Кургузов Юрий

Кольцо Изокарона

Кургузов Юрий

Кольцо Изокарона

"Нет-нет, кольцо нам необходимо по-прежнему…"

("Луна — Солнце мертвых")

Глава I

Я отложил пачку листов исписанной мелким, но твердым почерком бумаги и повернулся к посетителю, расположившемуся на узком диване, задвинутом в самый угол моего тесного кабинета:

— И вы хотите это издать?

Он сделал лицом так, словно неуверенно пожал плечами.

— Не знаю…

Я удивился:

— Но вы же пришли ко мне, принесли рукопись, едва ли не силой заставили прочесть…

Гость усмехнулся:

— По-моему, это не явилось для вас пыткой. — Он не слишком деликатно посмотрел на брегет. — То, что я писал почти три месяца, вы проглотили за неполные три часа.

В его тоне мне послышались нотки самодовольства, а этого я не терплю даже у гениев. Однако в словах посетителя была доля истины — его писанина захватила меня настолько, что я даже позабыл про перерыв на обед.

— Ну, допустим, — по-мэтровски вальяжно кивнул я, — допустим… Да, это действительно очень забавно… то есть, я хотел сказать — занятно, и вот потому-то я и задаю вам уже наверное миллион раз прозвучавший в этих почтенных стенах традиционный и избитый вопрос: вы хотите это издать?

Он резко поднялся с дивана и нервно забегал по комнате. Потом вдруг, так же неожиданно, точно обеими ногами влетел в смолу, остановился.

— Не знаю!

Несмотря на всю мою природную вежливость и такт, я рассмеялся.

— Позвольте, но зачем же в таком случае вы вообще пришли?! И почему так волнуетесь, — словно я обвинил вас во всех смертных грехах сразу? Издать собственное произведение — законное и позволительное — даже обязательное! — желание всякого пишущего человека, и признание в том совсем не зазорно. Вот я, например, уже лет десять правлю чужие рукописи, не намарав ни единой собственной строки. И я вам завидую — да-да, хорошей, белой завистью: вы сочинили занимательную сказку, сказку для взрослых, которая потребует самой минимальной редактуры, затем перепечатки — и готово, можно засылать в набор. А потому слова о том, что вы не знаете, издавать или не издавать рукопись, кажутся мне, извините, кокетством: наверняка прежде чем принести свое творение сюда, вы дали его прочесть десятку испытанных и верных друзей, которые, конечно же, прочли и пришли в неописуемый восторг. И тогда вы явились ко мне…

Но он странно, совсем как ребенок, скривил губы и покачал головой:

— Нет.

— Что — нет? Хотите сказать, что кроме меня рукопись никто не читал?

Новоиспеченный Потоцкий кивнул:

— Да… почти… но… дело не только в этом. Понимаете, я не вправе считать себя ее автором.

Моя изогнутая левая бровь потребовала разъяснений.

— То есть?

Гость заволновался еще сильнее — щеки его покрылись пунцовыми пятнами.

— Ну… вы же видели сами: это всего лишь запись рассказа…

— То есть, вы являетесь литературным записчиком истории, которую сочинил и поведал вам кто-то другой?

Он вздохнул с облегчением:

— Вот именно, сударь, но… не думаю, что то был вымысел.

Я снова великодушно позволил себе чуточку экспрессии.

— Так сия ахинея, по-вашему, — правда?

Пришелец снова кивнул:

— Самая настоящая. И именно поэтому, а не из боязни быть обвиненным в плагиате, я говорю вам: я не знаю, хочу или нет издать эту рукопись!

Увы, видимо, настала пора дивиться всерьез: передо мной сидел солидный человек, внешне совершенно нормальный, но который заявлял, однако, такие оригинальные вещи, что впору было вызывать карету неотложной помощи и отправлять его в сумасшедший дом.

Наверное, посетитель угадал терзавшие мою грубую материалистическую душу низменные сомнения, потому что вдруг невесело улыбнулся:

— Представляю, какие мысли у вас в голове. Я и сам думал то же или примерно то же про М., пока…

— Да, кстати! — перебил я гостя. — В вашем повествовании нет имен ни главного героя, ни его отягощенного бесовскими проблемами друга. Почему?

Он нахмурился.

— Почему?! Да всё потому же, сударь! Поймите, это не вымышленные персонажи, а реальные, существующие на самом деле люди. И я вовсе не собираюсь бросать на растерзание изнывающей от дефицита слухов и сплетен публике их доброе имя и репутацию, не вызывающую у меня лично ни малейших сомнений. Ясно?

Я сочувственно покивал:

— Да-да, разумеется, уж тут-то я вас понимаю, целиком разделяю и поддерживаю ваши опасения, но…

Гость усмехнулся:

— Но по-прежнему не верите, что рассказанное здесь — не выдумка.

Я сожалеюще развел руками:

— Простите, вы требуете слишком много. Действительно, история художественно вполне убедительна и реалистична, порой, быть может, даже чересчур, однако это только делает честь вам, сударь: на не знаю уж каком году жизни у вас неожиданно прорезались… гм… некоторые литературные способности.

Он с досадой стукнул кулаком по столу:

— Да нет же, нет! Говорю вам: моя заслуга тут минимальна — просто услышанное настолько врезалось мне в голову, что я буквально как бы находился под гипнозом, — покуда не сбрасывал с души и сердца очередную порцию из рассказанного М. в виде каждой последующей главы.

— Ну и полегчало после эпилога? — с простодушным видом поинтересовался я. Но он, слава богу, был не в том настроении и состоянии, чтобы замечать подобные, почти неумышленные колкости.

— Нет, — сказал он, — не полегчало, и, надеюсь, понимаете, почему.

— Нет, — сказал я, — и не надейтесь: не понимаю, хотя, честное слово, очень хочу понять.

Гость посмотрел на меня так, словно теперь ему пришла очередь сомневаться в моей умственной и душевной полноценности.

— Но вы же прочли до конца!

— Прочел, — согласился я. — А что оставалось делать?

— Прочли про коричневый конверт, волосатого мальчика и кольцо?

— Да, ну и что же?

— Как — что?! — искренне изумился он.

Я снова начал время от времени пожимать разными плечами.

— Ловкий, но не слишком уж оригинальный, хотя и практически беспроигрышный прием, — устало вздохнул я. — Крючок-заглотыш, забрасываемый в пасть читателю, — чтобы изрядно поломал голову, чем же на самом деле всё кончилось и кончилось ли вообще, — и одновременно зацепка на будущее: авось когда-нибудь, простите, да разрожусь еще раз и напишу продолжение; зацепка и для публики, и для себя, — чтобы тянуло за душу, как незавершенное дело: наполовину вымытое, к примеру, окно или недобритая щека.

— Я, сударь, не мою окон, — холодно процедил он.

— Охотно верю. Но ведь бреетесь же иногда? Вот и представьте следующую картину: мы издадим ваше, повторяю, весьма любопытное сочинение; тираж расхватают, возможно, потребуют еще, начитаются всласть — не исключено, что некоторые до кошмаров, но это уже другой вопрос, — захотят продолжения — и вот тогда-то заноза с мальчиком и кольцом томно заноет, защиплет в груди, засосет под ложечкой, и вы с новым юношеским энтузиазмом и пылом засядете за новые невероятные приключения вокруг очередного нового Волчьего замка. Хау!

С минуту он молча глядел на меня глазами голодного вурдалака, а потом сварливо заявил:

— Нет!

— И что же на сей раз — нет? — полюбопытствовал я.

— Я не напишу больше ни строчки, — торжественно сообщил он.

— А почему?

— А потому, что теперь писать будете вы!

— Да! — Я даже не удивился. — В самом деле? И о чем, позвольте узнать? К тому же учтите: я книг не пишу, я их только правлю.

Он небрежно махнул рукой:

— Это будут уже ваши проблемы. Когда затянет с головой, о чем писать, поймете сами, увидите.

Ну, наконец-то я, кажется, обрел полное моральное право рассмеяться громко, весело и непринужденно. А отсмеявшись, прокаркал:

— Да вы, сударь, еще больший экстравагант, нежели я предполагал в начале нашего разговора. Но согласитесь, беседа мало-помалу сместилась в несколько иное русло по сравнению с исходным. Вы пришли сюда, желая — не желая того, но чтобы издаться. Я, по долгу службы, встал неколебимой естественной преградой на вашем тернистом и скользком пути. Эту преграду — то есть, меня — вы успешно преодолели, и я делаю вам сейчас вполне официальное заявление: мы принимаем рукопись к изданию, заключаем с вами договор, и через некоторое время (только не морочьте мне, пожалуйста, больше голову) книга выйдет в свет — туш! Итак, вы удовлетворены, сударь?

— Нет.

…Эх, наверное, мало пожил я еще на свете, подумал я, маловато потрудился на ниве просвещения (или затемнения) населения, потому что такого типа в моей коллекции монстров еще не бывало.

Хотя сие общеизвестно, не грех лишний раз и напомнить, что середь так называемых писателей помимо нормальных людей довольно шизофреников и дебилов, полудурков и целиком гармонично завершенных идиотов, проституток обоего полу, пьяниц и забулдыг, наконец, просто полуграмотных, едва могущих связать пару слов без того, чтоб не споткнуться, не отличающих тире от дефиса, а запятой от апострофа, девственно чистых умом творцов-демиургов, которые, как то ни удивительно, все поголовно-искренне одержимы чудовищной по своей жестокости для хоть мало-мальски нормального человека идеей: они, и только они, способны (должны, обязаны, призваны!) донести (принести, занести, поднести) до читателя им, и одним только им ведомые истины (аксиомы, теоремы, постулаты), потому что никто кроме них не разбирается так хорошо и разносторонне в филателии, сельском хозяйстве, инфляции, любви, тайнах души, войнах, промышленности, политике, бельканто и абортах.

Таких чудовищ, повторяю, было в моем паноптикуме-гербарии предостаточно, но вот теперь рядом сидел человек — не проститутка, не забулдыга и вроде не совсем сумасшедший, — которому удалось вполне прилично связать даже не два, а несколько тысяч слов, и который вынудил меня, без протекции начальства и нажима со стороны высоких покровителей, предложить ему то, что я ему предложил, и который…

— Но почему же, черт подери, "нет"?! — громогласно возопил я.

Ответ его был тяжел как булыжник:

— Потому, что история не закончена.

— Ага, — кивнул я, — понимаю. И заканчивать ее, разумеется, придется мне?

Он тоже кивнул:

— Разумеется.

От такой наглости я вспотел.

— Но почему?! — возорал я.

— Да потому, что когда вы, все хорошенько обдумав, придете ко мне домой…

— Вы покажете мне волосатого мальчика! — догадался я. — Так?

Однако чувство юмора действительно не числилось в списке его добродетелей либо же недостатков.

— Мальчик ушел, — с тихой укоризной проговорил он. — Разве вы забыли? Мальчик ушел, но я покажу вам кольцо и конверт…

— Да-да, — сказал я. — Конечно. Кольцо и конверт. А мальчик ушел. Но постойте… — И только тут в голове моей что-то зашевелилось.

А он ждал. Он терпеливо ждал, пока нужные извилины в моем захудалом мозгу сплетутся все же в одним им ведомую хитроумную комбинацию, которая бы позволила мне наконец окинуть мир просветленным, одухотворенным и оплодотворенным репродуктивной работой мысли взглядом — и тогда…

И тогда я вдруг закричал:

— Да вы что, с фонарем столкнулись?! Вы думаете хотя бы иногда, о чем говорите?..

Кажется, впервые на сумеречном, если не сумрачном лице гостя появилась слабая тень улыбки. Не ухмылки, а именно улыбки. И пусть усталой, вымученной — но тень ее появилась.

— А быстро до вас доходит, — сказал он. — За это время можно совершить кругосветное путешествие.

— Скатертью дорога, — предложил я. — Так значит, вы утверждаете, что видели волосатого мальчика собственными глазами?

— Как в данный момент вас.

— И видели то самое кольцо и загадочный конверт?

— Не только видел, но и держал в руках. Они и сейчас в моем доме, в библиотеке, в правом верхнем ящике письменного стола.

— Так-так, — сказал было я и подумал…

Да нет, если честно, ни черта я тогда не подумал. Думать я начал значительно позже, а тогда только сказал "так-так" — и всё.

— Вот потому я и прошу вас придти ко мне, — подытожил он.

Я снова кивнул:

— Ну да, посмотреть содержимое конверта, полюбоваться на загадочное кольцо, а заодно и мимоходом дописать вашу незаконченную историю. Простите, но я все-таки не вижу причины, почему вам самому не заняться этим. Сказавши "А", надо говорить и "Б"…

Его глаза сверкнули:

— Ни за что!

— М-да… — сочувственно пробормотал я. — Понимаю… — Хотя — ни черта я тогда не понимал…

— Так вы придете?

Знаете, наверное, к тому времени я был уже достаточно заинтригован, потому что, неопределенно помахивая головой, промычал:

— М-м-м… должно быть… Должно быть, возможно, вероятно, приду… м-м-м…

Он встал.

— Когда?

— Когда… Ну, давайте хотя бы завтра.

Он вдруг решительно выпятил челюсть.

— Идемте прямо сейчас!

Однако я тоже вдруг решительно выпятил челюсть.

— Еще чего! Я же на службе, сударь, а завтра — завтра выходной. И потом, на сегодня у меня запланированы еще кое-какие дела, личного характера…

Но хватка гостя была сродни бульдожьей.

— Хорошо, приходите вечером, можете даже ночью. Моя семья отдыхает на Корсике, так что вы никого не побеспокоите. Договорились?

— Ну ладно, — сдался я. — Но навряд ли освобожусь раньше десяти.

— Отлично. — Он протянул руку и взял со стола папку с рукописью.

— Можете оставить, — предложил я.

Он нахмурился:

— Полагаю, это преждевременно. До скорой встречи, сударь.

Я тоже поднялся.

— До встречи… Послушайте, уважаемый, не совсем скромный вопрос?

Он был уже у двери.

— Да?

Я невольно замялся, подбирая слова, но наконец подобрал.

— Скажите, ваше… сочинение… э-э-э… случайно попало ко мне?

(Господи! — он улыбнулся во второй раз.)

— Признаться, не совсем. Я знаю, что штат издательства весьма… разнообразен, однако мне очень было нужно, чтобы рукопись прочел не только, и даже не столько редактор, но… как бы это выразиться поточнее… человек определенного склада мысли и действий.

(Вот так номер!)

— И чем же, простите, вы руководствовались при выборе рецензента? — не слишком благожелательно прищурился я.

Его рука легла на дверную ручку.

— Ну-у, скажем, некоторыми рекомендациями одного нашего общего знакомого.

— Ага… — протянул я. — И вы, конечно, назовете мне его имя?

Он пожал плечами:

— Конечно, нет.

— Но хотя бы какой была характеристика? — почти простонал я.

В глазах гостя блеснули странные искорки.

— Мне отрекомендовали вас как человека, очень похожего на М.

— Внешне? — удивился я.

— Нет, внутренне. Успехов вам в личных делах!

— Спасибо… — пробормотал я.

Но услышать в ответ "пожалуйста" было уже не от кого.

Глава II

Позвонив, я ждал, наверное, с минуту — тишина.

Тогда я опять позвонил, а потом вежливо, хотя и настойчиво постучал по бронзовому окладу тяжелой резной двери — результат тот же самый.

Несколько поразмыслив и прийдя в итоге к выводу, что раз меня пригласили — мало того, почти в буквальном смысле приволокли сюда за шиворот, — значит, я имею право на многое, в том числе и более панибратское обращение с этой проклятой дверью. И я толкнул ее сильнее, и она… совершенно неожиданно отворилась.

Критически покачав головой, я ступил в прихожую, едва освещенную слабым отблеском микроскопического бра. Во всем доме было так тихо, что я понял: на Корсику уехала не только семья, но и прислуга, — по крайней мере, не приходящая, а проживающая у моего оригинального дневного визитера постоянно. Если б, к примеру, сейчас где-нибудь на втором этаже вдруг заскреблась мышь, я бы ее услышал. Однако вокруг было тихо как в лесу или гробу — мыши в этом доме, похоже, не водились. А может, и водились, но тоже уехали отдыхать на Корсику.

Помедлив секунду, я сделал несколько пробных шагов к лестнице, ведущей наверх, где, кажется (как и во всех домах подобной планировки), располагалась библиотека. Хозяин мог ожидать меня там, но для приличия я негромко покашлял и вполголоса проговорил:

— Эй!

Тишина — и вторая попытка:

— Эй! Есть кто живой?..

Оказалось, что есть. Сначала до моего слуха донеслись мелкие, торопливые шаги, а потом… потом на ступеньках покрытой ковровой дорожкой лестницы показалась… собака. Мощная, хотя и невысокая, с широкой грудью, куцым хвостом и тупой мордой…

Это было так неожиданно, что я замер, но собака не обратила на мою персону ни малейшего внимания. Быстро и деловито она пробежала мимо, встав на задние лапы, когтями передних и носом распахнула дверь — и выскользнула на улицу.

Я только пожал плечами, облегченно выдохнул и двинулся вверх по лестнице. Обошел весь второй этаж, натыкаясь лишь на пустые спальни, ванные комнаты и просто запертые двери, и наконец вроде бы нашел то, что искал, — библиотеку.

Там тоже было почти темно: свет не горел, и только большой старинный камин скупо отбрасывал красно-черные тени своих алых языков на стены и шкафы с книгами.

Прямо перед камином стояло кресло, и хозяин дома пребывал сейчас в нем: лицом к огню, спиной ко мне.

И я снова сказал:

— Эй, послушайте, а я все-таки пришел!

Ответа не последовало.

— Але, любезнейший! — уже несколько ворчливо проговорил я и добавил: — Что-то не больно приветливо встречаете вы гостей, которых сами же и пригласили, вам не кажется, а?

Однако любой из обступивших меня со всех сторон дубовых книжных шкафов выглядел сейчас куда более радушным и гостеприимным, нежели их хозяин.

— Послушайте-ка! — не на шутку возмутился я, обходя огромное кресло с правого фланга. — Это, конечно, очень любезно, что вы поручили торжественно встретить меня вашему Белому Клыку, но все же…

А вот дальше можно было не продолжать и не возмущаться, потому что возмущаться и что-либо продолжать стоит только когда чувствуешь какое-то ответное взаимопонимание или, на худой конец, хоть что-нибудь да ответное. Увы, в данном случае не было ни того, ни другого.

Хозяин библиотеки, он же хозяин дома, он же мой дневной настырный гость в редакции и он же — автор странной рукописи о чертовщине вокруг да около загадочного Волчьего замка, сидел в своем кресле, прямой и неподвижный как мумия. Лицо его было белым, глаза — закрытыми, и он — не дышал.

Я взял беднягу за руку — она была еще теплой, но с каждой секундой становилась все холоднее и холоднее. Черт побери!…

Знаете, ежели вы вдруг решите, будто я, как часто пишут в романах, почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног, а сам задрожал, затрепетал, покрылся ледяным потом, и так далее, и тому подобное, то вы ошибетесь. Я не задрожал, не покрылся и не затрепетал — я просто как альпийский горный баран отскочил назад и стал озираться по сторонам в поисках… сам не знаю кого или чего.

Потом я снова осторожно приблизился к трупу (а в том, что передо мной труп, не было сомнений), потому что на коленях у него увидел… коричневый конверт. Конверт был зажат между большим и указательным пальцами левой руки.

Преодолевая понятную робость и даже брезгливость, я вытащил конверт из стиснутой ладони и поднес к глазам. Он был склеен из плотной шероховатой бумаги и не запечатан. Я открыл его и вытянул тонкий белый листок, на котором крупным, четким почерком — явно не находившегося сейчас рядом со мной мертвеца — было написано красными чернилами всего два слова: "КОЛЬЦО ИЗОКАРОНА"…

Повертев в руках, я сунул конверт и листок в карман; потом, все еще тревожно оглядываясь, осторожно приблизился к громоздкому письменному столу и, открыв дверцу, потянул за ручку правого верхнего ящика.

Он был заперт, и в поисках ключа я принялся шарить по столу, переворачивая и вороша книги, журналы, газеты, какие-то деловые бумаги бывшего уже хозяина дома. Безрезультатно. Ключа нигде не было.

Тогда я вернулся к трупу, кривясь и морщась, обыскал карманы брюк, пиджака и даже жилета, но опять ничего не нашел. И я взял с края стола большие ножницы, просунул их острие в щель между ящиком и столешницей, нажал посильнее, и… с тихим сухим щелчком замок сломался, открыв моему любопытствующему взору содержимое ящика.

Там лежала рукопись, которую я сегодня уже имел счастье (или несчастье) читать, — в бело-розовой папке, какие-то кнопки-скрепки, прочая канцелярская чепуха и… револьвер.

Я невольно покачал головой и присвистнул… и тут вдруг с улицы донесся протяжный, заунывный вой. Я вздрогнул — и точно очнулся от глубокого, тупого сна: до меня наконец в полном объеме дошла вся двусмысленность ситуации — то, что я нахожусь один в доме покойника, умершего не знаю уж какой смертью, и то, что ни к чему хорошему это, конечно же, не приведет.

Почти бегом я вернулся к трупу, более внимательно осмотрел его с головы до ног. Мой дневной гость был, если только позволительно так выразиться, совершенно целым: ни на голове, ни на теле — ни малейших следов крови, ни ран. Шея тоже не носила на себе признаков удушения либо… гм… "укушения"… Яд? Возможно. Не знаю. В этом не разбираюсь, а потому не хочу говорить. Вот только лицо…

Нет-нет, оно вовсе не было передернуто или искажено какими-то там судорогами или гримасой — напротив. Однако чем больше я в него всматривался, тем яснее и отчетливее осознавал: лицо не было обычным — в момент смерти оно словно окаменело, застыло, подобно гипсовой маске. Оно… как бы потеряло на миг одно свое выражение — то, которое было перед тем как мертвец (теперь уже — мертвец) что-то увидел, — и не успело еще обрести новое, следующее выражение, — я не знаю, чего — ужаса? радости? страха? Смерть настигла моего недолгого знакомого точно на острие, на грани, на переломе чувств…

Правая рука трупа, сжатая в кулак и лежавшая до того на колене, вдруг соскользнула с ноги. Не успевшие одеревенеть еще пальцы рефлекторно разжались, и на паркетный пол с глухим звяканьем упало кольцо с большим зеленым камнем. К о л ь ц о И з о к а р о н а?..

И вот тогда-то я наконец в полном объеме и задрожал, и затрепетал, и покрылся потом, и похолодел, сам толком не понимая, почему. Точно понял я лишь одно: вон! Немедленно! Быстро! Бегом! — прочь из этого проклятого дома!..

И я немедленно поднял кольцо (оно было словно из льда), быстро вернулся к столу, сунул в карман револьвер, схватил папку с рукописью — и бегом бросился к двери.

По ступенькам лестницы я слетел чуть ли не кувырком, чудом не свернув себе шею. Пулей выскочил за порог и… замер как вкопанный. На противоположной стороне безлюдной, пустынной улицы, прямо напротив входных дверей, стояла та самая собака и смотрела на меня пристальным, немигающим взглядом то желто-зеленых в скупых отсветах фонаря, то бездонно-черных, как ночь, больших круглых глаз.

И вдруг она задрала морду к небу и снова завыла…

Я резко шагнул в сторону. Вой моментально оборвался, и собака медленно двинулась ко мне.

Я тотчас опять застыл и, прижав левой рукой к груди папку, правой выхватил из кармана ворованный револьвер и прицелился в лобастую голову пса.

Он остановился и какое-то время стоял, весь напрягшись, точно оценивая степень моей решительности и готовности стрелять. Наконец, видимо поняв, что намерения мои серьезны, пес повернулся и не спеша затрусил прочь, помахивая на бегу своим куцым хвостом.

Через минуту он скрылся из виду, а я, опасливо переместившись под ближайший фонарь, торчал возле столба в круге желтого света с револьвером в руке до тех пор, пока из соседней улицы не вывернулся случайный ночной извозчик, навстречу которому я бросился с такой великой и неописуемой радостью, с какой еще ни разу не бросался навстречу ни одной из самых любимых своих девушек.

Глава III

— Каким ветром тебя занесло, юноша? — ехидно осведомился маленький остроносый старикашка, едва я уселся в глубокое кожаное кресло напротив стола и попытался изобразить на своей физиономии величайшую радость от встречи и неописуемое уважение к хозяину этого стола, а заодно и всего, что обоих их окружало.

— О дядя! — с преувеличенным пафосом воскликнул я, но старикашка меня оборвал:

— Если память не изменяет, последний раз мы виделись, когда моя разлюбезная сестрица безуспешно пыталась согнать тебя с горшка, — лет эдак двадцать семь или восемь тому назад. Похоже, это ей наконец удалось — раз ты здесь и не на горшке, да?

— Но дядя! — бурно запротестовал я. — То был не последний раз, мы виделись и позже. Если потрудитесь вспомнить…

— Да помню, помню… — буркнул старик и снисходительно махнул худой рукой, давая этим жестом понять, что я вроде как допущен к телу. — Ну, выкладывай, что там у тебя стряслось.

(Думаю, здесь необходимо краткое пояснение. Из всей моей, немногочисленной, впрочем, родни дядя считался самым… как бы это выразиться покорректнее, оригинальным родственником и человеком, потому что с безоблачной юности им как овладела, так до сей поры и не отпускает одна, но неистребимая страсть — к занятиям всяческой хиромантией (этот околонаучный термин я толкую гораздо шире, нежели он того заслуживает). Нет-нет, дядя женился — потому что среди людей это, в общем-то, принято. У него даже родился и вырос сын, мой двоюродный брат, избравший карьеру военного. А дядя, поскольку острой необходимости зарабатывать деньги, благодаря собственному, давным-давно покойному папаше (по совместительству — моему деду), у него не было, — так их всю жизнь и не зарабатывал: он занимался одной лишь своей хиромантией — опять же, разумеется, в широком смысле этого слова. Вот почему я и избрал его — естественно, покамест заочно — своим главным тренером и консультантом в этом любопытном, непонятном и одновременно жутковатом, как оказалось, деле.)

— Ну, выкладывай: что стряслось? — повторил дядя.

И я выложил. Выложил все, что узнал из рукописи, плюс печальные итоги посещения ее бедного автора, а под конец выложил на заваленный бумагами стол и саму рукопись.

Наверное, с минуту дядюшка задумчиво молчал. Потом хмыкнул, водрузил на крючковатый нос очки и принялся листать ее. Некоторые страницы он пробрасывал почти не глядя (очевидно, пейзажные зарисовки, размышления, переживания и прочую лирику), на некоторых задерживался подольше, а иные внимательно читал, сделав даже несколько кратких пометок карандашом на полях.

Через четверть часа я заскучал: принялся ерзать в кресле, преувеличенно громко и тяжело вздыхать, надсадно кашлять и пару раз умышленно широко зевнул, пытаясь привлечь к себе интерес мэтра.

Но дядя, не прерывая своего увлекательного занятия, лаконично приказал:

— Закройся! Не можешь хотя бы минуту посидеть спокойно?

Однако когда число этих спокойных минут перевалило за шестьдесят, терпение мое лопнуло.

— Отдайте рукопись! — потребовал я.

— Зачем?! — удивился, спускаясь с небес (или же вылезая из-под земли), старик.

— Затем! — отрезал я. — Отдавайте, и я пойду.

— И куда же? — поинтересовался он. — В тюрьму?

Теперь удивился я:

— Почему — в тюрьму?! Домой.

— Сиди тихо, — ласково посоветовал дядюшка. — Иначе тюрьма станет скоро вторым твоим домом. Ты, чувствую, здорово там наследил. Да?

— Да… но…

— Но речь пока не об этом, — усмехнулся старик. — А теперь дозволь-ка, милый, спросить: что все-таки тебе от меня надо?

— Как — что?! — возмутился я. — Ну… тэк скэ-эть…

— Ты явился не зван и не прошен, — сообщил дядя таким тоном, будто сам я этого без него не знал. — Зачем? Ежели только поинтересоваться, возможно ли то, о чем здесь написано, то отвечаю: возможно. И между прочим, кое-что об этих событиях мне известно — правда, в самых общих чертах.

Короче, племянничек, рукопись я покуда оставляю у себя, а тебе на прощанье могу пожелать всего доброго, и главное — не оказаться в ближайшие дни за решеткой, о чем я, пожалуй что, позабочусь.

— То есть? — осторожно уточнил я. — Вы собираетесь посадить меня в тюрьму или наоборот?

Он скривился:

— Кем ты служишь в своем издательстве? Грузчиком? Для редактора что-то туповат. Ну посуди сам: зачем мне родственник-уголовник? Это ж позор всей семье, да и сестру жалко… Так что иди, иди, дорогой, а я еще пару часиков поработаю.

— Да послушайте! — уже не на шутку рассердился я. — Мне-то что теперь делать?

— А ты собирался что-то делать?! — удивился старик. — Извини, но зачем?

Я опешил:

— Зачем?.. А вы разве не понимаете? Покойный доверил мне рукопись, доверил некую тайну…

Дядя поморщился:

— Он дал маху. Такому молокососу… Как будто в этом городе нет воистину серьезных, вдумчивых и действительно знающих людей. Ну хорошо, хорошо, не сердись, молокососа забираю обратно — но шутки в сторону: чего все-таки от тебя добивался этот несчастный?

Я развел руками:

— Сам толком не понимаю. Он заставил меня прочесть рукопись, сказал, что дома у него есть конверт, оставленный М., и кольцо, которое якобы принес какой-то странный волосатый и хромой мальчишка…

— Конверт, — протянув тощую руку, перебил дядя.

Я секунду поколебался, потом достал из кармана сложенный вдвое конверт и положил на стол.

Старик молча открыл его, молча прочел написанное на листке. Поднял голову:

— Это всё?

Я пожал плечами:

— Всё. Не знаю, может, раньше там было что-то еще — конверт, как видите, не заклеивали.

— Вижу, — кивнул он. — И думаю, что там и впрямь было что-то еще. — Он посопел носом и снова протянул руку: — Кольцо…

Но то был миг уже моего маленького триумфа и мести.

— Дудки! — твердо сказал я. — Узнав, к кому я иду, оно предпочло остаться дома.

Какое-то время старик испытующе смотрел мне прямо в глаза, и точно такое же время я мужественно смотрел прямо в глаза ему.

— Не верю, — проскрипел наконец он.

— Придется поверить, — лицемерно вздохнул я. — Я же, дядюшка, в самом деле знал, куда собираюсь. Да, кстати, вы уже наложили лапу за этот листок?

Он покачал головой:

— Можешь его забрать. — И задумчиво прошептал: — "КОЛЬЦО ИЗОКАРОНА"… Надеюсь, у меня еще достанет мозгов это запомнить. Но вот рукопись… Рукопись я, наверное, временно конфискую: нужно уточнить кое-какие детали.

— А вы, сударь, не могли бы уточнить их прямо сейчас? — великодушно предложил я. — Валяйте, не стесняйтесь, а я подожду — мне торопиться некуда.

— Ты будешь мешать плавному течению моей научной мысли, — важно возразил старик. — Лучше сходи на какое-нибудь свое очередное или даже внеочередное свидание. Ей-богу, и пользы и толку будет больше.

— В данном контексте слова "польза" и "толк" — синонимы, — назидательным тоном проговорил я. — Могли бы сказать что-то одно, я бы все равно понял. — И пообещал: — Ладно, схожу. Но вы хотя бы намекните, что это была за собака и что это вообще такое — Кольцо Изокарона?

Старик нахмурился:

— Насчет собаки, племянник, не скажу пока ничего определенного. Но вот что касается кольца… — Он повернулся к шкафу, после недолгих раздумий снял с полки какую-то старинную книгу и, полистав и откашлявшись, начал читать:

— "В делах колдовских немалую роль играют волшебные перстни и кольца, с помощью коих можно совершать воистину самые настоящие чудеса. Их заколдовывают — то есть сообщают им волшебные свойства посредством заклинаний, произнесения над ними, с разными видами обрядностей, особых, заговорных слов. С этой целью порою в них вставляются магические камни, заделываются зелья и т. д. Например, на всем Востоке пользуется величайшею славою так называемый Соломонов перстень…" Ну, Восток мы, пожалуй, оставим в покое, — пробормотал дядюшка и принялся листать книгу дальше. — Ага, вот, нашел, слушай: "Магические кольца употребляются во время важных магических церемоний для сношений с высшими светлыми астральными планами Вселенной и наоборот — темными, демоническими силами Зла либо же для конкретного их использования и применения в тех или других целях.

Ритуальные кольца за некоторым исключением соответствуют знакам Мирового Зодиака. Имя кольца должно быть написано на чистом пергаменте (или обрывке савана) и окроплено кровью принесенного в жертву голубя (черного петуха).

Крошечный клочок пергамента (савана) с надписью кладется в оправу кольца под камень. Каждый раз, когда маг желает вызвать магические свойства кольца, он должен громко произнести название — "имя" кольца. Это имя он не должен произносить перед непосвященными…"

Пару примеров? — Дядя вопросительно посмотрел поверх очков.

— Не возражаю, — кивнул я, и он продолжил:

— "Овен. Изготовить во время первого положения Луны кольцо из золота. Вставить бриллиант или кусок отшлифованного горного хрусталя. Выгравировать на камне изображение…" Ну, картинки посмотришь потом. "Освятить и окурить амброй. Магическое свойство кольца — приобретение милости великих мира сего. Слово кольца — ИЛЮЗАБИО. Гении кольца — Асикан, Сенашер, Ацентасер…

Бык. Изготовить во время второго положения Луны кольцо из серебра. Вставить горный хрусталь. Выгравировать изображение… Освятить и окурить деревом алоэ. Магические свойства кольца — защита от враждебных духов. Слово кольца — ГАБРИАШ. Гении-покровители кольца — Ороазоер, Аетиро, Тепизатрас…

Водолей. Изготовить во время девятого положения Луны кольцо из олова. Вставить яшму. Гравировать на камне следующее изображение… Освятить и окурить беленой. Магическое свойство кольца — защита от болезней. Слово кольца — АСМАЛИОР. Гении кольца — Азикат, Вироазо, Агарп…"

— Послушайте, — перебил я старика. — Все это, конечно, ужас как интересно, но извините, кажется, из несколько другой оперы.

— Угу, — кивнул дядя. — Точно, из другой. А вот то, что нам нужно сейчас… — Он снова принялся листать книгу. — По-моему, где-то здесь… Да, здесь, нашел! Слушай.

"Изготовить во время четвертого положения Луны кольцо из черного железа. Вставить темный изумруд. Выгравировать на камне следующее изображение… Окропить раствором золы и серы и окурить сожженными волосами. Магические свойства (внимание, племянник!) — способность превращаться в зверей, птиц и гадов, положив кольцо в рот, и неуязвимость для меча, ножа и копья. Магическое слово: ИЗОКАРОН. Адепты кольца — Синбук, Дагон, Антессер…"

Он поднял голову:

— Ну как, юноша, уже теплее?

Я поморщился:

— Пожалуй, даже горячевато! Однако что за субъект этот Изокарон?

Дядя сунул книгу на место и достал взамен с полки другую. Снова полистал, поправил очки.

— Слушай! "В 1626 году в Лудене был основан монастырь урсулинок…"

Я поднял руку:

— Погодите, если вы про Урбена Грандье, то в общих чертах мне сей казус известен. Этот шустрый малый решил соблазнить нескольких монашек — и таки соблазнил. А беднягу за это потом долго мучали и в финале сожгли на костре. Но какое отношение имеет та давняя история к нашему делу?

Дядя насупился.

— Я отправлял тебя домой? Ты остался — так сиди и помалкивай! Верно, Урбен Грандье надумал соблазнить сестер-урсулинок, но каким образом это ему удалось? Короче, слушай и не перебивай. "Волшебный прием, к которому прибегнул Грандье ради исполнения своих коварных планов, был очень прост: он подбросил монахиням н а у з у, то есть, заговоренную вещь. А точнее, подойдя незамеченным к ограде монастыря, перекинул в сад розовую ветку с красивыми яркими цветами и преспокойно ушел.

Сестры, гуляя по саду, подняли ветку и с наслажденьем нюхали прекрасные благовонные цветы. Но в розах этих уже сидели бесы! Эти бесы и вселились в тех несчастных, кто, ничего не подозревая, нюхал цветы…

Прежде других почувствовала в себе присутствие злых духов сама мать игуменья Анна Дезанж. Вслед за нею порча обнаружилась у двух сестер Ногаре и г-жи Сазильи, весьма знатной дамы, родственницы всесильного министра — кардинала Ришелье. Потом та же участь постигла сестру Сен-Аньес, дочь маркиза Делямотт-Борасэ, и двух ее послушниц. И скоро уже в обители не осталось и пяти монашек (из семнадцати), свободных от чар.

В чем это выражалось? Все одержимые вдруг прониклись пламенною любовною страстью к Урбену Грандье, и всем им он стал являться во сне и в видениях, нашептывая самые скабрезные речи и совращая в смертный грех.

Разумеется, бедные монашки отчаянно боролись против одолевавшего их соблазна, и, как было установлено во время экзорцизмов, когда сами демоны отвечали на вопросы заклинателей, ни одному из них, невзирая ни на какие ухищрения, не удалось ввести свою жертву в действительный грех…

Игуменья монастыря Анна Дезанж была одержима семью дьяволами: Асмодеем, Амоном, Грезилем, Левиафаном, Бегемотом, Баламом и… — Племянник, снова внимание! — Изокароном.

Асмодей (из чина Престолов) обычно являлся ей в виде голого человека с тремя головами: бараньею слева, человеческою посередине и бычьею справа. На человеческой голове у него сидела корона, ноги были утиные или гусиные, обыкновенного демонского фасона. Он являлся верхом на чудовище, похожем на медведя, но с львиною гривою и длинным, толстым, как у крокодила, хвостом. Асмодея удалось заклинаниями выгнать из игуменьи раньше других бесов, которых заклинатели заставляли, покидая тело жертвы, обозначать свой выход какими-нибудь внешними знаками. Так, Асмодей при выходе из одержимой игуменьи оставил отверстие у нее в боку.

Вслед за Асмодеем вышел Амон. Этот бес являлся в виде чудища с мордой, похожей на тюленью, и так же похожим телом, однако с извитым кольцами не то змеиным, не то крокодильим хвостом. Глаза у него были большие и круглые, как у филина; он имел всего две лапы с длинными острыми когтями. Амон объявил себя принадлежащим к чину Властей. Знаком исхождения его из тела также стало отверстие в боку игуменьи.

Третий демон, Грезиль, из чина Престолов, тоже вышел из Анны Дезанж через бок…

Четвертый был Левиафан, происходивший из Серафимов. У него была громадная рыбья голова с зубастою пастью, а по бокам головы возвышались два тонких бычьих рога. Левиафан был одет в чудной костюм, напоминавший старинный адмиральский мундир. На поясе у него болталась шпага, а в левой руке он держал Нептунов трезубец. Левиафан обозначил свою квартиру в теле одержимой: он сидел у нее во лбу и, выступая из нее, оставил на самой середине лба след своего выхода в виде кровавого креста.

Пятый бес, Бегемот, был из чина Престолов. Этот бес явился в облике монстра со слоновьей головой, хоботом и клыками. Огромный живот, коротенький хвостик и толстые задние лапы напоминали о звере, носящем его имя. Руки Бегемота были человеческого фасона. Пребывал он во чреве игуменьи, а в знак своего выхода подбросил ее тело аж на аршин вверх.

Шестой демон, Балам из чина Властей, находился под вторым ребром правого бока Анны Дезанж. Исход Балама из тела обозначился тем, что на левой руке игуменьи появилось начертание его имени, которое, по собственному предсказанию беса, должно было остаться у ней неизгладимой надписью на всю жизнь…

И наконец (о терпение! терпение, любезный племянник!) — последний демон — Изокарон. Сладить с Изокароном оказалось труднее всего…

Между прочим, дьяволы далеко не всегда бывали все вместе; напротив, чаще других в одержимой сидел, по выражению главного экзорциста преподобного Сюрена, "дежурил", один из них — и этим "дежурным" почти постоянно бывал не кто иной, как Изокарон.

И у них с заклинателем шла самая настоящая, упорная борьба. "Мы говорили друг другу сотни вещей, — писал позже Сюрен, — и бросили друг другу вызов, и объявили бой без всякой пощады". Само собой разумеется, что хитрый демон вещал устами несчастной Анны Дезанж. "Я не щадил его, — говорит Сюрен. — Но и он тоже не щадил меня!" При этом Сюрен откровенно сознается, что и сам порой испытывал на себе некоторые признаки одержимости, а впоследствии с ним даже начались припадки, вроде тех, которые бывали у бедной игуменьи…

Итак, как мы уже отмечали, Изокарон был демон весьма упрямый. В течение экзорцизмов он бурно корчил тело одержимой, приобретая над ней чрезвычайную и почти неограниченную власть. Отсюда преподобный Сюрен заключил, что этот прилив власти бесов над одержимыми явно неспроста, и спросил у Изокарона, в чем тут дело.

И демон объяснил, в чем штука. Трое верных колдунов — один в Париже и двое в Лудене — за неделю до описываемых событий, во время причащения скрыли во рту облатки и унесли их с собою, чтобы передать демонам. Эти-то облатки и придавали такую силу чертям. Однако сами они с великою неохотой брали их в руки и потому все время передавали облатки то одному, то другому из колдунов. В минуту, когда шел этот разговор, облатки хранились у парижского колдуна; а еще Изокарон добавил, что всех троих в самом скором времени изловят и сожгут, но это не важно — облатки останутся в надежном месте и будут продолжать свое черное дело.

Тогда преподобный Сюрен распалился благочестием и ревностию во что бы то ни было добыть эти облатки, дабы вовремя вырвать их из рук нечестивцев. И он повелел Изокарону немедля отправиться в Париж и принять на себя все заботы о том, чтобы облатки остались в полной сохранности. "Трудно поверить, — восклицает по этому поводу благочестивый Сюрен, — до каких пределов простирается власть заклинателя, действующего во имя Церкви на диавола!" По крайней мере, в описываемом случае Изокарон никак не мог уклониться от данного ему поручения и волею-неволею должен был мчаться в Париж вызволять святые облатки…

А между тем Сюрен вновь приступил к экзорцизмам: хотя шестеро демонов были им до того уже изгнаны, по требованию отправившегося к парижскому колдуну Изокарона вместо него в Анну Дезанж вновь вернулся — временно "подежурить" — демон Бегемот.

Через несколько часов Изокарон прибыл — в страшном бешенстве, которое выразилось в том, что он подверг тело несчастной ужасной тряске. "Появился он и на лице одержимой", — как выражается Сюрен.

Сюрен тотчас же спросил, нашел ли Изокарон облатки. Тот отвечал утвердительно, сказал, что принес их с собою, добавив при том, что ему никогда еще не случалось носить столь тяжкого груза. Нашел же он облатки в каком-то заброшенном доме, под грязным и рваным тюфяком, куда их засунула знакомая колдуна — старая ведьма.

Сюрен спросил, куда он девал облатки. Бес долго упрямился, но наконец вынужден был сознаться, что положил их на алтарь. Тогда Сюрен приказал Изокарону в точности обозначить место, и в тот же миг рука Анны Дезанж, задрожав, приподнялась и протянулась к дарохранительнице (алтарь стоял около одержимой), затем опустилась к нижней ее части и здесь взяла свернутую бумажку, которую, трепеща, подала заклинателю.

Преподобный Сюрен преклонил колена и с неописуемым благоговением принял из руки игуменьи этот сверточек. Развернув бумажку, он нашел в ней все три облатки, о которых говорил демон. Упоенный великой победой, Сюрен приказал Изокарону склониться пред святым причастием, и тот вынужден был это исполнить. Само собою разумеется, за него это сделала одержимая, и сделала с таким благочестивым видом, что все присутствовавшие были тронуты до слез…

И тогда преподобный Сюрен повелел бесу: "Изыди!" — и Изокарон, из чина Властей, сидевший в правом боку под последним ребром игуменьи, покинул тело несчастной, оставив при исходе свой знак в виде глубокой царапины на большом пальце левой руки Анны Дезанж, сделанной его железным кольцом…"

Достаточно. — Дядя захлопнул книгу и поставил обратно в шкаф. — Для общего развития хватит; добавлю только, что изо всех бесов Изокарон и еще, пожалуй, Асмодей числятся первыми специалистами и виртуозами по части совращения и одурачивания людей. — Старик помолчал, а потом покачал головой: — М-да-а, юноша, я тебе не завидую…

— Это почему же? — вяло запротестовал я, хотя в душе давно уже сам себе не только не завидовал, а просто-таки клял наипоследнейшими словами за то, что вляпался как осел в эту, хотя вроде бы и невероятную, но тем не менее довольно мерзко пахнущую историю.

