Кургузов Юрий

Возвращение Скорпиона

Кургузов Юрий

Возвращение Скорпиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Рассказ мой начинается, как начинаются вообще все лучшие русские сказания: был я, признаться, выпивши…

А.П.Ч.

Глава первая

Если человек идиот, то это, как известно, надолго. Но, к сожалению, это не только надолго, а еще и нехорошо. В первую очередь — для самого идиота.

К чему я? Да к тому, что ежели у тебя проблемы с тормозами, то к добру это не приведет.

Нет, ну вот посудите сами — кой леший дёрнул меня вчера устроить поход по местам боевой славы? (Это я так называю незапланированные (в отличие от запланированных, чинных и вполне благопристойных) визиты в район моего детства, которые оригинальностью программы обычно не отличаются. Ничего оригинального не намечалось и на сей раз.

И ведь что обидно — начинался-то вечер как у всех нормальных людей — я выгулял Джона по полному графику, в который уже раз насмотревшись и наслушавшись в наш адрес самых полярных проявлений чувств и реакций народонаселения, — от сияющих при виде "собачки" восторгом детских глаз до злого бормотанья старух.

Короче, я вывел и ввел Джона, а вот потом, чёрт, будто обухом по затылку: на дворе темень уже, добрые люди спать ложатся, а меня понесло — купил пару пузырей, свистнул тачку и — "Гони, шеф!" В родные, тэк скэ-эть, пенаты.

Ну а дале дело ясное. Забрел к одному другу, второму… Естественно, выпили, естественно, не хватило, естественно, пришлось добавлять…

Нет, вообще-то встречаться с приятелями детства и юности — это здорово! Мы и попили, и попели, и повспоминали — от самых первых рыбалок до самых первых девчонок, однако… Однако жены, как ни крути, всегда остаются женами, и в некий, весьма, впрочем, смутно определенный момент я смекнул, что пора закругляться.

И закруглился. Вышел на улицу, закурил и только собрался было ковылять к остановке, как увидел движущуюся навстречу фигуру, непринужденно размахивающую бутылкой.

Историческая встреча состоялась аккурат под фонарем. Я, понимаете сами, был уже не вполне в себе. Он, как оказалось, тоже. Он учтиво попросил сигарету. Я не менее учтиво дал. Потом он попросил зажигалку и поставил бутылку на землю, а прикурив, вдруг сделал ответный широкий жест, нетрудно догадаться, какой.

Стакан был у него в кармане, и мы пристроились возле только-только начинающего покрываться маленькими листочками куста сирени у одного из многочисленных, прекрасно знакомых мне еще с детства заборов. Слово за слово, разговорились, сейчас точно и не скажу о чем — так, бодяга всякая. Когда пузырь подошел к концу, я был уже почти "у последней черты", а вот он… М-да-а, теперь-то припоминаю, что выглядел он куда бодрее меня. Я же…

Я же, распираемый и изнутри и снаружи самым невозможным великодушием, внезапно предложил продолжить пикник, хотя времени было уже около двух ночи.

Но мой новый товарищ вздохнул и сказал:

— Бабок нет.

Разумеется, я возмутился:

— Об чем речь?! Как нет — немеряно! Теперь я угощаю! — И помахал "лопатником".

На него это произвело сильное впечатление, и он заговорщицки зашептал:

— Зашибись! Давай, есть тут клёвое местечко, два шага, там и возьмем…

— Давай, — благодушно угукнул я как дурачок. — Возьмем…

Мы тронулись в путь, и по дороге я пылко-увлеченно рассказывал сопляку (на вид ему было лет двадцать пять — двадцать семь супротив моих сорока с хвостом), какие интересные и насыщенные детские, отроческие и юношеские годы протекали у меня в этих чудесных краях, тыкал пальцем в темные окна небольших частных домов и пафосно вещал: "А между прочим, вот здесь живет (или жил, или жила) такой-то (или такая-то)…"

Новый знакомец вежливо кивал, улыбался и поддакивал, сказав, что сам-то он, к сожалению, не местный, на что я покровительственно хлопал его по плечу и нес ахинею типа "главное, чтоб человек был хороший".

И вдруг он резко остановился возле низенькой старой калитки.

— Сюда.

Я глупо удивился:

— Да-а?! Странно… Слушай, но ведь раньше здесь, кажется, жил… Чёрт, забыл, кто раньше здесь жил!

Он покачал головой:

— Не знаю. Мы с мужиками тут иногда собираемся. — Помолчал и негромко добавил: — Ну так что? Идем или… боишься?

И то был первый, тихий-тихий и еще почти неслышный звоночек. Я хоть и пьяный, однако на секунду насторожился — что значит "или боишься"? — и кажется, даже чуть напрягся.

По-моему, он напрягся тоже. А я стоял, и затуманенные мозги работали туго, со скрипом, словно пудовые жернова. Первая мысль — оторвать хлопцу бошку да и топать до дома до хаты. Но тут же — вторая: а за что, собственно, ему ее рвать? Выразился не так? Человек пригласил в гости, из лучших побуждений…

Да-да, наверняка из лучших.

Я пьяно кивнул:

— Погнали. — И — вечный заскок: — А гитары там нет?

Он заверил:

— Найдем.

Больше я не колебался и, скрючившись как вопросительный знак, шагнул в низкую калитку. Однако, налетев в почти кромешной тьме на старое ведро, которое с грохотом покатилось к кустам, прошипел:

— Твою мать!.. — И обернулся к новому знакомому: — Э-э, брат, а ну-ка давай первым. Я тут ни хрена не различаю!

Мгновенье помедлив, он пошел по дорожке вперед, кажется, пару раз опасливо оглянувшись. Вообще-то он был на голову ниже меня, хотя и достаточно широкий в плечах. Гм, достаточно для чего? Чтобы врезать как следует?

По небольшому саду мы петляли чуть ли не минуту. Я то и дело спотыкался, однажды едва не упал, ругаясь сквозь зубы, но наконец путешествие закончилось: мы вошли в маленький коридорчик небольшого дома с темными окнами. Провожатый, пошарив по стенке рукой, включил свет и сказал:

— Ну, это… разуваемся.

"Звонок" номер два? Разуваться в почти хлеву! Но что делать? Переться в чужой монастырь со своим уставом, точнее, в своих ботинках?

Я разулся. Он тоже. Мы преодолели еще один коридор, уже внутри дома, и завалили в комнату. Он щелкнул кнопкой, и единственная слабенькая лампочка, свечек на сорок, робко осветила наше новое пристанище.

Я почти и не помню, что там и как выглядело. Вроде старый диван, вроде стулья… Стол был? Да, стол был, и на нем стояли бутылки три или четыре водки, столько же стаканов и пара тарелок с немудрящей закуской. (Во, а брехал — выпить нету!)

Мы сели и хлестанули водки. Потом еще. И еще…

Вот кажется, после третьей я снова поплыл. Теперь уже капитально. Что за базар пошел, и не помню. Правда, после — некоторый просвет: я начал требовать гитару, заявляя, что желаю петь песни своей молодости, и удивляясь, что он не желает петь песни своей.

Вроде он встал:

— Подожди.

И вроде вышел.

А я начал ждать и ждал, покуда едва не уснул. Но наконец дверь открылась, и в комнату вошли четверо. Первый — уличный мой собутыльник, а вот другие…

Похоже, с этого самого момента я и начал понемногу трезветь. Трое "новеньких" — тоже годиков по двадцать пять каждому — были ребята крупные. Примерно с меня ростом, а один даже повыше. Мы познакомились, но в силу слабого умственного состояния имена их я сразу забыл. Пареньки гладкие, упитанные как хорошие кони, коротко стриженные — остального не помню…

Хотя нет, помню. Честное слово, встречу на улице — не узнаю, но вот глаза помню: холодные, одновременно и настороженные и самоуверенные глаза… Н-да-а, не мудрено, что я начал трезветь.

Один разлил водку по граненым стаканам. Стукнулись, выпили. Мозги мои снова начали подёргиваться туманом, и я малопослушным языком пробормотал:

— Ну… а это… гитару?..

— Гитары пока нету, — развел руками первый знакомец. — Глянул на часы. — Щас принесут.

Я тупо кивнул:

— Аг-га… — а про себя все ж таки отметил множественное "принесут". Ох, не слишком ли много на мою бедную голову новых "друзей" собирается…

А они тем временем негромко о чем-то переговаривались. И мне вдруг ужасно захотелось домой, к Джону. Спал бы в теплой постельке или телевизор смотрел…

А потом я вдруг подумал: не грохнуть ли их?

Подумал — и понял: не грохнуть. Сейчас не грохнуть. Кабы во мне бултыхалось хоть на полкило меньше, — а так чувствовал, что успею зацепить максимум одного. Да и то — если не растянусь на полу как мешок.

Они же постепенно переключали внимание на меня. Я решил на всякий случай прикинуться еще пьянее, нежели был на самом деле, и, сунув в рот сигарету не тем концом, попытался прикурить фильтр. Высокий презрительно усмехнулся и, совершенно не скрываясь, спросил у "маленького":

— Значит, точно он?

Тот кивнул, а я промычал:

— Мужики, где сортир? — и попробовал подняться, однако сосед слева надавил на плечо, и я кулем осел обратно.

— Погоди, отец, щас еще врежем и будет тебе сортир?

Все заржали, и я тоже, хотя теперь было уже совсем не смешно. Гадство, такое приключилось со мной первый раз в жизни: балда вроде чего-то соображает, а вот все остальное — хоть на свалку выбрасывай. Неужели в водку что сыпанули? Но пили-то вместе, из одной бутылки. А может, в стакан?

Все четверо уже держали свои граненые в руках и внимательно смотрели на меня. Ё-моё, влип… И поделом — нечего бабками размахивать неизвестно перед кем! Нет, но что обидно — прищучили-то не чёрт знает где, а в самой что ни на есть родимой сторонке…

Я потряс чугунной головой и вцепился в стакан, едва не выплеснув водку на стол. Поморщившись, опрокинул содержимое в глотку и…

Нет, я понимаю, что дальнейшее не очень-то красит меня как мужчину и человека, однако что делать? Когда не действуют руки и ноги, приходится работать тем, что осталось, — мозгами. Конечно, и они работала весьма относительно, но кое на что их все же хватило. Едва последние капли "огненной воды" упали мне на язык, я уронил стакан и, отчаянно замычав, зажал ладонью рот.

— Эй, дядя, ты чё?! — рыкнул сосед справа.

А я с трудом поднялся на плохо слушающихся ногах и судорожно замахал свободной рукой. Меня повело к двери, и я врубился плечом в притолоку. Рядом моментально выросла фигура одного из "новеньких", однако, видать, настолько несчастный и убедительный был у меня вид, что он секунду спустя брезгливо отшатнулся и подтолкнул меня в коридор:

— Чеши в сад!

(Гм, сам знаю, что в сад!..)

Совершенно искренне обтирая боками стены, я вывалился в предбанник, влез в ботинки и, ступив во двор, побрел как медведь, не разбирая дороги, туда, где вроде должна была находиться калитка.

Слава богу, там она и находилась. Под ноги снова попалось и загремело в ночи проклятое ведро. Выйдя наконец через калитку на улицу, я сунул руку в карман и вытащил нож. Нажал на кнопку, с щелчком выскочило лезвие…

Ну, шакалы, теперь давайте! Давайте по-одному… Хреново, правда: башка гудит, руки словно чужие — но ничего… Ничего-ничего, ребятки, уж как-нибудь постараюсь. Уж я вам устрою…

Увы — я никому и ничего не устроил.

Устраивать было некому и нечего.

Они так и не появились. Наверное, махнули на меня рукой, не желая устраивать на тихой улочке кавардак.

Я простоял под звездами и луной минут десять. Хмельная муть в голове начала понемногу рассеиваться, и в нее (голову, не муть) полезли новые конструктивные мысли. Я подумал, а не зайти ли к живущему неподалеку знакомому — расспросить, что за типы? Но по зрелом размышлении решил, что не стоит — домочадцы не поймут. Лучше уж завтра…

Ну, завтра, так завтра. Сложив и сунув обратно в карман нож, я поплелся вверх по улице к трамвайной остановке. Трамваи-то, ясно, еще не ходят, но машины-то хоть какие-нибудь ездят наверняка?

Машины ездили.

Они ездили, и одна доставила меня до дома. Лифт, зараза, не работал, и, весь выжатый и очумелый, я кое-как доплелся до своего пятого этажа. А там еще с минуту промучался с ключами.

За дверью меня встретил Джон. Судя по его довольно-сонной морде и мятому, как из задницы, покрывалу, опять, собака, спал на диване. Ну и ладно: осоловелый и расчувствовавшийся, я вдруг сентиментально порадовался, что дома меня встречает хоть кто-то.

Даже если этот "кто-то" и всего-навсего Джон.

Выведя его с грехом пополам на пять минут на клумбу, я улегся в постель и, кляня собственную дурь в самых распоследних выражениях, неожиданно нашел себе алиби — "Весна…"

Однако, почти уже уснувшего, меня внезапно посетила иная, куда более здравая мысль: "Весной-то нормальные люди другим занимаются! А тебя, дурака, куда понесло?.."

Глава вторая

Естественно, пробуждение было убийственным. Ежели бы оно не было таковым, это было бы неестественно. Я приоткрыл один глаз — нехорошо. Другой — еще хуже. Закрыл оба и начал осторожно поднимать то правое, то левое веко по очереди, покуда в глазах не перестало двоиться.

Когда перестало, героически спустил ноги с кровати. Заштормило. Плюс конюшня во рту. Плюс ломота, маета, суета и тщета во всех членах. Э-э, пора, брат, тормозить. "Не дай мне… — то есть, себе, опуститься…" И так четыре раза. Проигрыш — и еще четыре.

Ледяной душ сделал свое дело процентов на пятьдесят. Чистка зубов и литр горячего крепкого чая — еще на двадцать. Но вот с оставшимися тридцатью, как ни пыжился, ничего поделать не мог. Ладно, лучший лекарь — время. Будем ждать.

Я рухнул на диван, врубил "ящик" и под новости принялся с ужасом думать, что оттягивай не оттягивай, а выводить Джона рано или поздно все равно придется.

Тончайший психолог, он покамест лежал на своем законном месте смирно, лишь одними глазами следя за моими мучительными перемещениями в пространстве и времени, однако минимум через час его подопрет не на шутку, и тогда уж ничего не попишешь — придется топать на улицу. Вообще-то в народе бытует мнение, что "кавказцы" — собаки, мягко говоря, не совсем умные, а проще выражаясь, — совсем тупые. Не знаю, возможно, но, в принципе, мой оказался не худшим вариантом. Да ведь знаете, собаки же они как люди. Дураков-то среди и тех и других хватает. А мне повезло, мой вроде ничего. Конечно, не последнюю роль здесь сыграло и то, что, прекрасно осознавая свою полнейшую неспособность к педагогике и дрессуре, я попросил вымуштровать Джона одного своего приятеля-кинолога. Ну а чистого интеллекта он нахватался в каждодневном теснейшем общении со мной — согласитесь: собака домашняя и цепная — две бо-ольшие разницы. У подавляющей же массы "кавказцев" судьбина именно такая, "сторожевая", а на цепи, любому ясно, даже пудель рехнется и озвереет…

И вдруг я вспомнил о ночном приключении и стал лихорадочно пытаться восстановить его в мозгу в деталях.

Не во всех, но вроде восстановил и начал думать, не стоит ли еще разок наведаться в тот дом, только уже трезвым.

Вопрос, конечно, интересный, однако вот лица… Лиц я практически не запомнил.

Да-а, проблема… Я лежал и рассуждал под бубненье телевизора: идти — не идти, идти — не идти? А может, звякнуть друзьям и попросить выяснить, что это за шалман там открылся? Еще и "отцом", гады, обзывали! Тоже мне, "сынки" нашлись!..

И в этот момент мои трудные (потому что давались они с превеликим трудом) мысли прервал звонок. Не телефонный, а в дверь.

Я болезненно поморщился: кого нелегкая принесла?! Но делать нечего — кряхтя поднялся, рыкнул:

— Место! — И пошел открывать.

Открыл.

И жутко обрадовался.

И горько простонал:

— Слушай, ну выведи Джона, а? Не погуби! Христом-богом молю!..

Это случилось в феврале, во время моего последнего, то есть, теперь уже предпоследнего закидона. Часа в три ночи я вылез по сугробам из родных кущей к трамвайной остановке, но поскольку домой не хотелось — еще, видите ли, не нагулялся! — подошел к ночному киоску.

Но и пить (в смысле крепкого) тоже уже не хотелось; я купил бутылку пива, попросил парня-продавца откупорить и, потягивая на двадцатиградусном морозе "Оболонь", завел с ним какой-то полупьяный-полуинтеллектуальный базар. Парнишка оказался толковым и смышленым, мы весьма приятно общались через окошко, я заглотил еще бутылку — и вдруг с удивлением обнаружил, что, кажется, мало-помалу начинаю замерзать.

Открытие было не из радостных, и я предложил симпатичному продавцу впустить меня к себе и уже в тепле продолжить наши беседы.

А малый-то оказался с гнильцой. Он скорбно покачал головой и сообщил, что по инструкции это не положено.

Я возразил, что по инструкциям, к сожалению, много чего не положено и что инструкции для того и существуют, чтобы их нарушать. Дудки: умный гадёныш только крутил балдой и аргументировал свою вшивую позицию пошлым: "А вдруг я вас впущу, а вы дадите мне по голове и ограбите киоск?"

Обидевшись, я заверил, что по голове могу дать ему и отсюда; надо только шарахнуть как следует по стеклу, и никуда он, милый, не денется. Однако подлый сучонок, протянув указующий перст влево, довольно ухмыльнулся: "А по стеклу вы бить не будете, ясно?"

Я оглянулся — на другой стороне широкой улицы, метрах в пятидесяти от нас, стоял милицейский "козёл". В смысле — машина, а не человек в милицейской форме. Я даже и не слышал, как она подрулила. Но бояться-то мне, по идее, нечего: не шатаюсь, не корячусь, никого не трогаю (правда, и трогать некого), так что коли менты нормальные…

Оказались — действительно нормальные, прикапываться не стали, постояли-постояли, да и уехали.

Зато у меня стучали уже не только пальцы, а и зубы. Я сделал последнюю попытку: предложил бздуну купить у него бутылку вина и распить ее вдвоем в тепле.

Голый номер.

И вот тогда, обидевшись уже не на шутку, я заявил, что вино все равно куплю, но не у него, а в киоске напротив, и он, гнида, лишится в результате этого части своей сменной выручки.

Однако гнида ответила, что инструкция и здоровье дороже выручки, и пожелала мне счастливого пути.

Я тоже вежливо попрощался и заковылял через дорогу. Начало мести, и я поднял воротник — но что толку? Подошел к конкурирующему с бздуном киоску, обозрел витрину и постучал в окошечко с намерением взять бутылку и пластмассовый стакан.

Окошко открылось, я протянул деньги и сообщил, что мне нужно. Бутылку, стаканчик и сдачу подала девушка в толстом и длинном, как короткое платье, свитере, и только она собралась было опять закрываться, я, малопослушными от мороза и ветра губами, промычал:

— А вы не хотели бы выпить со мной?

Девушка улыбнулась и покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Но почему?! — искренне изумился я. — Почему никто не хочет со мной пить? Такой холод! А трамваи не ходят, и машин тоже не видно. В общем, если я прямо сейчас не выпью, то совсем окоченею, и утром первый покупатель обнаружит возле вашего прекрасного киоска мой хладный труп!

Она меланхолично пожала плечами:

— Так заходите.

Я не понял.

— Чего?

— Заходите, — повторила девушка.

— Куда?

— Ну, сюда.

— К вам?! — поразился я.

— Да, а что?

— Нет-нет, ничего! Но подождите, а разве у вас нет инструкций?

— Инструкций? — переспросила девушка.

— Ага. Или чего-то в этом роде. Вот ваш визави, — мотнул головой на негостеприимный киоск напротив, — меня не впустил. Испугался, что ограблю. Да, кстати, а вы не боитесь?

Она снова флегматично повела плечом:

— Не очень.

Я вздохнул:

— Нет, понятно, что мои порядочность и интеллигентность бросаются в глаза даже в пьяном виде, но… все-таки… Хотя не очень я уже и пьяный, — подумав, рассудительно добавил я. — Зима ведь. Но вы же меня совсем не знаете!

Девушка повысила голос:

— Слушайте, или заходите, или я закрываю. Холодно!

— Иду-иду! — испуганно воскликнул я. — Иду, о милосердная! Бегу!

Я обогнул киоск и ввалился в приотворившуюся дверь. Девушка защелкнула замок и показала на табурет возле огромного калорифера:

— Садитесь и грейтесь, а то вы похожи на Деда Мороза.

— Угу… — Я плюхнулся на табуретку, рефлекторно продолжая прижимать к груди "Букет Абхазии".

Она сказала:

— Можете поставить. Не бойтесь, не выпью.

— Совсем и не боюсь, — прошамкал я и опустил пузырь на пол. После этого засунул в карман перчатки и протянул руки к теплу.

— Ну и долго вы… это? — спросила благодетельница, присев на стул напротив. — Гуляете?

Я поёжился:

— Да прилично… Понимаете, я родом из этих краев, хотя уже давно живу в другом месте. Однако вот ностальгия, знаете ли, иной раз так прихватит… просто ужас! А кстати, вам известно, что лет двадцать назад на месте этого замечательного киоска стояли дома?

Она покачала головой:

— Нет, не известно, мне всего девятнадцать.

Я снова вздохнул:

— Понятно.

— А вам?

— Что — мне?

— Сколько лет вам?

Я уныло повесил над калорифером нос.

— Умножьте свой возраст на два — и то сделаете комплимент.

Девушка рассмеялась:

— Ну умножила!

— А теперь приплюсуйте комплимент.

— Большой?

Я почесал затылок:

— Да годика этак четыре. — И едва ли не впервые внимательно посмотрел на нее. Короткие светлые волосы, карие глаза, тонкий нос, чуть припухлые губы, точеная фигурка. Хорошая девушка…

Она тоже смотрела на меня. Не слишком, впрочем, любопытным взглядом. Хотя, люди добрые, да кто я такой, чтобы девятнадцатилетняя юница смотрела на меня взглядом слишком любопытным?

Постепенно от тепла калорифера я немного осовел и кивнул на бутылку:

— И чего же мы ждем?

Она мило сморщила носик:

— А что, это так уж необходимо? Вы, кажется, согрелись.

Я возразил:

— Телом, но не душой.

Девушка вздохнула:

— Но ведь вы, простите, и так…

— Пьяный? Да нет. Уже нет. Видели бы вы меня часа три назад. Вот тогда да, а теперь… Нет-нет, теперь уже нет.

Я откупорил бутылку, а она потянулась к прилавку за шоколадкой. Приятно для обозрения, надо заметить, потянулась. Взяла, развернула и положила на колени.

— Айн момент! — Я полез в карман.

Она махнула рукой:

— Бросьте. Пусть это будет моя доля.

Я важно поднял указательный палец:

— Деточка, неужели вам здесь платят столько, что вы можете позволить себе угощать залётных, извините, раздолбаев шоколадом? По глазам вижу, нет. Так что не будем, ладно? — И положил деньги на картонный ящик из-под шампанского.

Девушка прищурилась:

— Вы еще скажете — сдачи не надо?

Я помотал головой:

— Не скажу. Это будет уже оскорбление. — И принялся разливать вино по стаканчикам. — Ну, давайте за… за… ну, хотя бы за встречу.

Ее брови поползли вверх:

— Это в каком же смысле?! (Нет, а действительно хорошая девушка.)

Я замахал квадратиком шоколадки:

— Господи, да ни в каком! Ну вот просто я замерзал тут, у вашего порога, как бродячий пёс, а вы… подобрали, обогрели…

Мы беззвучно чокнулись, и я вылил содержимое стакана в пасть. Она пила медленно, маленькими глотками.

Не допила, и я запротестовал:

— До дна, до дна!

В общем, вскоре я опять окосел. Нет, не так чтобы очень, но окосел. И мною, чёрт, в какой-то момент овладел эдакий менторский пафос: такая прекрасная девушка — и в ночном киоске! Безобразие, разве ж это дело? Не дело! Надо учиться. Обязательно надо учиться, учиться и учиться…

Она слушала мои полупьяные рассуждения весьма спокойно. Но по тому, как темнели порой ее глаза, было видно, что спокойствие это внешнее, а не внутреннее. И она меня не осадила, не оборвала, хотя имела на то полное римское право. Вообще-то она и впрямь была достаточно флегматичной особой, однако, похоже, лишь до определенных пределов.

Пару раз наши посиделки нарушали ночные покупатели: тому бутылку, этому две. Бедолаги — тоже небось закружились, как и я, но мне-то повезло — сижу верхом на печке, — а они, горемыки, мерзнут. Второй, правда, оказался парнишкой сообразительным: предложил составить компанию моей собеседнице, но я тотчас же грозно высунулся из подсобки и рявкнул:

— Занято! — А потом блеснул дешевым юмором, посоветовав попытать счастья в киоске напротив: мол, в нем сидит такой добрый чувак…

Он доверчиво поплелся через дорогу, однако там не задержался — когда через пару минут я снова выглянул в окно, на заметенной и заснеженной улице никого не было.

Моя "хозяйка" пила как птичка, но я-то нет, и вскоре бутылка опустела. Тогда, невзирая на протесты новой знакомой, купил вторую.

Девушка пить отказалась категорически, а я выпил. А выпив, взял да и рассказал ей про "Чёрного Скорпиона" (естественно, в самом отредактированном и сокращенном варианте). Согласно этому варианту, я оказался просто случайным свидетелем неких заверченных вокруг загадочного бриллианта событий, произошедших прошлым летом в одном южном городе.

Замечу без ложной скромности: мой рассказ поимел успех. Хотя девушка вовсе не отличалась повышенной эмоциональностью, слушала она с большим интересом. Разумеется, я не сообщил ничего такого, что шапошным знакомым знать не полагается. Зачем? Да и вообще, этого не полагается знать ни-ко-му…

Потом беседа перешла на более нормальные рельсы. Я попёр о литературе, искусстве, музыке. А она, между прочим, — поддержала, и поддержала весьма толково: каюсь, даже не ожидал.

А потом…

А потом простучал-прогрохотал по рельсам первый трамвай. Следом — второй, третий… Замигали фарами маршрутки и машины. Заваленный снегом зимний город медленно, тяжело и неохотно просыпался…

Моя благодетельница посмотрела на часы:

— Наверное, вам пора. Я должна еще сделать уборку — скоро сдавать смену. И… действительно, лучше будет, если вас здесь никто не увидит.

— Да-да! — Я поднялся. — Конечно… — Мне вдруг безумно захотелось спать, и вместе с этим состоянием пришло отрезвление и похмелье. И в прямом смысле, и в переносном. Но вместе с тем еще и захотелось сказать моей спасительнице что-то приятное, и я ляпнул: — Слушайте. Если вдруг будет кто наезжать…

И понял, что сморозил глупость. Ее улыбка послужила лишним тому доказательством.

— Ладно! — Нахлобучил шапку, и внезапно до меня дошло, что даже не знаю ее имени. Вздохнул: — А меня, между прочим, зовут… — И сообщил, как меня между прочим зовут.

Она рассмеялась:

— Ну, слава богу! Наконец-то познакомились. Наташа…

Я полез во внутренний карман куртки и выудил авторучку. Оторвал от какой-то упаковки клочок бумаги и вопросительно посмотрел на девушку:

— Телефон?

Наташа вроде бы удивилась, но удивилась как-то серьезно:

— Зачем?

Я засуетился:

— Ну, тогда запишу свой. Вот. Пожалуйста… — И протянул обрывок.

Ее глаза внимательно смотрели в мои. После некоторой паузы она тихо повторила:

— За-чем?..

Еще пару секунд я глядел на нее как идиот. Потом смущенно кивнул:

— Да-да, конечно, простите… — Смял клочок и бросил в коробку для мусора. — Спасибо… — И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, абсолютно хулигански чмокнул девушку в щеку и, толкнув дверь, вывалился на улицу. Махнул рукой, останавливая машину. Остановил, сел и назвал адрес…

Дней через пять я подъехал к тому киоску. Для чего? А пёс его знает! За стеклом сидела другая девушка. Я потоптался-потоптался и уехал.

И еще через неделю "вновь я посетил". Опять другая. Постоял, покурил и стукнул в окошко:

— Здравствуйте. А вы не скажете, когда работает Наташа?

Озорной прищур роскошной грудастой брюнетки:

— Я Наташа!

— Извините… — Я покачал головой: — Но мне нужна другая.

Манящая улыбка незарегистрированной проститутки:

— А другой Наташи здесь нет.

Я нахмурился:

— Две недели назад была.

Веселая красавица вздёрнула плечики:

— Не может быть! — Потом вдруг почему-то осеклась: — Ах, вон вы о ком… Ее нет. Уволилась.

— Уволилась?.. — тупо переспросил я. — А когда?

— Да дней десять уже.

— Ага… Спасибо… Простите…

Игривый смешок:

— А может, и я на что сгожусь?

Я побрел к машине. Не отвечать же ей согласно оригиналу.

А вечером (как раз собирался кормить Джона) раздался звонок в дверь.

— Иду! — Схватил своего вундеркинда за ошейник и щелкнул замком. Заученно пробормотал: — Не бойтесь, он не… — И замер.

— Вы-ы?..

— Здравствуйте.

Она шагнула через порог и, только сейчас разглядев мое сокровище, вдруг восторженно выдохнула:

— Ой, какой!

Я оттащил моментально завилявшего огромным как опахало хвостом Джона от двери: любит женщин, собака. И в кого только такой!

— Закрывайте! Закрывайте! — Потом: — Извините… — И, засунув Джона в комнату, запер на шпингалет. Растерянно повернулся…

Наташа как-то странно смотрела на меня.

И молчала.

Я смотрел на нее тоже как-то странно.

И тоже молчал.

Но наконец вздохнул как паровоз и сказал:

— Послушайте… Послушайте, я не знаю, зачем вы пришли, но… Я тут всякое передумал и… Знаете, если бы раньше… — А потом вдруг брякнул: — И вообще, извините, но я не педофил!

Глаза ее изумленно расширились. Через секунду она побледнела. А еще через секунду хрипло произнесла:

— Вы… Вы не педофил… Вы — дурак! — И мертвой хваткой обхватила меня за шею…

Глава третья

Ну? Теперь вам всё ясно?

И вот этому-то юному созданью я, мучаясь с бодуна, простонал:

— Слушай, выведи Джона, а? Не погуби! Христом-богом молю!..

Нет, что мне нравится в Наталье (хотя, конечно, и не только это), — она человек дела. За три месяца нашего знакомства я уже усвоил: сперва она сделает то, что важно и необходимо на данный, конкретный момент, а все разбирательства и сантименты оставит на потом. Но, впрочем, термин "сантименты" к ней подходит с трудом. Она очень спокойная, не по летам уравновешенная, а порою даже несколько холодная особа. А еще… А еще я время от времени просто диву давался — ну что она во мне нашла? Зачем я ей? И, естественно, в первую очередь — из-за разницы в возрасте. Нет-нет, душой-то и телом я еще как бы молод, однако вот паспортными данными и умом… Ёлки, да ведь эта девочка, встреть я, к примеру, лет двадцать назад и, так сказать, полюби ее мать, могла бы быть моей дочерью!..

Обычно, когда мною овладевают подобные мысли, я усиленно начинаю заниматься всяческим моральным самобичеванием, самоедством, посыпанием главы пеплом и прочим флагеллантизмом и занимаюсь, покуда не приходит она и не дает мне по шее. Когда образно, а когда и буквально. Но вернусь к тому, с чего начал: Наталья сначала сделает дело — помоет ли посуду, ежели я запустил кухню, либо еще что, а уж потом обращается к сфере духовной — вправляет мне мозги.

Вот и сегодня: вернувшись с Джоном и вытерев ему лапы (я как заяц прижух на диване), Натали разделась — в смысле сняла плащ — и, войдя в комнату, безо всяких прелюдий приступила к допросу.

Впечатав меня сильным бедром в спинку дивана — "Подвинься!", — она отбросила со лба волосы и ровным тоном поинтересовалась:

— И где же тебя носило?

Я "удивился":

— Меня?!

— Ну не меня же. Последний раз звонила в три — как дура набирала каждый час. Ты не отзывался.

Я грустно кивнул:

— Да-да. Не отзывался. В три еще не отзывался. Однако вот если бы ты позвонила в четыре, а лучше в начале пятого, то я бы уже отозвался.

Натали усмехнулась:

— Снова — "ностальгия"?

Я простонал:

— А ты как думала! Память сердца это, милая… Да, кстати, твой киоск почему-то снесли.

— Знаю. Проезжала там недавно, видела.

— Жаль, — вздохнул я. — Хороший был киоск. В нем я провел одну из самых лучших, хотя и самых аскетических ночей в своей жизни, честное слово.

Она склонила голову набок.

— Не подлизывайся.

— Вовсе и не подлизываюсь — серьезно! Замерзал как ямщик, а в результате отхватил такой приз… Но между прочим, ты как разговариваешь со старшим и по званию и по возрасту?! Равняйсь! Смирно!

Наталья сочувственно поморщилась:

— Страдаешь?

— Не то слово! — проныл я. — И страдаю, и болею, но мужественно лежу и жду конца, каким бы он ни был.

— Будет тебе сейчас конец, — пообещала она.

Я закатил глаза и сложил руки крестиком:

— Валяй. Пристрели, чтоб не мучился, а не то…

Продолжение стона она зажала губами, а мою молодецкую грудь — грудями. Будучи ослабленным после беспокойной ночи, я чуть не задохнулся. Поцелуй, впрочем, длился недолго: через пару секунд Натали отпрянула от меня словно от унитаза.

Я потупился:

— Перегар?

— Да еще какой!

Я драматически воздел, а затем трагически уронил руки:

— А думала, я мёд пью?! Нет, драгоценная моя, это тоже своего рода работа. Тяжелая, трудная, но в чем-то порой даже и героическая работа.

Наталья встала:

— Ладно, герой. Завтракал?

Я скорбно поджал губы.

— Только чай. Полтора ведра. Теперь жду воскрешения из полумертвых.

— Ну жди, а я на кухню. Сама голодная, дома ничего не ела — вскочила, умылась и сразу сюда. — Шутливо погрозила кулачком: — У-у, путешественник!

— Иди-иди. — Я снова закрыл глаза и слабым голосом загнусил: — "Какой был тру-дный день, всю ночь работал я как во-о-ол. Такой тяжё-лый день, но я к любимой при-и-шё-о-о-ол. Эх, я вернулся домой, я снова вместе с тобой, и жизнь станови-тца и-ной!.."

— Где это ты, позволь узнать, работал как вол? — донеслось из кухни. — И с кем?

— Ни с кем, — приугрюмился я, вспомнив ночные шатания. — Ни с кем… — И мысли опять приняли детективное направление: выяснять или не выяснять, что за орлы поили меня водкой в тихом домике на тихой улице у тихой реки?..

Минут через пять донеслось:

— Кушать подано!

Я страдальчески скривился, однако все же поднялся. Джон ужом вился возле ног, но, поскольку час его кормления еще не наступил, я ласковыми пинками прогнал соперника с дороги.

Впрочем, похоже, час и моего кормления еще не наступил. В горло не лезло ничего кроме жидкости, и после нескольких бесплодных контрольных попыток я взмолился:

— Пощади! Не могу!

Натали пожала плечами:

— Как хочешь. А раз рот у тебя все равно не занят, поведай-ка, дорогой, в каком же киоске ты изволил обретаться сегодня?

Я отчаянно замотал головой:

— Ни в каком! Милиционером буду — ни в каком! Просто понимаешь… — И вкратце, насколько помнил, описал события минувшей ночи.

Я говорил, а она слушала, все более хмурясь, и наконец потянулась за моими сигаретами. Вообще-то Наталья не курила — так, баловалась порой, да еще когда волновалась или сердилась, что случалось с ней, повторюсь, чрезвычайно редко. Интересно, сердилась или волновалась она сейчас? Похоже, и то и другое вместе. Но уж никак не баловалась, это точно.

— Ну вот, — закончил я, — я и ушел. А теперь думаю звякнуть ребятам, чтоб разнюхали, что за фрукты у них под носом расплодились. И если…

— Никаких "если", — перебила она. — Ты что, маленький?! Совсем с ума сошел! Забыл, как обещал мне, что больше не будешь?..

Я смотрел на ее раскрасневшееся от возмущения лицо и ласково, насколько позволял абстинентный синдром, улыбался. Пару раз она оказалась свидетельницей того, как я слегка дал по репе разошедшимся не в меру в общественных, так сказать, местах бакланам, и с тех пор с тревогой считала меня потенциальным хулиганом и драчуном. Увы, заблуждения свойственны даже лучшим из нас.

М-да… А знаете, события прошлого лета, о которых вы, возможно, еще не забыли, ей-ей, в чем-то меня изменили, и кажется, не в худшую сторону. Вдоволь наглотавшись на "благословенном юге" солнца, дерьма и крови, я как-то присмирел и задумался. Задумался над тысячей самых разных вещей — от пошло-высокомудрой "бренности земного бытия" до того, что ну ее, братцы, такую жизнь, на хрен. Да-да, годы, проклятые, летят стрелою, мне, твою мать, за сорок, а что по большому счету хорошего было в прошлом и что, хотя бы по-малому, впереди?.. Ей-богу, я взалкал жить по-новому, и, возможно подсознательно, моя достаточно неоднозначная связь с Натальей тоже числилась теперь среди пунктов этого "бизнес-плана новой жизни". Пожалуй, среди наиболее приятных и светлых его пунктов.

Нет, если думаете, что я забыл Маргариту, то ошибаетесь. Такое не забывается. И все же, перебесившись вначале, теперь я куда спокойнее вспоминал ее. Вспоминал, реально осознавая, что слишком уж много стояло между нами всяческих "но". К тому же она ни разу даже не позвонила. Правда, ни разу не позвонил ей и я (разве только в горячечных снах). Ладно, в общем, разбежались.

— …и смотри не вздумай… — вещала меж тем Наталья, а я послушно кивал:

— Да-да… Ага… Ну конечно…

И вдруг снова раздался звонок.

Я вскочил, радуясь как набедокуривший мальчишка возможности прервать поток Натальиных нравоучений, однако она бросила вилку:

— Сиди! Сама.

Я пожал плечами — сама, так сама, — и залпом осушил третью кружку остывшего уже чая. Или четвертую.

До моего слуха донеслись приглушенные голоса. Потом — стук закрываемой двери и щелчок замка.

Я ждал возвращения Натали.

Но ее всё не было.

Тогда я встал и отправился на поиски.

Она сидела в дальней комнате на диване. Рядом сидел Джон. На полу. Оба смотрели друг другу в глаза, которые находились на одном уровне.

Я деликатно кашлянул:

— Не помешаю?

Наталья медленно повернула голову. В руках ее была какая-то бумажка.

— Ты чего? — удивился я и осведомился: — Да кто приходил-то?

Она поднялась, приблизилась:

— Телеграмма.

— Мне?

Ее тонкие ноздри дрогнули.

— Ну не мне же!

— Дай-ка…

Я взял телеграмму. Помимо адресов и прочей почтовой мутоты, всего три слова: "Срочно приезжай. Маргарита". Удивленно присвистнул и опустился на стул, потому что ноги вдруг предательски задрожали…

Наталья молчала.

Я — тоже.

Потом я смущенно поскреб затылок и с понтом недовольно проворчал:

— Что еще там стряслось!..

Наталья рванула в коридор. Я поймал ее за руку:

— Ты куда?

— Никуда! Пусти!.. — Глаза ее метали молнии. — Ну что, и теперь будешь петь, что между вами ничего не было?! (Разумеется, именно так я обычно и пел.)

Я сдавил ее локоть.

— Конечно, не было! Слушай, какая муха тебя укусила?

Она зло вырвала руку.

— Никакая! Дай пройду! Уйди, кому говорят!..

Я ошалело отступил в сторону. Наталья кинулась в прихожую, Джон — за ней, и не успел я и рта раскрыть, как хлопнула дверь и раздалось тихое поскуливанье Джона, — бедняга всегда ужасно переживал, если мы ругались. Хотя до сегодняшнего дня мы по-настоящему, в общем-то, и не ругались…

Я вернулся в комнату и выглянул в окно. Наталья бежала к остановке.

С чувством матюкнувшись, я скомкал телеграмму и в сердцах швырнул на пол. Чёрт, надо же, так не вовремя!

Потом поднял, разгладил. "Срочно приезжай. Маргарита"…

Вздохнул как насос: "Ах, Маргарита-Маргарита, знала бы ты, какую подлянку мне только что кинула…"

А потом заходил по комнате от стены к стене. Из прихожей вернулся Джон и принялся наблюдать за мной, точно болельщик за шариком от пинг-понга: башка влево — вправо, влево — вправо…

Наконец это мне надоело. Я плюхнулся в кресло и… совершенно отчетливо понял: там что-то случилось. И это "что-то" серьезно, иначе Маргарита после почти года молчания не объявилась бы. Не думаю, что она просто "соскучилась". Что бы там у нас с ней ни было, но навряд ли такие женщины способны тосковать на расстоянии долго. Да им просто и не дадут… А почему она послала телеграмму, а не элементарно позвонила?..

Я пошел на кухню. Гм, странно, но кажется, под натиском внешних треволнений "болезнь" отступила — проснулся звериный аппетит, и я как волк набросился на приготовленный Натальей завтрак. Через пять минут на столе было хоть шаром покати.

…Весь день ждал звонка.

Не дождался. Звонил. Не дозвонился. И вечером поехал к ней.

Прежде я никогда не был у Натальи дома, однако адрес знал.

Подрулил к подъезду, поднялся на третий этаж пятиэтажной "хрущевки", позвонил.

Дверь открыла симпатичная женщина приблизительно моих лет, и я вдруг поймал себя на мысли, что лицо ее кажется мне знакомым. Хотя что в этом удивительного? Может, когда мельком и встречались.

— Добрый вечер, — учтиво сказал я. — Нельзя ли мне увидеть Наташу?

— Здравствуйте, — ответила женщина. — А ее нет.

— Ага… Понятно… — глупо кивнул я. — Ну ладно… Тогда извините… До свиданья…

— До свиданья, — сказала она, закрывая дверь, и по прощальному, не слишком-то дружелюбному взгляду я смекнул, что ровесница врет. Ну что ж, как вам угодно — стало быть, let it be…1

Укладываясь спать, я долго молчал, не говоря ни слова внимательно наблюдавшему за мной из дальнего угла комнаты Джону.

Потом вздохнул:

— Вот так-то, брат. Теперь мне и оставить-то тебя не на кого. Так что собирайся-ка, тунеядец, в дорогу.

Он подошел ко мне, тоже вздохнул и улегся рядом на полу.

Я выключил свет. Еще какое-то время мы оба дружно повздыхали-повздыхали, да и уснули.

Глава четвертая

Ожидание длилось, а проводы были недолги…

А впрочем, проводов-то и не было вовсе. Некому меня провожать. Была вот Наталья, да и та, как говорится, вышла. И возможно, навсегда.

Я проснулся пораньше, позвонил паре знакомых, с которыми наклевывались кой-какие дела, и дал отбой. Заглянул к соседу. Сообщил, что некоторое время меня не будет. А на позавчерашнее "приключение" решил плюнуть. Ну их к лешему! Судя по всему, назревают события куда более важные, так что забивать голову еще и какими-то сосунками…

Загрузив в свою верную "десятку" пять больших пакетов с собачьим кормом, я ненадолго задумался. Потом решил — нет, никаких пушек. Дорога неблизкая, ментов везде что грязи, а потому мало ли. Нет-нет, я не был совсем уж голым, однако при любом инциденте мусора в первую очередь вынюхивают стволы. Ой, да понадобится — добуду на месте.

Ну, вот и всё. Присядем на дорожку…

Сидеть! Кому говорю — сидеть!..

Ах да, чуть не забыл. Я сунул под мышку тазик, служащий моему юноше миской, пристегнул к ошейнику поводок, взял сумку, и мы решительно шагнули за порог. Я, кстати, куда более решительно, нежели Джон. Этот лентяй и лежебока точно почувствовал, что спокойной и беззаботной жизни конец, что впереди…

Слушайте, а что впереди-то? Ладно, поглядим.

Возле машины я отстегнул поводок и запустил Джона на заднее сиденье, накрытое специальной попоной. Сел за баранку, в последний раз прикинул: жратву (обоим) взял, намордник (одному) взял, кое-какие шмотки (другому)…

Ну, всё. Можно отчаливать. Я врубил зажигание и вырулил со двора. Теперь — проскочить город, на трассу — и погнали…

Совершенно не хочется отвлекаться на такую ерунду, как дорога. Тем более, если дорога абсолютно скучная, монотонная и однообразная. Ну, остановишься там по нужде или перекусить — и чешешь дальше.

Случился, правда, некий забавный эпизод, когда мы пересекли границу области и вторглись в соседнюю. Часа в два пополудни я притормозил у обочины, дабы просто спокойно покурить минут пять. Джон дрых в своем отсеке, а мои мысли разрывались и мельтешили меж двух объектов — оставшейся позади Натальей и грядущей впереди Маргаритой. Нет, не в том смысле, что я как-то уж особо парился от шекспировско-маяковских вопросов типа "с кем быть, а с кем не быть?" или сетовал, что прервалась связь времен, но…

Но ведь она, похоже, и правда прервалась. Вот только сколь надолго и насколь кардинально? Да и к тому же…

А вот что "к тому же", я подумать-то и не успел. Взвизгнули тормоза, и передо мной лихо остановилась серебристая "Ауди". Неплохая тачка, только я себе такую в обозримом будущем не возьму. Ни такую, ни другую — хорошие иномарки, увы, все еще привлекают внимание, а мимикрия — штука весьма полезная, и не только в животном мире.

Проснулся Джон и, подняв голову, уставился красными со сна зенками на браво выскочивших из "Ауди" двух подтянутых ребятишек. Вопросительно рыкнул и посмотрел на меня.

— Фу, — сказал я. — Пока — свои. Подожди.

Джон — личность цельная и гармоничная. Ему по барабану всякие там психологические нюансы и мотивировки как собственных, так и моих поступков, а также команд. Сейчас я сказал ему "свои" и "подожди" — и он будет хоть сутки ждать, покуда я не скажу "чужие" и "взять" или "фасс". А уж тогда, нимало не мучаясь свойственными нам, людям, сомнениями и угрызениями совести, он моментально вырвет пах или горло кадру, которому за секунду до этого лизал нос и вилял хвостом. Как в старой песне — "Универсальная машина", и никаких тебе предрассудков и комплексов. Зашибись!

А ребятки приблизились. Очень симпатичные, аккуратно подстриженные и благообразные хлопцы. Только, быть может, капельку более картинно, чем того требуют правила приличия, они обозначали под куртками свои бицепсы, трицепсы и прочие физические компоненты. Один остановился у капота, другой же, видимо, старший в этой парочке, приблизился к двери с моей стороны и наклонил голову:

— Здравствуйте… Ой! — невольно отшатнулся он, увидев лобастую харю Джона. — Ой, какой…

Я любезно кивнул:

— Ага. Такой вот. — Потом добавил: — И вам, юноши, день добрый. Какие-то проблемы?

Парень явно оторопел при виде моего малыша, однако работа есть работа. Он шумно выдохнул, снова опасливо покосился на Джона — и вдруг, едва ли не фальцетом, затараторил:

— Уважаемый гражданин, вы, конечно, знаете, что на дорогах страны сейчас небезопасно. То же самое относится к автомагистралям и нашей области… — Помолчал, переводя дух, и снова заученно застрекотал: — Поскольку в пути может случиться всякое — от поломки машины до неприятностей, связанных со встречей с не слишком чистоплотными людьми, промышляющими на трассах поборами с водителей, мы предлагаем вам сотрудничество…

Я улыбнулся:

— И какого же профиля?

Он и глазом не моргнул.

— Самого широкого. От помощи в ремонте автомобиля до вопросов урегулирования конфликтов с уже упомянутыми мною вымогателями и бандитами.

Я непонимающе пожал плечами:

— Охрану ко мне приставите?

Но он был терпелив.

— Вовсе нет. — И достаточно культурен, а может быть даже и образован. — Вовсе нет, охрану к вам приставлять ни к чему. Просто в обмен на энную, чисто символическую сумму вы получите от нас своего рода свидетельство…

— Мандат, что ли? — перебил я.

Он покрутил головой:

— Ну-у, можно выразиться и так. И вот там будет сказано, что…

— Что отныне грабить меня на дорогах вашей прекрасной, гостеприимной и хлебосольной области имеете право исключительно вы, — докончил я. — Правильно, юноша?

Он отпрянул, и глаза его недобро сузились. Мальчонка наконец-то смекнул, что над ним издеваются. Ну что ж, лучше, конечно, раньше, чем позже, однако все ж таки лучше позже, нежели никогда.

Он смекнул — и вмиг от недавней интеллигентности не осталось и следа.

— Слушай, дядя, — зло процедил он. — Если не понимаешь человеческого отношения, то… — Рука медленно поползла к карману. Его напарник, сообразив, что дело принимает новый оборот, подтянулся к "ведущему". — То посмотрим, что скажешь на это…

Джон зарычал.

— Фу! — оборвал я его и снова повернулся к шоссейному "Робин Гуду".

Физиономия того уже побагровела, а я добродушно улыбнулся:

— Остынь, горячий черноземный парень. — Поинтересовался: — Какая у вас такса?

Он угрюмо и настороженно сообщил, какая.

Я улыбнулся еще добродушнее. Похлопал себя по карманам и вздохнул:

— Вот жалость-то, в дороге поиздержался. А натурой возьмете?

Он напрягся:

— Что значит — натурой?

— Да есть у меня одна хреновина… Эх-х-х, самому нужна, да уж больно хорошие вы ребята…

Я еще болтал, а правая рука уже скользила под сиденье. Легкий нажим в определенном, замаскированном обивкой месте — и на ладонь бесшумно упала граната.

— Крррасота! — восторженно поцокал языком я и, выдернув чеку, протянул "лимонку" парню в окно: — Держи! Для доброго человека не жалко…

Он шарахнулся от машины, но я уже открывал дверь:

— Стоять, мразь!

Он замер.

Второй "благодетель" сделал было попытку произвести какие-то маловразумительные телодвижения, однако я только глянул на него — и он тоже застыл как истукан.

Я удивился:

— Вы чего это в лице переменивши? Или вы заболевши? — Потом решил, что хватит паясничать, и уже совсем в ином ключе добавил: — А ну, шагом марш за машину, щенки!

"Щенки" послушно выполнили это пожелание, не отрывая глаз от моего кулака с гранатой. Мимо проносились автомобили, водители которых не проявляли ни малейшего интереса к нашей маленькой жанровой сценке, смысл коей был бы вообще-то понятен любому, кто захотел бы его понять. Просквозил в даль светлую и "гаишный" "жигуль", тоже не обративший на нас никакого внимания. Это что? Симбиоз? Или импринтинг? Но тут я, правда, только порадовался, что мусора не остановились. Граната-то настоящая.

Когда оба завернули за мою "десятку", я присоединился к ним и распахнул заднюю дверцу. Джон радостно выпрыгнул на траву и вопросительно уставился на меня, точно интересуясь, что с этими гавриками делать.

Я строго сказал:

— Охраняй. — И добавил: — Пока охраняй, а там… А там поглядим.

Теперь их молодые лица явно не дышали недавней самоуверенностью.

— Ты, — ткнул я гранатой в своего собеседника. — Ты первый. Сейчас достанешь левой рукой из правого кармана пушку и бросишь на мать-сыру-землю. Усёк? И двумя пальчиками. Слышись, сучонок? Коли увижу, что гребешь клешней — не обижайся. А ты замри! — Это второму. — Отомрешь, когда разрешу.

Ребята оказались понятливые. Они по очереди расстались со своим арсеналом, и я попросил Джона:

— Пиль!

Тот притащил мне сначала "макаров", а потом "ТТ". Я похвалил всех троих:

— Молодцы! — Кинул пистолеты в машину, и уже только парням: — Вольно! Можно перекурить и оправиться.

Однако они не собирались ни оправляться, ни курить. С настороженной ненавистью оба следили за каждым моим движением — я же всунул обратно чеку и положил гранату в карман. Потом достал сигареты. Джон тем временем смотрел на бедняг взглядом голодного упыря, который боится, что вот-вот прокричат первые петухи, а он не успеет сотворить то дело, для которого предназначен.

Я не садист, и не в моих правилах издеваться над людьми, коли они того не заслуживают. Эти, в принципе, заслуживали, однако я ведь не вчера родился, прекрасно понимал, что не их это лавочка-то. А потому спросил:

— Кто у вас главный, герои?

В ответ — презрительное молчание.

Я не стал обижаться. Просто обратился теперь к своему напарнику:

— Джон, друг мой…

Джон оскалился, и первый шакал трагическим шепотом, точно тамплиер под пыткой, выдавил:

— Кузнец…

— Кто?!

— Кузнец, — повторил он.

Я изумился:

— Надо же! — И подошел к "Ауди". — Хорошая тачка. Ваша или фирмы?

Молчание.

— Не слышу?

— Н-ну, моя, — наконец нехотя процедил первый.

— Ладно… — Я задумчиво обошел вокруг автомобиля. — Слушайте, а мне, это, за причинение морального ущерба что причитается?

И тут первый взорвался:

— Гадство! Да чё ты крутишь! Какой еще ущерб?! Пушки, падла, забрал!..

Я отечески погрозил ему пальцем:

— За "падлу" первое предупреждение. Что положено Юпитеру, не положено быку, слыхал? А ты, чучело, даже не бык, ты — козёл. "Утопию" читал? А знаешь, что в конечном итоге оторвали Томасу Мору? Ну так узнаешь.

Он больше не возникал (не то правда читал "Утопию"), однако чувство неудовлетворенности меня все не покидало, и я поднял с земли увесистый булыжник.

— Давай я лобовое стекло звездану, а ты магнитофон заберешь, — предложил второму.

Но он энтузиазма не проявил, и я с сожалением бросил камень.

И вдруг…

— Отдай пушки!..

— А? — поднял я голову.

— Пушки отдай. — Это второй. — На хрен они тебе, а нам за них…

Я кивнул:

— Да-да, мне они на хрен не нужны, а вот вам за них по заднице дадут прилично.

— Да не бойся, не погонимся, — это снова первый.

Я пожал плечами:

— Ясный перец. Как же вы погонитесь на ободах?

— На ободах?!

— Ага. — Я достал нож. Не выкидной, а обыкновенный — складной, из магазина, который при всем желании под статью не подведешь, но очень надежный. — Конечно, на ободах! — Раскрыл и, приставив к покрышке, надавил посильнее. — Опа!..

Из колеса со свистом побежал воздух, и я перешел к следующему.

— Ах ты!..

— Джон, — на секунду оторвался я от своего занятия. — Сейчас будет второе предупреждение…

Больше мне никто не мешал, и, закончив со всеми колесами, я чуть отошел назад и с удовлетворением художника перед завершенным полотном оглядел проделанную работу. Понравилось.

— Ну, всё, — сказал я, пряча кисть, то есть нож, в карман. — Ой нет, не всё. — Подумал и нацарапал на крыле лаконичное непечатное слово. Вздохнул: — Вот теперь всё. Как ни грустно, а пора прощаться. — И пошел к своей машине. — Джон, место!

Сел за руль. Ребята растерянно стояли с выражением лиц, описать которое выше моих сил.

— Пока! — сделал я ручкой и, включив зажигание, с места дал по газам.

— Отдай пушки!.. — опять донеслось вслед.

Я фыркнул:

— Ага, нате…

Глава пятая

Дверь открыла молодая худощавая брюнетка в легком халате, и я щелкнул каблуками:

— Честь имею! Скажите, красавица, могу я увидеть мистера Смита?

Глаза девушки полезли на лоб:

— Кого-кого?!

Я моментально сообразил, что это, кажется, не Рио-де-Жанейро, и переориентировался по ходу действия.

— Пардон, не пугайтесь. Мне нужен Анатолий Кузнецов.

Глаза ее вернулись на место, и она облегченно махнула рукой:

— Ф-фу… Ну заходите. Заходите, чего стали. — Оглянулась: — Толик, к тебе!..

Мы сидели на кухне и курили. На столе стоял кофейник, пара чашек и какая-то сладкая печеная дребедень — от спиртного я, естественно, отказался.

Я смотрел на его лицо и думал, что время, проклятое, бежит и хотя в душе мы продолжаем считать себя молодыми львами, на деле-то выходит обратное — грива редеет и седеет, морда покрывается шрамами и морщинами, когти тупятся, ну и прочее. И он смотрел на меня и, сильно подозреваю, думал о том же. Наконец он потянулся к пепельнице и затушил сигарету.

— М-да-а… Так сколько же мы, бродяга, не виделись?

Я пожал плечами:

— Лет шесть.

Он задумчиво нахмурился, пошевелил губами. Покачал лысеющей головой:

— Да не… Кот в каком году вляпался?.. Семь? Да, точно, семь.

В дверь заглянула черноволосая девушка:

— Ничего больше не надо?

Кузнец, не оборачиваясь, коротко бросил:

— Свободна!

Когда дверь захлопнулась, я озадаченно пробормотал:

— Ты что-то тово… Неудобно…

Он заржал:

— Неудобно в штанах бараться! — Посерьезнел: — Ничего, привыкла. Понимает, что я любя.

— Извини… — Я немного помолчал. — Жена?

Он поморщился:

— Какая жена! С Ленкой мы еще в позапрошлом разбежались. Забрала Пашку и к матери ушла. Ну, я потом ей хату купил, и вообще, помогаю. Хорэ об этом. — Он шутливо ткнул меня кулаком в душу. — Ты-то, волчара, как? До сих пор один?

Теперь пришла очередь морщиться мне.

— Вроде того. Если честно, и сам не знаю.

— Ну-ну. Наших кого видишь?

Я вздохнул:

— Да можно сказать, и нет. Прошлым летом собрался к Серому в гости… Он же на море осел, слыхал?

— Слыхал.

— Ну вот, приехал — и бац, угодил на поминки. Такие, брат, дела…

Кузнец внимательно смотрел на меня — похоже, для него это вовсе не стало новостью. Потом тихо проговорил:

— Я слыхал еще, что ты угодил не только на поминки. Там как раз в это самое время кто-то лихо местную блатоту пощипал…

Я удивленно вытянул шею:

— Да? Значит, уже позже. При мне ничего такого не было. Я-то что? Помог кой в чем, по мелочи, вдове, и после похорон улетел.

Он опять сказал:

— Ну-ну… — Помолчав, добавил: — А бабу Серого я хорошо помню. Три года назад с Ленкой заезжали к ним по дороге в Сочи. Тёлка — класс, да?

Я постарался не смутиться.

— Да, ничего…

Кузнец отхлебнул из чашки. Фыркнул:

— Остыл, сука! Давай еще сварю.

Я отмахнулся:

— Ну его на хрен! Не хочу больше.

Он кивнул:

— И я не хочу. Значит, говоришь — ничего? — Я его не сразу понял. — Э нет, брат, она не ничего, а очень даже чего. Рита, кажется?

(Вот пристал, чёрт!)

— Да, Рита. Маргарита Владимировна Туманова, фамилию девичью оставила. — И постарался сменить тему: — Ну а сам-то чем занимаешься?

Кузнец хитроумно прищурился:

— Я-то?

— Ты-то.

Он ухмыльнулся:

— Что бы тебе сказать, чтобы тебя не обидеть? (Надо же, а Кузнец пообтесался. Раньше на такую замысловатую фразу у него ума б не хватило. Но, впрочем, житейской смекалкой и хваткой он обладал всегда. Тем и ценен, за то и любим.)

Я скорчил испуганную рожу:

— Киллером, что ли, заделался?!

Он покрутил пальцем у виска:

— Совсем уже? Чего орешь? — Помолчал. — Я тебе не Бригадир.

— А что Бригадир?

Кузнец насупил брови:

— То… Кончай прикидываться. Скажи еще, будто не знаешь, что и его замочили!

— Не знаю! — кукарекнул я. — Гадом буду. Откуда мне знать?

Он набычился.

— Саданули прям у подъезда. Дождались, когда выйдет из дома, — и из винтаря в лоб. Был Бригадир, а стал просто "Всадник без головы" какой-то. Леший на похороны ездил — говорил, даже гроб не открывали.

Я присвистнул.

— Надо же… Каждый день что-нибудь новенькое узнаешь!

Кузнец выудил из пачки следующую сигарету, чиркнул зажигалкой и пустил дым через ноздри.

— Вот тебе и "надо же"… Ты помнишь, я и раньше до этих сырых дел не большой охотник был, а после Бригадира — совсем зарёкся. Мне еще Пашку на ноги ставить — в смысле материально, мать больная и вообще. Короче, занимаюсь не особо пыльным бизнесом… — Помолчал и вдруг забасил: — "Уважаемые граждане, вы знаете, что на автомагистралях страны сейчас небезопасно. То же самое относится и к нашей области…"

— А-а-а, — протянул я. — Понятно. "Проверки на дорогах"?

Кузнец подтвердил:

— Во-во, точно. На меня пашет десяток бригад, ребята молодые, обходительные, толковые…

Я невольно скривился, и он обиделся:

— Не, ты погоди, ты чё морду воротишь? Думаешь, обычное шакальство? Хрен угадал. Сервис. Мужик, который заплатил, с моей ксивой спокойно год по области колесить бесплатно будет. Между прочим, могу и тебе выписать.

— Что?

— Документ.

Я отказался:

— Спасибо, не надо. Ну-ну?

Кузнец продолжил:

— Ну а коли у него какие неполадки случатся, ребятки помогут — и на стоянку или в мастерскую оттащат, и вообще — совет, консультация. Правда-правда. К тому же он может не дёргаться: больше в нашей области его никто не тронет.

Я гоготнул:

— Выходит, закон о защите авторских прав у вас соблюдается неукоснительно?

Он рыкнул:

— Не подначивай! Бывает, конечно, всякое. К примеру, левое какое фуфло на трассу вылезет, но мы…

— …с этим боремся! — отчеканил я.

Кузнец стиснул зубы.

— Не ржи! В натуре боремся, мало не покажется. Тут недавно три брательника-жлоба из пригородной деревни решили попастись, так мы с ними для первого раза просто потолковали, а заодно и тачку из "калаша" изрешетили. Пускай теперь, коль снова надумают, на тракторе на шоссе выезжают. Но это вряд ли, первого предупреждения обычно хватает.

— Да-а-а, — протянул я. — Так вот ты, оказывается, какой, цветочек аленький… Ну и значит, свой хлеб с маслом имеешь?

Кузнец зевнул.

— Ага. И с колбасой. Тут, понимаешь, как в каждом тонком вопросе, этот… ин… индивидуальный подход важен. Короче, три заповеди…

Я улыбнулся:

— Не маловато?

— Нам хватает. Перво-наперво — железно не трогать своих, с нашими номерами. Второе — не лезть, ежели в тачке дети или бабы. Ни-ни! Ну а про третье я уже говорил.

— Индивидуальный подход?

— Он самый.

— Слышь, а у тебя в штате часом психолога нет?

Он ощерился:

— Я и есть здесь самый главный психолог, понял? И политинформацию проведу, и мозги прочищу, и почки опущу, коли потребуется.

Я уважительно посмотрел на него:

— Да, развернулся ты как следует. А с кадрами проблем нет?

Кузнец был серьезен как танк.

— Кадры — первый сорт. Шваль не беру. Уголовников, сидевших — тем более. Ребята все приличные, кто работает, кто учится. Один даже на юридическом. Умные, ловкие, языки здорово подвешены. К тому же спортсмены. Короче, могут и в рыло двинуть, и культурно побазарить. Но главное — этот…

— Подход?

— Ага. Ведь разный народ попадается. Один — псих, сразу за монтировку. Так ну его на хрен, верно? Кипеш потом заминать — себе дороже выйдет. А другой с понятием: и выслушает, и расспросит, и отстегнет, да еще и спасибо скажет.

— Молодец! — с искренним восхищением воскликнул я. — Гляди, какой бизнесмен оказался! Эх, твои бы таланты да в мирных целях!

Кузнец засмущался:

— Да ладно, тоже мне святой нашелся.

Я пожал плечами:

— Ну, все-таки. А проколов не было?

— Что значит — проколов? Нет, по мелочи иногда случается, но чтоб серьезно, такого пока не было.

Снова приоткрылась дверь.

— Извините… Толя, твой телефон.

Кузнец дёрнул щекой:

— Отстань, некогда. Пусть перезвонят.

Девушка молниеносно исчезла, однако через полминуты нарисовалась опять.

— Толя! Говорят, это срочно.

Чертыхнувшись, Кузнец вылез из-за стола.

— Подожди, мигом.

Я кивнул:

— Давай-давай, мне торопиться некуда. — А сам сконфуженно подумал: "Брешешь, ох, брешешь! Ох, торопишься к морю и к Маргарите…"

Кузнец вернулся минуты через три. Саданул дверью так, что под потолком закачалась люстра с висюльками. Потом одним глотком осушил кружку с почти ледяным уже кофе и, присев на стул, сжал кулаки:

— Гадство!..

— Что стряслось? — участливо поинтересовался я. — Неприятности?

Кузнец скрипнул зубами.

— Сука… Мою пару за городом какой-то фраер обул!

— Да ну?! — изумился я. — Надо же… А психология и индивидуальный подход?

Он разозлился.

— Иди ты… со своей психологией! Ребята по-человечески: так, мол, и так — а у него в машине псина свирепая, с медведя, чуть не загрызла, да еще и гранату, падла, достал!

Я сокрушенно покачал головой:

— Надо же… Да, а у меня, Толь, теперь тоже собака есть. Такой потешный кобель, молодой, правда, еще…

— А иди ты со своим кобелем! — Кузнец в сердцах грохнул кулаком по столу, однако тут же опомнился: — Слышь, извини, но сам видишь, не до тебя сейчас. Надо срочно эту тварь выцарапывать.

— Конечно-конечно, — сочувственно закивал я. — Всё вижу. А что значит — обул? Бабки отнял?

Он забарабанил пальцами по столешнице.

— Кабы бабки!.. Хуже, куда хуже… — Снова схватил сигареты. — Все колеса, сволочь, порезал, а главное, пушки забрал, понял? Вот что хреново!

Я хмыкнул:

— Да уж… Палёные?

Кузнец оскалился:

— Э, тебе-то какая разница? Палёные — не палёные…

— Никакой, — согласился я. — Это, брат, твои дела.

Он задымил как паровоз, закашлялся и, перхая и матерясь, швырнул сигарету в форточку.

Я поморщился:

— Угомонись. Сейчас главное — прикинуть план действий. Номера твои подчиненные запомнили?

Он опять выругался.

— Только что земляк твой. Ну ладно, я им, придуркам, устрою план действий. Они мне стволы эти у чёрта из задницы достанут, и того гада тоже. А нет, так…

Я сожалеюще вздохнул:

— Только, пожалуйста, не дёргайся. Ни шиша вы не сделаете, если ментов своих нет. А ежели есть, пускай сообщат на все посты ГАИ, чтоб секли соседскую… Марку-то и цвет, надеюсь, твои орлы разглядели?

Кузнец насупился.

— Разглядели. Белая "десятка".

Я издал губами неприличный звук.

— Да-а, хорошая модель. И главное, редкая.

— А пошел ты!

— Сейчас пойду. Так вот, пусть высматривают соседскую белую "десятку" с собакой на борту. Хотя шансов, особенно если пёс будет спать на заднем сиденье, не густо.

Он плюнул и снова жутко выматерился.

— Ну, ладно. — Я поднялся со стула. — Пора и честь знать.

Кузнец вылупил глаза:

— Как это?! Погоди…

— Некогда, — развел я руками. — Да и у тебя дела. Честное слово, очень был рад повидаться, заезжай и ты, адрес помнишь. А то, ей-богу, живем почти рядом, а…

Он тоже вскочил:

— Да подожди!

— Ни-ни! — замотал я головой. — Дорога у меня дальняя. Идем проводишь.

Кузнец вздохнул:

— Не могу. Сигнал дал всем, чтоб собирались.

— Идем, — взял я его за локоть. — Только до машины.

Он вырвал руку:

— Слушай, вот этого не люблю! Хватаешь прям как мусор.

Я произнес тихо, но твердо:

— Говорят тебе: пошли. Или точно красну девку уламывать?

Несколько секунд он непонимающе глядел на меня. Потом буркнул:

— Ладно, пошли, хрен с тобой!

— Спасибо, до свиданья, — вежливо попрощался я с черноволосой девушкой.

Та натянуто улыбнулась:

— До свиданья. Уж вы извините…

— Что вы-что вы! — запротестовал я, а когда Кузнец отвернулся в поисках ботинок, подмигнул ей: — Не волнуйтесь, всё будет в порядке.

По-моему, девушка здорово удивилась.

Мы спустились во двор, и я подошел к машине. Следом приблизился Кузнец и…

И вдруг побледнел:

— Это что?..

Я хладнокровно поинтересовался:

— Где?

Он вытянул руку:

— Т-там… — Рука дрожала.

— А что там? — Я почесал затылок. — Если не ошибаюсь, машина.

— А в машине?!

— В машине?.. А-а-а, только это не "что", а "кто". Я же говорил, что завел собаку. Знакомьтесь, — и открыл заднюю дверь: — Джон, поздоровайся с дядей Толей! Дядя хороший…

Кузнец стоял по стойке "смирно" как столб, пока Джону не надоело лизать его в нос. Когда надоело и он, убрав лапы с плеч мученика, вновь опустился на четыре кости, "дядя Толя" сквозь зубы сообщил:

— Я тя убью.

— Чего?! — удивился я, а Джон опять уставился на Кузнеца.

Тот просипел:

— Нич-чего…

Я рассмеялся:

— Ладно, концерт окончен. — Распахнул дверь и скомандовал: — Место!

Мой старый товарищ очумело вертел головой:

— Я должен был догадаться по твоей борзости!.. Должен, должен…

Хлопнув его по плечу, я полез в машину. Достал бумажный сверток и протянул Кузнецу:

— Держи.

Он медленно взял сверток и сунул под мышку, продолжая качать башкой. Наконец к нему вернулся дар речи. Впрочем, весьма относительный.

— Ну, ты… ты…

— Гад, да?

— Да! И не простой гад, а… а…

Я подсказал, какой, и он согласился.

— Не, ну извини, — развел я руками. — Если бы знал, что это твои подшефные… И как бы ты поступил на моем месте? Один еще, стервец, за пушкой потянулся!..

А Кузнец смотрел на меня, смотрел, да вдруг как заржет на весь двор. Гм, это уже нервное. Дождавшись, пока он нахохочется, я вздохнул:

— Ладно, мне правда пора. Прости еще раз и не поминай лихом.

Мы обнялись, и Кузнец проворчал:

— Ты это, звони если что.

— Ага, — пообещал я. — Если что, позвоню. — И, уже взявшись за ручку двери, добавил: — Слышь, мне, конечно, неловко лезть с советами, но я бы на твоем месте подзанялся с личным составом… психологией.

Он кивнул:

— Завтра же им, сукам, семинар устрою. Ну а эти двое уж точно без стипендии остались.

Я сел за руль.

— Бывай!

Он махнул свертком:

— Ни пуха! — И вдруг полез в карман. — Погоди!

— Что такое?

— На. — Он сунул мне плотный глянцевый картонный квадратик, на котором компьютерным витиеватым шрифтом было выведено: "Зелёная волна". И ниже помельче — "Бригада Кузнеца".

— Это чего? — удивился я.

— Ничего. Моя ксива.

Я протянул листок обратно:

— Не надо.

— Бери, кому говорят!

— Да не беспокойся.

Он выдохнул как тюлень:

— Блин, да разве я за тебя беспокоюсь?

— Во, а за кого же?!

— За своих идиотов. Канай отсюда, умник!..

На том и расстались. Огромный пардон за не очень высокую лексику, но такой уж вот человек этот Кузнец.

Поехали дальше.

Глава шестая

Каждому, конечно же, прекрасно знакомо так называемое "чувство возвращения". Должно быть, у всех это по-разному, однако мне, например, достаточно поотсутствовать где-либо хотя бы с неделю — и готово: налицо весь набор ностальгиеобразных эмоций и ощущений, неважно, с каким знаком — "плюс" или "минус". Те либо те, но они есть — и они начинают "работать".

Вот и сейчас, при въезде в оставленный почти год назад небольшой приморский город, я испытывал целую гамму самых разнообразных, разновеликих, разноокрашенных и разнозвучащих переживаний и воспоминаний.

С одной стороны — переживания и воспоминания хорошие. Сюда отнесем Маргариту и всё с нею связанное. Что еще? Слушайте, а действительно — что еще?.. Я покачал головой — не густо. Тем более если учесть, что и наши с ней отношения с начала и до конца были далеко не безоблачными…

— Гав! — неожиданно произнес Джон, и я оглянулся.

— Ох, прости! Прости, про тебя совсем забыл. Да-да, ты самое мое ценное приобретение в этом городе, не волнуйся!

Выспавшись почти за сутки пути, Джон теперь с интересом таращился в окно. Новая природа, новая погода, новые люди, новый город… А впрочем, почему — новый?

Не оборачиваясь, я протянул руку и потрепал пса по косматому загривку:

— С прибытием на историческую родину! Оркестр и дамы — при расквартировке.

Он не возражал, только, натосковавшись в тесной машине, шаловливо, но аккуратно вцепился мне зубами в ладонь и навалился на плечо.

— Эй! — Я опасливо выдернул руку и боднул шалуна затылком: — Место! Нельзя, кому говорят! Врежемся!

Джон с обидой вернулся на исходную позицию, однако я просить прощения не собирался — опять оседлает. Вообще-то месяцев до девяти (его месяцев) мы практиковали, в основном на природе — в лесу или парке, — так сказать, "контактные" игрища: гонялись друг за другом, катались в обнимку по снегу, боролись. Но когда вес Джона достиг отметки "восемьдесят кило", а снег сменился грязью, в которую он стал меня периодически ронять, я сократил количество занятий спаррингом. После же того, как он своим квадратным носом — не по злобе, конечно, а напротив, от избытка самых светлых чувств — посадил мне под глазом приличный фонарь и заодно рассек бровь, я эти поединки совсем отменил — спорт спортом, но здоровье и жизнь дороже.

Однако я отвлекся. За окном — завидуйте, северяне! — лето. Природа, правда, не набрала еще полного буйства зелени и прочих субтропических красок, но по всему ощущалось — вот-вот наберет. И люди уже загорелые, не то что мы. Поколесив по городу (небольшой променад по "памятным местам": больница, двухэтажный особнячок на красивой платановой улочке, т о т пляж, ну и еще пара объектов), я порулил на окраину в направлении дома Маргариты.

Вот до цели сто метров…

Вот двадцать…

Вот пять…

Тпру-у-у!

Я натянул вожжи, то бишь, нажал на тормоз, и мы лихо замерли у ворот. Гм, год-годом, Наталья-Натальей, но, ей-богу, меня внезапно пробил мандраж. Руки-ноги завибрировали, в горле пересохло, точно с перепою, и вообще…

Я деланно-браво сказал Джону:

— Ну всё, приплыли. Тебе страшно? Мне нет. — Глубоко вздохнул и — выпрыгнул из машины.

Джон рванул было следом, однако я осадил его:

— Место! — И пояснил: — Ждут здесь с нетерпением, между прочим, меня, а не тебя, понял?

…Эх, если бы только я знал, как именно меня ждали, возможно, не рвался б столь резво навстречу своей прошлогодней любви.

Решив преподнести Маргарите приятный сюрприз, я не стал звонить, а перемахнул через калитку и рысью приблизился к крыльцу. Взлетел по ступенькам, нажал на ручку, и… дверь бесшумно распахнулась в полутемную прихожую. Слегка в нос трогательное: "Где же ты, и где искать твои…"

Ба-бах!!!

Ощущение было такое, будто в голове раскололся колокол, а удар весьма приличной силы по затылку швырнул меня на несколько метров вперед, и, чтобы не упасть, я, используя инерцию собственного полубега-полуполета, врезался в противоположную стену рядом с дверью, ведущей уже непосредственно в коридор и далее.

Хотя из глаз еще сыпались искры и боль в затылке была нешуточной, озверев от всего этого безобразия, я мгновенно обернулся и, приняв с кинг-конговским рыком наиужаснейшую изо всех мыслимых и немыслимых стоек (про себя я называл ее "Хрен таракана"), изготовился к отражению новой агрессии. Однако…

Однако ее не последовало, а физиономия моя стала вытягиваться — возле злополучной двери стояла высокая, крепкая девушка лет восемнадцати с огромной сковородой в руках, которую она держала перед собой, словно теннисистка ракетку. Выразительные ноги ее были рельефно напряжены, русые волосы разметались по плечам, а большие серые глаза смотрели на меня взглядом, в котором оригинально сочетались нескрываемый страх и непоколебимая решимость довести начатое до конца.

Тьфу!.. Я убрал "Хрен таракана" и принял нормальную человеческую позу. Пощупал черепок — слава богу, кожу не рассекла. Буркнул:

— "Тефаль"?

— "Цептер"! — машинально ответила она, но тут же испуганно зажала рот левой рукой: — Ой!.. — А сковорода продолжала воинственно подпрыгивать в правой.

Я вежливо постучал указательным пальцем по лбу.

— Ты тово? — И шагнул вперед.

Она отчаянно взвизгнула:

— Стойте! — И сковородка опять заплясала у меня перед глазами.

Я остановился:

— О-о, веерная защита! — И, без перехода: — Разряд какой!

Сковорода удивленно замерла.

— Первый…

— Молодец, — кивнул я и охнул от боли. Снова погладил сформировавшуюся уже шишку. — Молот или штанга?

Ее ноздри обидчиво затрепетали.

— Дзюдо!

— Замечательно. Ну а зачем же тогда… "Цептером"?

Она замялась:

— Для верности…

— Да-а-а, — только и нашелся что ответить я. — Однако результат, как видишь, не стопроцентный.

Девушка со сковородкой сожалеюще вздохнула:

— Кто же знал, что у вас голова дубовая!

— Ну, спасибо, — саркастически полупоклонился я. — Однако что-то не соображу, чему обязан такой жаркой встрече. — И еще шаг…

— Не подходите!

Нет, шутки-шутками, а это начало надоедать. Я полез в карман и достал телеграмму.

— Да послушай ты, кукла стоеросовая! Видишь, что это? Те-ле-гра-мма! И не от гиппопотама, а от хозяйки этого дома, Риты… то есть, Маргариты Владимировны. И в ней два слова: "Срочно приезжай". Ясно? И вот я бросаю все дела, мчусь как угорелый за тыщу километров, — чтобы схлопотать сковородкой по чану?

Ее оружие чуть опустилось.

— Н-но…

— Нет, погоди! — рявкнул я. — Ты уже выступила. — Показал на шишку. — Теперь моя очередь. Так вот, я не разбойник и не вор. Я друг покойного мужа Маргариты Владимировны и… ну, в общем, и ее друг тоже. Так что складывай-ка, родная, оружие и давай пообщаемся спокойно, а то не погляжу, что ты девица и перворазрядник, таких пенделей навставляю. Хау! Я всё сказал. Твой черед.

Однако она молчала. Молчала-молчала, а потом губы начали подрагивать… и вдруг она разрыдалась. Громко и звонко. Но сковороды из рук не выпускала.

Я подло воспользовался девичьей слабостью, как конь скакнул к ней, вырвал сковородку и… галантно приобнял за плечи. Она не протестовала: либо нервная реакция оказалась всепоглощающей, либо я наконец внушил ей своим благородным видом доверие.

— Ну-ну! — мягко похлопывал я девушку по упругой спине. — Что? Ну что тут у вас стряслось?

Минут через пять она вроде бы успокоилась. Я как маленькую взял ее за руку и привел на кухню. Усадил на табуретку, налил в стакан воды и, как она ни сопротивлялась, заставил пить, пока девушка не начала захлебываться. Когда начала, я убрал стакан и снова постучал ей по спине. Потом сел напротив, закурил и сказал:

— Валяй.

— Что валять? — не поняла она, все еще полуиспуганно тараща мокрые глаза.

— Валяй рассказывай. Да, кстати, тебя как кличут-то?

Она вытерла слезы и откинула светлую прядь со лба.

— Лиза.

— Ну так и что же, Лизавета, ты делаешь в этом доме?

Девушка вспыхнула:

— А что вы меня допрашиваете?! Я приехала на каникулы к тете.

У меня отвисла челюсть.

— Тете?!

— Ну да. Ведь тетя Рита младшая сестра моей мамы.

(Гм, вон оно как. То-то я иной раз думал, что папа Паук вроде бы староват для такой молодой дочери. Выходит, Маргарита младшенькая.)

— Ясно. И откуда же ты, прекрасное дитя, приехало?

— Из Москвы. Мы с мамой уже семь лет живем в Москве.

— Понятно… Но погоди-погоди, какие каникулы? Вроде еще рано.

Она пожала сильными плечами:

— Сессию сдала досрочно, сейчас это можно.

— А-а… Ну а… тетя-то где?

Елизавета улыбнулась:

— Отдыхает. На Крите.

— Класс! — Я завистливо поцокал языком. — Мечта всей жизни! Икар-Дедал, Кносс-Минос, Минотавр-Лабиринт, Тесей-Ариадна. Класс!.. — И вдруг осёкся: — Что? На Крите?!

— Ну да.

— Давно?

— С неделю.

— С н е д е л ю?!

