посадить бандитов в тюрьмы. В свою очередь, президент предложил новый законопроект об отмене положения о кураторах на предприятиях и в учреждениях, о введении налога на торговую деятельность с граждан стран-побратимов, но зал почему-то потерял интерес и загалдел. На экранах вместо недавнего списка депутатов-взяточников появился новый. В нем фигурировали уже не депутаты, а команда президента, и суммы взяток были гораздо крупнее. А суммы, проставленные напротив имени президента, впечатляли особенно.

Традиционную потасовку у трибуны прервал на удивление спокойный голос спикера:

– Прошу минутку внимания! Есть срочное сообщение министра внутреннего спокойствия.

Министра допустили к трибуне беспрепятственно.

– Панове! Токо шо мне сообщили трагическую новость. У себя у охвиси был злодейски убит наш собрат по парламенту, известный борец за процветание, депутат Володымир Безопрыщенко. Як министр унутрешных справ спокою я зо всей безответственностю, выбачте, я зо всею ответвенностю заявляю. Це вбывство, як и подлыйи провокации – цэ звення одной цепи! Цэ попытка деяких китайских мафиозных кругов расколоть нашу спильноту та в который раз поработыть украйиньский народ! Не дозволэмо!

Поднялись вопли, все забегали и стали наперебой названивать по мобильникам. Кто-то стал призывать к оружию, кто-то требовал отлить бюст героя на родину, кто-то – громко запел гимн «Рэвэ тай стогнэ Украйына». Если бы в этот момент кто-нибудь обратил внимание на президента, то заметил бы, что он доволен. Можно ли было ожидать такого подарка судьбы? Петров был уверен, что убийство (все знали, каким настоящим бизнесом занимался Вован) – это хитрый ход министра, свалившего все на провокации. И что теперь у президента руки развязаны. С одной стороны, можно давить всех противников, с другой – поднять волну народного гнева против новых оккупантов и в очередной раз взлететь на этой волне. А про взятки забудут немедленно и навсегда.

Вечером по всем каналам телевидения передавали совместное постановление парламента и президента о борьбе с перегибами в иммиграционной политике и об усилении значения национальных кадров в национальной экономике. Кроме того постановлением отменялся статус кураторов-инвесторов. Вводилось девяностошестипроцентное квотирование личного состава госучреждений и студентов вузов национальными кадрами.

После трансляции неожиданно для руководства телеканалов в эфир пошел старый документальный фильм о Трухановом острове – месте отдыха киевлян. Это только подлило масла в огонь. Уже несколько лет остров был закрытой зоной, отданной под экологическую продразверстку китайским товарищам, и на Пешеходном мосту красовался монументальный, непроходимый шлагбаум. Остальные подъезды к острову были отрезаны бетонными стенами.

А наутро состоялся митинг партии «Движения по Национальной Защите Украины». Ее лидер, Мирон Мокренюк, все еще пребывая в состоянии крайнего нервного возбуждения, публично огласил список предателей партии, продавшихся инородцам, и повел всех участников митинга, состоявшего на восемьдесят процентов из праздных зевак, отвоевывать Труханов остров. Охрана моста забросала освободителей камнями, а Мирона увезли в реанимацию с подбитым глазом.

Честно скажу, побоище на Владимирском рынке – не моих рук дело. Хотя особой жалости Вован-Рыло не вызывал, резни вокруг Владимирского рынка я не ожидал. А вот этюд с возбуждающим УВЧ и игра со светофорами меня очень увлекла. Дальше события пошли по совсем неожиданному сценарию.

Глава десятая

Драка на Пешеходном мосту вызвала жесткую реакцию властей. Кроме того, на столе президента оказались неизвестно откуда взявшиеся фотографии острова с большой высоты, на которых видны были постройки казарменного типа и шахты пусковых установок. Милицейская атака на надувных катерах, а потом и с вертолетов не принесла никаких ощутимых результатов. При повторной атаке на остров произошло непредвиденное – все шесть боевых вертолетов украинской милиции были сметены МиГами с китайской символикой. Как потом выяснилось, они прилетели с Чугуевского подземного аэродрома. Пять лет назад он за ненадобностью был передан представителю китайской коммуны города Харькова для использования в качестве оранжерей по выращиванию сои и шампиньонов. Как оказалось, аэродром передали со всем содержимым (вот они, тринадцать миллионов юаней тогдашнему министру обороны). Так же как и месяц назад, воззвали к помощи России. Пока помощь в виде речного авианосца «Адмирал Жириновский» ползла с Азова, в штабе национальной обороны начали планировать совершенно секретную операцию. Только высший командный состав был посвящен в некоторые детали. Именно сверхсекретность операции привела к тому, что в назначенный час тысячи киевлян собрались на днепровских кручах. Кому повезло, заняли места в амфитеатре у арки «Дружбы народов», кому нет – на обзорных площадках и просто на склонах Днепра.

Ровно в шесть вечера десяток штурмовиков с ревом выскочили со стороны Южного моста.

– Это с «Жирика», сейчас ахнут, – зашелестело в толпе зрителей.

Пройдя низко над молодой зеленью Труханова острова, самолеты высыпали сотни мелких черных зарядов. Ковровое бомбометание породило стену огня, вызвавшего на острове сплошной лесной пожар. Уйдя в направлении Десны, штурмовики скрылись из виду. Какое-то время был слышен только далекий гул пылающего острова и робкие возгласы зрителей. Никакого движения, а тем более ответного огня со стороны обороняющихся на острове не последовало.

И тут к шуму пожара стал подмешиваться далекий рокот. Сидящие повыше зрители замахали руками, указывая в сторону Борисполя. Оттуда стаей сказочных драконов приближалась армада боевых вертолетов, грозных уже только своим видом. На подходе к острову вертолеты поменяли строй и пошли цепью. И в этот момент некто, явно почитатель Копполы, врубил во всех громкоговорителях вдоль набережной «Полет Валькирии». Но рокот вертолетов совершенно заглушил музыку, только шума прибавилось.

Авангард конвоя заложил вираж и ринулся в направлении ракетных шахт. Их открытые люки были хорошо видны пилотам даже в дыму пожара. От нескольких залпов шахты разнесло на кусочки. Остальные вертолетные силы кинулись расстреливать большие ангары, которые остались нетронутыми после рейда штурмовиков. Но после первого залпа неуправляемыми ракетами перед вертолетами встала стена огня. Позже пресса сообщила, что это было первым применением сверхсекретного китайского оружия.

Несущие огонь снаряды взлетали из полуразрушенных ангаров, заполняя вечернее небо огнем. Разноцветные шлейфы перекрывали путь вертолетам, делая их маневры сумбурными и бесполезными. Местами огонь вспухал фиолетовыми куполами и сферами. Командование сразу смекнуло – это, наверное, силовые поля, прикрывающие объекты особой важности, и направило шквальный огонь с вертолетов именно туда, где возникали огненные купола. Когда вертолетные боекомплекты закончились, а страшное китайское оружие, как казалось, и не думало прекращать свой огненный танец, у командования сдали нервы.

Труханов накрыли с днепровских круч залпом старых установок «Ливень». Китайская сторона заявила об убийстве миллиона мирных переселенцев и потребовала созвать Совбез ООН. Но почему-то он не собрался. Китайские власти решили, что Украина не получит поддержки ни от России, ни от Штатов и не сможет сильно противиться процессу переселения. А последние события вообще позволят потерпевшей стороне активизировать экспансию на Украину. Переселение с Востока уже давно проводилось в районы Африки как мало зараженные СПИДом, а также в Южную Австралию и объявленную перед этим свободной для въезда Народную китайскую республику Канада. Но Великий Кормчий на этот раз просчитался. На самом деле так и не нашли того, кто отдал приказ на применение установок залпового огня. А так как прогоревшая на шесть метров вглубь после термитных шашек земля не сохранила даже костей, суд присяжных заседателей Троещинского района постановил, что нельзя составить заключение о составе преступления. И никому не было дела до того, что за день до боя за Труханов остров все его обитатели на джонках уплыли на Подол, что ракетные шахты были на острове еще с хрущевских времен и их давно развинтили на металлолом шустрые азиаты. А что до страшного оборонного оружия, примененного против вертолетной армии, – так не надо было стрелять по фабрике фейерверков. Вот и разлетелась продукция по острову, сея огонь и ужас вместо новогоднего детского смеха. В общем – слава богу, обошлось без жертв. Но исход китайских поселенцев из Украины стал необратимым.

Опустевшие базары Киева и других городов постепенно стали заполнять местные продавцы. Конфликт перешел из активных действий в обмен неожиданными ударами. Как мне удалось выяснить, Миша и еще двести тридцать человек, находившиеся вместе с ним в заключении, были освобождены. Миша, правда, в состоянии глубокого стресса и под воздействием наркотиков проявил неадекватность поведения. Он скрылся в подвале разрушенного частного дома, где занялся строительством бомбоубежища из подсобных материалов.

К тому времени, когда спровоцированные мною события были в самом разгаре, удалось сделать еще несколько важных открытий относительно моего местопребывания. Мне удалось разобраться в системе доступа в подземелье – это было действительно ментальное управление. И еще – после длительных манипуляций главный компьютер выдал мне потрясающий гаджет. Он хранился в одном из многих внезапно открывающихся ящичков. Это были очки-дисплей с проекцией на сетчатку. Вместе со встроенным микрофоном они позволяли сохранять полный голосовой и визуальный контроль над системой. Поэтому я наконец решился на свой первый за многие дни выход в город.

Глава одиннадцатая

Черная точка в небе беззвучно росла. Ее безмолвие постепенно превращалось в предчувствие звука, которое разрешилось адским грохотом, похожим на взрыв. Старенький МиГ, чуть не задев крышу почтамта, вышел из пике и оставил в горячем воздухе над Крещатиком две дымные полосы. Они следовали за ракетами, беззлобно врезавшимися в основание монумента на площади. Бронзовая баба на высоком, когда-то белом столбе стала медленно заваливаться, с треском раскидывая вокруг себя плитки облицовочного мрамора. Наконец монумент с грохотом упал на похожий на теплицу торговый центр у подножия гостиницы «Москва». Повисший над площадью истошный женский визг вмиг был заглушен звоном тысячи разбиваемых стекол. Истребитель унизительно расстреляли над Днепром пушки подоспевшей двойки Су-45 с трехцветным флагом на хвосте. Потом, резвясь, «сушки», выполнив рискованный пролет под аркой «Дружбы народов» и совершив ритуальную кобру, восходящей «бочкой» скрылись в сторону Подола.

Воющие пожарные машины и «скорые помощи» скопились вокруг Майдана. А в пятидесяти метрах отсюда жизнь шла своим чередом. Создавалось впечатление, что за короткое время люди привыкли и к внезапным налетам, и к опустевшим бесчисленным китайским ресторанам и магазинчикам. Еще совсем недавно казалось, что реклама с иероглифами, продублированная украинским текстом, – неотъемлемая часть Крещатика. А сегодня от них не осталось и следа. Но не только потери изменили вид улицы. Как по мановению волшебной палочки возникли старые знакомцы – наперсточники. Пассаж, бывший последние два года просто компактным чайна-тауном, вдруг заполнился шикарными авто, а ресторанчики с иероглифами превратились в подозрительные кафе. Публика, судя по повадкам и лицам, была совершенно бандитская и чувствовала себя там достаточно вольготно. Покой этой братии охраняли вооруженные молодчики в топорщащихся пиджаках, а тех, в свою очередь, – лоснящиеся от самодовольства милиционеры.

На Крещатике меня потянуло на настоящее пиво, как в былые времена. И чтобы донышек у кружки было нечетное количество. На Крещатике напротив метро всегда стояли два ларька, работающих, как мне кажется, круглосуточно.

– Пожалуйста, мне кружку темной «Оболони», – обратился я к дородной тетке.

– А ты кто? – неожиданно спросила продавщица.

– В смысле? Клиент, разве не похож? Вот и три гвн есть, – гордо сообщил я.

– Ты, наверное, не здешний! А пока цел, я тебе объясню: пиво – только для пацанов Черепа! – прошептала тетка.

– То есть как?? Какой такой череп? – удивился я.

– Отвали, – вдруг громко сказала тетка.

За спиной стояли два мордоворота без тени мысли на лбу.

– Тебе шо у нас на улице нада? – промычал один из них.

– Да ничего, пиво выпить хочу.

– Ну, иди и пей себе дома! Крещатик тока для нормальных пацанов. Панаезжали тут лохи рогатые, уже в Киеве человеку с понятиями проходу нет, – прогундел второй и оттолкнул меня от прилавка.

Вступать в дискуссию с гуманоидами мне не захотелось. Да, поменялись нравы в Киеве за пару недель…

Очередной сюрприз поджидал меня на улице Октябрьской революции. Там, напротив Верховного Совета, митинговала толпа. Несмотря на российские истребители, защищавшие небо над Киевом, толпа орала «Украина – без москалив!» и «Геть оккупантов!» и еще, совсем уже не к месту, размахивала картонными плакатами «Геть Мосола-Кравчука» – наверное, из старых запасов. Все как в эпоху ранней независимости. Да и толпа состояла из мрачных обмылков с воспаленными глазами, облезлыми усами, а то и с оселедцами. Дирижировал митингом молодой человек типично митинговой наружности. Был он худ, с черными усами, с чудовищным ирокезом и чернотой вокруг ввалившихся глаз. Постояв минутку, я разобрал, что он говорил о магометанских братьях и сестрах, польских предателях и требовал возвращения Севастополя Турции. Что же это за страна такая, все время в поисках странного. Ладно, пора домой идти. Но идти домой с пустыми руками – не дело. А денег нет ни копейки. Хороший повод проверить, насколько я научился управляться с системой.

Ближайший банкомат находился на выходе из метро недалеко от Национального банка.

Надо сказать, что на улице я себя чувствовал не совсем уверенно. Во-первых, я еще не привык видеть мир с наложенной на него картинкой от дисплея, да и голосовая связь с базой могла удивить окружающих. В вестибюле метро в это время было достаточно многолюдно, и просто так вытащить деньги из банкомата я не рискнул. Пришлось для вида запихать в щель телефонную карточку. Банкомат, взятый мною под контроль, принял ее с радостью. Потом я отдал тихую команду – выдать десять тысяч. Внутри тумбы зажужжало, и из щели стали одна за другой выскакивать банкноты.

Распихав деньги по карманам, я медленно, не оглядываясь, вышел из метро. Однако для спокойствия заглянул внутрь уже с улицы. Да, надо быть осторожнее. Мужик, стоявший за мной в очереди к банкомату, бил по нему кулаком и орал: «Десять тысяч, десять тысяч!» Он явно подглядывал за моими манипуляциями. Пришлось в очередной раз проверить весь банкомат. На этот раз энтрудеры нашли нечто, не имевшее отношения к выдаче денег. Внутри банкомата была камера слежения, видео с которой записывалось в головном офисе банка. Следующий раз будем знать. А пока доставим тем, кто вздумает проверять видеозапись, пару веселых минут – пусть увидят, как подошедший к банкомату крокодил Гена вынул оттуда десять тысяч Чебурашек. И никаких моих следов.

Уже не с пустыми карманами я направился к своему дому. Вот родной подъезд и мраморная лестница.

На лестничной клетке шла возня. Два битюга тащили в мою квартиру большой платяной шкаф. Им морально помогал все тот же депутат. Он сообщил мне, что, так как квартира брошена и нет никаких наследователей, она передана в распоряжение администрации Рады. А теперь страна свободна, иностранных китайцев прогнали, и депутат, награжденный орденом Леси Украинки за победу над врагом, получил льготы. Пока, мол, прошение на занятие моей квартиры как бесхозной не принято, он, чтобы там, мол, не простаивало, и вот… Что-то было написано у меня на лице такое, что битюги молча потащили шкаф обратно, а депутат скрылся в неизвестном направлении.

В институт я приехал с легкой тревогой. Как оно там? На проходной охранник, бывший совсем недавно свидетелем моего изгнания, весело распахнул ворота, дав мне заехать без всяких препятствий. Внешне в институте ничего не изменилось. Впрочем, ничто и никогда внешне не менялось под ликами великих ученых, выписанных под куполом главного корпуса много лет назад. Посидев недолго в своей каморке под лестницей, поболтав о возможных исследованиях с теми, кто ими еще занимался, я пошел в отдел кадров выяснить свое теперешнее положение. Ткнувшись туда и увидев массу народа, я решил переждать наплыв, изучая наглядную агитацию. Все было как всегда. Обновленный список украинских терминов в науке. Новые втыкачки-вытыкачки, напивдроты и сойки. Да, разошелся наш Богдан Шендеровский – созидатель новой лексики физиков. Очередная рукописная стенгазета про Полюя и про то, как Рентген его обокрал. А вот и свежее культурологическое эссе. Размышления о том, что Украина стала первой в мире развитой цивилизацией именно благодаря организованному на государственном уровне антисемитизму. Рискованная для Института физики статья. Ну что же – новая волна ментальной свободы всегда порождает новые идеи.

А вот и доска объявлений и приказов – даже приказ о моем увольнении еще не сняли. Почему-то по собственному желанию. Приказ директора, который уже по счету, «О необходимости использования в процессе программирования на компьютерах только государственного языка и о создании комиссии по контролю над программным продуктом». Кто же, интересно, в который раз подставляет академика? Дождавшись, когда очередь в отдел кадров схлынет, я вошел в знакомый за много лет работы в институте кабинет.

Вместо доброй и отзывчивой Анны Ивановны за ее столом восседал молодой битюг в костюме-тройке и вышиванке. Казацкие усы дополнял оселедец, приклеенный к макушке скотчем. Я кратко изложил свое дело, историю увольнения и желание вернуться на работу. В ответ услышал:

– Я нэ розумию инозэмною мовою.

Поморщившись, я повторил то же самое на украинском. В ответ услыхал длинную тираду о том, что согласно государственной политике в госучреждениях введен лимит служащих из лиц некоренной национальности в пять процентов, и в настоящий момент в институте этот лимит превышен наполовину. В случае установления нового лимита будет возможен набор сотрудников некоренной национальности. Однако в первую очередь будет проводиться конкурс среди соискателей генетически близких национальностей – евреев, болгар, молдаван и гагаузов, а в особенности немцев и этрусков, и только если останутся вакансии, то возможен после прохождения экзамена по украинскому языку конкурсный набор лиц русской национальности. Декоративный оселедец спасла только моя многолетняя привычка сдерживаться…

Глава двенадцатая

На этот раз я вошел в зал через ход на склоне Владимирской горки, совершенно незаметный в вековых зарослях кустарников. Здесь галерея была намного длиннее, но в принципе ничем не отличалась от первой. Только в зале я понял – это единственное место, где я чувствую себя свободно и спокойно. Не хотелось бы, чтобы так было всегда. И, наверное, я смогу что-то сделать теперь. И надо начать с того, чтобы выручить старого товарища.

Дорога к дому на Холмах была непростая. Я всегда забывал, какой поворот надо не пропустить на Краснозвездном проспекте, но сегодня все прошло нормально. Даже фигурное вождение по ямам, гордо именуемым улица Холмогорская, прошло без царапин на бампере и брюхе. Мишин дом заслуживает особого внимания. Как-то в приступе очередной симуляции потери рассудка Миша одолжил много долларов и купил себе дом. Вернее, это были руины старого особняка. Миша долго вывозил мусор и металлолом, чтобы приступить к ремонту. Потом в доме поселились бомжи. Миша их долго вытравливал, но ничего не получалось до тех пор, пока не установил ворота. Потом произошел оползень, и участок засыпали тонны земли, но некуда девать землю. Была проведена кампания «Земля – народу». Миша отдавал землю в мешках соседям, у которых были противоположные проблемы – съезжали склоны. Вся эта суета постоянно отдаляла процесс восстановления собственно дома, так и остававшегося в течение нескольких лет непригодными к жизни руинами.

– Открывай, Сова, Медведь пришел! – загремел я монтировкой по жестяным воротам, которые Миша прикрутил проволокой к развалинам несколько лет назад.

– Это ты? – раздался слабый голос из глубины. Миша был не в ударе – даже не вышел встречать.

– Если отвечу, что это не я, – совру.

– Ну ладно, заходи! Только смотри, осторожно, там у меня вход в убежище привален шиферными плитами, – строго предупредил Миша.

– Ты что? Совсем в китайском плену повелся? Давай лучше водки выпьем. – Я твердо решил вернуть друга в нормальное состояние.

– Пить вредно! Тем более что водки нет! И денег нет!

– Ладно, Миша, – поехали ко мне в гости!

Послышалась возня, загремела, судя по всему, лопата, и из подвала на карачках вылез Миша. Я не уверен, что в китайском плену ему было хорошо, но сейчас он выглядел совсем плохо. Одет был Миша в высотный комбинезон летчика-истребителя с притороченным к боку бечевкой шлемом. Борода была заплетена в мелкие косички, прихваченные на концах черными резинками, которыми обычно перевязывают пачки денег, а на голове красовался танковый прибор ночного видения. Вот где мой ПНВ!! А я его семь лет искал!

Миша гордо произнес:

– Я долго думал о природе фотона и в последние дни пришел к выводу – они все разные по размерам! И главное – невидимые! А если считать, что в том месте, где фотона нет, он неопределен, то можно положить, что фотон имеет родителей! И родители у него – негры!

– Миша, при чем тут негры?

– Негры ни при чем – они борются за свободу черной Африки. Что ты говорил начет выпить?

– А ел ты когда? – Судя по землистому цвету лица, кормили Мишу давно и плохо.

– У меня тут смородина поспела. И белки жили.

– Ты белок ел? Они же наши меньшие сестры.

– Нет, я у них орехи воровал.

Было очень трудно понять – то ли Миша валял очередного дурака, то ли слегка тронулся умом.

– Ладно, кончай базар, поедем, водки купим, и ко мне в гости.

Миша сопротивляться не стал. Он покопал пару минут кучу песка возле ворот и осторожно устроился на переднем сиденье машины. Пристегнулся ремнем, попробовал его на прочность и попытался застегнуться вторым.

Тормознув возле магазина «Предслава» и купив водку, которую моя система не научилась делать как надо, я порулил к Ватутинскому парку. Миша забеспокоился:

– Так мы не к тебе?

– Нет, тут есть место одно, хорошо кормят.

Далее, до самой будочки на склонах, Миша ничего не спрашивал, только встревоженно озирался. Миша спокойно преодолел тоннель, задав один только вопрос:

– Это ты сам выкопал?

В зале у него пропал дар речи, и Миша сел на пол.

Заранее подготовленная программа запустилась с голоса без проблем:

«Гипнотерапия».

«Цикл запущен».

Миша, так и не встав с пола, тихо съехал на бок и закрыл глаза.

В соответствии с тем, что было заранее обсуждено с мейнфреймом, ментосканирование, а потом и глубокая релаксация с терапией должны были продлиться часа два. Я пока решил посмотреть новости и понять, что же за новая система власти у нас на Украине.

Тихо пискнула клавиатура, переводя систему из вербального в обычный контроль, и на экране засветилось родное окно браузера.

– А можно почту посмотреть? – От вопроса, неожиданно прозвучавшего над ухом, я подскочил.

– Миша! Почему ты не спишь? Ты ведь сейчас лечиться должен!

– Пусть больные лечатся! Кстати, ты наливаешь, или зачем? А я почту давно не проверял! – Миша уже мало походил на человека с подавленной психикой, и голос его звучал нормально.

– Проверить-то можно, но как ты?

– В порядке. Если бы ты еще гипнотизировать меня не пробовал, так вообще было бы хорошо. И не пялься! Косички на бороде – удобно, когда бомбоубежище строишь! Ты-то сам себе вон какое отгрохал!

– А с фотонами как же?

– А что с фотонами? Природа фотона очень сложна! Дай я почту проверю и посмотрю, как на Ебее торги идут! Там Гриша должен был выставить мою грамоту с подписью Берии. Я эту подпись два дня рисовал! Денег много дадут!

– Миша! – Мысль созрела моментально. – Да кинь ты эти торги! Я тебе сейчас весь Ебей куплю!

– Мы их всех, конечно, купим, но всех купить ужасно трудно, – назидательно произнес Миша.

Я отдал простую команду, предварительно переключив систему на голосовое управление. Опять была запущена эвристическая программа. В течение долей секунды она проделала титаническую работу. Не веря своим глазам, Миша полчаса лазал по аукциону. Оказалось, что в последнюю секунду все лоты, выставленные на Ебее, были куплены одним человеком со странным ником Хаким Беспартийный. Общая сумма покупок составляла более восьми миллиардов, и в действительности под ником Хакима оказался сам Миша.

– Во-первых, я не собирался покупать все! – пробурчал Миша недовольно. – Там девяносто процентов советских наград – подделки из Львова. Потом, мне совсем не нужен самолет В-52 с запасными колесами и партия поддельных «ролексов», а тем более четыре тысячи ритуальных анальных перьев зукулусов. А телевизоры эти все, машины? Да и еще вопрос, кто платить будет?

– Ты можешь проверить свой счет. – Я решил убить Мишу окончательно.

– У меня нет счета! Был однажды в западно-берлинском банке. Я положил туда пятьдесят марок, а через месяц они мне прислали письмо, что я им уже должен сто. С тех пор – ни-ни!

– Ты название банка помнишь?

– В кошмарном сне не забуду! «Берлинер Коммерцбанк».

– Ну, давай найдем его в Интернете. – Я отдал несколько команд, и на экране засветился сайт этого банка.

– И что, что банк? Как я узнаю, что там и как?

– А ты пробуй, учись!

Миша припал к клавиатуре и через несколько минут усердного клацанья одним пальцем изрек:

– Меня посадят опять. А я тебя заложу! И все равно – тут не хватит на весь аукцион.

– Да нет проблем! Вот смотри. – В несколько кликов все торги на Ебее были восстановлены. – И никто даже не заметил, что творилось с аукционом в течение последних минут.

Миша обиделся:

– Ну вот! Сначала обрадовал, а теперь все назад? Небось и в банке – дурилка картонная?

– Нет, не бойся. Все по-правдашнему! Давай лучше выпьем!

Водка оказалась кстати, да и закуска была подготовлена заранее. Настоящая, из магазина. После рюмки Миша задумчиво оглядел пространство и, выяснив, где умывальник, скрылся на некоторое время. Вернулся он посвежевший, без косичек и высотного комбинезона.

– Можно, я все-таки проверю, что там на Ебее на самом деле?

– Да ради бога!

Он сидел возле клавиатуры, время от времени тыча в нее указательным пальцем, не оборачиваясь, чокался, когда я подливал водки, и поглощал маринованные грибы. Удовлетворившись, Миша заявил:

– Значит, так! Ты не сильно врал. Я действительно могу там торговать! Моя регистрация настоящая! Ты потом расскажи, как это делается. Я там купил на разных торгах комсомольский билет двадцать седьмого года, значок комсомольский – тех же времен и буденновку! Это если одним лотом продать – так можно баксов пятьдесят наварить! Ты не представляешь, какие перспективы открываются!

Мы выпили за перспективы, и Миша спросил:

– Слушай, ты где это все взял? Украл где-то?

Я подробно рассказал события последних дней, начиная с ареста. Он внимательно, не перебивая, выслушал всю историю и произнес:

– Надо подумать, что с этим делать. Боюсь, как бы гости не пожаловали. Стояло все это – никого не трогало. А вот сейчас нас могут засечь. Всякая активность оставляет следы. Надо бы за пивом сходить.

За пивом ходить не пришлось – запасы я сделал заранее.

– Слушай! У меня идея! – Вдруг Мишу осенило. – Давай Люкку подарим какую-нибудь ерунду! Представляешь – он профессор в своем Огайо, а ему самосвал КРАЗ присылают. Или стадо коров!

– У меня лучше идея есть! Пусть он нам пиво поставит! – Я решил повеселиться.

– Куда поставит? – не понял Михаил.

– Ну, ты что, разучился разыгрывать Люкка? Вот смотри, что система может!

«Локализовать индивидуума».

«Идентификация:»

«Сергей Люкк. Предположительное местонахождение – северо-западное полушарие».

«Выполняется».

Через десять секунд:

«Локализация произведена. Время выхода дронов локального базирования на визуальный контакт 7’15».

«Выполнить визуальный контакт, вывести на монитор».

– Это о чем оно? – не понял Миша.

– Это о том, что мы увидим Люкка через семь минут.

Вскоре на экране появился Люкк. Еще более растолстевший за те пять лет, что прошли с последней встречи. Он пил пиво, читая что-то с монитора.

– А мыло ему кинуть можно?

– Да хоть телеграмму от президента Кеннеди на монитор! – развеселился я.

– Ну, Кеннеди уже нет, и Люкк не поверит. Поймет, что шутим, обидится и будет потом ныть. Мол, мы обманули его, и все кругом подлецы. Как обычно. Мы ему вот что! – Миша припал к клавиатуре.

Глава тринадцатая

Ничего не предвещало Сергею Люкку, что день пройдет не так однообразно и размеренно, как многие другие дни последних лет. Лекций с утра не было, и он собирался посвятить эти часы работе над новым проектом. По пути в свой микроскопический кабинет, с трудом отвоеванный у индусского аспиранта, Люкк машинально выгреб почту из своей ячейки в холле, где находилась администрация факультета. Включив компьютер, он сразу зашел на свой любимый форумом туристов-водников бывшего СССР. На плоту Люкк не плавал уже много лет, с тех пор как уехал из Киева. Но вернуться в кипучие саянские реки мечтал всегда. Пока грузились сообщения, стал перебирать почту. Обычный бумажный спам, ни приглашений на нормальные конференции, ни просьб о сотрудничестве, ничего. Внимание привлек факс, помятый и, как ни странно, на русском языке. У Люкка учащенно забилось сердце:

Дорогой профессор Люкк Сергей Карлович!

Президиум Академии наук Украины, внимательно изучив цикл Ваших работ, посвященных субгармоническим решеткам в фоторефрактивных кристаллах, постановил:

1. Наградить Вас как выдающегося ученого нашего века медалью имени Тараса Бульбы и деревянной булавой с шипами.

2. Вручить денежную премию в размере шестисот гвн.

3. Вручить от спонсорского комитета премии и награды в следующих номинациях:

а. Как верному соратнику великих ученых Института физики от мясокомбината номер три города Умань – годовую подписку на журнал «Наше мясо».

б. Как целеустремленному естествоиспытателю природных ресурсов родного края, внесшему неоценимый вклад в отечественное рыболовство, от журнала «Моделист-рыболов» – набор крючков «Дядя Ваня» с лесками.

в. От дирекции по личному составу академии в номинации «За дружбу между народами» – племенной козой с ошейником, украшенным государственной символикой.

Награждение с презентацией состоится в Мариинском парке г. Киева на открытой эстраде такого-то числа. Проезд в оба конца обеспечивается силами принимающей стороны. Проживание оплачено за счет спонсоров.

Президент НАН Украины Е. Ю. Багет-Бессмертный.

Люкк обиженно засопел – он сразу понял, кто мог так гадко пошутить. Через несколько минут он получил е-мейл аналогичного содержания, однако адрес отправителя был странным – admin@NANU.gov. В письме, кроме текста, была ссылка на ресурс украинской Академии наук. Там на официальном сайте был тот же самый текст и парадная фотография Люкка двадцатилетней давности. Рядом – многословная статья академика Кошкиса М.С. о счастливых годах совместной работы его, Кошкиса, с ним, Люкком. Еще одна статья, тоже академика, Мальчикова С.Г., подробно излагала и разъясняла глубину научных работ Люкка, а также покаяния академика, не понявшего в свое время столь выдающегося ученого и не согласившегося работать под его руководством, о чем он сейчас искренне сожалеет.

Люкк глубже и глубже уходил по ссылкам в Интернет и понимал, что на украинских сайтах теперь говорят только о нем. Был даже сайт, посвященный козе по имени Серафима, предназначавшейся Люку. Более того, чудом сохранившийся колхоз «Воззвездятский» выступил с инициативой перейти под руководство Люкка и предоставить ему и его козе жилище и земляной пай в ближайшем урочище. Люкк уже ничего не понимал. С одной стороны, все это выглядело нереальным, но с другой… Кто же откажется от козы и медали? А тем более денежной премии, хоть бы и в гвн? От изучения Интернета Люкка отвлек громкий звук, шедший откуда-то сверху. Одновременно зазвонил телефон, это была Линда, секретарь факультетской администрации.

– Сергей, как дела? – Не дожидаясь ответа, продолжила: – Только что звонили из Минобороны, просили, чтобы вы вышли их встретить.

– Кого их? – нараспев, думая, что изображая финский акцент, он больше похож на американца, спросил Люкк.

– Они сказали, ты знаешь. Что-то связанное с твоей наградой на родине, в Хорватии.

– Я из Украины, – возмутился Люк в тысячный раз.

– Ну, Украины, какая разница? – Для Линды действительно не было разницы.

Люкк вышел из корпуса на лужайку перед факультетом, на которую уже опускался красавец-вертолет «Сикорский». Собралась толпа любопытных студентов – по виду коренных янки. Сергей удивился, что в университете так много студентов-неазиатов. Студентки из некоренных с писком разбегались по кустам, подальше от громады адмиральского вертолета.

По трапу, выпущенному с вертолета еще до посадки, навстречу совсем ошалевшему Люкку спустился военный в белой форме. Судя по количеству нашивок – генерал. Отдав честь, он отрапортовал:

– Сэр, согласно полученной шифровке за подписью главнокомандующего, я имею честь доставить вас на ударный авианосец «Джордж Буш-мл.» для получения дальнейших инструкций. Прошу следовать за мной.

Люкк, не ожидая уже ничего хорошего и рационального, поплелся за генералом. Потом остановился и спросил:

– С семьей попрощаться можно?

– Ваша семья, сэр, уже оповещена и пожелала вам успехов. Вы можете поговорить с ними с борта вертолета, сэр.

Сергей так и сделал. Ольга была спокойна, поздравляла Люкка с наградами и желала ему всего наилучшего, а заодно поинтересовалась:

– Может, мы теперь вернемся в Киев?

Люкк обещал перезвонить, когда поймет, что происходит.

На авианосце в честь Люкка был выстроен парадным строем личный состав и устроен салют из водяных пушек. Генерал предложил пройти вдоль строя, и Люкк стал судорожно вспоминать – надо ли отдавать честь. Вспомнив, что гражданские лица в подобных случаях поступают как-то иначе, отдал пионерский салют не той рукой. Но шагал он уже в ногу с генералом. А когда генерал поздоровался с моряками, сделал то же самое, но по-русски.

– Здравствуйте, товарищи маринады! – Подумал и громко добавил: – Отличники-нельсоновцы!

Моряки что-то дружно заорали в ответ. Надо сказать, что Люкк вдруг начал ощущать собственную значимость, несмотря на очевидность подвоха.

– С вами желает разговаривать главнокомандующий, – обратился к нему генерал.

– Какой у нас теперь главнокомандующий? – поинтересовался Сергей.

– У нас один Верховный главнокомандующий, он же для штатских – президент!

Люкк взял протянутую ему большую, защитного цвета телефонную трубку на длинном проводе.

– Дорогой профессор, – из трубки зазвучал голос, знакомый по пятничным обращениям к народу, – весь американский народ и я гордимся тем, что вы связали свою научную деятельность с нашей страной! Разрешите оказать вам услуги по доставке вас к месту вручения наград. Я и весь американский народ будем рады видеть вас после возвращения на нашу землю!

– Э… спасибо, – оторопел Люкк. Потом подумал и тихо добавил, так, для контроля: – А это не Миша?

– Я буду рад, если вы согласитесь обращаться ко мне по-дружески. Зови меня просто Майкл, и никаких там президентов или мистеров Дукакисов! Я рад возможности дружить домами. Жду тебя на следующий уик-энд у себя в Кемп-Дэвиде на пикник!

Звук в трубке оборвался. Только теперь Люкк заметил, что все вокруг стояли по стойке «смирно».

– Выполняйте инструкции, генерал. – Сергей внезапно понял, что судьба повернулась к нему другой частью тела.

– Есть, сэр!

Подбежавшие матросики без особых церемоний напялили на Люкка шлем и всякие другие летные штучки и запихнули его в кабину стоящего рядом истребителя устрашающего вида.

– Счастливой дороги, сэр! – заревело в наушниках, заглушая вой разгоняющейся турбины.

– Какой дороги? Я давно самолет не водил! – соврал Люкк. В ответ ни звука, и только через стекло фонаря было видно, как моряки, еще не покинувшие строй, отдают ему честь, провожая гордо-печальными взглядами. Истребитель вздрогнул и развернулся носом в сторону взлетной полосы. С ужасом воспринимая происходящее, не находя сил закричать, не зная, как открыть фонарь и вырваться из этого кошмара, Люкк приготовился к худшему. Сколько раз говорил он себе – не связывайся с украинскими властями.

Юркий матросик в оранжевой жилетке нырнул под брюхо машины, закрепив бугель паровой катапульты, диспетчер сделал отмашку, и выпущенный безумной силой Люк устремился в небо, и, как ему показалось, навсегда.

Сладкая тошнота подступала откуда-то из неизведанных глубин организма и угрожала сильно испачкать шлем и костюм. Люкк уже совсем было собрался умереть, но тут голос в наушниках, показавшийся тихим и вкрадчивым, несмотря на рев турбины, проговорил:

– Не сцы, прорвемся, – по-русски и доходчиво.

Эта попытка привести Люкка в чувство оказалась успешной, и он потерял сознание.

* * *

Ударный речной авианосец «Маршал Жириновский», подняв обитые оцинкованным железом деревянные якоря, готовился вернуться в устье Дона. Интернациональный долг был выполнен, иноземцы были изгнаны из сестринской Украины, и под давлением общественного движения «Гэть, кляти москали!» необходимо было убираться. Особенно капитана беспокоили ныряющие террористы, исписывающие неприличными граффити бока авианосца. Да и моральное состояние экипажа, падкого до дешевой, а главное, превосходной украинской водки, тоже вызывало тревогу. Когда остановились у Пешеходного моста для демонтажа рубки, мешающей пройти под ним, раздался тревожный звонок красного телефона с трехглавым орлом в капитанской рубке. Император Изяслав был краток и строг с капитаном:

– Пожалуйста, обеспечьте прибытие иностранного профессора. Американский истребитель не сбивать и передозаправить.

Палубная команда была поднята по тревоге и стояла на раскаленной под южным солнцем стальной палубе в тревожном ожидании. Ни один локатор, ни одно устройство средств обнаружения не показывали ничего. Вдруг, распоров небо воплем двигателя, прямо на палубу выпал истребитель со знакомым по учебникам профилем. Как неожиданная куча, он шлепнулся на палубу, ловко зацепившись за тормозные фалы. Спасгруппа извлекла из кабины дурно пахнущего пилота и потащила его, согласно инструкциям, к вертолету палубного базирования. Вертолет, зависнув на мгновение, понес бедного Люкка к открытой сцене недалеко от Мариинки. Впрочем, Люкку было хорошо. В бреду он все еще сжимал штурвал, совершенно не реагирующий на его усилия, однако упорно прокладывающий путь сквозь северное сияние и гренландские айсберги.

Двое сержантов вывалили расслабленного Люкка на трибуну летнего театра. Сергей, придя в себя, устроился на сцене по-турецки и обиделся в очередной раз. Его можно было понять. В итоге смертельных перипетий, почти получивший признание мировой общественности, козу и прощение Мальчикова, он увидел перед собой все те же гнусные рожи! Ехидно усмехающийся Александр Тимофеенко и подлый, вечно старающийся обидеть Люкка Михаил Рублев. Мало того – среди встречающих лиц особо выделялась коза в ошейнике на золотой цепочке. Плюнув в их сторону, он окончательно пришел в себя и потребовал холодного пива.

К тому времени, как закончилась настоящая «Оболонь», Люкк трижды заявлял, что мы все сволочи, и пять раз уходил навсегда. В итоге он стал совсем мирный и даже похвалил пиво. Потом пошли воспоминания о последней рыбалке, о старике Выхухолевиче, о том, какие все кругом сволочи, только настоящие друзья – настоящие, и как было круто на физтехе. Я на этом отпал… Мы люди простые, на физтехах не учились. Потом Люкк долго слушал историю о том, что случилось со мной, восхищался спровоцированной антикитайской акцией и в конце концов простил нас и вызвался метнуться за пивом. За пивом пошли все вместе. Обратно ехали на купленном по дороге мотоцикле «Honda Black Widow», причем вести пришлось мне как единственно еще способному держать руль. К заднему сиденью был приторочен ящик «Оболони Магнат». Держась за стремя, рядом шествовали Люкк в новеньком фраке от Версаче и Миша с широко развернутым знаменем Таманской дивизии, на котором красовались два алюминиевых ордена «Победа». Охраняли нас четыре уже совершенно пьяных милиционера. Карманы их форменных курток топырились от денег. По нашей просьбе милиционеры дружно и нескладно выдували ламбаду на свистках и в такт музыке исполняли танец. Потом, с трудом от них избавившись, мы быстро скрылись в одном из тайных лазов. Даже мотоцикл затолкали.

Вновь полюбивший нас Люкк вдруг заявил:

– Если вы такие умные, почему вы не позвали сюда Володю Важенова? Вот такие вы друзья, только о себе и думаете!

Надо сказать, что, несмотря на все, он был прав… Наш верный друг, умница и светлая голова, Володя Важенов исчез четыре года назад в Чечне, куда был отправлен в командировку тестем, замдиректора института, для выполнения какой-то денежной хозтемы. Володя исчез, никто так и не смог объяснить, где и как. Да, несмотря ни на что, Люкк был прав.

Задание для мейнфрейма составляли уже вместе. С большим трудом удалось найти адрес, по которому был отправлен Володя. Потом дроны с энтрудерами долго откапывали документы расследования по факту пропажи троих граждан Украины (остальных мы даже и не знали). Потом сложился план действий.

Глава четырнадцатая

Отдельный батальон спецназа, засекреченный даже от высших органов страны, проходил обычный тренировочный цикл. Уже давно отошли в прошлое смелые операции в Афгане, а потом и в Чечне, а на такие дела, как освобождение Севастополя или, к примеру, подавление пьяного бунта в Кантемировской дивизии, привлекали не столь элитные части. Но в этот день нечто неожиданное нарушило привычный ритм. Факс командира, подполковника Крикуненко, выплюнул сначала кучу фотографий, а потом и их подробную расшифровку. На фотографиях простого чеченского аула было хорошо видно, что люди, ремонтирующие крышу одного из добротных каменных домов, закованы в цепи. В другом кадре с очень большим увеличением (Крикуненко никогда еще не видел такой качественной космической съемки) можно было различить, что один из двух работников, сидящих на коньке, одет в изношенную форму, и черты его лица до боли знакомы. Второй выглядел странно – длинноволосый и совершенно не военной выправки. В десантнике сразу узнали капитана Коротеева, пропавшего два года назад в последней операции батальона – задержании одноногого Базаева.

Крикуненко разговаривал с главкомом примерно полчаса, клялся в безупречной подготовке состава, в том, что все пройдет так, что комар носа не подточит. Главком обещал подумать, но перезвонил почти моментально. Дал добро, сказав, что ему лично по сотовому позвонил император и сам настоял на этой операции, более того, велел найти среди пленных человека с особыми приметами (данные пришлют по факсу) и доставить без комментариев в Киев.

К тому моменту, когда Крикуненко вызвал десять самых надежных человек, на его стол из факса уже ползла бесконечная лента фотографий. Подполковник уже два раза загонял новую пачку бумаги в факс, а фото шли и шли. На них было все – от подробных картинок отхожих мест аула до изображения каждого замка, каждого автомата в тайных кладовках. Кроме того, были получены портреты всех жителей, причем примерно на половину героев репортажа прислали подробные досье, так как они были в федеральном, а многие и в международном розыске. Утром, когда вся операция была почти разработана, у ворот части надрывно загудел клаксон – DHL-почта привезла пятнадцать комплектов очков-дисплеев с проекцией на сетчатку. Вся группа приняла подарок с восторгом. Подобные очки видели в Штатах на стажировке, но более громоздкие, с многокилограммовыми шлемами. Надо отдать должное Крикуненко – он сразу понял, что это за игрушка, и первый водрузил очки на широкое лицо. Двадцатиминутного развлечения хватило, чтобы понять – теперь операция будет иметь еще большие шансы на успех.

* * *

Ранним утром аул Шамдино спал мирным сном. Чингиз Раджабов, толстый аварец, давно основавшийся в этих местах, безмятежно похрапывал на широкой кровати. Что ни говори, жизнь удалась. Никому не нужный экономфак в Харькове, десантное училище в Рязани, потом стремительное продвижение по службе, которое привело его за десять неполных лет к генеральским погонам. И был бы он простым генералом до самой пенсии, но тут открылось такое поле деятельности! Только за один вагон с гранатометами Черный Араб отвалил ему два миллиона. Когда же дело было поставлено на поток, когда нашлась и крыша в Кремле, и его счета в Швейцарии уже засветились восьмизначными числами, наступили тяжелые времена – войну стали заканчивать.

И не то чтобы клиенты пропали, правоверных в Чечне не поубавилось, только новые власти стали слишком часто проверять, где и что лежит на складах. И надо было бы Чингизу уехать и жить на своей вилле на Лазурном берегу, да не хотелось. Не будет там такого уважения к нему, никто не поймет его пяти жен и надежной охраны. Да и живут там не по шариату. Вот и сидел Чингиз в родном ауле, благо знал – никто его не тронет, пока власть в Москве стоит, пока плавно текут через его аул караваны с героином, пока есть на него покупатели…

Спецназ шел спасать своего. Пусть его портрет висит на аллее славы в черной рамке. Пусть и войны нет давно. Спецназ шел спасать своего, искренне веря, что чем больше своих они спасут сегодня, тем меньше их надо будет спасать в будущем.

Утренний туман спускался с темных вершин. Когда он накрыл последние невзрачные заборы, неприметная тень поднырнула под язык плотного тумана. С высоты следящего спутника можно было рассмотреть еще девять силуэтов, рассредоточенных вокруг аула. Это сброшенный далеко отсюда с парапланов небольшой отряд вышел на рубеж.

Майор Сидельников, старший и самый опытный в группе, бесшумно двигался вдоль заборов. Он прекрасно ориентировался на местности, видя перед собой не только добротные чеченские дома, но и карту, и всех своих товарищей. Вот он, нужный двор. Лениво вякнул пес и сразу же ушел в глубокий собачий сон, нюхнув сладковатого аэрозоля. Собаки не должны гибнуть при разборках хозяев. В одно движение сбит замок, откинуты железные ставни. Дальше люк подвала, а там – зиндан или каземат, трудно дать ему определение. На дисплее вдруг замигал красный огонек тревоги. Кто-то подходил снаружи к двери.

– Тэбэ, сволач, что нада в маем домэ? Падными руки. – В распахнутую ударом дверь просунулся Чингиз с автоматом в руках.

– Ну, поднял, поднял, – улыбнулся майор, – я что, я так, на огонек зашел.

– Сными аружие. Брос тут. Вперед, – поведя стволом в сторону выхода, приказал бандит.

Он вывел Сидельникова сначала во двор, потом по ступенькам высокого крыльца в дом, в маленькую комнатку.

– Ти что, думаешь, я вас, русалак, нухам нэ чую? Кто тэбе пра мой дом сказал, сволач?

– Да никто не сказал, я просто пришел, – не терял присутствия духа майор. Да и чего терять? Все происходящее транслировалось не только на дисплеи его товарищей, но и самому Крикуненко. Видно было, как зашевелились зеленые точки-свои на карте местности, сжимая кольцо.

– Из-за таких свалачэй маэму народу жизни нет! Но падажди, я тваей мамэ тваю башку почтой пришлу!

– Адреса не знаешь, – тянул время Сидельников.

Зеленые на дисплее прошли линию, обозначенную красными точками, – охрана дома. Красные погасли.

– Ти сичас нэ только адрес мнэ напишешь, ты сичас сам будэш мама свой рэзат! – взбесившись, заорал горец.

– Слушай, джигит сраный, посмотрись в зеркало, – резко, уже не улыбаясь, сказал спецназовец.

Не опуская автомата, Чингиз скосил глаза в большое зеркало – на лбу плясало три пятнышка лазерных прицелов.

– Ах ти гад! – Чингиз попытался левой рукой взвести затвор автомата, но не успел, и его мозги кровавой пеной осели на стены.

– Спасибо, ребята, – тихо сказал майор.

Пленных нашли в том же подвале, прикованных к водопроводным трубам.

По пути из Борисполя Володя безучастно молчал. Был он худ, немыт и время от времени производил жевательные движения, своего рода нервный тик. От его зубов мало что осталось, зато волосы отросли ниже плеч. Но ничего, мы еще повоюем.

Спокойно войдя в галерею, почти не удивившись машинному залу, он произнес:

– Я чувствовал, что-то такое должно было произойти. Иначе человечество уже давно бы вымерло.

Проспав три дня, выпив и съев все в пределах видимости, Важенов приступил к делу. Сначала он долго изучал ресурсы компьютера, потом осваивал очки-дисплей, выслушал все, что я мог ему рассказать, потом, нажав «энтер», сказал:

– Я только что те дисплеи у спецназа сжег, лучше пусть никто про них не знает.

После этого он надолго засел за клавиатуру.

– Во! – сказал он наконец. – Надо было немного усилить систему безопасности, а то вдруг как возьмут за задницу!

Глава пятнадцатая

Нужную информацию мы собирали с помощью всех имеющихся средств – дронов, энтрудеров и сателлитов. Через пару дней мы уже знали все о спутниках связи и спутниках-шпионах, предназначенных к запуску в ближайшее время. Оказалось, что их с учетом американских, российских, китайских и индийских – примерно двести пятьдесят штук. И это железо постоянно висело над Землей, и не было ни кусочка земной поверхности, закрытой от их зоркого глаза. Следующая решенная нами задача – сбор данных, как правило, под грифом «совершенно секретно», о разработках оружейных лазеров. Это оказалось не так сложно, и что особенно радовало – прогресс в этой области был налицо.

Далее предстояла операция довольно деликатная. Одновременно в банках «Кариверона», «Банко ди Лаворо» и «Банко ди Рома» появились счета, открытые на некую фирму «Ринашименто СПА». Никто не заметил, да и не мог заметить, как в файлах этих банков появилась новая запись, а потом машина завертелась автоматически. Кредитные карточки были вовремя изготовлены и отосланы на абонентский ящик, открытый в Анконе, доступ к которому имела только моя жена. О чем она, конечно, была предупреждена своевременно, приняв это известие спокойно и особенно не сопротивляясь. Общак, за который отвечал Рыло, явился первым взносом на эти счета и был переведен из многочисленных банков в оффшорных зонах. Естественно, все следы трансфертов мы уничтожили немедленно. Заодно я слегка потрусил Пекинскую академию. Так, за моральный ущерб. Денег хватило для оплаты сотни лазеров.

Надо сказать, что вся процедура заказа и пересылки оборудования на большой склад в Гренландии, арендованный для некоего доктора И. Джонса, прошла гладко. Уже давно сидевшие на мели лазерные фирмы ближнего Подмосковья не интересовались тем, куда шла их продукция. Интересовались только возможностью ее продать. А тут случился такой большой заказ.

Наиболее тонким моментом было внесение изменений в чертежи спутников связи. Но в итоге места для крепления лазеров были предусмотрены. Спасала сообразительность большого компьютера и то, что вся документация уже давно велась в электронном виде. Одновременно на различные заводы пришли одинаковые блоки, именуемые как «спецподсветка». Ловкие техники привинтили их на заранее подготовленные места, благо, что лазеры наши были легки и компактны. Все спутники вышли на свои орбиты штатно, и никто на Земле не догадался, что высоко в небе развернута боевая лазерная сеть, подвластная единой воле.

Теперь наступил второй этап нашей кропотливой работы. Вы хотели отнять у меня систему суммирования лазерного излучения, но я использую ее сам! В харьковском НИИ монокристаллов обрадовались запросу на приобретение десятка никому не нужных нелинейных кристаллов. Заказ пришел обычной почтой «до востребования» на киевский почтамт, где я и забрал пакет – буднично и незаметно.

После нескольких десятков неудачных попыток наконец удалось вмонтировать кристаллы в сферы. Отныне я стал гордо называть их боевыми. Как выяснилось, перемещались они довольно шустро, скорее всего, за счет использования земного магнетизма. Когда работы были закончены, настало время полевых испытаний.

Давно, по-моему, в начале семидесятых годов, в Киеве сотворили самый невероятный проект времен советской власти. Построили отдельное метро для партийных шишек. Соединили дом Щербицкого, тогдашний Верховный Совет и жутковатое здание ЦК секретными транспортными линиями. Вот и разъезжали несколько престарелых бонз на личном метро. После коллапса страны, как мне кажется, пользовать его перестали, предпочитая наводить дешевый страх на подданных жуткими кортежами, сметавшими все на своем пути. Но в моменты разных политических кризисов подземные туннели иногда использовали для внезапных перемещений.

Почти каждый день в девять часов утра Левашовская улица застывала в оцепенении. Суетливые гаишники выключали светофоры, подпрыгивая возле релейных ящиков, тыча полосатыми палками в высоко установленные тумблеры. После этого летели на всех парах в центр перекрестков и уставно замирали там. Особисты мчались в многочисленные подворотни и выискивали вредителей. Как всегда, малоэффективно. Прохожие замирали на месте – знали, сейчас с воплями и мигалками, с чиновничьей истерикой, сквозящей в каждом телодвижении этого убогого действа, пронесется кавалькада «мерседесов» без номеров, и в одном из них – сам президент.

Ничем не отличался и сегодняшний день. Почти ничем. Уже минуя дом, в котором когда-то жил кинорежиссер Довженко, майор первой машины эскорта увидел, как вдруг загорелся красный свет и на перекресток выполз самосвал. Попытка увести эскорт в Липский переулок не увенчалась успехом – было поздно, да и переулок был забит ожидавшими проезда какими-то гражданскими джипами. В общем, пришлось тормозить и сворачивать к черному ходу резиденции. Позорно, но безопасно. И тут, прямо в подворотне, заглох мотор лидирующего «БМВ» охраны. Заглох намертво. Эскорт оказался зажат среди чужих домов. Охрана растерялась, но президент взял ситуацию в свои руки. Смело распахнув дверь своего автомобиля, он шагнул на плитки тротуара.

– Я пешком пройду, – милостиво сообщил он. И засмотрелся, как какой-то генерал хлестал по щекам милицейского лейтенантика, допустившего включение светофора.

– Здравствуйте, господин президент, – вежливо поздоровался я, стоя у своего подъезда и наблюдая за всей кутерьмой. – Рад видеть вас у себя дома.

Президент даже не улыбнулся, однако мельком глянул на меня.

– Зря вы не хотите со мной говорить. У вас вон за спиной что творится, посмотрите! – Я не унимался.

Оглянуться президента вынудил странный звук за спиной. На капоте его невероятного «членовоза» с шипением возникала простая надпись – ДУРАК. Края рваных букв были раскалены. Глаза водителя выпучились до неприличных размеров, а один из охранников полез в багажник за огнетушителем…

Когда президент совладал с собой, меня уже рядом не было. А глубоко под землей стоял громкий хохот. Работает!

В выходные на итальянских пляжах полно развлечений. Можно было купить плохое серебро у вечных индо-пакистанских продавцов, поддельные африканские диковинки у иссиня-черных негров, покататься на бананах, парашютах, прокатных лодках и многое другое. Маню это не интересовало. Главное – бегать по берегу, шлепать по воде и ждать, когда брат выловит какую-нибудь живность из адриатических глубин. Сейчас она сопела над маской, заполненной водой и служившей аквариумом для краба-отшельника и микроскопического осьминога. Но вдруг Маня запищала:

– Мама, смотри, папа письмо пишет!

Мама отреагировала просто:

– Да, конечно, пишет, придем домой, включим компьютер и прочитаем!

– Нет, мама, – вот он пишет! – Маня ткнула пятерней в небо…

На громадной белой туче, уже собиравшейся закрыть солнце, было вырезано «Вот…». И еще «Маня, привет!».

Я не знаю, понял ли кто из присутствующих, что произошло, но я прекрасно видел и улыбку жены, и восторженные прыжки дочери. И то, с каким уважением смотрел сын на дырявое облако. Потом они, поняв все, написали на листке бумаги несколько слов и повернули его к небу. Наверное, это был первый случай такого типа общения.

Что же, система прошла проверку и проявила себя неплохо. Теперь можно считать, что тылы прикрыты.

Глава шестнадцатая

К трем часам ночи уже надоело пить и спать. Надоело стучать по клавиатуре и шутить над Люкком, враз подписавшимся на все существующие порносайты. В жизни наступила пауза.

– Ну что, так и будем пиво жрать да над убогими издеваться? – не выдержал я. – Решать надо: или мы сваливаем отсюда, или что? Не век же в этой норе сидеть? Короче, что будем делать – бабку дразнить или за котами гоняться?

– Надо сваливать, – сразу заявил Люкк, – и чем быстрее – тем дальше! Я за неделю уже насмотрелся на эти ублюдочные рожи. Ничего не изменилось. То бандиты были у власти, а бендеровцы культурой заведовали. Теперь наоборот и еще хуже.

– Только не говори, что тебе в Штатах весело, – вмешался Миша. – Там тоже свои тараканы в головах сидят. Они же антиподы! У них даже унитазы наоборот работают.

– Да, рожи у них тоже ублюдочные, антиподы, но никакая сволочь там не будет тебя учить, как жить! Есть правила, знай и выполняй. Их не будут менять под каждого нового бонзу. Главное – нету злобы такой, как тут, не сидят у власти бандиты!

– Ну, про бандитов ты уже говорил. – Миша, как всегда, спорил с Люкком. – Только вопрос – почему они тут ВСЕГДА у власти, а там не всегда? Или я примитивно рассуждаю?

– Так народ тут такой – быдло!

– Ну, подожди, всегда ли так было?

– А фиг его знает, как ни копни в историю, то опричнина, то Ильичи, то крепостное право, то Цусима. Никакого просвета.

– Драсте-пожалуйста! Когда опричнина была, в твоих Штатах вообще еще ничего не было! При крепостном праве там рабы были! А про крейсер «Императрица Екатерина» так ты и не помнишь небось! Пошел и выписал японцам за все войны разом! Не изображай из себя прозревшего потомка варваров.

– Ага, сейчас ты расскажешь и о витязях с мечами, и о доминанте русской идеи, и о том, что обезьяны от нас произошли, и прочее…

– Ну, скажем, не от всех обезьяны произошли. – Миша был опытным полемистом. – Я хочу сказать, что исторические экскурсы показывают: вопрос о том, какая нация велика, какая нет, – некорректен. Вопрос в другом – почему в конкретном случае к власти приходит рафинированное зло? Почему в процветающей российской империи было достаточно одного авантюриста, чтобы началась истерическая резня? Откуда такая злоба? Что ее порождает?

– Можно подумать, что французы гильотиной маникюр делали, – возразил Важенов. – У них тогда всю аристократию вырезали, и ничего – живут, в маразм не впали.

– Ну, наши жертвы во время революции не были колоссальными. Вот при режиме, который потом пришел, – тогда, по-моему, и случились необратимые генетические изменения. Такой селекцией ни одна Великая французская революция похвастаться не может, – тут уже я включился, – только одно мучает, почему такое возможно?

– Ну, понимаешь, все дело в подходе – если вдруг возьмут соседа-буржуя, тут уж никто не возразит. А буржуев надо брать – как же еще сплачивать, если не вокруг идеи внутреннего врага? Сегодня одного, завтра другого. Потом буржуи кончились, а система осталась, и уже громадная и требующая жрать.

– Но ведь каждый понимал – следующим может стать он. Что же не сопротивлялись, не бежали за моря-горы, а только орали «Смерть шпионам-отравителям!», – вставил Люкк.

– Наверное, к тому времени необходимая критическая масса населения, способного к выживанию, уже была уничтожена? – осторожно предположил я.

– Конечно, – обрадовался Миша, – все дело в последовательности событий. Сначала вырежи ядро нации – интеллигенцию, аристократию, потом создай новую элиту, пусть глупую и бездарную, но жадную и порочную. Затем постепенно начинай выбивать тех, кто может хоть как-то мыслить, а потом уже будет необходима самоподдерживающаяся система террора. Без него нельзя – никто уже не умеет ни строить, ни созидать, ни организовывать. Только с помощью террора. А тех, кто может организовать сопротивление, уже нет! Без предводителя и крестьянский бунт не поднимется… И появляются великие вожди и отцы наций – дегенераты и садисты. По Эразму, в царстве слепых одноглазый – король. Ну а потом – видели, чем все кончается. В какой-то момент вожди вымирают, а оставшиеся свиньи становятся равнее и важнее. Вот и дожили до ненастоящего государства.

Да, я с Мишей был согласен… Вопрос становления независимой Украины мы обсуждали много раз. Все хорошо помнят, как развивались события. Сначала коммунистический Верховный Совет, брызжа слюной, орал о недопущении отхода от устоев. Потом те же верные ленинцы вдруг решили строить капитализм. Все высшие партийные бонзы в один голос стали заявлять, что в партию вступили с целью ее развала и вообще ничего не знали об истории страны. Очевидно, что акция была хорошо спланирована. Вмиг образовались какие-то странные банки, биржи, торговые фирмы с несметными фондами, и все как один под руководством бывшей комсомольской рати. А потом пошла тавромахия. Отделение от России – так проще воровать. Потом те же коммунисты-интернационалисты вдруг определили для всех правила жизни в новой стране, ни у кого ничего не спросив. Волею трехсот-четырехсот человек язык семидесяти процентов населения стал иностранным. Немедленно возникли границы на востоке. Вмиг у заводов, нефти, всего, что было и есть в стране, появились собственники. Это назвали приватизацией.

– Ну почему же никто не смог противостоять! Ведь была же возможность! – не унимался Люкк.

– Да кто тебе сказал, что это была на самом деле революция или смена власти? Ничего такого не было! Была хорошо спланированная акция, правда, не все последствия предусмотрели. А мы радовались, слюни пускали – свобода, демократия, ура-мура… Наивные были, – мрачно констатировал Важенов.

– Так что, приплыли? Ничего не сделаешь? А если свернуть этой банде голову? – размечтался я, как всегда…

– Если ты такой умный – стань президентом и сверни! – Люкк уже ругался.

– И пойду, и стану!

– На ворованные деньги Рыла?

– Ну, деньги можно и заработать.

– Тебе справку не дадут!

Глава семнадцатая

Хорошо в Киеве вечером. Особенно когда знаком тебе каждый двор и каждая подворотня вокруг, когда незаметна в сумерках аляповатость надстроенных нуворишами мансард и верхних этажей. Когда вечерняя прохлада, начав свой неспешный путь с Липок, опускается на Крещатик, а потом и дальше – на Подол и зеленые острова, на унылый густонаселенный Левый берег, который, хоть и входит в состав Киева, никогда им не был, да и быть не мог. Уже разбежались с Апостольского спуска торгаши пестрыми поделками, выдаваемыми за истинно древнеславянское искусство, и на лавочках тут и там устроилась непатриотичная молодежь с гитарами и песнями Цоя и Бутусова. У памятника Владимиру, как всегда, встречались в первом свидании парочки, не обращая внимания на заунывную речь фальшивого ветерана Севастопольской кампании в камуфляже и на костылях.

В такой вечер забываешь о том, кто и где у власти, и понимаешь – никто и никогда не изменит этот город. Он как жил – так и будет жить. И будет пить свое пиво под парусиновыми зонтиками и мечтать о том времени, когда все будет хорошо. Или вспоминать о том времени, когда все было хорошо. Как мечтал он в те времена, когда было хорошо и когда было плохо. Мало кто из праздных прохожих обратил внимание на невзрачную группу, направлявшуюся в казино «Серебряный Лев». Только коза на золотой цепочке и с маникюром на копытах привлекала любопытные взгляды.

У входа нас встретил надменный охранник и заявил, что в казино пускают только по рекомендации. Убедившись в наличии рекомендаций американского президента, хоть и покойного, он вежливо распахнул дверь. Надо сказать, что это был первый в нашей жизни выход в подобное заведение. Как известно, только Люкк к этому моменту обзавелся фраком и захотел идти непременно в нем. Хотя вне казино он выглядел вызывающе, внутри производил нужное впечатление.

Первое, что бросалось в глаза, – посетители. Люкк, надев фрак второй раз в своей жизни, выглядел в нем так же естественно, как в шортах и босиком. В казино вся публика мужского пола и, как показалось мне, несколько особ женского были во фраках и смокингах. Не стоило большого труда определить, что наряды пошиты из дорогущей импортной ткани в пошлом стиле Сорокина, модного киевского закройщика. Да и будь оно шито ловкими итальянскими мастерами – суть бы не изменилась.

Ну, представьте себе, если дать урке денег, что он будет делать? Ну, те, которые смогут прочухаться с бодуна, сразу пойдут пыль корешам в глаза пускать. Сначала – килограммовую желтуху на шею. Те, которые поопытней, телку из моделей снимут. Типа эскорт-услуги. Ну и само собой – в казино бобами сорить! А там народ с понятиями.

Особенно было забавно следить за дамами. Давно уже прошли времена, когда девочки снимались на вечер и о них никто не помнил наутро. Теперь все было как у людей. Подруги пацанов съезжались в казино на свежеотработанных «Мерседесах» умопомрачительных моделей, в золоте и платьях от кутюр. Вот только с платьями была неувязочка. Ловкие приказчики из дурацких магазинов без тени сомнения сбывали залежалый европейский товар ценою в копейку за несметные тысячи долларов, зная: чем дороже – тем быстрее купят. Глупые девки, еще вчера обитавшие в протараканенных общагах, вмиг возомнившие себя элитой общества, ловились на эту дурилку, как муха на мед, спуская все украденное честным путем на тряпки, бриллианты и маникюры поверх нечищеных ногтей.

Естественно, когда в казино ввалилась четверка странных личностей, одетых как попало, это вызвало мгновенное замешательство. За исключением хитроумного Люкка, мы выглядели как лохи. Костюм от Кардена производства фабрики имени Горького сидел на Мише очень неплохо. Как и восемнадцать лет назад. Важенов, из принципа, наверное, надел то, в чем сидел в плену. На мои джинсы и стираную майку с надписью «Убей олигарха сегодня» вообще было противно смотреть.