— Господи, дядя! — преувеличенно картинно всплеснул я и без того трясущимися руками. — Да стоит ли вообще ломать над этим голову? Сейчас я приду домой, выкину чертово кольцо — и пропади оно пропадом!..

Но старик невесело усмехнулся:

— Прости за неприятную откровенность, племянник, но ты на крючке. Если выбросишь кольцо, оно все равно в е р н е т с я, но уже с куда большими… гм… осложнениями. Нет, как ни крути — выход один.

— И какой же? — не слишком браво поинтересовался я ("не слишком" — это еще мягко сказано).

— Кольцо было адресовано М., - словно не слыша вопроса, задумчиво проговорил дядя. — Но М. к тому времени исчез, и оно случайно, а может, и нет, попало в руки несчастного, которого М. пригласил ознакомиться с содержимым конверта, после его смерти, видимо, потерянным для нас навсегда. Покойный, должно быть, не чувствовал в себе сил к тому, чтобы исполнить… Не знаю, что, но то, что, очевидно, нужно было исполнить, следуя вероятным инструкциям М., если, конечно, именно они и находились в конверте.

Да, он только самым подробнейшим образом записал рассказ М., невольно включив в него и завязку следующей истории. Какой? Понятия не имею, могу лишь предположить, что он, поступив, быть может, не слишком порядочно, попытался выйти из игры, подставив тебя. Но он не знал, что из подобных игр так просто не выходят…

И вот он мертв — а ты… ты в ловушке, и путь из нее, как ни парадоксально, один: в пасть льва. Да, я знаю, там смерть, однако — там и спасение, которое отныне целиком и полностью будет зависеть от тебя самого.

— И где же, по-вашему, находится эта… пасть? — подавленно пробормотал я.

Старик пожал худыми плечами:

— Затрудняюсь ответить наверняка, но… скорее всего, где-то в окрестностях Волчьего замка…

Мог бы и не затрудняться! Как говорит один мой знакомый, нечто в этом роде я и предполагал.

Глава IV

Наверное, встретив этого человека на улице, я бы ни на секунду не задержал на нем взгляда — просто прошел бы мимо, и все, — настолько серой и неприметной была его внешность. Уже немолодой, лысоватый, среднего роста, среднего сложения и с какими-то усредненными, можно сказать — среднестатистическими чертами лица.

Однако тип сей придерживался, видимо, прямо противоположного мнения насчет моей важной персоны, раз, идя по улице, специально завернул ко мне в гости, хотя до сего дня мы с ним никогда не встречались.

Удостоверившись, что это действительно ко мне и посетитель не ошибся адресом, я пригласил его в гостиную, предложил стул и сигары, но, приняв первое, по поводу второго он отрицательно покачал головой:

— Знаете, коли уж в книжках пишут, что сыщик обязательно должен курить трубку и ничего кроме, то с вашего позволения…

Он достал из кармана кисет и короткую пенковую трубку, проворно набил ее темным табаком, уминая табак большим пальцем, и, прикурив от спички и не выпустив дым разве что только из ушей, удовлетворенно откинулся на высокую спинку стула.

А я, признаться, остолбенел.

— Сыщик?! — недоверчиво протянул я, пятясь к другому стулу. — Сыщик…

— Ага, — подтвердил он и, сунув на мгновение руку в карман, помахал перед самым моим носом служебным удостоверением. — Или, если вам будет угодно, — инспектор полиции. Но какая разница, правда? От перемены мест слагаемых я же все равно не стану вдруг цирковым акробатом. Однако… — предупредительно поднял он вверх палец. — Однако имени своего я не назову, или — пока не назову, потому как нахожусь здесь конфиденциально и… некоторым образом даже противозаконно.

— Да неужели?! — невольно восхитился я и отчасти воспрял духом, моментально сообразив, что в статусе "противозаконного" визитера этот служитель Фемиды навряд ли способен причинить мне какие уж либо особенные неприятности. По крайней мере, не сей же час.

— Ага, — снова добродушно кивнул он и, капельку помолчав, добавил: — Я пришел по просьбе одного человека. Да в общем-то… вашего дядюшки…

— Дорогой дядюшка! — умильно вздохнул я и едва не поднес к глазам платок.

— … но, если быть откровенным до конца, я пришел бы к вам и без оной.

Вот это понравилось мне уже гораздо меньше, и я незамедлительно уточнил:

— Но и в том случае… м-м-м… "противозаконно"?

— Ага, — сказал полицейский. — Даже более чем.

Знаете, на каком-то этапе нашей беседы эти словесные выверты мне надоели, и я предложил:

— Послушайте, уважаемый, а может, перейдем наконец к сути?

Он не стал возражать.

— Может, и перейдем. Понимаете, ваш дядя — мой старинный приятель. И вот два часа назад он позвонил мне с просьбой сделать все возможное, чтобы не получил огласки ваш вчерашний визит в некий дом, владелец которого сегодня утром был найден, если можно так выразиться… не вполне живым.

— Да? — осторожно проговорил я.

— Да, — в который уже раз кивнул он. — Но скажу честно, как раз этого я делать и не собирался.

— Надо же! — изумился я. — И позвольте полюбопытствовать — почему?

— Охотно позволю. Главным образом потому, молодой человек, что в момент, когда вы садились вчера на извозчика, я сам входил в дом нашего, увы, бывшего общего знакомого.

— Общего?! — недоверчиво прищурился я. — Как, и он тоже?

— Тоже, — подтвердил гость. — Скажу больше: встреча с вами была у него назначена на десять часов, а меня он попросил прийти к одиннадцати, чтобы самому успеть более-менее детально переговорить с вами.

Я на всякий случай решил прикинуться простаком.

— А о чем? О чем, сударь, мы, по вашему мнению, должны были с ним переговорить?

Мой собеседник глубоко затянулся и небольшими порциями выпустил под потолок облако дыма.

— Да все о том же, сударь, все о том… Вот что, давайте-ка сразу устраним возможные недомолвки: я тоже читал рукопись, с которой днем он заходил к вам на службу, и мы… обменялись с автором кое-какими соображениями.

— Ах, даже так?

Зрачки его сузились.

— Да, так. Конечно, я не специалист по демонологии и вампирам, но… приходится, приходится, увы, встречаться порой в работе с такими странными вещами, которые иначе как чертовщиной и не назовешь…

— Вы видели кольцо? — перебил я его.

Он пожал плечами:

— Только в руках покойного. Предпочитаю не касаться без особой нужды подозрительных предметов.

— Но как оно выглядит, знаете?

— Знаю.

— А конверт? Темно-коричневый конверт из плотной шероховатой бумаги видели?

— Да, видел.

— И его содержимое тоже?

Инспектор снова дернул плечом:

— Кое-что, но все ли — не уверен. Во-первых, там был нарисованный пером (возможно, М.) довольно подробный план некой местности, потом два письма… и несколько листков какой-то уму не постижимой тарабарщины. Однако, сударь, может, мы хоть на время опять поменяемся местами? А то не очень уютно полицейскому, даже и инкогнито, ощущать себя в роли допрашиваемого.

Я внутренне снова прижал уши.

— Да-да, конечно, простите. И что же конкретно вы хотите узнать?

Он выбил пепел из трубки (к счастью, в пепельницу, а не на стол) и предложил:

— А давайте так: я расскажу, как, по-моему, вчера было дело, ну а вы, если буду неточен, поправите, идет?

Я кивнул:

— Идет. Давайте.

Инспектор придвинул свой стул поближе к столу.

— Даю. Вы подошли к дому, позвонили, потом постучали — и безрезультатно.

— Блестяще… — пробормотал я.

— То ли еще будет, — пообещал инспектор. — Естественно, вам никто не открыл, и никто вас не встретил, потому что слуги тоже на Корсике.

— Я так и подумал! — гордо воскликнул я.

— А я так и подумал, что вы так и подумали, — парировал он. — И тогда, не дождавшись приглашения, вы вошли (дверь не была заперта), наверное, малость покричали…

— Даже не малость.

— … и поднялись по лестнице на второй этаж. Смею предположить, что, когда вы переступали порог библиотеки, несчастный был уже мертв.

Я возмутился:

— Конечно же, он был мертв! Что значит — "смею предположить"? На что это вы, черт подери, намекаете?!

Он покачал головой:

— Ни на что я, сударь, не намекаю. И вот, когда вы удостоверились в этом диагнозе окончательно, то — хотя и, естественно, здорово струхнули, — решили все же забрать то, ради чего пришли и что покойный, по-моему, и сам собирался отдать вам, не так ли?

Я вздохнул:

— Вот этого, честно говоря, не знаю. Вообще-то речь шла — посмотреть…

Инспектор махнул рукой:

— Ну, теперь уже не важно. Итак, вы принялись искать ключи от ящиков стола — не нашли и взломали замок. Очевидно, этими ножницами? — Он достал из кармана ножницы и положил передо мной.

Я потупился:

— Очевидно…

А он продолжил:

— Открыв нужный ящик, вы взяли оттуда рукопись, кольцо и конверт.

— А вот и нет, — возразил я. — Только рукопись. Кольцо валялось на полу возле ног трупа, а конверт я вытянул из его стиснутых пальцев.

— Пардон, — усмехнулся инспектор, — но суть от этого не меняется. Однако скажите… а больше вы случаем ничего там не прихватили?

Я покраснел.

— Ну…

— Револьвер, — сообщил он. — Правильно?

— Правильно, — буркнул я. — Вернуть?

— Пока не надо, — махнул он рукой и, в ответ на мой удивленный взгляд, пояснил: — Возможно, он вам уже скоро понадобится, так что — держите… — На стол легли две коробки патронов и какой-то заполненный черной тушью бланк. — Разрешение на этот револьвер, выписанное на ваше имя, — сказал он. — Вы хоть стрелять-то умеете?

— Я проходил военную подготовку! — вспыхнул я.

Он удовлетворенно кивнул:

— Этого вполне достаточно. Значит, с трех шагов любого уложите наповал, если не помешают целиться.

Я хотел было возмутиться явным сарказмом, с которым инспектор обронил последнюю фразу, но в голове моей понемногу опять забрезжило невнятное ощущение смутноопределимого идиотизма и некоторой ирреальности происходящего. И я…

— Позвольте! — драматично вскричал я. — Позвольте! Что-то я не совсем понимаю — вы, — ВЫ! — государственный служащий, чиновник, призванный следить за законностью и, извиняюсь, правопорядком, — фактически толкаете меня на какую-то разбойную авантюру и даже собственноручно при том вооружаете! Я не прав? Скажите, если не прав!

Он поморщился:

— Но я же предупреждал о двусмысленности своего визита. А знаете, благодарите, в конце концов, за это дядюшку — старик взял с меня слово, что я снабжу вас хотя бы тем минимумом средств, надежд и возможностей, который в случае чего позволил бы вам подольше оставаться в живых. Увы и ах, — но тут я могу сделать очень немногое, и это немногое я, между прочим, сейчас и делаю, милостивый государь! Ясно?

— Ясно, спасибо, — проворчал я и убрал коробки с патронами и разрешение на револьвер в стол. — Однако что же со мной было дальше?

Полицейский вяло пожал плечами:

— Да пожалуй что и ничего интересного. Вы сгребли трофеи и ушли. Мимо дома проезжал извозчик, вы остановили его и…

— Нет!!! — торжествующе вскричал я. — А вот и нет, господин инспектор, не угадали! Перед тем как уехать на извозчике, я чуть было не застрелил какую-то ужасную, просто кошмарную собаку! Она была в доме… Слышите, господин инспектор, — о н а б ы л а в д о м е… Да-да! А когда я вошел — убежала и жутко выла на улице. Зато потом, когда я уходил, она подкараулила меня у подъезда и едва не разорвала на куски. Но слава богу, у меня уже был револьвер, и я… я…

— Вы собирались пристрелить Клауса?! — озадаченно проговорил мой визави.

— Да какого, к дьяволу, Клауса! — разозлился я. — Говорю вам: то был зверь! Злобный, кровожадный зверь!

Он покачал головой:

— Сударь, это Клаус, любимый пес покойного…

— Да нет, инспектор! Тысячу раз нет!! Это был оборотень!!! Слышите — о б о р о т е н ь!..

Он устало вздохнул:

— Вы спутали оборотня с ротвейлером, господин Соколиный Глаз. Я встретил Клауса неподалеку от дома и, еще не зная о случившемся, по одному его виду понял: произошло что-то неладное.

Какое-то время я молча пережевывал, а после и переваривал услышанное. Потом тихо спросил:

— Значит, не оборотень?

— Нет, не оборотень.

Я поежился.

— Но… отчего же тогда… он умер?

Инспектор нервно хрустнул костяшками пальцев.

— Врачи сказали — обширный инфаркт.

— То есть, разрыв сердца?

Он снова откинулся на спинку стула.

— Ну, можно выразиться и так.

Я поднял голову:

— Послушайте, но это же означает…

И тут он взорвался:

— Ни черта это, досточтимейший сударь, не означает! У него было абсолютно здоровое сердце!

…Наверное, минут пять мы оба молчали. Потом, чтобы хоть что-нибудь да сказать, я заискивающе протянул:

— Надо же, я чуть было не застрелил бедного пса!

— Да-а… — Инспектор, похоже, вернулся с неба на землю, и взгляд его постепенно стал более осмысленным и человечным. Наконец он негромко спросил: — А револьвер был заряжен?

— Не знаю, — промямлил я.

Он потребовал:

— Дайте сюда.

С секунду я колебался, потом достал из ящика стола ворованный револьвер и протянул гостю.

Инспектор чем-то там щелкнул и заглянул в откинувшийся барабан. После этого вернул револьвер мне.

Я тоже заглянул.

Барабан был пуст.

Однако это меня сейчас не сильно расстроило, потому что перед моим мысленным взором встало вдруг л и ц о м е р т в е ц а — лицо человека, который внезапно что-то увидел — и оттого вмиг перестал быть человеком, обратясь в тлен.

Но что же все-таки он увидел?

Что?..

Я посмотрел на инспектора, решительно открыл рот и — промолчал.

Глава V

Итак — свершилось! Во-первых, я находился в отпуске; во-вторых, наполучал целую кучу самых разнообразных полезных советов и всяких инструкций, как со стороны полицейского чина, так и от дядюшки; а в-третьих, и покамест последних, — стоял сейчас посреди улицы некой, захудалой на вид деревушки и прикидывал, как бы похитроумнее разузнать и разведать, где расположен дом кузнеца.

Да, вы совершенно правы: ваш (как ни банально это произносить, тем более лицу, некоторым образом вроде бы связанному с литературой) покорный слуга выскочил на тропу войны или, если угодно, — на большую дорогу. Всего лишь день понадобился инспектору, чтобы выяснить, где находится этот проклятый Волчий замок.

Понимаете, дело в том, что сначала мы ориентировались на описание местности, данное в рукописи покойного приятеля М., однако очень скоро поняли бесплодность этой затеи: "география" там была условной и обтекаемой, а единственный кажущийся более-менее достоверным "маяк" — расположенная в десяти — пятнадцати километрах от замка железнодорожная станция, — тоже отнюдь не являлся достаточно надежным. Инспектор предложил пойти по иному пути. И сам же по нему и пошел, потому как мы с дядюшкой, хотя, разумеется, не возражали, но и помочь ничем не могли.

Нет, конечно, в какой-то степени мы представляли себе возможный район действий — опять же исходя из содержания рукописи: приблизительную удаленность от столицы, характер ландшафта, историческое (и доисторическое) прошлое, — да только район этот по площади равнялся примерно четверти современных Бельгии или Швейцарии, так что поиски вслепую вряд ли к чему хорошему привели бы.

Но инспектор, повторяю, пошел по иному, видимо, чисто "полицейскому" пути, и не минуло и двенадцати часов, как на моем столе лежал адрес.

Потом было оформление в пожарном порядке отпуска "по семейным обстоятельствам", потом сборы (включая упомянутый уже инструктаж) и проводы. А потом я уехал.

А потом и приехал…

Кстати, начальника станции М. описал довольно точно. Я поймал его за рукав на перроне сразу как только отчалил поезд, и он, немного для приличия помявшись, за конкретно-определенную мзду, так же нашел мне возницу — но увы, не Яна, а худого заспанного мужичонку, которого чуть ли не за шиворот вытащил из убогого пристанционного домишки.

Однако же, здраво рассудив, что ехать в ночь неизвестно куда (в замок я, естественно, пока не собирался, и меня там никто не ждал) не стоит, я договорился с мужиком тронуться в путь на рассвете.

Он согласился, и до зари я проспал на жесткой лавке в его (а может, и не его) избе, а утром он сказал лошади "Но!", и мы потрусили.

Нет, мой угрюмый колесничий ни капли не походил на Яна — ни внешне, ни внутренне: он всю дорогу молчал как пенек, а в ответ на провокационно-разведывательные вопросы либо бурчал себе под нос что-то невразумительное, либо испуганно втягивал голову в острые плечи.

Степь, клочки леса слева и справа, и снова степь. Потом река с переброшенным через нее ветхим мостом и — деревенская околица. Прогрохотав наконец мимо острых готических башен до половины скрытого крепостной стеной и зеленью деревьев Волчьего замка, которые я осмотрел с вполне извинительным интересом и столь же извинительной невольной дрожью в коленках, и выехав на улицу, телега остановилась.

Возница хмуро получил свои деньги и, даже не сказав спасибо, моментально развернув оглобли, укатил восвояси. А я остался один как перст посреди разбитой, в рытвинах и ухабах, грязной и пыльной деревенской улицы…

Итак — свершилось! И вот я теперь стоял и раздумывал, как узнать, где живет кузнец.

На улице ни души, хотя время, тем более для деревни, уже не самое раннее. Я наобум зашагал вперед и, свернув метров через двести за угол, узрел трактир — должно быть, тот самый, в котором М. отмечал свое знакомство с доктором Шварценбергом.

Трактирщик, слава богу, оказался на месте — его рабочий день начинался, видно, раньше, чем у почтенных хлебопашцев и животноводов, — и, заказав для приличия стакан легкого вина и малость пригубив, я, точно промежду прочим, спросил:

— А не подскажете, любезный, где тут у вас можно найти кузнеца?

Трактирщик вздрогнул, и глаза его почему-то далеко не дружественно сузились:

— А… зачем вам кузнец?

— Да лошадь, понимаете ли, расковалась, — небрежно пояснил я, но этого небрежного пояснения трактирщику оказалось недостаточно.

— И где же ваша лошадь? — еще более подозрительно осведомился он. — Я видел в окно, вы, сударь, шли пешком.

А вот это совсем не понравилось мне.

Я сказал:

— Лошадь осталась за деревней. Застряла в кустах. Еще вопросы будут?

— Украдут… — совсем не сочувственно покачал головой странный трактирщик.

— Не беспокойтесь, не украдут, — заверил я. — Моя лошадь необычной породы: больно бьет копытами по чужим черепам, особенно — чересчур любопытным. Оттого, знаете ли, и расковалась.

Он что-то сердито буркнул под нос, но тут уже и мои глаза не очень дружественно сузились.

— Послушайте-ка, уважаемый, — проговорил я вполголоса. — Что-то не совсем понимаю: интересоваться адресом кузнеца, — это что, выходит за общепринятые у вас рамки приличий? И какое кому дело, где моя лошадь! Я же, кстати, не спрашиваю, под которой именно половицей зарыта ваша кубышка, верно? — И отодвинул стакан. — Не хотите — не говорите, узнаю и без вас.

Я бросил на прилавок самую мелкую монету, какую только смог отыскать в кармане, и, подхватив чемодан, вышел вон, провожаемый враждебным взглядом трактирщика. А может, зря я начал знакомство с туземным населением конфликтом с одним из самых почтенных его представителей?

Может, и зря. Даже наверняка зря — но не люблю, когда на меня ни за что ни про что глядят волком.

На улице меж тем появились люди. Я спросил у спешащей навстречу женщины, не знает ли она, где живет кузнец, но женщина испуганно отшатнулась и припустила почти бегом, озираясь на меня точно на прокаженного. Сопливый мальчишка, в ответ на тот же вопрос плюс поглаживание по русой головке, вдруг взревел басом, и теперь бегом припустил уже я, дабы аборигены ненароком не вообразили, будто я прибыл в их дыру воровать сопливых детей.

Я тащился по разбитой улице и мысленно чертыхался. Чокнутая деревня! Чокнутые жители!.. А потом… Потом я резко остановился и что было силы треснул себя по лбу.

Да нет же, нет! Вовсе они не чокнутые. Они… Они просто б о я т с я! Боятся нового лица, незнакомого человека. Боятся потому, что год назад, почти в это же самое время…

Да-да, вот отчего деревня кажется обезлюдевшей — ведь год назад в бойне у Каменной Пустоши погибла едва ли не половина ее жителей: жителей-оборотней…

И все-таки дом кузнеца я нашел! Нашел сам, увидев вьющийся из трубы какого-то приземистого строения рядом с одним из домишек черный дымок. Кузница? Ну а что же еще! А раз это кузница, то в ней, естественно, должен находиться кузнец.

Ощущая спиной не одну пару следящих за моими маневрами из-за темных окон домов глаз, я откинул щеколду калитки и ступил во двор. Обойдя кузницу вокруг, увидел дверь. Постучал — и вошел.

Внутри царил почти полный мрак, только в дальнем углу светился и чадил горн.

— Хозяин! — громко позвал я…

И тут вдруг, совершенно ни с того ни с сего, сердце мое заколотилось как бешеное, а перед зрачками поплыли радужные круги.

— Хозяин… — дрогнувшим и осипшим внезапно голосом повторил я, и тогда, скрытая до этого огромной грудой сваленного на пол у горна железного и чугунного лома, передо мной неожиданно выросла тощая человеческая фигура во всем черном.

— Да, сударь, я вас слушаю, — тихо проговорил человек и медленно двинулся мне навстречу.

— Хозя… — в третий раз хотел сказать я и внезапно, машинально сунув левую руку в карман (в правой был чемодан), ощутил в пальцах страшное жжение.

С воплем вырвал я руку и принялся что было мочи дуть на обожженные пальцы, а кузнец меж тем все приближался. Кузнец?.. Этот худой как скелет, с бледным, почти белым, тонким лицом человек… Нет-нет, это не мог быть кузнец!

А он подходил, все продолжая негромко и неторопливо говорить:

— Я слушаю, слушаю, сударь… Ну, что там у вас стряслось?..

И вдруг мне в нос ударил такой жуткий смрад, что я чуть не задохнулся. Как антилопа скакнув назад, высадил спиной дверь и, захлопнув ее на массивный крючок, трясущимися руками бросился открывать чемодан.

Револьвер, слава богу, лежал прямо под крышкой, завернутый во вчерашнюю газету. Я отшвырнул газету, стиснул его в руке и, затаив дыхание, принялся ждать. Сейчас… вот сейчас этот псевдокузнец начнет ломиться в дверь — и тогда… тогда…

Но прошла минута. Потом пять. Потом десять. В дверь никто не только не ломился, а даже не постучал. Я стоял с револьвером во вспотевшей ладони и лихорадочно думал: что? Ну что делать — уйти… или же?..

Опять сунул левую руку в карман — и удивился: кольцо, едва не спалившее пальцы, сейчас было снова холодным как лед. И странное дело, страх мой и недавний, совершенно неописуемый ужас, кажется, начал мало-помалу улетучиваться.

Где-то наверху шумно захлопали крылья, и я увидел усевшегося на конёк покатой крыши кузницы огромного черного ворона. Ворон деловито повертел по сторонам головой и нагло уставился на меня блестящими как стеклянные пуговицы глазами.

Я сказал ему:

— Кыш!

Он огрызнулся:

— Карр!.. — но, увидев, что я нагибаюсь за увесистой суковатой палкой, еще раз возмущенно проговорил: "Карр!", поспешно сорвался с крыши и полетел, медленно и тяжело загребая воздух широкими крыльями.

Еще какое-то время я топтался под дверью, но в конце концов это начало становиться уже не столько серьезным, сколько смешным. Надо было на что-то решаться — либо на вторую попытку, либо на ретираду.

Высокомерно полагая, что с оружием мне не страшен сам черт, я откинул крючок и снова шагнул внутрь. Однако теперь (простите!) вонь показалась просто невыносимой — она ударила в нос прямо с порога, и, несмотря на прижатый к лицу платок, из глаз моментально брызнули слезы, и не просто, а ручьем, а носоглотку и грудь точно свело судорогой. Да и в мозгу, признаться, поплыл легкий туман.

Но все же, водя дулом револьвера из стороны в сторону, я крадучись стал подбираться к горну, с опаской косясь на кучу старого лома, который кузнец, должно быть, переплавлял, а затем пускал в дело. Невзирая на основательную захламленность помещения инструментом и нужными и ненужными утилеобразными вещами, спрятаться тут, кроме как за вышеозначенной грудой железа, было попросту негде…

…Но впрочем, никто здесь и не думал прятаться, в том числе и за грудой: бледный самозванец в черном будто сквозь землю провалился, и только я собрался было выскочить за порог кузницы, а потом уже и начать удивляться сему странному факту, как увидал в полумраке, темно-багровом от отблесков почти потухшего горна, то, чем, судя по всему, его, если можно так выразиться, недавно топили и от чего вокруг стоял такой ужасный смрад…

Это был невысокий, но с квадратными плечами, мощным торсом и огромными буграми бицепсов человек — ни дать ни взять цирковой борец. На нем был надет старый кожаный фартук, грубые штаны и тяжелые армейские сапоги. Человек лежал на спине, широко раскинув мускулистые руки, и огонь начинал лизать его плечи и верх грудной клетки, потому что голова…

В общем, головы у него уже не было — только шарообразная обугленная масса, то и дело потрескивающаяся и лопающаяся на стыках костей черепа и постепенно разворачивающаяся как жуткий бутон, обнажая остатки шипящего мозга, гортани, оскаленных точно в ухмылке темных зубов и лохмотья почерневшей от нестерпимого жара кожи…

И вот тогда-то я действительно заорал как сумасшедший, и меня фонтаном стошнило прямо на сапоги того, что осталось от кузнеца. Спотыкаясь и шатаясь, словно пьяный, я с трудом добрел до порога, толкнул дверь и, глотнув наконец свежего воздуха, почти без чувств свалился в покрытую черным налетом копоти траву.

Возможности о чем-то думать и чего-либо там соображать я был начисто лишен если и не навсегда, то уж минут на десять — точно.

Глава VI

Нещадно палило солнце, а я развалился в тени огромного ракитового куста на берегу диковато-живописного, заросшего кое-где лилиями и кувшинками замкового пруда и, уставившись в редкие проплывающие по небу дымчатые облака, думал: что же делать?

Кузнец мертв — и ниточка, потянув за которую я оптимистично рассчитывал быстренько добраться и до остальной честной компании охотников за упырями и оборотнями, неожиданно оборвалась.

Но что самое неприятное, и главное — странное, оборвалась она, по всей видимости, буквально за несколько минут до моего появления в кузнице: так, словно кто-то специально убил этого человека чуть ли не у меня на глазах, — смотри, мол, да мотай на ус: не исключено, и с тобой то же будет.

Кто-то убил кузнеца. К т о — т о у б и л к у з н е ц а… Но кто? Кем был этот мерзкий тип в черном, похожий на гробовщика либо же церковного органиста, с которым я столкнулся в кузнице?.. Он ли убийца, и если да, то куда потом исчез? А может, там есть что-нибудь вроде подземного хода и этот жуткий человек ушел через него? Наверное, наверное именно так все и было — не птица же он, в конце концов, чтобы вылететь в окно!

Да, кузнец убит. Убит садистски жестоко, дерзко, я бы даже выразился — демонстративно. Но кем убит? За что? Почему?…

Я только уныло покачал головой: в одиночку, без гида — пусть даже и не такого универсального, как Ян, мне пока просто не за что было зацепиться. Ну в самом-то деле, не мог же я начать слоняться по округе и приставать ко всем встречным-поперечным: да знаете, вот у меня тут в некотором смысле дьявольское кольцо, и мне что-то обязательно надо с ним сделать. Так вы случаем не знаете, что именно?

Шутка? Конечно, шутка — да увы, не слишком веселая. А если серьезно, то мне позарез нужен был Ян — только он мог сейчас что-то посоветовать и помочь. Один же я, действительно, точно слепой котенок тыкался б носом в разные стороны и наверняка дотыкался бы до крупных неприятностей…

Ладно, подытожим еще раз: М. исчез, и где он теперь — неизвестно; священник погиб год назад в битве с оборотнями, а полицейский инспектор и доктор Шварценберг живут в маленьком городке, верст за двадцать от этой деревни и Волчьего замка, да и навряд ли они знают что-либо о местопребывании М. и Яна. И кто остается? Двое каких-то (снова — "каких-то"!) крестьян, замковый садовник и гайдуки.

Да-да, поиски надо начинать именно в этом направлении, и прежде всего — попытаться найти садовника…

— Здравствуйте! Вам, кажется, жарко?

Я вскочил как ошпаренный и увидел перед собой высокую молодую женщину (или же девушку) в легком свободном платье — из тех, что, вроде бы ничего не являя миру, почти ничего тем не менее и не скрывают. Она смотрела на меня насмешливым и не очень-то дружелюбным взглядом.

— З-здравствуйте… — огорошенно пробормотал я, с опаской косясь на ее спутника — громадного датского дога палевой масти, которого прекрасная незнакомка крепко держала за толстый кожаный ошейник с металлическими шипами смуглой от загара рукой.

Датчанин тоже по-своему поздоровался со мной — непродолжительным, однако весьма впечатляющим оскалом и глухим рычанием, но хозяйка приказала:

— Спокойно, Тор! — и пес замолчал. — Душновато сегодня, не правда ли? — Это уже мне.

— Правда, — с готовностью согласился я, не зная, как повести себя в столь щекотливой ситуации, — еще чего доброго эта любительница животных вообразит, что я забрался в сад воровать яблоки! И поспешно добавил: — Честное слово, я не грабитель, мадам!

Ее красивое лицо тронула холодная улыбка:

— Мадемуазель — если уж вам угодно пользоваться этой терминологией.

Я согласно кивнул:

— Пардон, мадемуазель… Да, эта терминология, как мне кажется, более удобна и продуктивна при общении, по крайней мере, с незнакомками, — после некоторой паузы сообщил я, пытаясь оттянуть таким образом неизбежный, впрочем, момент начала допроса и последующей расплаты. — И "мадам", и "мадемуазель" звучат почти одинаково сладко для женского уха в любой точке земного шара…

— Но наверное, за исключением самой Франции, — предположила девушка, и ее большие, чуть продолговатые глаза с длинными пушистыми ресницами немного потеплели.

— О да! Да! Тут я с вами согласен! — с энтузиазмом подхватил я. — Действительно, в этой стране слово "мадам" является, как правило, оскорблением, и причем страшным, в то время как "мадемуазель" — в основном комплиментом.

— В основном?!

Ее вопросительный взгляд требовал незамедлительного ответа, и я решил развить свою мысль.

— Ну да! Надеюсь, о солнцеликая, вы понимаете, что бывают случаи и ситуации, когда женщине наоборот — не слишком выгодно казаться и выглядеть девушкой, иначе она рискует… Но в принципе, конечно же, случаи и ситуации такого весьма и весьма редки…

И деликатно умолк, а она почти благосклонно кивнула:

— Кажется, я поняла. Ну что же, ценю тот такт, с которым вы прочли мне эту маленькую, но очень поучительную лекцию, а равно и неожиданный и свежий ракурс, под которым столь изящно и непринужденно подали тему. Видимо, это — коронный номер?

Я искренне возмутился:

— Да как вам не стыдно! Такой блестящей импровизации у меня не рождалось лет уже наверное десять. Эх, я так старался, а вы…

— А я… А я в таком случае, — потрепала она по рыжему загривку пса, — от всей души благодарна Тору за то поэтическое вдохновение, которое снизошло на вас при виде его клыков.

Я вздохнул:

— Это уже вопрос?

Она мило поджала губки.

— Ну а сами как полагаете?

Плечи мои понурились.

— Полагаю, что да.

Ее глаза сверкнули:

— Так отвечайте! Но не подумайте только, что я служу в замке сторожем.

Мгновенный поклон:

— Не думаю и не думал, как можно! Да если б вы были сторожем, у вас была бы не только собака, но и колотушка с дробовиком. И потом, сторожей с такими глазами… ну и всем остальным я, признаюсь честно, еще не встречал.

— Как?! Вы успели уже разглядеть "и все остальное"? — удивилась она.

Я лишь продублировал поклон:

— Есть вещи, сударыня, которые априори не нуждаются в детальном и пристальном изучении. Один мимолетный, беглый взгляд — и всё, готово!.. — Я нес что-то еще, а сам тем временем лихорадочно размышлял: что? Ну что ей соврать — зачем я сюда приперся?..

Девушка усмехнулась:

— Слушать вас — сплошное удовольствие, о таинственный пришелец. Но может, перейдем к вещам более прозаичным? Ну, так зачем же вы все-таки пожаловали в замок, а?

— В замок я покуда еще не пожаловал, — уточнил я. — Залез только на его земельные угодья. Однако если бы вы меня пригласили…

— А вот это может зависеть от двух условий, — перебила она. — Первое — станет ли ваш ответ правдивым, а второе — покажется ли он мне достаточно занимательным, чтобы решить: продолжать или нет наше знакомство.

Я почти чистосердечно всплеснул руками:

— Но мадемуазель, правдивость и занимательность далеко не всегда дружно уживаются рядом. Я могу поведать истинную правду — что, к примеру, устал, случайно перелез через забор и прилег отдохнуть, — и тотчас же сделаюсь вам совершенно неинтересен ввиду отсутствия в данном сюжете подлинно высокого романтизма. Если же скажу, что ехал за тридевять земель специально, чтобы только увидеть вас, — наверное, я вас заинтригую. Но… будет ли это правдой?

— А… полуправдой? — Ее большие, какие-то желто-зеленые глаза испытующе уставились в мои карие. И знаете, перспектива проникнуть в Волчий замок наикратчайшим (да и что скрывать — наиприятнейшим в сложившейся ситуации) путем вдруг взяла да и возобладала во мне над доводами разума и соображениями самой элементарной предосторожности.

Нет-нет, естественно, не настолько, чтобы сразу взахлеб выложить этой куколке конечную цель визита, — и все же, черт побери, все же…

— Понимаете, — проникновенно сказал я. — Не хочу дальше темнить — но мне очень, просто позарез нужно встретиться с вашим садовником.

— С нашим садовником? — медленно переспросила она, и взгляд ее был в тот момент адекватен тембру ее голоса. — Простите, а вы… ничего не путаете?

Я хмыкнул:

— А почему это я должен чего-нибудь путать? В замке есть парк и сад, при них состоит садовник — вот с ним-то мне и хочется побеседовать.

Какое-то время девушка смотрела на меня очень странно, едва ли не неприязненно. Потом черты лица ее несколько прояснились.

— Скажите, а вы давно последний раз были в замке? — поинтересовалась она.

— Э-э-э… м-м-м… Видите ли, я здесь вообще никогда не был, — признался я. — Дело в том, что один приятель… э-э-э… м-м-м… просил выяснить…

— У садовника?

Я энергично кивнул:

— Ну да, или же у гайдуков…

— Гайдуков?!

— Гайдуков, — растерянно подтвердил я. — А собственно, что в этом такого?

— Ничего! — Она резко тряхнула головой, и длинные волнистые каштановые волосы, на мгновенье взметнувшись ввысь, вновь рассыпались по загорелым плечам. Потом девушка подозрительно посмотрела на меня. — Скажите, вы в самом деле не знаете?

И тогда я не выдержал.

— Чего? Чего я в самом деле не знаю? — не очень вежливо и галантно рыкнул я. — Вы, голубушка, можете объяснить толком?!

Тонкая рука девушки безвольно соскользнула с ошейника, но пес продолжал стоять спокойно, только покосился на хозяйку, словно спрашивая, не будет ли на мой счет особых указаний. Их, слава богу, пока не было. Надолго ли?

И вот так, молча и неподвижно, она стояла не меньше минуты, и ее длинные гибкие пальцы судорожно теребили края платья.

Потом она внезапно покраснела, потом побледнела, однако наконец начала понемногу приходить в себя, и взгляд ее стал более осмысленным.

— Послушайте, — с некоторой тревогой и, пожалуй, несколько преувеличенным отчаянием в голосе, проговорил я. — Похоже, что-то в моих словах обидело вас или же причинило боль? Ради всего святого, простите, но я действительно не желал ничего такого. Я и хотел-то лишь увидеться…

— С садовником или гайдуками, — стиснув зубы, прошептала она.

— Ну да, — кивнул я. — И это…

— И это, к сожалению, невозможно, — неожиданно громко и сухо сказала странная девушка.

Я помолчал.

— Они здесь что… больше не служат?

Ее чуть припухлые губы вдруг беспомощно и жалко скривились.

— Они нигде больше не служат, сударь.

Я удивился:

— Но почему? Почему?! Они…

— Они… умерли…

— Умерли?..

Знаете, порой я соображаю достаточно быстро — возможно даже быстрее, чем того требуют обстоятельства. Но порой…

— Умерли, — глупо пробормотал я. — Гм… умерли… И что — все?!

— Все. — Ее голос был теперь тих и бесцветен.

— Извините, — как дурак только и нашелся что сказать я. — Конечно же, я не знал, ничего не знал! Если б я только знал…

Она застыла.

— Вы не приехали бы?

Я пожал плечами:

— Конечно бы, не приехал! А впрочем, нет, приехал — я все равно приехал бы, для того, чтобы поговорить…

— Господи! С кем еще?!

— А-а! — махнул я на все рукой — какая уж теперь, к дьяволу, конспирация! — Знаете, тогда я бы сразу явился в замок и встретился с графом.

Она побледнела еще сильнее.

— Графом?!

— Вот именно, — сказал я. — С ним собственной персоной. И между прочим, как раз это я собираюсь сделать сейчас!

Девушка медленно провела рукой по лицу, точно отгоняя наважденье.

— В таком случае, сударь, вам лучше уйти, — еле слышно произнесла она.

Я, в который уже раз, удивился, но и — рассердился.

— Это почему же?! Господин граф заняты и сегодня не принимают?

Клянусь, теперь ее голос доносился словно как, бр-р… из могилы.

— Господин граф уже давно никого не принимают, сударь. Ровно три месяца и двадцать восемь дней назад его зарезал Черный Зверь…

После таких слов мне, признаться, ничего не оставалось делать, как срочно снова усесться на траву.

Потому что ноги держать меня отказались категорически!

Глава VII

Обед, увы, откладывался на неопределенный срок, поскольку Каролина (так звали девушку) решительным и не терпящим возражений тоном заявила:

— Сначала мы с вами пройдем в библиотеку. — И не оставалось ничего иного как согласиться.

Но согласился-то я без особенного восторга — должно быть, вы и сами заметили, что и в истории М., и в только что начинавшейся моей собственной библиотеки играли, как правило, весьма малоприятную роль, и ассоциации мои и ощущения по этому поводу никак нельзя было отнести к разряду положительных. А уж когда, поднявшись по парадной лестнице на второй этаж действительно мрачного и сейчас почти "нежилого" замка, я следом за Каролиной ступил в т у с а м у ю библиотеку, библиотеку, в которой в былые времена частенько сиживал управляющий-оборотень, меня вообще едва не бросило в дрожь.

Девушка указала на кресло. Я сел, невольно продолжая думать о том, что в этом кресле Карл, возможно, вынашивал свои адские планы захвата Волчьего замка, советуясь с вызванной им из мрачной потусторонней бездны и глубины веков ведьмой графиней Эрцебет Батори, а пыль с этого дубового письменного стола регулярно стирал вурдалак-дворецкий…

— Тьфу!..

Кажется, это я произнес уже вслух, но на Каролину, изучающую книжные полки, мое междометие не произвело ни малейшего впечатления.

Наконец она повернулась, держа в руке увесистый фолиант, и тихо сказала:

— Сейчас я пойду распорядиться насчет обеда, а вы… Вы прочтите пока вот это, там есть закладка. — И вышла.

Я не очень вежливо хмыкнул (или даже хрюкнул) — но делать нечего: взялся за гуж — значит, тяни. Раскрыл книгу в указанном месте и начал читать.

"… Ужаснейшая история эта началась в июне 1764 года. На горном пастбище в провинции Лозер женщина смотрела за стадом. И вдруг из-за куста, в тени которого она присела отдохнуть, на нее набросился огромный волк. Слава Господу, быки, не убоявшись опасности, прогнали зверя, но пастушка была сильно поранена и едва осталась жива.

Волки в той не густо населенной местности изредка нападали на людей и раньше, и вскорости случай этот был почти что забыт, но уже в июле близь деревни Абат был найден полуобглоданный труп пятнадцатилетней девушки, а в сентябре несчастные матери оплакали и похоронили еще троих детей: девочку и двух мальчиков. И Жеводан охватил страшный ужас…

По горькой иронии судьбы эта местность и ранее встречалась уже с кошмарными случаями ликантропии, и когда к началу ноября число жертв достигло десяти, жители маленьких жеводанских деревенек в панике обратились в Париж.

Правительство направило для поимки чудовища квартировавший в Клермон-Ферране отряд драгун под командой капитана Жака Дюамеля, и за месяц солдаты истребили в глухих окрестных лесах почти сотню волков.

Казалось, с жутким Убийцей из Жеводана, как прозвала зверя людская молва, покончено — но в декабре, едва драгуны ушли, в самый сочельник был найден истерзанный труп семилетнего мальчика, за ним — пастуха, а через несколько дней — кровавые останки двух девочек.

По словам немногих свидетелей и очевидцев, монстр обыкновенно убивал свои жертвы укусом в лицо, которое затем раздирал острыми как бритва клыками. После этого рвал тело на куски, пожирал мясо и лакал кровь. И вот тогда-то люди, до того шептавшиеся втихомолку, впервые заговорили во весь голос о том, что в округе свирепствует не обычный волк, а оборотень — злобное сверхъестественное существо, которое может нападать и убивать безнаказанно, в то время как с ним самим справиться если и не невозможно, то во всяком случае очень и очень трудно.

И в начале января 1765 года, после сообщений о нескольких новых жертвах, войну чудовищу объявила Церковь. Молебен во избавление от напасти отслужил сам епископ — но… в течение последующей недели Убийца из Жеводана расправился еще с несколькими женщинами и девочками, посетив новые для себя из разбросанных кругом деревень.

А в середине января огромный черный волк напал на детей, игравших на дороге у селения Виларе, и схватил самого маленького. Однако случилось поистине чудо: трое старших мальчиков камнями и палками обратили волка в бегство, заставив его бросить младшего, и жизнь ребенка была спасена.

В конце же января страшилище средь бела дня напало на четверых крестьян, но у тех оказались под руками вилы, и хотя зверь упорно пытался добраться до горла своих врагов, они не дрогнули, и спустя некоторое время волк убежал.

Властям и священнику крестьяне рассказали, что волк был необычно крупным, такого большого никто никогда здесь не видел; шкура его вся черного цвета, лоснится и аж блестит на солнце. Но что самое жуткое — нападал он сначала как обычный зверь, в горизонтальном положении, а потом вставал на задние лапы и бил передними почти как человек.

Священник в смятении отслужил еще один молебен, а… к вечеру стало известно, что, точно в отместку, чудовище загрызло в соседней деревне двух женщин и ребенка. И уж после этого ни у кого не осталось сомнений: Убийца из Жеводана — коварный и свирепый оборотень.

Несколько дней жители буквально не выходили из домов, однако потом пятеро смельчаков уговорили остальных, и крестьяне устроили в лесу облаву, в которой участвовали почти тысяча человек. Загонщики убили несколько больших волков, однако ни один из них не походил на кошмарного людоеда.

А третьего февраля черный зверь напал на юношу, который был жестоко изранен, но тем не менее остался жив благодаря своей собаке: верная овчарка с такой отвагой набросилась на убийцу, что тот бежал, вопя, как утверждал впоследствии пострадавший, совершенно человеческим голосом, и почти полтора месяца ни на кого не нападал, видимо, залечивая раны от собачьих клыков.

Но четырнадцатого марта на опушке леса нашли разорванный на части труп девушки — и стало ясно, что проклятый оборотень опять принялся за старое. Крестьяне обошли всех окрестных знахарей и ведунов, но никто из них не смог сказать насчет того, как извести Жеводанского Убийцу, ничего вразумительного.

И тогда отчаявшиеся люди пошли к человеку, которого местные жители считали, и должно быть не без оснований, колдуном. Он появился в Жеводане лет десять назад и поселился в заброшенной избушке лесника возле местечка Сон д`Овер. Это был нелюдимый, угрюмый гигант лет сорока пяти на вид, с вечно хмурым и злым выражением смуглого, как у цыгана, лица и пронзительным взглядом черных будто сажа глаз. По ночам его окошко постоянно горело каким-то голубоватым светом, а из трубы избушки даже летом валили густые клубы дыма. Доподлинно про него было известно только то, что иногда он убивал разных животных и птиц, а затем делал из них чучела, и постоянно собирал в лесу всяческие коренья и травы. Один же раз его видели на ярмарке в Клермон-Ферране, где колдун, к изумлению узнавшей его крестьянки из Сон д`Овер, понакупил чуть ли не мешок самых разнообразных детских кукол.