Она растерянно захлопала ресницами:

— Подождите, ничего не понимаю. А телеграмма?

— Вот именно, — угрюмо подтвердил я. — А телеграмма? — Развернул на столе бланк. — Насколько я разбираюсь в греческом, этот штемпель явно не почтового отделения Гераклиона. Ладно… — Встал, направился к двери. Снова остановился. — Знаешь, где ключи от ворот и гаража?

— Да, но…

— Расслабься. Мне не нужен автомобиль Маргариты Владимировны. Мне нужно поставить туда свой.

— Но там же машина тети Риты!

Я "удивился":

— Серьезно? А я думал, она поехала на ней в аэропорт и оставила на стоянке.

Лиза покачала головой:

— Нет, за тетей заехал какой-то человек, и они уехали на его машине.

("Какой-то человек"! Ёлки, стоит отлучиться на минуту, и уже появляется "какой-то человек"! О времена!..)

Я тяжело вздохнул:

— Но хоть ворота-то открыть можно? Загоню свою во двор.

Щеки девушки порозовели.

— Вы… вы собираетесь остановиться здесь?

Я мотнул шишкой.

— Не собираюсь, драгоценная, а уже остановился! Нет, а куда же мне, скажи на милость, податься?! Я понимаю: произошло недоразумение либо же затея с телеграммой чья-то дурацкая шутка, однако мне что прикажешь делать? Ну ладно, ежели ты чего-то там боишься в плане целомудрия, переночую в машине.

— Хорошо. — Елизавета встала, приблизилась, и глаза ее оказались если и не на одном уровне с моими — для этого потребовалось бы еще сантиметров десять, — то по крайней мере поближе, нежели (в свое время) глаза Маргариты. — Хорошо, ключи я вам дам, но… но потом все же позвоню дедушке.

— Дедушке я и сам с удовольствием позвоню, — заверил я. — Кстати, как здоровье дражайшего Владимира Евгеньевича? У него, кажется, проблемы с почками?

Лиза нахмурилась:

— Почему вы так решили?

— По радужной оболочке глаз, — пояснил я. — Ну и некоторым другим признакам. Ладно, давай ключи, а то меня там друг заждался.

Она замерла на пороге кухни:

— Какой еще друг?!

— Не волнуйся! — рассмеялся я. — Насколько я разбираюсь в молодых спортсменках, этот тип тебе должен понравиться. — И горестно вздохнул: — Не то что я.

Лиза фыркнула и пошла за ключами.

Получив знакомую связку, я тоже фыркнул и пошел на улицу. В голове зло пульсировало одно только слово — "ловушка"… Въехал во двор, закрыл ворота и зарулил за дом, чтобы машину не было видно с дороги. Ужасная, конечно, конспирация, но все равно как-то спокойнее.

Потом наконец выпустил Джона, и тот сразу же на полминуты задрал лапу на угол фундамента.

— … и пожалуйста, веди себя прилично, — наставлял я его по пути к крыльцу. — Сейчас познакомишься с девушкой. Новой девушкой. Она — своя. Своя, понял? Хотя возможно, и такая же "ловушка", как телеграмма, но пока — своя. Что теперь поделаешь — коли влипли, придется расхлебывать…

Лиза… (Я всё никак не мог привыкнуть к этому имени в данном приложении — раньше оно ассоциировалось у меня с кем-то нежным, тонким и хрупким.) Лиза встречала нас в прихожей. Волосы ее были уже аккуратно расчесаны, а по губам явно пробежалась помада. Не для меня, разумеется, — для тех, кого бьют сковородкой по балде, не причесываются и губ не красят. Ладно же…

Я коварно протиснулся в дверь первым и ехидно прошелестел:

— Ну, знакомьтесь!

Елизавета дежурно улыбнулась в ожидании…

Я сделал за спиной незаметный знак рукой — и распахнул дверь…

Когда мы в обнимку, как два пьяных грузчика, оба на задних лапах, ввалились в прихожую, мадемуазель Лизетта сначала побелела как, извините, труп. Однако ж не зря я еще раньше отмечал особую склонность Джона к женскому персоналу Земли…

Уже через секунду наглец аккуратно водрузил свои огромные лапы ей на плечи и трогательно лизнул в нос. Опасный, конечно, и весьма рискованный ход — а ну как истеричка?

Но когда еще через секунду вдруг раздался такой радостный девичий смех, что у меня заложило левое ухо, я подумал, что, кажется, этот дом нас принял.

…Гм, а примем ли мы этот дом?..

Глава седьмая

Да, начало было вполне дружелюбным. Когда же улеглись "первые радости" и некоторая суматоха, вызванная желанием Джона осмотреть и обнюхать новую конуру, я пригласил Лизавету на кухню:

— Попьем чайку?

Она сморщила носик.

— Ой, не хочу!

Я сморщил свой.

— Сам не хочу, но есть разговор.

Джона, чтобы не мешал, я оставил в коридоре. Закрыл дверь и:

— Выкладывай.

— Что выкладывать? — не врубилась она.

Впрочем, едва лишь я многозначительно показал на свою контуженную голову, врубилась и заалела как маков цвет.

— А-а-а…

— Ага, — сурово подтвердил я. — А ну-ка, дорогая, колись: по какому же такому ужасно вескому поводу ты чуть не разнесла мне череп?

Лизавета чирикнула:

— Испугалась! Думала… думала, вы — это те… — И умолкла.

Я насторожился:

— Погоди-погоди! Что значит — "те"? Кто — "те"?

Румянец на ее щеках опять начал уступать место девственной белизне.

— Те, которые…

И снова пауза.

— Ну-ну, милая! — не очень галантно подталкивал я ее. — Ну рожай… То есть, я хотел сказать…

— Я поняла, что вы хотели сказать, — ледяным тоном произнесла девушка. — Хорошо, нате! — И, достав из кармашка короткой джинсовой юбки свернутый в несколько раз бумажный листок, бросила его на стол.

— Давайте. — Я развернул листок и громко прочел вслух: — "Хочешь повеселиться крошка? Я хочу. Жди". М-да-а…

— Вот видите, — расстроенно вздохнула Лиза.

Я кивнул:

— Вижу. И ты, несчастная, вообразила, что автор этой гадости — я?! Да еще и без запятой перед обращением! Большего оскорбления ты мне нанести не могла!

Она вымученно улыбнулась:

— Всё шутите. А что, что я должна была вообразить, когда увидела, как вы лезете через забор?

Я покачал головой:

— И это стало главной причиной? Ну и нравы у вас: порядочному человеку нельзя и через забор перелезть. Где и когда ты нашла эту записку?

Лиза посмотрела на настенные часы:

— Примерно в десять утра. Вышла во двор, а она лежала на дорожке недалеко от калитки.

— Понятно… — Я повертел измятый лист в руках: хрен его знает, много тут не высосешь — написано обычным шариковым черным стержнем, корявыми печатными буквами. — Понятно, — повторил я. — И ты решила, что через забор лезет гнусный насильник, и отважно взялась за сковороду? Похвально. Слушай, а почему дверь-то не заперла?

В глазах ее мелькнули храбрые искорки:

— А специально и не заперла! Хотела, чтоб уж сразу и наверняка!

Я невольно в который уже раз помассировал шишку.

— Практика, значит, имеется?

Она потупилась:

— Да было как-то…

Я хмыкнул:

— Ну да, а повторение, конечно же, мать учения?

— Можно сказать и так.

…Можно, уставившись ей прямо в глаза, полурассеянно думал я. Сказать-то, милая, можно всё… Чёрт, но какая же знакомая, просто до жути знакомая складывается ситуация! Ведь год (или почти год) назад всё начиналось по точно такому же сценарию: не успеваю я нарисоваться в этом доме, как возникают "телефонные угрозы". Правда, другой женщине и под другим соусом, но суть-то от этого не меняется! Вот и сейчас — неведомые злодеи снова будто нарочно ждут, когда на сцене появлюсь я, и только потом начинают выкидывать свои штучки.

Уж извините, конечно, за цинизм, однако они что, не могли изнасиловать эту "дзюдоистку" вчера? Или позавчера? Ну почему именно сегодня, и зачем предупреждать?! Есть, кстати, и еще некий любопытный аспект…

— Слушай, Элизабет. — Она поморщилась. — А почему ты, получив эту мерзость, — ткнул пальцем в записку, — никому о том не сообщила? Позвонила бы дедушке.

— Дедушке?.. — Она явно была озадачена. — Но зачем дедушке?!

(Гм, ну что это — притворство или наивность? И такой кристально-невинный взгляд! Нет, либо в этой замечательной семейке все поголовно первоклассные актеры, либо она действительно не понимала. Или же…)

— Зачем — дедушке? — недоумевающе повторила Лиза, и я заюлил как уж.

— Ну-у-у, мало ли… Вдруг чем помог бы…

Она раздраженно дёрнула плечом:

— Не знаю, что вы имеете в виду, но как раз деда-то мне совершенно не хочется беспокоить. Пожилой человек, уже на пенсии, зачем зря расстраивать?

Я согласился:

— И правда незачем. Да и чем он, бедненький, помог бы, верно?

Лизавета секунду поколебалась. Потом медленно кивнула:

— Верно…

А между прочим, задумчивость была ей куда более к лицу, нежели нервозность и распаленность. Сейчас она смотрелась гораздо лучше, чем со сковородкой. И вообще, девчонка очень даже в порядке. Правда, грудью пока не в тетю, грудь еще, так сказать, в стадии формирования, в то время как, sorry1, станок…

Я хлопнул по крышке стола.

— Ладно, перерыв. Ну что? Сообразим на двоих?

— ?!

— Только в смысле обеда, — успокоил я девушку, продолжая, несмотря на напускную полудурь, внимательно наблюдать за ее явными и неявными реакциями и эмоциями. Вообще-то самовыражается подружка достаточно сдержанно, однако нет-нет да проскальзывало в ее взоре нечто трудноклассифицируемое и туманное. Хотя это вполне могло быть элементарное беспокойство и дискомфорт от неожиданного появления в доме чужого человека. Действительно, вполне могло быть.

Она вдруг резко поднялась.

— Ты куда? — удивился я. — А ну садись.

Она, немного поколебавшись, снова села и уставилась в окно. Вздохнула:

— Ну?

— Баранки гну. Чего дуешься? Дуться скорее положено мне. Давай-ка, дорогая, сразу расставим точки над "i", а также двоеточия над "ё", поскольку, как бы это ни было тебе не в жилу, но хотя бы сегодня я, увы, ночую здесь. Потом? Потом поглядим. Идем дальше.

Первое. Я совершенно не собираюсь грубо приставать к тебе, а также негрубо брать за руку, строить глазки, томно вздыхать и тяжко дышать под луной. Короче, за свою как моральную, так и физическую целостность можешь не беспокоиться. Клянусь!

Пункт второй. Поскольку налицо имеется некая эпистолярная угроза, убедительно попрошу не выкидывать впредь никаких незапланированных трюков, в том числе и со сковородкой, — а быть все время начеку и слушаться меня во всем, что касается вопросов обороны и особливо нападения.

Третье. Мальчика, который мается сейчас за дверью, зовут Джон. Парнишка он, как ты уже убедилась, душевный, но переходить какие-то грани фамильярности во взаимоотношениях с ним не советую. Одно слово — собака, и собака очень опасная. А впрочем, что я тебе лекцию читаю, видела ведь таких у дедушки, да?

Она вздрогнула:

— Ч-что?..

— Видела небось таких у дедушки? — терпеливо повторил я. — Да?

— Да, — вздохнула она. — Конечно. Понятно.

Я кивнул:

— Молодец. Ну а последнее…

И вдруг застыл как мумия, потому что на белоснежной стене, приблизительно на метр выше наших голов, точно из ниоткуда, возникла внезапно маленькая красная точка…

А потом эта кровавая точка стала быстро-быстро опускаться и…

И я заорал и рухнул на пол, судорожно пытаясь в падении зацепить под столом ногу девушки и слыша уже звон разбитого стекла.

Зацепил…

И Лиза с коротким вскриком повалилась на пол рядом со мной.

А впрочем, рано или поздно она повалилась бы и без моей помощи.

Мертвецам очень трудно сидеть на табуретке.

Как правило, они с нее падают.

Глава восьмая

Лежал на полу я минут пять, не меньше. В коридоре бешено метался и надсадно хрипел Джон, рвясь в кухню, — но бесполезно: дверь открывалась наружу, а я не спешил производить какие-либо не то что действия, даже просто движения. Лежал и думал: что же это такое творится на белом свете вообще и с моей персоной в частности?!

А еще я время от времени посматривал на неподвижно вытянутое на полу тело девушки с дыркой во лбу и залитым кровью лицом. Я-то вот лежу без дырки, только засыпанный битым стеклом. Странное стекло — от пули разлетелось как от булыжника. А калибр-то небольшой…

Но дьявол с калибром! Как говорил С.С. Горбунков, похоже, на ее месте должен быть я! А кто же еще? Какой-то пижон взял винтарь с лазерным прицелом, а наши с девчонкой головы оказались на одной линии — и промах.

Хотя, с другой стороны, неужели стоило затевать все эти кошки-мышки и вытаскивать меня сюда, чтобы просто пришить? Это же вполне можно было сделать и возле моего родного подъезда. Но тогда получается, что…

И вдруг я услышал хруст шагов по гальке — были во дворе и саду не только заасфальтированные, но и засыпанные галькой дорожки. И направлялись шаги не к крыльцу, а прямо к окну.

Изогнувшись как угорь, я смахнул правой рукой с соседнего стола длинный кухонный нож, а левой, возвращаясь на место, зачерпнул с пола из-под головы девушки пригоршню начавшей уже загустевать, еще теплой крови и мазнул себе по шее и затылку. Нож с правой рукой — под живот, и снова застыл как труп.

Шаги приблизились и замерли. Теперь слышалось лишь с трудом сдерживаемое дыхание "посетителя". Тоже волнуется, тварь… Хотя что значит — "тоже"? Меня беспокоило только одно — как бы он с ходу не влепил мне в башку свинцовую плюху.

Через минуту я услышал тихий мат и легкий звон стекла — парень вынимал из рамы осколки, чтоб не порезаться при десантировании. Ну, давай, давай, сволочь…

Когда он спрыгнул внутрь, то чуть не наступил на меня. За дверью снова начал раздираться Джон. Убийца сделал один не слишком уверенный шаг, второй…

Его левая нога была теперь совсем рядом. Обычная мужская нога в серой брючине и сандалия с дырочками — да-да, они тут ходят уже в сандалиях с дырочками, счастливчики!..

Но всякое счастье, особенно не заработанное честным трудом, когда-нибудь да заканчивается. Счастье этого типа завершилось в тот конкретный момент, когда я коротким взмахом ножа пришпилил его ступню к паркету.

Он завопил как сумасшедший. Я вскочил и зажал ему рот. Неудачно зажал — собака, чуть не прокусил ладонь, и тогда я другой рукой врезал ему по кадыку, чтоб заткнулся, но от волнения врезал чересчур сильно: гортань чвакнула, шея подломилась, а голова безвольно рухнула на плечо. Твою мать! — кого же я теперь буду допрашивать?!

Аккуратно уложив хлопца под бывшим окном, я опять стал ждать. Вопрос в одном — он ли "стрелок"? Если он, то где оружие? Оставил в "гнезде"? Или же во дворе караулит напарник?

Ждал я пять минут. Потом еще пять. А потом плюнул и осторожно выглянул в окно. Метрах в двадцати начинаются покрытые молодой, но уже густой листвой кусты. За кустами — деревья, за деревьями — забор, и вроде бы нигде ни малейшего шевеления.

Я плюнул еще раз и, перешагнув через девушку, вышел в коридор, где был встречен радостными объятьями Джона. Но обниматься было некогда. Заперев входную дверь, я проследовал в "большой зал", сел на пуфик рядом с инкрустированным перламутром столиком а-ля рококо и из экономии (и конспирации) протянул руку к инкрустированному тем же самым телефонному аппарату.

Первая попытка оказалась неудачной. Трубку на другом конце линии не сняли. При второй попытке, минуты через три, ее сняли, но не то лицо, с которым я хотел говорить. На просьбу же позвать то, потребовали представиться и, когда я отказался, моментально услышал короткие гудки.

Я терпеливо набрал номер в третий раз и с места в карьер сообщил, что ежели мне сейчас же не позовут того, кто мне нужен, то в самое ближайшее время об этом горько пожалеют и тот, кто мне нужен, но главное, тот, кто мне его не позвал.

Услышав наконец знакомый голос, проговорил искусственным басом:

— Немедленно приезжайте в известный вам дом. — И назвал адрес.

— Но!.. — попыталась возмутиться перламутровая трубка.

— Никаких "но". — Тон мой был ледяным, как у зомби. — Приезжайте.

Я едва успел смыть кровь и сменить рубашку, а он уже явился. Я открыл входную дверь, и он вздрогнул от неожиданности:

— Вы?!

— Как видите.

Он нахмурился:

— Что вы здесь делаете?

— Сам не знаю, — пожал я плечами и мотнул головой в сторону двух сопровождавших его дородных молодцев: — Скажите, чтобы пошарили в джунглях напротив кухни. Возможно, найдут кое-что интересное. А после пускай подождут во дворе, ладно? Разговор предстоит серьезный, не хотелось бы прерываться по пустякам.

На мгновение он заколебался, потом отдал соответствующие распоряжения своим орлам и шагнул через порог. Замер, увидев Джона.

— А это что за синьор?..

Признаюсь, на душе у меня просто кошки скребли. Да прикиньте сами: я в коридоре с живым и очень опасным дедушкой, а на полу в кухне его мертвая внучка. В такой ситуации единственным выходом было подробно рассказать старику всю предысторию — надеюсь, поверит, что не я же, в конце концов, убил девушку!

Я хмуро покачал головой:

— Эх-х… Поскольку беседа будет совсем не веселая, зацените уж для начала свой подарок, Владимир Евгеньевич…

Он "заценил".

Придирчиво и даже как-то ревниво осмотрел и ощупал покорно застывшего после моей команды Джона с макушки до пят, аж залез в пасть. Наконец выпрямился и, достав из кармана серой курточки платок, вытер морщинистые руки. Хмыкнул:

— Нормально, юноша. Хорошо.

— Только "хорошо"? А почему не "отлично"? — вяло поинтересовался я.

— Уши слабо купированы.

Я вздохнул:

— Так нам с ним овец не пасти.

— Все равно — стандарт есть стандарт. К тому же жирноват, и рубцов для его возраста многовато. Травите специально?

Я развел руками:

— Да нет. Само-собой иногда выходит…

— Смотрите не перетравите. Иначе скоро и по квартире на цепи и в наморднике гулять с ним будете да к стеночке жаться. Ладно, что дальше?

Я помрачнел:

— А дальше… Проходите, пожалуйста, чего ж торчать у дверей.

Мы проследовали в зал и сели. Он в огромное кресло, я на скромный стул. А Паук постарел, думал я, глядя на его землистое худое лицо. Однако глаза все те же, "паучьи".

— Короче говоря… — преувеличенно бодро хлопнул я себя по коленке. — Только вы, ради бога, в обморок не падайте, сознания не теряйте, в общем — не волнуйтесь.

— Не буду, — пообещал он. — Итак?

— Итак, отвечаю на первый вопрос — насчет того, что я здесь делаю. Увы: "что" — сам покуда не знаю. А вот почему я здесь. — И сунул прошлогоднему папе телеграмму.

Он пробежал ее в тысячную долю секунды. Дёрнул тощим плечом:

— Ну и что?

Я вылупил зенки:

— Как это — "ну и что"?!

Паук сердито засопел:

— Нет, ну а какой, интересно, реакции вы ждали? Я, разумеется, от вашего нового визита не в восторге, но она же не маленькая, в конце-то концов! И ежели ей вдруг приспичило выписать для… хм… сердечных утех вас… Ну, знать, и впрямь дура, я ей это еще год назад говорил.

Мало-помалу я тоже начал выходить из себя.

— Владимир Евгеньевич, прекратите ругаться. Во-первых, она все-таки ваша дочь, а во-вторых: при чем тут дура — не дура?! Главное, милостивый государь, то, каким образом ваша прекрасная дщерь могла отправить эту телеграмму отсюда, коли она загорает на Крите?

Паук привстал:

— Где?!

— На Крите, — повторил я.

Он плюхнулся обратно в кресло.

— Вы рехнулись?

Я кивнул:

— Не исключено. Вопрос номер два: у вас есть внучка?

Старик насторожился:

— Есть…

— Ее зовут Лиза?

— Ну допустим, и что же?

— Ничего-ничего, — поспешно заверил я. — Кажется, она живет в Москве?

Знаете, мне показалось, что ему стало трудно дышать. Паук поднес тощую руку к горлу, завертел покрасневшей шеей.

— Да, в Москве… — наконец почти прохрипел он. — Но… но…

Хотя у самого сердце ёкнуло, я по возможности хладнокровно продолжил:

— Учится в физкультурном институте?

Паук вскочил:

— Где она? Что с ней?!

Я тоже поднялся:

— Идите сюда. — И, взяв за локоть, потащил старика на кухню.

Владимир Евгеньевич слабо пискнул:

— Да вы что! — и неожиданно весьма виртуозно выругался.

Я тоже неожиданно выругался, не менее виртуозно. А потом вздохнул:

— Войдите… — И открыл дверь.

Он вошел.

А примерно через минуту вышел.

Я напрягся, ожидая бури, но…

Но на его старческой физиономии было написано полнейшее непонимание, если не сказать — изумление. А от недавней растерянности не осталось и следа. Владимир ибн Евгеньевич зыркнул на меня рысьим взглядом:

— Что всё это, чёрт возьми, значит?!

Я удивился, но не ответил, а сам задал вопрос:

— Кто эта девушка?

Паук клацнул вставными челюстями как голодный крокодил.

— Понятия не имею!

Я облегченно всплеснул руками:

— Ну, слава богу!

— Но кто ее так?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— А его?

Я потупился.

— Ясно, — проскрипел он. — Однако, кроме шуток, что это за девушка?

— Какие уж тут шутки, — нервно хохотнул я. — Она представилась вашей внучкой, приехавшей на каникулы из Москвы.

— Что-о-о?!

— То-о-о! — огрызнулся я и попросил: — Не орите, пожалуйста, сам ни хрена не понимаю. Хотя нет, кое-что понимаю. Ее застрелил или тот кадр, или его подельник, который сбежал.

— Н-да-а… — повертел маленькой змеиной головой старый пень. — Но с какой стати вы вообразили, что Маргарита в Греции?

— "Внучка" сообщила, — ехидно доложил я и ткнул пальцем в направлении видневшихся в дверном проеме голых, к сожалению, уже мертвых ног.

Небольшая пауза — и:

— … твою мать! — озадаченно и вдохновенно промычал Паук.

Я поморщился:

— Если можно, чью-нибудь еще. — Помолчал и добавил: — Но в целом к духу и пафосу крика вашей благородной души, Владимир Евгеньевич, я присовокупляюсь абсолютно искренне.

Глава девятая

Я мрачно развалился на заднем сиденье остановленной тачки и столь же мрачно размышлял о двух вещах. Во-первых, о том, что пришлось оставить беднягу Джона на попечение старика, который, когда мы заканчивали беседу, неожиданно сказал:

— А пёс вам помешает. Я не имею в виду надолго, однако хотя бы день-другой…

Об этом я и сам уже думал. Пожал плечами:

— Ну и куда я его дену на день-другой? Сдам в зоопарк?

Паук усмехнулся:

— Зоопарка у нас, к сожалению, нет. Оставьте у меня, я сумею о нем позаботиться.

— Слушайте, — нахмурился я. — Но он не сможет…

— Сможет, — заверил старик. — Неужели вы думаете, что я — я! — не найду с ним общего языка?

Я промямлил:

— Да нет, но… — И умолк, представив на миг череду решетчатых вольер, в которых наверняка содержит свое лохматое хозяйство старый бандит. И мой ненаглядный любимец, мой рафинированный аристократ и эстет должен будет занять место в подобной грязной берлоге?!

Однако Паук точно угадал затерзавшие меня мысли.

— Не беспокойтесь. Собаки живут у нас сами помните где, а дома обитает только одна сука. Правда, у нее сейчас течка, но ничего страшного.

Я вспылил:

— Это вам и вашей суке ничего страшного! А ему только год. Даже нет еще года. Рано!

Он махнул рукой:

— Нормально. Кобель уже полностью сформировался.

— "Сформировался", — буркнул я. — Да он у меня и без того на всё, что шевелится, кидаться готов, а после вашей суки…

— Герды, — любезно сообщил Паук.

Я фыркнул, но промолчал, и на том первый вопрос был, увы, решен. Да нет, конечно же, Джон мне сейчас как ярмо. Потому что я понятия не имел, что и кто меня ждет и ждет ли вообще.

А что еще я в данный момент вспоминал? То, как, поморщившись от дыма моей сигареты, глубокоуважаемый Владимир Евгеньевич сказал:

— Знаете, а вот насчет Риты вы, ей-ей, меня озадачили. Мне известно, что сегодня она ночевала у подруги, но к вечеру собиралась вернуться домой. Позвонить этой женщине?

Я замотал головой:

— Нет-нет, не надо! Лучше дайте адрес, и я сейчас же поеду туда сам. — Пояснил: — Жутко хочется преподнести Маргарите приятный сюрприз.

Владимир Евгеньевич скептически хмыкнул:

— Приятный? Ну-ну… — Однако по выражению блеклых глаз я видел, что старикашка будет звонить тотчас же, едва за мной закроется дверь. Ну и бес с ним!

Он назвал адрес, и я поблагодарил:

— Мерси. — Игриво подмигнул: — Сами понимаете, эффект неожиданности, дама вся в слезах от счастья… Но еще пара моментов. Машину, полагаю, лучше оставить — коли мне сели на хвост, то цвет и номер ее уже известны тем, кто… сел мне на хвост. Пусть кто-нибудь из ваших оттаранит меня в центр, а дальше я сам. Доступно?

Он заверил:

— Вполне. И думаю, даже мудро, но…

— Но погодите, — бесцеремонно оборвал его я (а чего миндальничать, раз убита не внучка). — Я вот кумекаю, что мои недоброжелатели могут и по вам пройтись каким-то концом, коли уж приплели сюда "внучку" и прочее. Понимаете?

— Понимаю, — сухо подтвердил он. — Но об этом позвольте мне поразмышлять самому.

— Ладно, размышляйте. А… — повел я головой в сторону кухни, — это?..

— А это уже не ваша забота, — отрубил он.

Возражать я не стал.

— Как пожелаете, баба с возу… Да, кстати, на предмет, извините, баб. Нам с Ритой сразу возвращаться?

Паук предложил:

— Вы, когда встретитесь, позвоните.

— Сюда?

— Сюда. Сориентируемся по обстановке. Но, возможно, на время лучше будет подыскать другое местечко.

— Возможно. — Кивнув, я направился к двери. Не дойдя пару шагов, остановился. — А как все же вы расцениваете историю с телеграммой, Владимир Евгеньевич?

Он помолчал. Потом вздохнул:

— Телеграмма — туфта. — Показал на кухню. — Ну а после случившегося, думаю, не ошибусь, если скажу, что, как бы вам того ни хотелось, не Рита отправляла ее, согласны?

Вздохнул и я:

— Согласен. Значит, капкан?

— Капкан. И ставил его человек, достаточно хорошо знающий вас.

— И вас, — поспешно добавил я.

— И меня?.. Да, похоже, и меня тоже.

Я посмотрел старику в глаза:

— А причина?

Паук осклабился:

— Юноша, не прикидывайтесь глупее, чем вы есть на самом деле. И меня в том, пожалуйста, не подозревайте. Не исключено, конечно, что это месть — вы же многим тут насолили во время своей прошлогодней корриды. И все же, полагаю, причина в другом. Кладу девяносто девять и девять десятых процента, что виною тому алмаз.

Я кивнул:

— Похоже…

— Кому, кроме меня и Маргариты, ведомо, что вы знаете, где камень?

Я грустно улыбнулся:

— Из живых — никому.

Паук с сомнением покачал головой:

— Тогда остается предположить, что о "Чёрном Скорпионе" пронюхал кто-то еще.

Я поднял левую бровь.

— А вы сами часом нигде не сболтнули?

Он возмутился:

— С ума сошли?!

— Ладно, не обижайтесь. А… Рита?

Старик долго смотрел на меня, потом проворчал:

— Не знаю. Вроде бы не должна, но… Нет, не знаю.

Я махнул рукой:

— Дохлый базар. Пошли.

Мы выползли на крыльцо, и я стал прощаться с Джоном, одновременно показывая на "папу" и убеждая своего питомца слушаться "папу" во всем. После этой трогательной и душераздирающей сцены спросил одного из охранников, кивая на кусты:

— Ну?

Тот пожал квадратными плечами:

— Ничего.

Я повернулся к Пауку:

— Похоже, их и впрямь было двое и второй в данный момент…

— … докладывает, что первый попух, — договорил за меня Владимир Евгеньевич. — Ладно, нечего тянуть. — Показал на знакомый белый "Мерседес" за забором. — Поезжайте.

— А вы тут… уберите.

— Уберем. Счастливого пути…

И вот я невесело сидел сейчас на заднем сиденье занюханной "шестёрки", в которую переместился после того как распрощался со стариковым "мерсом" и его водителем, и размышлял о том, что снова по чьей-то милости влипаю в весьма и весьма скверную переделку.

А в таких ситуациях, когда от тебя мало что зависит, сами знаете, дёргаешься особенно сильно — до тех пор, пока не ухватишься за какой-нибудь, извиняюсь, конец и не начнешь творить хоть что-то, но зато по своей воле.

Сейчас главное — встретиться с Маргаритой и не отпускать ее от себя, исключительно из соображений ее личной безопасности. А впрочем… А впрочем, вдруг она, сколь ни печально о том думать, совершенно сознательно играет в этой, малопонятной пока чьей-то схеме роль приманки? А вдруг она кому-то элементарно меня заложила?

Увы, сопоставляя события прошлые и настоящие, я понимал, что имею вполне реальную перспективу отправиться на тот свет. Не хотелось бы, не хотелось… К тому же я ведь теперь не один! У меня Джон. У меня, в конце концов, вроде бы Наталья, если, конечно, она еще "у меня". Тьфу!..

Машина остановилась возле небольшого лабиринта из зеленых деревьев и нескольких трехподъездных двухэтажных домов. Водитель ткнул пальцем:

— Это там, во дворе.

Я расплатился с ним и минут пять покурил на улице в ожидании, не произойдет ли чего-либо необычного.

Ничего необычного не произошло.

Обычного тоже.

Я бросил окурок и углубился в "лабиринт"; нужный дом отыскался почти сразу же. А квартира номер шесть на втором этаже оказалась единственной на лестничной площадке, вооруженной дополнительной металлической дверью. Ну, понятно, не будут же Маргарита Владимировна водить дружбу с нищей.

Я нажал на кнопку звонка (за дверью приглушенно запиликал электронный "Турецкий марш") и вдруг почувствовал, как меня начало попеременно бросать то в жар, то в холод. Н-да-а, что там ни говори, сколь ни выделывайся, а прибит в свое время этой мадам я был капитально…

За консервной облицовкой послышались шаги, и я шаловливо прикрыл пальцем дверной глазок. Сейчас, вот сейчас…

Незнакомый женский голос:

— Эй, что за глупые шутки!

Сконфуженно убрал палец.

— Извините, бога ради… А могу я увидеть Риту?

Секунд пять тишины. Потом:

— А вы кто?

— Очень хороший ее знакомый. Понимаете, дело в том, что я только сегодня приехал издалека…

Снова тишина. На сей раз, должно быть, раздумья. Люди, а особливо женщины, будьте бдительны и т. д., и т. п. Ну что ж, всё правильно. Не в бирюльки играемся — в России живем.

И наконец:

— Подождите, сейчас. — Защелкали замки, и дверь отворилась. Передо мной стояла… Нет, ну ведьма, вылитая ведьма — только, конечно, не в вульгарном варианте, не грязная бабка с клыком, а высокая, статная, и габариты… Любимы большинством мужского народа нынче какие? Девяносто — шестьдесят — девяносто? Ну а там было эдак… сто десять — семьдесят — сто двадцать. Поняли?

А волосы черные, с отливом, густые, гладко расчесанные и чуть ли не до попы. Жуть! И глаза тоже черные — зрачков не видать, огромные, нос тонкий, губы алые, а кожа белая-белая. Верите, я в какой-то момент до того офонарел, что едва не забыл, зачем и к кому пришел.

Но она быстро напомнила, к кому.

— Вам Риту? — спросила она, и по мне чуть мурашки не побежали. Голос низкий, грудной, какой-то шелестящий, точно трава на ветру — в общем, такой же таинственно-сногсшибательный, как и всё остальное.

— Ч-что? — идиотски переспросил я, но тут же спохватился: — Ах да, Риту! Маргариту, тэк скэ-э-эть, Владимировну.

"Ведьма" улыбнулась:

— А ее нет. Вышла еще утром за сигаретами — и не вернулась. Ой, что с вами?!

— Ничего! — Я клацнул зубами совсем как Джон, однако тотчас крепко стиснул их. Дурманящее колдовство незнакомки вмиг улетучилось, а в мозгу забился сигнал тревоги. Твари, неужели они…

— Знаете! — "Ведьма" решительно взяла меня за руку и сильным рывком вдёрнула через порог в квартиру. — А ну входите, сколько можно на лестнице стоять!

Она захлопнула дверь и пошла в глубь квартиры, а я поплелся следом и, досадуя на собственное легкомыслие после столь неприятного известия, не мог тем не менее оторвать глаз от ее задрапированного одной лишь просторной мужской рубашкой роскошного тела. А впрочем, нет, не исключаю, что кроме рубашки там имелось и что-то еще. Ага. Не исключаю.

Искусительница провела меня в зал, обстановка которого была просто шикарной, хотя и несколько вульгарноватой. Но это была как раз е ё обстановка. Именно в такой она и смотрелась на все свои триста процентов.

И снова низкий и грудной:

— Садитесь.

Я приземлился в такое огромное кресло, что едва не утонул в нем. Она же едва не утонула в кресле напротив и с ходу закинула ногу за ногу.

Я сглотнул комок в горле.

— Разрешите представиться. — Представился.

Она кивнула:

— Очень приятно. А меня зовут Лариса.

Приложил руку к сердцу:

— Приятно. Оч-чень! (Гм, была, была у меня когда-то и Лариса…)

Она улыбнулась, и умопомрачительные ямочки заиграли на матовых щеках.

— Так вы, значит, друг Риты?

Я неопределенно вывернул шею:

— Ну-у…

— Близкий?

Еще неопределеннее:

— Ну-у-у…

Лариса рассмеялась:

— Ладно-ладно, не притворяйтесь. Рита про вас рассказывала.

— Да? — нейтральным тоном поинтересовался я.

— Да.

— Много?

— Достаточно, чтобы составить определенное мнение.

— Ну и составили?

Она забросила левое крыло смоляных волос с груди за спину.

— Конечно.

— И вывод?

Лариса медленно покачала головой:

— Останется при мне. Я в чужих владениях не охочусь.

— Никогда? — нагловато прищурился я.

— Почти никогда. — И забросила крыло правое.

Знаете, теперь, по прошествии нескольких полугорячечных минут, первоначальная моя очумелость почти спала, и я уже более смело, а главное, критично (если только это слово подходит — упаси меня бог и в самом деле критиковать такую женщину) начал смотреть на нее.

Пожалуй, Ларису трудно было назвать красавицей в кондово-общепринятом смысле. Нет, тут было нечто иное: от нее словно исходили флюиды — да какие, к лешему, флюиды! — она вся была точно окутана убойно-притягательным облаком, от макушки до пят излучала такую, гм… ауру, что…

Да-да, под бесстрастным выражением лица и внешне ленивыми повадками таились, боюсь, такие внутренние дали и выси… Да еще и гипнотические черные глаза, и шелестящий голос… В общем, одним из первых побуждений любого нормального мужика при встрече с ней, полагаю, было бы желание взяться за нее покрепче и поволочь в какой-нибудь темный угол. Но не исключаю, что если бы ей того захотелось, то она и сама, безо всякой там ложной скромности и девичьей стыдливости, взялась бы покрепче да и поволокла бы в какой-нибудь темный угол любого нормального мужика.

К тому же Ларису совершенно не смущало ее облачение, которое гораздо более показывало, нежели скрывало, и в то время как я пыжился изо всех сил, стараясь не глазеть туда, куда по моим консервативным понятиям глазеть не след, единственное, что старалась она, — делать вид, что деликатно не замечает, как я пыжусь изо всех этих самых сил.

Но довольно! Довольно мистики и лирики! К делу! Я схватил себя в руки и голосом твердокаменного революционера произнес:

— Послушайте, Лариса, а Рита не говорила, что вызвала меня телеграммой?

Женщина покачала головой:

— Нет, не говорила. Во всяком случае, мне.

— Ага… — И замялся, не зная, о чем спрашивать дальше. Делиться тревогами по поводу возможного похищения пока не стоило — кто ее разберет, что за птичка? Но ведь коли Маргариту и в самом деле похитили, зная, чья она дочь, то эти люди не могут не понимать, что старик ради ее вызволения способен поставить город на уши и в прямом смысле и в переносном. Неужели она так им нужна?.. Хотя позвольте, почему именно она? Дьявол, да ведь им нужен я!..

Знакомо засвербило под ложечкой. Так-так-так, начинается работа, а посему все побочное, в том числе и гиперсексуальные кондиции сидящей напротив дивы, должно — нет, просто обязано отойти на самый-самый задний план…

— Извините, — сказала вдруг Лариса и, восстав из кресла, медленно и вальяжно выплыла из комнаты.

Я проводил ее внимательным взглядом.

Всю. Снизу доверху. И обратно.

Вскоре она вернулась с подносом, на котором дымились две чашки и стояла сахарница.

— Чай. Кофе не пью.

Я похвалил:

— Правильно делаете. Огромное спасибо. — И без перехода: — Скажите, а незадолго до моего появления вам не звонил отец Риты?

— Звонил.

— И что старик хотел?

— Попросил позвать Маргариту, но я сказала ему то же, что и вам: ушла утром и не вернулась.

— И он?

— Положил трубку.

Я отхлебнул из чашки. Горячо!

— А во сколько вы видели Риту в последний раз?

— Да я ее вообще сегодня не видела. Слышала сквозь дрему, как она встала, ходила в ванную, на кухню. А потом крикнула, что пойдет за сигаретами.

— Но она же почти не курила?

— И почти не курит. Как и я. Но, значит, захотела, а сигарет нет. Я же ужасная лентяйка и люблю поваляться подольше.

— Ну, ясно, — согласился я. — Поваляться — это хорошо. — И тут же, чтобы она не успела уловить в этой фразе скользкий подтекст, спросил: — А вы, конечно же, не работаете?

Лариса посмотрела на меня как на маленького дурачка. Или большого.

— Конечно же.

— Да-да… — пробормотал я. — Слушайте, а не знаете, к кому бы Рита могла вот так внезапно, ни с того ни с сего отправиться?

— Не знаю! — неожиданно резко ответила она, но тотчас же, уже гораздо мягче, пояснила: — Понимаете, мы знакомы не так давно, чтобы я была в курсе всех ее знакомств и…

— Увлечений? — помог я.

Лариса медленно кивнула:

— Ну-у, пусть будет "увлечений".

Сдержанная мужская усмешка:

— Не волнуйтесь, я не ревнив (вранье). Да и, в общем-то, не имею на ревность никакого права (а вот это сущая правда). Ладно, — поднялся я с кресла. Не без сожаления. — Но ведь кто-то — вы понимаете, о чем я, — кто-то у нее был? Или есть? Поверьте, я не из пустого любопытства. Не исключено, что у нее серьезные неприятности. Видите сами — ее ищу я, ищет отец… Вы, кстати, знаете, кто ее отец? — произнес с легким нажимом.

Ответила Лариса не сразу. Но ответила.

— Догадываюсь.

— Вы догадливая, — похвалил я. — А как насчет предыдущего вопроса? Кто-то у Риты был? Или — есть?

Она прищурила свои диковатые глаза:

— Был… И есть…

— И вы, разумеется, с ним не знакомы?

— Разумеется.

В общем, я задавал вопросы, Лариса отвечала. Или не отвечала. Вела себя она абсолютно естественно и непринужденно, а отнюдь не настороженно или вызывающе. В принципе, все наше общение протекало на уровне некой довольно отстраненной констатации фактов, но в то же время и вид и взгляд ее были порой настолько гипнотичными и притягательными, что мне в какой-то момент захотелось вдруг снова вернуться в кресло, а может, и не только в кресло…

Внезапно я осознал, что вот уже с минуту молчу как пень и просто таращусь на нее.

И я испугался. В равной степени того, что сейчас либо может, либо не может произойти. И — поспешно сказал:

— К сожалению, мне пора. Значит, добавить вам больше нечего?

Лариса пожала округлыми плечами:

— Увы.

— До свиданья, — вздохнул я у порога. — Спасибо.

Она улыбнулась:

— Да не за что. — И вдруг улыбка исчезла с ее полных губ. — Поверьте, я и в самом деле хотела бы помочь, если с Ритой действительно случилась беда, но… Я не знаю, я правда ничего не знаю.

— Ага, — глуповато кивнул я. — Спасибо-спасибо.

— Подождите! — Она назвала номер своего телефона. — Когда что-нибудь выясните, позвоните.

— Обязательно, — пообещал я. — И вы тоже, если что-то узнаете или Рита объявится, сообщите хотя бы ее отцу.

— Конечно!

Я натянуто-дежурно улыбнулся и вышел.

Она на этот раз не улыбнулась даже так. Видимо, была выше всяких там светских условностей.

И может, правильно, что была.

Глава десятая

Я спускался по лестнице и думал о том, что несколько часов назад Маргарита вышла из этой квартиры и больше в нее не вернулась.

Не вернулась она и домой, по крайней мере, до самого недавнего времени. Хотя кто знает, а вдруг она просто взяла да и единым махом решила отправиться к этому… моему, так сказать, преемнику и последователю? Это, кстати, тоже информация, спасибо чуткой Ларисе. "She says she loves you…" Да нет, хрена: she уже не loves you, дубина, she уже loves другого и правильно делает.

В общем, такие вот мысли — не больно веселые, однако и не особенно, знаете ли, убийственные. Во-первых, все же время прошло и замена нашлась, а во-вторых — мне-то кто виноват? Из неких "высших" побуждений я вбил тогда в башку, что этот город и эта женщина для меня табу — ну и всё, теперь утрись и сопи в тряпочку. Она же не высокоидейная Пенелопа, чтобы ждать до седых волос! Да и сам ты, парень, ежели честно, не Одиссей, а так, дерьмо на палочке…

Но тут я вышел во двор, в рожу дохнул всеми своими запахами, ароматами и феромонами весенний южный город, и я с обидой подумал, что и в этом тоже есть какая-то несправедливость. Ну почему, чёрт побери, одним посчастливилось родиться и жить там, где уже вовсю колобродят и цветы, и запахи, и краски, в то время как другим… Я вот выехал из дома в едва ли не зимней куртке, а теперь она валяется в машине как сброшенная за ненадобностью старая змеиная шкура. Здесь-то, поди, уже и купаются…

Нет, после посещения этой Ларисы я распустил сопли как баба. Но причина-то для такого морального насморка была! Я понятия не имел, куда направляться. Прочесал через зеленый двор, вышел на еще более зеленую улицу и закурил.

Я курил и молча крыл и этот долбаный алмаз, и неизвестных сволочей, ухитрившихся таки сковырнуть меня с насиженного гнезда, но главное — себя. За то, что позволил сковырнуть и как осёл понесся к чёрту на рога, даже не проверив подлинность телеграммы. Ну неужели же трудно было позвонить и только потом ехать? Ан нет, захотел сделать сюрприз. Вот и глотай теперь свой "сюрприз", идиот!..

Так, куда же идти или ехать? В дом Маргариты? Наверняка там всё уже в ажуре, "папины" мальчики навели марафет, а девчонку и того фофана где-нибудь закопали.

Я стоял на тротуаре, по улице туда-сюда сновали машины, и вдруг — протарахтел мотоцикл. Ну, протарахтел и протарахтел, однако мотоциклист неожиданно резко сбросил скорость, взмахнул рукой…

Я инстинктивно метнулся в сторону, но ничего страшного не случилось — на асфальт упал обычный почтовый конверт, а мотоциклист (в шлеме, закрывающем лицо) тотчас же газанул и в несколько секунд скрылся в туманной дали.

Оглядевшись по сторонам, я поднял конверт. Он не был заклеен; я извлек из него сложенный вчетверо листок бумаги, развернул…

Почерк тот же самый. Хотя писал неизвестный печатными буквами, но и в печатных ухитрялся проявлять графологическую индивидуальность в виде характерных острых уголков и зигзагообразных перекладинок в некоторых буквах. Текст же гласил:

"Она у нас. Она сказала что ты знаешь где сам знаешь что. Веди себя тихо. Мы сами тебя найдем. Скажешь где он мы отпустим ее".

Понятно? Такая же, как и в записке, которую показывала мне бедная лже-Лизавета, прекрасная орфография, однако просто убийственные пунктуация и стиль. Похоже, это нарочно и автор работает под безграмотного жлоба. Ладно, бог с ним. Главное, что моя нерадостная догадка, увы, подтверждалась: Маргариту зацапали какие-то твари. Как там в записке? "Мы сами тебя найдем"?

Я кротко вздохнул: а вот уж хрена. Попробую поискать вас, ребятки, и я…

Остановив потрепанную жизнью "волжанку", я наклонился к открытому боковому стеклу. Водитель, худой парень лет двадцати пяти (наверняка моложе своей "Волги"), вытянул мне навстречу тощую шею:

— Куда?

Я предложил:

— Давай сяду, а? Поедем мы с тобой в любом случае, но вот "куда", хотелось бы проконсультироваться. Не возражаешь?

Он не возражал.

— Валяй, мне один фиг.

— Вот именно, — подтвердил я, открывая дверь и устраиваясь на сиденье.

— Ну? — ухмыльнулся он. — Консультируйся.

Я неопределенно поморщился:

— Да понимаешь, я приезжий и хочу узнать, где тут у вас крутизна самая собирается. — Пошевелил для наглядности рогатульками из мизинцев и указательных пальцев. — Ну, ты понимаешь.

Он медленно кивнул:

— Вроде… — И посмотрел уже с некоторым уважением, но и одновременно — недоверием. По всему, в его глазах я не шибко тянул на крутого. Да я, в общем-то, и не собирался тянуть, просто мне нужно было узнать, где эта публика любит пастись.

— Ну, если самые-самые — то в "Голубом поплавке".

Я удивился:

— Вместе с гребнями, что ли?

— Ты чё! Самый лихой кабак! Название только старое осталось. — И пояснил: — Там буквы неоновые огромные, им уж лет тридцать, а горят по ночам как в Голливуде. Вот хозяин и не стал снимать. К тому же все привыкли — назови по-другому, никто и не врубится.

— Понял, — кивнул я. — Светлое наследие раньших времен. А кстати, ведь в прошлые годы в такой вывеске никто сроду бы не узрел ничего позорного, отсталые были. Тогда эта публика вместо клубов по захезанным общественным сортирам тёрлась, не то что нынче — весь "ящик" забили. Так мы едем?

Он пожал плечами и тронул свой рыдван с места. При переключении скоростей коробка зарыпела как бормашина.

— Дотянем? — усомнился я.

Водила посмотрел на меня одновременно и оскорбленно, и гордо:

— Ща попрет!

— Ладно-ладно. — Больше я не стал обижать ни извозчика, ни его телегу и с грустью подумал о Джоне. Как-то он там, бедняга? А вдруг уже взял да и оттарабанил эту проклятую Паукову Герду?..

— Извиняюсь…

— Что? — поднял я голову.

— Извиняюсь, говорю. — Парнишка стрельнул оценивающим взглядом. — Может, это, конечно, и не мое дело…

— Конечно, не твое, но выступай, не бойся.

Он снова коротко зыркнул на меня:

— Ты ведь не местный?

— Не местный, и в чем проблема?

— Да в том, что… Слушай, а давай подброшу куда попроще?

— Это что значит — "попроще"?

Водитель полез в бардачок за сигаретами, выловил одну из пачки, сунул в зубы.

— Ну, это значит — куда нормальный народ ходит.

Я нарочито горько вздохнул:

— Да с удовольствием бы. Только вот штука какая — сегодня мне приспичило не туда, куда нормальный.

Он покачал головой:

— Знаешь, сам-то я не был, но слыхал, что там всякое творится.

— Всякое, уважаемый, творится везде, — нравоучительно заметил я. — Всякое творится и на улицах, и в квартирах.

Он усмехнулся:

— Ну да! Только там уборщицы веником в мусорки бабки не собирают.

— А там собирают?! — изумился я.

— Говорят…

Я засуетился:

— Ой, тогда давай пошустрей! Знать, именно туда мне и надо. Слушай, а потом что?

— Что — потом? — не понял он.

— Потом уборщицы те деньги из мусорок достают?

— Достают, — вздохнул он завистливо. — Ясное дело — достают…

— Ну а на пол-то их кто кидает?

Он посмотрел на меня точно на придурка:

— Как кто? Клиенты.

Я не унимался:

— А зачем?

Водила туманно пошлепал губами.

— Это у них фишка такая. Сорят. Особливо когда перепьются.

— А-а, прикол, значит? Эй, но ведь от меня их уборщицы такого мусора не дождутся.

Шофер понизил голос:

— Во-во. Я и говорю: не фига те там делать. Давай где попроще.

Я почесал затылок.

— Так меня в "Поплавок" этот и не пустят, что ли?

— Не, ну пустить-то, может, и пустят, только сам скоро уйдешь. И хорошо, коли на своих двоих. Там знаешь какие шайбы дежурят?

Я испуганно округлил глаза:

— Побьют?

Он хмыкнул:

— Да ладно, коли побьют. — Опять понизил голос до интимного: — Мужики базарили, там даже у бармена под стойкой пистолет.

— Пистолет?! — ахнул я.

— Или револьвер, — немного подумав, сказал он. — Короче, пушка. Не передумал?

Я кротко развел руками:

— Увы. Мне, понимаешь, как назло именно в такое место сегодня и надо.

Он выкинул окурок в окно.

— Ну, гляди, подъезжаем.

Впереди радужно засверкало море, однако цвет у него был еще не вполне летний. Да и температура, наверное, тоже. Плевать! Обязательно искупаюсь.

Шофер свернул налево и поехал по пляжной рокаде — дороге, параллельной набережной.

— Далеко еще?

— Метров двести. Во-он за теми кипарисами.

Я полез за деньгами:

— Тормозни за сто. Разомнусь малость.

— Как скажешь, командир.

Он остановил машину, и я рассчитался.

— Хватит?

— Порядок. Даже с гаком. — Залыбился: — Только извини, шеф, сдачу не даю. Принцип такой.

Я тоже улыбнулся:

— Принцип зашибись. — Поинтересовался: — Бошку за него еще не рвали?

Парень насупился:

— Покуда цела.

Я открыл дверь.

— Береги ее. Штука нежная, нужная, дается один раз и обратно не крепится.

— Ага. — Наверное, и ему захотелось сказать мне напоследок пару теплых. Он и сказал: — Слышь, а интересно бы поглядеть, как ты обратно выйдешь. Туда-то сам, а вот оттуда?

Я рассмеялся:

— Ну погляди. Покури тут малость, а я недолго — долго мне некогда. И все равно ведь потом тачку ловить, наверняка еще куда-нибудь сгонять потребуется, а к твоей я уже привык, она мне даже понравилась. Будешь ждать — жди, я по-быстрому. — И выбрался на тротуар.

Раздумывал водила секунд пять. Потом преувеличенно серьезно, так, словно делал мне громадное одолжение, изрек:

— Лады, остаюсь. Но учти: не из-за денег остаюсь, а исключительно за-ради зрелища!

— Учту. Значит, обратно даром повезешь?

Он сдержанно повел плечом.

— Ты сперва вернись, а там видно будет.

Я так же сдержанно кивнул:

— Спасибо. Постараюсь.

Глава одиннадцатая

"Голубой поплавок" и впрямь оказался "во-он за теми кипарисами". Я завернул за них и очутился посреди круглой мини-площади, служащей для посетителей и персонала автостоянкой. В разных концах ее притулился пяток машин: "мокроасфальтный" "БМВ", белый "Пежо", вишневый "Форд" и ярко-красная "Королла". Нет, правильно, что не подрулил сюда на оставленной за углом колымаге: авторитет сразу был бы потерян окончательно и бесповоротно.

Задрав голову, я посмотрел на венчающие крышу буквы. Они действительно были огромны — метра два в высоту и диаметром с мою ногу. В самом деле грешно ломать такую клёвую вывеску.

Поскольку ни лучников, ни алебардщиков, ни пикинеров у трапа не наблюдалось, я решил взойти на палубу. В конце трапа была небольшая площадка, окольцованная перилами. Резная дубовая дверь, окованная ярко начищенной бронзой, несомненно вела в святая святых.

Я мысленно перекрестился и толкнул дверь, однако с подобным же успехом мог бы толкать весь этот чёртов дебаркадер. Причем до конца жизни. Но до конца времени не было, а потому я начал искать кнопку звонка. Не нашел и забарабанил по двери кулаком. Побарабанил с полминуты и стал ждать результата.

Ждать пришлось достаточно долго, но наконец дверь приоткрылась и в образовавшемся пространстве нарисовалась весьма импозантная фигура, одеянием, а главное, "бабочкой", смахивающая на официанта, зато ростом, а главное, весом — на Леонида Жаботинского в пору расцвета.

Фигура высунула наружу квадратную харю с профессионально свернутым набок явно не в процессе обслуживания посетителей шнобелем и на удивление вежливо спросила:

— Вас ждут?

Я вылупил зенки:

— Чево?

— Вас ждут? — терпеливо повторила фигура.

— А кто меня должен ждать?

— До свиданья… — Дверь попыталась закрыться, но я подставил носок ботинка, и квадратная харя вновь нарисовалась пред моими очами. Правда, теперь выражение лица хари было уже не столь вежливым, а тон не таким терпеливым.

Харя медленно и очень отчетливо проговорила:

— Пошёл вон.

При встрече с необоснованной грубостью я иногда теряюсь. Вот и сейчас:

— Что?..

— Во что! — гаркнул он, и я чуть отступил назад, якобы малодушно бормоча при том что-то типа: "Нет, ну послушайте… Но я же только хотел у вас пообедать…"

Громила зловеще улыбнулся. Похоже, он регулярно репетировал перед зеркалом — слишком уж этот оскал был киногеничен.

Отулыбавшись, он прорычал:

— Пшёл вон, сука!

Грустно вздохнув, я сделал еще шаг назад и поманил сквернослова пальцем:

— Иди-ка сюды.

Глаза его от такой наглости едва не вылетели из-под неандертальских надбровных валиков.

— Что-о-о?!

— Во что, — сообщил теперь уже я, и…

И "официант" не выдержал. Подобного хамства его горячая русская душа не стерпела и рванулась ко мне, увлекая в этом стремительном порыве за собой минимум полтораста кэгэ мослов, жира и мускулов.

Что оставалось делать? Негуманно, конечно, однако, увернувшись от пудовых кулаков, волей-неволей пришлось врезать ему пинком в пах. Он шумно выдохнул и, скрючившись буквой "зю", застыл как окаменевший от солнечного света гоблин. Практически теперь его можно было брать голыми руками.

Я и взял — треснул сначала по печени, а потом, уже оседающему на "палубу", ткнул пальцем в точку организма, которая в одном древнекитайском трактате называется… А впрочем, неважно, как она называется, главное, что пробуждения этого лестригона можно было ожидать минут через пятнадцать, не раньше.

Я уложил его поудобнее и обшарил карманы. Оружия у парнишки не было. В смысле — огнестрельного. Да и действительно, на кой официанту огнестрельное оружие? В карманчике белоснежной форменной курточки шестидесятого размера я нашел лишь кастет. Гм, "Кастет — оружие официанта"… Звучит неплохо. Да и кастет неплохой, немецкий, со свастикой. Сунул его в свой карманчик.

Шагнув через порог, я невольно присвистнул: такой шикарный интерьер в провинции, пусть даже и курортной. Паркетные полы, роскошные ковры на тех полах, мебель и тяжелые, огромные портьеры были заделаны в классическом, несколько даже пуританском стиле, в то время как оформление стен, потолков, система освещения, а также стойка бара и витрина за ней были ультрасовременными. И целая галерея впечатляющих размеров, в полный рост фотоизображений отпадных девиц на правой стене также являла пример симбиоза старого с новым: все они были не целиком, а лишь полуголые (или же полуодетые) — на одних ничего не было сверху, на других — снизу. В глубине зала посетители, похоже, обычно культурно отдыхали: в левом углу возвышалась небольшая сцена для музыкантов, которых сейчас не наблюдалось, а в правом стояли два стола для карточной игры и один бильярдный. Там тоже сейчас никто не играл, и шары с киями мирно покоились на темно-зеленом сукне. Я вздохнул и защелкнул дверь на замок.

В зале наигрывала относительно приятная музыка, и за столиками расположились пятеро или шестеро человек. Наверное, это их тачки стояли сейчас на набережной перед кабаком. Я направился к стойке бара, и выражение лица моего было самым приветливым, чего никак нельзя было сказать про тонкую и худую физиономию бармена. Да и посетители встретили меня взглядами отнюдь не любезными.

Учитывая полуспортивное телосложение большинства клиентов, а также возможное наличие в их карманах некоего арсенала, я, приблизившись к стойке, развернулся вполоборота к залу. Но впрочем, кидаться на меня аки звери покамест никто не собирался — у людей за столиками были свои проблемы и вопросы, которые они сейчас и утрясали друг с дружкой. И мало-помалу я вроде бы утратил первоначальный, вызванный моим появлением интерес публики.

Но не бармена.

Вперив в меня взгляд серо-водянистых, чуть выпуклых глаз, он негромко, почти не разжимая губ, спросил:

— Ты кто?

Я горестно покачал головой:

— Нечего сказать, радушный прием!

Он дёрнул щекой.

— А что ты за яйцо? — И тотчас же поинтересовался: — Где Валера?

Я удивился:

— Какой Валера? Ах, так мальчика зовут Валера? Вот. — Достав из кармана куртки кастет, аккуратно положил его на стойку. — Вот. А Валера… В общем, он спит.

На рыбьем лице бармена не дрогнул ни единый мускул.

— Ты псих? — коротко спросил он.

Я улыбнулся:

— Нет, не псих… — и вырвал из-под стойки его руку с зажатым в ней пистолетом. Чешский "яга" калибра 6,35!

Пистолет стоял на предохранителе, и я, невзирая на дикие крики товарища, стал выкручивать ему кисть, одновременно вежливо глядя на изумленно вытянувших шеи клиентов.

Секунд через пять раздался хруст: рука треснула в кисти и локте, и бармен кричать перестал — потерял сознание. Пистолет брякнулся на стойку, я взял его в левую руку, а кастет в правую и наконец целиком и полностью повернулся к посетителям, растерянность на лицах которых уже сменилась куда более определенными чувствами.

Один из двоих, что сидели ближе ко мне, сунул руку в карман…

Надеюсь, вы понимаете, что стрелять не хотелось, разве уж в самом крайнем случае. Поэтому я просто метнул кастет, и его острые зубья врезались парню в лоб. Бедняга без вскрика свалился со стула, а его сосед побледнел.

Я повел дулом пистолета:

— Встань.

Он медленно поднялся и начал задирать грабли кверху, хотя никто его об этом покуда и не просил.

Я же кивнул на столик, где трапезничали (да нет, уже не трапезничали) еще трое.

— Туда. Живо. И возьми стул.

Он взял и потерянно присел рядом с теми тремя, а я смахнул с бильярдного стола кий и вернулся.

— В одну линию, пожалуйста.

Они загремели стульями, пересаживаясь. Пересели. Я приземлился напротив.

— Благодарю. А теперь…

— …!…!…! — точно прорвало одного из них, самого молодого. Конкретных выражений и эпитетов приводить не буду, неудобно, но легко догадаться, что касались они исключительно меня, а также ближайших моих родственников обоего пола.

Я терпеливо выслушал все до конца, а потом, точно зулус ассегай, воткнул острый кончик кия в горло сквернослова.

Остальные ахнули, охнули, ойкнули. А он, горемыка, еще продолжал сидеть, но кровь из пробитой шеи уже стекала на рубашку и капала на брюки. Резким ширком я продвинул свое импровизированное оружие вперед до упора, а затем так же резко выдернул его из раны, и грубиян, хрипя и булькая порванной глоткой, грохнулся на красивый итальянский паркет.

Перевел взор на оставшихся троих. О, они являли собой прелюбопытнейший групповой портрет. Был бы профессиональным художником, обязательно нарисовал бы когда-нибудь эти такие разные, разные, разные лица, выражения коих объединяло в данный момент одно. И даже не страх, а — непонимание. Искреннее, абсолютное, на грани безумия непонимание того, что происходит. Невесть кто вторгся в их обитель, самым наибеспардоннейшим образом осквернил этот их "Голубой поплавок", а они — не знали! Не понимали! Даже не догадывались! — кто? за что?

И я не стал их томить.

Я вытер кий о пиджак левого и сказал:

— Мне жутко неловко за произошедшее, господа бандиты! Но слушайте и запоминайте. Буду краток. Итак…

Итак, похищена женщина. Молодая женщина. Красивая женщина. Ее похитили, чтобы… А впрочем, неважно, важно лишь, что ее нет. Ей-богу, я совершенно не в курсе ваших здешних раскладов и разборок, понятия не имею, кто заказывает музыку и держит вышку, — меня интересует только эта женщина. И я хочу, чтобы вы рассказали всем — всем! — и своим тузам, и своим шестёркам, что я здесь. И что я — уж простите за высокий штиль — объявляю войну. Всем! Повторяю: мне глубоко наплевать, кто от кого кормится, у кого пасется и чье дерьмо жрет. Женщина должна вернуться домой, иначе каждый день будет умирать кто-то из вас и не в единственном числе.

— Н-но… — пискнул левый.

Я укоризненно покачал головой:

— Хочешь сказать, что слышишь об этой женщине первый раз в жизни? Верю. Но это ничего не меняет. Вам передано сообщение — вы должны передать его дальше. Извини, друг, однако…

Я ударил его рукояткой пистолета по ключице. Конечно, у "яги" рукоятка не очень, но все же. Хруст. Крик. Эффектное падение на пол.

— Вот видите, — сокрушенно вздохнул я, обращаясь к оставшимся за столом. — Но это ладно, зато вон там… — И кивнул им за спины.

Оба инстинктивно обернулись, а я воткнул правому в сонную артерию вилку, а его соседа схватил за волосы. Тот, что с вилкой, всхрапывая, опустился на четвереньки, пошел, пошел, пошел… Упал.

— Финиш, — сказал я последнему. — Промежуточный финиш: сегодня большой крови уже не будет. Но учти — только сегодня. Запомни и сообщи другим: женщина должна вернуться домой, и тогда я исчезну. Возможно, ты воспринимаешь случившееся сейчас как чрезмерную жестокость с моей стороны, но это не так. Просто я сокращаю объем работы на будущее.

Развернул парня к себе лицом и ткнул стволом в зубы, одновременно слегка стиснув кадык. Он застонал и замахал руками, захлебываясь кровью, слюной и разнокалиберными осколками зубов.

Я усадил его обратно на стул и кивнул:

— Арриведерчи. До побачиння. Да, кстати, твоя тачка которая?

Он выплюнул вместе с красной пеной:

— "Ф-форд"…

Проходя мимо стойки, я рванул шнур телефона — лучше поздно, чем никогда. Впрочем, у потерпевших, конечно, имелись сотовые, но когда еще они за них возьмутся.

Открыл дверь. Валерий начал уже понемногу приходить в себя, хотя ножки все еще подкашивались — вставал и падал, вставал и падал. Я сунул пистолет в задний карман и ласково похлопал его по щеке. Он снова упал.

Возвратясь на твердую землю, приблизился к "Форду"…

Нет, разумеется, это ребячество, согласен — но, чёрт побери, коли взрослый мужик ухитрился сохранить в себе мальчишку, это же здорово!

Покосился по сторонам (разбуженный пацанами Кузнеца зуд живописца вспыхнул в душе с новой силой). Поднял с асфальта ржавый гвоздь и быстро нацарапал на сверкающей двери короткое как "мир", но куда более обидное слово. Большой оригинальности, как видите, не проявил — да этого и не требовалось: я лично рассматривал сие действо не как творческий, а как некий сакральный, знаковый акт. И я этот акт — произвел.

Уже заворачивая за кипарисы, краем глаза увидел, что к "Поплавку" подрулил темно-синий "Чероки" (эх, Дон Фардон, "Песня индейца в резервации"! Молодость, где ты?..). Мысленно сделал ему (джипу) ручкой.

Как ни странно, мой Автомедонт был на месте. Я, кряхтя, влез на сиденье, чувствуя задом свой трофей, а он ехидновато ухмыльнулся:

— Ну что?

— А что? — не понял я.

Он прищурился:

— Правда, спрашиваю, про пистолет-то?

Я махнул рукой:

— Брехня.

Парень метнул на меня короткий взгляд, но, напоровшись на встречный, тотчас положил руки на руль.

— Ну-ну…

Глава двенадцатая

Распрощавшись с остроумным ровесником своей "Волги", я какое-то время поблудил по центру города, проверяя, нет ли "хвоста". Не давал покоя казус с мотоциклистом — надо же, вроде все предусмотрел, сменил машину, а просекли как сосунка!

По улицам спешили люди, однако было их не так много, как в прошлый мой приезд: курортный сезон-то еще не начался. Но сейчас мне здесь нравилось больше, чем год назад. Фактически уже стояло лето, было просто тепло — очень тепло, а, к счастью, не очень жарко, как тогда.

Поскольку все равно требовалось убить время, я пошел на пляж. Некоторые из приезжих купались. Да, конечно, вода была относительно прохладной, но лишь относительно. В наших среднерусских реках и водоемах она становится такой не раньше июня, а здесь пожалуйста: начало мая, а ныряй сколько душе угодно без риска отморозить задницу или простудиться.

Я и нырял. Потом валялся на теплой, а не прожигающей шкуру до волдырей гальке. Снова нырял. И снова валялся. И так часа два. Невдалеке расположилась компания: белые как известка двое парней и три девушки. (Впрочем, наверное, я и сам бы выглядел не лучше, кабы не был смугл от природы.) Они тоже купались, а девушки вдобавок еще и звонко визжали, потому что ребята за руки-за ноги поочередно швыряли их в воду, сердились и барабанили своих "мучителей" кулачками по чему придется, однако, вырвавшись, далеко не убегали, а снова давали себя ловить и швырять этим, как они громогласно выражались, "дуракам".

Я завистливо вздохнул — молодо-зелено! — и отвернулся. Но когда один из парней подошел ко мне и пригласил на партейку "подкидного" (не хватает шестого), отказался.

Да ну их, думал я, с достаточно сложными чувствами вспоминая бедную Анастасию. Правда, потом, продолжая наблюдать за компанией краешком глаза, сообразил, что скорее всего ребята решили таким образом захомутать кавалера для третьей, в некотором смысле "лишней" девушки. Это открытие малость успокоило, но не тронуло. Не нужна мне сейчас девушка. Ни лишняя, ни нелишняя. Да и я — на кой я этой девушке нужен? Ничего, до вечера времени достаточно, еще успеет кого-нибудь закадрить.

Ощутив легкий голод, я встал, оделся и пошел искать кафе. Нашел, немного пожрал и, посмотрев на часы, направился через дорогу к стоящей несколько на отшибе скамейке. Присел, достал телефон и набрал домашний номер Маргариты. Тишина, там уже никого. Что ж, придется по другому номеру.

На сей раз трубку взяли почти моментально.

Грубый мужской голос:

— Алло!

— Мне Владимира Евгеньевича.

Трубку прикрыли ладонью, но я все равно слышал какие-то крики. Видимо, "паучата" звали к телефону своего драгоценного Паука.

Дозвались.

— Слушаю! — Голос дребезжащий, напряженный и сердитый.

— Это я, — сообщил я и даже сквозь все разделяющие (или соединяющие) нас провода и антенны услышал, как он зло скрипнул зубами и… разразился вдруг таким бурным потоком самой расплощадной брани, что у меня едва уши не отвалились. И казалось, что слюни его возмущения брызжут мне в физиономию через аппарат. Аж появилось желание утереться платком.

Когда он иссяк, я спросил:

— Выступили?

— О…! — Снова мат, но на сей раз одиночный. Последний патрон.

— Слушайте! — возмутился я. — Если можно, по существу. Пока ничего не понял.

Несколько секунд он молчал — похоже, брал себя в руки. Наконец вроде бы взял.

— Вы что делаете?! Что вы себе, пёс вас раздери, позволяете!

— И что же такого особенного я себе, пёс меня раздери, позволяю, Владимир Евгеньевич?! — удивился я.

— Тьфу! — Он плюнул, и отнюдь не символически. — А кто был сегодня в "Голубом поплавке"?

Хоть он меня и не видел, я сделал круглые глаза:

— Где-где? — Потом снова сделал нормальные. — А-а-а, на той посудине. Н-да, шикарный притон…

— Что вы натворили! — перебил Паук. — Нет, вы вообще-то соображаете, что натворили?!

Я вздохнул как Печорин:

— Господи, ну а что уж такого особенного я натворил, а, Владимир Евгеньевич?

Старик снова заклекотал:

— Не прикидывайтесь идиотом! Вы покалечили шестерых! И один не известно еще, выживет ли. За что?!

Я уточнил:

— Это который "не известно еще, выживет ли"? Со лбом, горлом или вилкой?

— О…! — Опять мат. — С горлом!

Я пожал плечами:

— Будем надеяться на лучшее. — Добавил: — Простите, но не пойму я вас. Ваша дочь похищена…

Он заорал:

— Что?!

— То. Но не убивайтесь. Помните, что было начертано на перстне Соломона? "Пройдёт и это". Пройдёт и это, Владимир Евгеньевич, только мне лично обидно: Маргарита исчезла, я как проклятый пытаюсь ее найти, предпринимаю кой-какие шаги — и вы же меня кроете на чем свет стоит!

— "Кой-какие шаги"!.. — проскрежетал он. — Но зачем вас понесло в "Поплавок"?!

— Здрасьте, — хмыкнул я. — А куда же было идти? Во Дворец пионеров?

— Да с чего вы вообще взяли, что Маргарита похищена?!

— Да с того, что утром она вышла от подруги за сигаретами и не вернулась… Ой, простите, может, не следовало говорить, что Маргарита Владимировна курит? Но она не взатяжку.

— Хватит паясничать, — уже тише попросил Паук. — Дальше.

— А что дальше? Но между прочим, у этой Ларисы-то я побывал уже после вашего звонка. Так что вам и без меня было известно, что Рита пропала. А когда я вышел, проезжавший мимо мотоциклист швырнул мне под ноги записку. Прочитать?

— Да, — выдохнул он.

Я прочитал.

— … Вот видите. И кстати, почерк тот же самый, что на записке застреленной в доме Маргариты девчонки. Ну и что, по-вашему, оставалось после этого делать?

Он не ответил, и я продолжил:

— Совершенно случайно мне стало известно, что особой популярностью у ваших, простите, коллег в городе пользуется некая плавучая банка. Вот и решил туда заглянуть.

Паук просипел:

— Но вы же чуть не угробили…

Я обиделся:

— Ах-ах, какие мы, оказывается, нежные! Шел, никого не трогал, вежливо постучал, а тут этот Валера. В общем, он начал меня бить — я и не выдержал, сорвался.

— Не врите! Вы там произнесли целую речь, в которой объявили войну всему городу.

Я замотал головой:

— Позвольте-позвольте! Не городу, а только подонкам этого города. Да, я предъявил им ультиматум: пока ваша дочь не вернется домой в целости, пардон, и сохранности, я буду их мочить. И мне глубоко плевать, виновен кто или не виновен, в авторитете он или шестёрка. До лампочки мне и ваш здешний расклад: головки полетят у всех, независимо от принадлежности к той либо иной своре. Вам знакомо понятие "саморегулирующаяся система", Владимир Евгеньевич? Так вот, ежели ваша местная "система" не отрегулирует этот вопрос сама, она об этом пожалеет. Предупредите своих людей, чтобы залегли на дно, — я же не буду спрашивать у каждого встречного-поперечного, на кого он пашет.

— Послушайте… — Голос Паука зазвучал как из могилы. — Я прошу, я просто умоляю — выбросьте это из головы!

— Что-о-о?! — изумился я. — И сие предлагаете мне вы?! Вы?! Отец Маргариты?!

— Я! — рявкнул он. — Я! Слушайте: час назад в "Голубом поплавке" состоялось небольшое… совещание. Все мои, как вы выразились, коллеги жутко злы…

— Ну и нормально, — перебил я. — Завтра они будут еще злее. После прошлогодней чистки ваше болото опять здорово заросло! Ну ничего, помните принцип: любое творение одного человека в силах разрушить другой? Я этим скотам устрою тихую Варфоломеевскую ночь! Даже несколько приятных дней и ночей. А кстати, вам удалось прибрать тогда к рукам эскадру Бизона или же?..

Молчание. Потом нехотя:

— "Или же".

— Нашелся более молодой и дерзкий хищник?

Паук проворчал:

— Прекратите. И выслушайте до конца. Надеюсь, вы понимаете, что я на этом… совещании молчал.

— В смысле?

— В смысле — ни словом не заикнулся, что в курсе, чья эта работа, а также, что женщина, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, моя дочь.

— Ага… — Я осмотрелся вокруг — покуда никто из прохожих не проявлял интереса ни ко мне, ни к скамейке. — Ну-ну, и что?

— А то, что ни один из собравшихся понятия не имел, что кого-то похитили, и все дружно клялись, что ни они, ни их люди здесь ни при чем. Слышите? — чуть ли не крикнул Паук.

Я поморщился:

— Да слышу, не орите, пожалуйста, не глухой. А вы уверены, что не врут?

"Папа" помрачнел.

— Ну, в мозги-то к другому не влезешь… Вроде не врут. Но что любопытно — я понял: они не знают вас, даже понятия не имеют о вашем существовании.

— А "Чёрный Скорпион"? О существовании этого бриллианта они тоже понятия не имеют?

Пауза.

— Да нет, про камень народ, конечно, слыхал. Прошлым летом, уже после вашего отъезда, горячка кой-какая была. Но без толку, ребята покружились-покружились и успокоились.

Я усмехнулся:

— Занятно. За алмаз братва, выходит, в курсе, а что вокруг него тёрся какой-то чужак, — нет?

Паук опять начал сердиться.

— Чёрт, да никому же не ведомо, кто тот чужак! И уж тем более никто не отождествляет сегодняшнего искателя неизвестной женщины с прошлогодним визитером.

За "отождествляет" я тотчас зауважал старика еще больше.

— Ладно, и что же вы из-под меня желаете?

— Что желаю? Боюсь, вы неверно истолкуете мои слова, но…

Поверьте, я ужасно беспокоюсь о судьбе Маргариты и страшно волнуюсь за ее жизнь. Я приложу… я уже прилагаю все возможные усилия, чтобы найти ее, однако… Однако так нельзя! — как из пушки выпалил он. — Нет, я знаю, что мы далеко не ангелы, но вы и вам подобные…

— О, а это идея! — перебил я. — Насчет "мне подобных". Звякнуть, что ли, паре-тройке "мне подобных" да пригласить размять кости? А? Они это дело любят.

— Не идиотничайте, — тихо попросил старик.

Я пообещал:

— Не буду. Валяйте дальше. Итак?

— Итак… — почти прошептал он. — В общем, предлагаю следующее: вы покамест попридержите, пожалуйста, свои порывы, а я сообщу остальным, что вы мне звонили и мы договорились.

— И о чем же, Владимир Евгеньевич?

— О том, что неизвестный (вы же и для меня неизвестный, верно?) согласен подождать день-два, пока мы своими силами попробуем отыскать похищенную женщину. И мы действительно будем ее искать!

Я вздохнул:

— Да это и дебилу ясно, вот только а ну как Риту и впрямь найдет кто-нибудь из этих лосей? И когда все увидят, кого искали, как вы объясните браткам свое молчание по поводу пропавшей дочери? Я-то знаю: вы не хотите ставить их в известность, что спустя год "Скорпион" снова зашевелился, и вполне вас понимаю. А они поймут? Вдруг эти чёрствые люди смекнут, что в глубине вашего любящего отцовского сердца до сих пор теплится надежда добраться до этого отнюдь не философского камня и потому вы вешаете им макаронные изделия на уши? Ей-ей, глубокоуважаемый Владимир Евгеньевич, вы крупно рискуете.

Голос его помрачнел.

— За меня не тревожьтесь. Так согласны?

— На тайм-аут?

— Да.

Я почесал макушку.

— А-а, хрен с ним, будь по-вашему. — Проговорил вроде нехотя, но ведь не сумасшедший же я, в конце-то концов, — объявлять вендетту нескольким сотням рыл в "их" городе! Мне было важно их шугануть, чтобы закопошились, начали искать Маргариту. И вроде к тому все и идет, невзирая на финты хитрозадого Паука. Ох, "папа"-"папа", никак ты не уймешься, опять на что-то надеешься… — Хрен с ним, Владимир Евгеньевич, — повторил я. — Жду сутки, а там будет видно.

— Вот и слава богу! — Старик обрадовался, но я его осадил:

— Не прыгайте, веселиться не с чего — что с Ритой, до сих пор не ясно. Да, между прочим: поскольку в ее доме мне пока появляться не стоит, возьмите, пожалуйста, под контроль машину — чтоб ничего не сперли. Предупредите своих: при неосторожном обращении может рвануть. Еще на всякий случай: у меня имеется набор отмычек, так что если приспичит — загляну. Что еще… Да нет, вроде всё, теперь о главном. Как Джон?

Паук буркнул:

— Нормально.

— Девственность не потерял?

— Представьте себе, потерял. — В его голосе зазвучали злорадные нотки. — А еще он загнал Герду в бассейн, свалился туда сам, а потом они оба извалялись в цементе, и сейчас их отмывают.

— Отмывайте лучше, — сказал я. — Цемент — штука поганая.

Он саркастически хмыкнул:

— Да уж постараемся. Кстати, если вдруг будут новости… Вы где будете сегодня ночевать?

Я усмехнулся:

— Там, где я буду сегодня спать.

Тон мой явно ему не понравился.

— И где же вы будете сегодня спать?

Вот настырный!

— Владимир Евгеньевич, там, где я буду сегодня ночевать…

Глава тринадцатая

До сумерек я слонялся по вечернему городу. Забрел в парк, ходил по аллеям, сидел на скамейках — и думал, думал, думал…

Один раз внезапно возникло довольно ощутимое желание выпить, но я его тотчас подавил: нельзя, придурок, ты — на работе!

Гм, правда, за работу эту мне, кажется, никто не заплатит, но гонорар здесь иной — собственная жизнь. А теперь вот еще и жизнь Маргариты. Нет, в принципе, вознаграждение очень даже и ничего, приличное. Ты только, олух, думай, думай, думай!..

Я и думал. До тех пор, покуда мозги не попросились наружу, а на город не навалилась ночь. Когда навалилась и стало уже невозможно отличить платан от кипариса, я поднялся с последней на сегодня скамейки в последней на сегодня аллее и пошел.

Куда?

Да туда, где уже побывал днем и откуда, надеялся, меня не выгонят во тьму как собаку хотя бы потому, что… А впрочем, об этом покамест не стоит.

Нет-нет, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что дом Ларисы далеко не крепость, что он на сто процентов засвечен, но в выборе моем имелись не только минусы, но и плюсы.

Во-первых, я все же пришел к выводу, что непосредственно за свою шкуру (как, надеюсь, и замечательную шкурку Маргариты) пока чересчур трястись не стоило. Убивать нас неизвестному (или неизвестным) до того как либо выжмет из меня все об алмазе, либо окончательно убедится, что не выжмет, нет ни малейшего резона.

Наоборот, ежели он узнает о моем конфликте с местными крёстными папиками — а не узнать не может, — то наверняка предпримет все меры к тому, чтобы меня, не дай бог, не пришили раньше времени. Раньше того, как встретится со мной лично (посредники в таких вопросах нонсенс) и поболтает по существу.

Другой момент. Абсолютно веря в искренность Паука, уверявшего, что никто из здешних боссов к исчезновению Риты отношения не имеет, я столь же абсолютно не верил в искренность самих этих боссов, точнее — одного из них, потому что создавать "товарищество на вере" по добыче "Чёрного Скорпиона" не станет никакой осёл. А надеяться, что человек, выманивший меня сюда и умыкнувший с целью давления на меня Маргариту, дочь едва ли не главного мафиози в здешних краях, — осёл, было бы неосмотрительно. Хотя пока, по сути, для меня это ни шиша не меняло: начиная свою игру, он столь же тщательно, как и в случае с шантажистом "посторонним", просто обязан беречь нас, а особливо меня, от своих собратьев.

Чёрт, при таком варианте присутствовал и еще один скользковатый нюанс, но уже для Паука. Ведь если похититель Риты — его "коллега" из соседней стаи, то ему прекрасно известно, о ком речь. И что, по идее, старик должен "бить в набат" — а он молчит как рыба об лед, лепечет что-то о "какой-то" женщине. И значит…

И значит, он может заподозрить Паука в тайных, пардон, со мной сношениях и в удобный момент прижать и его. Но, впрочем, эта палка о двух концах: неизвестный должен столь же прекрасно осознавать, как уже его самого способен прижать Паук, ежели выяснит, кто украл его дочь.