Внутренняя охрана метнулась было отогнать нашествие четырех подозрительных, с одинаковыми очками на носу, посетителей. Однако быстро ретировалась, увидев, как уверенно Люкк закупил многокилограммовую кучу игровых фишек. По заранее составленному плану все, кроме меня, уселись за карточные столы. Я как человек, до почтенного возраста не познавший разницы между бубной и червой, направился в сторону одноруких бандитов и рулетки.

Мне дали три жетона для игры в автомате. Однорукий бандит с фальшивым энтузиазмом изображал на своем табло джек-поты и мега-выигрыши. Не могу сказать, что в казино мы пошли, не подготовившись и не зная всей скрытой техники обмана. Но сейчас, запихивая в прорезь все доверенные мне три жетона, я даже заволновался. А зря! Как и было задумано, долгое вращение барабанов и перемигивание лампочек закончилось продолжительным грохотом выпадающих жетонов. Набив ими карманы, я повторил процедуру еще на трех автоматах. Отбиться от шлюхи, увязавшейся за мной уже на втором из них, было трудно. Не обращавшего на меня внимания приказчика я привлек свистом:

– Слышь, служивый, мне тачка нужна – жетоны возить!

Тачки, естественно, не нашлось, и я обошелся подносом для шампанского. Ну и бурду тут подают! Точно – киевский завод шампанских вин имени Заньковецкой. Осла мочиная.

Все, хватит с меня автоматов – вперед на рулетку! Что у нас там с рулеткой? Ага, видно! Камера над столом, сложный предикативный процессор, обслуживающий незаметно встроенный в ось рулетки шаговый двигатель, кнопка под зеленым сукном у крупье. Нетривиальный набор. Ну, хорошо.

Ставим половину моих жетонов на чет. Ага! Продул!.. Так мне и надо! Не все же выигрывать. Да и охрана казино уже сгущалась надо мной – слишком много успел выиграть. Теперь, по-моему, они расслабились. Так, ставлю опять на чет остаток жетонов. Ну вот, не везет… Шлюха, забрав мой бокал с шампанским, удалилась в поисках новой жертвы. А я не помер! Вот у меня есть жетончик. На одну гвн. Поставим его на 21! Ну вот!!! Шлюха вернулась и заказала от моего имени шампанское…

Крупье уже неоднократно, не стесняясь, молотил по потаенной кнопке под зеленым сукном. Сама примадонна, бывшая солистка районной филармонии, ныне раскрученная своим любовником до местной мегазвезды, спустила все в рулетку, пытаясь перебороть меня! Сам Мавлох Худиев, привлеченный азартом, витавшим вокруг моей игры, уже проигрался в пух, а я хоть бы что! Тут кто-то осторожно тронул меня за плечо. Важенов шепнул на ухо:

– Все, хватит, пора сваливать! И почему ты играешь без контроля? Где твой дисплей?

Только сейчас я понял – вся безумная игра, все горы фишек передо мной – все это выиграно без поддержки системы! Ох и мог бы я влипнуть! Сколько раз себе говорил – надо меньше пить! Очки на нос! Ребята, ноги! Вот только у остальных – горы фишек не меньше. Тут не только на выборы хватит… Мы еще пол-Крещатика купим. У окошка обмена фишек нас ждал сюрприз в виде вальяжного типа в окружении качков.

– Мы не могли бы поговорить в дирекции? У нас есть некоторые вопросы.

Вопросы выпирали из-под пиджаков охраны очень веско.

– Да, конечно, можно поговорить, только кратко, – вежливо произнес Важенов. Хотя он был самый выдержанный из нас, чувствовалось, что сегодня он намерен разбираться строго и со всеми.

В кабинете было просторно и светло. Услужливые очки-дисплеи уже сообщили нам, что боевая сфера висит недалеко от окна и готова к действию. Но ситуация все равно неприятная.

– Молодые люди! – изрек директор, по виду лет на двадцать моложе нас. – Мы очень рады, что вы посетили наше заведение, но хочу вам сообщить, что если вы, паскуды, не отвалите сейчас, то мои ребята порвут вам пасть в две минуты! У нас приличное заведение, и если такие поцы, как вы, будут тут мне клиентов шугать, то я сам первый вас попишу. Доходит?

Судя по пространному ответу Люкка, нам дошло, что за человек управляет этим казино, также все родственные и кровные связи как директора, так и всех его друзей, близких и песика Фафика. На этот вежливый ответ хозяин казино выхватил из кобуры ближайшего качка пистолет невиданных размеров и стал размахивать оружием у нас перед носом. Потом он издал хлюпающий звук, увидев, как мгновенно покраснел, а потом побелел и стек на дешевый синтетический ковер ствол его пушки. Выпучив глаза и воя от боли, он наблюдал, как, вспыхнув в поясе, попадали штаны с его качков, как заорала охрана, обожженная расплавленным оружием. Как упало на пол отрезанное лучом лезвие ножа одного из охранников, пытавшегося достать Володю в прыжке. Обмочившись от страха, тихо повизгивая, директор выслушал инструкции: обменять фишки, выдать чек, молчать как рыба.

Домой мы шли с гнусным настроением, хоть и добыли легальные деньги, достаточные, чтобы начать избирательную кампанию, но радости – никакой… Особенно гнусно было мне. Шлюха все-таки сперла у меня жетонов на сто гвн…

Глава восемнадцатая

Поликлиника номер девяносто один была известна многим – именно там выдавались справки от нарколога и психиатра для оформления водительских прав и разрешения на оружие. Как всегда, в вестибюле толпилась разношерстная братия – от мордатых битюгов, срочно нуждающихся в помповом ружье, до поступившей на курсы вождения молодежи. Очередь к окошку подошла быстро, и дежурная, выслушав мою просьбу, выдала мне клочок бумажки с номером кабинета.

Классический больничный коридор. Всегда темный, с мрачными, в гигиенических целях выкрашенными в зеленый тюремный цвет стенами. Важный медперсонал. Вот удивительно. На улице они нормальные люди – и приветливые, и не очень, разные. Некоторые даже могут без очереди в магазине вас пропустить. Здесь же, на рабочем месте, они все превращаются в безликие айсберги. Ни подойти, ни спросить. А посетители, вмиг переходящие в разряд больных, теряют и свой былой напор, и собственную значимость. Нет, они, конечно, ругаются между собой со словами «вас тут не стояло», но белый халат – это уже святое.

Отстояв свою очередь в кабинет номер шесть, я робко проник в утлую келью психиатра. Я тщетно ожидал ответа на мое вежливое «добрый день». Худощавая дама в халате строчила что-то на бумажке и глаз на меня не поднимала.

– Мне справка нужна, – проговорил я.

Никакой реакции. Тогда я громко прокашлялся.

– Нечего тут кашлять, не видите, я занята. Какие все нетерпеливые, – сказала хозяйка кабинета.

Почиркав еще несколько минут, она подняла на меня глаза.

– Я вас слушаю.

– Мне справка нужна.

– Оружие, права? – деловито спросила дама, доставая из стола бланк.

– Нет, мне справка для выдвижения кандидатом в президенты.

Врачиха резко вернула бланк на место и язвительно произнесла:

– Как я вам могу дать справку, что вы психически здоровы, если вы хотите президентом стать? На каком основании?

– На основании того, что я не состою на учете в психоневрологическом диспансере. Этого достаточно.

– Я не знаю ни про какие такие справки! Уходите отсюда и не морочьте мне голову! Тоже мне Роберт Кеннеди выискался. Лечиться надо!

– Уважаемая Рогнеда Федоровна, пожалуйста, не надо разыгрывать передо мной святую невинность. – Сбросив маску просителя, я перешел в атаку. – Я прекрасно знаю о негласном указании не выдавать подобных справок. Но со мной у вас не получится. Придется нарушить противозаконные инструкции и следовать законам страны.

– Каким-таким законам? – завизжала, теряя важность, Рогнеда.

– Каждый гражданин Украины имеет право на медицинское обслуживание и право получать полную и достоверную информацию о состоянии своего здоровья, в том числе и для предъявления в компетентные органы. Будьте добры – напишите справку. Вам ведь это ничего не стоит.

– Не буду я ничего писать! Ишь, какой грамотный! – покрываясь багровыми пятнами, зашипела дама. – Я еще не сумасшедшая.

– Да, действительно, вы уверены, что вы не сумасшедшая. Вы будете верить в это, даже если я сейчас зачитаю номера всех купюр, которые лежат у вас в столе. Более того, я могу назвать, от кого из ваших посетителей какую купюру вы получили. Однако с одним посетителем у вас неувязочка вышла. Вы выдали час назад справку, позволяющую оформить разрешение на оружие некоему гражданину Серову К.З., не заглянув даже в его карточку. А он только месяц назад освобожден из заключения, причем там ему поставили диагноз – шизофрения с манией разрушения. Как нехорошо.

Дама тихо меняла свой цвет с багрового на зеленый.

– Вы ведь, Рогнеда Федоровна, даже не удивились, когда он сунул вам пятьдесят долларов вместо обычной таксы в двадцать. Вот и выходит – кто из нас нормальный?

– Нечего тут меня поучать! Тоже мне – правдолюбец! Не знаешь, с кем связался!

– Прекрасно знаю, с кем связался. И всю вашу карьеру, от двоечницы со студенческой скамьи до столь прибыльного кресла психиатра, – тоже знаю. Как попались вы на криминальных абортах на четвертом курсе – знаю. Как пришлось с престижной специальности перейти на психиатрию. Другую бы отчислили, а может быть, и посадили, но друг в горкоме комсомола помог. И всегда помогал. И сейчас помогает. Фамилию назвать? Хотя зачем… А хотите – я покажу, что это вы сумасшедшая, а не я?

Врачиха совсем потеряла дар речи. Она увидела, как стоящий на ее столе стакан, на который я внимательно посмотрел, стал вдруг оплывать и, отливая розовым, растекся по столу. Побледнев, она вскочила и закричала:

– Что вы хотите?

– Я же говорил – справку о моем психическом состоянии для участия в выборах на пост президента.

Собрав остатки самообладания, дама села за стол, косясь на остывающий стакан, и несколькими росчерками, испросив имя-фамилию, выправила справку на бланке, шлепнула печать и протянула мне.

– Спасибо, до свидания, – сказал я и исчез за дверью.

Пока врачиха рылась в шкафу в поисках подаренного ей сегодня коньяка, в дверь просунулась веселая кучерявая голова.

– Че, красавица, обгадилась?

– Боже, это кто? Еще один кандидат?

– Нет, зачем же, я, наверное, министром по науке буду, – произнес Люкк (естественно, это был он). – Мне справок ваших не надо! Мне бы козочку осмотреть.

– Какую козочку!! – наливая второй стакан коньяку, застонала дама.

– Обычную – с символикой. Она у меня нервная и требует маникюр каждый день. Может, ее вылечить можно? – Люкк полностью протиснулся в кабинет, втаскивая упирающуюся Серафиму.

– С какой символикой? – Даму уже просто трясло.

– Знамо с какой – с государственной. Неужто не подсобите?

– Выйдите вон!

– Я-то выйду. И коза уйдет. А вот вам, дама, лучше молчать, как сурдокамера! И стаканчик ваш я заберу. – Люкк сгреб в карман уже остывшее стекло. – А то как бы чего не того, – и скрылся, увлекая козу, в темный коридор.

* * *

Вечером в нашем подземелье царил разброд – первые успехи не только не вскружили голову, но настроили нас на грустный лад. Ну, самое простое мы сделали. Тетку глупую напугали до гормонального спазма, казино разнесли. А вот собрать несметные тысячи подписей за то, что граждане согласны меня выдвигать… Конечно, в принципе – ничего сложного, если за тебя несколько тысяч отбегают по домам и квартирам.

Сказано – сделано! В течение недели дворничихи получили и рассовали по почтовым ящикам бланки с одним вопросом: поддерживаете ли вы инициативу такого-то? И письмо, разъясняющее, что предлагается включить в пакет кабельного ТВ популярные российские каналы. Каналы, кстати, были включены заранее – энтрудеры постарались. Дворники не возражали, особенно поддержанные письменным указанием Комитета по отдыху и досужему благорастворению. Ох и пришлось нам поработать, тягая тюки с подписанными бланками с почтамта. Ладно – за мелкий обман нас простят…

Глава девятнадцатая

Приближающаяся осень для Михаила Андросовича Шамрясло не предвещала никаких неожиданностей. Действительно, что может быть спокойнее для председателя районной избирательной комиссии, чем период выдвижения кандидатов в президенты? Правила выдвижения давно определены, кандидаты намечены, все под контролем госбезопасности. Сегодня Шамрясло с утра восседал на своем рабочем месте в кабинете на втором этаже бывшего райкома партии. После часа напряженной работы – изучения газеты «АВИЗО» в поисках запчастей для своего «мерседеса», он решил проверить, насколько напряженно трудится личный состав.

Девицы из оперативной части, предупрежденные сочувствующей секретаршей, успели попрятать косметику и запретные сайты на мониторах и даже разложить оперативные сводки о ходе сбора подписей под выдвиженческими листами нынешнего президента. В ожидании шефа они тихо обсуждали вчерашний концерт заезжей московской звезды во дворце «Украина», билеты на который достали только благодаря своему месту работы.

– А чому не спылкуемся ридной мовой? – входя, уличил начальник. – Як спивробитныки госустановы вы маетэ розмовлять тикы ридной мовой! Як шо хто с инозэмцив прыйдэ?

– Так то ж мы москалив дражнылы. На концерти булы, – нашлась яркая красавица Яна Шульман, ловко пряча под стол номер «Московских новостей». – А миж собою та про працю – тильки ридной!

– Цэ добрэ-добрэ! Я, як лановым робыв у радгоспи, так у мэне усе було завжды горазд! Дысциплына – цэ головнэ!

Дальше шел уже хорошо всем знакомый рассказ про деда Шамрясло, который строил советскую власть на селе и держал в железных руках всю деревню. О том, как дед, хлопнув с утра кружку самогона, шел в поля и наводил порядок. Потом Шамрясло вспоминал своего отца, при этом самозабвенно врал, что тот был унсовец и воевал в дивизии СС «Галичина». И тоже держал всех в железных руках. На самом деле отец Шамрясло, устроенный кумом в интенданты, просидел всю войну в тылу в Сибири и здорово продвинулся на ворованной американской тушенке. Именно тогда были заложены основы классической карьеры сына – мелкого партийца. Не рвущегося наверх, занимающего малозначительные места, но всегда защищенного от всяких невзгод. Все – от спецномера на его «мерседесе» до развязно-покровитель – ственного тона при разговоре с любым, не входящим в негласный круг владельцев Украины, выдавало в нем хозяина жизни.

Возвращаясь в свой кабинет, Шамрясло неожиданно почувствовал, что его охватывает липкий страх. Своим подсознательным звериным нюхом он учуял ловушку, которая на самом деле была обычным внутренним телефоном, но разрывающимся от звона.

– Тут посетитель к вам, Михаил Андросович. – Охранник райкома был отставником и принципиально говорил по-русски.

– По якому пытанню?

– Говорит – хочет в президенты зарегистрироваться.

– Кажить йому, що я зайнятый! Пойихав на район.

Тут внезапно зазвонил другой телефон, и у Шамрясло оборвалось сердце – спецсвязь!

– Голова выборчой комиссии Подольского району Шамрясло слухае! – отрапортовал он красной трубке.

До боли знакомый голос, который Шамрясло слышал ежедневно – или из телевизора, или, по случаю торжеств, с трибун, – тихо проговорил:

– Не надо врать, пан Шамрясло! Вам что, должность потерять захотелось?

– Но ведь, господин президент, – от страха Михаил Андросович перешел на русский, – я ж как лучше хотел! Я же инструкции помню и помню номенклатуру, долженствующую иметь место, дабы не превысить лимиты по выдвигаемым кандидатурам и не сделать выборы безальтернативными.

Председатель комиссии так вспотел, что его белая рубашка пошла темными пятнами.

– Так вот, Шамрясло, запомни и сделай все так, как будто от этого зависит твоя жизнь. – Голос президента был неумолим. – Прими посетителя и проследи, чтобы он был зарегистрирован по закону.

– Слухаю, ваше превосходительство. – Шамрясло уже не понимал, что говорит.

– Ты, Шамрясло, – дурак! И не дай бог, чтобы мне хоть кто-нибудь еще раз об этом напомнил! – Звук в телефоне исчез без щелчка.

Схватив внутренний телефон, председатель заорал:

– Ты шо, шоб тоби, чоловика гальмуешь! Ты тут шо, головный? Хто дозволыв гальмуваты! Зараз до мэнэ! Як звуть? Якый дэжурный Мищэнко?? Видвидовача як звуть? Александр Тымохвеенко? Зараз я його зустрину на сходынках.

Надо сказать, я не очень верил, что мне удастся прорваться в избирком с первого захода, однако синтезированный голос президента подействовал безотказно.

Рассыпаясь в извинениях за проволочки, Шамрясло завел меня в кабинет. По пути он раза три спросил, не родственник ли я президента, и, трижды получив ответ, что просто земляк, слегка поуспокоился. В кабинете я кратко изложил свою просьбу. Хочу зарегистрироваться кандидатом в президенты. Чуть подумав, добавил:

– Украины, – это чтобы Шамрясло не сомневался.

– А как у нас с документами? – услужливо вопросил тот.

– Да вот, все есть – налоговая декларация, справка из жэка о том, что временно не работаю, что еще?

– Так вам же еще подписные листы надо сдать. Полтора миллиона подписей собрать как независимому кандидату.

– Ну, так есть листы, в машине они. Не потащу же я такую кипу сам?

Через пятнадцать минут я получил расписку о сданных документах и заверения в том, что все будет рассмотрено в кратчайшие сроки и что как только, так сразу, и чтобы ждал звонка.

Глава двадцатая

– Ну, зарегистрировался ты в свои дурацкие президенты, что теперь? – Важенову вся эта возня не нравилась.

Воспользовавшись невиданной мощью компьютера, он немедля вернулся к многопучковому взаимодействию, забытому давно, еще со времен асимметричного ответа американским звездным войнам. Эх, жаль, что подход к решению суперзадач далек от манхэттенского. Наверное, если бы в начале девяностых нашу неформальную группу заперли на далеком острове, глядишь, и мир бы изменился. При достаточном количестве пива. Но все великие идеи погрязали в болоте чиновничьей алчности, а с распадом державы и вообще перестали кого-либо интересовать. Однако люди типа Важенова всегда находятся, и прогресс не останавливается.

– Да ничего. Интереса особого, правда, нет, общение с власть имущими напоминает поедание опарышей. Но надо же как-то матчасть использовать. Раз уж нам доверили. Интересно, правда, кто нам это доверил…

– Ты вот там справки собираешь, уродов всяких нашими сферами боевыми пугаешь, а посмотри – выборы президента никого не интересуют.

– Ну а что интересует? Тут вообще кого-нибудь что-нибудь интересует? Или совсем полный декаданс? Украсть и сбежать? – У меня тоже было плохое настроение.

– Да вот сегодня прочел: «Русановский маньяк убивает шестнадцатую жертву. Следователи не стремятся объединить все эпизоды в одно дело. Как пишет газета „Факты“, несмотря на то, что все жертвы оказались блондинками в возрасте от четырнадцати до двадцати пяти лет, без свидетельств ограбления, удушенные одним и тем же способом, судя по всему, руками, остается недоказанным маниакальный синдром. Действительно, почему все жертвы не были одинаково одеты и имели разные имена? Тут напрашиваются вопросы». – Володя с брезгливостью цитировал бульварную газетенку, впрочем, являющуюся официальным органом каких-то там комитетов и рад. Чем сидеть тут, люкковы истерики слушать, лучше бы делом занялись. – Володя был настроен жестко.

Честно говоря, нам всем стало стыдно. Обладая неограниченными возможностями, мы слишком разошлись, развлекаясь.

– Мне кажется, мы бы могли этого гада отловить, – осторожно согласился я.

– Ну, хорошо, мы его поймаем. Орден от милиции получим. А потом? Бабок, торгующих петрушкой в подземных переходах, тоже гонять будем? Пришибить сволочь эту нужно. А сотрудничать с органами, воров ловить – увольте! Мы теперь будем каждого карманника энтрудерами мониторить и ментам сдавать? Не много ли им чести будет? – рассердился Миша.

– Даже непонятно, почему ты их всех ненавидишь? Действительно, что неприятного нашел ты, Миша, в милиции и уголовниках? Тебе, человеку, родившемуся в норильской ссылке в семье политкаторжан, вроде никто повода не давал. Странной кажется даже мне нетолерантность ваша… – Люкк не преминул поддеть Мишу, обидевшись на Важенова.

– Так, отставить бунт на корабле, – как всегда, пришлось вмешаться мне. – Володя прав. Маньяка нам поймать просто, одной гнидой меньше будет. Только просьба – не светиться. Мне как будущему президенту только этого не хватает.

Последняя фраза почему-то привела друзей в восторг. Еще полчаса они пытались украсть у меня нимб, выщипать маховые перья и наплевать в амброзию. Накуражившись, попилив крест на зубочистки и нагадив в мой Грааль, наконец успокоились и опять превратились в боевую группу.

Саша Макаренко был примерным мальчиком. Как не быть примерным при таких родителях? Однако его жизнь была не безоблачна. Иногда с Сашей происходили странные вещи. Впервые это случилось еще в детском саду. Готовили новогодний утренник, и так как Саша, в силу слабости коленей, не мог танцевать вприсядку, его не взяли в апофеоз праздника – детсадовский гопак. Казалось бы, мелочь, но на следующий день, когда вся старшая группа репетировала танец, на Сашу нашло впервые – он в течение нескольких минут топтал сваленные в углу игрушки и никак не мог остановиться. Особенно досталось любимому Сашиному пианино. Ребенок крушил его в упоении, потом, убедившись, что собственный малый вес не может нанести урон добротному изделию фабрики «Гомельдрев», начал молотить по пианинке детским стульчиком, пока игрушечные клавиши не разлетелись по комнате.

Воспитательница застала Сашу рыдающим на груде лома и поставила в угол до прихода родителей. После десятиминутного разговора с отцовским шофером, забиравшим обычно мальчика из садика, воспитательница решила, что конфликт улажен. И он действительно был улажен. Дома Сашу сначала нещадно выпороли, а потом ему обещали, что танцевать он все равно будет.

На следующий день уже новая, взамен уволенной, воспитательница лично занялась Сашиными танцами. И на утреннике, в шелковой рубашке с витым поясом, Саша был неотразим. Правда, во время танца он часто падал и мешал остальным. А какая разница? Никаких выводов относительно своего разрушительного припадка и способа достижения цели Саша, по молодости лет, не сделал, и жизнь пошла своим чередом.

Амбициозные родители требовали от сына всегда наивысших достижений. При этом они сами сводили на нет все его потуги и старания. Успех обеспечивался не собственными усилиями, а телефонными звонками куда надо, после чего ни выстраданное сочинение, ни хорошо выученный стих уже не имели никакого значения.

А Саша, воспитанный на рассказах отца о собственных успехах, о постоянных победах над врагами по службе, хотел тоже быть умным, ловким и побеждающим всех и всегда. Невдомек ему было, что отец – обычный партийный функционер, поднявшийся наверх не трудами праведными, а интригами и выслуживанием. Детские страдания Саши так и оставались страданиями, амбиции – амбициями, но лет с четырнадцати возникли новые проблемы.

С тех пор, как ушлый пацан, сосед по парте Боровик, притащил в школу пачку плохого качества порнофотографий, стали мучить Сашу странные сны. В них он, подобно Тарзану, жил в джунглях сильным и смелым красавцем. И однажды он, Саша-Тарзан, взял в плен всех своих одноклассниц. Сорвав с них одежду и привязав к сетке, подвешенной на деревьях, он начал избивать их длинной плетью, стараясь наносить самые унизительные удары. Сон этот был навязчив и повторялся время от времени. Потом, познав преимущества переходного возраста, Саша потихоньку забыл эти сны, но на смену им приходили другие, не менее странные.

Впервые неприятность произошла, когда он, уже студент истфака, комсорг факультета и Ленинский стипендиат, поехал с родителями на море. Надо сказать, родители считали, что уже совсем взрослый молодой человек должен отдыхать вместе с ними. Однажды, гуляя с папой и мамой по тропинкам, Саша увидел, что среди прибрежных камней, уверенные в своей незаметности, загорают две обнаженные красотки. Он прошел мимо, но спустя минуты три с бешено колотящимся сердцем заявил родителям, что хочет вернуться домой. Как только они скрылись за поворотом, Саша метнулся к запримеченному месту. Девицы не ушли и особенно прикрываться не стали.

– Пацан, тебе чего надо? Не отвалил бы? – прореагировала на его появление одна, менее грудастая.

И тут Сашу перемкнуло почище, чем в детском саду. В развитие событий вмешался мужик, наблюдавший за подругами с лодки. К тому времени, как он догреб до берега и огрел Сашу веслом по голове, обе девицы уже были без сознания, с кровавым месивом вместо лиц и глубокими царапинами на груди и бедрах. Мужик, не будь дурак, сгреб Сашу и вызвал милицию.

В протоколе, составленном после вмешательства Сашиного отца, было написано, что подвергнутый сексуальному насилию двух неуравновешенных особ женского пола Саша Макаренко действовал в рамках дозволенной самообороны и как пострадавшая сторона к нападавшим претензий не имеет, считая, что суд совести самый справедливый. Мужик с веслом получил медаль «За отвагу на пожаре» и новую квартиру.

Но даром для Саши этот случай не прошел. На истфаке все-таки стала известна летняя история, и на распределение в горком комсомола, куда Саше была уготована прямая дорога, рассчитывать не пришлось. Ничего, кроме учительства, ему не светило. А в школе стало совсем плохо. Потом нагрянула перестройка, переделка, и Саша понял, что куска пирога ему в этой жизни не досталось. Он уже научился понемногу контролировать приступы пьянящего безумия и вымещал их дома на постаревших родителях, в частых тренировках по карате и на бродячих собаках. Однажды, возвращаясь вечером к себе на Русановку, он увидел, как в пляжной зоне, спрятавшись в ивовых зарослях, девушка, обмотавшись полотенцем, переодевала купальник. Оглянувшись и поняв, что вокруг никого, он шагнул в заросли…

Первое, что нас удивило в следственных документах, это полное игнорирование очевидных фактов. Казалось, что при расследовании уделялось внимание всему и всем, но только не убийце. По каждому эпизоду расследование сводилось к подробному изучению жизни пострадавшей, ее связей, и, как правило, вопреки логике делался вывод о том, что пострадавшая вела слишком свободный образ жизни и пала жертвой кого-то из отвергнутых ухажеров, а то и клиентов.

Складывалось впечатление, что никто не заинтересован в установлении истины. Следователи не обращали внимания на то, что все убийства совершались летом и примерно за полчаса-час до начала грозы, не обращали внимания также на то, что все преступления совершались в районе Русановки. Оставалась надежда только на собственные системы сбора информации.

Было дано задание – отследить в районе возможного преступления событие, при котором совпали бы несколько факторов: грозовое облако, наличие мужчины и молодой женщины в зоне их видимости друг друга, отсутствие сторонних наблюдателей и так далее. Были заготовлены заранее файлы с истерическими женскими криками о помощи для передачи их по сети сотовой связи в ближайшие пункты милиции. На всякий случай и звонок министра внутренних дел был наготове. Все лазеры на орбите развернули на один район. Боевые сферы – трехсекундная прицельная готовность. Энтрудеры – по потребности. В стратосфере находились на боевом дежурстве над городом примерно двадцать дронов. Оставалось ждать. И судя по тому, что за последние две недели было совершено шесть убийств, – недолго.

Саше не легчало. Вечерами он уже специально гулял по тротуару вдоль днепровских зарослей и ждал новую жертву. И каждый раз он вдруг уносился в детский сон, видел себя великим Тарзаном и готов был рвать на части этих проклятых баб за то, что они сволочи и все продажные и никто не хочет с ним идти. А одна вообще сказала, что у него изо рта воняет. А что они, дуры, понимают? Только одно им и надо – деньги, а все деньги сволочи украли, вон родня отцовская вся при кормушках, а Саша в школе учителем, и все кругом сволочи, и никто не видит, что он, он, Саша, – властелин этого города, и он всех этих шлюх научит жизни, и вот та, идет себе домой, задом виляет, не боится вечером одна, видно, продажная, вот свернула в сторону, ага, на пустой аллее присела покурить, девушка, огоньку не найдется?

Дальше произошло нечто, совсем непривычное для него. Уже готовые сомкнуться на шее жертвы руки вдруг обожгло жуткой болью. Саша подскочил, как подстреленный заяц.

– Ах ты, сука, еще кусаться! – завопил он. Хотя понятно, что никто его не кусал. Он, подвывая от боли в обожженных руках, ринулся на оцепеневшую, ничего не понимающую девушку опять. Но их вдруг разделила огненная стена. У Саши запылали ботинки, и дымящаяся полоса на груди отозвалась режущей болью. Всхлипнув, он завалился на асфальт. Его стенания заглушала милицейская сирена и истошный крик девушки. Наручники сомкнулись на обожженных запястьях. Милицейский воронок выезжал из парка под проливным дождем, освещаемый сполохами молний.

– Все – капец уроду, – констатировал Володя. – Только девочек жаль. Надо почаще газеты читать.

– Но всех скрутить ужасно трудно. – Миша печально процитировал. – Вот станешь президентом – продажных ментов прогоним, чтобы такое не повторялось.

– Благими намерениями сами знаете куда дорога устлана, – охладил я друзей. – Пожуем – увидим. Но пока лучше так явно не светиться. Давайте подумаем, как кампанию избирательную проводить будем. Или «ну его на фиг»?

Забот действительно было много. Выработать точную стратегии предстоящей кампании было не просто. Конечно, нельзя было отбрасывать вариант с полной фальсификацией выборов. И без нас они будут сфальсифицированы, но есть некоторая разница между нами и остальными претендентами, и пользоваться их методами мы не хотели.

Идеи были следующие: как бы ни прошло голосование, итоги будут именно такие, какие нужны нынешним власть имущим. Это мы уже проходили. Важно было добиться, чтобы за нас действительно проголосовали, а отображение реальных результатов мы уж обеспечим. Если доживем. Но в последнее мы верили. За тихим обсуждением, просчетом вариантов на компьютере, споров до хрипоты прошла неделя…

– По-моему, мы крупно облажались, – вдруг произнес Володя, просматривая интернет-газеты. – Вот смотрите, «Сегодня» пишет: «Семнадцатая жертва русановского душителя найдена сегодня утром. Все обстоятельства убийства совпадают с предыдущими преступлениями».

Да, облажались. Из кутузки наш клиент не мог никого придушить.

– Ну и что, Шерлоки Холмсы доморощенные, взяли мужика за то, что он прикурить просил, и засадили? – возмутился Люкк. – Так всегда бывает, когда много на себя берешь. Тоже мне – всевидящее око Дзержинского.

– Люкк – не зуди, ты ведь сам первый радовался, когда его засекли. Это он, это он! – орал.

Мне от всей ситуации стало муторно. Мало того что ошиблись, так и новую жертву не уберегли… Так, спокойно, разберемся. Обратимся к системе.

«Поиск объекта».

«Параметры объекта».

«Александр Макаренко, фото – файл „урод. jpg“.

Через пятнадцать секунд экран выплюнул:

«Объект локализован, включить визуальный доступ».

«Включить визуальный доступ»

Да… Саша спокойно сидел у себя на кухне и пил кефир.

– А теперь надо их министру звякнуть, – решил я.

К этому времени программа, названная нами «МИМИК», была доведена до совершенства, и звонить мы могли куда угодно и от чьего угодно имени.

Министр внутренних дел Заколенко пил вечернюю водку, когда звонок телефона с трезубцем оторвал его от дела.

– Слухаю, пан презыдент!

– Панов мы в семнадцатом прогнали! Что у вас там с русановским маньяком?

– Та якый там маньяк? Так, лядей иногда душат. Мабуть по дилу… – пошутил министр.

– Ты, умник, мне не заливай. Почему Макаренко выпустили?

– Так не виновный ж, – парировал министр.

– Какой не виновный, с поличным взяли. Кто распорядился отпустить?

– Вы разумиетэ, товарыщу презыдентэ, не всэ так просто.

– Не вам мне объяснять, что просто, а что нет, – говорите по существу.

– Та вы соби много дозволяэте, пан презыдент! – вдруг неожиданно для меня заговорил Заколенко. – Вы шо, запамятовалы, колы вашого сынка за провиз марафету у Нью-Йорку бралы, як мы вам допомоглы?

– Я все помню, – соврал я. – Вы по сути говорите, про Макаренко.

– Ну дак я и кажу – у того Макаренко батько брат нашого вельмишановного вице-спыкера. А той вице-спыкер – сами знаете кто. Ну, плиминник парень хороший, у нього тикы бувае такы заскокы. Но бильш не будэ. Так шо нэ турбуйтэся, пан презыдент. Та нэ будыте лиха. Батько ж за сына нэ видповыдае – есть така поговорка зараз в Украине.

– Мне кажется, так и президентство твое кончится, – Володя был, как всегда, прав. – Голосуй, не голосуй, все равно «маемо то, шо маемо». Даже если избирешься – тебя, как кутенка, в три дня скрутят, и ты объявишь, что Бандера – наместник бога на земле, и примешь ислам. Как захотят наши вожди, так и будет. И будут нас душить маньяки, а мы только и будем, что орать – ой, как хорошо! Еще парочку, пожалуйста. Зачем в банку с пауками лезть? Прав Люкк, валить отсюда надо. Хоть и наша это земля, хоть мы и последние, кто ее любит, – валить! Как перегрызут друг друга – вернемся!

Видно, провал его сильно расстроил. Не помню я, когда Володя проигрывал. Хотя в этот раз проиграли все вместе.

– Так – не ныть, – вдруг встрепенулся Миша, – мы им сейчас устроим веселые картинки. Готовьте дроны к бою!

Приходящее в упадок лето отмечалось в этом году частыми грозами. Жаркий август, казалось, не хотел пускать сентябрь и отпугивал его громовыми раскатами и тропическими ливнями. Был обычный воскресный вечер, киевляне сидели по домам, поглядывая на собиравшиеся в небе грозовые тучи, а улицы были пусты уже в начале десятого. Многие коротали время у телевизора. Внезапно трансляция фильма «Терминатор 16» была прервана, и на экране появилась синяя заставка с белой надписью «Внимание!». Надо отметить, что появилась она на экранах всех телевизоров Украины и далекой Московской области. Даже выключенные телеприемники засветились, немало удивив своих хозяев. Голубой экран вдруг заговорил голосом Левитана (это было просто – файлы, синтезирующие его голос, мы просто скачали в Москве на ЦТ):

– Внимание, внимание! Уважаемые телезрители, граждане! Сейчас в прямом эфире вы увидите задержание с поличным серийного убийцы, известного как Русановский душитель. Мы прибегли к такой мере в связи с неспособностью киевских властей сделать это самостоятельно. Мы хотим, чтобы вы все увидели лицо преступника, убедились, что он пойман, и жили спокойно.

На голубом экране появилась живая картинка с видом города. Камера прошла над улицей и влетела в форточку многоэтажного дома. Как в фантастическом фильме. Это была кухня, в которой находились несколько человек, вооруженных мощной оптикой и видеотехникой. Камеры они, казалось, и не видели. Голос Левитана за кадром вещал:

– Перед вами группа наблюдения от газеты «Сегодня», которая будет вести репортаж с места событий.

Далее камера прошла над четырьмя другими секретами, показав представителей еще нескольких газет. А в это время министр внутренних дел уже поднимал по тревоге тех, кого мог, и обещал посадить всех остальных. Однако машины войск МВД не заводились, сотовые телефоны не работали, служебные рации играли мелодию из Штирлица, а президент не отвечал по телефону. В итоге на Русановку отправили конную милицию, но она квартировалась в Святошино и обещала прибыть через два часа. У нас глубоко под землей шла напряженная работа, так как полностью доверить ее компьютеру было нельзя.

Я медленно шел со стороны моста Патона по Русановке и слушал короткие доклады от своих:

«Клиент вышел из двора, сейчас повернет на набережную».

«Жертва на месте. Он идет за ней, гад, как прилип».

«Поверни направо, она, судя по всему, сейчас сядет на лавочку. Тебе ближе через заросли. Не шуми».

«Ты в пятидесятиметровой зоне. Принимай картинку на себя. Сфера над тобой».

«Вторую сферу к ублюдку, вдруг я ногу подверну».

Я уже хорошо видел убийцу и жертву, не читавшую, наверное, газет, девчонку лет четырнадцати. Видел и себя, совсем недалеко от них.

«Что газетчики?»

«У них на камерах картинка отличная, мы их тоже корректируем. Они его уже видят»

«Подходит к жертве, достает сигарету. Сейчас прикурить попросит. От тебя двадцать метров. Успеешь?»

«Попробую. Отключите картинку, мешает. Крикните, если что».

Не прекращавшаяся трансляция по телевидению ввела в оцепенение миллионы и людей. Что-то заставило их поверить в реальность происходящего. А возле гигантского экрана на Майдане столпились люди, обычно не обращавшие на него внимания.

Саша после двухдневного пребывания в КПЗ поскучнел. Многочасовой разнос, устроенный дядькой, угрозы упечь в дурдом, а то и посадить, сильно подействовали на слабую психику. Саша и сам верил обещаниям, данным дяде, и после очередного приступа сам позвонил ему и сказал, что он ни при чем, что это кто-то под него работает. Дядя ему вряд ли поверил, но трогать не стал.

Сегодня же неведомая сила опять влекла его в темные аллеи. На просьбу прикурить девица, даже не глянув на него, протянула зажигалку. Молниеносный рывок к горлу жертвы, пальцы сомкнулись на худой шейке, и в это мгновение яркий свет залил аллею. Неизвестно откуда взявшийся человек страшным ударом завалил Сашу на асфальт. Топот приближающихся людей, громкие голоса, щелчки затворов, вспышки блицев. Он ничего не понимал. Неужели все-таки опять влип? Он попытался вскочить на ноги, однако тот, кто повалил, резко сказал:

– Если шевельнешься, убью. – И показал здоровый дрын. Эти слова подкрепила вспышка молнии и раскаты близкой грозы.

Завыли милицейские сирены у вдруг заработавших машин. Через несколько секунд на Сашиных руках опять защелкнулись наручники. Раздался резкий удар грома, и одновременно блеснувшая молния осветила арестованного.

Я в это время уходил по аллее обратно к мосту, надеясь так и остаться в тени. Но не тут-то было. В конце аллеи меня поджидали корреспонденты.

– Извините, пожалуйста, я корреспондент «Комсомольской правды в Украине». Вы только что помогли обезвредить убийцу. Скажите кто вы, и как это произошло?

– Да просто гулял, увидел в аллее странную пару и вспомнил, что газеты писали. Ну и повалил его.

– Простите, вы не сказали, кто вы.

– Я гражданин Украины Александр Тимофеенко.

– Скажите, как вы думаете, что можно сделать, чтобы такие ужасы больше не повторялись? Как гражданин Украины? – Корреспондент явно хотел поддеть.

– Чтобы не повторялось что?

– Чтобы не было маньяков, серийных убийц, чтобы люди жили спокойно, не боялись вечером гулять.

– Маньяков, к сожалению, дустом не изведешь. А чтобы люди жили спокойно, нужно эту страну наизнанку вывернуть и построить заново.

– Ну, зачем же так сразу выворачивать? Разве с революционным завоеванием независимости, многолетним обустройством державы мы не создали свободную европейскую державу?

– Революционным, говорите? А где вы видели революцию, при которой власть предержащие только усиливали бы ее, свою власть?

– Это вопрос спорный, – смутился корреспондент. – А что вы лично сделали, чтобы ваша страна жила нормально?

– Как гражданин Украины я знаю, что надо сделать. Я сделаю. Это говорю вам я, кандидат в президенты Украины.

Только потом я узнал, что и в это время трансляция по телевидению не прекращалась. Это было мое первое предвыборное выступление.

Следующим вечером во второй половине программы «Час» передавали интервью с председателем КГБ Украины генералом Передуй-Задерищенко. В интервью он долго рассказывал о росте правовой и социальной защищенности народа, о значении возрожденного КГБ в борьбе с особо опасными преступниками. В конце он как бы невзначай упомянул о вчерашних беспорядках на телевидении, о несанкционированном доступе в сети и о том, что виновные будут изобличены.

Что касается якобы задержанного маньяка, то это оказался совсем не маньяк, а психически больной гражданин М., который и был сегодня вечером с помощью родственников отправлен в районную психиатрическую лечебницу для восстановления подорванного в годы москальского беспредела здоровья. И в ближайшее время от России будет потребовано официальное извинение за доведение до плохого настроения честных граждан Украины.

На этом речь председателя внезапно прервалась, и голос Левитана сообщил об экстренном выпуске новостей, связанных с Русановским душителем. Передача, как и вчера, транслировалась по всем каналам телевидения. Сначала в записи была показана встреча вице-спикера с председателем КГБУ. На этой встрече, злоупотребляя табуированной лексикой, высокие стороны договорились о том, что Макаренко будет передан родственникам, пробудет некоторое время в больнице, а после этого исчезнет навсегда вдали от родины. На том и порешили.

А дальше шла прямая трансляция. Сашу, в прекрасном расположении духа, провожали в новобелический дом престарелых, где он и должен был просидеть в спокойствии (старики – народ тихий) до назначенного срока. Ни тебе корреспондентов, ни соблазнительных девиц. Пока дядькин «Мерседес-600» катил в Ново-Беличи, стали сгущаться тучи, вдалеке загромыхало. Когда же машина остановилась напротив богадельни, произошло то, что потом корреспонденты назвали бичом божьим. Раздался оглушительный гром, вспыхнула молния, и ярко-белая линия, прочертив небо, окончилась на Александре Макаренко. Когда глаза сопровождающих опять привыкли к темноте, они смогли разглядеть на месте Макаренко только кучку пепла.

Мы ни на минуту не сомневались в том, что маньяк будет наказан.

Глава двадцать первая

Вот вроде и все. Я кандидат в президенты и заявил об этом более чем громогласно. А что дальше? Конечно, будь я нормальным кандидатом – ринулся бы искать поддержку у всяких олигархов и магнатов. Ладно, надо ждать. Само собой образуется. Пока суд да дело, договорился с Лешей, надежным соседом сверху, чтобы он почту забирал и если что – сообщал мне. Ждать пришлось совсем недолго. Буквально на следующий день пришло известие – меня приглашают принять участие в собрании кандидатов в президенты Украины завтра в одиннадцать ноль-ноль в помещении Дома учителя имени Ленина. Регистрация в десять. Интересное дело. Видимо, кандидатов у них как пионеров на слете, даже большой зал арендовали. Ну ладно, пойдя навстречу приписке «явка строго обязательна», я решил отправиться на это действо.

Ранний сентябрь в Киеве, как правило, мягок и добр. Еще совсем зеленые каштаны создают видимость лета, но нет зноя и летней туристической суеты в городе. Можно пойти на собрание даже в пиджаке, придав себе солидный вид. У входа в Дом учителя кучковался разношерстный народ. Пройдя регистрацию прямо у входной двери, я углубился внутрь шикарного здания штучной, не нынешней работы. При регистрации выдали пластиковую папку с надписью «Шестнадцатый городской слет кандидатов в президенты Украины» и бедж, где значилось – Анастас Пархоменко. КАНДИДАТ.

На мое возмущение регистраторша отреагировала спокойно: «Ну, опечатка, вас тут много, а я одна верчусь. Вот вам пустой бланк, заполните ручкой». Писать ручкой мне не хотелось, и из принтера на столе поползла череда беджей, где была написана моя фамилия. Взяв первый, где все было указано правильно, я оставил регистраторшу наедине с принтером читать все остальные. Я там был представлен как покоритель туманных гор и как молодой гвардеец пятилетки, как младший сержант и как студент, как командир студенческого стройотряда «Спадчина» и как аспирант. Да мало ли кем я был в своей жизни. Девица сначала с ужасом выключила компьютер, потом принтер. Когда и это не помогло, она вытащила шнур из сети. Сразу по сотовому ей позвонил самый главный ее начальник и выругал за то, что она выключила оборудование. При новой же загрузке ее компьютера появилась надпись «Еще раз скажешь: вас много, а я одна, – с тобой будет так же!» После чего компьютер тихо хрюкнул и задымился. Не люблю я заносчивых девиц-регистраторш.

К моему удивлению, зал был полон, но кандидаты с красными беджами попадались достаточно редко. Человек пятьдесят. У остальных были странные титулы – «Группа поддержки такого-то». Услужливые очки нашептывали мне:

– Порось Бардресюк. Начинал комсомольским секретарем в райкоме. Потом, достигнув партийного возраста, попал в отдел по распределению жилья в Сталинском районе Киева. За квартиры брал крупные взятки, однако щедро делился и дошел до высоких постов в городской администрации. В настоящее время ведает бюджетными инвестициями в горжилстроительстве. Характеристика из старого кагэбэшного дела – глуп, нагл, но труслив.

– Наталья Тарашко. Бывший администратор харьковского гастронома «Спутник». Быструю карьеру сделала в период развития кооперативов, продавая им продукты по рыночным ценам и делясь с высшим руководством торга, чем обеспечивала бесперебойные поставки именно этих продуктов в свой гастроном. Во времена повального дефицита в магазинах и безумных цен на рынке это был неплохой бизнес. После коллапса системы была избрана в депутаты и возглавляла комитет по продовольственной проблеме. Исчезновение многомиллионной гуманитарной помощи – ее рук дело. Из досье – имитирует левые взгляды. Истерична, глупа и впечатлительна. Симулирует покушения.

– Иоанн Рвач, поэт. Пожизненный председатель Союза писателей. Стал членом союза при советской власти за цикл стихов о современных вождях партии и правительства. В официальной прессе именуется главным поэтом страны. Из трехсот экземпляров его книг за последние двадцать лет продано три. После коллапса впал в глубокий национализм и претендует на роль чести и совести эпохи. Не умен, амбициозен, лжив.

– Ралиса Скорняжик, профессиональная несоглашательница с властями. Академик. По образованию – прораб. Имеет диплом подольского ПТУ. В период становления независимой Украины возглавляла активное крыло политэкономистов и реконструкторов. Была инициатором движения отказников от материальных благ ради процветания страны. Пользуясь положением руководителя этого движения, торговала стройматериалами, покупая их по ценам тысяча девятьсот тринадцатого года. Дура.

Я увидел еще как минимум троих кандидатов – из писателей. Что-то письменников во власть тянет… Хотя они никогда и ста голосов ни на каких выборах не набирали…

Ага – это уже фигура посерьезней:

– Володемар Жищенко. Главный оппонент. Бывший заведующий овощной базой, бывший председатель колхоза. Окончивший с грехом пополам институт народного хозяйства и ударившийся в комсомольскую работу по хозяйственной линии. Там и продвинулся. Благодаря родственным связям второй жены заручился поддержкой иноземного капитала и продал полстраны, но был уличен и свергнут недавно с высших госдолжностей. Однако и это сыграло ему на руку – теперь он, в ранге страдальца за благо державы, хорошо припрятав украденное в годы бытности суперинтендантом Украины, с радостью принял предложение стать зиц-председателем партии оппозиции. Фигура формальная, являющаяся просто прикрытием реальных кукловодов. Жаден, труслив и недалек. Любит покрасоваться.

И так далее… Ну и зоопарк. Хотя почему зоопарк? Животные не лгут. Раздался звонок – нас приглашали в зал.

Заседание открывал сам спикер Рады. Он пожелал всем успехов в борьбе за высокое звание и, передав ведение собрания невзрачному мужичку, незаметно исчез. Я не разобрал его фамилии, однако система моментально передала информацию.

– Андрей Шакваидзе. Формально – зав. отделом социологии Московского института истории социума. Реально – главный организатор блестящей победы российского императора Изяслава три года назад. Нынче приглашен действующим президентом Украины Иваном Петровым как консультант.

Во как. Видно, послал Иван Петров присмотреться – кто здесь и что… Ах, неосторожно я с принтером выступил.

Ведущий передал слово председателю счетной комиссии, и тот кратенько, за час, отчитался о проделанной работе. О повышении качества кандидатского контингента и автоматизации производства. Потом он уделил внимание повышению… И тут мне надоело. Не стесняясь и наступая на ноги, я пошел к выходу. Сколько лет я не посещал подобные шабаши и по простоте душевной считал, что унылый официоз ушел вместе с последним престарелым генсеком и гала-концертами разрешенных певцов.

В фойе меня неожиданно окликнули:

– Александр Андреич, можно вас на минутку? – Это был Андрей Шакваидзе. – Я хотел бы с вами поговорить приватно.

– Отчего же нет? Извините, не запомнил вашего имени-отчества, – ответил я.

– Андрей Магрибович, к вашим услугам. Что же вы так, Александр Андреич, в президенты собрались, а память слабая? – По-моему, он хотел пошутить. – Давайте поговорим в кабинете, только не здесь, поехали в Администрацию, там и уютней, и мешать не будут.

Я возражать не стал.

У Шакваидзе был скромный «фордик». Он сам сел за руль и в течение нескольких минут домчал нас до Банковой. По дороге он был молчалив, только иногда кратко комментировал поведение киевских водителей. На Банковой, под салюты охраны, машина проехала до самого подъезда с лабрадоритовыми шарами по краям ступеней.

В кабинете консультант, вальяжно развалившись в модерновом кожаном кресле и скрестив руки на груди, без всяких предисловий начал разговор о главном.

– Я хотел поговорить с вами как с единственным атипичным кандидатом. Вы, как я понимаю, действительно решили играть в избирательные игры?

– Я бы немножко по-другому сформулировал это – я собираюсь быть избранным в президенты. Украины.

– Это сути не меняет, – сочувственно улыбнулся мне Шакваидзе. – Мы все привыкли называть свой бизнес не тем, чем он является на самом деле. Мы же с вами интеллигентные люди и понимаем, что на зарплату не проживешь. Я восхищаюсь вами как человеком, выбравшим не самый простой путь. Вы талантливо получили статус кандидата. Когда-нибудь вы мне расскажете, как это делается.

– Я бы не стал однозначно определять мои шаги.

– Конечно-конечно! Кто же спорит! Вы же меня прекрасно понимаете! Давайте говорить откровенно. У вас есть товар, а у меня есть покупатель! Мы можем провернуть шикарную избирательную кампанию!

– Я не понял, вы собираетесь меня поддерживать на выборах? Предлагаете себя в качестве моего политтехнолога?

– Можете называть меня политтехнологом, но я пиар-менеджер высшего уровня. Я могу организовать вашу избирательную кампанию так, как вам и не снилось! Вы станете знаменитым!

– А что вы от меня хотите?

– Не более того, что случится! Без меня вы проиграете в первом туре, а со мной – во втором откажетесь в пользу истинного кандидата!

– Извините, я что-то не понимаю, – прикинулся я. – Вы предлагаете организовать мне проигрыш на выборах?

– Ой, ну вы, как всегда, гений формулировок. Конечно! Лучше организованный, высокооплачиваемый проигрыш, чем забвение!

– Извините, Андрей… Забыл опять по отчеству, я не собираюсь проигрывать выборы!

– Ну, какие могут быть отчества между своими! – подскочил Шакваидзе. – Вы совершенно правильно говорите – никаких проигрышей! Вы на грани выигрыша просто отдадите голоса главному кандидату! Это будет гениально! Мы даже поступим так – сделаем вам больше голосов, чем главному кандидату! Такого еще не было! Вы гений!

– Подождите, Андрей, я вообще не интересуюсь ни, как вы говорите, настоящими кандидатами, ни избирательными сценариями. Я собираюсь стать президентом! Если хотите мне помочь в этом – милости прошу.

По лицу Шакваидзе пробежала недобрая тень. Он весь собрался и приготовился к жесткому убеждению:

– По-моему, разговор у нас не получается. Вы ведь разумный человек, образованный, жизнь знаете, семья у вас… А собираетесь так авантюрно использовать шанс, который мы вам даем. Какой из вас президент? Вы даже не можете мое отчество запомнить и, как мне кажется, не знаете, кто я! Все интеллигентные люди Украины – Руси меня знают!

Когда-нибудь моя болтливость меня накажет.

– Андрей Шакваидзе. Главный консультант императора России по борьбе с общественностью. Родился в тысяча девятьсот… году в семье служащих. Окончил школу с золотой медалью. Поступил на журфак Белорусского университета по специальности международная журналистика. На втором курсе как комсорг группы вошел в комитет комсомола факультета и стал зав. сектором по идеологии. Был замечен райкомом, однако от должности внештатного секретаря отказался, сославшись на плотность учебной программы. В действительности опасался осложнений при оформлении эмиграции в Египет, на землю предков. Прожив там год, вернулся на родину. В Москве его ожидало заранее подготовленное место специалиста по политтехнологиям. Поддерживаемый со всех сторон, особенно египетским капиталом, быстро был замечен при дворе первого императора и назначен главным организатором выборов нового. Видите – я знаю о вас кое-что.

– Ох, милочка моя! Кто же этого не знает! Вы еще расскажите, что я поддерживал именно того кандидата, который обещал максимальную защиту олигархам, заработавшим свой капитал при старом императоре. Мало ли кто чего говорит!

– Ну, разное говорят, но я еще знаю, например, сколько и в какой банк перевели вам за кампанию так называемые олигархи, – сказал я и написал на бумажке номер счета в швейцарском банке. А также логин и пароль доступа в этот счет.

Пиарщик внезапно побледнел.

– Кто за вами стоит? – строго спросил он.

– О! Если бы я сам знал, кто за мной стоит, – задумчиво ответил я, и это была правда. Потом я посмотрел на бумажку с цифрами. Она, зашипев, превратилась в пепел.

Как ни странно, мое шаманство не смутило собеседника.

– А с вами, уважаемый Александр Андреевич, очень, очень интересно! Как-нибудь потом, на досуге, вы мне расскажете про этот трюк с бумажкой, – с иронией произнес он. – А вот ваше упрямство – это не очень умно. Неужели вы думаете, что станете президентом, даже если за вас и проголосуют?

– У меня есть средства стать президентом, если за меня проголосуют.

– Что же, опять буянить, как в казино, будете?

А он информирован… Непростой противник.

– Вот что. Я думаю, наш разговор слегка преждевременный, – вдруг отступил Шакваидзе, – я никак не ожидал встретить в вас человека с убеждениями. Вы сами видели, с кем приходится работать. Давайте увидимся позже, может, и найдем общий язык.

Понимая, какой общий язык ищет этот человек, я все-таки не стал сильно возражать и позволил себе откланяться с заверениями в моем почтении.

Глава двадцать вторая

Потихоньку мы втянулись в рутинную предвыборную работу. До хрипоты спорили о том, какая должна быть программа, как вообще организовать избирательную кампанию. Не хотелось, да и не было сил писать и печатать листовки, готовить предвыборные ролики и прочую рекламу. Очевидно было только то, что общими словами не обойдешься – ими и так изобиловали слоганы и речи всех кандидатов. В общем, шел нормальный процесс.

– Во, смотрите, что я нашел! Вот как надо выборы организовывать! – зашумел Люкк после часового ползания по сети. – Вот, слушайте: «Президентская лотерея. Сегодня в двенадцать ноль-ноль по львовскому времени в Киеве стартует продажа билетов Первой национальной президентской лотереи. Среди ста тысяч выигрышей – сто полутораэтажных особняков на Русановских садах, две тысячи автомобилей „Мерседес S001“ от фирмы „Брабус“, четыре тысячи внедорожников от „Тойоты“ и УАЗа, двадцать тысяч „Таврий“, квартиры в Киеве в новом комплексе на улице Госпитальной и многое, многое другое. Как заявил пресс-секретарь президента, лотерея не является коммерческим предприятием, а направлена на улучшение благосостояния народа. Основные расходы на призы будут покрыты за счет бюджетных ассигнований, а все деньги от продажи билетов пойдут на восстановление постоянно страдающих от наводнений сел Дракулины».

– Ну а что ты думал, я же говорил, что у нынешнего президента шансов больше всех. Представь себе, сколько он голосов соберет от выигравших, их родственников и знакомых, – прокомментировал Важенов. – Ежу ясно, что глупо иметь возможность платить бюджетом за выборы и не воспользоваться этим.

– А чего это я тут сижу! Не пойти ли мне купить пару билетов президентской лотереи? – голосом тетки из старой рекламы прощебетал Миша. – Дурилка это все! Чтобы ЭТИ хоть копейку кому дали? Ну-ка, нагрузим наши электрические мозги.

«Доступ ко всем архивам Администрации президента».

«Двадцатисекундная готовность».

«Поиск по ключевому слову „ЛОТЕРЕЯ“.

«Обнаружено 250 документов».

«Показать список титулов».

Высыпалась длинная череда всяких «постанов», «ришень» и «доповнень».

«Провести логический анализ документов и представить синопсис».

«Десятисекундная готовность».

Высветившийся текст был уже вполне вразумительным. Из него следовало, что действительно под патронатом администрации президента была организована благотворительная лотерея. Стоимость билета составляла около десяти копеек, и сборы от лотереи не должны были превысить миллиона гвн. Призовой фонд, однако, оценивался в пять миллиардов, и не гвн, а вновь входящих в моду после засилья юаней евро. Стоимость всех призов отечественного производства (и строительства) в смету не входила, а определялась просто как накладные расходы бюджета. Все было расписано в подробностях и с тщанием, достойным лучшего применения. Даже цвет скатертей в зале, где будет производиться розыгрыш призов, был строго определен. При розыгрыше предписывалось учитывать разъяснения документа под кодовым названием «Взаэмнисть».

– А где «Взаэмнисть» эта? – Миша навострил уши. – Ну-ка!

«Найти документ, обозначенный шифром „Взаэмнисть“.

«Документ обнаружен. Гриф „Совершенно секретно“. Закрыт к доступу системой высшей электронной защиты. Для доступа требуется 64-знаковый пароль с динамической сменой символов».

«Возможно ли получить доступ?»

«Для раскодировки требуется длительное ожидание. Время готовности десять минут».

Все-таки электрические мозги туповаты. Десять минут ему – долго.

«Раскодировка проведена».

Видно, мейнфрейм шутник. Понадобилось примерно двести секунд.

«Вывести содержание документа».

На экран выполз очень простой текст:

«Список лиц на получение призов Первой президентской лотереи».

Далее длиннющая лента фамилий, против каждой из которых значилось кодовое число, соответствующее кодам призов из открытого описания лотереи.

– А! Что я говорил! – обрадовался Миша. – Никакая это не лотерея! Это просто раздача слонов. Конечно, каждый выборы готовит по-своему. То-то эти все выигравшие будут землю зубами грызть. Ты посмотри, какой жук! Он же всему среднему звену власть имущих в лапу сует! Ну что, устроим ему козью морду? Надо список в Интернет запустить!

– Да нет, запускать – все равно что против ветра плевать. Открестятся. Тут надо похитрее, – задумчиво произнес Володя. – Тут помозговать надо.

– А чего мозговать, у меня уже родилась идея. Надо его по затылку его же граблями! Нам что, не нужны голоса избирателей? Так вот и используем эту фальшивую лотерею в своих интересах.

Спустя три недели в Интернете стали появляться баннеры – на них был нарисован золотой шар (тут мы, конечно, украли идею из «Пикника на обочине») и надпись – «Исполни мечту». Пошедший по баннеру оказывался на сайте, который предлагал загрузить новую игру с аналогичным названием. Перво-наперво удивляла невероятная скорость закачки. Запуск игры переводил компьютер игрока в совершенно фантастический графический режим, да и мощность процессора вдруг возрастала во много раз.

В аннотации к игре сообщались простые правила: найти золотой шар, который и выполнит вашу заветную мечту. Естественно, упоминалось, что игра создана по инициативе и под патронатом кандидата в президенты. Понятно какого. Один за другим молодежь, от восемнадцати до семидесяти пяти, стала включаться в эту игру. И, наверное, не с целью исполнить мечту жизни, а потому, что подобной игры еще никто не видел. Головокружительные приключения сталкера в поисках шара увлекли многих. Высочайшая проработка деталей, невероятная динамика, то, что, как правило, события игры были привязаны к местности, в которой проживал игрок, и то, что добраться до шара было нелегко, – все это делало игру хитом месяца.

На самом деле все было сложнее. Алгоритм мы составили после многочасовых споров. Пусть игрок передвигается по зоне, выбирает решения, дерется с чудовищами (или не дерется), а программа в это время будет изучать его самого, проводить анализ его действий и лепить психологический портрет, постепенно перестраивая игру под самого игрока, делая ее еще более привлекательной для него. И заодно прогнозируя в соответствии с характером игрока – какое желание может быть действительно его сокровенным, чтобы полученный приз, пусть и неожиданный, обрадовал победителя. Заодно от победы отсекались все придурки, зажравшиеся барчуки и ленивые бездельники. Мы искали тех, кто будет голосовать за меня и на кого можно будет опереться в будущем. И спустя некоторое время мы поняли – работает. Часами тысячи игроков не отрывались от экранов. Через три дня появился первый, нашедший золотой шар. Шар предложил выигрышную комбинацию цифр президентской лотереи. Такой же ответ получили все победители, каждый свой номер. А до розыгрыша оставался один день. После продажи всех лотерейных билетов срок действия игры вышел, и она тихо и бесследно исчезла из тысяч компьютеров.

Настал день розыгрыша лотереи. Как показывали все наши «жучки», ни у кого в окружении президента подозрений не появилось, и все пока шло гладко. У входа в Музей Ленина останавливались шикарные авто киевской элиты. Это будущие обладатели призов, согласно секретному документу «Взаэмнисть», съезжались на свой триумф. Все были оповещены, что Сам прибудет с минуты на минуту. Как всегда, президент появился под вопли сирен эскорта, медленно вышел из машины, после инцидента на Левашовской оборудованной активной броней, вальяжно поднялся по ступенькам музея. В громадном фойе он внимательно осмотрел бывший бюст Ленина. У вождя была удалена борода, распушены усы и вместо надписи «В.И. Ленин» появилась «Т.Г. Шевченко».

– Правильно, – удовлетворенно произнес Петров. – Страна должна чтить своих идолов. Я, со своей стороны, обратился с двумя инициативами к ветвям власти. Я предложил законопроект о присвоении Шевченко звания посмертного гражданина Украины и просил высочайший синод УПЦ присвоить ему звание почетного апостола Украины. Наша страна достойна этого.

На эту краткую речь-экспромт толпа разразилась бурными аплодисментами, местами переходящими в овации.

В небольшом зале, где не поместилась и малая толика прибывших на розыгрыш, президент произнес прочувствованную речь о том, что лотерея, отныне становящаяся регулярной, будет служить для ускорения роста благосостояния населения, для динамичного увеличения валового продукта и избавления от наследия прошлого. После чего он перерезал ленточку на кнопке, запускающей генератор случайных чисел, который, по официальной версии, и должен был составить список выигравших. Спустя несколько секунд экран, установленный в зале, стал воспроизводить список выигрышей и номера билетов. Публика восторженно зааплодировала. Через некоторое время на стол перед президентом легла пачка листов – официальные итоги лотереи. Торжественно, под вспышки блицев, он подписал их, поздравил победителей и скрылся восвояси. Скандал разразился назавтра.

С утра пункты выдачи сертификатов на выигрыш были заполнены молодыми людьми, пришедшими за призами. Сертификаты выдавались без задержек, по предъявлению выигрышного билета, до тех пор, пока в одном из пунктов не появился важного вида толстяк и не протянул свой билет.

– У меня тут вилла на Русановских садах. Оформите побыстрее, – начальственным голосом повелел он.

– Извините, ваш билет в списках выигрышей не значится, – произнес мужчина за окошком выдачи.

– Шо вы себе позволяете! – взревел визитер. – Как так не значится! Я в первых списках был!

Тут он прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнее.

– Извините, нету, – повторил служащий. – Можете обратиться в центральную комиссию, если у вас есть претензии.

Визитер засопел, вышел на улицу и, усевшись в машину, принялся тыкать пальцами в мобильник. Через десять минут все пункты выдачи были закрыты.

Президент Петров пребывал в бешенстве. Никогда еще так сильно его не щелкали по носу. Он понимал, что кто-то из своих сорвал грандиозную и недешевую кампанию. Все ассы КГБ были подняты на ноги, но никаких следов взлома или порчи серверов администрации не обнаружили.

– Как я в глаза народу своему смотреть буду! – бушевал он, отчитывая главу администрации. – Ведь подставили меня, подставили!

Надо сказать, что про «глаза народа» президент преувеличивал. Во-первых, он никогда при разговоре не смотрел никому в глаза, а во-вторых, на народ ему было совершенно наплевать. Просто чутье опытного политика подсказывало, что все это неспроста.

– Найдите мне этого предателя, – заканчивая, устало произнес Петров.

В приемной ожидал аудиенции Шакваидзе, ставший на время избирательной кампании ближайшим сподвижником президента.

– Ну что, господин президент, – с порога начал визитер, – не послушались меня, старыми методами действуете. Вы всерьез думаете, что можно подачками своим кумам и зятьям современную выборную кампанию выиграть? Вам судьба такие козыри давала – и победу над турками, и изгнание китайцев. А вы? Что теперь делать будем?

– Мне бы ту падлу найти, кто всю малину перес…! Я бы ему за такие шутки устроил бы выборы, – не успокаивался Петров.

– Да что же его искать? Он и не прячется. Вы почему его не заметили – все думаете, нет у вас соперников. А есть! Вырастили! – весело парировал Шакваидзе.

На стол президенту легла тоненькая папочка. Судя по всему – досье. Тонкое, совсем тонкое. Никакое.

– Я его, гада! – обрадовался президент.

– Да что угодно! – поддержал советник. – Только умоляю, тихо и незаметно. Он противник странный, и, главное, непонятно, кто его поддерживает. А средства, учитывая то, что он провернул с лотереей, имеет нешуточные, к тому же у него невероятная осведомленность. И странный он какой-то. Но я бы на вашем месте сейчас думал, что с лотереей делать.

– А что делать? Поменять все цифры на нужные, и пусть мои люди получат что обещано!

– Вот вы, господин президент, не удосужились даже досье прочесть, а там говорится, что произошло с лотереей. Отдал ваш оппонент разлюбезный выигрыши биомассе! И думаю, так просто от него не избавиться! «Жучка» ему на пиджак повесили – он месяц не объявлялся. Прямо невидимка.

– Нечего меня учить! Все – розыгрыш аннулируется, никаких лотерей не было, а с этим разберемся! Данные по «жучку» отдайте моим гвардейцам. До свидания!

– Да вы что? Аннуляция лотереи – это смертельный шаг для вас!