И вот к дому этого-то странного человека пришли дрожащие от волнения жеводанцы — но увидели, что дом пуст: окна и двери были наглухо заколочены крепкими дубовыми досками. Взломать двери и войти вовнутрь никто не решился.

А слухи о новых зверствах оборотня-людоеда достигли меж тем Парижа, и Людовик ХV самолично повелел найти отважного мужа, способного уничтожить Убийцу из Жеводана.

Выбор двора пал на знаменитого во всей Франции охотника Филиппа Доневаля, который несколько лет назад истребил в Нормандии больше тысячи волков. Получив приказ короля, Доневаль немедленно начал готовиться в дорогу. С ним в Жеводан должны были отправиться его сын, тоже опытный охотник, лучшие помощники и самые сильные и отважные гончие собаки.

А люди тем временем продолжали погибать. За месяц — с конца февраля до конца марта — были загрызены четырнадцать человек…

Доневаль прибыл и начал действовать. В оборотней он не верил и, будучи трезвым реалистом и практиком до мозга костей, организовал охоту по всем правилам этого искусства. Прочесывая шаг за шагом жеводанские леса, он и его подручные за две недели убили двадцать волков, но черного великана среди них не было. Трагедия меж тем продолжалась: в то время как Доневаль находился в одном месте, чудовище наносило удар совсем в другом. А уж когда, точно в ознаменование годовщины своего первого нападения на человека, оно в начале июня зарезало неподалеку от деревушки Аморнь девушку, всем стало ясно, что миссия Доневаля провалилась.

Следующим ставленником короля в Жеводане явился опытный офицер гвардии лейтенант Антуан де Ботер. Он попросил у вельмож их лучших охотничьих собак и с отрядом загонщиков и сворой прекрасных гончих в начале августа 1765 года сменил Доневаля и его людей.

Однако, точно издеваясь над новым, преисполненым самых героических мечтаний врагом, черный зверь немедленно нанес очередной удар — загрыз старуху, сидевшую за прялкой в собственном доме (как он туда пробрался и как потом ушел, осталось непостижимой загадкой). А за несколько последующих недель он с чудовищной жестокостью зарезал пятерых детей и молодую женщину. Естественно, что эти случаи, как и выговоры из Парижа, самочувствия де Ботеру не улучшали. А тут еще по деревням поползли слухи, будто кто-то видел на рассвете выходящего из лесу колдуна. И жеводанцами овладел уже воистину панический ужас…

Однако в конце сентября все воспряли духом — де Ботер и его охотники застрелили просто-таки гигантского волка темной, почти совершенно черной масти. И — нападения на людей прекратились! Король поздравил и щедро наградил лейтенанта де Ботера и его помощников, и, гордые и довольные собой, они отправились на отдых в Париж. Крестьяне же были счастливы — впервые за почти полтора года, казалось, можно наконец уснуть спокойно…

Увы — начался декабрь, и жеводанцы поняли, что неуловимый и безжалостный враг по-прежнему здесь, совсем рядом…

Сначала зверь напал на молодого человека, которому, правда, удалось спастись. Следом, одну за другой, он загрыз двух девочек. Почти обезумевшие от отчаяния жители, под предводительством священника, опять попытались было сами бороться с монстром — но безрезультатно. А весной следующего, 1766 года чудовище осмелело настолько, что в поисках добычи разгуливало уже возле домов. И самое поразительное — казалось, что с каждой новой жертвой зверь становится все сильнее и сильнее.

Затем наступило затишье, но в середине июля нападения возобновились: Убийца из Жеводана разорвал на куски двух пастушков, смотревших за овцами, и кровавый список его жертв регулярно пополнялся до осени — кошмарное порожденье сумрачных жеводанских лесов продолжало брать с жителей свою дьявольскую дань, и в конце концов даже самые закоренелые скептики вынуждены были признать, что это не обычный волк, а злобное сверхъестественное существо. Оборотень.

И все же развязка была близка. Потеряв надежду на помощь короля, местный аристократ маркиз д" Апше устроил девятнадцатого сентября облаву, на которую собралось более трехсот человек. В церквах отслужили молебны, и охота началась. Но об одном весьма примечательном факте следует сказать особо: в стволах ружей у многих загонщиков и охотников были уже не простые, а с е р е б р я н ы е пули…

Среди таких охотников был и некий Жан Шастель. Он сидел в засаде вблизи упоминавшейся уже деревушки Сон д" Овер, неподалеку от "Дома колдуна". Вокруг было тихо, по-летнему жарко светило солнце. Шастеля разморило, веки его начали слипаться… и вдруг, совсем неподалеку, раздались зычные крики загонщиков, потом послышался громкий треск — и из непролазных кустов на поляну выскочил огромный волк.

Шастель моментально протер глаза, вскинул ружье и нажал на курок…

Зверь рухнул как подкошенный, с жутким воем забился и, несколько раз судорожно дернув лапами, вытянулся. Шастель, трепеща, приблизился и… едва не задохнулся от радости — по всем приметам, он застрелил ужасного оборотня!..

Через несколько минут вокруг Убийцы из Жеводана собралась громадная толпа. Люди прыгали, кричали, вопили и плакали от счастья — с Черной Смертью, терзавшей больше двух лет целый край и унесшей около семидесяти жизней, наконец-то покончено! Чудище действительно было черным как смоль, а когда ему вспороли брюхо, то в желудке нашли осколки костей и обрывки платья погибшей накануне маленькой девочки.

Не дожидаясь королевской милости, жители собрали значительную сумму денег и с великой благодарностью передали Шастелю. Из шкуры же зверя сделали чучело и отправили королю Людовику, чтобы и тот достойно вознаградил охотника.

Однако король только посмеялся и велел выбросить чучело. Говорят, что когда возчики принялись грузить его обратно на телегу, к ним подошел странного облика худой и бледный, одетый во все черное человек и предложил десять золотых, если они перебросят чучело на его повозку и будут держать о том язык за зубами…"

— Прочли?

Я поднял голову — передо мной стояла Каролина. Медленно кивнул:

— Да, почти… Полагаю, главное уже прочел.

Ее глаза впились в мои:

— И что скажете?

Я уклончиво пожал плечами:

— Что скажу?.. Что-нибудь я вам, конечно, скажу, обязательно, но… чуть позже. Потому что я — ради бога, не обижайтесь, — ехал не к вам и не с вами должен был состояться у меня разговор. Поэтому для начала я сам хотел бы задать несколько вопросов. Однако же если желание это для вас оскорбительно — только прикажите: я тотчас замолчу, но… с вами, извините, разговаривать ни о чем т а к о м — не буду.

Она медленно присела на краешек стула, посмотрела на книгу, которую я отложил в сторону.

— Спрашивайте.

Поскольку в рукописи покойного приятеля М. ни о какой Каролине не было ни полслова…

— Кто вы? — Надеюсь, что вопрос прозвучал не слишком жандармски, но тем не менее девушка принялась нервно теребить юбку.

Вспомнив последние страницы, я решил немножко помочь ей (не в смысле юбки).

Я спросил:

— Вы — жена… то есть, простите, вдова графа? Он, кажется, писал с полгода назад одному своему товарищу, что женится.

Каролина побледнела.

— Да, писал… — еле слышно проговорила она. — Он даже разослал несколько приглашений на помолвку, но… Тогда-то все и началось… — Голос ее задрожал, и я решил вклиниться в паузу.

— Что началось?

Она дернула плечом:

— Однажды в поле за рекой нашли истерзанный труп какого-то крестьянина, а еще через день обезглавленное тело другого выловили в реке.

Когда об этом узнал граф, он страшно разволновался — так, будто оба погибших были очень близкими ему людьми либо же…

Я насторожился:

— Либо?

— Либо он был связан с ними общей опасностью или… бедой. В тот самый вечер он позвал садовника, деревенского кузнеца и гайдуков в свой кабинет, и они просидели там почти всю ночь. А утром граф сказал мне, что свадьбу придется отложить.

— И вы согласились?!

Ее губы тронула слабая, вымученная улыбка:

— А полагаете, я должна была устроить ему сцену с битьем посуды? Хорошего же вы мнения обо мне!

Я, быть может несколько двусмысленно, хмыкнул:

— Но извините… ведь вы же, гм… насколько я понимаю, уже и в то время, гм… в некотором смысле постоянно проживали в Волчьем замке.

Каролина опять помрачнела.

— Это была воля отца. — И добавила: — Его последняя воля, сударь.

— Простите, — в который уже раз пробормотал я. — Значит, граф являлся и вашим опекуном?

— Формально нет, — покачала головой девушка. — А фактически… Что ж, можно сказать и так. После смерти отца я переехала в замок, а потом… В общем, господин граф сделал мне предложение…

— На которое вы, конечно же, ответили согласием, — подхватил я.

— Да, на которое я, конечно же, ответила согласием! — почти вызывающе отрезала Каролина. — Но которому, увы, не суждено было исполниться.

— Однако вы продолжаете жить здесь, — заметил я и поспешно добавил: — Это не упрек, просто констатирую факт.

Она сухо кивнула:

— Я понимаю. Да только где же прикажете мне жить, если теперь… если теперь я являюсь законной владелицей Волчьего замка.

Глаза мои округлились:

— Вот как?!

— Да — так! Показать заверенное нотариусом завещание?

Я энергично замахал руками:

— Что вы, что вы! Слушайте, но это… Но это же означает, что граф заранее предполагал самое худшее — то, что в конечном итоге и произошло. Скажите, а вы знали о завещании?

Она снова покачала головой:

— Нет. Для меня это было полной неожиданностью. — И глаза Каролины вновь увлажнились.

— Ну хорошо, — нахмурился я. — То есть, разумеется, не хорошо, чего тут хорошего, но давайте все же на минутку вернемся назад. Вы помните, что произошло после того ночного разговора в кабинете графа?

Она вздохнула:

— После того разговора мне было категорически запрещено куда-либо выходить одной. Ну а потом… потом был убит садовник, и тоже безумно жестоко. А еще через неделю граф приказал гайдукам… Не знаю, что он им приказал, да только все трое куда-то уехали и… не вернулись.

— Но вы, неужели же вы не потребовали от графа никаких объяснений? — не выдержал я. — Завидная выдержка — люди гибли один за другим, а вы даже не поинтересовались, что происходит!

Щеки Каролины вспыхнули.

— Почему же — я поинтересовалась… Я поинтересовалась, что происходит, сударь, — почти зло произнесла она. — Да только не получила никакого ответа. Вы же не знали графа?

Я пожал плечами:

— Не знал.

— Он был человек непростой, если не хотел о чем-нибудь говорить, то просто умолкал, и всё. Или поворачивался и уходил к себе.

— Однако вы сказали — Черный Зверь…

Девушка уронила голову:

— Не я. Это были последние слова графа, когда его, окровавленного и растерзанного, принесли в замок. А еще он успел прошептать — "месть" и "они снова пришли"…

— Где было найдено тело?

— На берегу пруда. Там, где по какому-то чудному местному поверью из воды время от времени поднимается бронзовая женская статуя.

— А сами вы ее видели?

— Нет, по-моему, все это просто сказки. — Она посмотрела почти умоляющим взглядом: — Послушайте, я бы хотела закончить этот разговор. Вы должны понимать, насколько он мне неприятен!

— Да понимаю, — кивнул я. — Последний вопрос — вернее, все-таки два. Знаком ли вам человек по имени Ян? Он очень высокого роста, мощного телосложения, с длинными черными волосами и густой бородой.

Ответ был отрицательным:

— Нет. Имя, правда, я слышала — граф как-то мельком обронил его в разговоре с одним из гайдуков, но, увидев меня, тотчас замолчал. Нет, сударь, при мне этот человек почти наверняка в замке не появлялся.

— Хорошо. А не навещал ли часом господина графа кто-либо из столицы? Я имею в виду одного его университетского товарища, имя и фамилия которого мне самому, к сожалению, не известны.

Каролина не задумалась ни на секунду.

— Да, — сказала она. — Да-да, где-то через неделю после исчезновения гайдуков приезжал человек, которого граф представил как друга юности и однокашника. Имени своего он не назвал, а на следующий день его в замке уже не было.

Я поднялся.

— Ну что ж, большое спасибо… — И вдруг взгляд мой упал на книгу, которую я недавно листал. — Позвольте… — довольно растерянно пробормотал я. — Вы же сказали, что ничего не знаете, что от вас все держали в тайне, — но вы — вы! — даете мне эту книгу, указываете, где и что читать…

Каролина тоже встала и резким движением отбросила прядь волос со лба.

— Книга лежала на столе и была заложена на этом самом месте в день смерти графа. Видимо, это не было случайностью. И раз вы прочли то, что сам граф отметил закладкой, значит, вам известно теперь об этом ужасном деле не меньше, чем мне. — И, пристально посмотрев прямо в глаза, негромко добавила: — А возможно даже и больше…

Я не стал отрицать.

Каролина была права.

Глава VIII

Я лежал и, закинув руки за голову, внимательно смотрел в потолок, хотя потолка не видел, как не видел вообще ничего — в спальне царила кромешная тьма.

Да, днем все ж таки состоялся обед, а вечером — еще и ужин, до и после которого мы с Каролиной сидели сначала в библиотеке, а затем в графском кабинете, пытаясь привести хоть в какую-то более-менее четкую систему всю имеющуюся на данный момент информацию, — для того, чтобы выработать если уж не стратегический план дальнейших действий (это было бы, пожалуй, чересчур громко сказано), то хотя бы основные и самые элементарные правила поведения в сложившейся, очень неприятной и очень рискованной ситуации.

(Мысленно сравнивая сейчас уже прочитанное вами с начальными главами "Луны…", я, естественно, прекрасно понимаю, что сравнение это отнюдь не в мою пользу. Не говоря даже о чисто литературных достоинствах или недостатках того и другого опусов, между ними имеется весьма существенная разница в следующем: если М. ехал неизвестно куда и неизвестно зачем и, будучи вовлечен, против своей воли, в описанные его несчастным приятелем события, постигал суть происходящего постепенно, даже с определенным сопротивлением очевидным вроде бы уже фактам, и соответственно излагал все это перед возможной будущей широкой аудиторией (что невольно обеспечило его рассказу адекватность общепринятой канонической схеме: завязка — основное действие — развязка, — и адекватное же читательское восприятие), то в моем случае все было иначе: игра почти сразу пошла в открытую, и, отправляясь в Волчий замок, я уже практически точно знал, куда и зачем (ну, зачем, быть может, менее точно) еду. А потому — знаете это уже и вы, хотя, повторяю, урон вашим литературным привычкам тем нанесен, и немалый.)

Итак, события, по нашему с Каролиной мнению, к которому мы пришли в результате жарких порой дебатов и споров, складывались следующим образом. Приблизительно год назад ведьма Эрцебет Батори, бывшая некогда владелицей Волчьего замка, казненная за свои злодеяния в семнадцатом веке и воскрешенная темным гением потомка продавшего тело и душу дьяволу католического священника Иоахима Моргенштерна, попыталась с помощью последнего вновь утвердить в замке свое господство.

И попытка эта едва не увенчалась успехом: будучи очень опасным оборотнем, потомок Черного Монаха Карл за несколько лет смог превратить в вервольфов значительную часть населения расположенной возле Волчьего замка деревни и подготовить таким образом благодатную почву для возвращения ведьмы и установления в округе собственного владычества.

Но этим дьявольским замыслам, к счастью, не суждено было сбыться. Люди, которые узнали о планах оборотней, сумели помешать им. Более того: в руках этих людей оказалось т о с а м о е, посланное Черным Монахом Карлу из своего жуткого мира магическое кольцо — так называемое Кольцо Изокарона, которое должно было помочь управляющему и Эрцебет воцариться в замке. Но не стану утруждать себя и вас пересказом известных уже событий — если читаете сейчас эти строки, предыстория вам знакома. Итог же таков: нечисть уничтожена, Кольцо Изокарона кануло в ночь, все вернулось на круги своя…

Однако точку в этой печальной истории, как оказалось, ставить было рано. В течение нескольких месяцев погибают семь человек, участвовавших в борьбе с оборотнями, и сам хозяин Волчьего замка (интересно, кстати, а как поживают тот полицейский инспектор и бравый доктор Шварценберг?), а еще двое — М. и Ян — бесследно исчезают: возможно, тоже гибнут, хотя не исключено, что просто скрываются от новой беды.

Но от кого именно они скрываются? Кто или что стоит за всеми этими смертями? В книге, которую подсунула мне Каролина, в главе о Жеводанском Убийце я наткнулся на одну очень любопытную деталь, не придав ей, правда, поначалу особенного внимания. Все описанные выше трагические события, все эти ужасы и кошмары произошли примерно через год после того как жители одной из тамошних деревушек изобличили в оборотничестве и в приступе массовой истерии забили камнями и железными палками пятерых односельчан, а потом (согласно народным традициям) сотворили над их трупами все то, что по мнению простолюдинов полагается делать с упырями и оборотнями, дабы те не смогли воскреснуть из мертвых.

Короче говоря, им не только проткнули осиновыми кольями сердца, но и четвертовали, отрезали головы и зарыли все эти части тела в разных, достаточно удаленных друг от друга местах, чтобы помешать им воссоединиться вновь. А через год, повторяю, на землю Лозера пришел Жеводанский Убийца…

В следующей же главе той веселой книги рассказывалось о случае, произошедшем в 1634 году в Баварии. Крестьяне, с благословения священника, подожгли дом, в котором жили две женщины, мать и дочь, подозреваемые в колдовстве и порче скота. Обе ведьмы сгорели заживо, а через семь месяцев в округе появился огромный черный волк и за три недели загрыз насмерть восемнадцать человек и двоих покалечил. Погиб же зверь в каком-то смысле случайно — прыгнул с пригорка на проезжавшую в низине повозку дровосека, возвращавшегося из леса домой, но промахнулся и угодил под ноги лошади, которая копытами перебила ему хребет. Не сплоховал и дровосек: пока чудище, воя от боли, извивалось на земле, он схватил топор и несколькими ударами прикончил его. Потом оттащил с дороги, щедро обложил хворостом и сжег. Больше волки-людоеды в той местности не появлялись.

А лет пятьдесят назад в Богемии, в маленькой глухой деревушке жители забили цепами вампира — и не прошло и недели, как гигантский зверь черной, почти вороной масти в один день вырезал едва ли не половину женского населения деревни, а в финале своего жуткого пиршества был буквально искромсан на куски косами и серпами обезумевших от горя и ярости вернувшихся с сенокоса мужиков…

Я грязновато выругался и как неваляшка подскочил на постели. Черт, похоже, кое-что прояснялось, хотя для человека в здравом уме и рассудке, согласитесь, это было слишком — три описанных в книге случая произошли в трех разных странах и были разделены между собой временнПми промежутками примерно в сто лет. Мог ли это быть один и тот же зверь? И потом, он же в конечном итоге всякий раз погибал…

Нет, видимо, в черного волка воплощался кто-то из местных, не выявленных вовремя оборотней, которые, словно по некоему (а может, и не некоему, а вполне конкретному) приказу свыше точно становились мстителями за погибших от рук людей собратьев — вспомните жеводанского колдуна.

Да-да, как в Германии, так и во Франции, и в Чехии, все начиналось с жестокой расправы над ведьмами, либо волколаками, либо упырями, — и тогда, словно адский бич, кара за содеянное людьми, где через неделю, где через несколько месяцев, а где и через год, появлялось кровожадное черное чудовище — неумолимое и беспощадное…

Выругавшись вторично, я зашарил руками по тумбочке в поисках папирос. Что? Ну что это такое?! Поразительное совпадение или?..

Но позвольте, если это не совпадение, не случайность, то выходит, что с графом и остальными действительно рассчитались за бойню в Каменной Пустоши, и монстр, которого Каролина назвала Черным Зверем, в самом деле пришел в окрестности Волчьего замка мстить…

Я покачал головой — увы, окончательно ясен теперь и тот страх, даже ненависть, с какой смотрели на меня жители деревушки. Ведь они н е — н а в и д е л и, смертельно ненавидели владельца замка, Яна, кузнеца и всех остальных участников того ночного похода, потому что почти каждый потерял в ту страшную ночь мать, отца или ребенка… И пусть погибшие были оборотнями, — для них-то они навсегда остались людьми, самыми близкими на свете (какая разница — том или этом!) людьми. И конечно же, бесцеремонный пришелец из другого — а ведь и правда по их меркам другого! — мира, да еще и интересующийся одним из их самых злейших врагов, естественно, вызвал в душах этих забитых, робких крестьян самые отрицательные и враждебные чувства. Да ведь они даже рады тому, что сейчас происходит…

Нет, и что поразительно: по словам Каролины, кроме друзей М. во всей округе не погиб больше никто. Пока не погиб… Почему? Ведь раньше, если уж связывать эту трагедию с предыдущими документально зафиксированными случаями появления Черного Зверя в Европе, тот убивал без разбора — всех, кто попадался на его пути. Однако же сейчас… сейчас он явно действовал так, словно точно знал, к т о в и н о в а т, — и карал без ошибки…

Но ведь это же может и означать, что смертей больше не будет, — по крайней мере, в пределах Волчьего замка и деревни. Ведь кузнец был последним из т е х л ю д е й, остававшимся до сего дня в живых, — кроме, возможно, Яна и М., которые если и были еще живы, то находились сейчас неизвестно где… Ну в самом-то деле, ни Каролина, ни тем более я уж просто никоим образом не причастны к разыгравшейся когда-то в Каменной Пустоши и Волчьем замке драме, а потому уж нас-то чудищу не за что убивать, успокаивал я себя, а перед глазами стояло очень неприятное видение — труп в кресле возле камина, с зажатым в холодеющих пальцах большим коричневым конвертом.

И вдруг…

И вдруг за окном раздался в о й… Злобный, свирепый, леденящий душу — но и одновременно страшно заунывный и печальный вой…

Так и не зажженная папироса выпала из вмиг окаменевшей руки, и я весь похолодел. Потом осторожно сунул ладонь в карман висевшего на спинке стула рядом с кроватью пиджака. Револьвер… Господи, где же револьвер!..

О дьявол! Как ошпаренный я отдернул руку и, чертыхаясь на чем только свет стоит, принялся дуть на обожженные пальцы. От дикой боли мне показалось, что проклятое кольцо прожгло кожу едва ли не до кости.

Но нет, рука вроде бы цела, и жуткий вой больше не повторился. Я выудил таки из кармана револьвер, засунул его под матрац с правой стороны и… скорее ощутил, чем услышал, как дверь спальни на миг слегка приотворилась, а потом снова закрылась.

А потом…

Потом перед моими глазами, словно из плотного черного тумана, возникла и медленно, медленно поплыла в направлении кровати, точно каравелла под невидимыми парусами, зыбкая белесая тень.

Я потянулся было к револьверу и пошире открыл рот, готовый в любой момент закричать, а если потребуется, то и стрелять, как вдруг уловил едва ощутимый, тончайший аромат нарциссов, и…

И я не стал кричать.

И я не стал стрелять.

Тень же все приближалась и приближалась, смутные поначалу очертания ее становились все определеннее и яснее, и я, знаете ли, вообще передумал устраивать шум — только чуть-чуть приподнялся на подушках, храбро собираясь встретить неминучую опасность лицом к лицу…

И я ее встретил.

Она навалилась на меня, как пишут в соответствующих книжках, всей сладостной тяжестью своего молодого, горячего, гибкого и стройного тела — и, готовый дать этой неминучей опасности немедленный достойный отпор, я лишь в самый последний момент подумал, что, кажется, моя первая ночь в Волчьем замке (если, разумеется, исключить разные незначительные детали и казусы вроде обожженных пальцев и мерзкого заоконного воя) обещает быть куда более приятной и гостеприимной, нежели у г-на М.

Глава IX

За окном расчирикалась какая-то беспокойная птица, и солнечный луч упал прямо мне на нос. Щурясь, я приоткрыл сначала один глаз, потом другой и, внезапно вспомнив о вчерашнем, деликатно покосился влево.

Слева никого не было.

Как, впрочем, и следовало ожидать.

Нет, ну действительно, посудите сами — какая порядочная девушка или женщина на месте Каролины поступила бы иначе? Нельзя же, в конце концов, давать челяди пищу для преждевременных пересудов и сплетен!

Да-да, я от всей души понимал Каролину, как, надеюсь, понимал и причину, толкнувшую ее вчера на столь (возможно, в глазах снобов и ханжей) опрометчивый и, быть может, не совсем обдуманный шаг. Увы, бедная девочка была одна — одна в этом мерзком, зловещем замке (прислуга не в счет), и, живя несколько месяцев в таком страшном, почти нечеловеческом напряжении, невольно, видимо, поддалась вполне объяснимому искушению и соблазну найти в ком-то опору, опереться на дружеское плечо… — и… нашла, гм… оперлась… Нет-нет, я не осуждал ее за это, даже напротив — благодарил, потому что и мне в эту первую ночь в пресловутом и приснопамятном Волчьем замке было здорово не по себе, а ведь тревога, разделенная с кем-то, — это, сами знаете, как бы уже и не тревога, а так, лишь легкая, докучливая неприятность, ну а легкая, пусть даже и докучливая неприятность, — это как бы уже и не неприятность вообще.

Оперативно совершив обычные утренние процедуры, я рысью выскочил из спальни и, проскакав по длинному извилистому коридору, приблизился к парадной лестнице. По пути, правда, чуть задержался: наткнувшись на мини-галерею старинных фамильных портретов славного семейства, с минуту постоял возле них.

Наверное, вы уже догадались, кто занимал мое воображение в первую очередь, — но, увы, графини Эрцебет среди этих, самых разнообразных ликов я не отыскал. В основном там были мужчины, и мужчины, мягко говоря, преклонных годов, а пять или шесть женских портретов, вернее — женщин, изображенных на них, ну никоим образом не подходили под описание прекрасной ведьмы, сделанное моим предшественником в этих, в целом не слишком-то гостеприимных стенах. Да, конечно же, год назад, после тех событий, граф, видимо, распорядился убрать портрет Эрцебет. Наверняка его уничтожили, скорее всего сожгли.

Ну а поскольку остальные члены сего замечательного клана меня интересовали не очень, а точнее — не интересовали совсем, я поспешил вниз. Никого по дороге не встретив, вышел в сад и… невольно замер, очарованный красотой раскинувшегося вокруг зеленого чуда, которое встречало меня сейчас всеми цветами, оттенками и звуками только что пробудившейся ото сна пышной летней природы.

Однако чересчур вдаваться в лирику и романтизм было некогда, потому что из джунглеобразных зарослей рододендрона неожиданно выскочил громадный рыжий пес, а через секунду на дорожке появилась его очаровательная хозяйка, и я вмиг горделиво приосанился, хотя и с опаской покосился на пса.

— Доброе утро! — мягким бархатным баритоном пророкотал я, стараясь придать голосу до некоторой степени интимное звучание.

— Доброе утро, — ответила девушка — но, как мне показалось, несколько сухо. Вернее, не то чтобы сухо, но все же не столь интимно, как я, и меня этот факт немножко задел. Знаете, после того, что приключилось ночью, я почему-то рассчитывал на более теплый тембр голоса и более задушевный взгляд ее изумрудно-янтарных глаз. Господи, ну неужели же эти проклятые деревенские условности даже сейчас, когда мы одни, не позволяют ей сбросить с души ту кольчугу какого-то дурацкого оцепенения, которую она ведь нашла в себе силы сбросить недавно, во тьме, не только в переносном смысле слова, но и самом прямом!..

— Доброе утро, сударь, — все так же сдержанно и интеллигентно повторила мадемуазель Каролина и, помолчав, добавила: — Как спали? Удобно ли вас устроили, и не беспокоило ли что ночью?

Шутка, конечно же, добрая девичья шутка, умильно подумал я и весело рассмеялся, а потом полутаинственно подмигнул своей дорогой хозяюшке. Подмигнул сперва один раз, затем другой, третий…

Лицо Каролины вытянулось, а миндалевидные глаза чуть-чуть округлились. Потом она почему-то вдруг покраснела — так, словно я обратил внимание на какой-то беспорядок в ее туалете, и испуганно-изумленно обернулась, точно ожидая увидеть кого-либо у себя за спиной, — похоже, того, кому я мигал.

Но мигал-то я, черт подери, ей! Ей, а не кому-то еще! И, осознав, наконец сей факт, она опять посмотрела на меня желто-зелеными глазами и… еле слышно проговорила:

— Сударь, вам плохо?

— Гм… плохо?! — Я загадочно повел правым плечом и тоже понизил свой мягкий бархатный баритон почти до шепота: — Ну что вы! Что вы, дорогая, как можно? Как можно говорить такое после того как… — И загадочно и многозначительно замолчал.

Однако эта моя загадочная многозначительность испугала ее еще больше. Она покраснела еще сильнее и, запинаясь, сказала:

— Но слушайте, я, право же, не понимаю…

— А тут нечего и понимать! — Тон и тембр моего голоса стали почти отцовскими, и я наверняка обнял бы ее за относительно хрупкие плечи или же в крайнем случае взял бы за ручку, кабы рядом не торчал треклятый пес. — Нечего тут и понимать, милая, — ласково зашелестел я. — Что прошло, того не вернуть. Я искренне соболезную и скорблю вместе с вами, но что ж тут поделаешь, — жизнь продолжается, и мертвое — мертвым, а живое — живым… И я совершенно не осуждаю вас, упаси боже! Поверьте, дорогая, я воспринимаю ваше несчастье почти как свое… Да, вам трудно, ужасно трудно — одной, беззащитной посреди всего этого кошмара, но повторяю: мертвое — мертвым, а живое — живым. Нет-нет, я представляю, каким нелегким был для вас этот шаг — шаг вроде бы чуть ли не в пропасть, но и… одновременно к надежде! Да-да, именно к надежде и спасению — потому что раз я приехал, а вы пришли…

Я нес что-то еще, прочувствованное и горячее, а она смотрела на меня, смотрела, и глаза ее становились все шире и шире.

— Вы приехали… — наконец тихо произнесла она. — А я пришла… — И вдруг тряхнула волосами и в голосе зазвучал металл: — Куда это, объясните на милость, я пришла? Что вы имеете в виду, сударь?

Я дипломатично завертел головой:

— Господи, боже мой! Ну, какой я вам сударь?! У меня же, милая, есть имя, нормальное человеческое имя, и вам оно известно. Мы же, в конце концов, Каролина, не дети — так для чего тогда все эти условности и уловки, а? Я не прав?..

Теперь девушка смотрела на меня даже не изумленно, а озадаченно; так смотрит на тяжело больного пациента усердный врач, затрудняясь поставить ему диагноз. Потом в глазах ее промелькнула какая-то искорка — не очень понятно, то ли жалости, то ли досады, — и она, неожиданно жестко и прямо, сказала:

— Слушайте, а вы вообще-то в своем уме? Что вы мелете? Как вам не стыдно?! Какие условности и уловки? И куда это я, по-вашему, интересно узнать, пришла?

Я оторопел.

— Как куда?.. Ну, туда…

— Куда — туда?!

— Ну, ко мне…

— К вам?!

— Ну да, — уже не столь самоуверенно кивнул я. — Ко мне…

— В спальню?

— Ну…

— Нет, вы действительно сошли с ума! — Голосок ее теперь был просто ледяным. — Я — п р и ш л а к в а м? Н о ч ь ю?!

— Ночью… — пробормотал я. — Но не днем же, Каролина, не днем! Извините, ради всего святого, однако вы и в самом деле пришли ночью…

— А у вас часом не случается галлюцинаций? — не без ехидства осведомилась она.

Теперь пришла пора краснеть мне.

— До сей поры не было, но…

Взгляд Каролины опять стал суровым:

— Так вы хотите сказать, что этой ночью к вам кто-то приходил?

— Х-ха!.. — как морж выдохнул я. — "Кто-то"! Не издевайтесь, пожалуйста, моя прелесть. "Кто-то"!..

— Женщина?!

(Честное слово, я не понимал, искренне ли ее изумление или же это игра!)

— Женщина? — буркнул я. — Да, Каролина, да, это была женщина. И не просто женщина, а…

Она покачала головой:

— Бред, откуда здесь взяться женщине? То есть, женщины-то в замке, конечно, есть, но ни по возрасту, ни, простите, по вашей реакции… В общем, не думаю, чтобы это могла быть одна из них.

— А кто сказал, что из них? — удивился я. — По-моему, ничего подобного покамест не прозвучало.

— Так вы и вправду вообразили, что это была я?! — снова вспыхнула Каролина, но я уже тоже снова вспыхнул:

— А что, пардон, вообразили бы вы, если бы к вам в спальню ночью вломился молодой интересный мужчина? Что?

Она натянуто улыбнулась:

— Ну, возможно, я бы и решила, что это вы… — Но тут же добавила: — А недостатком скромности вы не страдаете.

Я пожал плечами:

— При чем здесь страдания? И потом, это же не бахвальство, а констатация факта. Вот только…

— Вот только если бы ночью ко мне заявились вы, я бы вас выгнала!

— Ну а вот я вас не выгнал, — отрезал я. — То есть, не выгнал ту, кого принял за вас, если только… Если только это и впрямь были не вы.

Глаза Каролины потемнели.

— Это и впрямь была не я, — медленно отчеканила она. — Но позвольте…

Я устало кивнул:

— Позволяю. Я уже и сам об этом думаю. Если не вы — то кто же? И что все это вообще значит?

И вдруг в голове промелькнуло как вспышка молнии — Э р ц е б е т?..

И меня даже передернуло.

Да нет, нет, не может быть — ее черный прах развеян по ветру, и ей никогда не воскреснуть!

Внезапно меня осенило. Я сунул руку в карман и решительно шагнул к Каролине…

Кольцо осталось холодным.

Глава X

"И наденьте, пожалуйста, фрак", — сказала мне Каролина, на что я резонно заметил, что фраков, равно как сюртуков и костюмов для верховой езды, в дорожном чемодане не держу. Из принципа.

Однако девушку это ничуть не смутило, и уже через несколько минут на вешалке в моей спальне красовался безукоризненно пошитый и, похоже, практически не ношенный фрак — видимо, из обширного гардероба… бр-р… покойного владельца Волчьего замка. Капельку утешало лишь то, что, судя по всему, господину графу действительно так ни разу и не пришлось его надеть, — и таким образом я все ж не вплотную вынужден был временно унаследовать часть имущества высокородного мертвеца.

Облачившись с грехом пополам в эту парадную упряжь, я снова позвал Каролину — оценить мой новый экстерьер, трагически заметив при том, что напоминаю сейчас сам себе дирижера симфонического оркестра, на что Каролина посоветовала не оскорблять тот оркестр, пусть даже и гипотетический, коему (не дай бог!) выпало бы вдруг счастье поиметь такого вот дирижера.

Не развивая обмен любезностями дальше, я покорно дал отвести себя в трапезный зал, где был представлен гостям, появление которых и стало причиной моей экзекуции.

Их оказалось двое, и вообще-то они были вовсе не так уж противны, как я мог ожидать исходя из предыдущих моральных мучений, хотя…

— Мадемуазель и месье Лугар, — торжественно объявила Каролина и, увидев, как мгновенно поползла вверх моя густая темная бровь, поспешно добавила: — Лилит с батюшкой в наших краях недавно, и они (с нажимом) действительно приехали прямо из Франции.

Курносый, румяный и розовый как поросенок господин Лугар добродушно рассмеялся:

— Ну, допустим, не так уж и "прямо", очаровательная Каролина. Ведь по дороге нам пришлось пересечь немало границ, и далеко не всегда путешествие было только приятным.

Говорил он почти без акцента — ну, может, чуть картавя, — и в целом этот неизвестно откуда свалившийся мне на голову месье вызывал скорее положительные эмоции.

Его дочь же…

Да нет, я вовсе не хочу сказать, что она вызывала во мне эмоции отрицательные, — скорее никаких. Ее темно-каштановые волосы были стянуты на затылке в куцый пучок наподобие недоразвившегося до стандартных размеров конского хвоста, лицо было бледным, словно она страдала малокровием, а на носу торчали большие круглые очки с такими толстыми стеклами, что глаза девушки казались громадными и выпученными как у рака. И все равно она время от времени подслеповато щурилась — особенно, когда останавливала свой оригинальный взгляд на чем-то (или же ком-то — мне, например) впервые.

В добавление к прочему, и туалет бедной Лилит явно мог быть ну хоть чуточку позанимательнее. Знаете, даже и не хочу тратить на его детальное описание ни своего, ни вашего времени — так, какой-то мешковатый гибрид из доспехов твердокаменной британской суфражистки, закоренелой немецкой бонны и целеустремленной русской бомбометательницы. Вдобавок девушка еще и немного косолапила, если не сказать — прихрамывала, и я несколько самонадеянно подумал, что Каролина может спать спокойно: в отношении меня Лилит ей не конкурентка.

Тем не менее, повинуясь указующему тяжелому взору доброй хозяйки, я галантно предложил гостье руку и торжественно отконвоировал к накрытому столу. Господин Лугар проделал то же самое с Каролиной, и наш чинный обед начался. Ухаживать мне пришлось за обеими дамами сразу, так как румяный француз тотчас занялся исключительно собственной персоной, да с таким жаром и прытью, точно не ел минимум дня три перед тем как пожаловать на обед в Волчий замок. В общем, таким же, как замок, был и его аппетит.

Дочка же месье Лугара наоборот — почти не притрагивалась к тому, что я ей по доброте душевной с преувеличенным усердием подкладывал на тарелку или же только предлагал. Ну а Каролина… Каролина ела нормально — как и положено молодой, здоровой, живущей фактически на лоне природы воспитанной девушке: не слишком уж много, но отнюдь, знаете ли, и не мало.

В течение самого процесса обеда я сделал пару попыток завязать представительский разговор с Лугаром — с дочкой, признаться, не особенно хотелось, я не любитель раритетов, да и она поглядывала на меня почему-то не очень дружелюбно: похоже, догадывалась, что не особенно и не любитель. Однако и рар§ в упор не замечал моих потуг на застольную светскую беседу, но уже по иной причине — он, повторюсь, ел, и не просто ел, а словно набивал брюхо про запас до следующего раза, — когда их с Лилит кто-нибудь опять позовет в гости.

Ну, тогда и я плюнул на этикет и стал есть. Но только я стал есть, как папа Лугар наелся.

И…

— А вы, молодой человек, родственник господина графа? — без всякого предупреждения вопросил он не вполне еще свободным от пищи ртом и как насытившийся питон развесил свое теперь еще более погрузневшее туловище на спинке жалобно скрипнувшего стула.

Я покосился на Каролину. Черт, мы же не договорились заранее, в качестве какого персонажа выступать мне на сцене этого вертепа. Да и вообще, могла хотя бы предупредить, в двух словах объяснить — что за люди, о чем с ними следует, а о чем и не следует болтать.

М-м-м… Я едва не скривился от боли, потому что какой-то острый предмет вонзился мне в ногу. Судя по безмятежному лицу Каролины, то был ее собственный каблучок, а значит, и ее же собственная инструкция. Но какая? Ежели исходить из силы удара, я не должен быть слишком уж невежливым. Ладно, не буду.

— Э-э-э… гм-м… — неопределенно заерзал я плечами, словно давая собеседнику понять, что, мол, кто ж там разберет, кто я такой, — может, и родственник, а может даже и нет, и, уже по-человечьи, добавил: — Знаете, не совсем. А точнее — совсем не родственник. Просто я приятельствовал немного с господином графом, еще в те годы, когда он и не помышлял, что сделается когда-нибудь господином графом… — Не думаю, что сильно рисковал, ступая на эту дорожку. Если Лугар заявился из-за границы… — А вы сами? — решил не отставать я, и по возможности столь же хамски и беспардонно. — Вы его родственник, да? Очень приятно!

Маленькие голубые глазки француза почти потонули в пухлых щеках.

— Да вы что! — едва ли не захлебываясь от какого-то прямо детски счастливого смеха, добродушно проклокотал он. — Я? Родственник?! Что вы, сударь, что вы!

— А кто же тогда?! — "изумился" я, и "изумился", видимо, так сильно, что Каролина, в свете своего недавнего "предупреждения", смутилась.

— Господин Лугар и Лилит — просто друзья… Мои друзья, — помолчав, тихо пояснила она. — С господином графом они знакомы не были, приехали в эти места уже после его смерти.

— Совершенно верно! — радостно подтвердил Лугар. — Мы, к сожалению, не удостоились… опоздали… — Он на секунду вроде бы пригорюнился, но тут же встрепенулся опять. — Однако нет худа без добра, — ни к селу ни к городу просвиристел он. — Я и моя дочь познакомились зато с прелестной мадемуазель Каролиной и, надеюсь от всей души, стали ее самыми верными и преданными друзьями.

— Ничего себе! — "простодушно" поразился я, мстя Каролине за бедную левую ногу. — Друзьями?! Да нет, не думайте, это я так, но… — И, покачав головой, вздохнул: — Нет, все-таки очень странно…

Однако папой Лугаром можно было колоть грецкие орехи. Он заулыбался еще лучезарнее и еще гуще расплылся по стулу. Рыбьи же телескопы Лилит, похоже, вообще не умели выражать ничего на свете.

— Дело в том, юноша, — ласково проворковал Лугар, — что хотя я и не жалуюсь на судьбу, но… — Он помолчал. — Но обошлась эта мадам со мной и Лилит не больно милостиво. Я, если позволите, пока умолчу о причинах, по которым нам пришлось покинуть родину, — скажу лишь, что виною тому самая обычная людская несправедливость и глупость…

Слушайте, вы считаете себя образованным человеком? — неожиданно спросил Лугар и застал меня врасплох. Скажу больше: в его за миг до того почти шутовских и скользких глазках вдруг промелькнула такая невыразимая печаль и тоска, что мне сделалось не по себе, — за ёрничество и, чего греха таить, действительно неприличное поведение.

— Ну-у… — выразительно промычал я, стараясь выиграть время. — Ну-у… Считаю ли я себя образованным человеком?.. Ну, пожалуй, считаю… хотя… если откровенно, задавать подобный вопрос — все равно что спрашивать у сумасшедшего, считает ли он себя больным.

Лугар дернул щекой.

— Да нет, сударь, разница есть, это вы просто кокетничаете перед дамами. Правда?

Я не стал отрицать.

— Правда. Кокетничаю. И разница есть. А я — образованный. Удовлетворены?

Он кивнул:

— Вполне. Ну а раз образованный, то скажите, пожалуйста, одну вещь.

— Хоть две, — великодушно предложил я.

Он покачал головой:

— Для начала достаточно и одной. Вы верите в колдунов, ведьм и оборотней?

Я едва не слетел со стула. Каролина же побледнела и напряглась, что не помешало, впрочем, каблуку ее правой ноги вновь сбацать на носке моей несчастной левой чечетку.

Когда первая оторопь спала, я уже внимательнее посмотрел на Лугара. Толстяк сидел как ни в чем не бывало, только во взгляде его не было больше ни радушия, ни веселья. Потом я перевел глаза на Лилит: никаких эмоций — девушка продолжала меланхолично ковырять вилкой салат. Завидная выдержка! "Помилуйте, а может, она просто дура?" — промелькнуло у меня в голове.

— Разлюбезнейший господин Лугар, — медленно и осторожно начал я подбирать слова, точно собираясь ступить на минное поле. — Видите ли, ваш вопрос несколько, гм… неожидан, а потому я не знаю…

— Ой, бросьте, юноша! — Лугар вяло помахал коротким толстым пальцем перед своим носом и… вдруг очень неприятно ухмыльнулся.

Я весь подобрался, заметив заодно краем глаза, что Каролина смотрит теперь на француза совершенно округлившимися от недоумения, если не страха, глазами.

Судорожно сглотнув тугой комок где-то у самого основания гортани, я довольно неприязненно проскрипел:

— И что же, сударь, по-вашему, я должен бросить? Объяснитесь!

Он небрежно повел рукой:

— Да всё, сударь. Понимаете? В с ё… — Лугар повернулся к хозяйке замка: — Покорнейше прошу простить, милая Каролина, но, может, настала наконец пора поговорить откровенно? Нет-нет, умоляю, не пугайтесь. Мы знакомы уже больше трех месяцев, и поверьте: и я, и Лилит оба испытываем к вам самые теплые и дружеские чувства. Но, Каролина, вы молчали о том, что произошло в Волчьем замке до нашего приезда, однако мир-то, как говорится, не без добрых людей. Увы, возможно, я лезу сейчас не в свое дело, но мы ведь тоже живем поблизости, Каролина. И тоже хотим знать, что все-таки произошло. У меня есть дочь, я очень люблю ее, а потому не желаю, чтобы беда стряслась и с ней…

— Вы, сударь, боитесь, что она погибнет, как граф? — резко выпалил я.