А-а-а… Я махнул рукой. Обсасывать варианты и возводить всевозможные умозрительные конструкции можно до бесконечности, однако из сложившегося на данный час "статус-кво" больше ни фига не выдоишь. Просто надо ждать развития событий, а уж где ждать — ей-ей, однохренственно.

Я снова махнул рукой. Останавливая машину.

Первая пулей пронеслась мимо. Вторая тоже. Повезло на третьей.

Я залез на заднее сиденье, потому что хотел раскинуться повольготнее, и назвал водителю адрес. Доехать-то мы доехали нормально, однако мужик всю дорогу опасливо крутил головой, и я наконец не выдержал и посоветовал хотя бы иногда глядеть вперед, заверив, что ни убивать его самого, ни реквизировать его драгоценный шарабан я не намерен.

После этого шофер покраснел, засопел, запыхтел, и остаток пути мы проделали во вполне сносном режиме.

Я сказал, где притормозить, отдал деньги: "Большое вам спасибо!", но, похоже, сосулька в сердце его так и не растаяла.

Обойдя дом со всех сторон и не обнаружив никого и ничего подозрительного, ступил в темный подъезд, поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка. На этот раз похабно проверещала "Ламбада", и на этот раз я не стал баловаться с "глазком". Может, потому и дверь открылась быстрее.

Лариса стояла и молча смотрела на меня. Рубашка в ее туалете уступила место длинному купальному халату, а в выражении лица не проскальзывало совершенно никаких эмоций. Только где-то в самой глубине черных-пречерных глаз нет-нет да вспыхивали микроскопические искорки, но ведь они могли означать что угодно, верно?

Сообразив наконец, что пауза затягивается до неприличия, я с понтом несмело улыбнулся:

— Здесь посылают на Луну?

Женщина усмехнулась:

— И какого же ответа вы ждете? Как в первоисточнике?

Я почти испугался:

— Что вы-что вы! Не надо как в первоисточнике! Просто неудачная шутка… — И тяжело вздохнул: — Не приютите бедного странника?

Лариса прищурилась:

— А что, остальные богадельни уже закрыты?

Я понуро уронил голову:

— Увы, после таинственного исчезновения Маргариты Владимировны я вдруг осознал, что кроме вас в этом городе у меня никого нет.

Она всплеснула холеными белыми руками, скромненько оборудованными тонким золотым браслетом-цепочкой и тремя перстнями.

— Да что вы!

— Угу, — подтвердил я. — Нет, я знаю чуть-чуть Ритиного отца — четыре раза в жизни с ним разговаривал (святая правда), но…

— Но пришли именно ко мне, да?

— Да.

Еще пару секунд стоп-кадр — и она посторонилась.

— Ладно, проходите, бедный странник.

Я вошел в переднюю и стал разуваться.

— Поищите, там где-то должны быть шлепанцы. — Голос Ларисы раздавался уже, судя по всему, из кухни. — Нашли?

— Нашел.

— Не малы?

— В самый раз, — заверил я хозяйку, невольно подумав при том: а интересно, сколько же мужиков влезали в эти шлепанцы сорок третьего размера до меня и сколько еще влезут после?..

Нет-нет, я вовсе не отождествлял сей "тапочный акт" с непременным последующим актом иного рода — сам-то, к примеру, приперся сюда вроде бы не за тем, а значит, вроде бы не за тем могли приходить сюда и другие собратья мои по полу и разуму, однако помните старый итальянский фильм "Следствие по делу гражданина вне всяких подозрений", главный герой которого (Волонте), большая шишка, убивает шлюху, уверенный, что ему ничего за это не будет? Так вот про ту шлюху в полицейском протоколе пишут: "Вела исключительно постельный образ жизни". Признаюсь, нам, соплякам, этот "исключительно постельный образ жизни" был тогда как щелка в иной, взрослый, мир, и выражение это нам жутко нравилось, как нравилось несколькими годами раньше чеканное Атосово (из французского фильма): "Миледи де Винтер, заклейменная проститутка…", а несколькими годами позже…

Но, впрочем, довольно о солнечном детстве. Так вот, совершенно не желая никого обидеть, а уж тем более убивать, замечу все же, что словосочетание про, быть может, и не "исключительно", однако достаточно "постельный" образ жизни почему-то преследовало меня всю дорогу от передней до кухни.

В кухне оно меня на время покинуло.

В кухне Лариса уже проворно накрывала на стол и, невзирая на мои вялые протесты, выставила едва ли не суточный рацион жиров, белков и углеводов какого-нибудь Александропервовского гренадера или кирасира.

Выставила. Сказала:

— Приятного аппетита, — и ушла. А-а, ну коли так…

Когда Лариса вернулась, практически все было уже кончено, и я томно отдыхал, развесив свои годовые кольца на спинке ее мягкого, ну очень мягкого кухонного дивана, как питон, переваривающий антилопу.

— Огромное спасибо, — проговорил я.

Она кивнула:

— Огромное не за что. — Обозрела царящую на столе пустыню. — Ну вот, а вы боялись. — Строго предупредила: — Не трогайте здесь ничего, идите в зал, включайте телевизор и отдыхайте… — И вдруг негромко спросила: — Риту, видимо, вы не нашли?

Я утробно вздохнул:

— Видимо…

Она дёрнула плечом.

— Ладно, идите. Прилягте на тахту, а я пока приму душ. — В ответ на мой заинтересованный взгляд пояснила: — Перед вашим приходом я как раз собиралась принять душ. А вы не хотите?

Я начал расстегивать рубашку:

— Хочу!

Она рассмеялась:

— Ишь, прыткий! После меня. Или хотите до?

Поразмыслив, признался:

— Я хочу одновременно.

В глазах Ларисы заплясали юмористические бесенята, а синхронно с бесенятами заплясали под халатной материей полные груди.

— Оба мы там навряд ли поместимся. Особенно после того как… — И показала на пустой стол.

Я сделал обиженное лицо:

— Так вы это нарочно?

Она подтвердила:

— Конечно, нарочно. — Посерьезнела. — Ну, довольно трепаться, идите, не задерживайте ни меня, ни себя.

Я подчинился.

— Ухожу. Ухожу, о странноприимная! — Ушел. Пришел. Включил телевизор и вытянулся на громадной тахте.

В телеке шло что-то очередное из породы "поля чудес", но я обостренным слухом бдительного пограничника ловил сейчас только звуки воды, доносившиеся из ванной, и по меняющейся интенсивности этих звуков невольно пытался гадать, какая именно из частей пребывающего там роскошного тела и под каким углом подвергается в данный момент более или менее пристрастному омовению. Ох, слушал-слушал, гадал-гадал, — и, чтобы хоть как-то успокоиться, вскочил и заходил взад-вперед.

Наконец звуки стихли, и понемногу кора моего головного мозга вновь начала возвращаться в относительное равновесие с остальными членами.

Вошла Лариса с огромным тюрбаном из полотенца вместо волос.

— Вы что стоите? В ногах правды нет.

— Но нет ее и выше! — неожиданно для самого себя ляпнул я. — Ой! Извините, я совсем не то имел в виду! И вообще, это не я, это…

Она громко расхохоталась:

— Ладно, Нью-Гамлет, топайте в ванную, там всё приготовлено.

Что ж, потопал. Запираться, малость поразмыслив, не стал — а ну как хозяйке что срочно понадобится. Разделся, включил воду, намылился, потерся от души, начал смывать пену и…

И тут вдруг погас свет.

В первый момент я, по привычке видеть во всем только дурное, дёрнулся — и едва не поскользнулся, с трудом удержав равновесие. Однако же во второй…

В общем, обнаружив, что под струями теплой воды уже не одинок, я не стал кричать "На помощь!" и звать милицию. Лишь пробежался, как пробующий новый инструмент пианист по клавиатуре, дабы убедиться в качестве его звучания, пальцами по спине инкогнито. Заодно же пробежался и для того, чтобы прояснить для себя: что сие значит? Случайная детская ошибка или же вполне осознанное взрослое действие? Или — действо.

— Evening,1 — сказал я и со спины поскакал дальше. — Заблудилась?

Мокрая она прижалась к мокрому же мне:

— Нет, просто решила поздороваться поближе.

Я вздохнул:

— Что-то долго собиралась.

— А присматривалась. Здравствуй!

— Ну здравствуй…

Какое-то время после этого наши рты были заняты, а когда освободились, Лариса фыркнула:

— Ой, живот проткнешь!

Я рекламным голосом пояснил:

— "У тебя две дырки…"

— Хочешь сделать третью?! — Она быстро повернулась спиной, наклонилась, но не успел я обрадоваться, как сверху на голову и все остальное хлынул могучий ледяной поток.

Я с ревом отшатнулся:

— Ты что?!

Добрый смех:

— Ничего. Остынь, потерпи до суши… — Опять какие-то телодвижения в кромешной тьме — и вновь да здравствует горячая вода!

Я проворчал:

— А чё ж до суши-то?

Лариса обхватила меня за шею (значит, снова повернулась):

— Хочу там.

— Так ведь можно сначала тут, а потом там, — по-крестьянски здраво рассудил я, но она возразила:

— Знаешь, я девушка крупная, да и ты тоже. Будем здесь топтаться как слоны в посудной лавке — еще ванну свернем.

— Не свернем, — заверил я. — Она крепкая. А что касаемо слонов, то изо всех слоних, с которыми мне когда-либо приходилось встречаться…

— Под душем?

— Везде. Так вот, изо всех слоних, с коими я в той или иной степени имел дело на земле, на воде и в небесах, ты самая грациозная.

Теперь и ее руки забегали по мне.

— Благодарю!

— Правда-правда. Слушай, а твоя основная гражданская специальность случайно не врач?

Она хлестнула меня мокрой гривой по шее.

— А если врач?

— И какой же, коли не секрет?

— Подростковый.

Я притворно застонал:

— Так и знал! О-о-о, несчастные подростки!.. — Однако тут же застонал непритворно: — С ума сошла?! Больно! Отпусти!

Лариса чуть ослабила хватку:

— А не отпущу — убьешь?

(Гм, странный, весьма странный вопрос.)

Я мужественно стиснул зубы.

— Убить не убью, но пилюль наваляю… Шутка. Женщин, тем более таких ослепительных, как ты, надо не убивать, их надо…

Она оторопела и отпустила меня. То есть, не меня, а… В общем, не важно.

— Вот так странничек из ночи! Вот так рыцарь и джентльмен!

Под теплым проливным дождем я нежно приник к ее мягкой шее.

— Прости…

Наконец мы вылезли из ванны. Лариса ощупью отыскала полотенце, и мы по очереди насухо вытерли друг друга. Этот достаточно невинный факт вновь меня взбеленил, я опять было напыжился, однако она взяла меня за руку и толкнула дверь.

В коридоре царил полумрак — осколки света долетали из какой-то из комнат. Лариса пошла в эту самую комнату, я — за ней, и вот только теперь наконец-то сумел оценить в полной мере, какой лот мне сегодня достался. Знаете, в подобных случаях нет ни малейшего смысла подробно и педантично, точно занюханный дореволюционный дьячок, описывать, словно занося по прейскуранту в амбарную книгу, все эти изгибы и извивы, выпуклости и впадины, бархатистость кожи и тактико-технические характеристики и параметры различных частей тела — груди, талии, бедер, ягодиц, темный треугольник внизу живота… Особенно — темный треугольник внизу живота. Вы, часом, не обратили внимания? Какую книжку про это дело, в смысле любовь, ни открой — обязательно на энной странице хоть краешком да мелькнет этот самый "темный треугольник внизу живота"! Ну, иногда — "светлый" или "золотистый", но это реже. Ей-богу, будто слов других нет!.. Стоп! Куда это меня понесло, к чему это всё?.. А, вспомнил! Так вот, я лично при описании экстерьера моей сногсшибательной хозяйки не собираюсь опускаться до подобных дешевых штампов. Нет, я просто целомудренно прикушу язык и… и всё равно всё будет понятно.

Пока шли, мы совсем высохли. А шли мы, как оказалось, в спальню. Остановившись возле огромной, как Байконур, под алым, на четырех резных столбиках балдахином кровати, Лариса повернулась, и уж теперь-то я разглядел ее всю…

Ёлки-палки, белая-белая, как плащом облепленная мокрыми иссиня-черными волосами, в бездонных глазах темный огонь, соски навострены как штыки. Ведьма. Истая ведьма! Ну, брат, в атаку!..

…При свете ночника ее лицо казалось мраморным ликом римской богини. Грудь вздымалась чуть ли не до подбородка, губы подрагивали…

Я заботливо набросил на нее простыню, но Лариса отшвырнула ее прочь:

— Отстань! Жарко.

— Извини. — Опер голову на локоть и продолжил смотреть на нее. Через минуту поинтересовался: — Самочувствие в норме?

Она фыркнула:

— Тебе никогда не говорили, что у тебя манеры комбайнера?

Я улыбнулся:

— Нет, единственный, с кем меня сравнивали, это сантехник. — Встал, собираясь сходить в ванную.

— Ты куда?

— Да так, покурить.

Она протянула руку:

— Подожди…

— Жду.

Смотрела она долго. В бездонных глазах, казалось, одновременно отражался и лунный свет, и электрический отблеск ночника.

И вдруг она тихо проговорила:

— Скажи… Она… лучше меня?

Я опешил:

— Она?! Кто — она?

И тут же понял. И счел за благо промолчать.

Лариса кивнула:

— Ясно.

— Что? Ну что тебе ясно?! — рассердился я.

Она же улыбнулась. Впрочем, довольно натянуто. А потом вдруг медленно раздвинула ноги… Ф-фу-у… горизонты, доложу вам, потрясающие!

— Но я тебе хоть немножечко нравлюсь?

Меня опять начало периодически колотить.

— Спрашиваешь! Да такой бомбы я не видел ни в одном порнофильме.

Глаза Ларисы затуманились:

— Это не совсем то, что я хотела бы услышать, но… Иди ко мне…

Я замотал головой:

— Сделай паузу! У меня пистолет раскалился.

Она усмехнулась:

— Требуется профилактический ремонт?

— Всего лишь осмотр. И его я доверю только тебе, клянусь! Подожди минутку…

Она устало опустила веки, и я, воспользовавшись моментом, скользнул в коридор. Шутки шутками, а моему пистолету и в самом деле требовался осмотр. В смысле — я должен был посмотреть, на месте ли он, потому что за истекшие два часа Лариса два раза выходила из спальни.

Осмотр закончился успешно. Пушка бармена все так же пребывала в заднем кармане моих брюк. Я достал ее, завернул в маленькое полотенце и от греха подальше засунул под ванну.

Потом покурил на кухне.

А потом, согласно здешних законов гостеприимства, потопал обратно в спальню.

Эх, соснуть бы хоть часок!

Удастся ли?..

Глава четырнадцатая

Я курил уже вторую за утро сигарету, когда дверь кухни распахнулась и на пороге нарисовалась Лариса. Она и сама была сейчас вся распахнутая, растрепанная и малость еще осоловевшая — но чёрт возьми! — ее это совсем не портило, наоборот: меня опять начало подмывать перебазироваться поближе к кровати.

Но нет! Не сердцем, а умом я понимал, что лучше не стоит. Забавы забавами, а Маргарита-то до сих пор неизвестно где: ее домашний телефон не отвечал, старика я уже не застал — куда-то уехал, — а номеров их мобильников не знал. Так что впереди маячил напряженный рабочий день, хотя чем конкретно будет он напряжен и где, я и сам покуда не ведал.

Нет, возможно, местная братия уже ищет Риту и не исключено, что найдет, но для меня персонально вопрос этот (если не считать факта нешуточного за нее беспокойства) являлся бы все равно второстепенным: тем, кто похитил Маргариту, нужен я в частности и алмаз — вообще. А значит…

И как раз в этот момент Лариса, запахивая на груди халат, — не вчерашний, купальный, а шелково-драконный, сиреневый и блестящий золотой вышивкой, — величественно вплыла в кухню, остановилась посередине, сладко потянулась, едва не задев перстнями люстру, и демонстративно покрутила перед самым моим носом своим потрясающим задом. А точнее — передом. Но не менее потрясающим.

— Как я выгляжу?

Я заверил, совершенно не кривя душой:

— Отпадно!

Она закружилась, не прекращая манипулировать тазом.

— А мой новый халат?

Я затушил сигарету в хрустальной пепельнице.

— Отличный халат!

Лариса поморщилась:

— Врёшь! Все вы врёте. Вам всем наплевать на мой новый халат…

— "Всем"?! — деликатно удивился я. — Но ты же сказала, что он новый.

Драматический вздох:

— Господи, разумеется, новый, но двое-то его уже видели.

— Включая меня?

Она покачала головой:

— Нет, исключая. Ты — третий.

Я хмыкнул:

— Тогда, милая, халат уже не совсем новый… — А у самого где-то как-то чуть-чуть защипало. Но не от ревности, нет. Ревность применительно к таким женщинам — роскошь совершенно бессмысленная и неконструктивная, по крайней мере, для человека разумного и рассудительного. Однако малюсенькая обида все же присутствовала — уж не могла из вежливости сказать, что я первый.

Лариса задумчиво посмотрела на меня:

— Да? — Помолчала и кивнула: — Пожалуй, ты прав. Хочешь, надену что-нибудь другое?

Я дружески погладил ее по груди.

— Не беспокойся, я не Отелло. И вообще, кажется, мне пора.

Лариса прищурилась:

— Искать ее? Так иди. И убери лапы! — неожиданно взорвалась она.

Я изумился:

— Ревнуешь?!

Она фыркнула:

— Еще чего! — И, круто развернувшись, направилась в ванную и захлопнула за собой дверь. А я… Я сидел и думал о том, что, похоже, у Маргариты Владимировны присутствует какой-то особенный талант в выборе подруг. Хотя… может, это и не она, а — ее выбирают…

Оделся до конца. Потом обулся. Потом постучал в дверь ванной.

— Занято! — донесся сквозь шум бегущей воды волнующий голос.

Но вновь отдаваться волнениям было уже попросту некогда.

— Ты скоро? — крикнул я. Ведь, во-первых, по правилам этикета мне следовало бы учтиво попрощаться, а во-вторых — и это, увы, главное — под ванной лежал мой пистолет.

Делать нечего, придется ждать. Я и ждал. Минут пятнадцать, пока наконец мстительная Лариса не закончила свои водные процедуры.

Она появилась, опять в "неновом" халате. Холодно глянула на меня, листающего в коридоре городской телефонный справочник.

— Уходишь? — И, не произнеся больше ни слова, царственной поступью проследовала в комнаты.

Меня это сейчас очень устраивало, и я ланью бросился в ванную, рухнул на четвереньки и заёрзал пятерней по полу. Слава богу, на месте. Вскочил, сунул, как мы выражались в детстве, "пестик" в карман и уже через мгновение снова был в коридоре.

Потоптался. Покашлял.

Нет ответа.

Горестно сказал:

— Ну, это… Пора мне…

Лариса вышла из спальни, на ходу расчесывая свои изумительные волосы. Еще недавно сумрачное лицо ее было теперь абсолютно спокойным и непроницаемым. Она щёлкнула замком и распахнула дверь.

Желая хоть как-то загладить явную, извиняюсь, склизкость ситуации, я виновато потянулся губами к ее щеке.

Лариса отшатнулась:

— Иди.

— Иду, — вздохнул я и вроде бы как нехотя преодолел порог. Обернулся: — Послушай…

Но дверь уже захлопнулась перед самым моим носом.

Когда-то в книжке одного психолога я вычитал некий любопытный пассаж. Ежели вы бредете с ружьем по глухому лесу и до слуха вашего вдруг начинают доноситься заунывные рулады саксофона, то вам и в голову не придет, что это действительно саксофон, а не самый что ни на есть натуральный волчий вой. И наоборот: находясь в гуще цивилизации и слыша вой волка, вы, повинуясь голосу здравого смысла и целой куче осознанных и неосознанных, но сызмальства засевших в печенках установок, наверняка не понесетесь тотчас же прочь, а лениво подумаете, что это, должно быть, какой-то полоумный меломан, в то время как волк, возможно, уже дышит вам в затылок.

К чему это я?

А хрен его знает.

Хотя, может, и к тому, что, вывалившись из подъезда не в лучшем расположении духа и занятый своими, самыми разнообразными мыслями, я не вполне адекватно отреагировал на очень негромкий и очень бесцветный оклик:

— Стоять!

Удивленно поднял голову:

— Что?!

Шагах в пяти от меня торчала сухощавая фигура парня лет двадцати трех-двадцати четырех. Лицо его было ну ничем не примечательно; про таких говорят иногда — "слепая задница". И вот эта-то "задница", уже напыщенней и наглей, повторила:

— Стоять! — и выразительно пошевелила пребывавшей в кармане легкой куртки правой рукой.

Я пожал плечами и остановился:

— Что дальше?

— Руки назад, — хмуро буркнул он.

Я уточнил:

— За голову или за спину?

Пару секунд он думал. Надумал.

— За спину. И чеши к дороге. Да не дёргайся, а то ежели чего…

Это я понимал. Я прекрасно понимал, что "ежели чего" уж с пяти-то метров он не промажет. Ладно, пошел к дороге, а там, будто почетного гостя города, меня уже поджидала машина и двое соратников конвоира. Один сидел за рулем желтой как цыпленок "пятёрки", а второй курил на тротуаре. Увидев нас, нырнул на заднее сиденье и похлопал по плечу водителя: готовься, мол.

Я без специального приглашения молча полез в машину, и тоже назад — порядки знаем. Приземлившись, сказал:

— Всем привет! — Но ответа не получил. Ребята хранили гордое молчание. Как сфинксы.

— Двинься! — Тот, который меня "взял", сел справа и велел левому: — Достань у него пушку. Только осторожней.

Но, честное слово, зря они так перестраховывались. Если бы мне было надо их замочить, я бы мог это сделать уже как минимум два раза. Однако "мочить" их мне не требовалось, по крайней мере — пока. А требовалось мне другое — хоть какая-то ясность и хоть какая-то информация. Дурню понятно: этим пацанам велено меня куда-то доставить. Кем велено и куда? Именно эти вопросы были сейчас главными, а все прочие мелочи и неудобства сами собой отодвигались на второй план.

Левый полез в мой карман за барменовым пистолетом, и я захихикал.

— Ты чё?! — оскалился правый.

— Ничего! — ржанул я как конь и пояснил: — Щекотно. Гляди, малый, не отстрели там…

— Не бойсь, не отстрелю. — Он вытащил "ягу" и сунул себе в карман. Слушайте, ну голимые дилетанты! Неужели тот, кто их посылал, не понимал, что пришить щенков как два пальца обгадить?

И вот тут-то я малость поёжился от одной мысли. Да человек, на которого эти вахлачата работали, совершенно сознательно отправил салабонов на верную смерть. Он — х о т е л, чтобы я их убил…

Зачем, спросите? Ответ напрашивался сам собой: спровоцировав тройную мокруху, мой неизвестный враг единым махом поставил бы меня вне закона и превратил в отщепенца. То, что УК я нарушил еще вчера в "Голубом поплавке", его не удовлетворяло — видимо, потому, что официальную огласку моему партизанскому рейду придать бы не удалось: судя по разговору с Пауком, местные тузики могли этот инцидент и замять.

И вот главный мой оппонент решил обделать меня всерьез. Так, чтобы потом и выбора не было: либо говори, где алмаз, либо — на нары. Да-а, толковый, очень толковый и изобретательный дядя…

Тем временем мы тронулись и поехали, и я спросил разрешения закурить.

Правый — тот, что меня "взял" (он явно был в компании главным), недовольно проворчал что-то под нос, однако сигарету дал и любезно едва не прижег мне щеку пламенем зажигалки.

Я курил и думал о разном: Маргарите и Джоне, Ларисе и Пауке, Наталье и "Чёрном Скорпионе". Думал о том, что, невзирая на всю эту чертовню, обязательно надо будет выкроить пару часов и сходить на могилу Серого. Интересно, а ходит ли на нее хоть кто-нибудь?..

Машина вырулила на какой-то пустырь и, проехав метров сто пятьдесят, остановилась. Я вопросительно посмотрел на "крутого" главаря:

— Не понял?

Он геройски нахмурил брови:

— Щас поймешь! — и вылез из машины.

Второй тоже вылез, и в "Жигулях" остались мы с шофером.

Первый сказал:

— Ну?

— Что — "ну"? — вроде бы как трусливо пробормотал я.

— Особое приглашение требуется?

— Это в смысле — выходить?

— Ага. Вот именно — в этом самом смысле.

Я пригорюнился:

— Ладно, выхожу. — Вышел. — И что дальше?

— Что?! А вот что!..

Эх, если и были у меня еще какие-то сомнения относительно роли этих бедолаг во вновь разворачивающемся на сей благословенной земле представлении, то теперь они исчезли. Да, им велели меня "проучить", не объяснив, однако, кого следует "проучить" и во что это в конечном итоге должно вылиться.

И это действительно могло бы вылиться во что-то весьма нехорошее, кабы я клюнул, пошел на поводу у организатора всей этой фигни. Я уже говорил, что так легко дал себя "заарестовать" и посадить в машину лишь потому, что надеялся: меня привезут к "главному". Увы, теперь надежда рассеялась как сон и утренний туман — "главного" мне не видать. А этих дурачков элементарно подставили, и, ей-ей, просто счастье для них (впрочем, и для меня тоже), что я вовремя раскусил идею своего неведомого противника.

Но я — раскусил. Вовремя. И потому когда "первый" зловеще (как, должно быть, казалось ему самому) прошипел:

— Что?! А вот что!.. — я только чуть наклонился, и его лихой кулак просвистел достаточно далеко от моего правого уха.

Парень размахнулся по-новой, и я опять убрал голову. Увидев, что на подмогу "вожаку" спешит второй добрый молодец, отскочил на пару шагов от машины.

— Ребята, давайте жить дружно!

Увы, в ответ на такое благородство — лишь каскад гомосексуально направленного мата, а это кому понравится? К тому же я вспомнил, что оба идиота вооружены и мало ли что взбредет им в башку, если я буду продолжать игры в гуманность. Нет, пора заканчивать, решил я и по-мужицки врезал правой в челюсть одному и тут же впечатал левый кулак в висок второго.

Оба безо всяческих там выпендронов рухнули как колоски под серпом пионера, а я, обшарив их карманы, забрал свой пистолет и не свой тоже — старый-престарый "ТТ", где только откопали. Погрозил пушкой водителю — не уезжай, мол.

Драчуны лежали спокойно и дышали ровно, как во сне. Ну и пусть спят.

Я снял со второго — он был пошире в плечах — куртку и надел ее: таскать в карманах брюк один ствол — еще куда ни шло, но два — перебор, многовато. Спрятал оружие, а потом вернулся к машине, открыл переднюю дверь и, увидев белое от страха лицо водителя, предварительно понюхал воздух в салоне. Да вроде ничего, терпеть можно. Сел и захлопнул за собой дверь:

— Ну?

Он с трудом прошептал:

— Ч-что?..

— То… — вздохнул я и поинтересовался: — Оружие есть?

Он отчаянно замотал головой:

— Что вы!.. Откуда?!

И я ему поверил. Действительно, откуда у такого оружие.

— Ладно, — сказал я. — Время не ждет. Говори: кто вас подослал?

Он снова завертел башкой:

— Не знаю! Честное слово, не знаю! То есть… я его видел, но кто он — понятия не имею!

Я кивнул в сторону отдыхающих на молодой травке хулиганов:

— А эти имеют?

Он неврастенично задёргал плечами:

— Не! Мы ж вместе были…

— Да где! Где были-то? — разозлился я.

Парень испуганно заморгал:

— В пивбаре…

(Милое дело!)

— Сегодня?

Он тяжело выдохнул:

— Не, вчера…

— Во сколько?

— Вечером. — На секунду задумался. — Да нет, скорее, ночью. В общем, сидели мы с тёлками, бухие уже были — тут он и подвалил.

— Он — это кто? — Я начал закипать не на шутку.

— Да кто ж его знает! — едва не заплакал водила. — Отозвал нас на улицу, сказал, есть дело…

— Какое дело? — проскрежетал я. — Говори, тля худая, какое дело!

Слушайте, с этого надо было и начинать. Из мальчонки полилось как из унитаза.

— Вызвал на улицу и сказал, что надо проучить одного кента, — затараторил он. — Взял, говорит, бабки и не возвращает. Пообещал заплатить путём и задаток дал.

Я усмехнулся:

— Большой задаток-то?

— Нормальный… — потупился он.

— Ясненько, — протянул я, однако тут же поправился: — Нет, погоди, ясненько, да не всё. Как вы меня нашли?

— Во! — удивился парень. — Он же адрес назвал — улицу, номер дома и подъезд, из которого вы утром выйдете. А потом… — И замялся.

Я насторожился:

— "Потом"? Ну-ка, ну-ка колись — что "потом"?

— Фотку дал.

А вот это было уже совсем интересно.

— Фотку?! — промычал я. — И где же та фотка?

Руки у чувака затряслись, и он торопливо полез в бардачок.

— Щас… да где ж… щас… Вот, — облегченно выпрямился. — Вот!

Я взял фотографию и…

Знаете, я ожидал чего угодно, но такого…

На "фотке", разумеется, был я, однако снят я был не где-нибудь, а возле подъезда своего собственного дома, в своем собственном, родном городе! Да-а, ну и фокус…

Сунул фотографию в карман.

— Как он выглядел?

— Кто? А, тот? Да вроде обыкновенно — высокий, худой, крепкий.

— Лет сколько?

— Ну, примерно как вам… — И вдруг хлопнул себя по щеке: — Блин! Главное чуть не забыл — он лохматый. Точно-точно, лицо плохо помню, мы к тому времени уже здорово датые были. Ага, железно, лохматый он!

— То есть?

Шофер ткнул ладонью в плечо. Естественно, свое.

— Патлы — во! До спины. Будто этот… хиппи какой.

Я уточнил:

— Не путаешь?

Он затряс башкой:

— Да разве такого спутаешь!

Я бросил взгляд за окно: дрыхнут еще. Интересно, есть ли смысл допросить и их или ничего нового не расскажут?

— И когда ж остальные бабки за работу? — полюбопытствовал у шофера, однако тот не ответил. Я поднял глаза и увидел, что парень напряженно всматривается куда-то вдаль. Глянул в том направлении…

Гадство, метрах в трехстах, из-за кирпичных пятиэтажек, медленно выруливал бело-синий "жигулёнок" и поворачивал явно в нашу сторону.

— Менты… — прошептал мой сосед. — Твою мать, менты…

— Заводи! — рявкнул я.

Глаза его засверкали ненормальным блеском:

— А ребята?!

— Заводи, паскуда! — Я наградил его сдержанным гувернерским подзатыльником, и через несколько мгновений мотор заурчал. — Трогай!

Больше водила о "ребятах" не заикался. Лихорадочно развернулся и погнал обратно, в ту сторону, откуда мы недавно выехали на этот чёртов пустырь.

— Быстрее! — гаркнул я. — Быстрее!..

Пустырь кончился, и "пятёрка" нырнула в улицу из одноэтажных частных домов. Парень крутил баранку, почти ежесекундно оглядываясь, на лбу его выступили крупные капли пота.

— Догонят! Как пить дать, догонят…

И тут я увидел распахнутые настежь в один из дворов ворота. Ткнул пальцем:

— Сворачивай!

Он не сразу врубился.

— Что?

— Сворачивай, дятел!.. — И едва лишь мы влетели в просторный двор, я выскочил из машины и бегом одно за другим захлопнул металлические крылья ворот. Приник глазом к щели в заборе.

"Ментовка" пропылила по улице через полминуты. В ней сидели двое мусоров: за рулем — в форме, рядом — в цивильном. Остался ли кто-нибудь возле "потерпевших"? Наверно, остался.

— Эй, молодые люди, извиняюсь… — раздался сзади громкий, чуть надтреснутый голос. На деревянном крылечке дома стоял пожилой, но еще достаточно крепкий мужик с характерно багровой, точно у вареного рака, физиономией.

— Извиняюсь, говорю, — снова зычно изрек он, поведя перстом вослед удалявшейся милицейской машине. — На пузырёк бы надо. — И ухмыльнулся, показав редкие прокуренные зубы. — Это, за постой и конспирацию.

Я в сердцах плюнул на траву.

— Испугал, старый чёрт! — Потом невольно улыбнулся. — Будет тебе на пузырь, дед. — Но предупредил: — Только пей один, мы закодированные, ясно?

Старик довольно кивнул:

— Чё ж тут не ясно? Как хочете, мне больше достанется.

Я завистливо вздохнул:

— Эт-т точно!

И полез в карман за деньгами…

Глава пятнадцатая

С водителем желтых "Жигулей" я расстался глубоко уверенный в том, что, не тронув всерьез его "крутых" друзей, поступил не только правильно, а и мудро. И лишний раз не взял грех на душу, и снова убедился, что враг играет грязно — а как еще прикажете квалифицировать сигнал в милицию? — ну и… Но, впрочем, об этом пока молчок.

Также в актив недавнего рандеву можно занести и кое-какую информацию о "заказчике". Негусто, правда, — только то, что "капитан Немо" приблизительно мой ровесник и носит длинные волосы (тоже поклонник старого доброго рока?), однако и это было достаточно важно. Хотя бы потому, что теперь вариант с Пауком практически отпадал. Нанимать вшивую шушеру да еще и приплетать ментов — нет-нет, до такого западло милейший Владимир Евгеньевич сроду бы не опустился. Старая школа есть старая школа.

Мысленно попросив у Паука прощения за первоначальные подозрения, я вдруг подумал: а не нанести ли ему визит? Перемирие в объявленной вчера здешнему высшему обществу войне еще действовало, а значит, я имею полное право навестить старичка в его паутине.

Да-да, отличная мысль — проведаю Джона и заодно узнаю, нет ли новостей. А адресок мне известен еще с прошлого года. Просто тогда он не понадобился.

Для разнообразия, а также ввиду наличия относительно свободного времени я решил прокатиться на автобусе. Ехать, по масштабам этого города, было далеко, и я автоматически начал рисовать в голове картину происходящего. Она складывалась из очень разношерстных обрывков и фрагментов, но все же не настолько разношерстных, чтобы не сложиться в близкий к элементарному логический ряд. Итак…

Итак, некто узнает (а может, и знает давным-давно, но почему-то только сейчас начинает активно действовать) о существовании полулегендарного алмаза "Чёрный Скорпион", зафиксированная более или менее достоверными сведениями история которого насчитывает уже около шести тысячелетий и который превратности "алмазной" и человеческих судеб забрасывают в наши дни в небольшой, раскинувшийся на берегу Понта Эвксинского город.

Но узнает загадочный покуда "Мистер Икс" не только это: ему становится известен и круг людей — очень ограниченный круг, — которые в той или иной степени соприкасались с камнем или же не соприкасались, однако знали о его существовании, а возможно, и местонахождении. И вот тогда (ежели, повторюсь, этому человеку меня просто-напросто не вломили, даже случайно, Паук или Маргарита) он выстраивает примитивную схему, в которой методом исключения определяет фигуру, которой с наибольшей долей вероятности может быть ведомо, где спрятан бриллиант. И фигура эта — я. Друг покойного последнего хозяина "Чёрного Скорпиона", приехавший в город по его просьбе, натворивший здесь достаточно малопонятных на первый взгляд дел, а после так же неожиданно уехавший.

Вывод? Этот тип (то есть я) знает, где алмаз. А вдруг и не только знает, а вот уже год нагло владеет им.

Следующий вывод? Прост: надо найти этого наглеца и отобрать камень, если тот у него, либо же выбить из паразита местонахождение тайника. И поскольку тайник все же, видимо, здесь, а не в его родном городе, то последнего надо заманить в "места былых сражений". Как? Да самым обычным со времен Адама и Евы способом — с помощью женщины, даже если сама та женщина ничего и не знает. (Или всё же знает?)

И такая женщина есть! Правда, она дочь очень опасного и влиятельного в местных кругах человека, но, чёрт побери! — и ставка же неплоха. И вообще — брать, так банк, иметь, так королеву!

Да-да, таким образом он и действует, провернув предварительно нехилую подготовительную работу, чему свидетельством — моя фотография у родимого подъезда, конфискованная у этой жалкой троицы. Судя по заснеженному пейзажу, щелкнули меня месяца три назад, в январе или феврале. Дьявол, а я тогда как раз встретился с Натальей…

Замотал головой — не отвлекаться! Итак, я получаю фальшивую телеграмму, приезжаю, заваливаю в дом Маргариты, которая, оказывается, "отдыхает на Крите", и знакомлюсь с "внучкой" Паука. Знакомство, впрочем, длится недолго — ее убивают вместо меня и…

И тут я подпрыгнул на жестком сиденье. Вот! Вот что подсознательно не давало мне покоя все последние сутки. Я жалел девчонку, которой досталась пуля "вместо меня", и одновременно не понимал, почему меня сразу же решили убить, не узнав ничего об алмазе.

Да они, мать их еди, и не собирались убивать! И пуля лжевнучке досталась отнюдь не вместо меня — ей она и предназначалась. Суки, угробили девку, чтобы облажать меня в первый же час после приезда! И друг тот в окно полез вовсе не добивать меня — наоборот, он испугался, что я готов, а ему теперь нагорит от "начальства".

Ну конечно: он чуть ли не собирался оказать мне первую медицинскую помощь, а я, дубина, его благих порывов не понял и от волнения придушил сильнее, чем следовало. Второй же, почуяв, что пахнет жареным, слинял. Ну а потом уж я, совсем запутавшись, вызвал Паука, и так далее…

Что "и так далее"? Я еду к Ларисе, узнаю, что Маргарита ушла и не вернулась. Выхожу от Ларисы и получаю от проезжающего мимо мотоциклиста прямо на улице лаконичное послание, которое в определенной степени расставляет точки над "i". Дальше… А вот дальше я своим партизанским налетом на "Голубой поплавок", возможно, делаю глупость… А возможно, и нет. Боссики-то зашевелились.

Ну и — покуда почти всё, ежели не считать нестандартной ночки, проведенной в квартире Ларисы, и знакомства с нанятыми "длинноволосым" орлами. Нет, все-таки я не вполне понимал логику его действий (если главный действительно он). Одновременно ведет переговоры и ставит на меня капканы — натравливает ментов и проч.

Ладно! Тряхнул головой и посмотрел в окно. О, следующая остановка моя! Соскочил с подножки автобуса и поканал по кипарисовой аллее, ведущей к еще одной, подобной Маргаритиной, "долине нищих". Я вышагивал по дорожке и думал о том, что опять влип, и влип капитально. Вдобавок влип не только сам, а пусть и косвенно, но втянул в это дерьмо Маргариту. Гм, если только не она втянула в это дерьмо меня…

Нет, можно, конечно, возразить: мол, а разве же год назад было легче?

Да, год назад было легче. Год назад все основные события тоже закручивались вокруг бриллианта, но я был отнюдь не единственным их участником. И тогда я вполне мог, коли бы захотел, сойти с дистанции на любом этапе и преспокойненько унести свою драгоценную задницу за тысячу километров отсюда, предоставив остальным кладоискателям самостоятельно рвать друг другу глотки, в то время как теперь…

Да, теперь я мог сойти с этой долбаной дистанции лишь в одном случае — с пулей в башке. Потому что отныне я, увы, отождествлял собой для неведомого покамест врага и себя лично, и "Чёрного Скорпиона" одновременно. Гм, забавно, забавно…

Эта "долина нищих" располагалась на невысоких, разбросанных к северу от города холмах. Судя по размерам и архитектуре домов, возникла она раньше, чем поселок, в котором жила Рита: дома были поменьше и внешне на дворцы и замки почти не походили. А вот участки были больше; некоторые особняки торчали на вершинах холмов, а некоторые, подобно ракушкам, лепились к склонам предгорий. Дальше же постепенно начинались и сами горы.

Резиденция "папы"-Паука стояла на отшибе от остальных владений. И место было получше — участок ровный. Рядом с массивным двухэтажным домом-кубом, безо всяких дизайнерских излишеств, два гаража, а от дома до каменного забора — огромная и уже вовсю зеленая лужайка. Вокруг — густые кусты и высокие деревья — настолько высокие, что, по-видимому, Владимир Евгеньевич отгрохал себе эту хижину еще задолго до времен перестройки и гласности.

От ворот и калитки до дома было метров сорок, к нему вела аккуратная, посыпанная каменной крошкой дорожка — асфальтовое же полотно сворачивало вправо, к гаражам. Я постоял, повертел головой, однако ни единой живой души во дворе не узрел. Тогда, вцепившись в толстые металлические копья, рывком подтянулся и, с риском усесться на наконечник такого копья, оседлал калитку и через секунду спрыгнул вниз.

Знаете, вообще-то у меня еще с юности какой-то с трудом преодолимый трепет перед подобными "заборными" и "оградными" конструкциями, и пошло это с того дня, а вернее, вечера, когда лет двадцать пять назад на одной из танцплощадок, обнесенной таким же вот частоколом, произошел кошмарный случай. Перелезая через ограду, чтобы попасть на танцы бесплатно, какой-то парень не удержал на самом верху равновесия и сорвался, однако не полетел вниз, а напоролся руками на острые штыри. Это было действительно жутко: он висел на пробитых черным железом кистях, извивался, корчился от боли и страшно кричал. (Ансамбль, помнится, играл тогда "Видел ли ты когда-нибудь настоящий дождь?" "Криденс".) Его попытались снять, но безуспешно. Музыка еще играла, а толпа стояла и, вся в шоке, безмолвно глазела на муки несчастного. Наконец подкатила "скорая", понабежали ребята в серых мундирах, и объединенными усилиями парня сняли с копий и увезли. Через несколько минут музыканты врубили "Дым над водой", а я ушел. И хотя за последующие годы повидать довелось всякого, однако копья оград до сей поры вызывают в моей вроде бы уже и достаточно заскорузлой душе самые неприятные ассоциации. И та песня Фогерти тоже.

Но мы отвлеклись. Итак, я спрыгнул на дорожку, и вдруг… И вдруг из-за угла дома выскочило и решительным намётом направилось прямо ко мне косматое чучело с разверстой пастью и весьма красноречивым обликом и взглядом. Правда, уже в следующий момент я врубился в ситуацию и по возможности решительно постарался прокукарекать:

— Линда!.. Ой, то есть, Герда! Свои! Фу! Кому сказал!..

Да считай, что никому — ей, собаке, на мои страстные призывы было абсолютно начхать. Она молча приближалась, и я инстинктивно сжал в кармане чужой куртки рукоятку трофейной пушки…

Спасение пришло едва ли не в самый последний миг. В лице, а вернее, морде моего ненаглядного дебила, который с грацией медведя-гризли внезапно выломился из кустов слева от дорожки и чудом успел в невообразимом прыжке сбить всей своей массой с курса негостеприимную хозяйку. Та закувыркалась по траве, а когда встала наконец на ноги, дёргаться было уже поздно: Джон передними лапами охаляпил меня за шею и, радостно взвизгивая, лизал в физиономию. Эта сука сделала было, правда, еще одну попытку исполнить свой профессиональный долг, но Джон моментально бросил лизаться и, развернувшись к ней, грозно оскалился. Чёртова мадам прижала обрубки ушей и попятилась, а я с благодарным умилением и даже каким-то отцовским чувством в душе подумал: "Надо же, похоже, юноша и впрямь стал мужчиной! Так их, брат, так!.."

На взаимные приветствия ушло еще минуты две, в течение которых Герда совсем сникла — видимо, окончательно сообразила, что со мной ловить нечего, проще найти другую жертву. Наконец я сказал:

— Всё! Всё, Джон, отстань! Фу!

Он отстал и подбежал к своей пассии, игриво ткнул носом в морду.

Пассия с демонстративной обидой отвернулась, точно говоря: "Иди вон целуйся со своим этим!", однако мне тратить время на дальнейшие этологические наблюдения было некогда, и я решительно тронулся к дому. Джон — за мной. Герда подумала-подумала — и тоже поплелась следом.

Всей оравой мы поднялись на крыльцо. Я увидел кнопку звонка, нажал. Да, Паук и в быту был консерватором — никаких тебе "Турецких маршей" и "Ламбад". Из-за двери донеслось лишь старорежимное "динь-динь" и — тишина.

Немного подождав, я нажал еще раз:

"Динь-динь".

Нет ответа.

"Динь-динь, динь-динь… Динь-динь, динь-динь, динь-динь…"

Эффект тот же, вернее — никакого.

Тогда я осторожно толкнул дверь, и она бесшумно распахнулась передо мной и собаками, которые уже через несколько секунд как лошади загарцевали где-то во чреве здания. Я же скромно остался на пороге и правильно сделал, потому что откуда-то из-за дома раздался вдруг приглушенный расстоянием женский крик:

— Герда, бессовестная, где ты там? А ну-ка иди ко мне! Слышишь?..

Кто бы это мог быть?

Спустившись с крыльца, я невольно подтянулся и приосанился. Обогнув дом, пересек целую маленькую рощу платанов, магнолий и кипарисов и увидел бассейн. Небольшой, приблизительно шесть на восемь метров, но шикарный как в заграничном кино: отделанный разноцветной плиткой (дно — небесно-голубой) и "обсаженный" по периметру стилизованными под старину, с понтом газовыми фонарями. Обрамляла бассейн зеленая лужайка, и повсюду в живописном беспорядке были разбросаны (в смысле — стояли) зонтики от солнца и несколько шезлонгов и плетёных стульев. "А уездный предводитель команчей живет, однако, в пошлой роскоши", — плагиаторски подумал я и внимательно обозрел окрестности.

А обозреть, признаюсь, было что, хотя почти все шезлонги и пустовали. За исключением одного. И вот в этом-то одном, подставив себя небу, в томной позе возлежала загорелая дама, одетая в нижнюю половинку купальника и черные очки. В правой руке ее дымилась сигарета, а ошую стоял мраморный столик, украшенный двумя красивыми бутылками и парой стаканов. А еще на крышке столика, рядом с пепельницей, лежали изящный дамский пистолет с рукояткой из слоновой кости и "Аргументы и факты".

На первый взгляд женщина в черных очках производила впечатление достаточно молодой. Однако уже на второй — увы, недостаточно. Нет-нет, у нее все, что надо, было еще в порядке — просто пытливый взор не мимолетного, а более вдумчивого исследователя все же отметил бы некоторые симптомы грядущего увядания. Но, впрочем — только грядущего. Короткие же светлые волосы приятно контрастировали с загорелой золотистой кожей.

Глядя на эту разомлевшую под солнцем ундину, я вдруг вспомнил, что все еще парюсь в чужой куртке, и невольно пошевелил для вентиляции плечами. Потом, подумав о пистолетике со слоновой ручкой, решил, что лучше скрыться в кустах и пошуметь там малость для приличия, дабы дать незнакомке время задрапироваться.

Сказано — сделано. Осторожно шагнул назад и… кр-р-рак! — треснув каким-то проклятым сучком, застыл в виноватой позе.

Хотя мог бы и не застывать.

Женщина даже не повернула головы. Только спросила:

— Это ты, Герда?

Я скорбно вздохнул:

— Да как сказать… Очевидно, нет.

После этого она повернула голову, медленно стянула с носа очки и слегка привстала на локте, отчего грушеобразные груди с крупными коричневыми сосками переместились из вертикального положения в полугоризонтальное. Большие серые глаза не-сколько секунд пристально и совершенно не удивленно смотрели на меня, после чего женщина лениво потянулась и, вытащив откуда-то из-под тулова белый газовый платок, накинула его на грудь.

— Извините, я нечаянно… — удрученно пробормотал я, ожидая душещипательно-целомудренной сцены, но сцены не последовало. Держа сигарету в одной руке, а очки в другой, незнакомка спокойным и мелодичным, почти девчоночьим голосом поинтересовалась:

— А где Герда?

Я снова вздохнул:

— В доме. Понимаете, я, увы, нечаянно открыл дверь, и…

— С ума сошли, — ровным тоном сообщила она. — Мы не пускаем собаку в дом во время течки. Теперь перепачкает там всё!

Я повесил нос.

— Простите…

Женщина не ответила. Только выбросила сигарету и, придерживая шарф на груди, приняла сидячее положение.

— Но почему же она вас не съела?

— Почему? — Я почесал вчерашнюю шишку. — Видите ли, дело в том, что… — И, рухнув на четвереньки от игривого толчка в спину дорогого питомца, завертел головой, уворачиваясь от слюнявого языка Джона.

Миссис в шезлонге кивнула:

— Теперь вижу, в чем. Значит, вы и есть хозяин этого мужлана?

Я обиделся:

— Почему — мужлана?!

Женщина заливисто рассмеялась:

— Да потому что лезет все время! — Добавила: — И не только к Герде.

Ага, грань приличия задана. Тетя без особых комплексов. Я поднялся с четверенек и, отряхивая брюки, туманно пояснил:

— Уважает он вашего брата… то есть, сестру. На улице даже незнакомых целует. И идет вроде смирно, а чуть зазеваешься — прыг! скок! чмок! — И — замолчал. Потому что понятия не имел, о чем говорить дальше.

— Так-так… Выходит, вы и есть знаменитый прошлогодний ухажер нашей Риточки?

Я невольно оторопел:

— "Вашей"?!

Но женщина шаловливо погрозила мне украшенным перстнем пальчиком:

— А ну-ка не хамите! Сколько, вы полагаете, мне лет?

Я мысленно крякнул — гулять так гулять!

— Тридцать… четыре?

Она лучезарно улыбнулась:

— Льстец! — Капельку погрустнела: — Увы, уже тридцать восемь…

— Не может быть! — запротестовал я.

— И тем не менее. Но все уверяют, что выгляжу я неплохо.

— Все? — невинно уточнил я.

Снова заливистый хохоток:

— А вы остряк! Ну, пусть не все — но многие.

Я приблизился и, окинув ее по возможности нейтральным взглядом, признал:

— Пожалуй. — Придвинул стул. — Позволите? — Но тут же спохватился: — Простите, может, мне отвернуться, а вы… — И деликатно показал на грудь. Свою.

Она махнула рукой:

— Да ладно. Всё равно у меня здесь ничего нет, я так и пришла.

Я изумился:

— Где — "ничего нет"?! А-а-а, в смысле одежды. Ну, тогда конечно… Только вот боюсь, что если нагрянет Владимир Евгеньевич, ему это не очень понравится.

Женщина округлила глаза:

— Вовику?!

— "Вовику"?! — округлил свои и я, но сразу же врубился. — А-а, ну да, понятно…

— Что вы-что вы! — жаворонком щебетала меж тем она. — Вовик у меня совсем не ревнивый. Когда мы с ним пять лет назад поженились…

— Миль пардон! — не выдержал я. — Это вам, значит, было…

— Тридцать три, — поспешно сказала она. — А Вовику… — зарделась, — пятьдесят девять. Так вот, я сразу поставила ему условие — не ревновать. Слышите?

— Слышу, — кивнул я, думал про себя, что что-то явно не тянет "Вовик" на шестьдесят четыре, и не исключено, что одна из главных причин того (помимо больных почек) находится сейчас передо мной. А впрочем, еще не известно, как буду выглядеть я сам, when I" m sixty four1.

— …и заверяю вас, — продолжала она. — За все эти годы я не дала Вовику ни малейшего повода для ревности. Ни ма-лей-ше-го! — Это прозвучало торжественно и гордо. Очень торжественно и очень гордо.

— Ну ясное дело, — согласился я. — А как же иначе. Простите, а мать Риты…

Скорбь на красивом лице:

— Мать Риточки и Людмилы… — Пояснила: — Это старшая дочь Вовика, она живет в Москве.

— Да-да, — сказал я. — Кажется, там имеется еще и внучка?

Моя собеседница вновь расцвела:

— Конечно-конечно. Прекрасная, прекрасная девушка! Студентка, спортсменка…

— Комсомолка, красавица… — пробубнил я себе под нос.

— Что?

— Ничего-ничего! Продолжайте.

Она опять тяжко вздохнула:

— Так вот, мать девочек давно умерла. Риточка еще училась в школе. У бедняжки было слабое сердце…

(Небось Паук довел, вяло подумал я.)

— Господи! — воскликнула вдруг она таким драматическим голосом, что я подпрыгнул. — Господи, но мы же с вами до сих пор не познакомились! — А впрочем, — лукаво улыбнулась она, — ваше-то имя мне известно.

Я галантно привстал:

— Весьма польщен! — И оттолкнул подбежавшего в очередной раз поделиться какой-то своей собачьей радостью, возможно, новой победой над Гердой, Джона. — Весьма!

Она протянула руку, формально придерживая шарфик на груди.

— А меня зовут Татьяна Николаевна… То есть, Татьяна, — моментально поправилась она. — Но, разумеется, для своих — просто Таня.

— Очень приятно, — заверил я, думая про себя, что, невзирая на неоспоримую соблазнительность новой знакомой, до "Тани", пожалуй, все же лучше не добираться, остановившись в крайнем случае на "Татьяне", и задал, показывая на пистолет, вполне нейтральный вопрос: — А… это, извиняюсь, зачем?

Татьяна Николаевна пожала округлыми шоколадными плечиками:

— Господи, да бред, конечно, но Вовик настаивает, говорит, мало ли что.

(Так-так, значит, для Тани Николаевны образ и стиль жизни горячо любимого супруга отнюдь не секрет.)

— А стрелять-то умеете? — поинтересовался я.

Она важно кивнула:

— Ну разумеется! — Подумав, добавила: — Только очень плохо. Когда тренируюсь, все время попадаю не туда, куда надо. Понимаете?

Я хмыкнул:

— Понимаю. Слушайте, ну а почему бы Владимиру Евгеньевичу не приставить к вам охранника? Уж хоть на одного-то раскошелиться мог бы.

Татьяна Николаевна горько вздохнула:

— Да он приставлял. Были, были у меня охранники! Сначала один, потом другой, третий… А потом… — В девчоночьем голосе ее зазвучала неподдельная обида: — Потом он почему-то заявил, что хватит, лишних людей у него нет, привез эту собаку, дал мне пистолет и сказал, что обойдемся сигнализацией.

— Ясно, — посочувствовал я и осуждающе покачал головой: — Эх, да разве же на таких женщинах экономят!.. — И вдруг обмер: — Что? Что вы сказали?!

Она растерялась:

— А что я сказала?

— Сигнализация?!

— Ну да. Если при неотключенной сигнализации кто-то перелезет через забор или войдет в дом, то у Вовика запищит такая маленькая штучка… Она у него всегда с собой, в специальном карманчике… Ой, вы чего?!

Я схватился за шишку.

— Ничего. — И пояснил: — К сожалению, уважаемая, я и перелез, и вошел, так что штучка у Вовика давно пищит. — Вскочил на ноги. — Вставайте. Скорее! Господи, да скорее же!

Она медленно поднялась.

— Но почему?

Я скрипнул зубами.

— Нипочему! Дайте-ка завяжу вам эту косынку.

— Да зачем?.. О-о-о, слушайте, неужели вы думаете, что Вовик будет вас ко мне ревновать?!

Но я уже развернул ее к бассейну передом, к себе задом и отобрал псевдоплаток.

— Меня к вам, может, и не будет, а вот вас ко мне — не исключено. Стойте смирно! — Торопливо сложил платок в несколько раз, заметно уменьшив тем самым его оптическую проницаемость, и: — Пардон… — жестом фокусника накинул на торс. — Не жмёт?

Татьяна Николаевна помотала головой:

— Нет-нет, не жмёт, очень хорошо, большое спасибо.

— Это вам спасибо! — Я завязал концы на золотисто-коричневой мягкой спине на два крепких узла. — Фу-у, вроде успели…

Она весело рассмеялась:

— И правда успели!

Со стороны ворот раздался не слишком злобный, однако достаточно серьезный лай Джона. Я устало рухнул обратно на стул и утёр со лба трудовой пот:

— Успели…

Татьяна Николаевна тоже присела на краешек своего шезлонга, но тут же поморщилась:

— Ой, а вот так жмёт… — И жалобно проговорила: — Слушайте, а кто же потом мне это развяжет?

Я сделал каменную физиономию и потянулся за газетой.

— Вовик…

Глава шестнадцатая

Первыми возле бассейна появились быки Паука, однако, увидев меня, мирно и безмятежно читающего газету, а также сидящую напротив со стаканом в руке (я от спиртного, разумеется, отказался) хозяйку, нерешительно замерли и удивленно вылупились на нас.

И я отлично их понимал: парнишки прискакали по тревоге, готовые бомбить, стрелять, пулять, а тут нате — такая пастораль. Одного из этих троих я уже видел вчера в доме Маргариты, и, по-моему, именно он участвовал год назад в исторической передаче мне на здешней автостанции корзинки с будущим Джоном. Здоровенный ломовик, в огромной ручище которого двенадцатая "беретта" казалась детской игрушкой. Двух других лицезреть раньше счастья не имел: габариты этих были малость поскромнее, но тоже ничего, крепкие ребята.

Подняв голову от "Аргументов и фактов", я лучезарно улыбнулся всем троим и сказал:

— Привет.

Доброго ответа, естественно, не дождался, однако "ломовик", узнав меня, что-то буркнул и сунул "беретту" под полу просторного пиджака. Остальные последовали его примеру — в смысле не буркнули, а засунули то, что у них до этого было в руках, в карманы.

Четвертым и пятым (вернее, пятой) из кустов показались Джон с Гердой. Спасаясь от домогательств моего молодца, Герда подлетела хозяйке, Джон тоже, и Таня Николаевна замахала руками как мельница:

— Уйдите! Немедленно уйдите прочь, бессовестные!..

"Бессовестные" поскакали дальше, а я подумал, что, невзирая на некоторую экстравагантность и, по-видимому, хроническую простоту нрава, эта мадам мне, чёрт возьми, чем-то нравится, и при наличии свободного времени я мог бы даже конкретизировать — чем именно, однако… Однако времени-то и не было, потому что в этот миг на сцене появился шестой персонаж — сам Паук.

Первым делом он мрачно уставился на меня.

Я вежливо кивнул:

— Здрассьте.

Но Паук не ответил. Мне. Зато резко мотнул головой в сторону своих гвардейцев:

— Свободны!

Те оперативно удалились, и мы остались втроем на всем белом свете.

Я улыбнулся:

— Присаживайтесь, Владимир Евгеньевич. (А улыбнулся потому, что так и подмывало назвать старого таракана Вовиком.)

Паук сел. Посмотрел на супругу. Потом на меня. Потом опять на нее:

— Вы, гляжу, уже познакомились.

То был не вопрос, а констатация факта, однако, похоже, Татьяна Николаевна в подобных психологических нюансах не слишком рубила. Она тотчас же защебетала:

— Конечно-конечно, Вовик! А что, ты сердишься?! Ой, ну зря, дорогой, зря!.. И потом, ты же сам рассказывал мне про этого человека столько интересного. Помнишь?

Теперь я наградил "Вовика" трансцендентным взглядом, и он смутился.

— Ты не поняла, дорогая, я не о том… Просто… Просто ты могла хотя бы позвонить, что тревога ложная! (Ха! Я мысленно подкрутил прошлогодний ус — а ложная ли?)

Дорогая захлопала глазами как кукла:

— Ой, Вовик… Об этом я как-то и не подумала!

Паук с видимым усилием заставил себя улыбнуться:

— Ну ладно, ладно… Слушай, пойди распорядись насчет обеда, я проголодался как волк.

Татьяна Николаевна… (Да, решено: в присутствии мужа я даже мысленно буду звать ее Татьяна Николаевна, и никак иначе. Ну а в отсутствии?.. В отсутствии — поглядим.) Итак, Татьяна Николаевна растерялась еще сильнее:

— Обед?! Но Вовик, какой обед? Ведь Зина вернется только через час!

Паук поморщился:

— Ну хорошо, через час, так через час. Послушай, нам надо поговорить, а ты…

Она оскорбленно поджала губки.

— О-о-о! — Восстала во всей своей красе. — Мог бы сказать! — Холодно кивнула мне: — Извините.

— Пожалуйста-пожалуйста!

И торжественно и монументально прошествовала вдаль. Я невольно проводил ее взглядом насколько хватило радиуса действия шеи.

Паук тактично покашлял, и шея вернулась в исходную позицию. Потом Владимир Евгеньевич тяжеловато вздохнул:

— М-да-а… Такие вот дела…

Однако я протестующе рубанул рукой воздух:

— Слушайте, а вот этого не надо! Я всегда с пониманием отношусь к чужому горю… то есть, счастью, но не люблю, когда меня используют в качестве жилетки. Это ваша жена, вы с ней и возитесь. У меня же других забот полон рот, как, впрочем, и у вас тоже. Или я ошибаюсь?

Старик уронил голову:

— Да, конечно.

— Ну а коли "да, конечно"… — бросил газету на траву, — то давайте-ка быстренько обменяемся информацией и я побегу по делам. (Брехня, я до сих пор весьма смутно представлял, какие шаги предпринять дальше.) Что скажете?

Паук пожал худыми плечами:

— Да у меня, собственно, почти ничего. Где Рита… То есть, не Рита — все же ищут "какую-то" женщину, — так вот, где она, никто не знает. Ну а мои… м-м-м… коллеги озабочены собственной безопасностью и поднимают своих людей в ружье. Между прочим, в "Голубой поплавок" вам теперь не проникнуть даже на танке.

— Посмотрим, — дерзко заметил я.

Паук нахмурился:

— А нечего тут смотреть! Послушайте, Маргарита моя дочь, и вас я тоже прекрасно понимаю, но так нельзя. Да-да, нельзя! Даже в тех кругах, к которым мы с вами… э-э-э… принадлежим, существуют свои неписаные законы и пусть спорная, но мораль. Методы же, которыми собираетесь, — да нет, не собираетесь, а постоянно действуете вы, это даже не беспредел, а… а…

— Беспредел в квадрате? — предложил я.

Он зло засопел:

— Если не в кубе! И потом, чего вы добьетесь? Кучи новых трупов? Но ведь Рите это не поможет, потому что теперь и дураку ясно: человек, решивший завладеть "Чёрным Скорпионом", — не наш! Он залег на таком дне, с которого его не выцарапать ни вам, ни мне, ни моим… м-м-м…

— Коллегам?

Старик чуть ли не с отчаянием посмотрел мне в глаза:

— А ну вас!

Я похлопал его по плечу:

— Не переживайте так, Владимир Евгеньевич, не стоит. Зер гут, считайте, что ваше красноречие меня убедило. На чужом несчастье своего счастья не построишь, не рой другому яму, и так далее. Ладно, Владимир ибн Евгеньевич, можете передать своим коллегам, что ультиматум аннулирован, пусть спят спокойно и видят только добрые, розовые сны. А вот чего не передавайте, но имейте в виду сами: ежели кто из этой братии, случайно там, не случайно, попадется мне под ноги — уж не обессудьте: право на жизнь закреплено в главном законе страны, и коли кто из этих ребят нарушит в отношении меня Конституцию…

— Трепач! — Морщинистая шея Паука дёрнулась.

Я удрученно покачал головой:

— Ошибаетесь, милейший. Я не трепач, а философ. Можно даже сказать — обществовед и психолог…

— Психопат вы, а не психолог! — тявкнул старик. — Да-да! И вы и такие, как вы, куда опаснее для общества, чем я и подобные мне!

Я прищурился:

— Ну-ка-ну-ка, а позвольте полюбопытствовать, почему? — И заёрзал на плетёном стуле, устраиваясь поудобнее. Зато он аж привстал.

— Да потому, что вы ни с той, ни с другой стороны. Вы — отморозки, выродки! Вы сами за себя и против всех. Если вас задевает кто-нибудь из того или иного лагеря, вы начинаете крушить всё подряд… Впрочем, часто вы крушите и когда вас не задевают. Вы — болезнь! От вас нужно лечить!.. — И умолк.

Я вежливо осведомился:

— Это всё?

Он рыкнул:

— Мало?

— Да нет, — пожал я плечами, — в принципе, достаточно. — И знаете, я с вами почти согласен, хотя и с маленькой оговоркой. Понимаю, что вы увлеклись собственным ораторским искусством, но все ж таки возражу: м ы не трогаем тех, кто не трогает нас. И сие есть рецепт для всех: не задевайте нас, господа и товарищи.

— Но…

— Погодите! — Я почесал нос. — Куда-то нас с вами понесло, а? Нет-нет, я с удовольствием продолжу эту дискуссию, дражайший Владимир Евгеньевич, но позже, когда обстановка будет тому благоприятствовать и Маргарита Владимировна снова будет с нами. А сейчас я даже благодарен вам, потому как вы навели меня на некую конструктивную мысль.

— Неужели? — процедил он.

— Падлой буду. Только вам я о ней не скажу, покуда сам не проверю. Да, кстати, на всякий пожарный, вдруг возникнут легкие осложнения с властями предержащими… Мсье Мошкин как, служит? В добром здравии?

Старик усмехнулся:

— В добром. И служит. Чего ж не служить, он еще в прошлом году на повышение пошел, теперь — замначальника ГУВД, подполковник.

— Правда?! — обрадовался я. — Ну вот, я же ему говорил… Слушайте, а за что звезду получил-то?

Паук приподнял бровь.

— А сами не догадываетесь?

Я рассмеялся:

— Кажется, догадываюсь. Наверняка за выдающиеся успехи в борьбе с организованной преступностью, верно?

Владимир Евгеньевич, в отличие от меня, не смеялся.

— Верно.

— Молодец майор… то есть, подполковник! — Я испытующе зыркнул на Паука: — Ну и как в вашем милом городе в данный момент с этой самой организованной преступностью? Помаленьку возрождаете?

Он сухо подтвердил:

— Помаленьку. Вашими молитвами.

— Вот и прекрасно. — Я посмотрел на часы. — О, мне пора. — Поднялся со стула и окинул восхищенным оком бассейн и окрестности: — А красота тут у вас, Владимир Евгеньевич, ляпота! Собачку-то еще подержите?

Паук медленно кивнул:

— Подержу. Чай, не объест.

— Гран мерси! Ну, побегу, пока он где-то блудит. До встречи.

И сделал было шаг, но старик внезапно вскочил и вцепился своими сухими как таранка, но неожиданно сильными пальцами мне в плечо.

— Найди ее! Слышишь, найди!.. — непривычно бестолково и слезливо забормотал вдруг он. — Прошу! Христом-богом молю!..

Деликатно освободив свой бицепс от его ногтей, я натянуто улыбнулся:

— Какой базар, Владимир Евгеньевич! — Малость рисанулся: — Не менжуйте, всё будет пучком! — И дёрнул было к воротам.

Однако, пройдя несколько шагов, резко обернулся.

Паук смотрел мне вслед. Тонкие губы его слегка шевельнулись:

— Что?

Я помотал головой:

— Ничего. А впрочем… Слушайте, понятно, что вы сейчас на взводе, а потому не совсем в ладах с логикой. Вы назвали меня отморозком, хотя за минуту до этого причислили к одному с вами "кругу"… — Помолчал. — Так вот, никогда больше этого не делайте — имею в виду второе. Как любит выражаться некий мой хороший знакомый, волк и шакалы в одной стае не ходят.

— Значит, по-вашему, мы — шакалы?

— Естественно.

— А сами, разумеется, волк?

— Разумеется.

Взгляд Паука стал злым:

— И в чем же по большому счету, молодой человек, разница между шакалом и волком?

Я добродушно улыбнулся:

— А вы не знаете?

Губы его побелели.

— Допустим, не знаю…

— Господи! — всплеснул я руками. — Но это же элементарно! Шакалы жрут падаль, а волки — нет.

Он оскалился:

— Никогда?

Я улыбнулся еще добродушнее:

— Ну, во всяком случае — редко-редко. А в основном они эту падаль делают…

Глава семнадцатая

Я полулежал на диване в нижней гостиной дома Маргариты и, тупо уставившись в потолок, занимался кроме этого еще и тем, что периодически дёргал себя за нос, точно данное физическое упражнение могло стимулировать умственную активность.

Увы — тщетно. Эта самая активность вот уже довольно продолжительное время пребывала, как любил изысканно выражаться один мой знакомый бывший главный редактор, "на нулю". И боюсь, на нем же ("нулю") ей предстояло пребывать еще долго-долго.

Нет, я не казался себе совсем уж безнадежным болваном, да и кое-какая информация к размышлению с момента расставания с батюшкой-Пауком появилась, но информация эта мне очень и очень не нравилась. К немедленным решительным действиям она вроде бы и звала, но в то же самое время не шибко-то на них и вдохновляла.

Туманно?

Пожалуй. Хотя ежели бы на вас лично вывалить весь туман, коим была заполнена в тот вечер моя бедная голова, то где бы тогда вас искать?

А еще, для сведения: вернувшись два часа назад в дом Маргариты с помощью верных отмычек, я сделал два же телефонных звонка — один в столицу-матушку, а другой не в столицу. И потому теперь мысленно гипнотизировал телефон, точно надеясь, что он отзовется и выдаст свои ответы на мои вопросы, хотя и вроде бы здраво понимал, что так скоро только кошки родятся.

Вообще-то я далеко не сразу решил, что ночевать сегодня буду именно здесь. Но потом все же решил. Правда, в этом доме и его окрестностях, как намекал Владимир Евгеньевич Каракуртов, меня могла поджидать опасность, но тут уж извините и подвиньтесь — прекрасно знал, куда ехал, и еще прекраснее, куда шел.

Чёрт, а куда же Маргарита подевала гитару — хоть пошкрябал бы какие-нибудь страданья от тоски! Но на старом месте ее не было, в тех помещениях, которые остались незаперты, тоже, а заниматься пошлым взломом ради возможности пять минут понасиловать инструмент — до этого, слава богу, я еще не докатился…

Неожиданно я громко чихнул.

А потом — не громко, выругался. Гадство, не хватало еще подцепить простуду. Представьте-ка себе неуловимого мстителя, грозу полуночи и негодяев, который крадется во мраке как тигр, как Бэтмен, как Зорро, чтобы спасти Прекрасную Даму или прикабанить мерзавца, и вдруг заботливо предупреждает врага о своем приближении яростным чихом!

А какой хороший, тихий вечер, и как приятно было бы провести его на этом диване вдвоем с…

С…

Гм, слушайте, а с кем? С кем мне было бы его наиболее приятно на этом диване провести?

Натали?

Нет, Натали далеко. Прости, родная, прости, но ты — далеко, и посему…

А кто близко?

Возможно, Маргарита, но где и она, Маргарита? Где ты, дорогая и незабываемая? Наверное, я предпочел бы тебя остальным, но… "Тебе, я знаю, всё равно…"1 От всей души надеюсь, что с тобой всё в порядке, и поверь: эти твари сполна заплатят за свои фокусы. Обещаю, что они подавятся этим проклятым алмазом, а скорее, собственными зубами! Да-да, зубами скорее.

Лариса?

Ах, жарко-инеистая ведьма Лариса! Огненная Саламандра и Снежная Королева в одном лице. Хотя тебя я вчера уже… видел. Да и не только вчера, а еще и сегодня утром. Нет-нет, это я вовсе не к тому, что ты мне уже надоела, упаси господь!..

А еще я видел сегодня Татьяну Николаевну Паукову. Тоже хорошая тетя, хотя и в преддверии некой эстетической грани. Но ей до этой грани еще пилить и пилить, а Вовик уже старенький. Правда, башку за нескромные поползновения на тебя (гм, двусмыслица какая-то) отшибить может любому. Бедная Таня! Шаг влево, шаг вправо…

Малость распалённый, я соскочил с предательского дивана и забегал по комнате. Всё, всё, довольно дурных безнравственных грёз! Мне и одному хорошо, тем более что я занят исключительно важным делом, от исхода которого, возможно, зависит жизнь одной из вас, милые дамы… А возможно, и не одной — чем чёрт не шутит, пока начальник спит. И ведь, похоже, занятная, оч-чень занятная комбинация складывается, но лучше бы вам, прекрасные и удивительные, в конечном итоге оказаться от нее в стороне…

Неожиданно мысли потекли в ином направлении, хотя в принципе песня была старая — опять! Опять река жизни несет меня в море дерьма…

И вдруг…

И вдруг зазвонил декоративный телефон.

— Кто говорит? — гаркнул я, срывая с рычагов трубку.

— Слон! — И: — Хи-хи-хи! — на том конце длинного-предлинного провода.

Я поморщился — не того ждал звонка, не того. Но взял себя в руки.

— Синьора, вы, кажется, слегка ошиблись номерком. — И чихнул.

Снова достаточно идиотский смех в трубке. А после смеха:

— У вас грипп?

Я малость поскрипел зубами.

— Увы, девушка, не грипп, а просто сопли до колен. Нет-нет, я понимаю, вы хотели сделать мне приятное и потому заговорили о гриппе. Ведь грипп, как выразился кто-то из великих, это не чепуха какая-нибудь, грипп — это серьезно, а иной раз даже и смертельно опасно для жизни, как, к примеру, триппер или бубонная чума. Ежели человеку сказать, что у него грипп, — это сразу возвысит его в собственных глазах, а также глазах окружающих, поскольку грипп — не сопли какие-то. Огромное вам спасибо! Сейчас продолжу, вот только утрусь…

Некоторое время в трубке потрясенно молчали.

Потом еще потрясеннее прошептали:

— Извините, должно быть, и в самом деле ошиблась…

Я опять хлюпнул носом.

— Должно быть. Но всё равно — доброй вам ночи!

Брякнув свою трубку на рычаг, я подумал, что голосок-то знакомый, хотя с этой леди я общался по телефону первый раз в жизни. Интересно, а последний ли?

И не минуло минуты, как аппарат затрезвонил вновь.

— Да? — Уже совершенно иным, не сопливым тоном и тембром.

— Господи! Наконец-то вы!..

— Да, я. А вы надеялись застать здесь кого-то другого? — В голосе благородная печаль утомлённого солнцем и жизнью слабеющего светского льва.

— Нет-нет! — А вот ее голос почему-то звучал как у человека запыхавшегося или бегающего с трубкой по комнате. Или — у человека испуганного. — Нет, не надеялась. Просто минуту назад я нарвалась на какого-то придурка, который принялся рассказывать мне про свои… сопли. Извините!

Я снисходительно улыбнулся:

— Ничего страшного. Наверное, сбой на АТС.

Она вздохнула с облегчением:

— Да, наверное… — И вновь с некоторым аффектом: — О, это просто счастье! Я, глупая, почти и не мечтала услышать вас!

Я насторожился:

— Это почему же?

Новый вздох:

— Почему?.. Должно быть, потому, что в нашей сегодняшней, полной таких ужасных контрастов и противоречий, жесткой, а порою даже жестокой — да-да, именно жестокой! — жизни так непросто найти человека — доброго, порядочного, бескорыстного человека, способного тебя понять и помочь. Помочь в трудную, критическую, трагическую минуту…

— Эй, погодите-ка! — озадаченно пробормотал я, но она не слушала.

— …и не просто помочь, а подставить широкое, крепкое мужское начало или хотя бы плечо и по-настоящему поддержать… А как нужна! О, если б только кто-нибудь, хоть кто-нибудь из вас, бессердечных и бесчувственных негодяев, развратников и подлецов…

Я бросил трубку. Усмехнулся и закурил. Потом сам набрал номер:

— Бонжур. Ради бога, извините за сопли.

В ответ — мелодичный серебристый смех:

— Ничего! Будете в следующий раз знать, как положено беседовать с дамой.

— Буду! — торжественно пообещал я. — Честное пионерское, буду! Скажите, а вы всё это сами придумали?

Вновь смех:

— Ну что вы! Разве бы я сумела. Открыла книжку и…

Я покачал головой:

— А что за книжка-то?

— Не знаю, кажется, про кошмарную любовь. Название посмотреть?

— Не надо! — испугался я. — Один — один. Но погодите, а как вы узнали, что я здесь?

— Да позвонила наобум. Вдруг, думаю, он там?

— Он там, — подтвердил я. — Но зачем вы позвонили? Вопрос, конечно, бестактный…

Кокетливый вздох:

— Что уж с вами, бестактным, поделать. Просто подумала, что для вас это может быть интересно…

Я навострил уши.

— "Это"?! Что — "это", Татьяна Николаевна? Если можно, без загадок. Дело в том, что я жду один очень важный звонок.

Жена Паука усмехнулась:

— А я благодарности. Ну хорошо-хорошо. Полчаса назад Вовику позвонили. Я была неподалеку и… В общем, сам он больше слушал, иногда мычал, но я поняла, что речь шла о чём-то важном.

— Но о чё-ом?! — взревел я.

— Вот-вот, — уже гораздо холоднее произнесла она. — Примерно такие звуки издавал и Вовик.

— А дальше? Татьяна Николаевна, что конкретно говорил ваш муж?

Она фыркнула:

— Да конкретно и ничего. Понимаете — ни-че-го! А когда бросил трубку, то сразу же побежал за Вадиком.

— Каким еще Вадиком?!

— Господи, да дежурным же! Сегодня Вадик дежурный. — Похоже, эта спелая матрона дивилась моей бестолковости.

— Ну а потом?! Потом? — подталкивал я.

— А потом — всё! — отрубила она. — Выгнали из гаража джип, и Вовик с Вадиком куда-то уехали, а я здесь одна, одна на всем белом свете. Ну а спасибо-то где?

— Большое спасибо! — спохватился я.

Она вздохнула:

— Большое пожалуйста. Но учтите, что эту вашу благодарность я расцениваю лишь как аванс.

— Замётано, — подтвердил я. — Именно так и расценивайте. — А она томно прощебетала:

— Ну ладно уж, ждите своего звонка. Спокойной вам ночи!

— И вам наипреспокойнейшей! — залился было соловьем я, но в ухе уже звучало тоненькое "пи-пи-пи".

Я покачал головой. М-да-а, судя по всему, вы, Татьяна Николаевна, далеко не такая дура, какой кажетесь поначалу…

Да судя по всему, вы, Татьяна Николаевна, вообще далеко не дура.

Глава восемнадцатая

И я наконец дождался!

Дождался того самого звонка, который мне был нужен.

Тигриными прыжками прискакав из кухни и не успев еще как следует прожевать то, чем только что набил там рот, я схватил трубку и промычал:

— Аоыхмло!

— Чего?.. — Собеседник явно был озадачен.

Тьфу! Я судорожными толчками, как анаконда, сглотнул и уже почти по-человечески повторил:

— Алло!

— Это я, — сообщил он.

Я кивнул:

— Ага. Ну?

— О" кей, внимай. В Москве ее нет.

Я удивился:

— Что значит — нет?! А была?

— Была. Но с полгода назад уехала.

— Погоди, а муж?

Теперь, похоже, удивился он.

— Какой муж?

— Что значит — какой? — рассердился я. — У нее мог быть муж.

— Отвали. Про мужа мне не известно. И соседям тоже…

Я перебил:

— Э, да ты чё, опрашивал соседей?

— А хрена ж? — хмыкнул он. — Раздобыть адрес — вот была проблема. А смотаться туда-сюда — фигня. (Вообще-то он сказал не "фигня".)

Я покачал головой:

— Ну, ты даешь. Ладно, и что соседи?

Трубка попросила:

— Подожди, закурю… Ага, есть. Так вот, ни о каком муже соседи не знают. Правда, в этой квартире она жила последние два года, а где до того…

— Где до того, наверное, не важно, — сказал я. — А дочь-то? Хоть дочь у нее, надеюсь, была?

— Дочь была, не дёргайся.

— И не собираюсь! Сколько лет?

— Восемнадцать-девятнадцать. Короче, около двадцати.

— Опиши, — потребовал я.

— Офонарел? — рыкнул он. — Я завалил к соседям как троюродный брат хозяйки. Приехал, говорю, с Дальнего Востока, сестру и племянницу повидать, а никто не открывает. Не, ну спросил, конечно, как живут, как Лиза… Ты же сказал, девчонку Лизой зовут?

— Лизой, — буркнул я. — А то, что студентка и спортсменка, доложили?

— Доложили. Хорошенькая, говорят, прямо куколка. И стройненькая, и красивенькая, и волосики светленькие, длинные-длинные…

— Э-э-э, ты чё! С печки упал?

Он рассмеялся:

— Да это ж я бабки соседской слова повторяю. Ну, в общем-то, и всё… Ах да, чуть не забыл, квартиру не сдали, стоит закрытая, соседи присматривают, за это им заплатили. Вот теперь всё.

— А куда уехали, соседи не знают?

— Не знают.

— А ты?

— И я тоже.

— А не узнаешь?

Он помолчал. Потом вежливо поинтересовался:

— А пятки тебе по телефону не почесать? (Вообще-то он сказал не "пятки".)

Я улыбнулся:

— По телефону не стоит. Лучше как-нибудь при личной встрече.

Он шепотом обматерил меня, но от таких мелочей я не тушуюсь.

— Не, в натуре. Ну что тебе стоит завернуть в институт и снова с понтом дядюшка с Камчатки разнюхать, куда переехала племянница? Навряд ли она бросила учебу совсем. Может, взяла академ или перевелась на заочное? В деканате должны знать…

Приблизительно с полминуты я внимал тишине вечности. Наконец собеседник неохотно проворчал:

— Ладно, побирушка. Ладно, узнаю, хрен с тобой. (Вообще-то он сказал не "хрен".)

— Зашибись! — повеселел я. — И фотографию заодно достань, а я завтра позвоню.

По-моему, он едва ли не плюнул в трубку или же плюнул едва ли не в трубку, я точно не понял.

— Тормозни, змей! У меня что, своих дел нет?

Я не настаивал.

— Как скажешь. Тогда — послезавтра? Но время-то поджимает.

— Репей, — устало вздохнул он. — Ладно, давай завтра в это же время.