– Ладно, делайте что хотите.

Президент отвернулся от Шакваидзе, демонстрируя конец аудиенции, и, не скрываясь, налил стакан водки.

Глава двадцать третья

Важенов все-таки молодец. Его многонедельное сопение над клавиатурой и задушевные разговоры с мейнфреймом окончились невероятным результатом. А получилось все так…

Миша, в который раз расписывая чудеса своей виллы на Холмах, все-таки уговорил Люкка посетить его графские развалины. Нацепив мой пиджак, он в сопровождении Люкка направился в дальние края. Показать, что там растет и как будет красиво, когда он отстроит дом.

Мы с Володей остались на хозяйстве. И тут Важенов вдруг сказал:

– Мысль у меня есть! Все-таки были у этой системы хозяева. Не пропали же они просто так! Надо попытать комп, что он скажет.

Мы стали задавать вопросы и так, и сяк – мол, кто тут старший, мол, опиши хозяев, опиши главного. Ни в какую. Куда ни кинь – главными операторами оказывались мы. Тут появилась идея.

«Действие системы в случае опасности».

«Блокировка доступов в систему».

«Действие в случае опасности разблокировки доступов и несанкционированного проникновения».

«Отключение ресурсов, перевод в спящий режим».

«Действие в случае физической опасности для операторов».

«Эвакуация через запасные тоннели».

«Действие в случае разрушения запасных тоннелей».

«Эвакуация мобильными средствами индивидуальной защиты».

Противогазы на колесах?

«Показать средства индивидуальной защиты».

Засветился большой экран. Нет, это невероятно! Вот оно, неведомое, мучавшее воображение миллионов людей. Будившее ужас и восторг своей красотой. Описывать нет никакого смысла – всем и так хорошо известна эта картинка. Летающая тарелка, как ее изображают на рисунках и фото. Красивая, и огоньки по периметру.

«Открыть доступ к средствам индивидуальной защиты».

«Открываю доступ к ближайшему порталу индивидуальных спасательных средств».

Одна из панелей зала с привычным шипением отъехала, обнажив странное устройство – кресла вроде авиационных, установленные на платформе. Мы, не задумываясь, устроились в них. Естественно, было удобно, но не более того. Повертевшись так и сяк, подергав ручки, поорав «вперед» и «старт», мы уже собрались покинуть кресла, но вдруг Володя сказал «ага!» и потянул на себя нечто, похожее на ремни безопасности. Я повторил его движения и обмотался зеленой лентой, которую вначале принял за декоративную. Мягкое нарастающее ускорение вдавило нас в сиденья, и мы понеслись по черному тоннелю вниз.

Примерно через двадцать секунд впереди посветлело, и наш краткий вояж окончился в тесном ангаре, где в боксах стояли с десяток виденных перед этим на экране экипажей. Два из них вспыхнули огоньками, и верхняя часть их поднялась, подобно створке раковины. Не заставляя себя ждать, мы живо втиснулись каждый в свой экипаж – любопытство, помноженное на тот факт, что пока мейнфрейм ничего плохого нам не сделал. Экипаж отличался потрясающей скромностью – шлем, представляющий не что иное, как усиленный вариант уже хорошо знакомых нам очков-дисплеев, и странное кресло-ложе. Устроиться в нем можно было только лежа ничком. Я так и сделал, предварительно напялив шлем. Ничего нового, в глазах – знакомый терминал системы.

«Указать способ управления системой защиты».

Тут уже пришлось пользоваться вербальными командами.

«Способ управления – усиленный ментальный. Система полного сенсорного замещения».

Это что же – тарелка за меня нюхать будет?

«Включить управление системой защиты».

Вроде ничего не произошло. Только исчезли картинки дисплея из моих глаз, исчезла тесная кабина, исчезло все мое тело с его давнишними болячками, царапинами и головными болями. Все исчезло! И я сам повис пузом над полом ангара! Мир раздвинулся – далеко, дальше, чем я мог представить.

– Володя, ты как?

– Судя по всему, так же, как и ты, – включился он в сенсорную систему. – Интересно, как оно летает?

Стартовать оказалось проще простого, примерно как начать ходить. Главное – попробовать. Это напоминало детскую езду на санках с горки – лежа на животе и глядя на несущуюся навстречу снежную дорогу. Помните – малыш, раскинув руки и грозно гудя, представляет себя летчиком-истребителем? Я сдерживал себя, чтобы не загудеть, как в детстве. А вообще я вру! Я так уже летал. Часто. Во сне.

Я не думаю, что поздним вечером, да еще в сентябре, кто-либо гулял вблизи Матвеевской затоки. А зря! Там происходило нечто невероятное. В сумерках поверхность воды вдруг вспухла, разгоняя уложенные невесть когда поплавки, разделяющие байдарочные дорожки, и разрешилась от бремени летательным аппаратом.

Вырвавшись из подземелья, я вдруг ощутил чистый незамутненный восторг. Мне уже было наплевать, что напишут завтрашние газеты или что запустят сейчас в моем направлении войска ПВО. И вообще меня мало интересовало, что, где и, конечно, когда. Вдвинувшись в затоку невероятным блином, хлюпая животом по воде, я заложил крутой левый вираж в направлении Довбычки, втайне надеясь распугать вечные стойбища нудистов, занявших лучший пляж в Киеве.

Я видел, как Важенов догоняет меня в этой безумной гонке и даже, предвосхищая мои виражи, фантастической свечкой от Гидропарка вырвался в вечернее небо, засверкав алым отблеском на боках тарелки. Мы гонялись друг за другом, как два щенка на огороде, забыв обо всем. Заложив мертвую петлю немыслимой дуги от Метромоста на Пешеходный, я понял, что пора прекращать этот балаган и прятаться. Но наше вольное плавание в воздушных струях было прервано тревожным сигналом. Моментально я опять ощутил себя человеком внутри летательного аппарата, и у меня в ушах зазвучал механический голос мейнфрейма:

«Опасность первой категории».

«Описать опасность».

«Два летательных аппарата получили приказ КГБ уничтожить объект по улице Холмогорской, 36. Предшествовавшие старту аппаратов события излагаются кратко:

18:46. Системы внешнего наблюдения зарегистрировали сигнал от GPS датчика под кодовым номером 17/18. Под этим кодом в файлах КГБ числится Тимофеенко Александр Андреевич.

18:49. Председатель КГБ направляет запрос президенту Украины на разрешение применения неидентифицируемых средств ликвидации.

18:49. Разрешение получено.

18:50. Склынивский отдельный полк стратегического истребления получает приказ на боевой вылет. Время подлета – 40 минут.

Для ликвидации опасности предлагается активация орбитальных средств и двух боевых сфер. Время готовности 11 секунд».

– Володя, чего вдруг наша система сама о нас беспокоиться стала?

– Я что, зря время терял? Неужели не понятно, что главное в нашем деле – зад прикрыть. Все нормально, она теперь всегда будет нас как нянька стеречь. Ты только скажи ей, чтобы она этих истребителей притушила. Люкка с Мишей спасать надо!

– А самим не слабо? Давай порезвимся! Когда еще представится случай…

– Так, сначала. – Володя не любил дурного риска. – Миша! Срочно – оставь пиджак в подвале и сам с Люкком бегом на Склоны. Понял?

Судя по ответу – понял.

Мало кто из дефилирующих в это время по Крещатику обратил внимание на пронесшиеся в небе города разноцветные огни, выстроившиеся треугольниками и исчезнувшие на западе. Город жил своими заботами.

Плотная пелена облачности отрезала небо от земной тверди. Освещенные ярчайшей луной верхушки облаков казались голубым фосфором. Я видел, как впереди Важенов прокладывал путь, добавляя к облакам свой инверсионный след. Казалось, нет никого, кроме нас, на этой нейтральной полосе – между небом и твердью, между честью и рабством. Между нами и ними.

– Я их вижу! – Это Володя. – Две двойки «сушек». По халупе разваленной жахнуть – и то поднимают кучу народу.

– Ну – их надо понимать. Не часто пинка под зад получали. Давай им устроим мечту фон Денникена!

«Все системы радиоконтроля, локаторы и связь противника дезактивировать».

«Выполнено».

«Все средства аудиосвязи – переключить на нас».

«Выполнено».

«Поехали».

«Команда не распознана».

«Это не тебе».

«Сам дурак».

Ну, кто учит мейнфрейм лексике? Разберусь – уволю!

Тихо, совсем неприметно я вывернулся на спину и приклеился к брюху ведущего первой спарки.

– Я четвертый, цель в пятиминутной готовности. Подтвердите задание. Первый, первый, я вас не слышу!

– Не шуми, – вмешался я в монолог пилота. – Не будет тебе базы. Ты лучше до шести посчитай.

– Первый, первый – я четвертый, – не унимался пилот, – не слышу вас!

– Сказали тебе – не шуми! – тихо, но так, чтобы все-таки было слышно, повторил я. – Не слышишь, так сейчас увидишь!

– Что за козел на канале! – Пилот пока ничего не понимал. – Уйди с волны!

– А вот он я!

Что может сделать пилот грозного боевого самолета, если вдруг из-под его брюха выползает летающая тарелка, да еще зависает прямо в метре от фонаря? Правильно, эти слова мы все знаем. А еще у него пушки. И начинает он палить этими пушками куда попало, и орет не своим голосом. И его ведомый тоже это видит, и начинается катавасия. А вторая пара, понимая, что там впереди что-то не так и что связи нет, включает форсаж и, догнав авангард, видит, как две тарелки сидят на носах «Сушек» и не хотят отваливать. Как лупят в небо бесполезные пушечные очереди, как никакие головоломные фигуры не позволяют оторваться от незваных гостей.

Тем временем я доставал главного в группе:

– Уважаемый майор Капенюк, а вы задумались хоть на секунду, что расстреливать ракетами обычный дом в Киеве – это бесчеловечно? А вдруг там женщины и дети?

– Отвали, придурок! – орал майор, пытаясь коброй скинуть скорость и отцепиться от меня.

– Я-то отвалю. Вот смотрите – я уже вас не касаюсь, а что вы без меня?

И сразу движок истребителя замолк, с усталым вздохом сбавляя обороты на ноль, самолет повис в гробовой тишине, а через миг стал плавно заваливаться в штопор.

– Вот видите, я сейчас отвалю, – я опять прилипнул к носу «сушки», – а вы прямо на землю ляпнетесь. Больно будет. Да не дергайте вы рычаг катапульты, поломать можете, а вас потом под суд за халатное отношение к оборудованию!

– Я не знаю, кто ты там, – устало, уже без всякой истерики произнес пилот, – но вот перед смертью я тебе скажу – мне приказ дали, я и выполняю. И пошел ты в пекло.

– Не надо патетики, товарищ майор! – Я не менял тона. – Пока я с вами, смерти вам не видать. И про приказы – не надо! Вы на то и человек, чтобы думать и не выполнять преступные приказы. Вон посмотрите – все ваши повернули назад! (Тут я лукавил, это мы их назад завернули и приказ отдали – домой.) А приказ вам был дан, чтобы уголовное преступление прикрыть. Вот и думайте, что такое хорошо и что такое плохо. А теперь, майор, смотри и удивляйся.

Я намертво прилип, обхватив руками самолет. Интересно, чем на самом деле я его обхватил? Беспорядочное кружение и падение прекратились, и самолет тихо с выключенными двигателями стал подниматься вверх, как цеппелин. Много выше облачного слоя, рявкнув, запустились оба двигателя, и истребитель, словно очухавшаяся после сачка рыба, рванулся в темноту.

– Слышь, служивый, ты начальству про тарелку особо не распространяйся – в психушку посадят, – съязвил я, заставляя самолет крутить «бочку».

– А пошел ты!!

Ну, я и пошел. Я спокойно смотрел, как спустя две минуты из-под крыла этого самолета тихо улетала ракета в направлении цели. Я еще проследил, чтобы не было никаких ошибок. Дом на Холмах должен быть разрушен от и до. Мы Мише новую хижину кума Тыквы отстроим. А мне нужна передышка.

Глава двадцать четвертая

Сегодня день финальных дебатов кандидатов в президенты. Даже сам нынешний должен участвовать в них. Несмотря на давешний взрыв на Холмах, объявленный как авария с газовым баллоном, не повлекшая за собой жертв, я все-таки получил приглашение на Крещатик, 21, – здание центрального телевидения. Замечу, что после того случая с Мишиной виллой было проведено множество всяких формальных предвыборных мероприятий. Мое отсутствие на них почему-то никого не удивляло. Да я особенно и не возражал, так было спокойней.

Дебаты шли по плану. На маловразумительные выпады оппонентов ныне действующий президент отвечал остроумно и с огоньком. Главный оппозиционер Жищенко не явился, послав вместо себя заместительницу Жужу Плетёнко. Та, как всегда, в спорах переходила на личности и говорила глупости. Тарашко уже два раза пыталась начать самосожжение, но поскольку камера оператора в этот момент отворачивалась от нее, дело до конца не доводила. Кандидаты-письменники почему-то пели дифирамбы нынешней власти и призывали ни в коем случае не объединяться с Германией в единое государство. Надо сказать, что Германия и не подозревала о такой перспективе.

И тут загремели невидимые фанфары. Как и раньше, включились все телеэкраны в стране. На них появилось изображение Крещатика, по которому двигался странный кортеж: впереди я на мотоцикле, а чуть позади, на телеге, запряженной ленивой кобылой, группа товарищей и коза Серафима. Сопровождал нас весь киевский клуб рокеров на раздолбанных «Днепрах», «Уралах» и тому подобных транспортных средствах. Идея устроить парад на Крещатике им понравилась сразу.

У входа в телецентр нас попыталась остановить охрана, однако только на мгновение – корочки кандидата действовали безотказно. Единственное возражение вызвала коза. Пришлось объяснять, что это официальный талисман и спонсор команды кандидата в президенты. А потом еще и рявкнуть прямо с неба – «Пропустить». И пропустили.

Разметая служителей, пытавшихся преградить нам путь, мы ворвались в студийный зал.

– Здравствуйте, извините за опоздание, пробки на улицах, – весело поприветствовал я присутствующих. И вы, господин президент, тоже здравствуйте, – обратился я лично к побелевшему как мел Петрову. – Вы, наверное, не ожидали меня увидеть?

– Почему не ожидал? Я даже очень расстраивался, что вас нету, – совладал с собой президент.

– Ну не надо лукавить! – ответил я. – Уважаемые телезрители. Я хотел бы объяснить, почему господин президент так изменился в лице, увидев меня. Вернее, я рассказывать не буду, а покажу вам кино.

Тотчас на экранах появились кадры короткого ролика, в котором излагалась вся история с расстрелом дома на Холмах. От разговора с Шакваидзе до залпа ракеты. Правда, никаких тарелок там не фигурировало, чтобы не было лишнего ажиотажа.

– Это очередные пленки Мукниченко! – заорал президент. – История повторяется! Это все подделка!

– Шо он тут нам позволяет? – вдруг вмешалась Тарашко. – Тут серьезные люди собрались! А он тут балаган устроил. И еще козу привел.

– Я бы на вашем месте не шумел, уважаемая Валентина Карасьевна. Коза нервная, дома одна скучает. Не издеваться же над животным. А насчет серьезных людей вы правы. Все тут слишком серьезны. Вот вы, уважаемая госпожа Тарашко, не припомните, чем закончилось следствие по делу о хищениях в особо крупных размерах в гастрономе «Спутник» города Харькова в восемьдесят девятом году? Ах, не помните, а я помню! Вам светила очень серьезная статья. Но следователь почему-то был уволен и дело закрыто.

– Не пойман – не вор! – гордо парировала дама.

– Эх, если бы не пойман…

На экране возникли страницы из того дела с указанием сумм хищений.

– Именно тогда и был заложен ваш капитал, который вы теперь превращаете в политический.

Тут к спору подключился поэт Масленник:

– Я потрэбую прыпынненя цией комедийи! Мы не у театре!

– Да, конечно, мы не в театре, уважаемый член союза, однако и в театре бывают странные вещи, вот посмотрите, это, кажется, вы писали?

И все увидели фрагмент из пьесы конца семидесятых, написанной лично товарищем поэтом. Особенно проникновенно звучал стихотворный монолог главного героя на съезде партии:

Мы за партию горой

Встанем плотною стеной.

За ребенка, за врача,

За солдата и ткача

Леонида Ильича

Беспокоится душа.

– Вот, господа, за этот бред сивой кобылы уважаемый кандидат стал членом Союза писателей. А над чем вы сейчас работаете? – обратился я к Масленнику.

– Не ваше дело!

– Ну вот, а еще кандидат!

– А вы куда подались? – остановил я попытавшегося тихонько выйти из зала другого кандидата-писателя.

– Нету мне дела до вашего цирка! – заорал Рвач.

– А интересно, до чего у вас есть дело? Вы не можете объяснить, почему за последние пятнадцать лет, пока вы являлись бессменным председателем Союза писателей, из страны уехало около тысячи известных во всем мире литераторов? Более того, один стал нобелевским лауреатом, но так и не был издан на Украине? Хотя сам живет в Киеве. А расскажите еще, как, пользуясь льготами, выбитыми вами для Союза писателей, вы организовали активный импорт автомобилей из Европы и, не платя налогов, сколотили миллионное состояние?

– Это ложь!

– Ай, как нехорошо врать. Вот, уважаемые зрители, подробное изложение всех этих коммерческих манипуляций. А вот и счет нашего председателя. Видите – немалый.

Тут началась свалка. Жужа ринулась бить козу, за что получила сразу по шее от Люкка, президента заслонила охрана, писатели стали привычно драться между собой. Пришлось вмешаться милиции. Когда порядок был наведен, я продолжил:

– Я не собирался останавливаться в своей предвыборной речи на личных качествах кандидатов, но пришлось. А хотел я обсудить с вами такой вопрос – что было бы с нашей страной, если бы после развала державы к власти на Украине пришли действительно новые и честные люди. Если бы не произошло тихое разворовывание страны.

– А ты поймал? – не выдержала, как всегда, Жужа.

– Давайте представим, что мы находимся на исходном рубеже. Украина – самая развитая и перспективная часть бывшей державы. Но за суетой становления незалежности упустили мы один момент. Ведь что писали и кричали во времена поздней перестройки и что было всем всегда понятно? А то, что руководят нашей экономикой бездарные партократы, не способные ни на какие действия и поступки, кроме выдачи бездумных приказов и партийных заклинаний.

Так вот, эти люди и остались у руководства тех же предприятий, тех же ведомств и всевозможных контор. Только условия поменялись. И привело это к разительным переменам. Вся промышленность стала разваливаться с ужасающей быстротой. А тут еще накатила так называемая приватизация, и вдруг у фабрик, заводов, шахт – всего, что есть в стране, – появились новые хозяева, и, как правило, с темной биографией. Но это и неудивительно – воры всегда относились к разряду социально близких в этой державе. А чиновничьей шушере, наоборот, воровать из бюджета стало легче – некому контролировать.

И стали разрастаться министерства, департаменты и администрации. Появились таможни, грабящие в основном малоимущих граждан. Не смей банку варенья провезти от бабушки из-за кордона! Ничего не смей. А потом выяснилось, что для сытой жизни чиновникам совсем не нужна ни экономика, ни промышленность – ничего. Спекулируя чужой нефтью, собственным зерном и ресурсами, власть имущие вполне обеспечивают себя и куском хлеба с икрой, и хаткой на Гавайях.

А народ… Ну, если милиции в стране больше, чем армии, то никуда он не денется и не пикнет. А ведь могло бы быть все по-другому. И еще может быть. Только придется устроить некоторую перетряску в стране. Но требуется не комедийная шоковая терапия, а простое наведение порядка.

– Вы что, хотите пересмотреть результаты приватизации? – вдруг возник президент. – Позабирать у людей квартиры и гаражи? Или, может, конституцию переделать? Это незаконно!

– Я думаю, любой вор, у которого попытаются краденое отнять или в тюрьму посадить, скажет то же самое. А что касается вашей конституции, то как ее приняли – так и отменят. Я могу хоть сейчас найти не триста, а пятьсот человек, которые проголосуют против этой конституции.

– Но они же не депутаты! – не унимался президент.

– А кто сказал, что депутат, не облеченный правом принятия конституции, чем-то отличается от простого гражданина? У кого вы спросили, принимая свою конституцию?

– Это демагогия! Маемо то, шо маемо! – патетично заявил Петров и покинул студию.

Глава двадцатая пятая

Шакваидзе никогда не доверял телефонам с кнопочным набором. Он сидел в своем кабинете и непрерывно набирал длинный международный номер. Связь с Москвой, как всегда, была плохая, а пользоваться президентским каналом не хотелось. Наконец прерывистая нота «ля» оповестила о том, что он дозвонился.

– Алло, – вяло отозвался хрипловатый голос на другом конце провода.

– Привет, Рюма, узнал?

– А, Андрей Магрибович! – оживился Рюма. – А говорят, вы в Киев переселились, президентов тамошних опекать.

– Мало ли что говорят. Тема есть.

– Это зависит. Работой завален я совсем. Вот надо антивирус ломануть новый. Сам Касперский просит. – Рюма был откровенен с Шакваидзе.

– Тут не вируса ломать. Тут совсем серьезное дело. По-моему, кто-то получил доступ к глобальной системе ЦРУ или что-то подобное. Мне нужен человек, который сможет сделать то же самое.

– Ну, Аладдин, ты даешь. – Рюма назвал Шакваидзе старым фидошным ником. Это могли себе позволить немногие. – Знаю я такие ломы. Меня на второй день друзья из Вашингтона, 20605, под белы рученьки возьмут. Вашей Лубянке там делать нечего.

– У цэрэушников индекс 20505, у тебя склероз от безделья. А если статус тебе на уровне президентской защиты дам?

– Президента чего?

– А чего хочешь, хоть Украины, хоть России.

– Ну, ты мутишь! У России нет президента.

– Не цепляйся к мелочам, ты прекрасно понимаешь.

– Ща, пиво принесу, – задумался Рюма.

– Бабки какие? – хрупнув, открывая банку, спросил он.

– А вот бабок – никаких. Единственное, я могу предположить, что как побочный результат ты получишь неограниченный доступ к любой базе данных.

– Вот этого не надо! Не надо мне таких доступов. Меньше знаешь – дольше живешь. Ты мне сумму назови, а в базы я не ходок. Пусть себе ваши президенты их разбирают. Так сколько?

– Двести…

– Баксов?

– Ну не гвн же!

– Ты меня на такую мелочь хочешь взять? Ты, наверное, знаешь, что я уже год как меньше, чем за штуку, не берусь ничего хачить.

– Ты, Рюма, хоть и спец-хакер, но нетерпеливый. Ты не дослушал и дергаешься. Двести не долларов, а…

– Ты сейчас скажешь двести штук? Ну, давай, давай! Я жду этих слов с пятницы, – заёрничал Рюма.

– Повторяю – ты нетерпелив, а это не делает тебе чести. Двести миллионов, если ты найдешь мне, кто и как получил этот доступ. И дашь мне такой же.

В трубке засопело и захрюкало. Потом совсем охрипший голос произнес:

– Заходи.

– Жди. Время полета сорок минут. От Домодедова – вертолетом.

Рюма был счастлив. Особенно когда ему домой в течение часа протянули волокно и привезли такое железо, какого еще ни у кого в столице не было. С работой было сложнее. Но сегодняшний визит Шакваидзе его особо не пугал. Рюму вообще мало что в жизни пугало после того, как на украденном у брата мотоцикле он не вписался в поворот. Было тогда Рюме восемь лет. С тех пор он привык жить в кресле с колесами, был весел и никогда не страдал мизантропией.

– А, Аладдин, заходи! Тут интересные вещи происходят! Вот, смотри. Я нашел, что в базах данных ваших незалежных ведомств внешне ничего странного не происходило. Как будто. Любой запрос на поиск должен авторизироваться логином и динамическим паролем.

– Это как? – не понял Шакваидзе. – Ты же знаешь, я, по сути, ламер в ваших сетях. Что такое динамический пароль?

– А! Это хохлы придумали!

– Вот только не надо мне твоего великодержавного шовинизма! Что же за страна такая Россия, чуть что – всех под себя подгрести норовите.

– А ты небось уже и по-украински заговорил? Тоже мне казак.

– Ладно, проехали. Короче, объясни нормально.

– На самом деле, – продолжил Рюма, – нет у них фиксированного пароля. Каждому пользователю выдается штука – типа калькулятора, в ней прошивка своя для каждого юзера. И выдает эта фиговина пароль всякий раз новый. Но только тот, который воспринимает база данных в данный момент и с данным логином. И даже после запроса в базу для получения результата надо повторно логиниться. В общем – не просто поломать, если только калькулятор не стырить. А его выносить нельзя. Его при входе к терминалу получают у дежурного. Такая вот многократная защита.

– И что – больше возможностей нет?

– Ну почему, – удивился Рюма, – я-то вхожу спокойно.

– Ну да, как супервайзер, сравнил.

– Но хитрость совсем не в том. Каждая транзакция без подробностей запроса отмечается в логе, чтобы потом можно было без суеты проверить, кто и что смотрел в этих базах данных.

– Ну и шо?

– Шо-шо! Нахватался ты там в своей Хох… У себя на Украине.

– Правильно говорить не на Украине, а в Украине, – возразил Шакваидзе, – иначе получается оскорбление национального достоинства!

– По-моему, у них это достоинство больное или не там находится, если их такое оскорбляет.

– Да перестань ты, Рюма, цепляться. Все это стеб. Там такие же люди, как и здесь, живут.

– Ага, как же! В Киеве вон слова по-русски на улице не услышишь и не скажешь!

– Ты что? Белены объелся, где ты такое слышал?

– А я по кабелю первый канал киевский смотрю иногда – и вижу! Как интервью на улицах берут, как новости передают. Они даже рекламу нашу с субтитрами пускают!

– А ты не смотри гадость! На сарае знаешь что написано? А внутри – дрова лежат. Забыл, на что пропаганда совковая способна? Короче, эти темы не поднимаем больше! Нормальные люди ни тут, ни там о политике не спорят!

– А зря… Ну ладно, значит, неувязочка там есть одна с логами. – Рюма потихоньку подводил разговор к своему триумфу.

– Не тяни, Рюма!

– Так вот, во всех базах за последние несколько месяцев случались анонимные запросы. Причем без залогинивания вообще.

– Это как возможно?

– Никак! Это значит, что кто-то входил в эти компы не через терминал, не через сетку, не через ИК-порт – не через что.

– Но ведь входил?

– Есть мыслишка одна. Опять же из Киева ноги растут. Давно, при угаре перестройки, на тамошнем «Сатурне» сделали один автобусик занятный. Вернее, автобус в Риге делали, а набили его электроникой на «Сатурне». И мог этот автобус подъехать к любой конторе, а на мониторе там у него внутри сразу дублировалось все, что происходило в компьютерах той конторы. Это так называемая регистрация электромагнитных утечек. А отсюда – раз плюнуть не только до регистрации системы, но и до доступа к ней. Но проект прихлопнули, когда «Сатурн» загибаться стал.

– Ты хочешь сказать, что некто может контролировать компьютер просто с помощью антенны?

– Ну, я не спец в этих делах. Одно знаю, кто-то просто входит в электрические мозги, как нож в масло. И шарит там.

– Так что ты предлагаешь? Как такое засечь?

– Ну, я думаю, что в любом случае такой доступ может осуществляться с небольшого расстояния. Надо там, возле процев ваших компов, поставить датчики на любое электромагнитное излучение, да не простые, а чтобы записывали все. Весь шум. Его-то мы и пошерстим потом, как только новый анонимный запрос придет.

– Ладно, сегодня же поставим эту технику и тебе все концы сведем, – согласился Шакваидзе и откланялся.

Через два дня Аладдина поднял с постели странный звонок. В его номере в гостинице «Националь», бывшая безымянная гостиница ЦК, бывшая «Октябрьская», был установлен прямой телефон к президенту. Он и звонил. Среди ночи такого еще не бывало.

– Да, – не очень уважительно произнес Шакваидзе.

– Аладдин, привет! – просипел в трубке не очень трезвый голос Рюмы. – А ведь вышло! Приезжай! Я теперь совсем без компа в эти базы вхожу! Вирусок-то мой – работает!

Не став вдаваться в подробности, Шакваидзе вызвал экстренный транспорт в Москву.

– Да заходи, там не заперто, – встретил гостя Рюмин голос. – Вали сюда!

Аладдин тихо проскользнул в маленькую прихожую и тщательно закрыл за собой дверь.

– Надеюсь, никто, кроме нас с тобой, не знает, чем ты занимаешься? – жестко спросил он.

– Пусть меня покрасят! Пусть я на синклере винду ставить буду! – поклялся Рюма страшными клятвами. – Слушай, в Киеве тоже столько комаров? Жужжат и жужжат. Это ты их принес?

– А если серьезно?

– Если серьезно – ты меня знаешь! Я когда-нибудь болтал?

– Это хорошо! Ты просто не представляешь, насколько это хорошо!

– Ну, куда нам… ты вот смотри, что я нашел.

Дальше Рюма рассказал следующее. Ждать сигнала об анонимном запросе с баз данных пришлось совсем недолго. Запрос поступил примерно через девятнадцать часов. К тому времени у Рюмы был готов в общих чертах вирус – червь. Его и сунул Рюма в неведомый компьютер в ответ на запрос. Работа у червя была простая – просканировать по прерываниям и попытаться перевести на Рюмин компьютер все операции ввода-вывода неизвестного противника. И вроде сработало. По словам Рюмы, ему удалось войти в этот неведомый компьютер, как новому пользователю. Но ничего, кроме того, что в этом злосчастном компьютере сидит еще один юзер, он не увидел. И так, и сяк он кидал туда-сюда файлы-байты, но ничего особого не происходило. А потом вдруг заработало. Да еще как! Будто в мозгу что-то хрустнуло, и Рюма вдруг понял, что он находится внутри сети. Исчезли стены и мониторы. Тут уже Рюма порезвился.

– Скажи, а меня ты можешь ввести в тот компьютер? – с надеждой в голосе вопросил Шакваидзе.

– Я теперь что хочешь могу! Я таки видел того юзера! Я теперь все могу!

– То есть как видел? Он же в Киеве должен быть!

– Да сидит он в каком-то зале, болтает с кем-то. Там и терминал его стоит. Так, говоришь, тебя юзером туда же? А хочешь, я тебя в банковскую систему банкоматом? Будешь деньги у народа получать и выдавать! И себе оставлять! Или вообще будешь там все кредиты себе раздавать! Я все могу! – Радости Рюмы не было предела.

– Нет, ты уж сделай то, что тебя просят! И не раздражай меня! – прорычал Аладдин. И вдруг ему стало страшно. Еще минуту – и Рюма, встав со своей каталки, разнесет ему голову ударом кулака. А кулак у Рюмы громадный, весь стальной и покрытый заклепками. И каждый палец оканчивается огнеметом. Через мгновение страх пропал, и Рюмин обычный кулак перестал пугать.

– Ты что-нибудь сейчас понял, Аладдин? – хитро спросил Рюма.

– Да нет, ничего особенного, просто вспомнил, что тебя просто так не обидишь, – удивился Шакваидзе.

– Это была самая крутая примочка этой системы! Я просто вызвал у тебя страх ко мне! Но для начала залогинил тебя туда.

– И кулак себе наваял тоже?

– Ничего я не ваял.

Шакваидзе долго еще слушал объяснения, тренировался в овладении ментальным контролем, лазил по сетям, и они ему виделись темным непроходимым лесом, тогда как у Рюмы были просто ухоженным парком. Ну, кто на что учился. Успокоился Аладдин только тогда, когда, специально выйдя на улицу, смог увидеть и Рюму, и того, другого далекого пользователя.

– Ну что, Рюма, твои миллионы уже почти у тебя в кармане! Осталось дело довести до логического конца.

– Да уж постараюсь. Ты, кстати, почему без пива?

– Спешил очень, Рюма, спешил! Доставят сегодня. Твою любимую темную «Оболонь». Ну, будь, держи связь, – попрощался Шакваидзе.

Через час молодой человек в зеленой оболонской майке привез упаковку баночного темного пива. Прохладная банка приятным грузом легла в руку. Глядя на монитор, Рюма потянул за заветное колечко. Если бы он не смотрел в это время на монитор, то увидел бы, что после знакомого хрупа крышки банка стала вспухать, покрываясь сеткой мелких трещин, из которых выползало белое пламя. Впрочем, если бы он смотрел на банку, то не увидел бы ничего. Скорость взрыва очень велика, и человек просто не успевает заметить прихода огненного ада. Только случайные прохожие стали свидетелями того, как вынесенные взрывом стекла разлетелись по Каширскому шоссе, как безумное пламя, будто из сопла ракеты, вырвалось из пустых окон, как медленно стала оседать хрущевская пятиэтажка.

Глава двадцать шестая

Наша база уже давно была хорошо обжитым домом. Купленные на базаре надувные матрацы заменяли нам кровати, и никакого желания выходить за границы этого мира у нас не было. Мы жили в предчувствии чего-то важного. Володя, единственный, кто еще пытался достать новые сведения о природе нашей базы и познать, что это такое, корпел над клавиатурой. Люкк, невероятно привязавшись к Серафиме, кормил ее пастилой и заставлял приносить апорт. Миша, притащив со склонов пук рябины, плевал ею через свернутую трубочку в собственноручно нарисованную мишень. Я лазил в Интернете. Идиллия.

Давно запущены выборные механизмы, и мы просто ждали развязки, которая должна была наступить через несколько дней. Наружу предпочитали не показываться. Последнее время я активно занялся ментальным доступом в систему. После полета на тарелках – первого нашего опыта – стало достаточно простым делом заставить отзываться систему. Обратная связь была прекрасной. Мир вокруг как будто расширился и стал проще. На сегодня был назначен выход в город, впервые за много дней без очков-дисплеев. Я пошел один, Важенов страховал меня с основного входа в мейнфрейм, Миша с Люкком находились при нем.

Первое, что меня потрясло, – неограниченные возможности моего зрения. Я мог с успехом рассмотреть и любой камешек на противоположном берегу реки, и корабль в океане. Важно правильно захотеть. Это еще не всегда получалось. Поднявшись по Владимирскому спуску прогулочным шагом, я дошел до метро «Крещатик». Попробуем повторить неудачную попытку выпить пива в одном из ларьков возле метро. Интересно, как нынче бандюги – опять не допустят или что-то изменилось?

Буфетчица обслужила меня без слов, даже денег не взяла. Может, я настолько известен? Вот и два качка, подавшись было в мою сторону, вдруг передумали и скрылись в «Пассаже». Пиво сегодня было отменное, лучше «Гиннесса». Развалясь на стульчике, я с интересом наблюдал, как под столом енот и ежик делили какую-то булочку. Прекрасный день.

– А, Александр Андреевич! – услыхал я сзади знакомый голос.

– А! Андрей… – Я опять забыл его отчество. – Рад вас видеть!

Шакваидзе выглядел очень симпатично, почему он мне не понравился в первый раз? Сегодня он был одет совсем не парадно и только шпага на перевязи напоминала о его высоком положении.

– Присаживайтесь, дорогой Андрей, пива выпьем. – Я с удовольствием пригласил его за стол.

– Ну, зачем пива? Пусть нам нальют бургундского. Здесь очень приличное бургундское.

И действительно, почему я заказал только пиво?

– Я знаю вашу любовь к итальянским винам, но сегодня, позвольте, выберу сам. К голубям по-киевски оно в самый раз.

Я ни в коей мере не хотел возражать такому милому человеку. Вокруг нас забегал хорошо начищенный робот, расставляя тарелки и блюда. Как уютно здесь, на Крещатике, под навесом.

– Я поинтересоваться хотел, как ваши предвыборные дела? Что-то совсем не видно вас на собраниях кандидатов, на инструктажах. Вы все еще собираетесь стать президентом, не сотрудничая с властями? Поверьте – это не просто. А я с удовольствием помог бы вам. Вы мне сразу понравились. – Искренность Шакваидзе не оставляла сомнений.

– А мне казалось, вы полностью на стороне нынешнего, не так ли?

– Я на стороне справедливости и силы, – улыбнулся Шакваидзе. – А у вас есть и то, и другое.

– Если насчет справедливости, это, может быть, и так. – Мне было приятно говорить откровенно с этим человеком, но все-таки главного я сказать ему не мог. – А насчет силы – ну откуда?

– У вас внутренняя сила! – гордо произнес Шакваидзе. – И я вижу это! Ну, бог с ними, с этой политикой, с этими силами, давайте просто поговорим о жизни.

Покончив с голубями и отличным бургундским, Шакваидзе расплатился золотым с подоспевшей хозяйкой и предложил пройтись, выпить кофе недалеко отсюда. Кафе в «Пассаже» тоже не сопротивлялось нашему визиту. Как всегда, оно отличалось изысканным декором. Одна проблема – «Пассаж» забит дорогими экипажами и каждый минимум с четверкой рысаков. А в результате стойкий навозный дух, почти забивавший запах кофе.

– Да ну его, этот «Пассаж», вечно тут кутерьма, поехали лучше под Арку, там и вид прекрасный, и поговорить спокойно можно, народу мало.

На том и порешили. Я подивился, как внешне малоспортивный Шакваидзе ловко забрался на холку своего слона. Впрочем, я тоже проделал это без особого труда, благо слон был смирный и подставил переднюю ногу. Протопав верхом по дворам Купеческого собрания, мы вышли к Арке. Шакваидзе отправил шлепком слона пастись на травке возле монумента, а мы устроились у каменных перил. Пейзаж был великолепен. Отсюда хорошо было видно, как возле порта толпа собралась вокруг эшафота. Начиналось традиционное воскресное гильотинирование вольтерьянцев. Труханов остров, несмотря на недавние события, уже зарос густым лесом гигантских хвощей. Живности там было видимо-невидимо. Тощий птеродактиль с зубром в клюве с трудом удирал от толпы соратников в надежде поесть спокойно. Красиво тут. Да и вдали на востоке – тоже рай. Было занятно наблюдать, как воробей, примостившийся на минутной стрелке часов Спасской башни, пытается не упасть при ее движении. Так и мы пытаемся держаться за свою жизнь, не замечая движения времени.

– Так вот, Александр Андреевич, – прервал мои мысли Шакваидзе, – вы все-таки упорно стремитесь в президенты, а правил игры так и не поняли. Хотите, я вам действительно помогу? Я многое знаю! С вашими возможностями мы можем сделать очень много!

– Да вы знаете, Андрей Маскудович, – я все-таки вспомнил отчество, – я надеюсь, что основная работа уже сделана, и осталось ждать только волеизъявления. Вы смотрели последние опросы общественного мнения?

– Да не только читал, я сам их и писал! – рассмеялся Шакваидзе. – Вы действительно наивный. Неужели вы думаете, что у нас народ кого-нибудь выбирает? Да кому нужно его мнение? И при чем тут мнение толпы, если вы эту толпу можете заставить на ушах стоять, только пальцем пошевелив. Вы, видно, и не понимаете, какая сила у вас в руках!

Шакваидзе в споре разгорячился и бил себя по бокам шипастым хвостом.

– Что вы о моих возможностях все твердите, я простой гражданин!

– Ну-ну, я тоже кое-что знаю! Да что вы на своем президентстве зависли? Вы же весь мир в руках держите, только не знаете, что с ним делать! Да великие вожди станут ничтожествами по сравнению с нами. Ведь и кутерьма эта с выборами, и ваши трюки с принтерами и с автомобилем Петрова – суета! Даже то, что вы делаете с банковскими счетами, – тоже смешно. Вы не президентом быть должны, а богом! И я один могу вам помочь.

– Дорогой Андрей Муслимович, – я был в восторге, – работать с вами – великая честь для меня! Мы будем соратниками! Прямо отныне и вовеки! Но первый пункт у меня – выиграть выборы! По-моему, проголосуют, как вы считаете?

– Я опять повторяю – никому нет дела до того, как люди нажмут кнопки на избирательных терминалах. Их никто никуда и не подсоединит! Наивный вы человек! Результаты выборов уже давно записаны в файлах главной машины Центризбиркома. А вся кутерьма делается только с одной целью – показать, что нынешний президент лучше всех, а другие кандидаты – идиоты. А вы ему всю малину пере… того, – Шакваидзе сказал мне то, о чем я пока только догадывался. – Лучше скажите, где ваша штаб-квартира? Нам надо идти туда немедленно и начинать работать!

– Да успеем еще туда, дайте воздухом подышать.

Был вечер, и дневное солнце уже заваливалось за дома. На смену ему выползал его голубой двойник, менее яркий, но прекрасный своим мягким светом. Ночное солнце очень хорошо сочеталось с тонким лунным серпом. Ночь – время русалок. Они гурьбой саженками неслись к каменной набережной. Там велорикша как раз подвез свежие газеты.

– И что они в них находят? – под нос себе пробормотал я.

– В чем находят? – не понял Шакваидзе.

– Ну, в газетах местных, – пояснил я.

– А кто его знает…

– Ладно, Андрей Магараджевич, пойдемте в мой штаб, я вас с товарищами познакомлю, – решил я. – О! А вот один из них и сам летит!

Сделав красивый вираж, Люкк изящно приземлился прямо перед нами.

– Вот, познакомьтесь, – представил я, – один из моих товарищей, Люкк Сергей Карлович, профессор Акронского университета, штат Огайо.

Люкк раскланялся, церемониально сложив крылья на груди. Маховые перья, как и положено по уставу, были растопырены.

– Очень рад, – заявил Люкк. – Я прогуливался рядом, смотрю, знакомые. Думаю, почему бы не поболтать?

– А мы уже к нам направлялись, еще минута – и разминулись бы, хорошо, что встретились.

– Да, конечно, я тоже туда собирался, вместе и пойдем! – Люкк вежливо распахнул красивые двери, одиноко стоявшие в нескольких метрах от Арки. – Добро пожаловать!

Шакваидзе, поблагодарив Люкка, шагнул в распахнутую дверь. Я хотел последовать за ним, но Люкк вдруг придержал меня. В это же мгновение все вокруг резко изменилось. Перед нами была обычная обзорная площадка возле Арки, освещенная ночными фонарями. В сумраке виднелся лысый после пожара Труханов остров, только начинающий покрываться молодыми кустами. В нескольких метрах от меня стоял Шакваидзе и, казалось, был в полной прострации. Он издавал резкие блеющие звуки и неловко пытался стать на четвереньки.

– Ты как, в себе? – спросил Люкк, крепко сжимая меня за плечо. – Если да, чешем отсюда.

Добежать до входа на склонах было минутным делом, и там, в спокойствии родного пристанища, я начал медленно проваливаться в черноту.

Глава двадцать седьмая

Выход из тяжелого ночного сна был ужасен. Гнусный, совершенно нечеловеческий голос Люкка зудел совсем рядом:

– Ой, как вкусно! Вот некоторые спят, а тут! Миша, наливай, пока он дрыхнет. Ох, какие шпроты! Вот тарелочку с грибочками, поближе, пожалуйста!

Зазвенело стекло, забулькало и запахло уже забытым настоящим шустовским, который армянский, коньяком. Они, гады, опять без меня пьянствуют. Пришлось продирать глаза. Как башка болит!

Расстелив на полу неизвестно где взятую хрустящую льняную скатерть, товарищество пировало. Откуда такие фантазии? Стол был заставлен невероятными блюдами. Судя по запаху, трюфеля там занимали не последнее место. На громадное, царских времен блюдо была уложена не одна дюжина нормандских устриц. Именно ими так смачно чавкал Люкк. Миша спокойно разделывал на газете керченскую сельдь. Важенов, безразличный к рыбе, тихо поглощал свеженарезанный салат оливье из тазика. Это была еще стадия закусок. Рядом, на вертеле электрического гриля, поспевала гигантская индюшка, распространяя восхитительный запах. Несколько тарелок с соленьями, грибными и какими-то совсем экзотическими овощными, дополняла розовая гора раков.

Не выдержав этого кошмара, я спросил:

– Ну, вы даете! Опять обжорство и пьянство?

– А, проснулся, сэр! Мы твое возвращение празднуем, – радостно сообщил Миша, – присоединяйся.

Миша закончил разделывать сельдь и, залив ее уксусом и оливковым маслом, выставил на середину скатерти.

– Я вот все хотел тебя спросить, – продолжал Миша, доставая из необъятного полиэтиленового мешка прямоугольную коробочку с надписью «Insalata del mare», – вот тут всякие осьминожки, каракатицы и креветки, это как едят?

– А где вы эти говны морские достали? В Киеве такого нет! – удивился я.

– Да долгая история, потом. Ты лучше скажи, что с тобой вчера произошло?

Я подробно рассказал весь вчерашний день, от енота под столом и бандитов, вдруг убежавших в «Пассаж», до торжественного влета под Арку архангела Люккаила. Рассказ прерывался неуместным ржанием и издевательскими репликами. Товарищи еще называются!

– Кстати, те два качка потом, в подворотне «Пассажа», сели на асфальт и плакали горючими слезами, – с радостью сообщил Важенов.

– Раз вам так смешно, лучше расскажите, что у вас происходило.

А происходило многое. После моего выхода на воскресную тренировочную прогулку с ментальным управлением Важенову было не слишком интересно наблюдать, как я шатался по улицам, пил пиво, пугал бандюг и занимался подобной ерундой. Он доверил визуальный контроль Мише, а сам стал обрабатывать запросы на данные, связанные с предвыборной кампанией. Он сразу заметил, что, несмотря на то, что данные по нашему запросу умещались на одной-двух страницах, посылка с базы данных была достаточно большая. Это сразу насторожило Важенова.

Проверка показала, что в систему ментального доступа за день до моей прогулки были введены два новых пользователя. Правда, в сети оставался только один. Второй не появлялся уже сутки. Потом Миша отследил мое неожиданное расположение к Шакваидзе (подслушивали, подлые!), и Важенов совсем рассердился. Через час ковыряния в системе он нашел вирус, полностью захвативший ввод-вывод в ментальном блоке. Вирус был легко отсекаем, однако решили довести игру с Шакваидзе до логического конца.

Дебажа вирус, Важенов наткнулся на знакомую сигнатуру в четвертом байте, сомнений у него не было. Сигнатура |-< была подписью Рюмы, старого знакомого по физтеху, поступившему туда во времена, когда Важенов его уже заканчивал. Рюма был компьютерным богом, но стал им позже, когда собственно компьютеры появились, и иногда перекидывался сообщениями с Важеновым, всегда подписываясь своей рюмкой. Попытка найти Рюму привела Важенова к картинке развалин на Каширке, и тут стало ясно, что все это не игрушки.

Легко удалось выяснить, что новый пользователь ментального доступа – не кто иной, как Шакваидзе, уже в течение нескольких часов обрабатывавший меня. Удалось, кроме того, понять, что ментальный доступ не так уж и тривиален. Тот, кто был на ментальной связи, в действительности находился под полным контролем мейнфрейма, и только специальными средствами этот обратный контроль можно было ограничить. Тут уже стало ясно, чего хочет Шакваидзе, да и я был готов привести его на базу. Ну, Люкк и явился архангелом с неба.

– А что, клево, правда? Я представляю, как я смотрелся, – не выдержал Люкк.

– Мне непонятно, что с Шакваидзе случилось? – не успокаивался я.

– Это совсем просто! Это я придумал, – вмешался Миша, обычно не знающий, как выключить компьютер. – Ведь есть такие команды в Ворде – «copy» и «paste». Ну мы их к твоему приятелю и применили!

– Что значит «применили»?

Важенов объяснил подробнее. Оказалось, что мозг пользователя ментального доступа для мейнфрейма являлся простым набором данных. С его содержимым можно было проделывать обычные операции. Вот и сделали с Шакваидзе в последний момент именно такую операцию. К сожалению, сделать копию с мозга человека не решились, но любимая Люкком Серафима оказалась для этого прекрасным объектом. Правда, Люкк хотел было взять теперь под опеку и Шакваидзе, в надежде, что он будет столь же добр и отзывчив, как Серафима. И к скучающей Серафиме тоже. Но Магрибычем-Муслимычем уже активно занимались в Москве лучшие психиатры и гастроэнтерологи. Последние были привлечены по случаю странного, в виде болюсов, стула пациента.

– Подождите, дайте мне спросить конкретно. – У меня в груди появилось странное томление. – Вы хотите сказать, что система ментального управления может полностью влиять на психику, ощущения и поведение того, кто является юзером мейнфрейма?

– Да, ты совершенно правильно говоришь. Именно так. Пока такое воздействие, слава богу, было только на тебя. И то вирус постарался.

– Так, пошли к терминалу, позже дожрем. – Я моментально протрезвел.

«Показать подключения к ментальному управлению».

«Ноль пользователей».

«Показать число обращений к ментальному управлению за последние 24 часа».

«Пользователей четыре».

Тут ясно: я, Шакваидзе, Важенов, Люкк. Проверим.

«Показать идентификацию пользователей».

«1237194529010,1237194529011,1237194529012, 1237194529013».

«Расшифровать значение».

«Порядковый номер».

«Показать даты входа предыдущих пользователей».

«Доступ запрещен. Введите пароль».

Это мы увидели впервые…

«Степень взаимодействия с пользователями»

«Пользователи с третьего по 1237194529009 – полный контроль со стороны оператора, юзер 1, 2 – полный контроль над системой».

«Время подключения пользователя № 1».

«Время – 00:00:00».

«Показать логи предыдущих сессий».

«Доступ запрещен. Введите пароль».

«Установить пароль на доступ в систему ментального контроля».

«Степень блокировки функции паролем».

«Полная».

«Введите новый пароль, 6 символов минимум».

«*******************************************».

«Повторите ввод пароля».

«*******************************************».

«Пароль установлен».

Пароль я записывал на бумажке, сорок три символа не запомнил бы для повторного ввода. После этого бумажка была торжественно скормлена Серафиме. Отныне никто и никогда.

Коньяк начали допивать в подавленном состоянии, а прикончили бутылку уже в нормальном. Потом громко ржали. Миша рассказывал, как на аварийной тарелке, запудря антенны локаторам и глаза французам, он отоваривался на рынке в парижском пригороде Антони воскресным утром. Индюшка оказалась в итоге очень мягкой. Выбор Антони Миша объяснил очень просто – он там жил, когда работал в Париже по приглашению, и точно знал, где находится тамошний супермаркет. Вот и полетел в знакомые места.

Глава двадцать восьмая

В день перед выборами, как и положено, были прекращены выступления и любая агитация. Все плакаты аккуратно содрали накануне, и нигде не осталось свидетельств того, что завтра – выборы. Однако с самого утра в обычной городской жизни начали проявляться некоторые отклонения. Первое из них – полное отсутствие каких-либо передач по телевидению, кроме балета «Дума о козаке Сволоте». А потом и того хуже. С Житомирского и Бориспольского шоссе в город начали втягиваться танковые колонны. Пошумев по всему городу, они неуклюже расползлись в центре. На вопросы горожан хмурые солдатики отвечали: «В целях обеспечения демократичных выборов и недопущения беспорядков». На Майдане сразу же собралась толпа гринписовцев под исламистским флагом и стала требовать бюджетного финансирования защиты летучих мышей. Однако после демонстративного барража над их головами пары боевых вертолетов митинг сам собой угас и рассосался. В избирательных пунктах все было готово к передаче в главный компьютер страны данных прямо из кабин для голосования. Чтобы потом выдать результаты, заранее заложенные в его память.

Мы тоже расслаблялись, как могли. Труднее всего было совладать с собственной совестью – необходимость прямого вмешательства в результаты выборов стала для нас очевидна. И еще неприятная новость – в воскресенье необходимо было явиться лично в Центризбирком с паспортом для какого-то там подписания чего-то. Ясно, что после этого от хвоста оторваться будет трудно, придется переночевать дома. Поэтому необходимо подготовиться и предусмотреть нечто особое. Мы решили пойти вместе, бояться вроде было нечего, наши очки-дисплеи надежно поддерживали связь с мейнфреймом. Вот только бедной Серафиме, давно истосковавшейся по травке, пришлось опять остаться в скорбном козьем одиночестве.

Город утопал в последней желтизне листопада, приводившей в уныние дворников и в восторг праздношатающихся. На Майдане произошло важное событие – отключенный якобы на ремонт гигантский телевизор был заново включен. Безумные клипы с хип-хопом, где наши парни гнули пальцы и говорили невнятно, чтобы больше походить на негров, заполнили звуками и изображением площадь. Но когда мы уже прошли Майдан в направлении мэрии, Люкк вдруг встрепенулся и сказал:

– Стойте, что-то не так, – и обернулся на гигаэкран.

Там анонсировали следующую передачу – «Мой муж – изменник» На экране брали интервью у жен видных политиков. Естественно, видными политиками там выступали Люкк, Миша и Важенов. Жены одна за другой отрекались от мужей, польстившихся на деньги туркменской разведки с целью свержения истинной народной власти на Украине. Жена Важенова гордо уверяла интервьюировавшего, что никогда теперь ее дети не увидят отца, потому как нет у них отца, предателя идей гуманизации общества. Я был невероятно удивлен тем, что у Володи уже есть дети. Жена Люкка горько плакала и говорила, что вернется в дом родителей, будет работать в детском саду и жить счастливо, не вспоминая об этом мерзавце. Мишина жена рассказала о годах, проведенных в китайском плену, куда ее продал муж за тридцать сребреников. Потом на минутку мелькнула и моя – она в кадре бросала молоток в сторону камеры. Про нее сказали, что она давно лишилась ума под воздействием садиста-мужа и сейчас находится под наблюдением врачей-психиатров в Запорожье. Впрочем, как говорят врачи, надежды нет. Мы как завороженные глядели на этот бред, вместо того чтобы слинять. А зря. Нас узнал какой-то тип в толпе и заорал:

– Вот они! Бей сволочей. Они родину не любят!

В нас полетели тухлые яйца, камни, помидоры… Толпа, возникшая из ничего, окружила нас.

– В президенты захотели? Родину продаете?

Впрочем, убивать нас никто не стал. Репортаж передавался на громадный монитор и, наверное, по всей стране. Хорошая реклама. И агитацией за день до выборов никак не назовешь… Толпа исчезла так же быстро, как и появилась. Солдаты на танках, расставленных на Крещатике через двадцать-тридцать метров, наблюдали за действом с веселым любопытством.

– Все! Хватит! Я говорил вам – это быдло! Ничего тут не сделаешь! Всегда мы будем для них врагами! Их батогами еще сто лет учить! Я сейчас все их министерства, все их мэрии, замки и дворцы распылю! – первым сорвался Люкк в тишине нашего убежища. – Пусть узнают, что такое железная рука! На фиг эти выборы! Действовать надо, а не в их игры играть!

Миша тоже был не особенно оптимистично настроен:

– Слушай, ведь у тебя и так вся власть в руках! Ты же можешь их заставить всех строем ходить и песни петь! Напустить морок, как на тебя напускала система, и все! Зачем рваться к власти, если она и так есть?

– Да сколько твердить одно и то же! Ничего из этого не выйдет! – Меня бесила такая постановка вопроса. – Нельзя насильно сделать людей счастливыми! Все это кончится ножом в спине, когда предохранители на нашем компе сгорят!

– Тоже мне Румата Касторский! Прогрессор выискался! Ты будешь из них рабов выдавливать? Ой, боюсь, ты просто всех передавишь от усердия! – заорал Люкк. – Все, эта страна промотала свой шанс и никуда уже не придет.

– Как просто лапки поднять и решить, что ты один умный! – не сдавался я. – А ты попробуй поместить этих людей в нормальные условия! Когда не воры и взяточники держат все в своих руках, а нормальные люди!

– Нормальный человек никогда не пойдет во власть. И никогда не будет стремиться к ней. Власть – удел параноиков и жуликов. – Важенов тоже выступил не на моей стороне. – И то, что затеял ты, – обычная интеллигентская рефлексия. Ты просто хочешь насолить тем, кто нам жить не давал достойно. Кто украл у нас нашу жизнь.

– Да мне, конечно, понятно, что никогда я не буду властителем… Это так, – признался я, – попытка не к власти прийти, а лишить ее мерзавцев.

– Так мочи их! Смети одним движением руки! Мы ведь можем это!

– Тогда завтра на их место придут другие… – грустно констатировал я, – Надо сделать так, чтобы все поняли – честно жить хорошо! Давайте доиграем до конца. Как это ни патетично звучит – я люблю эту страну. Я люблю свою родину и хочу сделать так, чтобы в ней можно было жить достойно. Давайте доиграем свой последний тайм…

– А если все опять так же обернется, как оборачивалось много раз? – съязвил Люкк.

– Подожди до послезавтра, – остановил его я. – А пока – врассыпную! Все по щелям, в понедельник встретимся, сами поймете когда. Я буду ночевать дома, тронуть до понедельника не посмеют, а там – посмотрим! Всё! На всякий случай – прощайте.

Глава двадцать девятая

Я шел домой. Волнения, опасения, а иногда и страхи остались глубоко под землей. Серпантин днепровских склонов подвел меня к Чертову мостику. Я всегда проходил по нему с холодом в спине. А сейчас прошел и не заметил. Плохо выкрашенная ограда стадиона, ракушка летней сцены… Смешно – совсем недавно на нее выкинули из вертолета Люкка. А теперь какие-то дети с визгом носились по деревянному настилу. Им было совершенно наплевать на выборы, политику, интриги. Центральная аллея парка, старинный фонтан из литого чугуна. Вот я уже почти и дома. Завтра утром надо быть готовым ко всему. Да я и готов. Пусть теперь другие готовятся. Как ни странно, но заснул я совершенно спокойно.

Утренний свет выбросил меня из сна. Тихонько попискивали очки-дисплей – тревога. Бегом на чердак, как и предусмотрено заранее.

Из слухового окна хорошо просматривался мавританский особняк на углу Левашовской и Чекистов. К дому приближалась президентская гвардия. Рев грузовика, выдвигавшегося на перекресток, казался далеким. Он не мог заглушить даже звон падающих капель из водопроводной трубы, проложенной по чердаку. Грузовик выглядел зловеще, и было ясно, что под тентом уместился взвод президентской гвардии. Они точно выбрали время – в день выборов уже никто не будет разбираться, что случилось… Пропал, да и ладно. Кого будет интересовать проигравший кандидат? Кандидат без партии и орды прилипал.

Вон и рокот их вертолета становится все четче – разошлись не на шутку. По лестнице в парадном затопали кованые ботинки. Я вижу на дисплее все это. Пусть они втянутся поглубже в дом. Эх, жахнуть бы сейчас всей мощью орбитальных лазеров… Нельзя. Да и не ведают они, что творят. Ситуация под полным контролем мейнфрейма, датчики-энтрудеры – готовы. Мельком на небо – замечаю в вышине два дрона. Они нерасторопны и вряд ли помогут мне, их задача – сбор данных. Боевая сфера тоже где-то рядом. Старая серая крыса, хозяйка чердака, осуждающе смотрит на меня из глубины. Все – три, два, пошел…

Сумбурный спуск по стене, кросс через скверик… Под жутковатую поддержку зеленых вспышек с орбиты.

Правильно, программа не предусматривала ничьей смерти. Только активная защита, отсечение преследователей. Вперед, мимо кабминовского здания-монстра, мимо Мариинки, к заросшему кустами заветному спуску с кручи, о котором уже никто не помнит. Ох, давно я бегал кроссы и никогда – спасая жизнь. Вперед, хекая и уже прихрамывая, но все-таки рассеивая за собой фонтаны огня, парализующие сознание своей неожиданностью. Так, здесь спешить не надо… Осторожный спуск, и я на шоссе, где ждет меня заранее припаркованный «Ситроен». Быстро, быстро к убежищу. За десять минут я успею домчаться до Владимирской горки, там проще.

Как бы не так, наверное, они уже вычислили мой отчаянный пробег. По рокоту – это не обычная стрекоза, что-то покруче. Запрос на опознание – тяжко… В небе две «Черные касатки» – злые гении российского вертолетостроения. По шоссе – шестерка новейших «мерседесов», оснащенных непревзойденными ярославскими моторами. Обложили. Хорошо хоть, они мне не наперерез идут. Ну ладно – сами напросились. Уже входя в безумный поворот под Чертов мостик, я в зеркало вижу, что «Касатки», как кленовые семена, тихо опадают на землю, а «мерсы» дружно полыхают, притормозив на мгновение и навсегда завязнув на неожиданном вираже.

Вот он лаз, на горке, но входить нельзя. Никто не должен догадаться. Там, у лаза, меня ждет завернутый в холст последний довод.

Говорят, что если стреляешь и видишь полет пули, то точно – не попал. Вздрагивание эскаэса в руках, не отдача, именно вздрагивание. На правом глазу прилепленная скотчем бумажка. Помню, когда впервые я сделал так, все смеялись, мол, заболел. Но вот уже четвертый час, патрон за патроном я разряжаю его со склона горки. Старый СКС, самозарядный карабин Симонова. Номер РО404. Двадцать пять лет назад я подобрал его под свою руку и глаз…

Это была первая проверка и для комаров-энтрудеров, и для программы выбора решений. Они справились прекрасно. Нашли не только дело в столе давно уволенного следователя – о хищении с подмосковной учебки 03054, но и смогли довести расследование до конца. Лежал карабин в сейфе Рузской милиции как вещественное доказательство в деле о краже из воинской части. Его мне по DHL отправили. Обеспечить прохождение посылки было совсем просто. За двадцать пять лет даже моя роспись, нацарапанная на прикладе, не стерлась. Дембельская шутка…

И вот – мне надо продержаться еще двадцать минут до объявления результатов выборов. И нельзя применить ничего посерьезнее с орбиты, могут отменить выборы и объявить чрезвычайное положение. Вот и хлопаю старым карабином по вяло наседающей гвардии. Никто не хочет умирать… Тем более слухи уже ползут… Пятнадцать минут, десять… Все – выпуск новостей. С большим отрывом в первом туре победил…

Победа!!! Теперь можно и мейнфрейм попросить о помощи. Но не надо. Видно, как гвардейцы ломают папахи и падают на колени. Только колоколов с Софии не хватает. В небе вдруг откуда ни возьмись протарахтел кукурузник, тянущий мой портрет. Интересно… Кто же постарался? Ведь меня всерьез не принимали!! Я никто, я порождение комаров!

Прислушиваюсь к радионовостям – оказывается, я уже подготовил указ о закрытии границы с Россией и выступил с трехчасовой речью на ридной мове… Круто. Председатель Госсовета Китая, оказывается, лично рекомендовал меня на пост президента и обучал искусству киокушинкай. Старый премьер-министр Украины рассуждает о большой поддержке, которую я ему оказал в последние недели. Надо будет запомнить его фамилию. Ладно, до Банковой двадцать минут пешком, энтрудеры поддержат. Сыграю-ка я в приход Хомейни к иранскому народу. Пешком и без оружия. Только вот беспокоит заявление императора России о том, что «Байкал-18» вывел на орбиту новую систему баллистического оружия под кодовым названием «Воевода сатаны – 29» для обеспечения связи с Украиной и лично президентом Форчуком… Но я-то не Форчук, да и кто такой этот Форчук?

Как становится тихо, когда замолкают автомобили, поезда, трамваи, плееры, компьютеры и все остальное. Я, кажется, вижу, как прильнули к экранам жители многострадальной страны, как ждут они чего-то нового, понимая, что мир перевернулся.

«Здравствуйте. С вами говорит ваш новый президент. Я, гражданин Украины, Александр Тимофеенко, объявляю о своей победе. Спасибо тем, кто действительно проголосовал за меня. Спасибо тем, кто остался в этой стране, веря, что добро победит зло, спасибо всем, кто не стал воровать и выжил. Я не обещаю ничего, кроме…»

Август – сентябрь, 2003. Киев – Гольм

Ночь человека

Вступление

Показательный пролет звена тактических уничтожителей лучше всего наблюдать с моего балкона. Внизу на площади, в ожидании редкого представления, собралась толпа из нескольких тысяч горожан. Слева на свежесколоченной трибуне устроился городской голова. Он очень любил необычные развлечения и, кроме того, в эти минуты мог сам пересчитать лоточников и пивопродáвцев вокруг площади. Каждый из них платил мзду Голове, который контролировал процесс лично и, как ему казалось, негласно. На сцене, устроенной словно нарочно так, что происходящее на ней было почти недоступно зрителям на площади, непривлекательно подпрыгивала бездарная певичка. Судя по надписи на заднике сцены, артистка именовала себя гордым именем «Лусрана». Толпа стояла к эстраде спиной. Все ждали появления из-за реки главных участников праздника. Все ждали, согласно обещаниям программы, невиданого действа:

«Сегодня состоится показательный пролет звена уничтожителей над площадью».

«С рекордной скоростью».

«На рекордно низкой высоте».

Затем:

«Старший экипаж звена продемонстрирует высшие фигуры пилотажа».

И вот толпа притихла и замерла. Зрители повернулись в сторону далекого левого берега реки, всматриваясь в горизонт. Наиболее удачливые увидели россыпь точек. Для остальных же они казались молчаливым мороком на далеком небе. Но через несколько мгновений стал различим восхитительный рев движителей. Еле заметные еще секунду назад, точки быстро превращались в свирепые громады. Следом тянулся разноцветный шлейф – дымный флаг державы. Разойдясь изумительной розеткой над толпой, звено скрылось за крышами домов. Только один, центральный экипаж, вывернул изящную петлю и вернулся на исходную позицию. Язык не повернулся назвать петлю «мертвой». Было ясно, что это и есть «старший экипаж». Сейчас начнется самое интересное.

Отсюда, с балкона, казалось, что зрелище происходит на расстоянии вытянутой руки. Камуфляжно раскрашенный уничтожитель, заложив вираж, начал сверхнизкий разворот над толпой.

Он красиво чиркнул крылом по тросу, удерживающему над площадью малопонятный лозунг «Привет участникам соревнований!». И, уже потеряв левую плоскость, уничтожитель, объятый пламенем, разделил зрителей на три группы. Две группы из живых, с ужасом бегущих в стороны от третьей, центральной. Группы, состоящей из изуродованных тел. Катапультировавшийся экипаж – командира и его второго пилота, женщину, под конвоем провели под моим балконом. Женщина сильно хромала, видно, она пострадала при приземлении.

Вопли неотложек, бессмысленная беготня городовых, окаменевшее лицо Головы. Все это прекрасно укладывалось в замысел статьи, которая завтра увидит свет в главной газете метрополии.