Лугар самую малость помедлил с ответом. Потом пожал плечами:

— Ну, не совсем…

— То есть?

Толстяк поморщился:

— Послушайте, молодой человек, дело это настолько неоднозначное и тонкое, что постороннему я бы вообще не советовал, извините, совать в него нос, если бы…

— Если бы? — почти с угрозой процедил я.

Он хмыкнул:

— Если бы совершенно точно не знал, что вы тут далеко не посторонний.

— Даже так? — усмехнулся я.

Лугар остался абсолютно серьезен.

— Да, так. — Он задумчиво потер лоб, словно собираясь с мыслями, а потом сказал: — Понимаете, есть еще нюанс: я вас вчера видел…

— Нас или — меня? — уточнил я.

— Сначала вас одного, — негромко проговорил Лугар. — Вы шли со стороны трактира по деревенской улице, потом завернули во двор кузнеца…

— Следили? — грубо перебил я.

Он кивнул:

— Следил. А минут через десять вы выскочили из калитки как ошпаренный и бросились к замку. После перелезли через стену и побрели к пруду, на берегу которого состоялся вскоре ваш весьма любопытный разговор с мадемуазель Каролиной, который…

— Вы подслушали?! — почти вскрикнул я.

Он был спокоен.

— Подслушал. И тогда я понял, что дело зашло уже настолько далеко, что нам, сударь, просто необходимо откровенно поговорить.

— И напросились на обед в замок? — скрипнул зубами я.

— Да, напросился.

— И что же хотите узнать теперь?

И тогда голубые глазки Лугара вдруг потемнели.

— Пока только одно… — вкрадчиво прошелестел он. — Скажите пожалуйста: для чего вам потребовалось убивать кузнеца?

Если думаете, что я в тот момент нашелся, что ему ответить, то вы глубоко ошибаетесь.

Глава XI

Сжимая в руке захваченную в замке для храбрости толстую каминную кочергу и время от времени ощупывая левый карман с револьвером, я быстро шел по темной, без единого фонаря деревенской улице к дому господина Лугара.

Лугар обмолвился за столом, что живет в самом дальнем конце деревни, возле старой мельницы. Собственно, и дом, в котором не так давно поселились они с дочерью, принадлежал раньше мельнику. Мельнику, умершему год назад.

Гм, в Каменной Пустоши?..

Итак, вы имеете уже представление о том, каким получилось застолье, посвященное моему знакомству с Лугаром и Лилит. Добавлю лишь, что добрую его треть я вынужден был заниматься горячим убеждением всех присутствовавших, что это не я отправил сначала в топку горна, а затем и на тот свет деревенского кузнеца. Не я!

Впрочем, Каролина-то, похоже, не поверила в это с самого начала — во всяком случае, недвусмысленным жестом дала понять, что, по ее мнению, это чушь. На малость раскудахтавшуюся и попытавшуюся было выдавить из своих окуляров пару слезинок скорбного ужаса Лилит я принципиально решил не обращать внимания. Но уж зато с папашей Лугаром пришлось схватиться всерьез. Не знаю, верил ли он сам в то, что говорил, или же его обвинения имели под собой иную цель — например, раздраконить меня и заставить, позабыв об осторожности и конспирации, развязать язык, — но уж с ним-то мы наорались до хрипоты.

Потом, конечно, несколько подустали и успокоились, но, честное слово, для себя я так окончательно и не решил, что же за фрукт этот Лугар и какое место стоит (или не стоит) отводить ему в моих планах. С одной стороны, он вполне убедительно производил впечатление битого жизнью, не слишком счастливого, но всячески бодрящегося, скрывающего под маской добродушного и не очень умного толстяка свои беды и невзгоды человека, — но с другой… С другой, под этой же самой маской вполне могло прятаться и нечто совсем иное — то, названия чему я еще не определил и что нет-нет да и мелькало в его маленьких голубых поросячьих и вроде бы совершенно безобидных глазках.

А прощаясь, Лугар еще раз здорово удивил. Возможно, в течение обеда он на эту тему что-нибудь и говорил, да я пропустил мимо ушей, а возможно, и нет, но с чего-то я вдруг решил напоследок блеснуть великосветскостью манер и выразил сожаленье, что вот не удостоился, увы, чести познакомиться с мадам Лугар, однако в ближайшем будущем надеюсь…

— В ближайшем не надейтесь, — оборвал он меня. — С мадам Лугар на этом свете вам уже навряд ли удастся встретиться, молодой человек. — И, в ответ на мой недоуменно-скорбный взгляд, вполне будничным тоном пояснил: — Ее убили.

— "Убили"?.. — пробормотал я.

— Совершенно верно, — кивнул он. — Ее убили во Франции, сударь, в том маленьком провинциальном городке, где мы раньше жили.

— Но за что?! — едва ли не вскричал я. — И кто?

Лугар безвольно пожал плечами:

— Люди. К сожалению, люди очень часто бывают невежественны, тупы и злы. И вот однажды им взбрело в голову, что Рашель — ведьма.

— Ведьма?.. — только и смог выдохнуть я, а Лугар, снова с видом полной покорности судьбе, кроткий как агнец, подтвердил:

— Ведьма, сударь. — Потом немного помолчал и тихо добавил: — Да знаете, я их не слишком-то и виню: мы с женой действительно были там, среди темных и глупых обывателей, белыми воронами.

— А… убийц осудили? — несмело спросил я.

— Да, естественно, но… — Он замялся. — Знаете, юноша, судить таких, конечно же, надо, просто необходимо — хотя бы для того, чтоб другим неповадно было, — да вот только обвинять по большому счету… — Лугар снова помолчал. — Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? Ведь если как следует вдуматься и разобраться… весь мир действительно наполнен оборотнями…

Я открыл было рот, хотя, ей-ей, не знал, что сказать этому странному, очень странному типу, но он уже коротко кивнул и поспешно присоединился к Лилит, которая ожидала его за воротами Волчьего замка. Через минуту оба оригинальных гостя скрылись из виду.

Об этом нашем прощальном разговоре с Лугаром Каролине я ничего не сказал.

И вот я выбрался ночью из замка, прихватив револьвер и кочергу, и быстро приближался теперь к старой мельнице. Зачем я это делал? Понятия не имею. Твердо знал только одно: бездействовать и сидеть сложа руки я не имел больше ни сил, ни желания, ни, кажется, права.

Деревня не город, по части освещения — с этим здесь туго. И потому если бы не Луна и точно усыпанное крошевом зеркальных осколков звезд небо, я вполне мог бы воткнуться лбом не только в стену заброшенного ветряка, но даже и в колонну собора Святого Петра, вздумай тому по какой-то высшей прихоти вседержителя именно в этот день и час оказаться вдруг на моей военной тропе. Но вот, однако, Луна…

Нет-нет, я вовсе не собираюсь повторяться и в миллионный со дня изобретения изящной словесности раз наворачивать затертые штампы и эпитеты типа "среброликая" или "царица тьмы", но должен заметить, что и в самом деле бывают ведь такие ненормальные ночи, когда из надоевшего и набившего оскомину еще со школьной скамьи "спутника" она самым непостижимым, волшебно-мистическим образом вдруг берет да и превращается прямо на ваших изумленных глазах в наизагадочнейшую изо всех загадок — воистину Среброликую Царицу Тьмы…

Но мы отвлеклись.

Итак, я приблизился к мельнице и, обойдя ее кругом, увидел полускрытый деревьями и густыми зарослями кустарника большой дом. И не "сельский" — дом был в два этажа, хотя и деревянный, и весь его облик, насколько я мог судить при свете ночных небесных тел, говорил о том, что при постройке его явно не обошлось без хоть какого-нибудь да архитектурного проекта.

Сначала я этому удивился, однако уже через секунду вспомнил, что мельники, как правило, сельские богатеи и ничего странного в том, что дом сей разительно отличается от прочих крестьянских изб, нет. А еще через секунду вспомнил и то, что, по многим свидетельствам и народным поверьям, мельники куда чаще прочих смертных якшаются со всякой нечистою силой, а на мельницах, как говорят сказочники и ученые-этнографы, черти муку мелют и проч., - и мой исследовательский пыл несколько приугас.

Нет, мельника-оборотня здесь, конечно, больше нет… но зато есть не менее таинственный и непонятный мессир Лугар, да и сама мельница — я невольно оглянулся на черный силуэт, увенчанный черной вертушкой огромных крыльев, — вот она, здесь, и не известно еще, какие сюрпризы могут ждать любознательного путешественника за ее исстари пользующимися среди порядочных людей дурной славою стенами.

На всякий случай я погладил в кармане револьвер, и это сразу же помогло: нервы притихли, сердце вернулось к нормальному ритму работы, и я, решив оставить пока в покое мельницу, полностью переключил внимание на дом.

Примерно около трех часов прошло с тех пор как Лугар и Лилит покинули замок, а покинули они его, по общепринятым канонам гостеприимства, довольно поздно — так что, судя по всему, должны были уже спать…

Должны — но не спали: если все окна нижнего этажа были темны как душа грешника, то наверху свет горел в двух — очевидно, в комнатах Лугара и Лилит, расположенных в разных концах дома.

С земли в эти окна было не заглянуть — они находились на высоте порядка четырех метров. Но поскольку, как уже говорил, дом опоясывало беспорядочное кольцо кустов и деревьев, я решил воспользоваться этими естественными лестницами для того, чтобы увидеть…

Хотя что, собственно, я собирался увидеть? Понятия не имею. Но повторяю, бездействовать и далее уже не мог. Да, я помнил, прекрасно помнил все: и причины, приведшие меня в этот не слишком-то веселый край, и трагические события, произошедшие здесь за последние месяцы, вчерашний ночной вой (и не только, кстати, вой — тоже). Плюс к тому сама не понятная мне пока фигура и личность Лугара — человека вроде бы не опасного и безвредного, но какого-то н е т а к о г о, говорящего абсолютно разные, то невразумительные, то до жесткости отточенные вещи, меняющегося на глазах, как хамелеон, в самом широчайшем диапазоне восприятия и оценки, и сущность — и цель! — которого (если только эта цель и правда в самом деле была) я никак не мог ухватить: Лугар, точно вода, уходил, убегал, ускользал промеж пальцев, меняя одну маску на другую, прямо противоположную, именно в тот момент, когда я, как казалось, только-только хоть что-то да начинал в нем понимать.

Ладно, ближе к делу. Я на минуту задумался, с какого окна начать — правого или левого, — но судьбе самой стало угодно разрешить этот почти шекспировский вопрос: левое окно погасло.

Тогда я осторожно, стараясь ступать как можно бесшумнее и благодаря про себя господа, что у Лугаров, судя по всему, нет собаки, подошел к одному из высоких раскидистых вязов и, цепляясь за шершавые, в трещинах коры сучья, быстро взобрался по стволу вровень с освещенным окном, которое, к счастью, не было задернуто занавеской.

Но повезло мне не только в этом — я "попал" на спальню Лугара, наблюдение за коим интересовало меня куда больше, чем возможность лицезреть церемонию девичьего отхода ко сну Лилит, которая, замечу еще раз, была мне ну просто ни капли не интересна — ни как объект шпионажа, ни как женщина.

Лугара я увидел тотчас же — окно было широким, а комната просторной и просматривалась из моего гнезда как на ладони. Обстановка более чем скромная: стол у стены, два стула, платяной шкаф едва ли не прошлого века и узкая кровать слева от двери — вот, пожалуй, и все. Над столом еще висела маленькая полочка с книгами, а сам хозяин сидел сейчас на одном из стульев, в профиль ко мне, и внимательно читал какие-то бумаги, сложенные перед ним аккуратной тоненькой стопкой. На краю стола возвышался старый массивный подсвечник, и три свечи озаряли комнату и все, что в ней находилось, не сильным, но ровным светом.

Судя по всему, спать хозяин покуда не собирался: он сосредоточенно изучал содержание листков, время от времени шевеля толстыми губами, порой откидываясь на спинку стула и воздевая очи к потолку и почесывая в затылке.

Я вздохнул и уныло подумал, что сидеть мне, как пить дать, придется долго и, скорее всего, без толку. И вдруг…

Лугар поднял голову и тоже внимательно прислушался. Звук был не очень громким и напоминал стук захлопнувшегося ставня или двери. Я предусмотрительно замер, но в дальнейшем все было тихо. Вскоре Лугар опять уткнулся в бумаги, а я, устроившись поудобнее на своем сучковатом насесте, приготовился ждать. Чего? А черт его знает!

Прошло около часа, и члены мои начали потихоньку затекать и неметь. Лугар же точно издевался: продолжал читать, покачивая головой и шлепая губами. Потом он взял с полки перо и чернильницу и принялся делать на листках пометки.

И вот в некий момент тишина теплой летней ночи, сытый желудок, позднее время и решительное отсутствие ну хоть каких-либо активных событий в противоположном стане сыграли со мной злую шутку. Голова вдруг стала тяжелой, глаза сами собой закрылись, а в угасающем сознании поплыли, ни с того ни с сего затрепыхались весьма, скажем так, провокационные и опасные для молодого организма видения — какая-то спальня, какая-то ночь, какая-то дама и, естественно, я. Потом дама неожиданно приняла черты и формы Каролины, против чего я, в принципе, не возражал, — только каким-то уголком, угольком или последней затухающей искрой сознания продолжал еще понимать, что я ведь, кажется, не в спальне и не с дамой, а на дереве и один, — но почему на дереве?.. зачем на дереве?.. и кто такой, собственно, я вообще, и что делаю на этой планете со странным названьем Земля?..

А потом нежное и уже страстное лицо Каролины внезапно затуманилось, затрепетало, как рябь по воде… и вместо него на меня вылупились из-под больших круглых очков другие глаза — огромные и ледяные…

Я дернулся как от удара — вмиг проснувшись, — и тогда, откуда-то сверху, на мою голову вдруг навалилась какая-то мерзкая косматая туша. Мелькнула последний раз в квадрате окна задумчивая физиономия Лугара, я попытался закричать — и не смог: горло сдавили цепкие стальные лапы и безжалостно и хладнокровно принялись выворачивать мне шею, заводя подбородок за плечи…

Отчаянно хрипя забитым вонючей шерстью ртом и почти теряя сознание от дикой боли, я невольно разжал руки, и вместе с этим кошмарным созданием, вцепившись друг в друга мертвой хваткой и ломая ветки и сучья, мы оба камнем рухнули вниз. Ба-бах!..

Слава богу, что ветки и сучья смягчили удар. К тому же они еще случайно поменяли нашу изначальную диспозицию — и я упал на своего врага, пытаясь с ходу прижать его к земле. Однако едва лишь я взглянул в "лицо" существа, которое сжимал сейчас в объятьях, последние остатки храбрости и мужества покинули меня: подо мной, шипя, рыча и брызжа слюной, извивалась громадная кошка с (что самое отвратительное и ужасное) полузвериной-получеловеческой головой. Морда, похожая на пантерью, огромные, точно прожигающие насквозь фиолетовым злобным огнем глаза, жесткая черная шерсть — и… уши и зубы почти как у людей…

И вот тогда-то я завопил!.. Никогда прежде не думал, что легкие мои способны издавать такие отнюдь не мужественные звуки. И я забыл обо всем на свете, — забыл про револьвер, забыл про кочергу, которая была где-то рядом (собираясь лезть на дерево, я прислонил ее к стволу), — и только одно я внезапно почувствовал кроме страха, ужаса и унижения: нестерпимую, жгучую боль в правом бедре — там, где в кармане брюк лежало к о л ь ц о…

А чудище, фыркая и обдавая меня зловонной слюной, тем временем вновь протянуло свои полуруки-полулапы к моей бедной шее. Собрав все оставшиеся, немногие уже силы, я сумел приподняться, пытаясь оторвать зверя от себя, как вдруг…

Другой леденящий кровь в жилах рык раздался за спиной…

Я хотел оглянуться — но было поздно: удар огромной силы как пушинку оторвал меня от человека-кошки и швырнул в бездонную пасть ночи, которая, как крышка гроба, гулко захлопнулась над моей головой.

Глава XII

Поскольку ни в рай, ни в ад я особо не верил, то, открывая глаза, совершенно не ожидал увидеть перед собой ни ангела со свечкой, ни черта с кочергой. Жив! — упоительно стучало в мозгу. Жив!.. Но только вот как, каким чудом я спасся из лап жутких чудовищ, — это было непостижимой и неразрешимой загадкой. Ну да ладно, главное, спасся!..

Однако уже через секунду я подумал, что, может быть, это и далеко не главное, — потому что, окинув взглядом помещение, в котором пребывал, почувствовал, как липкий страх и животный ужас вновь возвращаются в мою только-только возликовавшую было душу. И вы, думаю, меня поймете. Итак…

Итак, я находился в полутемном сыром подвале размерами приблизительно восемь на шесть метров. Из щели в стене над дверью, которая была сейчас плотно закрыта, торчал смолистый факел. Света он давал не слишком много — больше чадил, иногда с треском и фырканьем разбрызгивая вокруг маленькие снопы красно-желтых искр. Но тем не менее, света этого хватило, чтобы увидеть… то, что я увидел, и задрожать — так, как я задрожал.

Прямо напротив жесткого деревянного топчана, на котором, укутанный ворохом грубых одеял, возлежал я, в углу противоположной стены виднелось нечто вроде большого каменного алтаря, края которого все были испещрены выбитыми в камне непонятными и замысловатыми знаками и символами. Но не сам алтарь привел меня в волненье и трепет, нет, — рядом с ним, величественно возвышаясь почти до потолка, метра на три с половиной или даже четыре, стояла огромная статуя…

Я не знаю, был ли это тот самый истукан, о котором исследователи соответствующих проблем и вопросов пишут как о главной и наинеобходимейшей принадлежности любого более или менее значительного святилища демонопоклонников, но вид его воистину ужасал.

Колосс был сделан неизвестным мастером в облике козла, только оконечность морды, и особенно вывернутые ноздри, напоминали скорее не козлиные, а бычьи. На голове красовались два громадных витых рога, заостренные концы которых почти падали монстру на плечи, а между рогов из черепа торчало подобие факела, пламя которого было искусственно (и искусно) выполнено из какого-то багрово-алого светящегося в темноте вещества.

В широком лбу идола сверкала звезда с пятью лучами из серебра либо посеребреного металла. Верхняя часть туловища имела человеческую форму, но почему-то с массивной, большой женской грудью и крупными зеленоватыми кристаллами на месте сосков. Могучая правая рука была изогнута так, что указывала на белый рог Луны, изображенный на соседней стене; левой же, опущенною рукой дьявольское изваяние указывало на другой рог Луны — черный.

Живот идола был закрыт чем-то типа щита, состоящего из зеленых чешуй, как броня крокодила. В щите этом крепился черный крест, а в перекрестье его — распустившаяся пурпурная роза. Низ тела маскировала драпировка, как широкая юбка из ярко-красной материи, из-под которой выглядывали кривые козлиные ноги с раздвоенными копытами. Из-за спины торчали крылья с белыми и черными перьями, копыта же истукана опирались на большую сферу, на коей спереди были начертаны и трезубец Нептуна, и нечто наподобие китайского иероглифа, и еще какие-то линии вроде молний или же стрел.

Сферу, обозначавшую, судя по всему, земной шар, снизу обвивало тело огромной змеи, разверстая пасть которой приподнималась и обращалась к статуе. А справа стояла небольшая колонна, тоже обвитая змеей, поменьше, увенчанная на вершине треугольником, в который было вставлено стилизованное изображение глаза. Треугольник окружало сияние из широких лучей, а рядом возвышался еще один змей, стоящий на согнутом хвосте и с телом, вытянутым в форме буквы "Z". Над головой змея — круг с таким же "нимбом", как около треугольника (видимо, Солнце), и смотрел сей, последний, змей тоже на идола.

Я, не отрываясь, со страхом взирал на это диковинное и мрачное божество, как вдруг…

За дверью послышались негромкие голоса. От неожиданности я мигом соскочил на холодный пол и сунул руку в карман. Удивительно, но факт — револьвер оказался на месте, и, с волнением взведя курок, я тщательно прицелился в дверь.

Голоса были слышны еще какое-то время, потом вроде бы стихли, и до моих ушей донесся стук удаляющихся шагов, а дверь… Дверь начала медленно открываться, и из-за нее раздался громкий густой бас:

— Можете положить револьвер обратно в карман. Патроны я вынул.

…Это был высокий, плечистый человек, одетый в нечто напоминающее охотничий костюм и обутый в низкие сапоги. Когда он ступил под свет факела над дверью, я увидел лицо пришельца — и обомлел: через лоб и левую щеку его до подбородка шел кривой, глубокий, видимо, совсем недавно зарубцевавшийся шрам, а левый глаз закрывала черная повязка. Копна густых, но совершенно седых, почти белых волос падала на мощную шею, а на щеках как иней блестела щетина минимум недельной давности. Однако, невзирая на все это, я вдруг понял, что он совсем не стар — лет сорок, не больше. В руках у незнакомца ничего не было, и я, почувствовав себя сконфуженным, поспешно спрятал револьвер и смущенно спросил:

— Вы кто?

— А вы? — вместо ответа поинтересовался он, но, увидев на моем лице недоумение и, должно быть, даже обиду, вежливо добавил: — Простите, сударь, но сейчас не та ситуация, чтобы я мог довериться первому встречному.

— Простите и вы, сударь, однако… — Я картинно обвел рукой странное святилище. — Однако я тоже не очень-то склонен откровенничать в такой, согласитесь, довольно нетрадиционной обстановке.

"Охотник" улыбнулся, и шрам его пополз влево.

— Я принес вас сюда, потому что, как ни удивительно, на данный момент это самое безопасное для меня место. — Его единственный глаз цепко впился в мое лицо: — Да и для вас, похоже, тоже.

Я покрутил головой:

— Не стану возражать. Местечко и впрямь выглядит уютно, но… что же нам делать? Так ведь можно до бесконечности состязаться в правилах хорошего тона и уступать друг другу право представиться первым. Ну хорошо, в качестве гостя сделаю шаг навстречу: я приехал в Волчий замок, гм…

— К кому? — быстро спросил мой одноглазый визави. — К кому приехали?

Я замялся.

— Э-э-э… м-м-м… К графу!

— Имя?

— Что? — удивился я.

Он усмехнулся:

— Имя графа? Я спрашиваю у вас, сударь, имя человека, к которому вы приехали.

Я засопел, потом запыхтел, проклиная себя в душе за то, что даже не поинтересовался у Каролины, как звали покойного владельца Волчьего замка.

— Послушайте… — пробормотал я. — Собственно, ехал я не совсем к графу… скорее, к садовнику…

— Какому садовнику? — прищурил свой глаз великан. — Имя? Одно только имя, сударь!

И тогда я взорвался.

— А не пошли бы вы к дьяволу, сударь! — как раненый лось проревел я. — Не знаю я никаких имен, понятно? Просто обстоятельства сложились таким образом, что я оказался втянут в кошмарнейшую историю. И ничего больше вам не скажу, пока… — Я принялся рыться в карманах. — Пока не ответите на мой вопрос, да-да! — И замахал перед носом "охотника" растопыренной ладонью. — Что? Ну? Скажите-ка: что, по-вашему, это такое, а?..

И тут он вдруг резко отшатнулся, а глаз его от изумления едва не вывалился на каменный пол.

— К о л ь ц о И з о к а р о н а!.. — прохрипел он, но тотчас взял себя в руки. — Откуда оно у вас, откуда?!

— Оттуда! — дипломатично пояснил я. — Теперь моя очередь задавать вопросы. А ну, говорите: кто вы такой?

Гигант покачал головой и усмехнулся:

— Ладно, рискую я, кажется, не очень-то многим. Но учтите, милостивый государь, ежели вы не тот, за кого себя выдаете, я вам живо шею сверну.

— Попробуйте, — согласился я. — Получите такого дрозда, чертям тошно станет. Я, между прочим, неплохой боксер. И потом, что значит "не тот, за кого себя выдаете"? Я, милостивый государь, ни за кого себя не выдаю и выдавать не собираюсь. А вот вы…

— А вот я охочусь за Черным Зверем, — бесцеремонно перебил меня он и добавил: — Если только, конечно, это вам хоть что-нибудь да говорит.

— Говорит, — кивнул я. — Еще бы не говорит! Ну и как охота? С чем-нибудь уже можно поздравить?

Он невесело улыбнулся и тронул пальцами повязку и шрам:

— Пока, пожалуй, только вот с этим.

— Да что вы!.. — Мне вмиг стало не по себе. — И когда это вас угораздило?

— Месяц назад. Но ему тоже изрядно досталось. Послушайте, по-моему, мы оба были уже достаточно откровенны, чтобы осмелиться сделать следующий шаг. Скажите, пожалуйста, каким ветром вас сюда занесло, а главное — откуда у вас Кольцо Изокарона?

Я пожал плечами и показал рукой на топчан:

— Присаживайтесь, рассказ будет длинным. Гм… понимаете, я служу в одном столичном издательстве…

Переправив содержимое предыдущих глав в уши и мозг своего собеседника, я умолк. Он какое-то время молчал тоже. Потом спросил:

— Значит, вы, сударь, писатель?

Я поморщился:

— Да нет же, скорее наоборот. Видите ли…

Однако мои разъяснения по этому предмету его не интересовали. Его интересовало другое.

— Послушайте, а девушка… я имею в виду госпожу Каролину, знает, что вы пошли к Лугару?

Я гордо помотал головой:

— Не думаю. Побег был обставлен с максимальной предосторожностью. Даже собака меня не почуяла.

Он кивнул:

— Ну ладно. И что же вы увидели, сидя на дереве? Постарайтесь вспомнить детали — это может быть важно.

— Да ничего не увидел, — хмыкнул я. — Лугар сидел, читал, потом начал писать… Ну а потом я, кажется, задремал — и тогда на меня откуда-то свалилось это чудище. Кстати, вы не знаете, что за тварь? Неужели тот самый Черный Зверь?!

Он нервно дернул изуродованной щекой.

— Нет, это другое, но… в общем, из той же компании.

— А где оно… она сейчас? — несмело спросил я.

Ответил одноглазый нехотя, точно через силу.

— Здесь… неподалеку… — Однако видя, что я вздрогнул, поспешил успокоить: — Не волнуйтесь, она на цепи и в клетке. — И вдруг резко поднялся: — Извините, я должен уйти — мне необходимо срочно кое с кем переговорить.

— Но… — пискнул я и тоже вскочил.

У двери он обернулся:

— Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь. Тут вы действительно в полной безопасности. О существовании этого тайника не знает никто, и бояться вам некого.

— Мы находимся под землей? — рискнул предположить я.

— Вот именно, — подтвердил он.

— А где? В каком месте?

Он улыбнулся и ткнул пальцем в потолок:

— Там, сударь, прямо над нами, Каменная Пустошь.

Я так и сел:

— Да вы что!..

А он повторил:

— Прошу вас, никого и ничего не бойтесь. — И небрежно махнул рукой в угол: — Тем более этого ряженого болвана.

Но у меня при виде кошмарной статуи отчего-то опять захватило дух.

— А… кто это?

"Охотник" пожал плечами:

— Мессир Леонард. Или же Бафомет, кому как нравится.

— То есть, дьявол? — уточнил я.

Он кивнул:

— Ну да, в общем-то, дьявол.

Холодные мурашки забегали у меня по спине.

— Слушайте, так он, значит, такой?!

— И такой тоже…

Видя, что новый знакомый вот-вот шагнет за порог, я поторопился задать последний, очень волнующий меня на данный момент вопрос.

— А она… ну, та мерзость, что на меня напала, никак не вырвется из своей клетки?

Он покачал головой:

— Никак, сударь. У нее слишком надежный сторож.

— И кто это?.. — Я затаил дыхание.

— Тот, кто вас спас.

Я удивился:

— А разве это были не вы?!

Он опять улыбнулся:

— Это был не я, сударь.

Глава XIII

Легко сказать — сиди и не бойся! Да нет, сидеть-то, пожалуй, еще ладно, но вот не бояться…

Тьфу! — в сердцах я едва не плюнул на старинный каменный пол, а потом снова вскочил и раздраженно заходил взад-вперед, стараясь, впрочем, не особенно "попадаться на глаза" этому козлиному Бафомету.

А потом мною вдруг овладели тревожные сомнения — помилуйте, да правда ли одноглазый тот, за кого себя выдает?.. Хотя стоп! А за кого он, собственно, себя выдает? Ах да, за охотника на Черного Зверя. Но насколько можно верить этим словам?

Знаете, я готов был отругать себя в последних выражениях за чрезмерную болтливость: действительно, ведь я выложил ему все, практически все, что знал об этом деле, — а он мне? Да ничего, кроме неких общих и туманных фраз, да еще в придачу шарахнулся как черт от ладана от Кольца Изокарона.

Но в этом, конечно, могло и не быть ничего особенного: о Кольце Изокарона, как о секрете полишинеля, знали, похоже, едва ли не все, с кем я уже успел на эту животрепещущую тему, так сказать, пообщаться. И испуг одноглазого мог быть объясним с любой точки зрения — к примеру, от кольца, подаваемого "не по правилам", шарахались, если помните, и ведьма и Карл…

Я приуныл — мало того, почти испугался — и, как это иногда, должно быть, случается с каждым, именно испуг подтолкнул меня к решительным действиям.

Я подошел к двери, слегка потянул за ручку — и дверь неожиданно без малейшего скрипа открылась. Что это? Мне доверяют? А вдруг — ловушка?

Но раздумывать было некогда: сразу за дверью начинался темный сырой коридор, и я пошел по нему, ощупывая по пути для ориентировки холодные влажные стены. Пару раз под ноги попадалось что-то мягкое и живое, с писком разбегающееся по сторонам, — крысы или мыши. Это было очень противно, но не в том положении находился я сейчас, чтобы обращать внимание еще и на крыс и мышей.

Впереди замаячил свет, и я пошел увереннее. Справа промелькнула сумрачная зарешеченная ниша, в которой я успел заметить нечто, свернувшееся на полу темным клубком, и ускорил шаг. Классифицировать своего ночного врага по Бюффону, Кювье или Дарвину я совершенно не был настроен. Более того, внутри меня все настойчивее поднималась и росла волна все большего трепета и беспокойства. И волна эта гнала и гнала меня вперед, к свету, который тем временем становился ярче и ярче.

Наконец я достиг лестницы — обычной садовой стремянки, приставленной к люку, из которого в подземелье и падал свет. Скорее наверх! Поднимаясь по лестнице, мысленно чертыхнулся — где же этот самый пресловутый сторож, который, если верить одноглазому, спас меня ночью, а сейчас был должен следить за чудовищем?

Я выбрался на поверхность, шагнул прочь от замаскированного развесистым кустом бузины отверстия в земле и… увидел…

Нет, я увидел не "сторожа". Я увидел лошадь. Да-да, обычную, не знатных кровей, деревенскую лошадь, которая стояла возле осины и, поскольку поводья ее были привязаны к нижней ветке, смирно щипала траву. На меня она слегка покосилась коричневым с кровавыми прожилками глазом, а потом вернулась к своему гораздо более интересному, чем моя персона, занятию.

Я огляделся по сторонам. Да, без сомнения, вокруг лежала т а с а м а я Каменная Пустошь. Не буду лишний раз вдаваться в детали и подробности того, что вам уже известно из записок покойного приятеля М., - скажу только, что при свете солнечного дня место это вовсе не выглядело зловещим. Нет, соответствующие атрибуты жанра — и дольмен, и камни, и остатки древней кладки, — все сохранилось по-прежнему, но казалось сейчас просто ветхим, заброшенным и дряхлым мусором, да еще и вдобавок густо поросшим вдоль и поперек буйной сорной травой.

Потом я огляделся повнимательнее — но так никого вокруг и не увидел. И тогда… тогда я поступил, возможно, не совсем благоразумно, даже, как выяснилось позже, совсем не благоразумно, однако в тот момент я вдруг понял, что делать мне здесь больше нечего: и этот таинственный циклоп, и его не известный мне собеседник за дверью… Нет, большое спасибо, конечно, но… Ну их всех от греха подальше! Буду нужен — найдут.

И Каролина! Ну как же это я забыл: она ведь в замке одна и теперь, наверное, беспокоится. Да нет, "беспокоится" — слабо сказано! Наверняка она сейчас просто места не находит от жуткого волнения за меня! Приятно, приятно сознавать, что даже в подобной глуши за тебя уже дергаются и даже переживают…

Я решительно подошел к лошади и твердой рукой отвязал ее от дерева. Потом взгромоздился в седло и уздечкой и каблуками направил смирное животное к просеке, которая, очевидно, должна была вывести меня на дорогу к деревне. Дороги этой я, понятно, не знал, но решил положиться на лошадиный инстинкт — тем более если она и сама вдруг оттуда. Кругом стоял в полном великолепии раскудрявый лиственный летний лес, и мы трусили по просеке, встречаемые и провожаемые испуганным гомоном мелких птах, сердитым стрекотаньем бдительных сорок и соек, и знаете, в какой-то особо возвышенный миг я даже почувствовал себя славным рыцарем, возвращающимся из дальних странствий к заждавшейся его даме сердца.

…Дама действительно заждалась. Когда, процокав по деревенской улице под неприязненными взглядами редких прохожих, я загарцевал уже по двору Волчьего замка, на крыльце появилась Каролина.

Я молодецки помахал ей рукой и лихо спрыгнул на землю, прикидывая, куда бы деть пока свою новую подругу, — желательно оставить где-нибудь на виду, иначе если одноглазый хозяин лошади заявится, он еще чего доброго решит, что я ее украл. Да нет, не спорю, конечно же, я ее украл, — однако не насовсем, а только лишь для того, чтобы поскорее добраться до соскучившейся дамы сердца.

И дама приблизилась.

И… отвесила мне порядочную оплеуху. То есть, обязательно отвесила бы, кабы я вовремя не перехватил ее нежную, но сильную руку. И верите, даже в таком, разъяренном, виде смотреть на нее было одно удовольствие — тонкие ноздри грациозно раздувались от гнева, ланиты пылали нервным осенним багрянцем, а глаза — глаза просто метали маленькие шаровые молнии.

— Но-но, дорогая, тпру! — сказал я одновременно обеим, Каролине и лошади, которая, испугавшись сердитых бросков хозяйки Волчьего замка, попятилась и тоненько-жалобно заржала. — Но-но! — повторил я, обращаясь теперь сперва к лошади, а потом нет. — Уймите, пожалуйста, свой пыл, милая, а то я еще воображу, что ваше необузданное поведение связано с ревностью из-за моей отлучки в течение целой ночи. — Помолчал и добавил: — Ха! И после этой трогательной сцены вы снова будете заявлять, что не посещали меня вчера, вернее, уже позавчера в спальне? — Хамство, конечно, — безудержное, наглое хамство, да только я не привык к посягательствам на цельность моей личной физиономии со стороны даже и хорошеньких девушек.

Но Каролина, кажется, и не услышала последних слов. Зло сузив глаза и став от того, на мой взгляд, еще прекраснее, она каким-то свистящим шепотом еле слышно произнесла:

— Где вы все это время были?

Я удивился. Но не слишком: ведь я же действительно не предупредил ее, что отправляюсь в свой ночной дозор. А мог? Мог!

— Послушайте, — относительно мягко сказал я. — Пообещайте, во-первых, что не будете драться, а не то вообще уйду, а потом и уеду. И во-вторых… Нет, сначала пусть будет во-первых.

Какое-то время она, словно разъяренная тигрица, буравила меня своими восхитительными глазами, но потом, видимо, осознав наконец, что со стороны сцена и впрямь выглядит забавной, неохотно кивнула, и рука ее в моей ослабла и медленно, но верно двинулась вниз к земле.

— И это правильно, — нравоучительно заметил я. — А то мне нужно держать еще и лошадь, которую вы напугали.

После этого я не торопясь привязал несчастную скотину к столбу и соизволил вновь обратить свое драгоценное внимание на Каролину.

— Хорошо, дорогая, — сказал я. — Поскольку вы больше не кидаетесь с кулаками, то "во-вторых" могу сообщить следующее: просто среди ночи я вдруг решил, что не лишним было бы навестить ваших милых друзей. Кое-что мне в них, знаете ли, не понравилось.

Губы Каролины шевельнулись:

— Каких друзей? — И застыли.

Я удивился:

— Что значит — каких?! Разве у вас здесь много друзей? Извините, но я имею в виду наших вчерашних гостей — крошку Лилит и почтенного господина Лугара.

Теперь глаза ее расширились:

— Кого?!

Я устало махнул рукой:

— Слушайте, Каролина, давайте оставим эти детские игры. Повторяю: папаша Лугар и его прелестная дочка показались мне подозрительными, и ночью я пошел к дому мельника, чтобы либо рассеять, либо подтвердить свои подозрения. Не скажу, правда, что мне удалось преуспеть в том и другом, однако…

— Но зачем вы пошли к дому мельника?

— Так они же в нем поселились! — не на шутку рассердился теперь уже я, а она…

Она меланхолично пожала плечами:

— Понятия не имею, о ком вы. Я не знаю никакого господина Лугара и никакую Лилит, а потому очень попрошу вас…

— Ну нет, это я потому очень попрошу вас! — продребезжал я. — Вы меня за дурачка принимаете, да? Хотите сказать, что вчерашнего званого ужина не было и ваши весьма странные, если не выразиться покрепче, гости — плод моего здорового воображения?

Она покачала головой:

— В таком тоне я вообще не хочу разговаривать, сударь, — и презрительно скривила рот. — Просто для того, чтобы объяснить уход из замка, вам абсолютно незачем сочинять небылицы.

(Спокойствие! Только спокойствие!)

— А ну вас, — кротко сказал я. — Мне что, толстяк и его доченька приснились? Учтите, Каролина, я человек мягкий, но суровый. Для чего вы пытаетесь сделать вид, что не знаете этих французов?

Она всплеснула руками:

— Господи, да каких французов?! Я, честное слово, не понимаю, о ком речь!

Теперь меланхолично пожал плечами я:

— А чего же тогда взбеленились? Может, я встал рано утром и отправился погулять…

Каролина вдруг резко повернулась ко мне спиной.

— Идемте!

— Куда? — удивился я.

— Идите за мной.

Ничего толком не соображая, я последовал за ней. Мы вошли в замок, поднялись по лестнице и остановились только у двери моей спальни.

— Ого! Начало многообещающее… — Я вроде как опасливо покосился на девушку. — Ну и?

Она кивнула на дверь:

— Не желаете полюбопытствовать?

— Гм… о чем вы?

Каролина тряхнула волосами:

— Сначала войдите. А уж потом объясните, что это значит.

И я вошел.

И увидел какого-то наглеца, развалившегося на моей собственной постели. Наглец лежал спиной к двери, уткнувшись лицом в подушку.

Я подскочил к нему, положил руку на плечо и рывком развернул…

Первое: это был г-н Лугар.

Второе: г-н Лугар был мертв.

Глава XIV

"… а засим остаюсь Ваш покорный и добрый племянник", — написал я заключительную фразу своего торжественного послания и, поставив жирную точку, заклеил конверт и снабдил его маркой.

Как вы догадались, письмо это я адресовал незабвенному дядюшке, добросовестно изложив в нем все, что вам уже отлично известно. И коль известно, то, думаю, вы понимаете, насколько я тут во всем позапутался и даже впал в уныние: куда бы и в какие только исследовательские сферы не совался, — буквально всюду вскоре ждал тупик. Кузнец и омерзительный черный человек в кузнице — последствия сего события для меня, увы, просто повисли в воздухе: наведавшись в эту малоприятную усадьбу сегодня утром, я обнаружил и на доме, и на двери кузницы большие замки, но расспрашивать соседей ни о чем не стал, памятуя о тех ласковых взглядах, коими награждал меня на улице любой, даже самый маленький и сопливый житель деревни.

Пункт два. Каролина и ее удивительная забывчивость в отношении многих вещей: от дружеского визита в мою спальню ночью (ну скажите на милость, кто это мог быть кроме нее? кто?) до не менее яркого случая амнезии со всем, что касалось Лилит и Лугара.

Третье. Лугар и его смерть в моей комнате. На робкое предложение вызвать откуда-нибудь полицию Каролина ответила таким красноречивым взглядом, что я сперва заткнулся, а потом в сердцах вдруг наговорил ей массу не слишком приятных вещей, одна из которых звучала приблизительно в том смысле, что смазливая мордашка далеко не всегда есть признак большого и даже небольшого ума. Действительно, думал я, пулей вылетая в коридор: она, конечно, может быть, и красивая, но все-таки, видимо, конченая дура или же сумасшедшая, что, в принципе, одно и то же. А если не дура, по прошествии секунды подумал я, то не исключено, что она — враг. Хитрый, расчетливый, тонкий, а следовательно и очень опасный враг. Эта мысль была, понимаете сами, наиболее невеселой изо всех остальных.

И последнее. Во дворе я неожиданно увидел своего нового "друга" — одноглазого. Он меня увидел тоже, но глаз его скользнул по мне, как по пустому месту, и он продолжил спокойно заниматься своим делом: с помощью какого-то хмурого мужика запрягал украденную мною утром лошадь в телегу.

Меня это заинтересовало, и я решил плюнуть на все и дождаться момента, когда эта телега куда-нибудь поедет. И долго ждать не пришлось: через несколько минут еще двое мужиков вынесли во двор замка труп господина Лугара, совершенно ни от кого не таясь, бросили на телегу и завалили старой рогожей, после чего одноглазый тоже влез на телегу и, вытянув лошадь кнутом, выехал со двора замка. На меня он снова даже не посмотрел — как будто это не с ним я вел сегодня на рассвете умные и содержательные разговоры о всяческой нечисти и как будто это не он (пусть и с чьей-то помощью) спас меня ночью от смертельных объятий омерзительного чудища с обликом кошки.

Ну и черт с вами со всеми! — с каким-то мучительно-сладостным упоением подумал вдруг я. Черт с вами! Да пропадите вы тут все пропадом, а с меня, с меня хватит!..

Почти бегом вернулся я в замок, влетел в спальню и быстро собрал вещи. На лестнице столкнулся с Каролиной: она стояла, скрестив на груди руки, и смотрела с таким презрением, что не околачивайся здесь же поблизости, на ступеньках, проклятый пес, не знаю, каких бы только слов я ей не наговорил.

Но пес околачивался. И я не наговорил. Наговорили мне.

— Уже уезжаете? — ядовитым как кобра голоском пропела Каролина.

— Уже, — буркнул я, опасливо косясь на тезку завсегдатая Валгаллы. — А что, рано?

Она пожала плечами:

— Да нет, наверное, даже и поздно. Теперь я уже думаю, что вам вообще не стоило приезжать.

— То есть? — спросил я, внимательно глядя на клыки зевающего Тора и потому не опускаясь пока до грубостей.

Каролина снова пожала плечами:

— А в самом деле — к чему? Ну пробыли здесь несколько дней, в каком-то смысле еще больше взбаламутили наше и без того неспокойное болото. И что в итоге? Кроме дурацких обвинений в мой адрес в связи с вашим мнимым ночным совращением какие еще реальные шаги были вами предприняты, чтобы действительно вызволить меня из беды? Да никаких! Вы только еще сильнее, мне кажется, растревожили невидимое осиное гнездо. Не могу пока сказать, что это уже выразилось в чем-то конкретном: просто чувствую — атмосфера накаляется, и… — Она говорила что-то еще, а я пытался понять, что меня в ней вдруг насторожило; она явно была "какая-то не такая". Однако мне-то от этого не легче — "такая" она или нет!..

Я скривился:

— Если бы вы поверили или хотя бы взяли на себя труд внимательнее прислушаться к моим словам, то почувствовали бы, что она не просто накаляется, а раскалилась уже, можно сказать, добела.

Девушка еще более посуровела.

— Коли вы снова за старое, то не хочу ничего слушать! Сейчас опять начнете громоздить одно вранье на другое… Но всё, я уже сыта им по горло!

— Вранье?! — остолбенел я, плюнув на осторожность и соответственно — на собаку. — Да разве же это вранье? В вашем замке обнаружен труп, и что вы делаете? Зовете каких-то сомнительных личностей, и этот труп увозят в неизвестном направлении! Я уж не говорю о том, что покойник — человек, которого вы еще вчера представляли мне как своего доброго знакомого, если не друга, и от которого сегодня открещиваетесь во все тяжкие.

— Да как вы смеете!.. — Глаза Каролины сузились.

— Смею, — махнул я рукой. — А может, вы не знаете и кто тот одноглазый бандит, грузивший труп Лугара на телегу?

Ее губы чуть шевельнулись:

— Не знаю, но…

— Зато я знаю! — оборвал ее я. — Этот тип встретился мне сегодня ночью при очень странных обстоятельствах. Не буду говорить, при каких, — это ни к чему при вашей привычке всегда и всюду лгать, лгать и еще раз лгать!