— Давай-давай, — радостно пропел я. — Приказ начальника — закон для подчиненных! Ну всё? Пока!

Однако он, похоже, прощаться не спешил. Он еще помолчал-помолчал, а потом вдруг ляпнул такое, что у меня едва ли не все волосы встали дыбом.

— Слышь? — тихо сказал он. — А ты, часом, там не сокровища ищешь?

У меня отвалилась сначала нижняя, а потом и верхняя челюсть.

— Чево-о-о?!

— Ничего! — отрезал он. — Мне-то лапшу не вешай. К тому же… — И басом: — "Ты же знаешь, Доцент, что я завязал?"

— "Ну, знаю…" — робко пробормотал я.

— "А я говорил, что если придешь — с лестницы спущу?"

Решив подыграть еще малость, я в то же время лихорадочно пытался собрать совершенно разбежавшиеся по сторонам мысли в кучку.

— "Н-ну-у, говорил…" Послушай, но с чего ты взял?..

— Ни с чего! — огрызнулся он. — Я, по-твоему, кто? Дурачок безмозглый? Прошлым летом замочили Серого, так?

— Ну-у, так.

— И почти сразу же — Бригадира. Да?

— Ну-у, да.

— А кто из наших полмесяца на югах ошивался?

— Ну-у, я…

— "Ну-у, я"! — передразнил он.

Я вспотел.

— Но погоди, при чем здесь…

Он усмехнулся:

— Слышь, мне эти ваши взаимозачеты по барабану, и я молчу как рыба, хотя и как только услышал, всё просек.

— Но…

— Но коли ты там опять ползаешь, выходит, с этой пакостью еще не утряслось?

Я наконец вроде бы взял себя в руки и даже деланно рассмеялся:

— Да с какой пакостью?

Он помрачнел:

— Ладно, хочешь играться дальше — играйся. Камни эти и тебя до добра не доведут. Найдется и на тебя проруха. Помнишь — "не говори, что умён, не говори, что силён"? А я ведь знаю…

— Хорэ! — взбеленился я. — Тоже мне, нашлась совесть нации! Знаешь — и знай! А заодно покрепче держи язык за зубами!

— Да я-то держу, — хмыкнул он. — А вот тебе, мальчик, от всей души советую валить оттуда, и чем скорее, тем лучше. Ты вроде кретином никогда не был. Понимаешь, эти побрякушки…

— Да какие побрякушки-то?! — рявкнул я. — Ну ходили слухи о каком-то алмазе, и что? Да гадом буду, не нужен он мне! Н е н у ж е н!!!

Он помолчал. Потом вздохнул:

— Ты там стоишь или сидишь? Ежели стоишь, присядь. У Серого было… три, слышишь — т р и алмаза. Всё. Больше ни хрена не скажу. Спокойной ночи, малыш.

У меня зарябило в глазах.

— Ч-что-о?!

— То, — кротко пояснил он.

Я был как в столбняке.

— Но откуда… Откуда?!

— От верблюда! — оскалился он. — А-а, чёрт с тобой, а то не угомонишься. Помнишь, мы тогда, в последний раз, впятером улетали: Бригадир, Серый, Кузнец, Кот и я, а ты в госпитале остался? Мы с Котом и Кузнецом придремали в вертолете, а я стал просыпаться — слышу, эти двое, Серый и Бригадир, базарят шепотом… Я как врубился, о чем базар, чуть не вскочил, да вовремя спохватился: они ж оба шальные были, не тебе рассказывать. Пришибли бы как пить дать. Я и прикинулся, что дрыхну дальше, а уж на подлёте они сами нас растолкали. Никому об этом не говорил, тебе первому. А базар у них шел за три камня. Один в перстне, другой на рукоятке кинжала, а третий — вроде на застежке или пряжке. И у всех внутри хрень какая-то, в форме насекомого, что ли. Теперь понял?

— Понял… — потрясенно пробормотал я.

— Ну а коли понял, так вали оттуда, — повторил он, но я отчаянно замотал головой:

— Не могу! Не могу… Думаешь, я из-за этих проклятых алмазов сюда примчался? Кто-то вызвал липовой телеграммой и… В общем, вдова Серого пропала. Похоже, меня собираются ловить на нее, как на живца… — И умолк.

Когда пауза затянулась до неприличия, он неожиданно спросил:

— Думаешь, предложу помощь? Не надейся. Не предложу. Пошли вы все… — И сказал, куда именно.

— Ладно, — вздохнул я. — Пойдем. Но хоть то, о чем договаривались, сделаешь?

Он выругался еще раз.

— Про девку, так и быть, разузнаю. А потом — и близко не подходи!

— Не подойду, — пообещал я. — Только про фотографию не забудь. Слушай, а как насчет бесплатной консультации? Меня тут кто-то, кажись, хочет очень нехило подставить. Через час после приезда при мне убивают девушку, а вскоре втягивают в драку и тут же появляются менты. С этим-то что делать?

Он невесело усмехнулся:

— С этим ты, сынок, ничего не поделаешь. Рано или поздно, а прищучат — хоть на том, что плюнешь мимо урны или улицу на красный свет перейдешь. Да даже — на зеленый. Ты сейчас где?

— В смысле?

— Ну, хата, где сидишь, — это что: квартира или частный дом?

— Частный, — вздохнул я. — Дом.

— Погано, — в тон отозвался он. — Небось и двор имеется?

— И сад. Даже не сад, а почти целый лес.

— Погано вдвойне… — Он вроде опять закурил. — Тебя, по всему, стараются подвести под мокруху либо тяжкие телесные, усекаешь?

— Давно усёк!

Он гоготнул как стебанутый:

— Ну а коли усёк, то какого ж рожна? Прикидывай сам, кто там хочет тебя под мусоров подложить, а после держать на крюке и помаленьку раскалывать, раскалывать… Кандидатуры подходящие есть?

Я издал губами неприличный звук.

— Более чем достаточно.

— Ну вот с этого и танцуй. А на ближайшие несколько часов… Во первых строках прочеши двор и сад — нет ли уже где под кустом жмура. А во-вторых, если еще нет, то не исключено — будет, и поближе к рассвету. Но самое умное, конечно, — слинять. Тебя же наверняка пасут?

— Ну, в определенном смысле попасывают.

— Во-во. Так что бери задницу в горсть — и мелкими скачками. Уж на ночь найдешь, где приткнуться. Или же… — И тут я услышал чей-то отдаленный голос и его ответ: — Иду, дорогая, иду! — И — снова мне: — Ну, всё, до завтра… Да, чуть похвастаться не забыл. Я недавно докторскую защитил!

— Иди ты!

— Сукой буду!

— Клёво! — восхитился я. — А тема какая?

— Ну, типа Насир-и-Хосров и исмаилиты, а также религиозно-политическая борьба в Багдаде при Сельджуках и Буидах в десятом-двенадцатом веках.

— Замечательно, — вздохнул я. — Ладно, Профессор, с тебя причитается.

Он тоже вздохнул:

— Это как положено, ты только сперва унеси оттуда свой драгоценный зад в целости и сохранности.

— Намек не понял, — зловеще проскрежетал я. — Ладно, док, вали к своей докторше.

— Валю-валю, — сказал он. — А тебе последний совет. Коли все же останешься на этой хате, не забывай, что музыка — великая сила. Нет, любое искусство вообще — тоже, но особливо музыка.

— Эй-эй! — Я почесал свободной рукой затылок. Поморщился: — Что ты несешь, олух! Какая музыка?!

— Господи, — презрительно процедил он. — Да любая, тупица. Лю-ба-я! Лишь бы погромче. Всё, осёл, не взыщи, удаляюсь.

И удалился.

Глава девятнадцатая

Внемля мудрому совету Профессора, я облазил вдоль и поперек все свои временные владения. Поскольку в целях конспирации ни свет во дворе не включил, ни фонарика не взял, то чуть не свернул себе шею, едва не рухнув в новую яму за гаражом, и только чудом не поцарапал рожу в колючих кустах.

Но нет, пока вроде никого и ничего. Ни живых, ни мертвых. Похоже, действительно, ежели что и произойдет, то попозже, часика в два, в три, а сейчас еще и одиннадцати не набежало, детское время.

Тем не менее, вернувшись в дом, я выключил везде свет и уселся как красна девица возле полураспахнутого в ночь окна гостиной. Положил на подоконник трофейный "ТТ" и, подперев щеку, принялся в который раз прибрасывать в уме, что же все же у нас же теперь вырисовывается.

Повторяться не буду, замечу лишь, что сейчас меня сильно заинтриговали две вещи: "новости от Профессора" и поспешный отъезд из своей паутины Паука. Кто ему звонил? О чем шла речь? Куда его понесло?

В принципе, если верить словам Татьяны (заочно можно без Николаевны), вздёрнуть старика до такой степени могло лишь одно: какое-либо сообщение от Маргариты или о Маргарите. Эх, жалко, что я не знаю номера его сотового телефона, только домашний! И ведь наверняка же носится сейчас где-нибудь, чёртов хрыч, воображая, что делает доброе дело, спасает дочь, а сам, как пить дать, наломает сдуру дров да в придачу…

Но стоп, погодите, а чего это я рассвистелся? Я ведь не знаю того, что, возможно, известно теперь ему. Но почему он не стал искать меня? Или считает делом чести спасти дочь самому, без помощи "заезжего франта"? Массаракш!..

Однако, между прочим, и сам я пребывал сейчас в состоянии не менее вздрюченном. И вздрючили меня, конечно же, слова Профессора о том, что "Чёрных Скорпионов" было три. Чего-чего, но подобного поворота я совершенно не ожидал… И что, все были у Серого до самой его смерти? А почему тогда он вшил под кожу только один камень? Алмазы относительно небольшие, вполне мог бы с помощью покойного Виктора Ивановича засадить куда-нибудь себе в задницу и все три.

Три…

Но бляха-муха, откуда — т р и?..

Мысли скакнули к книге, которую давала мне Маргарита год назад. Что там было? Дай бог памяти… Индия — Мохенджо-Даро… Египет… Птолемей и Селевк… Крестоносцы… Снова Индия — маратхские войны… Афганистан…

И я помню, отлично помню, что по крайней мере с Птолемея речь шла об о д н о м камне… Да-да, одном, но вот единственном ли? Одном ли и том же?

Я слегка покрылся мурашками. В книге был описан только тот камень, который попался на глаза британскому консулу в Кабуле, — "двойная роза", вытянутая под "бриолетту", пятьдесят — пятьдесят пять каратов, ну и чего-то там еще. Это камень из перстня, оправу которого я нашел в гитаре и оставил на память Маргарите, тут никакого сомнения. Как выглядят другие два? Понятия не имею. За истекшие века они могли побывать в руках любого восточного либо европейского ювелира и приобрести какую угодно форму. Но, впрочем, европейского навряд ли. Тогда алмазы скорее всего так бы и осели в Европе, а не оказались в Афганистане. Хотя кто знает… Вспомните "Лунный камень" Коллинза. История пусть и достаточно романтическая и маловероятная, но чего только на свете не случается. Может, и эти "Скорпионы" здорово попутешествовали за минувшие тысячелетия…

Чёрт, но неужели же все три были у Серого?

И ни одного — у Бригадира?

Странно…

Хотя не исключено, что и не так уж это странно. Если их нашел (в смысле — добыл; как именно — не знаю и знать не желаю) Серый, то, похоже, делиться он ни с кем не собирался. Но про бриллианты пронюхал Бригадир, и…

И год назад произошло то, что произошло. Слушайте, а как долго Бригадир ждал! Вообще-то долготерпение не числилось в арсенале добродетелей нашего бывшего… художественного руководителя, однако все же он ждал. Много лет…

А почему?

Серый водил его за нос? Обещал взять в долю, но тянул, тянул и… И тогда терпение Бригадира наконец лопнуло?

Я вздохнул. Теперь об этих деталях оставалось только гадать. На кофейной гуще. Или на моче любимой девушки. Тьфу, пардон!.. Но с другой стороны — оно мне надо? Не надо. А что надо? Думать, как вытащить Маргариту, потом придумать, потом — вытащить, а потом — бечь отсюда со всей только возможной и невозможной скоростью.

Отойдя в глубь комнаты, я нащупал на журнальном столике сигареты и зажигалку. Сунул сигарету в рот, прикурил, и тут…

Нет, положительно нынешний вечер (вернее, уже ночь) проходил под знаком полного телефонного права. Гадский аппарат зазвонил вновь.

Я опустился на стул и взял трубку:

— Да?

— Это я, здравствуй, — приглушенно сообщила трубка.

Я якобы удивился:

— Здравствуй… А кто — "я"? — хотя, разумеется, сразу узнал этот голос. Кажется, я сравнивал уже его с шелестом степной травы на ветру? Ага, кажется, сравнивал.

Похоже, она была озадачена.

— Ты… ты меня не узнал?!

И, похоже, оскорблена, а посему я моментально сменил тактику, а заодно и тон, и ласково рассмеялся:

— Конечно, узнал! Просто решил пошутить. Кукую тут, понимаешь, в одиночестве, вдруг звонок — ну и дай, думаю, пошучу…

— Не шути больше так, — негромко, но напряженно попросила Лариса. — Я таких шуток не люблю.

— Больше не буду, — торжественно поклялся я. — Но что стряслось, милая? Ты вроде чем-то взволнована. Надеюсь, всё в порядке?

Она усмехнулась:

— Лично у меня — да. А вот… Послушай, ты можешь приехать?

— Да без проблем, — кивнул я. — Утром заскочу.

Лариса отрезала:

— До утра слишком долго. Приезжай прямо сейчас.

Я покачал головой:

— Прости мерзавца, но сейчас никак не могу. — И бессовестно соврал: — В связи с некоторыми обстоятельствами мне нужно быть здесь в течение всей ночи. А не скажешь, что произошло-то?

— Нет. — Голос ее стал ледяным-ледяным. — Только не по телефону.

(Твою мать, неужто действительно случилось нечто из ряда вон выходящее? Такая баба, как Лариса, навряд ли бросится звонить просто так, из блажи, или, как выражается один мой знакомый, "на момент припору". Простите.)

— Слушай, — сделал последнюю попытку я. — Ну давай все же подождем до завтра.

Но она отрубила как топором:

— Не подождем! — Помолчала. — Хорошо, если ты не можешь, сама приеду. Согласен?

Я ненадолго задумался. Что Лариса возбуждена и не в своей тарелке — факт. Значит, и впрямь приключилось что-то неординарное и мне лучше поскорее узнать, что именно. Но с другой стороны…

С другой стороны — приглашать ночью в дом одной женщины, с которой ты вдобавок когда-то спал, женщину вторую, с которой ты, собака, спал совсем недавно, да еще и подругу первой…

Гм, скользкая, очень скользкая ситуация… А ну как возьмет да нагрянет вдруг Маргарита, а мы тут с ее подружкой огонь, извиняюсь, трением добываем! Ведь удержаться, как, хотя и по несколько иному поводу, утверждает реклама, невозможно. Или — почти невозможно.

Да к тому же следовало еще постоянно держать ушки на макушке. Ежели Профессор прав (а прав он обычно в девяноста девяти случаях из ста), то мне скоро предстоит встречать непрошеных гостей, и присутствие посторонего, тем более посторонней…

— Ты уснул? — Суровый голос Ларисы прервал мои размышления.

— Нет-нет! — пробормотал я. — Ну ладно, если настаиваешь…

— Запомни, я ни на чем не настаиваю, — холодно процедила она (вылитая Снежная Королева!). — И нужно это тебе, а не мне. Не знаю, какую кашу ты уже заварил, но оказалось, что теперь и меня…

— Всё! — перебил я ее. — Всё, ни слова больше! Вызывай такси, только не надо подруливать к самому дому, я встречу на дороге, ясно?

— Ясно. — Лариса положила трубку, а я закурил новую сигарету и, поднеся к руке огонек зажигалки, посмотрел на часы. Одеться или там переодеться, вызвать мотор, доехать — как минимум полчаса у меня есть.

Я послонялся по дому, дёргая попутно ручки дверей. Кхе-кхе, как раз спаленки-то и на запоре. Маргарита, ох, точно чуяла…

Наконец я вышел во двор, однако не воспользовался как люди калиткой, а, дойдя до конца сада, перемахнул через забор и потопал по обочине дороги в направлении города. Никого не встретил — слава богу, место тут тихое.

Остановившись метров через двести, я прислонился к электрическому столбу и в который уже раз закурил. И вдруг за углом послышался шум двигателя машины и на дорогу упал желтоватый свет фар. Я отлепился от столба и, увидев средней потертости "Опель", ступил на асфальт и махнул рукой.

Проехав еще несколько метров, "Опель" резко затормозил. Из него вышла женщина. Она? Она.

Лариса приблизилась и отработанным хватом взяла меня под руку. Бездонные глаза ее сверкали при свете звезд и луны, черные волосы рассыпались по плечам, а пальцы были очень и очень цепкими.

Не говоря ни слова, мы пошли обратно к дому Маргариты, однако едва лишь начался забор, я остановился:

— Погоди. — Кивнул на темные деревья сада: — Пожалуй, будет лучше, если мы проникнем в дом не с парадного подъезда.

Лариса возмутилась:

— Лезть через забор? Мне?!

— И мне, — успокоил я, озираясь как вор на ярмарке. "Опель" укатил, больше ни машин, ни людей.

Лариса фыркнула:

— Ты рехнулся!

Я возразил:

— Ни капли. Просто так будет спокойнее. А если сомневаешься в крепости забора, то не волнуйся, выдержит. Давай подсажу.

Она посмотрела на меня с невыразимым презрением:

— Ладно, подсаживатель… — И коротко приказала: — Отвернись.

— Зачем? — удивился я.

— Затем! — Сунула мне сумочку. — Затем, что юбка мешает.

— Факт, мешает. А ты задери.

— Сейчас задеру. Как только отвернешься.

— Господи, — вздохнул я. — Хоть убей, не пойму, — зачем?

— На всякий случай, чтоб не ослеп.

Я успокоил:

— Не бойся, не ослепну. Подумаешь, не видал я, что ли, женских ног!

— Там будут не только ноги, а и все остальное. Кругом! — скомандовала Лариса.

— Подумаешь, не видал я, что ли, всего остального… — ворчал я себе под нос, поворачиваясь спиной к забору.

Ее голос донесся уже из сада:

— Что ты сказал?

— Ничего не сказал, — перестраховался я. — Тепло, говорю, у вас, прямо настоящее лето. А вот у нас еще прохладно.

— Можешь обернуться, опасность миновала.

Через пять секунд я снова стоял рядом с ней. Взял за руку:

— Идем. — И повел мимо кустов и деревьев. Когда вошли в дом, предупредил: — Свет не включай.

— Это почему?

— По кочану. Не волнуйся, не заблудимся.

Когда мы разместились в гостиной — Лариса на диване, а я снова на посту у окна, — то некоторое время оба молчали. Впрочем, я-то не просто молчал — я вслушивался и всматривался в ночь.

Лариса шевельнулась:

— Может, выпьем чего-нибудь?

Я оторвался от окна:

— Знаешь, где бар? Налей, пожалуйста, сама.

Она встала, и лунный свет точно окутал ее серебристым плащом.

— А тебе что налить?

— Ничего. На работе не употребляю.

Легкий смешок:

— Вообще-то у всех нормальных людей рабочий день давно закончился.

Я горестно развел руками:

— У нормальных — возможно. Только не у меня. Считай, что это ночная смена. Но я с удовольствием с тобой выпью…

— Когда?

— Перед отъездом.

— А когда ты уедешь?

Я дёрнул плечом:

— Скоро. Как только найду Маргариту. Да ты иди и пей… Ой, извини, ну, выпивай, что ли?

Однако Лариса снова села и опять будто растворилась в темноте.

— Да нет, спасибо, без компании что-то не хочется. Я все-таки не алкоголичка какая-нибудь!

— А вот это ты зря, — возразил я. — Я, к примеру, вроде бы тоже не алкоголик какой-нибудь, но если захочу, могу и без компании. Только, конечно, когда не мешают привходящие обстоятельства.

Кажется, она усмехнулась.

— А в данный момент мешают?

— В данный — мешают, — подтвердил я и напомнил: — Послушай, ты ведь, наверное, приехала не только для того, чтобы скрасить своим великолепным присутствием мой унылый ночной дозор?

— Наверное, не только, — согласилась она. — А можно назойливой даме поинтересоваться, кого это ты с таким упорством и конспирацией караулишь?

Я кивнул:

— Конечно, можно. Барсука.

— Кого?!

— Барсука. Понимаешь, где-то на участке завелся барсук, и Владимир Евгеньевич попросил меня поймать его для своей маленькой женушки. Говорит, что та балдеет от всяческой живности.

— Ага… — протянула Лариса. — Понимаю. Конечно, понимаю… А ты, пострел, значит, успел и с ней познакомиться?

Я не стал отрицать.

— Успел.

— Ну и как?

— Что — ну и как? — прикинулся дурачком я. — Симпатичная женщина, и тоже как банный лист: поймайте, мол, мне барсука. Просто сплю, говорит, и во сне вижу!.. А кстати, может, вернемся всё же к (с ударением) н а ш и м делам?

Она громко, даже чересчур громко вздохнула:

— Ох, прямо и не знаю, как сказать…

Я вздохнул еще громче:

— О-ох, да говори уж как есть, не стесняйся.

Лариса пожаловалась:

— Пока сюда ехала, столько всего вертелось на языке, а сейчас вот сижу будто ненормальная и не соображу, с чего начать.

Я на несколько секунд высунул голову в окно, прислушался. Тихо. Засунув голову обратно в комнату, посоветовал:

— А попробуй начать с начала.

Она как-то странно улыбнулась. Разумеется, видеть этого я не мог, почувствовал по тону.

— Полагаешь, это не слишком банально?

(Спокойствие, только спокойствие!)

— Да нет, не слишком. Итак?

— Итак… — она на мгновение умолкла. — Итак, часа два назад в мою дверь позвонили. — И опять замолчала.

— Ну же, — подтолкнул я. — Ну же, милая! В дверь позвонили, и…

Она вдруг резко встала и стремительно приблизилась ко мне. Приблизилась и замерла. Теперь я слышал ее чуть прерывистое дыхание и видел (помимо кое-чего прочего) большие блестящие глаза.

— Да-да, — быстро проговорила она. — В дверь позвонили, и когда я открыла, то на пороге стоял мальчишка.

— Мальчишка?! — удивился я. — Что за мальчишка?

Лариса пожала плечами:

— Откуда я знаю! Подросток лет тринадцати-четырнадцати. В руке он держал сверток. Небольшой, завернутый в плотную бумагу. Я вытаращила глаза, спросила, что ему нужно, а он протянул этот пакет и сказал, что я должна передать его тебе.

Я тоже вытаращил глаза:

— Мне?! Так и сказал? И назвал мое имя?

Лариса вроде бы чуть смутилась.

— Нет, имя он не назвал. Фраза была примерно следующей: "Отдайте это дяде, который ночевал сегодня в вашей квартире". — Прищурилась: — Ну и какому же, считаешь, "дяде" я должна это отдать?

Я не стал препираться.

— Ладно-ладно, тебе виднее. А не поинтересовалась у пацана, откуда у него пакет?

Лариса кивнула:

— Естественно, поинтересовалась. Мальчишка ответил, что шел по улице, а рядом остановилась машина и человек, сидящий за рулем, дал ему сверток, полтинник и показал дом и подъезд, в который нужно войти, а также назвал номер квартиры. Он же и научил, как сказать. "А когда вернешься, — пообещал тот человек, — получишь еще полтинник". Мне, знаешь ли, это не очень понравилось, я взяла парня за локоть, чтобы расспросить подробнее, но он вырвался и убежал. Я захлопнула дверь и к окну, но успела увидеть только отъезжающую от дома машину.

— Цвет, марка? — быстро спросил я.

Лариса рассердилась:

— Я тебе что, прибор ночного видения? Говорю же, темно уже было, и машина темная.

— Конечно-конечно, прости. Ну, и где этот пакет?

Она вернулась к дивану, открыла сумочку и достала оттуда маленький сверток. Протянула мне.

Я подошел, взял, приложил к уху.

— Не бойся, не бомба, — улыбнулась она.

Я нахмурился:

— Ты видела, что там?

Лариса преувеличенно картинно всплеснула руками:

— О боже, ну я же ведь женщина, в конце-то концов!

С этим я спорить не стал.

— И что?

Она посерьезнела:

— Знаешь, лучше уж посмотри сам.

Я развернул и бросил на пол бумагу. В руках лежал большой коробок от хозяйственных спичек. Я замер.

— Дальше, — сказала Лариса.

Я открыл коробок. Спичек в нем не было, но зато в нем был еще один коробок. Обычный, стандартный.

Я снова на миг запнулся, и снова Лариса своим чудным завораживающим, но сейчас от волнения немного дрогнувшим голосом произнесла:

— Дальше…

Я открыл маленький коробок, чиркнул на секунду зажигалкой и… тотчас закрыл.

А поскольку ноги вдруг предательски подкосились, почти рухнул на мягкий диван.

Финиш!..

Глава двадцатая

Но финиш оказался промежуточным.

Потому что Лариса тотчас опустилась рядом и, прижавшись своим мягким бедром к моему твердому, тихо вздохнула:

— Господи, что же всё это значит?..

Я на всякий случай малость отодвинулся.

— Это значит, милая, что, если хочешь остаться цела, ты должна с этой самой минуты забыть о том, что произошло два часа назад.

Она снова придвинулась.

— Думаешь, это легко?

Я сунул спичечный коробок в карман.

— Это не легко, это элементарно. Тебе передали пакет для меня. Всё. Что там внутри — понятия не имеешь. Хотя вообще-то тебе лучше бы на время уехать.

— Куда?

Я пожал плечами:

— Да куда угодно, главное — исчезнуть из города. Не маленькая уже, должна соображать, что здесь оставаться опасно. Нет, возможно, я и преувеличиваю риск, но ведь лучше переоценить противника, нежели недооценить, верно?

— П р о т и в н и к а… — медленно произнесла Лариса каким-то странным и отрешенным голосом.

— Да, противника, но, к счастью, моего, а не твоего. — Хлопнул себя по коленке и встал. — Всё! Об этом больше ни слова, ни на какие вопросы не отвечаю. Чем меньше ты будешь знать, тем действительно позже состаришься. И подумай все же насчет отъезда или смени хотя бы на время адрес. С этим, к сожалению, помочь не могу — сам мотыляюсь тут как флаг на бане и понятия не имею, где буду ночевать завтра.

Лариса безучастно молчала, а я вновь подошел к окну. Стараясь не особенно высовываться из-за штор, опять стал напряженно прислушиваться к тому, что творилось снаружи. Там пока ничего не творилось.

Постояв у окна с минуту и осторожно переложив пистолет подальше от края подоконника, вернулся к дивану. Лариса продолжала сидеть безмолвно и неподвижно, как каменное изваяние.

Я протянул руку к телефону.

— Сейчас вызову тебе такси.

Она усмехнулась:

— Неужто?

— Представь себе! — отчеканил я, однако тотчас убавил металла в голосе. — Ты извини, конечно…

— Извини и ты тоже! — перебила она. — Но разве не ты только что утверждал, что теперь и я могу подвергаться опасности? — Рука моя замерла, не успев дотянуться до телефона. — А коли так, то, полагаю, одной дома мне будет гораздо неуютнее, чем здесь, под твоим сильным мужским крылом. Или я не права?

Говоря эти последние, вроде бы достаточно невинные и нейтральные слова, Лариса весьма решительно поднялась и столь же решительно обхватила меня за крылья… То есть, за плечи.

Я трепыхнулся как птенец, однако она держала меня не только решительно, но и крепко. Большие твердые груди припечатались к моим ребрам как подушки, черные волосы рассыпались по спине, а губы недвусмысленно потянулись к моему лицу, для чего Ларисе потребовалось встать на цыпочки, что еще усугубило не только драматургию момента, но и непосредственный контакт наших тел.

— Эй! Эй! — как астматик выдохнул я. — Слушай, не надо! Не хочу!..

— Не хочешь?! — изумилась она.

Я затряс башкой:

— Нет… в смысле — хочу, но не хочу здесь!

Ее губы защекотали мое ухо.

— Тогда пойдем в любую из спален, на втором этаже их много…

Но я вдруг выскользнул из ее пьянящих объятий и скакнул в сторону как козёл. Протестующе и, каюсь, совсем не по-мужски вытянул руки:

— Нет, погоди, ты не поняла!

Голос Ларисы вмиг сделался иным.

— И что же это, интересно, я не поняла? Ну объясни.

Я насупился:

— А нечего объяснять. Просто я не хочу… м-м-м… иметь с тобой дело в этом доме!

Она кивнула:

— "В этом доме, в этом доме…" Ага, теперь, кажется, ясно. Значит, в моем доме или, к примеру, где-нибудь в кустах под забором иметь со мной, как ты замечательно выразился, дело можно, а здесь нельзя? Ну что ж, спасибо за откровенность. Большое спасибо!

Я мысленно матюкнулся.

— Да нет же, нет! Послушай, ты говоришь совсем не о том! Просто… просто…

— Просто здесь каждый камень Ленина знает! — распевным речитативом протянула Лариса. — Ой, прости, конечно, не Ленина, а милую и незабвенную Риту. Ну разумеется, разумеется, и как только я могла обнаглеть до такой степени, что вздумала покуситься на святая святых — ее скромное послесупружеское ложе, наверняка не остывшее еще с прошлого года от тепла барахтавшихся на нем ваших с ней молодых и горячих тел!

Я скрипнул зубами.

— Ты мелешь совсем не то!

— Конечно-конечно, — согласилась она. — Не то! Совсем-совсем не то! Разве ж могу я молоть то, когда здесь повсюду незримо витает дух неповторимой и непревзойденной прекрасной Королевы Марго?! А скажи, в этом… как ты называешь, "деле" — она что, неужто лучше меня?

Это мне уже совершенно не понравилось. И вообще, вот-вот пуля невесть откуда прилетит, а мне не хватало еще для полного счастья увязнуть здесь в бабах как в болоте! Твою мать!..

А Лариса всё продолжала:

— … да-да, и что же я, дура, раньше не сообразила! А может, это любовь, мальчик? — Ее бархатный голос точно жалил невидимыми тончайшими иглами и уже откровенно издевался надо мной. — Еще бы-еще бы, — изобретательно продолжала она. — Естественно, ты боишься! Боишься, что в самый неподходящий момент вдруг откроется хрустальная дверь — и на пороге в сиянии света — ОНА! твоя принцесса, твоя любимая, а мы тут, пардон, чёрт-те чем занимаемся…

Я резко повернулся и ушел на кухню. Нащупал в темноте кран и присосался к нему как пиявка. Потом сел на табуретку и закурил. Из гостиной больше не доносилось ни звука. Минут через пять, бросив окурок в раковину, я вернулся к Ларисе.

Она сидела в кресле, сжав руками виски. Я тронул ее за плечо.

— Уйди, — тихо попросила она, не поднимая головы. И еще тише добавила: — Пожалуйста…

Я вздохнул:

— Сейчас. — И тоже тихо добавил: — Спасибо…

Прятаться ночью в кустах, даже и в южных кустах — это занятие, доложу вам, куда ниже среднего. Правда, я захватил из кладовки под задницу какой-то старый бушлат, но все равно: жестко, неловко, а главное — скучно. Сначала я глазел на усыпанное крупными голубоватыми звездами небо, но это занятие скоро надоело — не Коперник же — и я возвратился обратно на грешную землю.

Слушайте, в голову стали от тоски лезть ну просто совершенно идиотские мысли. Помните старую шутку? Вопрос: "Что такое частушка?" Ответ: "Вид народно-поэтического и музыкального творчества, короткая рифмованная песенка, раскрывающая различные стороны бытовой, трудовой и социальной жизни народа. Состоит из двух двустиший, слабо связанных между собой ассоциативной связью. Например: "Как у нашей Маньки в попе позабыли клизму. Призрак бродит по Европе, призрак коммунизму".

Вспомнили?

Гм, извиняюсь, конечно, но вот нечто в этом роде творилось сейчас и у меня в балде. Не в смысле клизмы и коммунизма, а — слабой ассоциативной связи. Нет бы думать о том, как вызволить Маргариту, или что означает тот совершенно неожиданный и просто невероятный презент, который лежал теперь у меня в кармане…

Или же, по большому счету, как вообще улизнуть из этого города, когда все закончится (коли закончится) хотя бы более-менее благополучно.

Ан нет. В мозгу гвоздем засела одна мысль — свинья я, свинья! Корчил из себя морального девственника и в результате ни за что ни про что обидел Ларису!.. Да надо было, скотина, упасть на колени, вымолить прощение, а потом… взять с собой в караул два бушлата и ее самою.

Я почему-то вспомнил вдруг, как лет двадцать с гаком назад, еще до срочной, гулял по ночам по набережной с одной девчонкой… Нет-нет, там не было ничего такого, просто бродили, обнимались да целовались до первых петухов — мне, кажется, семнадцать, ей — пятнадцать или даже четырнадцать. Луна на реке, черные деревья и соловьи…

Гм, помнится, правда, полгода спустя я гулял по той же самой набережной, но уже с другой девчонкой. Мне все еще, кажется, семнадцать, однако ей-то уж точно пятнадцать. Вот только на реке не луна, а лед, и на черных деревьях не соловьи, а вороны. Под ногами снег, кругом сугробы, и — холодно. Но нам наплевать: мы ходим, обнимаемся и целуемся до… страшно вспомнить, первых… автобусов! Мы садимся на конечной в самый первый, старый-престарый "ЛАЗ" и нарезаем круги по только-только пробуждающемуся городу. Сидим на заднем сиденье, прямо над двигателем, и греемся, потому что за ночь, долгую зимнюю ночь, несмотря на все поцелуи, задубели как цуцики. Мы греемся, иногда полудремлем, снова целуемся…

Я гляжу на часы — всё, родители, и мои, и ее, естественно, снова взбешенные, ушли на работу, и можно брести по домам, отсыпаться. И мы выходим из автобуса, целуемся последний раз и бредем — она к себе, я к себе. А школа, спросите вы? Господи, да какая там, к чёрту, школа!

А вот помню еще…

И вдруг за углом послышался шум мотора автомобиля. Самой машины еще не было видно, однако на шоссе уже упали светло-желтые лучи фар. Когда из-за поворота вынырнула вроде бы серая "Волга", я был уже на ногах: ведь ежели предположения Профессора и мои собственные оперативные расчеты верны, а "Волга" — не случайно проезжающая мимо машина, то эти кореша должны тормознуть где-то здесь, у границы Маргаритиного сада. Им вовсе не обязательно пилить к дому, чтобы подложить мне свинью. Либо не свинью, а… В общем, то, что они могут мне подложить.

Так и есть: "Волга" затормозила, и из нее вышли двое — водитель и сидевший рядом. Первый, как назло, погасил фары, и я видел лишь два темных силуэта метрах в десяти — двенадцати от моего укрытия. Шофер что-то тихо сказал не-шоферу, и они повернулись к багажнику.

Как поступить? Догадываясь в принципе, какого рода сюрприз назревает, я думал — что делать?

Конечно, самый простой вариант — стопорнуть этих двоих, дать им по чану: одному посильнее, второму погуманнее, чтоб смог потом говорить, далее проверить содержимое багажника, ну и поболтать напоследок с менее битым.

Однако этот вариант имел значительные изъяны. В активе — беседа с недобитком, который навряд ли знает главное из того, что нужно узнать мне (зуб даю — оба простые исполнители, если вообще не "почасовики"), зато в пассиве — головная боль: что потом делать и с этими двумя, и с предполагаемым "подарком" в машине, и наконец, с самой машиной. И потому (рахмат тебе, о мудрый Профессор!) я…

Я просто встал во весь рост, сжимая в одной руке "ягу" из "Поплавка", а в другой пластиковый пакет и фонарик, и, нарочито громко кряхтя, шумно полез через забор.

Спрыгнул на землю и неторопливо, вразвалочку, словно моряк в увольнении по прешпекту, поканал к непрошеным гостям, которые остолбенели. Выражения лиц я, конечно, не видел, но позы были еще те.

Однако куда больше опешили они, когда, остановившись шагах в пяти, я сказал:

— Здорово, ребята! Вы местные?

Оба замерли как пеньки. Я же надавил кнопку фонарика и хлестанул лучом света по их лицам.

Парни попятились, прикрывая руками глаза, но, наткнувшись задами на машину, застыли снова. Впрочем, они были не робкого десятка — левый зло прошипел:

— Убери фонарь…

А правый еще злее добавил:

— Сука!

Я начал поднимать пистолет. Нет, не затем, чтобы стрелять, — так, пугнуть слегонца. А потом… А потом вдруг передумал даже пугать — опустил пушку, выключил фонарик, засунул все это хозяйство в пакет и… Не скажу, что то был гром среди ясного неба, но — нечто близкое.

Да представьте сами: глубокая ночь, мертвая тишина, подозрительные типы, явно намеревающиеся под покровом этих самых ночи и тишины сотворить какую-то гадость, и…

М у з ы к а!

Нет, даже, не музыка, а некое невообразимое модное фуфло, но фуфло настолько громкое, что любому злоумышленнику, даже и дураку, в момент стало бы ясно: под покровом ночи и тишины гадость сотворить не удастся. Потому что нет уже главного — тишины!

Дураками они не оказались.

Не дождавшись конца песни и ужасно матерясь, они полезли в машину, и секунд через двадцать я снова остался на пустынной дороге один. Пан Профессор, ты — гений!

Тогда я выключил маленький Маргаритин магнитофон и достал из пакета телефонную трубку.

Набрал пошлое "02" и, услышав ответ дежурного, тоненьким и препохабным голоском пропищал:

— Товарищ минцанер, тут, значить, такая пранблема. Номерок запишитя…

Глава двадцать первая

Сделав доброе (а главное — очень полезное) дело, я вернулся в сад тем же манером, что и "вывернулся" из него — через забор. Поднял с земли бушлат и потопал к дому, думая, сработает ли звонок в ментовку должным образом? Никаких особенных дивидендов ждать не стоило; единственное, что, разозлившись и потеряв терпение после третьей неудачи, таинственный враг бросит ходить вокруг да около и покажет наконец свою истинную рожу.

А еще я думал, как вести себя с Ларисой. Когда внутри что-то раздваивается, это плохо. Но когда "растраивается"…

На горизонте беседка. Еще немного, еще чуть-чуть…

— Привет!

Ей-богу, я даже не успел толком испугаться, только разинул варежку:

— Чево?!

— Привет, — повторила беседка, точнее, правая скамейка, потому что голос исходил с нее.

Помолчав, я вздохнул:

— "Мой чёрный человек — в костюме сером!.." У вас бессонница, герр майор?

— Да еще какая. Однако добро пожаловать в наши края.

— Благодарствуйте, барин! — А сам подумал о пистолете в пакете, а еще о том, что людей, которые ходят в гости по ночам, надо сажать на кол. Как Дракул турок. И не только турок. И не только Дракул.

— Приземляйтесь, — повел он рукой и вдруг зыркнул на мою поклажу: — Это у вас что? На рыбалку ходили? А удочки где?

— Не на рыбалку. На дискотеку, — проворчал я.

Он усмехнулся:

— Да-да, конечно. Я же слышал музыку. Ну и натанцевались?

— Угу. — Я плюхнулся на скамейку напротив и осторожно пристроил между ног прикрытый бушлатом пакет с "ягой". — До упаду. Сигареткой не богаты, а то кончились.

Он достал пачку и протянул вместе с зажигалкой.

— Гран мерси.

Я закурил, а потом… вдруг хамски посветил зажигалкой в лицо неожиданного визави.

Он заиграл желваками.

— Уберите!

Я убрал. Вернул зажигалку и сигареты. Он сунул их в карман.

— Ну и чему же все-таки обязаны?

Я пожал плечами:

— Да ничему, просто приехал в гости. А что, нельзя? Помнится, прошлым летом вы звали обратно уже через месяц, а я вот собрался только через год.

— Долго собирались.

— Долгонько, — согласился я. — Но тому было осьмнадцать причин, в основном бытового порядка. Слушайте, можете не верить, но, честное слово, я рад вас видеть, майор.

— Подполковник, — скромно поправил Мошкин.

— Неужели?! Поздравляю! Кстати, помните — я еще тогда говорил: будете меня доставать, в жизни не станете подполковником. Сбылось, да?

Мошкин сдержанно кивнул:

— Да, вроде сбылось… — И без перехода: — Так зачем прибыли на сей раз?

Я покачал головой:

— Мне показалось, что я расстался с вами как с человеком, а не ментом. Видать, ошибся.

— Не любите ментов?

Я фыркнул:

— Ну-у, если вы назовете хоть одного простого смертного, кто их любил бы…

— Даже двух, — усмехнулся Мошкин.

Я развел руками:

— Простите великодушно, но сильно подозреваю, что это ваша жена (кажется, он напрягся) и жена вашего непосредственного начальника.

Подполковник не моргнув глазом проглотил этот весьма сомнительный пассаж. А впрочем, уже через секунду я убедился, что для мести у него имеется оружие куда более действенное, нежели дешевый юмор.

— Вы, конечно, приехали к Маргарите Владимировне? — быстро спросил он.

Я насторожился.

— Конечно. А к кому же еще?

— Ну да, разумеется… — И тут же: — Простите, но мне хотелось бы с ней поговорить.

Я помрачнел.

— Мне тоже.

— То есть?! — не понял Мошкин.

Я горестно вздохнул:

— Увы, не застал я ее.

— А ключ?

— Что — ключ?

— Откуда у вас ключ? Ведь не ломали же вы дверь?

— Не ломал. А ключ мне дал ее отец.

(Секунд десять тишины.)

— И Маргарита Владимировна так и не появлялась?

Я буркнул:

— Не появлялась.

— А когда вы приехали?

— Вчера. То есть, уже позавчера.

— И ни малейшего представления, где она может быть?

— Ни малейшего, — подтвердил я. — Эй, а вы случайно здесь не за…

— Нет, не за тем. — Теперь Мошкину вздумалось закурить, и продолжения фразы пришлось ждать. Дождался:

— Сюда, уважаемый, я пришел, чтобы поделиться с вами следующей информацией: говорят, в городе появился какой-то костолом.

Я удивился:

— Кто?!

— Костолом, — повторил он и великодушно пояснил: — Человек, который ломает кости.

— Ну надо же… — испуганно пробормотал я. — А себе или другим?

Мошкин глубоко затянулся и выпустил дым чуть ли не мне в лицо.

— Вообще-то чаще другим, но… Но ведь когда-нибудь он вполне может сделать это и самому себе. Верно? Правильно?

Возражать я и не собирался.

— Правильно. Верно. Господи, ужас-то какой!..

Он же продолжал:

— И вот представьте-ка на миг, что где-то неподалеку от нас, мирно сидящих и беседующих, шляется какой-то дегенерат с пистолетом в руке…

— С пистолетом?!

— Ага, — подтвердил подполковник. — Он отобрал его у других дегенератов, которых разделал предварительно как бог черепаху.

— Кошмар! — ужаснулся я. — И как же этот мерзавец (а за "дегенерата" ответишь) выглядит? Его видели? Запомнили?

Мошкин кивнул:

— И видели, и запомнили. Официально к нам, правда, никто не обращался, но имеются же и неофициальные каналы.

Подполковник эффектно стрельнул сигаретным окурком, и тот, на мгновенье прочертив в темном воздухе оранжевую дугу, растворился в кустах.

— Так вот. Этот негодяй приблизительно… вашего возраста… вашего роста и… вашего веса.

Аккуратно, чтобы не свалить пакет, я водрузил ногу на ногу.

— Его измеряли и взвешивали те, кому он ломал кости?

Мошкин улыбнулся столь ослепительно, что в черноте ночи сверкнули его передние зубы.

— Прекрасная шутка!

— Да это, в общем-то, и не шутка, — пожал плечами я.

— М-да-а… — Он уже не улыбался. — Короче, этот ваш двойник покалечил в "Голубом поплавке" семерых, каждый из которых может сам покалечить любого. Теперь вам всё ясно?

— Теперь всё, — кивнул я. — За исключением сущей безделицы. Я понятия не имею, что такое "Голубой поплавок". Местный "Метрополь"?

Мошкин почесал переносицу.

— Ну хорошо, а что скажете в ответ на следующее? У меня есть веские основания предполагать, что кому-то здесь понадобилась ваша шкура.

— Правда? Но я же еще линяю!

— Ну-ну, — важно произнес Мошкин. — Не переживайте и не беспокойтесь. Если какая-нибудь сволочь и впрямь решит поохотиться на вас, мы обязательно придем на помощь.

Я уточнил:

— Мы — это кто?

— Не любимая вами милиция, кто же еще.

Я укоризненно покачал головой:

— Боюсь, вы путаете два абсолютно различных понятия, господин подполковник. Милиционеры — это люди, которые защищают мирных граждан от преступников и прочей швали. А менты — нелюди, присосавшиеся, извините за каламбур, к органам, чтобы издеваться над гражданами и набивать свой карман. Они — те же преступники, только на свободе и в погонах, а потому поле их деятельности гораздо шире. Комментариев не требуется?

Мошкин пожал плечами:

— Да нет, Америку вы не открыли. Но какова цель вашего приезда? Та же, что и год назад?

А вот это прозвучало уже настолько прозрачно, что я не выдержал и нагло сказал:

— Бросьте, любезный, нести чушь. Вы, кажется, тонкий ценитель и знаток поэзии? Особенно произведений, в которых встречается слово "чёрный". Может, почитаем стихи? Высоцкого я уже цитировал десять минут назад, а как вам Ходасевич? Помните его "Поразить морскую гидру может ч ё р н ы й арбалет", а? Или же вот еще…

Однако "еще" я не успел.

Подполковник Мошкин резко встал и показал на темнеющий на траве бушлат:

— Разрешите полюбопытствовать, что в вашем пакете?

Но я тоже резко встал.

— Не разрешу. Или у вас имеется ордер на обыск?

Мошкин молчал, и по тембру этого молчания я понял, что, во-первых, ордера у него нет, а во-вторых, что, похоже, прежней душевной близости в наших беседах не будет больше уже никогда. Как говорится, что-то главное пропало. И — внезапно:

— Вы понимаете, против кого идете?

Мое дыхание было относительно ровным.

— Я не понимаю, понимаете ли, на что идете, вы?

Он сунул руку в карман, и я моментально сдавил его запястье, но кроме зажигалки и сигарет в кармане не оказалось ничего. И в остальных тоже.

— Пардон, — скривился я.

Он мрачно усмехнулся:

— Ладно, спишем на нервы… — И вдруг: — В доме есть кто-то еще. Я хочу увидеть этого человека.

— Невозможно, — покачал головой я.

— И почему же, позвольте узнать?

Я как упырь цыкнул зубом.

— Узнать позволю. Потому, что это женщина.

Он кивнул:

— И женщина эта, конечно же, не Маргарита Владимировна. — То вовсе не был вопрос.

— Ага. Конечно же, не Маргарита Владимировна, — сухо подтвердил я, и, не произнеся больше ни слова, замначальника городского УВД прямо через кусты зашагал к забору.

А я вернулся в дом.

Лариса сидела в той же самой полугорестной-полуотрешенной позе, в которой я ее час назад оставил, только в придачу курила. Мою сигарету.

Я подошел к торшеру и включил свет.

— Будем надеяться, что больше этой ночью ничего не случится.

Она поёжилась.

— А… что-то уже случилось?

— Ч т о — т о случается всегда, — веско, но маловразумительно пояснил я. — Даже когда вроде бы и не случается ничего. Вставай.

Лариса удивилась:

— Зачем?

— А ты собралась куковать в этом кресле до зари?

Встала.

Я бросил пакет на столик, вытащил из него Маргаритин магнитофон, фонарик и пистолет. Пистолет сунул в карман.

— Идем.

— Куда?! — не поняла она.

— К тебе.

Ее черные глаза округлились:

— Ко мне?!

— Да, а что?

— Но ты ведь говорил, что это опасно.

Я приобнял ее за мягкие плечи.

— Без меня опасно, а со мной… Со мной, возможно, еще опаснее, но все-таки ты будешь не одна.

Она помолчала.

— А как твои моральные принципы?

Я сурово вздохнул:

— Эволюционируют в направлении аморальной беспринципности. Подожди здесь, пожалуйста, еще пять минут.

Выкинув из кабины и багажника все лишнее (собачий корм, например), я вывел машину со двора. Закрыл ворота и, вернувшись на крыльцо, позвал Ларису. Она вышла из дома, я запер дверь, и мы направились к машине. Сели. Я посмотрел на часы.

— Ого! Половина четвертого! Слышишь?

— Слышу.

Я оглянулся — Лариса устроилась на заднем сиденье (Джонову попону я убрал), и в полумраке было видно ее очень красивое, но очень напряженное и очень хмурое лицо. Положил руку ей на колено:

— Всё еще сердишься?

Она не ответила.

Ну, не ответила — и не ответила. Я включил зажигание и тронулся с места. Молча выехал из поселка, молча въехал в будто вымерший город. А вот после этого схитрил.

— Послушай, Снегурочка, оттай, пожалуйста, а? Я плохо помню, как до тебя добираться, показывай дорогу. Сейчас куда?

Фыркнула, но все-таки заговорила.

— Сворачивай налево.

— Повинуюсь, о пери!

И свернул налево.

Глава двадцать вторая

Поставив машину возле подъезда, я включил свою эксклюзивную сигнализацию. Нет, настоящий умелец-то, конечно, смекнет, что там и как, однако же я рассчитывал, что умельцев подобного калибра в этих краях не густо. К тому же в машине не было теперь ничего ценного, кроме, пожалуй, гранаты. А еще я уповал на то, что окна Ларисы располагались прямо над нею: если высунуться подальше и постараться от души, можно даже доплюнуть. (Кстати, в детстве я прекрасно плевался и во всех уличных состязаниях на дальность и точность ниже второго места, как правило, не опускался. За это друзья-приятели окрестили меня Верблюдом, и кличка эта продержалась довольно долго — приблизительно до окончания периода полового созревания, когда, по устному джентльменскому соглашению, ввиду участившихся контактов с юными представительницами противоположного пола, мы постепенно перестали пользоваться своими детскими, но в основном не слишком благозвучными прозвищами. Правда, еще и по сей день, при встрече с человеком, которого не видел лет двадцать — двадцать пять, я иной раз слышу: "Привет, Верблюд!" На что вежливо отвечаю: "Здорово, Козёл!" И оба тут же вспоминаем наши настоящие имена.)

Но это к слову. Итак, мы вылезли из машины, я запер ее и окинул взглядом дом. Света не было ни в одном окошке. Не было его и в подъезде. Взяв в левую руку ладонь Ларисы, а в правую пистолет, я тихо шепнул:

— Пошли.

Осторожно приоткрыл дверь подъезда и нырнул в его черную глотку первым, будучи готовым ко всему — в том числе и удару по башке, — но бог миловал. Тогда я потянул за собой Ларису, ступил на лестницу… И замер — в подъезде кто-то курил. И не в прошедшем времени, а самом что ни на есть настоящем…

Отпустив руку Ларисы, я толкнул ее обратно к двери, а сам зайчиком скакнул наверх и, целясь от бедра, молча уставился на зыбко-серебристый силуэт, обладатель коего, опершись локтями на перила площадки второго этажа, задумчиво пускал струи дыма нам навстречу.

Видя спокойную позу незнакомца, я позволил себе чуть расслабиться и только было открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, как вдруг человек-полуневидимка стряхнул пепел едва ли не мне на голову и резко выпрямился:

— Послушай, где тебя носит? Уже два часа жду!..

Я задрожал.

А голос через секунду, уже менее уверенно и грубо, вопросил:

— Ларис, это ты?.. Что ты молчишь?! Господи, да кто это!

И тогда…

И тогда я судорожно сглотнул слюну и кукарекнул как карликовый декоративный петушок:

— Я!.. Это я, Рита…

…Мы втроем сидели на кухне Ларисы, словно министры иностранных дел не больно-то дружественных держав.

Я с преувеличенным вниманием разглядывал замысловатые узоры на обоях и думал о том, что, находись мы, к примеру, в ресторане, с головой бы ушел сейчас в изучение меню.

Увы, мы находились не в ресторане и меню под рукой не было, а погрузиться хотя бы в газету не позволяли всосанные с молоком матери и водкой отца идеалистические взгляды на нормы приличия и этикета. А ежели бы позволяли, наверняка уткнулся б во что угодно, лишь бы не чувствовать себя обреченным смертником на передовой, попавшим в перекрестье прицелов двух засевших в диаметрально противоположных гнездах, но целившихся исключительно в меня одного снайперов.

Но впрочем, иногда они целились и друг в друга.

Так что представьте, какой гадиной, каким позорным псом я себя сейчас ощущал… Нет-нет, я был страшно, безумно рад, что вижу Маргариту живой и здоровой, но… Но я не был страшно и безумно рад, что вижу ее живой и здоровой в одной компании с Ларисой, которой я тоже желал быть всегда живой и здоровой, но видеть сейчас которую в одной компании с Маргаритой хотел как-то не очень.

Разумеется, Маргарита моментально всё просекла: и мое не поддавшееся маскировке смущение, и полунасмешливый прищур Ларисы. Нет, внешне на ней это просекновение почти никак не отразилось, но вот внутреннюю оценку факта моего вторичного появления в ее жизни она, похоже, произвела мгновенно, потому что еще на площадке бесстрастно поинтересовалась:

— А ты-то откуда свалился?

Я открыл было рот, чтобы объяснить, откуда, но Лариса перебила:

— Может, не на лестнице?

Рита вспыхнула — это я заметил даже в темноте, — и далее никто не произнес ни слова, пока все не очутились на кухне.

Очутились. Сели как министры за стол. И что же, господи, дальше?!

Наконец мне надоела эта игра в молчанку и собственные потупленные словно у двоечника взоры, и мой разум возмущенный вскипел:

— Эй, слушайте обе две, я вам что, подсудимый?! — И уставился на Маргариту. Как и прежде прекрасна — правда, какие-то неуловимые изменения (год есть год) в облике лица появились. В облике же тела, похоже, нет: все узлы и детали по-прежнему манящи, зовущи, влекущи…

Для отвода глаз снова вякнул:

— Подсудимый, да?

Лариса усмехнулась:

— Свидетель.

Я удивился:

— Чего?

— Моего малодушного грехопадения, — спокойно пояснила она, и я едва не задохнулся от возмущения, а также от того, что теперь мой оправдательный лепет попросту терял всякий смысл.

Маргарита в свою очередь бросила на меня нокаутирующий взгляд:

— Гм, ясно…

И тогда я взорвался:

— И что же это, позволь узнать, тебе, милая, "гм, ясно"?!

Она дёрнула красивой щекой.

— Да многое. Не пойму только, зачем ты приехал. И как оказался в… — легкая пауза, — этой квартире.

Мои глаза полезли на лоб.

— Зачем?! — промычал я. — А вот зачем!.. — И минуты за две вывалил ей всё как из пулемета. Закончил же свою пламенную речь не менее ярким финалом: — Так-то, дорогуша! А обета безбрачия при расставании, коли уж на то пошло, никто из нас, кажется, не давал!

Маргарита холодно кивнула:

— Ну разумеется, с чего ты взбесился? Просто как-то это всё неожиданно. — И хлестко добавила: — Не знаю, правда, к чему потребовалось сочинять сказочки про телеграмму и мое похищение. Я ездила в горы с… одним человеком.

Я обомлел. Удивилась и Лариса:

— Но ты же пошла за сигаретами и…

Рита усмехнулась:

— И мой знакомый уже ждал в машине. Честное слово, это не планировалось, но я согласилась на его предложение о дружеском пикнике. А вы болтаете о каком-то похищении!

— "Пикнике"?! — рыкнул я. — Значит, ты просто укатила с…

— Любовником, — спокойно договорила Маргарита. — А с кем еще? И если то, что ты сейчас поведал, не выдумки…

— Это не выдумки, Рита, — оборвала ее Лариса. — Не веришь — позвони отцу.

— Отцу?! — Похоже, вот теперь-то Маргарита и впрямь была ошарашена.

— Он вторые сутки ищет тебя как проклятый. И этот… — Лариса усмехнулась. — И этот юноша тоже.

За столом воцарилась напряженная тишина. Пользуясь моментом, я вроде как сурово, но, ей-богу, с дрожью в коленках смотрел на Риту. Иногда, впрочем, и на Ларису тоже. И тоже с дрожью. Ёлки-палки, вот же угораздило вляпаться между такими! Прости, Натали, прости, если когда-нибудь узнаешь!

Маргарита же не глядела ни на меня, ни на Ларису. Видимо, до нее наконец-то начало доходить, что давешний романтичный пикничок на лоне природы может выйти ей иным, не столь романтичным боком. (Ежели он вообще имел место, тот пикничок.)

Молчание затянулось, и я светски кашлянул.

— Дозвольте закурить? — Закурил и сказал: — Послушайте, девушки, все мы сейчас, конечно, озадачены, но необходимо и поспать, а долгие разговоры давайте оставим на завтра. К тому же, невзирая на великое счастье, Маргарита Владимировна, видеть вас в добром здравии, я лично зверски хочу есть. — Встал, распахнул холодильник, отломил полкольца колбасы и достал из хлебницы кусок хлеба. Сообщил: — Сейчас вот поужинаю и завалюсь. Хоть прямо тут на полу, хоть как Леонов в "Афоне" в ванной.

Лариса стрельнула в меня, жующего, своим искрометным цыганским глазом:

— На коврике в прихожей.

— Согласен.

А Маргарита вдруг подняла голову:

— Ты правда ничего не выдумал?

От возмущения я едва не поперхнулся колбасой.

— "Выдумал"?! Нет, дорогая, ничего я не выдумал! Это не розыгрыш! А твой папа, возможно, до сих пор рвет последние волосы на макушке и прочих частях тела. Да, у меня же есть записка от "похитителей" — на, смотри! — Выудил из кармана листок с посланием без запятых и бросил на стол. — Ну и, в конце-то концов, неужели ты меня не знаешь?!

— Знаю, — вздохнула она. — Вот потому-то…

— Ах, "вот потому-то"? — взвился я. — Думаешь, всё шутки шучу? А ведомо ли тебе, что еще у меня в штанах? Не улыбайся, я не об этом! — И, достав из кармана, со всего размаху грохнул об стол "ТТ". — Мало? Пожалуйста — еще! — Грохнул "ягу".

Женщины аж подпрыгнули и, переменившись в лице, буквально впились в мои трофеи округлившимися глазами. Оружие всегда производит впечатление на дам. Даже таких, которых, казалось бы, уже ничем впечатлить невозможно.

— Господи, — прошептала Маргарита. — Неужели опять?..

Зато Лариса, как ни странно, лишь загадочно улыбнулась:

— Ты убиваешь людей, амиго1?

Я фыркнул:

— Разумеется! А иначе за каким хреном я бы таскал с собой эти болванки?

Ее бездонные будто омут глаза точно сам дьявол подсвечивал изнутри.

— И часто?

Дожевал последний кусок.

— Обычно после ужина. Хотя случается и до. А чаще — вместо.

— Кошмар! — Лариса в притворном испуге всплеснула красивыми руками.

А вот Маргарита снова была невозмутима как половецкая баба.

— Извини, — едва ли не презрительно промолвила она, — но если бы ты видел себя со стороны, то понял бы, что выглядишь как идиот.

Я приложил ладонь к уху:

— Кто-кто, родная?

— Ты ведешь себя сейчас как самый настоящий идиот, — медленно, чуть не по слогам произнесла Маргарита, а Лариса очень внимательно посмотрела на нее, потом на меня и покачала головой:

— Ребята, да у вас это и впрямь серьезно.

Рита подскочила, точно села на ежа. Ядовито пропела:

— Б ы л о серьезно.

Я подтвердил самым суровым тоном:

— Ага, было вроде бы и серьезно, а теперь… Теперь всё — ф-фу-у-у! — И сдул с ладони воображаемую пушинку.

— Ну-ну. — Лариса пожала плечами.

— Да, кстати, — хлопнул я себя по лбу. — А ты не сообщишь имя своего нового, гм, приятеля? Не исключено, имеется связь.

— Никакой связи! — отрезала Рита. — Это очень положительный, солидный и респектабельный человек.

— Ну ясно — положительный, солидный и респектабельный, — согласился я. — Как, допустим, твой папа, да? Слышь, а он часом тоже не любит собачек? Твой папа — любит, просто трепетно обожает, что, однако, не мешает ему далеко не столь трепетно относиться к людям. Хотя знаешь, тут я отчасти его понимаю: самому легче ударить человека, чем животное. Хахаль-то твой случайно не такой же, как я и твой папа?

— Заткнись! — зло прошипела она.

— Вери гуд, затыкаюсь, — кивнул я. — И от всей души желаю, чтобы карканье мое не подтвердилось, — в самом деле, пора тебе наконец начинать общаться с приличными людьми. Считай, что я просто решил поразмышлять вслух, взвесить все "за" и "против". Да ты и сама в курсе, сколько положительных, солидных и респектабельных людей из-за сущей ерунды — допустим, паршивых камушков — убивают других людей.

Маргарита уставилась на меня будто на змея:

— Каких камушков?!

Я зыркнул на Ларису. Та сидела с совершенно отсутствующим, даже сонным видом.

— Каких? — вкрадчиво переспросил я и полез в карман. — Да вот, к примеру, таких. — И, достав коробок, двумя пальчиками выудил алмаз. Продекламировал: — "Пятьдесят-пятьдесят пять каратов, каплевидная "бриолетта", со "Скорпионом" внутри…" — Поглядел через него на свет люстры: — Неплох, правда?

Маргарита вскочила. Руки ее задрожали.

— Ты нашел письмо?!

(У меня засвербило под ложечкой. Спокойно, спокойно…)

— Конечно, нашел, — невозмутимо подтвердил я. — А откуда тебе-то известно о его существовании?

Маргарита наконец отвела затуманенный взгляд от бриллианта. Медленно опустилась на стул.

— Что значит — откуда известно! — скривила она пересохшие губы. — Сергей сам говорил, незадолго до смерти, что оставил для тебя письмо.

— Но тебе не показал? — наугад стрельнул я.

И — попал.

— Не показал, — хрипло проговорила Маргарита и положила локти на стол. — Значит, ты не лгал, что знаешь, где камень…

Я на всякий случай слегка наступил Ларисе на ногу. Нет, умная все же женщина: молчит, словно ее вообще ничего не касается.

— Как видишь, не лгал. Только… (Чёрт, стоит или не стоит? А-а-а, хуже не будет, потому что хуже уже некуда.) Только это не совсем тот камень. А точнее — совсем не тот.

Глаза Маргариты полезли на лоб:

— Так их было… два?!

— Даже три, — хладнокровно произнес я. — Правда, где третий, мне не известно, но это вопрос времени.

Рита пожирала бриллиант взглядом, однако взять в руки не пыталась. Молодец, с выдержкой. Наконец опомнилась — отвела слегка мутный взор от "Чёрного Скорпиона" и снова посмотрела на меня:

— А где первый камень?

Я опять полез за сигаретами, продолжая держать в поле зрения и все столь же вроде бы безучастную к происходящему Ларису. Достал пачку; сунул обратно в коробок и спрятал в карман алмаз. Вздохнул:

— Слушай, о первом забудь, лады? Это я говорил тогда и то же самое повторяю сейчас.

На лице Маргариты заиграла трудноклассифицируемая улыбка:

— Дядя решил заделаться миллиардером?

Я усмехнулся тоже:

— Дядя решил уберечь от бо-ольших неприятностей тетю. — И тут Маргарита едва ли не впервые обратилась к Ларисе:

— Чувствуешь, какой душка? Если, дорогая, тебе понадобится надежный паж или жилетка, в которую удобно поплакаться, — рекомендую. Лучшей кандидатуры не сыскать. А впрочем, ты, похоже, и сама успела уже оценить все достоинства нашего героя.

Лариса молчала, а я встал и, забрав со стола пистолеты, потушил окурок. Деловито заметил:

— Нет, на коврике не хочется. Кажется, в дальней комнате имеется диван? У кого возникнут проблемы — консультации на том диване. В порядке живой очереди. — Зевнул, чуть не вывихнув челюсть. — Спокойной вам ночи, леди.

И ушел. Не дожидаясь (и не дождавшись) ответных пожеланий. Ну и пусть.

А вообще — пошли они все! Нет, в принципе, кое-какие вопросики у меня — особенно к Рите — имелись, но это завтра.

То есть, уже вроде бы и сегодня, но всё равно — завтра.

Глава двадцать третья

До утра не произошло ничего, что нарушило бы мой заслуженный сон, и визитов дам в том числе. Я встал и потянулся, разминая одеревеневшие за несколько часов мышцы и кости. М-да-а, не всё коту творог… нынешняя ночка оказалась не в пример скучнее предыдущей…

Вспомнив эту самую предыдущую и — ярким контрастом — вчерашний разговор на кухне, я загрустил. Нет, разумеется, никакой особой катастрофы — мы же, повторюсь, не младенцы, в конце концов, но… Но как-то слишком уж все произошло неожиданно. Когда понемножку, постепенно — это одно, а когда, гадство, вот так, ни с того ни с сего носом к носу, лбом в лоб…

В квартире — тишина. Глянул на часы: без четырех десять. Значит, леди наверняка уже поднялись. А может — и не наверняка.

Выйдя в коридор, я деликатно постучался в две остальные комнаты. Не получив ответа, деликатно в них вошел. Никого. Поплелся на кухню — тоже ни души, и ни малейших признаков разумной жизни в ванной и санузле.

Ладно, как бы там ни было, а главное — что один, пожалуй, наиболее тяжелый изо всех давивших мне на психику в течение последнего времени булыжников с нее, психики, наконец упал — Маргарита жива и здорова.

Правда, не упали еще некоторые остальные булыжники, да и Маргарита Владимировна своим неадекватным поведением подвалила парочку новых, но ничего, уж как-нибудь перебьемся. Вот насколько она была со мной и Ларисой искренна, и действительно ли с ней не произошло неприятностей, а сгоняла просто-напросто с мужичком на лоно южной природы оторваться?

"С мужичком"… Гм, не такой представлял я себе нашу встречу, не такой…

Но вообще-то всё правильно. Всё течет, и всё изменяется. Сам-то? Тоже голубь мира нашелся. Точнее — верный лебедь!

Да и других проблем по уши. Один алмаз теперь у меня. Но откуда он взялся? Нет, понятно, что от Ларисы, но откуда он взялся у Ларисы? Мальчик принес? Может, и мальчик. А может, и… девочка.

Шутка. Дурацкая шутка, но, чёрт, какими все же путями всплыл в городе второй "Скорпион"?

Стоп, а если это не второй, а — п е р в ы й? Тот самый…

Нет! Я отчаянно затряс головой. Не может быть! Людей, знавших о его местонахождении, давно нет в живых, а из посторонних никто догадаться не мог!

А если все-таки мог?..

Да и с какой это стати я вдруг вообразил, что один такой умный на свете? А коли кто-то еще взял эдак пораскинул мозгами и тоже пришел к тому же выводу: алмаз там, где… Ну, вы-то знаете, где тот алмаз.

И он его достал. А потом…

Вот с "потом" у меня никак не вязалось. Если камень — т о т, то за каким лешим гипотетический умник сплавил его мне? Что это — подарок или… тэк скэ-эть, Троянский жеребец? (Впрочем, если камень и не тот, то все равно — за каким?)

И кто он, сей таинственный благодетель?

Или… благодетельница?

Постойте, ведь ежели рассуждать беспристрастно, за этими финтами все же мог (я не утверждаю, а допускаю) стоять… ну хотя бы Паук. А что? Серым веществом бог не обидел, сил и средств для самых различных предприятий и мероприятий даже в избытке. Или… Рита? Бывшая любовница, к сожалению, не жена Цезаря и, сколь ни прискорбно, не застрахована от подозрений. А уж если они с папой решат действовать в паре, то такая семейка горы свернет.

Но подождите, тогда получается, что Маргарита никуда и не исчезала? То есть, исчезала, но Паук был в курсе и просто играл?

Однако, вспомнив лицо и глаза старика во время нашего последнего разговора, я засомневался. Нет, он не играл. Паук действительно смертельно боялся и переживал за дочь.

Ладно, отставим пока дедушку в сторону. А как быть с Ларисой? Вот здесь-то я уж точно ни шиша не понимал. Если Лариса завязана во всех этих приколах, то зачем отдала бриллиант мне? Да дело даже не персонально во мне. Просто — зачем отдала? Ей что, самой не захотелось стать владелицей такой симпатичной безделушки? Или же на нее надавили? Но кто?

… твою мать! Кто?!

Да, Ларисой тоже придется заняться детальнее (еще детальнее), однако не прямо сейчас. И не навязчиво, а — ненавязчиво. Пока же не терять бдительности, выжидать, наблюдать — мало ли что…

И вдруг мои размышления резко оборвались. Потому что взгляд упал на белый лист бумаги на столе. Рядом с листком лежал жирный фломастер, а на бумаге, черным по белому, размашистым почерком было написано: "Ушла в магазин. Л.", а чуть ниже, уже другой рукой, помягче и помельче: "Ушла домой. М."

Некоторое время я задумчиво смотрел на эти замечательные в своей лаконичности образчики эпистолярного жанра, а потом тоже взял фломастер и оставил на девственной части свой след: "Ушел на…" А вместо инициала нарисовал череп со скрещенными костями. Шутить так шутить!

Однако шутки шутками, а тихий завтрак, похоже, откладывался. А ну как, невзирая на мою вчерашнюю внешнюю невозмутимость, Маргарита что-то заподозрила и теперь сама уже вовсю ищет в доме то, оставленное мне Серым год назад, но так и не дошедшее до меня письмо?

И вдруг она его найдет?

Нет-нет, вот этого допустить нельзя. Попади письмо ей в руки, эта подруга может наломать таких дров… По коням!

Захлопнув тяжелую железную дверь на английский замок, я спустился по лестнице вниз, думая по дороге о двух вещах. Первое — а действительно ли в магазин отправилась пылкопламенная еще позавчера, но уже холодная как лед вчера Лариса. И второе — на месте ли мой верный "конь"?

Он оказался на месте.

Я произвел краткий профилактический осмотр, в связи с чем пришлось даже малость поелозить на пузе по асфальту. Затем открыл капот, заглянул в багажник и помассировал двери. Да нет, вроде бы совершать надо мной ритуал огненного жертвоприношения покамест никто не собирался.

Тогда я смело залез в машину, проверил содержимое бардачка и ощупал низ сиденья. Солнцезащитные очки, блок сигарет и граната целы. Можно трогать.

Я и тронул, оглянувшись по сторонам скорее для проформы, нежели искренне. Мне показалось, что после некоторых событий истекших суток слежка за мной утеряла для "некта" первоначальную актуальность. Ведь маски намедни были если и не сорваны, то во всяком случае приподняты, а потому я надеялся, что попытки замарать меня в какой-нибудь ментовской грязи наконец прекратятся.

Да, кстати, о ментовской грязи…

Я притормозил у газетного развала и через минуту вернулся в машину со свежим номером местной "Курортной газеты". Но читать ее я не собирался. Изучив список сотрудников и номеров редакции, напечатанный в хвосте газеты, потянулся за телефоном. Набрал справочную.

Долго ждать не пришлось.

— Аллё, восьмая.

— Здравствуйте, многоуважаемая восьмая, — обольстительно проворковал я. — А не будете ли вы столь любезны и не скажете ли номер дежурного по нашему ГУВД?

"Восьмая" рассмеялась:

— Буду! — И через несколько мгновений назвала номер.

— Громадное мерси, — поблагодарил я. — Вы меня просто спасли. До свидания!

И тут же набрал только что услышанный номер и уже иным, развязно-хамоватым тоном бодро прокричал:

— Алло! Привет!

Мне же ответил голос совсем другой. Голос суровый и мужественный. Голос человека, служба которого порой опасна, иной раз даже может быть и трудна и уж точно никак не видна на первый взгляд.

— Дежурный по управлению старший лейтенант Морозов слушает.

— Алло, лейтенант, — все так же по-свойски затараторил я. — Беспокоит корреспондент "Курортной газеты" Финкельштейн-Южный. — И перешел на заговорщицкий шепот: — Слышь, шеф, тут, говорят, ваши ночью тачку нашли с… Ну, ты понимаешь, в багажнике там этот самый… сюрприз. А? Так?

Однако голос старшего лейтенанта был по-прежнему официален и тверд:

— Никакой информации. Не положено.

Я заныл:

— Да брось, шеф, ну чё ты! Да мы ж, брат, с вами коллеги! Вы — власть, и мы — власть, четвертая, слыхал про такую? Мы ж, сам понимаешь, можем расписать любого, особливо коли ценный сотрудник, такой, как вот, к примеру, ты… Смекаешь? "Моя милиция меня бережёт", и всё в том разрезе. А ты, брат, только шепни: "да" — "нет", и всё! Источников информации мы не разглашаем, бывает даже премируем. Ну? Ну?!

Дежурный Морозов предоргазменно засопел:

— Но это ж… Не по телефону ж…

Я обрадовался:

— А кто говорит за телефон?! Ты, друг, только намекни: приезжать — не приезжать. Коли да, я мигом, одна нога в редакции, а вторая у вас. Прилечу, и сразу к начальнику. Кстати, он у себя?

Старлей Морозов замысловато хмыкнул:

— Нету начальника, в отпуске.

— А кто ж за него?

— Зам, подполковник Мошкин.

— Ага, — благодарно кивнул я невидимому Морозову. — Ну, тогда прямо к нему и рвану. Мужик ничего?

Старший лейтенант издал не вполне внятный звук.

— Да вроде и ничего, но сегодня, говорят, будто с цепи сорвался, злой как чёрт.

Я лицемерно вздохнул:

— Конечно, раз такое ЧП…

Голос дежурного снова мужественно окреп:

— Всё! Я ничего не сказал, ты ничего не слышал.

— Ну еще бы! — торжественно подтвердил я. — Могила!

— Про уговор помнишь? — опять заинтимничал он.

— Гадом буду! — поклялся я и поспешно добавил: — Так, брат, распишу!

— Ну, давай. — Старший лейтенант Морозов положил трубку.

Я кинул свою на сиденье и включил зажигание.

Гм, калитка Ритиного дома не заперта. А я-то уже готовился сигать через забор как пацан.

Раз не пришлось как пацан, вошел как взрослый. Дорожка, ступеньки, крыльцо… Во, и дверь приоткрыта!..

Слушайте, меня почему-то немножко заколотило. Осторожно, на цыпочках, как в замедленном кино я вплыл в прихожую и… И уже в следующий миг меня не то что заколотило, а просто замолотило. Потому что я услышал голоса, мужской и женский. Ну, женский-то ясно — Маргариты. А вот мужской…

Честное слово, услышав э т о т голос, я похолодел.

Почему?

Потому что в мозгу забилась смятенная мысль: господи, да неужели же всё, что случилось здесь раньше, — зря?

И неужели всё теперь придется начинать сначала?

Чёрт, но вы же знаете, как погано порой начинать сначала!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лучший способ избавиться от Дракона — иметь своего собственного.

Е.Л.Ш.

Глава первая

Наверное, если б я был воспитанным человеком, то, конечно же, не вломился бы с пистолетом наголо в комнату, в которую меня никто не приглашал.

Но знать, я не был человеком воспитанным. Я — вломился. А вломившись, узрел весьма неприятную картину. В кресле, напряженная и натянутая как струна "ми", сидела Маргарита в очень эфемерном халатике и нервно, хотя и без особого успеха, пыталась прикрывать фрагментами этого халатика попеременно то грудь, то другую, то (опять же по очереди, поскольку сделать это одновременно не представлялось возможным чисто технически) одно либо другое гладкое матовое бедро.

Лицо ее было бледным. Лишь на скулах проступали розоватые пятна румянца — то ли смущения, то ли возмущения, то ли злости.

Я направил пушку на диван — вернее, его нынешнего посидельца, — и, надеюсь, спокойно, хотя не больно-то мне это удалось, проговорил:

— Салют, гнида!

Он ощерился:

— И тебе, сволочь…

Нет, что меня всегда поражало в этой мрази, так это наглость, причем зачастую не объяснимая с позиций элементарного здравого смысла и никак не сочетающаяся с характером ситуации, а главное, собственными ресурсами этого хреноплёта. Как шавка, которая, сколько ее ни пинай, всё равно, даже с кровавой пеной на морде, огрызается до последнего, так и этот фрукт пёр напролом до конца, невзирая на любые встречные оплеухи и затрещины. И верите, иногда эта дурная особенность его гадской натуры начинала даже вызывать уважение.

Но только не сегодня. Сегодня вид его мелкой прыщавой рожи вызвал у меня лишь необоримое желание разрядить в нее обойму "яги". Похоже, подонок это почувствовал — потому что вмиг побелел, однако гнилая ухмылка так и не сползла с искривленных губ.

Тогда я резко шагнул вперед и, вцепившись пальцами левой руки ему в горло чуть повыше кадыка, сдёрнул сучонка с дивана. Он забарахтался, пританцовывая на цыпочках, замахал ручками и засучил ножками, вылупив вдобавок глаза, потому что кислород я ему перекрыл и скоро должно было начаться удушье.

Оно скоро и началось. Ручки и ножки порхали все слабее и слабее, глазёнки закатились, и он обмяк как тряпка.

Тогда я бросил его на пол и обернулся к Маргарите:

— Ну и что сие значит?

Пальцы ее вновь бессистемно забегали по халатику и соответственно телу.

— Он… он…

Я сунул "ягу" в карман.

— Ладно, отдохни. Пять минут одиночества у нас есть. — Сходил на кухню и принес стакан холодной воды. Пока Маргарита пила, расплескивая воду на грудь и колени, я обшарил Зверька и обнаружил в кармане его широких светлых брюк небольшой "вальтер". Переложил в карман своих брюк. Бог любит троицу — авось в хозяйстве сгодится. Потом забрал у Маргариты стакан.

— Ну?

Она слабо пожала плечами:

— Ты понимаешь, он пришел… Я не видела, как он пришел… — И замолчала.

Я нетерпеливо кивнул:

— Усёк. Ты не видела, как он пришел. И что было дальше?

Маргарита уронила руки на колени. Судя по всему, проблема собственного неглиже волновать ее перестала. А может, она просто не считала меня чужим? Так я и не был чужим.

— Твою мать, да зачем он пришел? — рыкнул я. И добавил: — Слушай, я ведь могу и снова оставить тебя с ним наедине. Мне эти ваши новые штучки глубоко до… — И прямо и открыто, безо всяких обиняков сообщил, до чего именно мне эти их новые штучки.

И Маргарита Владимировна в момент обрели дар речи:

— Но я правда не знаю! Он достал пистолет и пригрозил, что, если не сообщу, где алмаз, он меня убьет. Еще сказал, что ему точно известно, что я знаю, где камень. И я…

— И ты? — храбро повысил я голос на женщину.

Она уронила голову.

— И я сказала, что у тебя.

— Тэ-э-эк… — Услышанное я обдумывал секунд двадцать.

— А потом он убрал пистолет, — вздохнула Маргарита, — и спросил, придешь ли ты сюда.

— И что ты ответила?

— Что понятия не имею. — Хрустнула суставами пальцев. — Тем более, после того, что произошло вчера.

Я поднял бровь:

— А что произошло вчера? Что такого особенного произошло вчера, Рита? По-моему, ничего. Вчера ты всего-навсего вернулась с… променада с другом, а я… просто погулял вечером с новой знакомой, и всё. Разве нет?

Какое-то время она молчала. Потом хрипло выдохнула:

— Д-да! Да, конечно, ты прав.

— "Когда я прав, а прав всегда я", — громко продекламировал я и ткнул носком туфли Зверька в бок: — Эй! Труп в зеленом чемодане, восстань из мрака!

Он слегка пошевелился, и я ткнул снова, побольнее. Зверёк тихо застонал, открыл еще красноватые и мутноватые глаза и, упершись руками в пол, с трудом принял сидячее положение.

Я опустился рядом на корточки и добродушно вцепился пятерней ему в чубчик.

— Ну, Рип ван Винкль? Глаголь, на кой я тебе вдруг понадобился? Кстати, позволь от души поздравить с воскресением из мертвых. Я-то, наивный, считал тебя жмуром, правда-правда. А ты? — посмотрел на Маргариту.

Та едва шевельнула губами:

— Я тоже…

— Вот видишь, Федя Протасов, как ты нас удивил, — опять переключился я на Зверька, — своим внеурочным возвращением с того света… Но впрочем, всё поправимо, только теперь за дело возьмусь я лично. Ну, давай, отрок, колись, за каким тебе алмаз! Всё еще мечтаешь стать круче дерьма? Бесплатный совет — не колотись зря. Избитая истина: каждому — свое. И игрушки, подобные этой бирюльке, не для тебя.

В глазах Зверька вновь загорелись наглые огоньки. Он дёрнул головой, и в руке моей осталась жидкая прядь русых волос. На миг он скривился от боли, а потом вдруг еле слышно сказал:

— Пускай она выйдет. — И мотнул балдой в сторону Маргариты, снова, кстати, занявшейся своей титанической борьбой с халатом.

— А почему?!

Зверёк зло зыркнул на меня:

— Если хочешь что-то узнать, пусть она уйдет. Останется — ни хрена не узнаешь. — И добавил: — Шел-то я к тебе, а не к ней, и тебе, а не ей должен замолвить…

— Что замолвить?

Однако он опять заткнулся и преувеличенно демонстративно начал пялиться на все продолжавшую героически сражаться то с халатом, то с собственными грудями Маргариту. Я тоже посозерцал какое-то время сей процесс и наконец не выдержал:

— Слышь, правда, выйди, а? А то не до алмазов уже!