Опять этот сон. Навязчивый и всегда пугающий. Падающие самолеты. Всегда по-разному и всегда так близко. Я никогда не видел, как падает самолет. Видел однажды, что остается от «Цессны» после падения, но никогда – само событие. Какой бред…

Часть первая

Глава первая

«Министерство по досугу и науке сообщает, что вам предписывается в двухдневный срок оформить договор по сотрудничеству с заграницей. Формы договора прилагаются. Формы заполнять на урду».

Так уж повелось. События наяву своей бессмысленностью сравнимы с моими снами. Я, наверное, притягиваю к себе бред. Вот теперь это письмо из министерства. Какой договор, какая заграница? Когда, наконец, наши власти успокоятся с определением официального языка. Никто, в том числе и я, незнаком сурду, а вот тебе – теперь на нем писать многочисленные бумаги. Самое неприятное – придется отложить так и не начавшийся отпуск и таскаться через городские пробки в министерство. А тут еще моя аллергия. Вот бы это министерство так чихало на цветущую амброзию.

По телефону слегка заикающаяся дама, указанная в письме как куратор моего направления, Перченко Татьяна Александровна, сбивчиво объясняла что-то. Уже полчаса. Так и не сумев объяснить, пригласила приехать.

Прекрасное дерево – липа. Что-то теплое и умиротворяющее есть в этих вековых стволах, обрамляющих мою улицу. Пусть даже она и называется именем другого дерева, здесь не растущего. Зато сам район неофициально называется Липки. Наш двор, давно превращенный в стоянку машин, тоже обсажен липами. Сейчас они цветут и их аромат восхитителен как никогда. Он просто кружит мне голову своими волшебными струями. Что не мешает мне проклинать эти драные липы, из за которых мне надо каждое утро отмывать клейкую, как в варенье, машину. Пытаюсь открыть заляпанную желтым соком дверцу. Интересно, а где можно купить хороший оружейный дефолиант?

* * *

Под арку направо, через перекресток с приятелем гаишником (подружились после того, как я заплатил ему двадцатку за проезд на желтый свет), вперед на Круглоинститутскую. Мимо сутолоки Шуховского базара вверх по Бибиковскому бульвару. Несмотря на утро – уже пробки. А вот и новость! Здесь уже незнакомый гаишник машет палкой и «кораблю пристать велит». Вот не надо было думать про этих! Накаркал. Вежливо представившись, просит права, документы, открыть багажник… Я проделываю все это, ненавидя себя самого. Ведь любой из моих знакомых – не вышел бы из машины, спросил бы почему его остановили, да уж и багажник бы не стал открывать ни за что. Однако то обстоятельство, что у меня водительская лицензия не местного образца, а заграничная, делает меня, во избежание проблем, унизительно сговорчивым. На этот раз обошлось. Гаишник рассмотрел мои права и, не вспомнив ничего из служебной инструкции, отпустил меня, и даже пожелал удачного рабочего дня. Наверное, все мои беды из-за того, что я не спорю вовремя. Вернее, спорю, но не вовремя.

В поисках парковки пришлось объехать по кругу великий собор. Почихав минут пятнадцать в очередном приступе аллергии, я без энтузиазма отправился в серое здание министерства. Надо сказать, что многие мои бывшие коллеги в период катаклизма перебрались на спокойную чиновничью службу, и я мог бы все решить с их помощью и малой кровью. Но почему-то казалось неприличным вспоминать связи десятилетней давности. Как-нибудь сам.

Охрана министерства, переодетая в милиционеров, долго объясняла мне, что:

так как меня нет в списках записанных на прием, то:

пустить нельзя, надо заранее записаться на прием, а:

раз я записывался, но меня нет в списках, то они не виноваты, и, чтобы в следующий раз точно записался, и…

В итоге взяли паспорт в обмен на зеленую бумажку в пакетике и пропустили через турникет. Интересно, кого охраняют в этом министерстве?

Мадам Перченко долго и косноязычно долдонила про никому не нужный проект. Даже когда я углубился в бумаги, она продолжала бубнить про цветы и конфеты, которые она не берет, про то, что без нее проект не продвинется, и что она сделает все возможное. Из министерского ступора я вышел уже на стоянке. Тупо тыча таблетку от аллергии в замок зажигания, я пытался заплатить парковщику за стоянку через закрытое окно машины. Вот удавы. Никуда я больше не поеду сегодня – ну их всех. Домой и пива.

Сегодня у меня было действительно пиво. Пиво надо пить вкусно! Можно, конечно, откупорить бутылку черенком вилки и высосать «Стеллу Д’артуаз» из горлá. Это личное дело каждого. Вернее, дело совести каждого. А бессовестных людей масса. Но если вы не алкаш и не страдаете от неизлечимой болезни, то извольте следовать настоящим правилам пития пива.

Некоторые пьют пиво без еды. Так его употребляют в диких странах. Вроде Италии или, там, Штатов. Это – удел малокультурных и ничего не понимающих в наслаждении людей. Пиво надо сопровождать приемом горячей мясной пищи. Конечно, если вы прогуливаетесь где-нибудь вроде побережья Варнемюнде с его тысячами НАСТОЯЩИХ коптилен рыбы, то можно и с рыбой. Хотя немцы, нация высококультурная в смысле пива, так не делают. Нажрутся рыбы и пьют потом пиво. Дикари. С сосисками они лучше обращаются. Хотя, опять же, запивают пиво мятным ликером. Но я уже сказал, кто они, увы. Я отвлекся. Пиво надо пить только тогда, когда чувство жажды накладывается на чувство голода. Ну, или зверского аппетита.

Так вот. У вас уже поджарилась на углях отбивная с кровью. Толщина – четыре сантиметра. Приготовлен перечный соус на майонезе. Гарнира – никакого! Не надо опошлять союз мяса и пива. И главное, до самой готовности отбивной – ни глотка жидкости! Теперь – отбивная на тарелке. Отрезан приличный кусок от нее, погружен в усеянный черными горошинами соус, и тут можно начинать. Пиво переливается из бутылки (стеклянной, а не пластиковой, и уж точно – не из банки) в пивную кружку. Затем из второй. У вас что, вместо кружки наперсток? Нет? Тогда влезут обе. Потом вы берете в одну руку вилку с мясом и второй (обычно правой) поднимаете кружку и выпиваете все пиво. Залпом. Запомните! Всегда и везде первая кружка пива выпивается залпом! Именно этой процедурой, священнодействием, если хотите, определяется температура пива. Так, чтобы выпить, и виски не заломило. Или с другой стороны – не стало скучно пить теплое пиво. Потом, не опуская вилку с мясом, снова наливаете полную кружку (ну не стоять же ей пустой!) После этого мясо следует по назначению и, огненное от температуры и соуса, запивается большим глотком пива. Ну, о чем я вам рассказываю. Это все знают.

Так или примерно так я провел вечер…

По телевизору смотреть было нечего. Вернее, показывали много, но все это было малопривлекательно. В новостях рассказывали о затянувшемся на шестнадцать лет территориальном конфликте между метрополией и провинцией из-за права на владение городским фонтаном. Провинциальные власти угрожали, что если метрополия отключит воду от фонтана, они обратятся в международные инстанции и расторгнут договор о ненападении на столицу. Некоторые ушлые городские заседатели требовали развернуть программу ядерного вооружения и введения для служащих обязательного экзамена по хинди. А как же урду? Уже не надо? Выпитое пиво не настраивало на волну борьбы за свободу.

Мою дремоту под телевизор прервал писк компа – пришел срочный е-мейл. Сообщали, что директор института в очередном бешенстве и мне лучше завтра самому к нему явиться. Не дожидаясь. Интересно, зачем?

* * *

Бухта в утреннем солнце отсюда казалась почти белой. Развернувшись дюзами вниз, на воду садился королевский конвой. Вернее, садился он на самую границу воды и пляжа, но рябь, а потом и пар, делали воду главным участником действия. Королевскую яхту сопровождала шестерка гвардейских флаеров. Следуя в почетном строю почти от самой орбиты, они зависли над водой до полной остановки планетарных двигателей. Затем, на форсаже, скрылись за Соколом – скалой, ограждавшей бухту слева. Меня мало интересовали флаеры. Я был простым отдыхающим. Поэтому мирно и лояльно загорал на дозволенной части пляжа. Она была отгорожена от королевского и открыта для посещения, лояльными, опять же, подданными. Мои наблюдения за посадкой, а потом и за торжественным выходом какой-то публики, может быть и самого короля, подъем всей свиты по мраморной лестнице к скрытому в соснах дворцу, прервал вопрос:

– И интересно тебе пялиться на эту суету? – Девушка в шортах из оборванных джинсов и стираной майке с иронией смотрела на меня. Очевидно, в такую рань на пляже было трудно найти компанию, а поболтать ей хотелось.

– Так я не видел тебя, вот и пялюсь, куда попало. На малоинтересное. Теперь на тебя буду, – схамил я от неожиданности.

Девушка почему-то не обиделась, а рассмеялась.

– Да ну тебя. Можно рядом сесть? Тебя как зовут?

– Крис. Я тут на каникулах, в пансионате, – махнул я в сторону деревянных домиков.

– Я Хельга. Я тут живу иногда, – в тон мне, махнув рукой в сторону дворца, сказала девушка.

Я должен был узнать ее сразу. Греческий подбородок и римский нос. Две несочетаемые черты, визитная карточка династии. За последние триста лет ставшие знакомыми каждому, хотя бы по монетам. Хельга Сергиус Маз’Араини де Штеарлис. Единственная дочь просвещенного короля. Наследница престола.

– Ну, садись. А папа меня потом на гильотину не отправит? – улыбнулся я.

– Нет, не бойся, не отправит. Если я не попрошу. За мной постоянно следят, тут всюду камеры. И мне дозволяется гулять, вплоть до миндальной рощи. Хочешь, пойдем туда? А то скучно тут валяться, – ничуть не обидевшись, сказала Хельга. – Да и вон – какой-то придурок бородатый на нас уставился.

Действительно, невнятный тип с парапета над пляжем смотрел на нас как-то странно.

– Ну, если тебе принцы надоели, с удовольствием.

– Ты не оригинален. Почти каждый, кто со мной знакомится, говорит одно и то же. Принцы мне не надоели. Мне безразлично, каких ты кровей. Я тебя уже давно заметила.

– Чем же я так заинтересовал Ваше высочество?

– Наше королевское высочество ты не заинтересовал! – сказала Хельга и показала язык. И отвернулась. Резкий поворот разметал ее волосы, вспыхнувшие красным контражуром в утреннем солнце.

– Извини, если я тебя чем обидел.

– Но почему каждый только и норовит мне напомнить о моем положении? Мне плевать на него!

– Да и не думал я напоминать! Наверное, пошутил неудачно!

– А на фиг? Ой, извини, – смутилась вырвавшемуся фигу Хельга.

Я не выдержал и засмеялся. Вернее, просто заржал. Хельга, потерпев мгновение, тоже прыснула.

Дорога к миндальной роще, забытой плантации прежних хозяев окрестных земель, петляла серпантином в сосновом лесу. Как-то не верилось, что в таких кручах понатыкано камер и «жучков». По пути Хельга рассказала, что она видела, как я нырял в дальнем углу бухты. Она даже сообщила мне, что глубина в том месте до двадцати метров. Ее очень интересовало, видел ли я морских петухов на дне. Эту редкую рыбу иногда привозили на королевскую кухню. Хельга, потрясенная видом этого подводного чудища, мечтала увидеть его в природе. Уж больно странно выглядели замысловатые плавники.

– А правда, что в воде петух поет?

– Да, читал об этом, но сам никогда не слыхал. Да и не видел я на дне петухов. Вот в поселке живет Петя Танцюра. Он ныряет глубже всех, и, наверное, их видел.

– Да знаю я этого Танцюру. Он же дебил, – грустно сказала Хельга. – Жаль, я никогда не услышу песню морского петуха.

– Почему же? Я научу тебя нырять! Это просто.

– Я не могу глубоко нырять. В детстве у меня было воспаление среднего уха и теперь я не могу уши нормально продуть, – с хорошим знанием дела сообщила Хельга. – Ты как услышишь его песню – расскажешь? Пообещай!

– Клянусь мечом! – Картинно припав на левое колено и сотворив невидимым мечом подобающий, как мне казалось, пируэт, я склонил голову.

– Я принимаю вашу клятву, рыцарь, и принимаю ее как обет! – состроив дурашливую мину, произнесла Хельга.

Преодолеть последние метры до миндальной рощи было непросто. Приходилось карабкаться по превратившемуся в скалу разрушенному серпантину.

– Ну, дай же руку! Тоже мне, рыцарь, – в сердцах громко попросила Хельга, когда я, шедший чуть впереди, ждал ее на очередном камне.

Честно говоря, я просто боялся помочь ей. Вдруг она не захочет принять мою руку. Крепко, неожиданно крепко для девичьей руки, она сжала мою ладонь. Больше она ее не выпускала до самой рощи. Потом мы сидели на краю головокружительного обрыва. Внизу картинно лежала бухта, крыши королевского дворца, белый кокон королевской яхты на полосе слабого прибоя. Потом я показал Хельге фокус – если с силой бросить камень в сторону пропасти, то он, подхваченный потоком воздуха, какое-то время не падает, а летит прямо. Выглядело это фантастически.

– Крис, а как твое полное имя? – вдруг спросила Хельга, когда уже пора было уходить.

– Крис Йорген, восемнадцать лет, студент университета, второй курс, – отрапортовал я.

– Крис Маргус фон Гаттерман, наследный герцог Сиббильский, потомственный канцлер ордена Вальзиоров, последний живой отпрыск рода. Закрой рот. Твоих предков сто пятьдесят лет тому назад мои предки послали на гильотину. Всех. Но один младенец выжил в горном монастыре. Ты его потомок. Спаси меня.

Я не понял ничего. С утра я был обычный студент на каникулах. Теперь я непонятно кто. С шансами на отсечение головы. Ничего не понял.

– Давай по порядку. Какие Вальзиоры и какой герцог?

– Неважно. Ты должен мне помочь. Помоги, я тебе все объясню потом.

– Чем помочь? Неужели я могу чем-то помочь наследнице трона, кроме труда на благо королевства?

– Не повторяй лозунгов. Я должна покинуть дворец. Навсегда. Просто скрыться, и все.

– Ты предлагаешь мне похитить тебя ночью на горячем скакуне? У меня, во-первых, нет скакуна, во-вторых, я ездил в своей жизни на лошади десять минут. Это была колхозная кобыла Сирота. Она мне потом на ногу наступила. Больно. В-третьих, королевские флаеры догонят нас через две минуты. – От досады я нес какую-то чушь. По-моему, Хельга понимала мое состояние и терпеливо ждала окончания тирады.

– В скале, обрамляющей бухту справа, есть громадный ангар. Там стоят гвардейские флаеры. Там же стоит секретная яхта короля. Она самая быстроходная во флоте. И у нее есть стелс-режим. Ты должен ее пригнать к ступенькам парадного выхода из дворца завтра на рассвете.

– Ага. Я сейчас сбегаю в свой домик, возьму лазерный меч. Потом перемолочу половину охраны. Я же обычно по утрам люблю рубиться с гвардейцами. Хобби у меня такое. А потом лихо заверну вираж на королевской яхте, и буду ждать. Пойдем быстрее. Мне еще сегодня надо спасти две галактики, могу не успеть. – Меня все это начало почему-то сильно раздражать.

– Извини, но только ты мне можешь помочь, – терпеливо продолжала Хельга. – В гвардейский ангар можно проникнуть через шлюз, с моря. Он не охраняется. Но надо нырнуть глубоко. Ты хорошо ныряешь. Яхту узнаешь сразу, там остальные – только гвардейские флаеры. В шесть утра у гвардейцев строевой смотр, и в ангаре никого. Яхтой управлять не надо. Как только ты закроешь фонарь, она сама выйдет к нужному месту. Это обычный ритуал. Сама я не могу пройти в ангар. Помоги мне.

– Так я тебе был нужен только как ныряльщик? – обиделся я.

– С утра да. Прости. И помоги. Если я не скроюсь из дворца…

– Ладно, не надо объяснять. Меньше знаешь, дольше спишь. – Я действительно обиделся. – А кстати, нас ведь видят и слышат сейчас? Ты же сама про камеры говорила.

– В миндальной роще только визуальное наблюдение. Звук вчера поломался почему-то. Приходи утром к королевскому пляжу. Я предупрежу, что ты мой товарищ, и мы отныне вместе купаемся по утрам. Тебе надо проплыть к бую и нырнуть, проплыть под водой до скалы, а потом, второй раз – в глубину. Прямо у границы пляжа. Вода прозрачная, шлюз ты увидишь…

Утром Хельга ждала меня на спускающихся прямо к пляжу ступеньках королевского выхода. Ее легкомысленный купальник не вязался с тяжелыми ластами и черной маской, которые я держал в руках. Поплевав на маску чтобы не потела, потратив много времени на вытряхивание песка из ласт, я сделал первый нырок – привыкнуть к воде. Высунул голову из воды и увидел, как Хельгу держат за руки непонятно откуда взявшиеся гвардейцы. Неслышимый из-под воды ее крик опять и опять звенел над утренней бухтой – «Уходи, беги!». Среди гвардейцев двое были в полном подводном снаряжении, вооруженные угрожающего вида подводными метателями. Они ринулись в воду, за мной. Не раздумывая, я ушел в глубокий нырок, надеясь еще доплыть до дока. Хотя понятно, что и там меня ждут. Щелчок спускаемой метателем стрелы стукнул по ушам и, оглянувшись в воде, я даже успел увидеть стрелу…

Глава вторая

Опять этот ночной бред… Красиво, но непонятно. Какие, к гоблинам, принцессы? Какие короли и гвардейцы? Я когда-нибудь сойду с ума с этими снами. Хотя Хельгу жалко. Может, это кто-то кино мне в мозги по ночам транслирует? Самое ужасное, что просыпаться после этих снов тяжело. Как будто разрываешь связь с чем-то важным. Ладно, вставать все равно надо.

Ой, а сегодня к директору.

Я говорил про дефолиант. Так вот, узнал от одного бывшего прапорщика – нельзя его купить. Тот точно знает, он его раньше продавал. А липы просто озверели. Пока отмоешь машину, три раза станешь вегетарианцем. Не в том смысле, что животных будешь любить. Станешь растительность ненавидеть. Особенно когда тронувшись в дорогу, попадаешь под приступ аллергии. Вот и гаец участливо подошел к моей, остановившейся напротив суда машине, гадая по судорожным прыжкам кузова – что там средь бела дня? Не обломится тебе, служивый, чихаю, чихаю я тут в одиночестве… Опять набившая оскомину дорога мимо царского парка, мимо всяких подозрительных контор, на шоссе. Тут можно расслабиться. Даже попеть – «Я, хозяин дорог!». Что за козел мигает в спину? Я в среднем ряду. Ну и что, что у тебя номера президентской прислуги. А у меня аллергия, чихать я на них хотел. Демонстративно сокращаю дистанцию. И резкий, микроскопический толчок ногой в педаль тормоза. Служебная машина тормозит с визгом и истерикой, а я, выжав педаль газа в пол, улетаю на недоступной ему скорости вперед. Есть международный знак пальцами, левой рукой из окна машины. Это ему на прощание. Проходная, собаки, офис. А к директору все равно идти.

– Можно, господин Куто? – всовываю я нос в его кабинет. Ну ведь только что позвонил, спросил то же самое – ан нет. Ведь плевать мне на такие подхалимские формальности, есть же нормальные правила. Но все равно, соблюдаю негласные унизительные традиции.

– А, заходи, заходи! Я сейчас, тут дела. – И директор продолжил чтение каких-то мейлов. Закончив, произнес: – Я вот что спросить хотел, как ты жить дальше собираешься?

– Как и раньше, молча, – не поняв подтекста в вопросе, ответил я.

– В смысле, ты когда прекратишь свои поездки за границу? На месте работать надо!

– Ты знаешь, Леша, я рад работать дома, но ведь ты сам мне не платишь деньги, вот и приходится мотаться.

– Я бы тебе платил, но ты все равно умотаешь!

– Ну, если честно, сначала ты перестал мне платить, а уже потом я стал работать за границей.

– Не надо передергивать. – Куто стал нервничать, и полоска лба на границе волос густо покраснела.

– Я не передергиваю, ты сам знаешь, что я постоянно подаю проекты на конкурсы. Выиграю – никуда ездить не буду. А пока все в твоих руках. Плати, и буду здесь работать.

– Ладно, договорились. Я вообще не за этим тебя звал. Почему не сказал, что по проекту «Савой» работа все-таки пошла? Ты же говорил, что партнеры все застопорили.

– Ты, по-моему, писем не читаешь, стопорили вначале, а потом самим нужно стало. Вот в мою последнюю поездку и получилось. Я тебе несколько раз писал. И результаты рассказывал.

– Я ничего такого не помню! Ты должен понять – это моя идея, и я первый с партнерами обсуждал этот проект!

Ага, конечно, обсуждал. После многочасовых дискуссий со мной. Ну и жук.

– Так вот, я тебе отныне запрещаю работать по этой тематике! Это сфера моих интересов!

Да, загнул директор. Такой наглости я не ожидал. Было заметно, что к этому разговору он готовился давно и ждал моего сопротивления. Заранее отработанная поза в кресле, отрепетированные фразы. А ну тебя на фиг.

– Да ради бога, занимайся сам. Только от меня уже ничего не требуй.

– Договорились. И впредь будь крайне аккуратен в такого рода делах. Ты должен понимать, что для ведения таких проектов необходима жесткая дисциплина.

А что возразить? Очень трудно добиваться на каждое свое сказанное слово справки о том, что ты его сказал. На каждое письмо – заверенного ответа. Однако надо. Надо всегда четко представлять, с кем имеешь дело. Надо было, конечно, рогом упереться, поднять скандал, выступить на ученом совете. Надо. Но кому?

В офисе меня ждал запрос из министерства, требовали срочно принести подписанные документы. Придется опять к директору и главному санврачу – подпись на предмет отсутствия тараканов в учреждении. После двухчасовой суеты я гордо покатил в министерство. Госпожа Перченко, принявшая меня после повторившейся дискуссии с охраной, бегло просмотрела документы и отправила меня за визой старшего клерка. Госпожи Отруты. Такое ощущение, что они берут на работу дам только благодаря их фамилиям.

Там меня ждала очередь из приезжих. Они ревниво глядели на меня, баловня столицы, которому, чтобы попасть на прием к самой Отруте, было достаточно проехать два квартала. Провинциалы были, конечно, большими конкурентами в этой бессмысленной схватке. Они, зная сложность поездки в столицу, заранее тысячи раз перепроверяли документы, созванивались со знающими людьми и готовили тайные ублажающие подарки чиновницам. А я так приперся. Да еще фыркнул, узнав, что я пятый в очереди. Поняв, что за предыдущие шесть часов был принят только один человек, выскочивший прямо передо мной, я совсем загрустил. Госпожа Отрута выходила покурить на полчаса примерно каждые пятнадцать минут. И, судя по тому, как она смотрела сквозь заискивающие взгляды очередников, была женщина закаленная. В итоге завтра мне придется опять посетить этот дом скорби, чтобы выстоять эту же очередь.

На следующий день я прибыл сюда с утра, опередив поезд из провинции на пять минут. И был первым. По-моему, я уже включаюсь в эту игру. Как кролик в игру удава. Отрута держала меня в ожидании почти три часа, обсуждая по телефону покупку новой кофточки и прервавшись только для того, чтобы заявить мне:

– Вы что не видите, я занята!

Я ретировался и терпеливо стал ждать в коридоре. Наконец я услыхал, как она положила трубку и опять шагнул за заветную дверь. Госпожа Отрута и другая, тоже важная дама, сидели друг напротив друга за письменным столом. Они ели борщ из литровых стеклянных банок. По-видимому – каждая свой. Даже не взглянув на документы, помогая себе кусочком черного хлеба, Отрута заявила:

– У вас над буквой «А» нету тильды, переделайте, переподпишите и приносите опять.

– Извините, в урду нет тильды над «А», – робко возразил я.

Отрута, молча отложив хлеб и не выпуская ложку, взяла телефонную трубку и набрала номер. Трубку она прижала подбородком, вернув хлеб на место.

– Перченко! Как вы готовите документы? Что вы тут ко мне присылаете?

Судя по паузе, с того конца провода отбрехивались.

– Чего вы стоите, – не отрываясь от трубки, подняв на меня глаза, заявила Отрута, – идите, переделывайте, я так не приму!

Дальше она вела разговор с Перченко о делах, не связанных с моим проектом, о каких-то внутренних распрях. Потоптавшись, я ушел восвояси, прихватив разбросанные по столу бумаги. Домой и пива. Только на этот раз – много…

Дома – тоже очередной бред. Письмо из ЖЭКа – в конверте бланк учета очереди льготной замены прокладок. Бланк перечеркнут крест-накрест и сверху неаккуратно накарябано – «Явитесь в ЖЕК не позже следующей субботы». Ладно. До субботы далеко.

Мимо раздолбанного русла реки. Названия которой я не помню. Мимо нависающих над головой скал. Но над душой все равно – громада двухголового Эльбруса. Терскол уже позади. Впереди, вернее вверху – первый привал, «Песчаная гостиница». На меня, одиночку, дико поглядывают остановившиеся на традиционный отдых группы. Одиночек здесь не любят. Я тоже не люблю одиночек. Я сам одиночка. Не буду их беспокоить. Однако не следовать традиции – это по меньшей мере неумно. Надо сесть, поковыряться в рюкзаке. Особым драйвом считается сверить высотомеры с кем-нибудь из отдыхающих здесь. Высотомера нету, поэтому я предлагаю, из шкодных побуждений, сверить шагомер. Предлагаю я это матерому ходоку, который шагает в сопровождении неуравновешенных девиц – очевидно, собирается покорить не так горы, как своих согруппниц. Все, мой юмор не понят, хватит!

Вперед, к Чипер-Азау. Даже то, что в рюкзаке у меня почти ничего нет, кроме плоской коробки и мелкой ерунды, не имеет значения. Я начинаю тяжело дышать после первых ста метров подъема по снежнику. Не надо паниковать. Тяжелое дыхание – это просто тяжелое дыхание. Не обращать внимания. Ну, дышу, сопя как слон, но ведь иду и не замедляюсь. Тяжелое дыхание – это пройдет. Как только организм войдет в новый ритм, как только перестанет бояться непривычных для него условий. Я надеюсь.

Тропинка начинает приближаться к моему носу. Это значит – подъем становится круче. Уже кажется, что я стараюсь им, носом, тормознуть по снегу – так неприятно близко он передо мной. Ну вот! Только втянулся в эту толкотню по снежнику, а он кончился. Сумасшедшие валуны. Камнепад по-здешнему. А по мне, так полное безобразие. В Крыму эти камни сошли бы за нормальные скалы, а тут, в условиях торжества природы над человеком – всего лишь камни. Даже в этом царстве снега они теплые – нагреваются солнцем. Это хорошо, потому что по ним уже надо ползти по-пластунски. Если, конечно, такой термин подходит для перемещения по вертикали.

И самое обидное – стоило на секунду прервать это согбенное движение, чтобы только распрямить спину, так вот на тебе. Одно неуверенное движение, и нога соскальзывает прямо в полость между этими омерзительными камнями. Больно… Больно не от удара, а от ссаженной кожи. Осторожно пытаюсь закатать штанину. Осторожно не получается. Приходится, сидя на камне, снимать штаны, зачем-то отвернувшись лицом к вздымающимся скалам. Чтобы не подсматривали. Как неприятно… Багровая ссадина, крови почти нет, только набрякающая гематома. Долго роюсь в пожитках. Зеленка помогает. Только вот штанину надо распороть – каждое прикосновение ткани к ссадине вызывает гамму отрицательных ощущений. Ладно, тут немного уже осталось.

Карабканье по камням прерывается странной мыслью – не натерли ли мне лямки рюкзака плечи до крови? Дурацкая коробка-футляр сама по себе тяжела, а содержимое – тем более. Собравшись уже пожалеть себя, вижу, что камни кончились, и прямо перед носом – перевал. Все! Двадцать минут отдыха.

Нет сил ни на что. Плюхнувшись на торчащую из снега каменную проплешину, провожу инвентаризацию. Распоротую штанину уже можно попытаться зашить, содранная голень подсохла – ура зеленке, а тепло надо беречь. Штормовка ничего. А вот вибрамы мокры до такого состояния, что начинают принимать форму ноги. Даже пальцы угадываются. Предчувствие говорит, что через несколько минут дикий холод скрутит мне ноги. (Надо убить предчувствие в следующий раз. Оно всегда говорит гадости). Долго сидеть нельзя. А хочется. Почему я не какой-нибудь шамбал? Сидел бы так в горах на перевале всю жизнь и балдел. И никуда бы не шел. Наверное, те в шамбале потому и сидели в позе лотоса всю жизнь, потому что было лень идти куда-либо. Ни вверх, ни вниз.

Пальцами рук, упирающихся в снег для равновесия (перчатки тоже – насквозь), вдруг нащупываю какой-то цилиндрик. Гильза. Латинские буквы на торце. Год – 1939. Немецкий заслон. Он стоял и на этом перевале. Интересно, кто были они? Трясущиеся от холода юноши? Рыцари – нибелунги? Как-то не верится, что это были матерые партайгеноссе, верные идее тысячелетнего рейха. Всякая национальная идея оканчивается на обезумевшем от страха пацане со стволом в руках. Хотя, неправда. Когда приходит момент истины, то страха уже нет. Хотя, тоже нет – какой к чертям момент истины, когда ты стреляешь, и в тебя стреляют и убивают. Страх, он гложет задолго до финала, а героизм – это вообще полный бред. Потом, в учебниках истории, это называют массовым героизмом. Участие в бессмысленных побоищах.

Интересно, погибли они тут или просто смылись, как припекло? Хотелось бы, чтобы смылись. Порывшись в снегу, нахожу целую гору гильз. А! Если и смылись, то не сразу. Нет, точно смылись! Нет же никаких скелетов фашистов, прикованных к скалам. Фашисты – они больше в столицах при штабе. Что-то меня несет на несущественные темы. Это от недостатка кислорода.

Так, хватит рассусоливать, вперед! Осталась ерунда. Ерунда-то ерунда, но спускаться как-то особенно непросто. Размокшие вусмерть вибрамы не держат грунта. Такое ощущение, что я пытаюсь цепляться за грунт когтями. Жаль, ощущение не соответствует истине. Не отрастил. Чавканье по снегу спустя часа два переходит в чавканье по грязи. Не повезло с погодой, снег, дождь и непонятно что. И самое неприятное – размокшие вибрамы. Они, по-моему, выйдут мне боком. Вернее, уже вышли резкой болью в мизинце правой ноги при каждом шаге. Повредил о камень на подъеме. Мне как-то объясняли знающие люди – с горы спускаться труднее, чем подниматься. Это потому что надо коленки крепкие иметь. Ну, так вышло, я крепкие дома оставил.

Но вот лямки рюкзака… Совершенно явственно ощущаю струйки крови, текущие в подмышки. Марево пота перед глазами. Или марево дождя. Еще немножко. Запах дыма дарит надежду и силы. Из-за зелени рододендронов, гордо покачиваясь в такт моим нетвердым шагам, выползает крыша. А за ней и весь кош. По непонятно какому зову из коша выскакивают два пастуха. Судя по шапочкам – грузины. Сдирают с меня рюкзак, тащат в дом. Как там хорошо! Тепло очага, сдобренное дымом. Я бы его резал на куски и продавал горожанам. В состоянии эйфории от тепла я ощущаю огонь на щеках. А вот состояние полета после снятого рюкзака – это дано ощутить только посвященным.

Сбрасываю вибрамы, меняю носки на сухие и из самых недр рюкзака достаю пачку гродненской «Орбиты». Самое интересное, сухой! Мужики, затянувшись вместе со мной сигаретами, рассказывают, что сегодня они как раз подстрелили тура, и вот варят его. Одна из подпорок крыши коша обмотана кожей тура. Еще совсем сырой. Готовили мужики тура забавно. Порезали на кусочки и варили в большом котелке. Потом, предварительно израсходовав весь мой спирт, разлили бульон по алюминиевым тарелкам и стали есть куски мяса. С солью. Соль была не простая – смешанная с перцем. Вот она – грузинская острота. А может, они и не грузины? Тут и кабардинцы и вообще намешано всякого. После ужина начался долгий неспешный разговор. Пастухи вспоминали о каких-то немцах, явно привирая. Но гильза в кармане резонировала. Как давно это было? Не могли они ничего такого помнить. Потом они пели что-то на своем языке. А потом – все.

Утром я оставил им буханку бородинского хлеба, соли. Поблагодарил и, совершенно отдохнувший, ушел вверх. Храни их Бог. Хотя пока что хранителем был я. Но об этом я никому даже намекнуть не могу. Кстати, на плечах синяков нет. Вот напридумывал. А нога распухла и болит. Но, учитывая, что болит только мизинец – терплю. Он у меня не толчковый.

Вот он, срез водопада, вдоль которого я шел сегодня. Чистое небо, солнце, брызги воды и рододендроны. Как это не похоже на вчерашние муки. А вот и маленькая площадка над водопадом. Здесь сухо и видна вся долина. Из рюкзака вынимаю дурацкую коробку-футляр. Набор «сделай сам». Вот и делаю. Это я проделывал тысячи раз на тренировках и в деле. В деле, как мне кажется, не часто. Резьба к резьбе. Деталь к детали. Благо все хорошо смазано. Десятимиллиметровое снайперское ружье. Прицельная дальность две тысячи сто метров. Прицел инфракрасный, наводимый по спутниковой подсветке цели. Хлопнули дюбеля, посланные пороховыми зарядами в камни. Ружье замерло в безразличном ожидании. Ждать – это его дело. Мое дело – нажать спусковой крючок, когда пискнет система наведения. Вернее, наводить буду я, а пискнет система, когда наведу крестик прицела на отметку. Человек, идущий по тропе. Так и не дошедший до ее конца.

Неужели простая боль в пальце может вызвать такие дикие ассоциации? Зачем мозги мои так изощренно пытают меня по ночам? Ведь не было же этих снов раньше. Вернее, не чаще раза в год. А тут – лавина. Интересно, я совсем не помню, когда так покорежило мизинец правой ноги, наверное, еще в армии началось. Врачи говорят, что артрит и что надо поехать на грязи. Ну, хорошо, про Терскол я слыхал, грамотный. А вот какой-такой Азау? Какие пастухи? Ружье со спутниками… Тут сперли антенну мою спутниковую на днях. Так что, из-за этого бред? Может, пиво плохое? Да нет, вроде нормальное, «Оболонь». Хотя, какое нафиг нормальное – просто единственное.

Самое обидное, сны меня будят в «час быка» – два ночи, а потом заснуть не могу. Мое ночное бдение – это целая философия. Тут можно действовать по-разному. Если перед сном не было пито пиво и нет нужды бежать опорожнять мочевой пузырь, можно побороться. Надо только не открывать глаза, не думать ни о чем, связанном с реальной жизнью. Лучше всего представить, что ты – звездный капитан и, сжимая в мускулистой руке горячую рукоятку штурвала, направляешь свой корабль в бездонную черноту неба, пролетая мимо пылающих сапфирами звезд, мимо празднично украшенных членами политбюро трибун… Гадство! Гадство!!! Я не туда стал думать!.. Эти трибуны вышибли меня из сна окончательно. Придется помечтать. Например, я иду по улице и нахожу дипломат с миллионом долларов. Вот теперь можно купить машину. Новую, типа С5. Но наличкой принимают или нет? Хотя, имея миллион, что я здесь не видел? С миллионом я поеду в Нормандию и куплю замок. Маленький, но с привидениями. Да, его надо будет отремонтировать. А сколько стоит восстановить кладку в замковой стене? А еще нужна прислуга и еще, говорят, там налог большой на такую недвижимость. Ну почему так! Каким-то уродам – и замки, и все на свете, а тут миллиона не хватает… Долго, с широко открытыми глазами сожалею о миллионе.

А если… На новое, не подкрепленное физическими реалиями «если» сил не хватило. От бреда меня унесло в реальность. Кусок слоистого, перемежающегося полосками темного мяса сала в морозильнике манил, как золото инков. Я его тонкими ломтиками сейчас. Только нож наточить надо. Так, брусок в шкафчике. Господи, когда я этих тараканов выведу! Так, наточили. Нарочито утолщая срез на темных слоях проросшего сала и утончая на белой массе, отрезаю несколько тончайших ломтиков. Теперь, собственно то, из-за чего сало едят. Я не верю всяким философам переходных периодов! Я пью водку холодной. И густой. Я не хочу рисковать и пить гадость. Холод уравнивает в правах тех, кто может купить «абсолют», и тех, кто пьет какой-нибудь вонючий «немирофф». Значицца так! Водку надо достать из морозильника. Подождать несколько минут. Вначале прозрачного стекла бутылка покрывается инеем и делается совсем романтичной. Теперь наливаем рюмку. Пятьдесят граммов. Или еще сколько. Дело вкуса и времени года. Теперь водка внутрь, чеснок куснуть и заесть бутербродом с салом. Тепло… Душа согревается, становится хорошо и хочется спать. И иди себе спи, никаких проблем. Только вкусного хочется еще! Ну не пропадать же уже нарезанному салу? А поспать успеем!

Сегодня не выспался так, что даже не посмел сесть за руль. Отчихался и поехал на работу на метро. А потом на троллейбусе. На «Салюте» в троллейбус села Хельга. Она была в школьной форме с передником. Указательный и безымянный пальцы правой руки были испачканы фиолетовыми чернилами. Она пристроилась спиной к автоматической билетной кассе и грустно смотрела в окно. Солнце, светившее в окно троллейбуса, окрашивало ее вьющиеся волосы в красный цвет. Передник все время спадал с ее правого плеча, и она автоматически поправляла его. На «Лысогорской» она сошла. А я поехал дальше. Всего лишь на одну остановку. Казалось кощунством увидеть ее здесь. В суете, в городской пыли, в моих примитивных проблемах. И еще странно – она юная, как во сне. А я – уже старый козел. И она не кричит мне – «Беги, спасайся…» Мне уже никуда отсюда не убежать.

Какие школьницы могут быть летом? Каникулы! Интересно, а есть таблетки от бреда? Уже, читая объявления на проходной, сообразил. А чегой-то я приперся сюда? Я ведь в отпуске. В моем длинном, положенном по рангу, отпуске. У меня создается впечатление, что я давно не пил с друзьями. Отсюда аберрации поведения. Ну, не сюда я должен сегодня. В ЖЭК, согласно предписанию. Неужели так начинается распад личности? Когда сдуру прешься на работу. Где и о работе поговорить почти не с кем. Да ладно. Это аллергия моя вызывает приступы идиосинкразии. Ну не выспался, ну мозги мутные, ну поперся на работу зря… Кто в детстве хоть раз в воскресенье в школу не ходил? В ЖЭК – так в ЖЭК.

ЖЭК – это место средоточия народной мудрости. Жизнь человека можно считать рациональной до тех пор, пока он не пойдет в ЖЭК. Причем ничего ждать от ЖЭКа нельзя, да и не надо. Но не у каждого человека, если он только не владелец ЖЭКа, хватит сил никогда не прийти в ЖЭК. Вот и я – расслабился. Как шпион, который прошел весь СССР незамеченным, собрал все секреты мальчишей-кибальчишей, а потом попросил в сельпо смешать ему джин-тоник. Вот так и я поперся в ЖЭК, ошибся, расслабился и отдался на милость.

В ЖЭКе были очереди. Небольшие по величине, но огромные по содержанию. Сдуру я сначала встал в очередь к паспортистке. Там я был первый, не считая даму, уже вошедшую в контакт с ней. Иллюзия быстрой развязки ввела меня в заблуждение. Посетительнице нужна была справка о том, что она имеет право на льготную оплату телефона, однако она не прописана по адресу, по адресу прописан дядя ее мужа, ветеран покорения Чернобыля (это же сто лет назад было!) Но дядя, находясь в местах заключения, прислал справку-доверенность на переадресацию телефона по месту прописки его внуков, которых эта дама и взяла на воспитание, потому что родителей внуков лишили родительских прав. А то, что родителей лишили прав, не ее вина, так вот поэтому она и пришла узнать, нельзя ли без очереди поменять газовую плиту и подключиться к цифровой АТС, а то тот мужик, которому она сдает квартиру, работает в Интернете, а телефон на блокираторе. Паспортистка, спокойно выслушав, вручила бланк для заполнения. И они еще долго его заполняли и перезаполняли. Я решил сменить очередь, тем более, что я так и не знал, куда мне.

Минут сорок потолкавшись в очередях завсегдатаев ЖЭКов, наконец, выяснил – меня вызывают в бухгалтерию. Главная тетка-бухгалтерша заявила, как только я представился:

– А, наконец-то! Мы вас уже два года вызываем, а вы не приходите! А почему технический талон на эксплуатационный план для заключения договора на обслуживание вашей собственности не принесли? – с чувством превосходства заявила она.

– Извините. Что я – что? Не принес?

– Вы почему договор с нами до сих пор на обслуживание вашей квартиры не оформили? – с нотками угрозы парировала бухгалтерша.

– А вы что? Обслуживаете меня?

– Нет, вы посмотрите на этого умника! Он мне тут будет говорить! Понаполучали тут квартиры, а сами не несут техпаспорт! – призывала тетка в свидетели еще трех таких же, сидящих рядом с ней.

– Какой техпаспорт? Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – попытался я умерить ее пафос.

– Вам лучше знать, какой! Вы что, хотите неприятностей? – Она явно страдала манией величия.

– А вы что, всерьез думаете, что у меня могут быть от ЖЭКа неприятности? – удивился я.

– Ах, вы не хотите вежливо с нами говорить? – Главная бухгалтерша переходила в состояние истерики. – Принесите немедленно техпаспорт!

– Хоть покажите, что это такое! – взмолился я.

Эта фраза вызвала у тетки не только удивление, но и первобытный страх. Она увидела человека, не знающего, что такое техпаспорт! Порывшись в столе, она вытащила какой-то клочок бумаги с планом некоей квартиры и какими-то словами и печатями. Посмотрев на него в руках тетки, похоже, воспринимавшей его как миллионнодолларовую купюру, я молча ушел домой искать такое же. И нашел. Вернувшись в ЖЭК, я с радостью вручил его. После долгих манипуляций с компьютером начальница расцвела, как магнолия!

– Я так и знала! У вас площадь по паспорту больше, чем у нас в базе! Вы недоплачивали два квадратных метра! Ну, вы попали! Вы скрывали это десять лет!

– Извините, я просто платил квартплату по вашим счетам. И ничего не скрывал.

– Как же не скрывали! У вас в квитанциях напечатано 71, а у вас 73!

– Вы меня, конечно, извините, но в квитанциях есть много других цифр и чисел. Какие-то шестизначные коды, какие-то счета и еще много всякого. Вы писали сумму, я столько и платил, что еще? – Господи, о чем я? Какой счет, какие метры? Это опять напоминает бред. Что они от меня хотят?

– Вот я вас заставлю доплатить за десять лет, тогда быстро поймете!

И тут меня перемкнуло.

– Уважаемая госпожа, не знаю, кто вы там и как вас зовут, но я знаю законы. Вы не можете меня заставить что-либо доплачивать из-за ваших ошибок. Если вы будете очень назойливы, то я постараюсь, со своей стороны, потребовать от вас все виды сервиса, что вы мне задолжали за десять лет, я имею на это право.

Бухгалтерша позеленела, молча вернула бумагу и уже в спину мне пробурчала:

– Вот только попробуйте прийти за третьей формой…

О чем это она?

Звонок телефона застал меня за дремотой у телевизора. Звонил однокашник, которого я не видел двадцать пять лет. Мы когда-то были приятелями. Примерно двадцать шесть лет назад. Он тут пролетом, и сейчас едет ко мне.

Отличная белорусская водка хорошо сочеталась со всем, что у меня нашлось в холодильнике. Уже через час после всяких – «а где, а как, и чем», наплыли воспоминания. Первое откровение – нет Поскребыша. Санькова повесилась. Причем очень давно. И еще смерти. Слишком много. Сережка со смешной фамилией Завтрак – в Новой Зеландии. А вот комсорг факультета дослужился до министра. Смешно, я недавно его видел на конференции. Да и сам мой приятель сожалел, что не сработался с давним шефом. А тот взял – и стал президентом, и страну распустил. Не в смысле поведения, а просто разогнал. Объявил, что ее нет, страны. Как назло, мой бывший приятель совсем ничего не знал именно о тех, кто мне до сих пор если не дорог, то хоть интересен. Потом гость долго, на жлобском суржике (почему я раньше этого не замечал?), рассказывал о своей жене, которая ему надоела. О подруге, которая надоела еще больше. О работе, связанной с проверкой электроизмерительных приборов регулярно, раз в квартал, а начальник не дает средств на проверку. Но самое главное, что приборы все старые и не работают, потом… В общем, самолет у него сегодня, и скоро все кончилось. Спать, спать…

Глава третья

Авиетка фиксировалась бугелем прямо под брюхом салона, ближе к капитанской рубке. Громада межконтинентального лайнера «Грюнвальд», превосходящая размерами все известные аэропланы в несколько раз, превращала авиетку в смешного комарика под брюхом у бегемота. На нее вообще никто никогда не обращал внимания.

Это был первый полет «Грюнвальда». Несмотря на гигантские размеры двенадцатимоторного монстра, строительство которого сохранялось в полной секретности, выглядел самолет даже изящно. Сама процедура посадки и обустройства в комфортабельных креслах не запомнилась. В памяти остался белобрысый рослый пацан, сидевший в ста метрах от взлетной полосы, построенной специально для «Грюнвальда», громко распевавший йодли. Его тирольские шорты из светло-серых давно превратились в грязно-заношенные, но пел он самозабвенно, не обращая ни на кого внимания.

Все замерли, наблюдая в иллюминаторы разбег аэроплана. Публика изо всех сил старалась выглядеть привыкшей к подобным полетам. Однако как только пейзаж за окнами начал менять привычный масштаб, все, не выдержав, загалдели и прилипли к иллюминаторам.

После взлета стюард в белом кителе пригласил всех в хвост самолета – в изюминку лайнера – ресторан. Плевать мне на пассажиров, нормандские устрицы и старую Клико в меню. Я сидел в уголке ресторанного зала, рассеянно наблюдая за публикой. Угрюмый датчанин в попытках произвести впечатление на свою желтушную даму возвращал официанту уже третью бутылку фалангины. Он нюхал и кривился от вина. Правда, было очевидно, что про фалангину он узнал только что, из меню. Я себя поймал на мысли, что нормальному человеку мои наблюдения могут показаться снобизмом, жлобством и придурью.

Инженера Сойфера я узнал сразу. Прижимая к груди свою шкатулку, он занял самое почетное место в зале. Удивительная личность. Серый, массового пошива костюм, очки с залапанными стеклами. Старые, давно не чищенные туфли. На руке «ролекс», усыпанный бриллиантами. Живет в однокомнатной квартире в Кицканах. Купил дочке имение в Ницце. Автор сотен работ, меняющих все прежние воззрения на оптику. Украл изобретение у своего аспиранта и сейчас, в шкатулке, тащит его на продажу за океан. Хотя, кому оно нужно?

– Извините, у вас место свободно за столом? Извините, но все кругом занято…

Ей, наверное, лет двадцать пять, смешные веснушки вокруг носа. Небесно-голубые глаза. Судя по фигуре – итальянка.

– Да, конечно, я буду только благодарен, если вы разделите мое одиночество.

Ее звали Соня, она летела к своему жениху в Аргентину. Он там управлял чайными плантациями Италии. Она доверительно сообщила мне, что повар здесь из Калабрии, и что надо обязательно попробовать суп из мидий, а вот прецемоло прямо из Салерно привозят, и что если попросить, то в пасту, для своих, положат не обычную сушеную петрушку, а именно то, что надо. Потом я узнал, что дуче присоединил Эфиопию совсем без кровопролития, а на последней уборке хлеба, он, такой милый, сам стоял у молотилки и…

Все – сомнений нет. Через мгновение тот тип, рядом с Сойфером, разрядит в него пистолет. Так глупо выпирающий из-под смокинга. Явно маузер. Дальше тянуть нельзя. Коротко извинившись, я уверенно иду прямо к столу Сойфера. Он как чуял, заметил меня еще метров за пять до своего стола и судорожно прижал шкатулку к груди. Тип за соседним столом начал медленно тянуть ствол из-за пазухи. Выстрел люггера на фоне тихой ресторанной музыки эпохи барокко и невнятного бормотания публики прозвучал вызывающе. Тип обмяк за столом. Белая манишка вмиг стала темной от крови из аккуратной дырочки во лбу. А стена красной от размозженного затылка.

Сойферу – бутылкой по темечку, большего не заслуживает. Шкатулка у меня в руках, жаль, я не могу ее уничтожить здесь, придется тащить, заботиться. А тип был не один. Несмотря на сутолоку и панику среди ресторанной публики выделяются человек шесть в разных местах зала. Вкладываю все силы в рывок к двери «Servizio». Быстрее, быстрее! Вот он, кураж погони, вернее ухода от нее. Стало получаться все! Даже никому не нужный, но такой эффектный толчок ногой от декоративной колонны, позволивший мне резко изменить направление движения. Еще один толчок, несколько выстрелов в кратком полете. Все – погони нет. Лабиринты грузового отсека пролетаю на одном дыхании. А вот и люк выхода, точнее, вылаза, в авиетку. Как все-таки хорошо придумано – бугель аппарата управляется не из капитанской рубки, а прямо из моей кабины. Как Соня оказалась здесь раньше меня? На пассажирском месте?

Тарахтящий звук отжимаемого рычага, авиетка отпадает от кабины несущего ее гиганта. Сразу ощущается переход в другое состояние. Вместо вибрирующего влечения лайнером – глухой удар о воздушные струи. Жалобный писк Сони. Я весь во власти атмосферных потоков. Утлое летательное средство, как полиэтиленка под попой на ледяной горке, ищет самого простого способа перемещения сверху вниз. И вяло реагирует на мои манипуляции рычагами. Тело чувствует всякую кочку этой горки. Кнопка стартера. Уф… Все – работает. Впившись в ручку штурвала, еще не отключившись от побега, пытаюсь ощутить себя. Медленно покачиваюсь с крыла на крыло. Подергиваясь на воздушных неровностях, авиетка понемногу осваивается в небе. Пробую штурвал на себя – а она прекрасно управляется! Соня почему-то поет «Avan – ti popoli a la riscosa!» и пытается давать советы по управлению машиной. Прощальный взгляд на удаляющийся лайнер и – на восток. Уже почти потеряв Грюнвальд из виду, вижу красный отблеск на приборной доске. Тонны бензина взрываются впечатляюще. Так и не войдет в историю «Грюнвальд». Горючего в авиетке едва хватает, чтобы дотянуть, вздрагивая на каждой воздушной яме и кочке, до Тироля. От шкатулки, согласно инструкции, я давно освободился, предварительно положив в нее адскую машинку. Вот и аэродром – полоса в горах… С затихающим мотором приходит полная тишина…

Чудовищные удары сердца будят меня потной ночью… Еще одна такая посадка во сне – и наяву будет некому летать… И даже ходить. А еще чуть-чуть, и я бы приземлился нормально. Соня там… Кому и что я сделал плохого? Сколько на часах? Опять два ночи… По-моему, от гостя осталась водка. Тем более, что я с ним пил пиво, сославшись на «за рулем». О! Легче! Значительно легче!

Нет, хватит. Сегодня никаких гостей, министерств, жеков-меков и прочей чуши. На природу, в лес, на речку. На Тетерев! Я там не был двадцать лет. Как там тогда было здорово! Все побережье малюсенькой речки усеяно палатками, веселые компании, гитары, шашлыки. Самое сложное – найти место для стоянки. Больно уж народу много. А чуть поодаль – молодой ельник, там и маслят можно набрать. Эх, тряхну стариной!

Сто километров по хорошей дороге, да на исправной машине пролетели мгновенно. Вот он, знакомый мостик, поворот в лес. Что-то начало беспокоить меня сразу после поворота. Что – не понятно. Вот и речка, и с трудом вспоминаемые полянки вдоль воды. И стало понятно, что беспокоило. Никого. Пусто. Что-то неприметное пришло в нашу жизнь. Нет веселых компаний, писка детей на крутых песчаных склонах. Видать, не мне одному грустно… Купаться в пустынной реке не захотелось. Обратные сто километров пролетели так же незаметно. По пути родилась идея. Зачем я сижу в городе во время отпуска. Можно ведь домик на реке снять. Вон в Заспе – там полно всяких пансионатов с маленькими домиками на самом берегу. Можно шашлык вечерами на углях жарить. Ни города, ни пыли, ни телефонов и министерств. Надо попробовать.

Сиримава сказала, что мы с ней вместе должны пойти на встречу с редактором. Я постою в стороне, а она ему покажет сценарий и обо всем договорится. После долгого блуждания пришли. Зеленый живописный уголок города. Частные дома, тихая улочка. Ветви яблонь и абрикосов нависают прямо над тротуаром. На обочине стоял длиннющий лимузин с вызывающим номером «ДИРЕКТОР». Наверное, имелось в виду – директор бани? Возле лимузина толкались в вялой беседе несколько мужчин в модных льняных костюмах, похоже, из одного магазина. Они обсуждали что-то денежное. Так, по крайне мере, выглядело. Сиримава, поздоровавшись с одним из них – самым толстым – терпеливо ждала окончания разговора. Мужчины всем своим видом показывали, что им до нее нет никакого дела. Борясь с этим, Сиримава все время меняла позицию, пытаясь маячить на глазах у главного.

Я с видом праздношатающегося прогуливался невдалеке. Создавалось впечатление, что место встречи выбрано не случайно. К длиннющему лимузину подъехало еще несколько дорогих машин. Они парковались недалеко друг от друга. Из машин выходили празднично одетые люди. В основном молодежь, все в заморских шмотках, знающие друг друга и сознающие свое особое положение в жизни. Собирались они, судя по всему, для какого-то действа в молельном доме, куда и устремлялись после приветствий и объятий. Краем глаза я заметил, что Сиримава уже обсуждает что-то с толстым в салоне машины. Ну, дай бог, получится у нее. Правда, мало верится. От праздных наблюдений меня отвлекли двое из собравшихся, которые вдруг направились ко мне. Полнеющая дама и девушка, скорее всего, ее дочь.

– Ой, молодой человек, можно вас? – заговорила дама.

– Можно меня что? – удивился я.

Тут в разговор вмешалась дочка. Она была стройная, в светлом платье в мелкий цветочек. Черные вьющиеся волосы сколоты на затылке в узелок. Смущаясь, она ответила в тон моему вопросу:

– И поцеловать.

Не дожидаясь моего ответа, она скромно прикоснулась к моей щеке губами. От нее пахло свежестью, и прилипшая на ее верхней губе скорлупка от семечки небольно царапнула мою щеку.

– Сима, ты, как всегда, хочешь смутить мужчину! – возмутилась дама. – Не приставай раньше времени!

– Что вы, что вы, я совсем не против, – улыбнулся я. – Так это все, что вы хотели от меня?

– Ну вы прямо шутник! А скажите, вы случайно не еврей? – Симина мама была разговорчива.

– Я случайно бы не позволил себе быть не только евреем, но и даже марсианином. Тут случайность невозможна.

– Не морочьте мне голову, мне же вас хорошо рекомендовали!

– Извините, давайте по порядку. – Мне было почему-то интересно.

– Только не говорите, что не понимаете! – подмигнула матрона.

– А все-таки, чем могу быть полезен?

– Нам сказали, что вы можете позаниматься с моим мальчиком, братом Симы. Вас очень рекомендовали и говорили, что вы не откажете, – Сима молчаливой улыбкой демонстрировала, что она тоже очень хочет, чтобы я занимался с ее братом.

– Я должен вас предупредить – мое время ценится очень дорого. Если и соглашусь, вы должны быть готовы платить.

– Деньги не играют значения! – гордо произнесла мамаша.

Она подхватила меня под руку и поволокла к молельному дому, собиравшему ее соплеменников. По пути она болтала безостановочно:

– У нас большие проблемы – он совершенно не может общаться с людьми, кроме меня и Симы. Он в своем мире и выходить из него не хочет. Вы знаете, мы нанимали известных психологов, мы им платили сумасшедшие деньги, по тридцатке в час!

Ничего себе! Ее тридцатка – сумасшедшие деньги! Я меньше двухсот вообще не беру! Ну, да ладно.

– Так эти бездельники ходили-ходили, что-то разговаривали, а потом сказали, что лечиться надо мне, а мой сын в порядке!

Через десять метров шествия я уже отключился и впал в легкую прострацию. В церковном сумраке на длинных скамейках сидели все те, кого я только что видел выходящими из шикарных авто. Очевидно, служба еще не началась, и народ праздно болтал. Мимолетный взгляд – вот и все, чем меня отметила публика.

– Вот, Макс, познакомься. Это господин Бартези. Он будет с тобой заниматься.

– Я даже и не знаю, смогу ли я найти время. Я сильно занят, – ответил тот, кого назвали Максом. Это был парнишка лет тринадцати-четырнадцати. Худое треугольное лицо с мелкими чертами. Крупные, навыкате глаза. Кожа нездоровая и шелушащаяся. Густые, курчавые волосы разделены посередине пробором. Обычный пацан.

– У тебя есть компьютер? – проигнорировал я его заявление.

– Да, но он не работает. Там что-то с системой, – вяло ответил Макс.

– Давай, Максим, я попробую его починить, мне бы хотелось, чтобы мы вместе поработали с компьютером.

– Что вы там можете починить? Исаак из Интеля ничего не сделал, а он о-го-го! И меня зовут не Максим, а Макс.

– Я буду тебя звать Максим, Макс похоже на кличку клоуна. А с компьютером – я думаю, что справлюсь.

Дверной звонок резал сон на невразумительные куски. Ну нету меня дома. Я уехал в Азию, Африку и Латинскую Америку одновременно! Строить Асуанскую плотину! Ты, звонильник… уйди… Не уходит.

– Кто там? – через дверь – лень одеваться.

– Это Вера?

– Нет, тут таких нету!

– Извините, ошибся.

Разве мой голос похож на голос Веры? И что за Вера такая?

И зачем у Симы была лушпайка на губе?

Глава четвертая

На выходе из подъезда меня остановили два молодых человека с повязками «Дружинник». С этой конторой лучше не шутить. Они вежливо, вежливость переходила даже в хамство, пригласили меня посетить Министерство прикладной санитарии. И даже вызвались проводить.

В приемной, у двери, обитой кожей, с надписью «Прием граждан после 14.00», меня оставили наедине с легкомысленной секретаршей. Та уныло раскладывала на экране монитора «солитер» с простейшими опциями. Через час секретарша непонятно из каких побуждений сказала:

– Заходите, он освободился.

Ну, я и зашел.

Толстый, активно лысеющий коротышка, красные глаза, мутный взгляд. Мутный от природы, не после вчерашнего. Начальник сидел, держа в руках какую-то бумажку. Кивком предложил сесть на стул, стоящий у другого стола, припаркованного перпендикулярно.

– Прекрасный у нас народ! – без вступления, патетически начал лысый. – Вот посмотрите, мне пишут. Живет семья шахтера в полуподвале, однокомнатная квартира, а ничего не просят! Благодарят, что мы сохранили рабочие места на шахте. Или вот еще! – Он покопался в других бумажках, сначала безрезультатно, но потом тихо произнес: – Ага, вот оно. – И, уже откашлявшись, громко: – Пишет мать героя взятия Тузлы у варваров. Уже тридцать лет прошло со дня гибели кормильца, но родина помнит о герое. Мать благодарит за назначенную пенсию. Сожалеет, что нет никакой войны, ее внуки повторили бы подвиг своего отца.

Потом, бросив на мгновение отрешенный взгляд в окно, он вдруг без всякого перехода произнес:

– Так что там у тебя, Стамин?

– Что у меня? – откровенно удивился я.

– Ну, как «что»? Чем ты недоволен?

– Да я вроде не жалуюсь, так же как и ваши респонденты. Всем доволен, налоги плачу.

– И что, совсем не понимаешь, зачем сюда пришел?

– Да я и не рвался особо. Ваши вертухаи меня притащили, – вяло возразил я.

– Ну что у вас за жаргон? Разве мы – НКВД? Все НКВД осталось в прошлом, да и в другой стране. Мы же жить помогаем народу.

– Простите, я действительно не понимаю, чем я мешаю жить народу.

– Ну, не стройте из себя наивного. Вас родина воспитала, одела-обула, образование дала, а вы что?

– Я позволю себе возразить. Меня воспитывали родители, бабушка. Одевали-обували тоже родители. Образование… я так думаю, в том, чтобы мне его дать, государство было заинтересовано. Так же, как и я в том, чтобы его получить. Тут, что называется, совпадение интересов. Работаю-то я на государство. Так же, как и мои родители. И одевали-обували они меня, экономя из той мизерной зарплаты, которую им платило государство.

– Не надо демагогии, господин Стамин! Вам что, больше нечего сказать?

– А что я должен сказать?

– Ну, тебе лучше знать, почему вас сюда пригласили, – бесцветным голосом продолжил толстый.

То ли он действительно не мог определиться, быть со мной на «вы» или «ты», то ли это была особая игра.

– Ей богу, нет идей, чем я мог навредить санитарии, тем более, прикладной, – изобразил я наглого простачка.

– Не юли, Стамин! – Особист перешел в атаку. – Ты родину не любишь, Стамин! Много на себя берешь! Тебе родина все дала, а ты ей что? Когда свои художества закончишь? – Чиновник жестом, исполненным отвращения, пропихнул по столу в мою сторону бумажку.

Это был плохого качества ксерокс с моего патента, полученного совместно с заграничным университетом. Ты смотри! Работают!

– Ну и что? Я ехал в поезде, за рубежом. Билет на поезд купил на свои деньги. Обдумывал идею, появились кое-какие мысли. Как приехал в тамошний университет – у них те же идеи. Вот они и сделали патент, и меня включили, из уважения. Я понимаю, вам это удивительно. У нас так не принято. Я имею в виду, уважать человека и его мысли.

От такого кощунства у толстого даже покраснела лысина.

– Вы что себе тут? Все, что у вас есть, вам дала родина, ее героический народ, а вы здесь себе позволяете, – театрально воздев десницу к небу, прорычал санитар.

– Все что у меня есть, я добыл себе сам, вырвал из зубов тех, кому родина дает даром. И досталось это мне не легко. Но я просто работал. У нас с вами – разная родина. И все, что делала ваша родина, это – мешала мне работать и жить посредством тех, кому она все давала даром! Уничтожала мою родину. А героический народ… Чаще всего это обезумевшие от издевательств и нищеты такие же, как я, люди, – да о чем это я, и кому… – Ваша родина – вы о ней и заботьтесь. У меня была родина – мои друзья, коллеги, моя работа. Где оно все? Да убежали от вашей вакханалии кап-коммунизма!

Я, конечно, переборщил. А ну их всех. Устал я.

В подвале этой школы было бомбоубежище. По иронии судьбы, оплавленные адским огнем, разрушенные стены сохранили школьную табличку. «Первая русская художественная средняя школа, г. Минск». Остекленевшие потоки расплавленных кирпичей действительно напоминали высокохудожественное произведение. Бомбоубежище не пострадало, однако доступ в него был только через аварийную галерею, затерявшуюся в развалинах на противоположной стороне Шпалерной улицы. В этом убежище мы и жили. Последний очаг сопротивления. Вернее, и сопротивлением нас толком нельзя было назвать. Так, случайно уцелевшие в первую волну вторжения подростки, почти еще дети.

В неразберихе первых дней мы случайно оказались вместе, кто-то вспомнил про убежище, натаскали туда еды из разрушенных магазинов и стали там пересиживать тяжелые времена. Иногда выбирались в мимолетные вылазки. Из них стало известно, что в город возвращаются люди. Бэрик, самый шустрый и ушлый, выяснил, что восстановлены даже городские власти. Все чиновники были назначены мораидами. Но самих мораидов никто так и не видел. Они изредка появлялись на улицах, на своих жутковатых машинах, парящих в нескольких сантиметрах над землей. Никаких особых конфликтов не случалось. Вообще само вторжение обошлось, по крайней мере в Минске, малой кровью.

Жители, заранее оповещенные гражданской обороной о приближении корабля мораидов, были эвакуированы в окрестные пионерлагеря и турбазы. Те, кто не смог, остался в городе. Город был выжжен с первого залпа корабля чужаков. Сопротивление регулярной армии было сумбурным и невразумительным. Выстроившиеся на Центральной площади танки так и не произвели ни одного выстрела, а остались там в виде заржавленых туш. На этом все и кончилось. Войска отступили далеко за Витебск, а потом и вообще разбежались, ибо больше отступать было некуда. Всюду по планете происходило примерно то же самое.

Год в убежище прошел довольно спокойно. С юношеской непримиримостью мы готовились к борьбе. Только было совсем непонятно, с кем. С вновь назначенной администрацией? Однако она никак не проявила себя. Оккупантов так никто и не видел. Оставшиеся в живых минчане боролись только с голодом и болезнями в выстуженном первой же зимой городе. Мы в редких вылазках собирали на окраинах валявшееся там в изобилии оружие. Айгист нашел склад зенитных гранатометов и ночами, с Грушей и Корсаком, тягал их в убежище. Матусевич ваял радио из всего, что попало, и спустя три месяца впервые его включил. Ничего, кроме хрюканья, мы не услыхали. После этого Матусевич стал рыскать по городу, и через месяц рядом с приемником заработал компьютер. Учились собирать и разбирать «калаши», и даже практиковались в стрельбе в примыкавшем к убежищу тире. Предварительно убедившись, что наружу не проникает ни звука. И валяли дурака вечерами, играя в корову, устраивая драки подушками. И читали вслух «Граф Монте-Кристо».

Жизнь беззаботных беспризорников была прекрасна. Но в один день все прекратилось. Вышедшая утром за каким-то интересом Милка ворвалась в убежище с выпученными глазами.

– Там – на Харьковской, там их целая лавина! Они просто убивают всех! Машины с людьми валом оттуда едут. Раненых везут.

Потом это назвали второй волной контакта. Круглик, давно избранный лидером нашего подземелья, тихо произнес:

– Мы должны вмешаться, надо только начать! Народ поднимется, да и армия придет на помощь, как только увидит, что есть сопротивление!

Мы и знать не знали, что давно уже нет никакой армии.