Тор капельку приблизился, но пока по собственной инициативе.

И Каролина приблизилась. Тоже по собственной.

— Послушайте… — прошипела она мне в лицо. — Это уже переходит всякие границы приличия!

— Нет, это вы послушайте… — прошипел ей в лицо и я. — Всякие границы приличия уже перейдены. Вами! Да, конечно, вы весьма привлекательная девушка, но не до такой же степени, чтобы столь откровенно и нагло издеваться над людьми. Я, между прочим, приехал не по чьему-либо приказу, а только из искреннего желания помочь разобраться в том, что здесь происходит. Но даже железному терпению когда-нибудь наступает конец. И он наступил. Теперь я желаю лишь одного: уйти отсюда скорее и никогда больше не видеть ни вас, ни вашего проклятого замка!.. — Горячился, конечно же, я горячился, но увы — закусил удила и еще темпераментнее продолжил: — Скажу больше, многоуважаемая госпожа Каролина: теперь я просто кожей чувствую, что мое присутствие вам как кость в горле, у вас у самой какие-то, не ведомые мне планы. А я, я своим приездом вам помешал, и вы очень ловко стали пудрить мне мозги, выдавая реальное за мои бредовые фантазии… — Потом помедлил секунд пять и: — Ну что ж, — сказал уже гораздо спокойнее. — Могу только догадываться, что на самом деле у вас на уме, однако первой цели своей вы достигли — я ухожу!

Каролина молчала, лихорадочный румянец залил ее щеки. Румянец чего? Стыда, злости или досады?

Но молчала она не вечно.

Румянец внезапно схлынул как красное облако с белого снега.

И она сказала:

— Уходите?

Я кивнул:

— Разумеется. Только последний вопрос?

Она медленно покачала головой:

— Я не буду больше отвечать ни на какие ваши вопросы.

Я вздохнул:

— А если это касается жизни и смерти?

Уголки ее губ дрогнули, и глаза, по-моему, увлажнились.

— Хорошо… — еле слышно проговорила она. — Спрашивайте…

Я на мгновение чуть запнулся, потому что мне снова вдруг стало жаль ее. Но это было только на мгновение.

— Вы не спустите на меня собак? — самым будничным тоном поинтересовался я.

Она вздрогнула, как от удара, а из широко раскрытых зеленых глаз ручьем хлынули слезы.

Потом она резко повернулась и быстро пошла вверх по лестнице.

Дог некоторое время смотрел на меня угрюмым и не обещающим ничего хорошего взглядом. Но потом, видимо, смилостивился и громадными прыжками устремился вслед за хозяйкой.

Через минуту ворота Волчьего замка гулко захлопнулись за моей спиной.

Глава XV

Когда он подошел, я сидел у разгорающегося костра и занимался тем, что… ничем не занимался. Я недалеко углубился в лес, и потому тут не было еще того буреломного месива и неистового переплетения кустов и ветвей, которые нагоняли бы тоску и навевали на душу страх своей природной дикостью, заброшенностью и первозданностью. Нет, лес здесь был еще относительно редок, и тем не менее я очень надеялся, что если кому-нибудь, зверю или человеку, вдруг заблагорассудится ко мне приблизиться, то я его услышу.

…Я не услышал.

Не хрустнула ни одна сухая ветка, не вспорхнула с куста ни одна потревоженная птица — как будто он не подошел, а просто-напросто п о я в и л с я там, где решил появиться, — у разгорающегося костра, возле которого сидел я.

У меня вмиг волосы встали дыбом, а мелко задрожавшие руки невольно потянулись к карманам в инстинктивном поиске револьвера…

Но он сказал:

— Не стоит, сударь. Уверяю вас — не стоит. — И добавил: — Добрый вечер.

— Д-добрый… — пробормотал я, — в-вечер… — И затравленно огляделся вокруг.

— Нет-нет, — усмехнулся он. — Бояться вам некого, я один.

— Пока один, — хмуро пробормотал я.

Он наставительно поднял вверх тощий и длинный указательный палец:

— Совсем один. И прошу — поверьте: вам и в самом деле не стоит бояться меня… — Потом немного помолчал и как-то странно, почти нараспев, проговорил: — Потому что… вовсе не меня вам следует бояться…

Он был во всем черном.

Как и тогда, в кузнице.

И, как и тогда, он всем своим обликом: и тонким бледным лицом, и зловещим крючковатым носом, и неугасимым, но каким-то холодным, ледяным огнем, горящим в глубоко запавших глазах, более всего напоминал ястреба или коршуна — неумолимую, безжалостную хищную птицу, уже занесшую для удара острый клюв и растопырившую длинные когти-пальцы для последнего стремительного и смертельного броска…

Однако голос этого странного и (чего скрывать) страшного для меня пришельца звучал на удивление спокойно и просто даже как-то "по-человечески".

Он сказал:

— Я очень сожалею, сударь, что по воле слепого случая наша первая с вами встреча произошла так некстати — и по времени, и по обстановке. Увы, теперь вы, конечно же, думаете, что это я убил кузнеца, а потому сейчас в ужасе и не можете, да наверное, и не хотите поверить простой, в общем-то, вещи: я вам не враг, никогда врагом не был и, надеюсь, не буду.

— Надеетесь?.. — пролепетал я.

Он кивнул:

— Да, надеюсь. Потому что пока (это "пока" он произнес с явным ударением) мне удается сохранить хотя бы ничтожные остатки того, что вы, люди, называете собственным "Я" и что до сих пор позволяет и помогает мне не причинять вам зла.

(Признаюсь, это его "вы, люди" тревожно резануло слух. "Вы, люди"… А кто же тогда, черт возьми, он, если люди — мы?.. Но спросить я не решился от страха, что ответ будет… Я не знал, каким, но подозревал, подозревал нечто т а к о е…)

И я звенящим от волнения голосом проговорил:

— Значит, кузнеца убили не вы?

Он покачал маленькой головой:

— Не я.

— И… сожгли?

— Не я.

— А… но… Но тогда кто же?!

Он молниеносно обернулся к лесу, но почти тотчас вновь посмотрел на меня.

— Его убил тот, кто его сжег, а сжег — тот, кто убил, сударь.

— Однако это не ответ! — едва ли не дерзко кукарекнул я.

Он усмехнулся:

— Однако это и не вопрос. То есть, вопрос, но совершенно бесполезный и бессмысленный.

Я вздохнул:

— Но если я буду знать хоть какое-то имя…

Глаза его сверкнули.

— Если вы будете знать э т о имя, то помчитесь отсюда без оглядки, чего я допустить не могу. — Помолчал. — У меня же в сем деле, как это на первый взгляд ни безумно и странно, есть представьте, свой интерес. Но главное, главное… — Он вдруг почти вплотную приблизил свое бледное лицо к моему, в тот момент наверняка столь же бледному: — Всё должно наконец завершиться. К о л ь ц о д о л ж н о з а к о н ч и т ь с в о й з е м н о й к р у г… Навсегда! — почти выкрикнул он, и, казалось, эти бездонные глаза сейчас опалят меня своим диким огнем.

Потом он опять отодвинулся, и минуты две мы сидели молча.

— Но послушайте… — Я робко пошевелился. — Вот вы говорите, что не враг мне. Однако вы, видимо, и не друг, раз только пугаете всякими ужасами, не рассказывая ничего, что хотя бы немного могло мне помочь, хоть что-нибудь да объяснило.

(Знаете, он едва ли не улыбнулся, если можно назвать улыбкой те скудные гримасы, на которые изредка была способна его непроницаемая и бесстрастная физиономия.)

— В самом деле? — хмыкнул он. — Я действительно сильно вас запугал?

— Ну-у… как сказать… — пытаясь сохранить лицо, протянул я. — Во всяком случае, вполне прилично, я бы даже выразился — по полной программе.

— Да? — Он казался не на шутку озадаченным этим признанием. — Вообще-то такой цели я не ставил. И потом — вы же не знаете еще моей полной программы…

— И не желаю знать, — поспешно заверил я. — Просто хотелось бы, конечно, хотя бы частично разобраться в том, что происходит.

Он снова задумался на некоторое время и наконец кивнул:

— Хорошо, спрашивайте. Но я оставляю за собой право отвечать или не отвечать на тот либо иной вопрос. Если устраивает — спрашивайте.

— Как будто у меня есть выбор, — буркнул я себе под нос. — Ну ладно, скажите для начала, что за непонятная история с Лугаром и его дочерью? Встреча с этой милой семейкой меня несколько… гм… обескуражила.

Но он неожиданно ответил вопросом на вопрос:

— Вы хорошо знаете французский?

— В смысле — язык? — уточнил я.

— Да, именно в этом смысле.

Я тяжело вздохнул:

— Ну что значит, понимаете ли, хорошо? В принципе, вроде бы знаю.

— Прекрасно! Тогда подумайте как следует: фамилия "Лугар" ни о чем вам не говорит?

Я подумал как следует.

— Нет, не говорит.

— А словосочетание "лу-гарН"?

Я развел руками:

— Ни о чем, опять мимо.

Мой странный гость картинно закатил глаза, и выглядело это достаточно устрашающе.

— Послушайте, но вы знаете хотя бы, что такое "верман", "вервольф", "волколак"?

Ей-ей, я обрадовался, как нерадивый ученик, которому на экзамене попался вопрос, о котором он, к счастью, что-то слыхал.

— Да! — почти торжественно возгласил я. — Да, это я знаю. Это все разные названия одного и того же — оборотня!

— Браво! — Он бесшумно хлопнул в сухие ладоши. — Брависсимо! Так вот, "лу-гарН", сударь, это то же самое, только по-французски. Иными словами, вашего вчерашнего друга звали просто месье Оборотень. В общем, иностранец.

Я невольно передернул плечами:

— Надо же, а внешне он вроде бы совсем не был похож на них…

— Зато он был похож на них внутренне, — жестко перебил пришелец. — Еще вопросы будут?

— Конечно-конечно, — спохватился я. — А его дочь? Ее, кстати, звать Лилит. Это что, в переводе тоже означает что-нибудь этакое? — страшно пошевелил я для наглядности скрюченными пальцами.

Собеседник кивнул:

— Тоже. Только уже не по-французски. Не хотелось бы читать вам лекцию — скажу лишь, что Лилит — это один из древнейших злых демонов мира, выступающий чаще всего в женском обличье, — обличье суккуба. Согласно древнееврейской традиции Лилит очень любит насильно овладевать смертными мужчинами с целью родить потом от них детей — новых демонов, дэвов и лилит…

— Да?.. — Я беспокойно заерзал на своем пеньке.

Он подтвердил:

— Да. А в одной каббалистической книге тринадцатого века, которая называется "Разиэл", приводится допотопное предание о том, что Лилит, еще до Евы, была первой женой Адама, которая пыталась взять над ним верх. Когда это не удалось, она улетела, однако над Красным морем ее настигли три ангела, посланные… этим… — Он вдруг жутко сморщился, будто заглотил целиком лимон. — Ну… сами знаете, кем. Ангелы приказали Лилит вернуться, но она не подчинилась, а потом стала женой Самаэля, праматерью демонов… В общем, достаточно, для общего развития хватит, — закончил он.

— Постойте-постойте! — взволнованно привстал я. — Так, по-вашему, эта очкастая курица…

Он посмотрел на меня с сочувствием, если не сожалением:

— Успокойтесь! Конечно же, она не тот самый демон. Просто отец, видимо, из весьма оригинальных "патриотических" побуждений, дал в свое время чаду имя древнейшей и могущественнейшей из ведьм. Кстати, Лугаром-то он наверняка назвался только здесь; во Франции под такой красноречивой фамилией его семья протянула бы недолго.

Я вздохнул:

— Лугар сказал, что темные и невежественные люди в маленьком городке, где они жили раньше, приняли его жену за ведьму и убили.

Он тоже вздохнул:

— Жаль, что только жену…

— Послушайте! — хлопнул вдруг я себя по лбу. — Но кто же напал на меня на дереве, когда я подглядывал в окошко за Лугаром? Неужели Лилит?!

Он помедлил лишь малую долю секунды.

— Лилит?.. Да, Лилит.

— И… это она сейчас в клетке в подземелье под Каменной Пустошью?

Снова мгновенная пауза.

— Д-да… она…

— А Лугар? — напрягся я. — Он… он, кажется, мертв?

Тонкие губы моего собеседника скривились:

— Да, сударь, Лугар — мертв.

— Но кто убил его? Кто?! Вы?

Он судорожно дернул щекой.

— В некотором смысле, я, сударь. Точнее будет сказать — и я тоже.

— Но погодите… — Голос мой внезапно осип. — На его теле ни царапины. Разве можно убить оборотня бескровным способом?

Он пристально посмотрел мне в глаза:

— Коварные вы задаете вопросы. Иногда можно. Но как именно — лучше не спрашивайте.

— Хорошо, не спрошу, — пообещал я. — Скажите только, кому и для чего понадобилось подбрасывать труп Лугара в мою спальню?

(Клянусь, в его, в общем-то, почти постоянно сумрачном взгляде на миг опять промелькнул почти веселый огонек.)

— А не обидитесь?

— С какой стати? — удивился я.

Он пожал плечами:

— Да мало ли. Ну, тогда не обижайтесь: это сделали я и мой… товарищ.

— Что?.. — изумленно прошептал я. — Опять вы?! Но зачем?

— Нам нужно было, чтобы вас прогнали из замка, — кротко и безмятежно пояснил он.

— …! — Несколько не совсем печатных выражений, и: — Но для чего? Для чего… — снова непечатное, — вам это было нужно?! — возопил я.

Он усмехнулся:

— Оригинальный вы человек. Ну, естественно, для того, чтобы Черному Зверю при случае было легче найти вас, а также для получения вами некоторых инструкций.

Я схватился за голову:

— Но это же подлость!

— Это совсем не подлость, сударь, — холодно процедил он. — Это — единственный способ покончить со Зверем и завершить, как я уже сказал, проклятый земной круг Кольца Изокарона. И потом, разве вы не для того приехали, а?

— Но послушайте, — промычал я. — Что теперь подумает обо мне Каролина?

Однако он был безжалостен как кирпич.

— А зачем покинули подземелье? Вам же ясно сказали оставаться там. Если б не сбежали, никто не стал бы применять такие крайние меры. Но не беда — когда все закончится, у вас еще будет время выяснить отношения с госпожой Каролиной. Вот только…

— Что — только? — встрепенулся я.

Он покачал головой:

— Нет, ничего…

Минут пять или десять я сидел и молча пыхтел — как медленно, но, к счастью, все-таки верно остывающий чайник. Наконец, уже почти совсем успокоившись, спросил:

— Скажите, а каким образом в замке очутился этот… Ну, одноглазый из подземелья?

— Вы имеете в виду Яна?

Я взревел как медведь:

— Что?! Тот урод — Ян?.. — И осекся. — Но… но послушайте, этого не может быть! Я же представлял себе его совсем другим!

Ночной гость прищурился:

— А он, сударь, и был еще недавно совсем другим — до встречи со Зверем. — Помолчал и добавил: — Рискну предположить, что коль уж вы так хорошо осведомлены обо всех наших делах, то и меня, наверное, представляли себе другим.

Я вздрогнул.

— Как! Я знаю и вас?

Он опять почти улыбнулся:

— Не исключено, что знаете. Только в несколько ином… качестве. Но увы — тут уже ничего сделать нельзя… Хотя, впрочем, нет, кое-что можно.

— То есть? — осторожно проговорил я.

Он встал.

— Об этом пока рано. Скажу лишь одно: не очень сильно удивляйтесь, сударь, если по окончании всего этого дела я, возможно, попрошу вас кое о чем.

Спина моя вдруг почему-то покрылась мурашками.

— А о чем?..

Его тонкие губы дрогнули:

— Всему свое время, сейчас же мне пора. До свиданья.

— Подождите! — Я тоже вскочил. — Что значит — пора! А я? Я останусь один, здесь, в лесу?!

— Но вы же собирались ночевать один, здесь, в лесу, до того, как я появился?

— Да ведь я не знал тогда, что меня, оказывается, уже используют как наживку на этого вашего Зверя! А вдруг он прямо сейчас и заявится?

Странный человек снова покачал головой:

— "Прямо сейчас" не заявится. Он далеко — все еще зализывает раны после встречи с Яном.

— Ну, спасибо, конечно… — растерянно пробормотал я. — Однако что мне делать дальше? Да хотя бы даже утром?

Он "утешил":

— "Утро вечера мудренее", сударь, не нами придумано. Так что постарайтесь сейчас просто уснуть. — И бесшумно, как тень, шагнул к кустам.

— О господи!.. — в сердцах воскликнул я.

Он резко остановился.

— А вот от подобных слов, — еле слышно проговорил он с мучительной гримасой на бледном, точно гипсовая маска, лице, — я бы вас очень просил в моем присутствии воздерживаться. — И добавил: — Так мы гораздо быстрее придем хотя бы к некоторому взаимопониманию, сударь…

И — исчез в кустах, а я, разинув рот, все еще продолжал стоять и как дурак вглядываться в поглотившую черного человека черную ночь.

Глава XVI

— … Вставайте! — раздался громкий голос над ухом, и кто-то бесцеремонно потряс меня за плечо. Выходит, несмотря на все волнения, я таки уснул.

Приоткрыл глаза и увидел, что солнце уже высоко, а рядом сидит на корточках тот, кого накануне я мысленно окрестил одноглазым бандитом, но появление которого было для меня сейчас приятней и радостней всего на свете.

— О, это вы!..

Привстав на локтях, я постепенно придал затекшему и онемевшему за несколько часов сна на голой земле телу более или менее вертикальное положение. Меня просто распирало от желания выговориться, как-то объясниться, отвести, что ли, душу. Я снова открыл было рот, однако…

— Слушайте, давайте отложим все разговоры на потом, сударь, — озабоченно пробормотал Ян и тревожно огляделся по сторонам.

— Но…

— Молчите! — Он приложил палец к губам. — Отсюда нужно уходить, и скорее.

Ян встал, все так же настороженно оглядываясь.

— Это весь ваш багаж? — Он подхватил с земли чемодан и быстро углубился в чащу.

Шагов через сто перед нами открылась небольшая поляна, на краю которой, привязанные к кустам, щипали траву две лошади. Одну я узнал — именно на ней я совершил вчера утром побег из Каменной Пустоши. Вторая лошадь была мне еще не знакома.

Ян отвязал поводья:

— Садитесь, чего ждете!

Я повиновался, и уже через несколько секунд, уклоняясь от веток и сучьев, мы потрусили по лесной тропинке: Ян впереди, я, естественно, сзади.

Направление маршрута не отличалось оригинальностью: в конечном итоге мы снова очутились в Каменной Пустоши. Только проехали на этот раз к ней не известной мне проселочной дорогой, а напрямик через лес — какими-то оврагами, балками и ведомыми, наверное, одному только Яну звериными тропами.

Он спрыгнул на землю, я — тоже, и мы привязали лошадей к деревьям. Я уже в каком-то смысле более или менее покорно принял правила всей этой такой невероятной и в то же время такой реальной и опасной игры и, не говоря ни слова, направился к люку в подземелье.

Однако Ян остановил меня:

— Погодите, сударь. Сейчас вы увидитесь с одним человеком. Человеком… м-м-м… несколько необычным, а потому мне хотелось бы подготовить вас к встрече с ним и заодно…

— Хорошо, — перебил я. — Но скажите: вы действительно тот самый Ян, о котором я читал в рукописи, про какую мы говорили вчера?

Он немного помолчал, потом словно нехотя кивнул:

— Увы, тот самый.

Я почувствовал себя обиженным.

— Но почему же тогда не открылись?

Он улыбнулся:

— Ну, во-первых, я не считаю себя столь важной птицей, чтобы ни с того ни сего громогласно провозглашать: я это, сударь, я! А во-вторых… — Улыбка исчезла. — А во-вторых, — только уж не обижайтесь, — но и вас надо было проверить. Нет-нет, я поверил всему, что вы рассказали, — не поверить невозможно, такое посторонний просто не выдумает, — да и к тому же кольцо… Но понимаете, все-таки сначала нужно было навести дополнительные справки, убедиться в том, что вы человек, на которого можно полностью положиться.

Ей-богу, я был здорово озадачен:

— Неужели за истекшие сутки получили на мой счет какие-то рекомендации?!

Он опять улыбнулся:

— Да вроде того.

Я только присвистнул.

— М-да-а… И от кого, конечно, секрет?

Еще раз улыбка:

— Конечно.

С минуту я переваривал услышанное. А когда переварил, холодно спросил:

— Ну и? Со мной можно иметь дело?

Он кивнул:

— Можно. Только нас предупредили, что за вами нужен глаз да глаз.

— Намек на мою беспомощность? — вспыхнул я.

Ян успокоил:

— Нет-нет, скорее — горячность.

Я насупился:

— Да уж, чего-чего, а храбрости мне не занимать. Ну хорошо, будем считать, с этим пунктом покончено. Я могу продолжать?

Он пожал плечами:

— Конечно, но только, пожалуйста, побыстрее. Через пять минут мы должны спуститься вниз.

— Спустимся, — заверил я. — Главное, скажите вот что: ночью в лесу ко мне подходил один… В общем, некто, который назвался вашим другом.

— Как он выглядел? — насторожился Ян.

Я описал облик своего странного ночного гостя, и Ян хмуро проговорил:

— Все верно, сударь. Ему можете доверять.

— Да, но… Понимаете, меня поразило в нем очень многое, и…

— Простите, — резко оборвал меня Ян, — но на эту тему я говорить не буду.

— Это почему же?

— Не буду, и всё. Придет время, когда поймете сами или услышите от него, если он только, конечно, захочет рассказать.

— А вы знаете, что этот тип поведал на прощанье? — поинтересовался я.

— Нет.

Я вздохнул:

— Он сказал, что когда все закончится, у него ко мне будет не вполне обычная просьба. Но не сказал, какая.

— Значит, узнаете от него самого, — решительно отрубил Ян. — Всё, достаточно расспросов, слушайте теперь меня.

— Да подождите же! — почти простонал я. — А Каролина? Что творится с нею? Почему она такая странная? Почему ничего не помнит? И почему, в конце концов, бросается на меня так, будто я не друг, желающий помочь, а злейший ее враг?

Он помрачнел.

— Не знаю. Вот этого, честно, сударь, не знаю. Я, правда, с ней почти не знаком, однако и мне вчера ее поведение показалось странным… Но довольно, у нас всего три минуты. Слушайте.

— Слушаю, — покорно пробормотал я. — Хорошо, я слушаю вас, Ян.

Он на миг прикрыл свой единственный глаз и, видимо думая, как лучше начать, подергал себя за более-менее отросшую уже бороду.

— В общем, так, — сказал он. — У меня нет времени на долгие прелюдии и исторические экскурсы. Примите то, что скажу, как данность, а остальное… Вы слышали о Горном Учителе?

Брови мои удивленно поползли вверх.

— Как?! — озадаченно протянул я. — Горном Учителе?..

— Вижу, нет, — махнул рукой Ян. — Ну, тем лучше, потому что, когда все действительно закончится, если закончится вообще, вам придется забыть о нем и никогда больше не вспоминать. Ясно?

— Ясно, — кивнул я. — Ладно, я обязательно забуду, Ян, если это нужно.

— Это нужно, — подтвердил он, не принимая моего полушутливого тона. — Так вот: вам, вероятно, известно, что в Европу наши предки пришли тысячу с лишним лет назад из самого сердца Центральной Азии…

— Сие мне известно, — важно изрек я, но он сердито зыркнул пиратским глазом — и я осекся.

— Но и посейчас, — продолжал Ян, — в бескрайних просторах Сибири существует главное языческое святилище пращуров, которое неосязаемо и незримо наблюдает за тем, как живут все сохранившиеся до сей поры ветви и осколки его народа. В святилище десятилетия и века горит все тот же священный огонь, частицу коего взяли с собой, отправляясь в дальний и неведомый путь, предки Арпака. И там и поныне справляются загадочные магические ритуалы, цель и смысл которых не понятны никому из непосвященных. Там никогда не ступала нога чужака, а если и ступала, оттуда он не возвращался. Вот потому-то об этом древнем капище в большом мире ничего не известно, как не известна и степень его влияния на жизнь людей.

Каюсь, я несколько скептически хмыкнул, но Ян мой скепсис проигнорировал, и я, возможно, не совсем вежливо, заметил:

— Вы говорите так, будто сами там были.

Его черный глаз сузился.

— А я и был там.

— Гм… и возвратились?

— И — возвратился.

(И знаете, я ему, черт подери, поверил! Этот человек определенно обладал какой-то внутренней способностью заставлять верить себе. И похоже, сам он об этом прекрасно знал.)

— Так вы там не чужак?

— Я там не чужак, сударь. Как и любой посвященный любой национальности.

— Отлично! — решительно сказал я. — Я верю, действительно верю вам, дорогой Ян. Вы спросили, знаю ли я, кто такой Горный Учитель. Нет. И что дальше? Насколько я понимаю, теперь вы хотите познакомить меня с кем-то?

Ян усмехнулся:

— Как это — с кем-то?! Естественно, с нашим главой, с Горным Учителем…

Ей-богу, в первый момент мне сделалось здорово не по себе. Но это в первый, а во второй… Во второй я воскликнул:

— Он здесь? Сам?!

— Здесь, — подтвердил Ян. — Сам, собственной персоной. Сейчас вы его увидите, и на всякий случай попрошу… Нет-нет, не для того вовсе, чтоб вас запугать, а просто… Ну, постарайтесь, в общем-то, все-таки помнить, что перед вами не обычный человек, а возможно, наиболее могущественный из нынешних колдунов мира.

— Обязательно! — с чувством проговорил я. — Я обязательно буду помнить об этом. Но… почему именно он, именно здесь и именно в это время?

Ян пожал плечами:

— Тому были две причины, сударь. Первая — проблема волколаков и убуров интересует Учителя как ни одна на свете. А вторая… В общем, его пригласил я.

Я кивнул:

— Понятно. — И, повернувшись, храбро пошел к люку, ведущему в подземелье. Однако у самой дыры в земле остановился.

— Вы что-то забыли, сударь?

— Я забыл спросить, на каком языке мы сможем разговаривать, — вздохнул я.

Ян великодушно развел руками:

— На каком вам будет угодно. Наш гость свободно владеет всеми европейскими языками, десятком азиатских и несколькими основными наречиями Северной и Центральной Африки плюс дюжина атапаскских и алгонкинских диалектов. Выбирайте сами.

— Д-да? — Я озадаченно поскреб макушку. — Тогда, пожалуй, попробую на родном.

Ян улыбнулся:

— И это вполне разумное решение, сударь…

Глава XVII

Не знаю точно, каким именно ожидал я увидеть великого колдуна, но, покуда спускался по ступенькам и шел темными штольнями подземелья, в голове смутно маячил образ некоего первобытного жреца — грязного, лохматого, нечесаного, обвешанного до ушей побрякушками из костей, раковин, бус и камня, с лицом почему-то непременно монгольского типа — таким, видимо, рисовался моему дилетантскому воображению облик среднестатистического азиатского шамана, даже если он и носит романтический и загадочный титул — Горный Учитель. (Кстати, клетка, в которой сидела накануне пантерообразная Лилит, была теперь пуста.)

Ян довел меня до маленькой низкой двери и тихо постучал.

— Да-да, — донеслось из-за двери. — Входите!

Мы вошли, и одного-единственного взгляда на говорившего оказалось достаточно, чтобы понять, насколько я заблуждался и насчет внешнего, так сказать, экстерьера "шамана", и насчет каких-либо сверхъестественных атрибутов его несколько необычной профессии.

Передо мной стоял грубо сколоченный стол, а за столом сидел и что-то писал человек лет пятидесяти пяти, — по крайней мере так мне показалось. Одет он был во вполне европейского покроя темное платье, только на шее висел на веревочке маловразумительного вида амулет либо талисман. Черные, с сильной проседью волосы были коротко подстрижены на современный манер, и лишь конкистадорского типа усы и короткая эспаньолка придавали ему чуть диковатый и экзотический вид.

В чертах лица Учителя не было ничего монголоидного — быть может, только слегка выпирающие скулы. Темные глаза, крючковатый нос и загорелая, почти бронзового цвета кожа могли принадлежать человеку едва ли не любой национальности — от корсиканца до перса или ассинибойна, и я решил пресечь свои мимолетно-дилетантские, антропологические изыскания в самом зародыше.

И правильно сделал, потому что уже через секунду Горный Учитель сказал:

— Здравствуйте, садитесь. — И отложил перо и бумаги.

Я осторожно присел на самодельный табурет и приготовился чему-нибудь внимать, но Учитель сначала тихо обратился к Яну на неизвестном языке и только когда тот, кивнув, вышел, снова повернулся ко мне. Комнату освещал лишь неяркий свет от горевших в глиняных подсвечниках на столе двух свечей, но этого было вполне достаточно.

Итак, он повернулся ко мне и сказал:

— Чтобы не тратить зря время, сударь, довожу до вашего сведения, что о вас мне известно всё. — И, заметив мой удивленный взгляд, уже мягче, добавил: — Под словом "всё" я подразумеваю то, что относится к Кольцу Изокарона и некоторым прочим нашим общим делам. А остальное… Остальное — это ваша личная жизнь, и она меня, поверьте, совершенно не интересует.

На всякий случай я многозначительно надул щеки:

— Ну разумеется…

А он продолжал:

— Полагаю, наш друг Ян уже отчасти просветил вас насчет меня. Ежели этого достаточно, сразу перейдем к делу. Если нет — задавайте вопросы, и вы получите ответы на все, кроме тех, знание которых предполагает ту либо иную ступень Посвящения.

Наверное, с полминуты я молчал, а потом не очень смело проговорил:

— Пожалуй, кое о чем все-таки спрошу.

— Конечно-конечно, — усмехнулся он. — И даже догадываюсь, о чем в первую очередь. По-моему, вас смутил цивилизованный облик выходца с края света, и если бы здесь сидел сейчас завшивевший дикарь с трещоткой, погремушкой, барабаном и ногтями в полметра длиной, вы бы чувствовали себя гораздо комфортнее и уютнее. Я не ошибаюсь?

Какое-то время я размышлял, а после сказал:

— Да нет, ошибаетесь. Иметь дело с завшивевшим дикарем с погремушкой и барабаном, хотя я и, ей-богу, лишен предрассудков, не очень хотелось бы. Но послушайте, вы говорите без малейшего акцента, а если вспомнить слова Яна…

Он отмахнулся:

— Как раз в этом нет ничего необычного. Это лишь то, что в вашем мире называют некоторыми лингвистическими способностями, плюс, конечно, постоянные занятия и практика. В общем, труд, труд и еще раз труд.

Я несмело улыбнулся:

— Не разочаровывайте меня, не то я еще, чего доброго, разуверюсь в характеристике, которую дал вам Ян.

Он вскинул бровь:

— А Ян дал мне и характеристику?! И какую же?

— Ну-у… Короче, он сказал, что на данный момент вы — самый могущественный колдун в мире.

— Гм, вот даже как! — Его взгляд на минуту уставился куда-то в темный угол комнаты. Потом он пожал плечами: — Ну, не знаю-не знаю. Хотя полагаю, что О" Бентри из Ирландии, или Поющий Утес из Небраски, или допустим, Пандит-Синга из Пенджаба с не меньшими основаниями, чем я, могли бы претендовать на это неофициальное звание. Но в принципе, у нас, знаете ли, как и в любой серьезной профессии, тоже есть определенная специализация, и, помимо общего объема знаний и умений глобального плана, у каждого мага, шамана, жреца — да называйте нас, в конце концов, как хотите, — естественно, имеется свой конёк. Я, к примеру, весьма поверхностно знаком со спецификой вуду, но уж зато во всем, что касается евразийских оборотней, дам — как это говорится: сто очков вперед, да? — любому из вышеназванных глубокоуважаемых магистров.

— Простите, — робко произнес я. — Однако сейчас я вспоминаю, что титул Горный Учитель встречал уже, кажется, раньше в какой-то книжонке по оккультизму. Но там речь шла вроде бы о чем-то другом.

Он поморщился:

— Знаю, о чем там шла речь. В восточных районах вашей страны уже пару столетий существует некая секта… Ох, не хочу даже распространяться — это сатанисты. Обычные, пошлые, примитивные сатанисты, которые днем живут нормальной человеческой жизнью, а по ночам занимаются черт-те чем вроде массовых оргий и христианских служб шиворот-навыворот. Ублюдки, ищущие острых ощущений, не более того. Так их глава и основатель в свое время нагло назвался титулом, на который не имел ни малейшего права, а дальше это пошло по традиции. В общем, их "Горный Учитель" — маленький, местный Анти-Папа, моральный урод, извращенец и садист, понятно?

— Понятно, — кивнул я. — Но не могли бы вы рассказать о себе? Я же впервые встречаюсь с таким необычным человеком и…

— … совершенно случайно имею некоторое отношение к печати, — вдруг хитро глянул он на меня.

— Нет, ну при чем тут это… — Я смешался от неожиданности.

— Ладно-ладно, не конфузьтесь. По большому счету я не имею ничего против, и к тому же, поверьте: то, что не предназначено для широкой читательской аудитории, вы не сможете перенести на бумагу. Не найдете нужных слов, адекватных понятий, а то и просто забудете, даже в момент посещения самой ретивой из муз.

— Итак? — напомнил я.

— Итак… — Он на секунду задумался. — Слушайте, с чего же начать?

— А начните с начала, — тоном заправского интервьюера предложил я.

— То есть, детства? Хорошо, — кивнул он. — Родился я… В общем, в Сибири.

— Сибирь велика, — вежливо возразил я.

Он согласился:

— Действительно великовата, но более точных координат вам знать не следует. Так вот, отец погиб, когда мне было пять лет. Он был очень сильным знахарем, лечил людей травами, минералами, заклинаниями. Мать тоже была ведуньей… Она умерла через год после отца, я остался один и был никому не нужен. И тогда я ушел в горы. Два года жил среди зверей и птиц, изучал их повадки, характер. Тогда-то я и познал их язык…

— Вы умеете разговаривать с животными и птицами?!

— Ну разумеется, а что тут особенного?

— Ничего, — подтвердил я. — Пожалуйста, продолжайте.

— Конечно, самым трудным временем года была зима, — вздохнул он. — Но на третий снег повезло: мимо моей хижины случайно проезжали два колдуна — они ехали в тайное святилище, своего рода монастырь, переночевали, согрелись у огня, отведали моей скромной пищи, а наутро решили взять меня с собой.

— И вы согласились?

— Еще бы! Думаете, легко было эти два года? Ребенок, в горах и лесу, один… Но это были плохие колдуны, — неожиданно сказал он. — Нет-нет, не в смысле "черные", а просто неумелые. Они приехали на лошадях, но самое дурное то, что у них было ружье. Утром, когда мы уже собирались отправляться, к моей хижине заявилась знакомая медведица с медвежатами. Видимо, почуяла, что я ухожу, и пришла попрощаться.

А лошади испугались, стали храпеть, рваться из рук, и тогда один колдун схватил ружье, чтобы убить медведицу. Но я заслонил ее собой, попросил их не стрелять и сказал, что переговорю с ней.

— И переговорили?

— Конечно. Я мысленно передал ей: не беспокойся и не тревожься. Люди с оружием сейчас уйдут, и я уйду вместе с ними.

— А она?

— Просила остаться. Говорила, что привыкла ко мне. Но я объяснил, что не могу больше жить без сородичей, и, огорченная, медведица ушла. Скажу честно, колдуны были поражены, просто обомлели.

— Представляю. И куда же они вас повезли?

— Туда, где я встретил бронзоликого Учителя, который со временем сделал Учителем и меня.

— А из детей вы там были один?

— Нет, — покачал он головой. — При святилище жили еще несколько мальчиков, все старше меня и тоже сироты. Как я понял позже, из них колдуны готовили себе смену.

— А если у ребенка не было способностей? Его выгоняли?

Он замешкался на долю секунды.

— Д-да, выгоняли… — Но тут же поспешно добавил: — Только не думайте, что их бросали на произвол судьбы: из памяти мальчиков "стирали" годы и месяцы, проведенные в святилище, а затем отвозили в одно из ближайших поселений.

Я невольно поёжился.

— И там их принимали?

Его взгляд сделался суровым как сталь, и на мгновение куда-то пропал весь его европейский лоск.

— А кто же, интересно, осмелится не принять ребенка, которого привел колдун?..

Какое-то время мы оба молчали. Потом я тактично напомнил:

— Значит, так началась ваша учеба?

Он медленно кивнул:

— Да-да. Тогда всё и началось… Понимаете, наши наставники считали, и, конечно, вполне справедливо, что у детей не только самые обостренные чувства и восприимчивость, но и способность к выживанию. И с нами не церемонились: сон — пять-шесть часов в сутки, питание очень скудное, хотя постоянно проводились тяжелые физические тренировки. Нас заставляли целыми днями сидеть на деревьях и лазать по скалам, а иногда ученика сталкивали с обрыва в пропасть или на острые камни, и нужно было упасть так, чтобы не разбиться. Или сажали на месяц в яму для совершенствования самопознания и занятий медитацией…

— Простите, — перебил я, — но это, кажется, очень походит на йогу.

Учитель пожал плечами:

— А не все ли равно, как назвать? Суть невозможного с точки зрения простых людей — едина. Посвященные, или, если хотите, колдуны разных рас и народов используют одни и те же методы и средства для достижения одних и тех же целей. Разница лишь в терминах. Тибетские и китайские монахи, индийские йоги, русские ведуны, сибирские шаманы и кельтские друиды занимаются, в общем-то, одним и тем же. Разница, повторяю, только в деталях. Ну и конечно, всюду есть Посвященные "черные" и "белые". Кстати, своей первой ступени — колдуна-врачевателя — я достиг только через двадцать лет обучения…

— Извините, — снова перебил я. — Так, значит, белый колдун — это…

— Врач, защитник, учитель.

— А черный?..

— Черный?.. — Он зло усмехнулся. — Черные колдуны всех народов черпают силу и знания у враждебных человеку стихий природы, из царства мертвых, а также тайных, секретных папирусов, пергаментов, свитков и книг, в которых отражена черная магия всего человечества. Нет, конечно, и нам, белым магам, приходится порой обращаться к этим источникам, потому что, не зная врага, невозможно с ним бороться. Однако здесь главное — не переборщить, не перейти ту грань, за которой Добро становится Злом, а Свет — Тьмой: ни в поступках, ни даже в мыслях, — иначе конец: сам станешь одним из н и х. Но как бы то ни было, я, например, довольно неплохо разбираюсь в Яджур-веде…

— А что это такое?.. — начал я.

— … вам знать абсолютно ни к чему, — вежливо закончил он. — Но самое полезное из арсенала черных магов — это способность мгновенно исчезать путем искривления пространства.

— А что такое "искривление пространства"?

Он улыбнулся:

— В вашем мире, сударь, это понятие не известно еще даже самым великим умам, так что не забивайте попусту голову, хорошо?

— Хорошо, — согласился я. — Но каким же было ваше дальнейшее обучение?

Он перестал улыбаться.

— Непростым, очень непростым. Когда наставники решили и объявили перед остальными учениками, что мои сверхспособности сильнее, чем у других и я — лучший ученик, жизнь моя превратилась в ад. Старшие юноши объединились и каждый день безжалостно отрабатывали на мне приемы всевозможных боевых систем Запада и Востока. Я постоянно ходил в синяках и шишках, но самые жуткие воспоминания…

Мы носили волосы до пояса, а перед поединками заплетали их в косу и трансформировали, если вам понятно, о чем говорю, энергетику собственного тела и окружающего пространства, направляя ее в эту косу. И коса в момент удара становилась как железная палка. Удар по руке — рука может сломаться. По голове — не исключено сотрясение мозга. Я часто убегал в горы и плакал там от боли и бессилия.

— Но не мог же такой кошмар продолжаться вечно?!

Мой удивительный собеседник усмехнулся:

— А он и не продолжался вечно — лишь до тех пор, пока один местный браконьер, русский мужик Пантелей, не застрелил барса. Точнее — барсиху. Я как раз был в горах, когда прогремел выстрел. Забравшись на плато, я видел, как Пантелей снимал со зверя шкуру, как потом вместе с собаками ушел. И только собрался слезать, но услышал писк — в расщелине лежал и пищал крошечный пятнистый комочек. Я сунул барсенка под рубаху и принес домой. Он, похоже, только родился и ничего не ел. Когда он начал сосать мои пальцы, я догадался, что нужно сделать: сбегал в ближайшую русскую деревню за соской, и в тот день мой звереныш высосал целую бутылку молока. Как я был счастлив — не передать!

И вот мой барсенок начал расти не по дням, а по часам и стал моим самым верным и лучшим другом. Он относился ко мне так, как ни одна собака не относится к своему хозяину. Я разговаривал с ним, знал, чего ему хочется, а порой и сам говорил барсу, что мне от него нужно. И вот однажды, когда старшие ученики в очередной раз принялись меня задирать, барс напал на них и некоторых изрядно покалечил. Я боялся, что меня после этого выгонят из святилища, но обошлось: видимо, будучи в курсе моих непростых взаимоотношений со старшими учениками, Учитель посоветовал только быть впредь со зверем поосторожнее. А через пять лет он торжественно объявил о получении мной первого имени колдуна: Посвященный — Золотой Барс.

— Поразительно, — прошептал я, и Горный Учитель опять снисходительно улыбнулся:

— В свое время я тоже удивлялся взаимопониманию, которое установилось между мной и зверем. Но Учитель объяснил, а позже я нашел подтверждение в книгах по биологии: существует такой зоопсихологический феномен (ученые называют его импринтинг): если вы животное, которому нет еще трех дней от роду, засунете за пазуху, то оно будет помнить вас всю жизнь и считать за брата. В этом и крылась причина трогательного отношения ко мне моего барса. А вернее — барсов. Век зверя, увы, короче, нежели у людей.

— Н-да, — не слишком тактично протянул я. — И с людьми ваши отношения складывались, похоже, не так гладко, как с животными.

Его взгляд посуровел.

— Не сказал бы. Люди встречаются разные, и, соответственно, разное у меня к ним отношение. Я много времени провожу в путешествиях, бываю в разных странах и практически никогда не позволяю себе… ну, может, за исключением крайних случаев, применять то Знание и ту Силу, которыми владею. А общаться мне и дома приходилось, конечно, с самыми разнообразными личностями. Через мои владения проходят тувинские и монгольские ламы, китайские и тибетские монахи, индийские йоги, арабские дервиши, русские колдуны, дважды рожденные, воины-невидимки…

— Господи! — не удержался я. — Веселая публика! И кто же из них произвел на вас самое большое впечатление?

Он поморщился как от зубной боли:

— Не люблю иметь дело с "черными", какой бы национальности и направления они ни были. Раз меня вызвал на состязание маг-черношапочник, и мы по очереди демонстрировали друг другу то, что вы называете чудесами. Он был очень сильным магом, и в какой-то момент я подумал, что проиграю, но он вдруг… просто исчез и больше уже не появился. Я выиграл.

Среди этих типов есть очень опасная категория — воскрешатели. Они оживляют мертвецов. Но не всех, а в основном молодых. В ночь после похорон приходят на могилу и, если чувствуют, что покойника можно "вернуть", выкапывают его и оживляют с помощью жизненной энергии, превращая в зомби. Однажды в буддийском монастыре я встретился с такой…

Во двор монастыря вбежала молодая девушка, за которой гнался всадник. Девушка бросилась мне в ноги и, рыдая, стала молить о помощи. На ее крики сбежались все монахи монастыря, человек пятьдесят, но, видимо, узнав всадника, страшно перепугались и боялись за нее заступиться. Всадник же гневно требовал отдать ему девчонку.

— И отдали?!

Горный Учитель осклабился:

— Еще чего! Знаете, по восточной традиции, если вы можете достойно ответить, а противник в течение минуты не найдет, что сказать, то он должен уйти. Я сказал "черному" по-монгольски: "Будда и мои боги располагают, чтобы девушка осталась в этом монастыре". Он долго молчал, а потом схватил поводья и мгновенно исчез.

— А девушка?

— Осталась там.

— Но послушайте, — ёжась, проговорил я. — Вы с таким хладнокровием рассказываете о столь жутких вещах… Ведь вас же, наверное, уже не раз могли убить?

От его улыбки меня бросило в дрожь.

— Могли, — сказал он. — Но дело в том, что Учитель обучал меня искусству самых древних эпох и в том числе учению, которое готовило бессмертных людей.

Я схватился за голову.

— Что?! Вы — бессмертны?

Он невозмутимо пожал плечами:

— Конечно, бессмертен. Но не в том смысле, что никогда не умру (я предполагаю, когда и где это случится), а в том, что меня почти невозможно убить. Я чувствую опасность на расстоянии, и в момент выстрела, или броска ножа, или энергетического удара мои тело и мозг как бы превращаются в панцирь и шлем и становятся недосягаемыми для убийцы.