Она вспыхнула и, не произнеся ни слова, метеором вылетела из комнаты.

Я подошел к двери и выглянул в коридор. Пусто. Вернулся к горемыке и устроился в теплом еще после Маргариты кресле. Зверёк попытался было встать с пола, но я осадил его:

— Место! Выступай, минхерц. Могу даже облегчить задачу. Раз у тебя ко мне сообщение, то от кого? А о чем оно, о похититель бриллиантов, — это будет уже второй вопрос. Итак?

Зверёк исподлобья посмотрел на меня.

— Ладно… Ладно, слушай. Я… я вообще-то жил в другом городе, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я. — Здесь тебе после прошлогодних фокусов и впрямь должно быть не в жилу, верно?

Он не стал отрицать.

— Верно, да только…

— Погоди, — снова перебил я. — Как все же насчет базара, что тя пришили?

Он скривился:

— Пришили… да недошили!

— Ай-я-яй! — шутовски всплеснул я руками. — Безобразие! Наверняка контрольный забыли? Ну конечно, забыли. Ладно, продолжай.

Зверёк помолчал. Потом сказал:

— В том городе меня нашел один человек. Я его не знаю. И даже не видел. Шел вечером по улице, дали сзади по чану, а очнулся в машине с завязанными глазами и в браслетах.

— Так-так, — пробормотал я. — Любопытно. Дальше.

Генка вздохнул:

— А дальше он просто взял да и выложил мне про весь здешний прошлогодний шухер с тем паршивым бриллиантом. Я охренел. Ну, думаю, копец, Паук отыскал. Ан нет, этот тип завел базар о другом. Спросил, не хочу ли я попахать на него.

— И ты?

— А что я? В кандалах и с дурой в ухе? Ясное дело, согласился. К тому же он приличные бабки пообещал.

— И что ему было нужно?

Генка пожал плечами:

— Свести с тобой.

Я насторожился:

— Где?

— Как где? — удивился Зверёк. — Здесь.

У меня на миг свело дыхание.

— З д е с ь?..

Он замотал головой:

— Да ты чё, совсем? Здесь должен был встретиться с тобой я!

Я привстал:

— Но с чего ты взял, что найдешь меня тут?! И вообще, неделю назад я был за тыщу вёрст и сам понятия не имел, что когда-нибудь еще окажусь в этом городе!

Зверёк усмехнулся:

— Мне по барабану. Тот кадр сказал, что через неделю ты будешь здесь.

— В этом городишке?!

— В этом городишке.

— И в этом доме?

— Да.

(Я вспотел.)

— Может, еще именно в этот день?!

В его глазёнках мелькнул ехидный огонек:

— Ага.

— Ну, ежели скажешь, что и в это время…

Генка отвел взор.

— Не. Я пришел часа два назад, но дома никого не было. Стал ждать, а заявилась она… — Кивнул на дверь и деликатно умолк.

Но даже деликатные паузы не входили сейчас в мои творческие планы.

— Ближе к туловищу, — попросил я. — Как ты должен связать меня с этим таинственным незнакомцем?

Зверёк почесал нос.

— Сперва по телефону.

— Номер?

Он напрягся:

— Погоди, звонить должен я сам. Я должен позвонить и начать разговор, так велено.

— Ты и начнешь, — заверил я. — А я кончу. Номер?

Он поморщился и назвал. Номер был не мобильника.

Я удивился:

— Эй, Вася, но это же другой город!

Он тоже удивился:

— Конечно, другой!

— А какой?

Зверёк помолчал и сказал, какой. Сюрприз. Бо-ольшой сюрприз! Я даже вскочил с кресла и для лучшего осмысления новой информации пробежался туда-сюда по гостиной. Кое-что осмыслив, вернулся в кресло.

— Так говоришь, хорошие бабки пообещал?

Зверёк кивнул:

— Хорошие. И аванс дал.

— И велик аванс?

Он пошмыгал носом.

— Штука.

— Зеленых?

Хрюкнул:

— Нет, голубых!

Эту дерзость я оставил без внимания. Все равно ведь окончательный расчет по завершении.

— Значит, он тебя отпустил?

— Ага, вытолкнул из машины и уехал.

— И ты начал новую жизнь?

Зверёк на сей риторический вопрос ответить не соблаговолил. Я же, уперев руки в колени, задумчиво протянул:

— Ла-адненько… Ну, а теперь, милый, как следует сосредоточься и разъясни мне еще несколько маленьких пунктиков. Допускаю, что тебе это может не понравиться, потому как досель ты рассказывал то, что тебе можно было рассказать, а отсель…

— Что — отсель? — Генка беспокойно заерзал задницей по полу.

— А отсель начнешь говорить то, что говорить тебе было нельзя.

Он испуганно вытянул шею:

— Эй, погоди! Но я же…

— Заткнись, пожалуйста, — вежливо попросил я. — Заткнись и учти, что хотя я и очень не люблю работать с утюгом и прочими электронагревательными приборами, но еще больше не люблю, когда мне брешут. Итак, пункт первый…

Через полчаса я отправился искать Маргариту. На первом этаже не нашел и поднялся на второй этаж. Эх-ма, даже двери в этом доме — т е с а м ы е двери т е х с а м ы х спален — заставляли ностальгически агонизировать мои не только воспоминания и чувства, но и воображение, "изображение" и даже… соображения. Но, боже, как давно это было!..

Маргарита нашлась в своей спальне. Уже в другом халате, не столь мозгодробительном и утонченном, она, сидя в кресле, смотрела телевизор. Я прикрыл за собой дверь и негромко кашлянул.

Оглянулась:

— Что ты хотел?

Я тоже быть официозен.

— Снотворное. — Подумав, добавил: — Вообще-то мне нужны наркотики, но за неимением марихуаны курят и сушеное дерьмо.

Она встала и подошла ко мне почти вплотную.

— Тебе нужно сушеное дерьмо?

— Вовсе нет, я же сказал — снотворное! А дерьмо — это просто поэтическая метафора…

— Понятно. И зачем тебе снотворное?

Я поморщился:

— Слушай, какая разница? Ну, допустим, наш гость устал и желает вздремнуть, а у него как назло бессонница.

Маргарита достала из кармана халата и протянула начатую упаковку радедорма.

— Ты сменила любимый сорт? — попытался пошутить я.

Она не ответила.

Я стеснительно затоптался на месте, точно конь или сопливый подросток. Вздохнул:

— Ну ладно, пошел?

— Иди.

— Ага… иду… — взялся за ручку двери. А потом — пошел. Медленно-медленно, словно ожидая чего-то.

"Чего-то"… Но — каррамба! — ч е г о?!

Вот лестница. Вот перила. Т а лестница и т е перила. И вдруг…

Голос.

Ее голос.

— Тебя вечером ждать?

Я дрогнул, и правая нога замерла в воздухе, в то время как левая еле-еле успела приземлиться. Но нет, не оглядываться! Главное — не оглядываться! Мужик ты или не мужик?!

Не оглянулся! Лишь, продолжив свою чеканную поступь вниз, сдержанно кивнул:

— Естественно.

М у ж и к!!!

Похлопав Зверька по щекам, я предложил:

— Вставай, нам некогда.

Он медленно поднялся на ватных ногах. Взгляд его был мутным-мутным.

Я спросил:

— Ты на колесах?

Гена, чуть помедлив, отрицательно потряс головой:

— Н-нет.

Я добродушно улыбнулся и позвякал в воздухе связкой ключей. Кадык его запрыгал.

— Она не моя, честное слово! У знакомого одолжил!

Я пожал плечами:

— А чё колотишься? Мне по хрену — твоя, не твоя. Идем. — И сдавил ему локоть.

Зверёк дёрнулся.

— Куда?

— Доить верблюд§. Сперва на кухню.

— Зачем?!

Ответом я его не удостоил. Отволок на кухню, набрал стакан воды и попросил:

— Открой рот.

Догадливый Гена затрепыхался:

— Не буду!

Я коротко врезал ему кулаком в солнечное сплетение, и он сложился как циркуль. Покуда приходил в себя, я бережно поддерживал его за талию, а когда пришел, то рот его в поисках воздуха был распахнут шире, чем у Щелкунчика. Высыпав горсть таблеток Геннадию в пасть, я приложил к его губам стакан. С трудом, захлебываясь и перхая, он проглотил наконец и таблетки и воду. Я похлопал его по спине:

— Молодец, а теперь погуляем!

Волочь невысокого, сухого Зверька под руку было легко. Со стороны, наверное, могло показаться, что один датый кореш тащит другого, еще более датого, на поиски новых странствий и приключений. Да впрочем, примерно так оно и было. Только мы не были ни датыми, ни корешами.

Метрах в сорока от моей "белянки" стоял потрепанный "Опель-кадет". Так вот, оказывается, чей это драндулет. Я тряхнул Зверька как грушу:

— Твоя?

Он тупо вылупился на машину — уже начал косеть:

— М-м-моя… — И уронил башку на грудь.

Еле допёр. Запихнул бедолагу на заднее сиденье, а сам сел рядом. Генка сразу же опять стал клевать носом, однако я решил не спешить — мало ли. Закурил, протянув руку, включил приемник и поймал "Европу плюс". Ёлки, повезло — "Bye Bye Love" "Эверли Бразерс"! Исключительная по нашим временам редкость, просто раритет. А потом была — "Imagine"… Ну, не послушать "Imagine" я, естественно, не мог, но после хладнокровно вырубил приемник и, свалив уже полностью отключившегося Зверька на сиденье лежмя, вернулся к калитке, загнал свою труженицу во двор, а потом снова закурил. Теперь можно было целиком сосредоточиться на Зверьке.

Тот, горемыка, мирно посапывал на заднем сиденье. Так он и посапывал, пока мы не выехали из города и не остановились на обочине идущей аккурат по-над морем дороги. Я вышел из машины, глянул с обрыва вниз. Нет, не очень удобное место. Высоко, но обрыв не крутой, можно и самому угодить под раздачу. Стоп, а вон там, впереди, метров через сто пятьдесят на повороте, кажись, самое то…

Поставив тачку на краю обрыва и вынув из кармана гранату, которую захватил из своей машины, я осторожно приоткрыл переднюю правую дверь и посмотрел под обрыв. Да, здесь пониже, но зато круче и есть где укрыться. А вон хотя бы в той расщелине, и она близко — всего пара метров.

Мимо туда-сюда сновали машины. Я дождался, когда ни в одной из сторон на какое-то время не стало видно никого и ничего, и, выдернув чеку, бросил гранату в кабину "Опеля". Сам же моментально прыгнул вниз (несколько секунд в запасе есть, но к чему фраериться) и, как барсук в нору, забился в глубокую известняковую расщелину. Накрыл голову руками…

БА-БАХ!!!

Когда я посмотрел под обрыв, то, что совсем недавно было "Опелем", как раз заваливалось в море. Была ли там "вся" машина, сказать трудно, как трудно сказать, был ли там "весь" Зверёк. Возможно, фрагменты и второго и первого остались и на суше, но это интересовало меня менее всего. Гораздо актуальнее сейчас было делать ноги с места, как пишут в газетах, трагедии. И я их сделал.

Где бараньими скачками, а где чуть не ползком, но спустился к воде и дёрнул в направлении города. За поворотом, отряхнув брюки и напустив на себя безмятежно-туристический вид, снова поднялся по сварной металлической лестнице к шоссе и, вальяжно перейдя через дорогу, поднял, голосуя, руку и вскоре тормознул "Москвича". Водитель, мужик лет шестидесяти, выпучив глаза, тотчас же принялся возбужденно рассказывать, что "во-он за тем поворотом" только что кого-то разнесло на куски.

Я изумился:

— Да ну! Сами видели?

Он сожалеюще вздохнул:

— Не, не успел. Видал только колесо на дороге и кусок багажника.

— А чё ж не остановились-то?

Мужик посмотрел на меня как на больного:

— Да ну их всех на хрен!

— Кого это "всех"? — поинтересовался я.

Он демонстративно плюнул в открытое окно.

— Да всех! И кого взрывают, и милицию.

Я понимающе кивнул:

— Больше вопросов не имею.

Так, без вопросов и ответов, мы через пятнадцать минут и докатили до центра. Я расплатился с нигилистом и, дождавшись, пока "Москвич" скроется за углом, принялся ловить другую машину. Конспирация, господа…

Когда я бесшумно вошел в дом, то сразу же, по запахам, понял, где искать Маргариту, — на кухне.

Там я ее и нашел. Гм, судя по всему, наконец-то мой приезд будет отмечен достойным этого знаменательного события образом.

Скромно кашлянул, и Маргарита обернулась как ужаленная. До сего дня ни разу не видел ее в передничке. Очень трогательно!

А знаете, чего мне вдруг страшно захотелось? Чтобы она мучительно-радостно простонала: "Ну наконец-то!"

Фига, не дождался. Однако же ее взгляд…

Всё, больше ни слова. Да слушайте, какие могут быть слова, и какими вообще словами можно передать в з г л я д?..

Ей-ей, казалось, что всё вдруг застыло и затихло вокруг. И не только вольные ветры и птицы (которых, кстати, и так не было слышно), а и даже всяческие пошлые сковородки, конфорки, духовки…

Застыли и мы. Я — в дверях, она — у плиты. Конечно, это было не слишком-то романтично, но я в какой-то момент просто шкурой ощутил, что романтика еще впереди, что…

Но впрочем, довольно. Глотайте слюнки!

А в самом деле, у меня, сколь то ни странно, внезапно потекли слюнки.

Но при виде не жаркого, нет, а — М а р г а-

р и т ы.

И у нее внезапно потекли.

Слезы…

Всё! Обрыв связи.

Прости, Натали!

Пощади, Лариса!

Извини, Гена…

Глава вторая

Вечерело…

Мы с Маргаритой неподвижно лежали на ее грандиозной кровати в позе "бойцы вспоминают минувшие дни". Я, по крайней мере, именно в такой, и казалось, нависни сейчас надо мной какая-нибудь смертельная опасность — и членом не пошевельну, приму все смиренно, как данность.

А вот разговоров мы еще не вели. Некогда было, да и нужны ли они теперь, эти самые разговоры? Я в смысле — ну их, эти половые разборки! Главное — то, что происходит сегодня, сейчас…

Слегка покосился на Маргариту. Глаза закрыты. Точеное, чуть разрумянившееся лицо на вид бесстрастно, и один аллах ведает, что творится под этими прекрасными золотистыми волосами и не менее прекрасной черепной коробкой. Какие мысли бродят? О чем? О ком? В каком, извиняюсь, сочетании и контексте?..

Но вообще-то занятно, какими будут наши дальнейшие отношения. Да, разумеется, кое-что сегодня случилось, и от этого не отмахнуться ни ей, ни мне, но, в принципе, я не склонен был чересчур уж преувеличивать значение данной "встречи на Эльбе". Так нужны ли мне лично эти самые "разборы полётов"?

Да сто лет не нужны! К тому же через несколько часов надо звонить Профессору, а звонить Профессору всегда желательно с холодной, трезвой и спокойной головой. Кроме того, мне надо искать письмо. Письмо, которое Серый, оказывается, написал незадолго до смерти и которого я так и не прочел. Почему? Да потому, что по почте оно отправлено не было, и значит, Серый спрятал его в доме.

Я снова невольно покосился на фактически раскрытую Маргариту: ох, отвлекает! Осторожно протянул руку и набросил на нее покрывало. Так, о чем, бишь, это я?

Ага, письмо. Кабы Серый остался жив, надобность в нем, естественно, отпала бы. Но он чувствовал, а может, и знал, что не останется жив, и потому написал и спрятал письмо, наверняка велев Маргарите сообщить мне об этом, а она, чертовка, не сообщила! Почему?

Похоже, пора вставать. Нет-нет, конечно же, я и не мечтал прямо сейчас, надев трусы, с полпинка отыскать послание Серого. На это, возможно, потребуется день, может, неделя, а может, я его вообще не найду!

Ха, а вот это будет уже хреново, потому что в сложившейся ситуации "белых пятен" передо мной не меньше, нежели год назад, а пожалуй даже и больше — "Скорпионы" вдруг начали размножаться с поразительной быстротой, а я о подноготной этого интимно-криминального процесса ни ухом ни рылом. Да к тому же…

И тут зазвонил телефон.

Маргарита моментально открыла глаза. Еще затуманенные, но уже с проблесками разума.

— А? Что?!

Я пояснил:

— Телефон. Взять?

— С ума сошел!

Она как пружина вскочила с постели и в чем мать родила бросилась к телефону.

— Да? Да? Слушаю!..

Поскольку не следить за ее перемещениями в пространстве было выше моих скромных сил, я и следил. А заодно и за ее лицом, которое внезапно нахмурилось. Некоторое время она напряженно слушала. Потом вдруг резко, как кобылица, мотнула шеей и гривой:

— Нет! Я сказала — нет!

(Эх, дорого бы я дал, чтобы иметь возможность послушать и вторую часть этого, без сомнения, прелюбопытнейшего диалога.)

— Что-о-о?! — Глаза ее недобро прищурились: — Так вот как ты запел… Кто? Ах, он?.. — Взгляд ее от окна неожиданно переместился на меня. — Да, он здесь… Что значит — почему?.. Послушай, а какое право ты имеешь говорить со мной в подобном тоне?!

(Я смущенно заелозил задом по постели — речь явно шла обо мне.)

— Нет… — Теперь голос Маргариты стал по-настоящему злым. — Говорю — нет! — чуть ли не в десятый раз повторила она. — Он пробудет здесь ровно столько, сколько захочет… Как это расценивать? Ч-чёрт, да как тебе угодно! — И швырнула трубку.

М-да, сколь ни избито звучит, но в гневе Маргарита действительно была особенно прекрасна. Воодушевленный, я тоже вскочил с кровати и, замотавшись в простыню как какой-нибудь Тиберий Гракх в тогу, вприпрыжку помчался к ней. Глаза ее метали молнии, от волос едва не сыпались искры, а весь эфир вокруг изумительного тела, казалось, был просто напоен электричеством, словно перед грозой.

Рискуя схлопотать вольт триста, я все же обнял ее, нежно чмокнул в классический нос и еще нежнее проворковал:

— А хочешь, родная, скажу, кто твой… любовник?

Губы ее чуть скривились:

— Да неужели? Ну скажи.

Я горестно вздохнул:

— Майор Мошкин, чтоб ему! Одного не могу понять: за что эдакому козлу подвалило такое счастье?

Маргарита опустила голову:

— Он не майор, а подполковник. — И тихо добавила: — Нет… Теперь уже нет.

— Не подполковник?! — удивился я. — Ты его разжаловала?

Она рыкнула:

— Идиот! Не любовник!

Я снова прилип к ней как клещ:

— И это радует…

Стрелки часов вплотную приблизились к семи вечера (видите, сколь насыщенным получился день), и я решительно заявил:

— А сейчас мы поедем к твоему отцу.

Маргарита вытаращила глаза:

— Это еще зачем?

Я тоже вытаращил:

— Что значит — зачем? Ты ему звонила?

— Нет, но…

— А почему? Старик же в самом деле осатанел. От этих записок, ну и вообще…

Она не врубилась.

— Каких записок?

— Да ладно, — махнул я рукой, — проехали. Но говорю же, он страшно беспокоится.

Маргарита кивнула:

— Хорошо, сейчас позвоню, — и направилась было в гостиную, однако я непреодолимой глыбой вырос у нее на пути.

— Теперь уже не "позвоню", а едем!

— Да зачем?!

Я укоризненно покачал головой:

— Не, ну ты даешь! Папа извелся, места себе и другим не находит. — Помолчал и загадочным шепотом добавил: — Понимаешь, я приготовил тебе небольшой сюрприз. И сюрприз этот там.

Вид у Маргариты стал озадаченным, и уже через секунду я потащил ее к двери. На ступеньках крыльца спохватился:

— Погоди, мигом.

Вернулся в дом, забежал в ванную, выбежал…

Потом опять запер дверь и, усадив даму в салон, вывел машину на улицу. Закрыл ворота и скомандо-вал:

— Тронулись!

Маргарита странно поглядела на меня. Пожала плечами:

— Ну тронулись…

У дома Паука нас встречала во всем своем вечернем великолепии собственной персоной их высочество Татьяна ибн Николаевна. На мой взгляд, утреннее ее великолепие было не хуже, но… Молчу-молчу.

— Риточка! — по-моему, достаточно искренне взвизгнула Татьяна Николаевна и обняла мою спутницу, пожалуй, гораздо теплее, чем того потребовали бы дежурные приличия. — А уж мы-то как волновались, как волновались! Вовик сам не свой ходил…

Лица Маргариты я не видел, но подумал, что слово "Вовик" наверняка должно вызвать у нее довольно негативную реакцию.

— Вечер добрый, — шаркнул сам как гимназист ножкой, и Татьяна Николаевна моментально обратила сияющий лик в мою сторону.

— О-о-о, и наш бесстрашный рыцарь здесь! — пропела супруга "Вовика", перепархивая от Маргариты ко мне.

— Риточка, так это он, да?

Маргарита вздохнула с видом полной покорности судьбе:

— Кто — он?

— Твой славный избавитель, да?

— Нет! — воскликнул я и галантно припал к загорелой ручке хозяйки. — Нет! К счастью, произошло недоразумение и избавлять никого не понадобилось. А… Владимир Евгеньевич?

— Скоро будет, — все так же лучезарно улыбаясь, сообщила Татьяна Николаевна. — Нам еще утром позвонила Лариса и рассказала, что всё в порядке. — Всплеснула руками: — Риточка, но мы же тоже тебе звонили!

Маргарита дёрнула плечом:

— Мы… Я не брала трубку. — И вдруг бесцеремонно уставилась на меня: — Ну?

— Что — ну? — не понял я.

— Ну и где твой обещанный сюрприз?

Я растерялся:

— Сюрприз?.. — Но тотчас сообразил: — Ах, сюрприз? Ну как же! — И, сунув два пальца в рот, оглушительно свистнул.

Секунд пять ничего не происходило. А через пять произошло. Из-за дома на крейсерской скорости вылетел Джон и громадными прыжками понесся к нам, топая по земле и асфальту как тыбыдымский конь. Следом выбежала Герда и тоже направилась в нашу сторону, значительно, впрочем, отставая.

— Ай! — нехарактерным для себя тембром проверещала Маргарита и в мгновение ока спряталась за мою широкую спину. — Что это?!

— Сюрприз! — только и успел выдохнуть я, а Джон уже навалился лапами мне на плечи, и, понимая, что спасения все равно нет, я подставил физиономию под его горячий, мокрый и шершавый как рашпиль язык. Маргарита, воспользовавшись моментом, скользнула за спину "мачехи". Герда остановилась чуть в стороне и переводила взгляд по очереди на всех присутствующих. Такая вот живописная мизансцена.

Когда первые радости улеглись, я сбросил лапы Джона с плеч и, взяв его за ошейник, развернул мордой к Маргарите Владимировне:

— Узнаешь?

Начальная реакция — непонимание. А потом… Потом — некоторый проблеск разума в полуиспуганных огромных глазах и…

— Господи! Неужели тот самый?!

— Самый тот! — сияя как медный таз, подтвердил я и прямо с каким-то даже материнским волнением в голосе вопросил: — Ну? Как он тебе?

Маргарита поёжилась:

— Страшный…

Я возмутился:

— И не стыдно дочери собаковода говорить подобные вещи?

Она почти целиком высунулась из-за "мамы". Трагически вздохнула:

— Знаешь, безумная любовь к животным, к счастью, не передалась мне вместе с отцовскими генами.

Я вознамерился было порассуждать на тему: а что же именно, к счастью, с отцовскими генами ей передалось, однако вовремя передумал, и тут еще кстати спохватилась Татьяна Николаевна:

— Ой, Риточка, но что же мы стоим! Прошу! Прошу всех в дом.

Я кивнул:

— Ага, сейчас. Идите.

Она удивилась:

— А вы?

— А я с вашего позволения… — Улыбнулся добродушно и простодушно. — Я, с вашего позволения, прогуляюсь с этими ребятами, — показал на собак, — по саду. Соскучился, знаете ли, по своему обормоту. — Добавил: — И к бассейну схожу. — Еще добродушнее и простодушнее: — Понравился мне, чёрт побери, ваш бассейн!

Но, похоже, вера в мое добродушие и простодушие у Маргариты была минимальной, потому что она очень подозрительно уставилась сперва на меня, а затем на Татьяну Николаевну, но в итоге так ничего и не сказала. Да и что она могла сказать? Обвинить нас в совместном загорании? Детский сад! Тем более, она об этом загорании и не знала.

Короче, в конце концов дамы удалились в дом, а я с собаками — в кусты. Бассейн бассейном, но мне просто надо было отойти подальше от посторонних глаз. И, между прочим, даже и хорошо, что Паука не оказалось в норке — любой разговор с ним я предпочел бы отложить.

Забредя в самые дальние кущи, я нашел палку покрепче и принялся ублажать Джона аппортировочными забавами. Он, как все (собаки), эти игрища обожает, и скоро я в натуре замахался кидать его дубину. А вот Герда — нет. Герда настороженно относилась к моим попыткам перейти с ней на более короткую лапу. Она охотно бегала по траве и кустам, сопровождая Джона в его метаниях за палкой, но на меня по-прежнему посматривала если и не враждебно, то во всяком случае с прохладцей. Но мне-то, ёлки, нужна была сейчас именно Герда…

Только минут через десять она дала наконец себя погладить. Через пятнадцать — приобнять, а через двадцать завиляла хвостом. На большее у меня просто не оставалось времени: может вернуться домой Паук, да и ну как девушки возжелают моего драгоценного общества.

Я уселся на траву и как дурак принялся начесывать Герде за куцым ухом. Чесал минуту, другую… Ей-ей, от подобных ласк растаяло бы даже самое холодное собачье сердце!

В конечном итоге оно и растаяло. Сука (это в качестве синонима, а не ругательства) рухнула на спину и принялась блаженно елозить хребтом по земле. Я же одной рукой — к ревности Джона — продолжал наяривать ей бока, загривок и брюхо, а при помощи другой внимательно изучал ошейник. Хороший ошейник, не хуже моего (то есть, Джонова) — красивый, крепкий. А потом…

А потом я сунул руку в карман и достал тюбик "Суперклея" и завернутое в носовой платок лезвие от безопасной бритвы.

Отвернитесь на секундочку, ладно?..

Я уже запихивал Джона в машину, когда на крыльце появились Татьяна и Маргарита. Удивительно, но первой у калитки оказалась не дочь, а супруга "Вовика".

— Вы куда?!

Захлопнув дверь за Джоном, я извиняюще развел граблями:

— Простите, но совсем забыл, что срочно должен заехать в одно место.

Она обиженно поджала губы.

— А мы с Риточкой уже накрыли на стол! И Вовик звонил. Он скоро будет.

Подоспела, как тяжелая кавалерия, Маргарита. И ее песнь зазвучала в иной тональности:

— Эй, что еще ты затеял?

Я оскорбился:

— Почему — затеял? Ничего не затеял! Просто мне нужно. Понимаешь? Нужно!

"Мама" Таня растерянно ткнула пальчиком в направлении прильнувшей к стеклу не менее растерянной морды Джона:

— А его зачем забираете? Мы к нему уже так привыкли, и ему у нас хорошо. — Точно в подтверждение этих слов и Герда поднялась на задние лапы, положив передние на забор, и теперь с неподдельной женской тревогой глядела попеременно то на меня, то на своего недавнего компаньона.

Я вздохнул:

— Жутко сожалею, мадам, но это в каком-то смысле все же моя собака. Я очень благодарен вам за то, что вы для нее сделали, но сейчас она мне нужна. Понимаете?

Маргарита покачала красивой головой:

— Ты что-то задумал.

И Татьяна покачала своей. В принципе, не менее красивой.

— Нет, и в самом деле что-то вы правда…

Я решительно занес ногу в кабину.

— Sorry, girls1, но разговор окончен. А впрочем, полагаю, этот юноша сюда еще вернется. Разумеется, не навсегда, но…

— Ты заедешь за мной? — перебила Маргарита.

Теперь и я покачал своей головой — увы, далеко не столь красивой.

— Извини, дорогая, однако… Послушай, а можешь переночевать здесь? Ведь может? — Это Татьяне.

— Господи, да конечно!

— А можешь и вернуться домой, — продолжал я. — Уж Владимир-то Евгеньевич распорядится, чтобы доставили под надлежащей охраной? А я буду ждать.

Татьяна явно расстроилась:

— Ну, вы вообще, просто не знаю…

Маргарита молчала, но в глазах ее я читал многое. И не слишком приятное. Грустно? Грустно. Однако первым делом, повторюсь, — самолеты.

Захлопнул за собой дверь машины.

— До скорого, и еще раз вот такой пардон! — Показал, какой, и умчался вдаль.

Я мчался вдаль и как мог утешал Джона:

— Думаешь, я тебя не понимаю? Очень даже понимаю. Вырвал из райского сада, можно сказать, Эдема. Но поверь, дружище, все они одинаковы и не стоят того, чтобы из-за них убивались такие орлы, как мы…

Вздох Джона был подобен звуку включившейся помпы, и я решил развить тему.

— Герда действительно хорошая, очень хорошая сука. Но, видишь ли, хлопче, в жизни тебе встретится еще очень, очень много сук, и, в общем-то, все они будут достаточно хорошими…

Я оглянулся — бедняга, невзирая на мои философемы, выглядел совершенно убитым — и резко сменил пластинку:

— А впрочем, не горюй. Вы еще встретитесь. Так что держи хвост пистолетом! — И, протянув руку, погладил его по башке.

Джон снова вздохнул, но уже менее горестно.

— Да ладно, парень, встряхнись! Нас подстерегают великие дела, а любовь, да к тому же первая… Уж верь, бродяга, старому холостяку, что первая любовь, как правило, всегда заканчивается ничем. Или — ничем не заканчивается. Веришь?

Джон шумно завалился многопудовой тушей на сиденье, которое я, кстати, забыл накрыть "попоной". Вот возрадуется тот, кому посчастливится ехать на этом месте после него.

Весна же. Линяет, собака…

Глава третья

Я выпустил Джона и запер машину. Вообще-то не думаю, что кому-либо в ближайшее время захочется открывать на меня охоту с пальбой — я же один знаю, где находится "Чёрный Скорпион" ("Скорпионы"), а потому меня, наоборот, нужно холить, лелеять и просто беречь, коли уж этот неведомый пока к т о — т о мечтает выйти через меня на след бриллиантов.

Посмотрел на часы — начало девятого, скоро ночь. Прошвырнулся с Джоном по саду, потому как сегодня из дома мы скорее всего уже не выйдем, ну, если только по самой великой нужде.

Заперев дверь, я пошел в гостиную, оставив пса в коридоре. Раз Маргарита не любительница собак, пусть сразу знает свое место. Сам же растянулся на диване и, закинув руки за голову, устремил взор в потолок, как будто там были начертаны ответы на терзавшие меня вопросы. А вопросов этих…

Нет, стоп! Снова сел. Всякие рассуждения-умозаключения отложим на потом. Сейчас главное — письмо. Вот действительно вопрос вопросов: где Серый оставил адресованное мне послание? К тому же через час-два может вернуться Маргарита — и хана, поиски опять переносятся. Ладно — перво-наперво самый пошлый элементарный обыск. Я энергично вскочил на ноги. Погнали? Погнали!..

Увы, через полтора часа я вынужден был признать свое поражение. Очень надеюсь, что временное. Ни в одной из комнат письма я не обнаружил, но покамест не приступал еще к библиотеке, хотя и нутром чуял: если письмо в доме, библиотека — самое вероятное место его нахождения.

Краткий тайм-аут. Я распахнул окно коридора второго этажа в темнеющий сад и закурил, положив локти на подоконник. Точно по команде вмиг заявился Джон и, тоже положив свои локти на подоконник, чихнул от табачного дыма. Так, ежели размышлять логически, то Серый и не стал бы прятать письмо далеко. Он спрятал бы "глубоко"… В том плане, что, зная меня, как себя, и зная, что я знаю его не хуже, а вдобавок знаю, что оба мы знаем, что знаем каждый другого как себя, он бы сунул послание в какое-то для нас одних значимое, своего рода "сигнальное" место. Допустим, в какую-нибудь "нашу" книгу. Хотя в книгу, наверное, опасно — та же Маргарита могла, например, безо всякой там "личностной системы" методично перелистать каждый том и найти…

Однако она — не нашла.

Почему?

Вздохнув, я бросил окурок и, согнав с подоконника Джона, вновь достал свой воровской инструмент. Кыш!.. Кому говорю — место! И, протиснувшись боком, закрыл за собой дверь.

Книг в этом доме имелось не так чтобы очень уж много, но и не мало: тысячи две, и подобрана была библиотека по очень знакомому принципу — у самого приблизительно то же, хотя и чуток поболе. Развлекательной дешевки в ярких обложках последних лет — пара полок, а так: энциклопедии, словари, собрания сочинений, в том числе пятидесятых-шестидесятых, ну и другие, просто хорошие книги. Но листать каждую — это и до утра не управиться. Нет, мы, пожалуй, пойдем другим путем…

Первым делом я нацелился на алый "худлитовский" двенадцатитомник Дюма. "Три мушкетера" — сакральная книга нашего с Серым детства и юности. Как, впрочем, и фильм — тот, старый, начала шестидесятых, французский, с д" Артаньяном — Жераром Баррэ и миледи — Милен Демонжо. Мы тогда устроили даже своеобразное соревнование: кто большее число раз посмотрит этот фильм, — и бегали на него тайком друг от друга в самые занюханные и затрапезные клубы и Дома культуры, когда он там шел, не говоря, разумеется, о кинотеатрах. Этот оригинальный турнир завершился только на грани совершеннолетия, по обоюдному, так сказать, согласию, что, мол, действительно, похоже, хватит, — при счете 48:43 в мою пользу. И знаете, по-моему, то относительное "поражение" так и осталось на много лет в душе Серого некоей, пусть и малюсенькой, а занозой…

Но я отвлекся. Итак — "Три мушкетера"…

Пусто.

"Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон"…

Та же картина.

"Граф Монте-Кристо"…

Голяк.

Все остальные тома…

То же самое.

Тогда, подставив стул, я принялся за другие "худлитовские" и "огоньковские" подписки. Пока не все подряд, а любимых авторов нашей юности. Черный восьмитомник Конан Дойла — ни шиша. Оранжевый Майн Рид и зеленый Купер — аналогично. Оба издания "Библиотеки приключений" — с золотыми вензелями и без — мимо. Стивенсон. Вальтер Скотт, Жорж Санд (не любили, но уважали), Гюго, Марк Твен, Уэллс, Джек Лондон… Бесполезно!

Я присел перевести дух. Вот же гадство! Ну в самом-то деле, не Диккенса же с Золя, Мопассаном и Драйзером шерстить?! Все эти, а также прочие русские и зарубежные классики пришли, а главное, дошли до нас с Серым позже и "маяками" на всю оставшуюся жизнь так и не стали. Просто потому, что они нам уже только нравились, а зачитываться до одури ночами, бредить кем-то и подражать кому-то — это осталось т а м, в детстве, и с т е м и, из детства и предыдущего абзаца.

Ладно, обследуем выборочно другие, "неподписные" издания. О-о, "Маленькие дикари" Сетона-Томпсона — настольная книжка эпохи увлечения краснокожими! "Моя жизнь среди индейцев" и "Ошибка Одинокого Бизона" Шульца, "Белый Ягуар — вождь араваков" Фидлера, "Сыновья Большой Медведицы" Вельскопф-Генрих — из той же оперы, и тоже ни шиша.

После этого я прочесал полсотни "виньеток": "Одиссею капитана Блада" Сабатини, книги Рыбакова, Ефремова, Стругацких, Мартынова ("Каллисто" и "Каллистяне"), Лема, Грина (Александра, Грэм на других полках) и прочих, и прочих, и прочих. Прочесал — и ни-че-го!..

Повесил нос.

Потом снова поднял. Попробую по-другому.

Залез на стул и вытащил почти из-под потолка второй том "сталинской" БСЭ. Так, "алмаз", "алмаз"… Вот "алмаз", а письма — дулю. Перелистал весь том — две дули.

На место "алмаз", ищем "бриллиант"… Хрена! То же и с "углеродом", и с "драгоценными камнями"…

Чёрт! "Драгоценные камни"!..

Я спрыгнул на пол и заметался вдоль стеллажей в поисках книги, которую давала мне Маргарита прошлым летом и в которой была описана история "Чёрных Скорпионов".

Не вижу! Не вижу!..

Где? Где?..

Н а ш е л!..

Урча аки тигр, я вцепился в драгоценные "Драгоценные камни" и плюхнулся с ними в кресло. Взял за корешок, потряс — нету… Идиот, да откуда же там чему быть, совсем уже свихнулся…

Так-так, и где ж та глава? Ага, вот она.

М-м-м, Индия… Египет… Диадохи… Крестоносцы… Снова Индия… Афганистан…

Всё. Конец. Конец главы — и никаких пометок, заметок и "красных флажков". А впрочем, будь они, я бы присек их еще год назад.

Ну что ж, засучим рукава. Начал листать с самой первой страницы. Ничего… Ничего… Ничего…

Двадцатая… Пятидесятая… Сотая…

Ничего… Ничего… Ничего…

Двухсотая… Трехсотая… Четырехсотая…

(Издевательство какое-то!)

И вдруг…

И вдруг на странице номер четыреста шестьдесят восемь (речь там шла о знаменитом берилле) я споткнулся. В смысле — остановился в своих листаниях. Потому что…

Потому что в самом уголке страницы увидел четыре маленькие корявые, написанные карандашом буквы: "Т. Rex".

"Т. Rex" — и всё.

Всё?!

Дьявол, да это же и было в с ё! Или — п о ч т и в с ё…

Что называется, для очистки совести — так, на всякий случай, залез в четырнадцатый том Большой Советской. "Динозавры"… Да-да, пусто.

Амба! Книги на место, дверь — на замок! Да уйди ты, отстань! И — вниз по ступенькам. Где же они? Где?? Ну где же???

И в этот момент зарычал Джон.

Я замер, а рука потянулась к карману с трофеем из "Поплавка". (Зверьков "вальтер" я спрятал.) Спокойствие, только спокойствие…

Скользнув на кухню, осторожно посмотрел в окно. Возле калитки стояла машина. Большая и темная — точнее сказать невозможно, потому что на землю уже опустилась ночь.

Ага, вот в кабине зажегся тусклый свет, приоткрылась дверь рядом с водителем, и из нее…

Ну же, ну! Ну наконец-то!..

Наконец-то показалась нога.

Красивая и длинная женская нога. Совсем как у Маргариты. Отбой тревоги. Значит, папа отправил девочку домой. Хотя, скорее, девочка сама настояла. Ладно, Джон, остынь, вернулась хозяйка этой шикарной конуры. Веди себя прилично. В общем, шпаги в ножны, зубы в пасть, оркестр, туш!..

Услышав, как в двери поворачивается ключ, я припал спиной к вешалке. А когда дверь распахнулась, отпал, с гуронским кличем выскочил из засады и, схватив за плечи… едва на влепил с размаху увесистый поцелуй в бородатую физиономию одного из телохранителей Паука.

А Джон в придачу чуть его не съел.

Но в конечном итоге инцидент был улажен. Я принес глубочайшие извинения, Джон тоже, правда, не глубочайшие и с большой неохотой. Маргарита же смеялась долго и от души. Под ее задорный смех парень, ворча что-то себе под нос, нас и покинул. Оставил, тэк скэ-эть, вдвоем.

То есть — втроем.

Место, скотина!

Место!..

Глава четвертая

Мы сидели на кухне и пили чай. Но времени было в обрез, и посему я не стал тянуть волынку, а просто взял и сказал:

— Послушай, милая, давай-ка на часок оставим в покое не только лирику, но и… гм, физику, и ответь-ка мне, будь ласкова, на пару вопросов.

Почти кроткий взгляд Маргариты враз сделался некротким.

— Опять за свое?

— Опять, — кивнул я. — Только предлагаю заранее уточнить, что ты подразумеваешь под словами "опять за свое". Звучит эффектно, но… Но впрочем, не стоит, а то наговорю сейчас с три короба — оба будем не рады. Пожалуй, сформулирую лишь: "а" — свою позицию, "б" — твою позицию, и неплохо бы определиться с "в" — что нам делать дальше? Хотя есть вообще-то еще и, извиняюсь, "г" — Лариса. Что это, скажи-ка на милость, за фигура?

Маргарита кривовато усмехнулась:

— Я думала, уж у тебя-то имелось гораздо больше возможностей выяснить, что это, — и с ударением, — з а ф и г у р а!

Ни единый бицепс не дрогнул на моем гранитном лице.

— На подобные выпады даже не отвечаю. Я же не спрашиваю у тебя о каких-то там анатомических подробностях и нюансах туловища и конечностей майора… о, прости, подполковника Мошкина. — И продолжил: — Меня интересует, как и при каких обстоятельствах ты познакомилась с Ларисой. Помнится, в прошлом году сия прекрасная ведьма не числилась в почетном списке твоих близких подруг. Или же я неправ?

Маргарита пожала незагорелыми еще (не то что у жены "Вовика") плечами:

— Да нет, прав, не числилась. С Ларисой я познакомилась позже, примерно с полгода назад.

— Где?

— В сауне.

— А точнее, когда это произошло?

— Когда… — Она прищурилась. — Кажется, в ноябре… Да, в ноябре.

— И до этого…

— Нет, до этого мы не встречались, потому что Лариса переехала сюда из другого города.

Я встрепенулся:

— А из какого?

— Не помню. Она говорила, какой-то город на Волге.

— Что-то с памятью твоей стало, — вздохнул я. — Эх, не люблю разочаровываться в людях, которых люблю.

Марго удивилась:

— Вот это новость! Ты, оказывается, н а с любишь?!

Я уточнил:

— В данный момент не в а с, а персонально тебя. А что, не похоже?

(Прости, Натали, прости, ради бога! Я кажется, все чаще и чаще, сволочь, перестаю думать о тебе в определенном контексте и начинаю, гадина, думать в неопределенном. Чур меня, чур!..)

Маргарита не ответила. Я же предложил:

— Слушай, давай-ка вернемся из пункта "г" к началу маршрута. Итак, точки "а" и "б". Я и ты. Я — снова влип. Меня вытащили сюда на приманку, которой являешься ты. И ты снова влипла — потому как стала этой самой приманкой. Но не только для меня. Короче, не девочка, прекрасно понимаешь, что кто-то снова ищет "Чёрного Скорпиона", и… — Помолчал. — И мы, дорогая, оба столь же прекрасно знаем, что этот "кто-то" — экс-майор Мошкин.

— Но… — попыталась перебить Маргарита.

— Никаких "но"! — сурово отрезал я. — Здесь, уж извини, все элементарно как дважды два. Вы с ним, пардон, сходитесь на зыбкой почве кладоискательства, заводите "алмазный роман", и… И вот тут-то начинаются вещи еще более любопытные. Сначала я считал, что именно он заманил меня сюда, однако в свете последних событий мнение свое изменил.

Нет-нет, я не к тому, что твой пылкий кабальеро здесь вообще ни при чем. Просто… Просто главный — не он. Кто? Пока не знаю, но надеюсь узнать. Сейчас же меня интересует, насколько далеко зашла эта твоя, снова пардон, ментовская любовь. Но, разумеется, в плане не половом, а деловом, уж не ругай за случайную рифму. Что из того, что было известно обо всех "бриллиантовых" прибамбасах тебе, стало известно теперь и ему? В общем, что ты сообщила ему о "Скорпионе"? Нет-нет, я понимаю, что и тебе-то ведомо немногое, однако… Ну вот, допустим, еще год назад герр Мошкин подозревал, что я знаю, где камень. Ты это подозрение подтвердила?

Маргарита опустила голову.

— Да…

— Замечательно! А об адресованном мне письме Сергея ему говорила?

— Да…

— Великолепно! И вы искали его?

Она шумно выдохнула:

— Видишь ли… Я сказала, что ты наверняка нашел письмо и из него узнал, где лежит алмаз. Но он… — И замолчала.

— Короче, — поморщился я. — Вы искали в доме письмо?

Новый вздох:

— Да…

— Вдвоем?

— Да…

— А в книгах смотрели?

Маргарита медленно подняла голову и как-то странно уставилась на меня:

— Чт-то?

— Вы смотрели в книгах? — терпеливо повторил я.

Она кивнула:

— Да.

— Ну и?

— Ничего. — И вдруг глаза ее округлились еще сильнее: — Подожди, ты хочешь сказать…

— Единственное, чего я хочу, — чтобы ты честно отвечала на вопросы, — проворчал я. — И в том числе на самый в данный момент главный: ты сообщила Мошкину, что "Скорпионов" теперь два?

Маргарита как в трансе покачала головой:

— Н-нет…

— Не успела? — Это я вроде бы усмехнулся.

Она вскочила точно ошпаренная:

— Идиот!

А я шумно захлопал в ладоши:

— Брависсимо! Вот теперь я по-настоящему ощутил себя в е р н у в ш и м с я! Кроешь меня не слабее, чем в наши лучшие времена, а значит, они могут еще возвратиться, правда?

Она не ответила, но прекрасные очи метали в моем направлении не токмо абстрактные сполохи, а и вполне конкретные молнии.

— Ладно, — миролюбиво сказал я. — Миру мир, допрос окончен, прости, если сможешь. На посошок краткое резюме. Пункт первый. Я знаю, где лежит один алмаз. Пункт второй. Где лежит другой алмаз, отныне я знаю тоже. На меня очень серьезно (из-за первого алмаза, а теперь еще и из-за тебя) точит когти заместитель начальника городской милиции — это пункт третий, но тут отчасти успокаивает номер четыре: если он меня убьет, камня ему не видать как собственной задницы, а значит, он меня пока не убьет. И тебя, надеюсь, тоже. Графа пятая: Лариса утверждает, что бриллиант ей подбросили для передачи мне. Поверим? Допустим, поверили. А кто подбросил? С этим полный туман. Не Мошкин же, в самом деле! Да, кстати, подожди секунду…

Я достал телефон и набрал номер.

— Владимир Евгеньевич? (На миг подумал, не спросить ли, куда это он мотылялся с Вадиком ночью, однако решил, что не стоит: намылит шейку пани Тане за стукачество.) Владимир Евгеньевич, это я… Да. Доброго вам вечера… Спасибо. Послушайте, тут такая проблема. С Ларисой вы, конечно, знакомы?.. Так вот, ей может грозить нешуточная опасность, а потому, не в службу, а в дружбу, пристройте ее где-нибудь на время… Где? Да хотя бы у себя… Ну не ругайтесь же, бога ради! И что это члены вашей семьи постоянно на меня ругаются?! Очень, понимаете, нужно… Конечно!.. Конечно-конечно!.. Надеюсь, Татьяна Николаевна вас не приревнует. Огромный ей привет и массу наилучших… Ага… Так точно… Ну, спасибо большое!

Положил трубку и пояснил:

— Сейчас он пошлет за ней ребят. Погоди-ка, а папе ты часом про второй бриллиант не брякнула?

— Не брякнула! — прошипела Маргарита, все еще продолжая стоять и испепелять меня огненными взорами сверху вниз.

— Тогда "вольно", можешь садиться.

Она зло тряхнула волосами — и села.

Я же единым махом на все сто восемьдесят градусов изменил свой почти хамский тон на почти нежный и негромко пророкотал:

— А давай-ка, милая, послушаем музыку!

"Милая" от такого перепада давления чуть не свалилась со стула.

— Что-о?!

— Да ничего, — простодушно пожал я плечами. — Мы с тобой как эти, всё о делах, о делах! Хватит, хочется наконец отдохнуть, расслабиться!

Маргарита нахмурилась:

— Еще что-то надумал?

Я оскорбился.

— Во! Да ничего! Клянусь Джоном, ничего! Где у тебя это?..

— Что — "это"? — не поняла Маргарита. — Музыкальный центр в зале, где-то еще два магнитофона. Ах да, один в спальне.

— Нет-нет. — Для пущей наглядности я принялся помогать себе жестикуляцией. — Эти где? Ну, кассеты всякие, диски?

— Компакты?

— Какие, к хренам, компакты! — заволновался я. — Обычные диски! Плиты! Господи, ну пластинки!

Она рассердилась:

— Сразу бы так и сказал! А то какие-то плиты! Кажется, в кладовке. Да, точно. Понимаешь, это Сергей занимался, а я… Я потом собрала да и сволокла туда это ваше старье. ("Но-но!" — хотел было возмутиться я, однако передумал. Не до того. Во-первых, мною уже овладело просто-таки охотничье волнение, а во-вторых, я ни на секунду не забывал, что должен сегодня звонить Профессору. А мне очень, очень не помешало бы прочесть послание Серого д о разговора с ним, а не п о с л е.)

— А где в кладовке-то? — уточнил я.

Маргарита отхлебнула из чашки и поморщилась: за время наших словесных баталий чай успел остыть.

— На полках картонные ящики, ищи в них. — После некоторой паузы пояснила: — Раньше… Раньше все это было в комнате Сергея, но…

Я поспешно кивнул:

— Ясно-ясно. — Встал. — Извини, спасибо за чай. — И пошел в кладовку. Включил свет, прислонил к полкам стремянку и поднялся на четыре ступеньки. Через некоторое время крикнул: — Сколько было ящиков?

— Два, — отозвалась Маргарита. — В остальных что-то другое.

— Нашел! — Я спустил сначала один ящик, затем второй. Присел на корточки…

В первом лежали кассеты и бобины для катушечных магнитофонов, и его я пока отодвинул в сторону: почему-то казалось, что это должна быть пластинка. Я как крот закопался в ящике, встав уже целиком и полностью на четвереньки. Так-так-так… "Битлы", "Роллинги", "Зеппелин", "Дип Пёрпл", "Гранд Фанк", "Блэк Саббат", "Слэйд", "Шокин Блю", "Криденс", Элвис… О господи, Челентано!.. "Рок-архив"… Многие пластинки уже не т е, старые фирменные, а наши, последних советских и первых несоветских лет. Ну же?! Ну?..

Слушайте, в некий момент я просто замандражировал: неужели голый номер и все мои блистательные умозаключения — лажа?

Снова пыль, "Битлы" и "Криденс"… "Иисус Христос — суперзвезда". "Тен Ерз Афте", "Кристи"… Чёрт! И вдруг…

И вдруг я едва не заорал во всю глотку: "Е-е-есть!!!"

Однако вовремя спохватился — и не заорал. А лишь мышиным шепотком пискнул "есть" — и всё.

Вот оно!

Вот — о н о…

Т о с а м о е, что я искал.

Четыре коротеньких буковки.

"T.Rex."

Или, ежели полностью — "Tyrannosaurus Rex".

Или, ежели по-русски, — просто "Тираннозавр".

Ах, дорогой Марк, ох, милый Болан! Знал бы ты, как я теперь тебя люблю!.. Нет-нет, поверь, я и всегда любил тебя, но сегодня…

Пластинка была почти двадцатилетней давности. Сборник "Мелодии". Я не очень почтительно вывалил ее из конверта — sorry, Марк, sorry, Болан, — сунул руку внутрь…

Ох, там был еще один конверт, а вот в нем…

Чёрт, теперь-то действительно — Е С Т Ь!..

Услышав в коридоре шаги, я едва успел спрятать несколько исписанных мелким корявым почерком Серого листков в карман. Когда же на пороге кладовой нарисовалась Маргарита, я уже воткнул "T. Rex" в гущу прочих пластинок и сейчас, с сияющими от восторга глазами, держал в руках "балкантоновских" "Свит".

Подозрительный взгляд Маргариты схлестнулся с моим излучающим неподдельный идиотизм взглядом.

— Да что ты тут делаешь?!

Я поднялся с пола.

— Ничего. Ищу, нашел вот. — И радостно сунул ей в нос покрытых годичным слоем пыли "Свит". — Смотри-ка!

Маргарита брезгливо отшатнулась, а я подумал, что, в принципе, мог бы и не дёргаться, а показать ей того же Болана.

Почему?

Да потому, что и "Болан", и "Марк" было выведено на глянцевом конверте крупно-крупно, а "T. Rex" — в самом уголке и мелко-мелко.

А главное — потому, что только узкому кругу особо высокоинтеллектуальных людей известно, что Марк Болан и "T. Rex" — это фактически одно и то же, хотя там и имеются нюансы.

Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, будто Маргарита — человек не высокоинтеллектуальный.

Высокоинтеллектуальный.

Но…

Но — не особо.

И не во всем.

Глава пятая

Да, состояние мое после выхода из кладовой было близко к полуобморочному. Причины? Во-первых — вполне естественное волнение человека, получившего письмо, можно сказать, с того света. Письмо от друга. Лучшего и мертвого друга…

А во-вторых, я нервничал потому, что послание Серого почти наверняка должно пролить окончательный свет на всю эту кугу, связанную с "Чёрными Скорпионами", в том числе и на местонахождение последнего бриллианта — по всей видимости, того, который был вделан в кинжал. М-да-а, вечные истины хороши и верны, но иногда с точностью до наоборот. Применительно к случаю с этими проклятыми алмазами, у меня в башке занозой засел сейчас изуродованный древний афоризм: "Всё явное когда-нибудь становится тайным…"

Ну и наконец — самое важное. Не исключено, что в письме я отыщу ключ хотя бы к некоторым шарадам и головоломкам, что стояли в данный момент передо мной: кто (помимо брандподполковника Мошкина, с ним все ясно) продолжает охотиться за камнями и мной? кто и зачем подбросил алмаз Ларисе? и главное — как в свете всего этого безобразия действовать мне?

А потому, стараясь держаться максимально непринужденно и выражая всем своим обликом юношеский трепет, я приволок "Свит" и еще с пяток первых попавшихся пластинок в гостиную и, ущипнув по дороге недоверчиво наблюдавшую за моими сумбурными маневрами Маргариту за упругую попку, алчно прорычал:

— Ну, я устрою тебе сейчас блицкриг на танцплощадке! — и поставил на теперь уже почти антикварную японскую вертушку "Акаи" "Блицкриг на танцплощадке"1.

Однако мой "блицкриг" потерпел фиаско. Маргарита покачала головой, потерла ущипленное место и, сказав свое любимое "Идиот!", демонстративно уселась в самый дальний угол дивана и уткнулась в журнал.

Пусть это и прозвучит банально, но найденные листки просто жгли мне карман. И оттого было довольно трудно сидеть с умильной рожей в кресле и якобы наслаждаться любимой музыкой.

"Блицкриг" кончился, пошли другие песни, а я, не стирая дурацкой улыбки с физиономии, шмыгал задом по креслу и думал, как бы поскорей и в спокойной обстановке прочесть то, что лежало в кармане.

Эврика!..

Бросив косяка на устроившуюся с ногами на диване и делавшую вид, что читает журнал, Маргариту, я поднялся и шагнул к двери.

Вслед тотчас полетело лаконичное, но ёмкое:

— Куда?

Я замер у порога:

— Куда?.. — Обиженно пожал плечами: — Что значит куда?! Туда! — И расшифровал: — Господи, да в туалет. Можно?

Маргарита только фыркнула и снова воткнулась в журнал:

— Скатертью дорога.

— Пластинку переверни, пожалуйста, если не освобожусь к тому времени.

Она кивнула:

— Непременно. Счастливо тебе.

Я поблагодарил:

— Спасибо. — И закрыл дверь. Сначала одну, в зал, а потом и другую. "Туда"…

"Привет, Чёрный! — начал Серый. — Слышь, времени у меня в обрез, а потому пишу только суть. Но и сути этой, сам увидишь, будет до хрена. Итак… Итак, первое. Коли ты читаешь мое письмо, значит, меня уже нет, это и ежу понятно. Коли не читаешь, значит, я есть и оно тебе на хрен не нужно — сам всё расскажу, — или же ты его не нашел… Но думаю, найдешь. Ежели, конечно, сам не накроешься или не уедешь сразу после моих похорон. Буду надеяться, что не уедешь и не накроешься…

(Во орёл, да?!)

Теперь второе. Уверен, что от Риты либо кого еще — тут добрых людей до ентой матери — ты очень скоро услышишь о "Чёрном Скорпионе". Прикол, да? Но этот "Скорпион" — алмаз, очень древний и очень дорогой… Хотя Ритка наверняка даст тебе книжку про драгоценные камни, если ты ей… приглянешься, и будет заставлять искать тот бриллиант, она на нем просто свихнулась. Да и не она одна. Но ты не ищи его. Я очень тебя прошу — не ищи! Добра никому не будет. Понял? Ни-ко-му! Ни тебе, ни ей, ни тестю моему дорогому, ни остальным… Да, кстати, а с Риткой можешь и переспать, она это дело любит… Эх, знаешь, как я себя кляну, что по пьянке ей растрепался! Да и не только ей, и не только по пьянке… Понимаешь, они, суки, просто взяли меня в клещи. Нет, кабы тебя дождался, может, всё еще и по-другому бы повернулось, но… Но раз читаешь, то — не дождался.

Ладно, что это я сопли распустил! Так вот: не ищи алмаз ни в какой компании, ни сам, потому что… Ну, узнаешь когда-нибудь, почему. Вдруг и порадуешься. А вдруг — и нет… Если же обижаешься, что я про эти дела столько лет молчал, — то зря, в натуре — зря. Тебе это не нужно, потому как ты умный (гм, польщен), а я… Я — дурак. Голимый дурак…

Э-э-э, не лыбься! Знаю, что говорю. Ты даже умней Профессора, хотя Профессор, конечно…

Короче, так. Где спрятан бриллиант, я тебе не скажу. Но коли допрешь сам, сделай всё, чтобы он там и остался. Для этого нужно лишь покалякать по душам с одним доктором, я те про него по телефону уже говорил.

Дальше. Кто именно пришьет меня, если пришьет, я не знаю. Могу только гадать, но вариантов тут до хрена. Захочешь разобраться — разбирайся. Не захочешь — не разбирайся. Мне это теперь до звезды…

И последнее. Алмазы те я нашел… Ха! Нормально звучит, да? "Нашел"!.. Но неважно где. А в Кандагаре на хвост ко мне упал Бригадир, и пришлось поделиться — не убивать же его. Да и не так это просто — пришить Бригадира, сам понимаешь. В общем, один камень я отдал ему, второй…"

И в этот момент в дверь постучали.

— Ты скоро?

От неожиданности я едва не свалился с унитаза.

— Ч-что?!

Насмешливый голос Маргариты:

— Да ничего особенного. Решила, что утонул. Выходи быстрее, ты мне нужен.

— Ага, сейчас…

Последнюю страницу я проглотил залпом и, признаться, малость охренел. Да нет, какое там малость! Я охренел до такой степени, что, наверное, минут пять просидел, уставившись в одну точку как болван. Сидел, скрипел зубами и внутренне матерился самым грязным матом, на который был только способен.

До тех пор, пока Маргарита опять не постучала:

— Медицинская помощь не требуется?

— Да-да… — пробормотал я, встав и не забыв нажать для конспирации, как пишут в общественных туалетах, "ручку унитаза". Сунул листки в карман.

— Ну, слава богу! — ехидно пропела Маргарита, едва я нарисовался на пороге сортира, однако, должно быть, вид у меня был сейчас настолько жалкий, что она осеклась:

— Эй, ты что? Тебе плохо?

Я лишь покачал головой:

— Нет, хорошо…

На почти негнущихся ногах приковылял в гостиную и рухнул на диван. Любимая музыка уже не играла — и чёрт с ней!

Маргарита склонилась надо мной:

— Тебе что-нибудь нужно?

Я отрицательно помотал головой.

— Ничего мне не нужно… — А про себя подумал: "Единственное, дорогая, что мне сейчас нужно — это как следует переварить, и не ужин, а то, что я узнал из письма твоего покойного мужа. Потому что скоро я должен звонить Профессору, и это будет трудный, очень трудный разговор…"

— Алё, это я, — сообщил я.

Он усмехнулся:

— Наконец-то! А то уж подумал, тебя прибили.

— И не надейся, — огрызнулся я. — Такой радости ты не заслуживаешь. Ладно, давай по делу, и пошустрее — я не один.

— О-о-о! Хорошенькая?

— Заткнись, — попросил я и понизил голос: — Вдова Серого, ясно?

Профессор хохотнул как придурок:

— Чего ж не ясно! Поздравляю. Нашлась?

— Нашлась, — буркнул я. — Сейчас в ванной, а мне…

— А тебе в таком случае надо валить оттуда, пока цел, — перебил он. — С ней всё нормально?

Я вздохнул:

— Да вроде.

— Вот и уезжай, покуда не словил пулю.

Я поморщился:

— Слышь, ну не всё так просто. — И добавил: — Не читай мне нотаций, а. Самому тошно, но… Короче, говори, что узнал, да побыстрее.

— Пока вдова купается? — уточнил он.

— Пока купается вдова, — подтвердил я.

Теперь вздохнул Профессор:

— Ладно, раз ты такой дурак, то слушай. А впрочем, говорить-то особо и нечего, хотя некий занятный нюансик имеется.

Я насторожился:

— Что за нюансик?

— Погоди, закурю… Ага, всё. Так вот. Мама и дочка, которыми ты, старый развратный пошляк, интересуешься, в самом деле уехали из Москвы и живут теперь в другом городе. Я посетил, как ты мудро посоветовал, деканат факультета, на котором учится мамзель Лиза, и там сообщили, что девушка взяла на год академический отпуск и переехала с семьей…

— С матерью, — поправил я.

— Там сказали — "с семьей", — возразил Профессор. — Так вот, они… Держись за стул.

— Это еще за каким?

— Сейчас узнаешь, — пообещал он и… назвал, в какой именно город переехали жить внучка и старшая дочь Паука. Помолчал и спросил: — Ну? Я тебя потряс?

М-да-а, признаться, я был в полушоке. И стул, ей-ей, пригодился. Покачал головой:

— Ты потряс меня до самого основания. Огромное тебе спасибо.

— Эй, да ты вроде не рад? — подозрительно осведомился Профессор.

— Из штанов прёт, — заверил я. — Не, а чему радоваться-то?

Профессор по-военному четко выругался, но тут же снова заговорил по-человечески:

— Но ты будто и не удивлен?

Я запротестовал:

— Еще как удивлен! Просто… Нет, потом. Да, а про фотографию не забыл?

Он покровительственно заржал:

— Мальчишка! Дядя никогда ничего не забывает! Есть фотография. Точнее, была. В деканате. А ныне она у меня.

— Как сумел?!

— Пацан! Не забывай, что я все-таки профессор! И уже не "холодный".

Я только почтительно склонил чело:

— Молчу, док. — Однако тут же опять его поднял. Ладно-ладно, пришла и моя очередь поразвлечь этого зарвавшегося хвастуна. — Слушай, громадное тебе мужское спасибо, но не желаешь ли и ты узнать кое-что любопытное?

Небольшая пауза. Затем:

— Это не насчет твоих дилетантских изысканий?

— Насчет. И не только изысканий. И не только дилетантских. Забавные тут начали происходить вещи. Готов?

— Как пионер, — проворчал Профессор, и я отметил перемену в его тоне и, боюсь, настроении. — Давай, не нуди, а то жена припрется или твоя наяда из пены вылезет.

— Не нудю, — пообещал я. И как бы промежду прочим бросил: — Слышь, умник, да я, это, нашел один камушек…

— Что ты сказал?!

Я злорадно ухмыльнулся: огрёб, пан Профессор? И куда только профессорский гонор вмиг подевался!

— А то и сказал, — веско пробасил я. — Надыбал я намедни один брюлик по случаю…

Он молчал. Молчи-молчи. И — переваривай. А я скоро подброшу еще кое-что, потому что мне очень нужно еще кое-что тебе подбросить, уж извини.

Наконец он обрел дар речи. Весьма, впрочем, относительный. Взволнованный и хриплый.

— Ты… нашел алмаз?! К-какой?..

Я улыбнулся: заикающийся от волнения Профессор — это эксклюзив.

— Который в кольце. Собственно, это не кольцо, а старый восточный перстень. Оправа почти самоварного золота, работа так себе, ширпотреб позапрошлого века. Но сам камень, конечно, интересный. Действительно, как ты базарил, в сердцевине темное вкрапление, напоминает насекомое. А потом я в одной книжке — Рита… то есть… ну, в общем, вдова Серого дала — так вот, там я прочел историю этих камней. Когда-то их было много, но после разбрелись по свету и затерялись. А знаешь, как их называют ученые, которые, кстати, эти камни и в глаза не видели?

Похоже, Профессор взял себя в руки. Голос его снова стал спокоен и не хрипл.

— Ну?

— "Чёрный Скорпион", вот как! — торжествующе выпалил я. — Точнее — "Скорпионы", их же только один бог ведает, сколько. Секёшь, какой прикол?

— Н-да… — после некоторой паузы отозвался Профессор. — И впрямь мистика…

— Ха! То ли еще будет! — радостно пообещал я. — Внемли, презренный, дале! — Он никак не отреагировал на "презренного", и я подумал: "Проняло, братец". — И продолжил: — Ну вот, а вчера, представляешь, приходит ко мне женщина…

— Что за женщина? — перебил Профессор. — Которая в ванной? (И это называется месть!)

— Нет, которая в ванной к тому времени еще не нашлась. Так значит, приходит она и приносит… Угадай, что?

— Да пошел ты, — тихо отозвался Профессор.

— Иду. Короче, приносит она… второй бриллиант! Ну? Съел?

Судя по тишине из Москвы, на сей раз он действительно "съел". Трубка молчала с минуту. Наконец заговорила. С дрожью в голосе доктора исторических наук.

— И… и что это? Застежка или кинжал?

— Понятия не имею. Она приволокла только камень, а откуда его выковырнули, один аллах ведает.

— А что говорит?

— Ничего не говорит, — вздохнул я. — Вернее, говорит, что алмаз принес какой-то мальчишка. Позвонил в дверь, сунул ей сверток и смылся. Может, врет. А может, и нет. Как проверишь? Не пытать же.

— В натуре сомнительно, — мрачно буркнул Профессор. — Сказочка для детского сада. Ты бы ею поплотнее занялся.

— Да занялся было, позавчера, — признался я, — но бриллиант-то она принесла вчера, а вчера уже…

— Вернулась вдовица?

Я снова вздохнул:

— Вернулась. Так что Ларису пришлось на время оставить в покое. Впрочем, охрану я ей устроил, а значит, никуда не денется, еще поболтаем.

— Погоди, — перебил Профессор. — Ее зовут Лариса?

— Ага, а что?

— Ничего. Ну а камень?

— Что камень?

— Такой же, как первый?

— Близнецы. Одинаковая форма, огранка, только "скорпиончик" чуть поменьше и сидит под другим углом. А на ладонь положи — и не отличишь. (Брешу и не краснею — видал я, что ли, тот, первый, бриллиант?)

— Дела-а, — протянул Профессор. — Но почему же эта Лариса отдала камень тебе?

— Не знаю. Может, просто честная.

— Да не о том речь! — снова задёргался он. — Почему — именно тебе?

— Так ведь мальчишка сказал, что сверток для меня, — пояснил я.

Мой остепененный собеседник изумленно присвистнул.

— Эй, под неслабым ты там колпаком!

Я изобразил на лице скорбь, как будто Профессор мог ее увидеть.

— Похоже. Но главное-то не это.

— А что?

Сделав для еще большего вхождения в образ физиономию еще более убитой, я с понтом растерянно пробормотал:

— Тут, брат, всё закручивается в такой узел… Ты вон про мистику заикнулся. А мне Серый, оказывается, письмо оставил.

Он чуть не вскрикнул:

— Письмо?!

— Письмо, — подтвердил я. — Но раньше я об этом не знал и нашел его буквально час назад. И в нем… Слышь, ты Ластбейдера читал?

— При чем здесь Ластбейдер?

— Не суетись, — попросил я. — Так читал?

— "Ниндзя"?

— Не, "Французский поцелуй".

— Ну?

Я почесал затылок.

— А помнишь, там — три тесака: кинжал, нож и меч, и их нужно собрать вместе, чтобы… Ну, в общем, какая-то там хрень типа власти над миром.

Профессор сипловато рассмеялся:

— Но при чем тут!..

— Да при том. — Я вообще перешел на шпионский шип, не отрывая взгляда от двери. — При том, что Серый пишет, будто если собрать в кучу наши застежку, кинжал и перстень, то, совместив их определенным образом, среди всех декоративных вензелей на пряжке, оправе и рукоятке сажальника можно прочесть, где находятся… еще сорок семь.

— Что — с о р о к с е м ь?.. — еле слышно прошептал Профессор.

Я "удивился" его непонятливости.

— Как — что?! Еще сорок семь этих долбаных насекомых, что же еще!

В далекой столице воцарилась гробовая тишина, и я даже забеспокоился:

— Алё! Ты жив?

— Жив, — отозвался наконец он. — А не врёшь? (Вообще-то он выразился иначе.)

— Не вру. (Вообще-то я тоже выразился иначе.)

— Ну и что тебе от меня нужно? — Голос почти больной. — Чтобы я прочел, где…

— Эхма! — шумно выдохнул я. — Так ведь чтобы прочесть, нужно иметь все три предмета. У меня же только перстень и второй камень без пряжки. А кинжала нет и в помине, его еще найти надо. Кстати, вместе с ножнами, наверняка и на них чего-нибудь начертано.

— На каком языке? — перебил Профессор.

— На каком? — подёргал я себя за нос. — Серый не пишет. Может, на арабском, или персидском, или пушту.

В его голосе вновь зазвучали стальные нотки:

— Короче, Чёрный, что ты от меня хочешь?

Я удивился:

— А разве не ясно? Чтобы приехал.

Он усмехнулся:

— Во-первых, я уже говорил, что вовсе не жажду лезть в это дерьмо. А во-вторых — по-твоему, бросить всё и нестись куда-то сломя голову это так просто? У меня, между прочим, не только семья, но и работа.

Я тоже усмехнулся:

— По-моему, это не так просто, но ты же, между прочим, профессор, а не хрен собачий, уж извини.

Он фыркнул:

— Да уж! Однако послушай, зачем конкретно, кроме моего знания восточных языков, которое то ли понадобится, то ли нет, я тебе нужен?

Я горестно вздохнул:

— Мне нужен и ты, и Кот, и Кузнец…

Пауза.

— Кот, кажется, сидит.

— Опять?! — изумился я и вроде как простодушно вздохнул: — Но ведь по законам жанра мушкетеров должно быть четверо… Сидит, значит?..

— Был слушок. Ну и для чего же мы все тебе нужны?

Я вздохнул еще горестнее, чуть и в самом деле не заплакал — страшная вещь система Станиславского: влезешь в образ — потом фиг вылезешь!

— Да понимаешь, я тут уже на острие ножа. Или лезвии бритвы. Одному не потянуть, а уехать, как ты советовал, тоже не могу. Или больше не советуешь?

— Засохни! — рыкнул Профессор. — Адрес? И домашний телефон — на всякий пожарный.

Я сказал адрес и телефон Маргариты, маленько помялся и попросил:

— Слышь, а Кузнецу сам не звякнешь? Больно мне такие разговоры вести не с руки. — Для вящей убедительности соврал: — Ну вот, вода бежать перестала!

— Сейчас вдова появится?

— Вполне вероятно. В общем, сам обскажи ему что откуда растет. Можно и не в деталях, лады? Пусть оставит на время свой дорожный бизнес и во все лопатки сюда. Ты тоже во все. Жду завтра по этому адресу, а вдруг меня не будет, Рита… то есть, Маргарита Владимировна встретит, с приятелем.

— Чьим приятелем? — опешил Профессор.

— Моим, — пояснил я. — Мы приехали вместе.

Тон Профессора сделался не слишком-то довольным.

— Ну-ка, ну-ка, я его знаю?

— Не знаешь, он из молодых. Всё! Хозяйка идет! Да, кстати, спасибо за музыкальный совет.

— Помогло?

— На триста процентов, — польстил я. — Подробности завтра. Пока!

— Подожди-подожди, Кузнецу, значит, всё рассказать? И про камни, и про остальное?

— Конечно, — подтвердил я. — Что ж мы его, за манекен держать будем? Только, пожалуй, про эти сорок семь, которые пока вилами на воде, не надо, а то еще у нашего Робин Гуда крыша поедет. А так говори что знаешь, но не очень фантазируй, ладно?

— Когда это я фантазировал? — обиделся высокоученый муж и, все еще с недовольством в голосе, спросил: — Думаешь, Кузнец согласится?

— Согласится, — заверил я. — Он же фактически наш дружбан. Но вы там не кучкуйтесь особо — время поджимает, дуйте порознь. — И прошептал: — Всё, говорить больше не могу, идет!

— Ну-ну…

И это было последнее, что я услышал перед тем как бросить на железные рычаги "сталинистскую" трубку. Ох и ловкий же я парень! Опять позвонил на халяву.

Глава шестая

А между прочим, Профессору я вовсе не врал — через несколько секунд, шлепая по полу мягкими пушистыми тапочками и расчесывая на ходу волосы, в гостиную вплыла Маргарита. Вплыла и пожаловалась:

— Твой барбос меня чуть не обесчестил. Ты его специально дрессируешь, чтоб приставал к порядочным женщинам? — И сердито одёрнула микроскопический белый махровый халат.

Я запротестовал:

— И совсем нет! Специально я его дрессирую, чтоб приставал к непорядочным мужчинам, да и то по команде. Просто он расстался с любимой.

— Ясно. Да, кстати, о любви…

— Да-да, о любви, кстати, — перебил я. — Тут, понимаешь, такое дело. Скажи… Нет-нет, я знаю, что это, наверное, неприятно слушать, но всё же. У тебя с Мошкиным… серьезно?

Маргарита наградила меня взглядом, близким к презрительному.

— Вообще-то благовоспитанные мужчины подобных вопросов не задают!

Я мгновенно парировал:

— Вообще-то благовоспитанные женщины до подобных вопросов и не доводят. И спрашиваю я не для собственного удовольствия! Мне нужно знать, была ли ваша, прости, связь обыкновенным деловым предприятием — если хочешь, СП по добыче алмазов, или же за этим кроется нечто большее, а СП, уж извини, у тебя теперь, возможно, на время, снова со мной. Я же на данный момент куда более перспективен, правда? Имею на руках один бриллиант, в курсе, где второй. Разве нет?

Маргарита прошептала:

— Какая же ты дрянь!

— И вовсе не дрянь, — пожал я плечами. — Не дрянь, а просто реалистично обрисовал ситуацию и назвал вещи своими именами. Да если хочешь знать, мне эти слова самому как серпом по пальцам, однако я ведь помню доктора Павлова и вижу, что ты так и не угомонилась. Невзирая на все мои прошлогодние предупреждения и просьбы.

— А ты ангел, да?

— В смысле?

— В смысле бриллиантов и баб! — зло отчеканила Маргарита.

Я укоризненно покачал головой:

— Не путай, пожалуйста, божий дар с омлетом. Я же не по постелям тебе скакать запрещал, а советовал не заводить сомнительных компаньонов по поиску алмаза. Насчет же баб — да, были, есть и, разумеется, будут… Между прочим, ее зовут Наталья.

Маргарита сузила глаза:

— Кого?!

— Девушку, которая, гм… кажется, любит меня и которую…

— Гм, кажется, любишь ты?

Я вздохнул:

— Вообще-то я лишь собирался сказать "и которую мне пришлось покинуть, когда пришла подписанная якобы тобой телеграмма". — Помолчал. — Ну ладно, спрошу по-другому: если с подполковником Мошкиным случится какая-либо… неприятность, это будет для тебя ударом?

Она отшатнулась от меня точно от вонючего бомжа.

— Хочешь его убить?

Я хмыкнул:

— Сплю и во сне вижу! Вовсе нет. В смысле — не хочу, но я же не знаю, как всё повернется. Короче, к тебе просьба: скоро я уйду, чтобы постараться встретиться с ним, но ты не звони и не предупреждай его об этом. Очень прошу. Пожалуйста.

Маргарита возмутилась:

— Ничего себе просьба! Слушай, милый, люблю я там его или не люблю, но спокойно сидеть, зная, что человеку грозит смертельная опасность…

Я чуток приобнял ее за низ талии. Шепнул в самое ушко:

— А сказать, кто отправил мне эту чёртову телеграмму?

Маргарита судорожно уперлась локтями мне в грудь. Довольно больно уперлась.

— Ну и кто же?

— Он.

— Что?

— О н! — торжественно повторил я. — Надеюсь, понимаешь, что сие означает? А впрочем, могу и разжевать. Воспользовавшись тобой как живцом, этот борец с организованной преступностью снова вытащил меня в ваш замечательный, но насквозь гнилой город. А ты об этом его хитроумном плане знала?

— Нет… — потерянно прошептала она.

— Слава богу! — Поинтересовался: — Еще комментарии нужны?

Маргарита отвела глаза.

— Нет…

— Ура! — Я оставил низ ее талии в покое. — Будешь звонить Мошкину?

Словно скорбное дуновение легкого зефира:

— Не буду…

— Молодец! — И звучно чмокнул Маргариту в щеку. Она отпрянула.

— Эй! — удивился я. — А как же с классическим правилом: "Если тебя поцеловали в левую щеку — подставь правую"?

Нет ответа.

— Ну что ж. — И решительной походкой героя я направился к двери.

Однако на миг был остановлен.

Слушайте, каким-то даже едва ли не отчаянным вскриком:

— Ты меня любишь?!

Я ошалело помолчал этот миг.

Потом помолчал другой.

А потом сказал:

— Ну, ты, блин, даешь… — Вздохнул: — Кажется, пока люблю. Но уже с оговорками.

— …Это я, — сообщил я.

Микропауза — и:

— Да?

Я потянулся в бардачок за сигаретами, выудил из пачки одну и нажал на кнопку прикуривателя.

— Есть дело, а потому хорошо бы нам встретиться.

Он рассмеялся. Нервно. Но, наверное, и я бы рассмеялся нервно, если б какой-нибудь наглец потревожил меня во втором часу ночи. Да еще и с подозрительным предложением встретиться. Однако вот дальше он просто элементарно схамил. Он спросил:

— Как вы нашли Риточку? Квалификацию не утратила?

Я скрипнул зубами: ах, сука!.. В смысле — он сука, а не Маргарита. Хотя ежели разобраться… Но ответить постарался спокойно.

— Нет-нет, что вы! Огромаднейшее вам мерси! По-моему, так некоторых трюков раньше в ее арсенале не было, а теперь… Нет, правда-правда, я искренне вам благодарен, особенно за подъем сами знаете чего с переворотом. Вот только что это вы такой смелый? Или мадам подполковничиха уже почивают? Небось спят и видят себя во сне полковничихой? Оh, sweet dream1…

Кажется, теперь заскрипел зубами он.

— Что… Что вам нужно?

— Мне нужно встретиться.

— Прямо сейчас?

— Прямо.

— Ночью?!

— Жутко важное дело, — пояснил я. — Не терпит отлагательств.

— Та-а-к… — протянул он. — Слушайте, я, кажется, догадался! Хотите меня убить?

— Не шибко-то вы догадливый, — заметил я. — По-моему, это вы все время пытаетесь посадить меня в лужу. Нет-нет, хер подполковник, такого у меня и в мыслях нет. Просто я хотел бы наконец объясниться…

— Нам с вами не о чем объясняться!

Я удивился:

— Разве? Во, а я-то, глупый, думал, что вы хотите узнать, где спрятан "Чёрный Скорпион". Ну что ж, тогда дозвольте, как выражались в старину, откланяться и…

Однако Мошкин перебил мою изысканную словесную вязь.

— Стойте!

— Стою! — кивнул я. — То есть, сижу. В машине. Что дальше?

— Вы и в самом деле хотите мне рассказать?..

— Совершенно не хочу, — заявил я. — Но обстоятельства вынуждают. Давайте начистоту: вы по-новой втравили меня в эту пакость, трижды чуть не подвели под монастырь, а я… я хочу домой, ясно? А впрочем, всё. Остальное только при личной встрече. Так что, товарищ подполковник? Она состоится?

— Хорошо, — буркнул он. — Но я буду не один.

— Естественно, вы же храбрец. Возьмите человек пять, — посоветовал я. — Больше не стоит.

— Хватит с вас и четверых! — проворчал Мошкин.

Я согласился:

— Прекрасно. Только уж чтоб самые-самые. Орлы!

— Орлы и будут, — пообещал он и неожиданно (хотя почему неожиданно?) спросил: — Вы вооружены?

— А вы как считаете?

— Ладно, где и когда?

— "Где и когда"… — на секунду задумался я. — Давайте через час за городом. Знаете, где от шоссе на Приморск грунтовка сворачивает в горы?

Мошкин усмехнулся:

— Знаю! Кажется, там в прошлом году сгорел Бизон?

— Какой бизон? — изумился я. — С рогами?

Г-н подполковник взорвался:

— Довольно паясничать!

Я не возражал.

— А и впрямь. Значит, договорились, через час. Поцелуйте, пожалуйста, от моего имени или лица мадам подполковничиху, и пусть сегодня ночью ей снятся только светлые латиноамериканские сны!

Ответа не услышал. Потому что бросил трубку.

Однако бросил не насовсем. Поковырявшись, извлек из ее недр микроскопический микрофончик, шнур от которого шел к маленькому специальному магнитофону. Перемотал кассету на начало и, открыв заднюю дверь машины, позвал топтавшегося неподалеку парня:

— Эй, не замерз?

Он встрепенулся:

— А? Нет!..

— Иди сюда. Садись и слушай внимательно. В содержание разговора не вникай. Мне важно, узнаешь ли ты голос. Поехали…

К счастью, парень оказался "слухменным". Едва лишь отзвучали в воздухе слова Мошкина "Как вы нашли Риточку? Квалификацию не утратила?", он кивнул:

— Ага!