Дом на Юбилейной площади, разваленный только наполовину, стоял на стратегической высоте. Там, за кирпичными обломками мы заняли позицию. Первые машины мораидов показались на Танковой. Какая ирония. Инопланетные танки на земной Танковой улице. Почему-то вспомнилось, как в детстве, вдруг ставшем таким далеким, на этой Танковой грузовик раздавил мой футбольный мяч. Как на обочине ее мы соорудили тайник, играя в шпионов и войну.

Вот она, война. Ползет, не касаясь сгоревшего асфальта. Макса, вспоминая инструкцию, норовила улечься именно так, как в книжке – ступни носками наружу и прилипнув животом к земле. Плоский блин инопланетного танка. По бокам, как жабры, отверстия. Очевидно, для стрельбы. Краска, или чем они там покрыты вокруг этих ужасающих дыр, облупилась от высокой температуры. Корпус вокруг чуть тронут окалиной. Хлопок над ухом – это первый не выдержал Оська. Ракета из его гранатомета с воем чиркнула по кузову танка, не причинив ему вреда. А для нас выстрел был чреват последствиями. Танк начал плавный, уверенно-неспешный разворот в нашу сторону. Он не торопился. И совершенно зря. Второй ракетой Оська угодил прямо в выступ на носу, в секунду превратив врага в факел. Почему-то не было страха, так часто будившего нас по ночам.

– А-А-А-А!! – взрыв восторженных криков приветствовал Оську.

А на улицу выходили основные силы. Сотни танков. Они приближались к площади двумя потоками, по Танковой и параллельной ей улице Опанского. Казалось, они не обращали внимания на своего повергнутого товарища. Просто мерно разбрасывали смерть налево и направо, в разрушенные и целые дома.

– По выступам на броне бейте, это сенсоры. Слепи их! – заорал я, хлопая одиночными по приближающимся машинам.

– Надо завалить еще несколько, они не смогут тогда по улице пройти. – Это я Круглику, который завороженно смотрел на происходящее.

Хлопнули сразу два гранатомета, на улице вспыхнул еще один факел, затем еще. На Опанского возник затор. Через несколько мгновений то же случилось и на узкой Танковой. Столпившиеся за горящими танками машины пытались столкнуть их в сторону, но опять напарывались на ракеты. Улицы превратились в пылающие баррикады. Попытки накрыть нас навесным огнем с такого расстояния не увенчались особым успехом. Толстые стены дома, да и уцелевшие несколько этажей над нами превращали наше убежище в надежный ДОТ.

Чужие напрасно поменяли тактику, примененную в первую волну. Тогда они просто жгли все с летательных аппаратов. Видно, не ожидая уже никакого сопротивления, хотели провести зачистку. Зря я так подумал. Из-за горизонта, ограничивающего танковую лавину, показалось два летательных аппарата. Им еще не придумали названия. Это были чужие. Они неспешно, как бы осматриваясь, приблизились к нам. Аппараты были очень похожи на те громады первой волны, однако гораздо меньше и, наверное, проворнее.

Хрупкая Макса, самая меткая из нас, выпустила один за другим несколько зарядов, однако ничего, кроме разворота в нашу сторону, это не вызвало. Короткое «так-так-так» с левой машины. Макса, удивленно оглянувшись на меня, упала щекой на приклад своей винтовки. Темное пятно медленно расползалось под ней.

Круглик заорал – «бейте их ракетами!» Пущенная Бэриком кумулятивная граната должна была проделать аккуратную дырку в этой хреновине. Однако чужой летун, как шарик в тазике, качнулся по короткой дуге. Он увильнул от ракеты и полностью ушел от ее захвата. Завороженный маневром, Бэрик даже не подумал упасть за кирпичи. Короткая очередь разнесла его череп брызгами.

– Бей сволочей! – Потерявший самообладание Круглик подхватил бэриков гранатомет и, высунувшись, прильнул к прицелу. Круглик не успел ничего, он лег рядом с Бэриком. Успела Милка и Корсак. Однако их выстрелы произвели тот же эффект. Легкий маневр, и ракеты уходят мимо. Танька зачем-то полезла к Круглику, наверное, в надежде, что он живой, и тихо застыла рядом. Танька. Ты так ничего и не поняла. Я ведь только ради тебя сидел в этом дурацком убежище. Ну всё, суки!

– Оська, Айгист, бейте слева и справа, отключите самонаведение! – Они сразу поняли мою мысль.

Три ракеты, выпущенные одновременно. Одна в цель, две – по бокам. Маневр летуну удался. Как раз вправо от центральной ракеты, подставив лоб под другую. Второго летуна завалили сразу же, пока он не очухался. Но Айгист медленно опустил гранатомет, схватился руками за живот и неуверенно ушел вглубь дома умирать. Что-то неприметное произошло. Я понимал, что уже не будет возврата назад. Лавина не прошла на Республиканскую улицу. Отсюда начнется дорога к свободе. Вот только я остался один.

По разбитой лестнице я поднялся на правую, еще не обвалившуюся часть крыши. Оттуда открывался вид на весь город – это была высшая точка. Черные панцири оккупационной армии и пустой полуразрушенный город сзади. Я жил здесь, я жил этим городом. Что вам здесь надо? Как ответ на вопрос, прямо передо мной возник новый летун. Он завис напротив в угрожающем внимании.

– Ну что, взял? – размазывая слезы, заорал ему я. – Иди сюда! Трус!

Мне показалось, что он меня понял. Аппарат пролетел вперед и сел на крышу. С жужжанием он распался на две половинки, обнажив кресло с пилотом и штурвал. Мораид. Кто говорил, что они ящерицы? Мужик как мужик. В пиджаке. С орденскими планками. Или что это там у него. Он подошел ко мне и спросил:

– Что? Герой? Ну, давай, докажи! – Он повернулся к своему аппарату и достал оттуда два длинных лезвия. С одного конца они были обмотаны чем-то, образующим ручки.

Он кинул мне одно из них и встал в боевую позу.

Я наклонился за лезвием, повертел его в руках. Глянул на противника.

– Ты знаешь, почему вы проиграете? – спросил я, ощупывая крышу вокруг себя незаметно от мораида, любовавшегося своим мечом.

– Мы – не проиграем! – гордо ответил мораид, делая красивые экзерсисы лезвием.

– Ты и не узнаешь, козел, – сказал я, изо всей силы запустив ему прямо в висок обломком кирпича. Не люблю показных аристократов.

Глава пятая

Танька, Танька… Кто она такая? Откуда Минск, откуда эта, такая знакомая, школа? Я ведь в Минске и не был никогда… Не хрен ему было мечом размахивать! Тем более в моем сне! Мой сон, что хочу, то и делаю! Только в дорожных пробках отвлекаться не надо! Зазеваешься и вот, пожалуйста! Ну, какого черта этот псих норовит меня подрезать? Куда лезешь на своем корыте!? Тебе за стоянку надо платить двойную плату. За длину машины. Ну что за жлобство – на лимузинах по таким улицам. Вот и номер себе повесил – «Директор». Наверное, директор бани. СТОП! Было уже такое! Ясно. Видно, этот козел уже хамил мне на улице, вот и приснился потом. Не надо быть таким впечатлительным. Ну, подрезал он меня, теперь на следующем перекрестке будет перед носом торчать, мешать. А нет, паркуется. Припарковался поперек бульвара, как его объехать?

– Эй, мужик, – кричу я вышедшему водителю, – ты чего, в бочину схлопотать решил? Как тебя объезжать?

Водила посмотрел мимо меня и скрылся за отделанной дубом дверью. Судя по нежилому виду окон первого этажа это был офис. Пришлось выкручивать, увеличивать клиренс, чтобы перелезть бордюр. Сколько уродов вокруг! Хотя, почему эта рожа так мне знакома? Надо потом вспомнить.

Аллергический центр на окраине города встретил меня очередью. Оказалось – не так все страшно. Я, видите ли, иду по направлению Печерской клиники, и мне стоять в очереди не нужно. Очередь – это для платников. А платники – это те, кто приехал из других городов и платит за прием деньгами. Правда, меня предупредили умные люди, платить надо уже врачу. И примерно в два раза больше, чем платники. Зато принят я буду врачом, а не медсестрой, как в случае платника.

Люди в белых халатахрисовали мне что-то острыми перьями на руке, потом пропустили через строй приборов, заявив, что мой биологический возраст в два раза выше физического, что, мол, это хорошо. Потом посовещались непонятными для меня словами и сказали, что аллергия у меня на бытовую пыль, и что это неправда, так как это просто обострение, и надо прийти зимой, а пока принимать легкие таблетки. Мол, помогут.

Таблетки оказались дорогие. В инструкции было написано, что они вызывают галлюцинации и частичную алопецию на волосистых частях тела. Интересно, где? И что такое галлюцинации в сравнении с моими снами?

Редкий случай… Ничего не снилось. Видно таблетки против чиха сработали как минус на минус. Плюс получился. Тяжкое пробуждение. Голова, как будто в тумане. Так, по-моему, пишут. Уже полчаса лежу и думаю: «Где взять силы встать?» Как тяжело до кухни доковылять, кофе сварить. Идиотские таблетки. Наркоз для человека, находящегося без сознания. Так, сначала сползаю из-под одеяла на пол. Уже легче. На колючем ковре долго не пролежишь. Теперь под себя левую ногу и правую руку. Ага, уже живот не колет – приподнялся над ковром. Теперь еще одну ногу (сколько еще осталось?) Теперь толчок руками. Ура, я встал. И лег обратно на кровать. Какого черта я должен мучиться? Я еще посплю…

На перекрестке опять этот длинный «Директор». Вот зануда, в сны залазит! И опять он тормозит возле офиса на спуске бульвара. Успеваю заметить двух мужиков, севших в автомобиль – это те, из сна! Это с ними Сиримава говорила! Нет, определенно что-то не вяжется. Интересно, куда они едут? Почему бы и не поиграть в сыщика? Признаюсь сразу – это была не лучшая из идей. Во-первых, лимузин поперся на Подол и стал крутить там по улочкам. Подол вообще «плохое место для собак»[1]. Хоть трамвай там давно уже не ходит. Опять и опять круги по перегруженным улицам. С трудом удается не терять лимузин из виду, сохраняя безопасную дистанцию. Вот остановились возле гостиницы, один вышел. Вот опять круговерть, вверх по Владимирскому спуску, потом через центр – в направлении правительственных дач, тут уже, на шоссе, пришлось вдавить, как следует. Лимузин шел не менее ста шестидесяти в час. Зря я стал его нагонять. Сразу за Корчеватым гаец, словно поджидая, истерично замахал палочкой. Невнятно представившись, он стал требовать права, обвиняя меня в превышении скорости. Ну, превысил, не я один такой. Полтинником обойдемся. Однако, посмотрев невидящим взглядом на права и регистрационный талон, тот неожиданно сказал:

– За машиной Гриши зачем следишь? – Чувствовалось, что вопрос совсем не формальный.

– За кем? – искренне не понял я.

– За лимузином Григория Рабедунга зачем следуете?

– Да вы что? – Я удивился, вложив все запасы искренности. – Еду в Заспу, у меня отпуск, ищу, где домик на реке снять, – честно соврал я.

Милиционер, не говоря ничего, ушел к будочке и долго там ковырялся. Через просвечиваемые утренним солнцем окна было видно, что он сначала тыкал одним пальцем в комп, видно, проверяя регистрацию, потом говорил по телефону.

Я вдохновенно делал вид, что скучаю на обочине. Мимо, ничуть не заботясь об ограничениях скорости, летели всевозможные автомобили и никому до них не было дела. Я, конечно, сглупил. Тоже мне, наружное наблюдение устроил неизвестно за кем. Ишь, менты Гришей зовут. Знать, социально близкий. Такие обычно считают себя хозяевами если не жизни, то минимум страны. Не мое это дело, куда меня понесло? Мое душещипание прервал гаишник:

– Так, почему скорость превышаем? – радостным голосом произнес он. Видать, убедился в моей неопасности и поверил, а главное, убедил кого надо, что слежка была просто совпадением. Наверное, поздно они меня засекли.

Дальше все пошло по хорошо отработанному сценарию, полтинник плавно перекочевал от меня к нему, и делая вид, что действительно еду искать летнюю дачу, я покатил в сторону Заспы. Проехав несколько километров, уже было решил развернуться, как вдруг в соснах возле каких-то ворот увидел знакомый лимузин. Эх, была, не была, тормозну!

Лимузин был припаркован у входа на базу отдыха «Якорь», известной своей роскошью. Ни рядом, ни внутри никого не было. Да мне бы только спросить, может я с тем мужиком где-то встречался? Что за молельный дом? Может, сны неспроста? Мое осторожное изучение лимузина было прервано сухим щелчком ветки под чьей-то ногой. Оглянувшись, я увидел крупного дебила в костюме и галстуке, который направлял мне в лицо здоровый пистолет. Я даже не успел удивиться, как удар в затылок погрузил меня в темноту.

Как болит голова. И какой идиот включил свет? Зачем меня по щекам трепать. Да слышу я, слышу!

– Вы меня слышите? Откройте глаза! – Женский голос усиливал мои муки. Белый потолок. Низкий для моей квартиры. Склонившееся надо мной лицо незнакомой женщины. Голова болит.

– Где я? – Мне не уйти от банальности вопроса в моем положении.

– Вы в больнице, у вас наркоз отходит. Все будет хорошо, – печально улыбнувшись, сказала женщина.

– Наркоз? Мне что, операцию делали? – Складывалось впечатление, что я все-таки во сне и брежу.

– Вы приходите в себя, с вами поговорить хотят. – Женщина, оставив меня, тихо удалилась.

Минут через десять действительно голова прояснилось, и я даже попытался встать. Резкая боль в спине заставила упасть на кровать. А я думал – башка болит. Сдернув одеяло, обнаружил плотную повязку поперек живота. За самоизучением и застал меня визитер – немолодой мужчина с грустными глазами.

– Здравствуйте, – бодро произнес он. – Я вижу, вы уже вставать собираетесь. Крепко вас наркоз прикрутил, мы даже испугались!

– Вы знаете, – виновато произнес я, – я не совсем понимаю, что и как. Даже не представляю, где я.

– Точно, крепко вас, – сочувственно произнес седой. – Я – следователь по особо важным делам Дуганов. Майор Дуганов, – представился гость. – Вы ничего рассказать не хотите?

– Если честно, я сейчас не только не хочу, но и не могу. Не хочу, потому что голова болит и спина. А не могу – потому что ничего не понимаю. Что со мной случилось?

– Давайте вспомним ваш вчерашний день, – предложил Дуганов.

– Вчера я выехал из дома утром, хотел по магазинам, по базарам. Суббота все-таки. Потом поехал в Заспу. – Тут посыпались воспоминания. Как из прорванного мешка. Шоссе, милиционер, лимузин, удар по голове. Хотя, по-моему, Заспа мне приснилась.

– Вот с Заспы и начинайте, – обрадовался следователь.

– Я вообще очень смутно помню. У меня давно была идея – домик на реке снять, на отпуск. А то проходит, а я все в городе парюсь. Ну, и поехал. Правда, ваш коллега вдруг тормознул меня.

– Не коллега мне гаишник! – брезгливо поморщился гость. – Я же не говорю, что работники политистории – ваши коллеги. Хотя в одном ведомстве вы работаете. Продолжайте. Почему он вас тормознул?

– Ну, раз вы знаете, что тормознул меня гаишник, наверняка знаете, почему. Ему показалось, что я слежу за каким-то лимузином какого-то Гриши. Фамилию не помню. Но милиция разобралась и отпустила меня.

– Все-таки пятьдесят рублей откупного вы ему дали, – проявил осведомленность Дуганов.

– Как водится. Штраф за превышение скорости. Ну, так вот, потом я, уже проезжая по Заспе, увидел тот клятый лимузин. Решил остановиться и объяснить шоферу, что, мол, ничего я не слежу, совпадение вышло. – Не буду же я следователю, хоть и вроде нормальному мужику, про сны свои говорить.

– Ну и как – объяснились? – с улыбкой спросил следователь.

– Да там ерунда получилась. Один с пистолетом, а другой, видимо, по затылку монтировкой. Вы меня там и подобрали, судя по всему – я честно говорил, что думаю.

– Да нет, не совсем так потом было. Потом вы сами приехали в Октябрьскую больницу, с сильным порезом на спине. Крови много потеряли, но держались. Вам хотели вколоть анестезию, заштопать, но из-за вашей аллергии общий наркоз пришлось давать. Вот и провалялись до утра.

Да, конкретно меня вчера обработали. Как я силы нашел оттуда почти до дома допилить?

– А их поймали? – искренне понадеялся я. – Ведь не зря вы здесь?

– А вы ничего, кроме того, что вас по затылку огрели, не помните? – тихо спросил следователь.

– Нет, поверьте. Я даже не помню, как я сюда доехал. А что, что-то плохое еще случилось? – Я сильно встревожился.

– Вы не можете на карте примерно показать, где вы подошли к лимузину? – не обращая внимания на мой вопрос, поинтересовался Дуганов.

На предложенной им карте я показал примерно место. Там просто было отмечено – пансионат «Якорь».

– Да, действительно, там все и произошло.

– Да не темните вы! Что произошло? Мне, между прочим, спину чем-то исполосовали и башка болит. – Я вскипел.

– На том месте, что вы указали, вчера обнаружено шесть трупов. Все как один – охранники Григория Рабедунга, известного бизнесмена и мецената. Еще более известного, как криминальный авторитет «Гриша», – доложил следователь.

– Судя по всему, там была разборка, и вам досталось. Если бы вы хоть что-то вспомнили… – в сердцах посетовал Дуганов.

Ничего вспомнить я так и не смог. Немного поболтав со следователем о всяких делах – видел ли я подозрительные машины или вообще что-то подозрительное, опознав на фото одного из охранников, того, что на меня пушку направил, мы попрощались. Следователь уходил с явным сожалением.

– Извините, а они там что – перестреляли друг друга? – не смог я сдержать своего любопытства.

– Ну, как вам сказать. Гильз стреляных там навалом. Из оружия охраны. Но огнестрельных ран нет. У двоих переносица вдавлена в мозг, у одного поломаны шейные позвонки, один был нанизан на сук сосны, один… Ну, выглядит так, как будто он своим ножом свое же горло перерезал. Жутковатое зрелище. Работало несколько профессионалов. И своих убитых унесли. Не может от такого количества гильз ни одна пуля не попасть. И ни одного свидетеля, – укоризненно закончил следователь.

– А, да! Чуть не забыл, вы машину кинули у травм – пункта больницы. Я боюсь, как бы мои, как вы их называете, коллеги, не оттащили ее на штрафплощадку. Вы ее заберите. Ах, да… Вы же еле ползаете. Вы ведь рядом живете, хотите, я ее вам во двор отгоню? – почему-то вдруг предложил Дуганов.

– Не хочется, конечно, вас беспокоить. Но если не сложно… – улыбнулся я. – И еще…

– Что такое? – оживился следователь.

– Да нет, я просто хотел спросить, почему вы вдруг решили мне помочь?

– Я понимаю вашу тревогу. Бойся данайцев… Если честно, мне очень, я подчеркиваю, очень редко приходится общаться с нормальными людьми. Работа, понимаете ли. Выздоравливайте и никогда больше не пытайтесь просить прощения у бандитов за то, чего не совершали. Чревато.

– А ключи от машины как я заберу?

– Да не нужны мне ключи, – улыбнулся майор.

После вечернего обхода врач, убедившись, что заштопанная спина не кровоточит, а шишка на затылке стухла, отправил меня домой. Благо, живу я рядом. Дорога была не слишком болезненная, но вот посреди пути на меня напала аллергия. Чихание отдалось резкими болями в шве. Дома повязка оказалась в крови. И температура поднялась. Наглотавшись таблеток, коньяка и еще чего-то, я провалился в темноту спасительного сна.

Странно. Я иду и совсем не чувствую боли в порезанной спине. Вот и знакомая подольская гостиница, освещенная в ночи цветными елочными лампочками. Отмороженный охранник. Преувеличенно вежливый мужик за стойкой регистрации.

– Чем могу служить? – вежливо спросил он.

– Я ищу одного человека. Мы с ним в церкви встретились. Он мне помог деньгами, я ему вернуть хочу. А вот как зовут, не знаю. Он мне сказал, что в вашей гостинице живет. Такой высокий, с брюхом. Черные волосы, все время черные очки на них надевает сверху. Как украшение. В светлом костюме.

Очевидно, мой вопрос очень не понравился портье.

– Мы не даем информацию о постояльцах. Это наш принцип, – строго произнес он.

– Ну, если его нет, я подожду, если есть – позовите. Мне очень нужно с ним встретиться, – попросил я.

Вместо ответа служащий выразительно посмотрел на охранника. Тот медленно подошел и положил руку мне на плечо. Не люблю, когда меня трогают мужики. Я вежливо снял его руку, не поворачиваясь к нему лицом. Стоящий за стойкой молча кивнул охраннику. Вот потом охранник ошибся. Он попытался заломить мне левую руку за спину. Локоть правой въехал ему в печень. Но держать удар тот умел. Только руку отпустил. В резком развороте – ребром ладони по горлу и вдогонку ногой в пах. Не сильно, только чтобы отрубить. На работе же мужик. Пока охранник хрипел на полу, я опять обратился к портье.

– Так что вы говорите об этом человеке? – спросил я предельно вежливо.

Побледневший служитель думал, что я не вижу, как его рука медленно опускается под стойку. То ли за кнопкой, то ли за оружием. Гадать некогда. Удар лбом и носом о стойку сделает дисциплинированным любого.

– Он ушел, – пытаясь унять кровь из носа, прохлюпал портье.

– Куда?! – рявкнул я.

– Не знаю, – прохныкал битый. И видя, как моя рука потянулась к его носу, добавил: – В офис, к Грише.

– На бульваре? – вспомнил я место, где парковался лимузин в городе.

– Да, – уже совсем пав духом, ответил портье.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил я, уже стоя в дверях.

Садясь в машину, я заметил, как портье судорожно тычет пальцами в мобильник.

До гришиного офиса десять минут драйва. Особенно по пустынным, уже почти ночным улицам. Надо не забыть купить новые чехлы в машину. Кровь совсем испортила сиденья. Сильно они меня тогда порезали.

У офиса тускло горела лампочка, освещавшая дорогого дерева дверь. Она заперта, как и ожидалось. Ждут меня тут, ой ждут. Громко стучу. Дверь неожиданно распахивается. Тот, который стоял за дверью, только и ждал моего прихода. Раструб милицейского «калаша» уткнулся мне прямо в лицо.

– Руки! – рявкнул охранник. За ним маячили еще двое. Да, шутить они не собирались. Обшарив меня с ног до головы, предварительно поставив руками на стенку, ноги врозь, резко скомандовал:

– За мной!

Ввели в кабинет. Там за столом гордо восседал Гриша и тот, которого я искал в гостинице. Охрана стала в линию за моей спиной. Это и была их ошибка. Но они еще не знали о ней.

– Так что ты должен моему приятелю? – вальяжно вопросил Гриша.

– Да вот, в церкви он потерял трешку, я и хотел ему вернуть. Обидно. Хватится человек трешки, а ее нету.

– Шутник. А мы шутников не любим. И сами шутить тоже не любим. Ты чей? – Гриша действительно шутить не собирался.

– Я ничей, мне просто нужен телефон одной женщины, она с тобой в церкви была. – Я почему-то не смог нормально сформулировать вопрос. Меня отвлекал монитор, на который были выведены камеры внешнего наблюдения. Судя по ним, вся охрана состояла из троих битюгов. Правда, увешанных побрякушками по самые уши. У того, что тыкал мне в спину «калашом», слева еще была кобура с бульдогом.

– Ничего не понимаю. То ты трешку стырил, то телефон бабы нужен. Ты чё, с моей бабой познакомиться решил? – Несмотря на обещания, Гриша явно хотел поблистать остроумием.

– Да нет, она пожилая, у нее еще шрам над бровью, – нес я чушь.

– Ты меня утомил. Короче – кто послал? Какой шрам? – Гриша начинал беситься от непонимания.

– Вот такой шрам, над правой бровью. – Я поднял руку показать шрам над бровью.

Рука, показавшая шрам, не стала возвращаться в исходное положение «почти по швам». Время остановилось и размазалось. Чуть качнувшись влево, я ушел от ствола автомата. Рука, опускаясь, зажала подмышкой ствол, пропустив его в направлении Гриши. Левой рукой тем временем я выхватил из кобуры охранника бульдог. И при этом резко сдал назад. В реальности это все произошло в доли секунды. Бульдог плюнул в руку левого охранника, сжимавшую оружие. Все еще прочно держа автомат того, кто стоял сзади, я резко развернулся влево. Запоздалая очередь третьего охранника прошила спину его коллеги. Продолжая кружение и держа уже сползающий труп, как щит, я сделал полуоборот и вышиб мозги последнему охраннику. Я не собирался стрелять на убой. Вон, левый, тихо лежит в шоке.

Приятель Гриши решил погеройствовать. Он судорожно тянул из-под пиджака что-то со стволом. Его я просто огрел по макушке автоматом. Гриша, надо отдать ему должное, смотрел на все это, не шевелясь.

– Это ты моих, в Заспе? – уже без ерничанья спросил он.

– Они первые полезли.

– Что тебе надо, на самом деле? – уже совсем ни на что не надеясь, спросил Гриша.

– Я же тебе сказал! В церкви вашей, где вы собираетесь, я с женщиной познакомился. У нее дочь Сима и сын Максим. Макс. Он еще прикоцаный слегка. Мне их найти надо!

– Тебе тетя Лиля нужна была? И ты за этим народу десяток положил? – искренне удивился Гриша. – Спросил бы по-людски, я тебе бы и сказал.

– Я и пытался спросить! Только такие, как ты, нормально не разговаривают!

Он молча взял со стола листок бумаги и, порывшись в блокноте, что-то начеркал.

– На. Это ее домашний. Там и адрес. И шрама у нее нет никакого. И сын уже давно не прикоцаный. Только не думай, что тебе все это даром пройдет. – Казалось, он опять пытался командовать.

– Конечно, нет шрама. Ты тоже, ничего себе не думай.

Я тихо ушел из офиса, не забыв залезть в подсобку и забрать кассеты с мониторов внешнего наблюдения.

Да… наркозы, таблетки, удар по башке… Такое до добра не доведет… И пить надо бросать. Прямо бондиада во сне. Еще начну лунатизмом страдать. Может, действительно к врачу пойти? Только к какому? Нервопатологу. Или невропатологу? Никак не запомню, как правильно. И что скажу? Снятся сны, все хуже и хуже? А вот спина не болит. Уже легче. Хорошо заштопали. Легко поднявшись, прошелся по квартире. Интересно, что там у меня на спине? Набравшись храбрости, размотал бинт с бурыми пятнами. В зеркало была видна измазанная йодом спина. Со швом. Почти зажившим. Как там было у Незнайки? «Начинались чудеса». Видать таблетки от аллергии не только сны усиливают.

Пошатавшись по квартире, не зная с чего начать праздный день, решил поубирать. Иногда надо. Только уборка не состоялась. На журнальном столике лежал клочок бумажки. Там было написано незнакомым почерком:

«тетя Лиля. Телефон:…, адрес:…».

Тупо глядя на бумажку, я бессильно опустился в кресло.

Глава шестая

– Следующий! – Это касалось меня.

Орал смуглый пацан с погонами рядового, но не стриженный наголо, значит не нашего призыва, уже стреляный. Видом он похож был на воробья. Ну и ростом, соответственно. Я, уже приодетый в новые сатиновые трусы и новую майку, сделал шаг к столу.

– Размер? – гаркнул солдат.

– Ну, я вообще 48-й ношу, рост 6-й, – начал было я.

– Как отвечаешь? – с угрозой в голосе проревел служивый. – Ты на гражданке хоть лопухом прикрывайся.

Потом он пошел вглубь каптерки и долго копался там. Удивительно, как можно было подобрать такую несуразную своими размерами амуницию. Шинель была примерно в два раза шире меня и с пластиковыми пуговицами. Это подразумевало последующее перешивание на металлические. В свободное от занятий время. То есть после отбоя. Пилотка почему-то очень длинная. И хэбэ не такое, как у всех, а быстро приходящее в негодность, цвета серой глины, импрегнированное. Чем я так полюбился этому солдату?

Уже позже я узнал, что призыва он нашего, но ему неизвестно почему разрешили не брить репу. И кроме того, он мастер спорта по боксу и выпускник физкультурного института. Всегда старался получить командование взводом на физподготовке. И всегда пытался меня унизить. Однажды он не выдержал и с воплями «я сейчас замочу тебя, сука» кинулся на меня. Так вышло, что не допрыгнул, поскользнулся, сильно разбил себе колено. Несмотря на то, что я его и не коснулся толком, больше не приставал. О чем это я? Стойте, что происходит? Я уже служил в армии! И этого Ахметова я уже видел. Это было так давно! Неужели опять через все это дерьмо прокарабкиваться? Да и возраст у меня уже совсем не призывной. Значит так надо. Только смешно себя осознавать опять пацаном.

– Взвод! Атаковать водонапорную башню по полю! В лоб! – Капитан из-за свежевырытого окопа яростно подгонял залегший в снегу взвод. Я не выдержал и, не по-уставному закричал, оглядываясь на капитана:

– Все здесь ляжем! Поле простреливается же! Нам же головы не поднять!

– Под трибунал пойдешь, ефрейтор! Если живой останешься, – громко прошипел капитан. – Вперед! За родину!

Все начали вяло подниматься, чем вызвали захлебывающуюся в восторге очередь шестиствольного пулемета. Говорят, один мотор у него на киловатт. Шестеро упали в снег уже беспомощные. Ну и хрен с вами, командирами! Пойду под трибунал! Мертвый никуда уже не пойдет.

– Капитан, не дури! На хрен тебе наша смерть? – Я уже не задумывался о субординации.

Капитан вытащил пистолет и заорал, бледнея лицом еще сильнее:

– Я тебя, трус, без трибунала сейчас!

Я встал и пошел к окопу. Почему-то пулемет оставался спокоен. Конечно, в спину ему стрелять неинтересно. Или им. Спрыгнул в промороженную траншею.

– Товарищ капитан! – обратился я по уставу, – разрешите обратиться!

– Не разрешаю! Вперед, кровью смоешь трусость! Или здесь ляжешь, предатель!

– Да дурак ты, капитан, дураком был, дураком и умрешь. Только всех ребят положить тебе не удастся.

Ударом приклада в лоб я надолго лишил капитана желания спорить и посылать на пулеметы солдат. Так, наверное, всегда бывает, когда часть, вечно бывшая местом отсидки проштрафившихся детей армейских шишек, вдруг попадает в котел.

Убедившись, что капитан пребывает в блаженном небытии, я прополз до левой оконечности окопа, потом неприметно пробрался в начинающийся прямо у среза окопа кустарник. Кустарник переходил в ельник, огибающий и поле, и треклятую башню.

Все оказалось просто, до пошлости простым. Две растяжки на входе в башню и одна дальше, на лестнице. И автоматическая пулеметная установка. Наводится по ИК прицелу и с отбором целей по доплер-эффекту. Эффект Доплера заключается в изменении частоты колебаний… Короче – стреляла это хреновина в того, кто к ней приближался. Такие на Земле должны появиться лет через двадцать. А вот гляди. Тут, в этой богом забытой Словении уже есть. Главное, эта хреновина легко обезвреживается. Помахав своему взводу из башни и заорав – «Все намана!», я ушел.

Нет, это мой сон! Этого уже у меня не отнимешь. Бред это армейский. Правда, не стал я тогда с капитаном спорить. Все хреново кончилось. Или нет? Не помню уже. Давно это было. Так мы и договорились с капитаном, когда я из этой башни приполз. А ребят не вернуть. На хрена нам та Третья балканская была нужна?

Звонок в дверь застал меня за кофеварительным колдовством. Это оказался Дуганов. Странно, но ему я обрадовался. Он оказался знатоком кофе и даже смог оценить старую итальянскую мокку[2]. Потом мы стали рассказывать анекдоты, обсуждать машины и всякое тому подобное. Я не спешил перейти к официальной части разговора. Слишком уж пугала меня записка, выпавшая из моего сна.

– А вы знаете, ведь вашего приятеля Гришу опять чуть не пришили.

– Когда? – с нотками деланного безразличия осведомился я.

– Так в ту же ночь, как вы выписались, – думая о чем-то своем, произнес Дуганов. – И вот что интересно. Ни Гриша, ни его кореш, ни оставшийся в живых охранник не смогли описать того, кто устроил там шорох. Что-то невнятное бормочут.

– А что, кто-то погиб?

– Одного охранника визитер пришиб. Второго свой – по дури. А вот Гришу кто-то напугал. Сильно.

– Ну, в этот раз я точно ничем не могу помочь. Домой со швами еле приполз тогда.

– Да что вы, вы тут ни при чем. Вот только Министерство санитарии требует полной разработки вас с целью дискредитации. Это я вам по дружбе говорю. Если им удастся с нашей помощью хоть хулиганство вам навесить… Они хотят вам статью с конфискацией пришить.

– Им что, квартира моя нужна?

– Да нет, квартиру не отнимешь. Тут соцзащита сработает. А вот все остальное… Включая интеллектуальную собственность. Что вы им задолжали? – грустно спросил следователь.

– А, догадываюсь. Патенты им глаза колют. Можно подумать, они их смогут использовать.

– Ну, в общем, «жучки» у вас еще не стоят, так что про разговор этот – никто. И, пожалуйста, переходите улицу на красный свет!

– На красный?

– Ой, что я! – смутился Дуганов, – конечно, на зеленый!

Уже прощаясь в дверях, Дуганов спросил невзначай:

– А вы в прошлом году отдыхали? Почему сейчас дома?

– Я в Новом Свете был. А в этом… Если честно, денег нет, да и плохо там стало.

– Новый Свет? Хорошее место.

На том и попрощались. И чего ему дался мой отпуск?

Весь остальной день прошел в каком-то липком состоянии. Я не мог отделаться от мысли, что звонить по номеру, указанному в записке, нельзя, но постоянно порывался это сделать. В итоге любопытство победило.

Длинные гудки, наверное, никого дома нет. Уже порываясь повесить трубку, услыхал в ней агрессивное:

– Але?

Делать нечего. Взялся за гуж – вылетит, не поймаешь.

– Добрый день, а можно поговорить с Максимом?

– А, господин Бартези! Куда же вы исчезли? Мне хоть и говорил Бланк, ну вы помните, это он вас рекомендовал, что вы уехали далеко, но не так же далеко! Сима, бедная, извелась совсем. Ой, вы знаете, она замуж выходит. Молодой человек из очень порядочной семьи, свадьба будет скоро. А вы, наверное, из-за денег беспокоитесь? Так это ж вы совсем напрасно, мы вам все заплатим. Бланк же говорил, чтобы я не беспокоилась, а отдала, как вы сами скажете, а вы уехали и ничего не сказали. А вы знаете, Максим стал совсем другим человеком! Он даже перестал грубить учителям. Он, конечно, мальчик умный, просто учителя его не могут оценить по-настоящему, но ведь выпускной класс – это ж уже следующий! А чего вы все молчите и ничего не рассказываете о себе? Ой, вы будете удивляться, я так много слыхала о вас от Бланка, особенно про то, что вы переговорщиком при ООНе уехали. А вы, правда, там служите? Это так опасно, эти переговоры. Вы же сами себе представить не можете, что эти арабы могут вытворить назавтра. Ой, да что я болтаю и болтаю? Максима же нет!

– Как нет? – вставил я свою пол-копейку.

– Ну что вы подумали, в самом деле! Дома его нет! Он теперь все время в этом ужасном интернет-кафе болтается. Вы знаете, мне кажется, это не место для порядочного мальчика. Там может собираться всякая шваль! Туда, говорят, даже курящие девицы приходят. Они окончательно мне мальчика испортят! Вы не могли бы с ним поговорить про это? Раз уж вы приехали домой.

– Извините, я на самом деле тут проездом, дела, дела. Переговоры опять же, – соврал я. – Вы не знаете, где можно Бланка сейчас найти? Я пока ездил, все связи потерял.

– То есть как, где? Он же с вами работает! Вы же в одной с ним организации!

Приходилось выкручиваться из идиотского положения.

– Понимаете, я тут в спецпоездке. И не имею права общаться по официальным каналам. Бланк просил меня привезти ему одну вещь. Из Фуджейры. Вот надо передать, а на службу – ни ногой. Вы не подскажете его телефон? – Господи, что за бред я несу?

– Ой, ну вы знаете, я даже и не знаю. Он мне давал свой домашний и просил никому не давать. Я боюсь сделать ему неприятность. Вы же сами понимаете, где вы работаете.

Дура трепливая. Если бы я хоть на минутку представлял, о каком-таком Бланке, организации и переговорах идет речь!

– Ну что вы, что вы! Какие могут быть проблемы между своими людьми! Мне Бланк тоже дал свой номер. Но вы понимаете, я не мог в эту поездку взять свою записную книжку! Это не разрешается строжайше! Я и не пытался. Мы договаривались, что я с ним встречусь. Поверьте.

– Ой, ну конечно, я вам верю! Да записывайте ради бога!

Я записал номер, и после, встряв во вновь обострившийся словесный понос тети Лили, попрощался и повесил трубку.

– Алло! Господин Бланк?

– С кем имею честь?

– Вас Стамин беспокоит.

– Кто? По-моему, вы ошиблись номером.

– Вы еще меня представили как Бартези. Тете Лиле.

– Я не знаю, кто вы. Какая еще тетя Лиля?

Отбой в трубке подвел черту. Потом номер был всегда занят.

Я схожу с ума! Я с этими бланками-шманками, с этими гришами забыл выпить свои таблетки сегодня. Вот и сижу, не могу до туалета дойти – чихаю. Не помогает даже только что проглоченное лекарство, надо ждать «релаксирующего эффекта после выпить таблетка в рот головы до следующий час. Ходить под врача, когда сидишь на оперных машинах или три выпивка». Интересно, китайцы что ли инструкцию к таблеткам переводили? Ладно, выпью две, быстрее поможет. Интересно «три выпивка» – это три чего? У меня есть три бутылки пива и одна бордо. Наверное, можно выпить бордо и перелить пиво в одну кружку.

Глава седьмая

В этом лесу живет колдун. Он, правда, так не думает. Говорит – он просто дед. А задание не сложное. Найти деда. Провести через лес. На опушке оставить. Там подберут. Проще простого. Пугала графа в приказе:

«Обеспечение операции – свободный выбор технических средств. Открытый доступ к складам технической части».

Это не каждому так везет.

Говорят, что склад не имеет ограничений по объему. Никто еще не дошел до его конца. Самая богатая фантазия агента обычно была удовлетворена на первых двухстах пятидесяти метрах склада. А на самом деле – ничего особенного. Стеллажи, высотой метров десять, около каждого стремянка, одним концом закрепленная за штангу на предпоследней полке стеллажа, другим – поставленная на колесики. И ездит вдоль каждой секции своя лестница. Никогда не выбирал снарягу по каталогу, самому надо смотреть. Тем более что Цезарь Иванович, кладовщик, и так все объяснит. Он все помнит. И разбирается.

Стеллажи холодного оружия. Экскалибуру тут делать нечего. Правда, все это напоминает мадридский универмаг с декоративными железяками. Ага! Вот есть кое-что. Универсальный нож, сбалансирован для метания. Сталь, после пробы ею стеллажа, показала себя неплохо. «У нас все хорошее…» – пробурчал Цезарь. Да уж не сомневаюсь. Вот и второе – складная приспособь – все, от пилы до зубочистки. Причем на выбор – и Lesermann и Victorinox. Подумал, и отдал предпочтение Старому Свету. Главное, есть плоскогубцы с кусачками.

Теперь к одежде. Кевларовые броники отмел сразу, не говоря уже о титановых и т. п. Мне по лесу ходить, деда вести, а не в черти-кого играть. Да и не поможет это в лесу. Штаны с карманами и штормовку – с удовольствием. Палаточку-серебрянку, универсальную аптечку-автомат, ПНВ волоконный – просто себе как очки обычные, потом понесло, GPS – не удержался, «Абалак-2500», репеллент от комаров. Ну, не люблю их. Потом каких-то концентратов на два дня. Не собираюсь я лопать эту бурду. Тем более в лесу. Хватит. Уже вес есть.

Оружие. Прошел спокойным шагом залы с бронетехникой. Остановился у громады «Королевского тигра». Цезарь не захотел принимать моего юмора по поводу Политехнического музея и, на полном серьезе, пошел заводить машину. Он, видать, любил его, этого благородного сына дурной фамилии. Даже стал убеждать меня, что раз на улице лето, то никаких проблем с резиной в катках не будет и машина доставит меня враз куда надо. Я решил сослаться на патриотизм и попросить «Тридцать четверку», но потом передумал. Юмор у Цезаря специфический. Не стал я заостряться ни на Т-260, ни на винтокрылой бронетехнике и попросил свернуть к стрелковому. Цезарь еще было порассуждал о том, что только совсем ленивый не берет у него безоткатки, а вот на днях, очень грамотный человек интересовался «Большой Бертой». Я пропускал мимо ушей это бурчание фаната. А вот мелко расфасованной взрывчаткой с радиодетонаторами – запасся. Пошатавшись вдоль роскоши стрелковых стеллажей, взял обычный, хранящий название его предшественника, сработанного несколько веков назад, «Смит-Вессон». Не уверен, что смогу обе руки занять стрельбой. Дело такое. Ну, напоследок взял коммуникатор – то, во что вылился «Блютус». Все в ухе.

Лес начинался сразу за территорией базы. Вульгарно – дыркой в заборе. Беспечные древесные лягушки, затаившись на мокрых от росы кустах, бесцеремонно рассматривали меня. Им кто-то сказал, что я их не трону. Вот и знаменитая дырка.

Я был здесь раньше. Правда, не помню когда. Прямо отсюда начинается пробитая через лес дорога – желтая песчаная полоса в обрамлении сосен. Почти всюду обочины ощетинились корнями деревьев. Дорога была прорублена до самого моря, а мне надо было направо по тоненькой тропинке, незаметно уводящей в глубину леса. Коварно таящей в себе растяжку на первых же шагах. Не шевелясь на всякий случай, осматриваю и эту тропинку, и эту растяжку. Совершенно очевидно, что одной растяжкой тут не обошлись. И видно, что именно приводит в действие это нехитрое устройство. Вот перешагну я растяжку и тотчас наступлю на припрятанные под тропинкой силки, которые в момент спутают мне ноги. А навстречу полетит чудовищное полено, подвешенное высоко в деревьях на манер качелей. И конец бревна – отнюдь не тупой.

Легкий, в несколько граммов заряд, запущенный мною с уважительного для бревна расстояния и позиции, завел эту адскую секвенцию. Сначала, после почти неприметного хлопка пластида, вверх взлетает лесной мусор, поднятый затаившимися силками. А вслед за этим, неукротимо, как паровоз, в метре над землей тихо пролетает таран. И, покачавшись несколько раз роковым маятником, затихает.

Ну что, начало положено. Сейчас – не торопиться. И правильно. Через мгновение, словно дождавшись, чтобы полено перестало качаться, затарабанили очереди. Пара малокалиберных автоматических пушек. Они стали приводить в окончательный хаос ловушку и пейзаж вокруг нее. Хорошо, что не меня заодно. Судя по всему, пушки были простые и заранее настроенные на мишень. Вот погремели и затихли. Зато теперь они хорошо видны с моей позиции. Пробраться к ним с безопасной стороны – дело нехитрое. И заклинить затворы просто щепками – еще проще. И, что самое удивительное, подходы к ним были никак не защищены. Да, видать, это только начало.

Неприятный лес. Не слышно птиц, не нравится им тут. А кому понравится, когда паутина на тропинке приводит в действие фугасы, установленные друг напротив друга. И не простые. Почти в полметра диаметром блины, размалеванные под сосновую кору. Внутри состав хорошо известен. На манер часовой скрученная спираль – многие метры стальной полосы, заранее подрезанной на кусочки. За ней взрывчатка. Вот пнешь носком эту паутинку – и коридор метров на сто длиной и на двадцать шириной превратится в напичканный мелкими осколками огненный ад. Только не ставит паук такой странной паутины и на таких длинных растяжках. Эти растяжки и есть отличительная черта «Огненной арахны». Как называют такую ловушку. Это и спасает. Переждав, пока развеется дым от сработавших фугасов, двигаюсь дальше. Только вот что-то совершенно неприметное беспокоит меня. Не могу понять что. Как-то с этой тропинкой не так.

Ладно, потом разберемся, тем более, вон какой хмырь торчит из-за пня. С виду – мирное звено водосточной трубы. Только впечатление жести создает мельчайшая сетка датчиков, такой себе «кругом смотрящий» глаз. Уже увидел меня, но пока не шевелится. Что будет дальше, я хорошо себе представляю. Начнет плевать вверх аккуратными шариками. Диаметром с эту трубу. Невысоко так, не выше моего роста. Подбросит, а сфера эта зависнет на тоненькой реактивной струе, и начнет раскручиваться до совершенно бешеной скорости. И выбросит потом во все стороны тысячи стальных игл. Сначала лечь заставит, если выживу. Потом будут эти шары все ближе и ближе ко мне подлетать. Вообще такая штучка была придумана для того, чтобы живыми брать в плен. Полежит бедолага, пока за ним не придут, или станет подушечкой для иголок. Из-за этого трубу и зовут – «Бешеная швея». Только вряд ли за мной кто-то придет. Лес этот нашпиговали давно, и воевать уже некому. Последняя стадия гражданской войны прошла с применением биологического оружия. Хватило всем. А вирусы мутировали до безопасных штаммов. А кто и куда ставил ловушки в лесу – уже не выяснишь. Один колдун выжил.

Если «Швеи» не бояться, то справиться с ней легко. Надо подойти к ней, прячась за деревьями. Она вообще для открытых пространств делалась. И в лесу ее только дилетант мог воткнуть. Хотя, если неопытный партизан на тропинке заляжет, то там и останется. Или там и возьмут.

И только тут до меня дошло, что беспокоило все это время. Тропинка не заросшая! По ней-то все время кто-то ходит.

Ну зачем звонить по ночам! Дурацкий телефон, так интересно было.

– Да!

– Добрый вечер, Стамин, – голос Дуганова.

Черт, я же заснул в восемь вечера! Сейчас десять…

– А, здравствуйте.

– Вы не возражаете, если я завтра утречком к вам заскочу? Тут новые обстоятельства.

– Да, конечно, всегда рад.

Все произнесено с закрытыми глазами. Чтобы сон не выветрился. Спать… Спать…

* * *

Свет струился вдоль прошлогодней хвои, густо проросшей травой. Первые мысли – какая трава в хвое? Потом потихоньку понимаю – полянка. Хвою снесло с деревьев, эту полянку обрамляющих. Почему же эта хвоя прямо перед носом? А где ей быть? Уже вечность я лежу, уткнувшись носом и в эту траву, и в эту хвою. А что бы вы делали, когда на вас наведена вульгарная снайперская винтовка с электронным прицелом? В просторечии называемая «Освальд». Если вы можете отвалить от линии огня примерно за сто пятьдесят миллисекунд, у вас, конечно, не будет проблем. Сто – на срабатывание системы выстрела, пятьдесят – на полет пули. Правда и то, и другое – вилами по воде писано. Про пятьдесят миллисекунд полета пули можно только предположить из среднестатистических данных. Да и сто на срабатывание – это тоже из общих соображений. Надо же так влипнуть.

Пискнул сигнал антирадара, засек электронный прицел этой винтовки. А что делать? Поздно думать. Залег, с отпадом назад, первое дело. И сижу, думаю. Вернее не сижу, а лежу. Носом в хвою. Задача крайне простая. Если эта хрень реагирует на любое движение, то тут, пожалуй, можно сказать, что выбор есть. Умереть на этом самом месте естественной смертью, но не двигаясь. Второй вариант – двинуться. Туловищем. И тут уж эта винтовка порезвится. Зато быстро. Но при этом есть один важный момент. Намерения примитивного чипа в системе привода винтовки никоим образом не совпадают с моими. Ну, вот такой я капризный. Поэтому лежу и думаю. Первый вывод – на движение хвои оно не реагирует. Я проверил, дуя носом на иголки.

Что за дурацкий лес! Неужели тут никто не живет! Хотя, с такой начинкой, все, что больше хвойной иглы, тут не выживет, конечно. Если оно движется. Так, если за два часа никакой зубр не пришел, чтобы пасть смертью храбрых, спасая меня, будем выковыриваться сами. Левая рука у меня под животом. Надо сказать, затекла до изумления и нечувствительности. Начнем ее разминать. Сжать-разжать кулак, ага, мурашки побежали, и ничего стрелятельного не произошло от моих экзерсисов. Теперь, уже рукой, которую чувствую, возьмем эту веточку, которую брюхом прижал. Ага, она даже шевелится. А винтовка молчит. Тогда попробуем подбросить этой веточкой вон ту палочку… Резкий шлепок, и от палочки не осталось ничего. Норовистой винтовке не понравилось. Значит, делаем вывод. Эта хренотень приведена в боевое положение моим медвежьим шагом через лес. Теперь она нервничает по поводу любого движения. Конечно, может быть, она успокоится через денек. Но вот я, шелохнувшись, успокоюсь раньше.

Скосив глаза, до неузнаваемости, пытаюсь проследить след от пули – на хвое четкая полоска. Как будто двоечник кляксу языком слизнул. Нет, вру! Это Буратино был. Тоже, правда, не отличник. Зато деревянный и не лез в такое дерьмо, как я. Надо теперь репер засечь. Тихонько, как не знаю что – откуда, тяну веточку под животом на другую сторону моего бездвижного корпуса. Получилось. Теперь палочку слева подыскал и дернул. Чвак! Винтовка, всегда готовая, как пионерка Клава, со своей дурой-пулей, тут как тут! И полосочку за собой оставила. Анализируем. Если я правильно оцениваю угол между следами двух выстрелов, винтовка по одиннадцати часам от меня. Расстояние, как определил радар, пятьдесят шесть метров. Для «Смит-Вессона» – дело не очень сложное, если целиться. Но стрелять-то из-под брюха. А брюхо мое, и подставлять его не хочется. Пробуем новый трюк. Сразу предупреждаю, если не получится, к ужину не ждите. Веточкой подкидываем новую палочку и, не раздумывая – переворот на спину. Ага! Винтовка не очень расторопная. Держать может одну цель и время между выстрелами не очень маленькое. Перевернуться успел. Теперь уже много не напридумываешь, движения скрыть нельзя, руки сверху. Только, судя по азимуту, левая рука в тени моего туловища. Тихо-тихо, так тихо, как будто ловлю редкую бабочку ладошкой. Вот он – револьвер уже у меня в руке. Не увидела, зараза.

Ветка, подсеченная выстрелом, начинает медленно, слишком медленно, падать на землю. Но тупое оружие реагирует на самый большой движущийся объект и начинает расстреливать его на лету. Этого мне достаточно, чтобы, опять же используя только движение назад, встать в боевую стойку на колено, выложить пять выстрелов в эту винтовку. Вернее в ее сенсор, легко обнаруживаемый, когда примерно знаешь, где он. Все. Теперь отсидеться минут пять. Вроде все нормально, и спокоен, а вот все время хочется петь песню – «как из клетки горлица, душенька-душа…». Нет никаких сил отвязаться от этого идиотизма.

Вон, умники – поставили медвежий капкан на тропе и листвой присыпали. Лет десять назад. А может и тел. Оно все так и выглядит, как металлолом под гнилыми листьями. Однако я уже ученый. Простым дрыном тычу в капкан, вызывая его озлобленный хлопок… Чем хорош огнемет в системах автоматического огня – он никогда не включается моментально. Сначала надо зажечь фитилек. А так повелось, что фитильки зажигают пьезозапалы. А они всегда клацают. Так мило, прямо зажигалка «Крикет». Этих мгновений хватает на дикое обратное сальто и олений скачок в сторону от того места, которое уже занялось в плевке пылающего бензина. Хорошая приманка – медвежий капкан.

– Ну, чего ты там шумишь? – негромкий насмешливый голос, вывел меня из состояния грогги.

На тропинке, так ревностно охраняемой капканом с огнеметом, стоял человек. Он держал в руке колокольчик, который звонил как бешеный.

Глава восьмая

Не было никакого леса. Был белый потолок, на котором играли радужные пятна от стекол соседнего дома. Было утро. И кто-то в это утро звонил в колокольчик. Нет, какой, к свиньям, колокольчик? Это мой дверной звонок и звонит он, как ему и положено. Громко шлепая босыми ногами по полу, чтобы стоящий за дверью и звонящий так рано и так нагло, понял, что я без фрака и спал только что, а он уже тут звонит, я подошел к двери.

– Кто там? – как можно более сонным голосом произнес я.

– Это я, Дуганов! – радостно сообщили за дверью.

Дуганов? Так мы на десять договорились… Стены на часах показывали одиннадцать. Нет, тут что-то не так. А! Наоборот! Часы на стене показывают! Интересно, из чего они варят таблетки от аллергии? При правильном маркетинге экстази рядом не валялось.

Извинившись, я пропустил Дуганова в комнату. Как и ожидалось, никакого колокольчика у него в руках не было. Поговорили о погоде, о видах на урожай и на цены на евро. Очень кисло. Предложил кофе, на что Дуганов согласился с радостью. Пока я варил кофе, сыщик уныло смотрел во двор. Я не выдержал, благо уже совсем проснулся:

– Не тяните, говорите. Это я Гришиных отморозков побил?

– Да что вы! Я бы вас с конвоем уже в Лукьяновку засадил, если бы это вы. Тут сложнее. Скажите, вы точно в июле прошлого года в Новом Свете были?

– Шоп я сдох! – убедительно сказал я. А что я еще мог сказать?

– Понимаете, есть одна неловкость во всем. Мы за Гришей уже давно ведем негласное наблюдение. Везде, где он бывает регулярно, установили камеры. Так вот. Точно в июле прошлого года, когда вы были в отпуске, кто-то, очень похожий на вас, мелькает на записи возле синагоги, которую Гриша посещает еженедельно.

– Но я, ей-богу, был в Крыму тогда! – сказал я правду.

– Да, я прекрасно знаю, где вы были. Мы проверили. Именно в тот день вы ходили в Грот Шаляпина, и наши люди даже нашли корешок квитанции, которую вы оплатили за вход в заповедник. Я не понимаю, почему вы на той записи?

Ну, что я мог сказать в свое оправдание? Я и сам в бреду живу. А еще и объяснять этот бред.

– Вы знаете, у меня нет никакого рационального объяснения не только происхождения этой вашей видеозаписи, но и еще очень многого. Но вот какие-то обрывочные мысли – есть. Единственная зацепка тут – это некий господин Бланк. Я знаю только его номер телефона. Который вечно занят. Помогите мне найти этого человека, я с ним поговорю, и многое может проясниться.

– Может, мы сами с ним поговорим? Скажите только о чем! Мы все прекрасно выясним, и вам не придется беспокоиться, – с жаром предложил следователь.

– Я ни на мгновение не сомневаюсь, что вы сможете, – улыбаясь, сказал я. – Но, поверьте, я сам не знаю, о чем с ним говорить. Только предчувствия.

– Я не знаю почему, но я вам верю. У вас есть Интернет? – Дуганов явно симпатизировал мне не на словах.

Интернет случайно нашелся. Дуганов энергично набил адрес какого-то невыразительного сайта и, попросив меня отвернуться, ввел пароль.

– Понимаете, это служебный логин, и я не имею права его разглашать, – оправдываясь, разъяснил он.

Потом, под мою диктовку, он ввел номер телефона и фамилию.

– Ха! Адрес вам надо. Нету такого номера телефона, – с нотками иронии произнес Дуганов. – Обманули вас, Стамин. Более того! Такого сочетания цифр нет ни в одном номере телефона на планете! Уж вы поверьте нашим базам данных!

– Но ведь я говорил по этому номеру! Он меня соединил! Правда, теперь все время занято.

– Когда вы звонили?

– Давно! Дайте подумать… – Я действительно не очень ориентировался во времени. – Сегодня какое? Ага. Ну, вчера вечером.

– А откуда у вас этот номер? – В голосе у Дуганова появились профессиональные следовательские нотки.

– От тети Лили, – сказал я глупость…

Дуганов, взяв Лилин телефон, пообещал разобраться.

День прошел в тупом ничегонеделании. Все вокруг казалось призрачным и нереальным. Как во сне. Какое-то зудение по телевизору про высокие трудовые достижения олигархов в борьбе за это. Вечный футбол клубов третьей лиги за выход в четвертьфинал и тому подобное. Ночь, мое пристанище, пришла быстро.

Человек стоял на горе и сердито глядел на меня.

– Ты чего шумишь, лес жжешь? Занятия другого себе не нашел? – сердито, но не зло, вопросил он. Не дожидаясь ответа, подобрал ветку с земли и пошел тушить. От огнеметного плевка занялась трава на поляне. Минут через двадцать удалось совместными усилиями справиться с мелким лесным пожаром. Благо, дождь был ночью.

Перепачканные копотью мы сидели на трухлявом бревне. Я даже и не стал спрашивать. Это тот самый колдун, которого мне надо было вывести из леса. Несмотря на отшельничество, не было в его облике ничего такого туристическо-монашеского, что присуще добровольным отшельникам. Аккуратно подстриженная борода, вытертые, но чистые джинсы. Правда, после пожаротушения в пятнах угля. И спокойный взгляд.

– Нечего тут сидеть, пошли ко мне, отдышишься, – предложил колдун. – Меня Аким зовут, а ты кто будешь?

– Меня зовут Майер. Я за тобой пришел. Ждут тебя.

– Ничего, ждали, еще подождут. Пойдем ко мне.

Аким, не дожидаясь ответа, зашагал по тропинке. И вправду, колдун. Я по ней полз только что на брюхе, отбиваясь от всякой мерзости. А он взял и зашагал в обратную сторону беспечно. И судя по всему, со знанием дела. Я, встопорщив шерсть на спине от ужаса, последовал за ним. Колдун петлял по тропинкам, ни на секунду не останавливаясь, чтобы осмотреться. Теперь ясно, кто тут их топчет. Домик его стоял на живописной полянке, не закрытый забором. Всей охраны – собака, дремлющая на крыльце.

– Ну, заходи, Майер, кофе выпьем, – пригласил в дом Аким.

Внутри дом выглядел потрясающе. Связки трав, развешенных под потолком, стопки старинных книг вокруг стола, обитая одеялом широкая горизонтальная доска возле русской печи. И сверкающий стеклянный шар на кованой подставке, украшающий эту обитую доску. Заметив мое изумление, Аким спросил:

– Что, нравится шар? Он у нас уже четыре поколения. Без него – никак!

– Помогает сосредоточиваться? Или будущее видите? – спросил я.

Аким вдруг громко захохотал. Он даже присел на красивый дубовый стул, изнемогая от смеха.

– Ну, не думал, что ты тоже в колдунов веришь! Да утюг это! В печи грею и катаю по ткани! Удобно!

– Да как не верить? И послали меня за колдуном, и видел я, как ты по тропе шел! Тут рационального объяснения точно не будет.

– Ну, на новом месте всегда трудно рациональное найти. Все в диковинку. А искать надо всегда самое простое решение. Надо знать куда ходить.

– Куда ходить? Легко сказать… Я там же ходил только что.

– Не где, а куда! Лес-то набивали гадостью для войны. Вот и ловит он на каждой тропе гостей. Только ждет он их в каждом месте со своей стороны. А ходить надо в нужном направлении, все хорошо и будет. Анизотропия тут. Запомни, Майер. Ищи простые решения, – повторил Аким.

Дуганов позвонил вечером. Он был явно озадачен, если судить по голосу. Как он и обещал, его ведомство навалилось на тетю Лилю. Вернее, засело вокруг ее дома и стало наблюдать. За день к Лиле приходило несколько человек. Впрочем, все они не вызвали никакого подозрения после негласной проверки. А вот один… Не смогли они выяснить ни кто он, ни как и что. Да еще и потеряли его в процессе слежки. Учитывая полную законопослушность Лили, ее решили пока не беспокоить.

Все это изложил следователь прямо с порога. Чувствовалось в его рассказе что-то от азарта гончей, взявшей след. А мне было страшно.

Глава девятая

…и рискованный прыжок выбросил меня прямо на плоский камень, зловеще нависающий над бухтой. Камень был сер и покрыт мелкой крошкой. Мои ступни, как обмотки у папуаса, защищали графитовые моноволоконные сандалии. Опасения, которые мучили меня перед прыжком, прошли. Подошвы полностью поглотили удар прыжка и позволили сохранить равновесие.

А внизу, в воде проходило жизнелюбивое действо – снимали кино. По больной прихоти или похоти режиссера, финальное объяснение героя и его возлюбленной проходило на мелководье. Прямо в осенней холодной морской воде. Камеры, софиты и прочая хитрая техника были расположены на самой кромке суши. Толстые кабели связывали аппаратуру со здоровенной армейской машиной – генератором. С моего места – скалы, нависшей над водой, было забавно наблюдать за всей этой кутерьмой. Вообще ноябрь – не лучшее время для пляжных сцен, даже если они снимаются на юге. Стоя на возвышенности, режиссер прильнул к мегафону и что-то вещал главным героям, расположившимся в метрах тридцати от берега. Мелко тут было всегда.

Внезапно все затихли. Волна встала поперек моря. Именно поперек – практически перпендикулярно пляжу. И именно встала – спиной неведомого морского чудовища. Неподвижная, пугающая своей скрытой мощью. С ее гребня ветер срывал ошметки пены. Несмотря на ее ужасающие размеры, свет пробивался сквозь толщу воды и придавал всему иррациональный вид. Продемонстрировав свою мощь, волна обрушилась вниз и хлынула навстречу замершим людям. Не дожидаясь развязки, я ринулся в ледяную воду. Я видел, как троих сцепившихся руками человек несет ко мне. Сейчас и меня, вместе с ними, рванет за собой этот жуткий вал воды. И рванул бы, если бы моя правая рука не вцепилась в шершавую оконечность подводной скалы. Она была похожа на ладонь великана, пришедшего мне на помощь. Хватка была настолько сильна, что, когда те трое налетели и намертво впились в мою одежду кто чем, оторвать меня от скалы не удалось.

– Вы и только вы отобрали у меня все! – орала в полной истерике главная актриса. Ее вытащили на берег и даже не пытались приводить в чувство. Она сама, кого хочешь. Несмотря на свою недостижимую звездность и многомиллионные гонорары, выглядела она не очень. В отсутствие макияжа и компьютерной обработки ее туловище было унизительно бесформенно и выглядело весьма непривлекательно. Живот нависал над бедрами белой складкой. А кто сказал, что модные актрисы выглядят иначе?

– Ваша сраная демократия уничтожила мой мир! Вы даже очереди убили! Я раньше стояла в очередях и с людьми общалась. А теперь с вами, козлами! Вы только про водку и думаете, – билась в судорогах протагонистка.

Судя по индифферентности обслуги, в истерике не было ничего нового. Режиссер, обняв меня за плечи, повел в сторону:

– Я просто не могу высказать, как вы много для нас сделали! – убедительно говорил он. – Мне неудобно, но я хочу вас отблагодарить.

Он, порывшись в карманах, достал купюру. Пятьдесят рублей. Потом, поняв неправильно мою реакцию, порылся еще. Следующей была купюра в тысячу пятьсот рублей. Она была сложена вчетверо и явно перенесла стирку вместе с карманом, ее хранившим. Режиссер, извиняясь, начал ее разворачивать. Она трескалась и распадалась…

Я не выдержал и пошел к врачу. Мне его порекомендовали друзья. Парень был и в самом деле внимательный и серьезный. Он грустно выслушал мои сны. Почти все. И грустно повертел в руках очки.

– Так что вы хотите от меня? – спросил доктор. Вернее, он, конечно, врач, но так уж принято – звать их докторами всегда.

– Я не от вас хочу. Я хочу от себя. Я хочу перестать видеть эти сны. Хочу понять – где граница между реальностью и сном. И еще. Я хочу выспаться, – уже совсем тоскливо заключил я.

– Ничего странного в ваших снах я не вижу. Просто проекция дневных переживаний при гипертрофированной самооценке. Плюс, очевидно, накладывается отсутствие самореализации в повседневной жизни. У всех так. Или почти так, – сообщил врач.

В общем – сухой остаток. Таблетки от чиха не пить. Пить валериану. Не читать на ночь. И еще пить таблетки. Те, что он прописал. И главное – побольше физических нагрузок. При этом он на меня посмотрел очень внимательно. Ну ладно, займусь. Буду бегать кросс. Тем более, что Дуганов сегодня опять пришел. Он принес фото таинственного визитера тети Лили.

Дуганов долго выспрашивал, знакомо ли мне это лицо, где я с ним встречался, и тому подобное. На все мои отрицательные ответы следователь согласно кивал головой. Потом мы пили пиво и говорили о политике. А ведь доктор мне говорил – никакой гадости на ночь. Нет, не вышло. Ну ничего! Аллергия идет на убыль, таблетки от нее не пью и все будет хорошо! И еще одно радует. Дуганов забыл у меня фото таинственного человека.

* * *

Утром, впервые за много дней пришедшим не из сновидения, а из обычного сумбурного и незапоминающегося сна, я позвонил Лиле.

– Алё! Слушаю! – как всегда закричали в трубку.

– Здравствуйте, Лиля, это Бартези.

– Ой, здравствуйте, я прямо даже жду вашего звонка! Вы вот говорили, что Бланк ждет от вас звонка, а он-таки нет! Он приходил и говорил мне – откуда я дала вам его телефон и зачем. Ну, так я все и рассказала, и он, по-моему, недоволен! И я даже не знаю, что думать! А вы что, поругались с ним или как?

– Не беспокойтесь, Лиля, все в порядке. Просто оказалось, что мой телефон прослушивался и Бланк боялся, что это не я звоню. Вы же знаете, какая у нас работа. – Врать так врать. – Я вот хочу вас об одном одолжении попросить. И после этого забудем о всяких деньгах. Позвоните Бланку, скажите, что я хочу с ним встретиться. Например, у «Самсона». Сейчас.

– Ой, ну вы меня просто насилуете! Так же не можно давить на старую женщину. Вот я сейчас все брошу и буду ему звонить, – стала упираться тетка. – А что, я вам потом больше не должна буду?

– Да считайте, что уже все забыли про деньги. Какие могут быть счеты между своими? – успокоил я.