— А яд? — робко поинтересовался я и сразу понял, что сморозил глупость.

— Вот именно, — сказал он. — С ядами у меня смолоду никаких проблем.

— А ваше особое… м-м-м… "пристрастие" к оборотням…

Он кивнул:

— Напрямую связано с любовью к животным. Люди, в большей массе, и сами по себе твари мерзкие. А уж когда для того, чтобы творить зло, они начинают рядиться в шкуры несчастных животных…

— Понимаю, — вздохнул я. — Но не всегда же эти люди виновны в том, что с ними произошло?

— Не всегда, — согласился он, — и таких бедняг, конечно же, можно только пожалеть. Но они в любом случае, даже помимо собственной воли, понесут зло дальше. А чтобы спасти тысячу человек, я не колеблясь готов принести в жертву одного или десять.

— Ага… — пробормотал я. — И это не входит в противоречие с высшей этикой белого колдуна?

Он посмотрел так, что я внезапно почувствовал себя раздетым догола.

— Нет, сударь. Это совершенно не входит ни в малейшее противоречие с высшей этикой белого колдуна.

— Ясно, — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Но может, вернемся к нашим текущим делам? И Ян и… еще один человек пока, честно говоря, больше запутали, чем прояснили для меня ту роль, которую мне предстоит сыграть в каких-то грядущих событиях.

Колдун молчал.

— Хорошо, — вздохнул я. — Вижу, на эту тему вы не очень-то разговорчивы. Попробую по-другому. Итак, существует некое чудище, которое здесь называют Черным Зверем, или же просто Зверем. Оно уже уничтожило довольно много людей, имевших отношение к прошлогодней трагедии в Волчьем замке, и на этом, судя по всему, останавливаться не собирается. Я излагаю верно?

— Ну, в целом верно, — осторожно промолвил Горный Учитель.

— А коли верно, то не кажется ли вам, что не слишком тактично оставлять в полном неведении относительно ваших дальнейших планов лицо, которому в этих планах отведена едва ли не главная роль? Или я ошибаюсь?

Он покачал головой:

— Не ошибаетесь, но… Понимаете, я вовсе не хочу как-то принизить вашу собственную смелость, мужество и тому подобные весьма похвальные качества, однако признайтесь: вам ни разу не показалось, что вы во всех этих событиях — лицо в некоторой степени случайное? Чувствуете, что я имею в виду?

Я кивнул:

— Чувствую. И отвечу честно: казалось. Только до сих пор я относил все это на счет какой-то поистине невероятной цепи поистине невероятных совпадений. Правда, когда Ян…

— Ян, при всем моем к нему уважении, знает лишь то, что ему положено знать, — оборвал меня колдун. — Ну а совпадение, в определенном смысле, было одно. Самое первое — когда мой выбор пал на вас.

Некоторое время я молчал, наполняясь, замечу, не лучшими эмоциями. Затем, все же почти нейтрально, проговорил:

— Вот даже как?

Он пощипал эспаньолку.

— А вы как думали? Разве мы могли доверить кольцо немощному старику, или размазне, или пьянице? Я повторяю: относительная случайность имела место единожды — когда рукопись, содержание коей вам известно, попала именно в ваши руки. Всё. Дальнейшие события, связанные с вашей персоной, мы держали под контролем, и особых неожиданностей, к счастью, почти не было.

— Почти? — переспросил я.

— Почти. А какие и были — не настолько значительные, чтобы серьезно помешать нам. Скажу откровенно: мне не очень понравилось, что вы самовольно вернулись отсюда в Волчий замок: наш сегодняшний разговор я планировал на вчера. И труп Лугара в вашей постели… — он усмехнулся, — можете расценивать в качестве своего рода маленькой, но достаточно эффективной мести за непослушание.

И тут я взорвался.

— Послушайте, господин Учитель! — проскрежетал я. — А не слишком ли много вы на себя берете? Я еще не знаю, что стряслось с госпожой Каролиной, но если думаете, что я как жалкая марионетка буду безропотно плясать под вашу дудочку…

А он вдруг улыбнулся, и я поперхнулся своими гневными и проникновенными словами.

— Марионеток приводят в движение, дергая за веревочки, а не игрой на дудочке, сударь: это вам не крысы и не змеи, — сказал он. — Однако если вы и впрямь обиделись, то прошу извинить, — маленький тест.

— Какой еще, к дьяволу, тест?! — продолжал бушевать я, но уже не так грозно.

— Какой? — переспросил он невинным тоном. — Ну, допустим, на самолюбие. Или, другими словами, испытание на самостоятельность, независимость суждений, поступков и тому подобное. Но пожалуйста, не переоценивайте свою роль во всем этом сложном и опасном деле. Вы сейчас — носитель кольца и ценны, в первую очередь, именно в этом качестве.

— Ладно, — махнул я рукой. — У нас еще будет время выяснить все нюансы наших взаимоотношений; сейчас же меня интересует другое.

— И я могу удовлетворить ваше любопытство?

— Должно быть. Всего два вопроса. Первый: откуда и почему в наверняка известном вам городе несколько месяцев назад появился волосатый хромой мальчик с железным кольцом?

— Ответ, — сказал колдун. — Его прислал я.

Гм… Удивление мое было неподдельным.

— И он вас послушался?!

Собеседник развел руками:

— А что ему оставалось делать? Выбор, в принципе, у него был небогатый.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда второй вопрос: вы очень интересно обо всем рассказывали, но сами… Сами умеете воскрешать мертвецов?

Его взгляд стал отрешенным:

— Ну, допустим, когда-то я проделывал подобные трюки… И что с того?

— Да ничего! — нервно дернул я шеей. — Хотелось бы узнать, не проделали ли вы случаем этот трюк относительно недавно, где-нибудь в окрестностях Волчьего замка?

Секунду или две Горный Учитель сосредоточенно рассматривал собственные ногти. Потом поднял голову:

— Если скажу, что нет, поверите?

Я рявкнул:

— Ни в коем разе!

Он грустно улыбнулся:

— И все-таки я говорю — нет…

Глава XVIII

Письмо дяде Учитель у меня забрал и пообещал отправить тотчас же, едва я заикнулся о том, имеется ли у моих новых соратников связь с внешним миром. Я только уточнил, пойдет ли оно по почте.

— А какая вам разница? — пожал плечами колдун. — Главное, что завтра к вечеру ваш родственник получит сие послание. Правда… — Он секунду помедлил. — Я не совсем понимаю, для чего это нужно. Помочь нам, судя по вашему рассказу, этот милейший кабинетный мини-Фауст ничем не сможет, да и… — Он снова на мгновенье запнулся. — Не успеет, ибо все должно решиться уже послезавтра.

— Так скоро?! — Ей-богу, вот тут-то мне едва ли не впервые за последние сутки сделалось не по себе. Ведь за исключением того, что я видел неделю назад в кузнице, малоприятного инцидента с Лугаром и Лилит и жутковатого ночного разговора у костра, все остальные события разворачивавшегося вокруг невеселого действа оставались для меня покамест как бы за кулисами.

— Да, так скоро, — кивнул Горный Учитель. — Но вовсе не потому, что мне этого хочется, а просто… Понимаете, это опять будет ночь. Т а н о ч ь… В которую и решится судьба кольца (и не только кольца), как в прошлую подобную же ночь решалась судьба Волчьего замка. — И вздохнул: — Так-то вот, молодой человек…

…И это он сказал мне вчера. Казалось бы, только вчера, но и уже вчера, — потому что сегодня, увы, к сожалению, тоже кончалось, кончалось так быстро, как может кончаться что-либо ну пусть не совсем уж хорошее, но все-таки менее плохое, чем то, что должно случиться завтра, — особенно коли тебе наверняка известно, что это завтра будет хуже и чем сегодня, и чем вчера…

Да-да, именно такая трусливая и малодушная ахинея настойчиво лезла в мою бедную голову, когда я стоял возле одного из черных замшелых валунов Каменной Пустоши и, с трудом преодолевая отвращение и прочий букет аналогичных эмоций, наблюдал, как на другом, плоском как блин камне Ян сворачивал в тугой темно-пепельно-серебристый рулон шкуру мерзкого существа, которое еще совсем недавно носило, быть может, и не самое ласковое и теплое на свете, но все-таки женское имя — Лилит.

А полукошачья-получеловеческая голова Лилит, к моему вящему ужасу, красовалась на двухметровом шесте, воткнутом в траву неподалеку от гигантского "дольмена Моргенштерна", и широко открытые раскосые глаза ее с застывшими навек зрачками, казалось, злобно обозревали все вокруг, а оскаленная темно-алая пасть грозила клыками и земле, и небу, и лесу.

Нет, я, конечно же, понимал, что враг есть враг — тем более такой: безжалостный, сверхъестественный и кошмарный, — но самим опускаться до скотских повадок и ритуалов первобытных тупых дикарей!..

Все это я заявил Яну еще несколько часов назад, как раз в тот момент, когда он старательно обкладывал основание шеста с мертвой головой Лилит для большей устойчивости свежевырытыми кубиками дёрна и крупным щебнем.

Однако его мои прочувствованные и гневные слова тронули, похоже, самую малость или же не тронули вовсе. Он деловито завершил "работу", вымыл руки и опять ушел в подземелье, оставив меня гневаться и пыхтеть от возвышенного гуманизма в одиночестве. Но вот теперь, когда он так же деловито начал сворачивать после просушки на солнце шкуру существа, с которым на днях мне даже пришлось отобедать за одним столом, я снова не выдержал и сказал:

— Послушайте, это уже слишком!

— Что — слишком? — Ян поднял голову.

Я фыркнул:

— Ну, всё это!.. — И указал обличающим перстом сначала на шкуру Лилит, а потом на голову, Яна. После — снова на голову, Лилит, и опять — на шкуру, ее же.

— Ах, вот вы о чем, — спокойно протянул Ян.

А я, я готов был взорваться как средних размеров неисправная паровая машина.

— Вот-вот, об этом! Об этом об самом! — забыл я на миг все правила орфографии (а возможно даже и пунктуации). — Вы что?! Что вы, скажите на милость, делаете?! — картинно возопил я, ну и продолжил минут на пять далее примерно то же, только в иных словосочетаниях.

Однако лицо Яна было непроницаемым, а когда я выдохся, он хладнокровно спросил:

— Закончили? — И добавил: — Понимаете, сударь, да ведь это для вашего же блага.

Я удивился:

— Как?!

— Так. Это делается лишь для того, чтобы отпугнуть здешнюю мелкую нечисть. Видя и чувствуя труп этого чудища, по местным меркам весьма солидного, — ни одна тварь не осмелится нас тут побеспокоить.

И знаете, почему-то я моментально остыл. Просто до неприличия моментально.

— Да? — переспросил я.

Одноглазый кивнул:

— Да. Хотя… — И задумчиво почесал затылок.

— Что — хотя? — снова насторожился я.

Он удрученно пожал саженными плечами и даже как-то виновато сгорбился.

— Хотя наверное, сударь, вы правы… Да нет, — покачал головой. — Вы не наверное, а наверняка правы: не годится человеку прибегать к недостойным приемам и фокусам, даже беспокоясь за чью-нибудь драгоценную жизнь… Конечно, — секунду спустя продолжил он, — нам с Учителем такие фиглярские кунштюки ни к чему, нас эта падаль и так боится, и думали мы, в первую очередь, о вас, увы, забыв… — Он горестно вздохнул: — Да-да, позорно забыв об элементарной порядочности и чести — и своей, и, простите, вашей тоже…

Махнув рукой, Ян целеустремленно направился к шесту.

Я оторопел.

А потом я оторопел еще больше, когда увидел, как Ян, решительно поплевав на ладони, крепко взялся за шест.

— Эй! — не очень приличным тенором закричал я. — Эй, что вы собираетесь делать?

Он недоуменно посмотрел на меня черным, точно у цыгана, глазищем:

— Что собираюсь делать?

Я топнул ногой и грозно подбоченился:

— Да, черт побери, что?!

Он опять уцепился за шест, сварливо ворча под нос:

— Что-что… Вынуть эту штуку — вот что! Раз вам она не нужна, то нам с Учителем тем более…

Ян не успел еще доворчать, а я уже был рядом и тоже вцепился. В его руки.

Я отрывал их от шеста, Ян сопротивлялся, и шест ходил ходуном подобно фок-, или грот-, или даже бизань-мачте в разгар девятибалльного шторма в каком-нибудь Море Дьявола на каком-нибудь пиратском корабле. Оскаленная же голова Лилит, словно Весёлый Роджер, моталась туда-сюда, грозя свалиться в лучшем случае на палубу (то есть, на землю), а в худшем — на наши собственные, занятые исключительно титанической борьбой головы.

И сие неминуемо произошло бы, не раздайся вдруг рядом участливый голос:

— У вас какие-то взаимные претензии, господа?

Мы застыли как вкопанные. Через секунду я почувствовал, что ослабевшие пальцы Яна медленно сползают с шеста, а еще через секунду — что мои пальцы медленно сползают с ослабевших пальцев Яна. Мы чинно распрямили спины и оглянулись — сзади стоял Горный Учитель.

Он стоял и, скрестив на груди тонкие руки, строго, но ласково смотрел на нас — ну ни дать ни взять школьный наставник на не в меру расшалившихся малышей. А потом… потом он подошел ко мне, доверительно обнял за плечи, и в таком виде мы сделали несколько шагов в сторону от шеста, остатков Лилит и Яна. И там, в стороне, он тихо сказал:

— Послушайте, сударь. Конечно, вам это кажется варварством, но поймите и его. — Голос колдуна посуровел: — Дело в том, что Ян исполнял мой приказ.

Я испытующе уставился в его чуть прищуренные глаза, ища насмешки или подвоха, однако вроде бы ничего этого в них не было. Тогда, уже ощущая себя понемногу дураком, я вяло изрек:

— Ах, так то был ваш личный приказ?

Он кивнул:

— Именно, сударь. Личный и — наистрожайший.

Я нервно передернул плечами:

— Ну хорошо! Ведь я же не знал…

Горный Учитель улыбнулся:

— Зато теперь знаете. Тут дело, видите ли, вот еще в чем: нам с Яном необходимо на несколько часов отлучиться. Возможно, даже на всю ночь.

— Но…

— Но не волнуйтесь, — коснулся он моей руки. — В подземелье вы будете в безопасности, а эта штука, — кивнул колдун на штандарт с головой Лилит, — теперь тоже, как это, быть может, ни странно, играет за нас. Вы поняли?

— Понял, — угрюмо буркнул я. Перспектива ночевать одному в подвале, украшенном омерзительным идолом Бафомета и прочими дьявольскими атрибутами и аксессуарами предыдущих его владельцев, меня, естественно, не радовала. В голове вмиг зароились всевозможные планы, один хитроумнее другого, — как например: скоротать ночь на высоком дереве, или сбежать в деревню, или…

Но Горный Учитель отечески погрозил мне пальцем:

— Только, сударь, без глупостей. Не вздумайте улизнуть. И потом, не забывайте о кольце: пока оно с вами, вам некого опасаться.

— Да? — язвительно ухмыльнулся я. — Однако ведь не помешало же ваше знаменитое кольцо напасть на меня этой треклятой Лилит?

Он грустно согласился:

— Да… Действительно не помешало, и никак не могу сообразить, почему. Видимо, здесь есть какой-то нюанс, которого я не учитываю, потому что не знаю. — И вздохнул: — Будем надеяться, пока не знаю.

Но тем не менее, увы, — развел он руками. — Нам пора. — И повернулся к все еще стоящему возле шеста Яну. — Нам пора, друг, мы уходим. Вы можете покинуть свой пост — наш гость пообещал вести себя хорошо. — И снова обернулся ко мне: — Правда?

— Правда, — хмуро пробубнил я.

Глава XIX

Ворочался я долго, но сон все не шел. А не шел потому, что в голову лезли самые разные, и совсем не безоблачные, мысли. Мое внутреннее око вновь и вновь воскрешало в памяти крупные и мелкие эпизоды пребывания в Волчьем замке и вне его, а также предшествовавшие события, начиная с визита покойного автора злополучной рукописи, а мозг пытался анализировать, связать все воедино, более или менее логично объяснить — и отступал, сдавался перед этой мешаниной событий, фактов, поступков, людей, нелюдей, обрывков полезной и бесполезной информации и прочими прелестями, с которыми меня угораздило столкнуться за последние полторы недели.

Я вспоминал содержание рукописи, пробовал сопоставить характер описанного в ней с собственными приключениями — и находил очень мало общего. Кроме "фактуры", разумеется. И тут и там нечисть и враждующие с ней, довольно странные, мягко говоря, люди. Но в остальном…

Знаете, в какой-то степени мне даже было обидно. В отличие от М., которого вовремя и регулярно вводили в курс всего происходящего и который мог сам порой влиять на события, разворачивающиеся вокруг Волчьего замка, я фактически пребывал тут в роли пешки, и отнюдь не проходной. От меня вроде бы не многое утаивали, но одновременно словно держали на рыскале: сходи туда, сходи сюда, но в сторону — упаси бог, не положено. И хотя Горный Учитель дал понять то же самое вполне открытым текстом, обиды и чувства некой ущербности и собственной неполноценности от этого не убавлялось, а наоборот.

Ну в самом деле, — едва не задрожал в какой-то момент от негодования я: ведь я здесь, по их же признанию, чуть ли не главный; ведь ясно же — чего-то они не могут сделать без меня и кольца. Чего-то очень важного и необходимого.

К о л ь ц о…

Проклятое чертово кольцо!..

И вдруг мысли в который уже раз приняли новое направление. Они собираются ловить Зверя "на меня" и кольцо. Как на приманку! "На живца"! О господи!..

Вот теперь я действительно задрожал, представив на миг такую картину: я, привязанный к дереву на опушке мрачного леса, — и Ян с колдуном, в кустах: караулят, когда же чудище придет мной полакомиться…

Тьфу! Сдуру я взвинтил свои эмоции до самой мыслимой или же немыслимой степени возбуждения. Сел на жестком топчане, служившем постелью, и вдруг… И вдруг услышал звук.

Но сперва подумал, что ошибся, — откуда тут, под пользующейся дурной славой среди местного населения Каменной Пустошью, звуки? Тем более, когда я здесь один!

Еще звук… и спина медленно, но верно начала покрываться холодным, липким потом. А… один ли?..

Ну а потом, уже явственно, я услышал шаги. Негромкие, осторожные — кто-то шел по подземелью почти крадучись, и это привело меня в ужас — ни Ян, ни колдун не стали бы пробираться тайком. И кто это мог быть?! Тот, ч е р н ы й, появляющийся в ночи словно из ниоткуда и точно исчезающий в никуда?

Это не добавило мне бодрости — такой союзник (если он действительно союзник) внушал подчас больший трепет, нежели какой-нибудь гипотетический враг. Я мгновенно вспомнил тощую, худую фигуру, с крючковатым носом лицо и длинные, острые пальцы, похожие на когти хищной птицы. Зачем, ну зачем он идет?! Неужели ко мне? Но зачем?..

А шаги уже рядом, возле двери…

Почему, ну почему я погасил свечку?! Я же не видел теперь ничего! А представляете, что такое тьма? Полная тьма в подземелье! Наверное, хотя бы слабые контуры мессира Леонарда и то показались бы мне сейчас милыми и родными. Но я не видел, дьявол побери, н и ч е г о! Не видел даже мессира Леонарда!

Но все же я сохранил минимальное присутствие духа, поскольку сообразил, что сидящий на постели буду гораздо более легкой жертвой, чем стоящий на полу. Я спрыгнул на холодные каменные плиты и заметался как слепой щенок в отчаянной надежде наткнуться на чемодан, в котором лежал револьвер.

Тщетно. Я сразу же "заблудился" в кромешной темноте и через пять секунд не имел уже представления не только о том, где чемодан, но и где стоит топчан, и одна лишь дверь… Я вдруг почувствовал, где находится дверь, потому что шаги приблизились к ней и стихли, а я, я беспомощно застыл в нескольких метрах от нее. Руки мои дрожали, сердце колотилось как бешеное, однако в сознании, вибрирующем от дикого страха, возник вдруг протест: да что ж, неужели ж я дамся вот так, за здорово живешь погубить такого орла?! Да кто бы там ни был! Да ни черта!..

Бесшумно как кошка (потому что был босиком) я прыгнул к двери. Нащупал трясущимися пальцами холодное дерево, ручку и… приник к стене слева от дверного проема. Сейчас, вот сейчас она откроется и тогда… Эх, жаль, ничего нет в руках! Как бы пригодился хоть какой-нибудь обломок палки или более-менее увесистый булыжник.

И вдруг я повел носом: незнакомец был с факелом или свечой. Так-так… весь трепеща от идиотского упоенья, подумал я, так-так… Вот сейчас он со скрипом откроет тяжелую дверь, потом просунет в нее руку (а может, лапу?!), и я, я…

С тихим скрипом приотворилась дверь…

Потом в нее просунулась (слава богу, не лапа!) рука с факелом, а на пороге показалась высокая фигура, с головы до пят облаченная в серый плащ с монашеским капюшоном. И тогда…

В первый удар я вложил, наверное, всю силу, которая была только отпущена мне природой, и если бы направил этот удар в голову неизвестного, возможно, все кончилось бы раньше и с совсем иным результатом. Но меня в тот миг почему-то больше всего пугал факел, и я что было мочи рубанул сверху вниз ребром ладони по предплечью пришельца. Факел маленькой кометой улетел к козлиным ногам Бафомета, а я, не собираясь отдавать инициативу, накинулся на врага как пещерный лев.

Однако вскоре понял, что совершил ошибку, затеяв борьбу сначала с факелом и только потом с его владельцем. Несмотря на то, что правая рука его явно не могла действовать в полную силу, он и левой обращался неплохо. В ответ на мои несколько квалифицированных ударов по корпусу и в челюсть, все еще скрытую капюшоном, "серый плащ" очень умело, а главное, больно звезданул мне в нос, и я, отлетев на несколько шагов и почему-то запутавшись в собственных ногах, упал спиной прямо на факел и моментально погасил его, не успев даже обжечься.

Вокруг опять воцарилась полная темнота, однако, падая, я краем глаза увидел чемодан и, полагаясь на зрительную память, секунду спустя на четвереньках поспешил к нему.

Но лучше бы я этого не делал — зрительная память противника оказалась не хуже, и пинок в живот отбросил меня к стене, в результате чего я на миг потерял сознание от двойной боли — во внутренностях и затылке, который вошел в жесткое соприкосновение с камнем стены. Но был в этом и малюсенький плюс: он тоже упустил меня и из виду, и "из слуху".

Немного оклемавшись, я как червяк отполз от стены, стараясь унять дыхание, шумно стремившееся из моих легких наружу. Впрочем, и из его легких струилось отнюдь не дуновение Зефира. И тут…

И тут я едва не вскрикнул от радости — передвигаясь по полу на четвереньках, одна из передних четверенек наткнулась на погасший факел, который представлял из себя неплохую дубинку. Вот только бы успеть врезать этой дубинкой неведомому супостату до того, как он в очередной раз успеет врезать чем-нибудь мне.

Да, кромешная тьма дает драчунам как плюсы, так и минусы. Врага трудно ударить, но зато и невелика вероятность того, что он ударит вас. Я замер и постарался восстановить дыхание. Но и оппонент, похоже, решил заняться тем же. И вот вокруг опять воцарилась почти тишина: мы оба молчали, а дышали так, словно решили экономить запасы свежего воздуха в подземелье.

Через минуту я осторожно поднялся на ноги и вновь принял "боевую" стойку: согнул ноги в коленях и выставил вперед правую руку с зажатым в кулаке факелом. И тогда случилось то, что в конечном итоге спасло мою жизнь, хотя с такой же долей вероятности и могло бы ее оборвать. У врага сдали нервы, и он первым нарушил режим тишины: сухой щелчок едва ли не громом взорвался в моих ушах, и я прыгнул влево, уже в прыжке с ужасом осознавая, что это за щелчок, — незнакомец взвел курок револьвера…

Но менять что-либо в планах было уже поздно: рука с факелом сама взвилась в воздух и опустилась прямо на голову загадочного пришельца.

Два звука слились в один: выстрела и крика боли. И тогда, понимая, что вроде еще жив, я ударил снова, но попал уже, судя по всему, не по голове, а по руке незнакомца — револьвер со стуком упал на каменный пол. Следующий стук был куда мягче, но зато шумнее — это рухнул на пол его хозяин. Однако мой триумф длился недолго: едва не сорванная мощным ударом с петель, распахнулась дубовая дверь, и чье-то могучее тело в неудержимом броске отшвырнуло меня от врага. И — опять прямо в стену. И — опять головой!

И хотя мне было уже практически все равно, сползая вниз по шершавой стене, угасающим сознанием я отметил, что кто-то зачем-то еще и защелкнул на моей бедной шее стальной капкан.

Глава XX

Мы сидели на замшелых камнях, а в нескольких шагах торчал из земли устремленный в звездное небо шест с головой Лилит. Ее открытые глаза, казалось, метали искры и молнии, но то был просто отраженный в них свет Луны. Ночной Владычицы Луны… Царицы Ночи Луны… Я передернул плечами, потому что чувствовал себя пакостно и гадко.

Усугублялось же это подавленное настроение еще и тем, что в паре метров от меня лежал на траве бурый зверь, поджарый и мускулистый, с громадной головой и длинным хвостом, глаза которого, с кровавыми прожилками белков, неотступно следили за каждым моим движением, и потому я этих движений старался не делать вообще. К тому же нестерпимо ныла шея, и я до сих пор ощущал на своем горле смертельные тиски зубов этой твари, которая не отводила сейчас от меня — нет, не злобного, но чересчур уж внимательного взгляда. А заодно я мысленно благодарил бога и всех известных по художественной литературе святых за то, что челюсти эти не сомкнулись на моей вые окончательно, а только немножко сдавили ее. Впрочем, этого "немножко" вполне хватило, чтобы я потерял сознание на не знаю уж сколько времени — пять минут? двадцать? час?

Не добавлял веселья и вид недавнего противника. Этот человек (вроде человек) сидел почти рядом, но увы: в руках его были два револьвера — один собственный, другой — мой. Плащ с капюшоном он сбросил, и хотя при свете Луны и звезд я мог разглядеть лишь, что он примерно моего сложения, возраста и роста, синяк под левым глазом я разглядел тоже, и это послужило пусть небольшим, но все же хоть каким-то моральным удовлетворением.

Я молчал, говорить под дулами револьверов кому понравится, — да к тому же и этот зверь…

Внезапно я похолодел. Стоп! А вдруг это тот самый "Черный Зверь"?..

Нет-нет! Не может быть — он же не черный, да и колдун говорил… Хотя мало ли что он говорил. Он обещал, что голова Лилит отпугнет от убежища непрошеных гостей, — и н§ тебе, не отпугнула. Правда, с другой стороны я еще жив. Но почему я еще жив?..

Незнакомец тоже не торопился начинать допрос. Странно — ведь раз он взял меня, можно сказать, в плен, — значит, имел какую-то цель. Но какую?..

Тем временем над лесом заалела полоска рассвета. Первая и очень слабая. Однако эта тщедушная полоска придала мне бодрости и надежды: колдун и Ян обещали вернуться к исходу ночи. Только бы продержаться до их прихода, только бы ничего не случилось… Хотя что еще могло случиться? Что меня пристрелят как скотину или отдадут на растерзание этому чудищу?

И вдруг…

— Вы кто?

Резкий голос незнакомца прозвучал в тиши так неожиданно и зловеще, что я вздрогнул и отреагировал не сразу.

— Что… что вы сказали?

— Я сказал: кто вы такой? — повторил он тоном, не обещающим ничего хорошего. Ствол револьвера в правой руке приподнялся и уставился мне в лоб. Кажется, это был его револьвер, хотя вполне возможно, и мой. Второй вариант был бы совсем обидным. И: — Если не перестанете валять дурака, я вас убью, — нервно сообщил он.

Я моментально вспотел.

— Но послушайте… — И осекся, потому что он нацелил мне в лоб и второй револьвер. — Да послушайте же! Вы рехнулись? И вообще: с какой стати вы на меня набросились, а теперь учиняете здесь самую форменную расправу?

Револьверы в его руках дрогнули и чуть опустились.

— Это вы на меня набросились! — зло рыкнул он. — Вы напали первым — и я вынужден был защищаться.

— Да? — В результате того, что зрачки стволов отклонились в сторону от моего лица, я испытал определенное воодушевление и даже прилив относительного сарказма. — А как бы вы повели себя на моем месте? Спокойно сплю, никого не трогаю — и вдруг кто-то крадется как вор…

— И только на этом основании вы накинулись на меня? — недобро усмехнулся он.

— Да-а… — протянул я. — Видели бы вы себя со стороны в этом балахоне!

Он медленно покачал головой:

— Как бы то ни было, но мне не по душе ваш тон, сударь.

Я предусмотрительно покосился на бурое чучело и, убедившись, что там покуда все спокойно, тоже медленно покачал головой:

— А мне ваш, что дальше?

— Дальше я просил вас назвать свое имя, — напомнил он.

Я хрюкнул:

— Ах, вам угодно знать мое имя? — И — назвал. — Ну? Дало вам это что-нибудь или не очень?

Он вздохнул:

— Не очень. Хотя может быть, что-нибудь…

Я тоже вздохнул:

— А вам не кажется, что ситуация приобретает уже, простите, идиотский характер?

Он кисло согласился:

— Кажется. — И добавил: — Наверное, мне следовало пристрелить вас сразу, а не пускаться в бесполезные разговоры.

— Эй, эй! — озадаченно протянул я. — Полегче на поворотах, милейший! И почему это меня следовало сразу пристрелить? Только из-за того, что я набил вам, pardon, фонарь? У меня самого голова гудит как пивной котел, плюс шишка на затылке, да и ребра до сих пор трещат. Однако же я не жажду вашей крови.

— Это потому, что вы без оружия, — резонно заключил он. — Ваше-то у меня.

— Спасибо за уточнение, — поклонился я. — Только не думаю, что оказался бы столь же кровожаден, как вы.

Незнакомец покачал головой:

— У меня особые обстоятельства. Согласен — убивать вас пока не стоит. Пожалуй, лучше просто покрепче связать, а потом посмотрим.

Я возмутился:

— Что значит — "посмотрим"?! И что за "особые обстоятельства"? У меня тоже "особые обстоятельства", однако же я не размахиваю пистолетом ни у кого перед носом!

— А только бьете палкой по голове, — напомнил он. — И весьма больно.

— То была не палка, — проворчал я, — а ваш факел.

— Все равно больно, — развел он руками с револьверами, и это меня рассердило.

— Послушайте-ка, — процедил я. — Или спрячьте от греха эти пушки, или я вообще больше не буду ни о чем говорить. Хотите — вяжите, хотите — стреляйте, но учтите: и то и другое выйдет вам боком — и очень скоро!

— Да-а? — удивился он.

— Да! — рявкнул я. — И эта гадина вам не поможет!

Он укоризненно поморщился:

— Фу, как не стыдно! Назвать гадиной такого великолепного пса!

Я презрительно сплюнул.

— Если это — "великолепный пес", то я — Аполлон Бельведерский!

(А восток-то алел…)

— Ну ладно… — Он запихнул оружие в карманы, и я вздохнул свободнее. Хамить невооруженному человеку — это одно, а хамить вооруженному — сами понимаете, совсем другое. Правда, оставалась, конечно, еще эта стакилограммовая скотина, да и руку в карман он мог сунуть в любую секунду.

— Итак, — потрогал он синяк. — Что вы здесь делаете?

Однако я уже снова был малый не промах.

— А вы?

Его щека дернулась.

— Это не разговор!

Но и моя щека дернулась.

— А кто сказал, что это разговор? Терпеть не могу насилия, и ежели хотите чего-нибудь от меня добиться, то мы оба должны проявить разумную откровенность. Меня, кстати, тоже оч-чень интересует, что делаете здесь вы.

Он снова пощупал фиолетовый фонарь под глазом:

— Нет, видимо, вас все-таки придется связать.

Убедившись, что немедленная расправа не грозит, я стал более покладистым: осторожно погладил шишку на затылке и кротко кивнул:

— Ладно, вяжите, хотя признаюсь, странно наблюдать уголовные замашки у человека, который на первый взгляд производит впечатление порядочного и даже едва ли не интеллигентного. А впрочем, первое впечатление всегда обманчиво. Ладно, валяйте вяжите!

Он обиделся:

— "Обманчиво"? Вы, может, тоже чего-то там производите, но ваши… ваши…

Я горько посопел носом.

— Побейте самого интеллигентного человека в мире с полчаса головой об стену, а потом натравите на него чудище из снов морфиниста — и что от этого самого интеллигентного останется? Полагаю, то, что вы видите сейчас перед собой.

Он огрызнулся:

— От скромности не умрете.

Я холодно возразил:

— Вы тоже. Даже не покраснели, когда я назвал вас порядочным.

И он — улыбнулся:

— Это врожденное свойство организма. Я никогда не краснею от природы.

Mamma mia… у меня в мозгу вдруг что-то зашевелилось, закопошилось и засвербило. Но что, черт побери? Что?..

Шагах в пятнадцати затрещали кусты, и ужасный пес, бесшумно вскочив на ноги, как стрела скрылся в зарослях.

Мой оппонент пристально уставился в чащу, и…

— Примас! — раздался его громкий голос. — Примас! Ко мне!

"П р и м а с?.."

И я расхохотался на всю Каменную Пустошь.

А через мгновение, оборвав смех и снова почесав шишку на голове, поклонился человеку с синяком под глазом в пояс:

— Доброе утро, господин М.!..

Глава XXI

Это был настоящий военный совет. Последний военный совет перед… Чем? Боем? Не знаю, как выразиться, да только не было почему-то у меня ощущения, что все собравшиеся сейчас возле алтаря Бафомета собираются с кем-то сражаться. Позвольте, а может, они воображают, что сражаться придется мне?!

Когда вчера мы таким оригинальным способом познакомились с М., я, грешным делом, испытал некоторое облегчение, рассудив, что поскольку в район нашей дислокации заявился человек, куда лучше, чем я, знакомый со всеми здешними заморочками, то мне просто сам бог велит безо всякой там ложной скромности передать ему в руки не только проклятое Кольцо Изокарона, но и прочие бразды и вожжи этого дурно пахнущего дела.

А правда, думал я. Ну кто, кроме М., способен достойно взвалить на свои довольно широкие плечи бремя такой ответственности и чести, — сделаться славным убийцей Черного Зверя и заодно, если можно выразиться, дважды героем этих жизнерадостных мест?

Никто! И это я ему сказал.

Однако он только покачал головой:

— Не городите чепухи.

Я оскорбился:

— Почему — чепухи? Требую объяснений!

И он объяснил.

— Вы думайте хоть иногда, что говорите, — вздохнул он. — На этот раз кольцо выбрало вас — вам и отдуваться.

— Да что значит "выбрало"?! — рассердился я. — Этот ваш Учитель сказал, что все было подстроено, что меня просто решили использовать как дурачка!

М. покачал головой:

— Ни о чем таком я понятия не имею и знаю лишь то, что знал две недели назад, отправляясь в… небольшое путешествие. Кстати, и о вашем существовании мне стало известно только сейчас. — М. помолчал. — Неужели он правда умер?..

— Умер, — подтвердил я. — Но вам не в чем себя винить. Не он, так другой — я уже понял, что роли, предназначенные в этом спектакле большинству из нас, пишутся посторонними и не слишком сентиментальными драматургами. Не хотелось бы думать так же и о режиссере…

Далее я поведал М. кое-что из самых свежих новостей и, едва успел закрыть рот, как подоспели Ян с колдуном. Оба они М. чрезвычайно обрадовались, хотя Ян еще больше обрадовался Примасу. Впрочем, счастье этой пары было взаимным.

(И между прочим, с появлением Яна разрешилась еще одна небольшая загадка, мучившая весь последний час мой пытливый разум. Почему Примас — бурый? Но загадка решилась просто: Ян зашел за грозного мессира Леонарда и вскоре появился с большой тряпкой и ведром воды, позвал пса, и они удалились, а когда через четверть часа вернулись вновь, Примас был уже мокрым и отнюдь не бурым. Его походная маскировка была смыта.)

…Итак — последний военный совет… Скупое пламя огня, разведенного в старинном бронзовом треножнике, бросало красные и черные тени на лица сидевших рядом со мной людей: тонкие черты и дурацкую эспаньолку многоуважаемого Горного Учителя, единственный, сверкающий, как у кровожадного корсара, глаз Яна и весьма (в который раз повторюсь) приличный бланш под оком почтенного господина М.

Консилиум наш не отличался многословием — похоже, что эти двое — Ян и колдун — все уже решили заранее. Я не буду приводить какие-либо перипетии беседы, потому что никаких особых перипетий и не было. Щелкнув крышкой часов, Горный Учитель посмотрел на циферблат. Потом сказал:

— Ну, всё. Пора.

— Куда? — испугался я, и М. тоже вопросительно уставился на нашего верховного жреца, который пояснил:

— Туда… В Волчий замок, милостивые государи, куда же еще?

— В Волчий замок?!

Клянусь, я ожидал чего угодно, но только не этого. И не почему-либо там. Просто я полагал, что финальная встреча произойдет если уж не опять в Каменной Пустоши то, по крайней мере, подальше от людей, где-то в лесу — мрачном, первобытном лесу, — без сомнения, наиболее подходящей арене для гладиаторских боев такого рода. Однако в замке?..

— Именно — в замке, — подтвердил колдун.

— Но почему?!

Он нахмурился:

— Я понимаю вашу тревогу за некую особу, но поверьте: Волчий замок — лучший для нас вариант.

— Да почему же, дьявол меня забери, лучший?! — взревел я.

Горный Учитель поморщился:

— Если, сударь, и далее будете употреблять подобные выражения, то это с вами сегодняшней ночью случится. Мы и без того сейчас в преддверии очень неприятного события, и не надо накликать на наши головы Зло. Скоро оно придет само. А Волчий замок я выбрал потому, что, несмотря на всю его неоднозначную историю и атмосферу, там мы все же будем иметь под ногами более крепкую почву, нежели где-то еще. Особенно надо будет постараться как следует спрятаться от Луны.

— От Луны? — остолбенело проговорил я. — От Луны…

Он кивнул:

— Да. Потому что сегодня, как и год назад, и всегда в эту проклятую ночь, Луна — наш враг. Самый грозный и злейший враг. Сегодня она придает силы и питает адской мощью всех недругов рода людского. И потому Волчий замок — единственное в округе место, где мы можем попытаться лишить Зло ее поддержки и помощи. Вы поняли, сударь?

Я тоскливо пожал плечами:

— Понял… Но почему бы не попробовать заманить чудовище сюда?

Он усмехнулся:

— В эти мышиные норы? Ну, во-первых, здесь мы перекалечим и перебьем друга еще до того как нанесем врагу хоть какой-нибудь урон. А во-вторых… Понимаете, эти катакомбы, пусть в некотором смысле и обжитые людьми… — повел он рукой вокруг, и мы посмотрели на Бафомета, — все равно окажут поддержку Зверю, а отнюдь не нам.

На время в подземелье воцарилась мертвая тишина. Каждый о чем-то думал, но, наверное, не было ни у кого из присутствующих дум мрачнее моих.

И вдруг рука Горного Учителя легла мне на плечо.

Я вздрогнул, а он тихо сказал:

— Знаю, сударь, что это нелегко, но выбросьте, пожалуйста, похоронные мысли из головы. Быть может, я вас напугал, однако я хотел лишь, чтобы вы сосредоточились, до конца прониклись той ответственностью, страшной ответственностью, которая волею судьбы легла на ваши плечи.

— Аг-га… — сглотнул я. — Волею судьбы? А я-то думал… Спасибо за заботу. Я всё понял. Я проникся.

Он покачал головой:

— Да нет, вы не прониклись. Вы струсили. Струсили, как… как…

— Трус, — подсказал я.

Колдун хмыкнул:

— Ладно, пускай будет — трус. Хотя вообще-то от вас потребуется только одно — чтобы Зверь, простите уж за охотничий жаргон, на вас вышел. А дальнейшее будет зависеть совсем не от вас. Я говорю правду, сударь.

И знаете, после этих слов я несколько воспрял духом.

— Да? — осторожно переспросил я.

— Ну конечно. Мы рядом и наготове, и не мы одни. Но я не собираюсь приуменьшать опасность. Понимаете, этот оборотень… а впрочем, называть его оборотнем — значит упрощать ситуацию, ну да ладно. Так вот, он — существо столь необычное, что я практически не смогу воспользоваться в борьбе с ним арсеналом моих самых действенных средств и приемов.

Я снова насторожился:

— То есть?

Он вздохнул:

— Видите ли, глубинная — обращаю ваше внимание — глубинная, а не материальная сущность этого ужасного создания такова, что не человеку, каким бы он ни был, по плечу вступать с ним в прямой астральный бой. Увы, здесь нужен некто того же плана, той же природы, но с положительным энергетическим знаком — некто, кого рядом с нами, к сожалению, нет…

— Как Лорелея? — быстро спросил я и покосился на остальных. Господин М. при этих словах вздрогнул, но, стиснув зубы, героически промолчал. Ян даже не моргнул своим единственным глазом.

— Как Лорелея?.. — задумчиво повторил Горный Учитель. — Да, пожалуй, как Лорелея. Либо же кто-то другой из ей подобных. Так что, сколь ни печально, но нам придется рассчитывать на непосредственный, грубый контакт, главная цель которого — разрушить телесную оболочку Зверя.

У меня заныло под ложечкой.

— И… разрушить ее должен я?

— Нет, — отрубил он. — И не дергайтесь, бога ради! Я же сказал, что всю возможную защиту постараюсь вам обеспечить. Ну а остальное… — в наших руках. Ясно?

Я резко встал:

— Ясно. Идемте!

— Куда? — удивился колдун.

Я тоже удивился:

— Как — куда? В замок, естественно.

Он улыбнулся:

— Да-да, разумеется, сию же минуту отправимся. — И повернулся к задумчиво уставившемуся в какую-то точку г-ну М.: — Сударь, там все готово?

М. встрепенулся:

— Вроде бы да. По крайней мере, так заверил… Ну, сами знаете кто, перед тем как мы с Примасом направились сюда.

— А девушка? — Горный Учитель внимательно посмотрел на меня. — Она как держится?

Его собеседник неопределенно дернул плечом:

— Да вроде нормально, только… Знаете, у меня сложилось впечатление, что она не вполне понимает, что за события должны вот-вот разыграться вокруг нее и ее замка.

Учитель кивнул:

— Догадываюсь, что вы имеете в виду. Нет-нет, она прекрасно все понимает, только в свое последнее посещение Волчьего замка я снизил на всякий случай порог чувствительности ее мозга.

Меня словно током прошибло.

— Вы хотите сказать, что загипнотизировали Каролину?!

Тонкие губы колдуна высокомерно сжались.

— Я не х о ч у это сказать, сударь, — я это с к а з а л. А сделал так ради пользы дела и ее же блага, иначе мадемуазель Каролине было бы непросто в последние перед сегодняшней ночью дни не только следовать моим инструкциям, но и вообще — жить. А теперь… теперь она — почти обыкновенная храбрая девушка, которую не слишком удивляет то, что ей предписано исполнить, и которая все это хладнокровно, и главное — правильно и точно исполняет.

— Но послушайте… — растерянно пробормотал я. — Вы же могли внушить ей многое…

— Мог.

— И внушили?

— Кое-что — да.

— И чтобы она забыла даже о самом факте существования Лугара и Лилит?

— Да, и это тоже.

— Господи, но зачем?!

Он холодно усмехнулся:

— А для чего бедной девочке помнить о людях — она-то знала их только как людей! — которые неминуемо должны были погибнуть?

Я похолодел.

— А они… действительно неминуемо должны были погибнуть?

— Разумеется. Эта пара была обречена — и не зависимо от ваших героических бдений на дереве возле мельницы.

— Но п о ч е м у они были обречены? — почти выкрикнул я. — П о ч е м у неминуемо должны были погибнуть?.. Нет-нет, я не из жалости, я просто пытаюсь понять. Да, они были оборотнями, но ведь, в конце-то-концов, не одни же они!

— Не одни, — жестко согласился колдун. — Даже грандиозная прошлогодняя чистка не вымела всю эту падаль из здешних краев. Кто-то отсутствовал, кто-то был болен, кто-то по иным причинам не смог явиться тогда на зов Моргенштерна и Карла к Каменной Пустоши…

— И они до сих пор живы? — перебил я.

— Да, сударь, они до сих пор живы. Но они тоже умрут, обязательно умрут — как только придет их час, может даже и завтра. Если, конечно, наше сегодняшнее предприятие будет успешным.

Я покачал головой:

— И все равно непонятно, почему этих иностранцев потребовалось убивать до срока.

Колдун прищурился:

— Что значит "до срока", сударь? И потом, разве вы еще не уразумели, что Лилит и Лугар были разведчиками? А может, и не только разведчиками.

— Как это? — озадаченно проговорил я.

— А так. Они первыми под видом бедных эмигрантов заявились в эти края, и именно тогда всё и началось.

Я снова сел на топчан, потому что ноги сделались тяжелыми.

— Что — всё?!

— Убийства людей, участвовавших в битве у Каменной Пустоши.

— Но разве их убивал не Зверь?.. — прошептал внезапно осипшим голосом я.

Колдун больше не улыбался и не щурился.

— Не исключено, не исключено… Однако при тщательном анализе кровавых событий последних месяцев я пришел к занятной мысли, что в смерти крестьян, садовника, гайдуков покойного графа, да и возможно, его самого, повинен кто-то другой. И только потом, когда, так сказать, черновая работа была в основном уже выполнена, на сцене появился наконец главный герой — Черный Зверь…

И вот тут в голове моей что-то забрезжило.

— Постойте-постойте… — забормотал я. — В одной из книг графа — той, которую он читал незадолго до смерти, — были описаны подобные случаи. И появление на Земле Зверя происходило неоднократно, в самых разных странах и в самые разные времена, после того, как до этого кто-нибудь расправлялся с ведьмами, вампирами или оборотнями. И это было как месть, как наказание!

— Вот именно, — согласился колдун. — А еще…

— Нет-нет, подождите! Что-то очень важное… Вспомнил! Там говорилось, что облик Зверя принимал, как правило, кто-нибудь из своих, из местных жителей… Господи, да вы что, не слышите?!

— Слышу, — рассеянно кивнул он. — Не кричите, я не глухой.

— Но если так… — Я принялся усиленно чесать затылок и ойкнул от боли, наткнувшись на шишку. — Простите, господа, но если так, то возможно… — И осекся, поймав на себе недружелюбный взгляд Яна и — растерянный — М.

А Горный Учитель вдруг резко встал.

— В этом мире все возможно, сударь, — сухо произнес он. — Однако дедукцией займемся в более спокойное время, потому что теперь нам действительно пора отправляться в замок.

Ян и М. тоже встали.

Ну что ж, делать нечего. Но пара колючих мыслишек все равно не давала покоя, и я…

— Слушайте, — упрямо сказал я. — А кто же тогда убил кузнеца? Лугар?

Колдун чуть помедлил.

— Лугар?.. Да, думаю, что Лугар, и скорее всего — в своем нормальном, человеческом обличье. Ну, сударь, теперь всё?

Я замотал головой:

— Последний вопрос. Вы можете хотя бы немного утешить меня насчет мадемуазель Каролины?

Наконец-то он опять улыбнулся.

— Смотря что подразумевать под словом "утешить".

Я махнул рукой:

— Да ладно вам! Мне хочется знать: ее странное поведение в отношении моей персоны — это… ну… обычный ее стиль или же… — И сконфуженно умолк.

Горный Учитель все еще улыбался.

— Знаете, сударь, хотя в подобных случаях и говорят, что лучший советчик — сердце, я, так и быть, принимая во внимание неординарность ситуации, поведаю вам следующее: ни в коем разе не вмешиваясь в основные помыслы и инстинкты многоуважаемой госпожи Каролины, я все же чуть-чуть постарался сделать так, чтобы она сначала вас приютила (ну действительно, не на улице же ночевать!), а потом, когда того потребовали обстоятельства и интересы нашего предприятия, — выкинула из Волчьего замка к чертовой матери.

— Ага, — ухмыльнулся я. — Мне, значит, таких слов говорить нельзя, а вам, значит, можно?

Он тоже ухмыльнулся:

— Ага. Мне можно. Потому что, когда их произношу я, они остаются, как правило, без последствий.

— Понятно, — сказал я. — Еще бы. Ну и, ваше святейшество, на дорожку, насчет т о й с а м о й ночи?

Его черная бровь изогнулась недоуменной дугой:

— Понятия не имею, сударь, какую ночь и в каком контексте вы имеете в виду.

Гм, так я и поверил…

Глава XXII

Не стану говорить, что ожидал, будто la petite* Каролина при виде вашего покорного слуги вцепится мне в волосы, однако и того, что взгляд ее будет столь приветлив и даже лучист, признаюсь, не ожидал тоже. А ведь именно так, разрази меня Зевс, и было. Но впрочем, обо всем по-порядку.

Когда мы выбрались из подземелья, у меня на миг даже перехватило дыхание — настолько все вокруг казалось диким, мрачным и чужим. Нет, я, разумеется, не рассчитывал, что нечистый ночной лес встретит меня нежными звуками райских арф и флейт, однако то, что предстало перед нами сейчас, казалось просто враждебным.

Во-первых, кусты и деревья. Как черные скелеты, остовы и зловеще-костистые громады, они обступали нас со всех сторон и вовсе не собирались расступаться, чтобы дать нам вырваться из этого гнусного ботанического плена. И хотя разумом я прекрасно понимал, что сие — чушь, лишь плод обостренного воображения и что где-то вон там, левее, метрах в ста пятидесяти отсюда, начинается просека, которая ведет к дороге, и к деревне, и к замку, а если двигаться в противоположном направлении, — то к железнодорожной станции, — сердце все равно тревожно сжималось.

Не поднимали настроения и прочие атрибуы сего веселенького местечка — все эти монолиты и мегалиты, дольмены и менгиры, алтари и жертвенники, поросшие вдобавок буйной неприглядной растительностью вполне в духе самых мрачных пейзажей маэстро Сальватора Розы.

И главное, главное — небо.

Небо и… о н а… Луна. Луна, которая словно окидывала сейчас своим круглым белесым оком все под собой. Все, что не успело или не могло скрыться от ее равнодушно-беспощадного взора в эту проклятую ночь.

Нет-нет, я вовсе не воображал, что она, сродни фантастическому живому существу, умышленно и злонамеренно пугала и контролировала нас. Нет, до подобного первобытного анимизма я еще, слава богу, не дошел, — но все же, все же… Знаете, наверное, только в такие вот ночи и начинаешь постигать тот животный ужас, который, начиная с незапамятных времен, вселяли в наших диких предков различные силы и явления (и проявления) подлинной Царицы Мира — Природы. А Луна… Ну что ж, Луна, как и штормы, ураганы, наводнения и извержения вулканов, тоже являлась частью Сущего; мало того — по крайней мере, именно в этот день и час — противной нормальному человеку его частью.

А еще не прибавило мне оптимизма и созерцание оригинального боевого штандарта, который представляла насаженная на высокий шест голова Лилит. То есть, не Лилит, а того монстра, коим она являлась в миг, когда ее настигла самая могущественная и безжалостная противница всего обитающего в этом мире — и людей, и противоестественных выродков с шерстью вовнутрь, зверей дневных и ночных, подлинных и мнимых, — Смерть.

Смерть остановила ход — даже не скажу жизни, но — существования этой твари под личиной Лилит, так же, как и ее отца. Правда, он принял свой конец в облике человека, хотя что это изменило? Да ничего, и он лежит сейчас где-нибудь, погребенный под толстым слоем земли и изуродованный положенными в таких случаях ритуальными действами: с пронзенным осиновым колом или серебряным штырем сердцем, вырванными глазами, выбитыми зубами, а то и просто отрезанной и зарытой в другом месте головой. Думаю, Лугару еще "повезло", а вот дочь его — вернее, то, что от нее осталось, — все еще продолжала пребывать перед нами в образе кошмарной головы кошмарнейшего чудовища: воистину порождения ночи, Луны и самых невероятных и сумрачных бредовых снов.

Но я постарался стряхнуть с себя этот ужас и оцепенение и двинулся вслед за соратниками к импровизированной коновязи, располагавшейся шагах в сорока от входа в подземелье. У коновязи, круглого бревнышка, прибитого концами к соседним деревьям на высоте человеческой груди, нас ждали четыре лошади, уже оседланные и, судя по их довольному виду, как следует накормленные и отдохнувшие. Одну из них я узнал сразу, несмотря на полутьму ("полу" — благодаря Луне, звездам и короткому факелу Яна). Это была та самая, похищенная мною несколько дней назад кобыла.

Я храбро подошел к ней и погладил по загривку. Видимо, кобыла тоже меня узнала, потому что никаких агрессивных действий в ответ на панибратство не произвела, — наоборот: ткнулась в плечо мягкими и влажными губами. Наверное, клянчила подачку, хитрюга, — но у меня как назло ничего с собой не было. Съестного, я имею в виду. Так-то в кармане лежал револьвер, да еще и патроны, но этот гостинец я припас для других животных. А может, и не животных. А в другом кармане лежало кольцо…

С молчаливого согласия коллег я уселся верхом на знакомую и стал ждать, когда они последуют моему примеру. Они последовали, но не сразу. Колдун что-то негромко сказал Яну, и тот, подойдя к жуткой хоругви, вырвал древко из земли. Потом они стянули голову Лилит с заостренного конца шеста, и Горный Учитель сунул этот страшный экспонат в серый холщовый мешок, который приторочил к луке седла своей лошади. Случайно я перехватил взгляд М., обращенный к этой малоприятной процедуре. Он был сродни моему: смесь брезгливости. неприязни, отвращения и — немой вопрос: "Зачем?" Да, похоже, хотя М. и являлся третьим мушкетером в этой оригинальной команде, душа его все же очерствела не так, как у Горного Учителя и Яна. А впрочем, оно и понятно: те двое были, как принято выражаться, подлинными профессионалами своего дела; М. же, невзирая на относительный опыт, продолжал еще, видимо, пребывать, равно как и ваш покорный слуга, в ранге и внутреннем состоянии дилетанта и ученика.

Но ладно. Итак, остальные тоже влезли на своих скакунов (к слову, лошадь Яна оказалась под стать своему седоку — настоящий першерон, способный нести в бой даже какого-нибудь закованного от макушки до пят в броню катафрактария), и мы тронулись в путь. Впереди маленькой кавалькады бесшумными скачками несся умница Примас.

Дорога через ночной лес была не слишком уж волнительной, — я лично ничего т а к о г о вокруг не замечал — однако колдун порой брал в руки мешок с головой Лилит и начинал помахивать этим мешком в самых разных направлениях, точно отгоняя кого-то (или же — что-то), видимо, чудившегося ему в траве, кустах и за деревьями. Я посматривал на эти пассы скептически, но молчал — он вожак, ему виднее.

На мой же, повторю, взгляд, дорога была спокойной: никакая нечисть не объявлялась на нашем пути; лишь изредка подавала жалобно-скорбный голос потревоженная в коротком летнем сне птаха. Мы миновали лес и выехали на степную дорогу, ведущую к деревне и Волчьему замку. Здесь Горный Учитель оставил мешок в покое и предложил пришпорить лошадей, теперь можно. Мы пришпорили и уже вскоре остановились на берегу небольшой реки, той самой, плавное и безмятежное течение которой зачаровывал ровно год назад, возможно, в этот самый час, удивительный и страшный Черный Человек…

В какой-то миг я подумал, что, может, и наш предводитель выкинет сейчас подобный фокус, — очень уж не хотелось мочить обувь, — но он ничего не выкинул: наоборот, уступил место во главе маленького отряда Яну, и тот уверенно направил своего тяжеловоза в реку. Мы последовали строго за ним и благодаря поджатым ногам остались сухими — колдовство не понадобилось. (Примас переправился верхом на Яне.)

При въезде в деревню я точно шкурой почувствовал, как подобрались и напряглись мои спутники. Да и сам я невольно напрягся и подобрался — представьте: та же самая улица, по которой когда-то шествовала зловещая процессия оборотней, ведомая волосатым калекой, те же дома и темные слепые окна… А уж проезжая мимо кузницы, я вообще уронил душу даже не в пятки, а в каблуки.

И знаете, какая еще мысль пришла в голову?

В прошлом году вся деревня гуляла и веселилась — праздновала день… то есть, Ночь Луны — древнее, языческое, сохранившееся с незапамятных времен торжество, прославляющее ее, Повелительницу Тьмы, могучую покровительницу сил Зла на земле. Но сегодня… Сегодня стояла м е р т в а я тишина. Сегодня праздника не было. Почему? Неужели все адепты дьявольских верований тогда погибли и теперь некому творить то действо? Или они загнаны в подполье и "празднуют" там? Или же — и эта мысль была самой неприятной — они сейчас затаились и ждут. Ждут последнего, победного прихода своего нового мессии — Черного Зверя — и вот тогда-то, после его триумфа над проклятыми чужаками, эти славные ребята напируются вволю…

Над деревьями, на фоне усыпанного мириадами звезд неба, замелькали башни Волчьего замка; еще с полсотни метров, мост через ров — и мы подъехали к воротам, которые при нашем приближении заскрипели и медленно приотворились: чуть-чуть, ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель мог протиснуться всадник. Ей-богу, я от всей души понадеялся, что и на остальных участках фронта соблюдалась подобная же предусмотрительность и осторожность.

Мы въехали во двор и спешились. Тотчас появились двое малоприметных, молчаливых людей и, подхватив лошадей под уздцы, увели их на конюшню. А через несколько мгновений на крыльце замка показалась Каролина…

Я уже говорил, что не думал, будто при встрече девушка вцепится в мои кудри, но черт побери! — похоже, она действительно мне обрадовалась или же я ничего не понимаю в девушках.

Она подошла и приветливо кивнула.

Сначала всем:

— Добрый вечер.

Мы тоже приветливо кивнули, и:

— Добрый вечер, госпожа Каролина, — ответствовал за всю честную компанию, светски шаркнув ножкой, колдун, а она… Она, краснея, повернулась ко мне:

— Здравствуйте, сударь!

Я вздохнул:

— Здравствуйте, Каролина, — и по привычке начал искать глазами ее рыжего телохранителя.

Она поняла мои опасения и тихо проговорила:

— Тора здесь нет, он заперт…

И тут в нашу только-только нарождавшуюся, кажется, первую более-менее мирную беседу бестактно вмешался Ян.

— Пока заперт, — многозначительно поднял он вверх свой огромный указательный палец. — Но очень скоро он нам понадобится. — И обернулся ко мне: — Видите ли, сударь, у Тора с Примасом отношения непростые. Нет-нет, речь не какой-то там вражде — оба ведь понимают, что они товарищи, делают одно дело, и тем не менее… — Он помолчал. — Возможно, это своего рода соперничество и ревность.

Я остолбенел:

— Чего-чего?! Они? "Понимают"? "Дело"?.. Вы хотите сказать, что эти, прости господи, собаки что-то соображают насчет того, что здесь творится?!

Ян пожал плечами:

— Ну разумеется, соображают. — И, тоном ниже: — Может даже лучше некоторых людей.

— Постойте, — озадаченно проговорил я. — Так Тор тоже ярчук?

Великан кивнул:

— Конечно! А другим псам в замке сейчас делать нечего. В ожидании решающей схватки со Зверем мы должны были окружить себя только полезными помощниками, сударь.

Я растерянно потер лоб — благо Каролина отошла в сторонку с колдуном — и вполголоса спросил:

— Но как же тогда могли в присутствии этого пса войти в замок Лугар и Лилит? Он же, по идее, их разорвал бы.

Глаз Яна зло сверкнул:

— Еще бы не разорвал! Это я увел его на время ужина в парк, и, пока вы лакомились яствами госпожи Каролины, мне еле-еле удавалось сдерживать его в кустах за прудом.

— Н-да… — проворчал я. — Но зачем вообще понадобилось пускать эту парочку в замок? Нет, я понимаю, что у вас с теми господами, — мотнул головой в сторону разговаривающего с Каролиной колдуна и стоящего чуть поодаль с несколько диковатым выражением лица М., - были свои планы…

— Так точно, сударь, — подтвердил Ян. — У нас были с в о и планы, которые вы едва не сорвали и кое-что пришлось менять. Знаете, мы вообще не собирались беспокоить вас до сегодняшнего вечера — но вас занесло на дерево, это почуяла Лилит, и не вмешайся мы с Учителем, та ночь закончилась бы плачевно.

Я поёжился:

— Но кто же все-таки тогда меня спас? Вы говорили, что не вы.

Он хмыкнул:

— И сейчас говорю.

— Но кто?

Ян покачал головой:

— Всему свое время, сударь. Не переживайте — скоро узнаете всё.

— Хотелось бы верить, — процедил я сквозь зубы. — С кольцом, видите ли, таскайся, а как что объяснить…

— Да, кстати, — перебил Ян. — Где кольцо?

Я хлопнул себя по карману:

— Здесь!

Он удивился:

— А почему вы не надели его на палец?

— Спасибо за совет, — саркастически поклонился я. — Чтоб сожгло руку, когда появится этот ваш Зверь? Благодарю покорно — я лучше так.

Но Ян не был настроен шутить.

— Немедленно надевайте кольцо, иначе мы обнаружим присутствие врага слишком поздно!

Я заупрямился:

— А вдруг мне не удастся вовремя его снять? Вспомните, что было в прошлом году с М.

Он скрипнул зубами.

— Наденьте на мизинец или хотя бы зажмите в кулаке. А с М. было совсем другое. Тогда пришел сам Моргенштерн, в то время как сейчас это будет просто безмозглая и слепая адская машина.

— "Слепая" — в смысле незрячая? — уточнил я.

— "Слепая" — в смысле безжалостная, сударь. Я очень прошу вас: достаньте кольцо.

Ну что оставалось делать? Я подчинился, представляете сами, с каким удовольствием натягивая черное колечко на безымянный палец левой руки, — с мизинца оно слетело бы при первом же удобном для него случае.

— Довольны?

Ян утвердительно наклонил голову:

— Да, только камнем вовнутрь и на какой-нибудь другой палец — средний или указательный.

— А это еще зачем?

Мой мучитель понизил голос:

— В народе, сударь, говорят, что если кто-то надевает на безымянный палец бесовское кольцо, то он вроде как обручается с нечистой силой. А уж ваше-то кольцо — самое что ни на есть бесовское.

Палец я поменял в мгновение ока. И только собрался задать Яну еще один, очень интересовавший меня вопрос, за спиной раздался громкий голос колдуна:

— Время подходит. Все — в замок!

Естественно, все пошли в замок.

Глава XXIII

Эх-х, все же Горный Учитель, избрав меня тайным орудием исполнения своих благородных замыслов, здорово мне польстил: за исключением нескольких эпизодов, связанных, как правило, с присутствием мадемуазель Каролины, никаких особо выдающихся морально-волевых качеств я тут не проявил. Более того — частенько я трусил, отчаянно трусил по поводу и без. Так что, боюсь, колдун крупно промахнулся, сделав меня главным своим союзником в этом вроде бы совершенно невероятном, но, к сожалению, таком реальном предприятии.

Нет, кольцо-то я носил с собой повсюду: сначала в кармане, а теперь вот и на руке, однако что делать с ним — хоть убейте, не мог представить ни на секунду. И знаете, несмотря на умный вид, который напускал на себя Горный Учитель, похоже, и он толком не знал, что и как делать с этим самым Кольцом этого самого Изокарона.

Но впрочем, одно-то он знал совершенно точно: на это черное, с зеленым ледяным камнем железное кольцо он собирался выманить из бог ведает какой чащи или же бездны чудовище, посланное на Землю верховными силами Зла для расправы над людьми. Уточню — некоторыми людьми, в число коих, абсолютно случайно, затесался и я. За что, господи, за что?!

И хотите откровенно? Не исключено, что я даже попытался бы сбежать, если бы… Ну да, если бы не некая известная вам особа.

Вот и сейчас, мы шли коридорами и галереями Волчьего замка, а она, она шла рядом со мной. Ну и как же я мог, по-вашему, сбежать, коли она шла сейчас рядом со мной?

Наконец путешествие по замку приблизилось к концу. Каролина остановилась возле массивной, потемневшей от времени дубовой двери и, повернув голову к Горному Учителю, тихо проговорила:

— Здесь…

Он кивнул:

— Хорошо. — Потом взялся за круглую бронзовую ручку и торжественно возгласил: — Прошу, господа!

Дверь приоткрылась, мы, один за другим, переступили через порог, и я потрясенно замер — т а к о г о я никак не ожидал увидеть даже в Волчьем замке.

Наверняка кто-то из вас читал всякие там рыцарские романы. Наверняка их читал и я, и воображение порой рисовало в голове картины, подобные той, какая предстала пред нами, — но не детской сказкой или плодом живой фантазии, а самой что ни на есть реальностью из реальностей.

Громадный зал. Площадью примерно тридцать на двадцать метров. С высоким потолком, который в скупом свете настенных свечей был неразличим глазу. Я знал, что Волчий замок огромен, однако и представить не мог, что, помимо прочих помещений, в его чреве таится еще и такое.

Что это было? Пиршественный зал для главных многолюдных трапез? Вообразите, сколько гостей можно было бы здесь разместить. Огромный камин, встроенный в дальнюю стену, сгодился бы и для мамонта, а уж зубра, быка или тура — безусловно: он был значительно выше человеческого роста. Стены украшали пыльные головы тех же туров и зубров, лосей и оленей, увенчанные невообразимых размеров рогами. (Представляете, сколько лет насчитывалось этой "коллекции", коли последнего в Европе тура убили более двух веков назад!)

Однако не только головами несчастных травоядных был украшен этот величественный зал. Со стены напротив на нас глядели оскаленные морды волков, медведей и рысей. М-да… либо в старину звери были крупнее, либо для владетелей замка отбирались самые великолепные экземпляры, да только, мысленно приставив к этим головам и зубам все остальное, я искренне содрогнулся — встретить таких страшилищ в лесу было бы не менее ужасно, чем оказаться в смертельных объятиях Лилит. Прибитые чуть подальше головы гигантских секачей-вепрей с почти полуметровыми бивнями радовали глаз не больше, чем клыки и пасти хищников.

Но стоп! Довольно средневекового романтизма! Можно еще долго описывать гулкие каменные плиты на полу и закопченные стены, дрожащие на этих стенах жидкие тени свечей и оттого точно оживающие на мгновения звериные лики, плюс наш благоговейный и почти первобытный трепет от пребывания в этом гранитном мешке. В первую очередь я должен обрисовать этот зал пусть суше — но точнее. Чтобы последующие события были восприняты вами более ясно, зримо и четко.

Итак, громадное пустое помещение: ни столов, ни стульев, ни лавок и проч. Лишь у дальней стены, перед камином, возвышалась баррикада из мешков с песком, и вот за ней были стулья и даже небольшой столик, на котором красовались две бутылки с вином и пара стаканов. Я с грустью подумал, что один стакан, возможно, Горного Учителя, а уж второй-то, увы, без сомнения, мой.

Но самое главное — двери. В каждой из боковых стен, примерно посередине, было по две двери, которые вели… Впрочем, тогда я еще не знал, куда они вели. Но скоро узнал. Очень скоро.

Колдун сунул руку в карман, достал брегет и щелкнул крышкой. Спрятав часы обратно, повернул озабоченное лицо к Каролине.

В ее больших глазах на миг (только на миг) вспыхнула тревога. Тихим ровным голосом она спросила:

— Пора?

— К сожалению…

Девушка наклонила голову:

— Хорошо, я пошла.

Колдун бережно взял ее за руку:

— Идите, милая, и ничего не бойтесь. Главная задача для вас — надежно укрыться и всё. Зная, что вы в безопасности, нам гораздо легче будет сделать то, что нам нужно сделать… — И виновато умолк.

— Да-да… разумеется… — Каролина посмотрела на нас — ну, трудно сказать, как, но, возможно, именно таким взглядом провожают женщины мужчин на войну, — просто я никогда в жизни не отправлялся еще на войну. Кстати, мне показалось, что на моем лице глаза ее задержались чуточку дольше, чем на остальных. Каролина даже немного побледнела, но, тут же взяв себя в руки, сказала: — Храни вас бог… — и медленно пошла к правой стене.

А я стоял и смотрел, как она идет, как открывает дверь. Полшага, шаг — дверь снова закрыта. Скрежет задвигаемого изнутри засова, и Горный Учитель удовлетворенно потер руки:

— Та-ак, считай, четверть дела сделано!

Я прищурился:

— Слушайте, а вы не слишком переусердствовали с ее этим самым… порогом чувствительности, а?

Он ожег меня сердитым взглядом:

— Не слишком! — И вдруг опять улыбнулся: — Не волнуйтесь, когда минует необходимость, барышня снова станет такой, как всегда. — Он повернулся к Яну и г-ну М.: — Очередь за вами, друзья. Откройте ворота и все двери в замке, ведущие сюда, чтобы ничто его не задержало и не направило по другому пути. Сами же вы знаете, что делать.

— Знаем. — И они ушли.

— А… я… мы?.. — глупо спросил я. Глупо потому, что и так было ясно — мы остаемся здесь.

— Прошу! — Колдун протянул руку в сторону баррикады из песка, и я перелез через мешки и спрыгнул внутрь. Он последовал за мной. Я плюхнулся на стул. Горный Учитель тоже сел.

— Скоро? — буквально выдохнул, а не спросил я.

Он кивнул:

— Уже скоро. Вот только бы он успел.

— Кто? Зверь?!

Колдун криво усмехнулся:

— Зверь успеет — не сомневайтесь. Лишь бы успел…

И в этот момент главная дверь, ведущая из коридора в зал, прямо напротив нас, скрипнула. Поскольку освещение было слабоватым, я, мгновенно ощутив очень неприятное покалывание под ложечкой, привстал и испуганно вытаращился в полумрак. Неужели же сейчас перед нами предстанет о н о… некое кошмарное н е ч т о, которое словно по компасу должно найти нас по — не знаю уж чему, — излучению, отражению или же з о в у Кольца этого треклятого Изокарона…

Но нет — дверь приоткрылась, и на пороге возникла человеческая фигура — темная, угловатая и худая. Она на миг приостановилась и, оглядевшись по сторонам, мягкой кошачьей походкой направилась прямо к нам.

Я вздохнул вроде бы с облегчением (потому что это был не Зверь), но и — все равно не больно радостно, потому что это был тот самый "черный человек", который так и остался для меня до сих пор самым загадочным и малоприятным знакомым во всей округе Волчьего замка.

Он быстро подошел к нам, и я трусовато-вежливо приподнялся со стула. Горный Учитель тоже встал и, перегнувшись через мешки с песком, что-то тихо сказал ему, а потом жестом предложил — перебирайся, мол, к нам.

Однако "черный человек", отрицательно покачав головой, стрельнул глазами на дверь, за которой несколько минут назад исчезла Каролина:

— Мне лучше укрыться там.

Горный Учитель пожал плечами:

— Как пожелаете, конечно, но… там девушка.

Наш гость изобразил на мертвенно-бледном лице некое подобие улыбки:

— Полагаете, я могу представлять для нее опасность?

Горный Учитель покраснел:

— Вы неправильно поняли! Я лишь хотел сказать, что…

— Я понял, что вы хотели сказать, — буркнул пришелец. — Не волнуйтесь, с девушкой все будет в порядке. — А я, верите, даже почувствовал маленькое удовлетворение от того, что великий Учитель хоть раз да схлопотал по носу. Ему не повредит.

"Черный человек" резко повернулся и направился к двери. Постучал условным стуком — она приоткрылась, пропуская этого странного типа в темные недра Волчьего замка. На пороге он на миг задержался, оглянулся на нас… Мы тоже смотрели на него. Я до боли в висках вглядывался в это совершенно необыкновенное, непонятное, внушающее порой дрожь, а порою и кое-что похуже лицо. Лицо без единой кровинки на щеках и губах, с такими таинственными и какими-то ненастоящими глазами…

А потом дверь захлопнулась, и от этого громкого стука я встрепенулся, возвращаясь мыслями обратно к своему невеселому положению — подсадной утки посреди свинцового бездонного пруда, на которую из зловещего неба готовится спикировать Смерть…

Покосившись на Горного Учителя, понял, что и его мысли не радужнее моих. Тонкие черты лица нахмурены, колючие глаза сердито уставились на безмолвно оскаленную огромную волчью пасть на стене.

…Бр-р!.. Я невольно передернул плечами — черт, а ведь подобная тварь с минуты на минуту…

— Слушайте-ка, — дрожащим голосом проговорил я. — Но может, это чудище не столь страшно, сколь его, извините, малюют? Ведь Ян уже встречался с ним, и ничего. Нет, конечно, он пострадал, однако и Черному Зверю, судя по всему, досталось?

Колдун посмотрел на меня как на ребенка:

— Да, но когда это было? Понимаете, каждый день пребывания на Земле (а вернее — ночь) делает его все сильнее и сильнее. А уж нынешняя ночь — вообще пик, кульминация его могущества.

— Из-за Луны?.. — прошептал я.

— Из-за Луны, — как эхо повторил он.

И вдруг…

И вдруг я что-то почувствовал.

Но сначала и сам не понял — что…

Однако, видимо, э т о же почувствовал или ощутил какой-то подсознательно-глубинный всплеск в моем мозгу и Горный Учитель. Его сухие пальцы сдавили мне плечо как капкан:

— Что?! Что?..

Прошла еще секунда… две… пять…

И внезапно все стало ясно как божий день — монстр здесь, совсем рядом — Кольцо Изокарона зажглось на моей руке неумолимо-горячим огнем…

Проклятое кольцо зажглось неумолимо-горячим огнем, я вскрикнул, а глаза колдуна сверкнули отраженными в них свечами:

— Что?! Что вы ощущаете?..

И тут всё разом исчезло. Всё — не в смысле замок, Горный Учитель и остальное, а боль и жжение в пальцах. Кольцо снова было холодным.

— Почему молчите? — рявкнул колдун. — Говорите! Он здесь?

Я же как воды в рот набрал. Наконец слабо помотал головой, стряхивая оцепенение:

— Н-не знаю…

— Но вы что-то чувствовали! Что это было?

Я заторможенно развел руками:

— Не знаю… Вроде бы кольцо… Но только на миг, а потом все прекратилось.

Он клацнул зубами и точно ищейка стал озираться вокруг, втягивая ноздрями воздух. Это продолжалось с минуту; на лбу колдуна выступил крупными каплями пот, глаза едва не вылезли из орбит, а дыхание сделалось прерывистым и тяжелым. И — наконец он еле слышно прошептал:

— Близко… Зверь — близко. Но почему не идет в замок? Неужели не слышит зова кольца или что-то его отпугивает, отвлекает?..

Я деликатно помалкивал, обозревая мрачный чертог с темными сводами и зоологическим музеем на стенах. Да и что остается делать несчастной мормышке, пока незадачливый рыбак не находит себе места от того, что у него не клюет? Горевать? Как бы не так! Деликатно помалкивать! Это же, в конце концов, их проблема — ловца и добычи, но уж никак не мормышки.

И вдруг…

И вдруг я почувствовал, что воздух посреди зала сгущается, уплотняется, наполняясь мельчайшими красноватыми искрами и бликами, — так, словно, скручиваясь в непонятные разноцветные спирали и протуберанцы, стремится тем не менее обрести некую относительно устойчивую форму, — то ли усеченного конуса, то ли зыбкого цилиндра. А еще, еще я почувствовал, что виновник и творец этого дива — совсем рядом… К тому же в голове внезапно возникли какие-то непонятные, странные, страшные слова, которые я воспринимал не ухом, но — сознанием (или же — подсознанием)… Слова, которых я не понимал, а только слышал, но и, лишь слыша, — содрогался, потому что ощущал их всем своим существом, — и существу моему слова эти были глубоко п р о т и в н ы.

А потом прямо как в сказке перед нами возникла точно округлая клетка из мельчайшей звездной пыли, и в той клетке…

Ну нет, это уж слишком! В той клетке металась, кружилась, беззвучно ревела… Лилит… Да-да, убитая, мертвая, разделанная, как туша на бойне, лишенная в Каменной Пустоши головы Лилит, которая сейчас снова была передо мной, целая и невредимая, и билась о невидимые прутья своей сияющей клетки, а в вихре ее судорожных теловращений проглядывали то звериные, то человеческие черты.

Я было попятился, но забыл, что пятиться-то некуда, и, по-дурацки оседлав стул, нечаянно смахнул со стола и едва не разбил бутылку с вином.

Горный же Учитель, напротив, скрючившись, словно хищная птица, выдвинулся вперед, и глаза его, острые и беспощадные как кинжалы, буквально сверлили и жгли это кошмарное видение, жгли Лилит, которая корчилась и извивалась, и ее не слышимые ухом жалобные крики, стенания и вопли все равно отдавались где-то в подкорке полукошачьими-получеловечьими стонами.

А колдун зычно проговорил:

— О заблудшая во Зле душа! Ты не человек, но ты и не зверь! Ты не зверь, но ты и не человек! И не будет тебе ни спасения, ни прощения, — но есть Священный Огонь, который может прервать твои муки, коль призовешь посланца того, кому служишь… И если согласишься, то душа твоя станет свободной — свободной в одном: в Смерти. И не будет тогда больше мук и страданий, и навеки воссоединишься ты с Вечностью!..

Внезапно Лилит прекратила свои прыжки и метания. Я понял, что Горный Учитель перестал истязать бедную тварь, — вернее, не саму ее, но ее душу (или астральное тело — как хотите), — в мозгу моем опять воцарилась загробная тишина. Призрак же Лилит теперь только жалобно фыркал да бросал на нас ненавидящие кровавые взгляды, подобно измученной и избитой дрессировщиком в вольере пантере…

А Горный Учитель, протянув к привидению руку, стал бормотать незнакомые, непонятные слова, гортанные и зловещие. Слова эти складывались в не менее непонятные фразы — и вот уже Лилит начала оседать, съеживаться и будто таять в своем мерцающем узилище. И все явственнее и четче сквозь покровы животной личины стали проступать черты человеческие. И когда уже казалось, что дева-зверь вот-вот исчезнет в сверкающей алмазной пыли, ее фиолетовые губы издали утробный и замогильный вопль.

И тогда колдун изящным жестом факира точно выбросил из сухой ладони тонкую как игла нить холодного зеленого огня. И нить эта прошила, пронзила насквозь и чудный цилиндр, и саму Лилит, принявшую уже почти человеческий облик, — и вмиг перед глазами все замелькало, закружилось, зашипело и — испарилось. Исчезло как не было; только мрачные серые стены, мешки с песком и камин для зажаривания мамонтов за спиной.

А еще…

А еще я почувствовал, что не слишком гуманный способ, которым воспользовался Горный Учитель для вызова своего врага, похоже, возымел действие, — моей левой ладони опять стало жарко…

Глава XXIV

…Потом был гром. То есть, может быть, и не гром, а мне только так показалось, — но звук этот, грохочущий, грозный, заполонил на какие-то мгновенья все вокруг.

И — стих.

Чертыхаясь от боли, я сорвал кольцо — и вовремя: с пальца, на котором сидело до того почти свободно, это гадкое кольцо слезло уже еле-еле. Промедли еще немного — и оно бы намертво приросло к коже. Или… к душе?..

Я сорвал Кольцо Изокарона, сунул в карман — и как шелест потревоженных бурей ветвей и листьев вековой дубравы пронесся над нашими головами. И, будто злой ветер загудел-застонал в кронах невидимых высоких деревьев, леденящий слух в о й зародился где-то в глубине, в самой утробе Волчьего замка и — этот ужасный, парализующий волю и сердце вой приближался, и приближение его сопровождалось тяжелым топотом могучих лап и громким стуком и хлопаньем открываемых, а то и сносимых с петель дверей.

И вдруг я понял, что осталась одна, последняя дверь. А спустя миг эта последняя дверь — в зал, в котором находились мы с колдуном, рухнула на пол точно под напором стального тарана, и…

И на пороге возникло о н о…

Я задрожал и попятился.

Горный Учитель не попятился, но тоже задрожал.

Да… если и были на Земле твари страшнее и гаже, то я, во всяком случае, таких не встречал. Но впрочем, это создание ведь и не было порожденьем Земли — оно было порождением Ада.

Черный волк?

Ну, наверное, можно сказать и так, хотя в облике его было понамешано всякого: казалось, у разных, малоприятных для человека существ этот монстр позаимствовал многие и далеко не самые привлекательные черты.

На пороге стояло нечто, ростом в холке не ниже Примаса или Тора, однако гораздо шире в груди, плечах и кости, и от него веяло такой чудовищной, первобытной и первозданной силой, что у меня затряслись, сознаюсь честно, не только поджилки, но и жилы, сухожилия, мышцы и все прочее.

Зверь был покрыт черной, отливающей синевой, как вороново крыло, шерстью. Он стоял, широко расставив мощные, отнюдь не сухопарые, волчьи, а прямо-таки почти львиные лапы. Огромная голова, в которой скрестились черты известных и не известных мне хищников, с оскаленной пастью медленно поворачивалась из стороны в сторону, кроваво-лиловые выпученные глаза точно искали что-то, а полувывернутые, как у быка, черные ноздри вбирали в себя воздух. Да, зверь явно искал. Что? А может, — кого? Увы, этого "кого" я, бедный, знал.

Мы за своим бастионом боялись вздохнуть и пошевелиться, но он нас у в и д е л. И — заревел. И медленно, по-кошачьи, пригнув к полу голову и шею, увенчанную могучим мускулистым загривком, сопя и фыркая как средних размеров паровоз, двинулся к нам.

Онемелыми руками я принялся нащупывать револьвер, позабыв, в какой карман его сунул, но Горный Учитель зашипел:

— Не вздумайте! Пуля его не возьмет. Только рассвирепеет раньше времени!

— Что значит — "раньше времени"?.. — пробормотал я.

И тут…

Точно от удара пинком распахнулась одна из боковых дверей в правой стене зала, и я не успел ничего еще толком осознать, как Примас вихрем набросился на черное чудище и впился ему в горло.

Я радостно вскрикнул, но радость была преждевременной. Зверь еще ниже припал к земле, резко мотнул головой — и пес как тряпичная кукла отлетел обратно к стене. Правда, он тотчас снова вскочил и кинулся на врага, но и эта атака оказалась бесполезной: Черный Зверь стоял посреди зала как каменная скала, а бедный Примас вновь вынужден был отступить, с раной на плече.

Распахнулась вторая дверь — и вот уже рыжий дог мертвой хваткой вцепился в ухо страшилища, а Примас попытался оседлать его с другой стороны…

Не знаю, я, конечно, не знаток собачьих боев, хотя ради интереса и посещал их, будучи в Англии. Так вот, мне казалось, против этих двух собак, против дружного совместного натиска животных, каждое из которых весило под сотню килограммов, не устоит даже лев — тем более волк, пусть даже самый страшный, самый свирепый…

Черный Зверь — устоял!

А впрочем, разве он был волком? Нет, конечно же, нет! От ударов его лап псы летели на пол, но снова вставали. Его клыки рвали их плоть, и через несколько минут, которые мне показались часами, и Примас и Тор были все в крови, с располосованными спинами и боками, и только чудом никто из них не получил еще более тяжелых ран.

Под каменными сводами зала стоял невообразимый хрипяще-надсадный рык, и я, невольно увлеченный этим кошмарным сражением, даже позабыл на время все свои страхи и вскочил, перегнувшись через мешки с песком, дабы не упустить ни единой мельчайшей детали этого жуткого боя.

На счастье для наших собак, Зверь не отличался подвижностью и стремительностью: естественно, сравнение условно, но он своими чуть замедленными движениями чем-то напоминал слона. И он почему-то больше оборонялся, нежели атаковал, имея, впрочем, в своих перемещениях вполне явную цель — он хотел пересечь зал и добраться до нас с колдуном.

А может, только до меня?

А может, — только до кольца?..

Собаки же, невзирая на раны, постоянно преграждали ему дорогу: рвали, трепали, отвлекали и покуда удерживали на безопасном для нас расстоянии.

Однако еще через пару минут стало ясно, что долго это не продлится. Шкура зверя была точно сыромятной, а на лапах он держался так крепко, что ни разу не оказался на полу, и главное — на нем не было крови, а значит, сил еще оставалось в избытке. И я вдруг вспомнил слова Яна: "Это просто безмозглая, слепая и безжалостная адская машина…"

— Господи! — схватил я за руку колдуна. — К чему это бессмысленное издевательство?! Ну разве не видите, что Тор и Примас уже при последнем издыхании, а чудовище выглядит таким же свежим, как в самом начале?!

— Да идите вы!.. — Вырвав руку, он достал из кармана маленький свисток. Приложил к губам — и посреди хрипа и рыка раздалось словно тонкое-тонкое серебристое журчание весеннего ручейка.

И на мгновенье все замерли. И собаки, и Зверь. А еще через мгновение наши бедные псы как зачарованные, роняя на пол клочья пены с морд и капли крови из ран, мирно потрусили каждый в свою дверь. Чудовище их не преследовало: оно проводило собак совершенно равнодушным взглядом, а потом снова уставилось на нас.

У меня опять похолодело внутри. Нет, ну нельзя же воспринимать каждое слово буквально! Ведь теперь у нас не осталось вообще никакой защиты!

И тогда…

И тогда журчание свистка колдуна раздалось вновь. И открылась третья дверь, а на пороге…

Смутные воспоминания сумбурным калейдоскопом промелькнули в моем мозгу, а Горный Учитель вдруг бросил в тишину непонятные гортанные слова…

И тут я вспомнил!

И прошептал:

— З о л о т о й Б а р с!..

…"Золотой Барс" почти распластался на полу, прижав треугольные уши к голове, а его зеленые с желтыми крапинами глаза не отрываясь смотрели на Зверя. Приоткрылась пасть, обнажая розоватые десны и клыки, огромные клыки цвета слоновой кости, к которым с красного языка тянулись тоненькие паутинки слюны…

А потом он зарычал, и я мгновенно узнал этот рык. В голове замельтешили жуткие события той, уже, казалось, далекой ночи, когда я задыхался под деревом возле мельницы в смертельных объятиях Лилит и какая-то сила оторвала меня от нее, а после… Господи, так вот кто был моим спасителем!..

Черный Зверь все так же неподвижно стоял посреди зала — верные собаки не дали ему приблизиться к нам ни на шаг. И теперь он с тупым любопытством глядел кровавыми глазами на нового противника, который, повинуясь безмолвному приказу повелителя, медленно, как змея задевая брюхом каменные плиты пола, даже не выходил, а выползал ему навстречу, снова преграждая дорогу к нам.

(Знаете, я действительно затрудняюсь объяснить, почему это создание было "заторможенным". Не исключено, ответ все в том же определении Яна: "безмозглый". То есть, Зверь не был "живым" и не был "существом" в обычном понимании, а своего рода — "автоматом", "запрограммированным" и нацеленным своим адским создателем на решение конкретных задач и для которого не существовало посторонних эмоций и чувств. По-моему, даже во время боя с собаками он не испытывал к ним злобы. Да, он рвал, грыз и сбивал их с ног, но лишь потому, что они мешали ему приблизиться к нам.

А точнее — ко мне.

А точнее — к кольцу.

Да, Зверь был труп! Зомби! Мозг его был атрофирован, а значит, в нем не было места и чувствам. К тому же он, видимо, совсем или почти совсем не ощущал боли. А если не ощущаешь боли, то к чему злиться?)

Но как бы там ни было, а сейчас перед Черным Зверем был враг более серьезный, и, похоже, он это понял. Тем более что первый же стремительный бросок барса обернулся для него неприятностью. Большая кошка, как пятнистая молния, взмыла над полом и уже в следующее мгновенье оседлала Зверя, вонзив клыки ему в загривок.

И тут-то, быть может, впервые, чудище издало действительно вопль боли, н а с т о я щ е й боли. Оно еще обескураженно стояло на месте, словно недоумевая, как это могло произойти, а клыки барса вонзались в шею все глубже и глубже, и наконец — наконец-то! — показалась к р о в ь. Е г о к р о в ь!

От радости я закричал. Закричал, как маленький мальчик, который, попав в беду, увидел, что будет спасен…

Но радость была преждевременной. Черный Зверь с неожиданным проворством рухнул на спину, подминая под себя барса, и тому только чудом удалось вывернуться в последний момент. Зверь все же помял бока нашему защитнику, однако замешкайся барс хоть на долю секунды, он обязательно сломал бы ему позвоночник.

И вот теперь ярость и злоба выплеснулись наконец из страшилища полной мерой. А может, то была не злоба, а оно "включило" таки свои силы на полную катушку. Теперь Черный Зверь напоминал уже не волка, а вепря — страшного, громадного вепря, который прет напролом, сметая на своем пути все, и остановить которого не в состоянии никто и ничто кроме смерти.

И "Золотой Барс" дрогнул…

Нет-нет, он и не думал сдаваться или спасаться бегством — настолько велик был в нем дух воина, а также чувство преданности и любви к хозяину, — однако уже через минуту шкура его окрасилась отнюдь не золотыми, а алыми пятнами — крови. Он все чаще оказывался на земле, правда, тотчас вставал, — но с каждым разом все медленнее и медленнее, а верного шанса вцепиться своими смертоносными клыками в горло или же глаза и морду противника Черный Зверь барсу, увы, больше, не предоставил. Вдобавок костяк и мускулатура кошки были хотя и гибче и эластичнее, но в чистой, грубой, напористой силе явно уступали "слепой и безмозглой" мощи оборотня.

И тогда…

Да нет, "тогда" ничего такого особенного, что привело бы в дальнейшем к тому, к чему привело, я еще не почувствовал. Я почувствовал только страх, дикий страх за свою жизнь, потому что на моих глазах рушился последний редут, отделявший Зверя от нас, от меня, от Кольца… Но вот через несколько томительных мгновений, которые растянулись, казалось, до глубины вечности, я ощутил вдруг что-то еще… нечто такое, чему не могу дать рационального объяснения даже сейчас, а уж в те минуты, когда в лицо мне смрадно дышала сама Смерть, — не мог тем более.

…Говорят, в критические моменты перед мысленным взором человека проходят многие события его жизни — главные и незначительные, ослепительно-яркие и давно забытые. Что кольнуло меня тогда?.. Почему?.. И не было, не было в смятенных мыслях моих ни романтики, ни лирики, ни трогательных воспоминаний о близких, а было…

Знаете, это здорово смахивало на абсурд, на непонятные завихрения безмолвно вопящего о спасении сознания, но я "увидел"…

Да-да, можете удивляться сколько угодно, однако я словно оказался внезапно опять в дядюшкином, заставленном и заваленном всякой галиматьей кабинете, и старик… старик что-то мне говорил.

Но что?..

И вдруг…

"…А вот то, что нам сейчас, кажется, нужно… По-моему, где-то здесь… Да, здесь, нашел! Слушай: "Изготовить во время четвертого положения Луны кольцо из черного железа. Вставить темный изумруд. Выгравировать на камне следующее изображение… Окропить раствором золы и серы и окурить сожженными волосами. Магические свойства кольца, — внимание, племянник! — способность превращаться в зверей, птиц и гадов (положив кольцо в рот). Магическое слово: ИЗОКАРОН. Адепты кольца: Синбук, Дагон, Антессер. Ну как, племянник, это уже теплее?.."

— Теплее, — прошептал я. — Теплее…

И тут каменный пол точно заходил ходуном. В голове метались еще какие-то обрывки мыслей — почему Ян и М. не выпустят на помощь барсу собак? Почему сами, в конце концов, да и этот их самонадеянный Учитель не помогут бедным животным?!

Но где-то в глубине сознания я понимал, почему. А может, и не понимал — во всяком случае, сформулировать внятно эти свои ощущения никак не мог. А что мог? Что я — черт меня раздери совсем! — мог?!

— …Изокарон… — снова забормотал я как в бреду. — Изокарон… Синбук… Дагон… Антессер…

Перед глазами поплыл красный туман, сквозь рваные клочья которого я видел финал (без сомненья — уже финал) битвы Черного Зверя с барсом… Но одновременно я видел и ощущал и нечто иное…

Горный Учитель отшатнулся от меня как от прокаженного и, расширив глаза от ужаса, закричал:

— Нет! Не смейте!..

Но почему он кричал и чего испугался? Я же не сделал ничего такого — просто медленно, очень медленно сунул руку в карман.

— …ИЗОКАРОН… Синбук… Дагон… Антессер…

…Какое же оно горячее, это проклятое кольцо! И как от него жарко! И — б о л ь н о…

— …Синбук… Дагон… Антессер…

— Не-е-ет! — снова резанул по ушам истошный крик. Но уже — дальше, отстраненнее, глуше.

— …Дагон… Антессер…

…Неужели это шипит слюна?! И язык… Как жжет язык!..

— …Антессер…

Мой затуманенный взгляд, словно что-то ища, словно выбирая себе игрушки, скользнул по паноптикуму на стенах и — точно из глубины сознания славная детская песенка… Хотя какая же она детская, и какая, к дьяволу, песенка?! Как это? Как это там?.. "Miszka su lokiu abu du tokiu… Miszka su lokiu abu du tokiu…"

И вот уже улыбается со стены дободушная мохнатая морда. И вот уже вслед за ней улыбаюсь и я сам.

"… Синбук… Дагон… Антессер…"

…Это очень странное чувство. Чувство, что ты начинаешь смотреть на мир другими глазами, — с о в с е м д р у г и м и.

Что происходит? Во-первых, все становится не таким "цветным", а во-вторых… Да нет, не во-вторых, — а в третьих, в пятых, десятых!

Оказывается, мир наполнен запахами — сотнями, тысячами, миллионами запахов, о существовании которых ты раньше не подозревал. А потом… Потом у тебя почему-то начинают деформироваться кости — с хрустом, треском и болью — и ты кричишь… Однако с удивлением (насколько позволяет удивлению боль) сознаешь, что, оказывается, не к р и ч и ш ь, а издаешь нечленораздельные звуки, совершенно не подобающие джентльмену в приличном обществе. Но сознаешь недолго — ровно до момента, когда внезапно начинаешь расти, и вскоре оказывается, что раньше ты был маленьким-маленьким и только теперь стал большим-большим, а потому имеешь наконец полное право издавать звуки, которые тебе хочется, — тем паче что тело начинает покрываться густой бурой шерстью, руки и ноги — тоже, и — ба! — это уже не руки и не ноги, потому что вместо ногтей из пальцев выламываются вдруг кривые длинные когти, а сами пальцы… гм… да, пальцами их можно именовать отныне с большой натяжкой: не то что "Лунную сонату" — "Собачий вальс" не сыграешь! А впрочем, как играть, если слуха, музыкального слуха уже нет, а рот… то есть, не рот, а громадную пасть распирают резцы, клыки и коренные зубы совсем иного калибра, чем раньше… И вот — ты хочешь развести от изумленья руками, — а разводишь огромными лапами, украшенными десятидюймовыми когтями, да еще вдобавок ревешь так, что все вокруг в ужасе затыкают уши и разбегаются куда глаза глядят.

…Горный Учитель не заткнул уши и не разбежался — бежать ему было некуда. Зато замерли как вкопанные и "Золотой Барс", и Черный Зверь, когда, расшвыривая как пушинки мешки с песком, я всей своей гигантской тушей вывалился за баррикаду.

Барс был ближе ко мне и, должно быть, решил, что уж теперь-то ему точно крышка. Однако, роняя на пол остатки одежды, лопнувшей в самом буквальном смысле слова по всем швам, я, насколько можно втянув когти, врезал ему такую оплеуху, что он, взмыв по кривой траектории в воздух, приземлился уже рядом с хозяином, который крепко схватил своего израненного любимца за кожаный ошейник и бледными, трясущимися губами стал что-то бормотать, успокаивать и гладить дрожащими руками залитую кровью морду барса.

И тогда я обернулся к Черному Зверю…

Глава XXV

…И тогда я обернулся к Черному Зверю…

И он уже ждал меня.

Даже не ждал — он напал. Потому что был зверем.

Н о и я у ж е т о ж е б ы л з в е р е м…

…Сопя и ловя раздувающимися ноздрями пропитанный потом и кровью воздух каменного мешка, я бросился навстречу врагу. Все мои члены в тот момент действовали совершенно не зависимо от сознания, и, наверное, в этом тоже была моя удача — потому что сознание, ч е л о в е ч е с к о е сознание отныне было мне ни к чему.

Встав на задние лапы и взревев как самый настоящий шатун, я встретил прыжок, нацеленный мне в горло, ударом когтистой лапы по черепу оборотня. Да, явно и увы, теперь его реакция была в полном порядке. Он ухитрился, уже в полете, каким-то непостижимым образом изменить направление, и мои когти успели только снести часть мохнатого скальпа вместе с половиной уха с его лобастой башки. И хотя сила удара была велика, Зверь, падая по весьма замысловатой траектории, все же изловчился вцепиться зубами в мою правую лапу, и, невзирая на толстую шкуру и косматую бурую шерсть, я почувствовал, что мышцы свело судорогой.

Я снова зарычал, и это был рык уже не только ярости, но и боли. Проклятый оборотень впился в меня как клещ, и я рухнул на все четыре лапы, пытаясь подмять его под себя, сломать спину и одновременно разорвать ему шею. Однако чертов вервольф оказался проворнее — вовремя разжав челюсти, отпрянул в сторону, и теперь мы снова стояли друг против друга и ревели, рычали, брызжа слюной и кровавой пеной, словно настоящие дикие звери, хотя…

Я уже говорил, что вместе со своим чудным превращением внезапно обрел воистину новое, не объяснимое простыми и обыкновенными словами видение окружающего. И вот теперь я в и д е л, ч у я л в своем кошмарном противнике не только зверя… Однако ведь и я был не только зверем — и на миг мне показалось, что в его застланных животной ненавистью и болью глазах, в о л ч ь и х глазах, мелькнуло вдруг что-то не только волчье… Полуоторванное левое ухо его, вместе с изрядным лоскутом кожи, болталось, открывая розовато-красную в багровых прожилках плоть, плоть, на вид вроде бы живую, но живую ли на самом деле? И тогда…

Поверьте, сейчас мне трудно об этом говорить, мне мерзко о том вспоминать, но я вдруг почувствовал, что запах и вкус крови — м о е й п е р в о й к р о в и! — постепенно затмевают рассудок и разум. Медленно, но верно я переставал быть человеком не только внешне, но что ужасно — и внутренне, в самой глубинной своей сути. Однако возможно, тогда это и было нужно, иначе…

Иначе навряд ли я смог бы, руководствуясь лишь человеческими реакциями и инстинктами, отразить атаку Зверя, направленную мне в глаза. Ослепший, я был бы совсем беспомощен, и ему ничего не стоило бы расправиться со мной в два счета — но я успел… Успел разинуть пасть так широко, что клыки, готовые врезаться мне (извините) в морду, врезались в мои клыки, и, вероятно, одной из последних тогдашних моих разумных мыслей была — только бы не выронить из пасти проклятое кольцо из черного железа с темным изумрудом! — Кольцо Изокарона…

Скрип, треск и скрежет… Осколки наших зубов вперемешку со слюной и кровью посыпались на пол, но, простите за сомнительный юмор, — моя пасть оказалась шире, а клыки крепче. Черный Зверь отпрянул, роняя на жуковую шерсть груди багровые сгустки сукровицы и слизи, — и вот тогда-то, по-моему, впервые в его красновато-лиловых глазах замельтешили искорки страха — страха дикого животного перед более сильным и свирепым противником. А я…

А я действовал дальше уже как машина. Слепая злоба затмила вмиг не только остатки человеческого рассудка, но даже и осторожность и осмотрительность зверя. Теперь я жаждал лишь одного — крови. Я почуял его кровь, я вкусил ее, я уже был опьянен ею как вином, и, медленно приподнявшись на задние лапы, я навалился на него к а к м е д в е д ь.

А он встретил меня к а к в о л к. И не знаю, справился бы с таким волком обычный медведь. Но наверное, единственное, чего не учел его проклятый творец — то, что созданию его придется встретиться не с обычным медведем, ибо теперь я, как и он, — б ы л о б о р о т е н ь…

Удар моей лапы отшвырнул его к стене. Но видимо, от таких пустяков он и правда не чувствовал боли и подобные оплеухи были ему не страшны. Его надо было не мять и бить — его надо было просто уничтожать, уничтожать физически, сразу или же постепенно.

…Возможно, у кого-то другого получилось бы "сразу". У меня, увы, — "постепенно". Когда длинные кривые когти сорвали как чулок кожу и шкуру с левой лапы Зверя, он завизжал и попытался отскочить в сторону, однако мышцы и сухожилия уже оказались надетыми на мои когти как на вертел и малейшее движение причиняло ему еще большую боль. Следующим моим действием было уже форменное изуверство: я подтянул правой лапой к себе упирающееся изо всех сил, состоящее словно из стальных пружин тело и рванул зубами ухо — то самое, которое и без того висело на тонком лоскуте кожи. Через секунду это ухо, вместе с кровавыми придатками, я выплюнул на пол.

Теперь он стоял, вплотную притиснутый к моей груди, на задних лапах, точь-в-точь как собачка в цирке, и я, не медля, вонзил растопыренные когти своей левой лапы ему в брюхо. Глубже… еще глубже… еще… — и рывок вверх…

Дымящиеся внутренности стали медленно вываливаться на каменные плиты, но этого мне было уже мало. Я выдернул правую лапу из его сухожилий и мышц и "веером" пропахал по глазам — из-под когтей брызнули слезы и кровь, а завыл он так, что мне стало радостно-радостно, и радость эта, требуя выхода, переполнила все мое звериное существо, рванула моими клыками его черное горло и, перемалывая гортань, добралась до первых позвонков. Кровь из перекушенной артерии, мертвая кровь, небыстрым фонтаном устремилась наружу — то есть, на меня, опьяняя и будоража еще больше, — но черт побери!..

Но черт побери — это уже был конец. Конец Черного Зверя — и он не мог уже даже завыть, не мог исполнить свою последнюю, прощальную песню, Песню Смерти. Он только что-то там булькал и клокотал оборванным горлом, а тело все сильнее (и бессильнее) обмякало в моих объятиях.

И тогда я — Я!.. — все еще не выпуская из лап уже фактически труп, труп искалеченного, изорванного в клочья, изувеченного и ослепленного врага, задрал окровавленную морду к потолку за неимением неба — и завыл, зарычал, заревел свою песнь, Песнь Победителя…

Ах, как я торжествовал! И как инстинктивно и подспудно жалел, что не вижу сейчас гнусного ока е ё, проклятой Царицы Ночи, чертовой Повелительницы Тьмы, ублюдочной Белой Богини… Я урчал, и топтал лапами, и рвал когтями черное месиво на полу главного зала Волчьего замка, и мне… мне было этого уже мало — я жаждал еще крови, я жаждал еще битвы… Но с кем?! С кем?..

Залитый кровью Зверя, я юлой закружился на месте и увидел вдруг маленькое двуногое существо, прячущееся за мешками с песком и прижимающее к себе другое существо — с четырьмя лапами, достойными уважения клыками и когтями…

А вот и еще двуногие — испуганно выглядывают из каменных нор, с трудом удерживая на привязи захлебывающихся в лае поджарых тварей… Подходят! Все, все подходят!..

Я радостно взмыл на задние лапы, трубно взревел, вызывая новых врагов на бой, и вдруг…

Тонкая, бледная тень отделилась от противоположной стены и бросилась мне навстречу. От такой наглости я оторопел и невольно остановился, озадаченно замотал башкой, грозно заворчал…

А она была уже совсем рядом — теперь мне ничего не стоило достать ее одним броском лапы, одним ударом когтя, но что-то… ч т о — т о вдруг замедлило, удержало этот бросок, этот удар… Точно парализованный какими-то невидимыми, но крепкими путами, я, сконфужено порыкивая, затоптался на месте и… почувствовал легкий укол в спину. Легкий и слабый, как укус комара, но от которого стало вдруг тяжело дышать, а глаза, не в силах удержать тяжесть век, начали слипаться и будто проваливаться в бездонный колодец…

Я снова рыкнул, но еле услышал этот собственный рык — так, словно пискнула мышь. А потом… Потом все вокруг завертелось и закружилось — и я, как придавленный огромной каменной глыбой, гулко грянулся всей своей тушей оземь.

Глава XXVI

И возможно, последняя.

Как пишут в подобных случаях, на этом хотелось бы поставить точку, однако окончательную точку (а может, и не одну) ставить пока рано. А посему — еще немного терпения…

Я проснулся на роскошной постели, в роскошной спальне, расположенной явно не в подземных казематах Волчьего замка либо Каменной Пустоши, потому что через окно в комнату вовсю били яркие солнечные лучи, которые и разбудили меня, начав что было жару сечь по глазам.

Радуясь солнцу и чему-то еще (толком все никак не мог сообразить, чему именно), я приподнялся на локте, но, ойкнув от боли, шлепнулся обратно в пуховые объятья кровати. И только тут почувствовал, что все тело ноет. Ноет так, словно меня долго и старательно молотили руками, ногами и прочими подсобными средствами по всем наиболее важным органам. И тогда я бережно и аккуратно принялся исследовать себя на предмет выявления особо болевых точек.

Таковых, кроме перевязанной правой руки, оказалось три. Первое — саднила нога, и, откинув одеяло, я увидел, что правая икра перебинтована. Второе — прилично покалывало под левой лопаткой, и там я нашел нашлепку медицинского пластыря. И последнее: у меня зудели и ныли зубы. Почти все без исключения. А поковырявшись пальцем во рту, я обнаружил, что пара клыков малость обломаны.

Но это все ерунда! Главное — в душе и рассудке царили кротость и смирение, — как у невинного младенца. Я лежал и дивился: господи, да как хорошо-то! В смысле — и за окном хорошо, и в комнате хорошо… А все зловещие проблемы последнего времени куда-то улетучились.

Но впрочем, ненадолго.

Минут через десять в комнату вошел Горный Учитель. Я лучезарно его приветствовал — он меня тоже, однако не столь лучезарно. Потом Горный Учитель занялся приведением в порядок моего организма, и к концу этого, не всегда гуманного процесса я почувствовал себя уже настолько сносно, что довольно легко встал с постели и смог приступить к утреннему туалету. Повязки на руке и ноге и пластырь под лопаткой пока, правда, остались на месте, но мой эскулап заверил, что дня через три все заживет и там, вот только по поводу зубов по возвращении домой придется обратиться к дантисту.

Потом был завтрак, который принес в спальню Ян и тотчас же снова ушел. Ну а после завтрака Горный Учитель вкратце поведал мне, что произошло накануне, — и я оцепенел. Дело в том, что, сам по себе или же его заботами, да только я практически ничего не помнил из событий минувшей ночи: с самого ее начала и до момента, когда отравленная стрела, пущенная из духовой трубки милым Учителем, угодила мне в спину и погрузила в здоровый и крепкий сон.

Теперь же в мозгу будто щелкнуло — и я вспомнил. Однако сперва все-таки поинтересовался, что значит "отравленная" и что за гадость была на конце стрелы?

Но колдун утешил:

— Не бойтесь, не кураре. Наконечник был смазан снадобьем из смеси нескольких растений, которое никакого вредного эффекта для организма не несет. Снотворное, обыкновенное снотворное.

Я вздохнул:

— Но похоже, очень сильное?

— Это да, — согласился он. — А думаете, другое вас бы угомонило?

Я не стал развивать эту скользкую тему и деланно-равнодушно спросил:

— Так значит, то… м-м-м… чудище мертво?

Он кивнул:

— Мертвее не бывает.

— И… это я его?..

Какое-то время Горный Учитель молчал, преувеличенно внимательно изучая свои отнюдь не шаманские, а вполне цивилизованные ногти. Потом, по-моему даже как-то виновато, покачал головой:

— Знаете, в задний след каяться, конечно, легко, но в случившемся, в том числе и с вами, вина прежде всего моя.

Я деликатно запротестовал:

— Ну что вы! Что вы!

Однако он затряс головой еще энергичнее:

— Нет-нет, сударь, я проявил преступную самонадеянность — решил, что если не ярчуки, то уж барс непременно справится со Зверем. К сожалению, я недооценил врага — и вот что в итоге вышло…

— А что вышло-то? — "удивился" я. — Нет, разумеется, не скажу, что пережил вчера самые счастливые мгновения в своей жизни, но ведь постоянное ожидание кошмара было еще хуже. Зато теперь все позади!

Колдун нервно потеребил кончик своей щегольской эспаньолки.

— Дай-то бог, дай-то бог, будем надеяться… — И вдруг вскинул на меня пронзительный взгляд: — Но послушайте, вам-то как пришло в голову то… гм… то, что вы сделали?!

Я рассмеялся. Тоже нервно.

— Ох, не поверите! Дело в том, что если кольцо положить в рот и произнести заклинание…

Он нетерпеливо махнул рукой:

— Это я прекрасно знаю и без вас, а себя виню в том, что в горячке последних событий это как-то вылетело у меня из головы. Но откуда — уж не знаю кто меня забери! — об этом известно вам?!

Я ответил как ребенок:

— Дядя сказал.

— Кто?!

— Мой дядя. Которому, кстати, вы отправляли письмо. Он был первым, к кому я пошел проконсультироваться насчет кольца, и дядюшка прочел мне короткую популярную лекцию о магических кольцах вообще и Кольце Изокарона в частности. Также он несколько просветил меня на предмет личности ее законного, так сказать, владельца.

Горный Учитель изумленно вытаращился на меня:

— И вы запомнили формулу?!

Я хмыкнул:

— Ничего я тогда не запомнил! Просто, когда припекло, вся эта мерзость пришла на ум сама собой. Плюс голова медведя на стене, плюс "Локис"…

— Какой Локис? — встрепенулся колдун.

— Тот самый, — хмуро буркнул я. — Из книжки. Какой же еще?

— Мало ли, — хмуро буркнул и он. — Есть другой. Настоящий…

— Нет-нет, — сказал я. — С настоящим покуда не знаком, но вот что любопытно: наверное, где-то подспудно во мне сидела мыслишка, что победить такое чудище может только зверь, который, как бы это выразиться… Нет, прототип которого в реальной жизни сильнее его.

— М-да-а…

С минуту молчали мы оба.

Потом я тихо спросил:

— Это было ужасно?

Он ответил еще тише:

— Это было более чем ужасно. Мне приходилось попадать в разные переделки, но такого я не забуду никогда.

— Я тоже, — признался я. — Правда, все это до сих пор видится, как в тумане, вспоминается, как во сне…

— А это и было во сне, — улыбнулся Горный Учитель. — По крайней мере, для вас. И закончился тот сон, когда мы с помощью кочерги разжали ваши челюсти и с трудом нашли, извините, в пасти кольцо. Счастье еще, что вы его не проглотили во время всей этой кутерьмы. Иначе дело приняло бы куда более оригинальный оборот.

— Представляю, — проворчал я. — Тогда вам пришлось бы посадить меня на цепь и усиленно кормить, а потом… — И махнул рукой.

Он усмехнулся:

— Что-то вроде того. — И опять посерьезнел: — Нет, это действительно было жутко. Яну и М. повезло — они видели только финал…

— А Каролина?! — Словно удар током прошиб меня вдруг. — Каролина… видела? Ну ради бога, скажите, ведь я же смутно помню что-то такое!

Колдун ободряюще похлопал меня по плечу:

— Не переживайте, сударь. Госпожа Каролина — храбрая девушка. Конечно, она испытала потрясение, но теперь уже все в порядке. И вообще, для нее гораздо хуже…

— Что?! — вскричал я.

Он поморщился:

— Об этом позже. А сейчас вы должны спать.

— Да я уже выспался! — возмутился я. — Не хочу спать!

Но он мягко взял меня за руку, пристально посмотрел в глаза и подвел к дивану.

— Ложитесь.

— Не хочу спать, — уже почему-то не так возмущенно повторил я. — Вы слышите — н е х о ч у!..

И — уснул.

А когда проснулся, всё вокруг было другим. Вроде бы и таким же — но смутное ощущение тревоги и грусти сжимало горло и волновало всё больше и больше.

Потом пришел М., попросил меня встать и молча ожидал, пока я оденусь в новую одежду (видимо, бр-р, покойного владельца Волчьего замка), — моя пришла в полную непригодность в процессе… гм… трансформации.

Потом он так же молча отвел меня в столовую, где за накрытым столом сидели Ян и колдун. Каролины не было, но это меня не слишком встревожило: я решил, что девушка легла спать, — за окнами снова было темно.

Мы налили в бокалы вино, и господин М. торжественно произнес какой-то маловразумительный тост — вроде бы как поздравление с избавлением от опасности с примесью наилучших пожеланий всем присутствующим.

Я осушил свой бокал до дна и жадно набросился на еду. Остальные почти не последовали моему примеру — очевидно, в отличие от меня не проспали весь день и имели уже возможность и время утолить и голод и жажду. Я же старался за четверых, а когда, окончательно насытившись, тяжело отвалился от стола и только хотел было завязать хоть какую-то, пусть самую банальную, но все ж таки соответствующую ситуации беседу, Ян вдруг поднялся во весь свой гигантский рост и, положив могучую длань мне на плечо, сказал:

— Идемте, сударь.

— Куда? — удивился я и вопросительно уставился на колдуна.

Тот молчал.

— Идемте, — повторил Ян. — Это недалеко и не займет много времени.

Я собрался было вспылить, так как вовсе не жаждал после сытной трапезы, да еще и с побаливающей при ходьбе ногой тащиться куда-то на ночь глядя. Однако хмурые лица моих сотоварищей явно говорили о том, что "пылить" не стоит. И я подчинился.

— Ну что ж, — преувеличенно бодро воскликнул я. — Раз надо, значит, надо! Пошли…

Мы покинули столовую, проследовали по полутемному коридору и спустились по лестнице вниз. Выйдя на парадное крыльцо замка, я увидел во дворе двух оседланных лошадей. Одну узнал и обреченно заковылял к ней.

Когда деревенская околица осталась позади и слева от дороги вдруг показались едва различимые силуэты крестов и надгробий, я беспокойно заерзал в седле. Когда же морды лошадей едва не уперлись в эти самые кресты, я просто окаменел. А тут еще как назло чертовка Луна вылупилась на нас бельмом своего мертвого глаза, да и прихвостни-звезды холодным, ледяным блеском вгоняли в душу отнюдь не радость и тепло, а лишь холод и лед.

Ян спрыгнул с седла. Я волей-неволей последовал его примеру, и мы привязали лошадей к старому, полузасохшему дереву, одиноко доживающему свой век у обочины дороги. Потом Ян зашагал между могил и крестов в глубь кладбища, и я, кляня про себя все на свете, прихрамывая и спотыкаясь в темноте, поплелся за ним.

Внезапно он резко остановился, и я чуть не ткнулся носом ему в спину.

— Тсс… — приложил Ян палец к губам и, протянув руку вперед, тихо проговорил: — Дальше пойдете один.

— Но… — попытался возразить я, однако Ян не очень вежливым жестом оборвал готовый вот-вот вырваться из моих уст поток озадаченных словоизлияний.

— Дальше вы пойдете один, — непреклонно повторил он. — Скоро всё поймете. Сначала шагов пятьдесят вот по этой тропинке между могилами, потом будет небольшая поляна, а потом… В общем, вас встретят.

— Кто?! Кто меня встретит, Ян? — настороженно вытянул я шею.

Он покачал головой:

— Всё! Больше не произнесу ни слова. Через минуту узнаете сами…

И я зло и раздраженно махнул рукой и пошел в направлении, которое указал одноглазый. М-да, не сказал бы, что этот ночной поменад доставлял мне удовольствие, — силуэты деревянных крестов, ветхих и относительно "свежих", каменные плиты надгробий с выбитыми датами рождений, смертей и именами лежащих под ними людей, людей самых разных, живших и умерших и в незапамятные времена, и совсем недавно…

Я невольно вздрогнул, подумав, что, возможно, на этом деревенском погосте покоятся и останки тех, кто нашел год назад свой страшный конец у Каменной Пустоши, — о с т а н к и о б о р о т н е й…

Так, вот поляна. Что дальше?

И вдруг…

— Сударь, — раздался негромкий голос — тихий-тихий, но и необыкновенно отчетливый одновременно: словно над землей прошелестела невидимая листва.

— Кто здесь? — Я испуганно завертел головой.

И тогда…

Знаете, честно говоря, я думал, что после кошмара, пережитого накануне в Волчьем замке, после моего чудовищного колдовского перерождения и совершенно фантастического, не укладывающегося в сознании нормального человека боя с Черным Зверем все мои негативные и ирреальные приключения закончились…

Увы, если бы!

От высокого и раскидистого как шатер куста бузины шагах в десяти — двенадцати от меня бесшумно как тень отделилась темная худая фигура, и я вновь услышал т о т г о л о с:

— Здравствуйте, сударь. Простите, что пришлось потревожить, но…

— Что — но? — прошептал я, затрепетав, потому что всегда испытывал безотчетный страх при виде этого человека. Я испытывал этот страх с того самого, первого раза, когда встретил его в кузнице, рядом с полуобгоревшим трупом кузнеца, и подумал, что он убийца. И даже потом, когда узнал, что эта странная, непонятная личность на нашей стороне и более того — видимо, это именно он все последнее время выслеживал Черного Зверя и в конечном итоге выманил его из берлоги и вынудил появиться в Волчьем замке, — я все равно не мог заставить себя относиться к нему, не знаю даже, как сказать, — лояльно, что ли?

А еще…

Смутные воспоминания беспорядочно роились в моей голове. Что еще?.. Ведь было же, было нечто такое, из-за чего мое беспокойство, связанное с этим удивительным типом, никак не проходило.

Я мучительно старался вспомнить — каковы, ну каковы причины моего волнения?

Но не мог.

И тогда он…

— Сударь, — еле слышно сказал он. — Помните, во время нашей первой… то есть, не первой, а второй встречи, когда мне пришлось ночью в лесу, после вашего выдворения из замка, прочесть небольшую лекцию о всякого рода… м-м-м… нечисти, я обмолвился, что потом, возможно, попрошу о небольшом одолжении?

Я вспомнил. Это вспомнил.

— Ну-у… — осторожно протянул я. — Речь вроде о чем-то таком заходила, однако…

Он грустно улыбнулся:

— Извините, сударь, но время пришло, и сейчас не были бы вы так любезны сделать одну вещь…

И верите, даже еще не зная, какую именно, я задрожал.

А он — это почувствовал.

И сказал:

— Слушайте, я не собираюсь играть в кошки-мышки. Догадываюсь, что вызываю не самые светлые эмоции и чувства, но, к сожалению, кроме вас обратиться мне не к кому. Не буду вдаваться в детали, замечу лишь, что ни господин М., ни тем более Ян и особенно Горный Учитель н е м о г у т сделать то, о чем я сейчас покорнейше попрошу вас. Даже не попрошу — я буду умолять, потому что время подходит…

Сейчас или никогда… Знаете, а эта избитая фраза порой довольно верно отражает суть того либо иного момента. Так вот: сейчас вы можете сделать меня в каком-то смысле счастливым, а точнее — просто у с п о к о е н н ы м и у м и р о т в о р е н н ы м… — Он помолчал. — Если же… Если же вы откажетесь, то духу моему будет уготована жалкая и, увы, опасная для людей участь — навсегда остаться меж землей и небом и никогда не обрести покоя. А вот телу…

И тут…

И тут я вспомнил еще один разговор — с колдуном. Его рассказ о воскрешении мертвецов, свой, тогда вроде бы мимолетный вопрос — не проделывал ли он сам нечто подобное в окрестностях Волчьего замка, — и уклончивый ответ.

И кажется, я…

— Но позвольте, — волнуясь и запинаясь, заговорил я. — Если догадка моя верна, именно Горный Учитель должен, просто обязан…

Резкий, отрицательный взмах тонкой, невесомой руки:

— Я повторяю: он — н е м о ж е т! Если бы это касалось обычного… гм… человека — дело другое. А я…

— А вы? — напрягся я. — Что — вы?..

Он опустил голову.

— М е ч е н ы й… — прошептал он. — Я — м е ч е н ы й о б о р о т н е м…

И тогда меня прорвало.

— Да кто же вы, черт побери?! — заорал я.

Его бледное лицо исказила судорожная гримаса, и он скрипнул зубами…

— Кто?..

И внезапно я всё понял.

Я понял всё — и кто был сейчас передо мной, и что этот несчастный хотел.

И мною почему-то вдруг овладело полнейшее спокойствие и даже какая-то апатия.

— Хорошо, — кивнул я. — Где?

Он молча ткнул пальцем вправо, и я увидел невдалеке разрытую могилу, кучу земли и — низенький крест. Рядом на траве лежала лопата. Не говоря больше ни слова, я повернулся и пошел к могиле…

Через несколько минут я снова вышел к дороге, где ждал Ян с лошадьми. В безмолвной тишине протянул ему острый и тонкий серебряный штырь, на половину длины покрытый темной густой кровью.

Ян взял его и сунул за голенище сапога, а меня внезапно жутко вырвало прямо на куст притулившегося у обочины дороги чертополоха.

Глава XXVII

И теперь уж точно последняя. Больше я не хочу и н е м о г у расписывать в деталях и подробностях то, что случилось со мной в Волчьем замке. Только самое основное, самую суть.

Когда утром я снова не увидел за завтраком Каролину, то был озадачен уже не шутку — тем более что помимо главного (надеюсь, понимаете, что я имею в виду, — мои чувства и… даже самые серьезные помыслы в отношении этой девушки), на мой взгляд, вся наша компания находилась теперь в довольно двусмысленном положении: в замке фактически хозяйничали Горный Учитель и Ян; они отдавали какие-то распоряжения каким-то неизвестным, не виданным мною раньше людям и были озабочены буквально всем — вплоть до самой пошлой и прозаической хозяйственной жизни поместья. И через два часа я не выдержал.

Через два часа я поймал во дворе за рукав Яна и весьма резко сказал:

— Послушайте, я, конечно, понимаю, что роль моя в спектакле закончена и я здесь больше не нужен. Так вот, я собираюсь уезжать и перед отъездом хочу увидеть госпожу Каролину.

— Да? — как-то странно буркнул Ян.

— Да, — отрубил я. — Но ее почему-то нигде не видно. Что вы скажете на это? Я могу, в конце концов, с ней встретиться?

Он покачал головой:

— Нет.

— Как — нет?! — поразился я. — Что вы имеете в виду? Она не хочет?

Некоторое время одноглазый молчал. Потом, морщась, подергал себя за отросшую седую бороду и проворчал:

— Она не сможет, сударь.

— Но почему? — воскликнул я.

— Да потому, что она уехала.

— Уехала?! — потрясенно вымолвил я. — Уехала… Но куда?

Ян опустил свой глаз долу.

— Не знаю.

— Не верю, — зло проговорил я.

Он пожал плечами:

— Да и не верьте! Однако я действительно понятия не имею, куда отправилась госпожа Каролина. — Он помолчал и нехотя добавил: — Правда, мне, кажется, известна причина ее внезапного отъезда.

Я схватил его за руку:

— Так говорите же! Для меня это исключительно важно…

С минуту его глаз буравил меня пронзительным взглядом. Потом Ян повернулся и бросил через плечо:

— Идемте!

И мы пошли.

Мы вошли в замок, поднялись на второй этаж, и Ян, миновав несколько дверей с левой стороны коридора, толкнул пятую или шестую. Комната как комната, ничего особенного: обычная маленькая гостиная с диваном, креслами, секретером и прочим. Ян остановился посреди комнаты, а я непонимающе огляделся по сторонам.

— Ну и? Слушайте, что-то до меня не доходит.

Ян протянул руку:

— Смотрите. — И я увидел на небольшом резном столике в углу чью-то фотографию в рамке. Подошел поближе…

Со снимка на меня смотрело лицо мужчины. Примерно моего возраста, может, чуть старше. Бледный, взгляд напряженный, а в глазах не то грусть, не то… страх.

— Кто это? — спросил я, ставя фотографию на место. — Кто это, Ян?

Мой провожатый дернул щекой.

— Последний граф Батори. Последний владетель Волчьего замка.

— Тот самый? — догадался я. — Э-э-э… покойный… м-м-м… жених Каролины?

Ян кивнул:

— Тот самый, сударь, тот самый.

— Но… — Я с трудом подбирал слова, адекватные моим мыслям, которые, впрочем, тоже были далеко не самыми ясными. — Но Ян, я что-то не вижу связи!

Он уже снова был у порога.

— Скоро увидите. Следуйте за мной…

Мы опять спустились на первый этаж, потом вышли во двор, а потом Ян повел меня к каким-то хозяйственным постройкам, одна из дверей которых вела в подвал или заброшенный погреб, — в общем, что-то в этом роде. Подвал был глубоким — метров, наверное, шесть или семь, и по сравнению с царившим наверху летним теплом здесь было по-настоящему холодно.

Перед нами возникла еще одна дверь, и я вопросительно уставился на Яна.

Он нахмурился:

— Вы хотели узнать, почему госпожа Каролина уехала, не простившись с вами?

— Д-да… — с трудом проговорил я, еле ворочая непослушным языком. — Д-да, хотел… — И внезапно понял, что не хочу уже ни этого, ни чего иного.

— Тогда войдите. — Ян указал на дверь, а сам отступил назад.

И я вошел…

Я вошел и увидел на груде колотого белоснежного льда тело. Обнаженный труп мужчины — молодого мужчины, приблизительно моего возраста. Вообще-то я никогда не считал себя слабонервным, но сейчас…

Выглядел этот человек ужасно. Кожа с его левой руки была содрана почти полностью за исключением пальцев, и красновато-белая плоть, полуприсыпанная мелкими осколками льда, резко контрастировала с почти чернотой избитого и издавленного до синевы остального тела. Живот несчастного был разорван от паха до солнечного сплетения, и обрывки внутренностей торчали наружу. Горло словно перекушено гигантскими клещами, а все туловище исполосовано длинными резаными (так мне показалось) ранами…

Задрожав как осиновый лист, я перевел взгляд выше — о господи! — у покойника отсутствовало левое ухо, а кожа с половины черепа была снесена точно бритвой. Но все равно, все равно в облике его было что-то знакомое. И вдруг…

И вдруг я в с п о м н и л…

И — п о н я л…

И — закричал, завыл, зарыдал…

А когда не осталось уже сил ни на крик, ни на рыдания, мне внезапно пронзительно отчетливо сделалось ясно — с Каролиной мы не должны увидеться н и к о г д а…

Я зашел в библиотеку проститься с Горным Учителем. Вещи уже лежали в бричке, и кучер скучал на облучке.

Колдун, видимо, прекрасно понимал мое состояние (кое, впрочем, совсем не трудно было угадать по лицу). Он отложил книгу и встал навстречу:

— Мне очень жаль, сударь, что все так получилось…

И умолк.

— Мне тоже очень жаль, — сдержанно проговорил я. — Прощайте, сударь, но последний вопрос. Теперь кольцо у вас. Что вы собираетесь с ним делать?

Он неуверенно пожал плечами:

— Еще не знаю.

Я удивился:

— Но… тот несчастный говорил, что оно должно наконец завершить свой земной круг.

Колдун вздохнул:

— Именно об этом я сейчас и думаю. Я знаю, что обязан его уничтожить, но как? Как?! — если оно практически бессмертно?

— Выкинуть, утопить в реке, закопать в землю, — уныло предложил я.

Горный Учитель покачал головой:

— Бесполезно. Если помните, год назад некая дама по имени Лорелея бросила кольцо в ночном лесу — и что же? Оно почти тотчас всплыло вновь, и хорошо еще, что в конечном итоге попало в руки людей, а не… наоборот.

Я невесело усмехнулся:

— Попало-то оно попало, да только какую и кому это принесло пользу?

Он нахмурился:

— А вот здесь вы неправы. Во-первых, с его помощью Земля избавлена от Зверя, а во-вторых… Понимаете, одно то, что не Лугар и его премилая дочурка, да и еще кое-кто, а мы воспользовались силой кольца, — уже успех…

— Но признайте, весьма относительный, — донеся от двери надтреснутый, скрипучий голос, и мы изумленно оглянулись.

…Бывало, бывало в моей жизни всякое — однако потрясения, подобные этому, я испытывал редко. На пороге библиотеки стоял и, подслеповато щурясь, пристально смотрел на нас… мой дядюшка, собственной персоной.

— Дядя! — воскликнул я и простер к нему руки, но старик зыркнул таким чужим и холодным взглядом, что руки я сразу же опустил. А еще… а еще я внезапно почувствовал… Не знаю! Не знаю, ч т о я почувствовал, но удивление и даже какая-то детская радость, вспыхнувшие в душе в первый момент, столь же моментально и улетучились, хотя я все еще никак не мог понять, почему. П о ч е м у?..

А старик, очень быстро для своего почтенного возраста и обращая на меня внимания не больше, чем на стол или стул, подошел к Горному Учителю и что-то тихо сказал.

Тот, побелев, отшатнулся и испуганно замотал головой.

Тогда дядя заговорил более настойчиво и внезапно, точно вспомнив о чем-то важном, хлопнул себя по лбу и, достав из кармана какой-то небольшой предмет, показал колдуну. Это была овальной формы металлическая бляшка с выгравированным на лицевой стороне странным значком. У меня в голове промелькнуло, что, кажется, я видел уже где-то подобное изображение. Но где? И когда?..

А Горный Учитель несколько мгновений напряженно всматривался в этот удивительный знак — и вдруг словно без сил рухнул в кресло.

Ей-богу, я ничего не понимал. Я был поражен, ошарашен, я хотел что-то сказать — потребовать от обоих каких-то объяснений, но колдун дрожащими руками вытащил платок и, промокая вспотевший лоб, с трудом проговорил, обращаясь ко мне:

— Сударь… оставьте нас, пожалуйста, на пять минут наедине.

— Н-но… — Я попытался что-то промямлить, однако дядя снова так посмотрел на меня, что я мгновенно решил подышать свежим воздухом. Уходя, слышал за спиной приглушенные голоса, но, как ни старался, не смог разобрать ни слова.

Слоняясь вокруг брички, я все пытался сообразить, что же это такое происходит? Д я д я з д е с ь! Зачем? Почему? И отчего он такой странный?

Огляделся по сторонам. Но где же Ян и г-н М.? Небось опять возятся со своими собаками!..

И тут дверь замка распахнулась и на пороге показался Горный Учитель. Он был один. По лицу его блуждала странная, вымученная улыбка, больше похожая на гримасу. Он быстрыми шагами подошел к бричке и, тяжело дыша, сказал:

— Уезжайте. Немедленно уезжайте!

Хотя это я, в принципе, и собирался сделать, но…

— Почему?! — изумился я. — Слушайте, что это вообще означает? И где дядя?!

Он вскинул на меня полубезумные глаза:

— Какой "дядя"!

— Как какой? — опешил я. — С которым вы только что так мило беседовали, что даже выставили меня за дверь.

Некоторое время колдун смотрел полностью отсутствующим взглядом. Потом тихо проговорил:

— Он ушел. — И еще тише добавил: — Я отдал ему кольцо…

— Что?! — обомлел я.

Горный Учитель безучастно повторил:

— Я отдал ему кольцо. И он ушел…

Я был поражен.

— Но почему? И на кой, простите, черт ему это кольцо?!

Колдун тряхнул головой, кажется, понемногу начиная приходить в себя.

— Послушайте, молодой человек, я не знаю, что вы там несете про какого-то дядю! Это был о н… И я отдал кольцо е м у. Я не мог не отдать, понимаете?

— Понимаю. То есть, нет! Ни дьявола не понимаю! Кому — е м у? Кто — о н?..

Горный Учитель вяло пожал плечами:

— Как — кто? Разумеется, Изокарон…

…Больше я не сказал ничего. Из меня вдруг точно выпустили воздух. В голове загудело, зашумело, и я как пьяный полез в бричку, забыв обо всем на свете. Я так и не попрощался с Яном и господином М. и даже не сказал до свидания Горному Учителю. И только когда колеса брички загрохотали по перекинутому через ров мосту, я оглянулся и с ненавистью бросил последний взгляд на стены, зубцы и башни проклятого Волчьего замка…

ПОСТСКРИПТУМ

И — несколько слов в заключение.

Когда я вернулся домой, то оказалось, что мой старый дядя умер, оставив мне, согласно завещанию, свою кунсткамеру и библиотеку…

Когда через неделю я случайно встретил на улице полицейского инспектора — того самого, — он сделал вид, что мы незнакомы, и с преувеличенно равнодушным выражением на лице поспешно прошествовал мимо…

Когда через месяц на одной из светских вечеринок меня попытались познакомить с молодой гостьей из провинции мадемуазель Каролиной Шварценберг, мы оба бежали друг от друга как от чумы…

Когда через полгода я все-таки подготовил к изданию и напечатал под названием "Луна — Солнце мертвых" записки покойного приятеля г-на М., весь тираж, за исключением нескольких сигнальных экземпляров, сгорел в пламени пожара в типографии…

Когда через год я поставил жирную точку в собственном опусе с рабочим заглавием "Кольцо Изокарона", мне захотелось повеситься, потому что накануне я получил письмо без обратного адреса и имени отправителя, в котором лаконично сообщалось, что Горный Учитель пять дней назад был разорван на куски собственным "Золотым Барсом" во время путешествия по Литве. Но зачем его занесло в Литву? Неужели решил повидать графа Шемета?..

И последнее. Ежели вы, многоуважаемый читатель, выглянув в окно, увидите, что Луна в полнолуние светит так же ярко, как и всегда, то это означает, что на Земле постоянно будет происходить ровно столько несчастий и бед в настоящем и будущем, сколько их было в прошлом.

А впрочем, иногда может случаться и что-то хорошее. "И лебеди, и мор — от одного творца…" — так, кажется, сказал некий мудрец.

Верно сказал…

Content

Кургузов Юрий Кольцо Изокарона

Кургузов Юрий Кольцо Изокарона

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

ПОСТСКРИПТУМ