— Что — "ага"? — Я моментально выключил магнитофон, пока запись не успела дойти до моей тирады о подполковничихе. Мальчик крепче будет спать по ночам.

Он пожал плечами:

— Да, его голос.

— Точно?

— Вроде.

— Слушай, сынок, мне не "вроде" твое нужно. Мне надо железно знать, этот человек нанимал вас или нет? — Опять перемотал к началу. — Давай еще раз.

Ч-чёрт!"…Квалификацию не утратила?.."

— Ну?

— "Ну-ну"! Он, кем буду!

— Да никем ты, братец, не будешь, — заверил я.

Обиделся:

— Почему это?!

— Потому, что не того ты кроя. Да оно тебе и не впилось. Бухай только поменьше да по всяким гадюшникам не шатайся. Погоди-ка еще.

Достав большой блокнот, я раскрыл его и примостил на коленях. Включил свет и взял из бардачка карандаш. Говорят, что в детстве и юности я неплохо рисовал, даже подавал какие-то надежды. То есть, подавал бы, кабы занялся этим профессионально. Увы, профессионально я занялся совсем другим, а рисование так и осталось хобби. Сейчас… сейчас… Чуть-чуть теней… нос поострее, а глаза поуже… Да, волосы! Волосы до плеч…

Обернулся и протянул парню блокнот.

Тот утвердительно закивал:

— Он! Точняк он. Только выражение глаз…

Я отобрал блокнот.

— Тебе за две минуты еще и выражение подавай! Ладно, вот гонорар. — Протянул сотенную. — Чеши домой и забудь, что мы с тобой встречались. Понял?

Он хорохористо передёрнул плечами, но все-таки буркнул:

— Понял.

Я постучал пальцем по блокноту:

— И от этого бармалея держись подальше. Встретишь где — беги как бес от ладана, ясно?

— Ясно, — всё с тем же некоторым воробьиным протестантизмом в голосе отозвался он.

— Ну а коли так, — я развел руками, — не смею больше задерживать. Спокойной ночи, товарищ…

Посмотрел ему вслед. Куда, интересно, пойдет — домой или снова в кабак? Осуждающе покачал головой: снова в кабак.

O tempora, o mores1!..

Глава седьмая

Зарулив на грунтовую дорогу, ведущую к предгорьям, я проехал метров пятьсот, развернулся и остановил машину, однако фары выключать не стал. Противника надо встречать не спиной, а глазами и лбом — тем более такого противника: облеченного властью, поддерживаемого верными сотрудниками — скромными бюджетниками, как и он сам, — и вдобавок переполняемого и раздираемого в отношении меня столь убийственными комплексами, как жажда наживы и ревность. Нет, что бы там ни говорить, а вот попробуйте-ка лишиться такой обалденной любовницы… Хотя была ли ему Маргарита обалденной любовницей (о, тщеславие бортанутого кобеля!)? Но нет, нет, в любом случае не испытывает ко мне мусью Мошкин теплых чувств, не испытывает…

И тут я увидел машину. Ехала она медленно, почти ползла, и лишь минуты через полторы затормозила метрах в десяти, и не напротив, а чуть левее. Фары водитель тоже не выключил. Прекрасно! Теперь между автомобилями лежал приличный клочок освещенной дороги. Ну, пора…

Я шумно выдохнул — и молодцевато выскочил на шоссе. Гостеприимно махнул рукой: давай, мол, сюда!

Конечно, я не дебил и осознавал, что рискую. Кто угадает, что может взбрести в черепок этому двухзвездочному охотнику за бриллиантами? А я сейчас как на ладони — целься да стреляй. Фары его, небось служебной, "Волги" хоть и не слепят, а один хрен, разобрать, что творится в салоне, не дают.

Однако я все же надеялся, что на своеобразной чаше весов "алмаз — Маргарита" перевесит "Чёрный Скорпион"… А ведь, как ни печально, но стоит признать: и сам я, чем дальше в лес, тем все сильнее и сильнее, завожусь именно из-за этих проклятущих камней, а отнюдь не кружащихся вокруг них и меня баб.

Ладно, гулять, так гулять! Мысленно перекрестившись, я шагнул в сторону "Волги", но тотчас же резкий вопль клаксона предупредил, что я поторопился.

А потом дверь чужой машины открылась и на дорогу вылез подполковник Мошкин. Быстро поправив какую-то деталь туалета — не иначе кобуру под мышкой, не бюстгальтер же, — Мошкин приблизился.

Я кашлянул. Он кивнул:

— Здравствуйте еще раз. — Наверняка автоматически. Не мог же он в самом деле желать мне здоровья.

Я тоже кивнул:

— И вы. — Хотя разумеется, также не мог желать ему ничего подобного. И предложил: — Отойдем в сторонку? Не очень уютно беседовать, зная, что на тебя глядят четыре ствола.

Мошкин поправил:

— Три. Водитель не в счет. Ему велено не отвлекаться от прямых обязанностей. Итак, вы говорили, что сообщите, где… Ну, в общем, сами знаете, о чем речь.

— Разве?! — удивился я. — Простите, но, кажется, я выразился несколько иначе. Я сказал, что вы, возможно, не против узнать, где спрятано… ну, то самое. А сие, согласитесь, не одно и то же.

Мошкин вспыхнул:

— Издеваетесь?!

— Ни в коем разе. Так против или не против?

Секунд пять он молчал, уставившись на меня злющим взглядом. Зрачки его глаз сверкали в отблеске фар моей машины, и вероятно, в отблеске фар его машины сверкали зрачки глаз моих. Наконец Мошкин вздохнул:

— Ладно, жонглировать словами можно до бесконечности. Так скажете, где алмаз?

Я улыбнулся:

— Всенепременно. Но в обмен на некоторую информацию. Учтите, многое мне известно уже и без вас, однако подтверждение, тем более из первых уст, не повредит. Так я спрашиваю?

Мошкин всё колебался.

— "Чёрный Скорпион"… — шепотом напомнил я. — Пятьдесят пять каратов, "двойная роза", "бриолетта"…

— Спрашивайте!

— Вопрос для разминки. Как вам стукнуло в голову заняться поисками алмаза?

Мошкин вновь сверкнул очами:

— А это из нее и не вылезало!

— Гм, даже так? И Зверька тоже вы подпрягли?

Он замер.

— Откуда?..

— Оттуда! Вы нашли его или нет? Можете, конечно, и соврать, но с ним мы уже побеседовали. Так вы?

Чуть помедлив, он кивнул:

— Я.

— А почему прижали его в другом городе?

— А зачем было делать это в своем?

Я согласился:

— Действительно незачем. Но потом-то всё равно сюда вызвали. — Вздохнул: — Слушайте, просветите уж заодно и насчет ваших планов в отношении меня. Что, и впрямь решили подвести под мокруху и на том расколоть за алмаз?

Замначальника милиции ухмыльнулся:

— А разве глупо?

Я пожал плечами:

— Да не то чтобы глупо, однако ж и исполнение должно соответствовать замыслу, а этого не произошло. И кстати, Маргариту Владимировну не стоило приплетать, это уж я вам как коллеге по полу. Думаете, ей понравилось, что ее — такую гордую, самостоятельную и независимую, — использовали как дурочку? Но мы, кажется, отвлеклись.

— Это вы, кажется, отвлеклись! — скрипнул зубами Мошкин. — Где Зверев? Вы его убрали?

Я всплеснул руками:

— Опомнитесь, великий сыщик!

— А вчерашний взрыв на дороге? Это же он!

Я изумленно уставился подполковнику в переносицу:

— Какой взрыв? Какая дорога?!

Некоторое время он молчал. Потом хмуро процедил:

— Это все ваши вопросы?

— Конечно, нет. Кому принадлежит номер телефона, который вы дали Геннадию, вербуя его в Энске?

Мошкин медленно покачал головой:

— Слишком многого хотите.

— Но ведь немало и предлагаю, — возразил я.

— Пока только предлагаете.

Я торжественно посмотрел в его узкие, глубоко сидящие глаза. (Чёрт, ну что же все-таки нашла в нем Маргарита?! Неужели лишь возможность овладеть бриллиантом? А впрочем, я-то ей вообще ничего не обещал. О женщины-женщины!..) Посмотрел и вздохнул:

— Да товар-то больно хорош.

Он тоже вздохнул:

— Ладно, спрашивайте дальше, но в пределах разумного — вы же не маленький, сами всё должны понимать.

— Да уж понимаю. А кто вывел вас на… того человека? Ведь непростой человек, согласитесь?

— Соглашусь, — буркнул он.

— Но отвечать снова не будете?

— Не буду.

Я поморщился:

— Послушайте, уважаемый! А вам не кажется, что это и есть тот самый "неравный брак", только уже с вашей стороны? Вы подтвердили, что заманили меня сюда, предварительно уфаловав Маргариту на постель за бриллиант в перспективе (хоть убейте, ума не дам, как бы в случае успеха вы стали его делить), а также, что наняли для мелких поручений эту гниду Зверька. Всё! Однако это-то я и без вас знаю. Но вот чего я покуда не знаю… — Помолчал. — Покуда я не знаю, ваши ли люди чуть не прищучили меня в моем родном городе. А, господин подполковник?

Мошкин дёрнулся и оглянулся…

А я рассмеялся. От всей души.

А потом спросил:

— Они — менты?

Он покачал головой.

— А кто?

— Ну… Ну, в общем… люди Белого.

— А что за яйцо этот Белый?

Мошкин ответил еще неохотнее:

— Преемник Бизона.

— Того самого, что сгорел?! — Я укоризненно закудахтал: — Ох-ох-ох! Такой блестящий кавалергард и сердцеед, а связывается со шпаной! Оказывается, и впрямь некоторые с удовольствием гибнут не только за презренный металл, но и еще более презренный уголь. И не одним телом, а и душой. Фуй, шанде, хер официр! Стыдно! Идите в машину.

— Что?! — не врубился он.

— Идите в машину, — повторил я, — но сначала назовите мне их адреса. — Кивнул на "Волгу".

Узкие глаза Мошкина округлились:

— Зачем?!

— А для интереса. Я человек не злопамятный, однако мстительный. И потом, мне нужны гарантии.

— Какие гарантии? Для чего? — пробормотал он.

— Как для чего? Помните: согласие есть продукт при полном непротивлении сторон? Мы сейчас, похоже, достигаем некоего согласия. Условий же два: я вам сдаю человека, у которого камень, а вы мне — этих молодых хамов. Только пожалуйста, не уверяйте, будто не знаете, где живут ваши левые подчиненные.

— Но при чем здесь какие-то гарантии? — с трудом выдавил подполковник.

(Его тупость начинала меня бесить!)

— Господи, да всё при том же! Если с ними что-то случится, Белый, при определенном раскладе, узнает, кто их мне вломил.

— При каком раскладе?.. — прошептал Мошкин.

— Чёрт, да ежели вы заложите меня Белому, вот при каком! — разозлился я. — Говорите адреса.

— Но мне-то тоже нужны гарантии! — едва ли не возопил он.

— Будут. После адресов. И самые надежные.

…Когда Мошкин замолчал, я похвалил:

— Молодец, товарищ подполковник, хочется верить, что без обмана. А впрочем, сколь неприятно будет вам, если я сдам вас Белому, столь же хреново придется и мне, если Паук узнает, что я накапал на него вам.

— Паук?.. — только и сумел вякнуть Мошкин.

Я кивнул:

— Так точно.

— Твою мать!.. — выдохнул он.

— А вас этот вариант не устраивает? — поинтересовался я.

— Устраивает! — саркастически заверил он. — Всю жизнь мечтал. Но… Но зачем вы сообщаете мне, где бриллиант, в обмен на… Честно говоря, малопонятная сделка, в ней не прослеживается логики.

— А полагаете, всё на свете должно быть продиктовано логикой?

— Наверное, да.

Я вздохнул:

— Ладно, не исключено, что вы и правы. А не исключено — и нет. У меня, как ни прискорбно, очень долгая и очень вредная память…

Мошкин прикусил губу.

— Никогда ничего не забываете?

— Увы. Зыбкое облачко над лесом в погожий денёк, стать фаворита на ипподроме, легкий поворот точеной шейки данной любимой, голос друга и взгляд врага — забывать всё это нельзя. А если специально стараешься, то помнишь, как на грех, еще лучше.

— Это намёк? — угрюмо бросил Мошкин.

— Бог с вами, — сказал я. — В ы мне не нужны.

Он криво усмехнулся:

— А вдруг…

— А вдруг прямо сейчас надумаете сотворить какую-нибудь пакость, — здорово пожалеете. Да к тому же… Ой, погодите, кажется, я сказал, что бриллиант у Паука?

У подполковника начала отвисать челюсть.

— Ну да…

— Немножко не так выразился, простите, — поморщился я. — Алмаз — там, г д е ж и в е т П а у к.

Мошкин офонарел.

— Но… но…

— Уезжайте, — промолвил я. — Может, в следующий раз узнаете больше, однако не сегодня. И не вздумайте предупредить о нашей сделке своих попутчиков. Тогда вам конец.

Он побелел.

— Какая же ты мразь!

— Уезжайте, — все еще миролюбиво повторил я. — Иначе…

И он уехал.

Всё?

Да пока вроде всё. Ах нет, не всё. Перед тем как самому дать по газам, я позвонил Маргарите.

Она взяла трубку тотчас. Словно специально ожидала звонка.

— Я, — сказал я. — Спи спокойно. Твой Дон-Жуан в погонах цел и невредим, и, возможно, именно сейчас сладострастно карабкается под одеяло к твоей счастливой сопернице.

Маргарита удивилась:

— К кому-к кому?!

— К своей жене, — пояснил я.

— Дурак, — коротко прорезюмировала она. Я не стал протестовать, а она поинтересовалась: — Тебя-то скоро ждать, полуночный ковбой?

Я замахал свободной рукой:

— Что ты, что ты! Мой рабочий день только начинается.

— Да неужели?

— Ага. — И скромно добавил: — Нет, правда, пора заниматься делом, а то ваш зловредный городишко подумает, что на сей раз я приехал лишь трепать языком да чесать одно место.

— Господи, и какое же?

— Брюхо Джона, — величественно пророкотал я. — А ты — спи, спи…

Глава восьмая

Я посмотрел на часы — половина третьего.

Поздно.

Однако в то же время и рано: ежели этот гад Мошкин не вломит меня своим наемникам, на что я очень надеялся, то и все равно — для верности, прежде чем приступать к следующему пункту сегодняшней ночной программы, надо подождать еще час-полтора. Ну а ежели вломит…

Но нет, не стоит априори думать о людях еще хуже, чем они заслуживают. И вдруг точно прострелило: сейчас или никогда! И в самом-то деле — в дальнейшем ведь может и не выдасться такой паузы, уже завтра все может пойти по совершенно другому, куда более ускоренному графику.

Решено! Я врубил двигатель и запылил к шоссе. Правда, зачем оттягивать то, о чем думал целый год. Хотя думал, конечно, без особенной радости, как, к примеру, о кнопке в заднице (тьфу, ну и сравнение!). Короче, я ехал туда, куда рано или поздно обязательно должен был заехать… Гм, похоже, получается скорее поздно. В любом смысле слова.

Остановив машину, я вылез и запер дверь. Поправил черную "пиратскую" повязку на левом глазу — дешевый, конечно, маскарад, но так будет безопаснее и для нее и для меня, — и, решительно отбросив крючок, толкнул низенькую калитку.

К счастью, собаки во дворе не оказалось. Идя по дорожке к крыльцу, я окинул взором темный дом. Неплохой, неплохой. Не Маргаритин, разумеется, особняк — одноэтажный, безо всяких там выпендронов, но комнат пять-шесть, не меньше. Слева от дома гараж, только… Только теперь он, возможно, пустует.

Поднявшись по ступенькам, я постучал.

Тишина.

Подождал с полминуты и, убедившись, что открывать никто не собирается, слегка прошелся по двери кулаком. Нет, сам знаю, что некстати, не вовремя — но у меня просто не было выбора. В смысле — выбраться сюда еще раз я уже вряд ли сумел бы.

И вдруг дверь резко распахнулась. Я отступил на шаг и:

— Простите, но мне очень нужно с вами поговорить…

И осёкся.

— Со мно-ой?!

В дверном проеме во всей красе возник высокий, мускулистый парень в одних трусах, и было это так неожиданно, что в первый миг я подумал: ошибся адресом. Правда, уже в следующий сообразил, что просто прошел, увы, целый год, а посему не стоит ничему удивляться.

Впрочем, он удивился тоже. Подозреваю, что на него произвела впечатление моя бандитская повязка — физиономия парня (это было видно даже в полумраке) вытянулась, и он растерянно пробормотал:

— Во, блин, Кутузов!..

— Извините, но моя фамилия Нельсон, — холодно произнес я. — Разрешите представиться: Горацио Нельсон. — И протянул руку.

Парень ошеломленно ее пожал. Не думаю, что ему было известно имя Нельсона — скорее озадачило иностранное словосочетание, хотя с другой стороны — мало ли по России шлындает нынче иностранцев. Только вот почему в три часа ночи?..

Я был страшно официален и сух и говорил почти без акцента.

— Простите, но мне нужно увидеть госпожу… — назвал фамилию, которую, как и адрес, узнал по собственным каналам еще полгода назад. — Дело в том, что в вашем городе я проездом, но мне очень, очень необходимо встретиться с ней. Надеюсь, она не спит?

Парень засуетился:

— Да нет, нет! — Щелкнул выключателем, и я узрел, что трусы на нем красные в синий горошек. Замечательное сочетание цветов, видимо, специально для ночи любви. — Проходите! Проходите, пожалуйста! — На вид ему было годиков двадцать семь — двадцать восемь.

— …Эдик, кто там?

В коридоре показалась женщина. Слава богу, не в одних трусах и не в горошек, а в чем-то типа пеньюара, розового с белым. Невысокого роста, светловолосая, белокожая и голубоглазая, с несколько худощавой, стройной фигурой. Сроду бы не подумал, что она — мать троих детей.

Я по-гусарски щелкнул каблуками:

— Добрый вечер.

Женщина полуиспуганно-полуизумленно вытаращилась на мою повязку:

— Вы кто?!

— Он иностранец, Ин! — радостно вмешался Эдик. — Его зовут Гораций Нельсон, и он в нашем городе проездом, поэтому так поздно. Господину Нельсону очень нужно с тобой поговорить.

Ее щека раздраженно дёрнулась.

— Господи, что ты несешь! — И снова мне: — Что вам надо?

Я едва заметно скосил единственный имеющийся на данный момент в рабочем состоянии глаз в сторону владельца красно-синих трусов и вновь почтительно замер. К счастью, Эдик этих моих косяков не заметил.

С полминуты женщина молчала, продолжая смотреть на меня, и теперь уже не только на дурацкую повязку. Потом тихо произнесла (Эдику):

— Иди в спальню.

Тот удивился:

— Что?!

— Иди в спальню, — повторила она.

Эдик обиделся:

— Это еще почему? — Ему явно хотелось пообщаться с иностранцем.

Не отрывая от меня очень внимательных и очень напряженных глаз, женщина бросила:

— Ты оглох?

Эдик вздохнул:

— Ну иду, иду… — Пожал плечами, и — мне: — Ай эм сорри1, мистер!

Я тоже пожал.

— Нот эт олл,2 сэр.

Когда красные трусы исчезли за горизонтом, хозяйка дома презрительно фыркнула:

— Ну? Теперь скажете наконец, кто вы такой?

Я сдержанно улыбнулся:

— Конечно. Я — старый знакомый вашего покойного мужа.

От ее презрения вмиг не осталось и следа…

Мы сидели на кухне, и чайник стоял на плите.

— Я не хочу чай, — предупредил я, когда мы еще только вошли. — И вообще ничего не хочу.

— Я хочу. — Тон ее был столь же ледяным, сколь и взгляд.

— Ну-ну… — Не дожидаясь приглашения, я опустился на табуретку.

Инна поставила чайник на плиту и уселась напротив, опершись локтями на стол. При нормальном освещении я увидел, что кожа ее по-девичьи гладкая и нежная, хотя по моим прикидкам ей никак не могло быть меньше…

— Тридцать шесть, — сказала она.

Я растерялся.

— Что?..

Она усмехнулась:

— Мне тридцать шесть лет, а мальчику, который пошел в мою спальню, двадцать шесть. Что еще вас интересует, адмирал?

— Господи-боже! — всплеснул я руками. — Да меня и это абсолютно не интересует! — Эх-х, чувствовали бы вы, что чувствовал в тот момент я. Злейшему врагу не пожелаешь!

И вдруг…

И вдруг она улыбнулась. Не так чтобы очень — похоже, вообще была не из улыбчивых, но всё же.

— Ладно, извините. И расслабьтесь. — Пояснила: — Просто… Просто как-то это всё неожиданно.

Я энергично подхватил:

— Конечно-конечно, я понимаю! Но, к сожалению, уже завтра я должен быть в другом городе… — Помолчал. — Не против, если закурю?

— Курите. — Она встала, мелькнув стройными белыми ногами, потому что пеньюар на миг разлетелся едва ли не до пояса, и тотчас же вернулась с взятой с подоконника пепельницей.

Я протянул пачку ей:

— А вы?

— Нет, спасибо, у меня недавно болела голова.

Я чуть не поперхнулся дымом.

— Так что же вы…

Инна подперла щеку рукой.

— Я сказала — недавно. Уже не болит.

— Ну, вы даете! — Я замялся: — Нет, конечно, я тут посторонний…

Она нахмурилась:

— А тут все посторонние.

Я тактично кивнул в предполагаемом направлении спальни:

— И… Эдик?

Инна рассмеялась:

— Эдик — самый посторонний. Неужели не ясно, для чего он здесь?

Я не стал прикидываться лопухом и девственником.

— Да в общем-то, ясно. — Слушайте, эта женщина поставила меня в тупик. Я-то рассчитывал… Хотя на что я рассчитывал? Что посижу, пособолезную, попредаюсь воспоминаниям о "друге" и отвалю?

— Ну а что же мы не вспоминаем усопшего? — вдруг как-то странно произнесла Инна (я даже испугался — неужели действительно телепатка?!). — Вам рассказать о его последних днях? Или часах?

Я вздрогнул:

— Да понимаете… Понимаете, Инна, дело в том, что мы с ним работали тогда вместе. Короче, мне почти всё известно.

Теперь кивнула она:

— Ага. Вам почти всё известно, и разница между ним и вами лишь в том, что вы живы, а он…

— Пожалуйста, не надо, — мягко попросил я. — Не изводите себя, а то, честное слово, я уже жалею, что приехал.

— Жалеете?! — Инна уставилась на меня изумленными глазами. — Погодите, да вы случаем не вообразили ли, что я — безутешная вдова?

Моя челюсть отвисла едва не до пепельницы.

— Но…

Она усмехнулась:

— Ничуть не бывало! Он был плохим мужем, плохим отцом и вообще — порядочной сволочью. Правда, денег оставил… Да, денег хватит еще надолго. — И неожиданно посмотрела невинным взглядом маленькой девочки: — Послушайте, а это часом не вы его?

Я взвился как ошпаренный:

— Да вы что?!

Инна равнодушно пожала плечами:

— Ну, не вы, значит, не вы. Чего орать-то?

Я снова сел. Потому что ощутил предательскую дрожь в коленках. А еще… А еще я вспомнил внезапно, как почти год назад… нет, не точно такую же, но похожую тираду слышал в адрес Серого из уст Маргариты. Дьявол, да что ж это за проклятье такое! Да неужели ж никто из н а с даже после смерти не заслуживает ни единого доброго слова?! И что же тогда скажут когда-нибудь обо мне? "Когда-нибудь"… Вполне вероятно — очень и очень скоро.

Зубы мои крепко сжались.

— Не понимаю я вас…

Ее тонкое лицо не изменило своего безучастного выражения.

— Остыньте и не берите в голову. Всё прекрасно, и жизнь в том числе. Правда, для нового — и главное, счастливого — брака трое детей это, конечно, многовато. Однако не в браке счастье: в этом я убедилась давно. А детей я очень люблю. У них сегодня праздник — ночуют у бабушки. Ну и… Ну и у меня… праздник. Ясно?

— Ясно. — Я полез во внутренний карман куртки, и в это время засвистел чайник.

Инна вскочила, а когда с сахарницей, чашкой и блюдцем вернулась за стол, перед ней лежал продолговатый конверт.

Она удивленно вскинула брови:

— Что это?

— Письмо, — неуклюже сострил я.

Она улыбнулась:

— От кого?

Я тоже неуверенно захихикал, однако сказать ничего не успел…

— С того света?

Хихиканье мое захлебнулось. А Инна взяла конверт, открыла, заглянула внутрь, и…

— Что это?! — Теперь уже не улыбалась и она.

Я вздохнул:

— Гонорар.

Глаза ее потемнели.

— Какой гонорар?!

Я бережно взял ее за руку.

— Видите ли… Видите ли, Инна, тогда я не успел отдать вашему мужу всю причитавшуюся ему сумму за… за работу. Я не имел возможности, мне пришлось срочно уехать, и вот теперь…

— И вот теперь возвращаете те деньги мне?

— Да.

Она не отняла руки, но голос стал мрачным:

— А думаете, я не знала, какого рода "работой" он занимался? Знала.

Я молчал.

— И думаете, не возьму эти деньги? Возьму.

— И правильно сделаете. — Я убрал свою клешню и решительно встал.

Инна бесстрастно поинтересовалась:

— Доллары или рубли?

(Как будто не видела!)

— Доллары.

— И… много?

Я скрипнул зубами.

— Там и много, и мало, Инна. Всё зависит от того, как посмотреть.

Женщина кивнула:

— В любом случае спасибо. — И, видя, что я шагнул к двери… — Подождите!

— Чего? — замер я.

— Ничего. — Инна медленно встала. подошла ко мне и щелкнула дверным шпингалетом. Потом так же медленно развязала поясок своего пеньюара…

Порядочность моя вам известна: я для виду посопротивлялся. Я даже сказал:

— На кухне?!

Она выключила свет.

— А ты никогда не занимался этим на кухне?

Я возразил:

— Дело не в том. Я имел в виду — а как же Эдик?

Ее руки заскользили ниже моего пояса.

— С Эдиком я, между прочим, занимаюсь этим только в спальне.

Я хмыкнул:

— А-а, мне оказана особая честь?

— Конечно, — подтвердила она. — Ой, что это?

— Где?

— Вот, холодное и твердое…

Я испугался:

— Осторожнее, это пистолет! А то, что ты ищешь, немного правее. Гляди только не обожгись!

Она рассмеялась как девчонка:

— Да уж постараюсь!..

Мы вышли на крыльцо. Я посмотрел на часы — без двадцати четыре.

Инна стояла, скрестив руки на груди. Я неловко потоптался и чмокнул ее в щеку.

— Прости…

Она загадочно улыбнулась:

— Что значит — "прости"?

— Ну как — что значит… — Вздохнул как раненый кашалот.

И вдруг она обвила своими тонкими руками мою шею:

— Дуралей ты дуралей… — И, не дав опомниться либо возмутиться, добавила: — Спасибо тебе!

Я изумился:

— Господи, да за что же? За деньги?!

Инна укусила меня за ухо. Но не больно. И еле слышно прошептала:

— За всё, глупый! З а в с ё…

Когда я уже почти спустился с крыльца, она крикнула:

— Адмирал!

Я оглянулся.

Инна снова стояла, скрестив руки на груди, и, верите, ежели бы я не был столь скромен, то сказал бы, что глаза ее сейчас были глазами если и не счастливого, то по крайней мере — совершенно удовлетворенного жизнью человека.

— Адмирал! — весело повторила она. — Покажи мне свое второе око.

На миг я растерялся. Вот чертовка! А потом махнул рукой и стащил повязку.

Несколько секунд Инна внимательно рассматривала мое лицо.

— Ну, так и есть!

Я похолодел.

— Что — "так и есть"?..

Она засмеялась:

— С двумя глазами тебе гораздо лучше. Прощай, адмирал! — И змейкой скользнула за дверь. Через мгновение в доме погас свет.

А я шел к машине и думал, что столько не платил за это дело еще ни одной женщине в мире. Хотя с другой стороны — это же я вроде и не платил, это же наоборот — она сама меня поощрила, а я просто вернул долг.

Ну а еще…

Ну а еще в башке крутилась старая как мир и мудрая как не знаю что поговорка — "свинья грязи найдёт".

Глава девятая

Адресов было три.

В то время как клиентов — четверо. Вопрос, конечно, интересный…

Когда шевалье Мошкин сообщал мне их адреса и сказал, что двое живут в одной квартире, я здорово удивился.

Нет-нет, поймите меня правильно. Я не какой-то уж там особенный шовинист, но — не люблю. Н е л ю б л ю! А грохнуть таких будет даже приятнее, чем их нормальных коллег. Но впрочем, грохать надо с одинаковым старанием всех, невзирая ни на что. Да-да, именно это и есть по-настоящему профессиональный подход к делу.

Но как бы там ни было, а начать я решил с нормальных. Однако ж, естественно, знать не знал и ведать не ведал, кто из этих гнид и за какой дверью скрывается. И потому уже по первому адресу, в центре, на третьем этаже пятиэтажного дома, в квартире номер тридцать два, меня мог встретить кто угодно из этой странной четверки… Нет, а ловко они меня подловили! Это, выходит, пасли, пасли, следили за моими "ностальгическими" маршрутами, а в удобный момент… Да еще и, суки, сфотографировали!..

Я щелкнул зубами и нажал на кнопку звонка. Согласен, что можно было бы поступить и грамотнее, и тоньше, но…

И когда секунд через двадцать дверь чуть-чуть приоткрылась и заспанный мужской голос приглушенно спросил: "Кто?", я сердито ответил:

— Гость в пальто! — И саданул по двери пинком.

Конечно, это было не слишком разумно, ведь то мог оказаться совершенно посторонний человек, но… Но — мог и не оказаться.

И вроде повезло. Когда дверь с грохотом распахнулась и я ворвался в прихожую, на полу, с раздробленной харей как жук-навозник копошился почти стопроцентно один из моих недавних недоброжелателей. Поскольку этот верзила в трусах был уже практически безвреден, я прошел в квартиру, дабы убедиться, что больше там никого нет.

Убедился. Порядок. Можно возвращаться к клиенту.

Вернулся и попытался поставить его на ноги, но он становиться никак не желал. Точнее — не мог. Ну и ладно. Я снял с вешалки какую-то кепку и мазнул ему по физиономии, вытирая кровь, — аккуратно мазнул, чтобы самому не испачкаться.

Нет, наверняка я его не узнавал: во-первых, рожа вдребезги, а во-вторых — пьяный же был и потому помнил этих паскуд смутно за исключением маленького. А этот был большой.

Однако делать нечего, сказал "а" — говори "б". Достал из кармана нож, нажал на кнопку. Лезвие вылетело с тихим хрустом, и я приставил его кончик к межключью бедняги. Вздохнул, надавил посильнее…

Когда он затих, я прошел на кухню и, бросив на ручки смесителя полотенце, тщательно вымыл нож — возможно, сегодня он уже не понадобится, — насухо вытер и, убрав лезвие, снова сунул в карман.

Вернувшись к трупу, последний раз огляделся по сторонам — не наследил ли где? Да вроде не наследил. Локтем выключил свет — не оставляйте без присмотра электрические приборы, — и шмыгнул на лестничную площадку. Аккуратно вытер платком кнопку звонка и захлопнул за собой дверь. Четверть дела сделана. "Revolution Љ1"1. Пошли дальше.

То есть, поехали…

Второй жил в двухэтажном доме, таком же, как у Ларисы, только в противоположном конце города. Первый подъезд, первый этаж и квартира номер один. Исключительно удобно.

Я приник к двери, но тотчас отник. Потому что услышал внутри женский голос, который достаточно громко для глубокой ночи кого-то звал. Должно быть, хозяина квартиры. Вот неугомонный! Нет бы дрыхнуть сном праведника перед новым рабочим днем, а он бабья навел!.. Хотя, впрочем, это ведь вполне могла быть и жена.

Так, значит, вариант с отмычкой отпадает. Ну, ладно, звоню.

За дверью сразу же воцарилась, как говорят в подобных случаях, мертвая тишина. А потом всё тот же голос, не открывая:

— Кто там?

Я почти прислонил губы к дверной щели. Грозно рыкнул:

— От Бизона!

— От кого?!

— От Бизона! — внушительно повторил я.

Опять тишина. И вдруг…

Знаете, это только после, когда уже вовсю втопил по улице вдоль набережной, до меня дошло, что я лажанулся как последний дурак. Идиот, ляпнул: "От Бизона", а Бизон-то еще год назад сгорел синим пламенем вместе со своим "Мерседесом" и боевыми товарищами. Собирался же сказать "От Белого", а вышло вон чего! Однако это я, повторяю, понял потом, а тогда очень удивился, когда дверь неожиданно распахнулась и на порог лосем скакнул здоровенный амбал с "макаровым" в левой лапе.

М-да-а… совать руку в карман было уже поздно. А по роже амбала прогулялась зверская ухмылка — он меня, зараза, узнал.

И я тоже его узнал. Точнее — вспомнил. Да-да, именно он обозвал меня папашей. Ну, ладно, сынок…

Однако это я сейчас такой прыткий, а тогда меня спасло лишь то, что гадёныш находился в своем доме и своей квартире. Согласитесь: сразу шмалять в подобной ситуации решится не каждый — кругом соседи, и пистолет без глушака.

Думаю, исключительно этими соображениями, а отнюдь не гуманизмом он руководствовался, когда вместо того, чтобы прямо с порога пальнуть мне в лобешник, решил звездануть в этот самый лобешник рукояткой "макарова". И…

И совершенно напрасно, потому что руку его я поймал своей правой, а левой схватил за глотку и рванул на себя. Ну а поскольку другая его рука лежала на дверной ручке, то дверь по инерции захлопнулась и мы остались на лестничной площадке, как в песне поется, одни на целом белом свете.

В квартире истошно завопила женщина. Чёрт, вот-вот появятся зрители!

Продолжая сдавливать "сынку" горло, я хотел заехать коленом ему в пах, однако он подставил бедро и в свою очередь вцепился в горло мне. И так, сопя и хрипя, мы продолжили титаническую борьбу за пистолет. "Сынок", хотя харя его была уже краснее помидора, все пытался направить ствол мне в морду, а я, естественно, ему, обхватив его кисть вместе с рукояткой и стараясь протолкнуть свой указательный палец поближе к такому же пальцу его и одновременно к курку.

Парень был крепкий. Но, к счастью, в моей левой руке находился неоспоримый козырь — его глотка. И козырь этот наконец сработал: когда кадык "сынка" начал хрустеть, соответственно ослабло и все остальное. И тогда, понимая, что возиться уже некогда, — дом просыпался, я вставил дуло "макарова" в его клокочущий, задыхающийся рот и…

Зрелище было кошмарное, ему разворотило всю пасть. Вырывая из мертвой уже руки пистолет, я отпрыгнул назад — поздно: рубашку придется менять (в машине есть запасная).

Всё, здесь делать больше нечего. Ни одна дверь не открылась, но дом уже проснулся, и кто-то наверняка уже оседлал телефон. Прощай, "второй"! Извини, конечно, но ты первый начал…

Я газовал вдоль набережной до тех пор, пока не стало ясно, что погони не будет. Когда стало, заехал в какой-то тихий дворик, переодел рубашку, а старую, с порванным воротом и забрызганную кровью, закопал в мусорном баке середь прочего дерьма. Сполоснул руки, лицо и шею водой из пластиковой бутылки и вернулся в машину. Включил свет, опять развернул план-карту города для отдыхающих. Так-так, где тут придется отдыхать в следующие полчаса? С минуту поизучал план и, сложив, засунул обратно в бардачок. Ёлки-палки, а скоро начнет светать. Надо успеть…

Двое последних обитали в частном доме. Значит, тут можно вести себя посмелее и почти без оглядки на вредных соседей. Поставив машину за углом, я вернулся и перелез через невысокий металлический забор. Собаки нет.

Подошел к двери и на всякий случай чуть толкнул ее. В больших домах народ с незапертыми воротами не живет, а в таких вот — бывает. О, слава Маниту! — повезло. И я без спроса вошел в дом.

Повсюду было темно как у негра в заднице и тихо как в могиле, только откуда-то, похоже, из ванной, доносился плеск воды. Я сделал еще несколько шагов и увидел слева полоску света из-за двери. Теперь уже ясно, что здесь обитают последний дылда и тот, маленький, коренастый, который и затащил меня в хату, из коей я вовремя завернул оглобли.

У двери ванной прислушался: там был только один. А из дальней комнаты на пол коридора еле-еле падал мягкий серебристый свет. Я осторожно подкрался к дверному проему — самой двери не было — и заглянул внутрь.

Дылда дрых на огромной как танкодром кровати, развалив свои почти два метра по диагонали. Он дрых на спине, и когда я подошел к его голове, то уже знал, каким манером буду действовать.

Я ударил его ребром ладони в… Понимаете, на лице человека есть небольшой участочек, который называется "треугольник смерти", и он настолько чувствителен, что там не нужно даже применять силу: просто тюк и все. Я и тюкнул, а он дёрнулся и затих. Козёл!..

Ну а потом я направил стопы в ванную, уже ведая, кого встречу там, — и не ошибся. И ничему не удивился. Удивился он…

Он разинул пасть, пискнул: "Вова!", но я съездил ему по харе, и он из-под душа звезданулся в ванну, ударившись головой об стену.

Воды в ванне было не очень много, но вполне достаточно. Одной рукой я схватил его за короткие жесткие волосы, а другой за шею, и…

Трепыхался он довольно долго, но ведь не может же человек без воздуха трепыхаться вечно. Когда он закачался на волнах, я тщательно вымыл руки и ушел. А перелезая через забор, вдруг подумал, что сегодня ночью двумя паразитами на свете стало меньше. И не только в смысле образном, переносном — но и самом что ни на есть прямом.

— …да уйди ты! — сердито шипел я, героически пытаясь удержаться на ногах от чрезмерных проявлений радости Джона. — Уйди!..

Удержался. Шмыгнул в ванную, а потом зашлепал по лестнице в спальню Маргариты и ни с того ни с сего вспомнил вдруг Инну. М-да… Ну ладно, ладно…

Вздохнув, толкнул дверь. Интересно, заперта или нет?

Незаперта.

Это хорошо. Значит, не придется опять спускаться за отмычками. А еще…

А еще это означает, чёрт подери, что меня здесь в каком-то смысле ждут. Вот только в каком?

А за окном уже светает…

Я храбро приблизился к кровати Маргариты. Интересно, одета или нет?

Неодета.

Это хорошо. Значит, не придется ее раздевать. А еще…

А еще это тоже означает, чёрт подери, что меня здесь в каком-то смысле ждут. Вот только в каком?

Да, за окном уже светает вовсю…

Я осторожненько прилег рядом с Маргаритой. Интересно, распопрёт или нет?

Не распопёрла.

Это хорошо. Значит, не придется клянчить и унижаться. А еще…

Однако ж вот это последнее "еще" я додумать уже не успел.

Потому что она безжалостно придавила мне голову сначала своим левым, а потом и правым полушарием. Получилось — между молотом и наковальней.

Бедная моя голова!..

Глава десятая

Я открыл один глаз.

Затем второй.

Третий.

Маргариты рядом не было.

А может, оно и к лучшему — по крайней мере, есть хоть немного времени на размышления. Дело в том, что до меня вдруг дошло, что где-то подспудно, в подкорке, все эти дни и часы постоянно крутился вопрос: почему синьор Мошкин для своих внеслужебных финтов воспользовался столь странным маскарадом? Ну посудите сами: мент — и парик! Нет, я еще понимаю — фальшивые усы, темные очки, но парик а" ля Джимми Пейдж?!1

Хотя… Хотя, кажется, я начал кое о чем догадываться. Но нет, надо выяснить всё до конца.

Спустившись вниз, я услышал звуки жизнедеятельности на кухне, однако прошел мимо закрытой двери к открытой — во двор. Ну, спасибо хоть догадалась выпустить Джона. "Встреча на Эльбе" состоялась за почти непроходимыми кустами в самом конце сада и, как всегда, прошла в теплой и дружественной обстановке, в результате чего я пару раз сел попой на траву и, обидевшись, поплелся обратно к дому. А Джон — не поплелся. Я ему запретил.

Вернувшись в дом, я чисто автоматически забрел в малую гостиную, в которой когда-то впервые узрел Маргариту. Забрел и… обомлел: на стене тихо и мирно, будто и не исчезала, висела гитара Серого. Что бы это значило? Рита решила таким образом намекнуть, что всё остается по-прежнему, что ничего не изменилось?

Однако что-то ведь изменилось, и немало. Ну, ладно…

На кухню я вплыл с гитарой наперевес и, преувеличенно похабно терзая струны, голосом "слепых" прогнусил:

Ах, Рита, любимая Рита,

ну как твое сердце смогло

такого красавца, орла и героя

сменять на такое фуфло?

Кажется, эта проникновенная песнь песней Маргарите не шибко понравилась — взгляд ее, оторвавшийся от плиты и обратившийся на меня, посуровел.

Я моментально наступил песне на самое горло и:

— Люби меня, как я тебя! — Уже речитативом.

Ее прекрасные глаза метнули в мои менее прекрасные пучок ярых перунов.

— Замолчи!

Я с трудом увернулся и попросил:

— Love me tender, love me long1…

— Шут гороховый!

— Почему это гороховый? — обиделся я и пояснил: — Просто понимаешь, last night I said this words to my girl2, ну и… Ну и мне показалось, что она восприняла их положительно.

— Тебе показалось, — холодно процедила Маргарита.

Я тяжело вздохнул:

— Слушай, только, пожалуйста, не ври, а? Ты же отлично знаешь, что любишь меня до беспамятства больше всего на свете.

Брови ее подпрыгнули к потолку.

— Люблю тебя до беспамятства?

— Конечно, — невозмутимо подтвердил я. — Или — до безумствия. Только сама себе боишься в этом признаться…

Губка для мытья посуды больно ударила меня в висок, и я со стоном схватился за голову, а Маргарита пообещала:

— В следующий раз метну что-нибудь потяжелее.

Я грустно повесил нос.

— Тяжелее некуда…

— Поищем. Завтракать будешь?

— Что? — Приподнял нос. — Замечательная мысль!

— А выпить не желаешь?

Я удивился:

— Какая странная фраза. Ты же знаешь: на работе не пью.

Маргарита прищурилась:

— Так она всё еще продолжается?

Я тоже прищурился:

— Разумеется.

Небольшая пауза и:

— Ладно, садись.

— Ладно, сажусь. — И уже до окончания трапезы не проронил ни слова.

Маргарита тоже не проронила. По-моему, она чувствовала, что на уме у меня нечто не больно для нее приятное. Покамест на уме, а сейчас… сейчас будет и на языке.

— Дорогая, у тебя есть хобби?

Отреагировала мгновенно:

— Естественно. Бриллианты.

Я опешил:

— Опять?

— Не опять, а снова! Думаешь, ради чего пришлось связаться с этим…

Я протестующе замахал руками, однако внутренне даже был рад, что Марго заикнулась о Мошкине.

И — саданул изо всех орудий:

— Слышь, а он не извращенец?

Глаза ее чуть не выскочили из орбит.

— Совсем рехнулся?

Я страдальчески поморщился:

— Да не совсем. Тут, понимаешь, его… Короче, недавно несколько человек видели твоего подполковника в… в женском парике.

— Ты определенно сошел с ума, — трагически произнесла Маргарита.

Я возразил:

— Отнюдь. Ему по некоторым причинам потребовалось… м-м-м… замаскироваться, и потому он…

— Напялил парик, да?

— Да. Вообще-то девяносто девять и девять десятых процента, что то был Мошкин. Но мне надо знать точно. На все сто.

Она дёрнула шеей, отчего задёргалось и то, что располагалось ниже.

— И из-за этого ты обозвал нормального мужика извращенцем?

— Шутка, — пояснил я. — Наверное, глупая. Да нет, не наверное, а наверняка глупая. Заочно прошу у господина подполковника прощения. Итак… Итак, меня интересует, носит ли его жена парики?

Маргарита вздрогнула.

— Н-не знаю…

Я насторожился — очень уж странным был тон.

— А если подумать?

Отвела глаза.

— Я ее в жизни не видела.

— А ты ходишь в париках?

Маргарита пожала плечами:

— Сейчас не хожу.

— А когда ходила? — не унимался я.

— Несколько лет назад. Покажи бриллиант.

— Что-о-о?! — От столь резкого перехода я едва не навернулся со стула. — Об этом пока забудь! Всему свое время. Они у тебя остались?

Она наградила меня малоприятным взглядом. Но ответом все же удостоила:

— Валяются где-то.

Я поднялся из-за стола и, подойдя к приоткрытому окну, через которое совсем недавно была застрелена молодая девушка (Маргарите мы с Пауком договорились об этом молчать), полез за сигаретами. Закурил, выпустил дым в окно и сказал:

— Послушай, солнцеликая. Возможно, тебе всё это и кажется причудами, но мне — нет. Поверь, я бы жутко хотел быть с тобой откровенным до конца, но… Но пока не могу. То, что из-за этих проклятущих камней всем нам грозит опасность, ты и так знаешь, хотя и, прости, бодришься и выпендриваешься. И я знаю. Не знаю только, от кого. Мошкин — шестёрка, а вот кто стоит за ним? Кажется, начинаю догадываться, но чтобы догадка переросла в нечто большее… Господи, я прошу тебя, Рита: пожалуйста, поищи эти чёртовы парики! Сколько их?

Она задумчиво вытянула нижнюю губку.

— Ну-у-у… вроде четыре или пять…

— Хорошо, — кивнул я. — Так вот, иди и найди их. И проверь, все ли на месте, это важно. О результатах доложишь.

Маргарита наградила меня просто испепеляющим взглядом, однако же подчинилась. Неужто прониклась наконец серьезностью момента?

Вернулась она минут через десять, и лицо ее было растерянным.

Я напрягся:

— Ну?

Маргарита развела руками:

— Одного нет.

— Везде смотрела?

Она рассердилась:

— Говорю же — нет! Остальные четыре на месте, а этого…

— Ладно-ладно, — перебил я. — Что это был за парик? И как бы, к примеру, выглядел в нем мужчина?

Маргарита нервно рассмеялась:

— Да как хиппи, вот как!

(Подходило! И-эх-х, подходило!..)

— А цвет?

— Темный, почти черный.

Я вздохнул, уставясь на нее и включая воображение. Помотал головой — нет-нет, ко всем напастям еще и увидеть Маргариту брюнеткой я не хотел. Даже представить такого не мог!

Вот… Вот Ларису — другое дело.

Снова прости, Натали!..

— Алё, — сказал я в трубку. — День добрый, пан подколонель1. А у меня к вам еще парочка вопросиков.

Трубка взвизгнула:

— Вы идиот! Вы!..

— Тихо-тихо, — понизил я голос. — Так у вас тоже возникли вопросы? Вот и чудненько. Come together2. Увы, нам опять необходимо встретиться.

Мошкин рыкнул:

— Прямо сейчас?! Я-то, в отличие от вас, между прочим, на службе!

— Ах да, — понимающе просипел я. — На той, которая и опасна и трудна? А на пикнички в горы мотаться — это как?

— Сволочь! — сообщил он. — У меня был за-конный выходной…

— Ладно, завязали, — оборвал я замначальника ГУВД. — Жду вас в машине через час возле телеграфа. Там и обменяемся меморандумами Квиллера.

— Чего?!

— Ничего. Прощевайте пока, господин артист!

И бросил трубку. Потом перевел взгляд на насупленную Маргариту.

— Ты поняла? Я должен отъехать. Слушай инструктаж, и внимательно. Во-первых, постоянно держи при себе Джона. Оружие… Нет, оружие не дам — вроде ничего серьезного не грозит, но Джон пусть будет рядом.

Во-вторых… Извини, но вчера я без спроса вызвал сюда, гм… группу товарищей. Не морщись, одному мне не справиться, да "группа" и невелика: всего двое — не объедят. Они должны прибыть порознь, потому как живут в разных городах, но… кадры еще те, особливо Кузнец, так что не исключено — состыкуются в дороге.

Задача третья. Когда приедут, возьмешь Джона за ошейник — не бойся, его я тоже проинструктирую — и пару минут покапаешь на мозги: "свои", "фу", "нельзя", "дяди хорошие", ну и так далее.

А теперь четвертое, и главное. Касается Кузнеца: ежели явится трезвым — ни в коем разе не давай ему пить, если уже поддатым — тем более. И никаких там "за встречу", "за знакомство" и прочее. Кстати, ты его знаешь — года три назад заезжал к вам с женой. Тогда он еще был женат.

Маргарита медленно кивнула:

— Припоминаю.

Я тоже кивнул, только быстро.

— Ага, зовут Толиком. Со вторым ты не знакома, но учти: это — цвет, ум и совесть нашей команды, и я уже заранее ревную. Никаких разговоров "о делах" не заводи, а сами заведут — не поддерживай: мол, я не велел. Особенно с Профессором — хитёр, собака, как… В общем, другого такого я только одного знаю. — Скромно помолчал. — Ну ладно. Усекла? Короче, мне они нужны ясными и трезвыми, потому как, возможно, уже сегодня… Но впрочем, пока всё. А теперь пошли в сад.

Маргарита удивилась:

— Это еще зачем?

Я удивился тоже:

— Что значит — зачем? Буду делать из тебя маленькую хозяйку большого Джона. Да, чуть не забыл: когда уеду, покорми его, для быстрейшего взаимопонимания. Много не давай, полтаза, не больше. И он сразу полюбит тебя навек. Ну, как минимум — до нашего отъезда…

Эх, зря, конечно, зря я ляпнул про отъезд. Маргарита наградила меня взглядом совершенно неописуемым. Да-а-а…

Да-а-а, какое же это все-таки кошмарное изобретение Природы — женщины.

Точнее — бабы.

Ба-бы…

Глава одиннадцатая

Малоприметная, серая как мышь "Волга" с паном Мошкиным во чреве едва бросила якорь у тротуара, а я был уже к тому времени в районе городского телеграфа своим человеком: купил у молоденькой продавщицы мороженого эскимо, покалякал с ней о том о сем, а точнее, ни о том ни о сем, съел эскимо, а потом приобрел в киоске местную газету и секанул ее на предмет наличия некой интересующей меня информации.

Информации не было. Ну да, газеты-то тоже ведь печатаются по ночам — знать, не успели, напишут завтра. Вот только буду ли я еще здесь завтра? Да и буду ли я… завтра вообще? Вопрос, сколь ни грустно, спорный.

Однако же, невзирая на грусть, я все эти полчаса — и вкушая мороженое, и листая газету, — ни на секунду не прекращал обозревать прилегающую к двухэтажному зданию телеграфа территорию, и посему, когда мошкинская "Волга" пришвартовалась, я словно чёртик из табакерки нарисовался возле ее багажника и, рванув заднюю дверь и одновременно вытаскивая на скаку последний трофей — "макаров", юркнул на пустое сиденье и, приставив ствол к стриженому квадратному затылку столь же квадратного, в белой футболке, под которой внушительно бугрились хорошо искусственно развитые куски мышц, паренька, восседавшего рядом с "рулевым" Мошкиным, попросил:

— Пожалуйста, никому не шевелиться, а то будет бо-бо.

Гора мышц, ощутив кожей черепа сталь, вздрогнула и растерянно попыталась посмотреть на руководителя, однако я слегка, не до крови, двинул рукояткой по полулысой голове:

— Кому говорю — смирно, Геракл хренов!

"Хренов Геракл" на этот раз, похоже, всё понял и головой крутить перестал. А я обратился к застывшему как в детской игре "замри — отомри" столпу местного общества. Обратился мягко и с укоризной:

— Вы очумели, недополковник? На кой ляд притащили с собой ребенка?

Бревнообразная шейка "Геракла" побагровела. Не то от обиды?

— Ладно, — вздохнул я. — Время — деньги, а потому контрольное напоминание: без команды не дёргаться. А теперь… Сперва ты, юноша. Ты, часом, не левша? А?! Не слышу!

— Н-нет… — как паровоз выдохнул парень.

— Прекрасно! Тогда залезь-ка, будь ласков, левой ручкой в правый карманчик и зацепи свою пушку мизинчиком и большим пальцем. Уловил? Только мизинцем и большим.

Не скажу, что этот шкаф моментально бросился исполнять мою просьбу — он все ж таки опять ухитрился искоса глянуть на Мошкина. Тот сидел словно наложивший в штаны Зевс-Громовержец. Но — наконец кивнул.

"Шкаф" чуть пожал необъятными плечами и сунул руку в карман. Левую — в правый, для чего ему пришлось принять в некотором роде позу штопора.

Когда оружие (не исключаю, что табельное) появилось на свет божий, я приказал:

— На пол.

— Кто?! — как дурак удивился он.

— Не "кто", а "что". Ствол на пол, дубина! А грабли — к стеклу.

Он подчинился, и я перешел к Мошкину:

— Та же самая медицинская процедура. Что вы не левша, мне известно точно.

Когда и вторая пушка (эта уж стопроцентная табельная) полетела на пол, Мошкин скривился:

— Довольны?

Я помотал головой:

— Совсем не доволен. Хоть убейте, не пойму, зачем вам вздумалось осложнять обстоятельства нашего рандеву. Не разъясните?

Подполковник молчал, и я обратился к амбалу:

— Ну а ты, Санчо-С-Ранчо, слушай в оба уха. Сейчас выйдешь из машины и потопаешь вперед, аккурат вон до тех старорежимных часов. Станешь под ними как обманутый влюбленный и будешь стоять, покуда не позовут. Понял? А мы с твоим славным командиром потолкуем о делах. Ну, пошел!

Когда он столбом замер под часами, я спрятал "макаров" в карман и полез за сигаретами, поглядывая то на Мошкина, то на его подчиненного, топтавшегося метрах в тридцати от нас. Прикурил.

— А теперь у меня к вам вопрос…

И вдруг он взорвался как маленький вулканчик.

— Нет! Это у меня к вам вопрос! И не один! Как… Как вы посмели разговаривать со мной в таком тоне в присутствии подчиненного?! Вы что, не соображаете, что подрываете мой авторитет? Вы вели себя так, словно я не милицейский начальник, а подельник какого-нибудь бандита! А этот парень — обыкновенный оперативник, что он может подумать?!

Я усмехнулся:

— Слушайте, коли вы взяли его с собой, значит, он не "обыкновенный оперативник", а ваш прихвостень. Это раз. Второе. Вы — действительно подельник какого-то бандита, надеюсь, скоро уточню, какого именно. Ну и насчет авторитета… Тут, каюсь, был неправ. Просто, извините, не думал, что в предвкушении бриллиантового изобилия вас еще волнуют такие вещи, как служебный авторитет. Всё?

Мошкин побелел:

— Нет, не всё! Зачем вы у… у…

— Рожайте побыстрее, — попросил я. — И пожалуйста, потише.

— Зачем вы… убили их? — наконец пропыхтел он. — Мы об этом не договаривались!

Я прищурил один глаз.

— Эй, а разве мы вообще договаривались хоть о чем-то подобном?! И потом, вы что, дитя неразумное? Я спросил их адреса. Вы — дали. Не догадываясь, зачем?

Его худое лицо напряглось.

— Я не предполагал, что вы их убьете!

— Конечно-конечно! Вы предполагали, что по попке отшлепаю. Слушайте, давайте-ка по крайней мере в данном пункте расставим точки над "i". Я не люблю, когда чересчур много плохих людей — подчеркиваю: п л о х и х — знакомы со мной лично. Эти, считай, — были знакомы. Они подошли ко мне слишком близко.

Мошкин буркнул:

— "Плохих"! А вы, разумеется, ангел с крыльями!

Я возразил:

— Не ангел. И без крыльев. Но они, дешёвки, еще хуже меня. Особенно… м-м-м… эти двое. Ладно, хрен с ними. К тому же они меня, в нашу предыдущую встречу за тыщу вёрст отсюда, просто-напросто оскорбили. Они обращались со мной точно с подзаборным пьянчугой, да еще и обозвали папашей. А такое не прощается. Ну а коли уж быть почти до конца откровенным, то одновременно я сей акцией провел и некий психологический тест, касающийся уже вас, господин подполковник.

— Какой, к лешему, тест… — пробормотал Мошкин. — Что за тест?!

Я пожал плечами:

— Элементарный. Во время нашего последнего свидания вы — нет, не прямо, но косвенно, старались внушить мне, что, раз эти люди — Бизона… Тьфу, чёрт, какого Бизона, Бизон давно сгорел!.. Белого! Так вот, поскольку, мол, эти сучата пашут на Белого, то именно он и есть ваш генеральный заказчик. То есть, именно под его руководством вы ищете отныне "Чёрного Скорпиона". Я прав?

Его кадык дёрнулся.

— Дальше…

— Будет и дальше. Всё это туфта. Тех петушков вы у Белого наняли, арендовали, потому что собственных подчиненных использовать для столь скользких и труднообъяснимых дел, как, к примеру, командировка в мой родной город, естественно, не могли. Кстати, меня здорово удивили произошедшие с вами за год разительные перемены, товарищ подполковник. Из, по-моему, достаточно лояльного к своим обязанностям и относительно добропорядочного служаки вы превратились в настоящего мента на содержании у бандитов. Хотя, впрочем, чему удивляться — год это очень большой срок, за год может измениться очень многое.

Но я опять отвлекся. Так вот, уважаемый коллаборационист, ежели бы вы и впрямь работали на Белого, то либо ни при каких обстоятельствах не сдали бы мне его людей (а вы их классически сдали), либо уж, на худой конец, заложили бы меня ему сразу после нашего предыдущего разговора, и тогда еще ночью к дому Маргариты Владимировны нагрянули бы быки Белого. Разве не правда?

Мошкин снова сглотнул.

— Дальше…

— Ради бога. Итак, мы выяснили, что Белому вы не служите. Да, между прочим, в этой мысли я утвердился еще и благодаря некоему мини-расследованию, проведенному по моей просьбе нашим глубокочтимым мистером Пауком. (Брехня, лажа и блеф чистой воды. Естественно, ни о чем подобном "Вовика" я не просил.) И вот теперь… И вот теперь, дорогой дон Мошкин, начинается, пожалуй, самое интересное…

В результате уже собственного, проведенного мною лично расследования нарисовалась весьма любопытная картина. Охотится… нет, даже не охотится, а обкладывает, да-да, именно обкладывает меня со всех сторон человек с… очень длинными, неприлично длинными с точки зрения современной массовой моды волосами. И он не завязывает их в нередкий сегодня "голубоватый" хвостик, а ходит как хиппи и битники шестидесятых-семидесятых, распустив патлы ниже плеч. Странно, правда?

Почему странно? Да потому, что этим он себя, на первый взгляд, вроде бы здорово демаскирует… Но это только на первый. Короче, в конце концов до меня дошло, что на самом деле этот субъект наоборот — здорово себя маскирует. Так здорово, что… Нет, о дальнейшем умолчу. Сами ничего не хотите добавить?

Мошкин дёрнул шеей.

— Не хочу! — А и без того глубоко сидящие холодные глаза превратились просто в щелки. Тьфу, и как Маргарита позарилась на столь малосимпатичного типа. Вот же треклятые "Скорпионы"!.. Стоп! Маргарита…

— Кстати, господин подполковник, не далее как нынче утром Маргарита Владимировна произвела ревизию части своего гардероба. И что же она обнаружила?

Он нагло усмехнулся:

— И что же? Мои трусы? Пусть оставит себе на память, для коллекции.

Я мужественно сдержал этот подленький удар. Да в принципе, то был не удар — так, тычок. В общем, я мужественно сдержал этот тычок и хладнокровно сообщил:

— Нет, не трусы. Она обнаружила, что пропал один из ее париков, и заявила, что взяли его вы, больше некому. — И всё же не удержался: — А касательно коллекции… Знаете, для нее Маргарита Владимировна, наверное, предпочтет заиметь трусы человека попорядочнее.

Господи, видели бы вы в тот момент его рожу! Вернее — все выплеснувшиеся на нее как на экран пребывавшие ранее более-менее втуне мошкинские чувства и эмоции. Гамма поразительнейшая — от ненавидящего страха до злобного презрения. Да и сказал он вещь малоприятную. По крайней мере, для меня. Хотя, конечно, и для себя тоже.

Он сказал:

— Эта б… баба выскочила за вашего друга, чтобы захапать алмаз. Когда не выгорело, она стала спать с неким доктором, потому как полагала, что муж поведал ему местонахождение алмаза. Однако почувствовав, что и здесь пролетает, нырнула под вас. Ну а когда и тут не сложилось, — связалась со мной. По-вашему, такая женщина и впрямь достойна большой, но чистой любви?

Я мысленно ощерился, но, бросив взгляд на часы, внешне миролюбиво попросил:

— На секунду прервите свое моралите, ладно? Ответьте-ка, только честно: кто к кому пришел первый — она к вам или вы к ней?

Мошкин пристально посмотрел мне в глаза:

— Допустим, я. Вам стало легче?

Мой сдержанный вздох:

— Ну-у всё-таки…

Он же безжалостно продолжил:

— А теперь, когда Маргарита Владимировна думает, что мне ничего не светит, она опять переметнулась к вам.

Я насторожился:

— Считаете, зря думает? — И допустил промах, на который мой визави отреагировал сей же миг:

— Что-то не пойму я вашу иронию. Или наврали?

Я нервно заёрзал на сиденье.

— И вовсе не наврал! Просто… Просто увидим, сумеете ли вы воспользоваться полученной информацией.

Заместитель начальника милиции прикусил губу.

— Увидим… — И вдруг погрозил худым скрюченным пальцем: — Скоро увидим!

Я удивленно откинулся назад.

— Эй, сударь, полегче на поворотах! Да, кстати, а не боитесь, что я возьму да и накапаю на вас вашему же многоуважаемому ведомству? Ведь что тогда случится, даже и представить страшно.

Мошкин громко рассмеялся:

— Не боюсь! Ни капли.

— Это почему же? — с понтом опешил я. — Такой букет: связь с преступниками, найм бандитов для… ну, не суть важно, для чего именно. Плюс инсценировка похищения… Да, чуть не забыл — та девушка, которой вы поручили сыграть роль внучки Паука. Хорошая ведь была девушка. И сыграла хорошо. А пришил ее тоже кто-то из ваших наемников.

— Бросьте! — махнул рукой Мошкин. — Младенческий лепет. Вы и правда считаете, что всё это будет легко на меня навесить? Нет, любезный, уж лучше позаботьтесь о себе. Если накапаете вы, то моментально накапаю и я. Напомнить ваш собственный букет?

Я поскучнел.

— Ладно, не надо… — Снова посмотрел на бугая под часами, а заодно и сами часы: — Ого! — Сделал вид, что заторопился. — Всё, мне пора, но на прощанье хочу предложить следующее. Кто бы он ни был — тот человек, который стоит за этой новой серией бриллиантовой кутерьмы, отойдите от него! Совет почти дружеский. Сверните в сторонку.

На миг усмешка Мошкина сделалась едва ли не жалкой.

— Думаете, это легко?

Я покачал головой:

— Думаю, нелегко, но вы постарайтесь. И еще. Повторяю: я не солгал, когда сказал, что один из алмазов находится у Паука, но уточню снова: камень — в пределах усадьбы, и ни сам дражайший Владимир Евгеньевич, ни остальные ее обитатели об этом понятия не имеют. Так вот, не лезьте туда, по крайней мере, пока.

Он фыркнул:

— П о к а — и не собираюсь. Тем более что в придачу к, кажется, небезызвестной вам Ларисе туда сегодня приехали еще гости.

Я чуть не подпрыгнул:

— Какие гости?

— Этого мне покуда не доложили.

— Н-да-а! — невольно восхитился я. — Скажите, а вам докладывают обо всем, что происходит в городе?

— Вовсе нет, — заверил он. — Только о самом интересном. Ну вот, к примеру, как то, что сегодня ночью вы, помимо всего прочего, очевидно, поимели еще и достаточно тесный… гм… контакт с некой Инной Александровной Суриковой, — какое, между прочим, занятное совпадение — вдовой человека, в прошлом году (да вы, кажется, тогда тоже здесь отдыхали) разбившегося насмерть в автомобильной аварии.

— Ну, вы даете!.. — Я был ошарашен не на шутку (неужели Мошкин следил и за последующими моими перемещениями?), однако постарался взять себя в руки. — Но вы тово, надеюсь, это останется между нами? Чисто по-мужски, а?

— Что — "это"? — холодно уточнил он. — Обстоятельства гибели мужа или детали визита вежливости к вдове?

Я разозлился:

— Слушайте, может, угомонитесь? Вам что, баб мало?! Ей-богу, вы, по-моему, какой-то озабоченный. Ну найдите себе, в конце концов, новую тёлку и чпокайтесь с ней на здоровье! Или займитесь поплотнее женой. Уж попробуйте, раскочегарьте! Да жены, между прочим, ежели как следует ими заняться…

И вдруг…

И вдруг его физиономию перекосило так, что я заглох на полуслове.

А он ледяным, но до жути вежливым тоном произнес:

— Если вы еще хоть когда-нибудь заговорите в подобных выражениях о моей жене, я вас убью. — Подумал и добавил: — А теперь пошел вон!

?! Вот такой номер… А ведь, судя по взгляду, и впрямь убьет. Ладно, столь неслыханной наглости я, конечно, ему не спущу, однако… Однако мне и в самом деле пора.

И я тоже ледяным и до жути вежливым тоном произнес:

— Прощайте, подполковник. От всей души надеюсь, что это наша последняя встреча. Не забудьте позвать вашего Портоса и поднимите, пожалуйста, с пола оружие. — Открыл дверь "Волги": — Чао!..

Когда они уехали, я вернулся в свою машину и набрал номер Маргариты.

Далеко не сразу, но она ответила. Каким-то подозрительно веселым голосом она сказала:

— Да, слушаю!

— Это я, — отозвался я и сразу взял быка за рога: — Понимаешь, времени в обрез, однако ты срочно должна ответить на два вопроса.

Маргарита посерьезнела, но не очень.

— Ну, задавай, Сфинкс. Только не убей потом.

Пропустив эту относительно безобидную колкость мимо ушей, я спросил:

— Что у Мошкина с женой?

Она помолчала.

— А зачем тебе это?

Я рассердился:

— Эй, родная, раз спрашиваю, значит, нужно. Там что, неразделенная любовь?

Теперь голос Маргариты уже не был веселым.

— Дурак! Там неразделенная болезнь.

— За дурака ответишь. Что за болезнь?

Похоже, Марго поморщилась.

— Ну-у-у, точно не знаю. Кажется, у нее проблемы с головой.

— Сумасшедшая, что ли? — уточнил я.

— Да говорю же, толком не знаю! Ну, вроде бы… — Добавила: — И еще, кажется, пьет.

— Ага… — пробормотал я. — Спасибо… — И задумался. Ей-ей, эту новость стоило как следует обмозговать. Однако же Маргарита думы мои перебила:

— А второй вопрос?

— Тьфу! — Свободной рукой я хлопнул себя по лбу. — Слушай, тут сорока на хвосте принесла, что у папаши твоего гости. Какие, не знаешь?

— Знаю. Сестра прилетела. С племянницей. Уже звонили, приглашали на семейное торжество.

— А-а. — Я помолчал. — Ну и ты?

Маргарита понизила голос:

— Сказала, что приеду попозже, когда найду, чем занять своих гостей.

— Э-э-э, милая, так у тебя тоже уже гости? — встрепенулся я. — Оба?

— Нет, пока один.

— Который?

Почти шепотом:

— Блестящий красавец, про которого ты говорил, что его зовут Профессор.

— Можешь называть его профессором и с заглавной буквы и со строчной. Откликается на все варианты, — сообщил я. Строго добавил: — Блюди себя, а то уже ревную. И вообще, будь осторожна — он очень опасный человек.

— Шутишь?! — недоверчиво протянула Маргарита.

Я вздохнул:

— Шучу… С Джоном они как?

— Нормально. Всё удивлялся, с чего это ты вдруг надумал завести собаку.

— Надеюсь, ты не поведала — с ч е г о?

Маргарита тоже вздохнула:

— Не волнуйся, не поведала. Кстати, они уже подружились. Твой любимец ему весь костюм обслюнявил.

— Небось классный костюм?

— Бесподобный! — с элементами легкого оргазма в голосе проворковала Маргарита.

— Это хорошо, — мстительно проскрежетал я. — Быстрее переоденется, фраер.

— Да он уже переоделся. Позвать?

— Нет-нет, — поспешно пробормотал я. — Не надо. Передай привет и самую главную инструкцию: охранять тебя. Будьте там счастливы, но смотрите, не очень. А то приду — поушибаю!

— Разумеется, это добрый юмор? — уточнила Маргарита.

— Ну разумеется, — подтвердил я.

Голос ее посерьезнел:

— И все-таки, дорогой, что стряслось? И что я сказала такого?

— Э-э-э, милая… — Поскреб пятерней затылок. — Так, кое-что… — Поспешно добавил: — Всё, конец связи. Естественно, только телефонной. Отключаюсь. — И отключился.

…Ах, женщины-женщины, ну и что же теперь прикажете с вами делать? И в первую очередь — с супругой господина товарища Мошкина.

Вот ведь вопрос вопросов…

И — далеко не единственный.

Глава двенадцатая

Я упоенно крутил баранку и думал о том, какой же я все-таки молодец, что встретился с Мошкиным и позвонил после этого Маргарите. Почему? Да потому, что последние новости не только предоставляли мне дополнительные козыри в этом мерзопакостном деле, а и говорили, что с ним пора закругляться.

Ситуация сегодня была иной, не как в те дни год назад, когда я тыкался точно новорожденный щенок во все стороны в поисках выхода из чёртова алмазного лабиринта, — многое, довольно многое мне стало известно с самого начала, а еще больше я узнал, так сказать, в процессе, но… Но тем не менее, до поры до времени эти разрозненные обрывки и фрагменты в строгую логическую цепочку выстраивались не совсем, а вернее — совсем не выстраивались. Не всё гладко еще и сейчас. Надеюсь, лишь пока не увижусь с Профессором и не сделаю жутко важный "только один телефонный звонок".

Но даже и то, что уже "выстраивалось", было малоутешительным, и это мне абсолютно не нравилось. Потому как ежели главная из догадок верна, то… Но нет! Нет, подождем встречи с Профессором.

Однако через минуту мне вдруг показалось, что все эти сногсшибательные догадки и невероятные предположения — в корне, в принципе неразумны, беспочвенны и неверны. Но надо действовать. И действовать хотя и быстро, но осмотрительно.

Адрес? Адрес я знал. Правда, по пути на секунду притормозил и набрал некий номер, но на ответ не отозвался, просто подышал секунд пять в трубку, дабы наверняка убедиться, что предстоящему разговору не помешает главный, кто мог бы ему помешать.

Убедился.

Не помешает.

Главный уже вернулся в кабинет.

Свой служебный кабинет…

Искомый дом оказался девятиэтажным и по местным меркам выглядел достаточно элитно. Четырехподъездный, из красно-белого кирпича, он стоял метрах в тридцати от дороги и был окружен неким подобием парка плюс детская площадка. На площадке играли дети, а на скамейках сидели старухи, что не радовало, — торжественное появление с парадного входа штука нехорошая. Однако других вариантов не было, и я лишь постарался сделать максимально возможным, чтобы оно, появление, выглядело не слишком торжественным: скукожился, ссутулился и поплелся к нужному подъезду.

Обретя там свой обычный облик, чуть ли не бегом поднялся на третий этаж.

Вот и дверь. И звонок.

Позвонил.

Какое-то время все было тихо, но вскоре послышались шаги. Четкие и громкие, словно кто-то расхаживал по паркету на шпильках. В смысле — туфлях на высоком и тонком каблучке. Каблучки процокали по коридору и остановились возле двери.

Я сообразил, что меня разглядывают через "глазок" и попытался придать своему облику благородный и внушающий доверие вид.

Вроде придал, и примерно через полминуты замки щелкнули, дверь приоткрылась, и донесся очень тихий женский голос, почти шепот:

— Кто там?

Я интеллигентно вздохнул:

— Увы, я…

Голос удивился. Прямо как-то даже по-детски.

— А кто — "вы"?!

Я замялся:

— М-м-м… видите ли… Видите ли, уважаемая Майя Георгиевна, дело в том, что мы не знакомы, но мне нужно с вами поговорить. Поверьте, это исключительно важно. Вы позволите войти?

В полоске между стеной и дверью появился глаз и крыло русых волос.

— А мужа нет дома.

(Спокойно, спокойно!)

— Да мне, Майя Георгиевна, и не нужен ваш муж, — мягко и терпеливо проворковал я. — Мне нужны вы. То есть, извините, нужны, чтобы побеседовать.

Смех за дверью:

— А больше ни для чего?

Я вроде смутился:

— Ну что вы! Как можно!..

И вдруг дверь распахнулась так резко, что я еле успел отпрыгнуть.

— Входите, — громко сказала женщина и, повернувшись на каблуках, быстро пошла в глубь квартиры.

Я захлопнул дверь и потопал за ней. Гм, а она очень даже ничего: волосы до плеч, довольно высокая, фигура и ноги в норме. Одета же была в короткое черное платье. Веселенький колер, нечего сказать!

По дороге мы миновали две смежные комнаты и одну проходную и вошли в спальню. Явно — спальню. И явно — женскую. Т о л ь к о женскую, о чем свидетельствовали единственная и не слишком широкая (да и не слишком убранная) кровать в центре комнаты, а также многочисленные туалетно-косметические принадлежности, коими было уставлено и завалено все вокруг. По-видимому, обитательница этой спальни всерьез боролась с природой и временем.

Однако не только с этими двумя, а и зеленым змием тоже. Судя по количеству на полу, тумбочках и даже подоконнике пустых и полупустых бутылок, "змия" дама сия периодически уничтожала. Насколько успешно — вопрос другой.

Она повернулась ко мне, и я подумал, что вот по крайней мере с природой-то бороться ей вовсе и нечего — заключить бы только хотя бы временное перемирие со "змием". Красивые волосы, серые глаза, прямой греческий нос и четкие, чувственные губы — чего еще надо? И ей самой, и окружающим. Меня бы, ей-богу, все это вполне устроило, но вот алкоголь…

А вы замечали, что пьющие женщины почему-то похожи как сестры? Действительно ведь — загадка мироздания: мужики лакают — и все разные, а бабы — ну прямо как нарисованы по единому шаблону. К счастью, моя визави не достигла еще стадии, когда лицо — точно сморщенное печеное яблоко, кожа одутловато-багровая, опухшие конечности, ну и т. д. Однако боюсь, всё впереди. Гадом буду, ей нет еще и сорока, а кожа уже начинает покрываться словно тончайшей сухой сеткой, руки, ноги и остальное теряет понемногу мягкость, эластичность, упругость, и…

Но довольно! Сообразив наконец, что взгляд мой может быть истолкован превратно и нескромно, я переместил его на стену и сделал вид, что засмотрелся на картину — немецкий пасторальный пейзаж, коих во множестве навезли после войны из Германии наши бойцы и командиры. Майя Георгиевна же резво прыгнула в кресло, и рука ее потянулась к недопитому стакану. Похоже, с вином, хотя бутылки, торчащие там и сям как грибы, были самого разного рода и жанра.

Тогда я перестал прикидываться, что поглощен картиной, и прикинулся, что поглощен ею. А она тусклым и бесцветным голосом — такие бывают у пьяниц, когда действие предыдущей дозы иссякает, — проговорила:

— Садитесь.

Я сел в кресло напротив.

— Благодарю.

— Пейте, — царским жестом ткнула она в бутылки, однако я трагически вздохнул:

— Увы…

Уголки полунакрашенных губ (половина помады уже перекочевала на стакан) презрительно опустились:

— А-а, мы за рулем!

Я вздохнул еще круче:

— Кабы только за рулем… — Жалобно развел руками: — Простите… Простите, но я… закодирован.

Есть! Попал! Теперь в ее глазах промелькнула уже явная симпатия, словно к соратнику по борьбе. И одновременно — сочувствие. К соратнику, попавшему в неприятельский плен. Но почти моментально сочувствие сменилось на прагматичную деловитость:

— Всего-то? Господи, ерунда какая! А хотите, раскодирую?

Опешил я совершенно искренне:

— Как это?!

Майя Георгиевна хрипло рассмеялась:

— Да очень просто! Код — всего-навсего вбитая в мозги воля другого человека. И если у тебя воля не слабее, ты запросто эту чужую волю можешь оттуда выбить. Я себя всегда сама раскоди… раскодировываю, когда надоедает.

Что именно надоедает, она не уточнила, но было ясно и так.

Я сделал вид, что испугался.

— Нет-нет, пожалуйста, не надо, а то как заряжу! Я, видите ли, в вашем городе проездом, спешу по делам, ну и… В общем, не надо, ладно?

— Ну ладно, — милостиво согласилась она. — Вам же хуже. — Отпила из стакана. — Не хотите — как хотите, но всё ж жаль, а то б погуляли…

Приняв допинг, Майя Георгиевна тараторила что-то еще, а я с наипочтительнейшим выражением физиономии взирал на нее. Да, жене Мошкина не было и сорока, но беда ее (помимо прочих) была еще и в том, что стремилась выглядеть-то она на двадцать. А зачем?

И вдруг…

И вдруг она замолчала и вылупилась на меня, будто видит первый раз в жизни. Потом недоуменно и опасливо проговорила:

— Эй, а вы кто?

Но я был готов к подобному повороту и вроде бы ухитрился ответить, не назвав своего имени. Правда, успев при том наврать с три короба.

— Понимаете, Майя Георгиевна, я знакомый вашего мужа. Работаю по тому же профилю, но в другом городе. Значит, его нет дома?

Она усмехнулась:

— А вы слепой? Пила бы я сейчас так спокойно, кабы он был дома! — Внезапно насторожилась: — Э-э-э, погодите-погодите! Так вы тоже мент?

Я виновато улыбнулся:

— Да вроде…

Майя Георгиевна больше не улыбалась.

— Но это же вы сказали, что закодировались?

Я удивился:

— И что с того? Разве в милиции мало алкоголиков?

Она покачала головой:

— Алкашей-то там до… страсти. (Я чуть не подпрыгнул!) Да только редкие из них кодируются.

— Ну, значит, перед вами уникальный экземпляр. — Доверительно пояснил: — Начальство достало, иначе бы с работы погнали.

Она хмыкнула и опять потянулась к стакану. Допила до дна и вытерла губы пальцами.

— Если вам нужен Мошкин, звоните ему на службу.

— Уже звонил, — вздохнул я. — Там ответили, что недавно заходила какая-то женщина и они вместе ушли… Ой! — вроде как запоздало прижал ладонь ко рту. — Ой, простите, я думал, это были вы…

Она не шибко расстроилась. Достала откуда-то из-под поясницы мятую пачку "Мальборо", и я коршуном подлетел с зажигалкой, чиркнул и удостоился царственно-снисходительного кивка.

— Это была не я. Я лишь по паспорту жена этой сволочи, а спит и разъезжает по городу он с другими. Сейчас — снова с другой. Понятия не имею, кто такая.

— Простите… — удрученно пробормотал я, думая о том, что, хотя она и имеет основания быть не слишком довольной судьбой, однако и супруг ее навряд ли в восторге от такой благоверной.

Майя же Георгиевна продолжала:

— А еще, представляете, эта скотина считает меня сумасшедшей!

Я протестующе чирикнул:

— Не верю!

От возмущения она едва не захлебнулась дымом.

— Да правда же! И в психушку упекал, и таблетки какие-то, уколы…

И вдруг она умолкла и вытянула шею, словно вглядываясь куда-то вдаль. Я тоже моментально обернулся, но кроме обоев на стене ничего не узрел. Женщина же продолжала пристально всматриваться в не видимые мне горизонты, точно там разворачивались сейчас какие-то захватывающие события, и, пожалуй, впервые за время пребывания в этой невеселой квартире мне сделалось по-настоящему не по себе.

— Алё! — пискнул я, однако хозяйка все так же продолжала ёрзать блуждающим взором поверх моей головы. — Майя Георгиевна, где вы?! — уже почти отчаявшись свидеться вновь, крикнул я.

Она вздрогнула. Стряхивая наваждение, часто-часто заморгала и наконец опять уставилась на меня:

— Кто вы такой?! И как проникли сюда?

(Туды-растуды, неужто снова-здорово?)

— Чёрт, да вы же сами десять минут назад меня впустили!

— Я?!

— Конечно!

Голос ее потеплел:

— Ах, так это сегодня у меня с вами свидание?

Я охренел:

— Свидание?..

— Ну разумеется! — Шаловливо погрозила пальчиком: — Вредный мальчишка! Ты сказал, что тебя прислала эта тварь, мой муж… И не называй меня, пожалуйста, Майей Георгиевной. Для друзей я просто Майка.

Я как баран повторил:

— Май-ка…

— Правильно, — похвалила она и с удивлением посмотрела на зажатую между средним и указательным пальцами собственной руки сигарету: — Я что, курила?

— Курила, — пробормотал я. Потом добавил: — И пила. — А она уже яростно тушила сигарету в пепельнице.

— Курить и пить вредно! Ты, конечно, не куришь и не пьешь?

Лихорадочно пытаясь сообразить, что означает для меня этот ее заскок, — новые осложнения или возможный подарок судьбы, я замотал головой:

— Нет…

"Майка" рассмеялась звонко, как девчонка:

— Знать, здоровеньким умрешь!

