Кегельбан для безруких.

Запись актов гражданского состояния

Только тот, кто дышит в полную грудь, кто не скучает вечерами, не спит по выходным, не валяется на пляже в отпуск, у кого каждая минута пробегает познавательно, интересно, с юмором, только тот и оценит: какое счастье — подвижные игры! Бег, прыжки, метание, борьба — вот нехитрые элементы игр, вызывающие широкий диапазон переживаний, развлекающие, воспитывающие, образовывающие, развивающие настойчивость, смелость, умение ориентироваться в сложной обстановке и действовать в интересах коллектива, чувствовать ближний локоть и ответственность перед командой. В этом смысле подвижные игры — совершенно необходимая, жизненно важная разрядка, которая удовлетворяет естественную потребность в активном движении.

Известно, что игра — это свободная деятельность, приносящая радость не столько результатом, сколько самим процессом. Однако не принявший правил — остается за чертой. Именно поэтому важна организация игры и согласованные условия ее проведения. Далеко не каждый обладает в этом деле достаточным опытом, и тогда на помощь ему приходит вот такая книга.

Зачинщиками, заводилами состязаний могут быть комсомольцы, работники агитпоезда, физкультактив, избач, библиотекарь, кто-либо из старшеклассников От организатора зависит успех развлечения. Поэтому ему надо быть аккуратным, точным и, приучая к порядку других, не нарушать порядок самому.

В маленьком помещении среди небольшой группы игра может возникнуть сама по себе, без подготовки, распланировки и учета инвентаря. Но если намечено провести игры с большим количеством участников, то роль организатора обязан взять один из ответственных работников. В остальных случаях играми в состоянии руководить и менее опытные физкультурники.

Дорогие товарищи, помните, что не для всех случаев жизни подойдет одна и та же игра. Скажем, юноши с удовольствием сыграют в чехарду или в «Слона», а девушкам эти игры предлагать нельзя. Нельзя также заставлять стариков показывать удаль и мериться с молодежью силой. Но бывают ситуации, когда данное правило необязательно. Тогда — все можно.

Помните также, что некоторые игры допускают не более тридцати участников: «Достань гранату», «Присесть пистолетиком», «Добежать и убежать», «Сквозь спинку стула», «Козелки и кобылки»; а такие игры, как «Бег зверей», «Белый медведь», «Без промаха», «Отвечает сосед», «Рыбаки и рыбки» объединяют до ста и более друзей.

При устроении вечеров на посиделках нужно делать различие между буднями и выходными. В обычный день товарищи собираются в клуб почитать газету или книгу, послушать радио, доклад или лекцию. Вот тут-то, в перерыве, когда соберется народ, избач-библиотекарь и может начать массовые игры и танцы под гармонь по следующей программе:

Разминка. Игра «Пластуны»

Танец «Приглашение»

Игра «Посадка картофеля»

Игра «Дарить — отдаривать»

Танец «Музыкальные змейки»

Игра «Найди камень»

Игра «Заяц без логова»

Загадки — отгадки

Приложение. Игра «По памяти»

I.  РАЗМИНКА. ИГРА «ПЛАСТУНЫ»

Участники ложатся рядом на линии старта. По сигнальному хлопку ползут к финишу.

Примечание: Применяются различные способы переползания: самый легкий — на четвереньках; более трудный — на получетвереньках, то есть, упираясь в землю ладонями, предплечьями и широко разведенными коленями; трудный и доступный лишь пионерам старшего возраста — по-пластунски.

Когда в окно постучали, Саша Подряников пил чай с медовыми пряниками и размышлял о том, что простой карандаш невозможно исписать до конца, и поэтому глупо класть в огрызок грифель — умнее экономить. Нежданность звуков из внешнего мира заставила Сашу отпустить чашку, и кипяток обжег ему пятки. В мартовских сумерках на балконе расплывался человек в сатиновых трусах и майке. Он призывно махал веником, как флагом.

Саша вспрыгнул на подоконник, высунул голову в форточку и спросил:

— Тебе что надо?

— Здравствуйте, — сказал незваный гость. — У вас не найдется на время штанов моего размера или еще большего?

— А почему на моем балконе? — спросил Подряников. — И вообще, кто вы?

— Только что я размышлял над этим, — ответил человек. — Оказалось, что я — юный Пифагор на Олимпийских играх, и жизнь моя — забег треугольной формы. Я — гипотенуза, враги мои — катеты, я бегу по биссектрисе и ощущаю, как до хруста они сжимают мои кости, прессуя в точку на финише, как суммой своих квадратов давят меня, не открывшего еще закона самоумножения… Зачем? — спросил он. — Зачем, не подумавши, решился я на роль лидера и грудью принял ленту? Надеялся, поддавшись инерции, бежать и бежать очертя голову, чувствуя затылком, как стали шелковыми мои враги, как жалко трепещут в зените моего бега, и вдруг оказался в упряжке. Единственный, кого удалось захомутать на финише. Я — человек-проигрыш, — договорил он так, словно уже решился сигануть вниз.

— Как вы возникли на балконе? — спросил Саша с надеждой на более доступный его пониманию ответ.

— А вот, по лестнице! — удивился человек Сашиной несообразительности.

Подряников посмотрел наверх и увидел открытый люк пожарной лестницы, в котором плавала голова женского пола. Тут же, открытым настежь ртом, по краям которого плавилась от гнева помада, голова завизжала:

— Вернись, дурак! Что люди подумают?

— Вы, часом, не грабитель? — спросил Саша.

— Будь я грабителем, Фрикаделина кричала бы не «вернись», а — «караул». Что я мог украсть? Собственный веник, что ли, добытый в командировке? На тебе мой веник, — сказал гость и запустил им в открытый люк. — Откройте, мне холодно, — попросил он Сашу.

Но Подряников еще колебался. Он спросил, не состоит ли собственник веника на учете в каком-нибудь диспансере, и получил ответ от головы женского пола, после которого сразу повернул шпингалет, опасаясь услышать о себе что-нибудь похуже. Гость проник за порог кухни и спросил:

— У вас нет выпить?

— Водки?.. Или вина?.. Стакан?.. Или рюмку?

— Капель Зеленина. Сорок…

Выпив капли, гость успокоился, стал тихий, как мальчик, выпущенный из угла.

— Представьте, она вероломно напала на меня с ножкой от табуретки, когда я мирно лежал на постели и мечтал о лучшей доле, — сказал человек, усмиряя руками дрожь в коленях. — Я пробовал защищаться веником, потому что перед тем, как лечь, подметал пол, но что может веник против ножки? — Тут он сделал паузу, приглашая Сашу согласиться. — Отступая, я очутился на кухне, а потом — на балконе. Дальше пятиться было некуда, и я уже подумывал, не броситься ли головой вниз — мертвые сраму не имут, — как увидел спасительный люк к вам. Ловко, не правда ли?

— Это ваша жена? — Саша кивнул на голову, все еще маячившую в люке.

— Разве на любовников обрушиваются с ножкой от табуретки?.. Смотрите, не уходит, никак не поверит, что я ускользнул, — и гость показал своей жене язык. — А ведь я даже мог выиграть поединок. Надо было встать на ступеньку, одной рукой схватить ее за нос и нагнуть голову, а другой — прихлопнуть крышку люка… Жалко, что сразу не сообразил: ее голова оказалась бы в моих руках, а я из простого обывателя превратился бы в Персея.

Саша засмеялся. Гость посмотрел на него серьезно, вспоминая свои слова, и тоже рассмеялся этому Персею с веником. И все, что стояло на столе, подхихикало им.

— Рассеянность и привычка спохватываться на лестнице — мои бичи. На работе, например, я всегда забываю, что мне надо делать, и полдня сижу вспоминаю, пока кто-нибудь придет и напомнит. Но обычно звонят. — Гость опять стал серьезным. — Моя фамилия Сусанин, зовут Адамом.

— Я вас знаю, — сказал Саша, — вы директор типографии. Я работал там одно время в отделе снабжения.

— Вы тот самый парень, который хотел продать мяснику полтонны оберточной бумаги и которого я выгнал? — спросил гость, выставив на Подряникова указательный палец.

— По собственному желанию.

— А хотел — по статье и передать дело в ОБХСС, но меня отговорили.

— Но могли бы просто закрыть глаза. Подумаешь — детская шалость!..

— Знаете, я не люблю, когда расхищают доверенное мне государством имущество, — сказал Сусанин. Видно было, как он недоволен.

— Платили бы мне на пятьдесят рублей больше…

— Вам платили столько, сколько стоил ваш труд.

— Извините, за ту зарплату со стула не встают, а я вкалывал на совесть. При мне типография не знала проблем со снабжением. Я один работал за отдел, я купил всех кладовщиц на всех областных складах, где нам отпускали материалы и оборудование, я создал систему обеспечения, выверенную до мелочей. В Облснабсбыте типографии выделяли самое лучшее из того, что было… А теперь, кто даст вам мелованной бумаги, чтобы отпечатать для зверосовхоза паршивый листок «Браконьер — враг леса»?.. Хотите чаю?..

— Положено по фондам — значит, дадут, — насупившись, сказал Сусанин.

— Кукиш с маслом вам дадут!.. А может, и дадут… в конце декабря. Вот и печатайте, если успеете.

— Я тоже работаю на совесть и тоже с трудом живу без долгов. Но вместо того, чтобы воровать, я думаю, почему так дешев мой труд?

— А я не знаю, что такое долги. Могу вам взаймы дать…

Раздался звонок.

— Это жена, — не угадал Сусанин.

На пороге стояла очень красивая девушка, которая, судя по одежде, не умела выбирать наряды к своему лицу и своей фигуре. («Или не могла?» — подумал Подряников.) Девушка улыбалась, словно за дверью ей сделали что-то приятное, и в руках держала штаны. Звали ее Марина, а штаны были Сусанина

— Адам, — сказала Марина, — вчера ты ночевал у нас и ушел без штанов на работу. А сегодня ты ушел из дома и опять налегке. Ну, куда такое годится!

Сусанин повесил хохлатую голову, как набедокуривший ребенок. Казалось, он готов просить прощения или хоть всхлипнуть в осознание содеянного.

— Я получил бы десять ударов палкой, если бы решился натягивать штаны вблизи Фрикаделины.

Саша сказал:

— Проходите, — от одного вида девушки Подряников стал похож на быка, которого привели на случку. Он достал из баула бутылку коньяка, а к ней — три рюмки из ящика. — За знакомство!

— Уже весь дом знает, что ты два дня забываешь надеть штаны

— Наверное, объявят выговор по партийной линии за аморальное поведение, — сказал Саша, — если народ возмутится…

— Вообразим, что ничего не было, — сказал Сусанин тоном директора, заканчивающего прения подчиненных.

Опять раздался звонок.

— Это уж точно Фрикаделина, — опять не угадал Сусанин. Когда Подряников открыл дверь, за ней никого не было.

Из других дверей на этаже тоже высовывались головы. А по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке, скакал постепенно деградирующий бас:

— И-!

— дем-!

— те-!

— бить-!

— сле-!

— ca-!

— ря-!

— Кого-то собираются бить, — сказал Саша.

— Слесаря-сантехника Бутылки. — Небось, опять предал Домсовет, — решил Адам. — Спасу его последний раз от расправы. — И, надев штаны, он ушел.

Подряников налил коньяк.

— Присаживайтесь, — сел сам, похлопал место рядом с собой и протянул девушке рюмку. — Я только сегодня вселился в этот дом и вот уже стал участником нескольких курьезов.

— Каких курьезов? — улыбнулась Марина. — Обычное дело. До свидания.

— Подождите? Вы идете смотреть, как бьют слесаря? Я с вами. Скажите, почему он предал Домсовет?

— Я иду домой, — улыбнулась Марина. — Чего я там не видела?

— Посидите еще, — он схватил ее за подол халата, — вернется ваш… этот… возлюбленный, что ли? — а вас нет.

Но в дверях уже оказался молодой человек, который кривил губы, глядя на Подряникова.

— Вот мой возлюбленный — Иван, — улыбнулась Марина, и они ушли в обнимку.

Саша некоторое время сидел, уставив взор на тапочки, еще не высохшие от пролитого чая.

— Эта девушка моя, — вдруг сказал он и выбежал из квартиры.

На лестничной клетке стоял лысый толстый человечек — Сашин начальник на работе и председатель Домсовета в быту — Клавдий Иванович Сплю. Раскладывая на слоги каждое слово, он говорил Фрикаделине гадости о супруге. Он предлагал помощь Домсовета и требовал писать жалобы во все инстанции.

— В какой квартире живут Марина и Иван? — на бегу спросил Саша.

— В-семь-де-сят-вто-рой, — ответил Сплю, — но-вы-не-дол-жны-ту-да-хо…

— Завтра доскажете, — бросил Подряников и умчался наверх.

Дверь в 72-ю не имела видимых следов замка. Саша звонил-звонил, стучал-стучал и, не дождавшись ответа, вошел своевольно. На кровати сидел помятый отрезвевший сантехник и, прижимая ладони к щекам и всхлипывая, тихонечко матерился. Марина гладила его по голове. Сусанин и Иван стояли без дела. На Подряникова никто не обратил внимания, вернее, посмотрели так, словно он жил в этой квартире и вот вернулся с вечерней прогулки.

— На лестнице Сплю говорит вашей жене про вас черт-те что, — сказал Саша Сусанину.

— Ну что с дедушки Клавы возьмешь, кроме?.. На него даже обидеться нельзя, — ответил Адам. — А вы — ябеда.

— Вот что, — сказал Подряников, — я хотел бы справить что-то вроде новоселья. Пойдемте все ко мне пить кофе с коньяком.

Бутылки размазал рукавом влагу по лицу:

— Выпить я всегда рад.

— Тащите ваш кофе сюда, — сказал Сусанин. — Мы не вернемся в оккупированную квартиру.

— Хорошо, — сказал Саша. — Марина, вы мне не поможете?

— Ты что? Дистрофик? Банку кофе один не дотащишь? — спросил Иван.

— Я хотел, чтобы Марина помогла сварить кофе.

— У вас есть гитара? — спросил Сусанин.

— Есть.

— Захватите и ее: я хочу петь.

Подряников мухой слетал туда-обратно (слесарь едва успел икнуть второй раз) и, не отдышавшись, с порога попросил объяснить ему, что такое Домсовет. Все вопросы он направлял Сусанину, потому что остальные старались повернуться к нему спиной или боком.

— Обратитесь к Сплю, — посоветовал Адам.

— Но он почти не умеет говорить!

— Домсовет — это принудительное содружество активных и пассивных идиотов под одной крышей, — объяснил Адам.

— А почему это содружество распускает кулаки? — ее унимался Подряников, как будто за слесарем наступала его очередь. — В силу своего идиотизма?

— Т-с-с-с! — сказал Сусанин, — активисты услышат. Стены-то картонные и домик карточный. А у нас тут полуподпольный штаб конъюнктивных идиотов.

— Но все-таки, почему? — прошептал Подряников.

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо рассказывать всю историю Домсовета и роль в ней слесаря-сантехника Бутылки — личности легендарной, греческого происхождения, — при этом Сусанин взял Бутылки за подбородок.

— Иык! — сделал горлом слесарь.

— Впрочем, эллинскую кровь из него клопы уже высосали. — Адам сел на кровать, стукнул Бутылки по спине кулаком и начал рассказывать. — Итак, виновником создания Домсовета оказался винный магазин, пристроенный к нашему дому. Сами понимаете: чтобы распить бутылочку-другую, не стоит тащить двух случайных друзей к себе домой. Для этого существуют чудесные скверы и не менее чудесные подьезды. Но у ближайшего сквера, как назло, находится отделение милиции, а от него рукой подать до вытрезвителя, поэтому алкоголики облюбовали наш подъезд как распивочный рай и на случай: если еще приспичит — недолго бежать. Были времена, когда в каждом пролете стояла группа лиц, и один из группы держал стакан и бутылку. Лестничные клетки были усеяны битым стеклом, окурками, плевками. Жильцы ходили возбужденные, а матерные перебранки ежедневно заканчивались дракой. Не боялся алкашей до поры до времени один Югин, потому что держал возле двери цепного пса в конуре, тот самый И ван дер Югин, жилплощадь которого вы узурпировали…

— Она ему не понадобится. Его посадят в тюрьму или в сумасшедший дом, как только поймают, — сказал Саша,

Сусанин усмехнулся:

— Югина не поймают. Он переоделся грудным ребенком и скрывается в родильном доме. А если за ним придут, мы перепрячем Югина в детский дом, или я усыновлю его под псевдонимом. В конце концов, он наш друг, и того Цербера, которого алкоголики споили насмерть, подарил ему я… Но это — другой разговор. Вернемся к пропойцам, все более распоясывавшимся, все обильнее окроплявшим места пьянок самым постыдным образом. Даже в сортире «Незабудки» запах мочи не бывает такой резкий, какой стойко удерживался в подъезде. И вот тогда нынешний костяк Домсовета, состоящий из майора…

— Какого майора?

— Майора в отставке Клавдия Ивановича Сплю. Вы же его знаете? Так вот: из майора, вдовствующей санитарки леса Анны Петровны и пенсионера Толика, которого все зовут Столик за то, что он — скороспелый пенсионер. Этот костяк, вняв моим советам, решил закрыть входную дверь. Был послан герольд по квартирам с приказом собрать жильцов у подъезда. Там постановили: врезать замок и поручить Сплю изготовление ста девяноста дубликатов ключа. Вот тут-то проявил ревизионизм и уход от линии подъезда наш Бутылки: тех, кто наливал ему полстакана и оставлял пустую посуду, он приглашал в подъезд. За ревизионизм Бутылки был бит и лишен права самостоятельного входа в дом, и, оставшись без винной ренты, сильно загоревал и перед алкоголиками поклялся отомстить. Не прошло двух дней, как во всех туалетах в бачках булькал кипяток. Гадить приходилось стоя, как в древнем Египте, потому что сесть на раскаленный унитаз никто не решался. Слесарь был повторно бит и заперт в сортире. Я сам принят и той акции участие. В щель из-под двери валил пар. Бутылки рыдал и молил о прощении. Когда его выпустили, он был похож на совхозный помидор. Он капитулировал, а домовая общественность на радостях, на взлете активности решила создать подъездный совет и дать ему всевозможные права без обязанностей. Местом заседаний костяк Домсовета выбрал подвал, в котором процветал склад винного магазина, и бросился в бумажную борьбу за подвал, и опять вышел победителем, сплоченный, как ком снега после дождя. Пенсионеры покрасили добычу, соорудили какое-то подобие сцены и трибуны, Столик притащил с помойки столик для президиума, а Сплю собрал со всех жильцов по три рубля и откуда-то приволок стулья. Старые, но сидеть на них можно…

Подряников улыбнулся Это были списанные стулья из красного уголка типографии. Они подлежали уничтожению, и Саша, кое-как подлатав, «уничтожил» их Клавдию Ивановичу по два рубля за штуку.

— …И вот, в какой-то вечер, мы собрались в подвале, выбрали президиум из пенсионеров и приняли устав. Разошлись только в вопросе, сколько человек от одной квартиры имеет право голосовать, да еще Сплю требовал себе два голоса как председатель. Я предложил распределять голоса по числу комнат в квартире, а дедушка Клава, уже тогда ненавидевший меня, заявил, что я, Бутылки и Югин вообще недостойны иметь решающий голос. Я — как аморально-устойчивый тип, Бутылки — как пособник алкоголизма в подъезде, Югин — за незаконное хранение огнестрельного оружия. Заодно меня лишили и совещательного голоса, аргументируя тем, что я много говорю. Тогда я попросил предоставить мне право вето. Никто не знал, что это такое, и мне разрешили. А Сплю разрешили голосовать двумя руками

Теперь совет существует официально: Столик зарегистрировал его в горисполкоме. Раз в неделю все представители квартир собираются и решают накопившиеся проблемы. Проблем уж не осталось, но Сплю и Столик их сами выдумывают, лишь бы совет уберечь от развала. В том году Сплю даже хотел баллотироваться в депутаты от нашего Домсовета, но я отказал ему в поддержке, и теперь он готов меня убить, потому что больше всего на свете хочет стать пенсионером союзного значения…

— А если кто-то не придет на собрание? — спросил Подряников.

— Все равно он должен подчиниться решениям Домсовета.

— А если не подчинится?

— Но как? Домсовет — организация добровольно-принудительная, вроде ДОСААФ: ты можешь не подозревать о его существовании, но тридцать копеек за марку вынь да положь. Единственный путь к спасению — переселиться в другой дом, тихий и ухоженный. Так вот, о побоях и сантехнике. Однажды я воспользовался правом вето, и ненависть Сплю ко мне потеряла рассудок. Майор стал разводить крыс, чтобы те меня съели. Как-то он подарил мне книгу о правах и обязанностях осужденных, и, когда я дома раскрыл ее, вместо знаний из книги посыпались тараканы. В тот же день крысы, которых Майор не кормил, перегрызли прутья клетки и разбежались по дому. Они отхватили хозяину палец на правой ноге, объединились с тараканами и стали рыскать во всех квартирах, поедая отраву с упорством Митридата. Если их били на одном этаже, они дружно перебирались на другой. Дело дошло до того, что встал вопрос: кто — кого? В столь трудный для Домсовета час я выступил с инициативой: жильцам на одни сутки покинуть дом, а Сплю в контакте с санэпидемстанцией провести полную стерилизацию Операция завершилась триумфальным въездом, но в ту злополучную ночь, когда дом стоял пустой, обокрали Бутылки. Из его квартиры вынесли его раскладушку, змеевик и пять банок, вынашивавших брагу. А банки эти, увенчанные резиновыми перчатками, были предметом всепожирающей любви слесаря. «Смотри, смотри! — говорил он мне, — как они дружно голосуют!» — и нюхал воздух, потому что перчатки, нахохлившись от газов, сдобно попукивали. Понятно, Бутылки был безутешен, он горевал, что уже никогда не скопит денег на новую мебель, он спрашивал, каким верным друзьям будет пожимать по утрам руку — с горя кидался в Сплю гаечными ключами, и никто его не останавливал. С тех пор он мстит Домсовету тем, что ломает входной замок, расчищая путь алкоголикам. Бутылки бьют, а он вспоминает сгинувших друзей и опять ломает…

— Сознайтесь: вы меня обманываете, — сказал Подряников — Я таким басням не поверю.

— За обман иногда приходится платить, — ответил Сусанин — поэтому я предпочитаю фантазировать. Вы знаете, мои фантазии — это капли мазута, упавшие в лужу вместе с солнцем.

Вдруг слесарь схватил со стола бутылку и залпом допил коньяк.

— Ты! Гад! — только и успел крикнуть Подряников.

Бутылки бухнулся на колени. Кадык его, исчезнувший, как поплавок, снова всплыл на шее.

— Простите меня! Как вспомнил пропажу — все в душе перевернулось! — и сантехник постучал себя кулаком по груди. Организм на стук и впрямь ответил необычными звуками.

— Мы накажем тебя материальным порядком и лишим премиального рубля, когда ты придешь прочищать канализацию, — сказал Сусанин. — А теперь, во искупление грехов спустись ко мне и возьми что-нибудь из бара. Если Фрикаделина спросит: «Зачем пришел?» — ответь: «По делу». — Сам он настраивал гитару. — Послушайте, друзья, из-за чего я поссорился с женой. Я люблю по вечерам слушать английские баллады… Черт возьми, мне спокойно и грустно, я мечтаю. А Фрикаделина продала мой магнитофон, — пожаловался Сусанин, — хотя я в ее колхоз не вступал и до сих пор свои вещи считаю своими… У магнитофона был трехмоторный привод, но не хватало крыльев. Я ложился на кровать, надевал наушники, в которых был похож на летчика, и улетал в свои фантазии. Полет был восхитителен: в нем отсутствовали вопли жены, Сворск и типография… Но про него лучше спеть. — В согласии с собой Сусанин кивнул головой, потом взял в одну руку бутылку из-под коньяка, в другую — свечу, и потушил свет. — Каждая вещь, — сказал он в темноте, — может, кроме своего прямого назначения, для которого она создана, выполнять ряд других функций. Например, шарф греет шею, но в то же время способен служить носовым платком или полотенцем — смотря по обстоятельствам.

— Для этого существуют платок и полотенце, — сказал Подряников.

— Ну, а если нужно вытереть нос, а под рукой только шарф? — улыбнулась Марина.

— Еще рукавом удобно, — сказал вернувшийся слесарь.

— Шарф — из шерсти, а платок — тряпка. Это экономически невыгодно, — сказал Подряников.

— Я же фантазирую, а фантазии не стоят денег… Господи, о чем я?.. Хотел сказать, что из пустой бутылки мы сделаем подсвечник. Но все равно… В моей квартире стоит пальма в кадке. Каждый Новый год мы наряжаем ее вместо елки.

— Вот это разумно, — согласился Подряников. — Как я сам не додумался!

Но тут Адам запел что-то грустное под личное настроение. Пел он долго — с час, не меньше, пока Саша не спросил, на каком языке выступает Сусанин.

— На своем собственном, который сам сочинил, — ответил Адам. — Ведь я филолог, любослов и словоблуд. Обожаю слова, которых нет, как прекрасных женщин, которых себе придумываю. Я и сам — человек-слово. Во мне борются перфектная основа и футуральное окончание. А в настоящем времени я лишний, у меня ничего нет от настоящего… Да каждый из нас выражается морфологически. У любого есть свое лицо, число, время, наклонение, залог… Иван, например, — индикативный пассивный презенс в единственном числе, а Бутылки — футуральный конъюнктив в тройственном числе.

— А я? — спросил Саша.

— А вы, видимо, актив во всех временах, — ответил Сусанин.

Потом он спел по-русски собственную песню о том, как Бог создал землю, и земли было очень много, поэтому Бог создал траву и деревья. Они разрослись и скрыли от глаз землю. Тогда Бог сотворил травоядных и насекомых. Они расплодились до того, что от растительности остались жалкие островки. Тогда Бог создал хищников, но и этим дела не поправил: остались одни леса и плотоядные. И Бог пошел на последний эксперимент: собрал из органики механизм, который истреблял землю, траву, деревья, насекомых, хищников и самого себя. В мире наступило экологическое равновесие, система тотального уничтожения создала всемирный паритет.

— А как вы пишете текст? — поинтересовался Подряников.

— Не знаю. Слова сами хватают за руки и требуют: возьми меня! Я не шучу, я утверждаю, что слова — те же люди. Я знаю человека, он — пожар. Если мне захочется описать, как горит дом, я напишу об этом человеке. Он одевается в красное и сам рыжий. Ко всему прочему, он не может ни секунды усидеть на одном месте, он мечется, плещет руками, скачет на одной ножке, чуть ли не выворачивает себя наизнанку. И глядя, как он жонглирует частями тела, меня подмывает переставить буквы и описать какой-нибудь ражоп или жапор. Другой мой знакомый состоит из лица, потому что организм его атрофировался и не виден. А лицо похоже на вулкан. Из носа течет бесконечная магма и с обеих сторон огибает кратер: у бедняги хронический насморк, и он не расстается с сигаретой… Слова для меня не только люди, но и вещи. Я способен одеть себя в них и напялить на кого-нибудь другого. Если шарфом я утираю нос, то слову придаю смысл, доступный только моему пониманию, и таким нехитрым способом могу говорить все, что себе выдумаю. Хотите, Саша, — предложил Сусанин, — я возьму вас в ученики, как Ивана, как Марину, как многих других? Вы отречетесь от всего старого, вы заведете новую записную книжку, и я отучу вас воровать бумагу и научу воровать фантазии, полные жизни. Человек создан для мечты, он живет, пока мечтает!

— Валяйте, учите, — сказал Подряников, — только не сегодня, мне спать пора.

— Мечтайте, дети мои! — Сусанин залез на стул и замахал руками, погасив свечу. — Верьте сказкам, ибо это лучшее, что создал человек!

Бутылки опять всхлипнул и стал тянуть Сусанина за брючину:

— Адамчик, возьми меня в ученики.

Сусанин отмахнулся от него.

— Я алкоголиков не беру. — Но потом подумал, шевеля ладонями, и решил: — В порядке исключения, как человека с трагической судьбой… Хотя ты уже сам себя исключил из действительности.

И тут вечеру положила конец Фрикаделина, по опыту пришедшая с фонарем.

— Ну-ка, — сказала она, выбирая лучом мужа, — марш домой!

— Проси прощенья, Фрикаделина, — приказал Сусанин.

— Это ты у меня попросишь, — ответила супруга, — когда сделаешь семь добрых дел для семьи.

II.  ТАНЕЦ «ПРИГЛАШЕНИЕ»

Участники становятся в круг. Гармонист играет польку. Водящий выходит на середину круга и, танцуя, приближается к одному из участников. Остановившись перед ним, он делает различного рода движения, приглашая его танцевать. Все его движения приглашаемый повторяет. Затем водящий поворачивается и идет, танцуя, к другому участнику; приглашенный следует за ним, все время повторяя движения водящего. Они подходят к третьему. Тот также должен повторять различные движения, показываемые водящим. Все они гуськом, танцуя, направляются дальше. Неожиданно раздается свисток. Все танцующие должны разбежаться и встать в любом месте. Кто замешкается и позже всех займет место, идет водить, пританцовывая.

Прежде обитал я с родителями в коммунальной квартире. Была у нас соседка пенсионного возраста, очень живучая и ничем не болевшая. В своей комнате ей не сиделось, она целыми днями шуршала подметками в коридоре, била ладонями по затылку и бормотала: «Господи, что же я такая дура!» Это была старая коммунальная крыса, выставившая за порог не одно поколение подселенцев, и дурой себя считала потому, что еще не нашла способ, как выжить очередных коммуналов. Ненавидел я эту Зажаворонкову так, что на самом деле пристрелил бы, будь из чего.

Она не выносила дыма в квартире, и мне приходилось высовываться по пояс в форточку и курить на улице. А стоило прийти ко мне какой-нибудь девушке, и старуха обзывала беднягу любым именем, только не ее собственным. «Ах, простите, не разглядела сослепу», — и добавляла что-то насчет того, что всех вас, милашек, не упомнишь. Времени обычно было в обрез до прихода родителей с работы, и когда я стаскивал с девушки юбку, то чувствовал, что в замочной скважине плавает старушечий глаз. Пинком распахивал я дверь, Зажаворонкова отлетала к другой стене коридора и, почесывая лоб, говорила: «Где-то заколку обронила. Посмотри, милый, молодыми глазами».

В конце концов мне стало слишком тесно с родителями и старухой, а очередь на расширение жилплощади не приближалась, наоборот, с каждым годом наш номер увеличивался. Тогда я сказал отцу: «Ты старый рабочий, ты должен сделать так, чтобы тебя выбрали в профком. Когда тебя выберут, нужно сделать так, чтобы тебе доверили распределение жилплощади завода»

Мой отец в некотором роде машина. Он сам говорил, что стоит ему подойти к станку, как и у него внутри начинает что-то тарахтеть и стучать. Я заложил в отца программу и включил его, и через два года отец дорвался до профкома, а дорвавшись, первую же квартиру распределил себе. Никого это не удивило, никто не возмутился: все так поступали, после чего уходили с общественной работы, освобождая место другим подзаборникам и съемщикам углов.

Квартира досталась в уже заселенном доме. Прежний ее владелец — И ван дер Югин — приехал в Россию из Голландии при Николае Первом и помнил еще те времена, когда вода в реках была чище той, что теперь течет из крана. Югин совершил целый ряд неожиданных преступлений, я думаю, в умопомрачении. Был осужден, лишен жилплощади, после чего вдруг исчез. Но в милиции он числился в проценте раскрытых преступлений, поэтому его не искали.

Говорили, что Югину не везло, он умудрился переболеть почти всеми болезнями, какие перечислены в медицинской энциклопедии, и, чтобы сохранить это «почти», Югин завешивал форточки толстой марлей, пил все кипяченое, даже водку, ел все вареное, даже воблу, продукты брал только в диетическом магазине, а по городу ходил в противогазе. Так что поймать его, в общем-то, было несложно. Дважды в день он менял носки и каждые полчаса мыл руки. Рахита Лукумова, который ходил в галошах на босу ногу, Югин презирал и расстреливал из самопала. Приходившие к нему люди подвергались в коридоре санитарной обработке дустом и десятиминутному карантину. На дезинфекционной почве у Югина даже развилась болезнь копрофобия, доселе науке неизвестная… А может, все это сплетни. Но вот что точно: когда химзавод стал выпускать новую продукцию и задымил так, что у Югина по всему телу пошли бордовые пятна аллергии, он ночью кинул в цех связку гранат собственного изготовления — совершенно хулиганский поступок!..

Переселился я один, оставив родителей коротать старость с коммунальной крысой, и, засыпая в день переезда, завел будильник на двадцать минут позже, потому что до работы стало ближе.

К своему удивлению, я просыпаюсь не позже, а раньше: около семи утра дом идет ходуном от необычайной силы крика со двора, пронзающего стекла:

— ДА ЗДРАВСТВУЕТ СУСАНИН! — возвещает вопль, после чего лопата скрежещет по ледяной кромке тротуара.

Этот скрежет больше не дает мне заснуть и злит, естественно.

Я даже хочу плюнуть куда-нибудь с досады, но вспоминаю, что я не в коммунальной квартире, а в своей собственной, без вывешенного в коридоре графика мытья полов. «Черт бы всех побрал!» — решаю я и собираюсь на работу.

Когда я вхожу в лифт, там уже стоит Сусанин и трет кулаком глаза. От одного его вида мне кажется, будто никакой ночи но было, но я здороваюсь, нажимаю кнопку первого этажа и замечаю, что шарф у него пропущен под ворот пальто и на спине схвачен узлом.

— А вы кто? — спрашивает Адам Петрович. — Я с утра ничего не вижу. Как Сквозник-Дмухановский, вижу свиные рыла вместо лиц и даже слышу какое-то хрюканье. Что вы сейчас сказали?

— Я поздоровался с вами, — говорю я. — А как вам удалось завязать шарф на спине?

— Жена настояла, — отвечает Сусанин. — Кажется, вчера я свалился вам на голову? Прошу простить… Впрочем, на самом деле мне плевать…

— Кто это вас так трубно приветствовал чуть свет?

— Дворничиха. Я плачу ей ежемесячно тридцать рублей, потому что на будильник не полагаюсь.

— Счастливо вам покомандовать, — говорю я на улице.

— К черту, — отвечает Адам Петрович и уходит в сторону.

«Странный человек, — думаю я вслед. — Вчера в одних трусах по балконам скакал, а сегодня даже шарфом подвязался», потом смотрю на знамя, венчающее райком, чтобы из всех дорог в редакцию выбрать путь по ветру, и тоже бреду на работу.

Личность Сусанина давно меня интриговала. В городе шумели самые невероятные слухи и сплетни анекдотического характера о нем. Пересказать их просто невозможно…

Говорили, что вечера напролет он играет с дочерью в прятки, и даже мебель в его квартире стоит так, чтобы интересно было играть, а не удобно жить. Говорили, что он рассеян невероятно, потому что думает постоянно и не видит вокруг ничего, и когда ему дали новую квартиру, он все равно после работы ездил на старую, и жена ловила его у ворот типографии и вела в нужном направлении. Говорили, что он самый умный и образованный человек во всем районе, говорили как заведомую ложь, потому что тут же оспаривали в свою пользу. Говорили, что в него влюблены все женщины Сворска, а молоденькие работницы типографии даже теряли стыд и приходили в кабинет Сусанина, водили вокруг Адама Петровича хороводы и пели: «Огней так мною золотых на улицах Саратова, парней так много холостых, а я люблю женатого»… «Мы умираем от любви», — жаловались девушки. «И лучшим саваном вам будет девственность», — подавал совет директор.

Не надо много мозгов, чтобы объяснить чудачества Сусанина. Жизнь вокруг была чересчур серая для него, вот он и развлекался в одиночку, как мог, и других тянул в круг. Сусанин выбрал себе роль тапера и как будто предлагал: «Вы давайте, живите, а я вам подыграю, чтобы вы от своей жизни быстро не загнулись…» Он же совершенно не приспособлен для существования в городе, который окружен двойным поясом интернатов и школ для умственно-неполноценных детей. Пробраться через такой заслон какому-нибудь образованию, гению или таланту-одиночке не хватило бы силенок. Насколько я знаю историю Сворска, до нас доехал только министр тапочковой промышленности с двумя вагонами тапочек. Так что Сусанин в этом смысле был исключением, и первой его идеей, как говорили, было продавать в нагрузку к бутылкам противозачаточные средства. Но в исполкоме один заместитель сказал ему: «Вы тут из винного аптеку не устраивайте!», а второй: «Кто же нам выделит столько презервативов?». Потому-то Адам Петрович и предлагал девушкам добровольно выбрать девственность… А вчера после первого знакомства Сусанин напомнил мне солдата, с которым я служил. Этот солдат после каждого похода в клуб пел песни и говорил фразами героев фильма. Он так развлекался…

Когда я прихожу на работу, Сплю уже сидит за столом и сосредоточенно водит карандашом по журналу «Веселые картинки». Он решает лабиринт «Найди ежику дорогу в нору».

— Помочь? — спрашиваю я.

— Что? — Сплю всегда переспрашивает. Он притворяется, будто плохо слышит, но на самом деле тянет время, чтобы понять, о чем его спрашивают.

Я снимаю дубленку, сажусь за свой стол и беру у Сплю стопу сегодняшней почты:

— Тогда помогите Незнайке собрать портфель в школу на следующей странице.

Мы работаем со Сплю в отделе писем районной газеты «Зеркало Сворской славы», работаем вдвоем на одной ставке, но Сплю считается моим начальником, потому что старше и в редакции сидит дольше.

Пришел я сюда, чтобы писать. Хотел стать писателем, сам даже не знаю, с чего вдруг мне захотелось. Увидел, что и глупее меня люди за хорошие деньги бумагу переводят, и тоже собрался. Еще в армии написал я от безделья два рассказа и разослал по журналам Был настолько наивен, что в дивизионной библиотеке разыскал справочник авторских прав и высчитал причитавшиеся мне гонорары. Вместо денег прислали письма, в которых автора обвиняли в незнании орфографии и стилистики, в несамостоятельности и заштампованности, и советовали стать отличником боевой и политической подготовки и темой для будущих рассказов взять напряженные будни военной службы, а не любовь в весенних тонах. Прочитав ответ в части, меня подняли на смех и сняли с должности члена редколлегии. С тех пор я никому не говорил, что хочу стать писателем, и ждал дембиля, чтобы устроиться в газету. Но первое время переживал сильно Для меня это была катастрофа: ведь я попал в стройбат, то есть два года должен был то с мастерком, то с носилками защищать Родину от врагов. А именно этого мне и не хотелось: по молодости я никак не мог взять в толк, почему наши командиры зарабатывают больше, чем прорабы и бригадиры, хотя не отличают песок от цемента, и почему рабочим не присваивают воинских званий? Работали-то они бок о бок с нами, следовательно, тоже защищали Родину. Понятно, спросить об этом я не мог, носилки таскать не хотел, поэтому вспомнил, как играл в футбол за городскую команду, в надежде из редакторов переметнуться к спортсменам. Но когда я сказал название городской команды, то меня послали и из спортсменов. И пришлось расплачиваться собственной шкурой на стройках страны за жену тогдашнего сворского секретаря, которая руководила спортивной работой в районе и, используя свою власть, сказала однажды: «Хочу, чтобы наша футбольная команда называлась „Розовые бантики“.» Эта женщина вообще все видела в розовом цвете и даже своих детей наряжала в разноцветные бумажки, а с чьих-то похорон ее просто попросили уйти…

Но сразу после армии подвернулась должность в отделе снабжения типографии. Я был бы последним кретином, если бы из любви к печатному слову отказался от этого места.

В снабжении проработал я пять лет и сколотил неплохой капиталец. Но главное — научился зашибать деньгу, наглеть при необходимости и не слезать с людей до тех пор, пока они не делали того, что я от них требовал. К этому времени все более менее крупные шишки нашего района оказались обязаны мне какой-нибудь услугой, причем одни об этом даже не подозревали, а другие, вроде начальника райпищеторга товарища Примерова, становились закадычными друзьями. Так что я не расстроился, когда был изгнан из типографии, расти там выше я не мог, мог только расширять площадку, на которой и так стоял твердо… Но и дальше работать особо не рвался, у меня и без работы жизнь была прекрасной. Наша страна так богата, что прокормит не одну армию бездельников. Это, собственно, и происходит. От того-то мы все и бедные, что половина граждан живет бесплатно. Возьму за пример туалетную бумагу, которая в Сворске идет втридорога, а в моей квартире стоит мешками и ждет покупателя. Ни одного рулона я не возьму себе. Зачем, если в любой столовой салфеток бери — не хочу?.. Или автобусные талоны. Их-то для чего без конца покупать, когда катаешься по маршруту, на котором всего восемь машин и, cooтветственно, восемь компостеров? Пробил один раз, написал внизу четырехзначный номер автобуса и езди, пока машину не спишут… Или, скажем, магазин самообслуживания — «самбери» в народе. Захотелось вам купить курицу, а денег жаль. Отдерните от какой-нибудь утки третьей категории нашлепку и присобачьте на курицу, и ничего не бойтесь — пройдете через кассу на «ура» Вот такие подарки и хитрости социализма надо использовать, чтобы жить лучше, богаче, с удовольствием.

В редакции мне предложили ставку курьера с грошовым окладом. В армии на прокорм сторожевой собаки отпускают больше денег, но я согласился. Скоро выяснилось, что не дело курьеров писать статьи, очерки и фельетоны, их дело бегать «по поручению редакции» с бумажками. На объем работы, впрочем, было грех жаловаться: более чем в два места я за один день не ходил, иногда — из принципа, иногда — по три-четыре часа в каждое, даже в горисполком, который в соседнем доме. А если Сплю спрашивал, почему так долго, я отвечал, что ждал товарища Иванова или Петрова. Сплю велел оставлять письма в секретариате, но я с тех пор стал ждать секретарш.

Там, в горисполкоме я познакомился с коллегой. Он горько оплакивал свою курьерскую долю:

— Вот так сидишь, отдыхаешь, — жаловался он, — а какая-нибудь самая что ни на есть завшивая финтифлюшка скомандует: «Вася, в универмаге кофточки дают, постой за меня, тебе все равно делать не хрена». И стоишь — никуда не денешься

— А ты не будь дураком, — посоветовал я ему, хотя знал, что он выпускник пригородного интерната, — пусть они тебе каждый месяц по пятерочке отстегивают.

— А ведь правда! — обрадовался он.

— Поставишь мне бутылку за совет.

Потом я сделал Васю своим личным курьером. По вечерам он вместо меня носил в типографию макет газеты. От этого Вася заважничал: «Вот не дойду, и завтра город останется без местной прессы». И впрямь однажды не дошел, а газету где-то потерял по-пьянке. Я позвонил кому надо в типографию, там набрали газету двухлетней давности, и ни одна душа не заподозрила подвоха. Все сошло с рук. Правда, Васе это удовольствие обошлось дорого.

Таких добровольных помощников в Сворске оказалось много.

Через месяц меня вызвал ответственный секретарь:

— Знаю, тебе не хватает денег, — на шее у него висело ожерелье из канцелярских скрепок, и он все время откалывал по одному звену и скреплял бумаги. На меня ответственный секретарь не смотрел. — Я выпрошу у редактора надбавку, но ты еще будешь и снабженцем. Дело тебе знакомое.

Он коротко объяснил суть. Редакцию иногда надо кое-чем снабжать. Ручками, блокнотами, папками, бумагой. Дело не стоило пареной репы, тем более на бумагу был заключен договор, который только нужно лонгировать каждый год.

— Ты будешь вроде совмещать две должности, а вроде и нет, потому что снабженец нам не положен по штату, — сказал он, выставив на меня единственный глаз. Второй он потерял в автобусе: его выколол пальцем глухонемой, пытаясь что-то спросить.

Но все эти мелкие подачки не решали денежной проблемы. Поэтому еще через месяц я положил на его стол первую заметку. Речь в ней шла о том, что на привокзальной площади напротив гипсовой статуи «Колхозницы, несущей людям хлеба» с отбитой коленкой стоит пивной ларек, и пьянчуги вечера напролет сидят вокруг колхозницы и даже ставят на нее кружки. Заметку я написал в менторском тоне и назвал «Хлеб — имя существительное, пиво — нет!»

Ответственный секретарь прямо остолбенел:

— Такая тема под ногами валялась, а мы, корифеи, прозевали! Молодец, парень, молоток!

— Ошибок в тексте много? — спросил я.

— Не знаю, корректор выправит, — сказал ответственный секретарь. — А на что ты еще способен?

Ну, я ответил в том духе, что я самый высокий житель Сворска и в позе Ромберга устойчив.

— Мне нравится твоя напористость. Вот тебе задание: езжай-ка в совхоз «Красный балтиец Сидоров», бывшее село Плотское, найди на ферме доярку Негрей и возьми у нее…

— Интервью? — не удержался я.

— Нет, пятьдесят рублей. Она мне должна.

— Вы это серьезно?

— Шутка, — сказал ответственный секретарь и захохотал так, что чуть не выпал из кресла. Хохотал он, стиснув зубы. Они у него шли через один, причем там, где были верхние, не хватало нижних, и наоборот. Вроде паза.

Механически, как папа, я подумал: «Если ответственный секретарь будет вести себя хорошо, я, пожалуй, сведу его со своим знакомым, который заведует стоматологической поликлиникой». Правда, он чересчур порядочный человек и, как бывший капитан корабля, считает, что самому себе должен вставить протез последним. «Только после крыс!» Еще он вдолбил в свою голову, что истинные моряки должны повсюду носить боцманский свисток и приветствовать друг друга трелью. Но я представлю ответственного секретаря этакой беззубой крысой и экипирую свистком, если, конечно, он будет послушен.

Но пока ответственный секретарь требовал от меня подчинения:

— Твоя задача — выяснить, как она добивается высоких показателей, и написать доступными для нашего читателя словами. Почитай в старых номерах про сельское хозяйство и поезжай.

Плотская ферма находилась у черта на рогах. Туда отправлялось два автобуса в день. Поэтому, наверное, меня и послали: другие нашли себе задание поближе. (Как выяснилось, они рыскали по птицефабрике в поисках героев труда, но с трудом нашли примеры хорошего отношения к делу и грустные вернулись в редакцию с ведром яиц.)

Я приехал. Доярка Негрей оказалась розовощекой упитанной девкой двадцати трех лет с некоторыми позывами именоваться смазливенькой. Когда я объяснил, что мне надо, она повела к стенду с какими-то графиками, цифрами, соцобязательствами и прочей дребеденью.

— Наглядность примера играет большую роль в воспитании отстающих звеньев, — сказал я и добросовестно переписал все цифры.

— А теперь расскажите о себе. С кем живете, чем увлекаетесь. У вас мама не знаменитая доярка? Папа не водит трактор?

— Одна живу.

— Сирота, значит. Из пригорода. Может, нам пойти и побеседовать у вас? Тут запахи, а мне все нужно знать, и это и наших интересах, иначе очерк выйдет вялым.

Она повела к себе, и по дороге я купил бутылку. В редакциях так принято, объяснил я. Доярке пришлось ставить обед, нe запивать же водку чаем. Потом мы очень мило побеседовали о качестве молока и гумуса — я пил из стакана, она — из рюмки, и разошлись. Стоя на остановке в ожидании последнего автобуса, я сказал себе: «Ну, куда ты, дурак, собрался? Сиротливые доярки раз в жизни с неба падают». Купил еще одну бутылку и вернулся.

— Опоздал на автобус. Не знаю, что и делать… Придется у вас ночевать.

Опять пили и говорили о пользе силоса. Потом она постелила мне на кровати, а сама залезла на печь. Полежав с полчаса и подготовив себя к изнурительной осаде, потому что подобных девушек приходится уговаривать долго, я на цыпочках подкрался к печной лавке. Доярка не шевелилась. Я осмелел и забрался на печь, и уже нащупал грудь, и сунулся губами туда, где, по моим расчетам, находилось ее лицо, как вдруг она с такой силой двинула мне коленом пониже живота, что я кубарем полетел вниз и шлепнулся на дощатый пол. И как упал, скрюченный в три погибели, так и пролежал до утра, не шевелясь. А она повернулась на бок и захрапела.

— Для кого бережешься, дура? — спросил я утром. — Для принца? Принцы к дояркам не ездят…

Но очерк об этой заразе я все-таки накатал, причем особенно расписал, какая она комсомолка.

— Дело идет, беру тебя в корреспондентский штат, — сказал редактор Куриляпов, скользя карандашом по моей заметке. Странно он читал газету — каждый столбец сверху донизу, словно на полосе была только одна статья. А может, так и надо. В сущности, все статьи на одну тему.

— Товарищ Сплю работает на полставки, другую половину я держал в резерве. Пиши заявление и забирай.

С этого дня я совмещал три должности и стал высокооплачиваемым сотрудником редакции, ничего не делая…

Майор уже храпит над журналом. Незнайка, видимо, так и ушел в школу с несобранным портфелем. Я кидаю в Сплю ластиком и попадаю в макушку. Сплю просыпается.

— Надо работать, — говорю я. — Открывайте журнал и регистрируйте письма трудящихся.

— Здесь-на-чаль-ник-я, — отвечает майор.

— Делайте, что вам говорят, товарищ начальник. Письма идут в редакцию каждый день, горы писем…

«Во вчерашнем номере в рубрике „Мужчины в доме“ вы печатали советы, как лучше установить мебель в квартире. Мне советы понравились, но вот беда — нет квартиры. Помогите через газету, похлопочите, вам не откажут. Я уже десять лет работаю на…»

— Это письмо в архив без комментариев, — говорю я майору и поднимаюсь

— Вы-ку-да? — спрашивает Сплю.

— Курить.