Лету пришел конец. С середины августа заморосил дождь. Причем без всякой надежды на лучшее. В прочерченной капюшонами фонарей вечерней мгле еще отсвечивали зеленым листья. Но ждать уже было нечего. Не потеплеет после этого до оптимистического июня или до зноя строгого июля. Уже ничего не будет. До самого апреля теперь месить. Сначала опавшие листья, смоченные августовскими дождями. Потом уже сплошной осенний субстрат, не вычищенный ленивыми дворниками. Зимой, если повезет, чуть припорошит снегом. Но не надолго. Потом опять сырость, морось, холод. Давно стали легендами ослепительно белые сугробы зим моего детства, санки, лыжи, коньки. Уже никто не помнит, что значит доиграться в снежки так, чтобы «в руки зашпоры зашли». Уже никто не строит снежных крепостей. Наверное, я старею, если вспоминаю это. Только в этот вечер пасти некоего Брика у фонтана «Самсон» приходится мне. Не люблю Подол. Что-то в нем оскорбительно провинциальное. Как будто волна серости налетела на Андреевский спуск и не смогла прорваться в верхний город. И тут осела и стала резвиться.

Никто, естественно, в назначенное время не пришел. Да я и не ждал особенно. Выдержав положенные для приличия полчаса, медленным шагом пошел в сторону порта, вдоль набережной. Минут через десять удалось выделить из случайных прохожих одного. Он, со скучающим видом, тщательно осматривал сгрудившиеся вдоль набережной речные лайнеры. И вид у него был нарочито скучающий, и изучал он корабли слишком тщательно. Ну, что же, от нечего делать будем прорабатывать именно эту линию. Я энергично зашагал в сторону Владимирского спуска.

Хвост не отставал, впрочем, наверняка уверенный в своей незаметности. Мимо Купеческого, снова полного скрипок, мимо припаркованных вокруг отеля автомобилей чудовищных цен, вперед, к метро. Тут уже пришлось импровизировать. Расчет был прост. Человек, следящий за мной, будет держать дистанцию. А на подходе к метро я прибавил в скорости, убедившись в сохранности хвоста. Спуск в метро, долгий и унылый, почти бег по коридорам и перронам. Опять подъем на эскалаторе, через другой выход из метро. Чувствую, что метрах в десяти за мной на ступеньках мой ведомый. А теперь – внимание! Последние метры эскалатора бегом, на выход, но так, чтобы клиент заметил, куда я иду. И сразу после выхода из метро – рывок в обратную сторону. На вход. Видя, как мечется на улице тот, который уже больше часа за мной следовал, спокойно из входа перехожу к выходу. Побегав туда-сюда несколько минут, человек уныло побрел от метро. Тут уже я за ним послежу.

Человек шел по улице. Потом вдруг нырнул в щель в заборе, огораживающем заброшенную стройку. Давно, когда еще не было этого забора, через закоулки можно было шустро свергнуться с Липок прямо к Музейному переулку. Потом огородили и прохода не стало. Но вот мне показалось, что человек пойдет именно по тому пути, который знаком уже немногим. Ох, не люблю я заброшенные стройки. Особенно вечером в морось. Но делать нечего, прильнув ухом к забору, я выждал когда шаги стихнут, и нырнул в темноту. Я не ходил этой дорогой лет десять, с тех пор, как огородили, но ориентировался хорошо. Вот за той кучей кирпича, направо, держась рукой за приваренную к арматуре трубу, вниз по еле угадывающимся ступенькам. Урбанистический альпинизм. Главное – пока слышны шаги моего подследственного и, как мне кажется, не слышно моих. Да и преимущество у меня. Сразу, в нескольких метрах от начала, полуразрушенный спуск освещается окнами окружающих его домов. А я – в темноте призрачной стройки.

Вот уже видно, как Брик (а кто же еще?) вышел на последний круг серпантина, отделяющий его от Музейного переулка. Надо перетерпеть и не высовываться на свет, пока он не выйдет на улицу. Вот он во дворе здания – на последнем рубеже между странной тропинкой-лестницей и городом. Так!!! Бегом, чтобы, пока он будет проходить подворотню, проскочить весь спуск. Ага, он далеко не ушел. Идет по переулку. Остановился возле витрины магазинчика очень модной одежды, вошел внутрь. Подождем. Что ему там надо? Уж не костюм от Трусарди покупать? Через полчаса моему терпению пришел конец. При близком изучении с улицы магазин выглядел обычно. Пара скучающих приказчиков, пара тряпок на вешалках. И никого кроме. Тем более, никаких бриков. Ушел, гад!!!

Тренькание дверного колокольчика оторвало приказчиков от разглядывания каталога сотовых телефонов. Они были заметно удивлены посетителю.

– Здравствуйте, могу вам чем-то помочь? – спросил один из них. При этом он вышел навстречу, явно желая вытеснить меня наружу. Что же, вполне типичное поведение.

– Мне нужен носовой платок, в подарок, – не стесняясь, соврал я.

– Да, конечно, у нас есть, что вам предложить. Вот бельгийский батист, только что получили. – Приказчик достал коробку из-под прилавка. В коробке лежала дюжина китайских платков. Впрочем, неплохого качества.

– Почем? – Мне надо было как-то продолжать игру.

– Тысяча долларов за коробку, – с вежливой улыбкой произнес приказчик. – Вполне подходит для подарка.

– А один платок? – поинтересовался я.

– У нас нет цен на один платок. Мы можем вам продать один, но цена будет той же. – Совершенно очевидно, что он так же стремился мне продать этот платок, как я его купить.

– Извините, а рубашку можно?

– Конечно, две тысячи долларов, – с готовностью ответил приказчик.

Рассматривать рубашку, явно синтетическую и местного пошива, мне не хотелось.

– Скажите, а костюм можно померить? Вот тот – черный? – Меня мало интересовал костюм. Меня интересовало единственное укромное место в магазине – примерочная.

– Пятнадцать тысяч. Но вашего размера нет. Можем заказать, но нужно внести залог. Две стоимости костюма, – с готовностью ответили мне.

Я откланялся, сославшись на то, что подарок куплю завтра, потому что нет мелочи с собой, и ушел. Все, что мне надо было, я рассмотрел. У магазинчика не было никакого второго выхода, никаких подсобных помещений и уйти из него было нельзя. Если не воспользоваться примерочной кабинкой. Только она могла помочь Брику уйти от моего преследования. Как же он меня учуял?

* * *

Это был обычный космопорт, каких тысячи. Я прибыл обычным рейсом, формальности были действительно формальными. Штамп в паспорт, и я могу выйти наружу. Единственное – странное замечание офицера:

– Вы поспешите, в темноте гулять не рекомендовано.

Ну и ладно, согласно описанию тут недалеко, а пока только одиннадцать утра по-местному времени. Дорога к базе проходила по живописной местности. Сначала вдоль ухоженных полей с помидорами. Потом постепенно сворачивала в сторону узенькой речки и превращалась в закрытую сверху кронами деревьев галерею. День был солнечный (правда, звезда здесь – не Солнце) и обещал оставаться таковым. База контроля представляла собой некое подобие крепости или, скорее, бункера. Построена она была первой экспедицией в расчете на агрессивность туземцев, однако, если верить докладным, так и не понадобилась. Как средство обороны. У входа меня уже поджидал Найденов – мой старый знакомый. Работали мы в разных ведомствах и не виделись уйму лет. Он был назначен руководителем поселенческой колонии. Его неподвластные контролю патлы ничуть не поредели и был он, как всегда, бородат и длинноволос.

– Ну вот, никогда не думал, что буду принимать тебя как инспектора! – тиская меня в объятиях, заявил он. – Теперь и не выпьешь с тобой толком. Скажут, что подкуп. С целью изменения доклада.

– А мы никому не скажем ничего! – Перспектива быть принятым совсем официально меня не радовала.

Найденов сначала показал мне мое жилье. Выяснив, что я полон сил, предложил сделать первый обход. За десять лет со времени первого поселения здесь все приобрело обустроенный вид. По соглашению с правительством Харайи, так звали эту планету, нам был выделен участок в несколько сотен гектаров, где и построили земную колонию. Цели колонии – сугубо научные. Только что-то в отчетах с базы стало беспокоить земные службы. Вот и послали меня с инспекторской проверкой. Вот и водят меня, как свадебного генерала, по закоулкам и опытным огородам. Тоска…

Потом, набродившись по базе, мы пошли обедать. После была встреча с сотрудниками и обещание полного доступа ко всем документам и прочие формальности. Пора идти в свое новое жилище, отдыхать и собираться с мыслями. Но вдруг негромкая сирена разорвала привычный ход вещей. На нее никто не среагировал.

– Что за шум? – поинтересовался я.

Найденов объяснил, что это сигнал, предупреждающий о том, что через пятнадцать минут все входы на базу будут закрыты и загерметизированы. Сказано было совсем обыденным тоном, и я даже не отреагировал вначале.

– Подожди! Зачем герметизировать? Ведь тут ни заразы, ни жуков-комаров, ничего нет. Что за предосторожности? – удивился я.

– Вечером опасно. Приезжают местные, – объяснил Найденов.

– И что местные? На танцах девок наших кадрят? – вспомнил я наши, еще студенческие, приключения.

– Да нет, они нами питаются. Надо предохраняться, – обыденно сообщил Найденов. Так просто, как будто каннибализм распространен больше, чем курение. Спокойны тон этого заявления пугал.

– А если кто-то остался снаружи?

– Именно так мы и узнали, что они едят нас. – Тон оставался совсем спокойным.

Дальше я наверное поступил совсем нелогично. Я пошел в свой номер и забрал вещи. Подойдя к выходному шлюзу набрал код. Тот с шипением пропустил меня наружу. И тотчас захлопнулся за мной. По команде изнутри.

Тихий светлый вечер. До аккуратного леса далеко. И совсем пусто вокруг. Ан нет. За жестяными баками, недалеко от шлюза, раздавалось негромкое всхлипывание. Там сидела девочка лет пяти. Она прижимала к себе котенка и плакала.

– Ты чего сидишь? Почему снаружи осталась?

– Кузя убежал, а я за ним, – с трудом, не прекращая плакать, объяснила она.

– Пойдем, я тебя отведу.

Она впилась мокрой ладошкой в мою руку и не выпуская притихшего котенка потопала за мной. Никакие наборы кодов на шлюзе, никакое битье кулаками и крышкой бака в шлюз не произвели ответных действий.

– Не откроют, – тихо сказала девочка. – Сашка так остался весной. Не открыли.

От манипуляции с дверями меня отвлек гул мотора. Недалеко от базы остановился грузовик с кузовом, крытым тентом. Откинулся борт и оттуда стали выскакивать люди в темных комбинезонах. С оружием.

– Это местные, – тихо, безысходно прошептала девочка. – Все…

Глава десятая

Дурак этот доктор. Хоть и врач. Помощи от его лечения на два дня. База эта дурацкая… Ну хоть не психованные актриски…

Днем пришел Дуганов. Сказал, что просто так. Рассказывал о том, как поймали русановского маньяка. Как его потом отпустили и опять поймали. Как его молнией садануло при конвое. Я и так про это слыхал, но из первых уст рассказ звучал захватывающе. Потом Дуганов вдруг перескочил:

– Ну что, от тебя тоже ушел этот Брик?

Так мне дураку и надо. Можно было догадаться, что за мной или за Лилей следят неустанно. Густо покраснев, я ответил:

– Да уж. Ушел. В магазин.

– От нас тоже ушел. И магазинчик этот интересный. Цены там такие, что будто сокровища продают. А даже простой сигнализации нет. Хоть бери отвертку и отмыкай ночью дверь. Никто не услышит и никто не приедет. Причем ведь знают, что раз не заключили договор с охранной конторой, так пусть там хоть все вытащат, никто не приедет и не поможет.

Потом мы смотрели телик и непоздно вечером, откланявшись, Дуганов ушел.

Отверткой, говорите, можно открыть? Это интересно!

Путь к вчерашнему магазину, несмотря на сумерки и морось, прошел спокойно и быстро. Вечер воскресения – на улицах в этой части города никого. А вот и дверь магазина. Вот она, отвертка. Хрупнув, дверь выскочила на меня вместе с отогнутой щеколдой. Да, не врал Дуганов. Ничего не взвыло и не засверкало. Тихонько прокрался я через маленький торговый зал. Вот она, примерочная. Не отдергивая занавеску, прошел внутрь. Темно, ничего не видно. Пытаюсь сориентироваться внутри, приложившись ладонями к холодному стеклу зеркала.

Когда идешь вниз по ступенькам, то иногда, очень редко, можешь ступить мимо следующей ступеньки, через одну. Сердце в таком случае замирает, и кажется на мгновение, что летишь через небытие. Так и тут. Я шагнул мимо ступеньки. И оказался в светлом вестибюле. Слева на подоконнике сидели двое и курили. Один из них помахал мне рукой:

– О! Привет! Сто лет тебя не видели! Опять вызвали? Ну, ни пуха!

На всякий случай я улыбнулся неким подобием естественной улыбки и пошел в противоположную сторону. Длинный коридор. Двери с номерами. Ничего особенного. С одной стороны, конечно, ничего, но вот все, что этому предшествовало, превращало мое движение по коридору в последнюю прогулку к эшафоту. Одна из дверей открылась перед самым носом. Листая какую-то папку, вышла женщина. Я знал ее. Наверное. Она, почувствовав мой взгляд, подняла глаза.

– Фарбер! Чудовище! Ты всегда появляешься как с неба! – В ее возгласе чувствовалась скрытая радость. И, как мне показалось, скрытая боль. – Ты давно здесь? Что теперь тебе Ларин навесил? Хоть вечер свободный будет?

Я уже был готов соврать что-то, но не успел. Она вдруг побледнела от испуга.

– Это ты?

– Извините, – я был уверен, что ЕЙ я могу доверять, – я не знаю, кто я. Кто такой Фарбер?

– Иди за мной, – тихо проговорила женщина.

Пройдя несколько метров по коридору, она распахнула дверь и кивком приказала мне войти. Это был обычный кабинет. За столом сидел обычный человек. И его реакция была обычной реакцией испуганного человека:

– Фарбер? – удивленно спросил он.

– У него блок не снят, – сказала женщина.

– Да что тут происходит?? – Мужчина с размаху ударил кулаком по какой-то кнопке на столе. Взвыла сирена. По коридору загремело. В кабинет ворвались несколько человек с оружиеподобными устройствами. И очень испуганные.

– У нас прорыв пассажа! – заорал на них кабинетный мужчина, – что тут у нас происходит?!

Пока я наблюдал эту суету, один из вошедших резко выкинул в мою сторону руку с баллончиком, скорее всего, спрея. Он-то ее выкинул резко, но для меня это происходило, как мордобой под водой. Медленно-медленно его рука стала приближаться к моему лицу. Вот она уже распрямилась и указательный палец начал прижимать кнопочку. Вот уже из сопла вырвалось облачко капель и степенно отправилось мне прямо в глаза. Когда до него осталось несколько сантиметров, я пригнулся, поднырнул под эту руку и вывернул ее в сторону от себя. К лицам других. И резкий женский крик «Не надо!» развернул меня в другую сторону, откуда твердая дубинка летела резко и неотвратимо в мой затылок. Я успел увернуться, однако удара не миновал и дубинка чиркнула по макушке. Больно, не страшно. Второй удар попал в цель. Боли уже не было совсем. Только все вернулось в свои временные масштабы.

Я тихо оседал спиной по стенке, придерживаемый за руку женщиной. Она оказалась неожиданно сильной и не позволила моему обмякшему телу упасть на пол. Несмотря на то, что глаза мои были открыты и я вполне осознавал все, что происходит вокруг, тело мое было совершенно бесчувственно и видел я только то, что происходило прямо напротив меня.

– Куда ты лезешь, Вера? Он же не помнит ни хрена! – Глава кабинета ругал женщину. – Неужели ты не понимаешь, что значит его приход?

Он подошел ко мне, помахал рукой перед глазами.

– Крепко его, – констатировал начальник. – В полной отключке.

Поклацав по стоявшему на столе селектору, вызвал какого-то Игнатова. Игнатов, если, конечно, это был он, хлопнул дверью через мгновение.

– Что стряслось? – услыхал я голос вне поля моего зрения.

– Что стряслось? Этого еще никто не знает. И неизвестно, узнаем ли. Вот у него не сняты блоки, а он в реальности. Что делать будем?

– Как что? Это же сам Фарбер. Не усыплять же, как щенка после чумки? – Игнатов даже засопел. – У него не сняты блоки или не снялись?

– Никто их не снимал! Он должен был сидеть в своем Мухосранске и болеть за местный клуб. Он в слипинг-моде!

– Ну, тогда надо разблокировать.

– Накладывать новый блок на не снятый старый? Вы помните, что было с Меркатором? Ведь вы именно так заняли свое кресло. Вне очереди, после безвременно ушедшего. Или вы хотите, чтобы он понимал все?! Пожалуйста, я могу вам устроить!

Создавалось впечатление, что Игнатов не очень любил начальника.

– Немедленно его ко мне в кабинет! Осторожней, у него вся башка разбита!

Я понял сразу, о чем говорил Игнатов. Легкое сотрясение головы привело к тому, что глаза залило красным. Кровь текла по лбу, по глазам, по щекам. Последнее, что я запомнил – женщина пыталась прижать сложенный вчетверо носовой платок к моей голове. Он пах сандалом и бергамотом. От этого прикосновения стало удивительно спокойно.

– Фарбер, считай до десяти, – громкий голос вырывал меня из темноты.

– Десять миллионов девятьсот девяносто девять, десять миллионов девятьсот девяносто восемь, – начал я.

– До десяти, я же сказал. – Голос был требователен.

– Ну вот и считаю до десяти в обратном направлении. Ты же не сказал, откуда считать. Только докуда.

– Поздравляю вас, господа, блок снят нормально, подмена прошла успешно. Шутки Фарбера нам всем осточертели, но приятны.

Я был дома. Это я уже понимал. Я почти вспомнил, кто я. Но еще я помнил и как я сюда пришел. Кем я был еще. Что-то мне подсказывало, что мое я, Стамина – лучше пока не афишировать.

– Добро пожаловать! Работа ждет тебя, Фарбер, – радостно, пожалуй, излишне радостно, заявил Карански. Карански – шеф службы. Он и был хозяином главного кабинета.

– Спасибо, только почему у меня так башка болит? Раньше вроде не бывало такого? – Мне было интересно, как он объяснит швы на голове и тугую повязку. А я их чувствовал хорошо.

– Вышло так, не всегда же удачно? – расплывчато заявил Карански. – Ты иди к себе, Вера проводит. Отдохни, завтра поговорим о деле.

Понятно. За ночь придумает и легенду, и дело. Без особых приключений, вслед за Верой я прошел через этажи, коридоры, галереи к жилым отсекам. Вот и моя квартира. Вот моя, такая знакомая, библиотека. Прижизненный Грибоедов, Киплинг со свастиками на шмуцтитулах. Потому, что Индия. Вера смешивала джин и тоник, а я, так и не сев, рассматривал фото на стене. Я с кубком Гран-при межвременных гонок. Фото Хельги в торжественном украшении. Последнее прижизненное. Ей тут семнадцать. Аким. В смокинге, белозубая улыбка на загорелом лице. Надпись «Сам ты колдун, Фарбер! Твой Аким». Он так и не вернулся из Первой экспедиции. Единственное фото Жанны Д’Арк. В возрасте девяти лет. Наполеон перед Ватерлоо. У него совсем не было иммунитета от гриппа. А меня тогда трясло на редкость душевно. Сколько этого в моей жизни. Великих людей. Великой боли. И самое ужасное, понимаю, что впервые я помню себя и как Фарбера, и как Стамина. Фарбер. Агент Службы дальней разведки, асс разрешения ключевых проблем. Всегда работающий в одиночку. Специалист по психологии вооруженных конфликтов. Аналитик в области соционики. Восемнадцать языков. Это без гипноподсадки. Всякие немыслимые боевые искусства, стрельбы и пальбы как хобби. Пушечное мясо. Затычка к каждой кровоточащей бочке. Выполнивший около двухсот операций. Многие – успешные. Вот и мундир в стеклянной витрине. Фарбер, который только сейчас понял, что большую часть времени он провел в другой жизни. В жизни Стамина. И еще что-то мучающее. Нечто, не поддающееся воспоминаниям. Как будто из кино вырезали ключевые сцены и превратили его в головоломку. И оставили мне сегодня только невероятную тоску.

Вера уже несколько минут стояла у меня за спиной, держа два стакана с коктейлями.

– Как любишь – швепс с «Бифитером». Голова не болит? – Вера грустно смотрела на меня.

– А почему так невесело?

– Да нет, тебе показалось. Я так рада всегда тебя видеть. Тем более, последнее время тебя все реже и реже вызывают.

Я знал Веру уйму лет. Она работала в аппарате Разведки, была всегда в курсе всех дел. Почему-то всегда грустила, когда я возвращался в Службу для нового дела. Посидев немного, Вера стала собираться к себе. Я вдруг остановил ее у самой двери. Остановил просто, чтобы посмотреть в глаза. Она спокойно смотрела на меня, очевидно ожидая услышать, что же я хочу от нее. Сказала: «Мне надо уходить». И ушла.

Я должен отоспаться. Снов сегодня уже не будет. Их уже никогда не будет. Как много «никогда» за сегодня.

Черт!!! Я не выключил свет. ТАМ!!!

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Наименование службы:

Закрытое – «Отдел бифуркаций», подлежащее огласке тривиальное – «Группа дальней разведки».

Время функционирования: информация закрыта.

Иерархическое положение: высшее по отношению к (информация закрыта).

Цели и задачи: коррекция ключевых моментов развития цивилизации для обеспечения минимизации потерь.

Методы работы: аналитический – расчет вероятности бифуркации с минимизацией негативных вариантов, агентурный – прямое вмешательство на стадии флуктуационной достаточности.

Агентура:

А. Административная и аналитическая группы постоянного состава. Минимальное участие в прямом воздействии. Базирование во вневременном мешке. Привлекается из состава активных агентов показавших себя особо успешно.

Б. Активные агенты. Сотрудники, пребывающие под постоянной ментальной блокировкой во временном континууме. (Спящий режим). Данная группа привлекается к проведению операции с разблокировкой профессиональных навыков на время акции. В последующем – обратная блокировка и перевод в основной режим. Рекомендовано сохранять в профессиональном объеме памяти все данные о проведенных операциях, личные контакты и вновь приобретенные навыки. Информация о (информация закрыта) не сохраняется. Предусматривается перевод в постоянный состав по истечении срока активной деятельности с привлечением к экспертной службе. Время перевода определяется индивидуально. Перевод в постоянный состав активного агента исключает его дальнейший допуск к временным каналам.

– Вот прочти и подпиши согласие на перевод в постоянный состав, – сунул мне бумагу Карански, – хватит, побегал, теперь ты нам здесь нужнее.

Группа дальней разведки была создана давно. Так давно, что вся ее история отнесена к разряду совершенно секретной информации. «Как неподлежащая разглашению во избежание коррекции устоев». Так было написано в Кодексе. Поэтому никто и не интересовался тем, кто, как и по какому случаю открыл первый ключевой канал. В общем – все просто. В истории развития человечества присутствуют ключевые моменты. Именно те моменты, в которых возможна бифуркация, разветвление. Наиболее ушлые теоретики говорили и о тройных ветвлениях, однако никто не доказал этого на практике. Так вот, именно в моменты бифуркации обнаружена возможность открытия вневременного канала и возможность перемещения физических объектов из одного пространственно-временного континуума в другой. И обратно. Природа устроена так, что создает условия, при которых можно повлиять на ключевые моменты развития вселенной и человечества. Вот и создана Группа дальней разведки для того, чтобы выявив эти ключевые моменты, определить способ влияния на события. Вот туда и забрасывают агентов.

Карански повел меня к кабинету. Это теперь будет мой кабинет. Как и написано на внутренней стороне двери. Отныне мои заботы – анализ финансовых потоков с целью выявления возможных вариантов и… В общем, как мне показалось в процессе пространного объяснения – жуткая муть. Но это было мое первое задание как аналитика. И тут уже воротить нос не приходилось. Несмотря на восторженный тон Карански, объяснявшего, какая удача, что меня перевели в постоянный состав, кабинет я делил с еще одним, мало знакомым мне сотрудником. Владимир Кондратьев, судя по табличке на столе. Математические аномалии, судя по словам шефа. Здоровый бугай в очках, судя по внешнему виду. Оказался он компанейским и простым в общении парнем. Сразу вызвался помочь разобраться в контроле информационных потоков и в конфигурации сети. Началась рутинная работа.

Надо сказать, что организация службы впечатляла. Все до последних мелочей было продумано. Даже то, что в самый подходящий момент зазвучал нежный гонг, призывающий всех к обеду, говорило об отлаженности механизма. Обед проходил в громадном зале, скорее похожем на холл фешенебельной гостиницы, чем на столовую при конторе. Необъятные, светлой кожи диваны возле столов-кубиков, блюда самых фантастических видов и кухонь. Уже возвращаясь в свой кабинет, я заметил вдали Веру. Она курила с кем-то из сотрудников. Меня почему-то это расстроило.

– О, Фарбер! Привет! – обрадовалась Вера. – Как ты? Уже въехал в новую должность?

– Ты занята? – невпопад спросил я.

– В каком смысле?

Действительно, какой смысл?

– Ну, вечером, может, пойдем куда? – Я почему-то стал косноязычить.

– Конечно, пойдем, – грустно посмотрев на меня, согласилась Вера.

Чего она всегда такая грустная? Может, я ей досаждаю? Надо будет спросить. Потом.

Надо сказать, что жизнь сотрудников отнюдь не была ограничена стенами конторы и жилых помещений. Несколько циклопических оранжерей окружали здание. В них чаще всего и проводили свободное время. Там мы и договорились встретиться с Верой вечером.

Перед окончанием рабочего дня, уже совсем осоловев от биржевых индексов начала двадцатого века, от всяких оффшоров и прочего, я согласился на предложение Кондратьева – расслабиться по чуть-чуть. К моему удивлению, тот махом выдул стакан водки и почти без паузы начал рассуждать о жизни. О том, какие великие дела мы тут творим, как все хорошо отлажено, и мол теперь, с приходом в основной состав такого оперативника, многое поменяется к лучшему. Потом он начал невнятно катить бочку на какого-то своего коллегу, и тут мне пришлось откланяться. Надо будет с ним поговорить потом поподробнее.

Вера уже ждала меня возле входа в оранжерею. Я извинился за опоздание, сославшись на Кондратьева.

– А, великий Кондратьев неистребим. Где он только водку берет? – засмеялась Вера. – Он еще драться с тобой не лез?

– А что, обычно дерется?

– Да, норовит всем морду набить, а потом утром извиняется и стесняется. Но пока еще никому не набил.

Влажный и теплый воздух оранжереи был наполнен запахом орхидей. Кроме тропической оранжереи, были еще другие, повторяющие земные зоны и зоны далеких планет, по которым расселилось человечество за обозримые миллионы лет. Вообще бытует мнение, что даже мы имеем доступ не ко всему времени, а только к его ограниченному участку. Очень большому, но ограниченному.

Вера рассказывала о своей работе. Она занималась тем, что сводила воедино все, насчитанное большой группой математиков. Потом это все шло в отдел социального анализа. Там и зарождались первые модели развития. Вера смешно рассказывала о Ларине, руководителе отдела подготовки оперативных воздействий. Вспомнили старую историю о том, как он, сам в прошлом оперативник, нырял на Сане в переохлажденное озеро. Уникальность планеты была в том, что почти все водоемы находились в переохлажденном состоянии. Но вот Ларин, старый и закаленный морж, решил поплавать в воде с температурой ниже нуля. Только его прыжок в воду вызвал лавинную кристаллизацию и он просто расквасил губу о твердый лед. Потом сам зашивал ее. Зубы ему вставили уже поле перевода в постоянный состав.

Набродившись и наболтавшись о всякой ерунде, мы присели на замшелую каменную скамейку. Почему-то не хотелось возвращаться домой.

– Фарбер, ты никогда мне не рассказывал, почему погибла та девушка, на фото? Хельга? И вообще я даже не знаю толком об этой операции. Как-то ее не слишком афишируют. Девушка такая молодая и красивая, там у тебя на фото. Вы ведь были почти ровесниками?

Ну почему женщины иногда любят задавать вопросы, вызывающие боль? Если бы еще спросил Кондратьев, то оно понятно, а ей зачем?

Это была моя вторая операция. Надо отметить, что чаще всего на задание агент шел, как тут говорили, вслепую. То есть, попадая в точку события, он осознавал себя обычным человеком, живущим в момент события, вся память о прошлом подменялась на память, соответствующую эпохе. И естественно, агент не знал ни о каком задании, не следовал никаким инструкциям. Он был обычным человеком. Ему просто представлялась возможность проявить себя в определенной ситуации. Естественно, в конторе поведение агента просчитывалось с высочайшей точностью. Именно из расчета на психику и ментальность конкретного человека и принималось решение о его засылке. Именно поэтому так тяжело было осознавать, что все произошедшее в результате той или иной операции – это все твоих рук дело.

С тем моим делом все было очень просто. На Силурге, одной из первых колоний в процессе великого расселения народов, расцвела великая империя. Впрочем, все колонии, по истечении какого-то времени, переживали периоды самодержавного расцвета. Так вот, тогда ситуация сложилась напряженная. Хельга была наследницей всей империи. И в связи с тяжелой, тогда еще никому неизвестной болезнью отца, должна была получить власть примерно через год. Согласно традиции, в семнадцать лет она обязана была выйти замуж. И главным претендентом на руку был князь Ринегурр. В принципе, нормальный молодой человек. Которого просто не любила Хельга. Все должно было произойти после смерти отца Хельги. Клан Ринегурра после заключения такого брака контролировал бы земли, на которых спустя почти двести лет будет построена столица конфедерации. Именно там и будет сосредоточено управление более, чем тысячей планет. Всем, что составит на тот момент человечество.

Так вот, этого, учитывая особенности клана Ринегурров, допустить было нельзя. По расчетам аналитической группы, ничего, кроме термоядерного противостояния, такое развитие событий не принесло бы. Вот и надо было сорвать этот брак во что бы то ни стало. Хельга после неудачного побега покончила с собой. Ринегурры навсегда лишились не только надежд на трон, но и вообще всего. Меня выдернули с гарпуном в спине. Но заштопали надежно. Вот почему у Стамина иногда ныла спина на погоду. Не люблю я эту историю. Вера слушала тихо, не перебивая.

– Разве было обязательно убивать эту девочку?

– Ее никто не убивал, просто так вышло, – попытался оправдаться я, – никто не ждал от нее такой силы воли.

– Неужели ты думаешь, что аналитических ресурсов у нас недостаточно для того, чтобы предсказать поведение маленькой девочки? – рассердилась Вера. – Ты всегда был наивен. Слишком.

– Никто не может предсказать импульсивных поступков. Тем более у девочки в семнадцать лет, стоящей перед перспективой брака с нелюбимым человеком. – Я не был согласен с Верой.

– Ты думаешь, туда не могли послать матерого дуболома? Почему послали тебя, пацана? Ты меня извини, но даже для такого агента как ты, для начинающего – это слишком непростое задание. – У Веры почему-то задрожали губы.

– Вера, я был пацан. И поступал, как мог. Хельга осталась для меня навсегда болью. Не мучай меня вопросами, на которые у меня нет ответа. – Мне действительно было неприятно вспоминать это.

– Ладно, не будем. Только один вопрос. Последний. Кто стал контролировать территории будущей столицы? – Вера задала совсем неожиданный вопрос.

– А? – Это меня совсем поставило в тупик. – Как это? Кто-то другой. Я и не интересовался. Главное – чтобы не было войны! – глупо закончил я.

– Ладно, не буду тебя мучить. Тем более, что ты был совсем мальчиком. Я с тобой познакомилась спустя несколько лет. Пойдем домой, уже поздно.

По пути Вера взяла меня под руку. Мне от этого стало спокойно и тепло. У дверей ее квартиры я спросил:

– Ты меня на кофе не пригласишь?

– Нет. Не сейчас. Дай мне опять привыкнуть, – сказала что-то, не совсем мне понятное, Вера и быстро захлопнула дверь.

Почему-то я облегченно вздохнул. Мне тоже не особенно хотелось продолжения.

Почему Веру заинтересовала эта история?

Глава двенадцатая

Утром Кондратьев встретил меня невнятным «…брру – тро…». Судя по мешкам под глазами, у него оно было не такое уж доброе. Ладно, день прекрасный, кондишен отрегулирован, жить можно. И главное – уже неделю я сплю нормально! И не менее восьми часов! Даже морда растолстела. Значицца так! Сегодня у меня по плану полна горница забот. Анализ акционерного общества «Российские железные дороги» и того, кто и как покупал их акции во Франции в начале двадцатого века. Что-то там не так, видать. Надо собрать все данные, определить основных вкладчиков, проанализировать их во времени и подготовить записку для аккумулирующих аналитиков. Но лень. Бывает.

Долго и тупо всматриваясь в экран монитора, я наконец понял, в чем причина. Надо его включить. Монитор. Не помогло. Хотя картинка стала повеселей. Все-таки, кто контролирует столицу конфедерации на Силурге? И зачем мне это надо?

– Слышь, Вов, а как можно доступ к архиву по старым делам получить? – вырвал я Кондратьева из легкого ступора.

– Пошел ты на, Фарбер! И без тебя тошно! А во-вторых, за такие вопросы и тому, кто задает, и тому, которому задают, оторвут все живое. А меня вышлют в слипинг-моду! Ты знаешь, где я сидел в слипинг-моде? – глядя на меня бычьими глазами, простонал Кондратьев.

– Не знаю, – честно признался я.

– Так никто не знает! А вышлют, и окажусь я нищим на Благбазе в каком-нибудь Харькове, тогда будет поздно рассуждать. Не знаю я ничего про архив. И знать не хочу. И никому не скажу! Вот Брик, допрыгался! Тоже – небось…

– Что Брик? – Меня бросило в жар.

– Как что? Ты что, комп не включал? Сегодня панихида. Исчез при выполнении простого дела. А все почему? Шустрый был, – Кондратьев выдавливал из себя слова с трудом. Труд был тяжек и неблагодарен. – Но я тебе ничего не говорил! И вообще Брик был малоквалифицированный специалист и поэтому не смог справиться с легким заданием.

В последней фразе ясно чувствовалась ирония. Жалко. Я только вчера спрашивал у Карански, где можно найти Брика, и тот сказал, что он будет недоступен еще три дня.

По окончании работы всех собрали в актовом зале. Ходили легенды, что табличку на двери с надписью «Актовый зал» притащили из советской школы хрущевских времен. За ее монументальность. Панихида была занудной. В основном, говорили о том, как важна наша работа. По диагонали, через весь зал, я увидел Веру. Надо было с ней заранее договориться. Сидели бы сейчас рядом. После я отловил Кондратьева и предложил ему расслабиться. Тот совсем не возражал, и, по-моему, к этому стремился. Мы уныло побрели в потоке выходящих из зала в сторону моего жилья. Но тут меня окликнули:

– Фарбер! Ты куда? – Вера махала мне рукой из-за спин.

– О! Привет! Грустное действо. Ты знала его?

– Нет. Так, видела пару раз. Говорят, он пропал на совсем элементарном деле. Аналитики просчитались. Пойдем ко мне?

– Ой… Я с Кондратьевым договорился. Мы с ним поговорить должны. Ну а с ним, ты знаешь, не просто. Здоровье надо!

– Можно я с вами? – с надеждой спросила Вера. – Я не упьюсь! Я сильная!

Ну почему все время такая лягушка попадается! Я должен выудить из Кондратьева все, что он знает про архивы. Не для Веры это! Ну почему такая несуразица?

– Вера, извини. Ты не обижайся, мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО надо с ним поговорить наедине. И я не уверен, что у меня получится в другой раз. Не обижайся. Давай завтра, да? – просяще проговорил я.

Вера расстроилась. Если бы она вспылила, обозвала меня как-то или вообще повернулась и ушла, то было бы легче. Но она просто расстроилась. И согласилась на потом. И ушла. У нее в руках был какой-то дурацкий портфельчик с бумагами. Он стукал ее по коленкам и вертелся в руке.

– Все они сволочи! Только о своей заднице и думают! Их всех поубивать надо! – Кондратьев относился к разряду людей, которые со второго стакана водки (меньшим квантованием он брезговал) начинали всех ненавидеть.

Вначале я пытался понять, кто и по какому поводу сволочь и за что надо убивать. Главным аргументом в кондратьевском монологе было – «потому что они сволочи» и не дают таким классным ребятам, как я и он, Кондратьев, заняться нормальным делом. И, что, мол, они все, сволочи, только о себе и думают. На этом круг замыкался. Замыкался и начинал кружить заново. При очередном «все они суки, сволочи» я успел воткнуть свое: «так кто, все?».

Тут, очевидно, сказались годы работы на Разведку. Я попал в самую бифуркацию. Монолог резко поменял окраску. Кондратьев не выхлебал очередной стакан, а побелев лицом, продолжил речь:

– Вы, Фарбер, зря за них заступаетесь (на ВЫ перешел!), они все тут нами играют, мы пашем, пашем, а потом какой-нибудь козел все под себя подгребает, все, что сделали, себе присваивает! А потом, такие, как вы, еще и вмешиваются в события! Это все не они, сволочи, виноваты, а такие, как ты, сволочь поганая, я таких, как ты, убивал и убивать буду!

При этом он выплеснул стакан, такого дорогого ему пойла, мне в лицо. Опять, как совсем недавно, замерло время. Застыл в рывке стакан с водкой. Медленно стала вытекать из него несуразная струя жидкости. Вот же хмырь! Пьяный в гопу, а так направил содержимое стакана, что оно точно должно попасть мне в морду! Но только пока все это долетит до меня, я могу спокойно отойти в сторону, открыть Киплинга и, пользуясь словарем, прочесть стихотворение про Бинки. «Кошка чудесно поет у огня, лазит на дерево ловко…» А водяра все летит, летит… Хотя нет! Никуда не пойду! Есть идея!

С мерзким шлепком водочная плюха впилась мне в лицо. Кондратьев, тяжело озираясь по сторонам, молча потопал к себе. Ну, может не к себе, но от меня точно. Завтра разберемся.

На работу Кондратьев пришел раньше меня. Бодрым и осунувшимся. Однако не поздоровался и даже отвернулся. Интересно! Кто кого водкой поливал и обещал поубивать? Он сопел возле своего монитора, клацал клавишами и подавленно вздыхал. Я не выдержал:

– Слышь, Кондратьев, ты не бери дурного, я не обижаюсь. У каждого в жизни срывы бывают и тараканы в голове бунтуют. Забыли. Сам виноват, не ту тему завел. Не пили себя.

– Очень мне нужны твои признания, – с явным облегчением в голосе пробормотал Кондратьев. И замолк. Клацанья клавы стали более осмысленные, судя по всему, он полностью погрузился в работу.

Ближе к концу рабочего дня, направляясь в курилку, Кондратьев неприметным движением оставил на моем столе клочок бумаги:

«Твой логин: HALCION

пароль: 123321, потом поменяй на другой».

Ну спасибо! Хоть ты, конечно, и алкаш, но мужик нормальный!

Сегодня у Веры день рождения. Еще у входа в ее квартиру понял, что собралась куча народу. Тем более, что дверь была открыта. Был сам Карански, Ларин притащил букет орхидей. Он что, оранжерею ощипал? Вера о чем-то оживленно разговаривала с Игнатовым. Потом Вера стала знакомить всех со всеми. В общем-то, почти все знали друг друга – замкнутость конторы сказывалась. Вера представила меня какому-то аналитику, его звали Ларом. Тот явно был хорошо знаком с Верой. Помогал ей с напитками и не отходил от нее. Впрочем, она его особенно и не отпускала. Сначала все толклись в гостиной, налегая на бутерброды и выпивку, потом немного освоившись и вручив подарки, разобрались по кучкам и парам. Потом Лар, уже давно державший Веру за руку, притащил откуда-то гитару и попросил меня спеть. Видать, Вера ему что-то рассказала. Слушали все нарочито внимательно, а Лар, сидя рядом с Верой, даже пытался подпевать. Потом мне все это надоело и я ушел домой. Вернее, попытался. Ушел недалеко, прятался в коридорах, так, чтобы не пропустить никого, выходящего из дверей. А расходиться стали уже скоро. Ушли все. Даже Вера, не выпуская руку Лара. Интересно, зачем мне все это нужно? И вообще почему я здесь? Мне спать надо идти. Если получится. Как ни странно, получилось.

>Введите логин

– HALCION

>введите пароль

– 123321

>для продолжения работы необходимо ввести новый пароль и логин. Введите новый логин:

– Postum

>введите новый пароль

– ******

>повторите пароль

– ******

>Пользователь «Postum» добавлен в систему.

ПОЗДРАМЛЯКЛЯ!

А ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО У ТУРЕЦКОГО СУЛТАНА ПОД НОСОМ ШИШКА?

ИСКРЕННЕ ВАША,

БАСЯ ДАННЫХ.

Шутники тут сисадмины.

>search

введите ключевые слова

– Силург столица владение

На такой бесхитростный запрос компьютер прислал бесхитростный ответ. Примерно двенадцать миллионов ссылок. Тоже мне, google выискался. Умный. Постепенно сужая поиск, подбирая осмысленные ключи, удалось из всего этого мусора получить внятное количество линков. Из них один совсем осмысленный:

«Силург, планета столицы конфедерации. Входит в состав Демократической монархии. Фактически под контролем клана Ирдани. Глава клана, сосредоточив в своих руках все технические средства столицы, контролирует полностью энергопотоки конфедерации и является ее законным правителем. Согласно „Хартии девяти“ трон передается внутри клана Ирдани и только внутри клана. Приход к неограниченной власти был спровоцирован падением дома Маз’Араини. Крах Маз’Араини был предопределен безвременной кончиной действующего императора. Смерти императора предшествовало самоубийство единственной наследницы, дочери императора Хельги Сергиус Маз’Араини. Наступивший затем хаос гражданской войны был подавлен силами народного ополчения во главе с Исидором Ирдани, ставшим впоследствии председателем переходного правительства. Затем был избран президентом, затем, подавляющим большинством собранного им парламента, возвышен до статуса короля Демократической монархии. Под его руководством была восстановлена экономика, права человека, социальные защиты. Являясь лендлордом столичных земель, согласно принятой при нем конституции, начал разработки полезных ископаемых. Найденные при разработках залежи торча, уникального неорганического наркотика, не вызывающего дегенерации мозга, были официально законсервированы».

Вот как. Что такое торч, я слыхал. Судя по отчетам, которые я сам готовил, оборот этой дури составлял, в денежном эквиваленте, заметную часть ресурсов конфедерации. Неплохо устроился пан Ирдани. Понюшка торча, около двух миллиграмм, стоила много. Очень много. Распечатку, сложив, я запихал в карман брюк. Завтра покажу Вере. Будет повод встретиться. Хотя зачем мне повод? Мы что, ссорились? И вообще, почему меня так волнует Вера?

Встретиться с Верой оказалось проще, чем я ожидал. Она сидела напротив моей двери. Просто подложив какой-то пакет, чтобы не пачкаться.

– Привет, ты долго сегодня на работе сидел.

– Я не знал, что ты придешь. Сам хотел к тебе сегодня зайти. – Я протянул ей руку, чтобы помочь встать. – Заходи, кофе выпьем.

– Ты почему вчера ушел? Там весело было. Ты обиделся?

– Да нет, не обиделся. Просто мне было не очень интересно. Наверное, устал на работе. Да и тебе было не до меня. – Зачем я об этом? Ведь очевидно же, почему я ушел. И Вера здесь именно поэтому…

– Конечно, обиделся. Лар мой старинный товарищ. Мы давно не виделись. Ты вечно такой, – Вера собралась обидеться в свою очередь.

– Ладно, извини, я, конечно, виноват. – Ну вот. Всегда так женщины. Вместо того чтобы извиниться, сами заставляют другого.

– Кстати, я узнал то, что тебя интересовало! Лендлордом столичных земель после распада империи Маз’Араини стал Ирдани.

– Меня это интересовало? А, да, это про Хельгу. Да нет, я особенно не интересовалась. Просто хотелось узнать, кто получил наибольшую выгоду оттого, что ты нырять умел.

– В каком смысле выгоду? Ведь войны не произошло! Не было трех миллиардов жертв. Никто не стал выжигать планеты с высоких орбит. Так, мелкие местные волнения. – Меня почему-то удивила логика Веры.

– Ты знаешь, меня все время мучает вопрос, а насколько верны наши расчеты? Ведь никто еще не пытался проследить до конца негативное развитие после точки разветвления? Мы умные, смелые, высокоответственные, всегда даем толчок в нужную сторону. А кто определит, что мы правы? Где гарантия, что Хельга бы не взяла все в свои руки и не вывела бы конфедерацию из пике? Вон она как с собой. А ведь много других случаев, когда вообще непонятно, что мы меняли. – Очевидно Веру давно мучили эти мысли.

– Но подожди! Ведь не зря физический канал открывается в точке бифуркации. Ведь это-то уже проверено сто раз! Информацию мы можем сгребать откуда угодно, когда угодно и сколько угодно. Неужели метод анализа столь некорректен? – Я пытался защитить, если не Службу, то хотя бы свою уверенность в правоте.

– Не забудь о постоянных каналах. По одному из них тебя тягали туда-сюда. Для выполнения заданий. А потом обратно. Откуда эти каналы? Ладно, не будем об этом. Это я так, сопли распустила. Мне тебя жалко, – неожиданно закончила Вера.

– Ну, меня-то зачем жалеть? – удивился я.

– Потом, может быть, узнаешь. Ты кофе варишь?

Кофе я варил. Потом мы его пили и болтали уже просто ни о чем. Потом долго рассматривали редкий альбом Босха и пили сладкий ликер.

– Странно, почему если волосы вьются, то каждый повторяет изгиб каждого? – Я держал ладонь Веры в своих и смотрел на ее длинные волосы.

– Не знаю. Ты уже это спрашивал. Раньше. – Вера освободила ладонь. И вдруг, непоследовательно, прижалась щекой.

– Вспомни. Пожалуйста, вспомни, – еле слышно прошептала она мне в ухо. Хотя скорее всего, это просто было дыхание.

Глава тринадцатая

– Ну, как работается? – бодро поинтересовался Карански, войдя утром в мой кабинет. Вернее, мой и Кондратьева. – Что нащипал?

– Вы знаете, ничего внятного. Я ведь не шибко какой крупный бухгалтер. Так, собираю все в одну кучу и наверх – аналитикам.

– Да, там разберутся. А ты ковыряй! Это только начало. Тут нужен новый для тебя опыт. Но в работе мы должны быть точны. Вот, Брика потеряли. Ты же его знал? – как бы невзначай спросил Карански.

– Нет, не знал. Может и виделись в коридорах. – Это уже была явная проверка. Стамин Брика знал, конечно. Но не я, Фарбер.

– Да, конечно, он был совсем на других ролях здесь. Ну давай, заходи, если что. Кстати! Через месяц гонки. Ты как – еще не разучился?

Не прощаясь, Карански ушел. С Кондратьевым он не пересекся даже взглядом.

Это упоминание о Брике меня встревожило не сильно. Конечно, мое появление здесь вызвало у руководства массу вопросов. Но у меня не меньше, и буду я их раскручивать осторожно. Что-то мне подсказывало, что надо очень осторожно.

Осторожно – неосторожно, но все мои попытки найти в базе хоть какие-то данные относительно Брика, Бартези, бифуркации в период, когда я занимался с Максимом, ни к чему не привели. То ли уж сильно засекречено, то ли…

Воскресение. Вера ждала меня у оранжереи леса средней полосы. Уже в коридоре, у входа в лес тут и там была разбросана пожелтевшая хвоя. Натаскали ногами. Лес был пропитан грибным духом. Судя по всему, тут поддерживался вечный август. Даже ежа видели. Набродившись, мы присели на громадной поваленной сосне. Важный от собственной значимости муравей усердно волок какую-то лушпайку по пню. Я положил перед ним соломинку и муравей, как ни чем не бывало, пополз по ней.

– Смешно, – сказала Вера, наблюдая мои манипуляции, – он уверен, что знает куда идет и что делает. А на самом деле – это уже не его путь, а твоя соломинка.

– А ему безразлично. У него думалка не рассчитана на такие мысли. Тут главное, среднестатистическая необходимость движения в нужном направлении. Нам сверху это видно.

– Может, нам и видно. Но кто знает, может, мы тоже давно на соломинке. – У Веры было философское настроение.

– Вера, ты знаешь, у меня, наверное, провалы памяти, – начал было я, поменяв тему.

– Что? – Вера испугалась. Или чем-то встревожилась. – Ты чувствуешь, что что-то забыл?

– Да, мне кажется, что я совсем забыл смысл одной операции. Причем она совсем недавняя.

– А… – разочарованно произнесла Вера. – Это же просто выяснить. Ты имеешь доступ к своим архивам. Конечно, ты мог забыть. Столько блоков и подстановок. Мозги могут не выдержать.

– Так понимаешь, нету ничего про это дело в архивах. Может, сбой где-то в базе данных? Ты же эту кухню лучше меня знаешь. Не поможешь?

– Если смогу, конечно.

Я вкратце изложил историю с Максимом, Лилей, не упомянув, правда, про Брика.

– Да, я пороюсь в архивах, а что тебя там интересует?

– Меня интересует все. Я совершенно не помню ни целей, ни места. Только смутно имена и образы. Мне кажется, я забыл что-то важное.

– Ой, слышишь, кукушка. Давай загадаем, сколько нам жить! – Вера обрадовалась, как ребенок.

– Кукушка-кукушка, а сколько нам жить?

Подлая птица демонстративно замолчала.

– Ну вот! – рассмеялся я, нашла у кого спрашивать. – Спроси лучше у меня!

– Зачем мне спрашивать у тебя? Я и так знаю. Нам еще долго жить.

Кому нужна эта вся суета? Кто дал нам право управлять судьбами? И управляем ли мы ими? И вообще, нам ли дано понять, кто кем управляет? А пока есть лес с затаившейся кукушкой, муравей, давно потерявший свою лушпайку и отправившийся за новой, и два человека в лесу. Нужно ли еще что-то?

Джованни Поллента был главный в гараже. Хотя, как можно иначе назвать стойбище болидов во вневременных гонках? Но сначала вкратце – что такое вневременные гонки. Давно было выяснено, что коридоры вневременных переходов представляют собой нечто, наподобие тоннеля. С одной разницей, что в этом тоннеле не выполняются законы ньютоновской механики. И в те моменты, когда тоннель не открыт для пространственно-временного перехода, он являет собой просто громадную трубу, как правило, не очень прямую. Любой студент второго курса физфака сошел бы в этой трубе с ума от восторга. Никакой Ландавшиц там рядом и не валялся. Сила действия там не равна противодействию. Центробежные и центростремительные приводят только к изменению цвета стенок тоннеля. Ну а скорости движения… Да кто их измерял?

Вот и затеял народ Разведки, много событий назад, гонки в этих тоннелях. Оказалось, что простой прямоточный движок позволяет катить в этом тоннеле и производить странные пространственно-временные преобразования. Если разогнаться как следует – можно выскочить намного впереди соперника, в другом месте тоннеля. Но задача соперника – не дать разогнаться, а сделать это самому. Некоторые особо сумасбродные говорили о том, что все тоннели идут рядом и гонки – это просто обгоны друг друга по параллельным тоннелям. Но пилот болида этого не ощущал, а всего лишь, выжав газ до упора – выскакивал впереди. И потом также оставался сзади. Все это и было гонкой – безумным спортом сотрудников Разведки. Но пока я просто пришел к своему другу Джованни.

Никто не знал, откуда взялся Джованни. Был он тут всегда. И всегда чинил, красил и приводил в порядок болиды к гонкам. Он не был бог весть каким механиком, он был мастером по кузовам. Да в болиде особенно и чинить было нечего. Движок – циклопический примус, как правило, ворованный с боевых истребителей начала двадцать первого века, и кузов. Кузов был гордостью участника гонок. Где кто их добывал для себя – тайна. Я свой выменял у Ларина за ящик нормандских устриц много лет назад. Устрицы были свежие, уложенные в изготовленном из щепы ящичке слоями и проложены водорослями. На ящике была выжжена надпись – кто их поймал и дата – «1815 год». В общем, экологически чистый продукт. Ларин заказал их мне заранее. Его болид (Ларин не умел ездить даже на велосипеде) был стар, мят и беспомощно лежал на брюхе в дальних закоулках гаража Джованни. Но был он сделан по чьему-то заказу у Бертони, и когда я сообщил Джованни, что буду на нем ездить, то вызвал бурю восторгов.

Поковырявшись пару дней с движком, я выкатил это антикварное чудо на асфальтную площадку у гаража. Гараж находился в самом тылу оранжереи восточного ландшафта. Умники говорили – чтобы перебить вонь сакур. В общем, движок завелся с пол-оборота. Меня спасло то, что до стены гаража болид не смог разогнаться как следует. Всего лишь, чтобы расквасить его перёд в жутковатого вида лепешку. От обиды за себя и аппарат я чуть было не расплакался. Но когда я заявил, что хочу его починить, Джованни страшно зауважал меня во второй раз. И согласился руководить работами (читай чинить с моей помощью).

Было это в тот короткий период, когда я застрял в Службе между двумя заданиями без отправки в спящий режим. Несколько коротких недель я кромсал мятое железо, вытягивал его гидролебедкой, потом варил, потом клепал и опять варил, грел и стучал молотком. Потом Джованни лично красил его кузов волшебной краской РРР. Потом бегал в истерике и орал: «Porca, porca, porca!! Porca merdaca!», когда капля воды, упавшая с крыши оранжереи, убила его ювелирную покраску. Потом мы выкатили это все из гаража. И тут стало ясно, почему Джованни согласился восстанавливать эту тарантайку. В чистой, снежной белизны машине угадывался силуэт птицы. Те неприметные изгибы, которые мог создать только великий художник, неважно, что он рисовал – машину или мадонну. Я, увидев впервые в первозданном виде болид, понял – он всегда будет первым. С Джованни мы стали друзьями. И хоть в гонках я участвовал редко и совсем непонятно, как это соизмерялось с жизнью Джованни, всегда мой болид был готов на все «пять». Надо было только прийти к Джованни и спросить – «Как дела? Come va?».

Вот и сегодня я пошел к Джованни. Ведь гонки скоро. Еще издали я понял, что у Джованни новая идея-фикс. Посреди гаражного двора стояло странное сооружение, вроде и похожее на передвижное средство, но уж больно авангардистское. С радостными воплями, яростно сверкая лысиной в лучах осветительных ламп, из недр гаража выскочил Джованни. Был он, как всегда, в жуткого вида болоньевой куртке на синтепоне. Сколько аппаратов и механизмов она пережила? Вся в краске, с дырками от сварочных брызг, она ухитрялась сохранять оттенки изначального красного цвета. В правой руке Джованни держал маленький гаечный ключ.

После объятий, целования воздуха за ухом, расспросов «что и как» и всяких «а правда, что…» Джованни стал рассказывать главную новость. Он восстанавливает знаменитую 2CV! На мой вопрос, где он ее взял, Джованни стал что-то рассказывать про родственников в Бари, про знакомого дона Пижини и что главное – иметь друзей на родине… Надо сказать, что Джованни попал к нам в Службу из Италии примерно четырнадцатого века. Причем, что никто не знает, зачем. И как его знакомые на родине могли помочь с такой рухлядью? Потом он посвятил меня в свои великие планы. Он залатает днище, сделает кожаный салон, и что уже заказал (где???) новые, аутентичные бирки, и что ему обещали разрешить ездить потом на этой штуке по одной из оранжерей. При изложении планов этих громадья Джованни весь светился.

Потом Джованни повел меня вглубь ангара, картинным движением сдернул покрывало и включил столпившиеся у потолка прожекторы. Мой болид, отполированный, без единой царапинки стоял на небольшом подиуме. Джованни был верен себе, как всегда. К гонкам я был готов. Но до них еще было время.

Глава четырнадцатая

Звуки становились совсем угрожающими. Стонущий вой опять поднял нас среди ночи. Создавалось впечатление, что кто-то в очередной раз нарочно будит нас. Безумный призрак, дождавшись, когда мы уснем, с монтировкой в руках носился, тарабаня по стенам, скрежеща по трубам, тыча пальцами в коннекторы силовой линии, вызывая брызги искр. Аким ходил по станции, осматривая многочисленные трубопроводы. Но особого энтузиазма на его лице не было. За большими, разделенными упрочняющими фрамугами иллюминаторами стояла лунная ночь… Ночь на Луне.

Экипаж первой лунной станции под странным названием «Экспедиция» состоял из двух человек. Освещенная орбитальным зеркалом площадка вокруг нее только подчеркивала черноту неба. Постоянное освещение, задуманное изначально для того чтобы снизить вероятность клаустрофобии, усиливало чувство одиночества. Холодные звезды, четкие абрисы скал. Все такое чужое. Строгую и бесхитростную жизнь экспедиции сопровождало одно чувство – мы далеко. Мы одни. Можно быть одному в темном чулане. И когда станет страшно, с криками выбежать во двор к друзьям. Можно одному, совсем одному, ходить по завешенному моросящим дождем городу, провожая взглядом машины. И можно быть одиноким так. Под пристальным вниманием сотен следящих станций, с ежедневным описанием собственного здоровья в сводке новостей. Но быть далеко, так далеко, что даже свет сюда опаздывает. А теперь еще и эти стоны железа.

– Наверное, все это связано с перегревом дьюаров с кислородом, – предположил я.

Действительно, кислород, основа нашей жизни, хранился в жидком виде в дьюарах, расположенных под многослойным покрытием пола станции. Долго сопя над неподдающимися квадратными фальшпанелями, мы наконец добрались до сосудов. Один из них был совсем странного вида – сплющенный, как грелка. Другой хранил первозданные формы – круглый и жизнерадостный.

– Проверь, пожалуйста, предохранительный клапан, – попросил Аким.

Я стал елозить пальцем вокруг клапана, не совсем понимая, как его можно проверить.

– Да что ты в самом деле, – разозлился Аким, – смотри.

Он придавил пальцем клапан сверху. Тот, как взбесившись, отозвался яростной струей испаряющегося газа. С шипением, так похожим на преследующий нас звук, струя била вверх, пересыщая атмосферу кислородом и грозя взрывом.

– Глуши его! – заорал Аким. – Быстро!

Видя мою растерянность, он выхватил у меня из рук приспособу. Тефлоновый ключ-вилочку. Сам клапан был украшен сверху двумя углублениями – для специального ключа. Это позволяло избежать случайностей. Не крутить же его монеткой (откуда она тут?), а если крутить правильным ключом, то не сломаешь. Аким пытался вставить ключ рожками в эти углубления, однако ничего не выходило – струя отбрасывала его.

– Дай, – не выдержал я, – ты не сможешь!

Аким немедля передал ключ мне.

Я прижал плашмя ключ к клапану и постепенно приблизил рожки к углублениям. Струя газа ехидно ударила по кончику ключа… И тут произошло непонятное. В звуках свистящего по ключу газа я различил слабые, тоненькие голоса:

– Ишь, как старается, сейчас у него получится! Всегда хитер был!

Второй голос вторил:

– А спрашивается, зачем? Зачем суетится? Все и так понятно. Никуда им не деться.

Рожки ключа плотно вошли в страховочный болт. Струя газа затихла в пол-оборота.

– А что с тем дьюаром? Чего он сморщился? – Меня беспокоил другой сосуд.

– Я точно не знаю, но возможно, так предусмотрено. Чтобы пустые бочки места не занимали, – предположил Аким. – Утром, при связи, спросим. Думаю, эта ночь будет спокойной.

Отдышавшись от схватки с дьюаром, Аким ушел в наш кубрик, микроскопическое помещение для отдыха. Я умылся ароматической салфеткой и, одевшись в комбинезон для отдыха – белый, эластичный, тоже пошел в кубрик.

Аким склонился над журнальным столиком. Столик, по мысли конструкторов, должен был скрашивать наши вечера. Или еще что там. Крышка столика была прозрачная и накрывала небольшой аквариум. В нем резвилась дюжина разноцветных рыбок. Ярких и беззаботных. Сейчас Аким поднял крышку стола и рукой выгребал из аквариума рыбок. Выловив, он отпускал их прямо в чуждую им среду. Рыбки начинали резво плавать в воздухе. Одна, рванув было в мою сторону, резко развернулась. Легкая струя воздуха от ее хвоста тронула мою щеку.

– Ты что, – испугался я, – они погибнут!

– Неужели ты до сих пор не понял – ты вправе решать, куда им плыть. Где им плыть. Неужели ты не понял – только ты! Ведь ты принимал гораздо более важные решения, чем это! Или это были не твои решения? И тут хватит им кислорода.

Злобный, неестественный звук потряс станцию. Все двинулось вниз. Высоко в потолок улетели рыбки, оставшиеся в своей воздушной струе. Станция уходила под землю. Хоть и была она на Луне. Как завороженный, я смотрел на вздымающийся горизонт, на грунт, поднимающийся от нижнего среза иллюминаторов к верхнему. Каждая песчинка скрежетала по ситаллу иллюминаторов. Каждая – своим, гнусным звуком. Холодный страх сковал мышцы спины в ожидании разрыва оболочки станции. Почти так маленький ребенок ждет хлопка воздушного шарика, когда его надувает отец.

– Аким, уходим отсюда, в соседний отсек! Быстрее! – заорал я.

– Ты, наверное, хочешь умереть помучившись? – спокойно спросил Аким. – Неужели непонятно, что если лопнет обшивка, то никто нам не поможет? Не суетись. Сядь.

Я не смог последовать его совету. Выскочив в соседний отсек, я только там понял, что он тоже был внешний и в иллюминаторах его будет тот же серый, с коричневым отливом грунт, уже поглотивший нас под завязку.

В иллюминаторы пробивался нежный свет. Видно было, что в маленьком, огороженном плетнем дворе валялся кузов старого «Москвича», проржавевшего во многих местах и совсем уже непригодного. В остальном, дворик был чист и подметен. Метла стояла в углу. Я рванулся в кубрик. Там никого не было. Резкие, железом по железу, удары заполнили станцию. Главный шлюз был распахнут. Мужик в ватнике лупил кувалдой по подвеске шлюзовой двери. Ничуть не обращая на меня внимания. За дверью была видна проселочная дорога. По гальке, подпрыгивая, как пустая коробка из-под обуви, несся задрипанный вездеходик. Лихо тормознув у шлюза, он выпустил наружу приземистого начальника. В синем халате, пыжиковой шапке и с мохеровым шарфом вокруг рудиментарной шеи.

– Аккуратно рубай, всю жестянку попортишь! – яростно заорал он на мужика с кувалдой. – Мы жестянку эту на плуги пустим.

– Здравствуйте. – Начальник протянул мне плотную ладонь, глядя при этом в сторону. Потом он понесся давать новые указания, ничуть не заботясь о выполнении первых.

Я вернулся на станцию. Повсюду чувствовалась деловая разруха. В кубрике женщина, вида школьной технички, споро подметала скукожившихся рыбок с пола. Задний шлюз тоже был распахнут. Непонятным образом он переходил в длинную веранду. На ней стоял Аким, нежно обнимая мужчину одних с ним лет.

– Стамин, знакомься! Это мой отец! – Отец Акима пожал мою руку. Было видно, что ни о чем, кроме своего сына, он не думал. Да и Акиму тоже было не до меня. Они стояли друг напротив друга и разговаривали. Без слов.

– Ой, привет! – окликнул меня знакомый голос. Хельга в смешной вязаной жилетке стояла совсем рядом.

– Вот видишь, я уже и не думала, что мы встретимся! У нас тут хорошо! Как твои дела?

Ей было все те же семнадцать.

– Ты удивляешься, почему я в этой деревне? – Не дождавшись моего ответа, продолжила Хельга. – Я здесь тебя жду. Ты представить не можешь, как много лет. Не забывай, те, от кого ты ушел, ждут тебя вечно. Вот видишь – моя вечность уже окончилась. Я дождалась. Ты знаешь, что такое ждать вечно? Ждать, зная, что тот, кого ты ждешь, не виновен в этом. Ждать, зная, что тот, кого ты ждешь, уже забыл о тебе. Ждать, посылая письма без адреса, потому что тот, кого ты ждешь, уже давно сменил его. Ждать, когда уже знаешь то единственное место, где вы сможете встретиться. Мы встретились. Ты не предал тех, кто ждет тебя.

– Стамин! – раздался голос Акима, – вот видишь! Все так просто! Я же говорил, ищи простые решения. Знаешь самое простое решение? Хочешь, я тебе его открою? Купи ей бриллианты!

– Не надо здесь, – тихо сказала Хельга. – Купи их там. Там. – Она показала рукой в небо. – Например, в Неаполе…

Разве купить бриллианты – решение?

– Нет, ты не понял! – Голос Акима звучал внутри меня. – Простое решение очень близко… и еще… Никогда не предавай себя.

И еще…

Ну вот… Все вернулось. Мои сны. Отличие в том, что теперь я точно знаю, что это просто сон. Аким погиб давно. И меня не было рядом. Хоть это и была первая постоянная лунная база «ЭКСПЕДИЦИЯ». Готовая к первому контакту. Исчезнувшая бесследно.

Нет, я не предам. Спасибо, Аким. Я не предам тебя, Хельга. Не предам себя. Как только пойму, кто я. Как только пойму, кто ждет меня.

Глава пятнадцатая

– Фарбер! Все в порядке?? – Испуганный голос Веры выдирал меня из сумрака.

– А? – Мой голос как будто вылетел на октаву выше. Сердце ухало напуганным филином…

– Ты кричал во сне, – Вера каждым звуком произносимых слов возвращала меня в действительность… Самое ужасное, с возвращением в действительность улетало что-то очень важное. То, что я уже почти понял.

– Мне приснился страшный сон. Я там видел. Что-то важное. Теперь не помню, что…

– Вспомни, Фарбер, вспомни! Только сам! – Неожиданно Вера заплакала. – Вспомни все, ведь это так просто!

– Вера, – я вдруг решился, решился так, что сердце провалилось куда-то в темную глубину, – я все помню.

– ЧТО ТЫ ПОМНИШЬ? – В голосе Веры услышалось что-то, сотворяющее мир.

– Я помню, что я не только Фарбер. Я помню себя в слипинг-моде.

– Да? – Почему-то Вера произнесла это спокойно. Как вопрос учительницы в школе. – И что же ты там?

– Ну… я там так себе… какая-то мышиная возня.

– И больше ты ничего не помнишь? – тихо, с надеждой проговорила Вера.

А что я мог помнить еще? Что за дурацкие вопросы задают женщины, когда ты им доверяешь самое главное…

– Фарбер, твоя миссия с инспекцией земной базы, на этой, как ее..? Планета – забыла название? Мы эту акцию на инструктажах учим, как классику. Вот почему ты тогда, плюнул на все и остался вне бункеров колонии. Зачем ты, ставя под угрозу всю акцию, стал девочку спасать? – Вера вдруг переменила тему.

– Я и сам не знаю. Вдруг показалось, что следуя правилам, ничего не узнаешь.

– А если бы по правилам получалось – ты бы не стал этого делать? – Вера, по-моему, провоцировала меня.

– Понимаешь, тут нет сослагательного наклонения. Если бы можно было действовать по правилам, то не надо было бы идти напролом, рискуя. Но там правила игра были таковы, что выбирать не приходилось. Ты же знаешь сама, что было в итоге.

– Нет, известна только внешняя сторона той операции. Как ты неординарно поступил и добыл ценнейшие сведения, изменившие в будущем подход к внеземным колониям…

Тронутая Верой струнка завибрировала, возвращая меня в то давнее дело.

…По хорошо отрепетированному плану, выпрыгивая из кузова машины, люди выстраивались в цепь. Вооружение их состояло из узких длинных палашей, привязанных к широким кожаным поясам. Оно не вязалось с тяжелым армейским грузовиком.

– Сейчас начнут лазить по нышпоркам, – прошептала девочка, прижимая к груди котенка, – и нас найдут.

– Ну, это мы еще посмотрим. Кто кого найдет! – не очень внятно успокоил я. – Ты тут посиди, я разберусь.

– Не надо, дядя! Они вас съедят. – Девочка вцепилась в мою руку.

– Ничего, если съедят – на всю жизнь изжогу заработают, – пошутил я какой-то цитатой.

Не скрываясь, я пошел в сторону по-деловому двигающейся цепи.

– Эй, молодые люди, вы не меня ищете? – Мой голос прозвучал дико в этой рабочей тишине.

Ближайший из прибывших, не раздумывая, направился ко мне. Он на ходу вытащил свой клинок, очевидно, намеревался меня освежевать. Если, конечно, верить тому, что говорили о местных перед этим.

Никогда со мной еще не обращались, как с козлом на закланье. Местный совершенно спокойно подошел ко мне и без всяких обиняков или там рассусоливаний махнул клинком от плеча. С целью снести мне голову. Удар у него получился точный и быстрый. Но прошел на два сантиметра выше моей головы. Я, в общем, тоже тренировался. Раньше. Не испытывая судьбу, я шагнул влево, захватил кисть туземца, еще продолжающую свое бессмысленное движение с зажатым в ней клинком, и, резко вывернув, вывалил из разжатых пальцев клинок. Конечно, это бы не получилось так ловко, не добавь я резкий удар коленом между ног. Клинок не успел упасть на землю, как я подхватил его. Вроде теперь я вооружен. Хотя все это похоже на какой-то бред! Станция, оснащенная так, что может смести все живое с поверхности этой планеты, боится каких-то пижонов с длинными ножами. Точно, бред!

Мой неудачный соперник не утихомирился, а вдруг, все еще кривясь от боли, ринулся на меня с невесть откуда вытащенным ножом. Уже нормальных размеров. Но не дотянулся до моего горла, напоровшись на свой собственный клинок. Я его уж очень неудачно, с точки зрения нападающего, выставил вперед острием.

Особенно радоваться победе в спокойной обстановке не пришлось. С десяток соратников поверженного бежали ко мне с ужасающим сопением. Но если они так же искусны, как их приятель, то это не проблема. Да, судя по тому, как они летели кучей на меня, та же фигня. Но помахать придется. Толпа налетела, как рой пчел. С той разницей, что сразу много фехтовальщиков на одного напасть не могут. Тем более бездарных. Привычных воевать с теми, у кого парализована воля. Пока половина из нападавших окружала меня с флангов, мне удалось разобраться с теми, кто пошел в лоб. Не надо никаких умопомрачительных па, сложных вольтов или круговых вращений клинком в обратном хвате. Хотя обратный хват пригодился. Именно им, плавным движением снизу вверх, удавалось одновременно и отбивать резкие удары лезвий, и вспарывать животы нападающим.

Громкий гортанный окрик вернул всех на исходные позиции. Всех, кто мог возвратиться. Из-за спин тяжело дышащих туземцев вышел один. Наверное, начальник. Этот, судя по всему, уже не дилетант. Не побежал, не стал размахивать железом. Не оборачиваясь, жестом приказал своим не двигаться. Изящным движением, показывающим руку высоко тренированного бойца, он вытащил свой клинок и встал в боевую позицию в нескольких метрах от меня. Смотрит, не мигая, в глаза. Лицо сковала непроницаемая маска – такой не выдаст мимикой своего следующего движения. Крадучись, щупая почву ногой в мягком сапоге, начал он двигаться по кругу, заходя справа. Также, глядя ему в глаза, я стал двигаться в противоположную сторону. Остановился, потому что дальше нельзя, подставлю спину этим деятелям – они быстро чего-нибудь в нее воткнут. Противник начал обратное движение. В какой-то момент, который ему показался удачным, он вдруг, как молния, метнулся на меня. Я отстал от него только на мгновение, и встретились мы в центре круга, который только что очерчивали шагами. Только раз соприкоснулись клинки. Его, несущийся мне в живот, и мой, описывающий крутую дугу снизу вверх. Резко крутнувшись на месте, противник успел блокировать удар, который я на возврате в исходное положение моего клинка назначал его спине.

Через мгновение мы были на исходных позициях. Да! Не такой он тривиальный, этот туземец. Опять топтание по кругу, опять непроницаемое лицо напротив. Ах, какая неудача. А он меня достал. Из слегка рассеченного лба струйка крови подло поползла на глаза. Этой моей секундной мысли о постороннем хватило, чтобы спровоцировать новую атаку. Уже уверенный в своей победе местный метнулся, заранее входя в финт, поставленный именно против моего обратного хвата и нацеленный точно в печень. Только перехватывать клинок из обратного в обычный хват я умел очень быстро. Одновременно с уходом в сторону. Выставив острие так, что оно становилось совершенно не доступным для блока.

Мы опять стоим на исходных позициях. Уже не двигаясь, но храня взгляд глаза в глаза. Что-то незаметно изменилось во взгляде противника. Буравя меня уже не безразличными, а ненавидящими глазами, он медленно, не меняя боевой позы, упал лицом вниз. Даже не дернулся.

Туземцы, помолчав немного, без особой суеты забрались в грузовик и уехали.

– Там было все просто, – вернулся я из воспоминаний в реальность, – все дело в грибах.

– Каких грибах, ты о чем? – Вера не совсем поняла ход моих мыслей.

– Плесень, психотропные миазмы местных болот, которые подавляли волю обычных людей, но обеспечивали господство тех, кто хоть как-то мог противостоять этой гадости.

– Ничего не поняла. Все ведь нормально было. Никто особых девиаций не замечал?

– Так случилось, что именно руководитель колонии и был устойчив к этой дряни. А он, в силу своего воспитания, менталитета, называй как хочешь, был человеком специфическим. Самоуверенный, но боящийся любой силы. Патологически боящийся. Да еще из провинции. С апломбом и амбициями. Ему выгоднее было держать в страхе всю колонию и чувствовать себя богом, чем заняться этими каннибалами.

– Болота уничтожили после твоего отъезда?

– Да, это случилось уже без меня.

С самого утра я отправился к Ларину. В голове вертелись заранее отрепетированные фразы. Впрочем, еще никогда такая репетиция не помогала. Все всегда происходило не по намеченному плану. Ларин встретил меня приветливо и сразу потащил в глубь своей лаборатории. Я помнил это, жутковатого вида, помещение. Управляемый доступ к порталу.

– Ты у нас давно не был! Вот смотри, у нас уже система полностью под компьютером, – взахлеб стал рассказывать Ларин. – Теперь все намного проще! Как только аналитики приходят к выводу о возможной бифуркации – вся информация сразу сбрасывается по сети на наш портал. К моменту, когда оперативник готов к заданию, портал уже начинает открывать вход на точку. Теперь ошибок нет!

– Хотя с тобой ошибок быть не могло, – задумчиво добавил Ларин.

– Это почему же? – встрепенулся я. – Я что, такой крутой?

– Ну… – вдруг смутился Ларин, – это я так. Считай образно выразился. Ты же наш ключевой агент. А ключ у нас один!

– Ладно, не буду задавать дурацких вопросов. Вот меня только одно мучает. Я почти не знаю, чем мои акции оканчивались. Это же в итоге фактическая история. Где бы посмотреть?

– Так купи краткую историю ВКП(б)! – сострил Ларин. – Да проще простого! Иди в свой аккаунт, там всегда есть ссылки на анализ последействия.

Что же, пороемся в собственном досье.

Унылое сопение Кондратьева в нашем общем офисе навевало какие-то смутные реминисценции о жизни Стамина. Но очень смутные. Да, ладно. Сопит, через плечо не заглядывает, и на том спасибо. Так что там с личным аккаунтом?

Да видел я этот аккаунт тысячу раз! Все те же малопонятные дефиниции задания. Время, миссия, лаконичное описание возможных бифуркаций. Какой-то идиот считает, что если использовать специальные термины и их сочетания, это будет выглядеть умно. «Девиация, с возможностью странного аттрактора в имперских влияниях с дальнейшим ослаблением связей панславянского монархизма. Верифицированная возможность лакун в литературных пандемических модификациях». Это по-нормальному – Бонапарт всем выпишет, Польша не будет под Россией и потом Пушкин не напишет «Онегина». Это я так думаю. И в таком духе. Что и как надо было делать, непонятно. Только короткая запись против графы «миссия» – «имплантация мотиваций проведена». Бред… Хотя, подождите, что там мне Кондратьев на листочке написал? Так, начнем по новой, войдем сначала по тому логину. А потом попросим опять данные на Фарбера…

Да… Как-то оно все не так выглядит… Совсем не так…

Акция – код: «Небо над головой»

Проблема: «Возможное угасание цивилизации в ситуации подавления мотиваций»

Цель: «Создание новой элиты на фоне интервенции мораидов»

Метод: «Полное погружение агента»

Исходное: 294456 werg 38466 lk dk276 729

И в таком духе…

Отличий в разных миссиях не много, в основном в графе «метод» – или полное погружение или предварительный инструктаж… Конечно, с Лариным на эту тему не побеседуешь… Кондратьева подставлять не хочется. Он же от души мне вход в систему подарил! Хотя вот еще странное – что за графа «исходное»? Она почему-то, начиная с девятого задания, вдруг пропадает…

– Слышь, Кондратьев, – прервал я сопение коллеги, – я тут свой файл глянул, там мне непонятная графа попалась. Написано – «исходное», а потом цифры и буковки всякие. Не знаешь, что такое?

– Ты бы, Фарбер, не мелькал моим пассвордом по сети, хвост прижмут, а я все отрицать буду! – сердито проворчал тот. – Это исходные данные для открытия временного канала. Ты же у Ларина видел железо его… Там пока кучу цифр не введешь, канал не откроется. А цифры считают аналитики. Не нам чета.

– А почему у меня это «исходное» исчезает, начиная с девятого задания?

– Вот только не надо прикидываться и делать вид, что все кругом идиоты! – Кондратьева вдруг очень возмутил этот вопрос. – Иди ты Фарбер на! Проверяй кого-нибудь другого! Пусть он тебе славу поет и в ножки кланяется.

Кондратьев резко встал и, хлопнув дверью, ушел куда то. Чего это он так?..

Что такое одиночество? Это сила или слабость человека? Я был бесконечно одинок, когда был Стамином. Несмотря на друзей, работу, заботы и радости. Это одиночество было моей силой. Мне было плевать на все и в первую очередь – на себя. Как идет – так и идет. Я, Фарбер, – практически одинок здесь. Нет у меня ни друзей, ни дела. Я уже давно понял, что моя аналитическая служба – просто времяпрепровождение. Нет вечерних гостей, нет споров о вечном и ему подобном. Все это похоже на солдатскую службу – кругом толпы народа, а ты один. Но я не один. Здесь – не один. И в этом моя слабость. И сила, уже совсем другая.

С Верой мы встречались вечером у зимней оранжереи. Как всегда, у входа были свалены лыжи, санки и другие приспособления для снежных развлечений. Вера, наверное, уже побывала там. Она раскраснелась, расстегнутое пальто было покрыто мертвыми снежинками. Ее вьющиеся волосы разметались по плечам и тоже блестели капельками бывшего снега.

– Ой! Там так смешно было! Мы с ребятами в снежки играли! Это из нашего отдела. Сегодня техники обильные снегопады устроили. Давай на лыжах пробежим! Я никогда не каталась на них.

Мороз, снег, раскрасневшиеся щеки превратили Веру в веселую студентку. Я, по-моему, такую ее и увидел впервые много лет назад.

Как давно я ее знаю.

Как мало я ее знал.

Хотя, себя я знаю, наверное, еще меньше, составляя узор из разрозненных кусков. Я – Стамин, все логично и скучно, я – Фарбер, все круто и нелогично. Да ладно…

Зимняя оранжерея. Какая игра словами. Ну, какие апельсины могут быть здесь, в царстве блестящего снега? Лыжня устремлялась прямо от порога, вглубь хвойного леса. Фонари выхватывали куски параллельных линий, проложенных неизвестно кем в этом снежном храме. Оранжерея была такая большая и так натурально выполнена, что иногда порождала ощущение, доступное только в настоящем лесу. Это ощущение неподвижности, почти искусственности окружающего тебя пространства. Реальность была настолько хороша, что напоминала декорации.

Какой я идиот! Я годами выхекивал изощренный стиль лыжного бега, я добился того, что лыжный бег однажды стал для меня – как дыхание, не требующее напряжения. Но причем тут Вера? Я не стал ждать, когда она доковыляет до меня. Вернулся назад. И правильно сделал. Вера сидела на лыжне, кощунственно ее растоптав.

– Вера, ты чего? Почему ты не попросила меня бежать не так быстро? Извини меня. – Я присел на лыжне рядом.

– Да ладно, просто упала и никак не могу подняться с этими дурацкими палками. Я такая неловкая, – Вера уже не плакала, но слезы предательски проложили дорожки по щекам.

– Вера, не обижайся, я конечно дурак, я давно на лыжах не бегал, вот дорвался. Ты извини, я вообще хотел у тебя спросить что-то важное, – сам не понимая почему, вдруг перескочил я.

– Да? – Вера смахнула слезу, еще дрожавшую на реснице.

– Почему у меня в большинстве дел отсутствуют параметры входа в темпоральный канал? – прямо в лоб ляпнул я.

– Ты можешь открывать темпоральный канал сам, – тихо и просто сказала Вера.

– В смысле?

– Смысл прост, – Вера ничуть не собиралась шутить, – ты можешь шагнуть, куда хочешь. И во времени и в пространстве. И никакие ларины тебе не нужны. Это знают все. Но тебе это знание выдирают из мозгов каждый раз… Как бы чего не вышло…

– Очень умно с твоей стороны! – обиделся я. – Так ты не могла сказать мне это в первый же момент? Неужели ты не понимаешь – я разорван на части, я не человек! Каждый кусочек моей мозаики может вернуть меня в нормального человека!

– Я просто не хотела, чтобы ты уходил, – попыталась защититься Вера.

– Меньше о себе думать надо! – я не мог остановиться, срывая нахлынувшую злобу на Вере. – Ты такая же, как все! Только попользовать и норовите! Развлечений захотелось? Приятной компании? Ну конечно, свежий человек появился, почему бы с ним не развлечься?

Я определенно не мог остановиться.

– Глупый ты, – тихо произнесла Вера и, повернувшись, зашагала по лыжне. Просто бросив лыжи.

Ну и катись!

Глава шестнадцатая

Ночь в здании службы была такой же, как и любая другая ночь в любой другой конторе. Правда, без всяких охран и консьержей. От кого охранять? Разве какой клоп-молчун из темпорального туннеля проскочит? Белый свет ламп, ковровая дорожка, скрадывающая шаги. Вот и «логово» Ларина. Ну не называть же это лабораторией или там, офисом? На мою попытку нажать ручку дверь откликнулась тихим писком. Замелькал красный светодиод над прямоугольником с прорезью посередине. Интересно, если я свой бейджик с магнитной полосой протащу, сработает? Ха! Сработало. Явно тут ни у кого не было и мысли защититься, как следует. От кого?

Черное зеркало портала. Черно своей дьявольской чернотой. Не отражает, не светится. Черно, матово черно. Не вызывает тактильных ощущений. Для приведения его в действие используется сложнейшая вычислительная система, задающая немыслимую конфигурацию электромагнитных полей вокруг портального гейта. Мне никогда не было интересно это.

Не верю я в эти бредни. Ну что – я сейчас пойду и стукнусь головой об черноту? И что? Выскочу у динозавров на столе или где? Ну, что она мне там говорила? Подхожу и открываю темпоральный канал? Могу представить чем… Может, надо зубом поцыкать? Или пальцем ткнуть. Нет, надо ладонями надавить и улететь на Марс пить с тамошними птерогуманидами? Или кто там у них может быть. Бубльгумы? Да тут вообще ладонями страшно коснуться этой тьмы. Просто ладонями… А она манит, тянет на себя, как край пропасти… Еще один шаг, протянутая рука…

* * *

Давным-давно здесь построили ДОТ. Долговременную огневую точку. Так мы его звали в детстве. Бетонная пирамида чудовищного размера с полостью в несколько этажей внутри. На второй этаж можно было подняться с помощью свисающей веревки. Нижний был завален мусором – ветками, обломками кирпичей и тому подобным урбанистическим набором. Говорили, что если мусор разгрести, то там можно найти немецкий пулемет с полным боекомплектом. Бойницы в ДОТе закрывались стальными заслонками с нехитрым механизмом. Было там таинственно, темно и воняло дерьмом. В годы беззаботного детства этот ДОТ, стоявший недалеко от моего дома, служил местом наших игр. Вот и сейчас я стоял, выйдя из качественно наглухо заваренного входа в ДОТ, и диковато озирался вокруг. Место моих детских забав, очевидно, было памятником непонятно чему. Какие-то медные мемориальные плакетки, венки с полинявшими бумажными цветами… И вместо маленького пруда рядом – оживленная городская магистраль. Я опять в городе своего детства. В городе Сопротивления. Совсем уже чужом. Только шероховатая от досок опалубки поверхность ДОТа, знакомая до мелочей, вызывала нужные фрагменты израненной памяти. Я действительно проломил темпоральный туннель. И пришел туда, куда так бессознательно стремился.

«Уважаямые минчане и госци сталицы, мы приглашаем вас в увлекательную экскурсию по местам боевой славы Сопротивления. В течение двух часов автобусная экскурсия ознакомит вас с местами, где зародилось Сопротивление, где юноши и девушки нашего города начали славный путь борьбы землян с инопланетными захватчиками. Мы посетим мемориальный комплекс „Стеклянная школа“, а также место первой кровавой битвы землян с мораидами. Не упустите редкий шанс, всего за пять рублей вы побываете в местах, недоступных обычным посетителям. Вы сможете увидеть настоящий меч мораидов в уникальной экспозиции нашего музея». Гнусный голос, угнусненный мегафоном, несся из громадного автобуса, припаркованного возле ДОТа. Чувствовалось, что эта экскурсия пользовалась не очень большим спросом и завлечь зевак было непросто.

– Извините, я иностранец, – обратился я к тетке, сидящей внутри автобуса и уныло вещающей заученный текст. – Я еще валюту не поменял.

– А какую валюту? – оживилась экскурсоводша.

Я порылся в кошельке и нашел там совсем малотрепанную пятидесятигривневую купюру.

– Вот, это примерно десять юаней, – просяще протянул я бумажку.

– Да? Никогда такой не видела. Ладно, если наберутся туристы – езжай. Мне не жалко.

Как ни странно, туристы набрались.

– Ровно тридцать девять лет назад, как вы все, конечно, знаете, Сопротивление начало победоносную борьбу против инопланетных захватчиков. – Женщина с микрофоном монотонно завела долгий, заученный рассказ, сопровождающий экскурсию. – Вы все знаете, как вероломно, без объявления войны, мораиды захватили Землю, подавив в первые минуты вторжения все силы человечества. Но враг просчитался. Под управлением ушедших в глубокое подполье лидеров олигархо-демо – кратической партии было создано непримиримый оплот из молодых патриотов. Сейчас, дорогие минчане и гости столицы, мы приближаемся к сердцу мемориального комплекса.

Сердце комплекса впечатляло. Громадный полусферический саркофаг, сотворенный из монолитного ситалла, накрывал памятник. Мою школу. Оплавленную огнем мораидов.

– Мы находимся у монумента героев Сопротивления. Решением Земного правительства это место превращено в святыню человечества. Именно здесь были собраны лучшие из лучших юноши и девушки, готовые положить свою жизнь на алтарь процветания человечества.

…Как-то мы не думали про алтарь, валтузясь подушками по вечерам и читая книжки. Бегая на свидания… Мы жили. Жили так, как могли.

Далее экскурсия пошла пешком. Как сказала дама – согласно традиции, путь скорби героев положено пройти пешком. Да тут идти – десять минут. От моей школы до моего дома. Вот он, дом на Площади имени юбилея древних царей. Да… А тут совсем разошлись. Неведомая сила отрезала от дома все, что еще было не разрушено. Оставила только живописные руины и приделала к ним грандиозную скульптурную композицию. Я не смог пойти вместе с толпой к этому памятнику. Задержавшись в скверике возле древнего кинотеатра, я выждал, пока они все провалят к черту со своими воспоминаниями…

Зеленый травяной ковер окружал монумент. Героическая композиция. Самое ужасное… Я не ожидал такого… Они похожи…

Очередная табличка:

«Здесь пали смертью храбрых юные борцы за свободу Человечества. Они отдали свои пламенные сердца за нашу планету. Памяти всех борцов Сопротивления посвящается этот монумент».

Потом шли имена и фамилии. Я их знал только по детским прозвищам или по именам… Круглик, Оська, Бэрик, Танька, Груша, Айгист… Я один тогда выжил. Налетевший ветер донес голос давешней экскурсоводши – они были рядом. Дама призывала посмотреть на меч мораидов.

Рядом с памятником примостилась какая-то часовенка. Там в стеклянном саркофаге и лежал меч. Вылизанный кусок полированного металла, украшенный камнями эфес. Пошлая роскошь.

– Именно этот меч и положил начало победоносному шествию Сопротивления. Зенон Мацеевич, дед нынешнего императора, единственный, кто выжил в страшной бойне между силами мораидов и горсткой юношей и девушек, бросивших вызов захватчикам, принял неравный рыцарский бой с верховным главнокомандующим мораидов. Именно на крыше этого здания приземлился гравилет врага. Желая унизить землян, пришелец вызвал на поединок Зенона. И бросил ему под ноги этот меч. Великая идея освобождения Земли дала Зенону Храброму силу. В жаркой схватке на мечах он поразил чужака и, захватив гравилет, доставил его землянам. Это был первый боевой трофей в войне. Он позволил разгадать технические возможности оккупантов, их оружие, средства связи и возможности. Под руководством Зенона Храброго Сопротивление переросло в народное движение и смело в течение года врага.

Как от пошлой комедии я убежал от этого изложения событий. Назад, туда, откуда пришел. Дверь ДОТа, как совсем недавно чернота портала, провалилась под моим прикосновением. Странно, но я опять здесь, как будто прошел сквозь зеркало. Что-то внутри не отпускало меня из этого витка истории… Те же места, только уже почти знакомые. Еще нет автострады, город вокруг в руинах. И радостные толпы горожан. День Победы. Откуда я знаю это? Десяток пацанов с непонятными флагами двигался мимо ДОТа в направлении ГУМа.

– Ребята, что там будет? – сыграл я простачка.

– Так сегодня же самого Зенона в императоры помазывать будут! Ты что, с Луны свалился?

Да откуда я только не сваливался…

На Центральной площади столпилось все выжившее население города. Монументальные трибуны, по иронии судьбы не тронутые войной, были украшены многоцветными полотнищами. На трибуне какой-то незнакомый мужик, сотни раз повторенный на плакатах толпы. Зенон Мацеевич. Сейчас он станет императором. И еще один рядом. Странно, этого, радостно обнимающего Зенона, я знаю. Я его хорошо знаю. Збышек Карански. Мой шеф. Шеф Дальней разведки. Ее блестящий руководитель. А кто же тогда я? Кто я был в этой бойне на площади? Кто были те, что погибли? Статисты, прокладывающие путь новым императорам и их друзьям? Как обычно… Путь обратно в ДОТ я не запомнил.

Глава семнадцатая

– Вера, открой, мне очень надо поговорить – я давил звонок и на каждый шорох за дверью говорил одну и ту же банальность. Никто не открывал. Ну почему так? Я нуждался в Вере как никогда, но ее не было дома…

Темные коридоры жилых блоков выглядели как обычно. Тускло, одиноко и монотонно. Сейчас и выпить не найдешь в этой дурацкой конторе. И не заснуть… Ничего, дома будет легче, вот за тем углом моя дверь..

Вера спала, свернувшись калачиком у меня на диване. Она даже не сразу проснулась, когда я стал шуметь прямо у нее над головой.

– Я искал тебя.

– А я тоже искала. Видишь, нашла! – сладко потягиваясь, проговорила Вера.

– Вера, ответь – ради чего работает руководство нашей службы?

– А ты что – такой наивный, думаешь, что ради процветания вселенной?

– Я ничего не думаю. А ты опять за свое. Я ведь только машина в этой страшной игре.

– Ты все-таки наивный, как и много лет назад. Высокие цели – они поставлены раз и навсегда. А в реальности все уже выглядит не так красиво и не так возвышенно. А чего это ты в такие дебри ударился? Хочешь жалобу написать?

Вера тихо засмеялась.

– Я представила просто на минутку, не обижайся, кому на наше начальство можно жалобу писать… Выше вроде уже некуда.

– Да вот я и не могу спокойно сидеть, – не унимался я, – именно вседозволенность нашей конторы пугает. Я просто только что из тоннеля.

– Где ты был? – после долгой паузы произнесла Вера.

– Там… у монумента Сопротивления, спустя годы после того, как мораидов прогнали. Ты знаешь… Там почти все правильно помнят, но не совсем. И меня не помнят. Все, что я делал, приписывается какому-то козлу. Он потом императором стал.

– А ты хотел сам стать императором? Помни, ты там работу выполнял. Ты просто был нужным человеком в нужном месте. И не твоя заслуга в этом, – Вера почему-то никак не хотела принять мою сторону.

– Но ведь это была моя боль! Это мои друзья гибли там! Это я орал на того драного мораида. Уверенный, что через секунду меня не станет!

– Ну, тебя бы выдернули в последний момент, как было и с дирижаблем, и с Хельгой.

– Но я-то этого не знал! Не знал никогда!

– Эта твоя работа, Фарбер. И делал ты ее всегда лучше всех. А то, что не всегда тебя помнят в местах заброски, так на то она и работа, а не реальная жизнь. Нельзя быть героем эпоса на протяжении четырех тысяч лет во всех племенах и народах. Это так – издержки нашей службы.

– Но ведь Карански – его, наверное, хорошо помнил Зенон-император. Вон, как они обнимались на трибунах по случаю помазания…

– А ты и там был? Неужели ты научился настолько просто перескакивать?

– Да уж был, поверь…

Вера ничего не знала о том, какие отношения были у Зенона с Карански. Это являлось частью политики высших кругов и было не доступно всем остальным. Да ладно… Все – мишура. Никогда не надо возвращаться. Это может вызывать только боль и вопросы без ответов. А главный ответ для меня уже угадывался… Мне нужна только Вера. И больше никто. Никакие разведки, никакие зеноны или еще кто-то. Меня не интересует, кто был у Веры в прошлом, и вообще ничего не интересует… Есть только она, я и наша общая – короткая жизнь…

Утро расцвело сопящим за спиной Кондратьевым. Впрочем, как обычно. Я совсем забросил биржевые котировки и сбор данных по перетеканию финансов из госсектора в карманы магнатов. Нашел классную он-лайн игру – типа тетриса, только круче, и прекрасно проводил время. Главное, такое мое поведение вполне удовлетворяло начальство. Оно перестало задавать мне вопросы о ходе дела и явно было довольно моим неактивным существованием. А сегодня еще день рождения у Тущи – спокойного мужика из отдела анализа биопрогресса. Что такое биопрогресс, я даже не интересовался. В общем, после обеда столы в конференц-зале были расставлены и все нарезано, разложено по тарелкам, а остальное заранее припрятано в холодильники. Пьянка приближалась. Женщины из близких Туще отделов уже сварили картошку. Как всегда, непонятно в чем и как.

О картошке – отдельная история. Разведка состояла из совершенно разных в этно-историческом плане людей. Но как только нужно было устроить всенародную пьянку, читай официально – банкет, то сразу выдвигались в организаторы те, кто имел хоть какое-то отношение к просуществовавшему мгновение СССР. Всегда. Из тайных запасов и схронов доставались маринованные белые грибы (точно – в оранжерее собирали), тазиками резались салаты оливье. Откуда здесь возникали тазики? И варилась картошка. Говорят, (сам я не видел) одно время была модна докторская колбаса, жаренная в муфельной печи. Но боюсь, это фантазии. Банкеты проводились в лучших традициях. Произносились длинные тосты, народ, даже из средиземноморья, упивался водкой до изумления, женщины раздавали авансы в немыслимых объемах (или площадях?). Потом все танцевали. Под радиолу, которую приносил Джованни. И никакие трехмерные звукоформирователи – подарок тридцать шестого века – не могли заменить эту радиолу. В общем, гудели!

Вот только сегодня Туща явно перебрал. Беда с ним – впал в агрессию. Он сидел на своем главном на банкете местом и проклинал всех. Прямо новый Кондратьев. Тот, кстати, уже давно ходил по залу в поисках объекта мордобоя. И не находил никого. А Туща – был тривиален. Проклиная неизвестно кого, неизвестно по какому поводу, он лишь изредка открывал глаза и, увидев новый объект, начинал проклинать уже его. Ну, что за ерунда? Тут нарочно собирают типов, склонных к алкогольной паранойе? Что-то многовато их набралось.

– О! И этот здесь! – Я все-таки подставился и стал очередным объектом Тущи. – Наша звезда на пенсии! Что, Ларин за устрицами уже не посылает? А! Гады вы все и ты тоже! Как Ларину устрицы – все можно, а как Бланку было нужно, так его в расход? Это все из-за тебя, Фарбер. Все кругом сволочи…

Туща опять закрыл глаза и стал проклинать уже безадресно…

Ну почему каждый, алкогольно неустойчивый герой, хочет ткнуть меня побольнее? Ну зачем? Где тут Ларин? А вон! Щебечет что-то молоденькой бумаговодительнице.

– Ларин, слушай, я уже устал отбрехиваться, – решился я, наверное от водки, – почему в меня все время устрицами тыкают?

– Куда тыкают? – сделал вид, что не понял, Ларин.

– Так вот туда и тычут! Намекают, что миссия Ватерлоо была разработана тобой только из-за того, что тебе нужны были нормандские устрицы. Те, что я тебе привез в обмен на болид.

– А ты знаешь, Наполеон до сих пор – самый частый диагноз в психушках! Ты тоже туда? – Ларин блистал перед девочкой во всю…

– Ну, мы, это. Как бы… – Я решил валять полного идиота. С аналогичным юмором. – Я, что слышу, то и говорю. А все-таки, что первично – яйца или куры? Наполеон или твои устрицы?

– Когда мне нужно угостить даму устрицами, – Ларин выразительно поглядел на девицу, – я могу историю обратить вспять. Зуля, может, ты хочешь выпить крови дракона? Я найду, кого метнуть за ней. Ради вас!

Это он уже девице. Пока я соображал, Ларин увел свою подругу в неизвестном направлении. А точно подмечено – in vino veritas. У нас, правда, говорили – что у трезвого на уме, то у пьяного вылетит – не поймаешь…

О! Веру опять кто-то там беспокоит. Гнать надо!

Глава восемнадцатая

Пить – вредно! Особенно потому, что можешь услыхать в свой адрес много неприятного. Ну, что мне делать с тем, что наплел Ларин и Туща этот сумеречный! Сколько можно блуждать в потемках? Я не хочу быть игрушкой! Неужели все, что я делал – это только удовлетворение чьих-то прихотей?

Войти в зал с порталом теперь уже было проще простого… И шагнуть в черное ничто – тоже не сложно…

Утренняя прохлада еще царила над серым песком пляжа, над прибоем, чуть заметно, на несколько сантиметров набегающим на песок. Курортное место. Много столетий назад его облюбовали тогдашние монархи. С тех пор монархов не единожды свергали и убивали, бухту заселяли на лето набежавшие безродные отдыхающие, толпы мусульманских торговцев, бандиты, потом все это уносил очередной катаклизм и бухта опять, на многие годы, уходила в запустение. Теперь здесь снова соорудили замок просвещенного императора. Видно, он и в самом дела был просвещенным – не загреб себе весь этот райский уголок, а только отгородил участок. Остальное – в полной доступности правопослушных граждан.

Королевский флаер стоял на прибрежном шельфе все также красиво. Тишина висела над знакомой бухтой. Отсюда с парапета было видно, как внизу, на пляже о чем-то весело беседовали двое. Длинноволосый худой юноша и девочка в шортах. Хельга и Крис. Хельга и я, на столько лет моложе, что страшно подумать. И еще страшнее думать о том, что произойдет следующим утром. Нельзя допустить этого.

Остаток дня я провел в праздном шатании по поселку вокруг высоких заборов королевской усадьбы. Надо только дождаться тех шести часов утра, которые мне назначила Хельга. Или не мне? Брошенный кем-то на пляже плед помог мне спокойно провести ночь в сосновой роще, укрывающей горы вокруг бухты. План был прост. Задержать немного охрану и дать уйти Хельге. А там – посмотрим. Вот здесь, возле забора в дальнем углу усадьбы стоит древняя сосна. Она и позволит мне проскочить незаметно в дворцовый сад. Дальше дело техники.

– Не делай этого! – остановил меня хорошо знакомый голос, когда я уже был готов преодолеть первое препятствие. Карански стоял у меня прямо за спиной.

– Не стоит перекраивать историю по несколько раз. Тем более, что здесь ситуация неразрешимая. Ты не спасешь ее.

– Ну, конечно, куда мне убогому. – Неожиданность этого вмешательства заставила меня сразу сопротивляться. – Это только вы, великие аналитики, творцы истории, определяете, что можно, а что нельзя. Только с вашего повеления творится история. А нам, простым смертным, не дано.

– Не злись, Фарбер, – спокойно парировал Карански, – не в тебе дело. Мы все это просчитывали много раз. Если через десять минут ты сможешь отбить девочку у охраны, королевская яхта будет взорвана. Если вы не захватите яхту и сотворите что-то еще, то Хельгу все равно убьют. Единственный вариант, при котором не будет миллиардных жертв в гражданской войне, – тот, который случился. Ты думаешь, история может быть построена только на том, как ты справишься с заданием? Нет, ты только катализатор. И вероятность того, что сработал именно ты, – крайне мала. И однажды войдя в дверь, нельзя войти вторично. Нам дается один шанс.

– И ты можешь поклясться, что этот шаг делается из высших побуждений? – Я все-таки не очень ему доверял.

– Все делается так, как надо! Не тебе об этом судить! – сухо резюмировал Карански. – А теперь уходим.

Мягкий толчок выбросил меня из портала в лаборатории Ларина. Сидящие за пультами и мониторами делали вид, что ничего не произошло. Мне тоже ни до кого не было дела. Я так, наверное, никогда ничего и не пойму.

В чем глубина моего непонимания происходящего? Почему я не могу спокойно жить, как все вокруг? Тем более, что для спокойной жизни есть все основания. Вон – послужной список какой, позавидуешь. И есть, что вспомнить. Что вспомнить? Куски, изолированные разорванной памятью о моих операциях? Жизнь в слипинг-моде? Без мотиваций, в вязкой, как кисель, атмосфере тамошнего прозябания? Или это просто неуемные амбиции посредственности, натренированной на жизнь фрагментами? Да и ждали от меня естественных реакций. Такая вот собака Павлова в катастрофических экспериментах. Там хвостом повилял – полгорода смело, тут погавкал – спас мышку от кошки, там лапку задрал – смотришь, и жить стало кому-то лучше. Кому лучше? Стало ли лучше всем конкретным людям, которые меня окружали – безумному Сойферу, бедной принцессе, приходящей ко мне во снах, Акиму. Аким. «Ищи простые решения!» – учил он тупого меня. Куда уж проще – старший приказал, я сделал. Нашептал французскому монарху, вот и разыграли комедию с сельской девчушкой, поднявшей народное восстание. Такой проект, вроде ТТУ переходного периода, начхал на Бонапарта… Хотя, тут неувязочка. За устрицами я ходил, как надо было начальству. А в результате – исторический анекдот. А актрисочка эта на волнах? Просто бред. Надо будет глянуть, что там было на самом деле. И с Бланком тоже не очень понятно. А всего сколько было? А кто решил, что все эти хирургические действия с бифуркациями имели смысл? Никто же не оставил их без вмешательства. Может, дави не дави бабочку – а никакого толку не будет? Миллионы этих бабочек летало одновременно. Так же можно сказать, что комариный пук через столетия приведет к власти не Ленина, а, например, Катина, и будут в растерзанной России расстреливать не профессоров, а, например, коммунистов. Хотя их тоже настреляли достаточно. Безнадежное это дело – сослагательное историческое наклонение. А тут еще гонки на носу… Ерунда конечно, развлекаловка, но очень хочется нырнуть в очередной раз в эту безумную свистопляску.

Вечер прошел в тихом ничегонеделании. Вера приготовила так любимую ею лазанью, и это доминировало. Уже после всего, сидя у камина и разглядывая сквозь ледяные кубики в стакане с «Маккалоем» огонь, Вера вдруг сказала:

– Ты никогда не рассказывал ничего о той своей жизни. В слипинг-моде. Как там было?

– Да так, мышиная возня. Все невнятно.

– Это ты уже говорил однажды. Неужели ничего больше не помнишь?

– Не хочется помнить. Это как долгая поздняя дождливая осень, когда выходишь из дому затемно, затемно возвращаешься. Куда ни ткнешься – какие-то клинические уроды вокруг. Каждый твой шаг вызывает или зависть, если что-то удалось, или безразличие, если попал в беду. Делать просто ничего не хочется. Потому что решение одной проблемы сразу вызывает тысячи новых. Умным командует дурак, а дураком – дурак просто ошеломительный. В общем, обычный мир.

– А может, это просто у тебя такое восприятие? Ведь ты же там не просто так сидел.

– Да, конечно, сам виноват. Только… Ведь я там совсем… Ну как бы сказать? Ничего мне там не надо было. Был, как хвост без собаки. Ненужный никому и, в первую очередь, самому себе. Мне кажется, что я ходил вокруг да около чего-то главного и не мог понять.

– А сейчас понял? – не очень серьезно спросила Вера.

– И новые знания порождают новую скорбь… Понимаю все больше, собираю себя из обломков. Только все равно не могу собрать.

– Я постараюсь тебе помочь это понять. И понять будет просто, надо только подождать.

– Кстати, Вера, раз ты заговорила о моей другой жизни. Ты совсем ничего не слыхала о Бланке? Почему он погиб? И что он делал перед этим?

– А почему ты интересуешься?

– Понимаешь, там, я встречался с ним. И главное, я выполнял какую-то работу в том моем мире и эта работа была связана с нашей конторой. Самое странное – я не нашел этой операции в своем досье.

– Ты ни в чем не мог быть задействован, находясь в своей слипинг-моде. Это один из принципов. Опасность хроноцикла. Да ты и сам знаешь это не хуже меня. А что за дело?

– Да, в самом деле какая-то глупость. Надо было просто поработать кем-то вроде воспитателя с мальчиком. Он, по мнению родителей, был на грани аутизма. А на самом деле просто забалованный и затретированный родительской опекой пацан. – Воспоминания нахлынули на меня. – И сестра его Сима. Прикоцаная.

– Ну, ты всегда легко находил контакт с кем угодно. Ты вполне подходишь на роль психотерапевта для заблудших пацанов. А причем тут Бланк? – Вера сидела в кресле, поджав ноги и слушала меня, глядя на огонь камина.

– Вот он и устроил мне встречу с этими людьми, я и его видел там. Но это была именно акция, как всегда. С полным отключением моей памяти, подшивкой какой-то ерунды вместо нее. Я был каким-то писателем Бартези. И выдергивали меня полностью – нет паузы в слипинг-моде, все сшивается.

– И чем все это кончилось? – Вера отставила в сторону свой стакан. По-моему, она ожидала услышать что-то другое.

– Я потом стал встречать всех, с кем был связан в этой операции, в своей реальной жизни. Все это плохо кончилось, – какие-то бандиты, какие-то самодельные бизнесмены. Меня пытались убить.

– Ну, во-первых, тебя убить не очень просто, а во-вторых, мне кажется, что им это не удалось, – улыбнулась Вера. – Но все, что ты говоришь, не лезет ни в какие ворота.

– Скажи, а может человек сам организовать операцию? По всем правилам. С ментальной перестановкой, с открытием канала и тому подобным. – У меня вдруг появилось смутное подозрение.

– В принципе, может. Ментальная подстановка – это просто правильная инъекция и последующее подключение тебя к колпаку. А вот открыть портал… Тут нужна помощь кого-то из группы Ларина. Но такого никогда не было.

– Я так понимаю, что никогда и не будет, судя по тому, что Бланк исчез. Слишком явное использование служебного положения. – Подозрение переросло в уверенность. Пусть и не подкрепленную объективными фактами. Но что-то мне подсказывало, что я прав. И еще что-то подсказывало, что мне надо туда…

Глава девятнадцатая

Штора утлой примерочной еще не забыла, как я входил в эту кабинку. Это было ровно одну жизнь назад. Для меня. Для нее ничего не произошло. Даже дверь в магазин, открытая вульгарной отверткой, еще не успела захлопнуться под налетевшим ветерком. Я опять стоял перед зеркалом, в которое шагнул давным-давно Стамин. Для того, чтобы понять – кто он такой. Теперь здесь стоял я. Стамин и одновременно Фарбер. И опять я пытаюсь понять, кто я такой. Знакомая дорога от фальшивого бутика вверх по Институтской улице до моей квартиры. Там, где не погашен свет. Там, где я провел такую длинную жизнь. Покидая ее, не ведая себя, чтобы творить историю человечества. Чтобы по чьей-то прихоти вмешиваться в жизни целых стран и народов. Вершить судьбы неведомых мне людей, не понимая своей ни на йоту.

Что делает мир таким, каким мы его воспринимаем? Ведь в моем мире ничего не произошло. Так же гремят по брусчатке вверх раздолбанные маршрутки, также стоят в них пассажиры, заплатившие за то, чтобы сидеть. Так же радостно освещен купол парламентского собрания, под которым уже десятилетия рвут глотки и манишки никому не нужные лорды. Мне был безразличен этот мир, хоть я и жил, прорастая в каждую его жилку всеми своими, когда я был никто и звать меня было никак. Что изменилось? Этот падающий в пропасть мир стал вдруг мне дорог, как будто я вернулся в родной дом после долгой и неудачной эмиграции. Да, пожалуй, это наиболее точно. Конечно! Полны карманы баксами, еще свежи в памяти глупые проблемы в чужом обществе и кажется – вот, я дома, но я теперь такой! Теперь все по-другому будет! Я сейчас пойду в банк, положу все свои деньги туда, буду пользоваться только кредиткой! Возьму в том же банке ссуду. Буду разводить раков и продавать в Париж! Я открою клуб любителей родной речи и переборю всех этих политических спекулянтов. Как здорово будет дома. Я сейчас созову всех друзей, с которыми не виделся уйму лет, мы поедем на природу жарить шашлык, купаться в реке, приставать к девкам и ловить рыбу… Как здорово дома! Тем более, что теперь я могу так много!

И только на второй день вдруг выясняешь, что жулик-работодатель из другой страны так и не заплатил тебе деньги и все твои сбережения в далеком банке накрылись ввиду того что! Потом выясняешь, что ничего не можешь положить в местный банк, потому что там пасутся жуки с такими деньгами, которые и не снились Рокфеллеру. А потом, что раков разводить запрещено и что банки вообще не дают ссуду. Потом – из друзей остался только один, но жена не выпускает его из дому больше, чем на час. И через неделю вдруг понимаешь, что ты опять в той же заднице, из которой убежал уже давно в поисках разумной жизни. Но так и не нашел ее. И пусть ты теперь думаешь другими категориями, привык к другой пище и пьешь только виски и только вечером. Проходит мгновение – и ты такой же, как и все в этой трясине. И думаешь, как и все, и уже покупаешь водку и норовишь выпить с утра… И твои знания и умения никому не нужны. Хотя, попробуй я хоть кому-нибудь рассказать о своей, Фарбера, работе… Упекли бы в психушку и искал бы я там темпоральные тоннели до конца дней. Своих. Что-то на меня странные мысли налезли по пути домой. Удивительно, я назвал это домом. Дом, где нет Веры? Это нонсенс. Ладно… А какого я вообще сюда приперся? Что я хочу здесь найти? Бланка? Так его давно нету нигде. Понять, куда и за кем я гонялся? Так и так все ясно. Что меня сюда понесло?

Я слишком задумался. Так, что остановился на распутье. Вернее на тротуаре, не совсем понимая, куда мне идти. И место выбрал такое неудачное. Как раз напротив входа, или даже скорее въезда в Дом правительства. Чем вызвал искреннее недоумение помноженное на служебное рвение у охраны. Мелкого роста усатый милиционер, даже не интересуясь, смотрю ли я на него, поманил меня пальцем. Как-то пренебрежительно. А у меня сработал низменный рефлекс.

– Вы меня? – энергично хлопоча лицом и тыча в грудь пальцем, спросил я.

– Сюда иди. Когда приказывают, – пробурчал мент.

Ну почему здесь, в этом мире я вообще не могу сопротивляться? Я, Фарбер! Я побрел, как козел на заклание, к этому стражу правопорядка. В его понимании.

– Шо, в гостях был? – не глядя на меня, задал вопрос страж.

– Ну, не совсем в гостях, но, – начал было я.

– Ясно. Документы.

– Что документы? – Я сделал вид, что не понял.

– Шо, юморист? Шутки любишь? – Мент, по-моему, обиделся. – Сейчас пошутишь у меня.

И нажав кнопку на рации, притороченной к солидно выступающему животу, произнес:

– Седьмой? Га? Мыкола, тут шутник у меня. Ага!

– Да есть у меня документы, есть. – Я стал судорожно рыться и выискал в итоге какой-то аусвайс в кармане.

– Ага, проверим щас. – Мент опять нажал кнопку на рации и просипел: – Ало! Яна, пробей у себя там – Стамин, шо за птыця?

Рация прошипела и выдала какой-то непонятный грюк. Но мент, прижимавший ее к уху, понял больше меня. Он огляделся и, увидев подкатывающий воронок, сказал:

– Ну шо, гражданин Стамин, довыё…? Шож вы, пьяный ходите, а еще родину не любите? – Милиционер прямо сиял.

– Я не пьяный! – уже совсем теряя терпение, прорычал я.

– Ага! Еще и оскорбление при исполнении. Обвинили в брехне. – Мент сиял. – Ну шо, добро пожаловать домой! Теперь твой дом на нарах, умник!

Набежавшая из воронка братия скрутила меня в момент. Впрочем, мне и самому стало интересно, что же происходит. И я поплыл по волнам.

Дорога на узеньком поперечном сиденье в курятнике воронка прошла на удивление безвредно и уже через пятнадцать минут меня выволокли для дальнейшего действа. Я находился во дворе какого-то пенитенциарного заведения. Судя по зарешеченным до самого пятого этажа окнам и общей бодрой обстановке. Меня моментально препроводили в очень скромный кабинетик и усадили на плотно принайтованную к полу табуретку. Через мгновение в кабинет вошел старый знакомый – бледноглазый функционер из Министерства.

– Я и не сомневался, Стамин, что мы с вами скоро встретимся в совсем других условиях. Ох, предупреждал я вас. Вот видите. Сначала вы в своей работе интересы родины не блюдете, потом пьяный у режимного объекта шляетесь, – без всяких вступлений начал он.

– Во-первых, я не пьяный, а во-вто… – начал оправдываться я.

– Нам лучше знать, пьяный вы или нет, а что во-вторых? – перебил меня чиновник.

– А во-вторых, я просто домой шел.

– У предателей нет дома в нашей стране, – сказал белоглазый и даже раздулся, гордясь своей патетикой.

– Вы можете предъявить мне какие-нибудь обвинения или объяснить причину моего задержания?

– Тридцать шесть часов до выяснения мы вас подержим. А выясним, сообщим. Пока обвинения – попытка проникновения на режимный объект с целью похищения секретов страны, оскорбление при исполнении и общая невосторженность мышления. Идите, вас проводят в камеру.

– В какую камеру? – не понял я. Вернее, не захотел понять.

– Камеру предварительной санации национального самосознания! – заключил собеседник и покинул кабинет.

Ему на смену пришел прапорщик внутренних войск и скомандовал на выход. Сразу сработал давний жизненный опыт. Еще с армии. У прапорщика галстук всегда засален на узле. Весь зеленый, а на узле почти черный от шейного жира. У младших офицеров галстук засален меньше, но жирные пятна на штанах. И так далее. Эти реминисценции сопровождали меня вплоть до той самой камеры. Но войти в нее не привелось. Прапорщика остановил какой-то капитан. В штанах. Оказалось, есть еще один человек, желающий допросить меня.

Глава двадцатая

Ждал меня, как оказалось, Дуганов. Мне почему-то сразу полегчало от того, что я встретил этого человека, пока еще не зная, почему.

– Ну что же вы, Стамин, я же предупреждал вас, не рискуйте. Эти деятели из Министерства, ой, какие шустрые. Жаль видеть вас здесь, – Дуганов жестом пригласил меня сесть на стул. Не привинченный, хоть кабинет и напоминал мне предыдущий.

– Я думаю, вы не должны сильно беспокоиться. Они подержат вас и отпустят. Это вроде промывки мозгов. А вы что, так сильно своими работами дорожите, что они на вас взъелись? – Дуганов старался поддержать меня.

– Да мне сейчас на них глубоко плевать. На мои жалкие достижения в этой работе.

– Ну, конечно, в жизни человека иногда наступает момент, когда он понимает, что его предназначение в этом мире другое. У вас тоже так? Переоценка ценностей? – Дуганов что-то черкал в блокноте, задавая свои колющие вопросы. – А не жалко от своего отказываться? Наши идеи – наши дети.

– Да, моменты наступают, – брякнул я глупость. – Но могу признаться, что в этом мире я ничего не переоценил.

– Да? – удивился Дуганов. – Странно вы изъясняетесь. Как будто вам неважна ваша жизнь. Как будто миров хватит на каждого. Мы все в одном живем!

– Ну… да, конечно – каждый в своем. – Я понимал, насколько странна эта дискуссия в тюрьме.

– Ну, конечно-конечно, каждый живет в своем внутреннем мире, и он недоступен другим. Это не совсем правильный путь, как мне кажется, – Дуганов почему-то не хотел покидать этот странный, схоластический спор. – А потом в один момент ты понимаешь, что жизнь внутри своего мира – бред. Что жизнь и имеет смысл, когда мир один не только для тебя, но и для тех, кто тебе дорог. Когда понимаешь себя, не как субъект собственных исканий, а себя – как открытую систему. Нужного кому-то, делающего что-то важное для многих.

– Неужели простого следака из уголовки мучают такие мысли? – удивился я.

– Ну что ты поделаешь! – засмеялся Дуганов. – Любой, просидевший в кутузке более одной минуты, начинает ботать по фене. Зачем такие примитивные штампы? Считайте, я просто пришел вас проведать. Тем более, что с этой конторой я не пересекаюсь. У каждого свое поле для игры. Мое – выше.

– Куда уж выше? – сыронизировал я.

– Ну, кто знает до конца, за кого он играет? – Дуганов тихо улыбнулся. – Сегодня мы спорим в кутузке, а завтра будем мир изменять. Думая, что к лучшему. Каждый на своем поле.

Помолчав секунду, он продолжил:

– Я собственно вот почему, Бланк погиб этой ночью.

– Как этой ночью? – Я все еще жил линейным временем.

– Автокатастрофа. Выскочил в темноте на трассу, а там трак. Ну, в общем… Он, наверное, даже не успел понять. Так мы с вами ничего узнать и не смогли. Да и не надо. Дело какое-то нудное и неприятное. А вам – скорейшего возвращения!

– Куда возвращения? – не понял я.

– Ну как куда? Туда, откуда вы пришли! – Дуганов недоуменно посмотрел на меня.

– Вы о чем? – Я не отставал. – Куда я должен возвратиться?

– По-моему, на вас сильно подействовало задержание, – засмеялся Дуганов, – конечно на свободу! Вы представить не можете, как вам полегчает, когда вы действительно попадете на свободу!

– А что там, на свободе?

– Вас ждут на свободе, – Дуганов быстро вышел из кабинета.

Да кто там меня ждет? На ЭТОЙ свободе. Или о чем он?

* * *

На этот раз процедура препровождения в камеру прапорщику удалась. Из распахнутой, безнадежного вида зеленой двери пахнýло. Это был запах немытых человеческих тел, тайно выкуренной махорки, плохого сварения желудка, страха и злобы. Камера.

– О, пополнение, – прогудело из темноты.

Камера была тесна, но несмотря на это, на установленных в три яруса железных кроватях умещалось не менее двадцати человек. Посреди стоял облупленный стол. Боком к столу – худощавый человек в спортивном костюме. Он сидел, откинув голову назад, закрыв глаза и слушал внимательно, как другой, сидящий рядом на койке, читал ему газету.

– Здравствуйте, – безадресно произнес я.

На мое приветствие отозвался только один слабый голос из темноты коечных джунглей.

– Здоров, земеля, – потом совсем тихо, – ты Сапе представься…

– Кому Сапа, а кому и Станислав Иванович! – рявкнул тот, за столом. – Это вам, уркам, погоняло привычно, а тут человек интеллигентный пришел! Ученый, пала! А они не вам чета.

– Очень приятно, Станислав Иванович, меня зовут Стамин, я тут не надолго. Не побеспокою.

Вся камера ржала минут пятнадцать. Утерев слезы, Сапа объяснил:

– Тут все навечно! Вход рупь, выход сто! Так что не смеши пацанов. И не парь, что не виноват! Мне про тебя все известно. Страну обокрал? Все вы, интеллигенты вонючие, одно и то же норовите. Народу жить не даете.

Я не стал вдаваться в сложные аллюзии пахана, а попытался перевести разговор в другое русло.

– Где есть место свободное? – обращаясь в пространство, спросил я.

– Книжек мало читал, Стиляга? – промычал Сапа, – Стиляга теперь тебя зовут. Так вот. В книжках про таких, как ты, написано – «твое место у параши!». Там и ищи.

– Но я вижу, что вот тут в центре, койка не занята. – Я не сдавался.

– А ты попробуй, займи! – вдруг включился в разговор тот, который читал газету Сапе.

Не посчитав нужным обратить внимания на слова, я подошел к свободной койке, бросил на нее выданный прапором нехитрый скарб и, нарочито повернувшись спиной к импровизированному начальству, стал устраивать ночлег.

Брошенную в меня железную монету, тяжелую, с заточенными до остроты бритвы краями, я даже и не увидел. Просто сработал инстинкт. Только чуть отклонил голову. Этого было достаточно, чтобы меткий бросок увенчался ничем.

Успел разобрать свою постель как раз к тому моменту, когда дверь камеры, загремев откинутым окошком, сообщила:

– Завтрак!

Процедура раздачи мятых алюминиевых мисок проходила согласно принятому здесь ритуалу. Из рук в руки. Моя миска тоже прошла почти через все руки в камере. Каждый из присутствующих сдобрил мою пайку смачным плевком. Впрочем, я уже реагировал на это спокойно. Учащенное сердцебиение и ожидание конфликта ушли куда-то далеко. Опять все вокруг застыло.

«Что я делаю в этом искаженном мире? Почему я не ушел сразу? Захотелось острых ощущений? Героем пройтись по местам, где был никем? Вернуться за школьную парту с университетским образованием? Над урками поиздеваться? Гордыня немереная! Бегом отсюда!»

Никто так ничего и не понял. Когда на стук прибежали охранники с автоматами и открыли дверь, им предстала странная картина. Недоумевающие сокамерники смотрели на пахана с тарелкой баланды на голове. Я сидел на своей койке и затем спокойно, в своем ощущении времени, вышел из оттуда. Чтобы навсегда покинуть этот мир. Грызите себе глотки сами. Я не тот герой, чтобы бороться за ваши души.

Глава двадцать первая

Утром ноги меня сами понесли к Ларину. Ночной поход в мой старый дом дал мне силы на непростой, как мне казалось, разговор.

– А, зачастил ты сюда, зачастил, – встретил меня улыбкой Ларин.

– Ну, как зачастил? Я раз к тебе только заходил, – возразил я, чувствуя игру Ларина.

– Ну, рассказывай. Можно подумать, что я не знаю, что ты каждую ночь шныряешь через портал. Куда, интересно? Небось, подружку в Юре завел? Толстую, добрую игуанодоншу… – Ларин был в веселом настроении.

– Да нет, я все пытаюсь разобраться, что же я такого в своей жизни натворил. Как мир поменял или от чего спас.

– А нечего ковырять! Ты работал. А что и как – не твоего ума дела! Тебя посылают, ты выполняй. И получай свою спокойную жизнь в слипинг-моде. Считай себя солдатом истории. Дослужишься до полковника – сам будешь определять кого и куда посылать. – Ларин никак не ожидал такого поворота, хотя казалось, что на подобные вопросы он уже отвечал.

– Ну во-первых, в своей слипинг-моде я радости не видел, а во-вторых, ты же знаешь, что я сам могу пойти куда хочу и посылать не надо.

– Ты помнишь слипинг-моду? – У Ларина на лице отразилось легкое удивление. Помолчав, он продолжил: – Ну а то, что ты сам темпоральный коридор открыть можешь, только пожелай… Ну, считай, что ты до генерала дослужился. Можешь спокойно встречать старость.

– Да не спешу я в старость. Не дряхл еще. Только понять никак не могу, что я делал всю свою жизнь, зачем туда-сюда скакал, ради чего моя память и моя жизнь как рваная газета – слова есть, а смысла не видно. Что я – всю жизнь устрицы носил с твоей подачи?

– Ну, дались тебе эти устрицы! У каждого в жизни приколы бывают! Зато вон, какой анекдот в истории ходит. Ну извини, если обидел тебя чем. А ты их и не даром вообще-то притащил! Кстати – гонки на носу, ты как, покатишь? – Ларин, по-моему, попытался сменить тему.

– Покатить-то покачу, но не о том речь. А остальные мои миссии? Все как одна – доставка всеобщего процветания прямо на дом? На манер пиццы. Скажи мне – бланковской родне, или кто там они, я тоже помогал ради прогресса или чего? – Я никак не хотел уходить от этого разговора.

– Бланк придурок и наглец! Мы все были возмущены. Он думал, ему все сойдет с рук. – Ларин изобразил праведный гнев, – хоть о мертвом так не стоит говорить.

– Поэтому его прихлопнули? Не слишком ли жестоко?

– Я ничего не знаю. Он просто пропал на очередном задании.

– А где?

– Извини, это закрытая информация, – Ларин уже не улыбался из вежливости.

– А ты не боишься, что я сейчас просто шагну в портал и узнаю, где и какая это была миссия. – Меня уже определенно заносило в недозволенные области спора.

– Никуда ты не шагнешь, ты не знаешь куда. – Эта фраза Ларина уже напоминала спор детей.

– Мне уже шагать не надо. Я и так знаю, что там. Ладно, забудем Бланка, ну а, например, эти идиоты артисты, которых я из воды вытаскивал? Это тоже – историческая бифуркация? Спас миллионы зрителей от недопросмотра очередной мыльной оперы? – Я ляпнул первое, что всплыло в памяти. – И еще, Ларин, скажи, всю ли память вы мне восстанавливали каждый раз, нет ли у меня еще каких-то дырок в мозгах? Что-нибудь такое, что позволяет нести разумное и вечное с большей легкостью?

– Ничего я не знаю про киношников, эта акция была полностью под Карански. А мозги твои в порядке. Все на месте, как мне кажется. Все важное, по крайней мере.

– Да кто может сказать, что мне важно, а что нет!? – Я уже был на взводе. – Может, запах фиалки в моем детстве мне важней, чем вся ваша драная разведка! Умники.

– Успокойся, Фарбер. Задаешь и себе и нам сложные и опасные вопросы. Ты всегда был нашим лучшим солдатом. Без страха и упрека. Извини за патетику. Ну, случалась иногда ерунда, сам понимаешь, каждый человек не без слабостей. Но не по злобе ведь, так, из мелкой корысти. Стой, ты куда? Не подходи к порталу…

Я не слушал его, шагнув в черноту времени.

Кинофабрика, как всегда, жила стохастической жизнью. В эти дни беспорядочность была дополнена грандиозной всенародной пьянкой. Еще бы! Впервые ОСКАР за лучшую женскую роль получали! Это вам не баран хихикнул. Может, именно из-за той сумятицы, может, по каким другим причинам, но пройти в здание фабрики оказалось проще простого.

– Простите, а где Гришу Минаретова найти? – спросил я первого попавшегося на моем пути киношника.

– Да в двести четырнадцатой он! Наливает! – не останавливаясь, произнес бегущий по коридорам человек.

О! Только сейчас дошло, что этот низкорослый уродец – всенародно любимый Монте-Кристо! Воистину, фабрика грез работает на отбросах других производств! Ну что, зато экологически чистый продукт и природу сохраняет от мусора… Что-то меня на философию потянуло? Наверное, от близости к вечному.

В двести четырнадцатой гудели. Сама дверь, плотно закрытая, источала ауру безудержного веселья. Да и можно понять всю эту братию. Такие призы не часто достаются. Ткнув дверь ладонью, я очутился в плотно накуренной и забитой народом комнате. Где и кто – было совершенно непонятно.

– Во, елы-палы!!! Смотри, кто пришел! Нет, люди, посмотрите, кто пришел! – Ко мне навстречу выскочил Гриша Минаретов, тот самый мой знакомый. Режиссер с побережья. Он, кажется, совсем не изменился с тех пор, только больше следов от пьянства появилось на лице.

– Вот, смотрите! Это тот человек, которому я обязан своим успехом! – заплетающимся языком пропел Гриша.

– Ты же говорил, что обязан успехом мне, – прогудело из табачного дыма.

– Тебе, Никитич, я обязан творческим успехом, а этот человек спас дело всей моей жизни! Слушай, а ты как-то изменился. – Это Гриша уже мне.

Да как тут не измениться. Это у Гриши год прошел… А у меня двенадцать. Хотя надо точно проверить.

– Ну, чего ты разошелся, Гриша, ведь не тебе же лично «Оскара» дали. – Я решил осадить неуемные эмоции режиссера. – Ты бы с героиней познакомил.

– Ага, не мне! Я из этого тупого бревна звезду сделал, и все это знают! И теперь для всех я, Григорий Минаретов, человек, творящий звезд! Да меня, чтобы я эту Стасю на главную роль взял, так руки выкручивали, понимали, что это будет фильм – событие! Мне уже знаешь, сколько жирных папиков позвонило, чтобы их чад пристроил? А теперь, пардон, я выбирать буду!

– Да утихни, Гриша. – Это уже какая-то полная дама начала увещевать героя. – Стася хорошая девочка, вон, к президенту на прием поехала. Не жрет водку ведрами, как ты.

А дальше, потеряв ко мне уже всякий интерес, Гриша пошел обниматься с каким-то вновь вошедшим представителем мира кино.

– Вы знаете, – потащила вдруг меня в сторону совершенно незнакомая дама в свитере, – мне Гриша рассказывал о вас. Этот случай на море, вы действительно спасли его. Он должен был во что бы то ни стало закончить тот дурацкий сериал. Там деньги были, ну, вы понимаете, на отмывку. Он после этого смог уже взяться за то, что хотел.

Меня тащили все дальше и дальше, в какую-то курилку, где знакомили с каким-то людом, слегка знакомым по телеэкранам, потом опять наливали плохой коньяк в давешней комнате, где все уже мало походило на праздник. Скорее, на утро после праздника.

– А потом Стасю ему стали тыкать. Вы не представляете, пацанка совсем, не фактурная, ходить-говорить не умеет, попа не очень, но вот смотри – Гриша что из нее сделал. А она еще, дура, замуж вышла во время съемок. Это при живом-то режиссере. Я на месте Гриши обиделась бы. А он ничего. Только в титрах фамилию поменяли и все. Станислава Сакрамовия. Звучно. Но Гришу жалко. А вы куда вечером? Не будем же сидеть тут? Поехали ко мне!

Киношница говорила не переставая, рассказывала о своей работе, о том, как на съемках они все сдружились, и как Гриша смог сплотить коллектив, и как было здорово.

– Слушай, – перебил я, – а какая фамилия была у Станиславы до того?

– До того? Ты прямо Карцев и Ильченко, слушай, поехали ко мне, у меня с гонорара от фильма джакузи поставили, обссасса можно, как кайфово! – Подругу уже несло.

– Да, конечно, поехали, – благоразумно согласился я, – так какая у нее фамилия была? – выдавливал я по капле то, что мне вдруг срочно понадобилось.

– Ну ты и мертвого уговоришь, поехали! Такси! – почему-то находясь еще внутри помещения, заорала дамочка.

Как ни странно, такси поджидало нас у выхода. Хотя, может и не нас, но за показанную купюру повезло куда надо.

– И что тебе далась та дура малолетняя? – Вдруг вспомнила моя собеседница. – Конечно, оскароносица, сука она. Дура бездарная. Карански ее фамилия. Во, вспомнила наконец!

– Карански? А отец у нее кто, не знаешь?

– Никто не знает. Она сама не знает! Бастарды кругом пробиваются!

Моя попутчица так ничего и не поняла, когда на полном ходу я просто исчез из салона автомобиля. Как все пошло и однообразно. Я в очередной раз оказался болванчиком в руках кукловода.

Глава двадцать вторая

Жизнь в Службе дальней разведки достаточно скучна для рядовых сотрудников. Обычная аналитика, рутинные программерские переборы кодов и тому подобное. Но есть одно, что заставляет биться все сердца. Гонки во вневременном тоннеле. Да я уже рассказывал. В общем – завтра гонки.

Джованни сидел в глубине своего гаража и красил аэрографом дверцу желтого «Фиата». Где он их берет? После традиционных объятий, ничуть не преувеличенных, после угощения невесть откуда взявшейся граппой, после всего того, без чего ритуал встречи с радушным Джованни невозможен, разговор постепенно перетек в спокойное русло. Джованни чинил «Фиат» какой-то донны. Причем оказалось, что донна не имеет никакого отношения к нашей конторе, но выяснить ничего доподлинно не удалось. Джованни сыпал именами знакомых, моделями машин, сортами краски и грунтовки с такой скоростью, что понять всю взаимозависимость разрозненных элементов этого спича было невозможно. Но я особенно и не стремился. Что плохого в том, что Джованни делает свою работу спокойно и изящно?

– Слушай, Фарбер! А что у меня есть! – Джованни вдруг сам сменил тему разговора. – Мне подарили диски для «Порша»!

Он метнулся к дощатому сарайчику, пристроенному рядом с гаражом для воздушного насоса, и, погремев скопившимся там автобарахлом, извлек один за другим шедевры металлургии – широченные литые диски с сакральной эмблемой на оси. Полированный титан смотрелся на манер старого золота. Диски были и на самом деле прекрасны.

– Джованни, ты никак «Порша» завести себе захотел! Он ведь не копеечная машина, это подороже «Дуэ кавалли» будет, – подтрунил я.

– У меня есть очень хорошее предложение! Мне предлагают совсем неплохую «Таргу». Там совсем немного работы, так царапины, хозяин прогорел на своем ресторане и ему срочно надо деньги добыть. Так вот, за эту «Таргу» уже после покраски я могу выменять «Боксер» пятьдесят шестого года в идеальном состоянии! Ты не представляешь, что это за поршина!

Джованни был непревзойден. Откуда, кто и как ему мог предлагать эти машины? Какие неведомые силы руководили этим странным делом? Надо ли об этом думать? Наверное, не надо…

– Нет, ты посмотри, я совсем забыл! У меня есть противоугонная система от «Порша»! Я собственно ради этого и хотел тебя видеть! – вдруг вспомнил Джованни. Хотя я и сам к нему пришел, без всякого приглашения. – Вот смотри!

Джованни долго рылся в глубинах своего немыслимого гаража, наконец вынес картонную коробку. Самое интересное! При том, что весь гараж был неописуемого производственного вида, заляпанный краской, гидромаслом, какими-то невозможными органическими смесями, все, что Джованни выносил из гаража, было идеально чистым. Как и эта коробка.

– Вот смотри, мне это знакомый подарил. Тут прекрасная противоугонная система, но она немножко не работает.

То, что она не работает, можно было понять по обуглившейся плате и взорвавшейся микросхеме.

– Ты не мог бы починить? Я знаю адрес производителя, ты там можешь схемы узнать, тебе же раз плюнуть. Ведь не сложно, да?

Для Джованни мне все было не сложно.

– Да конечно! Какие вопросы. – Я тщательно переписал номер модели, вытравленный на печатной плате.

– А вот смотри, какая штучка! – Джованни стал мне демонстрировать брелок радиоуправления всей этой байды. – Посмотри, какой красивый!

Брелок был, ну, если не красивый, то по крайне мере, изящный и приятно ложился в руку. Из тех вещей, прикосновение которых к пальцам запоминаешь навсегда.

– Джованни, как моя тарантайка, как всегда идеально? – спросил я его о главном, ради чего собственно и пришел.

– Да не беспокойся! Ее уже перегнали к старту гонок! Она божественна! Ты победишь, как всегда? Фарбер, сынок, победи, а? Победи их! Вера будет тобой очень гордиться! – И откуда он знал, что будет делать Вера, если я выиграю гонки? Впрочем, Джованни все знал.

Потом мы долго говорили о всяких разностях, Джованни хвастался новым сварочным полуавтоматом. Он не успокоился до тех пор, пока у меня не стали получаться очень аккуратные швы. Потом я варил ему этим прибором какое-то крыло, потом, когда все было выпито и кончилось все вкусное, что дала на работу Джованни его жена, я откланялся и на прощание мы опять обнялись. Джованни почему-то опять просил меня победить всех, показать этим и не бояться тех. Что-то он очень расчувствовался…

Гонки! Это не только быстрое передвижение по указанному маршруту, это еще и все остальное, к нему прилагаемое, составляющее девяносто процентов всего действа.

По традиции на гонки собираются все. По той же традиции все мужчины, не пилотирующие болиды и не являющиеся секундантами и техниками, должны быть одеты во фраки и цилиндры. Дамы, естественно все, должны быть одеты – ах как! Хотя, в отличие от британских ипподромных традиций, могли обходиться без безумных шляпок. Ну, так сложилось…

Худощавый Карански был заметен в толпе издалека, благодаря светло-серому фраку и шелковому цилиндру таких же тонов. Босс выделялся не только изысканностью одежды, но и неуловимым умением носить ее, что дается не всем. Карански обходил строй в пятнадцать болидов. Впрочем, их число не менялось из года в год. У моего он остановился дольше обычного.

– Ну что, Фарбер, как всегда первый будешь? – пожимая ритуально мне руку, спросил Карански.

– Да, сложно сказать… Столько молодежи, через нее не пробиться, – поскромничал я.

– Ну-ну, не надо прибедняться. Куда им до тебя? Всякий успех достигается годами практики, тренировок и самоотверженного труда! Ты сам это знаешь! Я верю в тебя! – Чего это Карански понесло на плакатную лексику?

– Ну, не всегда так. Можно и Оскара получить на первой роли в кино. – Зря я это ляпнул. Ну, кто меня тянул за язык?

Карански как будто стукнуло током.

– Я говорил тебе, Фарбер, не лезь не в свое. Зря ты копал. Ой, зря. Мне искренне жаль. – Дальше обходить строй болидов он не стал.

Через мгновение в наушниках шлема опять зазвучал его голос:

– Фарбер, я открою тебе один секрет. Женщины, если они работают в Службе постоянно, в случае беременности высылаются в слип-моду. Навсегда.

Сука.

Несмотря на торжество, вспыхнувшее у меня внутри, было гадко.

– Фарбер! Я здесь! – Услыхал я наконец голос, который для меня был важнее всех побед во всех гонках.

Ух ты! Вера выглядела потрясающе! Невероятной ткани платье спадало тяжелыми складками с плеч. Казалось, что это просто поток расплавленного серебра струился от ее огненных волос. Впервые она воспользовалась косметикой. Странно. Я знаю ее столько лет, а вот на тебе, только сейчас понимаю, что люблю самую прекрасную женщину в мире. Что мне мешало раньше? Где оно, мое раньше? Неужели я был так глуп все эти годы? Вера продиралась ко мне сквозь небольшую толпу, образовавшуюся, как обычно, вокруг болидов. В какой-то момент, я видел это, ее остановил Карански. Они перебросились парой слов, и на Веру почему-то это произвело сильное впечатление. Она что-то очень резко ответила Карански и, не оглядываясь, продолжила свое движение ко мне.

– Что он тебе сказал!?

– Ну его, скотина он, – Вера была очень расстроена и возбуждена. – На фиг! Тоже мне, наместник неизвестно кого неизвестно где. Все! После гонки мы с ним вместе поговорим! Ты как? Готов?

– Как Гагарин и Титов! – забывая все, отрапортовал я. – Ты будешь болеть за меня?

– Еще чего не хватало! – засмеялась Вера. – Ты и так их всех! Кто они, а кто ты?

– А кто я? – Я включился в шутливый разговор.

– Ты – мой Фарбер. Ты лучше всех! Будь осторожен, – улыбнулась Вера под звон колокола, оповещающего минутную готовность, – и борись за свою победу. Борись за нас!

Я видел, как мой секундант, назначаемый жеребьевкой, ковыряется возле электрических разъемов стартера. Сквозь многослойную оболочку шлема я услыхал сокрушительный рев турбины. В зеркало заднего обзора было хорошо видно стратифицированный хвост раскаленных газов, вылетающих из чрева двигателя. В то же зеркало я успел разглядеть Веру. Она стояла рядом с Джованни и в ужасе прижимала ладони к щекам. Джованни что-то говорил Вере, подкрепляя слова отточенной жестикуляцией. Потом он взял ладонь Веры в свои руки и что-то вложил в нее. Но я уже заметил это краем глаза. Пронзительный зуммер в наушниках шлема дал старт гонке.

Глава двадцать третья

Кто хоть раз в жизни осмысленно участвовал в соревнованиях, знает это чувство. Задолго, порою очень задолго, предвкушение борьбы не дает спать ночью, заставляя ворочаться и усмирять сердцебиение. Любое прикосновение к тому, что имеет отношение к гонкам, также будоражит кровь. Ты в голове прокручиваешь каждый свой шаг в скором состязании, просчитываешь все опасности и опять волнуешься. Потом наступает этот день. И тут происходит что-то странное. Нет ни волнения, ни страха или неуверенности. Есть безразличие. Тогда проиграешь точно. Но иногда, как дар с небес, приходит кураж. Вот тогда нет для тебя ничего невозможного. А поймать кураж… Ну, в общем, профессионалы его ловят каждый по-своему, ну, а тот, кто так, попрыгать пришел – как повезет.

Сегодня с утра у меня было то самое безразличие. Но после разговора с Карански пришло оно – чувство победы. Скорой и неотвратимой. Я знал, мне равных сегодня не будет. А если будет – пусть попробуют.

Первый толчок в спину еще вне темпорального тоннеля приводит к тому, что от перегрузок темнеет в глазах. Но, если приготовился заранее, быстро возвращаешься на этот свет. Нет времени разбираться, кто впереди, кто сзади, потом расскажут. Представляю, что сейчас творится среди зрителей. Ради повышения азарта разрешено делать ставки вплоть до окончания первого круга. Естественно, болельщики гонку видеть не могут, но на гигантские мониторы, установленные по этому случаю, выводят изображение с камер, размещенных на каждом болиде. И общую расстановку на трассе.

Конечно, никто из пилотов не знает, что делают зрители. И вообще ничего не знает, не соображает и не хочет. Только одно – вперед.

Впереди меня маячит чей-то фиолетовый хвост. Судя по тому, как он просто набирает скорость, он впервые в гонке. Стоит мне разогнаться также, поравняться с ним с большим ускорением – и темпоральный разрыв выбросит меня вперед, к следующему лидеру. Такие тут законы не ньютоновской механики и неландавшевцевой электродинамики. Эйнштейн тут вообще рядом не валялся. Просто, очень просто прохожу впереди несущегося. Только на минутку поменялся цвет вокруг. Вместо привычной гаммы – что-то иррациональное. Сам переход похож на давнюю метаморфозу из детского сна. Нечто белое, с мягкими обводами шляпки шампиньона, вдруг начинает подергиваться сеткой коричневых узоров, скукоживается и, разорвав видение, выносит в реальный мир.

Вот он, следующий. Уже, видать, не пацан! Ишь, увидел меня в зеркало и заелозил. Тоннель по своей природе не имеет четких очертаний, а тем более прямоугольных стен. Так – прямая кишка вселенной. Вот и начал метаться по этой кишке впереди летящий. Нервно, закрывая мне проход и не давая ускориться хоть на толику. Ну, таких ездоков мы видели. Вообще вопрос распределения болидов после старта – вещь вполне детерминированная: у кого мощи в турбине больше, тот и вылетает первый. Главное, на газ пнуть из всей дури. Все остальное – дело совести каждого. Вернее, не совести, чего-то другого… Ну, покачайся слева справа, ну..! Сам виноват, ты влево, я вправо! Прощай!!! Опять белизна, сменяющаяся распадающейся коричневой сеткой… готов!

Я представляю, как, сжав кулаки, Вера следит за монитором. Как подпрыгивает от радости Джованни. Я продвигаюсь вперед, туда, где мне уже ничто не помешает. Следующего я прошел совсем элементарно, а вот теперь вижу полосатое антикрыло.

Так просто не справишься… Вон как. Уже не елозит туда-сюда. Он прилип к моему носу и угадывает мои попытки обойти его. Тертый калач. Влево – вправо – влево. Напоминает спарринг в карате. Когда кошачьими движениями повторяешь движения партнера. Вначале, по неопытности, все сталкиваешься, но постепенно движения начинают становиться синхронными и в итоге получается красивый танец. А вот сейчас – танец с не одной тысячей лошадей под задницей. Но не менее изящный от этого. Вот опять он угадал мою амплитуду и точно, как приклеенный, повторил маневр – с правой границы трассы на левую. Но я не остановил этого легкого перемещения. Левее и левее, овальный стык горизонтальной части тоннеля и вертикальной позволяет мне сделать маневр, доступный только моему болиду – бочку и, пролетев по вертикальной стене, взревев полным форсажем, уйти в очередной обгон.

Я не считал круги, я вообще перестал воспринимать внешний мир. Я был впереди. Судя по всему, следующий болид уже отставал на круг. Сейчас, он согласно правилам, уйдет в сторону и пропустит меня. Он, наверное, правил не читал. Типа, новенький. Ну, что ты ерзаешь? Ничего не выйдет! Но тут произошло нечто непредвиденное. Если тот, кто несется впереди, тормознет настолько резко, что задний влетит ему в зад, то могут произойти две вещи. Если задний ускорялся, то он выскочит вперед. Если задний тормозил, ну так никто и не стукнется. А вот если задний ни то, ни другое… В общем – в одной точке пространства и времени не могут находиться одновременно два объекта. Что происходит – никто не знает. Не случалось, правила такие. А тут случилось. Педаль газа, а с ней и тормоза, улетели куда-то в бездействие, а вслед за ними и я. Мой белоснежный болид, кувыркаясь и описывая реактивной струей сложную кривую в темноте, вылетел за пределы тоннеля. Судя по всему, я летел уже в другом, пустом тоннеле, не в силах справиться с потерявшей всякое управление машиной. Несколько кувырков, переходов из слоя в слой, из времени во время…

Мягкий хлопок массивного болида о снег был первым внятным звуком, материализовавшимся в этом катастрофическом фейерверке. Аппарат мой, уже с мертвым движком, летел, как бешеные сани по снежной плоскости. Меня жестоко мотало в пилотском кресле без всякой надежды. Зацепившись за камень, торчащий из снега, болид сначала крутанулся, вызвав надрывный стон кузова, а потом стал замедлять вращение, а с ним и поступательное движение, закончив пляску на другом камне. И хоть я наблюдал за всем с каким-то отрешенным чувством, вроде и не меня несет по снегу, удар был чувствителен настолько, что темная пелена увела меня от этого, до конца неосознанного кошмара. Мягкое падение разума в чудовищную материальную черноту было прервано вспышкой, толчком в спину и полетом потерявшего целостность тела далеко в сторону от мертвого болида. Холод снега не смог вернуть меня в реальный мир, но постоянно ощущался на щеке своим мертвым прикосновением.

Глава двадцать четвертая

Вера была самой красивой на королевском балу. Ее белое платье развевалось на легком ветерке, проникавшем в зал из приоткрытого окна. Вера шла ко мне под восторженными взглядами двора. Она подошла и остановилась напротив. Я протянул руку. Она ждала еще чего-то. «Скажи ей, скажи!» – зашептали все кругом. Конечно, скажу. Я сейчас скажу, я скажу, что… Но язык не слушается меня, слова сливаются в заикающиеся звуки, я начинаю мычать, пытаясь выговорить хоть слово. Но что-то непонятное сковывает губы и мышцы лица, и вместо слов вырывается только невнятный хрип. Этот хрип и вернул меня из небытия.

Лежа плашмя в снегу, я почти отморозил правую щеку – она ничего не чувствовала. Я видел только кромку снега на уровне моих глаз и мою ладонь в процарапанных бороздках на снегу. Наверное, когда я был без сознания, пальцы непроизвольно сжимались. Бороздки были красные от сочившейся из-под ногтей крови. Я боялся пошевелиться. Боялся, потому что не был уверен полностью в том, что ничего не случилось с моим телом. Подвигал руками – работают, ногами – тоже. Чуть приподнял голову, чтобы освободить лицо от снежной маски. Снег красный и здесь, видно, что из носа и ушей шла кровь. Крепко меня приложило. Но кости, вроде, целы и дыхание свободно, значит, целы даже ребра.

Стоило мне так подумать, как чудовищный удар в бок подбросил меня в воздух и перевернул навзничь. В голове только и промелькнуло – теперь сломаны. Надо мной стоял бородатый мужчина. Лицо его выражало звериную злобу. Судя по камуфляжной одежде, по наведенному на меня устрашающего вида гранатомету, это был воин. И так как камуфляж был очень грязен, воин не регулярной армии. Он что-то прорычал мне. Язык этот был совсем непонятен. Что-то гортанное с множеством согласных. Мужчина стволом гранатомета показал, чтобы я встал. Мне это далось с трудом. Да, ребра действительно сломаны. Каждое движение, каждый вдох отдается мучительной болью. Еще один жест ствола приказал поднять руки вверх. Ой, не просто это. Боль в грудной клетке парализовала и волю, и мысли. Ну поднять, так поднять. Кто-то другой стал обшаривать меня сзади, выворачивать карманы гоночного комбинезона, а потом без церемоний заломил мне руки за спину и стянул намертво веревкой. Удар твердым в спину был приказом идти. Мне даже было неинтересно, кто там сзади. Наверное, второй такой же вояка. И оба, небось, борцы или за независимость, или за веру. В общем – бандиты. Только сейчас до меня стало доходить, что я нахожусь в горной местности. И совершенно неизвестно, в каком месте и времени.

Подгоняемый толчками и окриками я следовал за первым бородачом вниз по протоптанной в снегу тропе. Голова все так же не хотела не только анализировать ситуацию, но и вообще понимать что-либо. Дорога заняла минут двадцать пять. За это время я успел совсем сбить ноги. Тропа привела на границу снежника. Там нас, судя по всему, давно поджидала основная группа горных борцов. Они все были примерно одинаково одеты – в основном, камуфляж, бабьи платки вокруг бритых голов и небритых лиц. Погылкав на своем языке, мои сопровождающие рассказали что-то главному из этой банды. Главным он выглядел потому, что одет был чуть чище и вооружение его состояло не из старых гранатометов и автоматов, а был он подпоясан портупеей с кобурой. Он кивнул в ответ на доклад, и меня опять тычками и возгласами отогнали к группе из трех молодых ребят. Они были примерно в том же статусе, что и я. Одетые в одинаковую униформу с круглым гербом из хлебных колосьев на рукаве, наверняка, были пленными из регулярных войск. Ребятам было лет по восемнадцать – девятнадцать, они затравленно оглядывались по сторонам. Все трое были, судя по окровавленным лицам, жестоко избиты. Рука одного из них висела сосем безжизненно, наверное, сломана. Обычные пацаны – солдаты обычной армии. Попавшие в обычный плен к обычным бандитам. Сколько миллионов таких затравленных пацанов за историю человечества смотрели непонимающим взглядом вокруг. Кто был еще более невинной жертвой?

Банда простояла без особых маневров примерно полчаса. Мы же так и продержались немой кучкой в стороне. Впрочем, под неусыпным взором охраны. Потом подъехал крытый брезентом грузовик и бандиты стали в него грузиться. Когда все устроились на скамьях вдоль бортов, наш охранник опять тычками прикладом и окриками загнал и нас в кузов, уложив на пол. Боль в грудной клетке, в разбитом обмороженном лице и какая-то безумная атмосфера вокруг подавляли мою волю, не давая ни сосредоточиться, ни найти выхода.

Когда-то я видел хронику Второй мировой войны. Многокилометровые колонны пленных, сопровождаемые редкими охранниками. Непонятное подавление воли. Казалось, подними один голову, брось клич – и волна человеческих тел, ведомых под нож, газ, пулемет, сметет охрану. И дальше все будет просто – борьба. Но никто не поднимал голову. Плен – это в первую очередь подавление сознания, а уж потом – лишение свободы. Лежа носом на заплеванном полу грузовика, я пытался найти в себе хоть один аргумент в пользу того, что я лежу, а не молочу всех вокруг. Боль? Пока она не ввела меня в состояние шока, с ней можно бороться. Да и ребра, наверно, только треснули, а не впились обломками в легкие. Кровью не харкаю. Но что-то вязкое, убивающее каждый позыв на действие, сковало меня. Да и чего дергаться? Привезут, куда они там везут, найдется кто-то, кто говорит на знакомом языке, разберемся.

Машина ехала по раздолбанной дороге вниз, очевидно, в долину. Время от времени кузов наклонялся так зловеще, что бородатые воины начинали орать, явно нелестное, в адрес водителя. Потом вдруг движение прекратилось, несмотря на взывание мотора и вибрацию кузова. Откинули задний борт и меня с пленными солдатиками вытолкали ногами, как мешки с соломой, в грязь на дороге. Опять знакомое движение стволом – поднимайтесь. Ага! Оказалось, машина просто завязла. Один из бандитов, соскочивший на землю, что-то сказал на другом языке, видимо, родном для пацанов-солдат. Те с готовностью уперлись в задний борт машины. Я, не поняв сразу задания, чуть помедлил. Удар приклада в печень свалил меня навзничь. Потеряв дыхание, я попытался встать, но ноги скользили в грязи, я опять упал ничком. Это очень веселило бородатых в машине. Очевидно, для поднятия общего настроения тот же, что ударил меня, выпустил очередь из автомата возле моей головы. Совсем обезумев от боли, как в тумане, я поднялся и уперся в этот проклятый борт плечом. Руки были намертво завязаны за спиной. Ладоней я не чувствовал давно. Под гиканье, вопли и плевки из кузова солдатики и отчасти я сдвинули отчаянно ревущий грузовик из грязевой ловушки. Нас опять вернули на пол машины и путешествие продолжилось. Никакие защитные механизмы психики не срабатывали. Я ни разу не отключился за это долгое путешествие.

Наконец, тряска уменьшилась, под брезентовый полог ворвалась пыль, значит, мы в сухой долине. Потарахтев немного, грузовик остановился. Нас опять, не церемонясь, вывалили на землю и вся братия стала спокойно высаживаться из машины. Собрав последние силы, я поднялся сначала на колени, потом уже встал во весь рост. Темно-красные волны время от времени застилали глаза. Пленные солдатики стояли рядом, испуганно озираясь. Мы были на площади какого-то поселения. Может быть даже и небольшого городка. Судя по всему, наш приезд вызвал интерес у жителей. На площадь собрался местный люд. Мужчины, бородатые как один, в балахонах, странных шароварах, с головами, обмотанными громадными тряпками. Кроме них попадались странные фигуры в мешках с дырочками для глаз, вероятно, местные женщины, носившие нечто вроде паранджи. Таких тоже тут хватало. Все с интересом и спокойно рассматривали нас.

Вскоре вся площадь была заполнена людьми, ставшими полукругом. Сзади стояли боевики. Меня привязали к чахлому дереву. Ударами прикладов, тычками, троих солдатиков поставили на колени. Тот, который казался главным среди бандитов, стал что-то говорить, обращаясь к толпе. Толпа одобрительно молчала. Потом бандит подошел сзади к одному из солдатиков и спокойно перерезал ему горло ножом, извлеченным из-за голенища сапога. Солдатик успел издать только хлюпающий звук и начал заваливаться набок. Главарь схватил его сверху за челюсть безвольно открытого рта и с хрустом, помогая ножом, переломил шейные позвонки. Потом также спокойно, как при разделке барана, отделил голову от туловища. Судя по тому что бандит даже не запачкался кровью жертвы, проделывал он такую процедуру часто и споро. Закончив казнь, он кинул голову в пыль площади. Она покатилась к толпе. Какой-то старик остановил ее ногой и толкнул в сторону. Толпа одобрительно загудела. Главарь что-то громко проговорил, обращаясь к народу. Толпа загалдела еще оживленнее. Наконец, от нее отделился молодой парень. Бандит вручил ему нож и тот, смущаясь, как юный актер в первой роли, подошел ко второму солдатику. Но, очевидно, опыта в таких делах у него было мало. Он начал резать горло неумело и сам боясь того, что делает.

И тут произошло непредвиденное. Третий солдат, не выдержав этой адской комедии, вскочил с колен и ринулся бежать прямо в толпу. Его отчаянный рывок напугал зрителей. Толпа раскрылась коридором, по которому и побежал солдатик. В надежде уйти от неминуемого. В какой-то момент казалось, что он добежит до лабиринтов домов на границе площади. Ему оставалось совсем немного, но хрупкая девичья ножка из-под паранджи, ловко подставленная на пути пацана, повалила его в пыль. Бандиты подбежали почти мгновенно. Они долго избивали солдата. Затем, еле живого, опять поставили на колени и страшная резня повторилась со спокойной точностью.

Потом главарь что-то говорил, указывая пальцем в мою сторону. Подогнали два тяжелых грузовика с лебедками на передних бамперах. Их поставили на противоположных сторонах площади. Шустрые пацаны, лет двенадцати, притащили к центру площади тросы этих лебедок. Меня отвязали от дерева, вывели на площадь и, положив навзничь, стали прицеливаться, как привязать к моим рукам эти тросы. Я ждал момента, когда мне развяжут для этого действа руки. И уже был готов порезвиться напоследок. Но тут какой-то седой, судя по красным одеждам, служитель культа, загалдел, обращаясь к главному. После недолгого препирательства меня опять подняли на ноги и под разочарованный вздох толпы повели в сторону. Меня подвели к какой-то хибарке на краю площади, открыли дверь и втолкнули в темноту. Тяжелый удар твердого в затылок опять увел меня в небытие.

Глава двадцать пятая

– Фарбер, Фарбер. – Голос Веры вытаскивал меня из боли во сне.

– А! – вскрикнул я, вырываясь наконец из цепких пальцев помрачения.

– Тише! Ты разбудишь охранника! – Она ладонью накрыла мне рот.

– Вера? – Сознание приходило в мой больной мозг лавиной. – Ты… ведь…

– Потом! Мне помог Джованни. Не шевелись, я сейчас тебе помогу.

Вера резким рывком (почему у нее такие сильные руки?) разорвала на бедре комбинезон. Там, где он уже был слегка надорван. Легкий укол, показавшийся мне холодным. Тихое жужжание. Автоматическая аптечка начала свою работу. Мир опять ушел от меня…

– Фарбер! Фарбер. – Голос опять возвращал в реальность. – Проснись!

– Вера, почему ты здесь?

– Я сказала – потом, – шепотом произнесла Вера, – проснись, ты храпишь! Охранника разбудишь!

– Почему ты решила, что охранник спит? – Я, по-моему, спросил глупость.

– Он спит. Он тоже храпит.

Действительно, он храпел.

– Вера, зачем ты здесь? Ты не знаешь, ведь утром придут эти… Это опасно!

И только сейчас я понял, что аптечка подействовала. Нет этой изнуряющей боли в груди, перестала болеть голова. Легкий зуд на лице – срастаются рассеченные ткани.

– Фарбер, молчи, – прошептала Вера. – Я не могла не прийти. Всему есть предел. Я не хочу, чтобы ты уходил опять. Я не хочу опять этой внезапной потери, этого липкого ожидания.

– О чем ты, Вера?

– Я просила тебя вспомнить, но нельзя вспомнить самое главное. Нельзя вспомнить то, что хранится не в памяти, а в душе. Тебя кромсали всю жизнь, разделяя на пофигиста Стамина, деятельного Фарбера, и убивая всегда в тебе того, кто ты есть на самом деле. Молчи, прошу тебя, я теперь могу говорить, все что хочу. Столько раз ты возвращался из своего сумрачного бытия, оттуда, где Стамин брел по жизни, как по пояс в теплой воде, туда, где он был великолепным Фарбером. Чтобы выполнить очередную миссию, раз за разом выполняя чужую волю. Волю тех, кому было дозволено играть твоей жизнью. Каждый раз ты появлялся и начиналось одно и то же. Ты, знакомый со мной давно, начинал одну и ту же игру. Правда, для тебя это была не игра. Это мне приходилось следовать этим, сводящим с ума, правилам. Каждый раз, за те короткие дни, которые ты был в конторе, я становилась для тебя самым важным человеком. Каждый раз, уходя, ты смотрел на меня грустными глазами. Фарбер – наша любовь растянулась на многие годы. Для меня – долгое ожидание и короткая вспышка встречи. Для тебя – каждый раз новая. Прости, я говорю сумбурно. Эти долгие, страшно долгие годы, я думала о том, как однажды скажу тебе все. Но вот говорю – и не нахожу слов. Пойми меня. Нет большей муки, чем знать, что человек, которого любишь, живет где-то и даже не подозревает о тебе, он не помнит тебя! А потом все повторяется снова. И всегда смертельно боишься, что в этот раз может ничего не повториться… Я не могла сказать тебе правду, иначе мы бы уже никогда не увиделись. Это у конторы такая политика – пока агент одинок, пока ему нечего хранить для себя, он – управляемый агент. Он игрушка в руках кукловодов. Прости, но это правда. Я больше не могу, я пошла за тобой. Мы больше никогда не расстанемся. Больше никогда не будет сомнений или ожиданий.

– Вера, – прошептал я. – Ведь это утро может быть последним для меня.

– Каждый раз, когда ты уходил, и я знала, что перестаю существовать для тебя по чьей-то прихоти, был для меня последним. Не пугай меня. Для меня самое страшное уже прошло.

– Да, вот тут… Джованни тебе передал, на память, сказал, что «Порш» свой променял, – Вера вложила что-то в мой карман. – Когда гонка уже началась, Джованни мне сказал, что ты не доедешь, тебя сюда выкинут. Он знал, куда. И потом, сразу, ну… ну, как твой монитор погас, я побежала к порталу. У Ларина… там уже все получилось просто. Вот аптечку сдуру прихватила.

В сером предутреннем свете было видно, что Вера все в том же серебристом платье, в котором она была так прекрасна на открытии гонок.

– Вера, я не знаю, чем все кончится сегодня, наверно не очень хорошо для меня, Вера… Но запомни – никто, никто и никогда уже не сделает так, что я буду жить без тебя. Мы вместе, что бы вокруг нас ни делалось. У меня есть ты. Вы оба… У меня есть теперь то, что я должен беречь для себя. У меня есть свой мир.

Мы сидели в каком-то грязном сарае, взявшись за руки. Как бы мне хотелось, чтобы это длилось вечно. Тишина, я и Вера и больше никого. Да и так уже никого не было. Это длилось мгновение.

Крики, громыхание открываемой двери говорили о том, что наступил новый день. В распахнутую дверь заглянул боец и, увидев, что внутри я не один, заорал. Прибежал другой. Наверное, это и был тот, который ночью храпел. Первый стал размахивать руками перед растерянной физиономией охранника, потом даже огрел его по затылку, потом подошло еще несколько серьезных граждан этого странного места. Посовещавшись, они без особых церемоний схватили Веру за руку и уволокли. Цепь, приковавшая меня к врытому в пол крюку, не позволяла мне ничего сделать. Дверь захлопнулась и опять погрузила мою тюрьму в полумрак. Только прощальный взгляд Веры оставался у меня перед глазами.

Глава двадцать шестая

Да что за хренотень? Что за воины, что за бородатые бойцы за свободу? Да кто они такие? Ведь это я! Это моя жизнь! Это моя Вера!

Холодная цепь кандалов не давала мне возможности действовать сразу сейчас и требовала решения. Неужели, перекрутив всю историю человечества на свой, или чей там манер, я не в силах помочь самому дорогому мне человеку? Неужели, вся моя жизнь окончится так – в бездействии в этой богом забытой дыре? Действуй, Фарбер, или как там меня зовут на самом деле? Действуй. Действуй, наконец, ради себя, а не ради кого-то или чего-то. Какой бы высокой идеей это что-то ни называлось – это все ерунда, все это ерунда, если Вера в опасности. Хоть бы скрепку в кармане, может быть, кандалы бы и расковырял… Хотя… Что там Джованни передал? Рука скользнула в карман… Да и смотреть не надо – это брелок противоугонки от «Порша», так я и не починил ее… Вот колечко для ключей – это вещь полезная. Надеюсь, сталь не самая лучшая. Действительно, кольцо легко разогнулось, и не стоило большого труда превратить его в отмычку. Вот придурки. Кандалы они, наверное, в секс-шопе покупали. Открывается на раз. Свобода движений, даже в тюрьме – вещь великая. Вот только зачем Джованни этот брелок передал? Он же ничего так просто не делает в жизни. Ну, нажму я кнопку на брелке…

Знакомое тихое шипенье, которое всегда преследует проходящего вневременной тоннель, почти не нарушило тишину моей тюрьмы. Легкая флуоресценция воздуха осветила появившийся посреди сарая ящик. Ну что еще можно было ждать от Джованни?

В Разведке ходила легенда, что штурмовой биокерамический комплект вытащил какой-то агент из восемнадцатого тысячелетия человеческой истории от Р.Х. Из эпохи глобальных галактических войн. Но это была только легенда, никем не подтвержденная. Я был, наверное, одним из немногих любимцев Цезаря, которым он позволил изучить этот комплект. Но руками не трогать! И ящик с этим комплектом я узнал без труда. Не знаю, что там с галактическими войнами, не был, врать не буду, но комплект разработан неведомо кем для осуществления штурма укреплений высшей защиты. Для одиночек, решавшихся на этот странный шаг.

О том, что сейчас с Верой, я старался не думать, чтобы не задрожали руки. Сначала сетчатая кипа на голову – датчики биотоков. Они позволят потом передавать сигналы на экзоскелет. Теперь – сложная система тончайших лямок, позволяющих расположить по всему телу образующие ячейки. Что-то не так. Цезарь говорил, оно должно само запуститься. Ага. Просто. Не поверх же драного гоночного комбинезона это надевать. По-моему, надежда у меня даже чувство юмора разбудила! Не скажу, как. Так – защелки, лямки, полукруглые коробочки на перекрестье лямок. Последний разъем. Есть!

Неведомые механизмы натянули лямки, поставив меня в героическую позу – руки-ноги на ширине плеч, пальцы врозь. Скрытая в коробочках субстанция начала свою работу. Вдоль по рукам, ногам, телу пополз слой холодной непрозрачной жидкости. Вернее, геля. Когда практически все тело скрылось под слоем этой гадости, включились лампы в глубине ящика, хранившего изначально этот странный костюм. Несколько минут – и я почувствовал, что гель превратился в панцирь. Я находился внутри оболочки, повторявшей каждый изгиб моего тела, остававшейся мягкой на каждом суставе или сгибе. При этом, я помнил из рассказов Цезаря, не было известно еще способа проломить этот панцирь снаружи. Из той же керамики были сформированы пьезоприводы, усиливающие многократно каждый мышечный импульс моего тела. Но это было только полдела. Дальше из ящика был извлечен ранец – энергоресурс. Там тоже всякого хватало.

Что еще? На правую руку восьмиствольный пулемет. Приводится в действие мотором на киловатт, благо, в ранце энергии навалом. Безгильзовый боезапас. Такого рода патроны вызывают почти двухметровый язык огня из вращающихся с бешеной скоростью стволов пулемета. Двести тысяч выстрелов в минуту. Звук – соответствующий. Юмористы прозвали его «Огненный меч». Выстрелы короткими очередями, порождающими облако вольфрамовых жал, протыкающих трехсотмиллиметровую броню, как масло. Запас патронов – под энергоранец. В подающей патроны квадратной пустотелой ленте первые двести патронов особые. Заряд из калифорния. Ядерные патроны. Одного хватит чтобы снести квартал. Двухсот – чтобы превратить город в пылающий ад. Поверх энергоблока – блок движителей. Теперь последнее. Шлем поверх кипы. Шлем замкнул все цепи в единое кольцо и мир для меня изменился. Я видел и казавшуюся смешной тюрьму, и площадь, и толпу на площади, и низкие дома вокруг – все это поселение. Я видел привязанную к дереву Веру и то, как горожане шустро растаскивали камни из огромной кучи, готовые по команде начать жуткую казнь.

Казалось, я просто подпрыгнул на месте. На самом деле – взмыл в небо сквозь разлетевшуюся в щепки крышу. Керамические мышцы работали отменно. Когда мой прыжок дошел до своей высшей точки, на блоке движителя включились два маленьких бустера. На небольших, как два охотничьих патрона цилиндриках из нитрида сдвинулись в сторону заглушки, открывающие доступ наружу антивеществу. Адский, подавляющий волю рев, разнесся в небе. Две огненные струи стали поднимать меня выше и выше над сараем, над толпой, над всем этим мрачным селением, обитатели которого уже забыли о предвкушаемом развлечении, а стояли, застыв от ужаса.

Бустеры выгорели за несколько секунд, после чего за моей спиной раскинулись огромные, несоразмерные с внешним миром белые крылья. Все та же биокерамика, только в виде сверкающих в лучах утреннего солнца сотен мелких пластин, образовала за моей спиной крылья, которым позавидовал бы и буревестник.

Не успел я развернуться в сторону площади, как шквал огня обрушился на меня – это пришедшие в себя горожане открыли стрельбу из всего, чем богата была местная земля. Включившийся в работу мой пулемет первой очередью окружил весь город стеной огня. Потом уже не понимая ничего, опьяненный местью, я делал круги над площадью рассекая ее огненным лезвием. Я не видел, не различал отдельных людей. Я карал зло. Я сеял огненную смерть на земле, не задумываясь ни о чем. Через несколько минут все было кончено. Крылья, сложившись, заняли свое место у меня за спиной, и я мягко коснулся земли совсем рядом с Верой. Разорвать цепь, приковавшую ее, было уже совсем легко. Вот и все – куда проще. Теперь все в порядке…

– Да, весьма впечатляюще, – услышал вдруг я знакомый голос.

Рядом, в нескольких метрах от меня стоял Дуганов. Совсем неуместный здесь.

– Вот что бывает, когда доводят человека до крайности. Снимай свой шлем, Фарбер. Хватит.

– Что хватит? Что вообще происходит? Это что – спектакль? – Я ничего не понимал. Мир падал вокруг меня в какую-то новую пропасть.

Дуганов вдруг посмотрел в сторону и сказал по-арамейски невесть откуда взявшемуся пацану:

– Иди домой, Ваня, постарайся все хорошенько запомнить. – Потом уже мне: – Этот мальчик, когда вырастет, напишет книгу о том, что он сегодня увидел. Потом тысячи лет будут разбираться, что же это было. Или будет.

– Все нормально, Фарбер. Не думай, что твоя Разведка – это высший судья в этом мире. Есть и выше. И место твое там. Все, больше не будет ни слипинг-мод, ни странных миссий.

– Если так, то зачем нужны опять были эти смерти?

– Нельзя изменить общих правил – жизнь идет так, как определяют ее те, кто живет. Разведка ничего не меняет и ничем не управляет. Ничем, кроме собственных интересов. Ладно, забирай Веру и пойдем.

– Куда пойдем?

– Туда, откуда ты пришел. Туда, где вы вспомните свои настоящие имена. Время боли прошло. Наступило время строить свою жизнь. Ту, что и задумывалась с самого начала.

– А зачем так сложно? – вдруг вмешалась Вера. – Ведь у нас уже есть своя жизнь. Надо просто достроить ее…

– Своя? Это какая? – с иронией спросил Дуганов.

– Вера права. Нам есть куда уходить, какая разница, где начинать сначала? Тем более, что свет не погасили… Это наше самое простое решение.

Киев – Гольм – Неаполь, 2003–2004 г.

Крик трясогузки

Я пролечу над этой землей, я увижу их города и деревни, их нечищеные свинарники и сверкающие дворцы, их гадкие поля и прекрасные болота, их поднебесные горы и лазурные моря. Я буду искать, где же таится их душа, та, что делает их самыми восхитительными и самыми ужасными созданиями вселенной, и я буду верить, что есть ответы на мои вопросы, ибо нет вопросов, которые мог бы задать человек, не получив ответа.

Я долго сидел и наблюдал за гомоном этой гавани, притаившейся под тенью древнего Везувия, за этим мирным собранием нищеты и богатства, где раб повелевает гражданином, а гражданин покорен рабу. Где стук моторки собирает толпу любопытных чернобыльских детей, забывших навсегда родной язык, да и не знавших никогда, что такое звезда Полынь.

Горечь-звезда гнала меня через поля и города, и не было мне остановки даже тогда, когда другие уже останавливались и говорили: «Вот оно, пристанище!» Но не было это пристанищем, как не бывает мираж оазисом, а только маревом над горячим песком, вселяющим ложную надежду. Не верил я в эту надежду, надежду, которую принесла миллионам людей, обманутых нищих, та перемена в жизни, когда вчерашние палачи стали кричать о том, что их назначение – дать свободу людям. Я ужасался тому, как делили власть удельные князьки, крича о приходе свободы, и как ликовал безумный народ, да и бывает ли народ не безумен, если не слышит слова разумных о том, что это все ложь. Мало осталось их, тех, кто мог мыслить, после стольких лет истребления тех, кого подозревали в мысли. И не было до сих пор в мире под солнцем более уродливого создания – страны, где правят воры и где народ считает за счастье стать вором, чтобы приблизится к власть имущим. Но все это оставалось бредом и мерзостью, и было жаль улетать вдаль от насиженных мест, где вырос и жил, от детских иллюзий, от переулков, в которых каждый камень был тобою взлелеян, и где только дуновения ветра достаточно для понимания происходящего, но дуновение становится порывом, и порыв становится сильным настолько, чтобы унести нас от обжитых мест. И сижу я теперь в этой гавани, видя перед собой лодки, а им уже более тысячи лет, и лица тысячелетних рыбаков и спокойствие, воцарившее над этой гаванью после восстания Спартака, передается мне, и я уже спокоен, и лишь жажда истины не дает мне покоя.

В чем же смысл всего, почему все дается одному, не приложившему к этому дару ни секунды труда, и почему, проведший всю жизнь в труде, остается всего лишь немым рабом, не важно, кого или чего он раб. Почему не смеет поднять голову? И уносит меня этот порыв опять в раннее детство, где идем мы с моим приятелем Лёнькой в дальнее далёко по полям, за город, где жили, благо город кончается в десяти метрах за нашим домом. Как мечтали мы, что найдем сокровища на электростанции, как надерем мы большой вкусной брюквы, как верил я в безумные Ленькины рассказы о том, что он бывал на авиасвалке, где есть даже целые истребители, и был наш путь божественен, как божественна любая дорога, сопровождаемая беседой друзей, и перебегала нам путь по покрытой пылью дороге глупая трясогузка. И странной болью встает писк котенка, упавшего в канализационный люк, не мы его услыхали и увидели первыми. Над люком стоял мужчина и, не имея возможности, в силу своей тучности, спуститься туда, пытался заманить котенка на спущенную веревку, и как Лёнька, дитя деревни, ловко шмыгнул в этот люк, как принял я от него котенка, как долго вытирали мы его своими рубашками, как весело и благодарно смотрел на нас мужчина, особенно после того, как увидел, что котенок, радостно попискивая, пошел вслед за нами, и мы были горды, что спасли его и что он идет за нами, как дрессированный зверь из книжек, и не успели мы увидать заранее двух старшеклассников из нашей же школы, были они типичным порождением страны, гордыми своим происхождением из отбросов общества, стоявшим у власти, и не успели мы произнести ни слова, прежде чем эти двое стали забивать котенка кусками гранита, а котенок не успел даже понять, что произошло и пытался, уже с перебитым позвоночником, с кровью, струящейся из ушей, ползти к нам в надежде на повторное спасение, а мы бессильно, не смея даже отвернуться, дабы не стать следующими за котенком жертвами, смотрели на это, боясь заплакать или убежать.

Спустя сорок лет я встретил одного из них. Он процветал, был героем азиатских войн, и его жена, Мисс Криворожье, была прекрасна и моложе его предыдущей на двадцать лет. Он так и не вспомнил ничего, но в отличие от несчастного животного долго умолял меня и предлагал деньги и женщин, власть и свободу, не понимая, что только я свободен в этом мире. Он так и не понял, почему я молча повернулся и ушел… Его лучший друг, воспользовавшись его замешательством, разделил пешней его позвоночник, но и сам протянул недолго.

– Segniore, segniore, dammi un euro! – Крик цыганенка вывел меня из грустных воспоминаний.

Я учился с ней в одном классе. Она была спортсменкой и редко появлялась на занятиях, но когда классная посадила ее со мной за одну парту, сразу появилась масса сплетен, мне порою непонятных, сплетни переросли в достаточно большое чувство, чистое, как все чувства, возникающие в тринадцать лет. Естественно, до меня ей не было никакого дела, ее тренировки, соревнования и партнеры по выступлениям начисто вычеркивали меня не только из мыслей, но и из потенциальных источников помощи по физике. Однажды я не выдержал и прилетел вечером под окна ее дома, она испугалась, увидев меня в окне четвертого этажа. Я жестами показал – не бойся, открой окно, и она его открыла, видимо, восприняв все как дурацкую шутку.

Мы летели над ночным городом, и я ей показывал, как прекрасен цирк в вечерних огнях, как восхитительно освещен парк, где обычно тайно собирались хиппи, мы зависли на секунду над таинственными корпусами политеха и слушали, как мой будущий приятель на студийном магнитофоне слушает запретных битлов, прильнув к военным наушникам, как шпион в лесу. Долго еще, паря над проспектом, над родными нам улицами, мы мечтали о том, как здорово будет в будущем, как сможем мы многое увидеть, имея дар полета. Потом мы тихо зашли в вираж над шоссе, разделяющем болото, по которому испуганно перебегали трясогузки, как долго мы прощались, зависнув напротив ее окна.

Конечно, утром она ничего не помнила и пересела на другую парту к своей подруге.

Вечен этот город, и воспоминания, которые он порождает, далеки от суетности и точны в деталях.

Я вспоминаю, как отправились мы, студенты среднего года обучения университета, на полевые занятия по военному делу. Как долго, впервые в жизни, мы примеряли кирзовые сапоги с портянками, ватные бушлаты, неуместные в теплый май, как выбирали мы автоматы Калашникова, дырявые в стволе и пригодные только для любимой всеми еще четыре года назад игры «казаки-разбойники», но такие настоящие и суровые, как не повезло одному из нас, получившему не автомат, а тяжеленный ротный пулемет, как грузились мы в крытые военные машины и в предчувствии неизведанного молчали в дороге, как встретил нас растерзанный танками и ракетами полигон. А потом нас разделили на две команды для тактических учений, а попросту – для бега с криками от одного окопа до другого. В какой-то момент, прижавшись к теплому песку, откинутому из окопа, я вдруг почувствовал, что нет никого знакомого вокруг, что нету дырок в стволе автомата, что магазин полон боевых патронов, и это понимание спасло меня в следующую минуту, когда надо было вырваться из уютного бруствера, когда мирно щебечущая в небе птица-трясогузка не вызывала ничего, кроме ненависти к тому, что происходит вокруг, и мой рывок из окопа, с хаком и рвущимися от напряжения мышцами, – единственное средство выжить, когда понимаешь в тысячный раз, что приказ атаковать высотку, наступая по полю, – бред, когда видишь, как тихо утыкаются в свежевспаханную землю те, у кого вчера еще списывал задачи, как сидит майор в недоступном снайперам укрытии и как в тысячный раз мучаешь себя мыслью – что я потерял в этой войне, почему я не настолько смел, чтобы убежать отсюда и кричать всем – война дерьмо, и настоящий герой – это тот, кто сумел не воевать, и именно тогда удар, вгибающий барабанные перепонки, вызывающий тревожную тошноту и бессилие, бросил меня в эту воронку, вызвав только одну мысль, что второй раз в нее не попадут.

В воронке я был не один. И рассматривая его в прицел «калаша», судорожно вспоминая униформу потенциальных противников, я отождествил его с итальянскими берсальерами, однако без перьев и совсем уж без парадного белого пояса. Однако шлем и пятнистая форма выдали в нем человека не из нашего времени. Он, так же как и я, лежал, пытаясь осознать происшедшее, растерянные его глаза говорили, что понимает он не больше моего. И странный, почти похожий на АКМ автомат висел безвольно на его боку.

– Я, наверное, знаю тебя, – сказал он. – Я видел твою фотографию, у нас дома большой альбом, где среди фотографий есть и такая – ты в чужом бушлате с «калашом» и пилоткой не по размеру… Что ты делаешь здесь?

– А ты?

Долго, до заката, сидели мы в провонявшейся взрывом воронке, и слова не были нам нужны.

– Ну что, рванем, не сидеть же тут до конца войны?

– Останься, отец. Я пойду один. Ведь если ты погибнешь, мы не встретимся уже никогда.

Он улыбнулся, сверкнув весело глазами из-под каски, и легко перепрыгнул бруствер.

Проходя по немыслимым галереям Castel d’Uovo, наблюдая за яхтами богатых людей, за галдящей толпой туристов, я почему-то вспомнил совсем не к месту венерианские болота.

Над туманной рекой, узкой и темноводной, с хриплыми криками носились длиннохвостые птицы. За их странную привычку бегать поперек дороги мы прозвали их трясогузками. Из палатки, в которую уже вкрадывалась утренняя свежесть, пейзаж казался совсем земным и, наверное, похожим на амазонский. Впрочем, на Амазонке я так никогда и не был. Наша группа, двадцать шесть десантников, отобранных из пятнадцати тысяч добровольцев, высадилась в болотах Венеры. Это уже потом, в книгах и хрониках, мы стали героями и мыслителями. В действительности день за днем мы рубили растения, достигавшие высоты трех метров, с одной целью – пробиться к площадке, назначенной для приема основной группы. День за днем – однообразные движения, просто бездумный физический труд. К шестому дню мы все переругались. Забыв о громких лозунгах провожавших нас делегаций, о ежевечерних новостях, сообщавших подробности подготовки экспедиции. Через десять дней мы уже ненавидели друг друга, так и не встретив ничего, кроме этих проклятых растений, этого марева, этих однообразно вопящих птиц…

Спустя неделю, после возвращения на Землю, мы встретились снова. Мы, герои-первопроходцы, создатели первого космодрома вне Земли. Так и продолжавшие ненавидеть друг друга, обиженные тем, что наш героизм оказался просто грязной, нудной работой, и боящиеся того, что кто-то из нас проговорится…

Она вошла в комнату, широко раскрыв невидимые никому, кроме меня, крылья.

– А ты знаешь…

Утро расстрела было покрыто похожим на серебро небо. Они вывели меня из камеры. Обидно быть расстрелянным так, непонятно за что… Понятно, когда карают за убийство…

Приговорен к смертной казни за неучастие в убийстве. Я понял давно, что не смогу жить на этой планете. Я сделал круг над тюремным двором и стал подниматься выше и выше. Над спящим уютным сном городом, над мерцающими фонарями, над молчаливым морем и серыми пляжами, над галдящими птичьими дворами и перепутанными дорогами, над уныло мычащим скотом, над лживыми биржами и беспомощными больницами, над улицами, где любил и ненавидел, где познал радость и боль, где побеждал и проигрывал… Все выше и выше, уже готовый сделать последний взмах крылом.

Я не смог улететь. Нельзя улететь, когда тебя ждет хоть один житель этой планеты. Ждет просто так. Ибо существует один вопрос, который способен задать человек и на который не может ответить никто.

Май 2003, Неаполь

Дом, который…

Из цикла «Эпизоды войны с Ливоргами»

Вечером, когда закончилась череда мелких дел, старик устроился в старом кресле у камина. Захотелось вот так, не думая ни о чем, сидеть и смотреть на пламя, струящееся вокруг черных поленьев. Казалось, что весь мир в покое, и старик тоже успокаивался, убаюканный вечерней тишиной. Правильно все-таки он сделал тогда, что не согласился на экологический видеокамин. Никакие имитации не заменят настоящего огня. Конечно, пришлось ставить дополнительные фильтры, а это не дешево, но в результате в доме всегда был живой огонь.

Много лет назад они с Даной приехали сюда, на берег озера. Они были тогда молоды, полны сил и готовы перевернуть весь мир. С каким азартом они принялись строить этот дом. Дом, о котором мечтали давно, который стал бы их пристанищем навсегда. Дана сперва возражала против всех этих новомодных штучек, но в конце концов согласилась. В то время муниципальные власти поддерживали расселение за городом, помогали с материалами и, когда старик заинтересовался новыми бытовыми гомеостатическими системами, предоставили ему кредит на покупку самых совершенных устройств. Как долго они выбирали поляну на берегу озера, как обрадовались, когда удалось расчистить почти погибший родник. Его журчание всегда приносило в дом уют. А как смешно было в первые дни, когда главный процессор дома еще не мог понять хозяев, и кухня три раза в день упорно готовила только яичницу. Когда уборочная система фанатично сметала листки с черновиками, которые старик постоянно бросал рядом со столом, чтобы потом вернуться к ним и перечитать еще раз. Но дом привыкал, привыкали и они с Даной. И в один прекрасный миг они вдруг поняли, что жизнь изменилась. Исчезли всякие несущественные мелочи, можно было полностью отдаться любимому делу, не заботясь ни о хлебе насущном, ни о пыли на книжных полках, ни о нестриженом газоне. Дана тогда ждала первенца, и все это было очень важно, важно было то спокойствие, которое приносил дом.

Старик вдруг почувствовал, как теплая волна ностальгии хлынула откуда-то из темных уголков дома. Коснувшись сенсора на подлокотнике кресла, он вызвал альбом с фотографиями. Старик не любил домашнее видео, он привык по старинке хранить события на архаичных фото. Их в памяти альбома было много… Коснувшись пальцем большого экрана, старик перелистал страницы. Сын, совсем еще пацан. В новенькой форме лейтенанта рядом со своим кораблем. Какой романтической казалась тогда профессия пилота космических штурмовиков. Сын бредил звездами. По его просьбе даже потолок в комнате сделали прозрачным, так, чтобы ночью можно было засыпать, глядя на звезды. А еще пришлось перестраивать дом, чтобы установить в комнате сына гигантский экран симулятора штурмовика. Конечно, это неразумно – мальчику в десять лет тренироваться водить боевую машину. Все это казалось ребячеством, но сын был так счастлив, летая в виртуальном небе. Потом военная академия, блестящий выпуск, служба в элитной части.

А вот его фото в адмиральской форме. Самый молодой адмирал космофлота. Война с Ливоргами. Такая неожиданная и злая. Война всегда порождает юных адмиралов. Но не все они доживают до седин.

Тогда защита дома сработала в первый раз. Она словно почувствовала тревогу и боль, исходящую от Государственного Почтальона. Бумажную почту приносят только в крайних случаях, обычно ограничиваются электронной. Старику пришлось отключить систему, готовую испарить до молекул опасного гостя. А почтальон принес простую бумажную открытку. «Ваш сын, адмирал Думанский, пал…»

Уже позже старик узнал, что никто не видел, как погиб адмирал Думанский. Он просто исчез в подпространстве, спасая пассажирский лайнер. Старик иногда вечерами поднимался наверх, в комнату, в которой провел детство его сын, и подолгу смотрел через окно на звезды. Может быть, где-то среди них его мальчик ищет свою звездную Итаку. Иногда ему казалось, что именно та звезда, которая смотрела с неба таким странным взглядом, и приютила сына. Акустический модуль держал в памяти тысячи музыкальных треков, учитывая предпочтения каждого из обитателей дома. Вкусы старика ему были хорошо известны. Но акустика, храня удивительную, нечеловеческую верность, включала в комнате сына всегда одну и ту же протяжную мелодию. Старик не возражал, может быть, сын ее любил больше всего.

Второй раз система безопасности сработала, когда к дому пришел котенок. Дочка, совсем малышка тогда еще, рванулась к нему через весь сад. Между ней и котенком немедленно возникло защитное поле, взвыли приводы скоростных пушек. Выгнув на миг спину, котенок удрал, а дочка, усевшись на траву, горько заплакала. Специалисты из сервиса потом долго ковырялись в мозгах системы. Оказалось – простая ревность. Повышенная чувствительность системы к сохранению ареала защиты. Котенок пришел еще раз. И поселился в комнате дочки. Как давно это было. Где сейчас дочка? От нее последний раз приходило сообщение из мест, о существовании которых старик и не подозревал. Котенок обожал слушать, как дочка учится играть на пианино. Он часами сидел напротив, на спинке кресла, словно слушая музыку. Пианино сохранило все, что играла дочка. Часто по вечерам инструмент, почувствовав настроение старика, начинал воспроизводить что-то из своей памяти. Сейчас это оказался прелюд Рахманинова. Эту вещь дочка играла не по-детски сильно. Старик вспомнил, что именно тогда, когда она играла эту вещь, в доме впервые сработала система защиты здоровья. Дана молча сидела в кресле рядом с дочкой и, казалось, слушала музыку. Только смертельная бледность выдавала, что с ней что-то случилось. Врачи сказали потом, что, если бы система здоровья не сделала экстренные инъекции, все могло бы окончиться очень плохо.

Уже давно в доме старика не жили домашние животные. Он боялся еще раз пережить кого-то. В лесу недалеко от дома затерялись три маленькие могилки. Кот и две собаки. Они прожили здесь в доме свои краткие и веселые жизни. Дом очень любил зверей, даже пылесосы, совершая утреннюю уборку, гудели тише, чтобы не пугать питомцев.

Старик откинулся в кресле, стараясь прервать цепь воспоминаний. Получалось так, что вся их счастливая жизнь в доме пролетела так быстро, что они не успели ею насладиться. Угадав настроение старика, кухня отработала обычную вечернюю процедуру. Чай с лимоном и бокал виски. Чай, как всегда, горячий, с нежным кружком лимона. Когда впервые появились ложки со стабилизацией, старик очень смеялся. Он, правда, не был тогда стариком и представить не мог, что поднести ложку с чаем ко рту может оказаться трудным делом. Но теперь…

Сегодня руки дрожали сильнее обычного, видимо, сказывалось полнолуние и нахлынувшие воспоминания. Ложка честно помогала, не давая расплескаться жидкости. В полнолуние у старика всегда болело плечо. Это случилось после того, когда в третий раз сработала система защиты. Революция «ржавых». Потери в войне, слабость правительства. Для страны настало тяжелое испытание. Орда озлобленных дикарей ринулась захватывать города, а потом добралась до дальних поселений и до озера, где жила тогда семья старика. Конечно, понятно было, что не дикари решали, куда идти и кого грабить. К началу той революции Ливорги поняли, что победить просто так не удается, и применили иную тактику. Сначала вроде мир и дружба, потом клубы по интересам, потом из возомнивших себя хозяевами страны сельских неучей стали формировать псевдоэлиту. В общем, Земля прозевала начало восстания. Наверное, послать к дому павшего героя войны толпу с железными прутьями – это тоже был хитрый ход. Герои утихшей войны с Ливоргами – враги! Старик не стеснялся тогда. Просто отдал команду системе защиты работать на уничтожение. А потом, отправив Дану и дочку к друзьям, подальше от этих мест, пошел в сопротивление. Там и получил лучом в плечо, прикрывая отход основной группы. Ему тогда было под шестьдесят, а группа – все сопляки. Вот он и остался прикрывать их от штурмовиков «ржавых». Полночи полз он тогда к своему дому в сыром, пахнущем металлом и порохом мертвом лесу. Теряя силы, он увидел светящееся окошко. Дом ждал его. Очнулся старик через несколько суток. Система здоровья смогла сама, без врачей, спасти его, защита закрыла дом от любого проникновения. И Дана с дочкой тоже были рядом. Дом нашел их и вызвал сюда.

Альбом с фотографиями манил словно магический шар. Старик опять прикоснулся пальцем к матовой поверхности экрана. Вначале он удивлялся, почему на экране не остается следов от пальцев. Потом только узнал, что экран самоочищающийся. И пожалел, что не установил самоочищение на окнах. Впрочем, тогда, когда дом только строился, таких самоочищающихся материалов еще не было.

Старое-старое фото. Они с Даной устраивают шашлыки по поводу дня рождения. Пришла куча народу. Старик тогда еще не очень доверял электронной няньке, поэтому коляска с трехмесячным сыном стоит рядом на лужайке. Даже поленница аккуратных дров в кадр попала. Тогда старик очень удивился, узнав, что кухня может не только готовить, но еще и рубить дрова. Он запустил программу подготовки шашлыка, и наутро было готово не только искусно замаринованное мясо, но и стопка чистеньких, круглых бревнышек. Поленья были заказаны, приняты от курьера, обработаны и сложены во дворе возле мангала. Впрочем, мангал установил старик сам.

Льдинка звякнула о стекло бокала с виски. Да, пусть ругается система здоровья. Ничего ему уже не страшно. Вот только пониматься наверх, в спальню, все сложнее и сложнее. Кровать, служившая ему и Дане столько лет, уже давно отказывается становиться мягкой, как облако, старым костям это вредно. А когда-то…

Краткий мелодичный сигнал на секунду прервал воспоминания. Пришло письмо от дочки. Фотография на экране сменилась текстом. Как всегда, «все хорошо, скоро юбилейный концерт, приезжай к нам».

Старик много лет назад запретил видеосистеме показ телепередач. Он совершенно не мог привыкнуть к новому стилю, к бессмысленному мельканию картинок, сюжетов рекламы, ток-шоу и безумных конкурсов. Только коллекция архаичных фильмов и иногда, скорее для легкой самоиронии, программы давних новостей. С тех времен, когда старик был не стариком, а юношей, и жизнь казалась вечной и беззаботной. Впрочем, видеосистема поняла все его странные прихоти и иногда сама запускала новые фильмы, но такие, которые были интересны старику. Он даже и не догадывался, что это современные ленты.

Ответив дочке почти формально – «все хорошо, поздравляю, приезжай», Старик вернул фотоальбом.

А на этом фото дочка со своим женихом. Хороший парень, наверное. Когда он впервые вошел в дом, взбесилась кухня. Кофе с солью, пролитый от резкого движения столика бокал, красное вино прямо на белоснежных брюках жениха. Кто же додумался вводить в них все эти ревности, собственные мнения, эти предпочтительные решения? Или это появлялось само? Да, всегда так было. Дом, который ты построил, любит тебя. Со всеми последствиями. Кстати, дочка вышла замуж за другого. Но это было потом. Или это на него выливали вино? Как давно это было.

Окончилась музыка. Дом поглотила почти полная тишина, она появилась здесь впервые после того, как высох родник. Только еле уловимый скрип старых умирающих часов. Их нельзя было починить, они были механические, и уже давно исчезли с лица Земли мастера, способные чинить такие вещи. Но выбрасывать часы было жалко. Пусть они примитивные, пусть ничего не понимают в жизни, и им безразлично, кому отсчитывать время, но их было жалко. Они уйдут когда-нибудь вместе со стариком. Туда, где время потеряет смысл. А в доме, наверное, поселятся внуки. Они приезжали месяц назад. Веселые, крепкие, почти взрослые. Они никак не могли понять, как можно жить не в интегрированном жилище. Зачем здесь автономные системы? Вот как хорошо в городе! В любом месте система тебя распознает и подстроится под тебя. Выполнит все твои привычные запросы. Дочка давно звала его переехать в город. Там проще, там надежнее. Но старик не мог представить себе жизнь без своего дома. Не будет вот этих скрипучих ступенек, вот этого старого камина. Впрочем, старик давно понял, что скрипят ступеньки нарочно, чтобы по звуку он мог понять, что не пропустил ступеньку. А может, это и не ступеньки скрипят? Ведь акустическая система уже давно перестроила себя так, чтобы старик слышал хорошо. Тогда, после контузии, первое время ему весь мир казался накрытым толстой пуховой подушкой.

Дана всегда была самой главной здесь. Дом ей подчинялся, кухня любила ее и следила за каждым движением хозяйки. Один родник, своенравный и дикий, не обращал на нее никакого внимания. Он, порождение вечности, тихо журчал посреди сада и, казалось, гордился своей вселенской важностью. Родник был родником, он не мог понять ничего. Но когда Дана ушла – он засох. Словно услышал вопль тоски, который пришел от дома.

Дана умерла через год после похоронки. Смерть сына была для нее тяжелой потерей, и слабое сердце не выдержало. Старик видел, как она тихо угасает, и понимал, что уже ничего не сможет сделать. Ни он, ни дом, ни городские врачи. Так уж повелось – дом почти всегда переживает того, кто его построил. Но еще долго потом старик не чувствовал дома. Казалось, с Даной ушло все. Тепло очага, верность домашней утвари, спокойствие комнат.

Однажды из древних хроник старик узнал, что сотни лет назад здесь было водохранилище. Оно защищало город от весенних наводнений, а летом было любимым местом отдыха. Вокруг этого водохранилища строили летние лагеря для детей и здесь сотни лет назад звенели радостные голоса, горели пионерские костры, кипела веселая, полная таинств детская жизнь. А совсем рядом с этим водохранилищем и приютилось это старое озеро. Его никто не создавал, оно получилось само и жило своей жизнью. Иногда старик задумывался над этой странностью. Тысячи человек старались, строя водохранилище, работали день и ночь. А спустя годы водохранилище высохло, а маленькое озеро, даже не озеро, а просто пруд, – осталось. И даже легенда о том, что на дне его лежит старый «Тигр» со времен античной войны, казалась правдой.

А потом был день победы. Конец войне, конец революциям. Приехали внуки и их мать. С ней старик не разговаривал давно. Он не мог простить ей отдыха на круизном лайнере в то время, когда сын был на войне. Больше она никогда не появлялась в этом доме, он стал для нее чужим и не скрывал этого. Потом были всякие посетители из министерства, хотели сделать здесь музей, старика опять звали в город. Но он отказался раз и навсегда. И тогда же он узнал, что почти никто не верит в смерть его сына. Адмирал Думанский ушел в подпространство и не вернулся.

Вообще, когда еще дом строился, Старик отказался от модных тогда моностекол из композитов. И по его просьбе установили обычные, старинные окна. Ничего лишнего, только монолитные рамы и регулируемая прозрачность стекла. Сейчас, вечером, все окна были затемнены, кроме одного. Пусть светится в ночи, может, покажет дорогу потерявшемуся среди звезд путнику. Одному, ищущему свою звездную Итаку.

Киев, 2009

Примечания

1

Цитата из стихотворения Киселева «Девочка и птицелет».

2

Имеется в виду итальянская кофеварка МОККА.

Content

Сергей Слюсаренко
Системный властелин (сборник)

Системный властелин

Вступление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцатая пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Ночь человека

Вступление

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Крик трясогузки

Дом, который…

Примечания