Меня всего передёрнуло, а она вдруг вскочила и, в два прыжка преодолев разделявшее нас расстояние, шваркнулась мне на колени. Обхватила руками за шею и, прижав лицо к своей груди, жарко прошептала в самое ухо:

— А ты принес пистолет?

Я аж взвился в кресле вместе с нею, однако попытался пошутить:

— Какой именно пистолет ты имеешь в виду?

— Не прикидывайся, милый, — был ответ. — Все вы, когда уходите, обещаете мне пистолет, но так до сих пор и не принесли.

("Все"?.. Что это значит?.. Кажется, понял!.. Да, это — подарок…)

С трудом освободив голову из мягкого плена, я нежно поцеловал ее в губы, едва не задохнувшись при этом в винных парах. Глаза "Майки" затуманились.

— Так… принес?..

Я кивнул:

— Да. Но… но зачем он тебе?

Она провела пальцем по старому шраму на моем левом виске.

— Дурачок! Конечно, чтобы убить его, разве не ясно?!

У меня запершило в горле.

— К-кого?

И снова звонкий девичий смех:

— Глупый! Ну разумеется, эту мразь, кого еще. А то он опять замурует меня в больницу, а я этого больше не выдержу…

Ее руки проворно пробежались по моему телу, и вдруг она резко встала и в мгновение ока стянула через голову черное платье. Под платьем ничего не было. Я имею в виду белье. Все остальное было на месте.

Слушайте, я не аскет какой-то там или схимник, но с сумасшедшей…

Однако внутренний голос сурово и жестко приказал: "Надо, Федя. Надо!", и я с волнением протянул лапы к бедной жене подполковника Мошкина.

Но "Майка" неожиданно шлепнула меня по рукам.

Я замер.

— Ч-чего?..

— Ничего, — хихикнула она. — Сперва пистолет.

…. Я положил "макарова" на пол и задвинул ногой подальше под кровать — мало ли.

Она внезапно приникла к моему уху и, возбужденно вибрируя всем телом, шепнула:

— Ты никогда не мечтал стать путешественником?

Я скрипнул зубами.

— То есть?

Влажный укус в мочку.

— Сейчас ты попадешь туда, где давным-давно не ступала нога человека…

— Нога?! — не удержался я.

— Ослик, это метафора!

Я вздохнул и поднял ее над кроватью.

— А давным-давно — это сколько?

Серые глаза потемнели, и она вытянулась на моих руках как кошка.

— Не издевайся! Ты же прекрасно знаешь, что вы приходите раз в месяц…

Укладывая ее на постель, я подумал, что, кажется, в данный момент она вполне в себе и в своем уме. Нет, ну а я-то? Я?..

Уже взявшись за ручку двери, я вдруг услышал за спиной сухой щелчок. Медленно повернул голову…

"Майка" стояла голая посреди коридора и, широко расставив ноги и держа обеими руками пистолет, тщательно целилась мне в переносицу.

В пасти у меня вмиг пересохло.

— Т-ты… з-зачем?..

Она громко расхохоталась:

— Да низачем! Просто так, тренируюсь. — Опустила оружие. — Дурашка, да ведь если я тебя сейчас застрелю, соседи сразу вызовут милицию и тогда я уже не смогу убить мужа, правда?

— Кхгм… правда… — с позорным малодушием, но и немалым облегчением подтвердил я. — Тогда уж точно не сможешь.

"Майка" глубокомысленно нахмурилась:

— Ну вот. А для меня главное убить его, потому что он плохой — запер меня и не любит, только раз в месяц присылает вас. А раз в месяц это же мало, да?

— Ну еще бы! — горячо согласился я.

— А вот ты хороший, — помолчав, добавила она. — Ты дал мне пистолет и любишь меня. Ведь любишь?

— Конечно, люблю, — не отрывая взгляда от ствола, заверил я и робко спросил: — Можно, пойду? А то, понимаешь, на службу опаздываю.

Она кивнула:

— Иди-иди! И приходи через месяц. Сегодня я его убью, через три дня похороны, поминки, потом девять дней, немножко траура… Да, приходи как раз через месяц.

— Обязательно.

Из квартиры я выперся задом и, захлопнув за собой дверь, кинулся вниз по лестнице, точно за мной гнались сейчас все бандиты и менты этого города. Я скакал по ступенькам и думал, что она забыла про "сорок дней". А еще…

А еще меня попутно терзал все тот же извечный гадский макиавеллиевский вопрос — действительно ли все средства хороши для достижения цели?

Нет-нет, сердцем-то я понимал, что не все, далеко не все! Но вот рассудком…

Хотя, думал ли я, что ради достижения э т о й цели придется переспать с сумасшедшей?

Нет, вот такого не думал.

Ей-богу, не думал.

Глава тринадцатая

Когда, минуя мужланские объятия Джона и элегантно, хоть и несколько виновато в душе чмокнув по пути Маргариту в щечку, я ввалился в библиотеку (где еще быть Профессору — только в библиотеке), он сидел в кресле с томом Карлейля в одной руке и стаканом в другой. В том, что в стакане ни молекулы спирта, я абсолютно не сомневался: в отличие от нас, грешных, Профессор "позволял" себе лишь ну уж в самых экстраординарных случаях.

Выглядел он чертовски здорово и почти не изменился за те два года, что мы не виделись, только на висках чуть пробилась седина. Костюм, которым так восхищалась по телефону Маргарита, он сменил на джинсы, футболку и легкую серую куртку. Вот это правильно, тут, дорогой, не твои университеты.

Подняв голову от Карлейля, Профессор увидел меня и улыбнулся. Поскольку я увидел его первым, то и улыбку надел раньше. Подошел и решил вместо приветствия слегка хлопнуть его по лбу…

Дудки. По лбу хлопнул меня он. Карлейлем. Я почесал малость ушибленное место и сказал:

— Да, руками ты всегда работал лучше.

Он возразил:

— Не руками, а головой. — Поставил на журнальный столик стакан, отложил тяжелого Карлейля и встал.

Мы обнялись.

— Прячьте женщин и баб! — трагически прогнусил я. — Прибыла тяжелая кавалерия!

Профессор успокоил:

— Без паники! Женщина друга для меня не женщина.

Вот же язва московская! Я мгновенно помрачнел:

— Эй, это ты про кого?

Он сердечно ткнул меня в бок так, что я едва не присел, и добродушно ухмыльнулся:

— Не психуй. Конечно, я имел в виду тебя, кого же еще…

И оба мы вдруг замолчали, словно тень Серого, подобно призраку отца Гамлета, внезапно появилась рядом с нами.

Первым опомнился Профессор — передёрнув плечами, опять потянулся за стаканом, а я, глядя на его перекатывающиеся под курткой мышцы и холеные кулаки, подумал, что, невзирая на то, что он на пять лет старше, не хотелось бы иметь его в качестве врага… Да он и другом-то был… достаточно опасным.

Мы сели. Он в свое кресло, а я в другое, напротив.

— Рад видеть тебя, старик, — сказал он. — Честное слово, рад!

Как принимающая сторона я не мог остаться в долгу.

— Аналогично. — И совершенно не покривил душой: при любом раскладе Профессора лучше иметь рядом, нежели за спиной.

— Слушай! — вдруг встрепенулся он. — Ну а все же где обещанные женщины? Я, между прочим, потому только и прилетел. Дай, думаю, отвлекусь, увлекусь, развлекусь…

Хотя я прекрасно помнил, что не обещал нашему востоковеду никаких женщин, но говорить об этом не стал: сие его ритуальные элементы игры, и мне они отлично знакомы. Как, впрочем, и ему мои.

Почесал затылок.

— Да имеется тут пара-тройка… — Вспомнил о Ларисе. — Правда, одна сейчас недоступна. Намедни сдал под охрану.

— Ты бугор, тебе виднее, — хмыкнул он. — А вторая?

Хмыкнул и я:

— Вторая?.. Вторая, брат, сумасшедшая.

— Господи Иисусе! — всплеснул он руками. — Аллах акбар! Ну, ты даешь!

Я тяжело вздохнул:

— Ничего не попишешь — производственная необходимость. — Добавил: — Правда, есть еще и третья, но она… Ты Клеща знал?

Он нахмурился:

— Погоди-погоди… Знаком-то не был, но… — Пристально уставился мне в глаза: — Эй, товарищ студент, а это часом не он тут в прошлом году дуба дал?

Я отвел взгляд.

— Он. — Поморщился: — Ну а у него осталась вдова…

Профессор звонко шлепнул себя по лбу:

— Постой, кажется, догадался! Ты — извращенец. Только вот странная специализация — по вдовам. Прямо настоящее некро… муже… ложство какое-то!

— Дурак! — обиделся я. — Я же не с мертвыми мужьями, а с живыми женами!

Он поправился:

— Извини. Тогда — некро… муже… женоложство. Но за каким, интересно, хреном тебя к ней занесло?

Я насупился.

— Помочь хотел, денег дать…

— Ну и помог? Дал?

— Дал, — огрызнулся я. И показал на дверь: — Смотри не брякни!

Профессор картинно вцепился себе в горло:

— Обижаешь, могила! Ну и ничего она?

Я на секунду нырнул в воспоминания о прошлой ночи.

Вынырнул.

— Очень даже ничего.

— Шепни адресок, — потребовал он.

— Фигу. Первым делом самолеты. Вот отлетаем, тогда шепну.

Он возмутился:

— А сам?

— Карма проклятая… — вздохнул я и резко сменил тему: — Да, а как тебе мой пёс?

Профессор кивнул:

— Впечатляет. Интересно, сам додумался или подсказал кто?

Я снова мотнул башкой на дверь:

— Подарили. Ее отец. Щенка в прошлом году.

Профессор развел руками:

— Ну-у, от е ё отца я и крокодила бы принял. "Джон" — это, разумеется, Леннон?

— Разумеется.

Некоторое время он молчал. Зато потом выдал:

— А я тогда себе Пола когда-нибудь заведу.

— Заводи-заводи! — обрадовался я. — Могу, между прочим, протекцию составить (кстати, вспомнил о Герде). Отдадим по дешёвке.

Он возразил:

— Не, я догов люблю. Да и шерсти от них меньше… — И вдруг посмотрел на часы: — Чёрт, куда же запропастился Кузнец?

Я тоже посмотрел.

— Сам удивляюсь. Слышь, а не мог он тово?.. — Щёлкнул по кадыку.

— В честь чего это? — удивился Профессор. — Стебанутый он, что ли? И потом, мы же с ним по телефону говорили, всё чин-чином. Правда, параллельно со мной он там еще с бабой какой-то ругался.

— Сожительница. Совсем молодая девка.

Профессор достал из куртки пачку "Винстона".

— Здесь курить-то можно?

— Понятия не имею. Да кури, только пепел на пол не стряхивай.

— Я скорее тебе в карман стряхну! А-а, вон и пепельница. Что, съел?

— Съел, — признал я. — Тогда и я тоже…

Мы вальяжно дымили, стряхивали пепел в пепельницу, а я все ждал, когда же высокоученый хрен заговорит о главном. Мне почему-то хотелось, чтобы первым начал он, но, когда он действительно начал, я едва, как выражается один мой знакомый, не опростохвостился.

Профессор спросил спокойным, абсолютно равнодушным и будничным тоном:

— Так говоришь, сорок семь?

— Чего — сорок семь? — не воткнулся я.

— Да бриллиантов, — небрежно пояснил он, и я мысленно сверхматерно отчитал себя за забывчивость.

— Ага… — пробормотал я. — Сорок семь…

Он потребовал:

— Покажи хоть один.

— Да у меня всего один, дубина! — возмутился я. — Говорил ведь…

— За дубину ответишь. Покажи этот "один".

Я слегка вспотел.

— Господи, обязательно покажу, но сейчас у меня его нет — припрятал в надежном месте… вообще в другом конце города.

Профессор наградил меня не шибко доверчивым взглядом:

— Ну-ну… — И тотчас задал следующий вопрос, к которому я, как назло, тоже не был готов: — А оправа и кинжал?

Теперь я взопрел окончательно.

— К-кинжал?! — кукарекнул я. — Какой кинжал, товарищ? Я же видел только оправу, а про кинжал сам услыхал от тебя!

Он прищурился:

— А может, ты и про сорок семь попугаев, то бишь бриллиантов, услыхал от меня?

— Нет! — мужественно пропищал я. — Про эти бриллианты написал в своем письме Серый.

Профессор протянул руку:

— Давай письмо.

Я с уважением ее пожал.

— Письмо, увы, пришлось сжечь. Сам понимаешь — неровен час попадется кому на глаза…

Он вежливо высвободил ладонь.

— Понимаю. Теперь я всё понимаю. Ты меня, оказывается, за чмо держишь.

Я скорбно поджал плечи:

— Да чтоб у тебя язык отсох!

— А за кого же?

Взор мой был светел и чист.

— За друга!

Какое-то время Профессор смотрел на меня точно на редкую восточную рукопись, а потом потряс своей красивой ученой балдой.

— Ну, брехун…

Я смиренно попросил:

— Не ругайся всуе. — И тут же с преувеличенным пафосом выругался сам: — Гадство, ну где же этот долбаный Кузнец!

— Ты зубы не заговаривай, умник. — Профессор затушил сигарету в пепельнице. — Гони тогда оправу, коли ничего больше нет.

И я обрадовался, от всей души обрадовался, что наконец-то появилась возможность хоть раз сказать правду.

— Оправы, брат, тоже нет. Маргарита… Владимировна сообщила, что месяца два назад она исчезла. Можешь поинтересоваться у нее сам! (И это действительно было так. По крайней мере, так сказала мне Маргарита.)

Чересчур башковитый соратник иногда — плюс, а иногда — и минус. Похоже, пока я пребывал в минусе, потому что Профессор бесстрастно заметил:

— Но это же элементарно. Выявить круг лиц, посещавших нашу прекрасную хозяюшку, и… Хотя вероятнее — это дело рук родственников или любовника. Прости за жестокосердие, Фауст, но был у твоей Маргариты после тебя любовник?

— Спроси у нее сам! — тявкнул я.

— Спрошу. Но, думаю, можно и не спрашивать: такой агрегат не может простаивать без работы. Не сопи, это комплимент. Так вот, значит, нам всего и делов, что вывернуть этого субчика наизнанку.

"Нам"… — раздраженно думал я. — "Нам"… "Вам"! А "нам" это на хрен не нужно! Ведь коли оправа первого "Скорпиона" попадет тебе в лапы, то моей репутации честного человека (вернее, ее остаткам) хана! Ведь нет никаких, ни арабских, ни персидских букв на этой чёртовой оправе. Нет и отродясь не было!.."

Я поспешно встал:

— Пойдем пожрём?

Он тоже встал:

— Спасибо, уже пожрал. Это… Я, знаешь ли, в твои суперсекретные замыслы лезть покуда не собираюсь. (Про себя я отметил слабоутешительное "покуда".) Но скажи хотя бы — что мне делать? В смысле — чем заняться?

Я кивнул:

— Скажу. До особых распоряжений главная твоя задача — вместе с Джоном охранять владелицу этого шалаша.

— От кого охранять?

Я вздохнул:

— Господи, да от всех и вся. От любых форм и видов опасности, понял?

— И от тебя тоже?

— Эй, полегче на поворотах! — испугался я. — Моя скромная, но очень важная персона здесь на совершенно особом положении.

— От слова "ложить"?

— От слова "класть", деревня!

Профессор кротко пожал плечами:

— Понял. Иди жри.

Я же не на шутку заволновался:

— Постой-постой, и больше ты ничего не скажешь?!

— Ах, извини! — Он шаркнул ножкой. — Приятного аппетита!

— Но-но! — задёргался я. — Разве ты не должен мне что-то показать?

— "Показать"?! — Он задумчиво потер нос и: — А-а, это… — И медленно-медленно (вот змей!) полез во внутренний карман куртки, идиотски при том приговаривая: — Где же она есть?.. Неужели я ее потерял?..

Наконец мучитель извлек на свет божий маленькую фотокарточку.

— Держи, маньяк.

Лицо на фотокарточке я разглядывал секунд десять, а потом сунул ее в карман.

— Мерси боку.

— Ну и? Поможет это тебе в твоих аферах?

На "аферы" я решил не обижаться и лишь сдержанно произнес:

— Поживем — увидим.

И вдруг…

И вдруг он решил слегка хлопнуть мне пяткой по лбу…

Дудки. По лбу хлопнул ему я. Слегка.

Он почесал малость ушибленное место и сказал:

— Да, ногами ты всегда работал лучше.

Я возразил:

— Не ногами, а головой.

Мы обнялись и…

И в этот момент скрипнула дверь.

Я оглянулся — на пороге стояла Маргарита, и взгляд ее был весьма и весьма странным.

— Слушайте, — растерянно проговорила Маргарита. — Слушайте… Сейчас звонили из милиции…

Внутри у меня всё напряглось как перед приступом диареи. Н е у ж е л и…

— Ну? — точно резиновым языком с трудом проговорил я. — Звонили из милиции, Маргарита Владимировна, и что дальше?

Ее прекрасное как обычно лицо чуть-чуть исказила трудноописуемая словами гримаска. А после она пожала своими не менее прекрасными, чем лицо, плечами:

— Сидите тут и ничего не знаете. Похоже, уважаемые, ваш третий мушкетер пребывает в данный момент в вытрезвителе аэропорта.

Мы с Профессором сперва очумело уставились на Маргариту, потом еще очумелее — друг на друга, а потом… заржали как жеребцы.

Однако же лично я ржал и думал: нет, ну что за скотина этот Кузнец!..

Глава четырнадцатая

Особых препятствий при вызволении узника из темницы, слава богу, не возникло. Меня в течение всей дороги волновало, не наломал ли в аэропорту Кузнец дров… то есть, ментовских челюстей, — но оказалось, что нет, не наломал.

— Да он как труп был, — неизвестно чему радостно ухмыляясь, сообщил дежурный — молодой лопоухий младший сержант.

— Но-но, сержант, поаккуратнее в выражениях! — окрысился я.

Он удивился моей борзости, однако залупаться, извиняюсь, не стал. Хмуро буркнул:

— Ну как бревно.

Против "бревна" я ничего не имел и потому лишь спокойно поинтересовался, сколько с нас причитается за "услуги".

Сержант сообщил, сколько, и у меня глаза полезли на лоб.

— Эй, командир, вы его что, на золотых носилках из самолета вытаскивали, а потом в верблюжьем молоке купали?

Сержантские уши-локаторы начали багроветь.

— Да ты…

— Да я! А ты — щенок. Так, звоню! Сейчас по-другому запоешь, последние лычки слетят…

Естественно, я брал его на понт (не Мошкину же жаловаться, в самом-то деле), однако не из жадности. Людям мне денег не жалко, мне их жалко ментам. Плохим. А нормальным — тем самим в падлу шакалить. Вообще-то у меня имеется на сей счет даже некая теория. Не вполне собственная, скорее плагиаторско-компилятивная. Это же еще у Гумилева было, что в солдаты, как правило, идут пассионарии — настоящие мужики, воины, оскаленные на чужих. А так называемые суб- (под) пассионарии — хапуги, мародеры и трусы — рвутся в опричники и жандармы. Бить по головам свой народ куда безопаснее, да к тому же выгоднее, нежели воевать с настоящим врагом. Нет, разумеется, это не ко всем ментам относится, далеко не ко всем, но… Но покуда в стране мусоров больше, чем солдат, и покуда живут они гора-а-аздо лучше.

Ну а данный мл. сержант в конечном итоге менжанул. Поверил, что я собрался жаловаться какой-нибудь местной шишке, и почти прошептал:

— Не надо! Не надо никуда звонить.

— Так сколько? — грозно повторил я, и он назвал сумму вдвое меньше исходной, и даже с копейками.

Копейки я милостиво округлил до рублей и рассчитался с ушастым, не забыв напомнить:

— Квитанцию, пожалуйста.

— Пожалуйста.

Я сунул ее в карман — вручу потом Кузнецу на память о южном трезвяке.

Сначала в "зал ожидания" внесли спортивную сумку, а следом и ее хозяина. Вообще-то зря я наезжал на ушастого: Кузнец и впрямь был как труп, только вот разило от него как от живого. Я принял все его походное имущество согласно описи, пока он дрых на скамейке. Ну, вещи вроде целы, деньги тоже…

Точно угадав мои сомнения, младший сержант горячо заверил:

— Честное слово, ничего не взяли!

Я усмехнулся:

— Посмотрим: — И приказал: — В машину.

Скользя по гладкому аэропортовскому шоссе, я крутил баранку и, время от времени оборачиваясь, чтобы поглядеть на импозантно распластанного на заднем сиденье Кузнеца, время от времени обзывал этого труженика дорожного сервиса всеми известными мне словами полового значения и звучания.

Когда мы с Профессором, отогнав взволнованного появлением в доме живого покойника Джона, бросили Кузнеца на диван в малой гостиной и закрыли за собой дверь, я спросил:

— Звонки были?

Он кивнул:

— Один. Только говорить не пожелали, подышали в трубку и всё.

Я скребанул затылок.

— Чёрт! — И полез за телефоном.

Профессор махнул рукой:

— Посижу в библиотеке…

После четвертого гудка в ухе раздался певучий женский голос:

— Алло-о!

— Алло, — отозвался я и, поразмыслив, добавил: — О! — Назвался: — Это я.

— А это я, — проворковала Татьяна Николаевна и невинным тоном полюбопытствовала: — Всё в порядке? Сопли не мучат?

— Вашими молитвами, — заверил я. — А у вас всё в порядке? Гости не мучат?

— Гости?.. — Она чуть запнулась, из чего я сделал потрясающий по глубине вывод: когда мачеха младше падчерицы, проблем, как ни скрывай их от посторонних, все равно не скроешь. Однако тотчас же звонкий голосок мадам Тани снова надел свою обычную невинно-шаловливую маску: — Что вы-что вы! Всё прекрасно! Только их сейчас нет.

— Почему нет?

Таня Николаевна вроде как даже печально вздохнула:

— Уехали.

— Куда это? — насторожился я. Уж не к сестре ли и тете?

Оказалось, что нет.

— На ранчо. — Татьяна Николаевна рассмеялась и пояснила: — Знаете, у Вовика за городом есть чуть ли не целый хутор, он там собачек своих держит. Так я называю его ранчо…

Гм, понятно. Бывали, бывали и мы на этом "ранчо". И видали, видали Вовиковых "собачек"…

— И что, все уехали? — осторожно поинтересовался я.

— Почти. Девочки, Вовик, мальчики его. Дома остались только мы с Ларисой и Витя, охранник.

— А Герда?

— Герда с нами, — сказала Татьяна Николаевна. — Тоскует по вашему красавцу. — Помолчала — и: — Да между прочим, я и сама тоже…

— Что — "тоже"? Тоскуете по Джону?

(Ох, как же тяжело иной раз прикидываться дураком! Особенно с женщинами. А особенно — с теми, кои понимают, что ты прикидываешься. А уж особенно — с теми, кои не только понимают, что ты прикидываешься, но и понимают, что и ты понимаешь, что они понимают… Нет, стоп! В первую очередь — служба.)

И я сказал:

— Так значит, Лариса дома?

M-me Таня вздохнула:

— Дома. Значит. Так. — Понизила голос: — Хотя в определенном смысле я и ревную, однако могу позвать. Правда, сейчас она в ванной, но…

— Нет-нет! — Я замотал головой. — Не зовите, не нужно! У меня к вам, дражайшая Татьяна Николаевна, лишь маленькая просьба. Передайте Ларисе, что ровно в шестнадцать ноль-ноль я подъеду к вашему дому, но времени выйти из машины даже на секунду у меня, к сожалению, не будет. Пожалуйста, пусть Лариса стоит возле калитки, а я приторможу и спрошу у нее кое-что. Договорились?

— Договорились. — И неожиданно: — А вдруг мне тоже захочется постоять возле калитки? Можно?

Я был великодушен, хотя это и не очень вязалось с моим маленьким планчиком.

— Конечно, можно. Буду счастлив вдвойне!

Однако она с легкой досадой протянула:

— Да нет уж, благодарю за отзывчивость, я пошутила.

Я мысленно перекрестился.

— Так передадите?

— Передам.

— Целую ваши ноги! — И поспешил отключиться. Время трёпа и пустой болтовни, а равно и лишних поступков и действий подошло к концу. Теперь каждая минута на вес золота.

Поэтому, заглянув по дороге к и не собирающемуся пробуждаться Кузнецу и отметив про себя, что вообще-то пора бы уж и ему приступить хоть к каким-нибудь служебным обязанностям, я отправился за Профессором.

— Есть дело, — сообщил я, переступая через порог библиотеки. — А точнее, два. Во-первых, бери мою машину и жми…

— Куда еще?! — недовольно проворчал доктор наук, и я его понимал: полистывать умные книжонки в уютном кресле гораздо приятнее, нежели мотаться по незнакомому городу.

— Сейчас скажу, — пообещал я и, достав из кармана, развернул на журнальном столике курортно-туристическую план-карту. Профессор поднялся и, заглянув через мое плечо, кисло повторил:

— Ну?

Я ткнул пальцем в карту:

— Смотри, это здесь. Загородный поселок типа того, в котором мы сейчас пребываем. Найдешь улицу Гагарина, дом тридцать три. А теперь внимание. Ровно пять минут пятого ты проедешь мимо этого дома. Возле калитки будет стоять женщина… Да, нацепи на всякий пожарный черные очки, они в бардачке. Ни в коем случае не останавливайся и не вступай ни в какие беседы. Твоя задача — как следует ее разглядеть.

Он огрызнулся:

— В черных-то очках?!

Я сурово вздохнул:

— Есть такое слово — "надо". В общем, разглядишь ее и поведаешь о впечатлениях. — Сунул ему клочок бумаги. — На обратном пути заедешь на ГТС (найдешь, надеюсь?) и как хочешь: мытьем, нытьем или катаньем, но добудь распечатку по этому номеру за последнюю неделю. А лучше две. И — живо назад.

Он посмотрел на меня так выразительно… Да-а, для Профессора быть под кем-то — нож острый. Особливо когда он "не в курсах". Но что оставалось делать? Я жалобно вздохнул:

— Слушай, да всё понимаю, но мне нужна твоя помощь. Я позвал — ты приехал. Огромное спасибо! А в другой раз ты позовешь — я приеду. Ей-богу, в прорубь нырну и зачем — не спрошу. — Прижал как индеец ладонь к сердцу: — Веришь мне, друг?

Профессор усмехнулся:

— Ты у меня, цыганская душа, в дерьмо нырять будешь!

И пошел к двери.

Я обрадовался:

— Да с удовольствием! Оно ж тепленькое. Не то что вода в проруби…

Когда машина с Профессором скрылась за углом, я безмятежно прикрыл ворота, и вдруг — как вихрь, как смерч, как буран налетела Маргарита. И едва не сбила меня с ног.

— Ты что?.. — только и сумел выдавить я.

— "Что"? "Что"?! — Глаза ее метали гиперболоидные молнии, и вся она была опять как живая иллюстрация к пошлой фразе "В гневе ты особенно прекрасна".

Но она действительно была прекрасна, и только я собрался об этом сообщить, как она прошипела сквозь стиснутые зубы одно из своих любимых слов:

— Сволочь!

— Да почему?! — обалдел я.

Маргарита повторила:

— Сволочь! Я должна была догадаться!

Чёрт, да о чем она должна была догадаться?!

И неожиданно как прострелило.

М о ш к и н?..

И по следующим сбивчивым фразам, а вернее — их обрывкам типа "подонок… мерзавец… как мог?", я понял: да — Мошкин…

Я отодвинулся от нее и, скрипнув челюстями, еле слышно проговорил:

— Заткнись.

— Ты… как ты мог?!

Я зло рубанул ладонью воздух:

— А вот мог! — Помолчал. — Извини, но ты никогда не слышала, что самый лучший в мире запах издает труп врага?

Маргарита отрешенно покачала головой:

— Он не был твоим врагом. Слышишь? Не был!

Я кивнул:

— Пожалуй. Он был не врагом, а вражонком. Но настоящего врага… Настоящего врага я, милая, тоже надеюсь прищучить. И очень скоро!

И — пошел к дому. Ведь именно там были Джон и телефон — две необходимейшие для меня в ближайшее время вещи… Но, впрочем, разве Джон вещь? Нет-нет, он — друг! Самый верный и самый надежный…

Всё, решено! Если когда-нибудь моей беспокойной душе и придется в кого-то переселяться, то пусть переселяется в собаку. Только в собаку. Желательно, в кавказскую или среднеазиатскую овчарку, можно в московскую сторожевую, сенбернара или дога…

Но только не в пекинеса!

Господи, я умоляю тебя! Только не в пекинеса!..

Глава пятнадцатая

Ровно без десяти четыре я с самыми крутыми намерениями влетел в насквозь проспиртованную ядовитым дыханием Кузнеца комнату и, решительно собравшись поднимать на ноги и приставлять, в конце-то концов, этого хама и алкоголика к общественно полезному делу, был вдруг приятно удивлен и даже поражен.

Хам и алкоголик уже стоял на ногах и теперь обозревал довольно мутным еще взглядом окружающее его драгоценную персону пространство. При моем появлении он обозрел и меня — красными словно у рака глазами и зрачками размером с булавочную головку.

Зная по собственному опыту, сколь непросто порой такими вот похмельными глазами и зрачками взирать на мир, да еще и наводить резкость, я облегчил ему задачу возвращения к нормальной жизни.

— Это я, — сказал я.

Он тупо кивнул:

— Ага. А… мы где?

— В звезде, — кротко сообщил я, однако Кузнец недоверчиво покачал головой:

— Чего-то не похоже… Погоди! — Взор его мало-помалу начал обретать бЛльшую осмысленность. — Погоди-погоди!… Ага. Понял. Узнал. Хата Серого.

Я раздраженно похвалил:

— Молодец, угадал.

Кузнец опять помрачнел:

— Э, а как я сюда попал? Ни хрена не помню…

— А тебя, придурка, из самолета выкинули, когда над домом пролетали. Я заранее со стюардессами по радио договорился.

Он сдавил трясущимися руками калган. Жалобно прорыпел:

— Да вроде помню я тех стюардесс… А выкинули с парашютом?

— С парашютом. Опустились пониже и… А гребанулся ты прямо на клумбу. Все розы, паразит, поломал. Ну подожди, вот ужо хозяйка те задаст!

Кузнец недоверчиво ухмыльнулся:

— Брешешь! Какие в мае розы?

— Это тебе не там, а здесь, Мичурин! — сурово возразил я и еще суровее добавил: — Не, ну что же ты, а? Ведь просил как человека! Профессор давным-давно приканал, уже делом занят, а ты?

— Да понимаешь…

Но я оборвал его:

— Всё! Мне твои объяснения слушать некогда. Даю полчаса на окончательное протрезвление, после поговорим.

Он покраснел:

— Да постой…

— А ну шагом марш в ванную! — рявкнул я. — Под холодный душ, пока не очухаешься. И не забудь зубы почистить — разит как из сортира!

В затуманенных глазах Кузнеца промелькнул неподдельный интерес:

— Во, кстати о сортире. Нехило бы туда прошвырнуться.

— Сейчас прошвырнешься, — пообещал я и подтолкнул нарушителя дисциплины к двери. — Сейчас я тебя в унитазе умою. Топай!

Однако он закорячился:

— Не пойду первым! Неудобно — вдруг хозяйку в таком виде встречу.

Я успокоил:

— Не переживай. Тебя тут уже все и не в таком встречали.

Бедный Кузнец совсем сник, но мне уговаривать его как дитятку было некогда, и, развернув носом к порогу, я с удовольствием вставил ему коленом под зад. Штрафник пулей вылетел в коридор, грозно бормоча на лету:

— Ответишь…

— Отвечу-отвечу.

По дороге к санузлу мы наткнулись сначала на Джона, а потом на Маргариту, и мне показалось, что Маргариту Кузнец испугался гораздо сильнее. А может, это в нем проснулись наконец совесть и стыд.

А что? Мало ли чудес на свете? Но как бы то ни было, Кузнец лишь еле слышно буркнул Маргарите: "Драсьте…" — и кузнечиком скакнул в туалет.

Я сидел на диване и задумчиво смотрел на телефон. Мыслей в башке крутилось предостаточно, и одна другой хреновее. Да, скоро будет дождь…

Открылась дверь, и на пороге показалась Маргарита. Я перевел полуотсутствующий взгляд на нее и прочувствованно сообщил:

— I wanna be your mаn1.

Вместо ответа Маргарита показала мне дулю. Ее сердито разрумянившееся лицо явно говорило о том, что она не вполне еще отошла от известия о смерти человека, который был когда-то майором милиции, но которому никогда уже не стать ее полковником. Нет, что бы там она ни утверждала о чисто деловом и корыстном характере своей связи с Мошкиным, а всё же…

Кажется, у древних евреев была в ходу поговорка, что лишь три вещи на свете не оставляют никакого следа: змея на камне, птица в воздухе и мужчина в женщине. Гм, физиологически-то оно, может, и верно, но — психологически… А разве, чёрт, женщина не оставляет своего "следа" в мужчине? Еще как оставляет! Точнее — оставляют! Загляните любому мужику в душу — не душа, а просто пешеходная дорожка какая-то!..

Ладно, отвлеклись. В ответ на Маргаритину дулю я покосился на часы — без пяти четыре — и драматично вздохнул:

— Ну, тогда I want to hold your hand2.

Две дули.

Повесил нос.

— Oh, dear, what can I do3?

Она повернулась и вышла.

— Get back4! — прокричал я ей вслед, хотя в душе и порадовался — мне предстояло сделать звонок.

— Алло, — отозвалась через несколько секунд Татьяна Николаевна. — Алло, кто это?

— Я это.

Она удивилась:

— Вы?! Но разве вы не…

Глубокий скорбный вздох:

— Увы, я — "не".

— Но слушайте, Лариса стоит у ворот… — В голосе Тани Николаевны звучало непритворное изумление, и тон ее сейчас здорово подутратил недавнюю игривость. Отчего? Вариантов, разумеется, может быть масса, и всё же, и всё же…

Я вздохнул еще тяжелее:

— Глубокоуважаемая Татьяна Николаевна! Ужасно извиняюсь перед вами, а также не менее глубокоуважаемой Ларисой, но некие обстоятельства не позволили мне вырваться из дому. Вернее, одно обстоятельство.

— Его имя не Маргарита? — непривычно холодно и сухо осведомилась Татьяна Николаевна.

— Его имя Джон, — горько сообщил я. — Видите ли, у бедняги вдруг обнаружился жуткий запор.

— Сочувствую Джону, — еще холоднее сказала собеседница. — У вас это, похоже, фамильное — то запор, то сопли. И что дальше?

— Что дальше? Ну, извинитесь, пожалуйста, от моего имени перед Ларисой, а я обязательно заеду или хотя бы перезвоню, но попозже.

— Это всё?

— Да вроде…

— До свиданья. — И "пи-пи-пи" в трубке. Ой, пани Таня, пани Таня! Неужто ревнуете? Э, нет, это не ревность, это что-то иное…

Десять минут пятого. Теперь снова профпауза. Теперь надо дождаться Профессора. Я подошел к двери ванной и постучал:

— Ты не утонул?

— Не утонул! — Голос уже почти человеческий. — Щас в горячей лежу, — радостно сообщил Кузнец. — А чё, вылезать?

— Лежи-лежи, — успокоил я. — Откисай. Время пока терпит. — И добавил: — Алкаш!

— Сам алкаш! — немедленно отозвалась ванная. Протестовать я не стал. Нет, в самом деле — алкаши-то мы, возможно, и не алкаши ("алкаш" — термин скорее социальный, нежели медицинский), но…

Но довольно о грустном. Я просунул голову в кухонную дверь — надо же, Маргарита опять стряпает. Неужто из-за Профессора старается? Я почувствовал тонюсенькие уколы ревности — она никогда не отличалась особым рвением к занятиям кулинарией (в отличие, кстати, от Натали… Ох, Натали-Натали!..), а тут — на тебе! Ну конечно, из-за Профессора, не из-за забулдыги же Кузнеца.

Меня Маргарита не удостоила даже взгляда. Я обиделся, свистнул Джона, и мы вышли во двор. Джон немедля принялся метить все подряд, и я увел его в сад. Осмотреть лишний раз "территорию" не повредит, так почему бы не совместить приятное с полезным? Ну, мы и совместили.

Услышав шум двигателя, я вылупился на часы: ай да Профессор, прямо реактивный! Когда мы с Джоном подбежали к калитке, Профессор уже вылез из машины, и лицо его мне сразу не понравилось — очень хмурое, почти злое лицо.

— Во двор загонять не надо, — предупредил я, открывая калитку и пропуская почтенного востоковеда. — Ну что?

Он прищурился:

— А что — "что"?

Я растерялся:

— Ну, это… видел?

Профессор кивнул:

— Видел. — И вдруг совершенно неожиданно добавил: — Ох ты и гад!

— Почему это гад?! — обиделся я. — Скот еще куда ни шло, но гад… Ладно, одно слово — да или нет?

Он рыкнул:

— Да, твою мать!

У меня задрожали коленки.

— Точно?

— Абсолютно.

— Дела-а-а…

Я медленно опустился на низкую ограду, отделявшую всевозможные клумбы и куртины от дорожки, и полез за сигаретами. Профессор присел рядом, и ограда жалобно заскрипела. Он тоже закурил, и с минуту мы дымили молча. Потом он спросил:

— И даже теперь всё не скажешь?

Я мысленно поёжился. "Всё"!.. Сказать "всё" — это значит помимо прочего признаться в том, что я поимел его как последнего салагу! Нет. Пока — нет. И потому я только лицемерно вздохнул:

— Да ты, брат, и сам уже наверное многое понял.

Это был неплохой ход. Ведь для Профессора сказать: "Нет, старик, ничего я еще не понял", — как серпом по пальцам, это же Профессор! Кузнец — дело другое. Кузнец бы пристал с ножом к горлу: "Ни хрена я не понял! Давай колись, не парь мозги!" и т. д. и т. п. Но Кузнец сейчас и не пристанет, он сейчас вроде как малость опущенный, поскольку виноват, и безо всяких вопросов будет стараться изо всех сил загладить свое несвоевременное пьянство. Ну а Профессор…

Ну а Профессор вдруг солидно, словно перед ученой аудиторией, откашлялся и важным баском пророкотал:

— Нет, в основных-то чертах, разумеется…

ЧТД! Что и требовалось доказать. Ну не терзай, не терзай меня больше! Скоро сам всё узнаешь.

Я тоже кашлянул.

— А как насчет телефона?

Он молча полез в карман и сунул мне белоснежный хрустящий лист бумаги, испещренный как мушиными какашками компьютерными цифрами. Джон рухнул возле наших ног и придавил хребтом мой левый ботинок. Я даже не отреагировал. Я изучал новый "вещдок" по делу.

Изучил. Выдернул из-под лохматой туши ботинок.

— Что скажешь? — Профессор внимательно посмотрел на меня.

Однако я тоже внимательно посмотрел на него:

— А ты что скажешь? — Так и подмывало добавить: "Ведь ты же у нас самый умный!" Но конечно же, не добавил.

— Хреново, — поморщился Профессор.

— Хреновее некуда, — согласился я.

Он покачал головой:

— Да-а-а, кабы знать раньше… — Высокомерно хмыкнул: — Слушай, не обижайся, но, похоже, ты наделал массу ошибок.

Я покорно кивнул:

— Похоже. Я не господь бог и даже не ты.

Профессор притворился, что пропустил эту грубую лесть мимо ушей, и менторским тоном начал:

— Во первых строках обязательно надо было…

Но я перебил:

— Слышь, завязывай, а? Что теперь толку сопли жевать! "Во первых", "во вторых"… Давай-ка снова на конь.

— В смысле?

— В смысле — бери в охапку свою профессорскую задницу и дуй опять по тому же адресу. Машину где-нибудь оставь — не далеко, но и не близко, чтоб не присекли, — и разведай обстановку. Подъезды-отъезды, подходы-отходы, кто пришел, кто ушел… Ну, не мне тебя учить. Можешь даже проникнуть на "объект", только без шороха, конечно.

Профессор напрягся:

— "Ганнибал у ворот"? (Ох, умён, ох, умён!)

Я пожал плечами:

— А пёс его знает! Может, уже и за воротами. Короче, звони, когда сочтешь нужным. — Добавил: — Пойдем, дам пушку. А заодно и с Кузнецом поздороваешься.

Доктор наук проворчал:

— Да я бы ему с большей радостью зубы пересчитал, долбодятлу такому! (Видите, каков наш Профессор. Долг для него превыше всего.)

— А вдруг он тебе? — предположил я.

Этот сноб возмутился:

— А мне-то за что?!

Я успокоил:

— Тебе не за что, ты — молодец…

Зубы, конечно, никто никому пересчитывать не собирался. Они с полминуты пообнимались в коридоре как медведи, я тоже присоединился в конце для композиции, а Джон смотрел на нас хотя и не шибко взволнованным, но все же достаточно настороженным взглядом. В перерывах между объятьями я говорил ему:

— Свои! Фу!..

Наконец Кузнец, который, за исключением полости рта, теперь весь цвел и благоухал как сиреневый куст, бросил обниматься и закричал:

— Пацаны! Да я ж главного не сказал! Я ж почему нажрался-то?

Мы с Профессором напряглись.

— И почему?..

Кузнец захохотал:

— Да в самолете, бляха-муха, вторым пилотом одноклассник мой оказался! Двадцать шесть лет не виделись, представляете?!

— Представляем, — кивнул я. — Лакали прямо за штурвалом?

Он ухмыльнулся:

— Не, начали еще в порту, когда возле буфета встретились. Случайно. Вот же бывают в жизни совпаденья, да?

— Да, — сдержанно подтвердил Профессор. — Ну а куда же, позволь узнать, первый пилот смотрел, пока вы со вторым резвились?

— Так в окно и на приборы и смотрел, — пожал плечами Кузнец. — Он что, не мужик, не понимает? Да там и лететь-то всего часа полтора…

— Однако ж нагвоздиться вы успели изрядно, — поджал губы Профессор. — А твоего одноклассника, как и тебя, в трезвяк замели?

Кузнец оторопел:

— А я чё, в трезвяк попал?!

Я тоже не стал его жалеть.

— Попал. Оттуда мы тебя, идиота, и забрали. Хорошо, что в кармане листок с телефоном и этим адресом оказался, а то так и куковал бы на топчане. Подкидыш!

Кузнец укоризненно посмотрел на меня:

— А говорил — с парашютом…

На некоторое время я напрочь лишился дара речи. А потом только и сумел промычать:

— Не, ну ты вообще, а! Это ж шутка, шутка была! Какой же придурок тебе, барану такому, парашют бы дал?!

Кузнец сморщил нос.

— Да Борька и дал бы. Мы оба как колы были.

Ну, тут даже Профессор хрюкнул:

— Прости, Толик, но в пассажирских самолетах парашюты не предусмотрены.

Кузнец вздохнул:

— Знаю. А были бы предусмотрены — точняк бы дал…

Я плюнул и пошел за стволами. Поднимаясь по лестнице в спальню, услышал, как наш небесный бухарик неожиданно спохватился:

— Э-э, а вдруг Борька и правда в трезвяке? А ну пойди позвони…

Профессор вяло отбрехивался, но воскресший из полумертвых Кузнец не унимался.

А когда через пару минут я спустился со свертком под мышкой, он встретил меня радостной детской улыбкой:

— Нету там Борьки! И не было! Значит, домой улетел!..

Внешне радуясь вместе с ним, я думал, что всё же без таких людей жить на свете было бы гораздо скучнее. А еще… А еще я думал о том, что тот, кто вообразит, что Кузнец и в самом деле какое-то невинное чудо, очень и очень ошибется. Это он с нами порой — наивняк, добряк и простак. В деле же он — весьма и весьма опасный, расчетливый и жестокий человек. И лучше уж вам встретиться на узкой дорожке со взводом каких-нибудь омоновцев, чем с одним Кузнецом.

Ей-богу, лучше.

Глава шестнадцатая

Когда Профессор, получив последний инструктаж, уехал, я притопал на кухню и объявил:

— Можешь не суетиться. Новый предмет тайных твоих воздыханий подло и вероломно отправлен мною в ссылку. Так что, родная, окромя нас с Анатолием оценить твои кулинарные эксперименты будет некому. Если только, конечно, не захочешь приобщить к своей гастрономии малютку Джона.

Маргарита фыркнула:

— Не захочу!

— Ну тогда, изменщица, накрывай на стол. Сейчас все мы плотно по… не знаю уж, обедаем или ужинаем и… Скажи, у тебя в этом поселке друзья есть?

Она изумленно вскинула свои сверхпрекрасные глаза:

— Какие друзья?

— Такие, у которых ты могла бы спокойно провести несколько часов. И Толик с Джоном тоже.

— Но с какой это стати?!

— А с такой, несравненная, что по моим скромным размышлениям в твоем доме скоро может быть очень жарко.

Маргарита дёрнула плечом:

— Нет!

— Что — "нет"? — удивился я. — Не веришь, что это возможно?

Она чуть побледнела:

— Вот как раз этому верю охотно. Уж коли на горизонте нарисовался ты, — жди гадостей!

Я обиделся:

— Извини, милая, вы первые начали. Ты и твой Мошкин. И потом, неужели же от меня ты видела только одни гадости? Так найдешь, где перекантоваться?

— Найду, — процедила Маргарита. — Хоть это и не совсем удобно…

Я взбеленился:

— "Удобно" — "неудобно"! Неудобно знаешь что? На потолке спать и стоя в гамаке это самое…

— Фи!

— Нет, не "фи"! — рявкнул я. — С дыркой в твоей прекрасной, пардон, башке ты не будешь нужна не только мне, а и… — Махнул рукой.

Она прищурилась:

— Значит, без дырки я тебе еще нужна?

— Какой именно? — ляпнул я.

— В башке, — не моргнула она.

— Ну, более-менее…

— Тогда ладно. — Маргарита сняла фартук и сполоснула под краном руки. Вытерла их полотенцем и распахнула дверь в коридор: — Анатолий!

— Ау-у! — донесся откуда-то голос нашего дисбатовца, но первым возле двери, разумеется, материализовался Джон. Материализовался и уронил на ковровую дорожку с кило слюны.

— Анатолий, к столу! — снова крикнула Маргарита, а я подхватил своего питомца за ошейник, выволок на крыльцо и, усадив, строго приказал:

— Охраняй!

Джон только тяжело вздохнул.

Когда я вернулся на кухню, Кузнец уже активно загружал в свою тарелку все подряд — рагу, салаты, колбасу, ветчину…

Увидев меня, Маргарита вопросительно протянула:

— А может, Анатолий хочет немножко…

В еще красноватых глазах Кузнеца вспыхнул маленький огонек маленькой радости, а рука с вилкой, подрагивая, смятенно застыла в воздухе.

Но я этот огонек радости моментально затушил. Коваными сапогами своих безжалостных слов.

— Анатолий не хочет! Он, уважаемая Маргарита Владимировна, не хочет ни немножко, ни множко. Наш Толик будет теперь только хорошим мальчиком. Правда, Толик?

Кузнец вздохнул еще тяжелее Джона:

— Правда…

Рука с вилкой двинулась дальше, к тарелке с сыром. Я же, усаживаясь, подбодрил нарушителя трудовой дисциплины:

— Не переживай. И не забудь после еды еще раз почистить зубы.

Кузнец, уже жуя, ухмыльнулся:

— Да ладно. Почищу…

Хотя до дома Маргаритиных знакомых было не более полукилометра, я решил перестраховаться: выехал на ее машине из поселка, поколесил минут десять по округе, высматривая, нет ли "хвоста", и, убедившись, что вроде нет, снова вернулся в поселок, только уже с противоположной стороны.

Расставание было недолгим. Я нацепил на Джона поводок и вручил другой конец Маргарите со словами, обращенными к псу:

— Свои! Охраняй! — ну и так далее.

Маргариту сдержанно поцеловал в щеку, а Кузнеца целовать не стал, а просто сказал:

— Смотри там. — И он кивнул:

— Да не трясись, всё пучком.

— Выходите, — произнес я. — Пока. — И персонально Джону: — Выходи. Пока.

Бедняга вылез за Кузнецом и Маргаритой и, оглянувшись, долго смотрел на меня. Да наверное, он и долго смотрел мне вслед, но этого я уже не видел. Я уехал. На полпути к дому Маргариты остановился у обочины, закурил и попробовал пораскинуть мозгами. Кое-что получилось. Но увы, то, что получилось, радовало не слишком — судя по всему, в самое ближайшее время должна наступить развязка. Только вот какой она будет?..

Да, теперь всё (или почти всё) зависело уже не от меня, а от Профессора. Ну и от Кузнеца тоже — от него зависела безопасность и даже жизнь Маргариты…

Квакнул телефон, и я схватил трубку:

— Да!

— Не ори, — прошипел Профессор. — Я на месте, понял?

— Понял. Где именно? В саду?

— Хрена! На чердаке.

— На чердаке?! — Я был потрясен. — Ну, ты даешь…

— Да уж стараюсь. Ладно, и что дальше?

— Дальше? — Я подёргал себя за ухо. — Ну, осмотрись там…

— Уже осмотрелся. В доме две бабы и собака.

— А охранник?

— Нет никакого охранника. Но через полтора часа здесь должен появиться кто-то еще.

— Откуда знаешь?

Шепот Профессора был ледяным.

— Видите ли, товарищ студент, на свете существуют некие приборы…

— И у вас, мэтр, такой прибор есть?

— Есть.

— И ты подслушал…

— Телефонный разговор. Вернее, половину. Звонила одна из женщин.

— Которая?

— Эй, да я же только слышу, а не вижу! Базарили с минуту: "да" — "нет" — "через полтора часа" — "жду", — вот и всё.

— Ну, в принципе, это мог быть кто угодно, — протянул я.

— Мог кто, а мог и не кто, — отрезал Профессор. — В общем, у меня предложение. В доме не должно остаться ни души. Замани под любым предлогом обеих баб и собаку в машину и… Короче, как хочешь, но чтобы до моего звонка здесь и духу никого не было, понял?

Я вздохнул:

— Понял… Ладно, что-нибудь придумаю, только пушку возьму.

— Бери. Всё, отключаюсь.

Я попросил:

— Ты это, поосторожней там.

— Не учи отца детей делать. — И гудки.

…Через три минуты я подъехал к дому Маргариты.

Еще через минуту вышел из машины.

Еще через полминуты стоял на крыльце и выуживал из кармана ключ.

Ну а еще через четверть минуты я открыл дверь и прямо с порога услышал, как выражается некая моя знакомая, приятный, хотя и мужской голос.

Голос сказал:

— Добро пожаловать. Можно не разуваться.

Поморщившись от легкого прикосновения к правому виску холодной стали, я заверил:

— И не собирался.

— Ну так канай сюда, — предложил все тот же приятный голос из глубины коридора.

Что было делать?

Поканал.

Глава семнадцатая

М-да-а… А ведь было, я говорил уже — было у меня предчувствие некой грядущей гадости. Потому и Маргариту услал. Но вот с какой именно стороны ждать гадость — этого я не знал. Тогда — не знал.

А впрочем, не знал я этого и сейчас.

"Канай сюда", — сказали мне, и я поканал.

За обладателем приятного голоса, сопровождаемый с двух сторон двумя нацеленными мне в калган стволами. И я особо не рыпался. Пока. Почему? Да потому, что нужно было понять, откуда дует ветер. Данный ветер. Поскольку это, кажется, не совсем то, чего я ожидал. Или даже — совсем не то. Ладно, если еще поживем — увидим.

Меня привели в большую гостиную, и главный — тот, что шел впереди, — ткнул пальцем в кресло:

— Садись.

Я сел, а он сел в кресло напротив. Его подручные встали рядом со своим шефом, и наконец-то я сумел как следует разглядеть всю троицу.

Вообще-то шестёрки особого интереса не представляли. Морды у обоих тупые и малоодухотворенные. Первый — курносый, а у второго — характерный, переломанный когда-то по седловине "боксерский" шнобель. Зато у курносого, точно у "классика" или "вольника" в отставке, были прибиты к черепушке и как бы стерты верхушки ушей. Вот, пожалуй, и вся разница, кроме комплекции: "борец" был примерно с меня и весьма грузен, а "боксер", без сомнения, выступал когда-то в весе "мухи". Сейчас же он потяжелел, и я бы квалифицировал его как "петуха".

Но чёрт с ними, перейдем к главному. В смысле — к главному гаду, который нагло развалился сейчас в кресле, принадлежащем Маргарите, в комнате, принадлежащей Маргарите, дома, принадлежащего Маргарите. Оч-чень, оч-чень занятный тип: невысокий, толстенький, с необыкновенно подвижным лицом и синими-синими, как у ребенка, глазами. Однако от ребенка этого пятидесятидвух-пятидесятитрехлетнего человечка отличала весьма характерная особенность: его череп покрывал не младенческий пушок, а густая седая шевелюра. И не просто седая — а белокипенная, как у альбиноса, хотя альбиносом он не был — довольно смуглый и, повторюсь, вовсе не красноглазый. У одного из друзей моего детства отец, дядя Володя, смолоду имел такие же вот белоснежные волосы. Но дядя-то Володя поседел в единый миг, когда горел в танке под Курском… В каком, интересно, танке поседела эта мразь?

А "мразь" неожиданно ухмыльнулась и спросила:

— Где камень?

Я едва не подпрыгнул:

— Кто?!

— Не "кто", а "что", чучело, — мягко поправил он. Ну погоди, еще поквитаюсь с тобой за "чучело", тварь седая! И вдруг…

И вдруг меня точно шилом в зад кольнули. Тварь-то, он, конечно, тварь, но не седая, а — б е л а я… Белый! Вот кто пожаловал ко мне на беседу. Выходит, Мошкин (угомони, господи, его неоднозначную душу) не просто нанимал у него боевиков, а и… Нет, тогда непонятно… Не может быть! Неужели я ошибся и Профессор зря торчит сейчас на Пауковом чердаке?..

— Так где алмаз, друже? — снова добродушно поинтересовался Белый, а "петух" направил ствол своего "полис-бульдога" мне в переносицу. (Интересно, а в курсе американские полицейские, что их классическое табельное оружие вовсю разгуливает по Cвятой Руси? Да наверное, в курсе.)

— Какой еще алмаз? — вздохнул я, и тотчас в лоб нацелился "кольт-троупер" "борца". Ковбой хренов!..

— Какой алмаз? — переспросил толстяк. — Да тот, который называется "Чёрный Скорпион" и из-за которого ты в прошлом году неслабо здесь порезвился.

Я пожал плечами:

— Вы, сударь, меня с кем-то путаете.

Белый улыбнулся, и пухлые щеки едва не закрыли его васильковые глазки.

— Слушай, а чего это ты говоришь мне "вы"?

Я улыбнулся тоже:

— Слушайте, а чего это вы говорите мне "ты"? (Простите, Александр Валентинович!)

Он махнул короткой рукой:

— А-а, брось, свои люди. Скажешь, где камень, и свободен, вали куда хочешь.

(Так, есть! Есть!.. Белый все время говорит: "алмаз", "камень" — в единственном, единственном, бляха муха, числе! А это значит…)

Я с понтом нервно заёрзал:

— Да правда…

— А может, тебе и вообще не известно, о чем речь? — перебил он.

Я состроил унылую гримасу:

— Не, ну почему? "Чёрный Скорпион"… — И как попугай: — "Пятьдесят-пятьдесят пять каратов, "бриолетта"… Был такой у Серого, верно. Но где сейчас, — развел руками, — одному аллаху ведомо.

Белый больше не улыбался. Он не верил мне, это ясно, и на его месте я бы тоже мне не верил. Ведь Мошкин…

И — прямо телепатия какая-то!

— А Мошкин говорил — знаешь, — прошипел толстяк. — Да, кстати, лихо ты его оформил.

— Куда? — "удивился" я.

— На тот свет, куда же еще!

Надеюсь, мое "изумление" выглядело искренним.

— Я?! Мошкина?! Так он труп?

Белый ткнул пальцем в подручных.

— Отдохните, ребята. — И те опустили свои пугачи. Спасибо хотя бы за это. И — снова мне: — Его застрелила жена, но у той отродясь не было пистолета. Значит, кто-то дал. А кто мог сделать это кроме тебя? Кому была нужна его смерть, а?

Я поморщился:

— Спросите-ка лучше у жены, откуда у нее пистолет.

Белый зло засопел:

— Спрашивать не у кого! Когда мусора высадили дверь, она застрелилась. (Вот так номер! Этого я не хотел, честное слово, не хотел…) Ты дал ей пушку. Ты! Больше некому!

Я покачал головой:

— Вы и сами в это не верите. Я понятия не имел, что Мошкин убит, сроду не знал его жену — слышал только, что… ну, вроде как немного не в себе. А и потом — коли это она, то при чем здесь алмаз? Может, просто блудить ему поаккуратнее надо было.

Белый гаденько подмигнул:

— С твоей кралей, да?

Я щёлкнул зубами, но сдержался. Ясно, что седой хрен пытается вывести меня из равновесия. Кротко вздохнул:

— Бросьте… Но… Но вообще-то вы отдаете себе отчет, в чьи владения влезли?

Он отмахнулся:

— Ничего, старик проглотит!

— А ежели не проглотит? — возразил я.

— Э-э-э, братец… — Белый задумчиво потеребил мочку уха. — Да ты, похоже, с ним снюхался?

Я пожал плечами:

— Что значит — "снюхался"? Мы просто знакомы.

Однако он меня не слушал.

— И зуб даю, Паука ты тоже водишь за нос. Угадал?

— Не угадали.

Он плюнул.

— … твою мать! Ты всегда такой вежливый? Даже противно!

Я улыбнулся:

— Не всегда. Знаете, в каких случаях я говорю пожилым людям "ты"?

Белый ощерился — наверное, не понравилось слово "пожилой".

— Хе-хе! Ну и в каких же?

— Всего в двух. Первый — когда это мои старые и добрые знакомые. А второй — когда приходится их убивать.

Он выпучил глаза:

— Ты серьезно?

— Вполне, — подтвердил я. — Так что, пожалуйста, не злите меня, ладно?

От такой борзости он обалдел еще сильнее и взвизгнул:

— Обыскать!

— Так обыскивали уже! — напомнил "классик". — Чистый.

Белый снова успокоился, но…

Но мой взгляд упал на настенные часы, и теперь вздёрнулся я. Время-то как летит: уже через час с небольшим поручение Профессора должно быть выполнено, а значит, надо действовать. Но не здесь — куда потом трупы девать? — да и без пальбы наверняка не обойдется. К тому же позиция у меня невыгодная: сижу под прицелом, сам голый, даже без ножа. И я… решился.

— А-а, чёрт с вами! Уломали.

Толстяк насторожился:

— Чего?

— Ничего. Поехали, покажу, где бриллиант.

Его жирные щеки вмиг осунулись. А может, это он от удивления чересчур широко разинул пасть?

Я же, не давая ему опомниться, затараторил:

— Поехали! Хотите — обшмонайте еще раз. — Встал и сцепил руки на затылке. — Ну?

Когда у Белого прошел первый шок и рыло вновь приняло обычную конфигурацию, он кивнул "боксеру":

— Проверь!

Тот проверил.

— Да чисто.

А я опустил руки и зашагал прочь из дома, бросив по дороге косяка на наручные часы. Время, чёрт, уплывает!.. Остановился за порогом и под пристальными взорами новых знакомых запер входную дверь, а ключи сунул в карман. Они тоже сунули в карманы свои пушки, но глядели-то эти пушки все равно на меня и в любой момент могли харкнуть свинцом.

Когда мы вышли на улицу, я сказал тоном, не терпящим возражений, — козырь-то, вернее, алмаз, был покамест у меня в колоде:

— Поедем в моей машине, — и уселся за руль, а эта троица еще с минуту шушукалась — совещались, как угнездиться им. Я не прислушивался: до лампочки, все равно я ничего не собирался предпринимать в машине. Вернее — в дороге.

Наконец сели. Рядом со мной — "классик". Ну, товарищи бандиты? Погнали?

И мы погнали. Вырулили из поселка, въехали в город, однако, проезжая мимо рынка, я затормозил.

— Ты что?! — вскинулся Белый.

— Ничего, — буркнул я. — Цветы надо купить.

Он заволновался:

— Зачем цветы?

Я усмехнулся:

— Скоро узнаете. — Притворился, что собираюсь вылезать из машины: — Ждите… — И тотчас в правый бок воткнулся ствол "кольта".

— Сидеть! Зачем цветы? К бабе везешь? К бабе?!

Я пожал плечами:

— Кого трясет чужое горе? К бабе — не к бабе… Скоро поймете. Главное, я привезу вас туда, где "Скорпион". Еще вопросы будут?

Больше вопросов не последовало. Только Белый приказал "боксеру":

— Сгоняй за цветами.

Я обрадовался:

— Букет за ваш счет! — И крикнул вслед посыльному: — Бери красные розы, да покрупнее! И не жлобись там!..

"Петух" вернулся минуты через три с букетом темно-багровых роз. И правда, хороших, крупных. Сел на место и положил цветы назад, однако я потребовал:

— Дай сюда.

Он проворчал что-то под нос, но дал. Я пересчитал розы и лишнюю выбросил в окно. Остальные протянул обратно:

— Держи.

"Боксер" удивился:

— Сдурел?! — Но я на эту дерзость не обратил ни малейшего внимания. Включил зажигание и поехал.

С минуту все трое молчали. Похоже, осмысливали мое поведение. Потом толстяк негромко проговорил:

— Да ты, шутник, никак на похороны нас везешь?

Я покачал головой:

— Не, на поминки.

— И чьи же?

— Скоро узнаете.

Голос Белого позлел:

— Эй, фраер, не борзей!

— Я не фраер и не борзею. — На секунду оглянулся — голубые глаза были очень недобрыми. Плевать. — Я сказал, что еду туда, где алмаз? Сказал. Что еще? Да, кстати, а вы, уважаемый, не боитесь, что за этот уголёк еще сегодня соратнички с вас шкуру снимут? Небось сидят уже и ручонки потирают: скоро папка с добычей вернется…

— Не считай меня лохом! — рявкнул он. — Остальные не при делах, только эти двое.

— Тогда нормально, — одобрительно кивнул я, а про себя подумал: "Совсем рехнулся, такое ляпать!" Ну, спасибо. Большое спасибо, "дядя"!

Минут через пять Белый снова подал голос:

— На кладбище, что ли, едем?

— На кладбище, — подтвердил я, глядя на часы (время, время!).

— Погоди, выходит, цветы…

— Положу на могилу друга, а заодно и прощения попрошу.

— И за что же? — фыркнул толстяк.

— А за беспокойство. Думаете, это хорошо — тревожить прах усопшего?

— "Тревожить прах усопшего"… — задумчиво повторил Белый. — Постой, ты хочешь сказать…

— Ага, — кивнул я. — Именно. А чем не тайник?

— Могила?!

Я вздохнул:

— Ну, не совсем. В общем, скоро узнаете…

Как я и надеялся, на кладбище уже никого не было. Нет, может, где-то люди еще и были, однако мы их не встретили. Я шагал чуть впереди, Белый со своими ублюдками — следом (ворота оказались закованы в цепи, и машину пришлось оставить за высоким забором). Свернув с центральной аллеи влево, я прошел по дорожке между рядами могил; еще раз налево, теперь направо и прямо. Вот. Пришли…

Строгий гранитный памятник. Без портрета, только ФИО и годы жизни. Год достаточно уже далекий — и год прошлый. Ограды нет, вместо нее — гранитные же столбики, обрамленные тяжелыми провисающими цепями. Массивное надгробье, полуприкрытое побитыми дождями и ветром венками, букет завядших цветов… Мой букет. Его я принес сюда три дня назад, а сегодня… сегодня, Серый, я принес тебе свежий. А еще… Извини, но еще я приволок к тебе эту мразь, в трех экземплярах. Прости, не было выхода, но я исправлюсь, вот увидишь — исправлюсь…

Оглянулся:

— Стойте!

Они замерли шагов за пять до цепи. Белый разинул было пасть, однако, увидев выражение моего лица, осёкся на полуслове.

— Подождите там, — рыкнул я. — То, за чем шли, вы скоро получите.

Склонившись над надгробьем, я бережно положил к изголовью цветы. "Красная роза — эмблема печали…" Спасибо тебе, конечно, "боксер", за розы, но…

Начал поправлять венки. Поставил один поровнее, другой… Третий же — "От любящей жены" — "нечаянно" зацепил локтем, и венок чуть накренился. Я сунул под него руку, поправить…

Поправил… И…

И, молниеносно вырвав снова на свет божий правую руку с прошлогодним "глоком", не поднимаясь с колена, выпустил из-под левого локтя, точно наугад, две пули…

Но, конечно же, не наугад.

Звенящую тишину "Дома мертвых" пробили два грома, и телохранители Белого рухнули как убитые.

А они и были теперь убитые: "борцу" пуля попала в сердце, и он свалился на покрытую молодой зеленой травой дорожку, а "боксеру" свинец угодил в лоб. Его отшвырнуло на металлический заборчик соседней могилы, и упал он не сразу — покорячился, уже наверное чисто рефлекторно, на железных штырях и медленно сполз спиной на землю. Извини, "боксер", розы ты и впрямь купил замечательные.

А потом…

А потом я улыбнулся Белому, но, боюсь, улыбка та была больше похожа на волчий оскал…

Судя по выражению круглой рожи толстяка — действительно похожа.

Оружие у него было — это я присёк еще в первый момент нашего "знакомства", однако он не сделал даже попытки вытащить его из кармана куртки. И напрасно — нормальные мужики умирают с оружием в руке, а не в кармане…

Поскольку на звуки выстрелов могли прибежать люди, надо было спешить. И я поспешил. Но не очень.

Я не очень поспешно сказал:

— Ну вот и всё, Пал Васильич. Вот и приехали…

Он задрожал:

— Т-ты… в-вы…

Я махнул свободной рукой:

— Поздно выкать, Белый! Финита ля комедиа, потому я и говорю сейчас — ты…

Он слабо охнул, а я, достав из кармана трупа "борца" кольт, выпрямился и вежливо сказал:

— Прощай, Паша.

И выстрелил ему в печень. Не в голову, не в сердце, а в печень. Так надо.

Он скорчился как эмбрион и упал на траву. Я же тщательно протер "глок" и вложил в его правую руку. А кольт "борца" в руку "борца" же и вложил. Потом забрал из кармана Белого его ствол — о, "магнум"! — и…

И всё.

Ушел. Другой дорогой. Не той, которой пришел. И, к счастью, не встретил никого по пути.

Сев за руль, я мысленно похвалил себя за двойную предусмотрительность. Во-первых, за то, что год назад не утопил вместе с остальными игрушками в сортире "глок", а спрятал в надежном месте. И во-вторых — за то, что позапозавчера, как чуял, устроил на могиле Серого тайник на самый-самый крайний случай.

Пригодилось.

Прости еще раз, Серый, за беспокойство. Ради бога, прости…

Считай, что этих скотов я принес тебе в жертву.

Будто свечки поставил.

Три поставил — три погасил.

А ты спи, Серый, спи…

Глава восемнадцатая

Не доехав с километр до резиденции Паука, я притормозил и, взяв телефон, набрал номер.

Секунд через пятнадцать:

— Да-а-а, — нараспев протянула Лариса своим неподражаемым влажно-тропическим голосом, и я на миг невольно вспомнил не только голос, а и всё остальное. — Слушаю вас…

— А я вас, — признался я. — Слушаю и просто млею.

Короткая пауза.

— Что ты хотел? — Влажные тропики враз сменились сухими.

Я вздохнул:

— Что хотел… Ох, дорогая, многого, многого я хотел бы…

Она перебила:

— На пустой трёп у меня нет времени. Если ты не по делу…

Я испугался, что бросит трубку.

— По делу, по делу! — А про себя подумал: странно, что и у тебя, о прекраснозадая, именно сейчас нет времени. Весьма странно…

— Тогда говори, — потребовала Лариса. — И побыстрее.

Я кивнул:

— Говорю. Сначала вопрос: где ваш охранник?

— Не знаю. Часа три назад ему позвонил Владимир Евгеньевич, и Витя уехал.

— Куда?

— Не знаю. Что еще?

— Что еще?.. — Я на мгновенье умолк, подбирая слова. Подобрал. — А вот что. Слушай внимательно. Ровно через пять минут вы с Татьяной Николаевной должны стоять у калитки, понятно?

— Вообще-то я сегодня стояла уже у калитки, — насмешливо проговорила Лариса. — Больше не хочется, спасибо!

— Подожди-подожди, — заволновался я. — Прости, что так получилось, но я не нарочно, клянусь!..

— Верю, — хохотнула она. — Говорят, у твоего пса запор? Поздравляю!

— Благодарю, — пробормотал я. — Да послушай же! Дело очень важное. Я обязательно должен сказать вам обеим…

— Что?

Поморщился:

— Не по телефону. — А потом вдруг взорвался: — Чёрт, да разве ты не видишь, насколько всё серьезно?!

Лариса опять помолчала.

— Вижу… Вижу, что ты чего-то затеял.

— Да ни хрена я не затеял! — рявкнул я. — Тебе жизнь, в конце концов, дорога или нет?! Если дорога — выходите на улицу, а если нет… — и бросил трубку. Ох, ну что же вы такие тупые, милые женщины!

…Когда я подъехал, они уже как штыки стояли возле калитки. За калиткой, просунув грустную морду между прутьями, вздыхала Герда. Вот же еще тоже бедная жертва людских интриг! А хорошая ведь собака… да нет, не просто хорошая — замечательная, ну а в данный момент так вообще бесценная!

Я распахнул обе двери:

— Садитесь.

Женщины изумленно уставились на меня.

— Садитесь! — повторил я. — Живо! Ах да, и Герда тоже.

— С ума сошел, — вздохнула Лариса, а Татьяна тряхнула светлой головкой:

— Но я не понимаю!

— Скоро поймете. Собаку, собаку сюда…

Радостная Герда оказалась в машине первой. Не очень радостная Лариса второй. К тому же ей пришлось сесть рядом со мной: выбор-то невелик — или я, или собака, — ну и она выбрала таки меня.

А вот Татьяна Николаевна всё топталась на месте. Потом вдруг сказала:

— Да вы похищаете нас, странствующий рыцарь?

Я подтвердил:

— Точно. В качестве прекрасных принцесс.

Она покачала головой:

— Нет, вы не странствующий, вы — странный, оч-чень странный рыцарь… — Прищурилась: — Но дом не заперт, а у меня даже нет ключей.

— Мы ненадолго, да и какой самоубийца рискнет залезть в хавиру вашего Вовика?

— Ой, но я ведь…

Я тоже прищурился:

— Что — "но вы ведь"?

— Ничего! — И решительно, словно ухнула в омут, плюхнулась на сиденье и захлопнула дверь. — Ничего! Везите куда хотите.

— Везу, — кивнул я. — Везу, ласковые мои! — Вздохнул и добавил: — Сами же еще потом спасибо скажете.

— Не дождешься, — отрезала Лариса. Таня же Николаевна промолчала. Как, впрочем, и Герда, которая действительно была страшно довольна, что ей не пришлось оставаться одной. Ах, милая сука! Знала бы ты, что, возможно, являешься самым ценным грузом на этом борту. Только вот чёрт его знает — в переносном смысле или прямом?..

Я привез их на берег моря. Аккурат в то веселенькое местечко, где мы прошлым летом плескались с Маргаритой и едва не доплескались до ба-альших неприятностей.

— Выгружайтесь, девушки! Можно перекурить и оправиться.

На первое предложение не отреагировал никто. На второе — только Герда.

— Также не возбраняется купаться и собирать цветы, хотя последних, кажется, на горизонте не наблюдается, — сообщил я. — А меня извините… — И закрылся в машине. Потому что: а) должен был словно первого свидания дожидаться звонка Профессора; б) не мешало вообще еще разок прокрутить в голове всякие разные мысли и мыслишки; ну а в) трепаться с бабами ни о чем было мне просто не в жилу. Единственное, что от них, драгоценных, требовалось — не исчезать из поля моего зрения.

Да они и не исчезали: присели на камни возле воды и о чем-то разговаривали. Вид у обеих напряженный, почти сердитый. Похоже, они (особенно — одна из них) ожидали каких-то объяснений моего оригинального поведения, но я, когда сворачивал к морю, в ответ на вопрос Ларисы отрубил, что никаких объяснений не будет. По крайней мере — пока.

Я глядел на них и гадал: которая же кажется более озадаченной, вздёрнутой, нервной?

Вроде Лариса.

Или Татьяна?

Да бог с ними! Только бы не оплошал Профессор. А может? Может. И не по причине дисквалификации, а…

А девушки ходят по берегу. Ха-арошие девушки, хотя и никакие они, конечно, давно не девушки. Эх, а ведь же кто-то из них… А вдруг обе? Вообще-то маловероятно, но…

И без сомнения, жутко на меня злы. Это уж точно — обе. Хотя и одна должна быть злее, чем вторая. Которая, а?

Зато вот Герда — нет. Герда мне, разумеется, благодарна. Скачет по воде и камням как щенок.

Я снова смотрю на часы.

Скоро, теперь уже скоро. И вдруг…

И вдруг совершенно неожиданно дамы начали медленно раздеваться и со странными улыбками поглядывать в мою сторону. Естественно, я заелозил на сиденье, вытянул как гусак шею и вылупил глаза. Сильнее на супругу "Вовика", потому что экстерьер Ларисы известен мне лучше, однако и на Ларису тоже. Хоп, нырнули!.. И я хочу!..

Не знаю, усидел бы я на месте, но внезапно захрюкал телефон.

Мигом позабыв про всё на свете и даже про двух нереид, я схватил трубку:

— Да!

— Я это.

Профессор! От радости я едва не завопил.

— Ну?..

— Ну, всё.

— Что — "всё"?

— Всё, — повторил Профессор. Чувствовалось, что он изо всех сил старается говорить спокойно, однако не больно-то у него получалось — голос дрожал.

— Значит, всё путём?

Профессор подтвердил:

— Путём. — И добавил: — Слышь, не знаю, правда, что у тебя на уме, но…

— Ты где? — перебил я. — В доме?

— Нет, в гараже. Один бокс пустой, машины нет.

— Ага, хорошо. Там покуда и оставайся. Ну и конечно…

— Ясно, — отрезал Профессор. — А ты?

— Я… — А я, между прочим, еще и наблюдал сейчас за двумя торчащими из воды метрах в двадцати от берега головками — черной и белой. Эх-х-х… Но дело, дело, разумеется, прежде всего! Переспросил: — А? Да понимаешь…

— Ладно, не тужься, — усмехнулся он. — Короче, звони.

Я закивал как дрессированный конь на манеже цирка.

— Обязательно позвоню! И очень скоро. Большое тебе спасибо. — Немного помолчал. — Ну а это… тяжко пришлось?

И вдруг он рассмеялся:

— А знаешь, не очень!

И от этого его смеха у меня почему-то по коже побежали мурашки. А вы как думали? Профессор — это Профессор…

Бросив трубку на сиденье, я покосился сначала за окно, а потом на часы. Время есть, однако чересчур тянуть не стоит. Снова взял трубку, набрал номер.

— Что ты хотел? — Это Маргарита.

— Скорее тебя увидеть.

Мой тон показался ей подозрительным.

— Опять что-то придумал?

Я признался:

— Опять. — И утешил: — Но это в последний раз, честное пионерское!

— Ладно, Павлик Морозов, — усмехнулась она. — Собрался приехать?

Я помотал головой:

— Нет. Слушай мою команду! Через час, запомни — ровно через час, ни минутой раньше, ни минутой позже, вы с Анатолием Алексеевичем и Джоном должны быть в доме твоего отца. Поняла?

Маргарита удивилась:

— Зачем это?

Я поморщился:

— За спросом! Через час и узнаешь. А теперь дай Тольку.

— На.

— Кузнец?

— Ну? Чё хотел?

— Врезать тебе пыром по заднице. Шутка. Через час с Маргаритой Владимировной и Джоном приедете по адресу, который она скажет. Продолжай не спускать с нее глаз. Всё. Да, и веди себя там прилично.

— Иди ты!..

— Иду. — И отключился.

Но тут же набрал другой номер и услышал секунд через десять другой голос:

— Алло?

— Это я, Владимир Евгеньевич, — сообщил я, не упуская из виду его плещущуюся в море жену. Предупредил: — Времени у меня нет, а посему буду краток. Дело в следующем: через полтора часа вы должны вернуться в свой дом.

Он ухмыльнулся:

— В который?

Но мне сейчас было не до его кулацкого юмора.

— В тот, где был я, Владимир Евгеньевич. В тот, в котором отдыхал Джон.

— Но зачем?

Я опять покосился на женские головы в воде.

— Зачем — узнаете ровно через полтора часа, господин Туманов. И последнее: захватите свою семью.

— То есть?

— То есть, вы должны привезти вашу дочь.

— Маргариту? Но она…

— Да не перебивайте же! — рассердился я. — Выслушайте до конца… — И не удержался: — Папа!

"Папу" старик проглотил. Буркнул:

— Слушаю.

— Вот и слушайте! Обязательно возьмите с собой вашу старшую дочь, Владимир Евгеньевич, которая приехала к вам погостить, а также ее дочь, вашу внучку.

"Папа" явно занервничал.

— Да зачем?!

Глядя на взявших курс на берег Ларису и Таню Николаевну, я тоже явно занервничал:

— А затем, сударь, что у меня ко всей вашей семейке имеется серьезный разговор. Даже если можно так выразиться — семейный разговор. Встречу вас не я, а мой друг, и учтите: его рекомендации и просьбы — всё равно, что мои. Запомните: через полтора часа, ни позже, ни раньше. Маргарита тоже будет там.

— Но…

— Всё, мсье Вольдемар. Конец связи. Остальные вопросы при встрече.

Я выскочил из кабины, и ко мне подбежала Герда, завиляла хвостом и, точно приглашая к игре, громадными прыжками поскакала к воде.

Что ж, я тоже завилял хвостом и приглашение принял: срывая на ходу одежду, такими же громадными прыжками поскакал к воде. Врезался в нее как ледокол и, растопырив словно пугало руки, обнял за плечи уже приблизившихся к берегу Ларису и жену Паука. А впрочем, может, и не за плечи, а за что попало. Дамы целомудренно взвизгнули, но я подхватил их своими мощными дланями под попки и, подняв высоко над головой, опять зашвырнул в море. Летели они красиво, зрелище было незабываемым…

Нырнув в пучину, Татьяна с Ларисой уже через секунду вынырнули и, отплевываясь от соленой воды, принялись на чем свет стоит крыть меня за изуродованные прически. Я не стал дожидаться возмездия и акулой ушел на глубину. Ушел, помимо прочего, еще и подальше от соблазна. Курнуть с головкой супругу Паука (пусть даже и в костюме Евы) — это одно, а вот чего-нибудь еще — это уже, согласитесь, совсем другое. Лариса, конечно, вариант для водных игрищ более безопасный, но… Но во-первых, она на меня обижается, а во-вторых — аморально резвиться с ней в присутствии Тани Николаевны. Да и…

Да и знаете, как бы ни нравилась мне Лариса, волею обстоятельств в данный момент у меня вроде уже была более-менее постоянная женщина. И этой женщиной вроде снова была Маргарита. А я…

А я, как вам известно, более-менее однолюб.

Да-да.

Пока более-менее.

Глава девятнадцатая

— Сюда, пожалуйста. — Я жестом пригласил Маргариту в огромную комнату, которую мы с Профессором заранее оборудовали под конференц-зал: всю "лишнюю" мебель стащили с центра к окнам и стенам, а на освободившемся пространстве установили полукругом восемь стульев. Перед стульями же я поставил громадное мягкое кресло — эквивалент трибуны, для себя. Возможно, это было и не совсем вежливо, однако выступать мне предстояло, похоже, долго, а главное — я не хотел, чтобы во время моего доклада публика чувствовала себя чересчур уж комфортно. Стулья с жесткой спинкой — самое то, что надо.

— Пожалуйста, сюда, — повторил я, и Маргарита нахмурилась:

— Ты ведешь себя как хозяин.

Я замотал головой:

— А вот и неправда! Только как организатор мероприятия. Можно считать, что временно я являюсь церемониймейстером, не более того. Ну, давай, заходи!

Она вошла и удивленно остановилась:

— Это еще что за шутки?!

Я пояснил:

— Никаких шуток. Через пятнадцать минут здесь состоится собрание некоего, в основном семейного, трудового коллектива. Я — приглашенный председатель. Секретарь… Пожалуй, обойдемся без секретаря.

— И кто же тебя пригласил, председатель? — насмешливо процедила Маргарита.

— Я сам.

— А повестка дня?

— Да разное. Скоро узнаешь. — Показал на стул: — Садись.

— Именно на этот?

— Именно. И не пререкайся! Я же, в конце концов, председатель, а не хрен собачий!

Маргарита фрондерски фыркнула, но села, а я вернулся в коридор к Кузнецу. Вид у Толика до сих пор был не просто ошарашенный, а по-настоящему потрясенный.

Я хлопнул его по плечу:

— Проснись!

Кузнец захлопал глазами:

— Не, ну вот же гадство!

— Форменное, — подтвердил я. — Но выкинь, милый, покамест всё из головы и слушай внимательно. Сейчас ты пойдешь в самый конец этого коридора. В последней комнате сидят две прекрасные дамы, блондинка и брюнетка. Пригласишь обеих в зал и укажешь им их места: блондинке — слева от Маргариты, брюнетке — справа. Усёк?

— Усёк, — буркнул он.

— Не перепутай, это важно.

— Да не перепутаю! Всё?