«Объясните, пожалуйста, на страницах вашей газеты, почему у человека сначала вырастают молочные зубы, а потом — коренные? Почему выпадают молочные? Может, они ненастоящие?»

— Это, наверное, вы написали и спрятались за псевдонимом, — смеюсь я, протягивая майору письмо, и поднимаюсь.

— Вы-ку-да? — спрашивает Сплю.

— Курить.

«... Работаю на заводе токарем, значит, я пролетариат. А участковый говорит, что никакой я не пролетариат, а хулиган, деклассированный элемент. Объясните, пожалуйста, какова моя классовая сущность». Во как! Значит, и дом у человека есть, и работой доволен, и телевизор вовремя ремонтируют, а ему все мало. Объяснений захотел!

— В архив.

— О-пять-ку-рить?

— Нет, в сортир.

«Дорогой „Девичник“ (так называется воскресная страничка для женщин)! Меня никто не берет замуж. Мальчики говорят: „Ты жирная для семьи“. Расскажи, „Девичник“, как похудеть? Продавщица маг. № 8 райпищеторга Елена Тулстул».

Это уже кое-что. Я открываю справочник, звоню в магазин и прошу автора к телефону:

— Из редакции, по вашему письму. Вы в каком отделе работаете?

— В гастрономическом.

— Отлично! На днях к вам заглянет наш корреспондент, занесет советы. Ну, и вы встретьте его, как полагается. — Колбаса давно была мне нужна в больших количествах, а клянчить каждый раз у товарища Примерова надоело. Он в отместку требовал от меня невозможного.

— О-пять-в-сор-тир? — спрашивает Сплю.

Я на эту рожу уже смотреть не могу, а все равно сижу и слушаю. Ведь интересно, какую дурь он еще спросит? Я напускаю серьезный вид и говорю:

— Все, майор, кончилось мое терпение, — снимаю телефонную трубку и звоню на склад его жене. — Слушай! Уйми своего кобеля, не то его дурость на тебя выльется.

Сплю засовывает ладони между колен и закрывает глаза. Он так делает, когда ему становится страшно. Наверное, майора в детстве часто лупили по рукам.

«Верните мне мужа, детям — отца, а стране — гражданина…»

А ключ от квартиры не надо?.. Сил нет читать эту дребедень. Может, предложить Сплю сыграть в «Морской бой»? Но он, подлец, ставит последний корабль в последнюю свободную клетку и частенько меня обыгрывает.

Я иду в кабинет ответственного секретаря.

― Илья Федорович, надоело дурью маяться. Дайте какое-нибудь задание.

Ответственный секретарь крутит на пальце кольцо из скрепок, смотрит в окно и говорит:

— В центральных газетах, которые для нас не просто печатное слово, а руководство к действию, пишут, что современному производству нужны не директора, а хозяева. Причем хозяева эти липовые, на самом деле хозяин у нас — советский народ. Требуется директор, который был бы хозяином хозяев, но при этом не командовал бы хозяевами. Толком объяснить это невозможно, но сделать как-то надо. Вот тебе и задание. Возьми директора типографии или бани… Хотя баня — это не завод, но тоже — «производство чистых тел». Нет, лучше Сусанина. Ты же там работал, должен его знать.

— Он вчера пришел ко мне в трусах и в майке.

— Про тебя болтают, что ты пробивной малый? — спрашивает ответственный секретарь и смотрит на меня.

Я молчу. А что ответишь? Что слух обо мне прошел по всей земле великой?..

— У меня через неделю день рождения. Ты с деликатесами дружен?

— Я со всеми дружен, кто со мной дружен…

В двенадцать я прихожу домой, и следом за мной мчится Любка Чертовачая — кладовщица с базы райпищеторга. Сам бог велел взять такую в любовницы. Она одна съедает сервелата больше, чем все жители Сворска вместе взятые. «Кто полюбит меня больше всех, тот и получит больше всех при распределении материальных благ», — говорит Чертоватая.

Года два назад мы лежали в постели, и Любке было видение, будто подошел к ней Сплю и дал кулаком по морде. Она посреди ночи расплакалась и решила, что это — знак, что майор должен стать ее нареченным, — и окрутила парня с пенсией, хотя у них разница двадцать пять лет. Очень дружная получилась семья, прямо как в сказке: «Жили-были, старик с молодухой, он был придурок, она была придура…» Хотя, если подумать, Любке бы, наверное, стоило выйти замуж за какого-нибудь военного, только не в отставке. Из нее получилась бы настоящая боевая подруга. Часто, напившись спирта на складе, она выходила к воротам базы и говорила истомившейся очереди снабженцев: «Мужики называются! Вот возьму вас всех, куплю и продам! Эх вы, только и можете, что за мной крохи подбирать! Я одна вас прокормлю, одену, обую, уложу и сама рядом лягу!..»

— Что у тебя есть вкусненького? — спрашивает Любка.

— Ты что, на складе не нажралась? — спрашиваю я. — Вчера достал два десятка английских дисков. Сплошной хитпарад. Посмотри, может выберешь.

Я знаю, на что клюют кладовщицы!

— Сколько?

— По сорок рублей за штучку.

— Оптом дешевле?

— Дороже, — говорю я. — Икра у тебя есть? Черная, по госцене?

— Двадцать килограммов икры, — прикидывает Чертоватая. Но ты же знаешь, у меня килограмм — полтинник. И дешевле я не отдам даже товарищу Примерову.

— Отдашь.

— Нет. И не проси.

― Ладно, говорю я, — о делах потом, давай развлечемся.

Мы лезем в постель, и минут через пять я спрашиваю, прерывая страстный поцелуй:

— Ну, надумала? Отдашь по сорок? Килограмм икры — за пластинку?

— Потом, милый… — стонет Любка. — После…

— Нет, скажи сейчас.

— Отда-а-а-м…

— То-то… Банки какие? Килограммовые?..

Я провожаю Чертоватую до склада. Прятаться нам незачем, весь город и так знает, что мы любовники, только майор, как водится, ничего не подозревает.

― Знаешь, — говорит она на прощание, — я вчера сняла чулки и приставила ступни к сетке акустической колонки. Я не слушала музыку, я ее ощущала! До дрожи!

— Молодец, — говорю я. — У меня скопилось много грязного белья. Ты когда стирать собираешься?

— В воскресенье, наверное.

— Тогда я свое занесу.

Любка исчезает среди стеллажей склада, я тащусь в типографию.

Кабинет Сусанина находится на чердаке. Это маленькое помещение, в котором раньше уборщицы хранили веники и швабры, имеет три стены и крутой покатый потолок. Возле двери до потолка невозможно достать рукой, даже подпрыгнув, а с противоположной стороны между ним и полом с трудом пролезает ладонь. Почти всю площадь потолка занимает окно. Летом в хорошую погоду Сусанин раздвигает раму, и его голова оказывается на крыше…

Я вхожу (секретарши нет — жена не разрешает) и вижу, что Адам Петрович сидит в кресле, и из его рта высовывается ложка. В руках он держит банку с халвой. Рядом сидит какой-то человек и уплетает за обе щеки зефир в шоколаде. Не иначе — посланец конфетной фабрики.

— Вы, наверное, меня преследуете? — говорит Сусанин.

— Я по делу, от газеты.

— Тогда ждите, — говорит Адам Петрович и сует мне горсть леденцов. — Так вот, мил человек, вернемся к нашим баранам. Эту иллюстрацию я тоже печатать отказываюсь. Она неправильная. Что пишет Пушкин? «У Лукоморья дуб зеленый…» и так далее. Где там сказано, что у кота ошейник и он посажен на золотую цепь? Ошейник у дерева, потому что цепью обмотаны ствол и ветви, и по ней ходит кот. Залезет наверх — сказку расскажет, спустится вниз — песню споет, смотря в какую сторону закручена цепь…

— Вы не художественный совет! — кричит в сердцах человек, выплевывая кусочки зефира на стол. — Ваше дело принять заказ!

— Я не могу. Если картинку увидит мой ребенок и спросит: «Папа, разве нормальные люди сажают кошек на цепь, как сторожевых псов?» — что мне ответить? Нет, дочка, не сажают, сажают ненормальные художники. И кончим на этом. Доешьте зефир, идите домой и переделайте И относитесь построже к Пушкину, он это заслужил… Слушаю вас, Александр, — говорит мне Сусанин

— Собственно, разговор мы уже начали, Адам Петрович. И то, что я сейчас услышал, — записал. А пришел я к вам, чтобы написать о вас очерк, как о передовом руководителе

— Что от меня требуется?

— Я буду задавать вопросы, а вы — отвечать

— Поехали, — говорит Сусанин

— Как удается типографии в течение семи лет подряд, то есть с тех пор, как вы взяли кормило власти, перевыполнять план, хотя до вас такого не случалось?

— Хитрость невелика: перед Новым годом мы выставляем счета на инкассо первым попавшимся предприятиям, которые никаких заказов нам, конечно, не делали. Банк автоматически перечисляет деньги, план выполнен. После Нового года мы возвращаем деньги, если с нас их требуют.

— И как мне это записать?

— Простым доступным языком: своевременная профилактика, предупреждающая преждевременный износ дореволюционных машин, образцовая дисциплина и высокая производительность труда за счет этого, строгий спрос с заказчиков… еще десяток штампов… создают условия для выполнения и перевыполнения… Ну, что я вас учу? Вы же газетчик.

— Вопрос насчет заказчиков То, что я сейчас видел, и есть строгий спрос?

— Не только. Например, к нам часто обращается Каракумский заповедник. Сегодня мы отослали в его адрес пятьдесят тысяч плакатов «Береги лес и не загрязняй воду».

— Первоапрельская шутка?

— Эти плакаты лет десять назад заказало какое-то лесничество и не выкупило. Но работа сделана, на помойку плакаты не выкинешь. А завтра приедет комиссия. Чтобы она эти  плакаты не увидела, мы их и отправили в Каракумы. Если там они не нужны, их вернут, и мы подумаем, кому послать их в следующий раз. Но ревизору придраться будет не к чему — продукция реализована. Точно так же я поступил с полсотней ролей бумаги, которые прибыли вчера и которыми вы так любите спекулировать. Они уже едут во Владивосток. Разгружать сейчас нам некуда, а за простой вагонов надо платить бешеный штраф. Гораздо дешевле оплатить переезд в другой конец Советского Союза. А когда бумага вернется, мы уже построим склад, который сгорел в прошлом году.

— Если я напишу о том, что слышал, вас уволят.

— Не уволят — вашу статью не напечатают, — отвечает Сусанин. — Я запрещу ее набирать.

— Так расскажите мне что-нибудь, о чем можно писать.

— Ну напишите, что вчера ко мне приходила посетительница, и, пока мы беседовали, из приемной украли ее ондатровую шапку, и я, добрая душа, дал ей двести рублей из собственного кармана.

— Это, действительно, так?

— Нет, конечно. Жена выгнала бы меня из дома, если бы я так сделал. Я составил липовый трудовой договор через подставных лиц.

— Вопрос в лоб: «За что вас любят подчиненные?»

— Ответ по лбу: «За то, что я директор. Вот вас, Саша, любить некому. Завидуйте мне, но хорошей советской завистью…»

— А на химическом заводе рабочие готовы сожрать директора с потрохами.

— Потому что он не разрешает воровать спирт.

— А вы сталкиваетесь с проблемой производственного алкоголизма?

— Но вы же работали здесь, Саша, и сами прекрасно знаете ситуацию. В рабочее время я не запрещаю пить только грузчикам и главному бухгалтеру. Грузчики разбегутся в противном случае, а главбуха выгодно держать пьяным мне: трезвый он кричит, что своими аферами я доведу его до тюрьмы. Но это ложь. Я — не аферист, я — романтик.

— А остальные на рабочих местах не употребляют?

— Кому совсем невтерпеж, я разрешаю на полчаса раньше кончать работу и идти в «Незабудку». Начальники цехов составляют мне списки таких рабочих, и потом они платят за всю типографию поборы Красного Креста, ДОСААФа, ВДПО и Фонда мира.

Сусанин говорит и без устали ерошит волосы на голове, как будто массажирует мозги.

— А какие еще инициативы провели в жизнь именно вы? Какие — собираетесь?

— При нынешнем положении вещей, Александр, провести что-то в жизнь почти невозможно, зато облегчены проводы в последний путь. Так что, задумай я серьезную перестройку, мне пришлось бы биться головой о стену. Голову жаль. Поэтому я расковырял в стене дырочку шилом и успокоился, и надеюсь, что меня минует повсеместная участь умных людей, которые берутся руководить и через два года становятся круглыми дураками и подлецами. Я сразу решил: делать — это не моя профессия, я лучше что-нибудь посоветую. Хотя сейчас даже советовать опасно, а уж о переменах и не заикайся. Вон Югин до чего дошел! Сумасшедшим притворился, лишь бы всем в лицо правду говорить, и теперь работает в подполье. А ведь Югин неглуп. Знаете, пока вы оккупировали его квартиру, он открыл секрет НЛO. Оказывается, так называемые гуманоиды — это наши далекие потомки, путешествующие в прошлое на тарелках времени. Логично, правда? Но неправильно. Сейчас все мы заняты борьбой за мир, а существование далеких потомков обессмысливает это занятие.

— Относительно дырочки в стене. Что вы изменили конкретно?

— Ну, например, я ввел выборность должностей. Всех, кроме директорской. За неделю вывешиваем ящик, в который рабочие и служащие кидают предложения, кого они хотят видеть начальником цеха, участка, или мастером, или заведующим отделом. Потом кандидатуры проходят через тайное голосование — его каким-то образом забыли отменить. Иногда я сам прошу собрание назначить такого-то начальником смены или его заместителем…

— Значит, вы все-таки оказываете давление на рабочую массу?

— А как же! Зачем создавать охлократию? Чтобы грузчики выбрали в бригадиры самого пьяного?.. Я отдаю предпочтение людям с вечерним или заочным высшим образованием. Правда, бывает, что необразованный больше заслужил должность, потому что дольше проработал и лучше, может быть, но необразованный по вечерам пил пиво и смотрел телевизор, а образованный учился. Кроме того, я ввел ежегодный остракизм. Ему подвергается человек в том случае, если этого захочет не менее двадцати пяти процентов работников типографии.

— Вы — не директор, а прямо царь-батюшка, — говорю я. — Неужели на вас не жалуются?

— Почему же! Наш народ очень любит пожаловаться.

Я знаю, кто стоит за Сусаниным в райкоме, поэтому пропускаю его ответ мимо ушей.

— Можно написать, что в типографии высокие заработки?

— Самые высокие по району на сегодняшний день, — поправляет меня Сусанин. — Жаль, если будущий историк займется архивом типографии и опровергнет мою ложь. — Тут он достает из стола бумажную стопу. — В типографии работает двести человек. Вот двести заявлений, в которых умоляют выдать субсидию «в связи с тяжелым материальным положением».

— Вы ставите меня в неловкое положение. Из такого материала не выжмешь и сотни строк, а мне заказали статью.

— Да напишете что-нибудь! Демократический централист, прислушивается к слову рабочих, идет в ногу со временем, хороший семьянин… Пишите! Все равно никто читать не будет.

— И еще вопрос: «Любите ли вы Сворск? И за что?»

— Я люблю этот город за его пустоту. По-моему, именно здесь у человекоподобных существ есть шанс превратиться в людей. Сейчас я как раз собираюсь изобрести для своричей палку-копалку.

Мне не нравится, как Сусанин говорит о Сворске. Я — невесть какой патриот, но зачем возводить напраслину? Обычный город и вовсе не пустой. Все в нем есть. Есть памятник, центральная площадь, два кинотеатра, секции по интересам, тряпки у спекулянтов — какие угодно, особо не голодаем. Есть даже две проститутки, а у них есть сутенер. Он торгует семечками на привокзальной площади…

Я возвращаюсь в редакцию. Сплю уже убежал: он сидит до обеда. Не успеваю снять дубленку, как вбегает Илья Федорович.

— Только что звонил товарищу Примерову, просил икры. Он перевернул все закрома, но не нашел и ста граммов.

«Еще бы!» — усмехаюсь я.

— Ты не мог бы по своим каналам пошустрить?

— Надо в областной центр ехать. У меня шеф-повар…

— Завтра езжай с утра! Прямо из дома!

— Там ресторанная наценка. Шестьдесят рубликов килограмм.

— Возьми килограмм, в зарплату рассчитаемся… Эх! — говорит он, сжимая ладони в кулаки, — позову Примерова и утру ему нос икрой!

Я сажусь писать статью о Сусанине:

«Он не любит больших помещений: в них трудно сосредоточиться, поэтому на планерках подчиненным приходится сидеть на коленях друг у друга. Позади стола на стене висит девиз директора — строка из греческого поэта Гесиода: „Вечным законом бессмертных положено смертным работать!“ Кабинет как бы представляет самого хозяина: можно зайти с любым вопросом и, глядя на одну обстановку, получить ответ…»

Дальше я не пишу, а что уже написал — выкидываю в корзину. Потом беру подшивку «Правды» за прошлый год и надергиваю, как нитки, всяких фраз из статей о передовых руководителях. На то, чтобы вогнать эти куски в одно русло, уходит два часа. Когда я прочитываю статью, меня чуть не тошнит от своей работы, а Сусанина я ненавижу. Но пусть лучше стошнит меня, чем я напишу отсебятину и вырвет редактора. Да и не собираюсь я представлять Сусанина непонятым героем. Чудак на букву «м» этот Адам. Он ни во что не верит, всех презирает и готов высмеять любого. А я верю! И мне не до смеха! Я несокрушимо верю в порядок и даже не смотрю по сторонам, когда перехожу улицу на зеленый свет. Шальных автомобилей для меня не существует!..

Дома я переодеваюсь в тренировочное и иду к Чертоватой.

— Я всех обзвонила, кого могла, — говорит она. — Только восемнадцать банок. Остальное деньгами отдам.

— Нет, будешь должна две банки.

— Спекулянт чертов! — обзывает меня Любка. Да таким тоном, словно я отца родного зарубил.

Дура! В наше время кто не спекулирует, тот пустые бутылки подбирает. Однажды я посчитал, какой процент товаров куплю, придя в магазин не с черного хода, а с парадного, и с директорским окладом в кармане. Цифры получились страшные: из продуктов — десять процентов, а из текстиля — два! Лучше всего дело обстояло с мебелью, но это потому, что мебель не возят из Америки, и я ее ни разу не покупал, только собирался. Вот и получается, что государство не может удовлетворить даже четверти моих потребностей. Почему же я должен жить нищим и отдавать ему свои способности? Уж лучше применить их в подпольном бизнесе…

От Чертоватой, занеся икру, я иду к Сусанину. Еще не дойдя до двери, слышу, как он звонко хохочет. К моему удивлению, он один в квартире.

— Над чем вы смеялись?

— Да так, вспомнил, какие веселые истории нафантазировал вам сегодня.

— Вот статья о вас. Посмотрите, может, чего поправите. Сусанин пробегает ее взглядом по методу скоростного чтения.

— Я все думаю, зачем прилетают потомки? — говорит он.

— Я не знаю, — отвечаю я.

— А вы любите, Саша, купить билет в кино и похохотать пару часов над какой-нибудь пошленькой комедией?

— Люблю.

— Вот и они — такие же люди, — говорит Сусанин. — В вашей статье есть ошибки. Во-первых, начать надо так: «Все, чего мы достигли, — это творения советских людей…» Во-вторых, почему вы не написали, что в моем кабинете висит портрет генерального секретаря? Обязательно напишите: «На каждой стене — по портрету, и еще один лежит под стеклом». В-третьих, объясните где-нибудь, почему меня зовут то Адам Петрович, то Виктор Борисович, то Андрей Харитонович. И почему у меня восемь фамилий. И почему я руковожу заводом, фабрикой и свинофермой…

Потом я иду к девушке моей новой мечты.

Утром я вспомнил, что уже встречал Марину год назад на выборах. Она подошла к моему регистрационному столику, я вложил в ее паспорт избирательный бюллетень и велел опустить в урну. Потом она опять подошла ко мне.

— Ну как, почувствовали себя полноправной гражданкой? — спросил я.

— Мне кажется, что у меня появился друг, которому я послала письмо, — ответила она. И спросила: — Скажите, а паспорт мне скоро вернут?..

Но тогда она была прыщавой, как солдат.

Иван оставляет меня за дверью и спрашивает:

— Тебе чего?

— Да я так, в гости… Может, чаем напоишь?

Он засовывает руку в карман:

— Держи четыре копейки, иди в столовую и попей.

— Я статью написал про Адама Петровича, хотел показать. Он же друг вашей семьи. Может, посоветовали бы чего-нибудь.

— Засунь свою статью в свою задницу…

Хамство надо учить кулаками. Но не сейчас. Сначала я уведу Марину.

Я возвращаюсь в квартиру и ложусь в постель. Завтра на работу не идти! Если дворничиха опять разбудит меня в семь, я запущу в нее тухлым яйцом. Только где его взять?..

III.  ИГРА «ПОСАДКА КАРТОФЕЛЯ»

У игроков, стоящих впереди колонн, имеются мешочки с картофелинами. По сигналу капитаны бегут и раскладывают корнеплоды в кружок, возвращаются и передают пустые мешочки впереди стоящим, которые бегут и собирают картошку.

Таким образом, одни игроки сажают картошку, другие собирают.

Примечание: сажать можно только по свистку организатора.

Сослали простого школьного учителя Петра Сусанина в конце тридцатых годов в казахские степи за попытку внедрения придуманной им системы образования. Нацеливалась эта система на то, чтобы воспитывать и обучать детей поступательно, по этапам становления европейской цивилизации: с рожденья, когда ребенок существует в варварском состоянии родового строя, через античное удивление и познание всего вокруг в детском саду, через феодальную деградацию в средних классах, через капиталистическую жажду потребления в ранней юности, через бунт против накопительства на первых шагах самостоятельной жизни к обывательскому существованию, в котором, кроме производственных и бытовых конфликтов, ничего не случается. Таким макаром, утверждал Сусанин-майор, проживет человек не только свою жизнь, но и жизнь своей цивилизации. Так попадет он и в настоящее, и в прошлое. И это не вымысел, не утопия, это реальность, поданная нам в ощущениях. И в морфологии европейских языков есть специальное время для обозначения подобной воспитательной спирали, которое называется — историческое настоящее. Употребляется оно и в нашем языке, скажем: «Иду я пять лет назад по улице и встречаю самого себя именно в том месте, где иду сегодня…» — учил он. Но люди без корней, ведавшие ссылками и расправами, бежали от исторического настоящего, бежали от настоящего настоящего, бежали галопом к будущему настоящему, спотыкаясь и царапая каменные лбы…

Когда началась война и в Казахстан переселили поволжских немцев, они приняли Сусанина в свой колхоз за то, что он сносно знал немецкий и тоже пострадал, и даже женили на вдове средних лет. Родился в конце войны от этого брака Сусанин-постум.

Жили в колхозе безоглядно. Добирались чиновники в эту глушь редко, с понуканиями начальства и сторонились внутренних дел. В свою очередь и колхозники, почуяв движение столоначальников по степи, всячески стремились подчеркнуть свою лояльность и даже преданность на словах и поступками.

Беды исходили от другого родо-племенного колхоза, кочевавшего кругами по степи. Бродячий колхоз еще не успела охватить культурная революция, потому что открыт он был только с помощью всесоюзной переписи, и, прозябая в безграмотности, не имея даже кибитки для правления и мешка с документацией, колхозники считали поля немецких колонистов землей предков и плевать хотели на все резолюции. Часто споры разрешались драками, доходило и до пальбы. Тогда стреляли из всех предметов: из пушек, пулеметов, ружей, луков, рогаток, палок, пальцев, просто говорили: «Бджж!» или «Та-та-та!», желая напугать противника. Кроме того, родо-племенные колхозники, не довольствуясь борьбой за землю предков, воровали немецких девушек. Одной из этих несчастных была и мать Фрикаделины. Жребий, считавшийся волеизъявлением бога Госхалвы, посадил ее в кибитку человека, у которого даже имени не было, все говорили ему «Эй!». Мать — сама почти девчонка — умерла при родах, наказав звать ребенка Фрикой. Эйю дочь была не нужна, поэтому младенчество и детство она провела, как Маугли, с отцовскими собаками. Фрика ела из лохани, ловила кости на лету, дралась с соседскими псами, а однажды чуть не угодила на случку, и ей за сопротивление отгрызли пол-уха.

Когда Фрике пошел седьмой год, в родо-племенной колхоз приехал чиновник, обремененный словесными поручениями и письменными инструкциями. Он-то и заметил среди собак девочку… Всем колхозом вспоминали, кто она такая. Вспомнили, что зовут Фрика, что мать ее из немцев, а по имени Аделина, что отец — Эй; он к тому времени тоже помер за попытку к бегству. «Знаю я тех немцев. У них все фамилии кончаются на „ман“», — сказал чиновник и записал девочку в книгу как Фрику Аделиновну Эйман. Поскольку в родо-племенном колхозе связываться с Фрикой никто не хотел, а до любви она еще не доросла, чиновник — вот молодец! — сам помыл ее, одел и отвез немцам. Фрику удочерил Сусанин-майор, но фамилию оставил: он, видимо, предчувствовал, что родной сын женится на приемной дочери. И если такое произойдет, поди тогда, докажи, кровная она Адаму сестра или нет.

Сусанин-постум лет до четырнадцати старался держаться от названой сестры подальше, потому что та была сильнее его и пускала в ход не только кулаки, но и зубы. Он был задумчивый мальчик, поражавший всех спокойствием натуры: не гонялся с другими ребятами на палках-лошадках, скучал в набегах на чужие огороды, стыдился воровать деньги у отца, чтобы проиграть их в «расшибалочку», но часами мог разглядывать витой ставень окна или смотреть на толстую торговку, булгачившую с покупателями.

— Что ты делаешь, сынок? — спрашивал отец.

— Смотрю, как лошадь жует сено, — отвечал Адам.

— Что ж тут смотреть? — удивлялся отец.

— Да вот именно это и смотреть! — удивлялся Адам. Потом он перестал ходить по улицам, искать интересное для глаз, и целый день сидел дома с учебником в руках. А чаще лежал на кровати, прикрыв книгой живот, и смотрел в потолок, как на экран в кинотеатре.

— Папа, мама и Фрикаделина, — сказал он однажды, — я должен придумать что-то великое. Я это чувствую.

— Нас тогда не забудь, — сказали папа, мама и Фрикаделина.

И скоро — костюм, готовый улететь с ветром; перекладываемый из кармана в карман аттестат; дерматиновый чемодан, похожий на кирпич с выставки; слезы матери на пиджаке; прощальный щипок Фрикаделины. Отец машет вслед с перрона, Адам отмахивается из окна…

Каждый час радиоточка в поезде торжественно провозглашала новость: если Адам не умрет молодым, то поезд привезет его в коммунизм. Заслушиваясь в ожидании каких-нибудь добавлений и уточнений, он прозевал момент, в который его обокрали. На вторые сутки Адам стал бояться, что умрет молодым, если не подкрепит организм пищей, и решил спать побольше и во сне экономить силы. Проснулся он уже в Ленинграде студентом университета.

Пока Адам учился, один за другим умерли родители…

На похоронах он первый раз увидел Фрикаделину плачущей, а когда вернулся в Ленинград, нашел на столе письмо: «Сынок, приехал бы ты поскорей. Мы совсем плохие стали, еле ходим… А дочь совсем невеста стала, еле держим…»

С тех пор писала одна Фрикаделина и в каждом послании сообщала, что могила и дом в порядке, и в каждом послании спрашивала, за кого выходить замуж.

Вручив диплом филолога-классика, Сусанина распределили в Сворск в среднюю школу учителем литературы и русского языка. Адам был очень недоволен назначеньем, но все его попытки закрепиться в аспирантуре и еще три года валять дурака оказались с отрицательным результатом. И через месяц щеголеватый молодой человек в брюках «труба» покорил пассажиров Сворского вокзала блеском своей неуемной фантазии. Молодой человек прибыл не в одних брюках. С ним был чемодан, доверху набитый деньгами за проданное родовое гнездо, и дикая девушка немецко-тюркского происхождения, Фрика Аделиновна Эйман, которую Адам нежно обнимал за талию. Гораздо нежнее и бережнее, чем чемодан под мышкой.

Сусанин терпел среднюю школу семь лет. Первое время он еще делал попытки удержать себя на волне студенческого уровня, поэтому по ночам зубрил учебники древних языков и из Ленинграда выписывал научные журналы и монографии, расходуя на книги половину зарплаты. Он надеялся, что жизнь, как подброшенная на ладони монета, повернется к нему аверсом и подарит случай, и этот момент, по его мнению, надо встретить во всеоружии знаний и всего того, что необходимо человеку, который собирается занять научную должность в исследовательском институте. Он посылал статьи в межвузовские сборники и пытался через областные инстанции оформить себе заочную аспирантуру в Ленинградском университете. Одно время он даже носил на уроки чемодан, который привез с собой; он был готов в любой момент сбежать из Сворска.

Статьи иногда печатали, с аспирантурой дело не склеилось. Предложили заочную в областном пединституте, но предупредили, чтобы на место в преподавательском составе Адам не рассчитывал — там не хватало штатных единиц даже для блатных. Сусанин согласился было и на это безрыбье, но ему не смогли подобрать научного руководителя. По его специальности их вообще в области не существовало…

С годами рассеивались связи в научном мире и шансы вернуться в Ленинград, никто уже не посылал Адаму приглашения на конференции, а из вузовских редакций спрашивали, какое научное учреждение представляет А.П. Сусанин. И Адам понял, что в крышку его сворского гроба вбивают последний гвоздь, что как ученый он погиб и будет аккуратно похоронен в каком-то очень скучном месте, вроде садика больницы для умалишенных.

Время этой страшной депрессии, когда Адам целыми днями сидел на дереве возле железной дороги, считал ползавшие тудa-сюда вагоны и мылил веревку, тяжело было пережить ещe и потому, что Сусанина оставили как бы без работы.

В отдел культуры Сворского района пришла из центра директива об учреждении службы по озеленению медных и бронзовых памятников. Заместителем начальника этой службы поставили Адама. Но во всем Сворске не было ни одного металлического памятника, если не считать латунного квадра перед домом, в котором провозгласили новую власть. Поэтому через год службу со штатом в тридцать человек, со служебными машинами, рассадником зелени и банковским счетом пришлось ликвидировать, а гербовую печать и официальные бланки припрятать на тот вполне реальный случай, когда поступит директива ставить на всех улицах памятники из меди и бронзы. Теперь Сусанин оказался не как бы, а просто на улице.

— Иди обратно в школу, — советовали ему.

— Я лучше застрелюсь, — отвечал Адам и, приставляя указательный палец к виску, добавлял знакомое с детства «Бджж!» — после чего садился на стул и проклинал белый свет…

Вдруг его сделали директором. Это произошло неожиданнее, чем в сказке, где, кажется, все возможно, но где дальнейший ход событий угадывается по логике повествования и финал очевиден: хорошим людям — быть царями, плохим — гнить в болоте. В Сворске, когда туда прибывает новый первый секретарь, никакой ход событий не предскажешь, нет даже уверенности, что вообще будет какой-то ход, хоть на месте. Зато финиш все знают: «Никто не вечен под луной».

Новоявленный первый секретарь тоже окончил один из университетов страны, и гордость университетским образованием распирала его грудь. Только взращенные там орлы годны для власти, считал он. Выяснив, что в доверенном ему районе лишь два человека имеют схожий диплом, одного из них он рекомендовал директором бани, а другого — типографии, но сначала подержал обоих при себе на должности референта — так ему понравилось в кругу «орлов».

«Нам нужны на руководящих постах не просто грамотные», но высокообразованные кадры, — докладывал он на партбюро, — и я не хочу терпеть заведующим районо человека, который не знает, сколько лет длилась Семилетняя война».

Казалось, Сворск с таким руководством в кратчайшие сроки совершит еще одну научно-техническую революцию и утрет сопли японской промышленности, на худой конец, расцветет садом Академа, в котором философов вырастет больше, чем таксистов и отставных военных вместе взятых. Но ничего, даже отдаленно подобного, не произошло: НТР благополучно завершилась тем, что на химзаводе вместо удобрений стали делать расчески для собак, как и при предпредыдущем секретаре, а культурная революция и вовсе локализовалась в бане, весь персонал которой, включая гардеробщика, имел или получил в процессе работы высшее образование; и заведующий районо продолжал посапывать в кресле, оставаясь в полном неведении о длительности Семилетней войны

Сворск мирно спал, убаюканный призывами и уверенный в завтрашнем дне. От перемены секретаря он просто перевернулся на другой бок, и лишь Адам, оказавшись вблизи власти, вдруг стал мечтать о том, чтобы встряхнуть его хорошенько. Сворску на это было наплевать: пусть мечтает. Но Адаму все представлялось в фантастическом виде.

― Люди тянутся ко мне, как ржавые железки на свалке к электромагниту, — думал он. — А что их может тянуть, кроме моих фантазий? Значит, не совсем еще убита мечта, значит, есть смысл действовать. Я поставлю своричей на уши и одежной щеткой отряхну с их ног обывательщину. Чудотворной силой моей неистощимой фантазии я превращу их в списанные машины и, обвязав веревкой, скопом откачу в домну прошлого, в древний мир лириков, героев и олимпийских богов. Я отключу ток — и они рухнут, и из домны через минуту потечет дамасская сталь античного великолепия. Она разольется в приготовленные мной формы Ахилла и Патрокла, Андромахи и Клеопатры, Перикла и Диогена, Сафо и Аспасии, Аристофана и Эсхила… Да, вперед идти некуда, впереди — пропасть, и я буду тысячу раз прав, если отдам Сворск в переплавку, если сделаю этот город четвертым Римом, если спасу его от самоубийства, как спас когда-то Вечный город мой предок Кальпурний Вульгат Сусан! Из этих несчастных я сделаю гениев прошлого, и все мне скажут «спасибо»!..

Надо сказать, что такие мысли Адама бредом не назовешь. Со студенческой скамьи античность стала для него роковой женщиной, за которой он бегал по пятам, ухаживал, восхищался, заламывая руки, советовал восхищаться другим, ради которой снес бы униженье, позор, но на которую никогда не смог бы взглянуть с плотским, материальным интересом. И с годами эта неразделенная любовь только крепла, потому что, как ни сравнивал Адам древний мир с любым другим, хоть с тем, в котором жил сам, везде видел только деградацию — умственную, нравственную, политическую и социально-экономическую. Но в свою правоту он уверовал лишь после того, как взял энциклопедию и выписал имена людей, которые, по его мнению, сделали что-нибудь новое и полезное для человечества, выписал и сам удивился: половину списка заняли древние греки. Помех своей затее в Сворске он не видел, а мнение, будто в истории отдельные явления то зарождаются, то умирают навсегда, считал ошибочным. Раз возникнув, думал он, явление будет преследовать человечество до конца человечества. Ведь процесс исторического развития — это кастрюля, в которой варится куриный суп, а явления суть пятна жира, выплавившегося из курицы. Они то расплываются по поверхности, заставляя другие сжиматься в точку, то уходят на дно, чтобы побулькать с картошкой, набраться сил и вынырнуть, отвоевывая с пылу, с жару место под крышкой.

Потакая своим фантазиям, Сусанин от размышлений решил перейти к поступкам и для разминки кинуть пару пробных камней в сворский застой. Начну с Домсовета, решил Адам, перестрою его в античный самоуправляющийся полис и со второй попытки, наконец, добьюсь того, чего не дотянул в типографии, и отпраздную первую победу. Правда, дело это трудное — вон, какие могучие плечи у Сплю и пенсионеров, вон как крепко держат они Домсовет — не ухватишься. Но ведь и я приду отнимать его не одиноким Гераклом. Я окружу себя преданными сподвижниками и учениками, которые, может, и мало знают о красоте античности, зато нынешние уродства у них перед глазами.

«Да, помощники мне нужны, — еще раз подумал Сусанин, — иначе я застряну на полпути, как в прошлый раз».. И в сподвижники занес скрывающегося от тюрьмы ван дер Югина; сворского оракула, а в миру сторожа типографии Семенова; районную поэтессу Соню Кавелькину, которую Куриляпов заставлял печататься в «Зеркале» под псевдонимом Кавельки Сониной; и погибавшего прямо на глазах режиссера Миши Путаника, а из учеников выбрал Марину и Ивана, но после некоторых раздумий добавил Бутылки и Любку Чертоватую. Обоих — под вопросом.

Для задуманного переворота друзья Сусанина годились только в общих чертах, потому что по одному выставляли неудобные черты характера. Семенов, например, который, по замыслу Адама, должен был устранять субъективные препятствия на пути превращения жизни в сказку, предпочитал обещать и беседовать с массами, но не действовать. Югин, наоборот, с тех пор, как отрастил молочные зубы, вооружился и готов был без лишних слов пульнуть в кого угодно. Кавелька же воспитала себя так, что рассуждала только о шести цветах любви, да еще могла доставать языком до носа. Путаник всем показывал седину в висках и заплатки на коленях, хотя его сверстникам жены давно штопали брюки на заду. Достоинствами Любки были наглость и влюбчивость, а недостатком — высокий уровень жизни. Иван был озлоблен, Марина была ребенком, а Бутылки — алкашом. Но Ивана извиняла внутренняя порядочность, Марину — доброта, а слесаря — редкая трезвость, сопряженная с ущемленным чувством вины перед обществом.

Дабы заразить сподвижников и кандидатов в ученики своей верой и составить заговор, Сусанин пригласил их в пятницу после работы на кружку пива. Ужасным показалось ему такое совпадение с рождением фашизма, но ничем другим, подходящим, Сворск не располагал.

Пивная «Незабудка» занимала нижний этаж бывшего дома градоначальника. Выше располагалось общество собаководов-любителей, которое узнал бы каждый по плакату, висевшему между окон:

НЕ ПОКУПАЙТЕ У ЧАСТНЫХ ЛИЦ

ЗАВЕДОМО НЕПОЛНОЦЕННЫХ СОБАК!

Тут же имелся и рисунок такой заведомо неполноценной псины, похожей на крысу и перечеркнутой двумя траурными полосами. Плакат символизировал победу собачьей аристократии над бездомным демосом.

Фасад градоначальнического дома был сделан на манер древнегреческого храма и потому имел подобие портика, в котором колонны заменяли обнаженные коры. Чтобы не смущать эстетические чувства граждан новой страны, во времена «культурной революции» девушек заложили по самую шею кирпичом, и они стали похожи на переодевающихся купальщиц, каждая в своей кабинке, которым вдруг скомандовали: «Руки вверх!». Сходство усугублялось тем, что через ладонь второй слева коры какой-то ухарь с обезьяньими хватками перекинул шефские трусы в синий горошек. На одной из «кабинок» была процарапана гвоздем надпись: «Здесь стоит голая баба». Имелись и другие надписи, по-спартански — краткие, по-абдерски — идиотские. Под портиком паслась бабушка и торговала мировыми листами. Она делала из них букетики и полоскала в лежавшей у ног луже, добиваясь свежести товара: «Мужчины, купите хозяйкам». Случалось, она мастерила и венки по спецзаказу Сусанина, когда Адам устраивал в пивной пивные игры (кто с двадцати шагов закинет пятачок в кружку) и победителя увенчивал лавром.

Внутри пивная была разделена широкой мраморной лестницей с бронзовыми набалдашниками львиных голов. Тот, кто поднимался по ней, попадал в сортир. Слева от лестницы разливали пиво, справа — толпились дяди с кружками.

Безраздельной хозяйкой пивной была женщина по имени Незабудка. У нее был круп, по которому любили хлопать ладонью стосковавшиеся по деревне и лошадям мужики, и была грива, скрытая под высоким воротником водолазки. Еще у Незабудки была железная палка, которой она прекращала все перебранки в пивной и выпроваживала застоявшихся посетителей.

В гордыне своей Незабудка не знала обуздания. Она нарекла заведение своим именем, а в райпищеторге сторговала право закрывать точку не в определенный инструкцией час, но когда кончалось пиво. Нужно ли говорить, что авторитет ее и доходы после этого выросли втрое против прежнего?

Как матери четырех детей, государство оказывало ей поддержку в размере четырех ежемесячных рублей. Это были огромные деньги. На них можно было каждый день выпивать по тринадцать стаканов газированной воды без сиропа, можно было купить четыреста спичечных коробков, или сорок килограммов соли, или четыре метра уцененной ткани, или курицу без ног, или рукав от рубашки. Но глупая Незабудка не видела материального счастья своей семьи. «Зачем мне столько спичек, если я не курю?» — спрашивала она…

К назначенному Адамом часу не опоздала одна Марина. Она вошла в пивную и, не заметив знакомых, остановилась перед мраморной лестницей. Через минуту к ней подошел мужик и спросил:

— Потерялась? Или этажом ошиблась?

— Я сама не знаю, — улыбнулась Марина.

— Пойдешь со мной за трояк?

— За трояк? — улыбнулась Марина.

Пьяница смутился:

— Ну… портвейна еще плесну.

— А тебе очень надо, чтобы я пошла?

Тут подбежал сантехник Бутылки и попросил:

— Марина, погладь меня по голове, — но пьяница дал ему пинка.

Потом пришла Любка Чертоватая, а за ней — Кавелька Сонина. Мужики Кавельку узнали и зашушукались, решив, что поэтесса пришла собирать материал для очередного детектива. Но Кавелька пришла по просьбе Сусанина, и очередной детектив, который поручил написать Куриляпов, был вовсе не о пивной — о комсомольцах из угрозыска. Сюжет редактор подсказал такой: дворник украл бревно, распилил и сжег, а комсомольцы его ищут, бревно, конечно, не дворника. Чего дворника искать? Вон он сидит понурый и не сознается. Ищите, говорит, доказывайте мою вину перед страной, а я вам помогать отказываюсь. Такой я плохой дворник.

— Козел он, твой Куриляпов, — сказала Любка.

— Я и сама знаю, — ответили Кавелька.

Вообще-то, она писала лирику, но редактор ее не печатал и соглашался на одни детективы в стихах. Поэтесса уже настрочила два и вошли я золотой фонд сворской литературы, где, кроме нее, сидел одинокий Гоголь, однажды проехавший через Сворск. Первый детектив сообщал о Вове Сидорове, который тайком проник в пионерскую комнату, исполнил на барабане заячью дробь, никого не спросив и оскорбив Идею своим поступком, и был таков. Очень страшный получился детектив: с вызовом родителей в школу, с монологами пионервожатой и т. д. А второй разодрал своричам душу от состраданья: как в пионерском лагере старшие ребята издевались над новичком, заставляя спать на левом боку. А новичок попался из робкого десятка и не показывал на своих обидчиков пальцем, а те только этому и радовались до последней главы. «Зачем ты подписываешься, Кавелька? У твоих историй нет хозяина. Их может сочинить любой», — говорил Сусанин, но Кавелька улыбалась ответно и на гонорары покупала колготки…

— Мы здесь стоим как три дуры, — сказала Любка, потому что весь мужской состав пивной не сводил с них глаз.

— Девчонки, идите с нами дружить! — позвал какой-то подвыпивший работяга.

— Сейчас пойдем! Сейчас! — ответила Чертоватая. — Незабудка, ну-ка дай твою палку!

Наконец потянулись мужчины: Иван, Путаник, Семенов…

— Где же Сусанин? — спросил Миша. — Всех позвал, все пришли, все его ждут…

Тут к ним неожиданно присоединился Саша Подряников и перецеловал женщинам ладони, словно за щекой у него был кошелек и он раздавал ртом милостыню.

— А я иду мимо, смотрю, вы стоите, — сказал Подряников. — Что это у вас за компания такая странная?

— Чем наша компания странная? — спросил Иван.

— Вы стоите посреди пивной и не пьете пиво.

— Мы ждем Сусанина, — ответила поэтесса.

— Он нас позвал, — улыбнулась Марина.

— И мы пришли, — сказала Чертоватая.

— А правда! — удивился Путаник. — Почему бы не выпить пива?

— Сусанин наверняка опоздает, потому что в типографии скандал, — сообщил оракул Семенов. — У нас в день зарплаты все работники, завидев инкассаторскую машину, выбегают на улицу и несут кассира на руках до бухгалтерии. А сегодня кассир прямо из машины кидала в толпу пачки денег и кричала: «Жрите! Подавитесь!..» Десяти тысяч потом не досчитались.

— Ее можно понять, — сказала Кавелька. — Ведь она девушка молодая, а каждый раз, когда ее поднимают над головами, юбка задирается до подбородка.

— Ее можно понять, — оказала Чертоватая. — Ведь она девушка стеснительная. Даже в туалет она ходит, погасив свет, потому что боится, как бы ее не сфотографировали из какой-нибудь дырочки.

— Ее можно понять, — улыбнулась Марина. — Ведь она девушка трудолюбивая, и так устает, что, когда ее берут на руки, она засыпает.

Пришел Миша и принес каждому по кружке.

— Пиво пахнет фиалками, — улыбнулась Марина.

— В самом деле? — спросил Подряников и закричал: — Эй, Незабудка, ты чем сегодня разбавляла пиво?

— Сегодня не разбавляла, — ответила Незабудка, — я сегодня не доливаю.

— Тогда я требую долива! — объявил Подряников.

Все пьяницы посмотрели на него, как на сумасшедшего, я даже Незабудка посоветовала:

— А ты сходи в туалет к умывальнику и долей себе из-под крана.

— Знаете, о чем я подумал у стойки? — спросил Миша Путаник: — Может, мне собрать всех вас в труппу и попробовать еще раз поставить какой-нибудь спектакль.

— А я вас не знаю, — сказал посрамленный, но не павший духом Подряников. — Кто вы такой? Где вы работаете?

— А вам и не надо его знать! — сказала Кавелька. — Кто вы такой, чтобы его знать?

Она готовила себя в невесты Путанику и от всех скрывала, что он неудачник. Хотя чего в Сворске утаишь? Да и Миша был не бич какой-нибудь, а штатный режиссер Дома культуры при заводе резиновых металлоизделий имени VI областной конференции (кто там собирался — народная память стерла). Но за десять лет титанического труда Путанику не удалось поставить ни одного спектакля, не считая двух детских утренников, после которых мамаши со слезами на щеках кидали его хрупкое тело к люстре и, пока тело находилось в полете, стирали пальцами слезы. В одном из этих утренников Марина играла Настасью Филипповну.

Путаник погибал от общественного бессилья. Добровольные золушки и пасынки Мельпомены, которых он вербовал по законам социалистического реализма прямо у раскаленных заводских печей, не вытягивали даже «Премию», где, казалось бы, им и перевоплощаться не надо. Ансамбль самодеятельных артистов распался при распределении ролей: все хотели изображать секретаря парткома и никто — отказываться от премии, просто язык не поворачивался ляпнуть такое. С тех пор Путаник с завидной регулярностью, приближающейся к ритму жизни Бутылки, разменивал непригодившийся в Сворске талант на пиво. Напившись, он выходил на улицу и громко призывал прохожих отказываться от премий и прогрессивок, а если совсем бывал пьян, то и от зарплат.

Впрочем, он делал и другие попытки. Организовал ансамбль песни и пляски допризывников при районном ДОСААФе, но допризывники ему накостыляли, когда он решил отучить их ругаться матом. Миша понял, что не в тех местах искал народные таланты, и взялся за секцию фигурного катания, где по инвентарному списку числились двадцать перезрелых дев, одиннадцать левых коньков, шестнадцать правых и одна вратарская клюшка. Проявив инициативу, Путаник скрестил дев с клубом «моржей», за которым числился лишь спасательный круг, и зимой на речке Закваске появились танцующие пары в купальных костюмах. Но уже через месяц одни пары зачахли от болезней, другие объединились в группу фигурного нудизма, уходили вверх по речке и там плясали в одних коньках, а третьи — самые сознательные — нечаянно уронили Мишу в прорубь на репетиции. Прибежавшая на крик Кавелька утащила его от верной смерти вратарской клюшкой. «Вы-вы-вы-к-к-к-то-то?» — спросил Путаник. «Я — девочка Снегурочка. Жду весны, чтобы растаять от любви, — отвечала Сонина. — А вы кто?» — «Это наш Путаник!» — хором ответили девы…

— Это наш милый Путаник, — улыбнулась Марина на вопрос Подряникова. — Посмотрите, какой он альбинос, какое у него желтое лицо и всклокоченные волосы. Он похож на ромашку, и душа у Миши, как у цветка.

— Марина, — растаял Путаник. — Я восхищаюсь вами! Вы — моя примадонна.

— Спектакль — это прекрасно! — раздался голос Сусанина.

Все повернули головы, но в дверях никого не было, кроме бабушки с лавром. Адам стоял на вершине мраморной лестницы и одной рукой приветствовал собравшихся, как патриций в сенате, а другой застегивал гульфик. Собравшиеся внизу также приветствовали его громкими криками и взмахами рук. После этого Сусанин спустился, прибирая пальцами прическy и расталкивая коленями алкашей, сидевших на ступеньках

— Мы создадим театр, в котором каждый сыграет свою роль! Ту, для которой его создала жизнь!

Влюбленная, как и все женщины Сворска, Незабудка подбежала к Сусанину с кружкой.

Саша закусил губы от зависти.

— Зачем создавать? — удивился Путаник. — Мой Дом культуры к вашим услугам.

— Не годится, — сказал Адам. — Нам нужна сцена размером с город, по крайней мере! И на ней, Миша, тебе достанется  роль затейника масс, Бутылки — крутить педали, Подряникову — обворовывать государство через парадный, Кавельке — писать в день по никому не нужной книге, Ивану — роль героя прошлого времени, Семенову — первого секретаря. Я же буду сочинять сказки, а Марина — их слушать!

— Ха-ха-ха! — сказал Подряников.

— Хи-хи-хи! — сказала Кавелька.

— Хе-хе-хе! — сказал Путаник.

— Гы-гы-гы! — сказал Семенов.

— А я? — спросила Чертоватая.

— Ты будешь играть лихоманку-созидательницу! Ты сделаешь театр из Домсовета! Представьте, выбегает прелестная дрессировщица, словно девушка за ворота городского пляжа к автомату с газировкой! Она щелкает кнутом — кнут есть у Семенова, — и на четвереньках к ней приползает председатель Домсовета!

— Что же, я полуголая бегать буду?

— А почему бы и нет? — спросил Сусанин. А Кавелька продекламировала экспромт:

Кто смело ходит без штанов,

Кто тянет тело в массы,

Тому дадим мы пирожков

И вкусных булок с маслом.

— Я подумаю, — сказала Чертоватая.

— А я помогу своим опытом, — сказал Путаник.

— Спасибо, — сказала Любка, — раздеваться я уже научилась.

— Энергия обдуманных фантазий кипит во мне! — закричал Сусанин. — Ей необходимо выплеснуться на своричей! Мне надоела тихая жизнь остолопа и инфантила! Я не желаю больше существовать по принципу: сначала семь раз отмерь, а потом рискуй очертя голову! Завтра первое апреля, и с этого дня мы превратим нашу жизнь в первое апреля! Мы переставим людей с головы на ноги! Все «за»?.. Мы назовемся первоапрельцы! Это будет что-то вроде первомартовцев, только на месяц позже!

— Эй, алкаши и пьяницы! — закричал Сусанин на всю пивную и криком повернул к себе головы. — Кто до завтра выучит сто строк из Гомера, получит от меня бочку пива!

— Ура-а! — закричали алкаши и пьяницы, не осознавая причину своей радости. — Да здравствует Сусанин! — И в потолок полетели тарелки кепок и змейки шарфов, а Незабудка грохнула кружку на счастье.

— Да здравствует Фантазия! — кричал Адам.

— Да здравствует! — повторяли мужики.

— Да здравствует Фантазия, полная жизни! Потому что нельзя придумать того, чего не могло быть! Все в наших мозгах! И в руках — у кого нет мозгов.

Подряникову и Семенову показалось, будто они смотрят репетицию какого-то гусарского водевиля, что сейчас чокнутся кружками, запорошив пеной пиджаки, и споют песню о беззаботной жизни.

— Слушайте, что я скажу! Все вы знаете историю про пастуха, которого съели волки! Ему — дураку — было скучно одному, поэтому он кричал, соскучившись: «Волки! Волки!» — и прибегал народ с вилами, и веселил дурака своим озабоченным видом. Но когда народу надоело бегать взад-вперед, пришли волки и съели пастуха! Мораль: если вы не научитесь сами себя развлекать, вас съедят поодиночке!

На крики Адама в пивную пришел милиционер:

— Кто здесь орет как на базаре?

Мужики прянули от Сусанина дружно, оставив его посреди учеников и сподвижников, и принялись разглядывать вывески на стенах «Не курить и не сорить!», «Приносить и распивать…».

«Не то он спрашивает, — подумал Подряников. — Надо бы спросить, в порядке ли с головой у того, кто орет?»

— Я, — ответил Сусанин. — Только я не ору, а проповедую.

— Ах, это вы, Адам Петрович… И Александр Николаевич тут же! И Любовь Иванна! — сказал милиционер. — Проповедуйте на здоровье, Адам Петрович. Вам можно, вы — коммунист.

— Пошли отсюда, — сказал Иван

— Ко мне в Дом культуры, — предложил Путаник.

— В квартиру, — предложила Чертоватая, — а мужа я выкину.

— Нет, давайте гулять, — улыбнулась Марина.

— Прекрасная идея, мы устроим пикник! — сказал Сусанин. — Маленький праздник в преддверии больших перемен.

Подойдя к стойке, он пошептался с Незабудкой и поманил пальцем Ивана. Вдвоем они выкатили сорокалитровую бочку пива, а Семенов остановил на улице пустой автобус, ехавший в гараж. Компания заняла места сзади, шофер спросил:

— Куда поедем?

— На кладбище, — сказал Семенов.

— Куда глаза глядят, — сказал Иван.

— В лес! — ответил Сусанин.

— Рубль с носа, — потребовал шофер.

— Мы заплатим по полтиннику с ноздри, — сказала Чертоватая.

— А вы, часом, не потомок Ивана Сусанина? — спросил Подряников, услышавший про поездку в лес.

— Скажите еще, что по материнской линии я потомок Адама, раз мама назвала меня его именем. К тому же нелишне знать, Александр, что у Ивана Сусанина не было сыновей, но была дочь. Род Сусаниных погиб вместе с ним, и в этом тоже его подвиг. А моим родоначальником, по семейным легендам, был совсем другой человек — спаситель Вечного города Кальпурний Вульгат Сусан…

— От кого же он спасал город? — усмехнулся Подряников.

— От таких, как мы с вами, — усмехнулся Адам. — Когда готы вступили в Рим, уже вкушая победу и собираясь штурмовать цитадель, Вульгат вызвался провести войско тихими проулками прямо на Капитолийский холм, но выговорил себе условие: чтобы в каждом питейном или увеселительном заведении, мимо которого пойдет войско, ему давали долю — килик вина, телячью ногу и девчонку. И шли они до тех пор, пока большая часть варваров не разложилась за столами и в постелях. Вождь гóтов проиграл себя в кости у храма весталок, а остатки войска заблудились в таверне «Порочный круг». Никто не нашел даже их трупов, потому что никто их не искал. С ними пропал и римский герой Кальпурний Вульгат Сусан, утопивший себя и варваров в злачности, но спасший цивилизацию…

— А я читал все наоборот, — сказал Семенов, — Вождь в кости не играл, он бросил меч на весы и сказал: «Горе побежденным».

— Ты бы поразмыслил над написанным, — посоветовал Сусанин. — Разве может человек, бросивший меч и сказавший: «Горе побежденным», — оказаться победителем? Нет, он проиграл и себя и меч.

— Выходит, вы — потомок римлянина! — засмеялся Подряников.

Он задел Сусанина за больное.

— Я скажу больше. Все древние греки и римляне были моими предками. Да и ваши тоже, только вы об этом не знаете.

— Не верю.

— Это легкая аксиома. Вспомните легенду об индийском мудреце, изобретателе шахмат, который в награду попросил за каждую клетку в два раза больше зерен, чем за предыдущую. А теперь переложите этот математический принцип удвоения на своих прародителей, прикинув на век по четыре поколения. Уже в двенадцатом столетии все население земного шара окажется вашими предками.

— А глубже? — спросил Иван.

— Глубже начнется кровосмешение в потомках… Так что какой-нибудь Перикл, может быть, сто двадцать пять раз мой прадедушка.

— Какой ужас! — сказала Кавелька и закрыла лицо ладонями.

— Не плачь, — сказал Путаник. — Какой может быть ужас, когда с нами пиво!

Бочку поставили на сиденье и выбили пробку. По очереди подходили, садились на корточки и пили, сколько влезет, веселея на глазах.

— Почему все вы так равнодушны к античности? — спросил Сусанин. Он-то от пива погрустнел. — Ведь Древняя Греция — ваша первая родина. Половина предметов и слов, которые вас окружают, пришли из Греции. Даже этот вонючий автобус, в котором кто-то помочился, и тот назван в честь античного Гагарина.

— Я очень люблю Грецию, Адам, — сказала льстивая Кавелька. — Хочешь, станцуем сиртаки?

— Вот чего мне не хватало! — сказал Сусанин и обнял Сонину.

Автобус состоял из спаренных вагонов — было, где развернуться. Кавелька с Адамом повернулись и пошли боком по проходу мимо кресел, выкидывая ноги вперед и назад.

— Та-та! Та-та!.. — пела Кавелька, как пулемет на экране кинотеатра при замедленном воспроизведении.

— Па-па! Па-па!.. — пела Кавелька, словно звала отца.

— Пи-пи! Пи-пи!.. — пела Кавелька, будто маленькая птичка.

Адама и Сонину поддержали Марина, Путаник и Чертоватая. Каждый — песней на свой лад и взмахами ног.

— А вы что сидите? — спросил Сусанин Ивана, Подряникова и Семенова.

И вся компания, захлебываясь хохотом и визгом, стала топтать пол подошвами с таким ожесточением, будто пыталась сгладить колдобины, через которые прыгала машина…

Водитель остановил автобус и сказал через форточку общения с пассажирами:

— Возьмите меня подрыгаться.

— Рубль с носа! — сказала ему Чертоватая.

А Семенов поманил шофера пальцем, обнял его, и, сбивая всex с такта, шофер затянул свою песню:

— Трам-пам-пам-па-ба-ра-ба-пам-пам…

К лесу подъехали в сумерках, на небо уже вползла луна, которая в ближайшую ночь решила выглядеть как символ кооперированного крестьянства.

— Может, автобус не отпускать? — спросила Любка.

— Пусть едет, — махнул Сусанин, — сами выберемся! — Он схватил обеими руками бочку, поднял над головой и вылил в рот все, что еще булькало.

«Ведро — не меньше», — прикинул Саша.

— Как же мы устроим пикник, если нет ни еды, ни питья? — опросила Кавелька.

— А ну его к черту, этот пикник! — сказал Адам. — Мы пойдем в лес собирать грибы.

— В марте? — спросила Любка.

— Скоро апрель, — сказал Путаник.

— В апреле растут сморчки, — улыбнулась Марина.

— В темноте? — спросила Любка.

— Еще видно на два шага, — сказал Путаник.

— А у сморчков ножки белые, — улыбнулась Марина.

Когда все углубились в лес и разбрелись кто куда, Подряников неожиданно оказался рядом с ползавшей на четвереньках Мариной. Чтобы завязать разговор, Саша занял ту же позу. Брюки на коленях промокли сразу, ладони утонули в жиже, но Подряников стерпел.

— Марина, — сказал он тихо — давайте поищем грибы на той просеке. Смотрите, что там белеет? Не сморчок?

— Это монетка… Бросьте, она уже заплесневела.

Но Подряников сунул ее в карман.

— Я в пять лет каждой копейке был рад, — сказал он.

— И я, — улыбнулась Марина.

— Мне рано пришлось стать взрослым и самостоятельным, — продолжал Подряников. — Я с четырех месяцев стирал за собой подгузники. Отец кидал меня в корыто вместе с пеленками и посыпал вокруг стиральным порошком…

— Заодно и сами мылись, — улыбнулась Марина. — Ой, смотрите, еще гривенник.

Саша и гривенник спрятал в карман.

— Скажите, сколько лет Ивану?

— Двадцать один, как и мне.

— Почему же он не был в армии?

— Он живет в областном центре, а в Сворске у него временная прописка. Вот его военкомат и не может найти, а может, и не ищет.

— Очень хорошо. Теперь о вас. Почему вы такая красивая?

— Такой родилась… — вздохнула и улыбнулась Марина.

— А вашу красоту никто не ценит по-настоящему. — «Никто не пользуется», — хотел добавить Подряников.

— Адам ценит. Однажды я гуляла по улице, а впереди меня задом-наперед шел Адам и держал в руках зеркало. Он велел мне любоваться собой. Конечно, это случайно получилось, просто Адам купил зеркало в универмаге и нес домой, но все равно было приятно.

— Наверное, он влюблен в вас?

— Нет, он любит другую женщину, которую сам себе выдумал. Ее зовут Инис Гвейн.

Пока она говорила, Саша поднял с земли еще пятнадцать копеек.

— Вам не кажется, что Сусанин… какой-то не такой, как все?

— Конечно, не такой. Он — инопланетянин.

— Чего-чего?!

— Скоро он улетит на родину.

— Вот как?

— Но мы этого не увидим: для нас он просто умрет. Его убьет в «Незабудке» пивной кружкой человек, который сейчас сидит в тюрьме за то, что ходил по улицам с костью в зубах и сосал ее, как сигарету. А вы не верите?

— Да я и сам оттуда, — сказал Подряников.

— Не обманывайте. Вам просто Адаму завидно, — улыбнулась Марина. — Смотрите-ка, я рубль нашла!

Подряников и рубль прибрал к рукам.

— Эта просека ведет в рай. Поползли скорее дальше, — сказал он

— Марина, — спросил он же, одолев пару метров: — почему вы всегда улыбаетесь? Вы хотите, чтобы тем, кто говорит с вами, было приятно? Вам нравится доставлять людям радость своим присутствием? Вы ведь любите всех людей без исключения? Я угадал? Марина! Правда?

— Правда, — улыбнулась Марина.

Он обнял ее за талию, встав с четверенек на коленки, и с губ сама соскочила фраза:

— Я ведь тоже человек, сделайте мне приятное — влюбитесь…

Из глубины леса раздались крики:

— Марина! Марина! Семенов! Семенов! Подряников! Подряников!

— Я здесь! Иду! — закричала Марина.

— Девушка — нарасхват, — сказал ей вдогонку Подряников и в сердцах плюнул. — Черт бы их всех побрал!

Он собрался поискать еще денег, но тут из-за дерева вышел оракул Семенов с кошельком я руке и сказал:

— Ты-то вот никому не нужен.

Саша вскочил на ноги:

— Да ты подслушивал, бородатая дрянь!

— Экспериментировал на твоей жадности, — ответил оракул.

— Ну и как?

— Я скажу твою судьбу, только верни деньги.

— Полтора рубля за судьбу?! — усмехнулся Саша. — Держи двадцать копеек и считай себя богатым.

— Ты сделаешь карьеру, парень, — изрек оракул, — но кончишь плохо: женщина с высоким положением раздавит тебя в постели как клопа.

— Верни гривенник, — сказал Саша. — А лучше, знаешь что, отдай кошелек.

Опять раздались крики, на этот раз призывавшие Подряникова и Семенова.

— Смотрите! Адам все-таки нашел сморчок, — на ладони Марины лежал комок плесени.

Сусанин стоял поодаль очень гордый собой, расставив ноги на ширину плеч, как человек, который раз решил, значит, сделал.

— Теперь я вижу, что Адаму можно верить, — сказал Миша. — За это стоит выпить.

Чертоватая спросила:

— Что мы будем пить?

Кавелька сказала:

— Снег, согретый в ладонях.

А Путаник замялся:

— У меня есть бутылка спирта с химзавода.

— Но что делать со сморчком? — улыбнулась Марина. — Мне так и ходить с ним?

— Выкиньте, — посоветовал Подряников.

— Мы им закусим, — рассудил Иван.

— Или подарим самой красивой девушке Сворска, — сказал Путаник.

— Сыграем в «Суд Париса»! — подхватил Сусанин.

— А кто будет Парисом? — спросила Кавелька.

— Парисом будет Семенов, — сказала Чертоватая, — потому что он тоже был пастухом.

— Нет, Парисом будет Путаник, — сказала Марина, — потому что он дамский угодник.

— Нет, водить будет Адам Петрович, — сказала Кавелька, — потому что он нашел гриб.

— Друзья мои, — сказал Сусанин, — я не могу быть Парисом, я унесу приз домой и отдам Фрикаделине.

— Самоотвод, — сказал Семенов.

— Мне надо три сморчка, меньшим числом я не управлюсь, — сказал Путаник.

— Саша Подряников будет хорош в роли Париса, — сказал Сусанин.

— Почему? — хором спросили девушки.

— Почему? — хором спросили все остальные.

— Потому что они тезки. Ведь Парис — это не имя, а социальная кличка: парий, изгой, отверженный, — объяснил Сусанин.

Марина протянула сморчок Подряникову.

— Пусть каждая претендентка скажет, чем она одарит меня, если я вручу ей гриб.

— Я посвящу тебе сонет в детективе, — сказала Кавелька.

«Перебьюсь», — решил Саша.

— А я сделаю тебя начальником над своим мужем, — сказала Любка.

«Это я и сам сделаю, это легко, это проще пареной репы», — подумал Подряников.

— Марина? Вы что дадите мне за яблоко, которое — гриб?

— За нее тебе дам я, — ответил Иван, — кое-чего.

— Ну, зачем ты так? — улыбнулась Марина. — Я тоже дам… Не знаю, что придумать… Дам чего-нибудь

— Понятно… Я хочу всего понемножку. — Подряников разломал сморчок и вручил каждой девушке по кусочку.

— Какой неожиданный финал! Все прекрасны! — воскликнул режиссер и захлопал в ладоши.

— Ай да Подряников! — обрадовалась Кавелька, колупая ногтем плесень.

— Ну и Парис! — обиделась Любка.

— Троянской войны не будет, — прокомментировал Сусанин.

— Не грусти, будет Сворская война, — предрек оракул. — Вернее, вооруженный конфликт проходимцев.

— А как скоро? — спросил Саша.

— Очень скоро, — ответил Семенов.

— Ты мне надоел. Скажи хоть раз что-нибудь приятное, — попросил Сусанин.

— Тебя выпустят из тюрьмы раньше срока за примерное поведение, — сказал Семенов, и все засмеялись, а кто-то один захохотал и кто-то одна захихикала, хотя оракул шутить не умел…

Когда дошли до Старосельской пустыни, то сделали привал. Стены монастыря кое-где еще стояли по пояс, между ними зияли оплывшие квадраты бывших подвалов с болотцами на дне. Семенов поведал о том, что все и без него знали: что давным-давно из монастыря построили на речке Закваске электростанцию, которая давала ток для двух лампочек Ильича и одного карманного фонарика, которую списали в убыток, которую растащили по кирпичику по дачным участкам.

Нашли посреди монастырского двора два поваленных дерева, уселись на них и давай пить спирт: мужчины — из горлышка, девушки — из ладошек. Мужчины были похожи на трубачей, зовущих бойцов в атаку, а девушки в темноте ни на кого не были похожи, даже на девушек.

Кавелька уселась верхом на бревно, прислонившись спиной к Подряникову и положив на его плечо голову, как на подушку.

— Как хорошо мне! — промямлила она. — Лес! Ночь! Филин ухает, голова кружится. Кажется, я иду по Млечному Пути такими осторожными шагами, словно боюсь раздавить звезды. Выпьем скорей! За праздник в душе! — предложила она и доверчиво подставила ладони ковшиком.

Но Подряников сурово предупредил:

— Поэтессе больше не наливайте, а то она стихи читать захочет.

И Кавелька тотчас откликнулась:

Я полукружием бровей

Сведу на нет мужскую хитрость.

Губной помадой на стекле

Вам напишу, кого люблю,

Губной помадой на стекле

Я напишу, чего хочу,

Когда от скуки дней кромешной

Зачну я страсть к самой себе.

Прагматики Иван и Саша засмеялись, оборвав стих.

— Дураки вы вонючие, — обиделась Кавелька и упала на землю. — У вас вместо души грязная тряпочка.

Ее подняли и вернули на место.

— Не думайте, что я пьяна от спирта, — твердила поэтесса, — я, как всегда, опьянела от стихов.

Но ей никто не верил, а Семенов развел костер, и, глядя на пламя, Сусанин загрустил и стал петь. Путаник пригласил на танец Марину, Подряников — Чертоватую, Кавелька заснула, упившись стихами и спиртом и положив голову на колени Сусанина.

— Я в траве поймал жука… — пел Адам, уставившись на головешки, и гладил Кавельку по голове, как маленькую девочку. Иван подсвистывал Сусанину, Семенов стучал в такт по пустой бутылке.

— Пламенем костра хочется умыться, — сказала Чертоватая.

— Попробуй, — предложил Подряников.

— Вот ведь как интересно получается, — сказал вдруг Адам, оборвав песню и танец. — Одна поговорка гласит: «Дурак учится на своих ошибках, умный — на чужих». А по другой поговорке: «Не боги горшки обжигают». Значит, ошибки делают все. Умных нет, одни дураки. — И он опять запел: — Без стрекала и сачка…

— Это вы правильно заметили, Адам Петрович, — Саша бросил Чертоватую и подсел к Сусанину. — Я как-то прочитал, будто бы при коммунизме основной работой займутся машины, а люди посвятят себя наукам и искусствам. Я хохотал до колик. Да у нас девять десятых не способны хоть к каким-то занятиям умственным трудом, а из них девять десятых не могут заниматься и рукоделием!.. Им все приходится организовывать насильно: работу, учебу, службу в армии, даже досуг!

— …И теперь моя рука, — пел без устали Сусанин.

— …Таких людей, по-моему, надо превратить в машины, потому что человек, который только и способен, что на работе выполнять под чьим-то руководством простейшие операции, а вечером — напиваться или долбить костяшками домино во дворе, должен быть лишен личной жизни. Она ему все равно не нужна. Такой человек, например, мой отец. Он не знает, что ему делать вне работы — командиры разбежались…

— …Вся в дерьме того жука, — допел Сусанин и посмотрел на Подряникова таким тупым взглядом, что того покоробило.

— Недостаток образования заведет вас в фашизм, юноша, — добавил Адам к первому куплету.

— Разве я не прав? — удивился Подряников.

— Нет, конечно. Правых субъектов вообще не существует в природе, — ответил Сусанин. — Вы смотрите на мир со своего пригорка, который кое-как накопали за двадцать пять лет из сворских сплетен и личной наблюдательности, поэтому и выдаете следствие за причину…

— А вы откуда смотрите?

— Я смотрю с холма, — сказал Сусанин, — и вижу, что людям нечем заниматься потому, что они не хотят ничем заниматься, предвидя безрезультатность своих занятий. Кроме горстки энтузиастов, вкалывающих полуподпольно. А почему?

— А почему мы должны еще что-то делать после работы? — спросила Чертоватая.

— Потому что труд до изнурения — это нормальное состояние человека, а ежедневная игра в домино или так называемая работа — хроническая болезнь, чреватая вырождением. Вот вы говорите, — обратился Сусанин к Подряникову, — что они все дураки, а я утверждаю, что их надо госпитализировать, и они поумнеют.

— Как же это будет выглядеть на практике? — спросил Семенов.

— Примеры и образцы нам даст история. Приглядитесь, почему вдруг отдельные страны резко вырывались вперед в своем развитии, создавая даже локальные цивилизации, и все сразу станет ясно.

— Почему? — спросил Подряников.

— Именно потому, что там госпитализировали часть населения: сажали всех — по вашей терминологии — дураков на корабль и давали пинка под корму. За счет Великой греческой колонизации вперед ушла античная Греция. В средние века Европа спасалась от лишних людей, сплавляя их в крестовые походы. На Америке вылезла сначала Испания, а потом — Англия. Америка тоже начала процветать, лишь освоив Западное побережье, а Россия — распахав Сибирь.

— Но сейчас-то переселить некуда! Разве в космос?

— Следовательно, нужно создать внутреннюю ситуацию, при которой дураки не терялись бы среди умных.

— То есть, нужно ставить дураков в такое положение, когда им необходимо было бы поумнеть?..

— …Чтобы мир тянул вперед на аркане и черепашьим шагом не маленький отряд энтузиастов, а все человечество, поделенное на такие отряды, — сказал Сусанин. — Жизнь в будущем я предвижу радужной. Люди из прихлебателей, которым ежедневно тычут в лицо, как много для них сделало государство, превратятся в свободных производителей, которые сами сошлют государство на принудительные работы. Наиболее умные будут создавать принципиально новые понятия и вещи, доселе не существовавшие, а остальные — с радостью доводить их до всеобщего пользования, делать, так сказать, понятия и вещи в коммунизме. Они и сегодня уже есть, но в минимуме: из понятий — одни материалы последнего съезда, а из вещей — соль, хлеб, конверты без марок да городской транспорт, который, кстати, с такой неохотой работает, что может быть занесен в этот реестр только условно.

— А как ты отличишь дураков от умных? — спросил Семенов.

— Умный человек, — сказал Сусанин, — как маленький, всю жизнь задает себе вопросы: «Почему? Отчего? Зачем?» Перестав их задавать, он останавливает свое развитие и превращается в дурака.

— Я хочу предложить вам игру в прятки вместо дискуссии, — сказал Путаник.

— Кого назначим водить? — спросил Подряников.

— Кавельку, — сказала Чертоватая, — потому что она спит.

— Водить будет Семенов, — сказал Иван, — потому что уже сейчас знает, кто из нас за какое дерево спрячется.

— Водить буду я, — сказал Путаник, — потому что люблю искать.

— Водить будет жизнь, — грустно сказал Сусанин. — А мы будем прятаться от нее в фантазии.

Но Марина испугалась играть в прятки, испугалась, что ее никто не найдет в темном лесу, испугалась ночевать одна-одинешенька в монастырских руинах и предложила взамен октябрятское многоборье.

— Это очень долгая игра, — сказала Чертоватая. — Пойдемте лучше домой: я замерзла на бревне.

— Есть сокращенные варианты, — улыбнулась Марина. — Для тех, кого только-только приняли в октябрята, и для тех, кому надо согреться движениями.

— Сыграем дома, — сказал Иван, — давайте собираться.

— Но дома нет третьего лишнего, — улыбнулась Марина. — Как мы сыграем в «Третий лишний с сопротивлением»?

— Надо потушить костер пионерским способом, — сказал Иван.

— А как тушат костры пионеры? — спросил Путаник. — Мне это знание пригодится для спектакля «Подвиг пионера».

— Очень просто: пионерки отворачиваются, а пионеры встают вокруг костра и…

Путаник задумался, но не в силах разрешить думу лично, спросил у Сусанина:

— Способен ли на такой поступок Павлик Морозов?..

Стали будить Кавельку, но она еще не протрезвела от стихов и бубнила какую-то чушь, будто она грудной ребенок, перевязанный ленточками, как подарок.

— Кавелька не соображает, кто она, — сказала Чертоватая. — Наша поэтесса дошла до ручки.

— Я соображаю, — кивнула и рыгнула Кавелька. — Давайте сыграем в Пигмалиона. Пусть им будет Путаник.

— Спать пора, — сказала Чертоватая, — уснул бычок…

— А мне почему-то стало боязно, — улыбнулась Марина и втянула голову в плечи. — Деревья кругом страхолюдные: на страшных людей похожи.

— Не бойтесь, Марина, — сказал Подряников, — смотрите, сколько мужчин вокруг вас.

— Надо уходить. Скоро полночь, — сказал Семенов. — Становится опасно.

— Почему? — спросила Чертоватая.

— После полуночи в этих местах бродит привидение.

Все засмеялись от избытка атеизма.

— Это не шутка, — сказал Семенов, и его голос побежал мурашками по спинам. Сырой ветер, выскочивший из темноты леса на монастырский двор, поднял волосы оракула и задул свечи тлевших головешек. Наверху затрещали ветви. Все подняли головы и всем показалось, что они лежат на кладбище посреди покосившихся могильных крестов, раскряхтевшихся от старости. Каркнул и захлопал крыльями невидимый ворон. Словно по сигналу, тучи выпустили солнце утопленников, уже потерявшие всякую связь с крестьянской символикой

— Полночь, — прошептал Путаник, взглянув на часы; колени его ходили ходуном.

— А вы видели это привидение? — спросила Кавелька.

— Видел, — сказал оракул, — и поседел. И больше не хочу видеть. Оно звало меня к себе, манило, и я шел…

— Как оно выглядит? — спросил Иван.

— Это девушка в белом саване и кирзовых сапогах, — сказал Семенов. Глаза его горели ярче звезд, а две лужи у ног закипели и переплеснулись водой. — Плохой смех… Ее звали Настя, она утопилась…

Саша закурил, ослепив всех подожженной спичкой. Губы его тряслись, пальцы его тряслись, зубы постукивали.

— …Она влюбилась в одного парня, вернувшегося из армии. Влюбилась так, что даже по городу ходила в сапогах, которые он подарил. Парень взял ее, и она понесла. Потом они гуляли по набережной. «Не женишься — утоплюсь», — говорила Настя, но парень смеялся… Когда она прыгнула с парапета, парень закурил и ушел…

Свирепый ветер взрыл кучи сморщенных листьев, которые деревья сложили под собой на зиму. Эхом зашелестели по монастырским обломкам эти взрывы из праха. Скрюченные корни пней потянулись с того света, скрипя и сбрасывая землю горстями.

— Тебе надо отрезать язык, чтобы ты не пугал людей, — сказал Подряников.

— Обернись! — сказал оракул, повернув словом все головы.

В двадцати метрах от них плыла по темноте девушка с белым лицом и выбеленными волосами в белой хламиде и невидимых сапогах. Лицо ее было исцарапано черными полосами елочных игл.

У всех задрожали щеки. Кавелька вцепилась в Сусанина и стала медленно оседать, Путаник схватился за голову, Чертоватая отступила в потухший костер, Саша открыл рот, приготовившись кричать…

— Марина, — расплывающимся по деревьям и руинам шепотом позвало привидение, — иди ко мне. Я скажу, кто погубит тебя, кто погубил меня. Это один человек, у нас одна судьба. Он здесь, я покажу…

И Марина, казалось, шла. Остальные пятились. Марина стояла и слушала. Ветер словно врыл ее, набросав на ноги ветви и землю.

— Спаси нас, Семенов, — прошептала Чертоватая.

— Иди ко мне, Марина… — звало привидение, шурша хламидой. — Иди, сестра… Посмотришь, где гниют ненужные младенцы.

И Марина, протянув руки, пошла улыбаясь… Иван вцепился в ее пальто, но упал с клоком в руках.

— Я тебя задушу за нее, ведьма чертова! — закричал он так, что вздрогнули руины. Ветер обдал его холодом, предупреждая об опасности, но он рванулся вперед, оставляя в снегу следы из луж, и скрюченными пальцами вцепился в шею Насти… Марина подошла следом, глаза ее были закрыты.

Иван захохотал. Он кричал хохотом, и к нему ссыпались прошлогодние жухлые листья, с которыми не справились осень и зима.

«Свихнулся», — пронеслось в мозгу Чертоватой, и, завизжав, она бросилась наутек, не разбирая дороги, пока дерево, зацепив ее шарф, едва не придушило Любку. За ней понеслись вприпрыжку Путаник и Кавелька.

— Стойте! — закричал Иван. — Стойте, идиоты!

— Подождите нас! — закричала Марина.

— Нет никакого привидения! Это талый снег застрял на елке! — сказал Семенов.

— Как нет? — спросил Сусанин

— Как нет? — остановилась Капелька.

— А кто же говорил? Галлюцинация? — спросил Путаник.

— Это я говорил, — сознался оракул, — я умею чревовещать.

— Сволочь! — сказал Саша и ударил Семенова по носу.

— 3-зачем вы нас напугали? — спросил Путаник. — Я з-за-икаться стал.

— Напугал? — удивился оракул. Он поднялся с земли и ответно двинул в зубы Саше. Я рассказал вам историю за автора… И знаете, про кого?

— Замолчи, пугало! — сказал Подряников, выплевывая табачные крошки.

— Хватит! — закричал Сусанин, замахал руками и затопал ногами — Хватит! Прекратите массовый психоз!

— Бежим скорей домой! — сказал Путаник.

— Есть у нас еще спирт? — спросила Кавелька. — Дайте глоток.

— И мне глоток, — сказала Чертоватая.

— Идемте же!

— А куда? Где дорога?

— Там.

— Нет там!

— Мы вон оттуда пришли!

— Семенов, веди нас, — сказал Сусанин.

Через десять минут они вышли на дорогу прямо к пустой бочке.

— Сколько отсюда до города? — спросила Чертоватая

— Десять километров

— Мы к утру придем!

— Машина! — закричал Иван.

Все вытянули руки, но машина проехала мимо, раскрасив одежду серыми пятнами.

— Надо спрятаться, а на дороге оставить девушку. Тогда непременно остановят, — сказал Путаник. — Тут мы как выскочим, как выпрыгнем!..

— Ты думаешь, будет еще машина? — спросил Сусанин. — Зимой на этой дороге поскользнулась молодая пара и поломала все четыре ноги. Нашли их на третьи сутки, но уже околевшими. Так что дня два мы можем смело отдыхать. Завтра Семенов покажет нам бабу-ягу.

Тогда все построились на кромке асфальта в затылок друг другу и, засунув руки в карманы — кто — пальто, кто — штанов, — поскакали, как кенгуру, домой.

Только Семенов засунул руки под мышки, потому что из всех его карманов торчали человеческие косточки, которые оракул решил похоронить на Сворском кладбище. Дело в том, что на монастырском дворе во времена проклятого режима монашки прятали зачатых во грехе новорожденных, предварительно удавив, чтобы те не кричали из земли. А звери после разгона и краха пустыни в голодные месяцы отрывали кости, обгладывали и разбрасывали по двору…

IV.  ИГРА «ДАРИТЬ — ОТДАРИВАТЬ»

Участники садятся в круг. Первый тихо говорит на ухо соседу, что он ему дарит, например, «яблоко». Сосед должен запомнить подарок, и сам, в свою очередь, подарить следующему, например, «велосипед». Одновременно в обратном направлении идет отдаривание. Последний говорит на ухо предпоследнему, что надо сделать с предметом, который ему подарят. Иногда получается очень смешно: яблоко предлагают съесть, книгу — прочитать, а сковородку — выкинуть.

Солнце лезло в окно и звало из постели так настойчиво, безотвязно и требовательно, что ван дер Югин в своей кроватке надвинул простыню по уши, спасаясь от света, продлевая негу между сном и бодрствованием, удивляясь, почему до сих пор не кричат «Ребятки! Вставать пора!» Сколько ни бился И над этим вопросом — ответа не нашел. Ответ, решил он, можно получить только экспериментальным путем. Сосчитаю до десяти и встаю. Лучше — до ста. Раз, два, три… Воспитательница давно вылила бы на меня чашку холодной воды и хохотала бы до полдника. Откуда у нее такие припасы черного юмора? Я ведь помню ее сопливой девчонкой. Тихая была и вся в родинках, как подсолнух. «Дядя И, сделай мне бумажный кораблик». — Делал. Чего ж не угодить ребенку? Яблоки ей разрешил рвать в своем палисаднике; с будущим супругом, можно сказать, свел, и вот благодарность за счастливое детство: стакан воды в постель! Ван дер Югин ножкой спихнул простыню на пол. По глазам ударил невыносимый свет, как в кинотеатре при обрыве пленки вдруг вспыхивает черный потолок, и сразу не разберешь что к чему — только пустой белый экран впереди.

Когда глаза справились с потоками света, ван дер Югин увидел, что все кроватки пусты, а товарищи по играм исчезли. Он оказался в спальне позабыт-позаброшен. «Как же так? — подумал он. — Как такое случилось? Может быть, детей забрали на выходные родители?» — И успокоился этим объяснением.

Адам умышленно дезинформировал Подряникова, когда сказал, что ван дер Югин скрывается в родильном доме. На самом деле И прятался от милиции в детском саду на пятидневке. Лучшего убежища он не придумал, потому что вообще стал худо соображать с тех пор, как полюбил находиться в беспамятстве «Ведь все новое — это хорошо забытое старое, — с трудом вспоминал он избитый афоризм. — Значит, чем больше я забуду, тем больше открою заново, тем интереснее будет моя жизнь — жизнь скромного первооткрывателя вечных истин… »

Ван дер Югин выскочил из кроватки, торопливо натянул колготки, надел рубашку, уже добравшуюся до колен, фуфайку с драными локтями, обул ботинки, которые еще в прошлом году стали ему велики, и, перекувыркнувшись через форточку, оказался на улице. Весна прополоскала его ноги в луже, но И только улыбнулся этому. Утопая в осевших сугробах, он побежал за беременной кошкой, поймал ее и спросил радостно:

— Ну что, киска, дождалась весны?

— Мяу, — ответила кошка, выпутываясь из объятий.

Ван дер Югин подумал, не встать ли и ему на четвереньки. Для человека, близкого к природе существа, такой способ перемещения был бы более физиологичен. Но тут он увидел прыгающую ворону, спросил и ее, дождалась ли она весны. Потом вспомнил о кроликах и лягушках и подумал, не скачками ли передвигается жизнь по земле? А когда на асфальт выполз червяк, у которого из конечностей был один хвост, ван дер Югин сказал ему:

— Ну что, червячок? Оказывается, при движении вперед жизнь может ползать, ходить, скакать и летать. Но сейчас она стоит как дерево и качается по ветру. Так что, если ты поспешишь, у тебя появится шанс обогнать ее.

Тут он подтолкнул червяка, показывая, в какую сторону следует догонять эволюцию, а сам отправился к своему другу Сусанину и его жене Фрикаделине с надеждой на завтрак, потому что другой его товарищ, Семенов, готовил себя к тюрьме и ничего не держал на проходной, кроме сухарей. Шел ван дер Югин по улице и озирался: думал, после побега из КПЗ его ищут с собаками. Но в милиции деяния ван дер Югина числились в графе раскрытых преступлений, план по нему был выполнен, поэтому в глазах правоохранительных органов И потерял всякий интерес. Об этом поведал И повстречавшийся коллекционер Вася Подоконник, ходивший вокруг домов и собиравший в авоську все, что выбрасывали из окон. Ван дер Югин сидел с ним в одной камере и хорошо помнил, как закричал Подоконник: «Мальца-то за что садите?» — «Этому мальцу сто тридцать пять лет», — ответил дежурный, коленкой запихивая И в камеру… Подоконник раскрыл ван дер Югину еще одну тайну. Оказывается, в стране с каждым годом сокращался процент преступлений, но, если в других городах он еще держался на уровне пяти-шести к тринадцатому году благодаря карманникам и коммунальным дракам, то в Сворске из-за усердия начальства перед более высоким начальством этот процент в нынешней отчетности свели к нулю, то есть в Сворске преступнику взяться было совершенно неоткуда.

— Потому-то меня и выгнали, а сначала хотели год дать, — сказал Подоконник. — А разве я виноват, что у меня своей крыши нет и я в кустах ночую? Я, может, вокруг домов-то и хожу целыми днями от зависти.

— Теперь тебе крыша только в дождь понадобится, — сказал ван дер Югин. — Весна пришла! А если на дворе сухо, тебе каждая лавка — дом родной…

У подъезда И встретил Столика, который стоял и думал одним местом. Столик знал, что пистолет ван дер Югина лежит в милиции, поэтому стал строить рожи и ругаться, закрывая ладонями зад, выглядевший чересчур задумчивым.

Пистолет И смастерил из обструганных дощечек и заводных пружинок, а к нему налепил пуль из г… Занятная получилась игрушка. Ван дер Югин расстреливал из нее начальников и персональных пенсионеров, но больше всех перепадало Столику. У секретаря Домсовета не хватало гардероба, чтобы хоть раз толком отругать И, потому что после каждого выстрела он бегал домой переодеваться. До поры до времени ван дер Югину сходили с рук пистолетные забавы, но, когда он кинул связку самолепных гранат в первый цех химзавода, за ним погналась милиция, свистя и размахивая ордером на арест, потому что материальный ущерб, нанесенный ван дер Югиным народному хозяйству, по расчетам следователя, оценивался в полтора рабочих дня уборщицы…

И уже знал, что в его квартире поселился какой-то Подряников, и решил посмотреть оккупанту в глаза.

«Если обременен семьей, не буду бить», — решил И.

Саша открыл дверь и спросил:

— Тебе что, мальчик?

— Макулатуру собираем на пионерский костер, — ответил ван дер Югин, скрежеща молочными зубами и переживая душевную тоску по пистолету.

— Хороший мальчик, — сказал Подряников, погладил И по головке и захлопнул дверь.

Зато в квартиру Сусаниных его пустили без разговоров и без разговоров накормили кашей. Фрикаделина качала головой и думала, где через три-четыре года брать грудное молоко для ван дер Югина, а Сусанин из кровати вспоминал, что последний раз видел своего бывшего соседа снизу, когда тот шел на вокзал, неся на коромысле два ведра аквариумных рыб. И ехал торговать в страну лилипутов и обещал вернуться с деньгами. Но по ложечной дроби о тарелку, но чавканью, по отсутствию разговоров Сусанин понял, что либо ван дер Югин не нашел страну лилипутов, либо там не едят рыбу, либо деньги он прокутил на обратной дороге, либо припрятал на черный день. «Хотя у него все дни черные», — подумал Адам.

— Если считать по старому стилю, то сегодня — мой день рождения, — сознался И, покончив с трапезой. — Но подарок мне приготовили только органы внутренних дел. К этому празднику они ликвидировали преступность в Сворске.

Трудно было ему не поверить. Несмотря на детский вид, слишком стар казался ван дер Югин для безудержного вранья. Ведь он существовал при царе семьдесят лет, старея и портясь с каждым годом, и еще шестьдесят пять — при советской власти, но уже молодея и просвещаясь от пятилетки к пятилетке. Никто не знал, когда прервется его жизненный путь, снизойдет ли ван дер Югин до состояния зародыша и распадется, или же станет мужать и стареть по второму разу. Никто не знал, что у него на уме, и никто не знал о нем ничего путного, а сам И не был словоохотлив и любил находиться в беспамятстве с тех пор, как от прожитых лет и перенесенных потрясений впал в физиологическое детство.

— Как полностью реабилитированный, — сказал ван дер Югин, — я хочу вернуть свою квартиру. — Тут он схватил пудовую гирю, которой Сусанин по утрам увеличивал силу рук, и принялся стучать в пол.

Минуты не прошло — прилетел Подряников.

— Какого черта! — закричал он, очищая кулаками дорогy от прикрытых дверей.

— Здравствуй, дядя, — сказал ван дер Югин.

— Здравствуй, здравствуй, мальчик. Мы уже виделись, — сказал Подряников. — У меня больше нет побелки на потолке! — закричал он на Фрикаделину.

— Это моя побелка, — ответил И.

— Ах, вот ты кто такой! — пропел Подряников, жмурясь от радости и поигрывая пальцами, и хотел было схватить ван дер Югина руками.

Но Фрикаделина загородила своим телом дорогу к ребенку.

Тогда Саша вцепился в телефонную трубку:

— Алло! Милиция! Я поймал преступника! Улица Балтийца Сидорова, дом десять, квартира пятьдесят! Скорее!.. Что?! Что?!. Повторите!.. Вы там с ума посходили! — он повернулся к Фрикаделине и сказал чужим голосом: — Я не мог поймать преступника, потому что и Сворске искоренена преступность.

Ван дер Югин засмеялся, запрыгал и захлопал в ладоши:

— Что я говорил! Что я говорил! Мой сегодня праздник!

— Черт побери! — закричал Саша в трубку. — Тогда приезжайте за снежным человеком, за Кинг-Конгом, за Лох-Несси!!! Что?.. Это вы психи! Я вам ycтрою «кузькину мать» в понедельник! Как фамилия?

Не отпуская телефонную трубку от уха, Подряников позвонил в «скорую помощь» и сказал, что на улице Балтийца Сидорова, дом десять, квартира пятьдесят сидит ребенок со всеми признаками буйной шизофрении в поступках. Но и тут ему не поверили, так как утром из психиатрической больницы выписался последний пациент, который перед уходом потребовал немедленного закрытия больницы и аргументировал свое притязание тем, что накануне он сам лично ликвидировал причины, поражающие сумасшествием советских людей. И вот этому-то прощальному пациенту диспетчер «скорой помощи» верила охотнее, нежели голосу Подряникова.

Уже в отчаянье, не владея собой, Саша позвонил пожарным, узнал, что они забивают «козла» подразделение на подразделение, поэтому приехать не могут, и совсем пал духом.

— Это все ваши штучки! Как пить дать! — сказал он, показывая пальцем на одеяло, под которым прятался Сусанин.

— Я так плоско не шучу, — ответил Адам, вынимая голову из подушек. — Кстати, Саша, у вас гульфик расстегнут.

— Где?

— С первым апреля! — обрадовался Адам своему розыгрышу и выскочил из кровати. Тотчас он отнял у ван дер Югина гирю и стал махать ею в воздухе, демонстрируя ловкость.

— Ладно, — сказал Подряников, — я вам тоже устрою какой-нибудь праздник. — И убрался восвояси.

А Сусанин, бросив снаряд, пришел на кухню, разбил там яйцо и сотворил на сковороде небольшое солнце. Этим солнцем, порезанным ромашкой, и листиком хлеба он позавтракал.

— Сейчас, И, мы устроим весеннюю революцию, — сообщил Адам, вставая из-за стола. — Момент выбран самый удачный: милиция парализована, психи — на свободе, у пожарных — турнир, а первый секретарь еще не проснулся. Надо собирать сообщников и выступать.

— Нет, — вмешалась Фрикаделина, — ты обещал дочери повесить скворечник утром. И не забудь, что сегодня твоя очередь выносить помойное ведро.

— Да, — сказала Антонина, — ты обещал прибить скворечник, который сколотил дядя Семенов.

— Ну хорошо, — согласился глава семейства. — Скворечник и помойка — это пустяки. Прибьем, вынесем и устроим революцию.

Втроем они покинули квартиру, оставив Фрикаделине грязную посуду. Впереди пошел ван дер Югин. Он нес птичий дом, как флаг. За ним — Сусанин с кульком гвоздей, а за Сусаниным — дочь с молотком. И трубил туш, Адам на ходу завязывал шнурки, а Антонина постукивала молотком по воздуху и приговаривала: «Тук-тук-тук». И играл на губах, Адам — в надежде на успех, а Антонина играла в папу, прибивающего скворечник.

Дом к тому времени, когда Сусанин продрал глаза с намерением устроить революцию, давно завелся на субботние обороты. Из раскрытой форточки в квартире Чертоватой неслись всхлипы магнитофона и Сплю, из окна повыше — звуки пощечин, звон стекла и крики: «Убью, стерва!», а еще, непонятно из какого окна, неизвестный олух обкидывал прохожих селедочными головами и картофельной шелухой. У подъезда, на параллельных рядах скамеек, между которыми очень пришелся бы стол, не загороди он вход-выход, сидели бабки и складывали в подолы шелуху семечек. Рядом маленькие девочки упражнялись в «классы». Тут же в кустах палисадника валялись еще с пятницы три друга Бутылки — Ивашка Встенкин, Серега Какусов и Рахит Лукумов, ноги которого не знали о существовании носков, а пятилетний Вова из семнадцатой квартиры собирал на асфальте дождевых червей и прятал у алкоголиков за шиворотом. Над домом кружила и каркала стая ворон, караулившая помоечную машину, за которой ринутся вдогонку жильцы с мусорными ведрами. В этих ведрах — воронье счастье.

Собственно, других птиц в Сворске не знали и в помине. Зато лоснящихся, жирных, как индейки, ворон летали такие тучи, что приезжему человеку казалось, будто он попал в город, где, кроме падали, ничего нет. Вороны были большие и наглые. Если им наступали на хвост, могли ответно цапнуть не хуже собаки.

Поэтому, когда из дома вышел ван дер Югин со скворечником под мышкой и с тушем на губах, a за ним — Сусанин, передвигавший ботинки, как коньки, и Антонина, озорующая молотком, бабки посмотрели на всю троицу с подозрением. Даже пятилетний Вова раскрыл рот и положил в него приготовленного для Встенкина червяка. Даже Вова знал, что вороны живут на гнездах, и самую дохлую из них не втиснешь в дырку скворечника, а если просунешь каким-то чудом, то получится не птичий домик, а птичий гробик.

На лице Сусанина было написано блаженство. Он мечтал походя о том, как пригвоздит скворечник к дереву и на его плечо сядет благодарный голубь. Да хоть воробей! Лишь бы с прилета новой породы пернатых началась новая эра Сворска. «Мне нужна эта птица как глас неба, приветствующий мои действия», — думал Сусанин, хотя был политеистом и его олимп нависал над газовой плитой в кухне и громко жужжал, когда работал. Как древний грек, Адам кормил своих богов дымом и запахом жареной пищи, а как древний римлянин, готов был назвать олимп любым именем, хоть «Запахоуловитель ЗУ-16». И если жертва подгорала, то Фрикаделина злилась, а Сусанин радовался. «Путь к душе божества лежит через его желудок», считал он.

Не пройдя и двадцати шагов, Адам остановился у первого же дерева и, подтянув штаны, стал карабкаться вверх.

— Давай здесь! Смотри, как красиво! — сказал Адам и прислонил скворечник к стволу.

— Выше, папа.

Сусанин послушно залез повыше.

— Здесь?

— Здесь дупло. В нем поселится кошка и съест птенцов. Еще выше.

Услышав о кошке, которая поселится в дупле, бабки испуганно переглянулись.

— Чему удивляться! — сказала одна. — Яблоко от яблони…

— Ван дер Югин, — позвал Адам, — лезь-ка сюда с гвоздями.

Пока прибивали скворечник, Сусанин допустил оплошность: он поставил ботинок на край дупла, ботинок соскользнул, и нога по колено ушла внутрь дерева. Сусанин стал вытаскивать ее, но не тут-то было — нога увязла прочно.

— Что делать, Вань? — спросил Адам.

— Это, наверное, ботинок не пускает, — решил И. — Попробуй вылезти из него и вынуть ногу.

Из подъезда вышел сантехник Бутылки с авоськой пустых бутылок:

— Здорово живешь, Адам Петрович! Как унитаз? Функционирует?

— Я застрял, — пожаловался Сусанин.

— Придется выдолбить вот такой кусок, показал ван дер Югин.

— Может, перепилить? — подсказал Бутылки.

— Дерево завалится на дом. А меня пришибет, — рассудил Сусанин.

— Ты поднатужься, Адам Петрович, — покряхтел сантехник.

— Где у тебя инструменты? — спросил ван дер Югин.

— На антресолях, — ответил Сусанин.

Адам застрял на дереве в позе инвалида. Одной ноги у него как будто не было, другая болталась, не находя опоры, а руками он держался за сук, чтобы не повиснуть головой вниз. «Дерево распяло меня за то, что я прибил скворечник», — решил Сусанин.

Бутылки отогнал угрозами Вову, не желавшего бросать свои бирюльки с червяками, вынул из кустов дружков и привел их в чувство демонстрацией авоськи и фразой о трех рублях в кармане.

— Но сначала, — сказал сантехник, — надо освободить Адама Петровича, потому что он — ответственное лицо, а мы — пропойцы.

Друзья, насильно ориентируя себя в пространстве, заползли на дерево. Какусов схватился за Встенкина, Встенкин — за Лукумова, Лукумов — за Бутылки, а сантехник — за ногу Сусанина. Пыжились-пыжились, кряхтели-кряхтели, тянули-тянули — не смогли вытянуть. Плюнули и ушли похмеляться.

— Пап, — крикнула с земли Антонина, — моя классная руководительница чешет.

— Пусть чешет, — ответил Сусанин с дерева.

— Она идет говорить с тобой обо мне.

— Что ты натворила, негодница?

— Она тебе сама скажет…

— Здравствуйте, Мария Хуановна! — закричал Сусанин. — Вы, как всегда, похожи на вишневое дерево, которое заждалось садовника с корзинкой.

Учительница задрала голову и стукнулась затылком о позвоночник:

— Господи, Адам Петрович, какая муха вас укусила?

— Папа решил, что он Прометей, — сказала Антонина, — и сам себя приковал. Сейчас один мальчик, который решил, что он орел, принесет долото и вырубит папину печень.

— Ну, что ты городишь?! — закричал Сусанин. — Какой Прометей!

— Мне надо поговорить с вами, — сказала учительница, — но не посреди улицы.

— Я не могу слезть, — пожаловался Сусанин, убитый неволей.

— Папа дал обет не касаться ногой грешной земли, — объяснила Антонина.

— Замолчи, глупая девчонка! — закричал Сусанин. — Кто тебе позволил выставлять отца дураком?

— Я думала, тебе понравится, если я немного пофантазирую. Да ведь ты и сам говорил, что таких дураков, как ты, белый свет отродясь не видывал.

— Я шутил! — закричал Сусанин.

— Вот и ваша дочь, по-моему, слишком много фантазиpyeт и шутит, — сказала учительница. — Вчера на уроке она заявила, что форма государственной власти в Советском Союзе — демократия по знакомству. Объясните мне, пожалуйста, что это за форма, и сама ее ваша дочь выдумала, или кто-то подсказал, внушил незрелому сознанию.

— Отвечай! — потребовал Сусанин.

— Тебя спрашивают, ты и отвечай.

— Дождешься ты у меня! — И Сусанин, повиснув на одной руке, погрозил дочери кулаком.

— У тебя дождешься! Ты только обещать мастер!

— А ты только требовать мастер! — парировал Сусанин.

— А кто говорил, что его девиз: «Лучше пообещать, чем сделать»?

— Это был девиз конкретной ситуации. Нечего меня попрекать.

— Антонина, передай матери, чтобы зашла ко мне в понедельник, — сказала учительница.

— Подождите, Мария Хуановна, мы же не поговорили! — закричал в спину учительницы Сусанин.

— Мы поговорим, когда вы станете серьезным человеком. А сейчас вы похожи на ее младшего брата, — ответила спина учительницы, уменьшаясь и затихая с каждым словом.

— Но у нее нет брата, на которого я мог бы быть похожим! — закричал Сусанин.

— Что ты наделал? — спросила Антонина.

— Я наделал? Что я наделал? — удивился Сусанин.

— Не мог ей сказать какую-нибудь глупость. А теперь мать с меня три шкуры спустит.

— Так тебе и надо, — сказал Сусанин. — Может, поймешь, наконец, в какой стране живешь.

Ван дер Югин принес инструменты, но на дереве не нашлось удобного сука, с которого И мог бы вырубить ногу Адама из западни. Поэтому он сбегал за досками и стал мастерить лестницу.

И пока он работал пилой и молотком, Сусанин в ожидании спасенья и от безделья решил побаловать близсидящих старух атеистической проповедью. «Зачем упускать время? — подумал Адам. — Пусть движения мои скованы, но язык-то, который для того мне и дан, чтобы выражать мысли, остался, на свободе. А язык — это могучее оружие. Хотя, положа руку на сердце, я больше полагаюсь на зубы».

Проповедь, окрашенная любым тоном безбожия, пришлась бы кстати, поскольку в Сворске за последний месяц резко реставрировалась численность православных из массы бросивших лоно атеизма. Произошло это по вине все того же ван дер Югина. Ведь когда И кинул свою рукодельную связку в химзавод, взрывной волной раскачало колокол сворской церкви, и старухи, выскочив посреди ночи из-под одеял, понеслись на звон каяться перед вторым пришествием…

— Эй, бабки! — закричал Адам. — В церковь ходите?

— А и ходим. Тебе-то что, висельник?

— Не можете, значит, без пастыря… Стадо вы! Бросьте детей и шелуху от семечек! Идите сюда! Сейчас я прочитаю вам древесную проповедь…

Но в этот момент зазвонил долгожданный для ворон колокольчик мусорной машины. Старухи, подавшиеся было к дереву, на котором висел Сусанин, убежали в дом.

— Антонина, чумовоз едет! — закричал Сусанин. — Беги за ведром.

— Твоя очередь помойку выносить.

— Ты же видишь, что я не могу!

— И я не могу. Я расстроена твоим разговором с Марией Хуановной. Из-за тебя мама всыплет мне. Вот пусть и тебе попадет…

Помоечную машину, притормозившую у подъезда, накрыла туча ворон, словно брошенной шапкой, и облепила толпа жильцов, как кумира. Захлопали черные крылья, зашлись в аплодисменте руки, застонало железное чрево от мусорного напора. Ворон размером с тумбочку вырвал у Столика пластиковое ведро и утащил на крышу бойлерной, как сына капитана Гранта. Перекрывая карканье, старушечий визг и матерные всхлипы подростков, орал с дерева Сусанин:

— Пусть! Зарастем в грязи по уши! Будешь жить на помойке, Антонина! Ты мне — не дочь!

— А ты мне — не отец! — надрывалась ответным воплем Антонина. — Я вообще от вас скоро уйду в подворотню!

Адам опустил голову на грудь и загрустил. Но когда машина отъехала, он опять оживился и стал скликать старух и соседей:

— Эй, вы, скинувшие помоечный балласт! Идите ко мне! Я промою ваши мозги стиральным порошком своих фантазий! Я превращу вашу жизнь в мечту! В сказку, которую вы сами для себя придумаете, если сможете! Слушайте притчу, фаршированную картошкой:

Некто вскопал по весне огород, засеял и сел на завалинку ждать урожая. И пришел к Некту сосед и сказал: «Не получишь плодов от земли твоей, ибо семя твое гнилое. Вот, бери мое». И взял по осени сосед сам-пятьдесят, а Некто — сам-сто, ибо удобрил чужой всход своим гнилым семенем. Так и вы, люди, должны посеять в своих заплесневевших душах семена моих фантазий.

Слушайте дальше:

Новый Завет устарел: души людей очерствели и прогоркли. Хлеб Христов покрылся плесенью, вино стало уксусом…

— Это чем же он устарел, богохульник? — спросила Сусанина бабка.

— Ну вот, — расстроился Адам, — мне уже расхотелось беседовать языком пророка. Придется разжевывать все, как лектору в сельском клубе.

Представьте райконтору с двумя начальниками — Разгуляевым и Влюбчивым. Для первого полунищие сослуживцы ежемесячно скидываются, дабы Разгуляев мог оплатить свои долги. Другой же начальник обещает погасить из директорского фонда грехи подчиненных и долги Разгуляева (если тот даст слово, что исправится) и даже издалека показывает пачки денег, которые он приготовил для расплаты. Влюбчивый олицетворяет собой религию, Разгуляев — государство, а вы олицетворяете сослуживцев-подчиненных… Правда, изредка (обычно в день зарплаты) вы бунтуете. Тогда на пенсию уводят Разгуляева и приводят молодого Прокутчикова, тогда на заслуженный отдых уходит утомившийся от обещаний Влюбчивый и приходит полный сил Посулькин, тогда вы ликуете, не думая о скорых разочарованиях. И так — испокон веков, пока не появился я с книгой новых рецептов под мышкой. Я не собираюсь обмениваться бесполезными начальниками, но всех осчастливлю. Поэтому вы, стоящие подо мной с пустыми ведрами, и вы, прячущиеся за шторами, внимайте ушами и носом, глазами и сердцем: я дам вам Новейший Завет!..

Ван дер Югин, наконец, сделал лестницу и застучал по дереву долотом…

— Какие вы отсюда мелкие! Соплей всех перешибешь! — сказал ван дер Югин.

— Войдет ли слово мое в такую мелюзгу? — спросил Сусанин, дергая ногой.

— Дурдом по тебе плачет, червяк ты этакий! — закричала Сусанину бабка. — Это ж надо, товарки! Умней Бога себя возомнил!

— Поквакал — и в тину! — сказал из-за спины бабки внук. — Погавкал — и в будку! Покрякал — и в воду! Похрюкал и — и в свинарник! Помычал… — И получил от кого-то затрещину.

— Пусть говорит! — сказали из толпы. — Не один хрен — телевизор смотреть или Адам Петровича слушать.

— Я начинаю проповедь.

— Валяй!

— Почему вы должны фантазировать? — спросил Сусанин.

— Не знаем, — ответили из толпы, — тебе видней. Ты же пророк.

— Мы построили кумиров и перестали уважать себя. Наш коллективизм деградировал в стадность. Мы глумимся над собственной беззащитностью. Все мы — социально неполноценные и закономерны в постигшем нас убожестве… Итак, говорю вам, мы разделим участь деревьев. В былые времена они жили лесами и рощами, но теперь их рассадили по скверам и паркам. В парке о деревьях печется садовник. Он сажает их грядками, отрубает нижние ветви и укорачивает зарвавшиеся верхушки, он красит стволы белой краской, он превращает деревья в столбы и с опавшими листьями выметает поросль. Работает садовник на свой вкус и лад и посмеивается в душе: знает, что деревья от него не уйдут. Правда, иногда налетает буря, и какой-нибудь отчаявшийся дуб, жертвуя собой, падает на садовника. Дуб распиливают и везут в печку, садовника с Шопеном везут на кладбище, но свято место пусто не бывает. Что остается деревьям?.. Одни фантазии… Но чем же вы, люди, хуже деревьев?! Вот, например, все вы любите иностранные детективы, потому что однажды научились читать, но до сих пор не научились думать. Где же, спрашиваю я, захудалому мирянину из пятой грядки в седьмом ряду взять по детективу на неделю, если тиражируют их так мало, что не каждому смертному и один экземпляр перепадает? Поэтому не гоняйтесь зa ними, не переплачивайте спекулянтам и не клянчите у знакомых. Придумывайте сами! Фантазируйте, и фантазия поможет нам восполнить пробел, который не в состоянии закрасить издательства и типографии страны.

— Сам бы взял и выпустил для нас детектив, — сказали из толпы.

— Мне некогда. Я должен как можно быстрей напечатать плакат «Ударным трудом — вперед и вперед!» — ответил Сусанин. — Детектив — это частный случай. Фантазия даст все, чего у вас нет и никогда не появится. Поэтому фантазируйте, и будете счастливы!

— А вот ежели не умеешь фантазировать, — спросил жилец, — тогда как посоветуешь?

— Учись, — посоветовал пророк с дерева, — напрягай голову почаще.

— Выходит, Адам Петрович, что с недостатками не бороться надо, а прятаться от них в собственной голове?

— Выходит так, — сказал Сусанин. — Ведь если ты начнешь борьбу и напишешь сто писем ста организациям, то бумаги в стране совсем не останется, даже газеты выходить перестанут… Реальность страшнее фантазии. Кто же выберет из двух зол самое худшее?

— А где же завет твой? — спросила бабка. — Что же ты ничего не заповедуешь, пророк?

— Вот вам заповедь: «Если тебе набьют чем-нибудь вкусным правую щеку, подставь левую. Но не хватай куски из рук, ибо можешь получить по зубам. Довольствуйся тем, что есть, а остальное бери из фантазий». Хоть и сказано вам было и повторяется ежедневно: «Стремитесь к материальному благополучию!». Ho я говорю: «Почаще читайте Пушкина! Хрусталя в вашей квартире будет меньше, зато в голове прибавится».

— А я хрусталь люблю с детства, — сказал жилец.

— Странная любовь, ей-богу, странная, — сказал Сусанин. — Всю жизнь вы копите барахло, но даже не пишете завещаний. Вам нечего завещать! А почему бы не коллекционировать фантики от конфет или бутылки с отбитыми горлышками? Микронезийцы, не слышавшие слово «цивилизация», собирали перед своими пальмовыми хижинами камни. У кого было больше камней — тот и считался всех богаче. Так и вы соревнуетесь в материальном благополучии. И никому из вас не приходит в голову построить из камней дом вместо хижины. Глупые вы поросята! Послушайтесь лучше своего Нуф-Нуфа!

Чему вы сможете научить своих детей, если целый день сидите у окна и караулите помоечную машину? Что может сказать слепец о фотографии? — Она тонкая и гладкая. Вот и вы знаете о жизни не больше слепца. Дети просят у вас хлеба, а вы суете им камни… Итак, откройте глаза, выньте затычки из ушей, прочистите нос! И смотрите, слушайте, нюхайте! А иначе исполнится пророчество плотника из Назарета: «Предаст отец сына, и восстанут дети на родителей и умертвят их…» Вы же, чтобы уцелеть, поступите разумно. Зачем вы заставляете ребенка с юных лет создавать собственную материальную базу, не дав растратить с пользой накопленное вами? В результате у маленького труженика нет ни времени, ни сил овладеть духовным наследством. Он берет школьные крупицы, превращая остальное в библиотечную пыль. Вот вы, почитатели хрусталя, и сделайте так, чтобы дети ваши выбрали духовный опыт человечества, истратив на это созданный вами материальный запас, чтобы они имели в сотни раз больше информации, чем вы, чтобы, прокручивая эту информацию, тасуя, перемешивая, фантазируя, они постоянно создавали бы что-нибудь новое. И тогда общество понеслось бы вперед огромными скачками!

— А мы все дураки безграмотные?! — обиделся жилец, и толпа поддержала его шушуканьем.

— Вы пользуетесь образованием, когда читаете детективы и ценники в магазине. Каждый из вас похож на магнитофон, в который вставили кассету с записью текста, как этот магнитофон усовершенствовать. Он прокрутит кассету хоть тысячу раз, но ни один винт в нем не сдвинется с места. Вот и с вами точно так же. Все вы кондовые дураки, которые не могут совершенствовать сами себя… Ну?.. Чем ответите на мои речи? Не захотелось еще влезть с головой в собственные помойные ведра?

— Обзывается! — сказал жилец.

— Конечно! Это Христос сказал: «Не обзови брата ракой». А я говорю: «Обзывай любого, дальнего и ближнего, матерись и сквернословь, как хочешь…» В словах правды нет… Не найдете ее и в общественных организациях ни письмами, ни анонимками, ибо только глупец станет искать себя снаружи. Мой вам завет: «Работайте чаще! А лучше, знаете что, трудитесь. Труд спасет вас. Но, если увидите, что лень опутывает ваши члены, тогда молитесь». Молитесь же так:

«Дорогая идея коммунистического труда!

Спаси нас от ударных недель и борьбы за урожай, от сонма начальников и персональных пенсионеров.

Не вводи досрочно объекты, но избавь от перевыполнения плана.

Помилуй наше разгильдяйство и пьянство, но прости нам нетрудовые доходы и социальную никчемность.

Дай сил трудиться и наполнить магазины результатами труда.

Направь нас в то общество, где замки будут висеть только на сортирах, и спаси от суда потомков, ибо не ведали, что творили. Аминь».

— Ты давай лучше притчами! — потребовали из толпы. — А как жизнь менять, мы и без тебя знаем.

Сусанин посмотрел по сторонам в поисках материала для притчи и увидел, что у раскрытого окна сидит Сплю с микрофоном, а в соседнем окно стоит Чертоватая в прозрачной комбинации к недвусмысленно улыбается Адаму.

— Некто говорил так: «Моя жена думает, что она — сказка в постели». Сосед же отвечал Некту: «Никакая она не сказка, баба как баба». Некто говорил эдак: «Моя жена сидит на кухне, как принцесса». Сосед же отвечал Некту: «А пироги у нее горелые». Некто говорил разэдак: «Моя жена болеет водобоязнью, сама не моется и мне не стирает». Сосед же отвечал Некту: «И картошка у тебя гнилая, и жена безрукая, и ты безголовый. Иди же к дубу и удавись с горя. Другим урок будет».

— Давай еще про любовь! — потребовала толпа.

— Вы слышали реченное: «Если тебя соблазняет правый глаз — вырви его»? А я говорю: «Если уж правый глаз соблазняет тебя — то посмотри внимательно не правым, а потом отвороти бесстыжие глаза и вообрази, что искусился сполна, что пресытился, что противно. И страсть покинет глаза твои. Ибо такова сила фантазии!..»

— Опять завел шарманку, — сказали в толпе.

— Полезное ли было сказано вам: «Если правая рука соблазняет тебя, отсеки ее»? Нет, люди, не соблазняйтесь руками, не рукоблудствуйте, но делайте ими труд, и так сохраните члены свои в невредимости… Но если увидите все же, что страсть опутывает вас, пойте гимн. Гимн же пойте такой: «Матерь Энеева рода, отрада богов и смертных услада, о, благая Венера…» — и пока Сусанин пел, на плечо к нему сел белый голубь.

— Матерь пресвятая! Сам прилетел! — закричала бабка и стукнулась лбом об асфальт: — Батюшка Сусанин, прости дуру грешную!

— То-то же, маловеры, — сказал Адам.

— Вон куда залетел! А ну, дядь, держи этого засранца. — За спинами толпы стоял молодой человек с велосипедом. — Полдня по району за ним гоняюсь. Сдохнешь теперь в клетке, — пообещал он голубю.

Сусанин расстроился до слез, толпа стушевалась. Вслед за велосипедистом-голубятником на балкон вышла Фрикаделина.

— А ну, слезай, алкаш! — сказала она мужу.

— Я не могу, — ответил Адам.

— Слезай, пока я тебя табуреткой не сшибла.

Фрикаделина, наверное, была колдунья — нога Сусанина сразу вылезла из дупла, а ван дер Югин уронил инструменты в чье-то ведро и сам упал на землю.

— Расскажу вам напоследок еще одну притчу: у Некто была молодая жена, которая все время твердила Некту: «Ты дурак и оболтус, ты ничего не умеешь и не можешь, только пить-жрать в три горла да гадить». Некто от таких слов сильно расстраивался и однажды, лишив себя разума и пришедши к дубу, с горя удавился. И молодую супругу сожгли на поминальном костре вместе с мужем, потому что кормить ее стало некому, а сама она умела только ругаться. Итак, жены, восхваляйте мужей своих пред ними и пред соседками и живите долго!… Впрочем, все это поверхностно и глупо…

Разговор, который затем состоялся в квартире Сусанина, был неприятен Адаму по двум причинам: во-первых, он знал, что его будут ругать; во-вторых, знал дословно. Он даже сам смог бы отругать себя вместо Фрикаделины.

— Сколько можно народ смешить? Ты кто? Директор или шут гороховый? Зачем несешь чушь на всю улицу?

— Скучно, вот и маюсь дурью, — оправдывался Адам. — А что мне еще осталось? — стать посмешищем в собственных глазах.

— Ладно бы на одного тебя пальцем показывали, я-то за что страдаю?.. У-у-у, рожа, так бы и треснула чем-нибудь тяжелым! У всех мужья как мужья, прям картинка: с женами гуляют, в очередях стоят, мастерят что-нибудь на дому. А этот или на кровати целый день валяется, или на дереве сидит! Мечтатель вонючий! Почему помойку нe вынес?

— Надоела ты мне, Фрикаделина… Прощай, ухожу я.

— Сначала квартиру пропылесось, бездельник! А потом иди хоть к черту на кулички!

— Почему вокруг меня постоянно происходит галдеж?

— Потому что ты дурак! Умные люди слушаются жен и сидят в тишине!

— Но с годами вокруг умных людей становится все тише и тише. Они словно создают пустыню возле себя. Ты тоже жаждешь стать для меня кучкой песка, Фрикаделина?

Сусанин вышел на улицу и остановился, раздумывая, в какую сторону пойти.

— Адам Петрович, — попросили бабки, — скажи еще что-нибудь про любовь.

Сусанин усмехнулся и заговорщически подмигнул им, потом сунул ладони в карман брюк и, насвистывая экспромтное попурри, двинулся в типографию. Походкой — ну, вылитый Гаврош.

Сворск такой маленький город, что если два человека выйдут погулять, то непременно встретятся, даже назло друг другу. Сверху он напоминает схему пищеварительного процесса, столько здесь всяких ответвлений, тупиков и пустырей, именованных площадями, при одной-то улице, которая так перекручена, что один и тот же дом на ней имеет сразу три номера. Иногородние машины, решившиеся на сквозной проезд, Сворск переваривает, как пельмени. Тем не менее на городском плане, который плесневеет во всех киосках, кавардак выправлен и даже нарисован дом, претендующий на эгоцентричность и заявленный в примечаниях как «Сворский исполкомитет».

Неудивительно, что Сусанину сразу стали попадаться знакомые.

Сначала из магазина вынырнул сантехник с друзьями и авоськой полных бутылок.

— Сдал бутылки, взял бутылки! — резюмировал он свои поступки

Следующим оказался Путаник. Он нес букет тюльпанов двумя руками, как сумасшедшую кошку. Или как раскаленную сковородку, — подумал Сусанин. — Или как половую тряпку, истекающую грязью.

— Пойдем со мной делать революцию, — предложил Сусанин.

— Прости, Адам, но я иду делать предложение Кавельке.

— …И в очень удачный день, — добавил Сусанин.

За Путаником шла Марина.

— Ты, бедняжка, работала сегодня?

— Нет, — улыбнулась Марина, — конверты языком заклеивала.

— А почему ты идешь и смотришь под ноги?

— Денюжки ищу, потому что зарплаты не хватает, — улыбнулась Марина. — Подряников вчера два рубля мелочью нашел, мне завидно стало.

— Я хочу зайти к вам вечером в гости.

— Приходи, конечно. Без тебя скучно.

— А со мной весело, — добавил Сусанин.

Марина хотела поцеловать Адама при расставании, но, вспомнив про конверты, побоялась приклеиться…

Следующий был первый секретарь.

— Говорят, ты уже с утра прочитал бабкам антирелигиозную лекцию? Пожалуй, я позвоню в общество «Знание» — тебе выпишут червонец как внештатному лектору. Но на будущее ты поостерегись. Есть слух, что под меня копают. Пока — руками, но тут любая промашка в бульдозер вырасти может.

— Ты куда идешь? — спросил Сусанин.

— Гуляю, отдыхая от жены, любуюсь красотами Сворска, — ответил первый секретарь. — Как думаешь, может, вот на этом самом месте, где мы стоим, универмаг отгрохать? Кстати, у тебя штаны расстегнуты.

— С первым апреля! — сказал Сусанин.

— Посмотри сам.

— Черт побери, — сказал Адам.

— Давай я тебя от прохожих заслоню, — предложил первый секретарь. — Типография не развалилась еще? Приходи ко мне обедать.

— Я отчет за первый квартал не сдал.

— Так ты работать идешь? Работать надо так, чтобы хорошо отдохнуть.

— Постараюсь, — ответил Сусанин.

— А может, в баньку сходим?

— Сходим, — согласился Адам. — Чего не сходить.

— А веник у тебя есть? — спросил первый секретарь. — Я тебе подарю. У меня два… Даже три. Правда, один не мой,

— Это ты застраховал Сворск от болезней, пожаров и преступников? — спросил Сусанин.

— Да, мой приказ! Неплохо сработано, правда? Есть чем гордиться.

— Значит, если сейчас с человеком случится удар или где-то загорится дом, то человек умрет, а дом сгорит?

— Вечно тебе гадости мерещатся. Сегодня человек должен смеяться до колик, а не падать в обморок при виде обворованной квартиры…

Потом Сусанин увидел впереди Кавельку и помахал ей рукой, но Кавелька не откликнулось. «Зазналась», — подумал Адам. Но тут вспомнил, что у Кавельки лопатки по размеру такие же, как и грудь, и прическу поэтесса предпочитает короткую, поэтому, когда надвигает шляпу на уши, трудно разобрать вперед она идет или навстречу. Сусанин догнал ее и оказалось, что, действительно, Кавелька не могла ответить ему приветствием — они шли в одну сторону.

— Я к Мише ходила домой, а его нет, — пожаловалась Кавелька. — Он прячется от меня в пивной, он знает, что я решила выйти за него замуж…

— Ты ему уже этим угрожала?

— Нет, я только думала.

— Откуда же он знает?

— Но ведь в Сворске достаточно подумать, и весь город знает…

Сусанин бедром толкнул дверь типографии и увидел Семенова, который сидел за столом, забывшись в чтении, и увидел ван дер Югина, который сидел на столе по-турецки. И рассказывал оракулу о том, что силу притяжения необходимо использовать для производства электричества.

— Вот ты подумай, ты же голова, как использовать, — убеждал он Семенова, — а я все станции и каскады повзрываю и дам рыбам свободу.

— Если мы лишим Землю силы, то сами на ней не удержимся, — отвечал польщенный оракул.

Несмотря на солнечный свет, набитый пылью, в проходной горела люстра. Адам выключил ее.

— Не разговорами надо беречь народное добро, а делом, — попенял он Семенову. — На то ты здесь и посажен.

— Почитать бы чего-нибудь захватил, — сказал Семенов.

— Так нечего. Ты все перечитал, — ответил Сусанин.

— Что же мне, в городскую библиотеку записываться? — подумал вслух Семенов.

— Лучше запишись в личную библиотеку заведующей городской библиотекой, — подсказал ван дер Югин.

— А ты зачем пожаловал? На жизнь жаловаться? — спросил оракул.

— Да, — сказал Сусанин.

— Жена доконала?

— Да, - сказал Сусанин.

— Плюнула в душу?

— Да, — сказал Сусанин.

— И ты ушел из дома?

— Да, — сказал Сусанин.

— Видишь, как плохо жить с женой…

Адам плюхнулся в кресло и положил ноги на стол.

— Расскажи, оракул, — попросил он, — просвети, как хорошо жить с женой. Или, как хорошо жить без.

— Не хочешь быть директором? — спросил Семенов.

— Нет.

— И в Сворске обитать не хочешь? — спросил Семенов.

— Нет.

— И сны тебе про красивую жизнь не снятся? — спросил Семенов.

— Нет.

— И женщина, которую ты сам себе выдумал, не идет? — спросил Семенов.

— Нет.

— А ты мечтай поменьше, — посоветовал оракул.

— Не могу, — ответил Адам. — Тогда от скуки хоть в петлю лезь.

— Начни с сегодняшнего дня копить деньги. Заведи сразу несколько сберкнижек. Или — тоже выход — укради чего-нибудь у государства.

— Второе легче, — сказал ван дер Югин, — и быстрей.

— Но зачем мне деньги? Я и без них себя прекрасно чувствую. Если забыть о воплях Фрикаделины…

— Чтобы не ходить на работу, — объяснил оракул. — Тут, правда, есть возможность превратиться в бездельника, но, я надеюсь, ты переборешь лень, когда начнешь трудиться в свое удовольствие. Сороковой статьей Конституции такое предусмотрено, так что в тюрьму за вольный труд тебя не посадят. Ты учредишь персональный коммунизм назло всем. Когда-то твой отец учил, что человек в своей жизни должен пройти по ступеням развития общества, а ты оказался плохой сын и плохой ученик: ты заснул в развитом социализме, наглотавшись снотворных таблеток…

— Семенов, ты неправильный оракул. Раньше я это подозревал, а теперь убедился, — сказал Сусанин. — Зачем ты даешь советы в лоб, когда надо отговариваться двусмысленностями, и вместо пророчеств открываешь мне банальные истины? Вот послушай, кафедру классической филологии вместе со мной окончили еще семь человек. Один из них сейчас грузит мебель в магазине, а диплом выкинул, другой — начальник планового отдела, третий устал пробиваться в люди и запил, остальные тоже приспособились на свой лад и по своим возможностям. Но все мы живем одной мыслью: когда-нибудь вернуться туда, откуда нас пинками выгнали конкуренты, в античную филологию. Хотя я уверен, подними сейчас шлагбаум, никто не вернется, поздно. Ведь ученому, как спортсмену, нужно держать форму. Итак, мы жертвы. Нам привили страсть к определенной профессии, и никто не подумал, что после прививки может появиться болезненная аллергия на другие специальности. Но делать нечего, и нас выставили перед фактом, как приговоренных ставят подышать свежим воздухом перед расстрелом. Несмотря на истраченные деньги, государству столько ученых филологов не нужно, государству требуются начальники плановых отделов, учителя и разнорабочие. Как все преступно просто: какие-то недоумки в министерстве образования или еще где-то не удосужились посчитать, сколько ученых сможет прокормить страна. В результате наши жизни исковерканы…

— А они в орденах ушли, и отдыхают! — сказал ван дер Югин.

— Но если б мы просто стали нравственными инвалидами, было бы полбеды, — сказал раскрасневшийся от возбуждения Сусанин. — Громадная беда случилась, когда нас вынудили заниматься не своим делом. В университете со мной учился талантливый парень. В любой идее, в любой теории, даже в аксиомах он находил ахиллесовы пятки и не оставлял от умопостроений камня на камне. Он был рожден для того, чтобы разрушать, и, как ни странно, двигал гуманитарную науку вперед. На место одних теорий придумывали более изощренные, выверенные, точные… Но то было в университете, а после он тоже не сумел устроиться по специальности и пошел на производство. Вступил в партию, сделал карьеру и скоро стал чем-то средним между директором и партийным секретарем. У нас уйма командиров, которые, развалив одно производство, идут разваливать следующее. Но этот, уже насобачившись, оставлял после себя только руины. Он даже умудрился, сидя здесь, в Советском Союзе, пустить по миру американскую фирму. Развал следовал за ним, как дурной запах — за человеком с испорченным желудком. Он рушил все вокруг себя, сметая любые преграды в виде ударников и многостаночников, и получал за это неплохие деньги! Трудно даже сказать, сколько бы денег он сэкономил стране, если бы его оставили в науке, но речь идет о миллионах…

— Как он пустил по миру американскую фирму? — спросил местный экстремист. — Может быть, и я так же управлюсь с химзаводом.

— Однажды он разваливал шарфовязальную фабрику, — стал рассказывать Сусанин, — и вот, некий американский концерн выразил желание закупить большую партию его продукции. Продукцию, конечно, с радостью продали. В концерне настрочили на все шарфы этикетки конкурирующей фирмы и кинули в продажу. Фирма была так дискредитирована в глазах покупателей, что через неделю всем персоналом стояла в очереди за дармовой похлебкой армии Спасения.

— Кто же просит вас, поганцев, лезть не в свое дело? — опросил Семенов и стукнул кулаком по столу с такой силой, что ван дер Югин подпрыгнул, как мячик.

— Нас не просят, нас заставляют, — сказал Сусанин. — И ты ничем не лучше нас. Пока ты был простым сельским дурачком, пока ты был тираном коровьей общины, этаким пасторальным Писсистратом, к которому граждане позвали своих владельцев, а те ничтоже сумняшеся подвергли тебя остракизму палками, пока ты был лесным анахоретом, то радовался жизни, потому что все занятия, кроме остракизма, пришлись по твою душу. Но государственную машину, видишь ли, твоя душа мало волнует. Плановому хозяйству понадобился сторож, и теперь ты зря жжешь свет по выходным.

— У вас в мозгах гибкости не хватает, все беды от этого, — решил И.

— Скажем проще. Не хочу я быть приспособленцем, не хочу, чтобы ситуация делала меня, я сам хочу творить ситуацию.

— Почему же не творишь? — опросил оракул. — Зачем спрятался в свои фантазии?

— Я не верю в результат, я могу о нем только мечтать.

— Бери пример с меня, — посоветовал ван дер Югин. — Мне никакие законы не писаны. Государственную машину я, конечно, в одиночку не развалю, но проткнуть гвоздем шину — запросто.

— А по-моему, все гораздо проще: Сусанин делает только то, что ему хочется. Он не может заставлять себя, хоть и кричит, будто всю жизнь себя насилует, — сказал оракул. — Вот смотри, Адам, мы оба умеем анализировать поступающий в сознание материал и с помощью уже отложенных знаний синтезировать новый. Но ты выбираешь из этого материала только то, что тебе нравится — самое интересное, самое занимательное, — и синтезируешь радужные фантазии, а я анализирую все, по крайней мере, все, что в моих силах, и получаю выводы, которые дают мне возможность открывать людям глаза на ошибки и предсказывать, куда ошибки их заведут.

— Ты недооцениваешь меня, Семенов. Недооцениваешь мечту, в которой переплетаются, вязнут гордиевыми узлами и рвутся нити всякой разумной жизни. Синтез новых знаний — он-то и рождается из мечты!

— Слушай, Сусанин. Некоторые люди ведут пассивный образ жизни, например, я, другие — активный, например, ван дер Югин, а твой образ жизни конъюнктивный, набитый всевозможными «бы». Ты уже привык жить в сослагательной ипостаси и стараться наяву не будешь. Ведь все и так прекрасно в твоих фантазиях.

— Опять ты прав наполовину, Семенов. Ни один трезвомыслящий человек не станет осуществлять свою мечту, вспомнив судьбу Дон Кихота. Да и вся прелесть мечты в том, что она неосуществима. Ее цель — оставить на авторе отпечаток. Ни о какой реализация не может быть и речи, даже если мечта — коллективная. Человек смотрит на внешний мир сквозь разноцветные стекла фантазий. Ему легче жить, ему проще делать то, что он считает нужным… И вот мы, втроем, возьмем своричей и поставим перед каждым такую штуку, знаете, как в театре осветитель ставит перед прожектором. Штука крутится — на сцене разноцветная сказка. Мы придумаем людям красивую жизнь, чтобы им совсем стало тошно в настоящей. И тогда, может быть, что-нибудь пошевельнется, сдвинется с места… Эх! Если бы все подобные нам объединились да получили хоть горсть власти, каких бы дел мы натворили!

— Плюнь, Сусанин, на эти затеи. Копи деньги, занимайся своим делом и живи в свое удовольствие. Если другие станут завидовать тебе, то в меру возможностей последуют твоему примеру. Тогда не придется звать их и тянуть на аркане.

— Если я займусь своим делом по собственной прихоти, никто не увидит результатов моего труда. Мне нужно общественное признание собственной необходимости. Общественное признание может сделать только государственная машина. А государственная машина меня сломала. Вот в чем трагедия!..

Сусанин вышел из типографии. На пустыре, где когда-то стоял сгоревший склад, мальчишки гоняли мяч. Сусанин попросился с ними.

— Ты нас всех перекуешь, — сказали мальчишки. — На ворота вставай.

— Я лучше в носках в нападение, — сказал Сусанин. — Давай пас!.. Теперь я!.. Бей! Бей же!.. Куда ты бьешь, двоечник?!

Мимо проходил Путаник.

— Не видел Кавельку, Адам? — спросил он.

— Видел, — ответил Сусанин на бегу.

— Я уже пятый раз иду к ней, — пожаловался Миша. — Цветы вянут, жизнь проходит, а я все хожу, хожу без устали.

— Плюнь! — посоветовал Сусанин, — давай за нас: мы проигрываем.

Показался первый секретарь.

— Я тоже хочу перед обедом побегать, — сказал он. — Я буду капитаном в твоей команде, Адам.

— За нас, дядя, — поправили соперники.

— Какой я вам дядя! Вы что, меня не знаете? Я — первый секретарь.

Должность подействовала на ребят панически. Они бросились врассыпную, словно вместо футбола первый секретарь предложил сыграть им в прятки и вызвался водить.

— Пойду опять жениться, — сказал Путаник.

Но не успел он еще скрыться за поворотом, как навстречу, плавно огибая угол дома, выполз под барабанный бой пионерский отряд. Путанику пришлось сойти в лужу, чтобы не разрушить геометрическую гармонию двух шеренг.

Сусанин признал в пионерах бывших товарищей по игре, а первый секретарь не признал.

— Равнение на товарища первого секретаря райкома! — потребовал шагающий впереди, которого Сусанин окрестил «двоечником».

— Куда направляетесь, ребята? — спросил первый секретарь.

— Металлолом собирать, — ответила первая пара, чеканя шаг.

— Утиль сдавать, — ответила вторая пара.

— Хулиганов перевоспитывать, — ответила третья пара.

— Бабушкам помогать! — ответила четвертая пара.

— Ай да молодцы! — сказал первый секретарь.

— Кто пионерским огнем не горит, тот не живет, а небо коптит! — хором объяснила пятая пара.

— Кто пионерским огнем горит, тот живет, а не небо коптит! — хором возразила шестая пара.

— Тот не живет, а небо коптит, кто пионерским огнем не горит! — хором откликнулась замыкающие.

— Видимо, они из разных пионерских отрядов, — сказал первый секретарь Сусанину. — Только так и можно объяснить, почему у каждой пары свой отрядный девиз. Будь готов! — Закричал он.

— Всегда готов! — салютовали пионеры. — Как Гагарин и Титов!

— Видишь, Адам, у них кончики пальцев выше головы. Это значит, что они личные интересы ставят ниже общественных. Люблю я таких ребят. Побольше бы их. Тогда бы и нам полегче жилось.

Первый секретарь помахал пионерам вслед, потом повернулся к Сусанину и спросил:

— Как ты думаешь, может быть, вот на этом самом месте построить зимний бассейн для ребятишек? Химзавод подарит им лодку, и пусть они учатся грести, будущие матросы.

— Это — территория моей типографии, — сказал Сусанин. — Здесь в необозримом будущем начнут склад строить.

— А зачем тебе склад, если ты и без него прекрасно обходишься? — спросил первый секретарь. — Вообще-то, знаешь, ну что бассейн? — я мечтаю совершенно разукрасить физиономию Сворска: вытянуть его вдоль автострады в один ряд и сразу, по-кавалерийски, решить проблему городского транспорта.

— Что-то я не пойму, — сказал Сусанин, почесывая затылок.

— Вот нет у тебя перспективного взгляда! — первый секретарь с досады даже стукнул себя по коленке. — Да ведь горожане смогут добираться до работы на попутках!

— А где мои ботинки? — опомнился Сусанин. — Смотри-ка, их украли. Это ты виноват. Я с них глаз не спускал до твоего прихода.

— В милицию! Я это дело так не оставлю, — сказал первый секретарь. — А потом пойдем ко мне обедать, и в баню!

— Путаник оставил цветы, — сказал Сусанин. — Теперь все ясно: бедолага перепутал цветы с ботинками.

— Ха-ха-ха! — сказал первый секретарь. — А помнишь, как он в музее перепутал зеркало с репродукцией «Моны Лизы»?

Из-за угла типографии выплыла Кавелька. Она шла по бордюрному камню, балансируя руками и тазом.

— Здравствуйте, — сказала она первому секретарю. — Представьте, я совсем сошла с ума!

— Это для меня не новость, — ответил первый секретарь.

— Я выбилась из сил, — продолжала Кавелька. — Я целый день хожу к Путанику, чтобы выйти за него замуж, но мой потенциальный жених неуловим.

— А по какой улице ты ходишь? — спросил Сусанин.

— Что за вопрос, Адам? — удивилась поэтесса. — Разве в Сворске построили вторую улицу?

— Планируется, — пообещал первый секретарь.

Сусанин задумался на секунду:

— А по какой стороне?

— По правой.

— И он по правой, — совсем растерялся Адам. — Как же вы не встретились?

— Когда я иду, то смотрю в небо, а он — под ноги, — объяснила Кавелька.

— Возьми эти цветы и считай, что Миша согласился, — сказал Сусанин. — Завтра вечером приходи к Марине. Она ведь регистрирует браки в ЗАГСе. Путаника я сам приведу, а печать Марина потом поставит.

— Как чудесно, Адам! Как здорово ты все устроил! Неужели завтра я стану Кавелька Путаник?.. Но я же написала новую книгу стихов сегодня утром, и теперь придется перепечатывать фамилию на титуле. Посмотрите, какие прекрасные стихи, — сказала Кавелька и протянула стопку бумаги первому секретарю.

— Стихи, — повторил первый секретарь.

— А вот, смотрите, шариковая ручка, — сказала поэтесса.

— Ручка, — повторил первый секретарь и покрутил ее в пальцах, как набитую сигарету.

— А вот спина Адама, — сказала Кавелька и повернула Сусанина.

— Да, спина, — согласился первый секретарь. — Только зачем?

— Можно положить рукопись на спину и ручкой написать: «Тов. Куриляпов, прошу напечатать эти стихи, ничего не вычеркивая и не исправляя, потому что вы еще не доросли до высокой поэзии. Прошу скорее»…

— Но откуда вы взяли столько стихов в одно утро?

— А вот отсюда, — ответила Кавелька и показала первому секретарю обсосанный палец. — Вы знаете, я просто переполнена постоянной готовностью откликнуться на чужую боль или улыбнуться чьей-то радости. А с вами такое бывает? Почему вы не пишете, что я сказала? Я могу повторить по слогам и со знаками препинания…

— Я не привык так сразу, — сознался первый секретарь. — Лучше я отдам рукопись помощникам, они ознакомят меня с содержанием…

— Вы распишитесь на первом экземпляре, а второй я подарю вам с автографом, и знакомьтесь на здоровье всем райкомом. Я, правда, думала подарить его своему жениху, но у нас все равно скоро вещи будут общие.

— Пиши-пиши, злодей, — поддакнул Сусанин. — Меня ты уже без ботинок оставил, теперь хочешь девушку несчастной сделать?

— Да зачем писать, время тратить?! Я позвоню в понедельник…

Но Кавелька и Адам были неумолимы. Первый секретарь махнул рукой и написал под диктовку.

— Теперь пойдем в универмаг, купим тебе ботинки, — сказал он. — Твои упреки для меня унизительны.

— Директору неприлично гулять босиком по улице, тем более в паре с первым секретарем. Давай я сяду тебе на закорки, а ты всем встречным будешь рассказывать, как я подвернул обе ноги и они распухли.

— Да в тебе пудов пять!

— Эх ты! — сказал Сусанин. — Вон идет моя жена. Она одна унесет нас обоих. Спорим на ставку уборщицы! Давай встанем как цапля я скажем, что нас разбил паралич правой половины тела. Или давай ляжем и скажем, что нас переехал грузовик, а водитель на ходу разул меня. Или притворимся пьяными в стельку.

Подошла Фрикаделина:

— Здравствуйте, товарищ первый секретарь… Что это вы стоите тут с моим дураком?

— Вовсе он не дурак, — обиделся за Сусанина первый секретарь, — у него университетский диплом.

— Мы поспорили, донесешь ты нас обоих до универмага или нет?

— А вы говорите — не дурак! — сказала Фрикаделина.

— Пусть ругается, это ее долг, — сказал Сусанин. — Без нее мир бы протух. Однажды уже была такая история: умерла ядовитая женщина, и к ее трупу слетелись любители дохлятины. Но, нажравшись яду, они валились замертво. Приходили шакалы и гиены, ели любителей и сами ложились рядом. Так не осталось ни одного пожирателя падали, поэтому падали стало очень много…

В универмаге они встретили Столика, который искал помойное ведро наместо утащенного птицей, и инструктора райкома ВЛКСМ, игравшего с продавщицей в «утю-тю-ськи».

— Благодарю вас за отличную работу с пионерами, — сказал инструктору первый секретарь.

— Да брось ты, работа есть работа, — скромно ответил молодежный лидер. Он был старше первого секретаря и, пользуясь возрастом, «тыкал».

Потом первый секретарь купил Сусанину ботинки из-под прилавка, а Фрикаделина захотела ковер.

— Я постелю его в коридоре, — сказала она.

— Вероятно, ты еще хочешь, чтобы я дал денег на ковер? — спросил Сусанин, поскрипывая новыми ботинками.

— Да, давай скорее.

— Фрикаделина, а кто будет в стужу и собачий холод выколачивать из него пыль на снегу?

— Ну не я же! — сказала Фрикаделина.

— Заверните, — сказал Сусанин продавщице.

— Ковер? — спросила продавщица, отвернувшись от молодежного лидера.

— Коробку домино, — сказал Сусанин. — Я сыграю со Сплю в «козла». Ставкой будет должность председателя Домсовета.

— У нас на такие мелкие покупки бумага не предусмотрена, — сказала продавщица.

— Пойдемте ко мне обедать, — сказал первый секретарь. — А ковер, дорогая Фрика Аделиновна, вы выиграете в Новогоднюю лотерею, которую организует райком. Я вам шепну номерок.

— Вот что мы сделаем, — сказал Сусанин. — Ты забери обедать мою жену, а я посижу дома в тишине и спокойствии. — И убежал стремглав из магазина, хихикая, как девушка после первого добровольного поцелуя.

Но возле дома его схватила за рукав Чертоватая. Она смотрела на Сусанина лукавыми глазами.

— Что-то ты, Адам Петрович, в гости никогда не заходишь?.. Мужа бы я выгнала, а мы бы посидели, покалякали.

— О чем же мы с тобой бы покалякали? Как сахарный песок с базы воровать?

— Много разных тем есть для разговоров между мужчиной и женщиной, — отвечала Чертоватая, жмурясь, как сытая кошка.

— А супруг твой дома?

— Я же сказала: выгоню!

— Он мне как раз нужен. Хочу сыграть с ним в «козла».

Они пришли в квартиру Чертоватой. Сплю смотрел телевизор. В телевизоре фиолетовая певица задирала ноги, которые росли прямо из шеи. Развалившись в кресле, отставной майор млел и качал в такт музыке головой, не спуская взгляда с ног певицы. Вьющихся вокруг нее в танце мужиков он не замечал.

Чертоватая выключила телевизор и сказала мужу:

— Сходи-ка ты в подвал, посмотри, не украли там еще домсоветовские стулья.

Майор сделал такое лицо, что, казалось, он сейчас заплачет, сгорбился и, шаркая шлепанцами, убрался за дверь.

— Пошел к Столику досматривать, — сказала Чертоватая я, картинно взмахнув руками, как крыльями, плюхнулась на софу. После этого она еще минут десять юлила и вертелась. Она хотела походить на шикарную женщину и выбирала соответствующую позу. Подходящей ей показалась поза кошки, устроившейся на подоконнике вокруг цветочного горшка. Горшок Любке заменила подушка.

Сусанин повертел головой в разные стороны и спросил:

— Сколько же надо украсть, чтобы столько купить?

— Украсть?! — удивилась Любка. — Воровать, Адам, легко и приятно, а то, что делаю я, — это каторжный труд. Вот хочешь, я тебя цейлонским чаем напою, а не той сушеной корой, которой магазины завалены?

— Хочу, — сознался Адам.

— А думаешь, легко мне этот чай достается? Каждую пачку аккуратно открыть, отсыпать три грамма и опять заклеить без помарок. Пока мешок наберешь — с ума сойти можно. А духи французские? Я неделю не разгибалась, пока бутылку по капле собрала.

— Действительно, тюрьма, — согласился Адам. — А кофе ты как воруешь?

— Да почему-то рабочие, когда грузят мешки, обязательно один порвут. Я сметаю веником и собираю по зернышку, как курочка. Не выбрасывать же добро. Жалко. Любка захохотала. — Ну, что ты скривился? Я пошутила. Я так шучу с обэхээссэсниками. Выпьешь коньяку, Адам?

— Выпью, — сказал Сусанин. — Я даже выкурю сигарету, хоть не курю. Мы будем пить и улыбаться друг другу, и край твоей юбки будет подниматься все выше и выше, а мужчин в Сворске будет все меньше и меньше. Когда останусь я один…

— Хочешь, опустим шторы? — спросила Чертоватая.

— А музыка где? Шизгару давай! — потребовал Сусанин. Чертоватая протянула руку к стереосистеме.

— Этими мелодиями лечат импотентов, — сказала она и подала Адаму фужер. — Иди ко мне на тахту, Сусанин… А потом заведи куда-нибудь подальше и брось, брось меня… Ах, Адам, я такая несчастная. Мужчины совсем перевелись в Сворске. А так хочется быть любимой, как в кино… Но Подряников любит мой склад, Сплю любит подглядывать, когда я переодеваюсь, а товарища Примерова хватает на одни щипки… Если б можно было переделать наше общество: отменить семью, а весь жилой фонд передать женщинам, и пусть они пускают мужиков на постой, каких им хочется… Адам, почему ты такой красивый?

— Потому что коньяк не лакают фужерами.

— У тебя такие румяные щеки и волосы как смоль…

— Я похож на жаренного в яблоках гуся, которого только-только вынули на противне из духовки! — похвастался Сусанин.

— Ты очень умный, Адам. Даже Подряников говорит: «Мне бы его образование, должность и поддержку первого секретаря, каких бы дел я навертел!»

— Может, в «козла» сыграем? — предложил вдруг Сусанин.

— Давай, — согласилась Любка. — А на что?

— На что хочешь, — сказал Адам и вытряхнул костяшки на тумбочку.

Стали играть. Сусанин хмурил брови и яростно стучал по тумбочке ладонью. Любка, наоборот, осторожно подкладывала черные прямоугольники, рисуя букву П, подкладывала, как мелкую пакость, и улыбалась…

— «Рыба»! — сказал Сусанин. — Давай считаться.

— Ты — «козел», Адам Петрович, — сказала Любка. Кофта сама расстегнулась на груди Чертоватой и поползла вниз, открывая плечи. Дерево за окном, в котором с утра застрял Сусанин, наслушавшись мелодий, расцвело. Но Адам собрал всю волю в кулак и сказал уже из дверей:

— Пойду я, а то, знаешь, Фрикаделина кусает один раз и насмерть…

На лестничной клетке его ждал ван дер Югин.

— Накорми обедом, — попросил он.

— Ты давай, сам распоряжайся, — сказал Сусанин, отпирая дверь. — А я помечтаю…

V.  ТАНЕЦ «МУЗЫКАЛЬНЫЕ ЗМЕЙКИ»

Каждая команда выстраивается в колонну, а участники — друг за другом вереницей, держась за пояс впереди стоящего. Гармонист играет польку, a «голова» «змейки» быстро бежит в танце, часто и неожиданно меняя направление, проходя сквозь колонны, переплетаясь с ними и извиваясь по площадке. Танцующие обязаны следовать за ней повсюду и при этом не оторваться от «змейки». Отцепившийся исполняет штрафную песню.

С детства ломал голову Семенов, как ему стать царем или президентом. Но у бедняги, к несчастью, не было ни соответствующего папы, ни образования, ни партийности, вообще не было ничего из багажа государственного мужа. Поэтому после юношеских раздумий Семенов обратил взор на деревенское стадо и зачислился колхозным пастухом. Выйдя в первый день на работу, он окинул счастливым взлядом луга, буренок и, щелкнув хлыстом, объявил громогласно «Вот моя вотчина! Вот мои подданные!»

В ту пору Семенов был совсем темнота, даже трудов своих предшественников по проблемам государства в руках не держал, однако набрался у лекторов заезженных словечек, заодно подцепил отвратительную привычку рассуждать о чем ни попадя в категорическом тоне да еще и самому верить в собственные «ля-ля-ля» языком. Пожевывая травинку, объяснял он подопечным: «Стадо есть наилучшая организация коров в целях эксплуатации. Коровы суть граждане, а стадо есть государство, следовательно, государство — наилучшая организация стада, обеспечивающая приток молока и приход сала, и наоборот… следовательно, государство — это организм, не имеющий ни в чем нужды вследствие самодостаточности. Итак, нужна мера самодостаточности, и чем меньше ее установят, тем охотнее каждый подопытный индивид скажет: „Государство — это я!“ Имеется вопрос: „А много ли человеку надо?“ Имеется и теоретически логический ответ, но, дорогие мои подданные, давайте проверим его практикой!..

Государство развивается крайне медленно. Обществу и существующему внутри него гражданину свойствен консерватизм. Поэтому цель своего исследования я вижу в отработке некоторых опытов, способных доказать правоту моих мыслей относительно продвижения государства к высшей стадии своего развития, а именно, к гармоничному стаду.

Спрашивается: „Могу ли я проводить такие опыты над вами?“ Отвечается: „Я и вы — необходимые части колхозного стада. Известно с древности: что хорошо для части, то хорошо и для целого. Например, если при простуде я поставлю горчичник на спину, от этого выиграет не только спина, но и весь организм. Следовательно, раз мне хорошо управлять вами, то и вам мое правление должно понравиться“».

— Согласны? — спрашивал он коров. Но зорьки, быструхи да пеструшки молчали, переваривая траву на мясо. Семенов не огорчался. — Вот и нашего председателя, и приблудных лекторов народ не слушает, а они все равно свое дело делают, — подбадривал он себя…

Дальнейшая деятельность Семенова на государственно-пастырском поприще свелась к тому, что он целый день лежал и думал. «Правильно ли брать алименты с отцов, если государство проводит политику поощрения рождаемости?» — думал Семенов. «Как довести гражданина до такого состояния, чтобы он ни в какой ситуации не поднял руку на существующий порядок?» — мучился Семенов. «Что будет после того, когда все, что можно, уже случится?» — гадал Семенов…

Надумавшись, намучившись, нагадавшись, самодельный философ и тугодум перешел от расчетов к планомерным опытам. Только кончились эти опыты скоро, печально и больно. Однажды пастух не привел стадо. Затемно, с фонарями, лучинами и плошками бросились колхозники врассыпную по лесам и лугам искать кормилиц. Пастуху уже приготовили венец мученика (кто-то пустил слух, что он погиб в схватке с браконьерами) и стали говорить о нем в прошедшем времени. Между тем Семенов нашелся живым, невредимым и озабоченным. Он лежал на опушке в кругу жалобно мычавших коров и сверял картину звездного неба с учебником астрономии. Морды коров были туго стянуты бечевой, и пастух, строя ехидные рожи, изредка забывал про космос и подзуживал «подданных» словами: «Ну? Кто первый поднимет меня на рога? Кто копытами затопчет? — Тому орден сплету из травы!..»

Колхозники били Семенова колами, кидались в него фонарями и плошками, таскали по земле за волосья, и, разобидевшись на весь белый свет, будущий оракул ушел в дремучий лес, построил шалаш под деревом, которое насмерть задолбили дятлы, и прожил так десять лет, насыщая себя дарами природы и мыслями о правильно организованном государстве. Оно мерещилось ему повсюду, но оставалось иллюзией.

Лишь изредка подрабатывал он вот каким способом. В сворских лесах паслось стадо диких быков, деды и прадеды которых сбежали от коллективизации. Семенов приводил в лес колхозную корову, бросал, как приманку, и ждал, пока какой-нибудь бык, выпучив глаза от счастья, заберется на корову. Тогда отшельник связывал быку задние ноги, приволакивал пленника в колхоз и сдавал по двугривенному за килограмм, причем не соприкасаясь с деньгами, но натурально опустошая сельпо от соли, спичек, мыла и трижды уцененных штанов.

Однажды на него наткнулся отряд «Зеленого патруля», и, как анахорет, Семенов погиб. Он, конечно, заставил мальчишек прочитать статью 54, гарантирующую неприкосновенность личности; он, конечно, заставил девчонок прочитать статью 55, гарантирующую неприкосновенность жилища; он даже объявил себя лешим, потерпев фиаско с Конституцией, но пионеры только хохотали ему в лицо, уже решив про себя вернуть Семенова обществу. Потом его взяли под руки и гурьбой, с песнями отвели в милицию. И быть бы отшельнику осужденным за тунеядство, если бы в последний момент его не спас от тюрьмы вездесущий Сусанин и не устроил в типографию сторожем. Под руководством Адама Семенов стал читать запойно, а так как на службе он бездельничал днями и ночами, то к нему приходили потрепать языком работники типографии. Складывая в голове лесной опыт, книги и сворские сплетни, Семенов вдруг стал выдавать прогнозы на все случаи жизни. Прогнозы оправдывались на девяносто процентов, поэтому сторожа стали уважать как очень авторитетного оракула. Он даже угадывал пять номеров из шести в «Спортлото». Чего только не сулил ему Подряников, подсовывая пустые карточки, но Семенов неизменно отвечал Саше дулей. Он и директору, если тот требовал предсказать исход какой-нибудь аферы, вещал такое, что Адам затыкал уши и спрашивал: «Для чего я тебя на работу взял? Гадости я могу и дома послушать». Тем не менее Семенова он ценил за ум и пугал им подчиненных, а те тряслись от страха, потому что ходил слух, будто сторож якшается с нечистой силой. Недаром же зеркала любили оракула до Помраченья. Они сохраняли его отображенье навсегда, превращаясь в портреты; и дошло до того, что милиционер по прозвищу Свисток, денно и нощно охранявший вход в исполком, не пустил Семенова с заявлением на прописку. «Иди отсюда, — сказал Свисток. — Ты вон в туалете к зеркалу подойдешь, а где я потом причесываться буду?..»

В воскресенье оракул, плюнув на должностные обязанности, обошел город и собрал в голову свежие слухи и сплетни. Знамения сулили недоброе: во-первых, в парке культуры и отдыха погас Вечный огонь; во-вторых, из леса вышел медведь и потребовал у своричей невесту; в-третьих, дочь Примерова родила ему внука зеленого цвета; в-четвертых, в городе опять объявился бандит Галимджанов. И хотя Вечный огонь потух по халатности газооператоров; и хотя медведь просто оголодал за зиму и не сумел толком объяснить свои желания; и хотя зеленый цвет был самым любимым у товарища Примерова, а бандит Галимджанов появлялся чуть ли не каждую неделю — все равно Семенов был смущен, потому что рассчитал перемены к худшему. Бороться с ними — он понимал — бессмысленно, но предупредить друзей счел нужным. Поэтому он запер типографию, взял ван дер Югина на руки и пошел к Сусанину.

Адам же и не подозревал, какие над Сворском собираются тучи, зреют страсти и пробиваются измены. С самого утра, оборачиваясь лишь на крик жены: «Иди жрать, бездельник!», — сидел он у окна и проклинал день, в который не свершилась революции, то есть вчерашний день. Сусанин вспоминал, как однажды в поликлинике, пытаясь отогнать скуку, в которой существовала очередь, он прочитал дацзыбао про глисты. И от расписного плакатика узнал, что «у пораженного яйцами глист человека резко ухудшается и слабеет память, а сам он становится вялым и апатичным», никуда не годным: ни народному хозяйству — для выполнения соцобязательств, ни семье — как добытчик трудового рубля. И вспомнив, Адам стал смотреть на ходящих под окнами людей, определяя степень их вялости и уровень их амнезии. «Сворск зачервивел, пал до беспамятства и безразличия, — думал он. — Скоро глисты сожрут нас живьем, сожрут дома и асфальт, если еще раньше с неба не посыпется град из тыквенных семечек, если не побрызгает отваром цветов пижмы…» Такие мысли досаждали ему, пока из-за поворота не вышла бородатая фигура с ребенком на руках. «Вот у кого здоровья хоть отбавляй, кого незаразно позвать в дом», — порадовался за друзей Адам, выбросил на улицу ключ от входной двери и стал слушать, когда лифт, карабкающийся наверх, споет песню непритершегося железа, когда на лестничной клетке загудят от шагов пустоты под кафелем, когда ван дер Югин, не достающий до звонка, поскребется о косяк, точно кошка, и пропищит что-нибудь похабное вместо привета.

Но раньше Семенова и ван дер Югина пришла Анна Петровна и вручила Сусанину повестку в Домсовет под расписку. По нижней строке Адам с удивлением обнаружил, что повестки отпечатана в сворской типографии, и вывел, что кто-то из его подчиненных работает за живые деньги подпольно.

Когда пришли Семенов и ван дер Югин, пасмурные и покорные року, то Фрикаделина усадила их обедать, а Сусанин отправился в подвал делегатом от квартиры.

Там уже вовсю ругались из-за пустыря возле дома.

Каждую весну жильцы собирались превратить пустырь в детскую или спортивную площадку, но им не хватало сплоченности, энтузиазма, мудрого руководителя и стройматериалов. Все вместе и каждый в отдельности писали они в горсовет и в районную газету. Писем достало бы на отопление дома зимой, но их зорко берегли в архивах учреждений. Не для потомков, а как орудия труда: «Сами попробуйте в таком завале разобраться! Тогда увидим, кто из нас медлительный».

Одновременно с писаниной жильцы повсюду говорили о площадке: между собой, со знакомыми, даже с приезжими. Им казалось, что и разговоры — уже кое-что. Вдруг кто-то услышит и впрямь что-нибудь сделает…

Но однажды к Сплю подошли Столик и еще несколько жильцов, располагавших автомашинами в личном пользовании.

— Гаражи надо строить на пустыре. Любому дураку понятно, — сказали они Сплю.

Майор не обратил бы на них внимания, если бы жена не подсказала ему: «Ты, давай, включайся: я скоро тачку куплю»…

— Главное поставить стены, — убеждал один автовладелец, мясник по профессии, шакал по призванию, дерево по уму. — А уж дело это мы утрясем законным порядком: сунем, сколько полагается и чем полагается. Мы люди честные, не обидим, если и к нам с душой подойти.

Ну, скинулись, купили железобетонные плиты, привезли и в тот же день, подогнав подъемный кран, поставили две стены. Тут на них накинулись мамаши, мечтавшие много лет о песочницах, и комсомольцы, лелеявшие надежду на волейбольную площадку. С криком кинулись, с отписками учреждений, с хныкающими младенцами на руках, но в ответ услышали жизнерадостный хохот. Обиженные мамаши и комсомольцы организовали на следующий день субботник и периметр еще непоставленных стен засадили деревьями, которые украсили табличками: «За ломание и вырывание — штраф 50 рублей». Внутри периметра было вбито два столба и натянута волейбольная сетка… Сетка пропала первой…

Потом неизвестный пропорол шину у автомобиля мясника… Потом деревья повалились в одну ночь и в одну сторону, словно над Сворском пролетел Тунгусский метеорит…

По вечерам во двор стали выходить квартира на квартиру и биться чем ни попадя, от мала до велика. Между боями большинство «площадников» требовало решить дело в Домсовете, а меньшинство «гаражистов» отпиралось. Но когда в недрах дома созрела еще одна фракция — сторонников собачьей площадки, когда в ежевечерних скандалах стали участвовать не только люди, но и звери, покусанный Сплю сдался и объявил собрание… Адам вошел в подвал на самом интересном месте: отмахавшись от противников, трибуной завладел мясник.

— Драться буду, морды ваши окаянные квасить буду, а гараж себе поставлю! — заявил он.

Дом затрясся oт криков негодования. Мясник получил яблочным огрызком в лоб и, растерявшись от гнева, затряс кулаками возле ушей, зарычал, закричал, выплевывая, выливая слюни, точно клизма.

— Ух, какой я самый смелый! Ух какой я самый сильный! Нет у вас на меня управы!…

— Вам ведь эта площадка нужна, — поддакнул Столик, — как… как… как….

— Обкакаешься! — ответили ему.

— Вы же сейчас добьетесь своего, а потом все равно ничего делать не станете!

— Будем! — кричали мамаши.

— Подхватим! — кричали комсомольцы.

— Я — самый сильный! — орал без устали мясник.

— Гав-гав-гав! — лаялись собаки.

— А что же вы раньше спали? — спросил Столик. — Семь лет пустырю!

— Давай голосовать! — кричали комсомольцы.

— Что? Руки чешутся? — спросил Столик.

А Сплю постучал карандашом о графин и сказал:

— На-до-все-хо-ро-шо-по-об-ду-мать.

Президиум зашушукался в надежде стравить комсомольцев со сторонниками собачьей площадки на улице, но тут на сцену встал Сусанин.

— У меня есть идея, — сказал Адам. — Давайте переизберем президиум.

— Давай!.. Правильно!.. Давно пора!.. — закричал зал. — Ишь жлобы расселись!

— А-я-не-раз-ре-ша-ю, — сказал Сплю.

— А я накладываю вето на ваше «не разрешаю», — ответил Сусанин.

— В уставе Домсовета записано, что президиум избирается пожизненно, — сказал Столик.

— А я накладываю вето на устав, — ответил Сусанин. — Я вообще на все накладываю вето. Есть у меня такое право! Кто за то, чтобы переизбрать президиум? — спросил он зал.

Заборы рук ответили Сусанину.

— Всех запомню, придите в мой магазин только! — погрозил кулаком мясник. — Костей не допроситесь! Жил не дам! Рыла свиные лучше псам брошу!

— Степа-аныч, нас-то не попомни, нас не надо, — запричитали бабки. — Мы ведь не со зла, мы по дурости руки-то протянули.

— Прошу вас! — сказал Сусанин Столику, Сплю и Анне Петровне и сделал жест рукой, предлагая спуститься в зал.

Но они не шелохнулись. Они таращили глаза на Адама и не могли понять, как он так скоро выбил из-под них трон Домсовета.

— Сидеть! — закричал мясник так страшно, что все собаки расселись в проходах, даже Адам на сцене чуть-чуть присел. — Вы против кого поднялись? Против меня? Против Любки Чертоватой? Силы нашей не пробовали? Рыбных консервов с постным маслом захотелось?

— Это кто тут такой смелый? — спросил Подряников, поднимаясь. — Это кто тут такой сильный?

— Да что вы, Александр Николаевич, против своих-то? — сказал мясник. — Вам тоже гараж записан на будущее. Не хотите машину, так огурцы там засолите, копченые туши развесите. Гараж — он как погреб.

— Новым председателем Домсовета предлагаю назначить меня, — сказал Сусанин.

— А заместителем Подряникова! — крикнули из зала.

— Голосуем! Кто «за»?.. Прекрасно!.. Я — председатель Домсовета. Нет, лучше я буду называться простатой жильцов. Секретарь мне не нужен… Впрочем, Иван, иди сюда. Будешь ненужным секретарем.

— А он не может! — закричал Столик. — Он не прописан в нашем доме.

— Сплю тоже не прописан в нашем доме! — крикнули из зала.

Сусанин был одного роста со Столиком. Он подошел вплотную к скороспелому пенсионеру и встал на его ботинки.

— Товарищ Столик, — серьезно сказал Адам, — сойдите со сцены.

— Не-мо-жет, — повторил Сплю.

— Может, — сказал Сусанин.

— Не-мо-жет.

— Со мной спорить бесполезно — я всегда прав, — сказал Сусанин. — Лучше освободите курульное кресло председателя.

— Это-мо-е-собст-вен-но-е-я-его-из-крас-но-го-у-гол-ка-при-нес, — сказал Сплю.

На сцену поднялся Подряников и, взяв майора за шиворот, сказал:

— Вы надоели. Идемте, я изолирую вас от общества.

— Как же с площадкой? — закричали из зала.

— Давай решать, и по домам!

— Кино скоро!

— А что тут решать? — спросил Сусанин. — Я звонил городскому архитектору, и он сказал, что на пустыре поставят приемный пункт стеклотары. Никакие гаражи и площадки не предусмотрены генеральным планом застройки Сворска.

— Мы жаловаться будем! — закричал зал.

— Это ваше право, — сказал Адам.

Комсомольцы загудели, собаки заскулили, дети заплакали, мясник заплевался и зачертыхался. Все поднялись со стульев и пошли к выходу.

— Подождите! У меня идея. Я, как председатель, хочу сложить свои полномочия, распустить Домсовет и никогда больше не собирать, — сказал Сусанин. — Товарищи, зачем мы сидим здесь по вечерам? Кто нас заставляет? Посмотрите, как на улице хорошо! Скоро деревья зацветут…

— Вы слышали?! Поняли теперь, почему он в председатели рвался?! — закричал Столик. — Мы же сами Домсовет создали, без подсказок сверху! Сколько сил, времени положили! И не зря — Домсовет нас сплотил, организовал, людей большой общности сделал. А теперь все коту под хвост, все труды насмарку, потому что Сусанин так захотел! Он, видите ли, один умный, а остальные дураки!

— Это верно, — согласился Адам.

— За дураков нас держит! — обрадовался Столик, тыча в Сусанина пальцем. — Издевается, как хочет! Но мы-то молчать не будем, товарищи!

— Не будем! — закричали из зала. — Нас не заткнешь!

— Он враг нам, враг Домсовету, он хуже Бутылки!.. Он к нам пришел как!.. А кто к нам так придет, того мы… убьем! Крепко убьем! Насмерть! Не жилец он среди нас, товарищи!

— Садитесь на свои места и слушайте! — сказал Сусанин. — Я докажу, что, если я не погублю Домсовет, он погубит вас!..

…Подряников отвел Сплю на чердак и запер ключом, который вынул из кармана Клавдия Ивановича. Возвращаясь, Саша вспомнил, что Марины он не видел в подвале, — сидел один Иван. Тогда Подряников остановился у ее двери, прислушался и, немного поколебавшись, толкнул дверь пальцем. Она не сопротивлялась, только зашипела, словно попросила вести себя тихо.

— Ах ты, ворюга! — услышал Подряников детский голос, обернулся и обнаружил за собой ван дер Югина. В следующую секунду И вцепился зубами в Сашину ногу. Подряников дал ему затрещину, оторвал от себя с куском штанов и отбросил.

— Иди отсюда, уголовник! — сказал Саша.

— Ах ты, свовофь! Снасява квавтиву уквав, а тепевь бес субов оставив! — и побежал жаловаться, размазывая слезы по щекам.

Саша зашел в квартиру, хотел постучаться и спросить: «Можно?» — но увидел, что в комнате темно, и только дверь ванной в рамке света. Подряников оглянулся, подкрался на цыпочках и заглянул в щель: Марина стояла под душем с закрытыми глазами. Саша открыл дверь и, прислонившись к косяку, сложил руки на груди. «Дармовой стриптиз», — усмехнулся он и вспомнил разглагольствования Сусанина об Афродите Пандемос — богине красоты, которую придумала захватившая власть толпа. Богиней мог попользоваться любой, как общественным клозетом, и Саше до судорог в паху захотелось, чтобы Марина на ближайшие пятнадцать минут превратилась в Афродиту Пандемос…

…Брошенный в темноту и одиночество, Клавдий Иванович долго напрягал мозги, чтобы понять, как он вдруг из подвала перенесся на чердак. И когда, наконец, понял, что подчиненный запер его, как нашкодившего ребенка, то заскулил с горя. Вой Сплю не доставил удовольствия птицам, и по чердаку закружила стая ворон, примериваясь к противнику. Черные дьяволы каркали и хлопали крыльями по лысине отставного майора. Клавдий Иванович так перепугался, что, согнувшись пополам, побежал назад и боднул дверь. Глухой безнадежностью отозвалась жесть, а Сплю рухнул на пороге и заплакал горючими слезами…

…Марина открыла глаза, увидела Подряникова и сказала:

— Уйдите!

— Нет, — ответил Саша. — Я хочу смотреть. Ты такая красивая, — он сделал шаг, взял ее ладони и стал целовать их.

— Уйдите, — опять попросили Марина. — Вы — лишний.

— Не гони меня, Марина, Я люблю тебя.

— Как же?

— Да вот так получились… На взаимность я не рассчитываю. Бог с ней, со взаимностью. Пожалей меня. Чего тебе стоит? Неужели я даже жалости не заслужил? Смотри, я плачу.

Она оторвала ладонь от его гy6 и погладила Сашу по голове. Подряников обнял Марину обеими руками за талию и оказался мокрым.

— Как вам не стыдно, — сказала она.

— А почему мне должно быть стыдно? — спросил он. — Я люблю обниматься. В обнимку не чувствуешь себя таким одиноким.

Он стал целовать ее грудь, шею, лицо, потом залез в ванну, так и не решив для себя: разуваться — не разуваться?..

… - Слушайте, соседи, мои слова! — заявил Сусанин. — У этих людей, — он направил палец на Столика и сгрудившихся вокруг него пенсионеров, — у этих людей нет дела, но и совсем ничего не делать им скучно. Поэтому они придумали себе игру, но играть в нее можно только большим скоплением народа, вот они и втянули всех. А вы? Вы-то что? Разве подыхаете от безделья?

— Подыхаем, — ответили из зала.

— Но играйте, по крайней мере, во что-нибудь полезное, — смирился Сусанин. — Устройте смотр родительской добросовестности, фотовыставку на лестнице «Наш друг — крестьянин», только не спорьте неделями, в какой цвет покрасить скамейку перед домом.

— Ты лучше притчу расскажи! — закричали из зала.

— Прит-чу! Прит-чу! Прит-чу! — стал скандировать подвал…

… - Почему твои губы безответны?

— Я не умею целоваться, — созналась Марина.

— Разве ты до меня ни с кем не целовалась?

— Меня целовали… а я стояла, смотрела… иногда улыбаясь. Мне казалось, что меня хотят съесть то понарошку, то взаправду. И сейчас кажется, когда ты рот раскрываешь.

— А-а-ам! — сказал Подряников и засмеялся. — Я научу тебя целоваться.

— Разве этому учат?

— Ну, раз ты не умеешь, а я умею, значит, учат…

В этот момент вошел Иван: сначала — в квартиру, а потом — в ванную комнату; схватил за шиворот стоявшего спиной Подряникова и выкинул из ванной. Раздался треск рвущейся ткани. Марина вскрикнула, а Саша полетел на кафель. Иван поставил отбивающегося Подряникова на ноги и двинул кулаком в зубы. Саша отлетел к входной двери. Иван опять поставил его на ноги, превращая пиджак в мокрые лохмотья, повторил удар и захлопнул дверь.

— Шлюха! — сказал Иван.

— А ты на зверя похож, — сказала Марина и села на дно ванной.

— Хватит! — сказал Иван. — Ищи себе другого евнуха! Или сшей пояс верности. Спроси у Сусанина, как это делается: он все знает.

— Что же я могу с собой поделать? — спросила Марина. — Мне его стало жалко…

— Может, тебе еще Сплю позвать? Он тоже стонет по твоим ногам, когда стоит на один пролет ниже на лестничной клетке! Пожалей его, безголового! Ну, что ревешь, дура?!

— Мне себя тоже жалко, — сказала Марина, — такая хорошая девушка и такая несчастная.

— Ладно, все это бесполезные разговоры, — сказал Иван. — Меня ждет койка в женском изоляторе.

— Не уходи, — попросила Марина. — Придет Подряников — что я буду делать?

— Ноги расставишь! — крикнул Иван и хлопнул дверью...

...Саша очнулся на лестничной клетке в луже воды. По его голове кто-то бил молотком. Он попробовал заслонить голову руками, но удары продолжали сыпаться со всех сторон. Встав на четвереньки, Саша кое-как стал спускаться по лестнице. Пробегавший мимо Иван не удержался и дал ему пинка. Подряников, как колобок, скатился к нижней ступеньке пролета. Там он подполз к квартире Сплю, встал, уцепившись за ручку двери, и позвонил. Чертоватая пробормотала: «Господи!» — и втащила его внутрь квартиры.

Любка положила Подряникова на софу, переодела в сухое белье мужа и накрыла лоб мокрым полотенцем.

— Допрыгался, кобель, — сказала она.

— Заткнись! — приказал он и спросил: — А откуда ты знаешь?

— Уже весь дом знает, — ответила Любка. — Зачем ты ван дер Югина обидел? Он последнее время очень злой стал…

— Я его утоплю, как Муму, — сказал Подряников…

…Вволю нарыдавшись, Сплю заснул. Вот какой привиделся ему сон:

«То ли он в военном трибунале, то ли в райсуде, а на скамье подсудимых — жена Любка. Тут же в председательском кресле сидит товарищ Примеров, а на ручке кресла примостился грозный редактор Куриляпов.

— Как так? — спрашивает Куриляпов таким страшным голосом, что даже брови его переползают через лоб и прячутся в волосах. — Как так, рядовая Чертоватая? По какому праву и какой обязанности не стали вы для товарища майора полноценной супругой? Почему не подарили стране солдата, на худой конец, — санитарку? Почему выкручивали ему руки, отнимали заслуженную пенсию и тратили на безделушки? Кто приказал?

Чуть не плача, Любка отвечает:

— Разжалуйте меня, товарищи судьи, и накажите штрафбатом. Я проявила слепоту, недоверие к старшему по званию, потому что я политически малограмотная и плохо соображаю, что семья — ячейка нашей армии и военно-морского флота. Простите меня, я сегодня же отдамся товарищу майору и верну пенсию.

Встает товарищ Примеров и говорит:

— Приказываю отличнику боевой и политической подготовки сержанту Подряникову стать наставником рядовой Чертоватой.

Входит Подряников с ключами от чердака.

— А если я не справлюсь, — говорит он, — то наставником осужденной может стать любой желающий…»

…Немного оправившись, Саша сел за стол и попросил у Чертоватой бумагу и копирку. Он написал заявление в милицию и сказал:

— Вот оригинал, а вот копия. С копией ты пойдешь к этому идиоту и скажешь, что, если он не хочет в тюрьму, пусть дает сто рублей.

— А я здесь при чем? — спросила Чертоватая.

— Люба, делай, что тебе говорят.

— А сам? Боишься еще раз по морде получить?

— Ты хочешь неприятностей? Они будут у тебя. Я расскажу товарищу Примерову, как мимо него прошел на складе единственный рулон китайского линолеума и как он оказался у его подчиненной в квартире.

— Не пугай: Примерова я давно купила с потрохами.

— Любка, ты меня знаешь, — сказал Подряников, — случай подвернется — раздавлю…

— Сам ты дурак! — сказала Чертоватая. — Ну, откуда он возьмет сто рублей? Он таких денег в руках не держал!

— Это его трудности… Пусть продаст что-нибудь, пусть займет.

— Кто ему даст, кроме Сусанина? Ты хочешь сцепиться с Сусаниным?

— Хочу. Он мне надоел своими выкрутасами… Я не могу тебе сейчас много сказать, скажу только, что Сусанин и еще кое-кто доживают последние деньки. Скоро будет перемена декораций. Но об этом надо помалкивать. Ты все поняла?

— Все, — сказала Любка и пошла к двери.

— Заодно вынь своего супруга с чердака, — крикнул Подряников и бросил ключ.

Тут же из-под кровати выскочил ван дер Югин и тоже побежал к двери, но Любка уже захлопнула ее, и ван дер Югин стал прыгать, чтобы достать до замка.

— Иди сюда, долгожитель. Чего боишься? Не трону, — пожал Подряников. — Давай дружить.

— Ты свовофь, — сказал И.

— Сам виноват. Зачем кусаешься? — спросил Саша.

— Ты мне субы не саковаливай, — сказал ван дер Югин.

— Я тебе новые вставлю, — пообещал Подряников. — А пока, дружок, сослужи-ка мне одну службу. Ну и я тебя отблагодарю. Квартиру я, конечно, не отдам, а вот пистолетик твой могу забрать из милиции. Будешь опять стрелять, в кого пожелаешь.

— Я в твой самок квостей налофыл, ты тепель в том не войдеф, — сказал ван дер Югин, выскочил на балкон и по пожарной лестнице убежал в квартиру Марины.

— Вот маленькая дрянь! — сказал Подряников. — Ладно, и до тебя доберемся…

Иван пришел в больницу, открыл дверь женского изолятора и огляделся. Все лежало на своих местах, даже пыль и деньги. Он плюхнулся на койку, она заскрипела и загудела, как колокол, в который залетел ветер. И Ивану этот гул, неразрушаемый ничьим голосом, показался пыткой, словно кто-то через ухо вытаскивал из него нерв. Он вышел в больничный коридор и побрел к дежурной сестре, которая спала за столом, обняв телефонный аппарат как подушку.

— Сестренка, — сказал Иван, хотя «сестренке» перевалило за пятьдесят, — достань мне спирта, — и протянул ей пять рублей.

Бабка вынула из-под пола склянку.

— Чистый? — спросил Иван.

— В больницу грязь не возят, — зевнула бабка и спрятала бумажку в подол…

…Проснувшись, Сплю стал ходить по чердаку и искать, чем бы поживиться, но нашел только два обглоданных кошачьих скелета и помойное ведро Столика. Он хотел спрятаться в нем от ворон и жить до смерти, залез двумя ногами и еле-еле потом выбрался. С тоски Сплю просунул голову в вентиляционное окошко и издал трубный звук, от которого содрогнулся дом. Звук этот означал: «Мне скучно и грустно, почему никто не приходит меня развлечь?» Но жильцам было не до майорского воя — по телевизору шел к развязке фильм про неуловимого разведчика. Только два подростка старшего школьного возраста замерли посреди улицы, и один сказал другому:

— Смотри, куда дурак залез! Докинешь до него?

Другой поднял камень и кинул в торчавшую из стены майорскую голову, но не докинул и разбил стекло в квартире Анны Петровны.

— Мало каши ел, — сказал он о себе…

Тогда Сплю вскарабкался по лестнице и через люк высунул голову на крышу, но, увидев кресты телеантенн, так испугался, что, перекрестившись, упал в могилу чердака и задрыгал ногами и руками. Черные дьяволы бросились со всех углов и балок на поверженную жертву. «За-дол-бят!» — довольно-таки быстро сообразил майор и сделал под себя.

— А ну! Кыш! — раздался спасительный крик жены…

…В туалете Иван взял с умывальника стакан и выплеснул в него спирт. Потом вылил спирт в горло, запил водой из-под крана и стал следить за своей физиономией в зеркале. Физиономия медленно расплывалась, и одновременно туалет наполнялся голосами. Иван услышал, как унитазы ругались друг с другом на всех этажах, переливая брань по трубам, как кран фырчал на них, а электрополотенце пело и посвистывало отрешенно, себе под нос теплым воздухом.

— Что вы ссоритесь? — спросил он сантехнику. — Обидно, что не созданы для прекрасного? Я — человек — как бы создан для этого. Но если бы вы знали, сколько г… мне приходится поглощать каждый день! Если б знали, как тошно жить в грязи по горло и не понимать, кто тебя затащил в эту трясину, кто сделал из тебя детский волчок, игрушку, которая работает вхолостую, на потеху другим… Хотя и этим другим не до смеха и они не понимают, как вляпались по уши…

В туалет вошла больная, но, увидев Ивана, прянула в сторону, точно лошадь, которую огрели хлыстом.

— Эта помойка чище меня, — сказал Иван женщине, показывая на унитаз. — Что же делать? Как отмыться?.. Будь я Подряников, купил бы крысиного яда и подсыпал в кастрюлю супа в столовой…

Больная привела дежурную сестру, и вдвоем они отвели Ивана в изолятор…

…На площадке перед дверью Любка нашла лужу, молочные зубы ван дер Югина и коренные — Подряникова, зачем-то сгребла их тапочкой в кучку, потом зашла в квартиру и увидела почти всех, кого, собственно, и ожидала увидеть: не хватало Ивана. На кровати, под одеялом, засыпали, обнявшись, Марина и ван дер Югин. В ногах у них, тоже обнявшись, сидели Путаник и Кавелька и убаюкивали детей грустной песней о непонятой любви. Семенов с Сусаниным пили чай на кухне, и Семенов говорил, что беда наступает, как лихой кавалерист, и пора прятать головы, что теперь он каждое утро будет выходить в город, собирать слухи и к обеду выдавать ауспиции на ближайший день.

Ван дер Югин открыл глаза и сказал:

— Она — фпион!

— Сам ты шпион, — ответила Любка

Адам подал знак, чтобы Чертоватая вела себя тихо, поманил на кухню и налил ей чаю. Любка протянула ему копию заявления.

— Чего он добивается? — спросил Сусанин, пробежав взглядом по бумаге. — Что ему надо?

— Отступных, — ответила Чертоватая.

— Придется платить, — вздохнул Сусанин, — я ведь виноват больше Ивана.

— Давай я заплачу, — предложила Чертоватая.

— А сколько он требует?

— Сто.

— Хороший мальчик, — сказал Сусанин. — Передай, что деньги он получит завтра, как откроется сберкасса.

— Я не узнаю тебя, Адам. Придумай что-нибудь! — взмолилась Любка. — Нельзя же этому поганцу каждый раз спускать!

— Ван дер Югин взялся отомстить за всех, — сказал Сусанин, закрывая тему.

Тогда Любка сказала:

— Есть проверенный слух, что на днях всем начальникам шапки посшибают.

— То же самое вычислил Семенов, — ответил Адам. — Но мне-то что? Я не собираюсь защищаться. Чем бы переворот ни завершился, хуже не будет, потому что — некуда.

— Но ты мог бы воспользоваться заменой руководителей и протолкнуть свой идеи, — сказал Семенов.

— На мне клеймо прежней гвардии, — ответил Сусанин.

— Дядя Семенов, расскажи лесную сказку про дикого зверя, — попросила из комнаты Марина.

Оракул бросил Сусанина и Чертоватую, пришел в комнату, согнал Путаника с кровати и сказал:

— Закрывайте глазки, а я вам расскажу, как спал под кустиком опоссум, как лежал на боку, морда — под лапами, укутан хвостом, сладко спал, руки гладить так и тянулись. Да нельзя. Вот уже разлепляет опоссум очи, усаживается удобно, чихает-чихает, тянется потянется, чешет лоб о дерево и чует голод в теле. Ждет пождет часок-минутку — нету пищи пред глазами, нету и в помине. Тогда орать благим матом. А все звери съедобные от того крика бежать подальше. Обиделся опоссум, скорчил рожу злобную, потому как песней той думал он зверье подтянуть поближе ко рту. Видит, бестия, плохо дело, и заткнулся. Видит, одними песнями сыт по горло не будешь, а руки-ноги вытянешь, и принюхался, осмотрелся… Кругом кедры, на кедрах шишки с ананас, в шишках орехи питательные. Да как достать? Кедр-то в два обхвата, не повалишь, не встряхнешь. Заурчал опоссум с голоду, зафыркал; за щеками, что припас намедни, доел напрочь. Сунулся покушать травки, грибков да ягодок, и глазам своим еле поверил: идут мимо букан подходящий и жук прохожий. Только опоссуму они — червячка заморить. Вот он и мушку-пчелку, слепня-овода высмотрел, и, хотя не жрет мушек да слепней, а туда их, в живот, чтобы не урчали кишки, не жаловались. Бабочка безвкусная пролетала, опоссум бабочку хвать! Стрекоза диетическая на цветок присела, с цветком ee! Полевка пробегала, шмыг-шмыг-шмыг, куснул ее опоссум, заглотнул, а хвостиком плюнул. И уже бьет в нос дух барсучий, аж пофыркивает опоссум. Скорей нашел нору, выгнал барсука и слопал живьем. Еще пищит барсук, ползет по пищеводу к месту казни, а опоссум уже землю роет, кротов ищет, не милует ни их, ни кротят. Все мало прожорливому, все не сыт, никак живот не набьет, не держит живот добро. Вот от ежа еще лапы валяются, а опоссум уже иголками какает. Он такой зверь, опоссум-то, не гурман-сибарит. Положи ему на пути черт знает что, чего и своим именем не всегда назовешь. — сожрет с удовольствием, не побрезгует и не подавится.

Шныряет по лесам, по лугам, по бережкам, крушит все на пути, питается. Глотает без числа червячков да улиточек, закусывает квакушками да ужами, лезет на дерево, объедает почки-листики, ветками хрумкает, из гнезд птенчиков цапает, лапой бьет, лопает, а яйца колет, пьет. Порхает вокруг пичуга, пищит-кричит, горло в горе надсаживает, да недолго: ап! — нет птички, — и скорей на солнце рычать-пугать. Улепетывает от всеядного солнышко во всю прыть, хоронится за горку. «Скорей! Скорей!» — торопит опоссум. Пора уже летучих мышек да жуков майских губить, комариков да светляков гробить. Видит, сова зайчаток потрошит. И сову, и зайчаток, и землю с кровью — лишь бы брюхо набить дополна. Ест и клянет сову, обижается, что зайчиху без него растеребила. Не понять бессовестному с голода — у совы она в животе, давно разделанная, дожидается. Но обиду держал недолго: лось в кустах зашевелился… Бегом туда! Медленно лося глотает, шутка ли, такого сохатого через глотку протолкнуть, но глотает, не сдается, не ленится… А как рога в кусочки изгрыз, вперед пошел: там медведя лапой пришиб, тут волка задрал, здесь от лисы-алисы один обглодыш оставил. Всех уже в лесу объел опоссум, ото всех куснул, а нет как нет ему сытой радости. Лезет к берегу хоть водой утробу залить, хоть горло ополоснуть, а из воды зверь рожи строит — тоже, видать, голодный и злой. Куснул его опоссум на пробу — не вышло. Только «буль-буль» сделал да морду вымочил. Отфыркался, отсиделся, зверя лапой потрогал — мокрый, значит, рыба, прикинул опоссум, и прыг на него! бултых! хвать! хрум! хлюп! Захлебывается, дна не чует и жрет-жрет-жрет пескариков да ершиков, окуньков да щучек, никому пощады не делает, всех за пищу считает. Высунулся, наконец, на берег — зверь сидит, как новенький, ничего не отъел от него опоссум. С горя стал биться головой о камни, все камни, точно орехи, переколотил. Закидал ими речного зверя, но тот и из-под камней рожи строит, не сдается, не лезет на сушу, не ложится в удобной для его же поедания позе. Тогда дерево сломал, дубину сострогал, бил-бил по воде, пока пот не прошиб — не убил. Живой в реке зверь сидит, точно вкопанный. Запалил костер, решил огнем зверя выгнать. Не выгнал — только лес впустую пожег и сам едва спасся. Возвел крепость по всем правилам, осадил ее и взял, а зверь и не чешется. Сидит все в воде и злобствует. Тут зима подоспела. Опоссум, чтобы врага лицезреть, прорубил дырку во льду, взялся на хвост зверя ловить, но зверь хвост откусил и опять сидит, ухмыляется. Полезла весной у опоссума шерсть с голода, но он весной танки и бомбы изобрел, в ход пустил — без толку, только берег ямами испоганил. Почуял к лету, как от бесконечной борьбы мозги его развились неимоверно. Тогда дом соорудил у реки и обзавелся семьей. С тех пор выходит он каждое угри к водичке на задних лапах, побьет врага своего, просто так побьет, для души, а иногда и со злости бьет, колотит, ругается, пока жена в дом не загонит…

…Любка вернулась к себе.

— Ну? — спросил Саша.

— Ивана нет, я говорила с Сусаниным.

— Что он ответил? — спросил Подряников.

— Обещал завтра после обеда принести двести рублей.

— Почему двести?

— Чтобы в следующий раз с книжки не снимать…

…Уже за полночь первому секретарю подали дневной отчет в постель. Вечный огонь зажжен; медведь издох в огороде; внука Примерова увезли в Москву перекрашивать в естественный цвет, а бандит Галимджанов покинул Сворск на попутке.

VI.  ИГРА «НАЙДИ КАМЕНЬ»

Глубина воды — по пояс. Ребята заранее готовят камешки, завязав их по одному в цветные тряпочки, и затем разбрасывают в воде на определенном участке. По команде вожатого все бегут в воду, собирают камешки и складывают на берегу в установленном месте. Кто наберет меньше всех камней — сушит тряпочки.

В понедельник утром на автобусной остановке редактор Куриляпов исполнял нехитрый танец опаздывающего. Ежесекундно, топая правой ногой, он подносил левую руку к глазам и, взглянув на часы, клацал зубами, словно хотел откусить стрелки. Потом смотрел на дорогу, прыгавшую по холмам, как заяц. Но нет, не скакал автобус спасать редактора сворской газеты.

Когда ушла последняя минута надежды на транспорт, Куриляпов сам поскакал задворками догонять время, напрямик в редакцию. Он бежал с завидной для его возраста лихостью, прижимая к груди портфель, и даже обогнал на светофоре мотоцикл, хотя сам в то же время утирал нос. Случайные прохожие, которые из-за малой величины Сворска имели лица старых друзей, подбадривали Куриляпова свистом и криками, обычными на спортивных трибунах и рынке.

Минуя горсовет, Куриляпов услышал, как в уличном репродукторе куранты далекой Москвы ударили восемь раз. В глазах редактора стемнело, сердце ответило курантам барабанной дробью. «Время обогнало меня по вине транспорта, я опоздал!» — ужаснулся Куриляпов.

Другой человек, на менее ответственной должности, после такого ужаса остановился бы, перестал пыхтеть, как паровоз на холостом ходу, и спокойный, с утра умеренный в завтрашнем дне, побрел бы навстречу неприятностям. Но Куриляпов был не другой, Куриляпов видел наметки завтрашнего дня во всем, кроме себя, и еще чаще стал перебирать ногами…

Шедший мимо Сусанин проводил редактора грустным взглядом. «Вот человек, — подумал Адам, — который пунктуальность ставит выше здоровья, а ведь вчера, болтают, он так накачался пивом, что на его рубашке расстегнулись все пуговицы». Куриляпов же вспомнил, что на прошлой неделе директор типографии подписал приказ, по которому работник, произносивший более ста слов за смену, лишался премии, и хотел было отругать Сусанина и выдавить из него признание в ошибках, но безжалостное время погнало редактора к цели…

Шагавший впереди Подряников спиной почуял недоброе и успел нырнуть в дверь редакции. Куриляпов прямо посреди улицы застонал от невозможности схватить Сашу за шиворот с поличным. Несколько прохожих бросились было на помощь Куриляпову, но Куриляпов постонал, подергался и скорей, скорей за Подряниковым.

Выскочивший из подворотни Сплю подхватил куриляповскую рысь. Вровень пришли они к крыльцу, на котором Сплю, выбившийся из сил, поспел-таки распахнуть любимому начальнику дверь…

Рухнув в кресло, Куриляпов сразу бросился думать, что ему сделают за опоздание? Накажут или помилуют? «Надо каяться! Стоять на коленях! Биться лбом об пол!» — решил он и схватил лист бумаги.

В дверь кабинета постучали сотрудники газеты, собравшиеся на утреннюю «летучку».

— Я жашят! Жшите мешя! — крикнул-свистнул Куриляпов. Он всегда шипел, когда срывался на крик: так хитро росли у него зубы и ворочался язык, превращая глотку в свисток.

После крика он написал под копирку такой документ:

Редактору т. Куриляпову

от редактора т. Куриляпова

Копия: первому секретарю

райкома КПСС

Копия: в Комитет народного

контроля.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

3 апреля я опоздал на работу на 5 (пять) минут из-за неудовлетворительной работы автотранспорта. Прошу наказать меня по всей строгости демократического централизма и административной линии, а также поверить, что в истекающей борьбой пятилетке опоздания названы в моих личных планах «нетерпимым фактом».

03.04 с.г.

Куриляпов.

Теперь надо дать ход записке, двинуть ее по инстанциям, проверить факты на всех уровнях, собрать резолюции, объявить выговоры… «Работы на целую неделю, — подумал Куриляпов. А надо быстрее, быстрее, жизнь не ждет, лозунги торопят!» И редактор написал в левом верхнем углу записки: «Представьте оправдательные документы из автопредприятия о движении маршрута № 4 в этот день и в данное время. Куриляпов».

Еще не бросив ручку, редактор позвонил директору ПАТП:

— Почему у тебя сегодня с семи тридцати до восьми десяти не ходил автобус № 4 по московскому времени? Не надо передо мной извиняться и других обвинять не надо, извиняйся и обвиняй других перед советским народом! А то домой тебя возить автобус есть, а честных граждан на работу — автобуса нет! Читай о себе очередной фельетон в стихах…

«Я сам напишу этот фельетон, я не доверю его Кавельке, ее рифма беззуба, а язык туп, — подумал Куриляпов. — Беспощадным пером сатиры я высмею себя и автотранспорт, нам станет стыдно, и мы исправимся…»

…В это же время на другом конце города водители, вооруженные мокрыми тряпками, мечтали убить Куриляпова за то, что ночью идеологический сектор комсомола с подачи редактора заклеил все стекла автобусов требовательными плакатами: «Курящая мать! Тебя ждет синюшность губ!», «Воров и разгильдяев — в стенгазету!» и подобными. В поиске новых форм агитации райкомовская молодежь залепила даже лобовые стекла, и шофер, севший утром за руль, вместо дороги, увидел рожу, призывающую бросить пить и вернуться в семью…

В дверь опять постучали, и Куриляпов решил, что не стоит долго держать подчиненных в коридоре: стороннему наблюдателю может показаться, будто в редакции нет рабоче-деловой обстановки, одни сплетники шушукаются в кулуарах под дверью начальства. Поэтому он с грустью отложил объяснительную записку и крикнул-свистнул:

— Шойшите, тошашищи! — а сам выбежал, придерживая руками живот.

«Товарищи» сели за длинный стол, повоевали локтями за место для бумаг и стали ломать голову, какую придумать себе работу, чтобы Вонючка отвязался.

Не прошло и минуты, как в кабинет ворвался редактор, оставив на дверной ручке карман пиджака и раскидав попавшиеся на пути стулья. Вид у него был очумелый. Казалось, сейчас он прыгнет на кого-нибудь и укусит или, не сходя с места, плюнет ядом. Куриляпов свистел, как Соловей-разбойник; и размахивал пучком газет. Усы его топорщились от гнева, в волосах стреляли маленькие молнии, а лицо перекосилось так, что уголок губ столкнулся с ухом.

— Што?! — завопил Куриляпов, глядя в глаза первому попавшемуся подчиненному

— Не я, — на всякий случай ответил подчиненный.

— Што?.. Што?.. — продолжал редактор, обходя сотрудников, сталкиваясь с каждым носом, заглядывая каждому в глаза и брызгая на каждого слюной.

— Не я… Не-я… — говорили подчиненные, как молитву.

— А што?! — завопил он так призывно, что из носа выскочила козявка, а с головы посыпались седые волосы.

Прошлись по второму кругу: «А кто?» — «Не я».

— Што ж тожша! — завизжал редактор, затряс кулаками и, засвистев что-то совсем неразборчивое, грохнулся об пол. Сердце его стучало так громко, что заглушило ход стенных часов.

«Товарищи» полили Куриляпова водой из графина и спросили:

— А что «што»?

— Святое, — членораздельно прохрипел редактор, не открывая глаз и до хруста костей сжимая в кулаке газеты, — наше общее святое… кто?. на гвоздь… в отхожем… прибил… душу свою… и мою, — сказав все это, Куриляпов на секунду затих. И попросил: — Попа бы мне… батюшку.

— Как вам не стыдно! — возмутился ответственный секретарь. — Хотите, мы отнесем вас в профком?

— Или в красный уголок? — спросил замредактора. — Там, среди вымпелов и грамот…

Но Куриляпов, не дослушав, закатил глаза. Подряников встал на колени и приложил ухо к груди редактора.

— Умер, — сообщил он коллегам.

— Пойду некролог писать, — сказал замредактора и снял трубку телефона: — Алло, типография?.. Не набирайте последнюю полосу завтрашнего номера… Через час срочный материал принесут.

После того как Куриляпова увезла «скорая», в редакции начался рабочий день.

Замредактора оккупировал кресло начальника, и, вызвав секретаршу, стал диктовать некролог:

— …А теперь перечеркнем, а напишем вот что, — говорил он, выставив на девушку указательный палец пистолетом. — Напишем: «Трудный путь в журналистику Куриляпов начал с того, что окончил заочные курсы в полиграфическом ПТУ по профилю „Настенное редактирование "молний“ и других непечатных форм“…»

За стеной стоял у окна ответственный секретарь. Он нервничал, грыз ногти и шепотом ругался матом…

В лаборатории рыдал, обняв увеличитель, фотокорреспондент: это он повесил газеты на гвоздь…

Заперев дверь на ключ и раздевшись до трусов, заведующая отделом сельского хозяйства делала производственную гимнастику и сама себе командовала: «Раз-два-три! Оп-ля!.. Разд-два-три-четыре! С поворотом!..»

А заведующий отделом промышленности ушел пить пиво, захватив для компании все подчиненные единицы…

В отделе писем Саша издевался над Сплю:

— Что вы ждете, Клавдий Иванович? Собирайте монатки и проваливайте! Последний покровитель помер! Кто теперь будет прикрывать ваш зад от пинков?.. Я? — не буду, а больше некому.

— Ме-ня-нель-зя-у-во-лить-без-при-чи-ны, — сказал Сплю.

— Причину найдем, положитесь на меня. Например, начальник отдела писем не умеет писать, а читает по слогам.

— Я-фрон-то-вик, — сказал Сплю.

— Вы, по-моему, решили податься в ученики к Сусанину. Зачем вы воруете его фантазии? Это ведь он придумал, что вы фронтовик, что до войны у вас была фамилия Сплюев, но в бою, когда враг целился в вашу необъятную голову, вы подпрыгнули, пуля пробила нагрудный карман, из всех документов исчез клочок бумаги, на котором было написано «ев». — Саша положил ноги на стол начальника и улыбнулся, как любимой девушке: — Не тяните резину, Клавдий Иванович, пишитe заявление. Или хотите, я напишу, а вы крест поставите? Мне не терпится присоединить ваши семьдесят рублей к своим. В самом деле, сколько можно работать вдвоем на одной ставке! Мы же не сиамские близнецы!..

Наконец ответственный секретарь оторвал взор от городского пейзажа за стеклом, решительным шагом двинулся в кабинет редактора и, войдя без стука и раздумий, спросил у зам-редактора, который собирался пить чай из куриляповской кружки:

— Ответь мне как журналист журналисту и как этот… как его?… как этому… ну, как его?.. Есть у тебя совесть или нет?

— Есть, — ответил замредактора, сербая и щелкая языком. — Видишь, мы скорбим по Куриляпову не в пример тебе.

Действительно, замредактора перетянул локоть черно-красной повязкой, а секретарша показала ответственному секретарю траурные рамки под ногтями.

— Все равно вернись к себе, а этот кабинет мы опечатаем.

— Я занял его на основании служебного регламента.

— Но Куриляпов, когда уходил и отпуск или болел, оставлял заместителем меня!

— Куриляпов никогда не был в отпуске и даже больной приходил на работу. Я только что написал об этом в некрологе. Но, может быть, ты не веришь печатному слову советской газеты? Сознайся. В конце концов, сейчас не тридцать седьмой год, — сказал замредактора — Впрочем, раз ты настаиваешь, пусть нас рассудит первый секретарь, — и замредактора позвонил в райком…

Не добавляя скорби в голос и не утруждая голову раздумьем, первый секретарь временно возложил обязанности на замредактора. А ведь позвони ответственный секретарь — командовать бы ему. Сообразив, как незатейливо его обвели вокруг пальца, ответственный секретарь нешуточно разозлился:

— Ты, видимо, забыл о партийном выговоре, который тебе влепили два месяца назад за прогул?

— Нет-нет, я помню!

— Ты сейчас должен работать над исправлением ошибок, над разгильдяем, который внутри тебя свил уютное гнездо, ты должен сидеть ниже травы, тише воды!..

— Но я уже все осознал и больше не повторю…

— Интересно, если позвонить еще раз первому секретарю и напомнить про твой выговор?.

— А он не вспомнит! — обрадовался замредактора. — Он что вчера-то было не вспомнит.

Они смотрели друг на друга, как два мартовских кота перед дракой. Между ними стояла секретарша и ковыряла шариковой ручкой в носу.

Наконец ответственный секретарь бросил как перчатку.

— Скоро ты узнаешь, какой размер обуви я ношу, — повернулся и ушел за дверь.

— Я буду топтать его обеими ногами! — мечтал ответственный секретарь на пути в отдел писем. — Вот так! Вот так! А потом — вот эдак! — Он остановился, и доски пола затряслись, затрещали под ударами его каблуков. — Я плюну ему в рот, как только он зазевается! Вот так: плюв! плюв! плюв!

Распахнув дверь отдела писем, ответственный секретарь сказал Саше через порог:

— Пойдем ко мне — дело есть… Ты должен выполнить несколько важных поручений и убрать с дороги людей, до которых я не доберусь или — не справлюсь. От их нейтрализации зависит твоя карьера.

— Постараюсь, — ответил Подряников, — но некоторых я тоже не могу убрать.

— Нам бы только несколько дней продержаться, — стиснув кулаки и зубы, подмигнув Саше, добавил ответственный секретарь, — и все рухнет. А уж там посоревнуемся, кто быстрей на руинах власти отстроится… Как этого старого пердунчика угораздило коньки отбросить! Пожил бы еще пару дней — его б и так сняли.

Брошенный один в отделе, Сплю заплакал: до того ему себя стало жалко. Вчера Сусанин, как хулиган из подворотни, одним махом отнял у него все игрушки Домсовета, а сегодня Куриляпов скомандовал долго жить — и бросил Клавдия Ивановича горькой сиротой, бросил в пустыне средь гадюк с одной майорской пенсией в Любкином кармане. Хоть иди теперь по вагонам с протянутой фуражкой: «Подайте инвалиду умственного труда», — как посоветовал когда-то майору Адам.

— Что-же-я-та-кой-не-ве-зу-чий? — скулил Сплю. — Что-же-мне-не-ве-зет? — и вытирал манжетами нос.

Это была правда. Майор родился человеком горемычным и природой обиженным, голову имел невероятно огромную (влюбленная парочка смогла бы исполнить на ней медленный танец), в которой мозгов было, как у слона. Только использовал майор свои мозги, как слон. Внешность его тоже таила изюминку, но вот — не для женщин. Лишь один проезжий антрополог попрыгал вокруг Сплю, поплескал руками, слазил в рот, поахал, поохал, сказал, что Клавдий Иванович похож сразу и на питекантропа, и на австролопитека, и на гейдельбергского человека, спросил о прививках в детстве, да и укатил в столицу. Но бог с ней, с внешностью — Сплю все равно не знал, как он выглядит. Жизнь не подсовывала ему зеркало, потому что Клавдий Иванович постоянно смотрел в книгу…

Он учился читать десять лет, учился упорно, до самоистязания буквами, до темноты в глазах, учился без каникул и праздников, и ежедневно — до тех пор, пока не бился лбом об стол. Упорство Сплю питалось тем, что он считал себя таким же, как все вокруг, даже чуть-чуть получше… К концу десятого года от взгляда Сплю на страницах «Букваря» протерлись дыры величиной с кулак, и Клавдий Иванович понял: эта книга отдалась ему целиком. Ведь он уже сносно читал по слогам и даже говорить стал по слогам — следствие долгих упражнений с «Букварем».

Тогда он исключил сам себя из третьего класса и, обменяв футбольный мяч на справку, что он — сын полка, поступил в военное училище. Оттуда его пнули в военную часть, которой Сплю служил верой и правдой двадцать пять лет. «Отец солдатам», — думал он о себе и окружал заботой тех, кого ему доверили не подумавши. Поскольку забота была очень назойлива и заведомо исходила от дурака, солдаты ее не принимали. То, как относились к Сплю, можно проиллюстрировать таким случаем. Однажды майор упал в пруд, и никто не полез его спасать, потому что некий сержант, стоявший вблизи, сказал «Сам всплывет через месяц — такие не тонут». Действительно, месяц спустя Клавдий Иванович всплыл и появился в казарме. Он пришел мокрый, весь в тине, с неразлучным «Букварем» под мышкой, попросил дневального открыть тридцать седьмую страницу и сказал: «Ма-ма-мы-ла-ра-му». Дневальный сунул нос в книгу и ответил: «Правильно»…

Карьера военного оборвалась для Сплю неожиданно, как песня без припева. На пирушке командный состав части вместо медицинского спирта попил авиационного. Кое-кто наглотался до смерти, но майор, закаленный в ученье, отделался легким поносом. Историю огласили, ибо время попалось такое. Клавдия Ивановича откомандировали в отставку: «Вы расформировываетесь в Сворск с постоянной пропиской, и считайте это не наказаньем, а милостью, товарищ отставной майор». И вот он оказался в Сворске, беспомощный, как ребенок, потерявший посреди пустой улицы маму, но полный желания общественной деятельности в ближайшей песочнице.

Однажды мимо одной из таких песочниц проходила Чертоватая и увидела, как ловко майор командует детьми и пенсионерами, и те, послушные его воле, строят шеренгой куличи, роют окопчики лопатками, пускают паровозик по кругу… «Оригинальный дурак, — подумала Любка, — и денег у него, наверное, куры не клюют».

— Ты на свои пьешь, полководец? — спросила она.

— Нет, — ответил майор.

— Куришь?

— Нет.

— Жилплощадью владеешь?

— Вла-де-ю-ком-на-той.

Это была комната в коммунальной квартире, где жило столько людей, что не все соседи знали друг друга в лицо и знакомились на производстве. Но судьбу майора уже решили, тем более он и сам ничего против не имел. Он полюбил Любку с первого взгляда, ведь каждая грудь Чертоватой была больше его головы, и через месяц Марина вручила Любке и Клавдию Ивановичу «Свидетельство о браке». После этого шага жизнь отставного майора пошла наперекосяк. Еще не помня себя от счастья, в первый вечер он приблизился к жене, открыл объятия и состроил такую дебильную исстрадавшуюся физиономию, что Любка расхохоталась:

— Ты что губы раскатал, дядя?

— Люб-лю, — прогундосил Сплю.

— Ха-ха-ха, — сказала Любка. — Уж не думаешь ли ты, дурак, что будешь спать со мной, как только у тебя в одном месте зачешется? Моя такса — сто рублей, причем в пенсию эта сумма не входит. Деньги на стол, и лезь в постель. Нет — найдешь себе дерюгу в коридоре, — и Любка треснула майора феном по голове, чтобы до него побыстрее дошла суть ее слов.

С каждым последующим днем жизнь Сплю стала закручиваться все крепче и туже в тисках бытового рабства. Блаженно-юродивые времена, когда он получал деньги за то, что отдавал всем подряд честь, Клавдий Иванович теперь вспоминал с тихой грустью. А Любка, не замечая мужниной скорби, отнимала у него пенсию до рубля и сама расписывалась в ведомости.

— Зачем тебе? — удивлялась она, если муж осмеливался попросить денег.

— Ко-пить-бу-ду, — отвечал отставной майор.

— На что?

— Те-бе-от-дам-как-сто-руб-лей-на-коп-лю, — объяснял Сплю, предварительно набрав в легкие побольше воздуха, так как эта фраза была очень длинной и сложной для произнесения по слогам.

— Устрою-ка я тебя ночным сторожем к себе на склад, — сказала Любка. — Убью сразу двух зайцев: во-первых, по вечерам не буду видеть твою рожу; во-вторых, лишние семьдесят рублей в дом принесешь. А то как трахаться — ты первый в очереди, а как деньги зарабатывать — тебя ищи-свищи.

Сплю загорюнился, но промолчал. «Как же можно меня обижать? — думал он, напрягая голову. ―Ведь я не могу дать сдачи своими короткими руками». Он был согласен на любую эксплуатацию, лишь бы Чертоватая подпустила его к своим прелестям, то есть стала бы полноценной женой, а не по паспорту. Но с Любкиной полноценностью дело не двигалось, и почти случайно Сплю нашел временный выход страсти, обменяв Столику кирзовые сапоги на порнографическую объемную открытку. Поворотом кисти пикантно одетая женщина, изображенная на открытке, оказывалась голой. Но Клавдию Ивановичу нравилось не спеша выгибать открытку, тогда и женщина раздевалась не спеша. «Ка-ка-я-по-слуш-ни-ца!» — думал он и разрешал ей сохранить то рукава блузки, то — подол юбки, то — туфельки.

Пока Сплю развлекался и перемигивался с заморской красавицей, контрабандно путешествующей по стране, ярмо мужа все сильнее и жестче сдавливало майорскую шею. Уже через месяц после свадьбы можно было наблюдать такую картину: молодожены выходили из магазина, Сплю нагибался, как будто хотел подобрать что-то с земли, а Любка забиралась к нему на плечи. Майор нес ее домой. На шее у него висела сумка, из которой торчали пачки вермишели и пакеты картошки, сумка качалась из стороны в сторону и больно била Клавдия Ивановича под дых. Держась одной рукой за кадык мужа, Любка грызла яблоко и говорила всем знакомым: «Здравствуйте!»

Когда майор возроптал первый раз, Чертоватая утащила с работы небольшое кресло и приделала к спинке лямки. Потом, собираясь в магазин, она надевала кресло на плечи майора, как рюкзак, и запрыгивала сама. Теперь при поездках она лузгала семечки и болтала ногами. Один раз в кресле прокатился и Подряников, а Любка сидела у него на коленях и опять говорила всем знакомым: «Здравствуйте!» Но в другой раз бесстыжие мальчишки обкидали Клавдия Ивановича снежками с гиканьем и улюлюканьем…

Неугомонная натура Сплю опять возроптала.

— «На тебя, дядя, не угодишь», — сказала Любка и разрешила до весны катать себя на санках. Сплю укутывал ей ноги стареньким тулупом и, впрягшись, волок санки в нужном Любке направлении.

И в третий раз восстал майор, и пригрозил учинить над женой сексуальную революцию, и обещал изменить ей с какой-нибудь подъездной бабкой, но Любка и теперь успокоила его обещаниями:

— Милый дядя, ну что тебе стоит! Ну накопи ты эти треклятые сто рублей — и я твоя… Так просто: денюжка к денюжке…

На досуге Чертоватая много размышляла о перманентных домогательствах супруга и однажды объявила ему:

— У тебя такие мысли бродят оттого, что ты много жрешь. Посмотри, какой ты толстый, какой ты безобразный! Тебя можно ударить кулаком в живот, и ты даже не почувствуешь боли.

После этого заявления Клавдий Иванович был лишен и радости есть досыта. Отныне стоило бедолаге уединиться на кухне, как из комнаты кричали: «Уйди оттуда, а то сожрешь чего-нибудь!» И единственное место в квартире, где он до поры до времени чувствовал себя свободным, было в сортире. Но и там однажды вездесущая Чертоватая подкараулила Сплю, отвыкшего на военной службе от задвижек и защелок, распахнула дверь по своей нужде и увидела такую картину: сидит муж на унитазе, кусает от батона и запивает молоком.

— Ах ты, говнюшка! — закричала она. — Нашелся теленок молоко хлебать!.. Треснуть бы тебя чем-нибудь так!.. — она отняла и молоко, и хлеб, ушла на кухню и взяла сковороду.

— Иди сюда! — приказала Любка и, когда муж подошел, невинно хлопая глазками, треснула его сковородой по голове.

— Нечего дома штаны просиживать, — сказала она, потушив ярость в ударе. — Сходи вниз и послушай, что обо мне бабки сплетничают.

Идти вниз для этого не стоило, потому что бабки стояли на лестничной клетке, прислонившись ушами к замочным скважинам. Сплю открыл дверь, закрыл и доложил жене:

— Го-во-рят-что-ты-ме-ня-бьешь-а-я-ду-рак-тер-плю…

На следующий день майор, науськанный старушками, завел разговор о равноправии супругов, а Любка в ответ притащила со склада рулон китайского линолеума. Линолеум, если его развернуть и посмотреть сверху, был похож на аквариум, в котором плавают морские драконы. Увидев его, начальник райпищеторга товарищ Примеров чуть не умер от зависти. Любка постелила линолеум в кухне и вообще закрыла мужу дорогу к холодильнику. Сама она ходила по драконам босиком и предварительно вымыв ноги. Чтобы супруг мог как-то питать тело, Любка протянула через кухню стальной трос с крюком. На этот крюк она подвешивала за шиворот мужа и отвозила к столу. Сплю падал на табуретку, складывал ноги по-турецки и ел.

Было у крюка еще одно преимущество: если майор сильно надоедал, Любка отвозила его в дальний угол кухни, и там Клавдий Иванович висел вместе с постиранным бельем, никому не мешая…

От жизненных утеснений Сплю стал чахнуть и морщиться. Он слонялся по улицам и плевался во все стороны. Когда ветер дул ему в лицо, майор ходил весь оплеванный. Он уже решил сбежать в свою собственную комнату, опять накинуть шинель и пойти покомандовать на коммунальную кухню, но Любка, словно догадавшись, сдала ее внаем подружке, которая приехала в Сворск искать сожителя из чинуш, карабкающихся по служебной лестнице.

Тогда Сплю сам себе приказал и храбро кинулся в атаку. Он упросил Столика написать жалобу на Чертоватую, потому что сам умел только подписываться. Столик с алчным блеском в глазах откликнулся на просьбу друга, но не сдержал себя и тотчас раззвонил по всему городу. И когда Клавдий Иванович подошел с кляузой к редакции газеты, два бугая, посмеиваясь и балагуря, вынули из его кармана сочинение Столика и слегка помяли Сплю бока. Крики: «Ка-ра-ул! Ме-ня-бан-ди-ты-у-би-ва-ют!» — не спасли. Проходившие вблизи граждане испугались и криков Сплю, и писчебумажных рэкетиров.

Но майор пошел напролом, он вообще не умел останавливаться. Вспомнил, что такой же, как все, даже чуть-чуть получше, и пошел, кинулся Куриляпову в ноги, стал бубнить жалобные слова, пока не разревелся.

Хотя редактор больше любил перегрызать людям горло, чем помогать им в беде, к делу майора он отнесся сочувственно, потому что ненавидел Любку: на многократные виляния хвостом и просьбы кормить его продуктами с базы она неизменно складывала из пальцев фигульку. Куриляпов послал к Чертоватой корреспондента и велел хорошенько припугнуть.

С этой встречи завязалась дружба Куриляпова и Сплю. У них оказалось очень много общего, даже размер противогаза совпал. Оба могли ночь напролет резаться в карточную игру «пьяница» или пить спирт, разбавленный пивом. Некоторое время они не могли даже жить друг без друга и ходили по городу в обнимку. Тогда-то редактор и пристроил Клавдия Ивановича на полставки в отдел писем. Отдать ставку целиком Куриляпов не решился: кто-то ведь должен работать в отделе.

Отгремели громы несчастий, отполыхали молнии в глазах Чертоватой, и над головой Сплю повисла радуга общественного признания. Но Сплю хотел нимба и не только вокруг головы, вокруг тела — тоже. Он жаждал, чтобы люди, завидев его издали, хлопали в ладоши, поэтому поклялся публично посвятить остаток жизни Домсовету и был выбран председателем. Общественной работе майор стал отдавать больше чем мог. Вечерами он падал без сил на тюфяк в коридоре и не обращал внимания на раздевающуюся жену. Он даже порнографическую открытку потерял в подвале. Правда, пользы от его усердных стараний не было никакой, но Клавдия Ивановича польза занимала в последнюю очередь. Главное, он крутился в центре, как приводной винт юлы, а все крутились вокруг него и признавали за «чуть-чуть получше». Тем же, кто в упор не хотел это замечать, Сплю делал гадости и поневоле заставлял обращать на себя внимание…

И вот теперь — все коту под хвост. Теперь, если Подряников выживет его из редакции, как Сусанин выжил из Домсовета, жена не оставит от майора мокрого места. Она повесит его в углу на крюке, заткнет рот тряпкой, которой смахивает крошки со стола, и Сплю высохнет. Она — такая, и никто ее не остановит.

Что же ему сделать? Как спастись от неминуемого высыхания? Чья голова дальше поведет майора по жизни?.. А может быть, жены? В конце концов, если его выставят из редакции, Любка лишится семидесяти рублей. И очень медленно, рассуждая вслух, потому что про себя он думать не умел, Сплю выбрал такое решение: «Пора отдать Чертоватой сто рублей, с таким трудом накопленные за два года». Это были гонорары от статей, которые написала добродушная Кавелька по просьбе майора и под его фамилией, и деньги, бессовестно украденные из копилки Домсовета пополам со Столиком Если майор отдаст жене сбережения, то об этом узнает Подряников и тоже захочет, чтобы Клавдий Иванович дал ему сто рублей, а Клавдий Иванович будет долго-долго копить следующую сотню и все это время работать, работать, работать в газете, и так спасется…

Горькие воспоминания и мучительные помыслы Сплю прервали часы двенадцатью ударами: рабочий день отставного майора кончился. Он взял пустой портфель, накинул плащ-палатку и надел фуражку, от которой хулиганы оторвали кокарду. Тут же вошел Саша и сказал:

— Есть дело. Если вы его выполните, я отдам вам ставку курьера. Оклад грошовый, но расстраиваться из-за таких пустяков не стоит — разницу Любка наворует на складе. Так вот, остались у вас знакомые в военкомате?

Сплю кивнул, поймав на лету фуражку и вернув ее на голову.

— Тогда дуйте в учетный стол и узнайте, почему Ивану, который живет с Мариной, до сих пор не забрили лоб. Сделайте так, чтобы его убрали из Сворска в этот призыв и чтобы медицинская комиссия не нашла никаких отклонений: он здоров как бык. Действуйте, майор. О результатах доложите в письменном виде, ха-ха!.. Слушайте, а почему я говорю вам «вы»? Я же вас полноценным не считаю. Все, Сплю, теперь я буду «тыкать», а ты ко мне будешь обращаться уважительно: Александр Николаевич. Понял?

Сплю кивнул.

— Что ты раскивался, как болванчик? Язык отсох?

— Все-по-нял-А-лек-сандр-Ни-ко-ла-ев-ич, — сказал Сплю и все равно кивнул, сняв фуражку.

— Тогда — кругом и шагом марш!

…В военкомате Сплю ждал битый час, пока разыскивали «дело» Ивана. Начальник учетного стола успокоил майора:

— Заберем непременно. Завтра же возьму его повесткой. От священного долга не убежишь. Никуда голубчик не денется. Сделаем из него настоящего воина-интернационалиста.

Успокоенный, даже обрадованный Сплю пошел домой. Там он застал Подряникова и жену, они одевались. Любка сказала мужу:

— Отвернись, бесстыдник. Не видишь, что ли, что я без юбки.

Когда Саша ушел, дружелюбно похлопав Клавдия Ивановича по спине, майор приподнял в коридоре плитку паркета, вытянул из тайника, который выскреб в бетоне с упорством Дантеса, заветные сто рублей и подошел к жене, красившей у зеркала ресницы.

— Вот!

— Что? — спросила Любка.

— День-ги.

— Где взял? Украл, мерзавец?

— Да! — сознался Сплю.

— Молодец, — похвалила Любка, — но больше не воруй. А то тебя, дурака, посадят с конфискацией моего имущества, — и она кинула деньги в сумку вместе с тушью.

Сплю не отходил.

— Чего стоишь истуканом? — спросила Чертоватая.

— Как-же? — удивился Сплю. — У-го-вор?..

— Надоел ты мне, — сказала Любка. — У меня обед давно кончился, а я с тобой нянчусь. Некогда, отстань.

— У-го-вор, — повторил Сплю и насупился.

— Да что я вам, девочка! Каждую секунду одеваться-раздеваться!..

У Сплю помутилось в глазах от такой явной подлости.

— У-го-вор! И-ли-у-у-бью-ю! — закричал он.

— Ладно, — смирилась Любка. — Только побыстрей, по-десантному…

Через три минуты она уже стояла одетая и гладила супруга в спущенных штанах по лысой голове.

— Кобелек ты, кобелек, — приговорила Любка. — Ты, оказывается, не отставной майор, а прямо-таки сила быстрого реагирования… Впрочем, весь ваш брат скор в атаку на этом фронте. На-ка тебе мелочь, попей пивка…

В глазах мужа читалась собачья преданность.

— …А сто рублей отнеси Сусанину и скажи, что Подряников велел вернуть. Ну, целуй мне руку, я побежала, мужики уже на базе заждались…

«Надо же, — подумала она на улице, — Сусанин стал моим сутенером».

Сплю подтянул штаны и побежал в типографию. Но Сусанин встретил его по дороге. Клавдий Иванович протянул деньги:

— По-дря-ни-ков-ве-лел-пе-ре-дать.

— Мне? — удивился Адам. — Вы не путаете? Это я ему как бы должен… Впрочем, он, наверное, пронюхал, что первый секретарь предложил мне место редактора, и теперь всовывает взятку. Я как раз иду в редакцию, сейчас выясним… Кстати, майор, вас можно поздравить? Вы, говорят, сегодня стали мужчиной?

— Да! — гордо выдохнул Сплю.

— Долго же вы ходили в цветущих юношах! — поразился Сусанин. — Лезьте в кусты, найдите там рояль и исполните «Танец с саблями».

— Я-не-у-ме-ю-на-ро-я-ле, — признался Сплю.

— Сыграйте на губах, — посоветовал Адам. — Дайте выход эмоциям.

— Бум-бум-бу-рум-бум, — сыграл из кустов Сплю…

Когда они пришли, сотрудники сидели в кабинете редактора на столах и подоконниках, грызли ногти, копались в волосах, барабанили пальцами по коленкам в ожидании нового руководителя. Слух о возможном назначении Сусанина уже достиг их, потому что секретарша первого секретаря была частным осведомителем всех желающих.

Сусанин прошел через кабинет, плюхнулся в куриляповское кресло, согнав замредактора, и вытянул под столом ноги, сладко потянувшись, как будто хотел показать, что новое кресло вполне пришлось по его заду.

— Почему никто не работает?.. — спросил Адам. — В публичном доме санитарный день?

— У нас траур, — ответил заведующий отделом промышленности.

— Да-да, я знаю. А ведь только вчера… — вспомнил Адам опять. — Впрочем, мы должны быть благодарны Куриляпову за то, что он сэкономил стране одну пенсию.

— А вас уже утвердили приказом? — спросил ответственный секретарь.

— Нет, — ответил Сусанин. — Я ведь пока не дал согласия, я осматриваюсь.

— А вы читали когда-нибудь наше «Зеркало»? — спросил замредактора.

— Я даже обклеил им все стены, когда делал дома ремонт. А потом стал хохотать, потому что оказался в комнате смеха.

— Значит, вы в курсе, — сказал замредактора, — что нас волнует, какие проблемы мы ставим перед читателем, к чему зовем?

— Конечно! — ответил Сусанин. — Могу кратко пересказать. На первой полосе вы пишете аршинными буквами, что все в стране идет по плану, без срывов и под «Знаком качества», и общество несется по шпалам к коммунизму, протяжным посвистом отмечая полустанки военного коммунизма, переходного периода, строительства социализма, развитого социализма, социализма, развивающегося из себя, и все остальные, у которых еще нет названий. И на фоне такого безграничного энтузиазма и подушно распланированного счастья, в окружении блаженного смрада, испускаемого империалистическими странами, вторая полоса поднесет грустный до слез рассказ о производственном подлеце, спекулянте или жулике. На худой конец читателю подарят историю о равнодушном человеке, который прошел мимо хулиганов, избивавших бабушку-старушку.

— Как же вы собираетесь быть редактором, если вас не интересует, чем живет и дышит страна? — спросил ответственный секретарь. — У вас в квартире нет ни радио, ни телевизора. Вы даже на «Правду» не подписываетесь, хотя обязаны это делать как коммунист. Вы сознательно хотите отстать и идти вразнобой с жизнью и народом, — произнес он как приговор.

— Во-первых, в разнобой сдают старые вещи, а во-вторых, — как бы не так! — сказал Сусанин. — Я — впереди! Пожалуй, я слишком ушел вперед и уже наступаю на пятки тем, кто отстал… А «Правду» выписывает Фрикаделина. Или вам надо, чтобы в нашей семье у каждого был индивидуальный экземпляр, как полотенце?.. Зачем вы меня разозлили, Илья Федорович? Теперь я назло вам стану редактором. Я буду учить наизусть «Правду», и попробуйте только переписать хоть один абзац в свою передовицу и получить за него гонорар! Вылетите к чертовой матери! Я так и напишу в трудовой книжке: «Уволен за плагиат»!

— Но ведь на «Зеркало» вы не подписаны, это факт, — сказал ответственный секретарь, — а многие берут с вас пример.

— Можно подумать, — ответил Адам, — что, если «Зеркало» перестанут покупать, газета закроется вопреки всем законам социализма.

— Работы у нас очень много, — пожаловался замредактора, — и работа сложная, нервная, с людьми. Такую работу надо очень любить, чтобы не послать ее однажды.

— Нет-нет, в нашей стране так не бывает, — сказал Адам. — Можно послать человека на работу по разнарядке за пятью подписями, а по любви — нельзя, это нонсенс безответственности, от которой мы привиты с детства.

— Все-таки, мой вам совет: присмотритесь сначала. Возьмите в типографии недельку за свой счет и потолкайтесь в наших кабинетах.

— А по-моему, ничего сложного нет, — сказал Адам. — Если я встану у руля, мы будем выпускать газету на месяц вперед, делая в один день двадцать пять номеров. Я даже думаю, что в неделю мы осилим номера за весь год. А что? Попробуем выпускать статьи на одну и ту же тему? Например, жил-был козлик… остались от козлика рожки да ножки. И раскроем эту тему во всех аспектах нашей многогранной жизни! Сусанина уже порядком развезло от фантазий, но ответственный секретарь вернул его на землю.

— Не боитесь надорваться, как Куриляпов? — спросил он.

— Вот уж что мне не грозит, — ответил Сусанин. — Но на всякий случай прошу больше не вешать в туалете газеты целиком, а нарезать их аккуратными квадратиками.

После этой фразы Адам закрыл собрание, сказав на прощание, что демократию он признает только по отношению к начальству, непослушных же подчиненных сначала расстреливает из рогатки, а потом увольняет задним числом, и попросил задержаться Подряникова и Сплю.

— Что за деньги вы велели Клавдию Ивановичу передать мне? — спросил Сусанин. — Признаться, я сам собирался вручить вам сто рублей и уже с утра сходил и милицию, сказал, что вы меня шантажируете. Там переписали номера на дензнаках, мне осталось только отдать их и позвонить, чтобы за вами приехали, а тут вдруг от вас такой же подарок!

— Не фантазируйте, Адам Петрович, — сказал Саша. — Если б вы ходили в милицию, я бы об этом знал. А денег я никому не давал, это — недоразумение.

— Вот и я удивился, это так на вас не похоже… Клавдий Иванович, если эти деньги не Подряникова, то чьи?

Сплю пожал плечами: он запутался.

— Может быть, вы хотели подкупить меня, чтобы я вернул вам кресло председателя Домсовета, да постеснялись признаться?

Сплю вытянул руки по швам, ему хотелось сказать и «Так точно!», и «Никак нет!» — но он боялся промахнуться.

— Вы мне надоели, — сказал Сусанин. — Я вас спрашиваю-спрашиваю, а вы хоть бы пукнули в ответ. Забирайте деньги и ступайте на все четыре стороны.

Когда Сплю вышел, Саша сказал:

— Со вчерашнего дня положение изменилось, поэтому брать с вас пеню за то, что меня избил этот малолетний выродок, я не буду…

— У вас еще синяки не зажили, — перебил Сусанин, — советую повнимательней следить за словами, которые говорите.

— …Я потребую другой услуги: вы откажетесь от должности редактора.

— Хорошо, — согласился Сусанин, — но вы будете последним дураком, если поверите. Я подожду пару дней, пока ваша физиономия поправится, и нарушу слово. Нести в милицию заявление будет поздно, а что мне какое-то слово! Я уже жить не могу без лжи.

— Заявление оформят задним числом, и участковому сделают устный выговор за то, что он сразу не занялся этим делом.

— Пожалуй. Я и забыл, что у вас там рука, вытащившая вас однажды из дерьма, в которое вы вляпались с типографской бумагой… Зря я тогда не поднял скандал. Зачем я такой добрый?

Дверь кабинета отлетела в сторону, вбежал ответственный секретарь, лицо его сияло от блеска собственных глаз.

— Свершилось! — закричал он, пританцовывая.

— Что свершилось? — спросил Адам. — Мертвые встали из могил и требуют вернуть жилплощадь?

— Да! Только что звонил мой человек из обкома! Завтра первый поедет на ковер. Больше он первым секретарем не будет! Не будет! Понимаете вы — не бу-дет!

— Сейчас вроде не сезон секретарей-то снимать, — сказал Сусанин. — Обычно с первыми заморозками…

— Уже назначена комиссия по проверке деятельности кое-каких руководителей района! И знаете, кто ее возглавит?

— Наверное, тот, кто станет следующим первым, — предположил Адам.

— Этот человек — ваш злейший враг!.. — закричал ответственный секретарь, тыча в Сусанина пальцем.

— Сплю?! — удивился Адам.

— Он не потерпит вас на руководящем посту. Вы давно уже — бельмо во всех глазах!.. Бессмысленно перебираться из своего кресла в это: через месяц вы вообще приличной работы не найдете.

— Так у меня целый месяц в запасе! — обрадовался Сусанин. — Я еще успею всю кровь из вас выпить.

— Посмотри-ка на этого вампира, — сказал ответственный секретарь Саше, ухмыляясь и фыркая, как сытая лошадь.

— А тут и смотреть нечего. Однажды поспорили умный и дурак, кто из них глупее. Угадайте, кто победил?

— Победила дружба, — сказал Подряников.

— Ссориться со мной чрезвычайно вредно для здоровья, — сказал ответственный секретарь. — Мои слова разлагают нервную систему собеседника.

— Я понял. Вы метите вот в это кресло? В обход замредактора? — спросил Сусанин.

— Поживем — увидим.

— А парнишке вы что обещали?

— Это не ваше дело.

— Мое, — настырно сказал Сусанин. — Ответьте, Подряников, чем он вас купил? Своим креслом?

— Да, — ответил Саша, — и еще дипломом о высшем образовании.

— А может, переметнетесь в мой лагерь? Я подарю вам кресло замредактора и кандидатскую степень. У вас сколько классов? Восемь? Как раз для кандидата. Или хотите — директором типографии? Карманы набьете с верхом. Все мясники на вас молиться будут.

— Деньги для меня — не проблема. Я их везде найду.

— Но ведь деньги — грязь, и, следуя расхожей поговорке, вы — свинья, Саша, — вывел Сусанин.

— Ну и что, — ответил Подряников. — Ваша песня спета.

— Как знать, — сказал Сусанин. — Я тоже все эти годы утрамбовывал под собой почву, чтобы не провалиться вдруг. И может такое случиться, что очень скоро все буду решать я… из обкома.

— Это вы фантазируете, — сказал Саша

— О вас в обкоме даже не слышали, — сказал ответственный секретарь.

Сусанин вздохнул и ответил:

— Но вы только представьте, хоть на секунду, как было бы приятно смешать вас обоих с грязью, подождать, пока грязь станет пылью, и пустить по ветру…

— Вас легче смешать с грязью, — сказал ответственный секретарь, — куда ни ткни — всюду мягко.

— Я мог бы сразиться с вами, я даже уверен в победе, но, чтобы воевать, надо стать кретином вашего уровня, — сказал Сусанин — А мне противно. Ведь ребенка не заставишь строить куличи на помойке… К сожалению, такие, как вы, все песочницы превратили в помойки. Так что, возможно, мы еще дадим бой нетрадиционными методами, не ждать же, пока дерьмо перепреет.

…Из редакции Сплю побежал в «Незабудку», выпил две кружки спирта, разбавленного пивом, и стал пьяным.

— Хо-ро-шо! — говорил он, тараща глаза и двигая бровями, как автомобильными «дворниками». — Хо-ро-шо!..

Потом он печатал строевой шаг на мраморном полу, отдавал Незабудке честь и требовал за это денег. Сплю спал на ходу, и ему снилось, что он на параде. Забулдыги давились от хохота и захлебывались пивом, но отставному майору их смех казался оркестром и пробуждал усердие…

…Когда поздно вечером Чертоватая открыла дверь, на пороге стоял супруг и, протягивая деньги, шептал:

— У-го-вор-у-го-вор-у-го-вор…

VII.  ИГРА «ЗАЯЦ БЕЗ ЛОГОВА»

Один из участников становится «зайцем», другие — «охотниками». Еще несколько групп образуют кружки — «логова». Охотники преследуют бродячего зайца, стараясь загнать в логово и там «убить», а заяц бегает от них на кругу и считает до семидесяти.

Примечание. Запрещается зайцам пробегать сквозь логово.

Услышав стук, я поднимаю голову с подушки и вижу, как в просвете между дверью и полом топчутся подошвы ботинок. Потом в щель пролезает бумажка, которую сквозняк отвозит к кровати, и подошвы исчезают. Это повестка — явиться в военкомат к девяти утра четвертого апреля. Я смотрю на часы: двенадцать часов дня четвертого апреля. Такая «оперативность» веселит. Я складываю из повестки «голубя» и запускаю в открытую форточку. Пока он кружит у дерева петлями Нестерова, я чувствую себя хиппи, отказывающимся ехать во Вьетнам, и соображаю, что четвертое апреля — это вторник, а спать я лег в воскресенье после того, как накричал на Марину.

…И зря сделал. Не подумавши. Нельзя на нее кричать. Марина — ребенок, из которого взрослого не вырастишь, хоть тресни. Я и люблю ее не за то, что в нее вложил, и не за то, что нашел общего с собой, она мне — как дочь, которую не надо воспитывать, потому что она не перерастает тот рубеж, откуда начинается воспитание.

Потом я вспоминаю, что сегодня годовщина смерти моей мамы. Она умерла три года назад, когда я учился в десятом классе. Ее положили в больницу с аппендицитом, и все — знакомые, врачи и медсестры — в один голос и одним тоном успокаивали меня, что аппендицит — чепуха на постном масле. Но я все равно боялся за мать, ведь, кроме нее, у меня никого не было.

Оперировал заведующий отделением. Он не заметил, что аппендицит был гнойным. Может быть, думал о чем-то постороннем во время операции, может, его отозвали к телефону, и он забыл про все на свете… В общем, он не вычистил гной. И через три дня мама умерла от заражения крови в реанимации. Все три дня я сидел у дверей реанимации и у кабинета заведующего с коробкой конфет на коленях, которую мне велели подарить врачу после операции, но меня к матери так и не пустили.

Когда она умерла, я позвонил заведующему из автомата возле его дома. Ответили, что его нет и придет поздно. Я остался ждать у входа в подъезд. Было темно и противно, лампочка качалась на ветру, как колокол в руках звонаря, но свет до меня не добирался. Словно нарочно. Я стоял и глотал слезы. Около одиннадцати подъехала легковушка, из нее вылез заведующий с папкой и бутылкой коньяка под мышкой. Я побежал прямо на него и ударил по уху. Он стукнулся затылком о капот. Я пнул его ногой в живот и, когда он сполз на землю, зачерпнул горсть шоколадных конфет, сжал в кулаке так, что между пальцев брызнули малиновые струйки, и размазал по роже заведующего. Потом пошел домой, но шагов через десять споткнулся о камень. Этот камень я швырнул в лобовое стекло машины. Попал прямо в центр, и камень застрял в стекле. Оно разбежалось паутиной трещин, а камень стал похож на паука…

Одеваюсь, запираю изолятор и иду в кино перекусить. В Сворске всего две столовые, и днем народу в них больше, чем на демонстрации. Это объяснимо: на демонстрации ходят только сознательные и прикинувшиеся сознательными, а обедают все, от мала до велика. Поэтому я предпочитаю выкинуть двадцать пять копеек на билет, зато без давки и очереди, в тишине и спокойствии, сгрызть пару заплесневелых бутербродов.

У кассы толпится народ, жаждет смотреть в разгар рабочего дня какую-то чушь под названием «Слишком юные для любви». Ни о какой любви там, конечно, и речи нет, разве что о родительской, потому что фильм про детей и для детей — это я знаю наверняка. Просто два сворских кинотеатра борются за зрителя, хотя их никто не стравливает, не науськивает, конкурируют между собой по пережиточной привычке. В одном кинотеатре заключили негласный договор с райпищеторгом и торговали в буфете пивом, а в другом, куда я пришел, царил полный кавардак: здесь рядом с книгой жалоб висел обрывок плаката «У нас порядок такой — …»; здесь вторая часть плаката»…поел, убери за собой!» валялась на полу, недосягаемая для веника уборщицы, как и прочий мусор; здесь даже столы и стулья в буфете были о двух и о трех ножках. Зато названия картин перекраивались на вкус публики, обольщали и обманывали. Индийский фильм «Судья», собравший в «пивном» кинотеатре аудиторию из пяти человек, имел тут такой аншлаг, какой, наверное, не снился и сворскому вытрезвителю, потому что фильм по инициативе администрации стал называться «Альфонс в законе», и был разрекламирован афишей с мужиком в цилиндре, а в зрачках мужчины бегали голые девки: в правом — две, в левом — четыре. Кстати, художника кинотеатра уволили за эту мазню, а он просто не знал, что в нашей стране даже публичный поцелуй — порнуха, и целоваться позволено только мужчинам в шляпах, да и то в самом начале программы «Время»…

В кинотеатре есть тир, впервые я вижу его работающим.

Тир, наверное, придумали люди, которые очень хотели бы кого-нибудь прикончить, но не могли: боялись последствий, или возможность не представлялась. Ведь и троглодиты, когда не ловился мамонт, метали копья в его шкуру или в изображение, лишь бы время убить и голод обмануть. Я беру ружье и долго выбираю мишень: рука не поднимается палить по выползающим откуда-то медведям, выплывающим уткам, вылетающим глухарям. Вот если бы вылезла рожа Подряникова, я с удовольствием, даже чувствуя себя обязанным, всадил бы в нее все заряды. «Будь, что будет, — думаю я, — пальну наугад», — и закрываю глаза. Этот тир, наверное, был для слепых, потому что я попал в жестянку, изображающую Карлсона. Карлсон и не думал умирать от моего выстрела, наоборот, за его спиной затарахтел пропеллер, и он улетел. Потом вернулся и тут же умер — пропеллер заглох…

— Почему у вас из всех сказочных персонажей висит один Карлсон? — спрашиваю я мужика за стойкой, у которого щеки как два арбуза. — Попросите на складе Дюймовочку, Белоснежку, Василису Прекрасную…

Но мужик не отвечает, показывает мне кивком на бумажку, требующую не отвлекать работников от дела. Тогда я говорю:

— Вас, наверное, одно удовольствие — грабить! Купил патрон за три копейки, и забирай кассу. Но лучше это провернуть на последнем сеансе: денег наберется побольше.

— Я вот тебе ограблю, бандит! — вскидывается мужик. Но тут уже я показываю ему на бумажку и говорю:

— Не отвлекайтесь на разговоры, работайте, считайте пульки…

Выхожу из кинотеатра и думаю, что неплохо было бы показаться на работе, а оттуда зайти к Марине в ЗАГС.

Работа у меня — не бей лежачего, а если встанет — все равно не бей. Такую еще поискать. Платили бы за нее в два раза больше, я жил бы, как кот в сметане.

Попал я на нее так. Я вырос в областном центре и после школы пошел учиться в библиотечно-архивный техникум. Когда я его заканчивал, из Сворска пришел запрос на двух человек. В этом Сворске уже сорок лет гнила кучей библиотека, которую вывезли из монастыря перед тем, как монастырь взорвать. Подвал, где гнила библиотека, находился в том же доме, что и «Незабудка», но, так как пивная сама уже стала подвалом, то библиотека оказалась как бы на втором этаже, если смотреть в лужу.

О библиотеке вспоминали во все времена и во все времена забывали. Каждый новый начальник отдела культуры считал своим долгом осмотреть ее, взять пару книг и на досуге прикинуть: стоит с ней возиться или не стоит? Но, глядя в старославянскую вязь, как на клинописные каракули, не помня наверняка, русский он по паспорту или гражданин СССР, начальник приходил к мысли, что такое толстое и плотное духовное наследство лучше использовать в хозяйстве: вместо отломанной ножки кровати, как груз для засолки капусты и т. д. Наконец, нынешний начальник, не зная, за какой хвост тащить культурно-просветительное дело в массы, не зная, сколько будет трижды семь и почему лето сменяет осень, решился отправить разнарядку в наш техникум на двух специалистов. Умные люди подсказали ему, что один должен отреставрировать книги, а другой — составить каталог и опись. Другим оказался я после того, как утвердили ставки в штатном расписании. Причем утвердили невероятно быстро: начальник культурного отдела был виртуоз в этой области. Вместе с нашими он пробил еще и ставку уборщицы, обосновав тем, что в его туалете стоят два унитаза, и сидеть на двух унитазах сразу гораздо производительней. Уборщицу он так и не нанял, зато повсюду размахивал сэкономленным фондом заработной платы: «Вот так у нас, в культуре-то, народную копейку берегут!»

Человек он был незлой и бесполезный, командовал стулом, на котором сидел, столом, за котором писал, и всеми бумажками, которые ползали по столу: из одной папки — в другую.

Когда мы с реставратором прибыли и осмотрели фронт работ — гору книг по пояс, где мыши проделали ходы и выгрызли норы, — я почесал затылок и сказал начальнику культурного отдела:

— Здесь работы не меньше чем на год.

— Ха-ха-ха! На год?! — удивился культурный работник. — На все десять!

Правильно! Мудрый ответ советского руководителя! Зачем делать в один год то, что можно растянуть на десять, исправно получая зарплату, а иногда и требуя прибавки?

Трудности начались сразу. Наш начальник предпенсионного возраста — бывший директор школы, начинавший вместе со Столиком, но менее активный в дружбе с собесом на старости лет, — был твердо уверен, что все само собой падает с неба, а, если не падает, надо послать выпускников с классной руководительницей — они скинут. Проблем для него не существовало. Когда я сказал, что мне в Сворске негде жить, он ответил:

— Ну, ты сходи куда-нибудь, тебе помогут.

— А куда? — спросил я.

— Ха-ха-ха! Не знаю, — ответил предпенсионер, — контор много. Выбирай на вкус!

Я пригрозил, что уеду, а уволить меня нельзя, потому что я — молодой специалист и зарплату все равно получу, отсужу за все три года. Но начальника не проняло, он словно и не слышал, не желал считать ничьи деньги, бормоча, что до пенсии ему осталось меньше трех лет. Тогда я пообещал написать на него жалобу.

— Вам она здорово повредит, — сказал я, — ведь вы еще ничего не успели сделать, а на вас уже жалуются. Что же будет, когда вы засучите рукава?

— Ха-ха-ха! У меня рубашка-безрукавка, — ответил он, отправляя секретаршу и дерматиновую папку в поход по инстанциям.

Он все фразы начинал с «ха-ха-ха». Прежде чем что-то сказать, он хохотал. Веселый оказался дядя, но веселье это жило в нем не от большого ума, он заливался даже от показанного пальца.

Побегать начальнику все-таки пришлось, и комнату из него я вытряс — изолятор в женском отделении городской больницы. Но я оторвал его от главного дела и заставил бегать, потому он меня разлюбил, как всегда, давясь от хохота. Основным, главным делом начальника была ловля рыбы, сидя на подоконнике и свесив ноги, потому что окно его кабинета выходило к реке. Лишь изредка его отвлекали назойливые посетители вроде меня, и начальник расправлялся с ними, как с мухами. Червей ему копала секретарша, она же прикармливала рыб под конец рабочего дня. Видели ее, разбрасывающую кашу, и посреди ночи, а курьер, тридцатилетний детина, ходил в закатанных до колен штанах, чтобы в любой момент бежать к воде, выпутывать крючок из водорослей. Впрочем, по вторникам и четвергам предпенсионер не ловил рыбу, а, придя в кабинет и отдав распоряжения, запирал дверь, зашторивал окна и ложился на стол, свернувшись калачиком и засунув уши между коленок, чтобы телефонные звонки не тревожили сон… Следом за мной к начальнику пришел реставратор и сказал, что ему для работы нужны переплетный станок, картон, ледерин, клей… — целый список. Предпенсионер решил отшутиться.

— Ха-ха-ха! Что же ты, — говорит, — за переплетчик, если у тебя ничего нет?

— Не могу же я повсюду таскать за собой бумагорезательную машину!

— А я тем более не могу, я старенький, — ответил начальник. — Сиди и жди. Закажем тебе машину на следующую пятилетку.

Пришлось решать этот вопрос без начальника: мы пошли в типографию и познакомились с Сусаниным. Адам Петрович разрешил пользоваться своим оборудованием и материалами, а потом выставил такой счет отделу культуры, что исчерпал пятилетние фонды, и теперь своричи ждут не дождутся очередного съезда и новых финансовых инъекций в культурную жизнь. Правда, наш начальник от этого ничего не потерял, наоборот, он собрал краеведов-энтузиастов, организовал раскопки взорванного монастыря и из уцелевших кирпичей построил себе дачу.

Когда, наконец, мы взялись за дело, на наши головы полетели шишки со всех сторон Мы купили четыре обогревателя во влажный и холодный подвал, и тут же пришел пожарный инспектор, словно караулил нас под дверью, и оштрафовал на десять рублей. Мы выбросили обогреватели, но в «Незабудке» прорвало трубу, и от сырости расплодились блохи, и санэпидстанция тоже наказала нас материально, а за ней — опять пожарный: он сказал, что от сырости портится электропроводка. Организации, которым дано право выписывать квитанции, открыли в подвале золотое дно, индейское Эльдорадо, еще одну страну дураков. Нас штрафовали за то, что мы не вывешиваем флаг по праздникам; за то, что над нашими окнами грязно; за то, что под дверью мочатся, а мы не показываем туалет в двух шагах; за то, что кошки превратили подвал в кладбище… А обнаглевший пожарный сначала подарил нам электрочайник, а потом оштрафовал за то, что мы им пользовались. Он долго извинялся, но ничем не мог нам помочь — горел план. С тех пор реставратор ходит с чайником наверх и наливает пивом: от безделья он стал потихоньку спиваться.

Однажды мы облили из огнетушителя пожарного, который никак не мог погасить вечногорящий план, санэпидстации подарили конского возбудителя в бутылке из-под коньяка, а начальнику ДЭЗа показали «небо в алмазах». И все от нас отстали, словно и не было таких организаций. И мы зажили спокойно и радостно, общаясь с администрацией через кассиршу Таиру два раза в месяц.

Вообще, мы с реставратором очень скоро поняли, что в этом пришибленном городишке весь командный состав увлечен игрой «Не сделал сам — спроси с другого». Суть игры вот в чем: все участники окружают ведущего — простака-дурака — и стараются сесть ему на шею. Если же он награждает их пинками ответно, то все разбегаются в поисках другого простака. Второе правило гласит, что нельзя владеть простаком единолично, но и нельзя садиться таким дружным колхозом, что простак подхватит грыжу через два шага… Последнее, правда, редко соблюдается: простаков — пруд пруди, знай только пробивай для них ставки.

Я лезу в подвал и вижу, что стеллажи для книг, которые мы заказали плотнику пустить по всем стенам, и заплатили пятьдесят рублей из своего кармана, почти готовы. Реставратор читает книгу в зеленой плесени и отхлебывает пиво из горлышка чайника.

— Привет, — говорит реставратор. — О тебе никто не спрашивал.

— Я в этом не сомневался, — говорю я. — В субботу встретил начальника, так он от меня убежал, чтобы я чего-нибудь не попросил.

— Он уже и сам не рад, что связался с этой библиотекой.

— Почему ты не расставляешь книги по полкам?

— Жду тебя, — говорит реставратор. — Ты же будешь составлять опись и должен знать, где что стоит.

— Я начну сразу, как только художник вырежет штампы для книг и у нас будут деньги, чтобы с ним расплатиться. Кстати, Адам Петрович выпросил для нас каталожный ящик в городской библиотеке.

— Он хороший человек, — говорит реставратор.

— Единственный коммунист в этом городе, который еще не прекратил свой партбилет в хлебную карточку, — говорю я.

— Может, бутылку возьмем? — предлагает реставратор.

— Что ты читаешь? — спрашиваю я.

— Апокриф какой-то. Только плохо видно: мыши гадят прямо на страницах. Возьми после меня — интересно.

— Лучше почитай вслух.

— «Иисус сказал: Если те, которые ведут вас, говорят вам: Смотрите, царствие в небе! — Тогда птицы опередят вас. Если они говорят, что оно — в море, — тогда рыбы опередят вас. И если говорят, что — в земле, — не верьте им, потому что там царствие кротов. Но царствие внутри вас…»

— Что тут интересного? Банальная истина, что только в душе я себе хозяин.

— Давай позвоним предпенсионеру и спросим, где его царствие.

— Он за себя-то работать не хочет, а ты еще требуешь, что бы он вытянул работу Христа на общественных началах. Вот будет субботник, тогда и спроси.

— …«И еще сказал: Наступят дни — вы будете искать меня. Вы не найдете меня.»

— Не про нас. Да и вообще мура все это. И так ясно, что надо делать, без всяких учителей.

— Я, наверное, сегодня нажрусь, — говорит реставратор. — Составишь мне компанию?

— Шел бы ты к «плотникам», — советую я. — Стал бы их идеологом, раз у тебя мозги чешутся.

«Плотники» — это ансамбль песни и пляски допризывников при районном отделении ДОСААФа, набранный из учащихся столярного ПТУ. Они считали, что советская экономика вот-вот развалится, и били всякого, кто отказывался покупать рыбные котлетки и томатную пасту. Райком боялся с ними связываться, чтобы не выглядеть поборником экономического развала…

— Малолетние кретины, — говорит реставратор о «плотниках». — Зачем строить столярное ПТУ в городе, где нет ни одной мебельной фабрики?

— Вот именно за этим, — говорю я и иду к выходу.

— Посиди, — просит реставратор, — тошно одному напиваться.

— Меня, наверное, скоро в армию заберут.

— А библиотека? — спрашивает реставратор. — Я один не вытяну. Я вообще один ничего делать не умею, даже зайцем в автобусе ездить. Меня не учили.

— Библиотека будет гнить дальше, ждать следующего предпенсионера… И я думаю, нам ее все равно не спасти, все равно ее зальет дерьмом из «Незабудки» или крысы доедят. И если я еще что-то делаю, то только потому, что мне в детском саду вдолбили: всякая работа в нашей стране — почетна, даже бесполезная, — говорю я и выхожу на свежий воздух. Настроение мое совсем падает, и хоть как-то поднять его может одна Марина, потому что с ней не надо притворяться и предъявлять себя с отдельных удобных и выгодных сторон, как бракованный товар или социалистический реализм. В нее хочется вылить себя целиком со всем дерьмом и розами.

Марина была сиротой и выросла и пригородном интернате для умственно-неполноценных детей, потому что в тот момент, когда ее оформляли, в нормальном детдоме не было свободных коек. А потом про нее забыли, как про всех, о ком помнят с детства… Когда она подросла, ее определили дежурной сипелкой и держали среди воспитанниц за самую смышленую. Большинство же девочек из интерната отправлялось на вечное поселение в психиатрическую больницу. Будь у этих урожденных алкоголичек и наркоманок родные, может быть, их и выпускали бы на свободу под ответственность нормальных родственников. А без такого поручительства они гнили в сумасшедшем доме. Правда, Марина кое-кого из них навещала.

Однажды в интернат приехал председатель химзаводского профкома с подарками, увидел Марину, бросил подарки и влюбился. Он прописал ее в заводской квартире и собрался утолять там свою страсть. Тут вмешался Сусанин, нажив себе очередного врага. Председатель пустил слух, что Сусанин забрал Марину в личное пользование, но первый секретарь заткнул ему глотку выговором. Адам Петрович перевел Марину на работу в ЗАГС, потому что в интернате она совсем белого света не видела: по ночам меняла горшки и утки у детей, а днем отсыпалась. Потом появился я, и Сусанин сдал Марину под мою защиту.

Весь ЗАГС занимал одну комнату, посреди которой стоял круглый стол. За столом сидели четыре делопроизводительницы. Марина оформляла браки, старуха напротив — разводы, женщина слева выдавала свидетельства о смерти, справа — о рождении.

Где-то в кустах на окраине строился уже десять лет Дворец бракосочетания. «Зеркало» называло эту кучу бетонных плит красивым словом «долгострой», как будто строили что-то величественное и грандиозное — Парфенон и пирамиду Хеопса под одной крышей. Но мебель, которую заказали к пуску дворца, как назло, пришла в запланировавши срок, ее сложили штабелями вдоль стен в коридоре старого ЗАГСа так, что невесты, носившие трусы пятидесятого размера и больше, лишились счастья выйти в Сворске замуж.

Когда Сусанин повел меня знакомиться, то тоже застрял. Я вошел один, и Марина спросила:

— У вас кто-нибудь родился или умер?

— Нет, — сказал я. — Я пришел жениться на вас.

— А чем я лучше других? — спросила Марина.

— Вы похожи на розовый куст после дождя.

…Потом Сусанин сказал мне, что это — безнадежная метафора. «Поклонник красоты оборвет куст, ненавистник — растопчет; в любом случае куст — не жилец». Ему видней. Ведь он не понимает людей и вещи буквально, ищет их суть в сравнениях. А я даже не уверен, что сам придумал эту фразу…

Но Марина после моих слов стала вылитый куст.

— Тогда заполните бланк и заплатите пошлину — рубль пятьдесят, — сказала она.

Тут в окно влез Сусанин и заявил, что дело терпит…

А дальше было как в сказке. Я сказал, что люблю ее, и Марина ответила мне взаимностью. Мы поклялись любить друг друга, пока не надоест, и поцеловались… И вечером я принес в ее квартиру свой чемодан… И председатель профкома, видя, как рушится его последняя надежда, хотел искусать меня по дороге, но я отогнал его палкой.

Правда, дальше невинных поцелуев наша совместная жизнь не пошла, хоть мы и целовались все вечера напролет. Марина оказалась такой беззащитной и доброй, что мне было неудобно просить о чем-то человека, который и так никому никогда ни в чем не отказывает. Я думал, она сама как-то попытается. Ведь чувствовала она, что я не импотент, но ей, вероятно, и в голову подобное не приходило. Только однажды она прижималась ко мне искренне, обнимала в постели, но любовью здесь не пахло. Просто у нее разболелись почки, а у меня в это время был грипп, температура 39°, и Марина использовала меня вместо грелки…

Я захожу в ЗАГС с кактусом в горшке, который украл в кинотеатре. Марина обожает флору. В аптеке, поликлинике, химчистке — везде она отрывает по отростку или кустику и потом сажает дома. Поэтому карманы ее и сумка вечно набиты листьями сансевьеры, герани, лимона, побегами аспарагуса, вьюнка, азалии…

Еще я купил цыпленка в зоомагазине. Все покупали, и я купил. Все брали по десять штук, чтобы вырастить на балконе за лето и осенью иметь свою птицу, а я взял по дурости. Цыпленок был легкий, как комок свалявшейся пыли, и еле слышно тикал будильником…

Марины в конторе нет: старухи говорят, что она заболела. Я бегу к ней, и у дома меня хватает за рукав Столик, протягивая одну ладонь, а другой зачем-то постукивая себя в грудь. Я не знаю — зачем? Вообще, в его движениях много необъяснимого.

— Извините, — говорю, — но я вам руки не подам.

— Зря, молодой человек, мои руки чисты… Вот что, незачем нам жить как кошка с собакой. Мы теперь в одной упряжке руководящего совета…

— Домсовет не сегодня-завтра концы отдаст. Для этого Сусанин и включил себя, меня и вас — лебедя, рака и щуку. Юродивых заменил убогими, а вас оставил как реликт, или пожалел, или — из собственных соображений. Он сцепился со Сплю и с вами только потому, что вы придумали один способ, как убивать время, а он — другой. Вот Сусанин и хочет доказать, что его способ веселее. Для этого надо уничтожить Домсовет. И он его уничтожит, вот посмотрите. А я не хочу придумывать никаких способов, я хочу трудиться, а не слоняться по улицам. Но вероятно, работать мне не дадут. Да точно не дадут! По рукам ведь бьют, если хочешь взять с земли орудие труда…

— Нет, вы меня не убедили. Новая, помолодевшая гвардия Домсовета будет работать на износ. Так всем и расскажу…

— Да что тут нового? Фамилии на доске объявлений?… Чтобы создать что-то новое, нужно силу прикладывать. А она есть только у энтузиастов. Кто тут энтузиаст? Я? Или Сусанин? Мы без всякого напряжения зарплату получаем по календарю. А у вас пенсия больше, чем моя зарплата…

— Вы пенсией не попрекайте. Я ее заслужил…

— Вот именно, слуга всех господ…

— Кто вам разрешил обзывать меня?..

— Письменный приказ еще не готов, — говорю я.

— Почему вы не уважаете?..

— А почему я должен уважать?

— Хотя бы потому, что я старше! Хотя бы из простой вежливости! Из приличия, наконец!

— А меня доконали приличия! И вежливости такой я не понимаю. Не понимаю, почему я должен протягивать вам руку, если у меня чешется нога дать вам под зад, раз вы встали поперек дороги.

— Вы, молодой человек, просто дрянь, невоспитанная дрянь!

— Просто я сказал, что думал. Даже еще не сказал, сейчас скажу, слушайте: вы, Столик, бесполезный человек, вы всю жизнь не делали ничего, от вас и не останется ничего, кроме гумуса на совхозных полях. Вас даже коллеги-дармоеды не уважают. Ваше счастье, что вы родились в стране, где пять работяг могут прокормить десять бездельников и при этом терпеть их рядом с собой, даже терпеть, чтобы пустозвоны жили лучше них и руководили ими. Но лично я вас терпеть не намерен: вы мне противны до блевотины. Сплю — его хоть природа бездельником создала, вы — сознательный бездельник!

— А работяга ты, что ли, хорек вонючий? Ты меня кормишь?

Столик-таки напросился, я даю ему пинка, и он летит на газон. Но ненароком я давлю цыпленка в кармане. Выкидываю трупик в урну. Думаю, если покажу, мы его три дня хоронить и рыдать будем.

…Что я за человек? Почему всю жизнь кого-нибудь душу, бью? С тех пор как научился сжимать ладошку в кулак. Я даже бил своего учителя — тренера по боксу. Невероятная скотина — он курил в спортзале, где и так дышать нечем, но это еще можно бы перетерпеть. Хуже было, что он постоянно ругался матом, словно других слов и не знал: только мат плюс боксерские термины. Я мирился три года, но однажды, когда он готовил меня персонально к соревнованиям и орал, потому что у меня никак не получался боковой удар, я все-таки съездил ему по уху — так он меня достал. А этот сорокалетний бугай рассвирепел и ответил мне — тринадцатилетнему мальчишке — голым кулаком, без перчатки. Нос мой, конечно, захрустел и прилип к щеке, а кровь приклеила его…

Пока Столик барахтается в кустах, я думаю: «А правда, из какой я категории бездельников? Наверное, из категории вынужденных, из самой массовой… Надо бы предложить Сусанину организовать Союз временно нетрудоспособных…»

В квартире Марины я застаю такую картину: посреди кровати, поджав ноги и укрыв их пледом, устроилась хозяйка; с обеих сторон от нее чинно сидят Путаник и Кавелька, зажав ладони между ног.

Марина визжит от радости:

— А я решила, что ты уехал навсегда! Вчера Адам ходил в изолятор, но ему никто не открыл.

— Чем ты больна?

— Расстройством, — говорит Марина. — Я расстроилась, когда решила, что ты уехал, и мне стало плохо, холодно, гадко. Меня тошнило без тебя.

Я тоже сажусь на кровать, и Марина забирается на мои колени. Она кладет голову мне на грудь и просит:

— Не уходи больше, ладно?

— Ладно, — обещаю я.

Так мы сидим и молчим, потому что Марина уже спит. Когда на дворе становится темно, она открывает глаза, прыгает на пол и улыбается:

— Вот я и выздоровела!

Путаник и Кавелька тоже чуть не прыгают от радости. Они берутся за руки и начинают водить вокруг Марины хоровод.

— На-ко-нец-то! На-ко-нец-то! — поют они с интонациями Сплю.

— Что «наконец-то»? — спрашиваю я.

— Марина поправилась, — говорит Кавелька, прекращая народный танец. — Теперь мы пойдем в ЗАГС, и Миша станет моим мужем, а я, если соглашусь, его женой.

— Мы с воскресенья сидим тут и ждем, когда Марина выздоровеет, — говорит Путаник.

«Господи! — думаю я. — Кто же в этой стране работает?»

— Почему вы не могли ждать на работе? — спрашиваю я наивно.

— Мы боимся расставаться. У Кавельки предчувствие, что если мы расстанемся, то судьба уже не сведет нас. А это — несчастье для нас обоих. Так мы решили.

Ну, что Кавелька — набитая дура, я знаю. Однажды в аптеке на моих глазах она купила противозапорные свечи и спросила провизора, нужно эти свечи, вставив в одно место, поджигать или они сами сгорят? Но Путаник! От него я не ожидал такого расслабления мозгов.

— Значит, вы высиживаете здесь свое счастье? — спрашиваю.

— Бежим скорее в ЗАГС, Марина, — одновременно со мной требует Кавелька.

— Но я тоже боюсь расставаться с Иваном, — улыбается Марина.

— Милый Ваня, — умоляет Кавелька, — бежим, пожалуйста, с нами.

— Давайте хоть поужинаем сначала, — предлагаю я.

— Но в доме нет ни крошки, — улыбается Марина.

— Адам вчера доел последнюю рыбную консерву, — подтверждает Путаник.

— ЗАГС уже закрыли, — говорю я.

— У Марины есть ключ от двери, — объясняет Кавелька.

— И ключ от сейфа, где лежит печать, — объясняет Путаник.

Деваться некуда — я соглашаюсь

Марина снимает халат, и я говорю, напустив в голос строгость:

— Марина, в комнате мужчины. Разве ты не стесняешься их?

— Нет, — улыбается Марина. — Мы с девочками, когда переодевались, ни от кого не прятались.

— Теперь тебе придется прятаться: ты не в детдоме, и уже взрослая девушка. Собирай свои тряпки и дуй в ванную.

— Хорошо, я буду стесняться, — улыбается Марина. — Хочешь, я буду спать в одежде?.. У нас была такая девочка — ее никто не мог раздеть…

Мы приходим в ЗАГС, зажигаем свет и садимся за круглый стол, положив руки на зеленое в кляксах сукно, как будто ночь напролет собираемся играть в карты. Мне достается грустное место регистраторши смерти.

Марина вынимает из стола бумаги и через одну сдает их жениху и невесте.

— Заполните эти бланки, — улыбается она. — Предупреждаю, что неверно указанные сведения могут повлечь за собой расторжение брака.

Кавелька и Путаник смотрят друг на друга с подозрением, потом дружно сопят и хватают ручки. Кавелька черкает скорописью, словно боится забыть о себе что-то, Путаник выводит крендельки и завитушечки, словно пытается что-то вспомнить. Пока они пишут, Марина забирается мне на колени, и мы резвимся, как две собачки. Потом я плачу пошлину, потому что жених с невестой выше денег, а Марина выписывает «Свидетельство о браке». Кавелька расписывается за себя и за свидетеля жениха, а Путаник — за себя и за свидетельницу невесты. Я включаю электроколымагу, из которой тотчас ревет марш Мендельсона, отштамповываю паспорта и вручаю молодоженам. Кавелька ревет в голос и трясет головой, а Путаник так смущен, что закрывает лицо развернутым паспортом, и на лбу Миши отпечатывается непросохший штамп. Вдруг меня осеняет, я даже подпрыгиваю:

— Марина, давай тоже станем мужем и женой!

— Ой, как здорово! — радуется Марина и хлопает в ладоши.

Кавелька тоже радуется и тоже хлопает. И даже Путаник бьет ладонь о ладонь.

Мы тотчас строчим анкеты и еще одно «Свидетельство о браке». Потом Марина встает на одном краю стола, а я — на противоположном.

— Иван, — улыбается Марина, — ты ведь согласен взять меня в жены?

— Да, — говорю я.

— А я? — улыбается Марина. — Я согласна стать твоей женой? — Она обегает полукруг стола, берет меня за руку и говорит: — Я и подавно согласна.

И возвращается на свое место:

— Объявляю нас мужем и женой!

Вот так-то! Путаник заводит шарманку с Мендельсоном, а я беру Марину на руки и обношу вокруг стола, как приз.

Тут даже мне становится весело.

— Пойдемте в ресторан! — предлагаю я. — Не каждый же день женишься!

Путаник смотрит на часы и издыхает с облегчением:

— Ресторан закрыт.

— Тогда пойдемте к моей жене и будем пить фирменный напиток Сворска: уж бутылка гидролизного у любого таксиста есть!

— Зачем покупать? — спрашивает Путаник. — У меня в портфеле всегда лежит такая бутылка.

— А еду можно попросить у Фрикаделины, — улыбается Марина, — или у Любки.

— Мы с Мишей поспешим ко мне, — говорит Кавелька, — я вся горю. Я так долго ждала, что у меня не осталось сил на праздник.

— Что ты ждала? — улыбается Марина.

— Когда, наконец, Миша станет моим мужем по-настоящему, когда два наших тела и две души сольются в одно и в одну на узенькой девичьей кроватке, и только сноп лунного света встанет вуайером над таинством любви да ветви за окном, шелестя и напевая…

— Но Миша уже стал твоим мужем по-настоящему, — перебивает Марина.

— Нет, еще не стал. Я лучше знаю, я чиста, как весталка, — утверждает Кавелька. — Он, правда, порывался, негодник, но я не позволила.

Путаник сопит в оправдание.

— А как же становятся «по настоящему»? — улыбается Марина. — С помощью снопа и ветвей?

— Разве ты не знаешь? — спрашивает Кавелька.

— Нет, — улыбается Марина.

— Иди сюда. — И Кавелька шепчет моей жене на ухо таинства любви.

— Как интересно!.. — говорит Марина, прямо-таки засовывая ухо в Кавелькин рот; но я ждал, что она сильнее удивится. — Я тоже хочу попробовать. То-то я думала… А это можно делать с любым мужчиной или только с Путаником?

— С любым, кроме Путаника, — говорит Кавелька.

— Тогда расскажи об этом же Ивану.

— Я все знаю, — говорю я.

— Знаешь? — удивляется Марина. — Тебе Путаник рассказал?…

Мы гасим свет, запираем двери и расходимся в разные стороны.

Возле дома я говорю Марине:

— Давай заглянем к Адаму Петровичу! Вот он за нас порадуется.

— Конечно, заглянем, — соглашается Марина, — хоть мне и хочется поскорее попробовать.

Нам открывает Фрикаделина, в глазах — слезы.

— Что случилось? — пугаюсь я, потому что первый раз вижу Фрикаделину плачущей.

— Нашего секретаря сняли с работы, — всхлипывает Фрикаделина, — а мой дурак заявление написал. Не буду, говорит, ждать, когда выгонят.

— Давно это случилось? — спрашиваю я.

— Днем, — отвечает Фрикаделина.

— А где Адам Петрович? — спрашиваю я.

— В типографии.

Мы бежим туда, и еще от дома я замечаю, что на крыше типографии стоит, как печная труба, столб света, а из столба валит дым, словно исток Млечного Пути. Мы припускаем еще быстрее. Какие-то полуночные зеваки думают вслух, вызывать — не вызывать пожарную команду. На проходной — никого. Перепрыгивая через три ступеньки, я влетаю на чердак, ногой пинаю дверь с этикеткой «Директор» и первое, что вижу, — черный металлический ящик на длинных ножках, в котором уличные продавцы готовят шашлык. Из мангала и валит дым в открытое на крыше окно, а Семенов мешает в мангале кочергой, кашеварит. Сусанин сидит за столом в клубах дыма, и вокруг его головы летают траурные бабочки — клочья горелой бумаги. Лицо Сусанина страшного цвета. В такой цвет выкрашены стены сортира на Сворском вокзале. Адам Петрович кидает в огонь целые охапки бумаг и даже папки, а Семенов старательно их ворошит, чтобы горело быстро и без остатка.

У меня отлегает от сердца. Я плюхаюсь на стул возле двери и говорю:

— Ну и напугали вы меня, Адам Петрович! Я уж решил, что вы типографию с горя подпалили.

— С какого горя? — спрашивает Сусанин, раздирая стопу приказов.

— Разве ничего не случилось? Секретаря не сняли?

— Ровным счетом ничего не случилось, — говорит Сусанин. — Я сжигаю свой архив. Зачем он преемнику?

— Может, еще успеете дело поправить? Может быть, что-то само собой изменится?

— Поправить? — переспрашивает Сусанин. — Не стоит ничего поправлять.

— Идемте спать, Адам Петрович. Ляжем, как в сказке: утро вечера мудренее. За ночь обмозгуете ситуацию, глядишь, придумаете какой-нибудь неожиданный ход и выпутаетесь.

— Вот я как раз и выпутываюсь! — кричит Сусанин, бросая в огонь гроссбухи.

— Они не сгорят, — говорит Семенов, — надо было порвать в клочья.

— Знай помешивай! — командует Сусанин.

— Зря вы так быстро руки кверху подняли. Лучше места, чем у вас, во всем Сворске не сыщешь.

— Я не сдаюсь и не собираюсь ничего искать. И потом — мирное население в плен не берут.

— В мирное время, — добавляет Семенов.

— Да замолчишь ты, наконец! — кричит Сусанин. — Хоть раз можешь обойтись без сентенций?!

— Я вот тебе поору на меня, — грозит Семенов кочергой.

— Зачем же вы подали заявление, — спрашиваю я, — если не сдаетесь?

— Зачем? Да не понравилось мне, что моя тринадцатилетняя дочь заговорила обо мне в перфекте. Нашла в семье покойничка!.. Мне стыдно перед своим ребенком! Никому не стыдно — а мне стыдно!

— Что же она такого ужасного сказала?

— Да говорит: «Мой отец жил, потому что его родили. Он умел только пить-есть, гадить и смотреть в окно по вечерам, строя при этом такую грустную физиономию, словно на улице осталась вся его жизнь. Каждый день этот трус ходил на работу, которую ненавидел, и боялся уволиться, чтобы не потерять то, что у него было: вытертый палас, замусоленное кресло, магнитофон с отжившими песнями и хрустальную пепельницу на журнальном столике. Он продал вечное, чтобы за зарплату существовать в преходящем и владеть своей рухлядью на правах личной собственности. Он превратился в марионетку, которую дергали вещи, вернее, барахло. А ведь в детстве подавал надежды вырасти порядочным человеком».

— Антонина уже задумывается о вечном и преходящем? — спрашивает Семенов.

— Нет, вечное я от себя вставил.

— А пепельницу?

— Пепельница — тоже отсебятина.

— Что же сказала твоя дочь?

— Неважно.

— Ничего она и не говорила, — решает Семенов.

— Так скажет, если я не уволюсь.

— Но как вы собираетесь жить без работы? — спрашиваю я.

Сусанин машет рукой:

— Все равно на этой работе я чувствую себя безработным. Семь лет сижу на чемоданах и все не решусь подхватить их и убежать сломя голову. Паяц гороховый, который сам себя развлекает, пытаясь скоротать время до пенсии, спастись от обвинения в тунеядстве и встать в ряды Столика и Сплю. Вдолбили в школе, что у нас каждая личность развивается в полной гармонии с обществом, и я сидел, ждал до седины в висках, когда начнется мое гармоничное развитие. Господи, сколько идей погибло во мне! За что у меня отняли меня?! За что превратили в живую разнарядку?! В чем я провинился?! В чем моя вина?! Хватит! Сегодня я стал жмотом. Больше не отдам даже дня своей жизни. Пусть не просят. И наконец-то перестану чувствовать себя увядшей проституткой.

— Все равно мне непонятно, чем вам вдруг не угодило кресло директора, — говорю я. — Все мы — разнарядки. И в любом другом месте вас ждет то же самое.

Сусанин кладет ноги на стол, как янки:

— Понимаешь, Иван, я — одержимый. Когда я был чуть моложе тебя, я открыл себе мир античных лириков и влюбился в одного из них. С тех пор я хочу целыми днями читать его, думать о нем и писать, чтобы другие тоже узнали, какой великий и сладкоголосый поэт был Пиндар, и почему даже пчелы строили соты на его губах. Когда меня сослали в Сворск, я сказал себе: плюнь на эту принудительную полутюремную работу, делай кое-как, лишь бы отвязались, но трудись по выходным, пиши свою книгу. «Книгу восхищения Пиндаром». Когда никто не скажет тебе, что ты лодырь и объедаешь государство, когда другие пьют пиво или спят перед телевизором — делай дело. Делай хоть для себя, если никому это не нужно. Ведь такую работу и работой не назовешь, — это удовольствие!.. Так говорил, говорил я, но ничего у меня не получалось. Все выходило кое-как: и принудиловка, и удовольствие. Чтобы заниматься филологией всерьез, надо иметь под рукой государственную библиотеку, и не одну. А когда мне было ездить в Ленинград и в Москву? Кто отпустил бы меня на год в творческую командировку, если я нужен здесь заниматься не своим делом…

— Хватит хныкать, — говорит Семенов. Но Сусанин не обращает на него внимания, он нашел благодарного слушателя.

— …Вся беда в том, Иван, что не один я полоскаю нос в чужой тарелке. Миллионы не смогли стать тем, кем хотели, и живут теперь, как в парнике: растут по потолку на дозволенном уровне; а другие миллионы стали тем, кем им ни в коем случае быть нельзя. А что может страна, в которой люди заняты не своим делом, в которой отставные майоры и прирожденные фарцовщики лезут в журналистику, а дипломаты и математики руководят банями? Ничего такая страна не может! Ничегошеньки!.. Мировая история кишмя кишит откровенными глупостями и преступлениями, но наша молодая страна по количеству совершенных ошибок и просчетов впереди всех на голову, всех государств, всех цивилизаций, всех эпох. Одной экономики хватило бы на лидерство. Правда, пока слабо изучена индийская культура Мохенджо-Даро. Будем уповать на то, что ее правители были еще более бестолковые. Другой надежды нет.

— Теперь понятно, почему вы любите Древнюю Грецию: вас просто тошнит от современности, — говорю я.

— Не совсем так, — отвечает Сусанин. — Однажды я взял Большую энциклопедию и выписал имена людей, которые по-моему, сделали что-то новое и полезное для человечества Половину списка заняли древние греки.

— Они стояли у истоков, это объяснимо… Но почему вы никогда не рассказывали о Пиндаре мне с Мариной?

— В бытность мою школьным учителем, я однажды рассказал о нем детям. За это меня прозвали Пиндармотом.

— Плюнули в душу, — поясняет Семенов.

— Теперь вы вернетесь в Ленинград? — спрашиваю я.

— Дураков нет, — отвечает Сусанин, — никто не поменяет квартиру в Ленинграде на весь Сворск.

— Только что ты утверждал, что кругом одни дураки! — возмущается Семенов.

— Что же вы будете делать? — спрашиваю я.

— Куплю баян и пойду по квартирам петь Пифийские песни. Потом напишу книгу, как я ходил по квартирам. Научной работы не получится, но я хоть буду ублажать себя.

— И станешь блаженным, — говорит Семенов. — Впрочем, ты им уже давно стал.

— А вы не сопьетесь? — спрашиваю я.

Но Сусанин не отвечает мне. Вместо ответа он оглядывает кабинет, крутя головой, как подсолнух, потерявший солнце сладко зевает, засовывая кулак в рот, и говорит:

— Кажется, все сожгли. Можно еще типографию напоследок подпалить. Сыграем в Нерона? Кто будет водить?

Я притаскиваю из коридора огнетушитель и заливаю мангал. Мы выходим из кабинета, и Сусанин, заперев его, выбрасывает ключ.

— Зачем? — спрашиваю я. — Завтра же искать будете.

— Пусть за этой дверью краеведы создадут музей самого неустроенного человека в мире! И пусть взимают плату за вход с тех, кто занят своим делом! — говорит Сусанин. — Попрошу ван дер Югина, он сделает так, чтобы вышло по-моему.

На проходной мы застаем Марину и не решаемся ее будить, Я беру Марину на руки и несу домой. По дороге мне помогает Адам Петрович…

VIII.  ЗАГАДКИ — ОТГАДКИ

Загадка: Адам, И, Бутылки сидели на стене. Сусанин и сантехник свалились во сне. Кто остался на стене?

Отгадка. Ван дер Югин

Загадка: Сколько дураков можно получить из одного умного?

Отгадка: Одного дурака.

— Почему небо белое? — спросил Сусанин.

— Это потолок.

— Значит, я дома.

— Одевайся и иди на работу, — сказала Фрикаделина и кинула в мужа штаны.

— Я вспомнил. Я уволился и могу спать, сколько хочу.

— А ты забери заявление.

— Поздно, — ответил Адам и сладко потянулся.

— Если отец не пойдет на работу, я тоже не пойду в школу, — решила Антонина.

— Правильно. Нечего там делать, — сказал Сусанин. — Я тебя сам всему научу.

— Дурак! — сказала Фрикаделина. — Господи, зачем я с тобой связалась! — И она заплакала…

— Сколько раз я доказывал тебе, Фрикаделина, как я умен! Каждый раз ты соглашалась, но через неделю забывала. Ты подобна автомобильной шине: покатался — подкачай.

— Да что толку от твоих мозгов, если ты дурак! Где ты шляешься целыми днями? Ты забыл, что у тебя есть семья? Забыл, что у тебя растет дочь?

— Ты забыл про меня, — сказала Антонина.

— Не может быть! — сказал Сусанин.

— Может, — сказала Антонина

— Родители, которые мало занимаются детьми, не вправе потом требовать, чтобы дети были похожи на них. А я потребую, дочка. Давай заниматься. Какой первый урок?

— Алгебра.

— Скучный предмет… А второй?

— История.

— Прекрасно! Тема?

— Кажется, греко-персидские войны. Сейчас в дневнике посмотрю.

— Кто командовал афинянами при Марафоне?

— Мильтиад.

— Чей он был потомок?

— ?..

— Двойка.

— А сам знаешь?

— Знаю, конечно. Потомок Аякса.

— Кто же так ведет урок, учитель? Сначала надо рассказывать, а потом спрашивать по написанному в учебнике.

— О чем же рассказывать? — спросил Адам.

— О чем будешь спрашивать, — ответила Антонина. Сусанин повернулся на спину, заложил ладони за голову и уставился в потолок.

— Ну, слушай, — сказал он. — Жил-был на свете гоплит…

— Объясни, кто такой гоплит.

— Вооруженный человек, ополченец… Не перебивай меня, по утрам тяжело фантазировать. Лучше закрой глаза и представь.

Дорога. Она тянется по холмам, с горы — в гору, юлит и петляет, как хочет, и ржавая выгоревшая на солнце трава бежит за ветром, а ветер гонит облако пыли по пустой стране, точно беспутный мальчишка — выводок цыплят по двору. Гоплит торопит себя и все время смотрит на мыски: ему кажется, что дорога так летит под ногами и приближает цель. Лицо гоплита морщится, и он не может согнать морщины, потому что скулы перекосило от боли. А ноги не гнутся, ноют от усталости и цепляются одна за другую, шлем давит голову, панцирь мешает вздохнуть полной грудью, поножи липнут к икрам, щит оттягивает руку. В палестре это называлось гоплитодром — бег в доспехах, на выносливость. Но в палестре дальше двух стадиев не бегали…

— А куда он бежит?

— Закрой глаза…

От Марафона до Афин — двести сорок стадиев. Скороход, вроде Фидиппила, уже давно был бы в городе, думает гоплит. Когда его отправили на Пелопоннес узнать, будут ли спартанцы участвовать в битве, он на другой день прибежал в Лаконику. Но Фидиппил не сражался перед этим с мидийцами, бежал налегке, и ноги — его ремесло…

Из-под бронзового шлема на скулы падают капли пота величиной с горох, и гоплиту кажется, что это мухи ползают по лицу. «Беги! — подгоняет он себя. — Надо бежать! Через „не могу“. Стратеги поручили тебе сообщить, что афинское войске вступило в бой с мириадами варваров и сражалось доблестно. Аттика не покорилась Дарию, хоть Эллада и предала ее. И в начале пути грудь твою распирало, так хотелось крикнуть, чтобы и в Беотии, и в Мегарах услышали о победе, а теперь ты не можешь даже вздохнуть толком, и до цели еще далеко, и Эридана не видно, хотя полоса маслин впереди…»

— Это кто такой, Эридан?

— Ручей…

Внутренности гоплита иссохли и тлеют — солнце раскалило доспехи, — и ему кажется, что сейчас он вспыхнет, как вязанка хвороста в костре. Глухо бьется сердце, точно угодившая в сети птица, гонец хочет попасть в его ритм и бежать, не чувствуя проклятого стука, но сердце опережает, кажется, оно быстрее и выносливее ног… и гоплит задыхается. Проводит разбухшим языком по губам, и во рту остается горький привкус пота, грязи и крови. Гоплит хочет плюнуть и не может, хочет протереть губы ладонью — и нечем: рука со щитом онемела, а та, в которой копье, болтается как веревка…

— Бедненький, — сказала Антонина.

…Нога вдруг подворачивается на остром камне, и гоплит, не в силах сдержать тело, падает перед гермой. Каменный бог смотрит вперед, на дорогу, ползущую в Афины. Лицо у него тоже уставшее, все в пыли и грязных подтеках. Помоги мне, Гермес Дорожный, стонет гоплит, и до него доносится меканье. Гоплит поднимает голову и видит, что упал в двух плефрах от ручья. Там, вдоль берега, стоят белая полоса коз и забор маслин. Гоплиту кажется, что козы выпьют всю воду. Он пытается ползти и сдирает запекшуюся кровь на ране чуть выше запястья. В ладонь собирается лужица бурого цвета. Он встает на колени, потом — на ноги, качается и падает. «Гермес не слышит меня или не хочет слышать», — думает гоплит и зовет в помощь Гею. Опять приподнимается, опираясь на копье, и ковыляет к берегу. Остановиться невозможно. Распугав коз, он падает в Эридан и всасывает в себя ил и воду. На берегу — только две ступни. Вокруг толпятся брошенные пастухом козы…

Влага добавляет сил, тело остывает, мышцы из тряпок собираются в пружины, гоплит сгибает руку и держит щит, как положено бегущему воину. Но бездушный Гелиос не дает ему пощады, своенравный Эол снова облепляет пылью, и через стадий пот опять застит глаза, а на уголки губ налипают сгустки запекшейся крови. Кровь течет из носа — от перенапряжения — по капле. «Добегу, непременно добегу», — уговаривает cебя гоплит, бросая вперед непослушные волочащиеся ступни. Шлем качается при каждом шаге, и гоплит тыкается лицом то в одно, то в другое плечо, изредка попадает и стирает пот. Он не может не добежать, потому что его ждут, потому что, если он упадет посреди дороги и не встанет, — это позор для гражданина Афин, даже жена не скажет ему: «Хайре», — и этот позор не смоют ни дети, ни внуки, и род его покинет цветущие Афины, оставив богов и предков, чтобы прозябать на краю ойкумены. И упрямое чувство долга гонит гоплита вперед. «Вынесите! — просит он свои ноги. — Вы же сильные!» Но ноги заплетаются, и гонец дает им волю, стараясь двигаться по инерции и не тратя сил, которых еле хватает, чтобы дышать; стараясь не вспоминать коз, брошенных на жалость Мойр; стараясь не видеть пустоты дороги, обычно забитой повозками и пешеходами, и наспех опустошенных хозяевами сельских усадеб, загнанных внутрь низкорослых оград; стараясь не думать о вести, которая отопрет все ворота Афин и вернет жизнь в привычное состояние. Но пока — пока известие сидит в нем, как невырвавшийся крик, — во всей вечносущей Аттике не сыщется смельчак, решившийся бы отойти на десять стадиев от стен, которые укрыли население.

Огромный слепень присасывается к ране на руке. «Странно, — думает гоплит, — я же бегу, а слепни садятся на неподвижные предметы». И стонет от резкой неожиданной боли: сползший с бока короткий меч вонзается в голень. Гоплит смотрит на свою ногу — как на смерть. Он не знает, что это и есть смерть, что меч перерезал вену и кровь, подгоняемая сердцем, будет литься, пока не вытечет вся вместе с жизнью. Гоплит хочет остановиться, чтобы согнуть руку и передвинуть меч к спине, но падает… тянет голову, чтобы оглядеться, сколько еще до города, но в глазах темнеет. И по очереди поднимая голову и шлем, грудь и панцирь, руки и щит, он встает, хлюпая ступнями в бордовой луже, хрипя от немощи своего измученного тела, поддерживаемого копьем, точно лоза. Больше всего на свете ему хочется стонать и оказаться в городе. Сказать бы, упасть и забыть о том, что он — гражданин, что у него нет права не добежать, как у инородцев и рабов нет права защищать богоизбранную Аттику. И он опять ковыляет по ослепляющей дороге, такой яркой, словно Гелиос проехал перед ним…

За гоплитом несется орава мальчишек. Они почти наступают ему на пятки, забегают вперед, возвращаются, пристраиваются сбоку и требуют изо всех сил: «Дорогу!» Женщины оглядываются, сторонятся, охают и семенят за гоплитом. Возницы поворачивают неуклюжих волов, бросают и кряхтя бегут вдогонку… Сбрасывая десятидневное ожидание, город переходит на бег. Только тощие бездомные собаки путаются между ног и лают на всех, на весь этот гомон, поднятый каким-то существом, еще более грязным, чем они. Он не слышит и не видит, ступая без разбора по золотистым кучкам помета, он чувствует близость города по камням и выступам, о которые спотыкается и о которые спотыкался, учась ходить, он узнает его по выбоинам и щелям, в которые ступни попадают так же привычно и уверенно, словно там — гладь: и ноги еще повинуются воину, а истомленное сердце, как укачиваемый больной ребенок, сопит и хрипит, а, очнувшись, с криком стучит шумно и быстро, последним торопливым боем. Иссохшим ртом гоплит подобно рыбе, брошенной на берег, хватает воздух, рвет его, заталкивает серым пропыленным языком в горло и, не успевая проглотить, выплевывает. Опять хватает, рвет, спотыкается, помогая себе копьем, как клюкой, устоять, и не видит людей, которые бегут рядом, впереди, сзади, кругом, трогают за плечо, умоляют, кричат от нетерпенья. Он понимает, что уже в городе, когда ноги ступают на вымостку из битых амфор и щебня…

Выбеленная домами и солнцем улица, упирающаяся в агору, забита людьми, только узкая тропинка посередине. По ней ковыляет гоплит, спотыкаясь на каждом шагу и оставляя за собой красный шлейф, который сразу затягивает толпа, глотает вместе с тропинкой. Над городом висит тишина — Афины ждут приговора. Воин останавливается на краю площади, глаза его на миг оживают, и тухнут, и, мешком опускаясь на землю, роняя щит и копье, он хрипит: «Радуйтесь, афиняне, — мы победили»…

Антонина вскочила со стула, схватила портфель и крикнула, выбегая из квартиры:

— Я еще успею что-нибудь получить за твою фантазию!

— Подожди! — крикнул Сусанин, но дочери и след простыл.

Тогда Адам опять стал смотреть в потолок и думать. «Может быть, я не успел сказать ей самого главного? — думал Адам. — О том, что гоплит был одного возраста со мной и жизнь свою провел так же безалаберно, что своей вестью он хотел расплатиться с родиной за то, что не смог стать Тезеем, Солоном или Аристогитоном, что его похоронили возле дороги, по которой он бежал, и однажды на могиле вырос цветок, и этот цветок переехало колесо телеги, когда-то прянувшей в сторону от ребячьего визга: „Дорогу!“»

«И еще я не сказал ей вот о чем, — вспоминал Адам. — В учебниках пишут, что при Марафоне погибло 192 афинянина, которых похоронили всех вместе и насыпали сорос, но никто не догадался положить с ними моего гоплита и сосчитать за погибшего. Какая же все-таки мерзкая вещь — человеческая благодарность. Ее испытывают пять минут. Может быть, и стоит жить такими пятиминутными отрезками?..»

…Сусанин отмыл вчерашнюю копоть с лица, позавтракал и собрался из дома. «Теперь пойду и умоюсь позором», — решил он.

Но пришел ван дер Югин, стянул кепку с головы, помял в руках и сказал:

— Я к вам, товалищ Сусанин… С заявлением.

— Давай сюда, — сказал Адам.

И проворно вытащил из-за пазухи порядком жеванный лист.

Заявление, составленное на имя председателя Домсовета, несло в себе просьбу выделить бывшему обитателю дома, ныне лишенному всех прав на жилье, тюфяк или матрац и небольшой угол на лестничной клетке любого этажа, кроме первого. Проситель обязывался поддерживать чистоту и порядок, и под заявлением собрал дюжину подписей.

«Народную инициативу поддерживаю», — написал Сусанин и сказал:

— Все. Теперь жди тюфяка.

— А долго? — спросил ван дер Югин так жалобно, словно ждал, что Адам вытащит тюфяк из-под себя и отдаст ему тут же.

— Пока не надоест, — сказал Сусанин, как заправский канцелярист. — Пойдем лучше на улицу, будешь свидетелем моего позора.

— Подали мне нозницы, Адам, — попросил ван дер Югин и схватил ножницы со стола.

— Не подарю, — ответил Сусанин. — Я вчера решил стать жмотом.

— Тогда я их укладу, — решил И. — Я буду лезать ими пуговицы на костюмах новых луководителей…

Бабки, вскочив с лавок, обступили их у самого дома:

— Адам, ты, говорят, взбунтовался? Говорят, кроешь матом Советскую власть и топчешь ногами партбилет?

— Разве я сумасшедший? — спросил Сусанин.

— Кто тебя знает, — ответили бабки, но тихий вид Сусанина их успокоил. — Адам, ты слыхал, что Примерова сняли?

— Давно пора.

— А директора бани арестовали ночью. За воровство, поди.

— Что же он украл? Шайки, что ли?

— А у директора ПАТП бухгалтерию опечатали. Сегодня автобусы не ходят.

— А председатель исполкома третий день от взяток рожу воротит. Неспроста он это. Ой, что-то будет, девоньки!

— А ну лазойдись! Дайте дологу! — закричал ван дер Югин, чикая ножницами.

Они выбрались на улицу и сразу заметили, как со вчерашнего дня поменял физиономию Сворск. Город был взбудоражен. Люди слонялись без дела, глядя себе под ноги, словно искали на земле новых руководителей взамен снятых. Некоторые же носились, вбегали в переулки и сразу выбегали под собачий вой, прятались от кого-то за телефонные будки и деревья; ни с того, ни с сего останавливали машины руками и уезжали из Сворска. Милиционеры, сняв фуражки, свистели мощно и оглушительно, но просто так, для тренировки, и, потеряв уважение граждан, гоняли ворон палками. Мелкие спекулянты открыто предлагали ценные вещи у магазинов, из которых выносили последние пачки вермишели и коробки рыбных консервов. А на подоконниках одноэтажных бараков, построенных еще пленными немцами, сидели дети на тюлевом фоне в компании гераней и фикусов и удивлялись непонятной болезни взрослых. Но, видимо, взрослые заразили их бездельем, потому что дети не пошли в школу.

— Олакула бы насего сюда, — сказал ван дер Югин, глядя на людей. — Он бы все объяснил.

— Ждут, в какую сторону повернет их жизнь, и сгорают от нетерпенья, — сказал Сусанин. — До чего они похожи на коров, потерявших пастуха, и как прав был Семенов, когда проверял на стаде, что же такое «хорошо» в масштабах государства и что «плохо!.. А ведь до него казалось достаточным прочитать Маяковского.

Навстречу вышел бывший первый секретарь. Он горестно развел руки, словно выражал соболезнование на расстоянии.

— Что делать, Адам. Эту игру мы проиграли.

— Оказывается, велась какая-то игра, а я и не подозревал.

— Нет, Адам, управлять народом — это не игрушки, тем не менее нас победили, — сказал бывший секретарь. — Мы расплодили вокруг себя скрутчиков. Они скрутили нас в бараний рог, а из меня так веревку свили. Этой веревкой они опутали район и даже область… Кто бы мог подумать, что такой тихий, смирный человек, как я, к тому же скрученный и связанный, насаждал в районе административный социализм! А, Адам? Ничего себе формулировочка! Из какого только учебника они ее взяли? Может, настрочить на них телегу в Москву: ревизуют научный коммунизм, мешают работать с массами…

— Куда ты теперь? — спросил Сусанин.

— Пока не знаю. Наверное, в соседний район поднимать заводы, в худшем случае — совхозы. Пойдешь ко мне замом по производству? Забудем Сворск, как кошмарный сон, и начнем новую игру.

— Если мы что-то забудем, мы повторим ошибку, — сказал Сусанин. — Смысл человеческой жизни — помнить все. Это — самое главное. Это — единственный путь к прогрессу. А в критический момент встать и заявить: «Это уже было тогда-то и кончилось так-то!».

— И вот я тепель утвелздаю! — сказал ван дер Югин назидательно: — То, сто плоисходит, — было! Было, и не лаз! И всегда консялось плохо! Снасяла — нисетой, а потом — евлейским погломом!

— Это твой сынок? Ух, какой вымахал! — сказал бывший секретарь и потрепал И за вихры.

— У меня дочь, — ответил Сусанин. — А это местный экстремист ван дер Югин.

Бывший одернул руку, а И пощелкал ножницами в воздухе: дескать, со мной не шути, дяденька.

— Пойдем в «Незабудку», выпьем по кружке, — предложил секретарь и пожаловался: — видишь в баню уже не зову.

— Я хочу побыстрей уволиться и заняться филологией, — сказал Сусанин. — Хватит дурака валять.

— Ты сам виноват, Адам. Раньше надо было думать, студентом. Не учиться, а головой думать, — вздохнул бывший секретарь. — Вот меня, как комсомольского вожака, после диплома оставили в аспирантуре, а после аспирантуры за хорошую работу в парткоме послали на стажировку в Германию. И если бы не тяга управлять, я бы давно уже стал видным ученым, лауреатом нескольких премий, имел бы кафедру, а может, институт. А ты занимался ерундой в университете…

Неподалеку стояли три мужика. Послушав разговор Сусанина и бывшего, один из мужиков сказал:

— Что, начальнички, получили по шапкам! Наконец-то! Умники! Ишь до чего довели! В магазине тухлая рыба нарасхват! — и он ткнул пальцем в сторону магазина, от которого в впрямь пованивало, несмотря на дистанцию.

— А почему вы в данный момент не на рабочем месте? — спросил Адам.

— А твое какое дело?

— Где вы работаете? — построже спросил Адам. — Как ваша фамилия?

— А вы почему не на работе?.. Собралась стая захребетников, сами ни хрена не делают и остальным голову морочат. Только и слышишь: «Пролетариат! рабочий класс! диктатура! вперед!» Сволочи вы, а не начальники. Я бы вам свой сортир чистить не доверил!

Бывший секретарь от слов мужика расстроился и ушел, а Сусанин с ван дер Югиным еще немножко послушали и тоже побрели в типографию.

Там их поджидал Семенов с листом бумаги в руках — заявлением об уходе.

— Сегодняшним числом я не могу тебе подписать, — сказал Адам, — перепиши на вчерашнее.

— Выходит, эту ночь я просидел бесплатно? — спросил Семенов.

— Как субботник, — подсказал ван дер Югин.

С вахты они пошли в бухгалтерию и попросили расчет, а ван дер Югин убежал в цех, чтобы порезать макаронами продукцию типографии, но в цеху И надавали по ушам, и он вернулся на проходную, пугая встречных девушек ножницами. Ван дер Югин разыгрался…

Из уважения к Сусанину его и Семенова рассчитали сразу, хотя деньги в типографии выдавали только в аванс и получку. Главный бухгалтер был пьян и кожаным нарукавником размазывал слезы по щекам.

— Как же я без вас, Адам Петрович? — скулил он. — Ну, куда я один?

— А кто кричал, что из-за меня «пойдет с конфискацией»? — напомнил Сусанин.

Главбух ничего не ответил: он пил спирт из бутылки. Ему подали какие-то бумаги и он, не переставая булькать, подмахнул их.

Получив деньги, Сусанин и Семенов вышли из бухгалтерии. В коридоре их встретила толпа, человек из двадцати, рабочих и служащих, позади которых прыгал ван дер Югин, стараясь высмотреть, что случилось.

— Адам Петрович, не уходи, — попросила толпа хором и наперебой, потому что некоторые попросили дважды.

Сусанин вздохнул и пошел.

— Не уходи, Адам Петрович, — попросила толпа дружнее. Сусанин остановился и сказал:

— Всегда лучше уйти, чем ждать, когда тебе покажут на дверь пальцем.

— А кто покажет, Адам Петрович? Ты нам скажи, мы ему не то что палец, руки оторвем.

— Я ведь не только поэтому ухожу, ребята. Что мне перемена декораций! — сказал Сусанин. — Я расскажу вам притчу про себя. Некто кормил своего кота одной сырой картошкой. «Голод — не тетка», — думал кот, морщился, но ел сквозь дрему, потому что с закрытыми глазами ему казалось, что перед ним рыба…

На улице Адам, гордый собой, сказал Семенову и ван дер Югину:

— Видели, как меня народ любит!

— Попроси, чтобы тебя избрали почетным жителем Сворска и украсили твоим портретом «Доску передовиков», — посоветовал Семенов.

— Я хочу памятник, — сказал Сусанин. — После смерти. Отлитый из бронзы и меди, я буду стоять на площади и снисходительно улыбаться, держа за руку самого себя, только маленького.

…«Незабудка» была переполнена: сворские алкаши праздновали эпоху переходного периода. Сусанин с радостью заметил, что его бывших подчиненных нет. Семенов с радостью заметил воблу в своем кармане. Ван дер Югин расстроился, вспомнив времена, когда в этом нынешнем свинарнике градоначальник давал балы, и на лестнице, ведущей в сортир, мелькали дамы в газовых платьях с голыми руками, плечами и даже коленками, если посмотреть из прихожей, вот именно с того места, на котором стоит сейчас И и видит только мужика, икающего в ритме механических часов.

Хотя «Незабудка» считалась пивной, но пиво здесь употребляли, как содовую к виски или — тоник к джину. Основным пойлом в «Незабудке» был спирт, а у тех, кто побогаче, — дешевый портвейн. Спирт возили в Сворск железнодорожными цистернами, но почти весь он переливался в глотки жителей. Совершенно обесцененный от изобилия, он продавался бидонами за рубль, да и то незнакомцам, а друзей поили даром. Пили чистым, разбавленным и настоянным на какой-нибудь травке. Пили рюмками, стаканами и кружками, украденными из-под бдительного глаза Незабудки. Пили залпом, выдохнув и глотая кадык… Бороться со спиртоносами и спиртолюбами не имело смысла, проще было разрушить промышленность и остановить прогресс…

Сусанин с Семеновым утолили жажду первой кружкой под вопли ван дер Югина, что пить — здоровье губить, и, когда оракул достал из кармана воблу, пришел Иван.

— Меня в армию забирают, — сказал он.

— Когда?

— Завтра в шесть утра сбор у военкомата, — ответил Иван. — Сегодня прошел медкомиссию, а завтра уже с зубной щеткой и сухим пайком.

— Тут кто-то постарался, чтобы тебя забрали побыстрей, — сказал Сусанин, обсасывая плавник, — чтобы ты провел медовый месяц в казарме.

— Подряников и Сплю, — вывел Семенов. — Кто еще?

— А может быть, председатель химзаводского профкома? — предположил Иван.

— Нет, у него кишка тонка, — сказал оракул.

— Подряников знает, что ты женился? — спросил Сусанин. Иван пожал плечами.

— Мозет, есе лаз набить молду Подляникову, — предложил ван дер Югин, — тогда Ваню забелут в милицию, а не в алмию.

— Но на свободе он все равно не останется, — сказал Семенов.

— А ты попроси отсрочку, покажи «Свидетельство о браке», — предложил Сусанин.

— Показывал, просил, умолял, — ответил Иван. — Они считают, что я нарочно женился, лишь бы от почетного долга уклониться.

— Значит, сегодня не только наши проводы, но и твои тоже.

— И мои, — сказал подошедший Бутылки. — Уже решил — завтра сдаюсь в ЛТП. Я совсем спился, я даже не знаю, какой сейчас год, весна на дворе или осень. Спрашиваю у всех, мне говорят, а я забываю.

— Ты болен, — поставил диагноз Сусанин. — Ты болен, Бутылки, от того, что сильных и здоровых в нашей стране больше интересует наркомания на Западе, чем собственные алкаши. Вообще, живой интерес ко всему окружающему свойствен нашему обществу. Мы живем вне себя.

…В это время в типографии остановились машины. Работники и работницы, бросив труд, собрались на проходной и двинулись к «Незабудке». Они шли уговаривать директора вернуться.

Пивная с трудом вместила их в свое нутро, а завсегдатаи вытаращили глаза на такое изобилие трезвых женщин и мужчин. Когда стало совсем тесно, некоторых завсегдатаев выслали на улицу.

— Не уходи, Адам Петрович, — опять сказали работники сидящему на мраморной лестнице Сусанину.

— Хотите пива? — спросил Адам. — Эй, Незабудка, выкатывай все бочки, какие у тебя есть!

— Мы за тобой пришли.

— Нет — ответил Сусанин и опустил голову.

— Вернись, директор! Мы тебя отстоим.

— Пейте пиво, — сказал Сусанин. — Пейте! Золотой век ежемесячных премий кончился. Когда-то все должно кончиться…

Тогда мраморная лестница, ведущая в сортир, стала трибуной. На нее поднимались мужчины и женщины, вставали рядом с сидящим Сусаниным и говорили гневные слова примерно такого содержания: «Кто придумал снимать директора, при котором предприятие семь лет подряд перевыполняло план и сейчас идет с опережением?!. Надо писать и требовать! Должна же быть хоть какая-то справедливость! Кто хозяин в стране? Мы или шишки над нами, которые уже забыли, что они наши слуги?..» И так все говорили, кричали, требовали наперебой, пока у «Незабудки» не остановилась крытая машина с решеткой на задней двери. Из нее вылезли милиционеры и прошлись по пивной, выбирая жертву. Подходящим, созревшим для вытрезвителя клиентом им показался главбух. Люди в фуражках молча взяли его под руки и поволокли к выходу. Главный бухгалтер с мольбой посмотрел на Сусанина, но Адам отвернулся и не сделал никаких попыток, чтобы спасти бывшего подчиненного. Больше того, Сусанину тоже досталось: уже из дверей сержант послал ему замечание, покачав ладонью.

— А вы подниметесь, гражданин, — сказал сержант, — встаньте. Здесь пивная, а не ресторан, чтобы рассиживаться.

И Адам послушно встал на ступеньку, а когда милиционер уехал, сказал работникам типографии, что они были похожи на участников районной конференции, которые репетировали групповой портрет для музея. Все засмеялись, и лицо Сусанина тоже посмеялось вместе со всеми.

— Ни в коем случае никуда не пишите и ничего не требуйте, — попросим Адам. — Вы же знаете, что я ухожу по собственному желанию, находясь в здравом уме и твердой памяти. И я не останусь ни за какие коврижки. Я слишком толстый для власти, ведь у толстых людей душа из теста: мы пухнем на дрожжах, но подгораем в духовках. Сейчас я расскажу только один случай, и вы поймете, почему я ухожу… Всем известно, что под моим руководством типография выполняла план и по производству, и по реализации продукции. Но мало кто знает, какой ценой это давалось и в ущерб кому. Знает, например, главбух, но его уже нет среди нас. Вот послушайте. Однажды на областной конференции я познакомился с директором некоего предприятия. Директор показался мне тривиальным дураком. Грех было этим пользоваться, но я соблазнился. Как вы помните, на еще не сгоревшем складе одно время валялись залежи экземпляров нашего славного «Зеркала». Произошло это потому, что Куриляпов возомнил, будто тираж в десять тысяч для его дребедени мал и надо печатать двенадцать тысяч. Он рассчитывал публикацией кроссвордов увеличить розничную продажу. Она действительно выросла, но чуть-чуть, и каждый день в типографии оседали полторы тысячи никому не нужных газет. По идее эти газеты надо было бы насильно всовывать Райпечати или сдавать в макулатуру, а лучше — вообще не переводить на них бумагу, но я решил иначе: мы отгрузили их в адрес предприятия, руководимого дураком. Директору я послал сопроводительное письмо, в котором просил их купить. Оказалось, однако, что на предприятии всем заправляет не директор, а главный инженер. Он, как неглупый человек, платить отказался, да еще возврат оформил за наш счет. Такого расточительства со стороны типографии я стерпеть не мог, игра пошла на принцип, и я второй раз отправил газеты по тому же адресу и выехал к дураку-директору сам. Я поил его французским коньяком и до хрипоты убеждал, что предприятие просто погибнет, развалится, исчезнет, если не узнает всю чушь, какую Куриляпову удалось засунуть в «Зеркало»; что передовицы, когда директор раздаст газеты рабочим, поднимут производительность труда; что статьи о сворских ударниках и присворских Пашах Ангелиных вызовут на предприятии массовые припадки трудового энтузиазма; что, в конце концов, кто директор — он или главный инженер? И дурак сломался: газеты были куплены, а на наш счет перечислено пять тысяч рублей. Это были свободные деньги, потому что редакция уже заплатила нам. Мы дважды продали один и тот же товар. Сначала я думал раздать деньги в виде премии, но потом выкрал их через трудовые соглашения, купил у спекулянтов японские магнитофоны и американские джинсы и пошел к Примерову. «Выберите себе, что понравится, — сказал я ему, — а остальное можете не возвращать». И вот Примеров бросился ласкать западную технику, сын его обтянул зад фирменными этикетками, а в столовую типографии стали возить те же продукты, что и в буфет райкома партии. С тех пор наша столовая процветает. Вы кормитесь сами, приводите обедать жен, мужей и детей, вы покупаете полуфабрикаты на ужин, и вам не надо драться в магазине за кусок жирной свинины. Скажите, разумно я поступил?

— Да! — хором ответил пивной зал.

— Разумно! — раздался одиночный вскрик.

— Нашей столовой все завидуют, — признался неизвестный, скрытый толпой.

— Что же тут разумного? — удивился Сусанин. — Я нанес государству вред, похожий на смерч, а вас растлил, как малолетних детей. Во-первых, украл пять тысяч рублей; во-вторых, нарушил уголовный кодекс, подкупив должностное лицо; в-третьих, снизил производительность труда на предприятии, которое возглавлял дурак, потому что рабочие там вместо работы отгадывали кроссворды; в-четвертых, я сделал вас пищевой элитой: ведь вы стали есть не манну небесную, а все ту же фондированную пищу. А химзавод и завод резиновых металлоизделий стали питаться еще хуже. Вы набивали животы, потому что другие постились. Вы расписывались за большие премии, потому что другие получали выговоры. И разве тот панельный урод в окнах, где многие из вас поселились, достался типографии за «спасибо»?.. Что же вы молчите? Восхищайтесь мною! Восхищайтесь, если, по вашему, я поступал разумно, и из двух кое-как набитых государственных карманов один делал полным, а другой — пустым. Вот, собственно, и вся хитрость управления и вся подоплека процветания…

Зал отмалчивался.

— Надеюсь, среди вас есть честные люди, которые не хотят жить в ущерб другим, — добавил Сусанин.

— Действительно, неудобно получилось, — сказал кто-то.

— Вот-вот, — обрадовался Адам, — поэтому я и ушел. Надоело лгать на каждом шагу, изворачиваться, кривляться, лишь бы не сняли за развал работы. Я — типично социалистический преступник, и мое место — в социалистической тюрьме. Я предал все, во что верил с детства. Зачем же вам предатель?..

— Все равно не уходи, Адам Петрович. Мы тебя прощаем, а мы — сила.

— Не расстраивайтесь. Придет новый директор, он не будет рассказывать вам притчи на все случаи жизни, он будет требовать план, а нарушителей — карать по законам трудовой дисциплины. А теперь, прощайте. Я как-нибудь зайду проведать…

И народ разошелся.

— Когда тебе надоест врать? — спросил Семенов Сусанина…

— Не так уж много я и насочинял, — ответил Адам. — Но ты видел, какова сила фантазии! Если б я просто сказал, что не хочу быть директором, они бы ничего не поняли. Как можно отказываться от директорского кресла? У кого такое в голове уложится?.. Я расскажу тебе притчу, Семенов. Некто залез ночью на склад, желая грабить, но нашумел так, что прибежал сторож и спросил: «Кто тут?» — «Гав-гав», — ответил Некто. В другой раз спросил сторож: «Кто тут?» — «Гав-гав», — повторил Некто. И в третий раз спросил сторож: «Кто тут?» — «Это я, Шарик», — обманул Некто, но сторожа он успокоил, и сторож ушел. Поэтому, Семенов, если собеседники не понимают одного языка, говори с ними на другом…

— Адам Петрович, спасите меня, — сказал Иван, — я не хочу в армию. Я знаю о почетном долге каждого гражданина, но какой же я гражданин, если я всех презираю? Мне двадцать один год, а злости на людей у меня больше, чем у ван дер Югина — на персональных пенсионеров. Ведь я получу автомат и пристрелю какую-нибудь сволочь! Я не удержусь, ей-богу. В детстве мне очень хотелось стать солдатом и защищать страну от фашистов и шпионов. Но теперь-то я вырос, и все мои враги — внутренние! Поймите, мне нельзя в армию идти!

— Нет, Иван, я не буду тебя спасать. Я слишком долго шутил с собственной жизнью, чтобы на старости лет глумиться над чужой. Я приехал в Сворск чуть постарше тебя и бросил вызов жизни. Я не посчитал ее за серьезного соперника, даже дал ей фору: делал, что хотел, не задумываясь о последствиях… А результат — ты видишь… Система ломает любые частности, любые исключения гороховые, вроде меня, даже сумасшедших и младенцев она лишает права на самотворчество и выражение вне утвержденных рамок… Ты бессилен перед ней. Так что снизойди на уровень Сплю и покорись…

— Черта с два! — ответил Иван.

— …И помни, в какой бы кошмар не выродилась эта система: в основе ее существовало разумное начало. И задача нынешнего человека — защищать вот такие зерна, крупицы разумного, появляющиеся вдруг, которые прежде называли «благодатью божьей», а я называю «синтезом анализа». Защищать и складывать в копилку общелюдской памяти…

— Да что в этих людях разумного? — Иван обвел пивную взглядом.

— …Складывать и ждать дня рождения. Он наступит! Я верю! Именинники разобьют копилку, и каждый возьмет из нее то, что ему понравится! Вы поняли меня? — спросил Сусанин Ивана, Семенова, ван дер Югина и Бутылки.

— Поняли, — ответил за всех Семенов, — но нам неясно, при чем тут армия.

— Вы же призываете защищать культурное наследство, — сказал Иван.

— Он говорит чушь, — сказал оракул. — Он потихоньку выживает из ума.

— Я знаю. Я всю жизнь несу чушь сознательно, — ответил Адам. — Но как мне еще уберечь этого отрока от дезертирства?

— Вот, есть выход, — сказал И Ивану. — Пледставь, сто ты оглабил табасный киоск и полусил два года тюльмы.

— Ван дер Югин — мой явный ученик, — сказал Сусанин.

— Но я не курю, — сказал Иван.

Тут опять пришел наряд милиции, и сержант заявил громовым голосом:

— Пивная закрывается!

— Почему это она закрывается? — спросила Незабудка.

— Потому что нам пьяных некуда класть, — сказал милиционер. — Кончай розлив! Всем допивать и расходиться.

На улице Иван сказал:

— Можно пойти в подвал, если кого-нибудь тянет выпить. У реставратора наверняка есть и спирт, и пиво.

— Меня тянет, — спохватился слесарь. Сусанин обнял его и полез целоваться:

— Бутылки, друг ситный, а меня к тебе всей душой тянет. Мы с тобой оба выпали из круга, которым очертили нашу жизнь. Пойдем в подвал, пойдем в подполье, к черту на рога пойдем, только вместе.

— А меня возьмете? — спросила подошедшая Чертоватая.

— Возьмем, — решил Сусанин. — Мы всех берем.

— А вы куда идете? — спросила Любка.

— А кто куда, — ответил Сусанин. — Иван идет в армию, Бутылки — в ЛТП, ван дер Югин — в Домсовет за тюфяком, а мы с Семеновым — в дремучий лес.

— А с кем пойти мне? — спросила Чертоватая. Адам развел руками:

— Все дороги хороши…

Иван поймал правую руку Сусанина, пожал и ушел.

Оставшиеся спустились в подвал и в траурной тишине выпили спирта. Каждый хоронил самого себя, только Любка вдруг решила, что у нее сегодня день рождения, и стала резвиться, прыгать, обниматься со всеми, убаюкивать на руках ван дер Югина, пытавшегося вылить спирт в умывальник и спасти друзей от алкоголизма. Потом завалилась на груду книг, раскинув руки, задрыгала ногами, как в кабаке, завизжала, захохотала, поперхнулась и сказала:

— Адам, меня ждет повышение, потому что товарищ Примеров оказался тайным педерастом!

— Поздравляю, — сказал Сусанин.

— А тебя что ждет? — спросила Любка.

— Не знаю, я — не пророк и не начальник, чтобы предвидеть и планировать, — сказал Адам. — Наверное, я не вовремя родился…

— Все так о себе думают, — сказал реставратор.

— Но почему ты не сопротивляешься, черт тебя дери? — спросила Чертоватая. — Тебе правда наплевать, что с тобой будет, или ты что-то задумал, но молчишь до поры до времени?

— Что я мог задумать? Моя фантазия тут бессильна.

— Нельзя тебе сейчас отмалчиваться: на тебя полгорода смотрит. Борись до победы или сдайся на милость победителя — третьего нет, — сказала Чертоватая.

— Из дилеммы: поступить так или эдак всегда можно найти еще один выход — умыть руки, — сказал Сусанин. — Не хочу я ни с кем воевать и ни под кого подстраиваться. Я с удовольствием уехал бы отсюда, но я не знаю на Земле страны, где мне было бы хорошо. Я обречен…

— Давай, я устрою тебя на свое нынешнее место, — предложила Любка.

— Устрой лучше реставратора, — сказал Сусанин…

— Кто он мне? — спросила Любка.

— А я кто? — спросил Сусанин.

— Тебя я люблю, Адам, — сказала Любка. — Не бойся, тебя не посадят. Хоть весь склад разворуй — я спасу!

— Нет. Я уйду в дремучий лес с Семеновым и, усевшись на столетнем пне, задумаюсь, что делать дальше. Я попал в тупик — и теперь должен построить Вавилонскую башню, чтобы с ее крыши узреть выход из лабиринта.

— Снасяла достань мне тюфяк, а потом иди на все сетыле столоны, — вспомнил прикорнувший было на книжной полке И.

— Для нормального развития любого организма, любого существа необходимо, чтобы составляющие его клетки постоянно делились. Вот в чем штука! А я попал в ситуацию, где процесс деления не только заторможен — он всегда в какой-то степени заторможен, — но запрещен, законсервирован, упрятан в морозильную камеру. И я затеял глупость: решил разморозить людей, вывести их из летаргии на словах. Ну, разве это не ходьба по лабиринту?

— Все так думают, — сказала Любка. — Для этого и слова придумали.

— Как раз люди-то верили мне, но моей веры им хватало на пару дней, не больше. А потом все шло по-старому, как у алкоголика, который каждый понедельник бросал пить и клялся жене, и каждую среду напивался… Нет! Человек упрям, его не переубедишь. Остается только ждать, когда он сам созреет, и тогда подсказать или поправить.

— А что ты хотел сделать, Адам? — спросила Любка.

— Я хотел, чтобы все люди научились фантазировать.

— Это я уже семь лет от тебя слышу. Больше ты ничего не хотел?

— Кругом очень много неустроенных людей, которые потерялись в жизни и уже никогда не встанут на свою дорогу, Я хотел показать им, где они найдут себя. Они бы прекрасно устроились в собственной фантазии, им было бы там тепло и уютно. Как мне одно время. Однажды я видел в кегельбане безрукого. Это я и есть. Когда я пришел поиграть, на входе мне отрубили руки. Но я так сильно хотел играть (да и чем еще заниматься в кегельбане!), что стал фантазировать, как я это делаю. Вот чему я хотел научить всех безруких. Ведь в этом Сворском кегельбане все игроки — инвалиды, потому что контролер — костолом… Но страсть к приспособлению показалась сильнее моего логоса: кто-то стал катать шары ногами, кто-то приладил протезы вместо рук, а кто-то прикорнул в углу. Неустроенные, потерявшиеся, взаимные суррогаты сумели притереться, как бракованные болванки в наспех собранном станке: поскрипели, помучились на чужих местах, поснимали друг с друга стружку. Плохонькие вышли из них детали, но станок кое-как заработал. А фантазии мои никому не понадобились. Зачем приспособленцу напрягать голову, если включи телевизор — там за тебя другие нафантазируют и покажут. Люди не хотят думать, им невыгодно — вот в чем ужас! А у кого нет телевизора? Кто слепой, без палки? Ходит впотьмах и думает. Им-то что делать?

— Ну и зануда ты, Сусанин, — сказал Семенов. — Я не возьму тебя в лес, ты очень много говоришь. Вот ван дер Югина возьму, он — тихий террорист.

И довольно подхмыкнул комплименту с полки.

— Возьми меня, пожалуйста, — попросил Сусанин. — Я тут погибну.

— Возьми его, — попросил слесарь.

— Бутылки, ты умрешь сегодня ночью, — предрек Семенов. — Скажи нам что-нибудь на прощанье.

— Самая большая загадка для меня — это смерть, — сказал слесарь. — Я не представляю, как я умру.

— Зачем я полез учить людей, если собственную жену не смог перевоспитать?! — опомнился Сусанин.

— Тебе плосто не повезло, — сказал ван дер Югин. — Надо было зениться на Малине или Кавельке: из них мозно делать все, сто ни заблаголассудится.

— Ты любишь Фрикаделину, как психиатр своего подопечного, — сказал оракул.

— Из меня тоже можно делать все, что ни заблагорассудится, — сказала Любка. — Адам, давай разведемся и поженимся, раз у тебя жена ненормальная, а мой муж — дурак. Будешь сыт, обут, одет…

— Нет, Любка, я не женюсь на тебе ни под каким соусом. Я не делаю одну и ту же глупость дважды.

— Тогда давай выпьем спирта на брудершафт, — предложила Любка.

— С Бутылки выпей: он что-то совсем пригорюнился.

— Плохо мне, — пожаловался слесарь, — я заболел.

Оказалось, он выпил весь спирт. Поэтому никто не удивился его внезапной болезни.

— Тогда давай станцуем, — предложила Чертоватая, — реставратор споет нам песню.

— Я не знаю слов ни одной песни, — сказал реставратор.

— Даже «Взвейтесь кострами…»?

— Какие к черту танцы! — возмутился Сусанин. — Я сижу и страдаю, что жизнь прошла впустую, а ты — танцы!

— Мне плохо, — напомнил Бутылки. — Не кричи.

— Еще бы! — сказал реставратор. — Вылакал ведро отравы и хочет, чтобы ему было хорошо.

— И мне плохо, не пойму отчего, — пожаловался Сусанин.

— Тебе жалко старую притершуюся жизнь, — объяснил Семенов.

— Правильно! — сказал Сусанин. — Вроде, не рвался я к директорской должности — она мне случайно досталась, — а все равно жалко. Привык я, привык и — сломался. Что ж поделать! Видно, планида моя такая. А с ней не поспоришь, и если вышло так, что все, кто пытается повернуть мир с проторенного пути, должны погибнуть, значит, и я обречен.

— Тоже мне, Данко! — сказал оракул.

— Тогда я домой пойду, — сказала Любка.

— Иди, — сказал Сусанин.

— А ты? — спросила Любка.

— Я тоже пойду, — сказал Адам, — только на месте, — он обнял Бутылки и заснул с ним на книгах…

Но проснулся Сусанин один и не сразу понял: вечер на дворе или утро. Оказалось, глубокая ночь, а на месте слесаря оказалась вобла.

— Где Бутылки? — спросил Адам.

— Усох вместе с одеждой, — сказал Семенов.

— Вдруг полился с него пот в три ручья, — сказал реставратор.

— На полу соблалась селая луза, — сказал ван дер Югин.

— Крысы пили из нее, — сказал Семенов.

— А Бутылки уменьшался на глазах, дубел и покрывался соленой коркой, как саваном, — сказал реставратор.

— Он молсился и усыхал, — сказал ван дер Югин.

— Пока не превратился в маленькую сушеную рыбку, — досказал Семенов.

Сусанин взял воблу в руки, рассмотрел со всех сторон и спросил ван дер Югина, разучившегося врать:

— Неужели это Бутылки?

— Слесаль-сантехник, — подтвердил И.

— Как же его угораздило? — спросил Сусанин.

— Мы тут думали, пока вы спали, почему он усох в воблу, а не в пустую бутылку, и решили, что он тайно исповедовал восточную религию, обожествляющую пиво как влагу, — сказал реставратор. — Мы видели на его усыхающем теле непонятные магические знаки.

— Нет-нет, — сказал ван дер Югин, словно возрождая спор, который проспал Сусанин, — это все от алкоголисма.

— Я ведь любил слесаря как родную дочь, — сказал Адам.

— Он звал тебя перед смертью в бреду, — сказал оракул.

— Бутылки, ты меня слышишь? — спросил Сусанин воблу.

— Он умел, — сказал ван дер Югин, — он не слысит.

— Ужасная смерть, — сказал Сусанин. — И жизнь его была сплошным кошмаром. Когда-то он имел светлую цель, но был остановлен на полпути безжалостной директивой и свернул в беспробудное пьянство.

— Какую цель? — спросил реставратор.

И Сусанин рассказал как надгробное слово:

— Решил однажды юный Бутылки отметить пятидесятилетие комсомола велопробегом «Калининград — Владивосток». Поддержали его инициативу в спортивных и правящих организациях. Тогда подготовился Бутылки к мероприятию, смазал задники своих штиблет фосфорной краской, чтобы его ненароком не сшибли в темноте; оседлал велосипед и поехал от города к городу, накручивая педали и не зная горюшка. Ждала его на каждом промежуточном финише делегация общественности и вручала энтузиасту значки, вымпелы и статуэтки. Кормили его бесплатным ужином, отводили в гостиничный номер и убаюкивали сказками о том, как идет подготовка к юбилею, а с утра уже махали вслед ладошками и желали всего наилучшего.

Но явился кошмар спортсмену на перегоне «Калинин — Москва» в образе постового ГАИ. Никто не предупредил милиционера, что едет энтузиаст, поэтому он показал Бутылки дорожный знак, на котором был нарисован велосипед в красном круге, и потребовал очистить от велосипеда трассу. Напрасно рассказывал Бутылки, какой он герой и подвижник, напрасно совал под нос милиционеру значки, вымпелы и даже статуэтки. Постовой, как бык, не видел вокруг ничего, кроме красного дорожного знака… И делегация, собравшаяся на кольцевой дороге встречать хлебом-солью велосипедного героя, ближе к ночи съела хлеб, выбросила соль и разбрелась по домам…

— Что же было дальше? — спросил реставратор, собираясь оторвать рыбе голову и съесть.

Сусанин отнял воблу:

— Бутылки свернул на проселочную дорогу и, доехав до ближайшей деревни, горько разрыдался на ступеньках сельмага. Кто-то поднес ему стаканчик самогона, кто-то огурчик, кто-то утешил и предложил на троих. Падший герой весь вечер ходил по деревне и менял сувениры на стаканчики. Велосипед и обмазанные фосфором штиблеты он тоже пропил и стал путешествовать по вытрезвителям из одного района — в другой. Так он добрался до Сворска и до самой смерти дергал пробки из бутылок телефонным шнуром…

— Сусанин из любого алкаша сделает жертву культа и из любой шлюхи — Жанну д'Арк, — сказал оракул.

— Если бы еще и не на словах, — сказал реставратор…

К утру Семенов и Адам выползли на улицу и встретили там Марину и Ивана. Те шли обнявшись и ничего не видели вокруг. Марина даже стукнулась лбом о столб.

— Что же ты не взял с собой сухой паек? — спросил Сусанин.

— Забыл, — сказал Иван.

Адам забежал в дежурную аптеку и купил Ивану зубную щетку, пасту и мыло.

— Все-таки, что ты будешь есть три дня? — спросил Сусанин.

— Ничего не буду, — ответил Иван.

— Может, отдадим ему Бутылки? — предложил Семенов.

Но Сусанин наотрез отказался. Тогда Семенов отдал Ивану деньги, какие получил под расчет, и Адам отдал, а Иван сунул их в карман Марины.

— Прощайте, — сказал Иван, и они разошлись в разные стороны: Иван с Мариной — к военкомату, а Сусанин с Семеновым — на кладбище.

…Кладбище находилось за городом на холмах, поросших лесом. Там Сусанин разрыл палкой яму, положил на дно воблу, завернутую в газету, а газету полил спиртом. Потом забросал яму землей и обставил со всех сторон прутиками.

— Спи спокойно, друг Бутылки. Мы отомстим за твой алкоголизм и за твою засушенную жизнь, — и Адам, вспомнив детство, сказал три раза, салютуя: «Бджжж!».

Сворск лежал у их ног, как верная собака.

— «Любимый город может спать спокойно», — сказал Сусанин. — Я ухожу.

Но город уже просыпался. Каплями из домов высачивались люди и проливались на улицу.

— Что мы скажем им на прощанье, Семенов? — спросил Сусанин.

— А зачем? — спросил оракул.

— Люди!!! — закричал Адам, сложив ладони рупором.

Город не вернул даже эхо.

— Глухие, — сказал Семенов.

— Немые, — сказал Сусанин.

Они встали с лавочки на чьей-то могиле и не спеша пошла прочь, к лесу.

— Сейчас все рухнет, — предупредил Адам. — Не оборачивайся, а то превратишься в соляной столб.

Но Семенов и не думал оборачиваться: город всегда был ему противен.

— ДА ЗДРАВСТВУЕТ СУСАНИН! — донеслось снизу.

Адам поднес руку к лицу и сказал:

— Мои часы опять ушли вперед. Выкинуть их, что ли, как самую ненужную вещь в Сворске?..

IX.  ПРИЛОЖЕНИЕ. «ИГРА ПО ПАМЯТИ»

«Лица, награжденные значком комплекса „Готов к труду и обороне СССР“, совершившие проступок, не совместимый со званием советского физкультурника, могут быть лишены значка».

Приложение к таблице норм БГТО.

Игра проводится в походе. Пионервожатый указывает ребятам восемь понравившихся ориентиров. Хорошо запомнив ориентиры, ребята не собьются с дороги в другой раз.

Сусанин вернулся к людям в начале октября, когда спать на охапке травы и листьев стало зябко. Созданная в его отсутствие комиссия по проверке деятельности руководителей и директоров района как раз собрала урожай, и Сусанин прямо из леса, грязный и нечесаный, попал на заседание райкома.

Репрессированных судили скопом и каждого в отдельности. Весь ход заседания попал в стенографический отчет, а отчет попал в сейф первого секретаря, правда, без страниц, посвященных Сусанину, которые, видимо, выдрал кто-то из его поклонников или завистников, а может, он сам изловчился. Но благодаря этому стал известен диалог Сусанина и первого секретаря:

Сусанин. Здравствуйте. Ой, какой резкий свет!

Председатель. А это, чтобы лучше вас видеть.

Сусанин. А зачем микрофоны в каждом углу?

Председатель. А это, чтобы лучше вас слышать. Расскажите нам, коммунист Сусанин, о своем поведении, о производственных аферах и публичной демагогии, а потом мы познакомим вас с имеющимися в нашем распоряжении материалами и письмами трудящихся.

Сусанин. Вас интересуют мои фантазии или?..

Председатель. И фантазии. Нам все интересно.

Сусанин. Что же плохого наделал я, мечтая? Разве коммунист обязан быть кондовым реалистом? Ким Ир Сен, например, даже залезал на отвесную скалу, чтобы достать радугу, которая в его фантазии символизировала независимость Кореи. И никто не разбирал его за этот проступок…

Председатель (секретарю). Занесите в протокол: «Порочил деятелей международного коммунистического движения».

Сусанин. Может быть, вы не поняли, что я сказал?

Председатель. А это и невозможно понять… оставим эту тему. Расскажите, почему вы самовольно покинули пост директора типографии, хотя приказ о вашем снятии не был подписан.

Сусанин. Когда же подписали этот приказ?

Председатель. Вчера, если вам так интересно.

Сусанин. Значит, я получу пятимесячную зарплату?

Председатель. Вы, по-моему, недооцениваете всю остроту ситуации. Я вот сижу и думаю, как бы на первый раз объявить вам выговор с занесением. Но ведь вы неисправимы. Стоит ли продлевать агонию? Пожалуйста, скажите комиссии какую-нибудь притчу или сентенцию, чтобы я не испытывал угрызений совести.

Сусанин. Я считаю, что коммунистов должны выдвигать беспартийные.

Комиссия (хором). Достаточно…

…Когда стали принимать решение, то оказалось, что исключили чуть ли не всех, только кое-какая мелкая сошка на уровне завмага отделалась «строгачом». Сусанин положил билет на стол за беспринципность и хозяйственный авантюризм при выполнении государственного плана. Директора бани выгнали за аморальное поведение, несовместимое со званием коммуниста, Примерова — за развал работы и по состоянию здоровья, начальника ОБХСС — за отсутствие должного контроля, директора ПАТП — за то, что пользовался служебным положением своекорыстно. Остальным тоже нашлась веская причина…

По дороге домой Адам встретил Марину и ван дер Югина. Марина стояла посреди улицы и плакала, а ван дер Югин держал ее за руку и хныкал. Прохожие смотрели на них, качали головами, то ли сочувствуя, то ли осуждая демонстрацию слез, и шли своей дорогой.

— Что случилось, ребята? — спросил Сусанин. — Вы не из-за меня так расстроились?

Но они плакали и ничего не отвечали. В руках Марины была бумажка, Адам взял ее и вдруг стал плохо соображать, потому что не желал принимать за правду смысл написанного: «…Извещаем… ваш муж… выполняя интернациональный долг…» А люди шли и шли, согнувшись под тяжестью сумок, и чертыхались, не зная, с какой стороны обходить эту троицу…

Комиссия райкома заседала еще две недели: ведь с руководящих постов сняли столько народу, что не всем сразу подобралась замена. Наконец посыпались долгожданные назначения, как шоколадные конфеты в кульки в «отделе заказов», где продавщица по заготовленному списку раскладывает дефицит: этому — килограмм, этому — два, а этому — восемь штук.

Редактором газеты стал ответственный секретарь, а ответственным секретарем — Подряников. Кавельку посадили в отдел писем, и она в первый же день разрыдалась над жалобами трудящихся. Замредактора послали руководить гороно, а заведующего гороно — отделом культуры. Бывший заведующий культуры пошел командовать службой водоснабжения и канализации. Даже Сплю нашли теплое местечко: он теперь начальник штаба гражданской обороны на заводе резиновых металлоизделий. Каждый месяц отставному майору выдают два литра спирта на протирку противогазов, и в день выдачи он бежит на работу с двухлитровой фляжкой.

Подряникова и Чертоватую приняли кандидатами в члены КПСС. Любка после этого неделю ходила полупьяная по городу и говорила всем подряд: «Я ради карьеры в партию вступила, я не скрываю, я честный человек». Действительно, скоро ее назначили и. о. главного товароведа района. И, словно венчая эпоху перемещений, совершенно неожиданно был пойман бандит Галимджанов…

Главного архитектора посадили в тюрьму, когда проходил месячник борьбы со взятками, но гаражи, уже выросшие на пустыре за домом номер десять по улице Балтийца Сидорова, сносить не решились, поэтому своричам до сих пор негде сдавать посуду. Подверглась репрессиям и Незабудка. Напрасно привела она в райком четырех хныкающих детей: ее выгнали из пивной и назначили директором бани. Это была самая настоящая ссылка, потому что новый первый секретарь терпеть не мог баню, ну, и все его подчиненные соответственно.

Тело Куриляпова до сих пор пребывает в холодильнике морга, никем не востребованное…

Подвал с монастырскими книгами затопило фекальными водами из прорвавшейся в сортире «Незабудки» трубы. Ходят слухи — а слухи в Сворске всегда правда, — что здесь не обошлось без бывшего заведующего отделом культуры и нынешнего. Воду из подвала, во всяком случае, так и не откачали… Реставратор бродит по инстанциям и умоляет не увольнять его из затопленного подвала. Он говорит, что бессилен переделать себя и на любой другой работе просто погибнет. Каждому начальнику и его секретарше реставратор сует под нос предсмертную записку, в которой начальник и секретарша упомянуты главными пособниками его самоубийства, и этим живет…

В типографии до сих пор нет директора: кандидаты на должность приходят, хватаются за голову и убегают стремглав. Подумывали даже вернуть Сусанина консультантом по сбыту и послали на переговоры Подряникова, но Адам избил Сашу, а потом и вовсе сел в тюрьму. Теперь хотят совсем закрыть типографию, а газету печатать в областной…

Ван дер Югин, который все лето пробавлялся тем, что срезал пуговицы на костюмах обновленного руководства, складывал в жестяную коробочку и тряс над ухом, узнав о смерти Ивана, озверел и убежал к Семенову в лес. Сусанин же, вернувшись из леса домой, устроился на освободившееся место дворника. Он бродил по своему участку, как маятник — механическими шагами, повязав живот кожаным фартуком, и волочил за собой метлу. Издалека могло показаться, что это карапуз тянет на веревочке автомобиль-игрушку, но смущала борода, которую отрастил Сусанин, и перепачканные грязью штрипки кальсон, болтавшиеся, словно развязанные шнурки. Когда Адаму надоедало слоняться без дела, метла в его руках превращалась в косу. Он скашивал пыль с обуви прохожих, лотом останавливался и, оперевшись на черенок, как средневековый стражник на алебарду, грустно смотрел по сторонам. Теперь метла была похожа на рекламный помазок, а Сусанин — на члена общества брадолюбов, потому что он отщипывал от метлы веточки.

За этим занятием застал его новый первый секретарь.

— Я понимаю ваши чудачества, — сказал первый секретарь, вспоминая старое. — Вас приперли к стенке, а вы сделали вид, что вас щекочут. Но оставить все, как прежде, я не мог. Это было бы еще одно преступление.

— Поймите, — сказал первый секретарь, — в данном случае я гнал из партии не клоуна, а стереотип власти, который припер вас к стенке и защекотал.

— Если в ближайшие годы что-то изменится, — сказал первый секретарь, — а очень долго так продолжаться не может, — я обещаю вам шанс.

— А вы уверены, что ваш цирк к тому времени будет еще гастролировать в Сворске? — спросил Адам.

— Хватит язвить, — сказал первый секретарь. — Выйдите же, наконец, из роли!

Но тут Сусанин увидел, что в его владениях алкоголики собираются пить, и переключился на них, демонстрируя служебное рвение.

— Нельзя! — закричал он. — Пьянству — бой! Трезвость — норма жизни, потому что образ жизни — советский, а советский — значит, отличный!

— Ну, что ты орешь? — спросили алкаши.

— Так свистка-то теперь у дворников нет, — объяснил Сусанин, — приходится орать.

— Лучше встань на урну, да расскажи нам притчу про что-нибудь наболевшее. Про квартирный вопрос, например. А мы послушаем.

— Некто имел взрослого сына и жил в коммунальной квартире, — стал рассказывать Сусанин, а алкоголики открыли бутылку, не постеснявшись первого секретаря, который, впрочем, тут же сел в машину и уехал. — Каждое утро соседи подглядывали за утренним туалетом невнимательного и похмельного Некто, пытаясь узнать, чью зубную щетку он изгадит на этот раз. Сын же выходил к соседям и говорил: «Отстаньте от папы», — и грозил кулаком, а коммуналы топали на сына ногами и тоже грозили, но словами. Отвлеченный шумом Некто совсем забывал чистить зубы, и по вечерам знакомые женщины из кооперативных квартир отказывались с ним целоваться, дыша в сторону, как на приеме у врача. И умер Некто в коммуналке среди довольных соседей и рыдающего сына, потому что не смог уйти к женщине с жилплощадью.

— Сдает брат Сусанин, — решили мужики, закусывая. — Бормочет, не поймешь что. Ну-ка, объясни нам соль.

— Пьяницы и алкоголики, ваши дети не помогут вам. Готовьтесь, вас ждет одинокая старость…

Правда, на дворницкой работе Адам сильно сдал. Он стал рассказывать притчи и побасенки, не выбирая объект и место и даже не заботясь о смысле. На могиле Бутылки, например, Сусанин рассказал березам и соснам такую историю: «Жили-были два друга: Перчаткин и Варежкин. Перчаткин был весь из себя эстет и в очках, а Варежкин — грубый, неотесаный мужик в стоптанных валенках. Оно и понятно, ведь Перчаткин работал в научном институте, а Варежкин — слесарем в ДЭЗе. Тем не менее они дружили крепкой мужской дружбой, и лирический Перчаткин объяснял бесцеремонному Варежкину непонятные слова в газетах, а Варежкин помогал Перчаткину содержать квартиру в санитарных нормах», — и так как березы и сосны зашумели в ответ, словно довольный выступлением зал, Сусанин не стал объяснять соль…

Однажды бабки, сидевшие под домом, решили, что Адам все-таки сошел с ума. Он залез на дерево и принялся отрясать с ветвей красные и желтые листья.

— По календарному плану — уже глубокая осень, — сказал Сусанин. — Почему природа не выполняет план?

Потом он стал стелить газеты на асфальт и смотреть, как ветер, подхватив бумагу, уносил ее с охапкой павших листьев, комкая на ходу.

На самом деле Адам хотел застелить свой участок газетами, отрясти на них листья, собрать весь мусор в кучу, сжечь — и до первого снега не выходить во двор с метлой. Но тот перепутал порядок, да и ветер расстроил его план. И пришлось думать, как объяснить свой поступок бабкам.

— Я соскучился по перелетным птицам, — сказал им Сусанин. — вороны-то зимуют в Сворске.

Бабки еще не пришли в себя от таких ответов, а к Адаму уже подошла Чертоватая и спросила:

— Может, теперь, когда я стала большим начальником, ты согласишься стать моим полюбовником?

— Зачем вам это, Любовь Ивановна? — спросил Сусанин.

— Не знаю, — пожала плечами Любка. — Мне кажется, что если я не заполучу какое-то количество любовников, то чего-то упущу в жизни.

— А какое это количество? — спросил дворник.

— Если б я знала!

Подошел Подряников и обнял за талию и. о. главного товароведа.

— Что, Сусанин, проиграл? — спросил он. — Молодость победила!

— Проиграл, — ответил Сусанин.

— Сдавайся!

— Сдаюсь, — сказал Адам и поднял вверх руки.

— Хочешь, я буду платить тебе десять рублей, если ты каждое утро будешь будить меня криком: «Да здравствует Подряников!»?.. Не хочешь? А что так? На жизнь хватает?

— Не хватает, — признался Адам.

— Ну, черт с тобой. Есть у меня доходное место: принимать мочу на анализ в поликлинике, — сказал Подряников и, угадав недоуменные взгляды Любки и Сусанина, потому что смотрел поверху, объяснил, где доход:- мочу сдают в майонезных баночках, а баночки принимают в «Молочном» по десять копеек… Тоже не хочешь? Ты подумай сначала. Время терпит… Ну, ладно… Есть еще одна работенка. Пойдешь обратно в типографию?

— На какую должность?

— Там видно будет. Посмотрим на твое поведение.

— Соглашайся, Адам, — сказала Любка. — Какой из тебя дворник!

— Вот и Иван говорил мне: «Не выбрасывайте ключ, Адам Петрович».

— Кстати, об этом Иване, — сказал Подряников. — Марина вчера получила письмо из школы, в которой он учился: учителя гордятся своим учеником и хотят…

— Откуда вы знаете? — нахмурился Адам. Подряников рассмеялся:

— Все равно в Сворске ничего не утаишь. Марина сегодня ночевала в моей постели.

Сусанин сел на бордюр и закричал что-то неразборчивое, и заплакал навзрыд, как сантехник Бутылки. Потом он вскочил и бросил метлу в Подряникова, словно дротик. Метла угодила в живот, Саша от неожиданности согнулся и сел на тротуар, а Сусанин побежал в сторону кладбища…

И вот темной ночью из леса вышли три фигуры: две — мужские, одна — ребенка. Мужчины несли веревки, а мальчик чикал ножницами. Они пришли в дом номер десять по улице Балтийца Сидорова, выломали дверь в квартиру номер пятьдесят семь и кастрировали ее хозяина — А. Н. Подряникова. Гражданка Чертоватая предлагала им нож, но мальчик сказал, что обойдется ножницами…

Преступникам удалось скрыться, а уже на следующий день, благодаря оперативной работе милиции, один из них — владелец ножниц — был арестован на своей квартире. В момент ареста преступник лежал на кровати и тупо смотрел в потолок, видимо пытаясь осознать содеянное. В нем опознали дворника, уже неделю уклонявшегося от исполнения своих обязанностей. Милиции были известны имена и двух других преступников, но она держала их в тайне…

Из больницы Подряников давал показания против Сусанина и его шайки, но к суду выписался. Он сидел в первом ряду и каждое слово прокурора фиксировал кивком головы. Бритый же Адам на суде сказал, что не видит разницы между тюрьмой и свободой, поскольку всю жизнь его заставляли делать не то, что он хочет.

Чтобы Сусанин лучше понял эту разницу, судья дал ему срок…

После суда Фрикаделина прокусила Подряникову плечо до кости, и он опять угодил в больницу…

Нынче Сусанин рубит тайгу. Он живет тихо и незаметно. Зэки его любят. Перед сном Адам пересказывает им историю и мифы Древней Греции. В лице воров, убийц и педерастов он, наконец, нашел благодарных слушателей.

— Знаете, за что я люблю Древнюю Грецию? — спрашивает иногда Адам, передавая окурок и запахивая робу. — Вы все нашли себе занятие по душе: кто-то из вас ворует, кто-то грабит, бьет жену молотком, хулиганит, а я не сумел заняться своим делом. Поэтому я и люблю античность: она давала человеку гораздо больше возможностей проявить себя. Не случайно ведь несколько веков в одной стране подарили человечеству больше гениев, чем последние двадцать веков во всем мире. Я люблю Древнюю Грецию, потому что там я занимался бы своим делом, а здесь я сижу в тюрьме. Вероятно, это мой долг. Я расскажу вам историю, как гуси спасли Рим:

Однажды готы решили хитростью взять Вечный город. Ночью подкрались они к оборонительным стенам и увидели наверху стадо гусей.

— Гуси-гуси, — позвали готы.

— Га-га-га, — ответили гуси.

— Есть хотите? — спросили готы.

— Да-да-да, — ответили гуси.

— Так летите! — сказали готы.

— Нам нельзя, — прогоготали гуси. — Во-первых, мы разучились летать, а, во-вторых, если мы улетим, кто же спасет римлян от голодной смерти? Кто оправдает поговорку?

— Вот и я должен своим существованием оправдать какую-нибудь народную мудрость. Ничего другого я уже не успею…

Месяцы, проведенные в больнице, не сломили дух Подряникова. Правда, теперь он водит за собой телохранителя, остерегаясь столкновений с Фрикаделиной или еще с кем-нибудь из сусанинской гвардии. Недавно он нашел хирурга, который берется вернуть его мужскую силу, но наверняка не обещает. Денег, наверное, хочет побольше содрать.

Марину Подряников уволил с работы и переселил в квартиру, единственный ключ от которой он постоянно носит с собой. Говорят, он фотографирует ее голой, и какие-то темные глухонемые личности торгуют этими фотографиями в поездах дальнего следования: черно-белыми — по рублю, цветными — за два.

Любке не простили поданный ван дер Югину нож и отстранили от торговли. Она нашла пристанище в ДЭЗе и работает техником-смотрителем, но чувствуется по ее одежде и по поведению, что она постепенно нищает.

Пострадал и ее супруг: на протирку противогазов он теперь получает только литр спирта.

Все продовольственные заказы, которые Фрикаделина получает к праздникам, она переправляет в тюрьму. Почта стала ее страстью. Не так давно Фрикаделина купила в буфете бутерброд с ветчиной и отослала ветчину в письме. Кажется, ей удалось поменять двухкомнатную квартиру в Сворске на однокомнатную в Ленинграде. Так что в Сворск скорее всего Адам не вернется. Тем более исчез со всех карт и сам Сворск — подошел его черед менять название.

Никто не знает, куда делись Семенов и ван дер Югин, хотя «зеленые патрули» до сих пор ищут их по всему лесу.

В общем, мало, что сохранилось на память об истории, уложенной в неделю.

Февраль-июнь 1986 г.

Москва

Content

Кегельбан для безруких.
Запись актов гражданского состояния

I.  РАЗМИНКА. ИГРА «ПЛАСТУНЫ»

II.  ТАНЕЦ «ПРИГЛАШЕНИЕ»

III.  ИГРА «ПОСАДКА КАРТОФЕЛЯ»

IV.  ИГРА «ДАРИТЬ — ОТДАРИВАТЬ»

V.  ТАНЕЦ «МУЗЫКАЛЬНЫЕ ЗМЕЙКИ»

VI.  ИГРА «НАЙДИ КАМЕНЬ»

VII.  ИГРА «ЗАЯЦ БЕЗ ЛОГОВА»

VIII.  ЗАГАДКИ — ОТГАДКИ

IX.  ПРИЛОЖЕНИЕ. «ИГРА ПО ПАМЯТИ»