— Что ты, только начало. Слушай дальше. Минут через десять подъедет машина; в ней прибудут еще две женщины и старик. Проведешь их в дом, в эту же комнату, и усадишь следующим образом: ту, что постарше, — на предпоследний стул слева, а младшую — рядом с ней. Кстати, последний левый стул твой, но займешь его только когда скажу. Крайний стул справа — для Профессора. Так что остается одно свободное место — между блондинкой и девушкой. Оно — для старика. Ясно?

— Да ясно! А…

— Погоди. Старику, которого зовут Владимир Евгеньевич, велишь оставить охрану в машине.

Кузнец насупился:

— А будет охрана?

— Обязательно, но ты не выступай, эти ребята не по наши души приедут, да и дерьмо они, сосунки. Просто не нужны здесь лишние глаза и уши, так старику и скажешь. Промежду прочим, его в этих краях еще и Пауком величают.

Толик хмыкнул:

— Это за что же?

— За всё, — туманно пояснил я и спохватился: — Да, и пожалуйста, не наломай дров. Мало ли как он на тебя посмотрит — ни в коем случае не базарь и не кипешись. Во-первых, это все-таки его дом, а во-вторых, он отец Маргариты и муж той блонды в спальне. А бабы, с которыми приедет, — его старшая дочь, сестра Маргариты, и внучка. Понял?

Кузнец присвистнул:

— Дела-а!.. Тогда конечно. По морде нельзя.

— Конечно, нельзя! — обрадовался я. — И не только по морде. И вообще, ты способен хотя бы на время бросить свои бандитские замашки и хоть полчаса побыть джентльменом?

— Способен, — заверил Толик.

— Вот и побудь. А в стойку станешь, если… Ну, это мы уже обсудили.

— Аг-га… — вмиг осипшим голосом проговорил Кузнец. — Обсудили. Точно. Вот же…

— Но-но! — предостерег я. — Смотри, чтоб без мата! Сегодня мы выступаем в относительно приличном обществе. — Вздохнул: — Ну, всё. Я пошел.

Толик мотнул головой:

— Туда?

— Туда. Не забудь, как рассадишь народ по местам, выпустить во двор собак. Прикажешь — "охраняй". А потом позовешь нас. — И пошел вверх по лестнице.

Но не в небо, а на второй этаж.

Мы с Профессором курили у открытого в сад окна и слышали, как Кузнец проводил Ларису с Татьяной в зал.

Минут через семь к дому подъехала машина, и Толик вышел во двор. Вскоре раздались звуки шагов и голоса — женские и мужские. Женские — недовольные, один мужской — тоже недовольный, а второй — убеждающий, уговаривающий…

Снова шаги.

По лестнице.

Кузнец?

Кузнец.

— Это… Ну, все там…

Мы последний раз затянулись и выбросили окурки в окно. Я шумно вздохнул:

— Идем?

— Ну идем… — Взгляд Профессора был тяжелым как топор и острым как игла. Нет, все-таки трудно, ох трудно простым смертным иметь дело с профессорами…

Он вошел первым и без слов занял предназначенное ему моим планом место. Рядом с Ларисой, которая посмотрела на него достаточно странным взглядом.

Впрочем, и Профессор посмотрел на нее достаточно странным взглядом.

Да впрочем, и все остальные посмотрели на него достаточно странным взглядом. Я выдохнул как перед затяжным прыжком: признаться, внутри меня сейчас колотило изрядно. Но — внутри. Надеюсь, снаружи это никак не проявлялось. Ну, пора…

Вошел в зал и поступью Командора проследовал к своему трону. То бишь, креслу. Повернулся к собранным мною в этой громадной комнате людям и несколько секунд молча глядел на них.

Восемь персон. Трое мужчин и пять женщин. Один из мужчин и четыре женщины — родственники. Очень близкие, и тем не менее… Пятая женщина здесь посторонняя. Кажется, посторонняя… Ну и Профессор с Кузнецом, их я специально разместил на флангах — мало ли что.

Профессор… Профессор спокоен до жути и непроницаем как идол. Лицо Ларисы чуть напряжено, но лишь чуть: она умеет держать себя в руках. Зато Маргарита… На ее прекрасной физиономии словно начертано раздраженно-скептическое: господи, ну что еще ты затеял?! Увидишь, дорогая, увидишь. А вот Таня Николаевна опять нацепила маску наивно-шаловливой девчонки. Лупит невинно-круглые глазки по сторонам и хлопает длинными ресницами как Мальвина.

Паук сидит явно злой, хотя и старается прятать злость под прищуром ледяных глаз. Он сердится потому, что не понимает, что происходит, и потому, что это происходит не с его высочайшего соизволения. А вот уж хрен, папа! Командовать будешь своей шелупонью, а мы люди серьезные. А еще он, наверное, дёргается и нервничает оттого, что привык уже ждать от меня сюрпризов. Как правило, не слишком приятных. Ну, жди, жди, папа, сегодня сюрпризов будет много… Зато внучка Паука спокойна как танк. Маленький, изящный и симпатичный танк. Просто ангелочек залетел на это достаточно неоднозначное сборище… Я смотрю ангелочку в очи, ангелочек невинно смотрит в очи мне… Однако же мать ее не столь безмятежна, но ту вроде можно понять: приехала в гости к отцу — и на тебе! "Гляди — подвозют, гляди — сажают". Да еще и заставляют выслушивать от невесть кого невесть что. Но впрочем, никто пока ничего не выслушивал, потому что никто покамест ничего и не говорил. М-да-а… А красивая — теперь я разглядел ее получше — действительно красивая женщина. Старше Маргариты минимум лет на двенадцать, и похоже даже старше "мамы Тани". Взгляд не больно душевный. Но…

Но я вдруг осознал, что пауза чересчур затянулась. Пора. И — к величайшему собственному стыду, не нашел ничего лучше, чем брякнуть:

— Я пригласил вас, господа… — И запнулся. Цитировать классика в данной ситуации было смешно.

Однако же в партере никто не засмеялся.

И даже не хихикнул. Шестнадцать глаз смотрели на меня… Нет, не шестнадцать, а только четырнадцать: Профессор отрешенно глядел куда-то перед собой и, по-моему, в мыслях был далеко-далеко. Но ничего, вернется и Профессор. Итак — вторая попытка!

Я добродушно улыбнулся, сел в кресло и сказал:

— Наверняка все вы, дорогие сограждане, думаете сейчас: зачем он нас собрал? — Помолчал. — А я, если честно, и сам толком не знаю, зачем. Точно знаю лишь, что от вас мне не нужно ни-че-го! Я просто-напросто попрошу вас выслушать меня внимательно, а там… А там увидим. Нет возражений по регламенту? Леди? Джентльмены? Хорошо, спасибо, тогда начинаю.

Большинству из вас, уважаемые, известно следующее: год назад скончался супруг Маргариты Владимировны, в результате чего почти всё прошлое лето многие, очень многие жители вашего милого города были заняты исключительно тем, что искали полумифический бриллиант "Чёрный Скорпион" — СВЕРХдрагоценный камень с очень богатым и кровавым послужным списком. Волею судеб в эту заваруху оказался втянут и я, о чем, говорю сразу, невероятно жалею. Однако же…

Однако же все искали алмаз — и не нашли. Я не искал — и нашел, но где он, никому не сказал. Сие предыстория. А теперь… А теперь слушайте саму историю. "Новейшую историю" "Чёрного Скорпиона". Итак, всего несколько дней назад…

Глава двадцатая

Всего несколько дней назад я, спокойно проживающий в своем далеком отсюда городе и почти позабывший уже свои здешние прошлогодние приключения, неожиданно получил телеграмму. Телеграмму, — почтительный кивок в сторону Марго, — от Маргариты Владимировны, в которой та просила меня срочно приехать.

Что делать? Я встревожился — и приехал, хотя это и было связано с определенными проблемами: я завел собаку и… не только собаку. И тем не менее, "вновь я посетил".

Я "посетил", и что же? А вот что. В доме Маргариты Владимировны меня встречает премилая девушка, которая заявляет, что она племянница хозяйки, а та в данный момент отдыхает на Крите. Неплохо, правда? Сюрприз номер один.

Вторым сюрпризом стало то, что во время чаепития эту девушку по имени Лиза — так она во всяком случае представилась — кто-то убивает наповал снайперским выстрелом через окно. (Лица, лица… Какие внимательные и сосредоточенные лица!)

Само собой, дорогие слушатели и слушательницы, я в шоке. Звоню Владимиру Евгеньевичу, умоляю немедля приехать, кляну себя последними словами, что не уберег его внучку… Но оказывается, убитая вовсе не внучка, а Маргарита Владимировна, оказывается, ни в какой не в Греции, а просто гостит у подруги.

В первый момент я был обескуражен. Но уже во второй мы с Владимиром Евгеньевичем справедливо рассудили, что кто-то вызвал меня подложной телеграммой, а затем подсунул лжеплемянницу-лжевнучку и убил ее. Но кто? И с какой целью?

Мы не долго ломали головы. Алмаз. Да-да, тот самый пресловутый бриллиант "Чёрный Скорпион", и ничто иное, мог быть тому причиной. Кто-то снова решил пойти по следу камня и, естественно, выбрал для этого кратчайший путь — через меня. Надеюсь, покуда всё ясно? Вопросов у публики не имеется?

Вопросов не имелось, и я продолжил:

— Итак, причина была найдена, и… А впрочем, не стоит задерживать ваше внимание на всех деталях последующих событий, а потому кое-что изложу тезисно. Первое. В начале поисков Маргариты Владимировны я получаю подметное послание, из которого явствует, что она якобы похищена. Второе. В процессе поисков Маргариты Владимировны я знакомлюсь с ее подругой Ларисой (легкая усмешка черноволосой красавицы при слове "знакомлюсь") и узнаю, что ваша, Владимир Евгеньевич, дочь утром вышла на пять минут из дома Ларисы и не вернулась. Третье. В развитии поисков я окончательно убеждаюсь, что некто — будем называть его пока "некто" — очень старается подвести меня под какую-нибудь статью уголовного кодекса и просто жаждет заполучить любую информацию о бриллианте. Нарушая хронологию событий, упомяну вскользь, что в содержимое данного пункта входит и весьма неожиданная встреча с известным кое-кому в этой аудитории Зверьком, которого я считал покойным. Ан нет, он оказался жив, и мало того — загадочный "некто" нанял его для слежки за мной, а возможно, и не только слежки.

Но парню не повезло. Из игры ему пришлось выйти, и… гм… выходя, он назвал один любопытный телефонный номер, и потому… Но нет, об этом, пожалуй, еще рано.

Вернемся к нашим тезисам. Четвертый. Объявляется, к счастью, целой и невредимой, Маргарита Владимировна, и… И я с искренней болью узнаю, что за время, пока мы не виделись… Простите великодушно, Маргарита Владимировна, однако сейчас картина должна быть воссоздана с максимальной точностью и полнотой. (Взгляд Маргариты, обращенный на меня, был сродни взгляду Медузы Горгоны.) Итак, она, оказывается, стала любовницей подполковника Мошкина, "слившись", так сказать, с ним на почве кладоискательства.

— Сволочь… — прошептала Маргарита.

— Да-да, — кивнул я. — Конечно. Однако это не всё. Оказалось, что именно Мошкин и был тем человеком, который не только отправил фальшивую телеграмму, но и ставил на меня всевозможные силки и капканы, лишь бы подвести под УК. Господи, и что только не делают люди ради богатства! Но это так, реплика. Что же касается господина Мошкина, то меня в его поведении поразила занятная деталь. Натравливая на вашего докладчика местную шпану, он применял маскировку, и очень странную на первый взгляд маскировку. Он надевал украденный у Маргариты Владимировны парик, в результате чего становился похожим на какого-нибудь хиппи или рок-музыканта… Действительно, странно для офицера милиции, да? Я и сам долго ломал голову, покамест, проведя некоторую поисковую работу относительно полученного от Зверева номера телефона, ну и благодаря еще кое-каким изысканиям, не сообразил, что товарищ подполковник на деле просто зарабатывал себе алиби.

— Что-то туманно, — проворчал Паук. — Яснее нельзя?

Я заверил:

— Будет и яснее. Но чуть позже. Завершая же предыдущий пункт, скажу только, что после моего появления Маргарита Владимировна нашего доблестного милиционера оперативно оставила…

— Ну еще бы! — Старшая сестра Маргариты глядела на меня почти презрительным взглядом. — Ну еще бы она его не оставила!

Я испугался, что возникнет словесная перепалка, и поспешно сказал:

— Тезис пятый будет озвучен с нарушением хронологии событий, потому что произошло это за несколько часов до возвращения Маргариты Владимировны с пикника, на который увез ее Мошкин, дабы дать своим подручным свободу действий против меня в ее доме. А что произошло, спросите? Отвечаю. Какой-то мальчишка передал Ларисе адресованный мне сверток. Что оказалось в свертке? Алмаз. Да-да, "Чёрный Скорпион". Однако не тот, местонахождение которого я знал, а другой. Теперь оказалось, что "Скорпионов" два, просто фантастика! Но кто подбросил мне его? И главное — зачем?!

Знаете, могу догадываться…

— Догадываться можете сколько душе угодно, а вот показать его можете?

Я удивленно уставился на Таню Николаевну. Мальвина подала голосок. Покачал головой:

— Увы, не сейчас.

— Но почему?

— Я его спрятал. Но не это главное.

— А что же? — насмешливый голос. Старшая дочка Паука. Спокойно, председатель, спокойно…

— Что главное? — переспросил я. — А вот что, синьора. Всякий самокритичный человек, ежели чувствует свою слабину в каком-то вопросе, обычно обращается за помощью к консультантам. — Простер длань в сторону Профессора: — Вот, господа и дамы, мой главный консультант, которого для краткости и конспирации я назову просто Иваном Ивановичем.

Все словно по команде поглядели на Профессора, на аристократическом лике коего не дрогнул ни единый мускул. Он же поглядел на меня, и я на секунду съёжился. Однако лишь на секунду.

— Почтенный Иван Иванович, — продолжил я, — был хорошо знаком не только со мной и Анатолием Алексеевичем, но и с покойным супругом Маргариты Владимировны, и… еще кое с кем. Оказанная им помощь была воистину бесценной. Вам лишь сообщу, что он просветил меня насчет количества "Скорпионов". По его словам, алмазов было три: один — в перстне, второй — в пряжке, а третий — в рукоятке кинжала. Судьбу же этих камней Иван Иванович не знал…

Профессор заиграл желваками, и я поспешно добавил:

— Но это неважно. Гораздо важнее, что… — Глубоко вздохнул. — Что два дня назад я нашел адресованное мне письмо Сергея. Письмо, которое он написал, быть может, за несколько часов до смерти.

— Что?! — вскрикнула Маргарита.

Я развел руками:

— Да. Прошу простить за ложь, дорогая, но в действительности я нашел его лишь позавчера. И когда прочел — всё встало на свои места. Ну, может, и не всё — но почти. То же, о чем прежде я мог только догадываться, теперь подтвердилось.

— Чёрт! Да что подтвердилось-то?! — взорвался Паук.

— Спокойно, Владимир Евгеньевич, — тихо произнес я. — Держите себя в руках и берегите нервы. Они вам сегодня еще понадобятся.

— Что?..

Однако я его больше не слушал. Я снова заговорил:

— Пожалуй, первую часть заседания можно считать завершенной. Тезисов больше не будет, лишь информация. Итак…

Итак, подполковник Мошкин (взгляд в упор на Маргариту), к смерти которого, к слову, я не имею ни малейшего отношения, был связан с человеком, которого я ранее уже окрестил "некто". По приказу "некто" Мошкин вступил в сговор с вашим, Владимир Евгеньевич, конкурентом Белым и нанимал у последнего людей, ну, например, для того, чтобы следить за мной в моем — представляете, наглость! — родном городе, и прочих дел. Кстати, сегодня заявлялся Белый и тоже требовал алмаз, хотя и не думаю, что по наводке Мошкина — у Белого самого котелок неплохо варил, но главное — у Мошкина уже имелся "хозяин", и такой, шутки с которым плохи. Навряд ли наш славный милиционер рискнул бы на двойную игру, связавшись с каким-то местечковым мафиози.

Но как и откуда подполковник узнал своего будущего босса? Вопрос, конечно, интересный… Не помню, говорил или нет, Маргарита Владимировна, что, пытаясь с вашей помощью найти камень, Мошкин искал его не для вас и даже скорее всего не для себя. Что поделаешь — мент, он и в любви мент… Однако как они встретились? А так. Что, скажите на милость, является главной цементирующей и направляющей силой общества?

— Бухалово, — интеллигентно буркнул Кузнец.

— Нет! — Я назидательно поднял палец вверх. — Нет, уважаемый Анатолий Алексеевич, не бухалово, а женщины. Так произошло и в данном случае. Женщины связали господина Мошкина с нашим пресловутым "некто", ну и… Ну и понеслась душа подполковника в рай.

Лица сидящих передо мной дам были сейчас самыми разными. Ларисы — непроницаемо-напряженным, Маргариты — откровенно злым, даже пятна пошли по щекам, Татьяна Николаевна снова захлопала глазами как кукла, а внучка Паука являла всем своим видом прекрасный образчик юношеского максимализма и молодежного негативизма типа "а дураки вы все!". И только выражение лица ее матери с трудом поддавалось какой-либо классификации.

Громко закашлялся Паук. Потом вытер губы платком и потребовал:

— Объяснитесь!

Я кивнул:

— Объясняюсь. Одна женщина узнала о "Чёрном Скорпионе" от другой. Думаю, произошло это в начале зимы. Узнав об алмазе, она поделилась секретом с третьей женщиной, а затем, похоже, и с четвертой… Ох, не хочу гадать на кофейной гуще, каким именно образом дамы вышли на "некто". Да это, в принципе, и не важно. Важно то, что они на него вышли, и то, что последовало за этим.

Что последовало? А вот что. Человек исключительно хитрый и умный, "некто" сразу же повел операцию по нескольким направлениям. Он связался с Мошкиным и через того привлек к делу ничего не подозревавшую (очень на это надеюсь) Маргариту Владимировну. Второе направление — он загодя начал опутывать своей сетью меня. В моем городе! Это только недавно я врубился, что некоторые из моих незапланированных "гулянок" на деле были либо явно "запланированными", либо же на них вдруг оказывались незнакомые люди, которые ну уж чересчур неприлично набивались ко мне в друзья, пытались базарить за жизнь и т. д. и т. п. Теперь-то понятно, с какой целью.

Но — не получилось. С незнакомцами я, как правило, осторожен, даже пьяный. Что дальше? Дальше, естественно, извините, бабы. Баб мне тоже подсовывали, однако, используя их по основному профилю, откровенничать я вовсе не собирался. "Некто" и здесь пролетел. И вот тогда…

И вот тогда, уважаемые, он сотворил такое, что я с удовольствием снял бы перед ним шляпу, кабы та у меня была. Прекрасно изучив мои привычки и повадки (точно зверя), в одну холодную февральскую ночь он…

А впрочем, не он. Она. Не знаю, сколько дней девчушка сидела в том тесном киоске, покуда на ночном горизонте не нарисовался я. Полупьяный. Полузамерзший. Распустивший слюни и сопли от мороза и ностальгии по заре туманной юности…

Короче, мы подружились. И даже вроде, как говорится, полюбили друг друга, хотя достаточно странно вообще-то: с одной стороны я — стареющий полупень, измочаленный жизнью как собака, а с другой она — молодая, красивая, нежная.

Мы продружили, если можно так выразиться, почти четыре месяца — отличных, замечу, месяца, — и не раз и не два открывал я было пасть по поводу "Чёрного Скорпиона", но… Но не до конца, уважаемая публика, не до конца. Хотя как знать: возможно, если бы "некто" был более терпелив, в один прекрасный день я выложил бы ей всё. Но…

Но вдруг — телеграмма. И — слезы ревности. И — разрыв. Я пошел к ней домой, но мать девушки меня не впустила. Правда же, грустная и трогательная история?

— Слушайте, но при чем здесь алмаз?! — сварливо проскрипел Паук. — Вы нам наболтали уже бог знает сколько, а воз и ныне там!

Я покачал головой:

— Не там… Не там, дорогой Владимир Евгеньевич, а здесь. Я говорил уже, что всё в этой истории сплелось в такой замысловатый клубок, что распутать его без помощи высокочтимого Ивана Ивановича и не менее высокочтимого Анатолия Алексеевича мне бы не удалось. Я, конечно, не мальчик, но не мог выступать одновременно на двух или даже трех фронтах этого незримого до поры до времени тайного сражения. И тогда я призвал на помощь друзей. И они приехали. Как раз в самый нужный час. А Иван Иванович к тому же перед отъездом сумел раскопать едва ли не самую важную во всем этом деле для меня информацию. О чем? Или точнее — о ком?

Чёрт, да снова о женщинах! Что, спросите, конкретно он узнал? Иван Иванович, помимо прочих своих достоинств, — коренной москвич и фигура в белокаменной не из последних, что существенно облегчило ему задачу. Какую? По моей просьбе Иван Иванович, пардон, надыбал некий адресок и сходил по нему — проведать нужных мне людей. Увы, ему не открыли, а соседи сообщили, что люди те несколько месяцев назад уехали. Куда — не известно. Но была у нас с Иваном Ивановичем маленькая зацепочка — физкультурный институт… — Краем глаза я заметил, как напрягся Паук. — И вот Иван Иванович наведался в этот институт, и…

— Бред! — выдохнула Маргарита.

Я скорбно развел руками:

— Увы, милая, не бред. Как не бред и то, что на распечатке телефонной станции черным по белому написано, что из этого самого дома неоднократно велись телефонные переговоры с абонентом, живущим в городе N, номер которого… В общем, тот самый, выбитый мною из Зверька номер. Номер Господина Некто, чуть не сказал — Никто.

И — замолчал. Во-первых, мне просто физически необходимо было перевести дух, а во-вторых, — я ждал: может, уж теперь-то хоть кто-нибудь хоть что-нибудь захочет сказать?

Не дождался.

Никто не захотел.

И тогда…

И тогда я медленно поднялся с кресла, медленно двинулся к правому от меня "флангу" и, остановившись напротив третьего с края стула, медленно произнес:

— Ну, здравствуй, Натали… То есть, прости — Лиза!

И — тишина.

Мёррртвая…

Глава двадцать первая

Впрочем, длилась она недолго.

— Что?! — эффектной змеей взмыла над стулом Маргарита, однако тотчас же не менее эффектным змеем над своим стулом взмыл Профессор и как в тиски зажал запястье моей вспыльчивой, но по-прежнему прекрасной квартирной хозяйки стальной рукой.

Натали — Лиза на миг отвела взгляд своих глаз от взгляда моих и посмотрела на тетю. "Тетю"… М-да-а, просто какой-то семейный инцест в интерьере! Но нет, довольно! Во что во что, а во внутриклановые разборки, даже и на наименее безопасном, женском, уровне мне лезть совсем не улыбалось — и так влез уже дальше некуда. (Хотя с чего, позвольте, я решил, что этот "уровень" наименее безопасен?)

Глядя на Профессора, насторожился было и Кузнец, однако племянница, похоже, вовсе не собиралась бросаться на тетку. Я мотнул головой, и Кузнец снова присел, но тут как Ванька-встанька вскочил Паук. Вскочил, вылупился на меня и заголосил так, будто я собирался прямо в сей же самый момент перерезать единым махом весь его замечательный курятник.

— Вы что?! — завопил он.

Поскольку вопль был чисто риторическим, я лишь кротко пожал плечами:

— Да в общем-то, и ничего… папа. — И стремительно вернулся на исходный рубеж — к креслу: гипнотизировать укоризненным взором Натали (тьфу, Лизу) мне вдруг расхотелось.

Снова присел. Усадил к тому времени пунцовую от ярости Маргариту и Профессор. Теперь взгляды, обращенные ко мне, — особенно женщин, — уже не были столь дежурно-натянутыми, как еще минуту назад, и я отметил, что, пожалуй, лучше всех держатся Лариса и внучка Паука. Ну, Лариса — это понятно: она здесь почти чужая, а вот флегматичность самой юной из зрительниц мне была знакома давно. Правда, не думал, что даже в такой ситуации девочка окажется на высоте. Браво-браво!

— Ничего, папа, — повторил я и попросил: — Сядьте, пожалуйста. А то не услышите самого интересного.

Паук рухнул на стул и злобно проскрежетал:

— А по-вашему, может быть что-то еще более интересное, чем то, что вы спали не только с моей дочерью, но и внучкой тоже?!

Я заверил:

— Может. Конечно, может. Факт, извиняюсь, "спанья" с вашей внучкой — это, Владимир Евгеньич, так, эпизод. Вернее, множество эпизодов — не зря же она стала моей подружкой… Нет! — картинно всплеснул я руками. — Нет, вы только представьте себе, господа, что сей милый семейный дуэт, — ткнул я пальцем в маму и дочь, — бросил квартиру в Москве и перебрался на жительство в глухую провинцию, лишь бы только узнать, где спрятан бриллиант. Увы — двойка! Опять двойка! Они этого не узнали. А помните, почтенная, — обратился я к старшей дочери Паука, — как перед отъездом я пришел к вам, чтобы поговорить с Натальей… Дьявол, снова — "Натальей"! Ну да ладно, так вот: в тот момент, когда я увидел вас, меня ведь кольнуло… Да-да, ваше лицо показалось мне чем-то знакомым. Но я-то, дурак, решил, что вы просто похожи на свою дочь, и потому эта мысль промелькнула так, мимоходом.

Эх-х-х! — сокрушенно покачал головой я. — Нет бы мне, идиоту, — ну пусть не тогда, пусть чуть позже, — но сесть да и еще разок пораскинуть мозгами! Ведь вы, Людмила Владимировна, почти совершенно не похожи на свою дочь, но зато… Но зато вы поразительно похожи на сестру.

Да-а-а, сообрази я это тогда — и всё могло бы пойти совсем по иному сценарию. Но я — не сообразил. А потом события завертелись с такой скоростью, что и вообще забыл о вашем существовании. Правда, до поры до времени. Когда это время пришло, я вспомнил, ну а дальше… — Изысканный поклон в сторону Профессора: — Дальше Иван Иванович вышел на ваш след в Москве, пошел по этому следу и дошел по нему до конца. (Убийственный взгляд "Ивана Ивановича".) До маленькой двухкомнатной квартирки в одном из самых серых и непрестижных районов некоего провинциального города. Города, Людмила Владимировна, в котором я живу…

Пауза.

В кою вновь, как мыло, вклинился Паук.

— Позвольте! — дрожащим фальцетом заговорил Паук. — Выходит, моя внучка и моя дочь и есть те люди, которые пытались завладеть алмазом?

Я удивился:

— А почему — "пытались"? Они — и пытаются, думаю, до сих пор. Просто они еще не в курсе, что… Но впрочем, всему свое время. Да-да, Владимир Евгеньевич, они и есть, как вы метко изволили выразиться, те самые люди.

— Но откуда они узнали про бриллиант? Откуда?! — Кваканье старика плюс просто испепеляющие взоры, которыми он по очереди награждал то Людмилу, то "Натали", говорили о том, что Паук разъярен не на шутку. И я прекрасно его понимал. Действительно, такой крутой папа — и вдруг собственные отпрыски, да еще и женского полу, оказывается, не только водят его за нос, но вдобавок еще и покушаются на то, что при иных обстоятельствах вполне могло бы принадлежать ему самому!

— Откуда узнали? — Я лицемерно вздохнул: — Видите ли, Владимир Евгеньевич, — бог свидетель, как неприятно это говорить, — но… Но узнали они о "Чёрном Скорпионе" от вас.

— От меня?! — Он опять коршуном воспарил над стулом и парил до тех пор, пока по моему знаку Профессор с Кузнецом мягко, но твердо не посадили его, вновь извиняюсь, на задницу. Впрочем, старик, похоже, даже не заметил, что над ним было совершено относительное насилие. Он только хлопал глазами и как заведенный повторял: — От меня?.. От меня?..

— Именно, — подтвердил я. — Правда, еще десять минут назад я придерживался иной точки зрения. Помните, я сказал: "Одна женщина узнала о "Чёрном Скорпионе" от другой"?

— Ну?

— Ну а только сейчас до меня внезапно дошло, что это ошибка. Под "другой" женщиной я подразумевал Маргариту Владимировну, однако вдруг понял, что ей, с ее-то характером и неугомонностью в достижении поставленной цели, абсолютно ни к чему было делиться столь ценной информацией с, простите уж, не слишком симпатичным ей человеком. Зато вы, Владимир Евгеньевич, невзирая на клятвенные заверения, что не обмолвились о бриллианте ни единой душе, увы, единой всё же обмолвились.

Страстное кудахтанье:

— Кому?!

Я пожал плечами:

— Да вашей драгоценнейшей супруге, кому же еще. — Помолчал. — А разве нет?

— Но… но…

Взгляд Татьяны Николаевны сделался вдруг сонным и донельзя философичным, однако то, как напряглось ее приятное тело, свидетельствовало, что в самой глубине своей необъятной и труднопостижимой души она вовсе не исключает сейчас вероятности схлопотать от старенького лопуха-муженька по морде. Возможно, это и впрямь бы произошло, но, отличный психолог, Профессор быстро встал и как фигурки на шахматной доске при рокировке мгновенно поменял местами хозяйку дома и Ларису.

— Так что… Так что?.. — изумленно шлепал губами Паук. — Это… она?..

Я добродушно кивнул:

— И она тоже. Я ведь уже говорил, Владимир Евгеньевич: сначала о бриллианте узнала одна женщина, потом она рассказала еще двум…

— А потом? — требовательно топнул ногой старый пень. — Что было потом?

— Извольте, — почтительно склонил я чело. — Но учтите: кое-что будет из области догадок. А именно — как конкретно ваши дражайшие дамочки снюхались с человеком, который и завязал всё это дело в очень крепкую и, полагаю, в конечном итоге смертельную для меня петлю.

И замолчал.

С минуту молчали все. Видимо, чувствовали, что надвигается какой-то еще, малопонятный, но наверняка не слишком приятный для большинства из присутствующих (уж простите за шаблон) момент истины.

— Ч-чёрт, да кто же он?! — выдавил наконец Паук.

Я посмотрел на Профессора.

Тот моментально поднялся и вышел.

— Ну? — каркнул Владимир Евгеньевич.

Я церемонно развел руками:

— Ждё-ёмс-с-с…

Однако еще через минуту, услышав за дверью приближающиеся шаги, тихо проговорил:

— Помните, я очень удивлялся, что подполковник Мошкин выбрал для слежки за мной такой странный способ маскировки, как парик? — Никто не проронил ни звука, и я вздохнул: — Сейчас всё поймете.

Дверь открылась, и в комнату вошли двое.

Второй — Профессор. Он был бледен как смерть.

А первый…

Огромный двухметровый гигант в шикарном, хотя и малость измятом и чуть порванном костюме. Роскошной каштановой с сединой гриве его позавидовал бы сам Оззи Осборн1 эпохи классического "Блэк Саббат". Руки же вошедшего были связаны за спиной толстым капроновым шнуром.

Я поднялся ему навстречу.

Сделав два шага, остановился и сказал:

— Ну… здравствуй, Слава…

Тот лишь презрительно дёрнул изуродованной старым шрамом левой щекой, а черные глаза уставились на меня с такой ненавистью, что мне, ей-ей, поплохело.

А сзади раздался вдруг сдавленный шепот Кузнеца:

— Котяра!.. — и такой каскад отборнейшего, рафинированнейшего мата, что я оглянулся:

— Тихо, Толик! Тихо!

И тут…

И тут произошло нечто странное. Кот рванулся ко мне — и я инстинктивно приготовился встретить его прямым правой, хотя мне и не хотелось, совсем не хотелось драться с ним — тем более, связанным, но…

Но нас обоих опередил Профессор. Он стремительно врезал сзади "замком" Коту в левый висок — и врезал так, что тот с середины комнаты отлетел к окну.

Я бросился было за ним, однако наткнулся на пересекшего мне дорогу и почему-то неловко затоптавшегося на месте Профессора, и этой форы Коту оказалось достаточно, чтобы с львиным рыком вскочить на подоконник и вместе с рамой и мириадами осколков стекла спрыгнуть во двор.

На какой-то миг я обомлел. Потом подбежал к тому, что еще недавно называлось окном. Профессор — за мной. Мы высунули головы наружу и…

Кот с воем катался по траве, а Джон и Герда…

Джон, как истинный отличник, вцепился несчастному в горло, и кровью была уже перепачкана не только морда пса, а и трава вокруг. Герда — тоже, впрочем, как отличница — рвала жертве пах, кошмарно рвала. Весь ужас положения Кота заключался еще и в том, что сопротивляться ему было нечем, — руки связаны за спиной, а с ног собаки сбили его, похоже, сразу, если даже сам не упал при приземлении.

Гадство!.. Я рванулся вперед, закричал:

— Ф-ф… — А "у" — не успел. Одна железная ладонь наглухо запечатала мне рот, а другая схватила за шиворот. Трепыхнулся — хрен. Еще раз трепыхнулся — два хрена. И вдруг…

И вдруг я обмяк.

Потому что всё понял.

Вернее, не всё, но по крайней мере то, почему сейчас лучше не трепыхаться.

И тогда я обмяк окончательно.

А Профессор — мудрейший из мудрейших профессоров — меня тотчас же отпустил. Увидев, что из джипа выскакивают двое телохранителей Паука, я обернулся — все уже облепили окна. Тихо попросил:

— Владимир Евгеньевич, скажите вашим ребятам, чтобы не вмешивались. — Помолчал и добавил: — Только потом… ну, когда всё будет кончено… пусть обязательно…

Старик посмотрел на меня круглыми как у филина глазами и хрипло пробормотал:

— Конечно-конечно. Обязательно…

Глава двадцать вторая

Когда молодцы Паука погрузили завернутое в ковер то, что осталось от Кота, в бездонный как катафалк черный джип и укатили со своей жуткой поклажей в неведомом направлении, мы со стариком, успокоив насколько возможно взбудораженных собак, вернулись в дом.

В зале для аутодафе, который мы покинули минут десять назад, чтобы оторвать Герду и Джона от трупа, все было по-прежнему. Кроме одного. Главные участники недавнего спектакля расползлись со своими стульями как тараканы по разным углам зала и теперь молча восседали каждый сам (а вернее — сама) по себе.

Кузнец же с Профессором нервно курили возле выбитого окна, но если "нервность" Кузнеца выражалась в размахивании руками и ожесточенной мимике, да к тому же еще он как пулемет что-то беспрерывно стрекотал в ухо Профессору, то последний стоял молчаливый и мрачный как скала, как истукан с острова Пасхи, и ни единый мускул не дрогнул при моем появлении на его чеканном лице.

Я же вошел и, окинув присутствующих лучезарным взором, добродушно развел руками и простодушно сказал:

— Ну, дамы и господа, финита ля трагедиа. Зрителей просят расходиться по домам. Всё… — И вдруг…

И вдруг за спиной, едва не поперхнувшись собственными слюнями, взорвался Паук:

— Как — всё?! А… а… алмаз?

Я оглянулся:

— Какой алмаз? — Хлопнул себя по лбу: — О, простите великодушно! Вы, конечно же, имеете в виду тот, — с нажимом, — в т о р о й бриллиант?

Старик судорожно сглотнул:

— К-конечно же… тот… Откуда он взялся и где сейчас находится?

Я улыбнулся:

— Да-да, разумеется, извиняюсь за забывчивость, однако, леди и джентльмены, должен заметить, что, по-моему, в данной комнате вместе с нами сидит законный… м-м-м… насколько, правда, это слово вообще уместно в сложившихся обстоятельствах, владелец этого камня.

И все начали оборачиваться и смотреть друг на друга, а под потолком вновь явственно стали накапливаться невидимые электрические заряды.

И тогда, чтобы снять напряжение — и в прямом смысле, и в переносном, — я подошел к одному из стульев и спросил:

— Вы, часом, ничего не желаете сообщить почтеннейшей публике, Лариса Константиновна?

Теперь ее бездонные черные глаза смотрели только на меня, и в какой-то момент я со смятением почувствовал, что вновь начинаю подпадать под очаровательный гипноз этого подобного бездне взгляда и мало-помалу опять поддаваться этому неумолимому и необоримому зову джунглей… Чур меня! Чур!..

И вдруг она опустила ресницы.

— Публике — не желаю. Разве что тебе… Или, если уж следовать принятому сегодня штилю, — вам.

Я полуиспуганно поёжился:

— Наедине?

Она улыбнулась (всё понимает, всё чувствует, ведьма!):

— Ну почему же обязательно наедине. Можно и при всех. Только…

— Только, пожалуйста, без имен, — попросил я. — Тем более что этим людям они ничего не скажут.

Лариса кивнула:

— Можно и без имен. Ну, задавайте вопросы, мистер Вулф.

— Господи, да какой там Вулф, — смущенно пробормотал я. — Просто жалкий дилетант. А вы, оказывается, любите детективы?

— Как и все сказки, — пожала плечами она.

— Ни хрена себе! — изумился я. — Да неужели же наш "детектив" смахивает на сказку?

Лариса отбросила волосы со лба.

— Сейчас нет, но если всё записать на бумаге, сказка и будет. Мрачноватая, правда…

— Ладно-ладно, — перебил я. — Этот алмаз, конечно же, не приносил никакой мальчишка?

— Конечно же.

Я вздохнул:

— И он… наверное, ваш?

— Наверное.

На секунду я замялся.

— Но… Но зачем тогда вы сделали это, Лариса? Зачем отдали камень мне?

Она невесело усмехнулась:

— Не знаю, известно ли вам, но в один из августовских вечеров прошлого года я… я потеряла мужа.

— Мне известно это, Лариса, — скрипнул я зубами. — Простите…

Она снова пожала пышными плечами:

— При чем здесь "простите"! Не скажу, что лишилась горячо любимого человека, однако кое-чего я всё же лишилась.

Я был противен самому себе.

— Понимаю, понимаю, Лариса! Имущество, деньги, машины…

Она удивленно вскинула бровь:

— Что?! Да ничего подобного! Вся эта дребедень осталась при мне, теперь прибавилась еще и квартира в этом миленьком городе. Но вот чего я действительно лишилась… Как бы это поточнее объяснить… Статуса. Да-да, статуса королевы, если хотите. Вам ясно?

Я уныло развел руками:

— Увы, ясно. Но… но главный-то бриллиант короны у королевы остался?

Вещая улыбка Кассандры.

— Бриллиант остался…

Голос мой внезапно задрожал:

— И она…

— И она отдала его тебе.

Игра закончилась!.. Я почувствовал, что начинаю покрываться холодным липким потом.

— Но зачем? ЗАЧЕМ?!

— Боже мой, неужели не понятно? — Она закинула ногу за ногу. — Я решила тебе отомстить.

Слушайте, либо я и впрямь чего-то недопонимал, либо…

— Отомстить? Но что же это за месть, Лариса?!

Она улыбнулась радостно и откровенно:

— Это прекрасная месть, дорогой! Ты — с бесценным сокровищем в кармане, в свете последних событий…

И вот тут-то волосы зашевелились у меня на голове, и кажется, не только на голове.

— Так… так… — С трудом кивнул на выбитое окно: — Это… ты?!

Она подтвердила:

— Я.

— И ты связала Кота с… — Мой полубезумный взгляд упал на почти столь же ошарашенную Татьяну.

Лариса покачала головой:

— Не "связала", а "навела". Она и сама об этом не знала.

Жена Паука прошептала:

— Я не знала… Клянусь, не знала!

Но я мало-помалу начал брать себя в руки.

— Так значит, ты подпрягла Кота, а потом сама…

— … приехала в этот город, — подхватила Лариса. — И подружилась с Маргаритой — уж извини, дорогая, — чтобы иметь возможность находиться как можно ближе к эпицентру событий. Полагаю, это мне удалось.

Я угрюмо пробормотал:

— Это тебе удалось. Это тебе замечательно удалось, но… Но конечная цель пока не достигнута! Ведь я… прости, жив.

И вдруг…

И вдруг Снежная Королева — Огненная Саламандра весело рассмеялась:

— Ну и ладно!

Я насторожился:

— Не понял…

— А что тут понимать? — удивилась она. — Жив — значит, жив. И вообще… И вообще — я передумала.

— Передумала что? — уточнил я.

— Господи, да мстить же! Слушай, какой ты, оказывается, тупой!

Я оскорбленно поджал губы.

— И… давно передумала?

Лариса озорным взглядом стрельнула в сидящую шагах в пяти от нее Маргариту, лицо которой цветущим в тот момент назвать было никак нельзя.

— Да нет, не очень. Ну, скажем так — в одну жаркую майскую ночь. (Вот же стерва, а?) Но… — Лариса помолчала. — Но остановить его я уже не могла.

— Хорошо-хорошо! — поспешил закрыть я скользкую тему. — Значит, можно жить спокойно?

— Можно, — милостиво кивнула Лариса. — Живи и никого не бойся. То есть, не бойся меня, — поправилась она и многозначительно посмотрела по сторонам: — Ведь за остальных твоих подруг я, понимаешь сам, не отвечаю.

— Это я еще понимаю, — согласился я. — Невзирая на тупизну. А ты?

— Что — я?

— Ну-у, это… Я ведь должен вернуть тебе бриллиант.

Лариса энергично замахала руками, и ее большие тугие груди заколыхались под легким платьем не менее энергично.

— Нет уж, благодарю покорно, можешь оставить его себе! На память.

Я остолбенел:

— Что?!

— Только то, что слышал. Я еще достаточно молода, да и, по-моему, привлекательна, чтобы подвергать свою драгоценную жизнь опасности быть прибитой когда-нибудь из-за этой дряни. И знаешь, наверное, эти алмазы прокляты. Они — самые настоящие вдовьи камни, разве нет?.. А денег и прочего, поверь, у меня хватает.

— Я верю… Верю! — вдруг неожиданно для самого себя торжественно провозгласил я и рухнул перед Ларисой на колени. Рухнул и сказал: — Не пугайся, я не сошел с ума. Просто… Просто позволь хотя бы в такой форме выразить свое восхищение, ибо пока ты единственный человек из встреченных мною, кто отважился на столь героический поступок — добровольно отказаться от "Чёрного Скорпиона". Виват!

Глаза ее вспыхнули:

— Ну, может быть, не от всякого…

(Намёк?)

Я быстро поднялся и обвел остальных присутствующих сверхвнимательным взглядом.

Остальные присутствующие ответили мне тем же.

А потом я сказал:

— Многоуважаемые дамы и господа! Хотя я и тупой, но тем не менее не желаю ударить мордой в грязь в присутствии такой благоразумной леди. Да, кстати, леди? — снова оглянулся на Ларису. — А сколько всего, по-вашему, было этих "Скорпионов" в природе?

Лариса пожала плечами:

— В природе — не знаю. Знаю только, что один алмаз был у моего мужа, второй у супруга Риты, а третий… у Славы.

— Кота? — уточнил я.

Она нахмурилась:

— Ну-у, пусть будет — Кота.

— Больше вопросов не имею, — кивнул я и тотчас задал следующий: — Но где же в таком случае бриллиант Кота?

Всеобщая тишина — и вдруг, за моей спиной…

— Здесь.

Я обернулся как ужаленный.

Стоящий у окна Профессор держал в руке не очень длинный, на вид явно старинный кинжал и смотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом.

— Здесь. Просто забыл тебе сказать…

Я мгновенно взял себя за узду.

— Знаешь, я тоже кое-что забыл тебе сказать.

Уголки его губ чуть приподнялись. Похоже, это означало улыбку.

— Что не существует никаких арабских, персидских или пуштунских письмен, а следовательно, и остальных сорока семи "Скорпионов"?

Я горько вздохнул:

— И это тоже.

Он усмехнулся:

— Ну, об этом я догадался давно.

— Еще бы, — пробормотал я. — Из нас ты всегда был самым догадливым. Но впрочем, и я малый не промах… — Подошел поближе и, почти шепотом: — Что вы собираетесь делать с этим кинжалом, а точнее — камнем, Иван Иванович? Тоже откажетесь от него в пользу бедных?

Взгляд Профессора иной раз не хуже удара того же кинжала. Да и речи его порой едва не валят с ног. Как в данном случае меня.

— Нет, — покачал головой Профессор. — Нет, отказываться от бриллианта ни в чью пользу я не собираюсь. Я просто хочу подарить его.

— Подарить?! — Физиономия моя вытянулась.

— Да, подарить. Самому нормальному и, извините за банальность, хорошему человеку из здесь присутствующих.

И тотчас все "здесь присутствующие" как гуси вытянули шеи и принялись озираться по сторонам, словно безмолвно вопрошая: кто же, кто же он, самый нормальный и хороший из нас?

А Профессор протянул кинжал Кузнецу:

— Держи!

Тот захлопал глазами. Как и все остальные. Я тоже захлопал: бандит и рэкетир Кузнец — "самый хороший"?! Ну-ну…

Толик охренел:

— Мне-е?!

— Тебе. — Профессор сунул кинжал ему в руки и посмотрел ледяным взором на точно набравшую в рот воды публику: — А вас, господа, я не просто предупреждаю — я вам обещаю: если когда-нибудь, завтра либо же через двадцать лет, кому-нибудь из вас — неважно, мужчина он или женщина, — взбредет вдруг в голову начать охоту еще и за этим алмазом, то день этот станет для него предпоследним. Клянусь!.. — Слушайте, за все годы нашей совместной "работы" я не видел Профессора таким, а уж я-то видел его всяким. Он многозначительно помолчал. — И лучше вообще прижмите хвост. "Чёрные Скорпионы" — это наши — вы понимаете? — н а ш и камни. Всё. Теперь — всё! — И отвернулся к окну.

Я заметил, как передёрнуло остальных. В том числе — и Паука. Бедный "папа"! Должно быть, в подобном тоне с ним никто и никогда не осмеливался говорить. Однако он покорно проглотил всё. А что ему оставалось? Но вот я лично в речи Профессора кое-что недопонял. Ладно, может, еще допойму.

Чёрт, но что же теперь делать с алмазом Ларисы? После ее заявления я, признаться, собрался было отписать его Пауку. Почему? А хрен его знает! В знак какой-то небольшой благодарности за долготерпение и некое, пусть и весьма оригинальное, сотрудничество, что ли… Да в качестве ответного дара за Джона, наконец!

Однако теперь, когда Профессор столь непреклонно объявил, что "Чёрные Скорпионы" — "наши" камни… Да, пожалуй, Паук всё же обобьется, а вот с "Иваном Ивановичем", похоже, настала пора объясниться. Но это уже, разумеется, тет-а-тет.

Я снова вышел на середину зала и придал лицу выражение глубокой скорби.

— Увы, дамы и господа, наше торжественное заседание подошло к концу. И я даже не интересуюсь, есть ли еще у кого вопросы, потому что отвечать на них больше не буду. Почему? Да, если честно, надоело. Что же касается бриллианта, от которого отказалась Лариса Константиновна, то и на него, уважаемые, рты не разевайте. Всё. Занавес. Конец фильма. Благодарю за внимание, можно расходиться по домам, то есть — по дому. До свиданья…

Первым из комнаты сдёрнул Паук. Следом пулей — не глядя на меня — вылетела Маргарита. Людмила выплыла как крейсер "Аврора" из Финского залива — злой, но уже не опасный, без снарядов и торпед, крейсер. "Натали" на секунду замешкалась, по-моему даже собралась было что-то сказать, но я мягко, почти ласково прошептал:

— Топай, родная, топай!

Она вспыхнула — и оскорбленно утопала.

Таня же Николаевна, уходя, сокрушенно качала головой, словно говоря: "Ну и наворочали вы тут делов, молодой человек!" А я почему-то вообразил вдруг семейную сцену: Паук порет ее розгами по крепким розовым ягодицам, и даже улыбнулся: не прочь, ох, не прочь я полюбоваться на такое занятное зрелище!

А вот Ларису я остановил сам. Остановил, взял за руку…

Она подняла глаза:

— Что?

Я смутился.

— Да нет, ничего, просто… Просто хотел спросить: ты уедешь или останешься?

Она тряхнула черной гривой:

— Конечно, уеду. Что мне теперь здесь делать? Всё, что хотела, я… сделала.

— Или — не сделала, — вздохнул я.

Лариса кивнула:

— Или не сделала. Ну и ладно. — Помолчала. — А… ты?

Я удивился:

— А мне-то какого оставаться? Уезжаю.

— Один?

— Не знаю. — Хотя, разумеется, прекрасно знал.

— Ну, всё, — шевельнула она губами. — Пошла…

— Ага, — пробормотал я. — Иди, конечно, иди. Только… Знаешь, положи там от меня цветы на могилу Бригадира и… прости. Еще раз прости — просто не было у меня тогда выбора.

Лариса вздохнула:

— Я поняла. Теперь-то я всё поняла… — И вдруг неловко ткнулась губами мне в щеку и быстро пошла к двери. А у порога на секунду остановилась: — Будешь в наших краях — загляни. — Грустно улыбнулась: — Адрес помнишь?

Я покраснел:

— Помню. Загляну…

И мы остались втроем. Кузнец с Профессором все еще курили у окна: их миссия надзора, надсмотра и охраны завершилась.

Как, впрочем, и моя тоже.

А все-таки жаль.

Это я про свою м и с с и ю…

Глава двадцать третья

Пока Кузнец разглядывал кинжал, я тронул Профессора за рукав:

— Выдь на час.

Его брови поползли вверх:

— Это куда еще?

— А на двор.

Зачем, он не поинтересовался, и мы вышли на крыльцо. Двор был пуст… за одним маленьким исключением: возле калитки внучка Паука обнималась с Джоном. "Натали" гладила его по еще окровавленной морде, а мой-то дурак радовался, скакал и весь аж сиял, бедняга, от такой нежданно-счастливой встречи.

Я свистнул, и Джон, после некоторого колебания, понесся ко мне лошадиным галопом. А она… Она осталась стоять у забора и теперь очень внимательно смотрела на меня.

Ну, я тоже секунд пять внимательно посмотрел на нее. Да, секунд пять, не более — пока не подлетел Джон. А когда подлетел, я спустился с крыльца и, уже не оборачиваясь, зашагал к бассейну. Джон — впереди меня, Профессор — следом. Это я своим чутким ухом слышал прекрасно.

У края бассейна я опустился на колени и, схватив пса за ошейник, ткнул его мордой в воду. Джон зафыркал, закорячился, но я был неколебим — принялся отмывать его собачью физиономию от крови Кота. Прозрачная дотоле вода побурела, помутнела, однако на это мне было абсолютно наплевать — сменят.

Наконец я отпустил Джона, и тот сразу же стал отряхиваться, а я полез за сигаретами. Закурил, выпустил дым…

— Эй, ты, кажется, хотел что-то спросить? — раздался за спиной ровный и бесстрастный голос Профессора.

Я обернулся:

— Кажется.

— Ну так спрашивай.

— Ага, — сказал я, — спрашиваю. Почему ты убил Кота?

Не лицо, а прямо железная маска.

— Не понял.

Я пожал плечами:

— А что тут непонятного? Я говорю — зачем ты убил Кота?

Маска прищурилась:

— Это шутка или у тебя жар?

Я вздохнул:

— Температура в норме и никаких шуток. Шутками, брат, здесь и не пахнет.

Профессор кривовато усмехнулся:

— А мне-то пригрезилось — Кота задрали собаки. Одна из которых, кстати, твоя. Или я что-то путаю?

Я тоже кривовато усмехнулся:

— Да нет, к великому сожалению, не путаешь, но… Но — п о ч е м у его задрали собаки, одна из которых, как ты метко выразился, кстати, моя?

Он выудил из кармана "Винстон".

— Ну, во-первых, потому, что он выпрыгнул в окно.

— А п о ч е м у он выпрыгнул в окно?

Профессор чиркнул зажигалкой.

— Да потому, что оказался рядом.

— А п о ч е м у он оказался рядом?..

Один из лучших моих друзей смотрел на меня сейчас таким взглядом, что мне сделалось не по себе. Но я уже закусил удила.

— Он потому оказался рядом с окном, он потому выпрыгнул в окно и потому его разорвали собаки, что ты — именно ты! — специально ударил его таким образом, что он буквально уперся носом в стекло! — выпалил я. — Ты подсказал Коту путь, как он думал, к свободе, зная, что двор охраняют — именно охраняют, а не просто гуляют там — собаки. И ты знал, что со связанными руками Коту от них живым не уйти! Ну а уж когда в прямом смысле слова заткнул мне рот, помешав отозвать хотя бы Джона… Прости, тут и кретину всё станет ясно. Вот потому-то я и спрашиваю: Саня, почему ты это сделал? Зачем убил Кота? Ведь он был уже не опасен…

Профессор молчал.

Курил и молчал.

А я вдруг сказал:

— Выходит, не Кот, а ты заварил всю эту кашу?

Он вздрогнул:

— Совсем рехнулся?!

— Но тогда — почему? Ведь со смертью Кота навеки ушло кое-что, чего я теперь никогда не узнаю. Прости, но что остается думать? Только что организатор этого дела передо мной.

И тут он взорвался:

— Чёрт, да иди ты! Ты ни хрена не понял! Я… я защищал тебя, придурок, берёг!

— Ну ясно, берёг, — согласился я. — Только знаешь, помимо прочего меня насторожил и еще один нюанс. Когда я спросил, трудно ли было брать Кота, ты ответил: не очень. Нет-нет, мне прекрасно ведомы твои возможности, но… Но чтобы взять Кота — и "не очень трудно"? А на тебе не было ни царапины, ни синяка. Почему? Да потому, что до определенного момента ты был для него с в о и м!

— Да не был я ему своим! Слышишь, не был!!! — заорал Профессор, и Джон угрожающе рыкнул. Профессор осёкся. — Он… Понимаешь, он просто посчитал меня своим.

Я поморщился:

— Извини, я, наверное, переутомился: не очень врубаюсь во все эти тонкости. "Был", "посчитал"… Мне представляется так: либо Кот знал, что встретит тебя в этом доме, либо не слишком тому удивился, — вот и не составило труда шарахнуть его в удобный момент сзади по башке. Хотя прости, если вы работали на пару, тогда я и этого не понимаю!

Профессор плюнул.

— Ты… твою мать, вообще ни шиша не понимаешь! Ну ладно, слушай. Помнишь, ты первый раз позвонил мне и стал приставать со всякими расспросами?

— Еще бы не помнить. И что же?

Он швырнул окурок в бассейн.

— А то, что накануне звонил Кот, и…

— И… — насторожился я.

— Спрашивал про тебя.

— Что именно?

Профессор неопределенно пошевелил пальцами:

— Ну, вообще… Что мне о тебе за последнее время известно. Ну а потом я допёр, что в первую очередь интересовали-то его твои здешние прошлогодние приключения.

— И ты?

— Да ни хрена, ни хрена я ему не сказал! Сказал, что не знаю!

— Но — знал?

— Кое-что, я же от тебя не скрывал.

— Ну а дальше?

Он удивился:

— А что дальше?! Всё. На том и разошлись, вот только…

Я тоже швырнул окурок в бассейн.

— Только?..

Профессор вздохнул:

— Кот попросил дать слово, что не расскажу о нашем разговоре тебе.

— И ты дал?

Он скрипнул зубами.

— Дал. Но я дал бы его и тебе, если бы об этом попросил ты.

— Ага, — кивнул я. — Спасибо. Как это? "Ласковый телёнок"?

В глазах Профессора блеснул металл.

— Кабы не твой пёс, я набил бы тебе морду!

Я кивнул:

— И я бы тебе тоже, кабы не мой пёс, потому что в его присутствии одним мордобоем дело не ограничится. Выходит, ты всё знал — знал, кто охотится за алмазами, знал, кто охотится за мной?

Он опустил голову:

— Не знал, а догадывался с высокой степенью точности. Всё же согласись, это не одно и то же.

Я не стал возражать.

— Соглашусь. Но, господи, насколько бы всё оказалось проще, если б ты с самого начала поделился своими "догадками". Ведь я ходил такими кругами… — Мысленно вспомнив все те "круги", я совсем не мысленно выматерился.

Он усмехнулся:

— Если бы я сразу предложил тебе в качестве мишени Кота, то, во-первых, нарушил бы слово.

— Ах да, — пробормотал я. — А мы же, юные же пионеры же, жутко принципиальные?

Но Профессор сделал вид, что не услышал.

— А во-вторых… Интересно, как ты это себе представляешь? Мы втроем — ты, я и Кузнец, который тут вообще ни ухом ни рылом, залегли бы в засаде и подстрелили Славку, едва он высунул нос? — Доктор исторических наук покачал головой: — Я не ты, я так не могу.

"А я могу? — подумал я. — Да, наверное, я действительно — так могу…" Вслух же сказал:

— Ладно, ангел-хранитель… Эй, а может, мне и правда называть тебя теперь Ангелом-Хранителем? Да и звучит это, по-моему, даже лучше, чем "Профессор"! Ладно… но тогда, о гуманнейший из гуманных, просвети-ка меня, садиста, почему же ты обрёк Кота на такую ужасную смерть? Или здесь снова какие-то "нюансы"?

Лицо Профессора исказила не то гримаса, не то улыбка.

— А если бы я этого не сделал, думаешь, нам пришлось бы легче?

— В смысле? — не въехал я. И попросил: — Ну разжуй, разжуй, а то у меня мозги уже совсем не варят.

Он дёрнул плечом, и я вдруг заметил, что руки Профессора дрожат.

— После всего, что произошло, оставлять Кота в живых было нельзя, — наконец глухо проговорил он. — Иначе нам крышка.

Я задумался, ненадолго.

— Да, тут ты прав. Лучше уж он, чем мы. И всё же… И всё же гораздо логичнее было бы…

Профессор хмыкнул:

— Слушай, какой же ты все-таки прагматик и циник. В сравнении с тобой даже я — романтик. Ну неужели в тебе нет ни капли… поэзии, что ли?

Я обиделся:

— Во мне нет ни капли поэзии?! Да у меня, ежели хочешь знать, сосед по площадке — настоящий поэт, его даже один раз чуть в газете не напечатали. А свой величайший шедевр он сказать, кому посвятил?

Профессор улыбнулся:

— Тебе, естественно. Кому же кроме?

Я ревниво вздохнул:

— Хрена! — Потрепал лохматого сожителя по загривку. — Ему. Прочесть?

— Ну, если можно, конечно.

— Конечно, можно. Внемли:

Сопляками окружён,

На прогулку вышел Джон!

Здорово, да? Это про то, как дети его любят.

Профессор покачал головой:

— Бесподобно! Правда, немного лапидарно.

— А он принципиально в малых формах творит. Говорит: коль не напечатают, так хоть, суки, запомнят!

— Действительно, такое не забудешь, — согласился Профессор. — А еще можешь?

— Да запросто.

Качу я в поезде под стук колёс,

И только сопли льются мне под нос.

Еще?

— Нет, спасибо, хватит. Он что — на соплях специализируется? Лучше ты скажи мне…

— Нет, это ты лучше скажи мне, — перебил я, — по какой такой, помимо уже названных, причине ты заткнул мне пасть? Колись! Ну? Ну?!

И тогда он махнул рукой:

— А-а, чёрт с тобой! Просто… Просто я не хотел, чтобы ты узнал, что у меня тоже есть…

— Что?

— Во что! Свой "Скорпион", понял?

— Понял, — кивнул я. — Только я это знал.

Профессор побледнел:

— Откуда?!

— А из письма Серого. Не зря же не стал его показывать. Пускай-ка, думаю, и у меня для нашего пана Профессора маленький булыжничек за пазухой полежит. Нормально, да?

Он прикусил губу.

— Зашибись. Вот только…

— Погоди. Нож есть?

— Какой нож?

— Господи, да любой, хоть перочинный, ррэзать буду!

— Меня?

— Не тебя, светило науки, не тебя. Давай!

— Ну на… — Чуть помедлив, он протянул мне совсем, надо заметить, не профессорский выкидной нож, и я удивился:

— Э-э, а как же ты его в самолет пронес?

Улыбка убийцы:

— Не твое дело, поц!

Пожав плечами, я склонился над Джоном. Клацнуло лезвие, и Профессор схватил меня за рукав:

— Ты что?!

— Ничего, отстань! Иди вон покури…

Когда мы снова вернулись "в люди", во дворе были только Паук и двое его телохранителей. А еще возле старика смирно сидела Герда.

На крыльце появился Кузнец, и таким образом к Пауку наша троица приблизилась с двух сторон.

— Ну, всё, Владимир Евгеньевич, — развел я руками. — В гостях, как говорится, хорошо, а дома лучше.

— Дома у моей дочери? — зло зыркнул он.

— Туда мы тоже заглянем, — дипломатично заверил я. — Однако вот что касается другой вашей дочки и… гм… внучки… Нет, пожалуй, с ними прощаться не буду. Тем более что, возможно, еще встретимся.

— Не встретитесь! — отрезал Паук. — Туда они больше не вернутся.

— А мне известен их московский адрес, — "вспомнил" Профессор.

— И туда тоже!

— Ага-а, — понимающе протянул я. — Ну что ж. Ладно, а где Лариса?

— Она уже уехала.

— Ясно… А Татьяна Николаевна?

— Ей нездоровится.

— Понятно… Ну, тогда, Владимир Евгеньевич, позвольте откланяться. Отпуск закончен, пора за работу… Да, чуть не забыл! — Я обратился к своей гвардии: — Господа гусары, сдайте, пожалуйста, господину Туманову оружие. Надеюсь, нам оно больше не понадобится, а слова, сказанные Иваном Ивановичем, он наверняка помнит. Правда, папа?

Когда Паук забирал у Профессора и Кузнеца "ягу" и "ТТ", руки его дрожали. Но не от слабости, нет. От злобы. На всякий пожарный я заметил:

— А свою пушку пока оставлю. Да, будете в церкви, — помяните от моего имени Белого, Владимир Евгеньич. — Лицемерно вздохнул: — Ох, снова я оказываю вам не знаю которую уже по счету неоценимую услугу. Ну? — Это Джону. — Прощайся и ты. Прощайся, парень, со своей первой и, даст бог, не последней любовью! — Схватив пса за ошейник, подтолкнул его к Герде и… — Ой!

— Что такое? — проскрипел Паук.

— Ч-чёрт! — Я растерянно держал в руке разорванный ошейник. — Чёрт, как же это?.. — Повернулся к старику: — Владимир Евгеньич, не в службу, а в дружбу — ссудите бедным странникам, я заплачу. — Не дожидаясь ответа и оттолкнув нежно тычущегося носом в ухо суки Джона, я расстегнул ее ошейник. Снял и опять Пауку: — Вы не против? Сколько?

Тот скривился:

— Ах, оставьте!

Я кивнул:

— А и верно. Свои ж люди.

Надел ошейник на Джона, погладил по гладкой желтой коже — классный ошейник! Огляделся по сторонам:

— Ну а это…

— Что — "это"? — еще сильнее нахмурился старик.

— Где это Маргарита Владимировна? — пояснил я. — Ехать пора.

Он с нескрываемым удовольствием процедил:

— А она уже уехала. На вашей машине, потому что ключи от ее у вас.

Я сунул руку в карман, вытащил ключи.

— Действительно…

— Дайте сюда. — Паук протянул свою костлявую длань. — Мне эта машина сейчас понадобится.

Вот же скотина! Но что поделаешь: я отдал ключи.

— А Маргарита ничего не просила передать?

— Ничего.

Я вздохнул:

— Ну что ж… Тогда пойдем и мы, ребята. Пойдем?

— Естественно, — кивнул Профессор.

— Хрена тут еще делать? — рассудительно пробасил Кузнец.

— Естественно, не хрена, — подытожил я обмен мнениями и взял Джона за новый ошейник: — Вперед, Акела!

Закрыв за собой калитку, я в последний раз оглянулся, словно прощаясь с домом, в котором прижухли сейчас три оч-чень оригинальные дамочки, садом, в котором плескался малость загаженный нами бассейн, собакой без ошейника, двумя молодыми лосями возле крыльца и лосем старым, который смотрел мне вслед взглядом кобры, пережившей свой яд, но которого мне было почему-то немножко жалко, — такой могучий "папа", а поди ж ты — воспитал и развел вокруг себя такой гадюшник!

Но это я не о Маргарите.

Честное слово — не о Маргарите.

Потому что Маргарита Владимировна — это… другое.

Да-да. Несколько другое…

Глава двадцать четвертая

Тачку мы поймали еле-еле: никто не горел желанием сажать троих здоровенных мужиков и одного еще более здоровенного пса. Но наконец все же тормознули микроавтобус и поехали и доехали — нормально, без приключений.

Расплатились, вышли и…

И раскрыли рты. Рядом с забором стояла моя "десятка", а в ней на заднем сиденье лежали наши вещи: три сумки и даже мешок с кормом Джона и его миска-таз. М-да-а…

Кузнец озадаченно выругался, я почесал исчезающую уже шишку на затылке, а Профессор философски заметил:

— Кажется, у селян Украины и юга России это называется "выкатить гарбуза". Нет, я понимаю — тебе, заслужил, но нам-то за что?

— За компанию. — Я открыл незапертую дверь: ключи торчали в замке зажигания. Распахнул задние двери и скомандовал: — Шмотки в багажник, а то не поместимся.

Когда вся гвардия уже сидела в машине, я посмотрел и на этот дом…

Похоже, сегодня вечером это был мой козырный номер — в последний раз смотреть на дома, за стенами которых сидят (стоят, лежат, ходят) женщины, которые и с которыми… А может, подрулить еще и к дому Ларисы? Да нет, вот это уже действительно будет форменный мазохизм.

Я махнул рукой и полез в машину. Когда лез, на миг показалось, что в окне второго этажа дёрнулась занавеска. Наверное, показалось.

Снова слоновий вздох, и тычок — в бок, чтоб не увидел разместившийся на заднем сиденье рядом с Кузнецом Джон, — доброй Профессорской руки:

— Не спи!

— Я не сплю, — потерянно пробормотал я. — Я горюю.

— И по которой? — Иногда тактичный Профессор умел быть удивительно жестоким. А впрочем, пожалуй, как раз именно это он умел лучше всего.

— По которой? — переспросил я. — Ей-богу, не знаю.

— Тогда и не горюй вообще, — посоветовал он.

— Ладно, не буду. Просто, понимаешь, я было подумал: а может, отдать и этот алмаз Маргарите…

— Какой — этот?! — навострил уши Профессор.

— Ну, тот, от которого отказалась Лариса.

— Погоди, но ты же вроде прятал его?

— Прятал.

— Так значит, его надо еще забрать?

— А я уже забрал.

— Когда?!

— Полчаса назад.

Профессор заволновался:

— Постой-постой, но я же всё время был рядом!

— А я при тебе и забрал. И даже с твоим непосредственным участием.

— Что?! И где он сейчас?

Я мотнул балдой назад:

— В ошейнике…

С минуту в кабине стояла полная тишина. А потом Профессор почтительно пожал мне руку:

— Победителю ученику от побежденного учителя!

Я поморщился:

— Ладно, учитель, поехали? А то темнеет уже.

Он кивнул:

— Какой базар! Форвертс!

И мы поехали. И проехали всю Маргаритину усадьбу, а после всю Маргаритину улицу и весь Маргаритин поселок. Когда за кормой остался Маргаритин город, я спросил:

— Ну и кого куда? А может, все вместе? С ветерком?

Но Профессор воскликнул:

— Не-не! Мой ветерок верст на пятьсот подале ваших гнездится, меня в порт.

— Как скажешь, начальник!..

Мы катили по дороге в аэропорт. За окнами мелькали огоньки не очень частых на этой трассе домов — уже почти совсем стемнело — и вдруг…

И вдруг я сказал:

— Слышь, пацаны, вы это, если со мной что стрясется… Да не, это я просто, на всякий случай. Короче, вы тогда Ларису и Маргариту в обиду не дайте. Особенно Маргариту, хорошо?

Профессор потрогал мой лоб.

— Вроде в норме. Не дадим. Хорошо. Но почему — "особенно Маргариту"?

А Кузнец ляпнул прямо:

— Ты с какого… сорвался? — По-моему, он испытывал подлинное наслаждение от того, что следить за лексиконом отныне не обязательно.

Я нахмурился:

— С какого? С такого. У Маргариты тоже есть "Скорпион".

Профессор вздрогнул:

— Что?!

— То! Правда, она сама об этом не знает. Это я в письме Серого прочел.

— А ты там часом больше ничего любопытного не прочел? — полунапряженно-полуехидно поинтересовался Профессор.

Я решил прикинуться пнём:

— Да ну тебя! В общем, у Серого оставалось два камня. Тайну первого он, так сказать, унес в могилу, а второй спрятал.

— В доме? — Это Кузнец.

Я на миг оглянулся, а потом покосился на Профессора: оба точно ломы проглотили. Пожал плечами:

— Не, ну как хотите, могу и рассказать, где он, но… Но нужно ли это вам — решайте сами.

— Мне — на хрен не нужно! — торжественно провозгласил Кузнец.

— Аналогично. — Профессор. — А коли уж правда припрёт — свистнешь.

— Свистну, — пообещал я. — Обязательно. Так свистну, что только рога в руках останутся.

И вдруг снова подал голос Кузнец.

— Это, — пробасил он. — Я, гадство, тут долго думал, и мне это, гадство, не нравится!

Мы удивились.

— И что же тебе, Толик, гадство, не нравится? — спросил я.

Он издал весьма странный звук. Нет-нет, губами. А потом заявил:

— А вот что: оказывается, у бабы Серого камень есть, у Саньки есть, у тебя тоже теперь есть, а у меня…

— Так и у тебя, Толь, есть, — повернулся к нему Профессор. — В кинжале, забыл?

Но Кузнец точно не слышал.

— А у меня… А у меня целых два! — внезапно почти прорыдал он.

— Два-а-а?.. — Я чуть было не потерял управление, а заодно и дар речи. — Но откуда?! Откуда у тебя два, Толик?!

Он проворчал:

— Да мы когда еще с Ленкой три года назад сюда заезжали, Серый мне брюлик такой же дал. Только молчать велел, сказал — никому! И предупредил, чтоб я его ни в коем разе продавать не вздумал. Тогда, говорит, сразу хана, лучше просто выбрось.

— Не выбросил? — поинтересовался Профессор.

Кузнец вздохнул:

— Не, спрятал.

— В портянку?

Анатолий засопел, и я поспешил вмешаться:

— Всё-всё, завязали! — Спросил: — Не врублюсь — ну а чем недоволен-то?

Он хмыкнул:

— Да что не поровну.

— Выкинь из башки, — посоветовал я. — Ты у нашего замечательного Профессора в гостях когда-нибудь был?

— Ну, был, а что?

— Да, а что? — кукарекнул Профессор.

— Ничего. — Я хладнокровно продолжал крутить баранку. — А помнишь, Толь, там у него в гостиной баба голая на стенке висит?

— Как же, — оживился Кузнец. — Клёвая баба!

Профессор презрительно дёрнул своим римским носом:

— Жлобы! Это не баба, а сцена из жизни сераля неизвестного французского художника первой половины девятнадцатого века. Почти Делакруа!

— Не знаю-не знаю, — пожал я плечами. — Для тебя это, может, и "почти Делакруа", а для нас с Анатолием — баба. Обалденная. И рама у нее шикарная. А в той — слышь, Толь? — раме…

— Что — "в той раме"?.. — пролепетал Профессор.

Я рассмеялся:

— Всё то же, Сандро, всё то же!

— "Скорпион"?! — Это был даже не крик, а всхлип. Жалкий "чирик" маленького воробышка, оставшегося вдруг один на один с этим безумным, безумным и так миллион раз миром. — Но, чёрт, откуда он там?!

— Серый постарался, — пояснил я. — Будучи когда-то в гостях, забомбил те сюрпризик в раму. Это он тоже в письме написал.

— А что еще он в нем написал? — сварливым голосом прогнусил специалист по Сельджукам и Буидам.

Я торжественно поклялся:

— Ничего! Больше, ребята, ни-че-го! Гадом буду! Про твой алмаз — и всё.

— Слышь, Толян, — оглянулся Профессор. — Полюбуйся, какой божьей коровой прикинулся! Мы, значит, богачи толстопузые, а он — несчастный пролетарий! У нас с тобой по два бриллианта, а у этого фраера только один… — И снова мне: — Кажется, у тебя дома дореволюционная терракотовая собака есть?

— Ну есть. И дореволюционная терракотовая, и живая, которая в данный момент находится за твоей спиной.

— Не юли! Я помню: небольшая такая, коричневая, на книжном шкафу стояла, точнее, лежала. Английская, по-моему, дог…

— Английская, — подтвердил я. — У родителей выклянчил. Только не дог, а мастиф. Спящий.

— У него еще вроде кончик хвоста отколот был?

— Был, — сказал я. — Он и сейчас отколот. И не только хвост. Его еще Серый лет пять назад по пьяни уронил, но слава богу, не вдребезги. Я его, заразу, чуть не пришиб — это ж, считай, фамильная реликвия, от бабки, которая и Ленина и Николая Второго видела. Но Серый сам тогда же и склеил, эпоксидкой, намертво.

— У тебя вообще-то материальное положение ничего? Не бедствуешь?

Теперь я уставился на Профессора как на больного. Снова перевел взгляд на дорогу и сухо поблагодарил:

— Нет-нет, спасибо, пока не голодаю.

Доктор наук хихикнул как дурачок:

— Ну смотри, коли подопрет, то прежде чем на паперть или большую дорогу идти, шарахни еще разок своего мастифа.

— Но-но, — строго сказал я. — Что значит — шарахни? Обо что?

— Да обо что хочешь. Можешь об булыжник, а можешь себе об лоб. Результат будет одинаковый.

— Как-кой результат?.. — У меня вдруг что-то мелко-мелко задрожало внутри.

— А сам не догадываешься?

…Визг тормозов, и машина едва не опрокинулась в кювет.

Но не опрокинулась.

Я сидел, бессильно свесив руки с руля, а Профессор разглагольствовал как скотина:

— Видишь, видишь, Толь, что богатство с людьми делает! Думаешь, это тот же человек, с которым мы ехали минуту назад? Хрена. Тогда у него, бедненького, только один бриллиант был, а теперь целых два. Теперь он в нашем обществе не изгой, не отщепенец, теперь он самый полноправный член…

— Заткнись, пожалуйста, — тихо попросил я. — Скажи лучше, давно ты об этом знаешь?

— Давно, — кивнул Профессор. — Года три. Похоже, аккурат с тех пор, как Серый моего "почти Делакруа" зарядил.

— И молчал?

— Серый велел: зря не трепись, расскажешь, когда…

— Когда?! — вскинулся я.

Профессор усмехнулся:

— Ну, допустим — на мое усмотрение.

У меня задёргался левый глаз.

— И по какой же такой причине ты вдруг раскололся?

Он вздохнул:

— Да ни по какой. Просто заколебал ты меня в доску. Надо же было хоть чем-то ответить.

Задёргался и правый. Я ткнулся лбом в руль.

— Ну, Серый, удружил!..

И тут подал голос притихший было Кузнец:

— Эй, Джон чего-то тяжело дышит! Может, заболел?

Я поднял голову:

— Это ему до ветру приспичило.

— А кстати, прекрасная мысль! — Профессор открыл свою дверь и первым скользнул в темноту.

По трассе туда-сюда проносились машины, а мы четверо задумчиво стояли каждый над собственным кустом. Неожиданно Профессор громко продекламировал:

Сопляками окружён,

На прогулку вышел Джон!

— За сопляка ответишь, — расслабленно отозвался Кузнец, а я смотрел в черное, усеянное еще не совсем летними, но уже совсем южными звездами небо. Расчувствованно хлюпнул носом:

— Красота… Слышь, Профессор?

— Чего? — проворчал тот.

— На небо глянь.

— Ну гляжу. И чего?

Тьфу, и этот пень обвинял меня в отсутствии романтизма!

Я незаметно бросил в кусты "магнум" Белого. Теперь точка. Вздохнул:

— Ничего, дуболом. Красота-то, говорю, какая. Красиво полетишь!..

С этим Профессор спорить не стал и уже через сорок минут действительно улетел. И представьте — опять с ножом!

А я и Кузнец поехали.

Домой.

Всё.

Или, точнее, почти всё. Упомяну один лишь дорожный эпизод. На следующий день, на заправке, расположенной километрах в пятидесяти от города Кузнеца, я вышел из машины и побрел в направлении резиденции королевы, так сказать, бензоколонки. Бреду это я, значит, бреду, и вдруг…

— …рогах нашей области, как и всей страны, небезопасно, а потому…

Я взял гадёныша за задницу и в переносном смысле, и в самом прямом. Взял, а потом саданул о борт его же собственного "БМВ":

— Удавлю, сука!

И…

И — неожиданно за спиной хмурый бас:

— Пусти его!

— Что-о?!!

Кузнец. А шакалёнок ни жив ни мертв от страха: это же надо, прямо как в "Бриллиантовой руке" — "Сам шеф здесь", а он не на высоте.

— Ты чё, Толь? — Поворачиваясь, я будто случайно заехал локтем парнишке в челюсть.

— Ничего, — угрюмо проворчал Кузнец. — Оставь его! Он на работе.

Короткая немая сцена, а потом… А потом я — оставил. Плюнул и пошел к "королеве", а когда вернулся, Кузнец уже снова был в машине.

Я залил бензин, сел за руль и поехал, делая вид, что мы незнакомы. Кузнец же нахохлился как сыч и шумно просопел всю оставшуюся дорогу. Я подкатил прямо к его подъезду, затормозил и картинно повел рукой:

— Прошу!

И знаете, по-моему, он обиделся. Глаза округлились, губы задрожали…

Однако я тотчас же обнял его, а Джон в придачу облизал мужественную Кузнецову физию своим слюнявым языком.

Потом мы вышли из машины, достали из багажника сумку Толика с дорожными вещами и алмазом стоимостью с его областной центр и снова обнялись, а на нас вовсю глазели дворовые бабки и карапузы.

А потом я сказал:

— Ну, спасибо тебе.

Кузнец:

— Да не за что. — И — еще раз вздохнул: — А насчет того — извини, работа…

Я газовал по шоссе и думал: вот вам, господа, и диалектика, вот вам и материализм и эмпириокритицизм! Но ведь заметьте, какие, однако, две большие разницы — Кузнец, так сказать, на отхожем промысле и Кузнец на своем собственном рабочем месте.

И верите, за этими думами, а также навалившимися впоследствии новыми проблемами и заботами я даже почти совсем позабыл на время об этих проклятых прЛклятых "Скорпионах"…

С понтом эпилог

Однако довольно скоро вспомнил.

Ровно через три недели вечером зазвонил телефон. Я взял трубку:

— Да? Слушаю.

Тихий женский голос, почти шепот:

— Это я…

Мотор внезапно застучал гораздо чаще нормы.

— Ты?! Что случилось?

— Приезжай… Как можно скорее!

(Спокойствие, только спокойствие!)

— Эй, да что у тебя стряслось?!

— Мне… мне страшно! Сегодня утром позвонил какой-то мужчина и…

— Ну? Позвонил, а дальше?

Голос в трубке задрожал:

— Он… он сказал: "Где камень?"

— Что-о?..

К счастью, я в тот момент сидел, а то ноги вдруг сделались ватными, да и трубка едва не выскользнула из вмиг ослабевших пальцев.

— А еще? Что еще он сказал? — закричал я.

— Ничего. Больше ничего… Я умоляю… приезжай… я боюсь…

— Конечно-конечно! Но…

Но в ответ были только гудки — "пи-пи-пи".

Я вскочил и заметался по комнате. Джон заметался вместе со мной. Я замер и уставился на него. Покачал головой:

— Нет. Нет, дружище, на этот раз ты останешься дома. — И стал звонить знакомому собачьему тренеру…

Ночь. Темно. Город. Снова чужой город. Не незнакомый — но чужой.

И чужой дом. Не незнакомый — но чужой.

Нажал на кнопку звонка, и через несколько секунд еле слышно:

— Кто?

— Слесаря вызывали?

— Господи, сейчас!

Клацанье замков — и…

И я просто утонул в море ароматов, губ, рук, грудей и прочего, принадлежащего, кстати, всего одной-единственной женщине. Одной — но какой!

Минуты через две я ухитрился таки обрести относительную свободу. Точнее, не я, а мой рот. И он сказал:

— Подожди. Больше никто не звонил?

А она…

Она вдруг рассмеялась:

— А никто и не звонил!

Я обалдел:

— Как это?!

— А так! — Она накрыла своими волосами едва ли не половину меня. — Так!

— Но ты же…

Ее тело завибрировало словно плоть языческой жрицы в ритуальном экстазе.

— Глупый! Да я пошутила!

— П-пошутила?..

— Конечно! Потому что ужасно соскучилась. И ты — приехал! А между прочим, мы же с тобой так и не выпили, а ведь обещал! — И, схватив меня за руки, потащила в квартиру.

Она тащила меня в квартиру, я втаскивался, потом разувался, потом раздевался, а сам…

А сам, помимо остального, думал еще и о том, что в моем столе лежат нераспечатанными пришедшие на прошлой неделе, почти день в день, письма от "Натали" и Маргариты…

А еще я думал: ну, ёлки-палки! Кончилась ли наконец эта, как назвала ее три недели назад Лариса, "Мрачная сказка"?

Хоть бы кончилась, а!

А теперь отвернитесь.

Пока — всё.

P.S. Да, чуть не забыл! От лица нашей группы и каждого из нас в отдельности хочу поблагодарить всех за внимание. Надеюсь, мы прошли прослушивание1.

Ну вот. И теперь — действительно всё…

Content

Кургузов Юрий Возвращение Скорпиона

Кургузов Юрий Возвращение Скорпиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая