Тед Деккер

«Тьма»

Моим детям

Пусть помнят они, что скрыто за пеленой.

Пролог

Карлос Миссириан его имя. Впрочем, называли его по-разному.

Родом он с Кипра.

Напротив Карлоса, у другого конца длиннющего стола, медленно разрезал толстеннейший кровавый стейк Вальборг Свенсон. У этого типа имен вообще не перечесть.

Родом он из ада.

Они поедали свои бифштексы в гнетущей тишине громадного зала, вырубленного в граните Швейцарских Альп. Черные чугунные светильники освещали стены тусклым мерцанием. Никого и ничего, лишь Карлос Миссириан да Вальборг Свенсон со своей полусырой говядиной в холодных голых стенах этого мрачного зала.

Карлос взрезал толстый шмат мяса острейшим ножом, следя, как раздается багровая зажаренная плоть. «Как море Красное расступается». Он резанул еще раз, прислушался. Единственный звук — мелкие зубчики ножа скребут фарфор, пройдя сквозь волокна мышц. Своеобразный звук для того, кто умеет слушать.

Карлос сунул мясо в рот, сжал зубами. На Свенсона он не глядел, хотя знал, что тот исподтишка, исподлобья сверлит его взглядом, вглядывается в лицо с длинным шрамом на правой щеке, в остекленевшие черные глаза. Карлос дышал глубоко и спокойно, наслаждался медным привкусом разжеванного, пропитанного родною слюной мяса.

Мало кому дано запугать Карлоса. Когда-то в юности те странные люди в Израиле пытались внушить ему страх — ну да ладно, это уже в прошлом… Он не знал страха, им руководила только ненависть. Ценное качество для прирожденного киллера. Но Свенсон одним своим взглядом мог и скалу заставить трепетать. Не сказать, что Карлос его испугался, но ухо держал востро. Не потому, что ощущал угрозу, нет. В любой момент он мог едва заметным движением руки метнуть столовый нож в глаз или в сонную артерию этого типа. Чего же он остерегался? Карлос и сам не мог постичь.

Никакое этот Свенсон, конечно, не исчадие ада. Швейцарский деляга с половиною швейцарских банков за пазухой и с половиной фармацевтических фирм вне Штатов за тою же пазухой. Правда, провел он здесь, в альпийской глубинке, полжизни, но оставался обычным двуногим рода человеческого, таким же уязвимым для Карлоса, как и все остальные.

Карлос запил мясо глотком сухого шардоне и в первый раз с момента, когда сели за стол, взглянул на Свенсона. Этот человек, как всегда, игнорировал его. Физиономия изрыта оспинами, нос торчит острым крюком. Глаза темные, волосы черные, похоже, даже крашеные. «Красавец».

Свенсон прекратил орудовать ножом, но глаз так и не поднял. Повисла гнетущая тишина. Оба замерли, как статуи. Карлос смотрел на собеседника, словно гипнотизируя его. Он знал, что Свенсон уважает его, и это придавало ему уверенности.

Свенсон вдруг положил нож и вилку, промокнул усы и губы салфеткой, встал и направился к двери. Двигался он медленно, как южноамериканский ленивец, приволакивая правую ногу. Берег ее. Про ногу свою он молчал, в объяснения никогда не пускался. Не бросив в сторону Карлоса ни единого взгляда, Свенсон покинул комнату.

Карлос не двигался. Он выждал минуту — ровно столько, сколько надо было его сотрапезнику, чтобы преодолеть холл и войти в библиотеку. Затем встал и последовал за ним. Карлос встретил Свенсона три года назад, когда работал над секретным проектом русских, призванным бросить на весы мирового баланса сил эффективное биологическое оружие. Новый поворот старой байки: что проку в большой ядерной дубине Штатов, занесенной над земным шаром, если у противника в рукаве дремлет тихая бацилла, вирус, биодрянь, от которой нет защиты. Дунул легкий ветерок — и многомиллионное население мегаполиса корчится в агонии…

Это может поставить на колени целый мир.

Карлос остановился перед дверью библиотеки, толкнул ее. Окутанный сигарным дымом Свенсон стоял у прозрачной стены, уставившись в белизну отделенной стеклом лаборатории. С каждым выдохом густое сизое облако вокруг него увеличивалось.

Карлос прошел мимо стены, сплошь закрытой корешками кожаных переплетов, не обращая на эту книжную премудрость никакого внимания, поднял графин с виски, налил себе, не скупясь, и уселся на высокий табурет. Биологическая угроза могла бы, конечно, уравновесить ядерную. Био легче использовать, а последствия могут быть не менее тяжелыми. Могли БЫ! Советский Союз, традиционно начхав на подписанный им же договор 1972 года о нераспространении химического и бактериологического оружия, бросил тысячи исследователей на разработку этого самого оружия. В благородных целях обороны от империалистических хищников, разумеется. И Свенсон, и Карлос были прекрасно осведомлены обо всех предыдущих советских усилиях, удачах и провалах. В итоге гора родила мышь. Советские «сверхжучки» оказались не слишком-то «сверх-». Скорее, «недо-». Были слишком хрупкими и уязвимыми, вели себя крайне непредсказуемо, а обезвредить их не составляло особого труда.

Цель Свенсона, как и его советских братьев по духу, особой сложностью не отличалась. Нужно было всего лишь разработать в высшей степени контагиозный и стабильный вирус, переносимый по воздуху, с инкубационным периодом от трех до шести недель. Реагирующий на антивирус, которым располагал бы лишь он, Свенсон, и более никто в мире. И, Боже упаси, ни к чему убивать население всего земного шара. Заразить обширные регионы планеты в течение краткого периода и предложить единственное средство излечения.

Такого вот солдатика Свенсон собирался бросить на поле боя вместо многочисленных армий, вооруженных дурацкими железяками. Таким вот образом Карлос Миссириан собирался освободить мир от проклятого Израиля без единого выстрела. Разумеется, для этого сначала следовало получить желаемый вирус и иметь возможность его контролировать.

Но, как в один голос заверяли все господа ученые, это всего лишь вопрос времени.

Свенсон задумчиво глядел в сторону лаборатории. Волосы швейцарца были разделены на прямой пробор, черные локоны ниспадали на плечи. Черный пиджак придавал ему сходство с летучей мышью. Он сочетался браком с темными религиозными принципами, требующими длительных ночных бдений и блужданий. Карлос видел его бога облаченным в черную хламиду вроде длинного бесформенного плаща, сосущим скорбь, смакующим страдания. Иногда Карлос как бы со стороны оценивал свою лояльность в отношении этого типа. Свенсон был одержим неутолимой жаждой власти, а те, на кого он работал, — той же страстью в еще более гипертрофированном виде. Власть — их пища, их наркотик. Карлосу было по большому счету наплевать на то, к чему эти безумные ублюдки стремились и чего они, по всем признакам, должны были достичь. Главное, чтобы он смог достичь при этом своей цели — возрождения Ислама.

Карлос снова приложился к скотчу и задумался. Тысячи ученых работали над биологическим оружием, и не только в советских программах. Ведь должен же хоть кто-то, хоть один из них наткнуться на что-то дельное за все эти годы! Свыше трех сотен платных агентов внедрил Свенсон в ведущие фармацевтические фирмы планеты. Карлос подробнейшим образом опросил пятьдесят семь бывших советских исследователей, влез к ним в душу, проник в их подсознание. И — ничего! Хоть бы одна полезная мысль… Во всяком случае, ничего из того, что они искали.

Резкий звонок телефона, возвышающегося на широком столе сандалового дерева, прервал его раздумья.

Телефон надрывался, Свенсон дымил, глядел вниз, за стекло. Карлос медленно вертел в руке стакан. Интересно, о чем сейчас размышляет этот швейцарец?

Телефон умолк, и Свенсон, наконец, заговорил.

— Вы нам нужны в Бангкоке, — проскрипел он голосом, напомнившим Карлосу скрежет работающей бетономешалки, в которую только что засыпали гравий. — В Банг… — пауза — Коке. Да, Бангкок. «Рейзон фармасетикаль»…

— Вакцина Рейзон? — уточнил Карлос. Уже больше года они через своего агента внимательно следили за развитием событий в лабораториях «Рейзон». Карлос внутренне слегка усмехнулся иронии случая, вознамерившегося дать шанс французской компании Raison — по-английски произносится прямо-таки как «зона луча», а переводится как «здравый смысл» — выпустить в мир вирус, который сможет этот мир погубить. Или поработить — это уж как получится.

— Не думаю, что от их вакцины будет толк, — отозвался он.

Свенсон медленно проковылял к столу, подобрал листок белой бумаги и уставился в него.

— Вы, конечно, помните сообщение трехмесячной давности о неустойчивых мутациях вакцины.

— Да, помню. Источник сообщил, что мутации затухали в течение нескольких минут. — Карлос, конечно, не ученый, но о биологическом оружии знает намного больше среднестатистического жителя мегаполиса.

— Таковы заключения Моники де Рейзон. Но вот другое сообщение. Наш источник в Центре контроля заболеваний сегодня принял странного нервного посетителя, утверждающего, что мутации культуры «Рейзон ваксин», вакцины Рейзон, устойчивы при поддержании повышенной температуры и при некоторых других специфических условиях. Результатом, как утверждает нервный посетитель, будет смертельный вирус воздушного распространения с инкубационным периодом в три недели. Таким образом, все население земного шара можно заразить за двадцать дней.

— Откуда у этого психа такая информация?

— Сон. Всего лишь необычный сон. Очень выпуклое и убедительное видение об ином мире, население которого думает, что его сны о нашем мире суть всего лишь сны. Еще в том мире живут говорящие летучие мыши.

Теперь уже Карлос выдержал паузу.

— Летучие мышки, — усмехнувшись, повторил он. — Говорящие.

— У нас есть причины обратить внимание на это происшествие. Я вас направлю в Бангкок для беседы с Моникой де Рейзон. Если сведения подтвердятся, любыми средствами добудьте эту вакцину.

— Значит, мы теперь до летучих мышей докатились. Ну-ну… — как бы мысля вслух, насмешливо пробормотал Карлос. Его собеседник как будто не заметил иронии.

Насколько помнил Карлос, Свенсон достаточно хорошо перекрыл ЦКЗ, как сокращенно именовался Центр контроля заболеваний, ведавший эпидемиологическими вопросами. Туда, в Атланту, стекались сообщения даже о сравнительно невинных случаях инфекционных заболеваний, отслеживались, сортировались, и Свенсон регулярно получал соответствующие сводки.

Однако — СОН! Дожили… Как-то не вяжется с привычной логикой воззрений этого циничного типа с жестоким сердцем и непроглядной тьмой в душе. С другой стороны, если уж и его проняло…

Свенсон буравил его пронзительным взглядом прищуренных темных глаз.

— У нас есть основания полагать, что человек этот знает нечто такое, что ему знать совершенно не нужно. Независимо от источников получения информации.

— Например?

— Это вас не касается. Достаточно сказать… Да хотя бы то, что этому Томасу Хантеру совершенно ни к чему знать, что вакцина мутирует, что уж там устойчиво или неустойчиво.

Карлос нахмурился.

— Случайное совпадение.

— Ни к чему мне такие случаи! От одного вируса и его управляемости зависит судьба всего мира. И этот вирус не должен попасть ни к кому другому, кроме нас.

— Я не уверен, что Моника де Рейзон рвется беседовать со мной.

— Вы ничем не ограничены. Примените силу.

— А Хантер?

— Любыми средствами выведайте все, что он знает, а затем уничтожьте.

1

Все началось днем раньше с одной-единственной пульки, выпущенной из оружия, оборудованного глушителем.

Томас Хантер шел домой привычным путем, по той же тускло освещенной улочке, по которой ходил каждый вечер, привычно заперев дверь маленькой кофеенки на углу Колфакс и Девятой. Щелк! Резкий звук перекрыл отдаленный гул уличного движения. Красные кирпичные брызги взметнулись в стороны от дюймовой дырки в стене, в двух футах от его физиономии. Томас Хантер замер с задранной ногой, шага не завершив.

Щелк!

В этот раз Томас Хантер увидел, как дырка образовалась, как пуля ввинчивалась в кирпич. В этот раз кирпичная крошка стегнула его по щеке. В этот раз дернулась каждая мышца его тела.

Кто-то в него стрелял!

Кто-то в него стреляет.

Том сжался, присел, раскинув руки и не отрывая глаз от двух дырочек в кирпичной кладке над его головой. Это какая-то ошибка. Ему все чудится! Воображение разыгралось. Его тяга к сочинительству обернулась стиранием грани между фантазией и реальностью, вызвала к жизни эти две пустые глазницы, уставившиеся на него из массива красного кирпича.

— Томас Хантер!

Нет, милый, какое уж тут воображение! Что, имя свое позабыл? Имя его прогрохотало над аллеей, а вслед за именем в кирпиче появилась третья дыра.

Не вставая, он отпрыгнул влево. Длинный шаг, падение на правое плечо, кувырок… Щелчок иной тональности, звонкий — и очередная пуля, отскочив от стальной ступеньки пожарной лестницы, вжикнула вдоль проулка.

Том вскочил и понесся вдогонку за отскочившей пулей, гонимый инстинктом и ужасом. Такое уже когда-то случалось с ним! Когда-то давно. На задворках Манилы, на Филиппинах. Тогда он был подростком, и шайки филиппинцев размахивали ножами и мачете, а не пушками, но сейчас, в проулке возле Девятой и Колфакс, Том не сравнивал арсеналы противников разных времен и локусов.

— Хана тебе! — вопил горячий воздух.

Ясно, откуда они. Не из Манилы, а из Нью-Йорка, сволочи…

Проулок вел к следующему, в тридцати ярдах впереди. Тусклый свет почти незаметно играл оттенками, но он знал, где можно свернуть.

Еще две пули свистнули возле левого уха, даже ветерком от них повеяло. Очень освежает! Сзади раздался топот. Двое. Как минимум… Том нырнул в тень.

— Отрезать его! — проквакало радио.

Рация! Надо же, оснащение у них… — мелькнуло в сознании Тома, усиленно работающего пятками.

Адреналин, понимаешь ли, ослабляет голову, услышал он спокойный голос Макацу, своего сенсея по карате, увидел палец Макацу, направленный на его, Тома, голову. У тебя груда мускулов для драки, а чтоб думать, ни одного не остается.

У них рация. Зайдут спереди — и проблемы его ждут в высшей степени серьезные.

Том лихорадочно осмотрелся в поисках укрытия. Вон там, в стороне, пожарная лестница до самой крыши. Еще дальше — здоровенный мусорный контейнер. Россыпь картонных коробок слева. И ни одного надежного укрытия. Надо что-то делать, пока эти не вышли в проулок.

В мозг вонзились тупые когти страха. И снова спокойный голос Макацу: Если адреналин отупляет разум, то паника его убивает. Тома однажды изметелила шайка филиппинцев, поклявшаяся укокошить каждого американо, который покусится на их территорию. «Их территория» окружала базу. Макацу отругал его, настаивая, что он вполне мог избежать нападения. В тот вечер паника чуть не стоила ему жизни. Мозг в его разбитой голове превратился тем вечером в рисовую кашу-размазню, а глаза не раскрывались из-за синяков. И поделом — по большому счету, сам виноват.

В этот раз вместо ног и дубинок работали пули, оставляющие нечто иное вместо синяков. И время поджимало.

Ни мыслей, ни времени, лишь бездна отчаяния. Том нырнул в канавку у поребрика. Шершавый бетонный скат рванул кожу. Он быстро перекатился влево, ткнулся в кирпичную стену и замер в густой тени.

Из-за угла кто-то выбежал и, топая, начал приближаться к нему. Один. Невероятно: как они откопали его в Денвере, через четыре года? Наверное, это уже неважно, но раз уж они приложили столько усилий, то так просто не уйдут.

Бегущий приближался, не сворачивая. Том уткнулся носом в грязный угол, выдох из ноздрей отражался от бетона и отдавал в лицо. Он постарался приглушить дыхание — легкие тут же отозвались жгучей болью.

Бегущий протопал мимо.

Остановился.

По телу Тома прошла едва заметная дрожь. Со времени его последнего боя прошло шесть лет. И какой он, скажите на милость, боец, против бандюгана с пистолетом? Ему отчаянно захотелось, чтобы тот исчез. Уйди, уйди, родимый!

Но тот не уходил. Стоял, скреб подошвами.

Том чуть не взвыл от безнадежности. Надо двигаться, пока он не потерял преимущества во внезапности.

Он рванулся влево, кувыркнулся, вскочил на ноги и стал набирать скорость. Противник замер — лицом к нему с пистолетом в руке.

Инерция несла Тома боком, к противоположной стене. Дуло пистолета полыхнуло, пуля пролетела мимо. Инстинкт вытеснил панику.

Какие на мне башмаки?

Этот вопрос вспыхнул в мозгу Тома, когда левая нога его махнула к стене. Вопрос критической важности.

Ответ пришел в момент соприкосновения подошвы с кирпичом. Резина! Подошвы резиновые. Вторая нога последовала за первой на увеличенном трении. Том выгнулся, оттолкнулся от стены, развернулся движением, несколько похожим на движение велосипедиста, как будто забытым за долгие годы. Только в этот раз глаза его не были направлены на футбольный мяч, отпасованный ему одним из манильских приятелей.

На этот раз глаза гипнотизировали пушку.

Этот успел еще раз нажать на курок, прежде чем нога Тома врезалась ему в руку, и пистолет отлетел прочь. Ветерок от пули приятно охладил шею.

Надежды Тома на легкое и изящное приземление не оправдались. Он рухнул на руки, свалился, вскочил в седьмую боевую позицию напротив мускулистого ублюдка с коротко подстриженной черной, как смоль, волосней. Приземлился грубо, тяжело, да и поднялся довольно неуклюже. Простительно, впрочем, если учесть, что шесть лет не дрался.

Мужик, похоже, окосел от неожиданности, да так и не успел очухаться. Судя по его позе, с боевыми искусствами он был знаком примерно на уровне «Матрицы». Даже на уровне сидящих в зале зрителей фильма. Но у Тома не было времени, чтобы вопить и плясать от радости по этому поводу. Надо было вырубить этого достойного гражданина, пока тот сам не подал голос своим дружкам.

Удивление противника завершилось неясным хрюканьем, и Том увидел в руке его неведомо откуда возникший нож. Что ж, мужик, возможно, больше искушен в искусстве уличной войны, чем Том заключил по его идиотской гримасе.

Этот ринулся на Тома.

Том почувствовал ярость. Желанную и своевременную. Как смеет эта падаль в него стрелять! Как смела она не рухнуть гнусной рожей в грязь после такого блестящего удара!

Том увильнул от ножа и заехал кулаком в челюсть этой скотины.

Хрусь!

Мало. Мужик здоровенный, вдвое тяжелее Тома, вдвое больше мышц, вдесятеро больше подлой крови.

Том взвинтился вертикально, вопреки здравому смыслу, заверещав от натуги. Нога его на скорости миль восемьдесят в час врезалась в челюсть противника.

Приземлились они одновременно: Том — на ноги, готовый к еще одному удару, противник — на спину, готовый к погребению. Или почти готовый.

Пистолет серебрился у стены. Том шагнул было к нему, но передумал. На кой? Пристрелить собаку? Замараться и получить срок? Безрадостная перспектива. Он сплюнул, развернулся и понесся туда, откуда прибежал.

Пусто. Свернул — и тут пусто. Вдоль стены, сливаясь с ней, к пожарной лестнице, вперед и вверх, а там… Крыша плоская, подпирает стену соседнего флигеля, южного, более высокого. Он помчался ко второму, задержался у большого вентилятора, уже в квартале от места, где уложил эту суку из Нью-Йорка.

Том рухнул на колени, вжался в тень, вслушался в гулкое буханье сердца.

Жужжание миллиона покрышек об асфальт. Отдаленный гул самолета высоко над головой. Где-то неторопливо треплются двое, где-то шипит на сковородке масло или растопленный жир, а может, вода сливается с подоконника. Скорее первое, ибо здесь Денвер. Не Филиппины. И никаких нью-йоркских звуков.

Он откинулся назад, закрыл глаза. Попытался выровнять дыхание.

Что за бред! Одно дело — драки подростков в Маниле, совсем другое дело — в Штатах в возрасте двадцати пяти почтенных лет. Нечто невообразимое! Просто не верится, что все это с ним приключилось.

Ха, «приключилось»! Еще не конец. Еще выпутаться надо. Знают ли они, где он живет? На крышу за ним пока никто не полез.

Том подполз к карнизу. Внизу проулок между двумя оживленными улицами. Силуэты денверских кровель вырисовываются вокруг. Странный запах… Как будто сахарная вата замешана на резине, и все это тлеет.

Где-то он это уже нюхал. Но где? Не здесь же! В горячем летнем воздухе замелькали красные, желтые, голубые огоньки, как будто кто-то швырнул в небо горсть самоцветов. Можно поклясться, что…

Голова Тома вдруг мотнулась влево. Он взмахнул руками, но мир завертелся, и Том понял, что влип.

Что-то врезалось в него. Что-то здоровенное, тяжеленное, как кузнечный молот. Как пушечное ядро. Он почувствовал, что падает, но не осознал, на самом ли деле падает или просто теряет сознание. Голова, казалось, раскалывается на части.

Он как подкошенный рухнул навзничь, в черную подушку, поглотившую весь его разум.

2

Глаза его открылись. Он увидел черное беспросветное небо. Ни огней, ни звезд, ни домов. Чернота. И малая луна…

Моргнул, попытался вспомнить, где он. Кто он. Но вспомнил лишь, что видел сон. Яркий, живой, динамичный.

Закрыл глаза, попытался проснуться. Снилось ему, что он пытался удрать от каких-то людей, пытавшихся с ним расправиться. Он уложил одного из преследователей и вскарабкался вверх по стене. Затем увидел огни. Прекрасные огни. И вот теперь он проснулся. Но где именно?

Он сел, огляделся. Тени высоких деревьев падали на скалы, на валуны просеки, в которой он спал. Глаза постепенно привыкали к темноте.

Приглядевшись, заметил впереди какое-то поле.

Поднялся, чуть расставил ноги для устойчивости. Оглядел себя. На ногах кожаные мокасины. Темные штаны, рыжая замшевая рубаха с двумя карманами. Рука сама собой потянулась к левому виску. Тепло и сыро. Посмотрел на пальцы — кровь.

Ударили его, видимо, во сне. Неслабо так вмазали по башке. Он повернулся, посмотрел на темное пятно на скале там, где лежал. Стукнувшись о такую скалу, можно и сознание потерять. Но, кроме сна, он ничего не помнил. Где этот город? Улицы, уличное движение, выстрелы, оружие…

Здесь скалы с редкими большими деревьями. Но что это за место? Он понимал, что удар по голове мог отключить память.

Как его зовут-то? Томас. Человек во сне орал ему его имя: Томас Хантер. Том. По фамилии Хантер.

Кровоточащая шишка на голове ноет и саднит. Поверхностная ссадина над левым ухом смочила волосы кровью, они спутались, слиплись. Из него вышибли сознание, но, слава Богу, не мозги.

Ночь растеряла темноту. Он уже различал деревья.

Опустил руку и уставился на дерево, все еще плохо соображая. Массивные ветви как-то неестественно торчали из ствола, отбегали от него и резко загибались к небу, как будто пытаясь его поцарапать. А сама кора была неестественно ровной, гладкой и казалась металлической либо пластиковой, к живой природе никакого отношения не имеющей.

Что за деревья? Почему их вид так раздражает и беспокоит его?

— Отлично выглядит!

Том подскочил и развернулся на мужской голос.

— А?

Какой-то рыжий, одет так же, как и он сам, стоит в десяти футах, уставившись на камни у себя под ногами. Они знакомы?

— Вода. Выглядит совершенно нормально. Чистая вода.

Том сглотнул.

— Что случилось?

Он проследил за взглядом мужчины и увидел, что тот смотрит на лужицу, скопившуюся во впадине на поверхности валуна. Странное что-то в этой воде, но вот что… Не понять.

— Попробовать, что ли? Очень пить хочется.

— Где мы? — спросил Том.

— Хороший вопрос. — Человек поглядел на него, наклонил голову, улыбнулся. — Что, и вправду не помнишь? Тебя, похоже, по маковке задело?

— Похоже. Я ничего не помню.

— Как тебя звать-то?

— Том. Кажется…

— Хорошо, хоть имя свое не забыл. Сейчас нам надо отсюда выбираться.

— А тебя как звать?

— Ого! А ты не помнишь? — Мужчина смотрел на воду.

— Нет.

— Билл, — рассеянно сказал мужчина, вытянул вперед руку, погрузил пальцы в воду. Обнюхал пальцы, закрыв глаза.

Том оглядывался вокруг, пытаясь вспомнить местность. Странно, что одни вещи он прекрасно помнил, другие — нет. Он знал, что эти высокие штуковины называются деревьями, что на теле его так называемая одежда, что внутри у него насос, называемый сердцем. Он даже знал, что такая частичная потеря памяти называется амнезией. А что с этого проку? Как он сюда попал? Кто такой Билл, и почему Билла так притягивает вода? Откуда он, этот рыжий мужик, здесь взялся?

— Мне снилось, что за мной гонятся по улице, — сказал Том. — Так я сюда и попал? Поэтому?

— Если бы! Мне прошлой ночью снилась Люси Лэйн. Если б она и вправду так по мне сохла! Ха-ха.

Том прикрыл глаза, потер лоб и уставился на Билла, пытаясь найти какую-нибудь связь с ним, установить контакт.

— Так где же мы?

— И пахнет отлично. Надо нам напиться, Том. Ты давно пил? — Билл пристально рассматривал пальцы. Вот еще одно, что Том вспомнил: эту воду пить нельзя. Но Биллу, кажется, на это плевать.

— Плевать!

Какой-то звук, хихиканье или тихое ржанье… Том всмотрелся в деревья.

— Слышал?

— Тебе уже мерещится?

— Нет, не мерещится. Там кто-то есть!

— Да нет, тебе показалось.

Билл снова сунул пальцы в воду. На этот раз он поднял их над головой, и капля упала в рот, на язык.

Подействовало мгновенно. Билл ахнул и с ужасом уставился на пальцы. Рот его медленно растянулся в улыбке. Он сунул пальцы в рот, обсосал их с такой жадностью, что Тому показалось, он потерял рассудок.

Билл рухнул на колени, сунул физиономию в лужицу и принялся с шумом хлебать воду, как лошадь на водопое. От жадности он притоптывал одной ногой.

Наконец он выпрямился, дрожа и облизывая губы.

— Билл!

— Чего тебе?

— Что ты делаешь?

— Пью. Воду пью, идиот, не видишь? Зрение отшибло?

Отвернувшись, он снова пригнулся к воде и запустил в нее пальцы. С трясущимися руками и блуждающей улыбкой он походил на одержимого.

— Том, попробуй! Ты должен попробовать.

И тут, резко замолчав, Билл выпрямился, перескочил через камень, быстро зашагал прочь и скрылся за деревьями.

— Билл!

Том растерянно смотрел вслед. Идти за ним? Он подбежал к камню с водой.

— Билл!

Ни звука.

Том шагнул вперед, оперся рукой о камень, чтобы через него перепрыгнуть — холодная волна взлетела по руке. Он опустил взгляд уже в прыжке — и как будто замер. Как будто замер весь мир.

Указательный палец его касался воды.

По руке вверх от этого пальца хлынул какой-то поток, к плечу, к позвоночнику, словно мощный электрический разряд. Основание черепа сладостно заныло, голова сама потянулась вниз, желая немедленно опуститься в воду.

Тут его ноги опустились на скалу за валуном, и иная реальность оторвала его от воды. Боль. Жгучая боль резанула сквозь мокасины. Том охнул и рухнул плашмя. Как только вытянутые руки коснулись земли, он понял свою ошибку. Нахлынула тошнота. Острые края сланцевых пластин взрезали предплечья, как сливочное масло. Он отпрянул, подвывая от боли. Голова шла кругом.

Том стонал, старался не потерять сознание. В глазах сверкали искры. Вверху смеялись над ним листья деревьев. В деревьях хихикали тысячи…

Хихикали? Том широко открыл глаза. К боли добавился страх. Кто там? С кем он? Какая еще опасность ему угрожает?

С ветви примерно в пяти футах над ним свисала какая-то… как будто бесформенная гроздь черного винограда. Если бы он не упал, может, стукнулся бы об нее головой.

Ближайший из таких наростов вдруг зашевелился.

Том заморгал. Гроздь выпустила два крыла и обнаружила треугольную голову, на которой отчетливо выделялись большие красные глаза без зрачков. Черные губы разжались и выпустили тонкий розовый язык, лизнувший воздух.

Сердце Тома в ужасе сжалось, к горлу подступил комок. Взгляд его метнулся к другим подобным образованиям. С тысячу зловещих гроздей висело на ветках, отовсюду глядели на него красные глаза, слишком большие для угловатых физиономий.

Ближайшая летучая собака обнажила грязные желтые клыки.

Том закричал. Мир вокруг него погрузился во тьму.

3

Тьма отползала медленно, еще медленнее избавлялось сознание от больших черных летучих крыс. Дыхание не радовало ни регулярностью, ни глубиной, плюс ко всему его мучил страх, что какая-нибудь летучая животина сорвется с ветки и вопьется ему в горло.

Вонь редкостная. Тухлое мясо и прочая гниль в ассортименте. Он весь покрыт этой гадостью. Возможно, дерьмо летучих обезьян, их недоедки… А может, какая-нибудь из них на нем издохла… Что-то расположилось на его физиономии, копошилось и старалось влезть в рот и нос.

Он дернулся, отплюнулся. Никаких мышей, крыс, крокодилов… Большие черные пластиковые мешки, расползшиеся картонные коробки. Да, гнилое мясо и прочие отходы. Бывшие помидоры, бывший латук… чего тут только нет! Помои.

Вверх убегает стена здания, как водится, увенчанного кровлей, карниз почти над здоровенным помойным контейнером. Врезали ему по головушке, и свалился он прямо в помоечку. Слава мерзкой гнили, спасшей его молодую жизнь!

Том уселся в вонючей слизи, повернул шею… вроде даже ничего не сломал… Внезапно он ощутил огромное облегчение, даже запах уже казался не таким противным. Все же не шакалы летучие.

А эти… шакалы из Нью-Йорка?

Он осторожно подтянулся к краю, высунул нос и огляделся. Никого. Что-то кольнуло в виске, он даже пискнул. Волосы в крови. Снова повезло — пуля лишь лизнула. А могла бы… Что ж, еще не все потеряно. И для него, и для следующей пули.

В зависимости от того, сколько времени он здесь, в помойке, валялся, существуют два варианта. Или его еще ищут, или смылись, не найдя. Во всяком случае, в помойку за ним никто не заглядывал.

Так или иначе, надо пошевеливаться, двигать отсюда, пока никого не наблюдается. Живет он близко, надо бы добраться поскорее.

Опять же, если они знают, где он живет, то, должно быть, там его и поджидают.

Он выполз из контейнера и заторопился прочь, внимательно оглядываясь. Конечно, если они знают, где он живет, предпочтут спокойно дожидаться там, а не засвечиваться среди улиц.

Надо добраться до квартиры и предупредить Кару. Его сестра — сестра медицинская, смена ее заканчивается в час ночи. Сейчас около полуночи… впрочем, черт его знает, опять же, сколько он провалялся без сознания. А если несколько часов? А то и сутки?

Голова раскалывалась, новая белая футболка «Банана Рипаблик» в дерьме и в крови. Девятая стрит все еще гудит оживленным ночным движением без пробок. Чтобы попасть домой, надо пересечь улицу, но его почему-то не тянет в таком виде прогуливаться до перекрестка по тротуару.

Этих придурков, нападавших, и след простыл. Он присел в проулке, дожидаясь, пока схлынет поток машин. Перевалить через ограду, пересечь парк, потом перелезть через заднюю стену — и дома.

Том закрыл глаза, вдохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул. Сколько напастей может свалиться на одного бедолагу в течение двадцати пяти лет? Ну, ладно, родился он на военной базе. Папаша, армейский капеллан Хантер, два десятка лет проповедовал любовь к ближнему и прочую елейную ахинею. Ну, и возлюбил одну ближнюю филиппинку, вдвое себя моложе. Ну, ладно, вырос он в районе, по сравнению с которым Бронкс выглядит институтом благородных девиц. Ну, ладно, к десяти годам он, «сын полка», столько повидал, сколько средний американец за всю жизнь не увидит.

Вот тебе папаша слинял, а вот тебе мамаша пошла по баллистической траектории, закончившейся в яме глубокой депрессии. И вот вам результат: эти придурки здесь сейчас по его душу. Потому что папочка бросил мамочку, мамочка свихнулась, а Томас, добрый старина Томас, оказался вынужденным вытягивать мамулю из дерьма.

Конечно, кое-кто возразит, что выручать человека можно по-разному, но главное — у него получилось, так ведь?

А вот и дыра. Пятьдесят ярдов между двумя стадами четырехколесного металлолома — и Том бросается в зияние промежутка. Отчаянно загудел какой-то нервный водила, опасающийся за непорочную чистоту железной шкуры своего «мерседеса», и вот она, другая сторона улицы. Через забор, через парк, потихоньку, незаметно, в тени осин, подальше от столбов с лампами…

Удивительно, насколько выпуклый, реальный сон с этими летучими…

Еще через три минуты он взбирается по наружной лестнице на четвертый этаж к своей квартире, приглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь к возможным признакам появления этих, из Нью-Йорка. Ничего и никого. Но это вопрос времени, они еще появятся, «успокаивает» он себя.

Том скользнул в квартиру, запер дверь, задвинул засов и, тяжело дыша, припал головой к дверному полотну. Так. Прорвался!

Взглянул на стенные часы. Одиннадцать вечера. Получаса не прошло, как первая пуля взрыла кирпичную стену. Все случилось за полчаса! Невероятно… Сколько у него еще получасов в запасе, и что за них придется проделать?

Том подошел к сундуку, стоявшему под окном. Квартирка у него простенькая, с двумя спальнями, но одного взгляда достаточно, чтобы самый невнимательный наблюдатель понял, что живут здесь люди неординарные, отличающиеся от среднего обывательского уровня — вопрос только, в какую сторону.

Северная стена комнаты выглядит как декорация экстравагантного цирка. Карнавальные маски кольцом окружили половинку громадного глобуса шестифутового диаметра. Глобус выступает из стены, как будто погружен в нее наполовину. Под ним растянулся шезлонг, на нем и вокруг него разбросаны два десятка декоративных подушечек разного размера, формы и узора. Весь этот реквизит — память о многочисленных начинаниях, путешествиях и авантюрах Томаса.

На южной стене вокруг четырех больших церемониальных щитов висят два десятка дротиков и духовых трубок из Юго-Восточной Азии. Под ними на полу примерно такое же количество резных фигур из дерева, в числе которых скульптура льва в натуральную величину из железного дерева. Остатки лопнувшей затеи ввоза экзотических артефактов из Азии для продажи на аукционах и в галереях. Если бы Кара знала истинное предназначение этих фигур: они снабжались внутренними полостями-тайниками для контрабандного провоза крокодиловой кожи, перьев райских птиц и иного запретного барахла, — то наверняка выкинула бы его из дому, не раздумывая ни минуты. Улицы Манилы преподали суровые уроки и старшей сестре Тома, но не сломили, а лишь закалили ее, и она прекрасно справлялась с собственными проблемами и отлично ладила с окружающими. К счастью, Том взялся за ум раньше, чем сестра обнаружила его прегрешения против правопорядка.

Он опустился возле сундука на колени и откинул крышку. Еще раз обернулся в сторону двери, убедился, что она надежно заперта, и принялся рыться в залежалом барахле. Выгребал бумаги, выкладывал их на пол. Квитанция желтая, он хорошо это запомнил. Четыре года назад, когда он прибыл в Денвер, чтобы в нем обосноваться, он засунул эту бумажонку в сундук.

Том вытащил из сундука толстую стопку листков, хмыкнул. Тяжелая, как кирпич. Нет, это совсем не то, что он искал, но все равно внимание его зацепилось за находку. Последнее звено длинной цепи его провалов. Эпохальный роман под интригующим названием «Убить со смыслом». Второе его литературное детище. Он снова запустил руку в сундук и вытащил еще одну стопку — первый опус, «Сверхгерои в супертумане». Завлекающее название, ничего не скажешь! Но это не помешало литературным воротилам, роющимся в словесной руде в поисках самородков, похоронить оба опуса, несостоявшиеся жемчужины мирового культурного наследия. Сам Томас воздерживался от оценки своих произведений, но Каре оба романа понравились.

Кара для него — своего рода бог.

Он задержал оба бумажных булыгана в руках. Веса достаточно, чтоб к шее привязать, если утопиться захочешь. Скользнул взглядом по названию. «Гиперсуперсверхгерои в суперпупер…» В суперсупе! Три года убил он на этот бред, прежде чем с кучей отказов похоронить его в сундуке.

Глядеть — с души воротит. А выкинуть жалко. Жизнь показала, что продажа кофе приносит больше денег, нежели сочинение бессмертных шедевров, способных воссиять на небосводе времен. И ездить никуда не надо за всякой дрянью, за резной скульптурой и за спрятанной в ней нелегальщиной.

Он гулко бухнул рукописи на пол и продолжил раскопки в сундуке. Желтая. Желтая бумажная полоска, заполненная под копирку. Не на машинке, от руки заполненная. И на ней имя. Он даже не мог вспомнить, кто ему выдал деньги. Какая-то скотина, ссудная-подсудная. Без этой бумажки даже не знаешь, где начать.

Вот она! Наконец…

Том уставился на помятую желтую бумажонку. Реальная, ощутимая. Сумма, имя, год, число, месяц. Конкретная и однозначная, как смертный приговор. Реальнее не бывает! Голова пошла кругом. Конечно, Том не сомневался в ее достоверности, но теперь он держал ее в руке, и все вокруг показалось ему вдвойне реальным.

Он опустил руку, вздохнул. На дне сундука покоился старый вороненый клинок — мачете, купленный в мелкой лавчонке на одной из кривых улочек Манилы. Он сжал рукоять, рванул нож к себе, вскочил, рванулся к выключателю возле двери. К черту этот фейерверк! Одна из ошибок, которые могут стоить жизни. Так выражаются в своих нетленных шедеврах маститые маэстро высокохудожественного пустозвонства.

Том выключил свет, подскочил к шторе, отодвинул, выглянул. Пусто. Оставил штору, обернулся. Пустыми глазницами уставились на него со стены карнавальные маски Кары, смеялись над ним и хмурились. Издевались.

Ноги под ним подкашивались. Одолевала слабость от потери крови, голова гудела от вызванной пулей контузии, от осознания, что ему потребуется куча везения и еще не одна стычка, чтобы хоть как-то выправить ситуацию.

Том поспешил на кухню, положил мачете на стол, набрал номер осевшей в Нью-Йорке матери. Она сняла трубку после десятого гудка.

— Алло!

— Ма!

— Томми…

Он облегченно выдохнул.

— Томми, Томми. У тебя все в порядке, ма?

— Сколько сейчас? Уж точно больше часа ночи.

— Извини. Я только хотел проверить, как там у тебя.

Мать молчала.

— У тебя все в порядке? — повторил вопрос Том.

— Да, Томми. Все в порядке. Спасибо за заботу.

— Извини, что поздно.

— Как у вас дела?

— У нас все хорошо.

— В субботу с Карой говорила. Она тоже не жаловалась.

— Да, с Карой тоже все в порядке. — Том чувствовал по голосу, когда мать «крутило». Депрессию трудно спрятать. Но вот уже два года, как с ней ничего серьезного не происходило. Если повезет, то этот зверь когтистый больше к ней не вернется. Но сейчас его больше заботило, не стоит ли над нею какой-нибудь тип с пушкой, и по голосу ее он понял, что там все чисто, никто его мать в заложники не захватил.

— Ладно, я побежал. Если что надо будет, звони!

— Конечно, Томми. Спасибо за звонок.

Он опустил трубку на рычаг, облокотился на стол. Влип он, конечно, никуда не денешься! А надо деться. Хотя в голове никаких гениальных мыслей не наблюдается.

Шевелись, шевелись!

Том подхватил мачете и, преодолевая головокружение, рванулся в ванную. Остановился перед зеркалом, осторожно ощупал рану. Кровь остановилась, и это радует. Но голова… кипящий котел какой-то. Контузия, сотрясение мозга. Постельный режим, ха-ха!

Не прошло и пяти минут, как он, уже вымывшись, облачился в чистую одежду и напялил на голову кепку-бейсболку. Вернувшись в комнату, рухнул на диван. Рану Кара уже обработает как следует, когда вернется.

Он расслабился, подумал, не позвонить ли сестре на работу, но объясняться по телефону… слишком сложно. Комната начала вращаться, и он закрыл глаза.

Он дал себе час, чтобы все обдумать. И принять решение.

Но ничто не снизошло на его буйную голову.

Кроме сна.

4

Том не понял, что его разбудило, жара или жужжание, но проснулся он сразу, как от толчка. Резко дернулся, приоткрыл глаза и скосил их направо, потом налево.

Впечатления отражались в его мозгу, как падающие камни домино. Голубое небо. Солнце. Черные деревья. Одинокая гигантская летучая мышь, похожая на изуродованного — если возможно представить себе что-то еще более уродливое — грифа. Уродина торчала над ним на ветке, как будто на часах. Томас не шевелился, оглядывался, пытался сориентироваться в обстановке.

Только что ему приснился еще один сон о месте под названием Денвер, сон, неотличимый от реальности.

Долю секунды он ощущал облегчение оттого, что все случившееся произошло во сне, что он не ранен в голову, что никто за ним не гонится, что его жизнь вне опасности.

Но сразу же вспомнил, что и наяву его жизнь в опасности. Ушиб головы, порезы о сланец… Кошмарные клыки летучей сволочи… Чего следует бояться больше — ужасов сновидческих или реальных?

Билл!

Том окончательно разлепил глаза и огляделся, пока еще не двигаясь. Что и где жужжит, пока не ясно. Мощные ветви, лишенные листьев, торчат из сухих обугленных стволов безжизненных деревьев.

Том сосредоточился, пытаясь вспомнить. Но ничего, предшествующего падению, оживить в памяти не удавалось. Окружение выглядело знакомым, как будто он бывал здесь ранее, но связь не устанавливалась, он чувствовал какую-то отстраненность от этого чудного пейзажа.

Голова раскалывалась.

Правая нога ныла.

Летучая мышь выглядела миролюбивее, чем в его прошлое пробуждение.

Том медленно приподнялся, опершись на локоть, огляделся с этой «господствующей позиции». Черный лес. Слева, между ним и крохотным прудом, большое черное поле. Сажа, пепел? На деревьях висят фрукты, которых вчера он не заметил. Поразительное многоцветие. Красные, синие, желтые, резко выделяющиеся на черном фоне. Что-то здесь казалось очень странным, неестественным, пугающим. Что-то неясное вызывало в нем тревогу, еще большую, чем странный ландшафт, чем исчезновение Билла. Но что?

Летучие мыши, все, кроме одной, застывшей в вышине, исчезли. Об этих летучих мышах Том помнил кое-что. Когда-то ему довелось довольно близко с ними познакомиться. Он знал, что они опасны и агрессивны, что у них очень острые зубы. Забылось, однако, как от них избавиться. Забыл он, как легко сломать шею летучей мыши.

Черный покров поля зашевелился. Жужжание усилилось.

Том поднялся на ноги, прищурился. Нет, не сажа покрывала поле. То, что он принял за сажу, оказалось черным жужжащим одеялом из мух. Чернокрылая гадость зловеще гудела, не поднимаясь выше чем на фут, снова оседала… Мухи взлетали, садились, ползали по земле, переползали одна через другую. Живой ковер. Живой кошмар.

Том невольно отпрянул, поддавшись приступу паники. Прочь отсюда! Надо поскорее найти кого-нибудь, кто бы растолковал ему, что происходит. Он даже не знал, от чего бежать.

Но спасаться-то надо, в этом он был уверен. Вот чем объясняются сумасшедшие сны о Денвере. В Денвере он убегал, потому что и вправду надо было рвать когти. Здесь, в черном лесу — из черного леса.

Он оглянулся, ища направление, откуда он появился, и осознал, что представления не имеет откуда. За ним острые ребра сланцевых пластин, располосовавших его руки и ноги. За сланцами опять черный лес. Впереди мушиное поле и опять черный лес. Повсюду черные угловатые деревья.

Справа донеслось какое-то квохтанье. Том медленно повернулся. Вблизи появилась вторая летучая гадость. Она сидела на ветви, не сводя с него взгляда. В глазницы ее, казалось, кто-то воткнул две красные вишни и отрезал веки.

Почудился шум и какое-то движение наверху. Том поднял голову. Летучие крысы! Множество летучих крыс устремилось к ветвям. Ближайшая к нему оставалась неподвижной, хранила молчание. Она не шевелилась и даже не мигала. Деревья тем временем облеплялись множеством этих существ, как будто на ветвях вырастали плоды.

Не сводя взгляда с этой одиночки, Том подался назад к скале, вытянул руку, чтобы на нее опереться. Рука коснулась воды.

Прохладой плеснуло в пальцы, рука заныла от наслаждения. Вода! Да, конечно, с водой что-то не в порядке, что-то с ней неладно, но что? Он знал, что следовало мгновенно отдернуть руку, но поза его не позволяла этого сделать без потери равновесия. Он не сводил глаз с летучей мыши, она следила за ним выпуклыми красными глазами, а рука оставалась в воде.

Он оперся на локоть и вынул пальцы из воды, одновременно поворачиваясь.

Лужица пульсировала оттенками изумрудного цвета. Эта жидкость притягивала его. Лицо его в полутора футах от мерцающей поверхности, восемнадцать дюймов, которые легко преодолеть, окунуть голову… Но он знал, он точно знал…

А что он, собственно, знал?

Он знал, что нельзя отводить взгляда и смотреть на что-то иное, на жужжащий луг, на кроны деревьев, заполняющиеся черными летучками.

Летучие мыши восторженно скрежетали где-то в глубине его сознания.

Он медленно обмакнул палец в воду и снова испытал наслаждение. Ощущение это нравилось ему все больше и больше. Одновременно он почувствовал, как нарастает боль, но наслаждение перевешивало. Не удивительно, что Билл…

Пронзительный крик с неба.

Том широко раскрытыми глазами уставился на руку. С пальцев стекало нечто красное. Его кровь, сок его жизни.

Кровь?

Он отступил.

Еще один крик сверху. Он глянул в небо и увидел, как одинокая летучая мышь белого цвета несется мимо ветвей, усыпанных черными тварями.

Черные забеспокоились. Они срывались с ветвей, бросались в погоню, очевидно, не желая терпеть присутствия белой, более крупной, лавировавшей между ними.

«Если черные мне враги, то белые, может быть, союзники?» — подумал вдруг Том. Но с чего он взял, что черные — его враги?

Он перевел взгляд на воду. Как же все-таки чудесно она выглядела! Он осознал, что с трудом шевелит мозгами, в голове как будто туман.

Со стороны белой мыши донесся трубный клич. Том резко повернул голову и увидел, что белая несется над полем, сквозь тучи черных мух. И тут Том мельком заметил глаза белой мыши, зеленые глаза.

Он узнал эти глаза!

Если хочешь пережить этот день — следуй за ней! Его настолько переполнила уверенность в этом, что он в ту же секунду рванулся к лугу. Тут же острой болью дали знать о себе вчерашние порезы, кости как будто вспыхнули жарким пламенем, но в голове заметно прояснилось. Следуй за ней, если не хочешь подохнуть!

Не обращая внимания на боль, он помчался по лугу. Удалось же ему в конце концов добежать до черного леса! Значит, можно пробежаться еще разок.

Сначала мухи как будто его не заметили. Монолитный рой их оторвался от пруда, взмыл и плотным облаком закружил в воздухе, озадаченно жужжа, как будто такой оборот событий застал их врасплох. Том домчался уже до середины поля, когда гнусные твари вдруг опомнились и бросились в атаку. Тем же роем они налетели на него слева, врезались в лицо и тело, как бомбардировщики-камикадзе на авианосец.

Он в ужасе вскрикнул, вскинул руки, защищая лицо. Может быть, он и ринулся бы обратно, но уже забежал слишком далеко.

Плечи его вдруг вспыхнули, и одного панического взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться, что мухи проникли под рубашку и впились в его тело. Том бешено захлопал по плечам, истребляя нечисть, и припустил что было сил. Мухи покрыли тело, жрали его на бегу.

Пятьдесят ярдов.

Он принялся хлопать себя по физиономии, чтобы отогнать их от глаз, но на место десятков убитых налетали тысячи новых и метили именно в глаза. Он завопил, но мухи впились в язык, и Том крепко сжал челюсти. Нет, ему их не одолеть!

Сзади поднялась жуткая какофония. Забеспокоились черные летучки, снялись с ветвей, догоняют. В левую икру вонзились когти, боль рванулась вверх по ноге и по спине. Пространство и время перестали существовать. Осталась только реакция. Сигналы от мозга поступали лишь к его мышцам: приказы сокращаться, работать, драться. Беги или умри, убей, или убьют тебя.

Он с силой ударил по ноге. Черная упала, но прихватила с собой кусок его плоти.

Двадцать ярдов.

Еще одна впилась в бедро. Орать нельзя! Молча, руками, раз, два…

Лес! Мухи мгновенно отстали, но черные летуны — твари упорные.

Одежда его болталась клочьями, от рубахи практически ничего не осталось. Кожа вспорота решетом, кровь течет, сочится, капает… Голова идет кругом: слишком много крови потерял. К горлу подкатывает тошнота.

Черная летучая мышь впилась в плечо, но Том уже не чувствовал новой боли, не чувствовал и веса твари. Еще одна запустила когти сразу в обе ягодицы. Он устремился вперед, не обращая внимания на то, что с ним происходит.

Где белая? Ага, вон, слева! Том скорректировал курс, перестарался, врезался в дерево, рухнул. Сдуру выставил вперед правую руку, чтобы смягчить падение, и предплечье сломалось с жутким хрустом. Теперь он снова почувствовал боль, боль, от которой чуть не потерял сознание.

Кровопийцы свалились с него при падении, протестующее завопили. Том с трудом поднялся и поковылял дальше. Правая рука безвольной плетью свисала вдоль тела. Летучие мыши снова вцепились в тело, устроились поудобнее, вгрызлись в него.

Том шатался, из последних сил продвигаясь дальше, чувствуя, что ни одежды на нем не осталось, ни обуви, лишь какие-то обрывки сохранились вокруг бедер. Он чувствовал, как в спине и в бедре ковыряются когти.

— Со мною обретешь ты судьбу свою, Том Хантер, — услышал он низкий, зыбкий, дрожащий голос за деревьями. Голос этот принадлежал одной из летучек, это бесспорно. Но лес позади, он вырвался на берег реки и забыл обо всем.

Белый мост над водою. На другом берегу могучий лес, живой, многоцветный, вздымается к небу. Стволы, как коробка карандашей, увенчанных зеленым покровом. Он даже замер от неожиданности.

Зелень. Мираж. Райское видение.

Том похромал к мосту, стараясь не замечать гадов, рвущих его сзади, едва дыша и почти ничего не видя перед собой. Эти, сзади, наконец, отстали. Одинокая белая союзница его опустилась на ветку за рекой. Крупная, ростом ему по колено, а то и по пояс. Размах крыльев, естественно, втрое больше. Смотрит на него добрыми зелеными глазами.

Ведь он ее знает, правда? Во всяком случае, знает, что больше ему не на кого надеяться, кроме нее.

Боковым зрением Том увидел множество черных на ветках крайних деревьев. Он ступил на мост, вцепился за ограждение, сознание поплыло вослед течению реки. Быстро течет река, быстро улетучивается его сознание. Вот он на другом берегу, вот он падает в изумительную изумрудную траву.

Смерть. Скоро она придет… Это была его последняя мысль, прежде чем боль окончательно выключила его мозг.

5

Он так и не понял, что же его разбудило. Может быть, шум, может, сквозняк. Что-то вырвало его из жутких снов. Том заморгал в темноте. Дыхание восстанавливалось, сознание прочищалось. Нет, летучие мыши — не плод воображения! Все реально. Зовут его Том Хантер. Упал он на камень, потерял память, только что выбрался из темного леса. Кое-как. Мог бы и там остаться. Потерял сознание, заснул…

Во сне видел, что он Том Хантер, за которым гонятся шестерки нью-йоркских ростовщиков, которых он четыре года назад нагрел на сто тысяч зеленых.

Вот только сон про Денвер казался таким же реальным, как и действительность в черном лесу. Есть, конечно, способы определить, что ему снится, а что в действительности происходит, лежит он в зеленой травке на берегу потока или под потолком городского жилища в Денвере. Очень просто проверить: встал, прошелся, огляделся… Но чем это поможет, если сон ощущается как реальность? Он увидит, сломана ли рука, в каком состоянии одежда и кожа. В черном лесу он сломал руку, но в сне о Денвере рука в порядке. Да и все остальное в относительном порядке. Состояние во сне не обязательно соответствует действительному. Во сне безногий и сплясать может.

Том шевельнул рукой. Все цело, все в порядке! Хватит валяться, надо вставать и уходить по берегу, пока не подох здесь, в мягкой травке.

Открылась дверь, и Том рефлекторно отреагировал. Схватил мачете, скатился с дивана и замер в позиции 1, лезвие к двери.

— Том!

Кара стоит в дверях, смотрит на него большими глазами. Она выглядит реально, как настоящая Кара. На ней ее белый сестринский балахон, длинные светлые волосы прикрывают шею, глубокие голубые глаза ясны и бесстрашны. Все как обычно. И реагирует так же.

— Ждешь кого-то? — спросила она, щелкнув выключателем.

Комнату залил яркий свет. А свет в этой ситуации — в реальной, не во сне — мог привлечь светолюбивых животных. Тех, из Нью-Йорка.

— А что, похоже? — невинно спросил Том.

— Для чего иначе вот это? — Она указала на мачете.

Он опустил руку. Какой же сон… Он в своей квартире, ни у какой не у реки… Ха-ха… «травка выросла у моста, по мосту идут овечки…»

— Мне черт знает что приснилось.

— Ну-ну…

— Ощущение реальности. Стопроцентной реальности!

Кара медленно подошла к столу, положила на него сумочку.

— Что, кошмары снятся?

— Не совсем… Скорее, другая реальность. Не такая, как в обычном сне. Совсем другого типа кошмары. Я засыпаю во сне, а просыпаюсь здесь.

Она уставилась на него непонимающим взглядом.

— Я хочу сказать, что просыпаюсь здесь только после того, как засну там.

Снова недоумение.

— Ну и что?

— А то, что я не уверен, что я сейчас не сплю и что все это, — он обвел рукой вокруг, — мне не снится.

— Но я здесь, рядом, и могу тебе точно сказать, что ты не спишь.

— Конечно, можешь. И во сне можешь. Почему тогда ты думаешь, что ты настоящая, а не сон?

— Томас, ты слишком лихой романист, и твое, с позволения сказать, творчество не пошло тебе на пользу. Уже поздно, я спать хочу.

Она, конечно, права. Но если она права, то их проблемы не столь просты, как иллюзии чокнутого романиста, преследуемого чернокрылыми летучими дракончиками.

Кара повернулась к своей комнате.

— Э-э… Кара…

— Том, у меня нет сил и времени на твои дурачества.

— Почему ты думаешь, что я дурачусь?

Она развернулась обратно.

— Брат, ты хороший парень, и я тебя люблю, но, извини меня, если ты просыпаешься среди ночи с мачете в руке и рассказываешь мне, что я тебе снюсь, я могу только подумать, что у тебя крыша поехала.

Что ж тут возразишь… Том глянул в окно. По-прежнему непроглядная темень.

— У меня часто раньше крыша ехала? Что-то не припомню.

— Да ты вообще живешь без крыши… Без царя в голове. — Она помолчала. — Извини, я неправа. Если не считать идиотской закупки этих статуй на двадцать тысяч баксов, которые никто не покупает, да крокодильей кожи в них…

— Ты знала?

— Ох, Томас… Спокойной ночи.

— В меня сегодня стреляли, задели голову. — Том подбежал к окну и уставился в зазор между шторами. — Если это не сон, то у нас серьезные проблемы.

— Теперь ты не спишь, а бредишь!

Он смахнул с головы кепку. Очевидно, рана была видна хорошо, так как глаза Кары расширились.

— Никакого бреда и никаких шуточек! За мной гнались типы из Нью-Йорка, стреляли, задели. Я потерял сознание в мусорном контейнере, но удрал, прежде чем они меня нашли.

Кара подбежала к нему, потянулась к голове.

— Тебя действительно ранили! — К ране она прикоснулась уже не как родная сестра, а как медицинская, профессионально и компетентно.

— Ничего страшного. Мне еще повезло. Хотя могло бы и меньше повезти.

— Но это опасно! Нужно перевязать.

— Пустяки, царапина.

— Извини, Томми. Я не знала.

Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Если бы ты знала, извиняться пришлось бы мне. — Он чуть помолчал и намного тише добавил: — Не могу поверить, что до этого дошло.

— До чего?

— У нас крупные неприятности, Кара. — Он нервно зашагал по комнате. Она его убьет за это, но куда теперь денешься… — Помнишь, что было с матерью после развода?

— Помню. И что?

— Я был с ней в Нью-Йорке. Работать она не могла, задурила, наделала дурацких долгов и чуть не оказалась на улице.

— Ты ей помог, — кивнула Кара. — Продал свою долю туристического агентства и выкупил ее.

— Ну да, я ей помог. А потом помог тебе.

Она насторожилась.

— Но ты не продал свою долю? Это ты хочешь сейчас сказать?

— Нет, я ее не продал. Там уже нечего было продавать, фирма к тому времени уже лопнула.

— И ты занял деньги у этих жуликов, о которых заикался?

Он промолчал.

— Томас! — Она в отчаянии взмахнула руками. — Нет!.. Господи, нет! Сколько?

— Слишком много, чтобы можно было отдать сразу. Я над этим работаю.

— Сколько?!

Он вытащил квитанцию, передал ей и отошел к шторе, отчасти, чтобы держаться подальше и не глядеть ей в глаза, отчасти, чтобы проверить, что происходит на улице.

— Сто… Сто долларов?

— Тысяч.

Она ахнула.

— Сто тысяч долларов? Это безумие!

— Безумие или нет, но если я не сплю, это реальность. Матери нужно было шестьдесят, чтобы выпутаться, тебе нужен был новый автомобиль, мне надо было начать новый бизнес. Со скульптурой.

— И ты удрал из Нью-Йорка, воображая, что им это очень понравится?

— Я не просто удрал из Нью-Йорка. Я оставил им хороший, верный след в Южную Америку, а потом смылся, надеясь к определенному времени набрать нужную сумму. У меня в Лос-Анджелесе есть покупатель на скульптуру. Даст полста тысяч без всякой контрабанды. Вот только задержка во времени…

— Задержка… А мать в Нью-Йорке? Ей наверняка грозит опасность!

— Нет. Все шито-крыто. Числится, что она получила деньги как компенсацию за развод от папаши. Так что это пустяки. А вот не пустяки, что они вышли на меня. И ничем их не отмажешь, кроме наличных. И только сейчас, безо всяких задержек.

До Кары начал доходить зловещий смысл сказанного. Жалость к раненому брату сменилась раздражением.

— Еще бы они тебя не нашли, придурок! Это тебе не Манила. Здесь тебя за сто тысяч выпотрошат и поджарят. Упусти они одного, и завтра каждый, кому не лень, начнет грабить бедных бандитов.

— Знаю, знаю! Вот, на голове подтверждение.

— Они нас обоих пристрелят. Какого дьявола ты сюда приперся?

Она попала в больное место. Томас вздохнул и закрыл глаза, внезапно ощутив всю тяжесть ситуации. Он не страшился риска, выкручиваясь, стараясь помочь матери. Он хотел встать на ноги при помощи внешнеторговых операций. И ему в голову не приходило, что он притащит этих за собой в Денвер и подвергнет свою сестру опасности.

Какого дьявола он сюда приперся, спросила она. Приперся, потому что их обоих бросили родители. Потому что у них у обоих не было друзей. Не было дома. Потому что они болтались между странами и людьми, не зная, куда приткнуться. Он стремился стать для нее настоящим братом, хотел, чтобы они всегда выручали и поддерживали друг друга.

— Мне было тогда двадцать с небольшим.

— Ну и что?

— А то, что я не думал ни о каких опасностях. Лихое время было.

Она хлопнула себя по бедрам.

— Да знаю, знаю. Ты всегда готов был помочь. Но это… Просто не верится, что ты вляпался в такое дерьмо.

— Извини. Виноват.

Кара нервно зашагала по комнате. Злилась она на брата, еще как злилась, но не убивать же его теперь… Тем более что его уже пытались убить. Слишком много они вместе вытерпели. Выросли отщепенцами в чужой стране. Крепкой веревочкой связаны они друг с другом.

— Ох, и дураком же ты бываешь, Томас!

Конечно, может эта веревочка иной раз и натянуться.

— Слушай, Кара, плохо, конечно, но не так уж и страшно.

— И то верно. Живы пока, ходим и дышим. И слава Богу. Дырка в голове зарастет. Сейчас я ее залатаю.

— Они не знают, где мы живем.

— Вот она, проблема! От одного перешло на обоих. И ничего теперь не поделаешь.

Боль вернулась, в голове у Тома потемнело. Он застонал, подошел к шезлонгу и неуверенно опустился в него.

Кара вздохнула и исчезла в своей комнате. Через минуту вышла с бинтом, бутылочкой перекиси водорода и тюбиком неоспорина.

— Давай посмотрим.

Он повернулся поудобнее, тихо сидел, стараясь не мешать сестре.

— Если бы они знали, где мы живем, уже были бы здесь.

— Тихо сиди, не болтай!

— Не знаю, сколько у нас в запасе.

— Я никуда отсюда не уйду, — заявила она категорически.

— Нельзя нам здесь оставаться, пойми! Они нашли меня по рекламе… Или по какому-нибудь списку спонсоров театра. Сеть арткафе рекламирует по всей стране, мне бы сообразить надо было.

Она забинтовала голову, закрепила повязку.

— Выстрел в голову — очень милая концовка «Алисы в стране чудес», не правда ли? — усмехнулась Кара.

— Ох, Кара, не смешно.

— Вот и мне не до смеха!

— Ладно. Я дурак, признаю. Но все же мы все еще живы, хотя эти подонки продолжают охотиться на меня.

— Ты сообщил в полицию?

— От полиции проку не будет. Полиция их не остановит.

Том пощупал повязку, встал. Мир вокруг него поплыл и завертелся.

— Сядь, не прыгай, — приказала Кара.

Раскомандовалась! Что ж, она это заслужила. Пусть покомандует. Кроме того, уступи ей в малом, дай покомандовать — и любая трещина в отношениях быстро затянется.

Он сел.

— Прими. — Она вручила ему две таблетки. Том небрежно зашвырнул их в рот, проглотил, не запивая.

Кара снова вздохнула.

— Итак, пройдемся с самого начала. Ты нагрел каких-то бандюг на сто тысяч зеленых, и они теперь гоняются за тобой. Через четыре года грехи твои тебя догнали, возможно, через арткафе «Волшебный круг» или через твою сеть кофеен. В тебя стреляли, ты удрал. Но они знают, что ты живешь где-то рядом, потому что шел пешком. Значит, не слишком долго им придется искать, где ты живешь. Так?

— Ну да…

— Для довершенья чуда удар по башке, сотрясение мозга, контузия или что там еще… И ты вообразил, что живешь в ином мире. Опять все так?

Он кивнул.

— Может быть. Что-то в этом роде.

Она закрыла глаза.

— Черт знает что! Ты чокнулся.

— Вероятно. Но все равно отсюда надо убираться.

— Куда? И как ты это себе представляешь? Я работаю. Я не могу просто так бросить все и уехать.

— Мы можем уехать на время. Но нельзя сидеть здесь, сложа руки и дожидаясь их. — Он встал и прошелся по комнате неуверенной покачивающейся походкой. Голова шла кругом, в глазах все расплывалось. — Может, стоит на время вернуться на Филиппины. У нас паспорта. У нас друзья, которые…

— Забудь! Я десять лет стряхивала с себя эту чертову Манилу. И теперь меня туда арканом не затащишь.

— Ой, Кара, я тебя умоляю! В тебе больше филиппинского, чем американского. Нельзя же вечно держаться за свои бредовые идеи.

— За тебя пуля говорит, которая тебя по башке стукнула. Хватит уже бегать! Здесь наш дом. Я американка. Я живу в Денвере, штат Колорадо, и мне нравится моя жизнь.

— Мне тоже нравится. И твоя, и моя. Но если они меня достанут, жизнь если не оборвется, то уж точно превратится в ад.

— Раньше надо было соображать.

— Да, да, ты права! Но не надо вколачивать меня в землю своей правотой. — Он остановился, вздохнул. — Может быть, удастся имитировать мою смерть.

— Как ты вообще умудрился заставить их раскошелиться на сто тысяч?

Он пожал плечами.

— Убедил их, что торгую оружием.

— Обалдеть!

Проглоченные им таблетки начали действовать. Том ощутил вялость во всем теле, сел, откинулся назад, закрыл глаза.

— Надо что-то делать.

Долгую минуту просидели молча. Кара всегда утверждала, что счастлива здесь, в Денвере, но ей двадцать шесть, она красавица и уже три года живет без кавалеров-ухажеров, несмотря на свои постоянные разговоры о замужестве. О чем это говорит? Да о том, что она чужая, что живет в чужой стране, как и он. Как ни пытайся, от прошлого не сбежишь.

— Придумай что-нибудь, — сказала Кара. — Не хочу я уезжать.

— Но одну я тебя здесь не оставлю. Это большой риск. — Голова его тяжелела с каждой секундой. — Что за дрянь ты мне дала?

— Димедрол. — Она встала, подошла к окну. — Полнейшее безумие.

Том что-то пробормотал. Что-то о том, что надо немедленно бежать. О том, что нужны деньги. Но язык заплетался, слова терялись. Может быть, димедрол действовал. Может быть, удар по голове. Может быть, агония умирающего в траве, на берегу реки, с содранной кожей…

Кара что-то ответила.

— Ч-ч-шьто? — просипел он.

— …до утра. А пока…

Больше он ничего не понял.

6

У подножия дуги моста, уткнувшись лицом в сочную зеленую траву, валялось окровавленное мужское тело, судя по всему, мертвое. Черные бестии покинули ветви черных деревьев противоположного берега. Два белых существа склонились над распростертым телом, сложив крылья на покрытых мягкой шерстью торсах, покачиваясь на коротких тонких ногах. Издали они слегка смахивали на пингвинов.

— Быстро в лес, — бросил Микал.

— А осилим? — спросил Габил.

— Конечно! Хватай за вторую руку.

Они склонились над телом — далеко тянуться не пришлось, ростом они не превышали трех футов каждый — и поволокли лежащего прочь от берега. Тащили по травке, к деревьям, под деревьями, приволокли на полянку, окруженную плодовой рощицей. На земле ни камней, ни осколков, ни щепок, но живот жертвы, конечно, от перемещения немного пострадал. Впрочем, скоро это окажется неважным.

— Вот и сладили. — Микал уронил руку мужчины. — Вряд ли он нас слышит.

— И уж точно, он нас не понимает. Нет, мой повелитель, не понимает, — отозвался Габил, отпуская вторую руку и опускаясь возле мужчины на колени. — Как же он может нас понять, если он без сознания?

Микал ткнул обездвиженного парня в плечо хрупкой лапой, напоминающей птичью.

— Говоришь, ты вывел его из черного леса… — Нельзя сказать, что он не доверял словам друга, но вытянуть из Габила подробности всегда было непросто. Вопрос Микала звучал как бы высказанной вслух мыслью.

Габил кивнул и наморщил свой покрытый легкой шерстью лоб. Его округлое мягкое лицо приняло странное выражение.

— Ему повезло, очень повезло. — Габил махнул крылом в сторону, откуда они вышли. — Он чуть не рухнул в черных деревьях. Ты бы посмотрел, как за него взялись шатайки. Десяток, не меньше. — Габил запрыгал вокруг лежащего. — Ты бы посмотрел… Ты бы посмотрел… Он, должно быть, с дальней стороны. Не узнаю его! Не узнаю.

— Да как его вообще можно узнать? Кожи совсем не осталось.

— Я видел его, прежде чем кожу сняли, видел! И говорю тебе, Микал, не был он еще здесь никогда, не был. — Габил остановился над телом, слегка покачиваясь.

— Главное, он не пил воду, вот что хорошо, — сказал Микал.

— Но выпил бы, выпил бы, если б я не прилетел, — воодушевленно заверил Габил.

— А почему ты все-таки прилетел?

Теперь они избегали связываться с черными. Это когда-то было время геройства, время великих битв… Но давно прошло это время, уж тысяча лет тому…

— Потому что небо почернело от шатаек, на милю почернело от них небо. Высоко летел я, но когда увидел его, спустился. Жуткое зрелище, жуткое! Тысяча шатаек, не меньше, кружат, кружат, скрежещут…

— И как ты справился с тысячей шатаек, как?

— Микал, я тебя умоляю! Это ж я! Гроза шатаек! — Он торжественно воздел крыло и тут же вывел им незамысловатую загогулину. — Тучи тварей, красных и черных — всех во тьму! — Он насмешливо склонил голову, глядя на Микала, ответа не дождался и продолжил: — Ну, я застал их врасплох. От солнца подлетел, от солнца. А мухи! Видел бы ты, как я промчался сквозь мух! Как сквозь воздух.

— Да-да, конечно! Молодец.

Микал склонил голову, рассматривая тело. Кровь все еще сочилась из развороченной шеи, из ягодиц, из правого бедра, проеденного до кости. Плоть трепетала, подвяливаясь в жарких лучах солнца. Что-то странное чудилось ему в этом человеке. Странно уже то, что житель дальних деревень оказался в черном лесу. Такое раньше случалось лишь однажды. Но не только в этом заключалась странность. Он чувствовал зловонное дыхание этого человека — так воняет выдох черных шатаек.

— Что ж, надо что-то делать. Вода с собой?

— Привет! — раздался новый голос. Оба обернулись. На поляну вышла молодая женщина и остановилась, широко распахнув глаза.

Рашель.

Рашель замерла в ужасе, не в силах оторвать глаз от окровавленного тела. Ни разу в жизни не довелось ей видеть такого. Опомнившись, она рванулась вперед, ее красная туника обвилась вокруг коленей.

— Что это? — Мужчина, конечно. Видно по мышцам спины и ног. Лежит на животе, лицо повернуто в ее сторону. — Кто он?

Оба руша, Микал и Габил, переглянулись.

— Не знаем, — ответил Микал.

— Нет, сударь, нет, не знаем, — закивал Габил. — Нет, сударь, не из ближних деревень он родом.

Приблизившись, Рашель остановилась и рассмотрела распростертое тело. Одна рука неестественно свернута, явно сломана ниже локтя. Жалость охватила ее. Она опустилась рядом с телом на колени.

— Ах, что делается… Как это случилось?

— Черные шатайки. Я вывел его из черного леса, — сообщил Габил.

— Шатайки? Он был в черном лесу?

— Да, но воду не пил, — сказал Микал.

Они замолчали.

Шатайки! Она никогда их не видела, незнакома с их когтями. Но вот перед ней на траве доказательство жестокости этих тварей. Столько крови! Почему руши не исцелили его сразу? Они ведь знают, что кровь оскверняет человека. Она загрязняет мужчину, женщину, ребенка, траву, воду — все, чего касается. Кровь не должна выплескиваться наружу. Кроме тех случаев, когда это неизбежно, но на эти случаи есть соответствующие правила.

К жалости примешалась злость. Что же это за твари и что творится у них в голове, если они могут причинить такое зло!

— Вот почему Танис говорил об экспедиции, об уничтожении этих выродков! — воскликнула она. — Это ужасно!

— Не глупи, — буркнул Микал. — Любая экспедиция закончится для Таниса вот этим. — Он указал крылом на истерзанное тело.

Рашель всмотрелась в лежащего, вслушалась в его прерывистое дыхание. Бедная измученная душа! Невинная, разумеется.

Однако таинственная. Он проник в черный лес, но воды не пил, не соблазнился. Только сильный духом способен на такое.

— Вода, Габил, — произнес Микал.

Габил вытащил из-под крыла тыквочку с водой. Рашель захотелось протянуть руку, прикоснуться к мужчине. Ее озарила странная мысль.

А вдруг это тот самый? Посмеет ли она выбрать для себя мужчину, которого не знает?

Микал принял у Габила сосуд, вытащил пробку из горлышка.

Неуместной сочла она свою мысль. Человек умирает, он нуждается в срочной помощи, в воде, в любви Элиона. Но побороть эту мысль Рашель не смогла, тянулась к ней, как кровь к сердцу. Где это видано, чтобы мужчины и женщины оценивали, взвешивали тех, кого выбирают? Все мужчины хороши, все женщины тоже, все браки совершенны. Почему тогда не этот, к которому она почувствовала сострадание? Никого она еще не видела в таком состоянии, столь нуждающимся в воде Элиона.

Микал подошел, наклонил фляжку-тыкву.

Рашель подняла руку.

— Подожди.

— Чего? — удивился Микал.

Она и сама еще не понимала, что за чувства на нее нахлынули. Такого она еще никогда не испытывала.

— Как ты думаешь, он… он отмечен?

Руши снова переглянулись.

— Ты… о чем? — недоуменно спросил Микал.

Лоб мужчины мог нести на себе знак союза, но лоб окровавлен, измазан, ничего на нем не разобрать. Ей отчаянно захотелось стереть кровь, увидеть, нет ли на лбу незнакомца дюймового кружка, кольца, знаменующего союз с женщиной. С другой женщиной. Или полукруг, означающий, что он обещан другой. Но она колебалась. Пролитая кровь — проклятие творений Элиона, и нельзя терять ни минуты!

Микал опустил тыквочку.

— Ты что, серьезно?

— Чудесно, чудесно! — запрыгал от восторга Габил. — Как романтично!

— А почему нет? — спросила Рашель Микала.

— Ты его даже не знаешь, никогда не встречала!

— Какая разница? Разве Элион требует чего-то подобного? Главное — я его нашла, я вышла на него.

— Ты просто жалеешь его.

— Откуда ты знаешь, что творится в моей голове? Меня тянет к этому мужчине. Бедняжка такое выстрадал, вообразить невозможно. Мне кажется, что мы с ним предназначены друг для друга. Неужели это кажется неразумным?

— Разумно, разумно, еще как разумно! — трепыхался меньший руш. — Романтично, а значит, разумно! Микал, отбрось сомнения, отбрось. Это прекрасная мысль!

— Ну, не знаю я, меченый он или не меченый, — фыркнул Микал, смягчаясь.

Рашели уже двадцать один, но она еще никогда не ощущала сильного желания выбрать мужчину. Большинство женщин ее возраста уже избрали — или их избрали. И ей давно уже пора. А кого избрать — совершенно все равно, так издавна повелось. Обычай не накладывает ограничений.

Она сорвала пригоршню травы, поднесла пучок ко лбу мужчины. Осторожно, чтобы не коснуться рукой его кожи, стерла кровь.

Нет отметки!

Сердце забилось. Обычай предусматривал и эту редкую ситуацию. Любая созревшая женщина, исцелившая мужчину, автоматически приглашала его, выбирала его. Мужчине следовало принять приглашение, последовать ему. Последовать за ней. Преследовать ее.

Рашель медленно поднялась.

— Нет отметки.

Габил снова запрыгал.

— Прекрасно, прекрасно!

Микал посмотрел на нее, перевел взгляд на лежащего.

— В высшей степени необычно. Не зная даже, из какой он деревни. Но, предположим, ты права. Твой выбор. Значит, ты готова принести ему исцеление?

По телу ее прошла дрожь. Не слишком ли она отважна? Не слишком ли рискует? Но она понимала, глядя на лежащего мужчину, что если до сих пор не сделала свой выбор, то лишь потому, что дух приключений в ней сильнее, чем в остальных женщинах. Добрый ли он человек? Конечно. Все люди добрые. Будет ли он ее преследовать? А какой мужчина сможет устоять перед избравшей его женщиной? И какая женщина не покорится мужчине, избравшему ее… В этом природа Любви. Все это знают. Все живут этим, наслаждаются этим.

В такой в высшей степени нетипичной ситуации она решилась избрать этого мужчину. Она ощутила необъяснимую решимость, которую трудно объяснить даже самой себе, не говоря уж о рушах, даже самых мудрых, даже о Микале. Как они поймут, ведь они не люди.

— Да-да, я готова. Я готова! — Она вытянула вперед дрожащую руку. — Дай мне воду.

Микал улыбнулся, выгнул левую бровь.

— Уверена?

— Уверена. Давай воду!

— Прошу. — Он вручил ей сосуд.

Рашель приняла тыкву, поднесла ее ко рту, пригубила. Сладкая зеленая вода полилась в горло, волна энергии всколыхнула ее тело.

— Что ж, Габил, переверни его.

Габил прекратил свои танцы, схватил мужчину за руку и не слишком бережно перевалил на спину.

— Вот так, сударь мой, так вот, — приговаривал он. — Славненько тебя отделали. Да снизойдет на тебя милость Элиона!

Бесчувственное тело лежало теперь на спине. Сломанная рука от поворота сложилась вдвое.

Переполненная эмоциями Рашель торопила мгновения. Она опустилась на колени, наклонила сосуд над лицом незнакомца, и светящаяся зеленая вода тонкой струйкой полилась на его губы.

Струйка растекалась по лицу, от нее полетели в стороны крохотные брызги, казалось, выбиравшие места в этом кровавом месиве, с которых надо начать исцеление. И тут же началось восстановление. Кровавая смесь преобразовывалась в здоровую ткань. Появилась кожа, заново формировались объеденные мухами нос, веки и губы.

Вода растекалась по телу, ткани регенерировали, разорванные мышцы срастались, свежая розовая кожица крепла на глазах. Исчезли нездоровые фиолетовые и багровые пятна. Сломанная рука задергалась, Габил вскрикнул и отскочил от нее подальше. Рука щелкнула и замерла в позиции здоровой человеческой конечности.

Трансформация завершилась. Рашель не могла оторвать глаз от возникшего вместо груды недожеванных отходов молодого красавца. Золотистая кожа, выразительное лицо, мощные мышцы, темные прожилки вен на руках… Вода Элиона полностью преобразила умирающего, воскресила его.

Она выбрала этого человека в качестве спутника жизни. Теперь эта мысль казалась ей непостижимой. Она в самом деле выбрала, наконец, мужчину! Конечно, теперь его черед выбрать ее, но…

Мужчина вздохнул так глубоко и мощно, что Габил вскрикнул. Крик белого руша испугал Рашель больше, чем неожиданное резкое движение ожившего мужчины. Она быстро вскочила на ноги.

Мужчина открыл глаза.

Яркий свет ударил Тому в глаза и пробудил его сознание. Разум зашевелился, определяясь в пространстве. Вверху лазурное небо. Над ним зелень деревьев, листья шелестят на свежем ветерке.

Нет, это не Денвер.

И не кушетка под ним, не димедрол циркулирует по венам. Денвер ему, благодарение небесам, приснился. Что означает… Черную летучую сволочь! Спасибо большое…

Том рывком сменил позицию на сидячую и увидел перед собою множество древесных стволов разных цветов и оттенков, преимущественно желтых и красных. Он повернул голову влево — слева за ним следили две пары любопытных изумрудных глаз. Неподвижно стояли два белых пушистых существа, формой весьма схожих с черными летучими гадами.

Белая, та, что поменьше, глядела куда-то мимо Томаса. Он проследил за направлением взгляда. В десяти футах от него застыла женщина с длинными каштановыми волосами, в красном атласном платье. Женщина тоже смотрела на него, на Тома.

Он резво вскочил, уже поняв, что с телом все в порядке, что от страшных ран не осталось и следа, что на нем ни царапины, ни пятнышка крови. Неподалеку журчит вода. Где он? Кто эта женщина? А эти существа?

— Ты чего-то не понимаешь? — участливо спросил более крупный белый.

Том выпучил глаза. Он только что услышал слова, произнесенные животным. Впрочем, что в этом необычного? Да ничего. Он помотал головой, чтобы прояснить мысли.

— Ты вышел из черного леса, — продолжил белый. — Но воду ты не пил, не беспокойся. Меня зовут Микал, его — Габил, а ее, — он указал крылом на женщину, — Рашель. — Имя женщины он произнес так, будто оно должно означать нечто особенное. — Как ты себя чувствуешь?

— Да, как ты чувствуешь себя, государь мой? — повторил второй белый, Габил.

В сознании Тома всплыли детали его бега по черному лесу. Все казалось знакомым, но каким-то смутным. В памяти оживали и более ранние происшествия, после того как он очнулся, ударившись головой о камень. Он схватился рукой за рану на черепе — никакой раны. Ни следа.

Опустил взгляд на грудь и ниже, провел рукой по груди и животу — ни царапины, ни синячка.

Том повернулся к женщине.

— Я чувствую себя… отлично.

Она подняла брови и улыбнулась.

— Отлично? — Она шагнула ближе, переступая босыми ногами. Остановилась в шаге от него. — Как звать тебя?

Он чуть помедлил.

— Томас Хантер.

— Рада познакомиться с тобой, Томас Хантер.

Она протянула ему руку, и он попытался принять ее ладонь в свою, но пальцы ее лишь скользнули по его руке. Он даже приветствие забыл.

— Ты нравишься мне, Томас Хантер, — сказала она мягко, глядя на него сияющими глазами. — Я избрала тебя.

Сказанное, судя по интонации, означало нечто очень важное, но Том, как ни напрягал извилины, ничего не сообразил. Как следствие, ничего на это и не ответил.

Она слегка склонила голову, отступила на шаг, резанула его взглядом, что-то, без сомнения, внушающим, даже воспламеняющим. Как будто поделилась каким-то восхитительным секретом, сладкой тайной. Не сказав более ни слова, она развернулась и понеслась в лес.

7

В три часа ночи Кара проснулась от страшной головной боли. Она попыталась усилием воли подавить боль и снова заснуть, но тут вспомнила о несчастье, свалившемся на ее дом по милости Тома, и сон пропал окончательно.

Она вылезла из-под одеяла, направилась в ванную и проглотила две таблетки адвила, запив их холодной водой. В очередной раз горько пожалела, что в квартире нет кондиционера.

Кара вышла в общую комнату, подошла к шезлонгу. Том лежал под узорным стеганым одеялом. Она укрыла его этим одеялом, как только он заснул, и, похоже, с тех пор он даже не пошевелился. Лежал неподвижно, даже голову не повернул.

Спутанные каштановые волосы прикрыли брови. Рот закрыт, дыхание ровное, глубокое. Квадратная чисто выбритая челюсть. Тело сильное, подтянутое, мускулистое. И разумом брат ее не обижен.

Конечно же, несправедливо с ее стороны обвинять его в том, что он привлек бандитов в Денвер. Ведь он прибыл сюда ради нее. Дитя семьи, он стал ее хранителем. И в Гарвард не поступил только из-за того, что мать нуждалась в нем после развода. А после того, как устроил мать, потребовала поддержки сестра. И снова учеба отодвинулась на второй план. Он устраивал их жизнь за счет своей. Она могла, конечно, орать на него сколько угодно, но никогда бы не посмела всерьез обвинять брата ни в небрежении, ни в авантюризме.

А занять сто тысяч долларов у нью-йоркского нелегального ростовщика, конечно же, чистейшей воды авантюризм. Со временем Том надеялся расплатиться, но время играет против них.

Итак, теперь этот вопрос повис на них обоих. Что же делать?

Может быть, разбудить его, проверить рану? Но куда больше, чем рана, беспокоили Кару его странные сны. Том отличался скорее рассудительностью и основательностью, чем склонностью к фантазированию. Иной раз он, правда, принимал решения быстро, творчески, можно сказать, спонтанно, но всегда сохранял трезвость ума. Удар по голове, очевидно, как-то повлиял на мозг.

Что ему снилось?

Ей вспомнился переезд в Штаты, когда она была в десятом классе, а он в восьмом. Первые две недели он бродил по школе как потерянный, пытался приткнуться к кому-нибудь, ища общения и не находя его. Он отличался от всех, и всем это сразу бросалось в глаза. Однажды его одноклассник, футбольный защитник с бицепсами обхватом с бедро Тома, после уроков в школьном дворе обозвал его пидором полукитайским, и Том не выдержал. Одним ударом он отправил парня на больничную койку. После этого его оставили в покое: ни врагов, ни друзей, все время один.

Силу тела и силу духа воплощал Том Хантер в те дни — но только днем. По ночам же из его комнаты доносились жалобные вскрикивания, и она спешила на помощь. Впоследствии ей казалось, что именно в те дни появилась в ней неприязнь к «стопроцентным американцам». Она ставила своего брата выше любого накачанного фунтами мышц кретина, будь то хоть самый известный боксер или футболист.

Кара подошла к Томасу, нагнулась над ним, поцеловала в лоб.

— Не бойся. Справимся. Выстоим! Не впервой…

Стоя на полянке, Том глядел на белых. Странные создания. Белые пушистые тела, тоненькие ножки. Крылья не птичьи, без перьев, как и положено летучим мышам, только белые, и тела тоже белые. Все знакомо, и все очень странно.

— Черные летучие твари, — произнес он, наконец. — Мне снились черные летучие твари. Они гнались за мной по черному лесу.

— Нет, нет, государь мой! — возбужденно залопотал Габил. — Не снились они тебе. Тебе повезло, что я оказался рядом.

— Извините, но я… Я толком не могу припомнить…

Оба белых пристально вгляделись в него.

— Ничего не помнишь? — спросил Микал.

— Нет-нет, как они меня травили, помню. Но прошлой ночью я ударился головой о камень, и все как отшибло. — Он помолчал, собираясь с мыслями, раздумывая, как бы лучше это объяснить. — Я не помню ничего до того, как ушиб голову.

— Память потерял, — сказал Микал, приближаясь к Тому. — Где ты находишься, понимаешь?

Том инстинктивно шагнул назад, и белый остановился. Том потер лоб.

— Ну… Не то чтобы совсем… Как-то с провалами. Здорово я треснулся, стало быть.

— Ладно. А что ты помнишь?

— Помню, что я Том Хантер. Что каким-то образом оказался в черном лесу с парнем по имени Билл, но упал и разбил голову о валун. Билл напился воды и ушел.

— Ты видел, как он пил воду?

— Да, это я точно помню.

— Гм…

Он заинтересованно уставился на белого, ожидая разъяснений, но тот только пошевелил крылом:

— Еще что?

— Потом я увидел его, — он показал на Габила, — и побежал.

— И все? Больше ничего?

— Нет, больше ничего. Кроме снов. Сны помню.

Оба белых глядели выжидающе.

— Рассказать сны?

— Расскажи сны.

— Ну, в них толку мало. Там все совсем другое. Сумасшедшее какое-то.

— Расскажи сумасшедшее.

Денвер. Сестра его Кара. Бандюганы-пистолерос. Функционирующий мир, воспринимаемый в мельчайших деталях. Он выпалил все это одной бесконечно длинной фразой, четко сознавая, что рассказывает сон, сны, сновидения, какими бы живыми они ни казались. Зачем им его сны? Белые слушали внимательно, не сводя с него зеленых глаз, не перебивая, не мигая.

Белые и многоцветье леса за ними совершенно нормальны и естественны, но почему-то он всего этого не помнит.

— Все? — спросил Микал, когда Том замолчал.

— Практически все.

— Вот уж не думал, что кто-то кроме мудрецов так здорово знает историю, — прощебетал Габил.

— Какую историю?

— Ты не знаешь, что такое история? И в то же время так хорошо ориентируешься в ней. Интересно…

— То есть мои сны о Денвере — реальность?

— Не совсем, — Микал прошелся в направлении деревьев, за которыми скрылась женщина, вернулся обратно. — Это не твои гонки с преследователями на пятках. Это игра воображения. Но история древней Земли реальна. Каждый о ней что-то знает, что-то помнит. — Он покосился на Тома. — Ты действительно не понимаешь, о чем я?

Том заморгал, уставившись на цветной лес. Стволы деревьев как будто пылали. Что-то странное чудилось в них, но что-то и очень знакомое.

— Нет. — Том схватился за виски. — С головой что-то…

— Ну, что касается истории, то с головой у тебя все в порядке. Историю передают из уст в уста, из поколения в поколение, ее рассказывают в каждой деревне. Денвер, Нью-Йорк — это места из древней истории.

Габил запрыгал воробьем, на двух лапах.

— О, история, история!

Микал скосился в сторону прыгуна, но ничего не произнес.

— Друг мой, — обратился он к Тому. — У тебя классический случай амнезии, как мне кажется. Не понимаю, правда, почему вода не излечила и ее. Черный лес поразил тебя и рассеял твои мысли, привел тебя в шоковое состояние, и это неудивительно. И вот ты бредишь, тебе снятся преследователи в обстановке, которую сфабриковал твой воспаленный мозг. А мозг твой поместил все происходящее в исторический ландшафт. Поразительно!

— Поразительно, государь мой! — повторил Габил, и Микал метнул в него еще один взгляд.

— Но если я потерял память, почему я помню историю? Ведь получается, что о своих снах я знаю больше, чем, скажем, о вас.

— Амнезия, потеря памяти… Селективная, частичная. Да, сложная штука — наш мозг! Исторический антураж остался, современность стерлась. Ты галлюцинируешь, тебе представляется древность. Все можно объяснить. Полагаю, это пройдет. Вызвано это шоком черного леса, плюс ушиб головы…

Звучит логично.

— Значит, сны и галлюцинации после ушиба.

— Так мне представляется, — кивнул Микал.

— Значит, я видел древнюю Землю. Ту, которой больше нет. Ту, которая может только присниться.

Руш нахмурился.

— Не совсем так, но близко к этому. Некоторые называют ее древней Землей, но можно назвать ее и другой Землей. Но все равно это Земля.

— И какая разница между этой Землей и той, которую я вижу во сне?

— Если в двух словах… В ином месте силы добра и зла сами по себе не видны, проявляются лишь в воздействии. Здесь же они более… очевидны и ощутимы, что ли. Как ты сам убедился с черными летучими собаками. Объяснение неполное, но достаточно наглядное, как мне кажется. Что скажешь, Габил?

— Да, да, государь мой, очень наглядное, очень!

— Вот и хорошо.

Том из этого наглядного пояснения толком ничего не понял, но вдаваться в детали не стал, а вместо этого спросил:

— А что стряслось со старой Землей?

— Ну, дорогой мой, это уже сложнее. Тут так просто не расскажешь. Придется начать с вируса, с начала двадцать первого столетия.

— Французский, — вмешался Габил. — Штамм Рейзон. В 2010 году. Или в 2012-м?

— В десятом. И французским его назвать… Французский по истокам, но нельзя сказать, что… впрочем, неважно. Они разрабатывали безобидную вакцину, но при нагревании она мутировала в зловещий вирус. За три недели от населения планеты почти ничего не осталось.

— Меньше трех недель, — заахал Габил. — Меньше трех недель!

— И открылась дорога Обману.

— Великому Обману, — уточнил Габил.

— Да, к Великому Обману, — согласился Микал, кинув другу взгляд, как бы убеждающий того не мешать. — Наступило время бедствий, время войн. О конце старой Земли можно рассказывать долго. Но ты, конечно, всего этого не помнишь?

— Нет, не помню.

— Твой разум внедрился в какую-то точку и закрепился на ней. Разум, сам понимаешь, штука очень сложная.

Том кивнул.

— Но откуда я знаю, что это не сон? — спросил он.

Оба руша заморгали.

— А почему бы и нет? В этом самом Денвере у меня сестра, и память осталась, и жизнь идет, и события происходят. Здесь же я ничего не помню.

— Амнезия, — авторитетно кивнул Микал. — Не думаешь же ты, что я и мой беспокойный друг тебе привиделись? Вот трава под твоими ногами, воздух входит в твои легкие, ты дышишь…

— Ну… Не знаю…

— Ты потерял память, Томас Хантер. Если, конечно, это твое реальное имя… Может быть, это имя из твоего сна. На древней Земле у людей обычно были составные имена. Сойдет и это, пока мы не выясним, кто же ты в действительности.

— Мы тебя видим, Томас Хантер! Ты нам не снишься, не снишься, можешь быть уверен, — успокоил Тома Габил.

— Значит, ты ничего не помнишь ни о нас, ни об озере, ни о шатайках? — спросил Микал.

— Нет, ничегошеньки не помню!

Микал вздохнул.

— Что ж, придется освежить твою память. Только вот с чего начать?

— С нас, государь мой, с нас! — снова запрыгал коротышка Габил. — Мы великие воины, могучие воины, силы страшенной, неустрашимости великой!

Он выпятил грудь и просеменил перед Томом на коротеньких ножках, как пушистое пасхальное яйцо. Как накачанный стероидами цыпленок. Видал, как я черных раскидал? О, я бы мог порассказать…

Легким движением крыла Микал прервал поток красноречия Габила.

— Мы руши, — прервал его Микал.

— Да, да, руши, великие воины.

— Иные из нас, как видишь, более великие воины, нежели остальные.

— Величайшие воины, — не унимался Габил.

— Мы слуги Элиона. Вы дети Элиона. Ты, разумеется, человек. Мы находимся на Земле. Ты ничего этого не знаешь?

— Кто тот человек, который выпил воду? Его звали Билл.

— Билл не человек! Если бы он был человеком и выпил запретную воду, нам бы вряд ли удалось спастись. Мы, скорее всего, уже погибли бы. Он был… Билл был иллюзией. Шатайки загипнотизировали тебя, они хотели приманить тебя к воде, заставить напиться запретной воды. О запретной воде-то ты помнишь?

Том нервно зашагал по траве, помотал головой.

— Ни-че-го не помню, ничего! Не знаю, какая вода запретная, какая питьевая, живая, там, мертвая вода — ничего! Шатайки-болтайки… И кто эта женщина, тоже не знаю… — Он замер. — И что она имела в виду, когда сказала, что выбрала меня…

— Извини. Я верю тебе. Просто очень необычно это — говорить с тем, кто потерял память. Меня здесь называют мудрецом. В этой части леса я единственный мудрец. У меня безупречная память. Интересно, интересно! Невероятный случай. Рашель выбрала человека без памяти.

Габил шумно взмахнул крыльями.

— Как романтично!

— Романтично?

— Для Габила почти все романтично. Он втайне мечтает стать человеком. Может быть, даже и женщиной.

Габил скромно промолчал.

— Придется начать с самых основ. Следуй за мной! — Микал направился туда, откуда доносилось журчание воды. — Идем, идем.

Том двинулся за ним. Густая трава заглушала их шаги. Она и под деревьями не исчезла и даже не стала реже. Выше колена вздымались цветы фиалки и лаванды, лепестки размером с ладонь. В траве никаких опавших листьев, сломанных сучьев, ничто не мешает Тому шагать, а двоим рушам прыгать впереди, указывая путь.

Он огляделся, присмотрелся к деревьям. Большинство из них светились, каждое каким-то одним доминирующим цветом, будь то синий, желтый, лиловый… Чем вызвано это свечение? Как будто громадный подземный генератор подавал напряжение на замысловатые люминесцентные трубки, выполненные в виде деревьев. Технология древней Земли? Он осторожно провел рукой по толстому стволу рубинового цвета с пурпурным оттенком, подивился лощеной гладкости поверхности. Как будто оно вообще без коры. Задрал голову — ствол теряется в вышине. Аж дух захватывает!

Микал прочистил горло, и Том отдернул руку от дерева.

— Вперед, вперед! — подбодрил Микал.

— Почти пришли, государь мой, — пропищал Габил.

Ярдов через пятьдесят они вышли из леса и оказались на берегу реки, возле моста, по которому умирающий Том недавно переправился на эту сторону. На противоположном берегу чернел мертвый лес. Высокие деревья вырисовываются на фоне неба, за ними мрак… К горлу Тома подступила тошнота.

Но черных шатаек не видно.

Микал остановился, повернулся к Тому. Он, разумеется, спокойнее и уравновешеннее, нежели Габил, но и ему понравилась роль учителя. Он вытянул крыло в сторону черного леса и проговорил серьезно, внушительно:

— Это черный лес. Помнишь его?

— Конечно. Я ведь в нем был, помнишь?

— Да, я-то помню, что ты в нем был. У меня в памяти провалов не бывает. Я на всякий случай перепроверял, чтобы у нас была взаимоприемлемая точка опоры.

— В черном лесу живут шатайки, — снова встрял Габил. — Позволь, я расскажу.

— Расскажи, — согласился Микал.

— Ну так вот… Река, которую ты видишь перед собой, обтекает всю планету, отделяя цветной лес от черного леса. — Габил повел крылом в сторону другого берега. — Там черный лес. Попасть туда можно только в трех местах. — Он указал на мост. — Река слишком быстрая, переплыть ее невозможно, понимаешь?

— Да.

— Отлично. Думаю, ты в состоянии запомнить то, что я тебе рассказал. Память твоя опустошена, но не уничтожена.

— Да.

— Прекрасно. — Он прошелся, почесывая подбородок тоненькими пальчиками, растущими на нижней стороне крыла. — В деревнях зеленого леса живет много мужчин, женщин и детей. На Земле сейчас их больше миллиона. Ты шел из дальних деревень, забрел в черный лес, и шатайки принялись тебя преследовать, пока не пригнали сюда.

— А почему из дальних?

— Потому что как мудрец этой части леса я знал бы тебя, если бы ты был из ближней. А я тебя не знаю, — подытожил Микал.

— А я как великий воин вывел тебя из черного леса, — добавил Габил.

— Да, а Габил — великий воин, который вместе с Танисом развлекается придуманными битвами.

— Танис — это кто? — спросил Том.

— Танис — перворожденный! Ты с ним встретишься, он живет в деревне. Теперь дальше. Элион, создатель всего, что ты видишь, и всех существ, коснулся всей воды. Видишь, река зеленого цвета? Это цвет Элиона. Поэтому и глаза твои зеленые. И исцелился ты этой водой потому же.

— Вы полили меня этой водой?

— Нет, не мы.

— Рашель! — воскликнул Габил.

— Рашель полила тебя водой. Поверь мне, это не единственный раз, когда ты коснулся его воды. — Микал чуть заметно улыбнулся. — Но мы…

— Рашель избрала тебя!

— Габил! Прошу, умолкни.

— Молчу, молчу. — По всей видимости, меньшой руш вовсе не обижался на замечания своего мудрого собрата.

— О любви и романтике позже. Пока о черном лесе. Черный лес — обитель зла. Вот, видишь, это добро, — он указал на зеленый лес, — а вон там зло, — он указал на черный. — Воду в черном лесу пить нельзя! Выпьешь воду в черном лесу, и шатайки ринутся в цветной. Начнется бойня.

— Вода в черном лесу злая? Я касался ее.

— Не злая. Не более злая, чем вода зеленого — добрая. Добро и зло в сердце, а не в деревьях и не в воде. Но по обычаю вода — это приглашение. Элион приглашает водой. Черные шатайки приглашают водой.

— И Рашель приглашает тебя водой, — не утерпел Габил.

— Да сейчас, Габил, сейчас. Минутку погоди. — И снова повернулся к Тому: — Много лет назад люди согласились не пересекать реку. Это мудрая предосторожность. В этом суть. Много есть и другого, тысячи подробностей, но ты к этому придешь, я уверен.

— Кроме Великой Любви, — напомнил Габил. — Кроме Высокого Чувства. И кроме Рашели.

— Да, кроме Великой Любви, о которой тебе расскажет Габил. Посмотри, ему не терпится.

Габила не пришлось упрашивать.

— Она избрала тебя, Томас! Рашель тебя выбрала. Это ее выбор и твой тоже. Ты побежишь за ней и обратишься к ней и получишь ее, как тебе подобает. — Выпалив это, Габил расплылся в довольной улыбке.

Том ждал, надеясь, что Габил скажет еще что-то, но тот лишь загадочно улыбался.

— Прошу прощения, — сказал Том. — Но я не понимаю… Ведь я ее даже не знаю!

— Еще лучше! Прекрасный оборот! Суть в том, что на лбу у тебя нет метки, значит, тебя можно избирать. Ты полюбишь ее, и вы соединитесь.

— С ума сойти! У меня провалы, я себя не помню, какие уж тут любовные затеи! Да я, может, кручу любовь с какой-нибудь односельчанкой.

— Нет, это невозможно. Ты носил бы ее метку.

Не заставят же они его гоняться за этой женщиной насильно…

— Я должен ее выбрать, так? Но я не в состоянии сейчас никого выбирать. Я не в лучшей форме, знаете ли… И даже не знаю, понравится ли она мне.

Эта фраза озадачила обоих рушей.

— Боюсь, ты чего-то не понял, — сказал Микал, — при чем тут «понравится»? Конечно же, она тебе понравится! Это твой выбор, иначе и быть не может. Твой род — можешь мне смело поверить — переполнен любовью. Он такими вас создал. По образу и подобию своему. Ты полюбишь любую женщину, которая тебя выберет. И любая женщина, которую ты выберешь, выберет тебя. Так повелось.

— А если я чувствую иначе?

— Но она совершенна! — воскликнул Габил. — Ты не можешь чувствовать иначе, Томас, не можешь!

— Хм… А если мы из разных деревень? Что, она пойдет со мной?

Микал поднял брови.

— Детали, подробности, несущественные мелочи… Да, потеря памяти порождает множество проблем. Однако нам пора! Пешком добираться долго, путь дальний. — Он повернулся к Габилу. — Габил, ты, пожалуй, лети, а мы с Томасом Хантером пешком.

— В дорогу, в дорогу! — воскликнул Габил, взмахнул крыльями, подпрыгнул… Воздух из-под его крыльев смахнул волосы со лба изумленного его легким взлетом Томаса.

Микал обернулся:

— Идем! — и шагнул в сторону леса. Том глубоко вздохнул и без лишних слов последовал за ним.

Минут десять они шли молча. Подводя итог, можно было сказать, что он жив, здоров, находится неведомо где, в каком-то чуть ли не волшебном месте. Конечно же, когда он доберется до своей деревни, увидит друзей, знакомых… кто знает, что еще, — тогда память его очнется.

— Когда я доберусь до своей деревни? — спросил Том.

— Здесь повсюду твой народ. В какую деревню ты попадешь, не так уж важно.

— Хорошо, но свою-то семью мне найти надо?

— Зависит от расстояния. Чем дальше, тем дольше. Новости у нас не слишком скоро распространяются. Может быть, через несколько дней. Может быть, через неделю.

— Через неделю! А что мне делать?

Руш остановился, безмерно удивленный.

— У тебя как будто уши заложило, Томас Хантер. Ты же избран! — Он покачал головой. — Да, потеря памяти — штука суровая. Вот что я тебе посоветую: пока память не наладится, смотри, как другие поступают.

— Но я же не могу слепо повторять то, чего не понимаю.

— Если будешь подражать остальным, скорее придешь в себя. А лучше всего, доверься Рашель и следуй за ней.

— Что же мне, притворяться, что я ее люблю?

— Ты обязательно полюбишь ее. Это опять провал памяти. Ты просто не помнишь, как это функционирует. Если встретишь мать, которую не помнишь, ты же не перестанешь любить ее! Ты знаешь, что любил ее, и никуда эта любовь не денется.

Этот аргумент на Тома подействовал.

Между кронами деревьев вдруг снова появился улыбающийся Габил и бухнулся на рядом с ним траву.

— Есть хочешь, Томас Хантер? — Он протянул спрятанный под крылом синий плод. Том недоверчиво переводил глаза с рушей на плод и обратно.

— Не бойся, государь ты мой. Сочная ягодка, вкусная, сладкая! Синий персик. Гляди! — Он надкусил кожицу, продемонстрировал Тому след укуса. Засверкал сок, показалась зеленоватая мякоть.

— Да-да, — подтвердил Микал. — Если ты забыл, то это ваша пища. Называется фрукт. Как и вода, наша пища освящена Элионом.

Том принял плод и посмотрел на Микала.

— Ешь, ешь, не бойся.

Том откусил крохотный кусочек, ощутил прохладный сладкий сок, нежную мякоть. По телу как будто растеклось мягкое, ласкающее тепло. Он улыбнулся Габилу.

— Вкусно, — похвалил он и откусил побольше. — Очень вкусно!

— Пища воинов! — откликнулся Габил, пружинисто отскочил, подпрыгнул, взмахнув крыльями, и снова взмыл в воздух. Микал усмехнулся.

— Идем, идем. На ходу съешь.

Том едва успел прикончить синий персик, как Габил принес еще один, на этот раз красный. Не приземляясь, он ловко сбросил плод в руки Тому. Третий фрукт оказался зеленым и требовал очистки от довольно толстой кожуры, но по вкусу, пожалуй, превосходил два предыдущих.

В четвертый раз Габил появился, чтобы продемонстрировать свое искусство воздушной акробатики. Он кувыркался, крутился, пикировал и закончил тем, что едва не врезался в голову Тома, который, испугавшись, присел и прикрылся руками.

— Габил! — крикнул ему Микал. — Давай поосторожнее! — Габил прекратил валять дурака и тут же исчез в вышине.

— Великий воин расшалился, — проворчал Микал.

Примерно через милю руш задержался на вершине холма. Том остановился рядом. Внизу, в обширной зеленой долине, усыпанной множеством цветов, похожих на необычайно крупные и пестрые маргаритки, раскинулась крупная деревня, которую Том из-за пестроты ландшафта сначала и не разглядел.

А когда разглядел, у него даже дыхание перехватило.

Границы поселения как будто кто-то обвел громадным циркулем. Выглядело оно на первый взгляд как какой-нибудь леденцовый-карамельный городок, в одном из пряничных домиков которого проживали Гансик и Гретель. Но кисельные реки и молочные берега — фрагменты сказок, как-то зацепившиеся за развалины его памяти, а деревня выглядела вполне реальной.

Несколько сотен ярких разноцветных квадратных хижин расположились, как детские кубики, концентрическими окружностями вокруг башнеобразной структуры в центре деревни. В небе над деревней метались, парили, ныряли, взмывали сотни или даже тысячи белых рушей.

Приглядевшись, Том заметил между домами и обитателей. Вот открылась дверь одного из ближайших строений, в ней появилось какое-то уменьшенное расстоянием существо.

— Ну как, память оживает? — спросил Микал.

— Кажется, да…

— И что вспоминаешь?

— Нет, ничего конкретного, к сожалению. Просто что-то кажется смутно знакомым.

Микал вздохнул.

— Знаешь, нет худа без добра. Я думаю извлечь хоть какую-то пользу из твоего печального приключения в черном лесу. Тут все активнее толкуют об экспедиции — дурацкая идея Таниса, которой соблазнились уже многие великие горе-воины вроде Габила. Танис воображает, что пришло время разделаться с шатайками. Великий выдумщик, знаешь ли. Рассказчик, словоплет искусный. У меня шерсть дыбом поднимается от его замыслов. Может быть, ты смог бы его немного образумить.

— Он умеет драться, этот Танис?

— О, это он умеет! Как никто другой. Разработал свою технику, весьма, надо признать, впечатляющую. Уловки всякие, финты, выпады… На базе древних знаний и систем. Особенно он падок на истории о завоевательных походах. И вознамерился стереть шатаек с лица Земли.

— А почему бы и нет?

— Шатайки, конечно, не великие воины. Но зато они великие обманщики! Вода их заманчивая, к примеру. Сам убедился. Надо тебе с ним поговорить.

Томас кивнул. Ему вдруг очень захотелось увидеться с Танисом.

Микал вздохнул.

— А теперь подожди меня здесь. Понимаешь?

— Да, конечно, но…

— Просто жди. Если увидишь, что они направились на Сбор, можешь пойти с ними, но лучше всего оставайся здесь.

— Что это за Сбор?

— На озере. Не бойся, не пропустишь. Перед наступлением темноты у них Сбор. Все понял?

— Все понял.

Микал впервые за два часа взмахнул крыльями, взлетел и удалился. Том проводил его взглядом и почувствовал себя покинутым и одиноким.

Он снова принялся рассматривать дома. Очевидно, все они построены из стволов цветных лесных деревьев. И — люди. В этих домах живет его народ. Если не отец, мать, братья, сестры, то такие же люди, как и он сам. Не так уж он потерян и одинок, в конце-то концов.

И эта самая Рашель где-то там.

Он сидел у дерева, скрестив ноги, и вздыхал. Домишки невелики, скорее хижины, чем дома, разделяет их зеленая травка с цветочками. Все вместе похоже на гигантское колесо, куда-то катящееся, вращающееся вокруг служащего ступицей большого круглого сооружения в центре. Оно по меньшей мере втрое выше каждого из домишек и во много раз шире. Возможно, какой-нибудь дом для собраний, храм.

Справа от Тома широкая тропа ведет от деревни в лес. Должно быть, к озеру.

Смотрел Том, думал… О том, о сем… О том, к примеру, подумалось, что давно уже оставил его Микал, но все еще не возвращается. И обещанного исхода населения тоже пока не заметно. Он прижался спиной к дереву, закрыл глаза. Странно все это. Ох, и устал же он…

8

Открыв глаза, Том понял, что опять случилось то же самое.

Лежит он на бежевом шезлонге в своей квартире в Денвере, штат Колорадо, под узорчатым батиком стеганого одеяла. Слева сквозь щель в занавесе просачивается свет. Справа диванная спинка, за ней запертая дверь. Над ним потолок. Текстура шкурки апельсина покрыта краской колера «белая ночь». В небе облака и тысячи миров над ними, как, впрочем, и в трещинах потолка. Том лежит, не двигаясь, но дышит громко и взволнованно.

Снова сон.

Конечно, сон! Это не может быть реальностью, потому что он знает, какова реальность. В черном лесу он стукнулся о черный камень. Удар отшиб память и вызвал странные сны, в которых он представлял себя живущим на древней Земле, спасающимся от гангстеров, которых они с Микалом тоже уже успели обсудить.

И вот опять он погрузился в подобный сон. Древняя Земля. Другая Земля.

Он сел. Поразительно! Насколько реальны ощущения… Пальцы ощущают текстуру ткани. Мозаика из маскарадных масок Кары выглядит настоящей. Он дышит, чувствует гадостный утренний привкус во рту. Потрясающая выпуклость и четкость ощущений! Как будто он бодрствует — так же, как и в цветном лесу, где он недавно съел три сладких плода, принесенных Габилом. Очень, очень убеждающая реальность!

Ладно, теперь он знает, почему так происходит. И знает, почему сон выглядит таким правдоподобным.

Том опустил ноги на пол, откинул одеяло. Так. Что он может делать во сне, чего не мог бы наяву? Он вытянул вперед пальцы и покрутил ими. Летать, к примеру.

Встал. Как и ожидал, голова не болит. С чего ж во сне голове болеть-то… Уперся подошвами в пол, поднатужился — нет, не воспарил.

Ладно, полета не получилось — а иногда летал ведь во сне… Что еще? Ну, боли не ощущаешь… тоже интересные возможности открываются, можно поэкспериментировать забавы ради.

Том сделал несколько шагов, остановился. Интересно, что шаги во сне очень похожи на шаги в реальности, но разница заметна. Ноги не вполне настоящие. Если закрыть глаза — что он и сделал, — ноги не ощущаются. Подошвы чуют пол, он чует подошвы, но между ними и задницей как будто ничего и нет. Вот тебе и парение! Невероятно.

Том обошел комнату, удивляясь тому, насколько все реально. Не совсем так, конечно, как при прогулке с Микалом и Габилом, но, не знай он, что спит, подумал бы, что комната настоящая. Удивительно, как устроен разум, сознание, как оно работает…

Том погладил черную резную фигуру казуара, привезенную из Индонезии. Каждую неровность ощутил он, каждую зазубринку. Может, она даже… да, действительно. Понюхав, Том уловил слабый запах дыма, в точности как и ожидал. Дерево закалено обжигом. Что, резчик тоже во сне работал?

— Томас!

Ага, Микал вернулся. Долго его не было, теперь вернулся и будит, пора идти дальше. Тому не очень хотелось просыпаться. Интересный сон.

— Том!

Нет, голос выше, чем у Микала. Наверное, Габил.

— Как дела?

Он повернул голову. Возле дивана стояла Кара в ночнушке в синий цветочек и в широких трусах типа мужских семейных.

Нет, он все еще спит! Спит.

— Привет, сестрица.

Она ему, конечно, никакая не сестрица, потому что в действительности ее не существует. Но в этом-то сне она ему сестра. В реальности сна, а не в реальной реальности.

— Как самочувствие, больной?

— Прекрасно. Как я выгляжу?

— Гм… Значит, больше не мечешь икру из-за того, что случилось вчера?

— Вчера? — Он покосился в сторону, уже снова желая, чтобы Микал его поскорее разбудил. — Ты имеешь в виду гонки с пальбой и с дракой и ранение в голову? Не хочется тебя разочаровывать, но не было всего этого. Не было.

— Не понимаю тебя. Ты что, выдумал все? — На лице ее обозначилось облегчение. — Вот дурак…

— Не совсем. Это случилось, но случилось здесь, а то, что здесь, — не считается. Корова выше луны не прыгнет, а если во сне падаешь, можешь падать вечно, не приземляясь, потому что в действительности никуда ты не падаешь. — Он ухмыльнулся. — Здорово, правда?

— Что ты несешь? — Она поморщилась и перевела взгляд на бутылочку с таблетками, стоящую на краю стола. — Еще таблетку принял, что ли?

— А, димедрол? Нет, не принимал. И — нет, я не брежу, не галлюцинирую. — Он вытянул вперед руку и возгласил истину: — Это сон, дорогая сестрица! Мы здесь с тобою во сне.

— Перестань валять дурака. Не смешно.

— Говори что хочешь, но все это не происходит в действительности. Все понарошку. Можешь называть меня сумасшедшим, но ты — часть сна.

— И повязка на твоей голове тоже сон? Совсем свихнулся. — Она направилась к кухонному буфету.

Том потрогал повязку.

— Повязка мне снится, потому что я упал на камень в черном лесу. Хотя почему-то не все совпадает. Ведь там я руку сломал, а тут… — Он выжидающе уставился на предплечье, как будто обижаясь на то, что оно не сломано.

Кара недоверчиво смотрела на него. Она молчала, и Том даже подумал, что убедил ее. Может быть, если запастись терпением, людей из сна можно убедить в том, что их не существует.

— Ты обдумал нашу ситуацию? Я имею в виду нью-йоркских бандитов.

Нет, не убедил…

— Ты меня не слышишь, Кара? Не было никакой погони. Рана от удара головой в черном лесу. Это сон…

— Томас! Прекрати! И убери свою дурацкую улыбку.

Очень эмоциональным персонажем сна оказалась его сестра. Том озадаченно поджал губы.

— Неужели ты всерьез порешь такую ахинею, Том?

— Еще как серьезно! Подумай только. Ну хотя бы допусти такую возможность. Что, если все это, — он обвел руками вокруг себя, — существует только в твоем воображении? То есть в моем воображении. Поверь, не во сне я стукнулся головой. Не во сне напали на меня шатайки. Если ты ничего об этом не знаешь, это еще не значит, что черных летучих тварей с красными глазами не существует…

Он замолчал. Пожалуй, зря он так старается, вникает в подробности. Кара, не видевшая этого, конечно же, не сможет себе ничего представить.

— В действительности я живу на другой Земле. Сейчас я жду Микала, он где-то задержался, и я присел к дереву, заснул. Понимаешь? — Он усмехнулся.

— Нет, не понимаю.

— Я сплю, Кара, сплю! Сейчас я сплю под деревом. Скажи мне, пожалуйста, как я могу здесь стоять, если точно знаю, что сплю под деревом и жду Микала? Скажи!

— Значит, ты живешь в мире с черными летучими мышами… — Она вздохнула. — Ты сам себя слышишь, Томас? Братец, ты меня пугаешь. Я не хочу, чтобы тебя упрятали в психушку. Надеюсь, что это из-за лишних таблеток…

Том подавил растущее раздражение. В конце концов, это всего лишь сон, чего зря икру метать. Если сейчас вдруг появится какое-нибудь кошмарное привидение, надо рассмеяться ему в физиономию, и оно исчезнет. И спорить с Карой ни к чему, она-то в чем виновата? Если ее невозможно убедить, можно и подыграть, поддаться. Скорей бы, что ли, Микал его разбудил.

— Ладно, ладно, Кара. Только что, если я тебе докажу?

— Ничего ты мне не докажешь. Надо сообразить, что делать дальше. Мне надо одеться и отвести тебя в больницу. У тебя серьезное сотрясение мозга.

— Нет, а все-таки, что, если я тебе докажу, что мы сейчас во сне? Вот посмотри. — Он махнул рукой перед собой. — Не видишь ничего неестественного? А я вижу. Не чувствуешь, что воздух какой-то разреженный?

— Томас, прекрати болтать глупости! Ты меня пугаешь.

Он опустил руку.

— А если я докажу тебе логически?

— Это невозможно.

— Что, если я скажу тебе, как погибнет наш мир?

— Ах, так ты еще и пророк! Живешь с черными мышами и по мышиному помету предсказываешь будущее? Слушай, тебе не смешно? Значит, дело плохо. Значит, ты и вправду заснул беспробудно.

— Подожди. Я могу сказать, как погибнет мир, потому что он уже погиб, и это зафиксировано историей.

— Да-да, конечно.

— Так вот, это начнется со штамма Рейзон, вируса, который выпустит французская фармацевтическая фирма. Все будут думать, что это вакцина, но она мутирует при нагревании и угробит мир в 2010 году. Ну, подробностей я не знаю.

— Доказал! Очень убедительно. Можно и вправду поверить — после того, как мир погибнет по твоему предсказанию. И ждать недолго осталось, меньше года.

Тому пришла в голову другая мысль. Интересная мысль. Он подошел к двери квартиры, отодвинул засов, открыл дверь.

— Сейчас увидишь. — И он вышел.

— Что ты делаешь? А если они там?

— Их там нет, потому что они не существуют. Вот ведь… говоришь тебе, говоришь, и все впустую!

Свет ударил в глаза, он прищурился. Пересек площадку, подошел к перилам ограждения. Четыре этажа, внизу бетон автостоянки.

Кара подбежала к дверному проему.

— Томас! Что ты задумал?

— Я сейчас спрыгну. Во сне ведь не можешь ушибиться, так? Если я спрыгну…

— Идиот! Ты не ушибешься, ты убьешься! Тебе дырки в голове мало?

— Дырка в голове от ушиба о камень в лесу, я тебе уже это сказал.

— Ты, значит, идеальный, безупречный и не ошибаешься. А если все-таки ошибаешься?

— Нет!

— А если? Совсем не хочешь допустить такой возможности? Самой крохотной? Что, если все иначе?

— То есть?

— Если реальный мир здесь, а не там?

— Рана в голове от ушиба о камень, и если ты…

— От ушиба, если не от пули. А если все-таки от пули? Если камень тебе приснился? Отойди от перил, Томас. У тебя дурь в голове.

Том глянул вниз.

Действительно, вид отрезвляющий, внушающий сомнения. Яркий утренний свет заставляет задуматься. А если она права? И там, в черном лесу, и здесь заработал он травму головы. Тогда какая же из них реальная?

— Том… Прошу тебя.

С внезапно бешено заколотившимся сердцем он отступил от ограждения. О чем он только думал? А она?

— Ты думаешь?..

— Да, да! Я думаю… Я знаю! — воскликнула Кара.

Он растер пальцами что-то невидимое, посмотрел на нее. Сейчас она стала для него сестрой. Если он спит, то ее не существует.

Под дверью утренняя газета. Если она права, то они в опасности. Он подобрал газету.

— Ладно, зайдем.

Она быстро скрылась в квартире, он вошел следом и запер за собой дверь.

— Ох, задал ты мне жару, — укоризненно произнесла Кара, отобрала у брата газету и подтолкнула его в кухню. — Столько времени угробил. Пулька-то больше тебе голову повредила, чем мы сначала полагали.

Она бросила газету на стол, пустила воду. Сунув руки под струю воды, пробежала глазами заголовки.

— Извини. Я просто… — Собственно говоря, Том не понимал, что он «просто». Ясно, что надо соображать и на что-то решаться. Следовало принять, что он в Денвере не снится самому себе, а существует на самом деле. И нужно действовать соответственно обстоятельствам. Что думать о черном лесе, о том, что ему рассказал Микал, — тут ум за разум заходит. Пока не сообразить. Но если его действительно гоняли по городу нью-йоркские гангстеры, то хлопот полон рот.

Внутри что-то сжалось. Вон из города, и поскорее!

— Том…

Он поднял голову.

— Надо сматываться, Кара.

Она не слушала. Мокрые руки ее неподвижно повисли над раковиной. Глаза расширились, скосились влево, поедом едят газету.

— Том, как твой вирус кличут?

— Какой вирус? Штамм Рейзон?

— Французская компания?

Он подошел, заглянул в газету. Жирный заголовок:

КИТАЙ СКАЗАЛ «НЕТ»

Китай…

Она схватила газету, не заботясь о темных мокрых пятнах от невытертых пальцев. Он перевел взгляд на заголовок бизнес-блока, ниже, в середине, с левой стороны полосы.

ФРАНЦУЗСКИЕ АКТИВЫ

«Рейзон фармасетикаль» объявила о создании новой вакцины… Продает свой американский филиал…

Том подтянул к себе газету, отыскал отдел экономики, нашел статью. Набранное черным название фирмы вспыхнуло перед глазами ярким пламенем. «Рейзон фармасетикаль»! Пульс загрохотал в ушах курьерским поездом.

— Как… — пробормотала Кара, не знающая, что думать о столь неожиданном совпадении. Оба склонились к газете.

«Рейзон фармасетикаль», известная французская фирма с многочисленными филиалами и дочерними компаниями по всему миру, основана Жаком де Рейзоном в 1973 году. Специализируется на вакцинах, генетических исследованиях… Предприятия расположены в разных странах, но штаб-квартира находится в Бангкоке, где гораздо меньше законодательных ограничений. Известна побочными исследованиями в области болезнетворных вирусов, по контрактам работала с Советским Союзом, чем неоднократно навлекала на себя критику.

В последнее время фирма сосредоточилась на разнообразных каплях для носа, микстурах и пилюлях. Ее средства, основанные на рекомбинантных ДНК, не угрожают побочными эффектами передозировки. К примеру, вакцину от оспы диблоксин-42 можно вводить в систему водоснабжения крупных городов, охватывая все население. Это может стать оптимальным решением для стран Третьего мира.

Несколько продуктов компании, однако, подвергнется строгому пересмотру, дополнительному тестированию, если конгресс США примет новые законы и поправки, предложенные сенатором Мертоном Гейнсом — до того, как он стал госсекретарем.

Фирма «Рейзон» только что сообщила, что в ближайшие дни представит новую многоцелевую аэрогенную вакцину, способную решить проблему сразу нескольких болезней. Так простенько они ее и назвали: вакцина Рейзон…

Кара еле слышно простонала. Том раскручивал длиннющие закрученные фразы экономического обозревателя.

…В случае если заявленные представителями фирмы свойства действительно оправдают себя, у вакцины Рейзон есть все шансы вывести на новый уровень профилактическую медицину… Интересна ожидаемая реакция биржи на эти новости, с учетом решения руководства фирмы закрыть филиал в штате Огайо в интересах сосредоточения усилий на подготовке производства вакцины Рейзон на территории Таиланда…

Далее статья развивала финансовые аспекты, особо смакуя прогнозы этой самой реакции биржи. Руки Тома дрожали.

— Как ты об этом узнал? — спросила Кара.

— Да я в жизни не слыхал об этой фирме! Только…

— Только во сне. Но это невозможно.

Том выпятил челюсть.

— Тогда скажи сама, откуда я это мог узнать.

— Услышал где-нибудь.

— Если бы я даже слышал о компании — а я о ней слыхом не слыхивал! — то уж о вакцине-то я никак не мог узнать. Не было ее, этой вакцины! До сегодняшнего утра никто нигде о ней не упоминал.

— Читал в вечерней газете, видел по телевизору в новостях.

— Не видел газет, к телевизору не подходил! А эту газету только что принесли, она лежала там, где каждое утро лежит.

Она поднесла палец к губам и принялась ожесточенно обгрызать ноготь. Так она поступала лишь в минуты особо сильного беспокойства. Том вспомнил рассказ Микала о штамме Рейзон, как будто это происходило только что. Да это и происходило только что. Сколько он спит под деревом… Спит? Спал?

Где сон? Где реальность?

— Значит, Том, во сне ты узнаешь такие вещи… Что еще ты узнал о будущем?

Он сосредоточился.

— Только то, что вакцина Рейзон в результате неувязок переродится в вирус «штамм Рейзон» и заразит население всей Земли…

— За какое время?

Том поскреб затылок.

— За очень короткое.

Она хрипло вздохнула.

— Точнее! Черт, даже не верится, что я такое спрашиваю.

— Несколько недель, кажется.

Кара, все еще точа зубами ноготь, зашагала по кухне.

— Радость неописуемая! Вчера еще главной заботой моей жизни было, стричься мне или нет и как именно подстричься, если все-таки решусь. Но приперся мой чокнутый братец, и бандюганы дышат в затылок, а весь мир полетит вверх тормашками из-за вируса, который мой чокнутый братец увидел в своем чокнутом сне. И, скажите на милость, как мой прелестный братец узнал об этом вирусе? Ему нашептала чокнутая черная леталка с чокнутыми красными гляделками? Извините, дамы и господа, я без противогаза. В спешке забыла.

Ее распирали эмоции, и Том прекрасно понимал сестру. Да кого угодно сведет с ума все, что с ним происходит…

— Не черная. Белая. Руш. И глаза у рушей зеленые.

— Да-да. Зеленая. В крапинку. Бело-зеленая мышка-норушка ему нашептала. Сорока-воровка. Во сне. И мы снимся сами себе. А раз это сон, о чем волноваться? Нечего зря психовать, проспимся и забудем.

Нельзя сказать, что эта последняя фраза бессмысленна, подумал Том. Он направился в гостиную, проверив взглядом, следует ли она за ним. Она шагала следом. Бледная. Ошеломленная. Выбитая из колеи.

— Ну, в то, что мы себе снимся, ты, конечно, ни на секунду не поверила. Значит, то, другое — сон. Прекрасно! То есть еще хуже. Значит, вирус и вправду сожрет мир.

Кара подошла к шторе, выглянула на улицу. Сомнения ее не улеглись, но уверенность исчезла полностью.

— Как там?

— Никого. — Она опустила штору. — Но получается, что жалкие гангстеришки из Нью-Йорка сейчас не главная наша проблема.

— Послушай, Кара, ты не могла бы оставить этот тон? Это презрение, пренебрежение, там, снисхождение знатной госпожи… Да, виноват, я навлек на наши задницы этих бандитов! Уже просил прощения, еще раз прошу… Но в остальном я не виноват, извини. Я этих снов не заказывал.

— Но все это так дико звучит, Том! Сам видишь. Как будто ребенку снится. Только в этом случае твоя молодость тебе не на пользу…

Том промолчал.

Кара вздохнула, уселась на подлокотник дивана.

— Хорошо, хорошо. Сны… Значит, твои сны… О чем они?

— Прежде всего, не согласен, что это сны. Они слишком реальны. Ты рассматриваешь эту комнату как настоящую, реальную, так? И не хочешь, чтобы я с балкона прыгал. Так вот, поверь мне, там все так же реально. Сейчас я там дрыхну под деревом. Но как только проснусь, на меня навалится реальная жизнь с ее проблемами.

— Ладно. Давай представим, что и то и это реально. Расскажи об этом… о том… где мыши…

— Все?

— Ну, что считаешь самым важным.

— Там все важно.

Том вздохнул и принялся рассказывать Каре о пробуждении в черном лесу, о черных шатайках, которые гнались за ним, о женщине и белых рушах, о лесе и о деревне. Зла в цветном лесу он не видел, все зло было сосредоточено в черном. Он рассказывал, а она слушала, время от времени презрительно фыркая. Фырканье, однако, прерывало повествование все реже и, наконец, вовсе стихло.

— И каждый раз, когда ты засыпаешь в одном месте, просыпаешься в другом?

— Точно!

— И время не совпадает. То есть ты можешь весь день провести там и проснуться здесь, как будто прошла минута-другая.

— Да, кажется, так. Целый день там сжимается здесь до нескольких часов или даже минут.

Она резко вскочила и понеслась в кухню.

— Ты куда?

— Сейчас мы проверим твои прыжки во сне. И безо всяких прыжков через перила.

Он заспешил за Карой.

— Ты знаешь, как это проверить?

Она схватила газету и принялась ее пролистывать.

— Знаю. Тебе там обо всяком говорят. Может, и об этом скажут.

— Как? Что?

— А вот как. Заснешь, узнаешь, а проснешься — проверим.

— Гм…

— Проверим, проверим… Ты говоришь, они там историю знают. А всякие спортивные результаты?

— Н-не знаю… Это же пустяки. Станут они запоминать всякую дрянь…

— Да вся история из дряни состоит! Большинство только этой дрянью и дышат. Что за история без спорта?

Она открыла раздел спорта и просмотрела страницу. Нашла что-то и ткнула пальцем в нижнюю колонку.

— Ты скачками когда-нибудь интересовался?

— Скачками? Вот еще!

— Назови мне какую-нибудь лошадь.

— Любую?

— Любую. Одну навскидку.

— Да не знаю я этих лошадей. Ну, Счастливчик. Есть такой?

— Только что выдумал?

— Ну, выдумал.

— Неважно. Главное, я убедилась, что в скачках ты не разбираешься. В том числе и в сегодняшней.

— В какой?

— Кентукки-дерби.

— Сегодня скачки? — Он протянул руку за газетой, но Кара спрятала ее за спину.

— Не тяни лапы. Ты в скачках не разбираешься, вот и не разбирайся. — Она сложила газету. — Скачки в шесть. — Она посмотрела на часы. Никто на свете не знает, кто сегодня победит. Дуй к своим косматым друзьям и узнай, какая лошадь придет первой. Если совпадет, я пересмотрю свое отношение к твоим россказням, — ее миниатюрный рот растянулся в едва заметной улыбке.

— Не знаю, смогу ли вызнать такую мелочь.

— Почему нет? Слетай в свою золотую небесную библиотеку, спроси у небесного дежурного библиотекаря… Архивариуса.

— Если это не сон, то я не могу вытворять там все, что пожелаю. Так же, как и здесь. История передается устно, записей они не ведут. Откуда им знать, кто выиграл гонку!

— Кто-нибудь знает.

— Мудрецы знают много. Микал, к примеру. Но даже Микал вряд ли знает, кто выиграл дерби в Кентукки в 2010-м.

— Почему бы и нет?

— Мне кажется, это маловероятно.

— Ой, перестань!

— Сейчас я там сплю на холмике. Проснусь — и сразу задам идиотский вопрос об идиотском зрелище для идиотов?

— Засыпаешь там — просыпаешься здесь. И хочешь, чтобы я в это поверила. Вот тебе шанс, доказывай.

— Курам на смех. Ничего не получится.

— Пошел на попятный?

— Гонка через шесть часов. Что, если я не успею?

— Ты сам сказал, что соответствия во времени нет. Я дам тебе поспать здесь полчаса, потом разбужу. Все равно у нас нет времени рассиживаться здесь.

Том запустил пальцы в волосы. Ее предложение все еще казалось ему диким, но очень уж он хотел, чтобы она поверила ему. Да и какие у него основания полагать, что он не сможет узнать нужную информацию? Может быть, Микал поймет его и сразу все выложит. И Кара разбудит его, и…

А вдруг сработает?

— Ладно.

— Согласен?

— Согласен. А как я засну?

Она посмотрела на него так, как будто все еще не верила, что он согласился.

— Точно в лошадях не разбираешься?

— Ни уха, ни рыла. Да и какая разница, если бы и разбирался? Откуда я знаю, кто выиграет?

— Ладно, ладно. — Кара смерила его еще одним недоверчивым взглядом и направилась в свою спальню, крепко сжав газету. Через полминуты вернулась с очередной бутылочкой.

— Хочешь меня накачать по горло? А как потом разбудишь, если нашпигуешь снотворным? А потом я должен буду весь день балдеть от твоих таблеток?

— Есть у меня и чем тебя разбудить. Довольно-таки сильное средство, но и ситуация у нас особенная. Не каждый день такое…

Что ж, все-таки она медичка, напомнил себе Том. Ей можно доверять.

Через десять минут он лежал на диване, проглотив три здоровенные таблетки. Они с сестрой спокойно обсуждали планы на ближайшее время. Город следовало покинуть. К его удивлению, Кара теперь тоже склонялась к этой идее.

— Что… с этим… со шт… штаммом… Рейзон… — спросил он ее заплетающимся языком.

Она еще не была ни в чем уверена. Потому и напичкала его этой дрянью. Кошмарного размера таблетки, настоящие колеса, здоровенные, как…

— Знаешь, из какой он деревни? — спросил Микал.

— Не настолько, насколько тебе хотелось бы. И не так детально, как ты это себе представляешь.

Это означало: «Нет, я тебе этого пока не скажу».

— Рашель его выбрала. Отвести его в деревню?

— Почему бы и нет?

Это означало: «Не лезь в дела людские».

Микал переступил с лапки на лапку, почтительно склонил голову.

— Заботит он меня, — задумчиво произнес он. — Боюсь, не случилось бы худого.

Голос старшего прозвучал мягко, без заметного беспокойства:

— Не трать время на страхи. Неподобающее занятие…

За две долины к востоку от них человек, назвавшийся Томом Хантером, обмяк у дерева, погруженный в обремененные многими деталями сны о прошлом. Ничего доброго сны эти не принесут.

Микал оставил спящего и полетел к ближайшему дереву поразмыслить. Следовало обдумать, взвесить ситуацию. Ничего страшного пока не случилось, по крайней мере, в его части леса. Но не вводить же Томаса в деревню к Рашель с его полной потерей памяти. Бедняга даже не имеет представления о том, кто такой Элион, куда уж дальше!

Хантер заснул, а Микал полетел за советом.

— Он полагает, что мы можем ему сниться. Думает, что живет в древней истории в месте, которое носит название Денвер, что ему снится цветной лес. Но все как раз наоборот! Я пытаюсь его убедить в обратном, но он, кажется, не очень верит.

— Поймет, сообразит. Полагаю, он достаточно развит для этого.

— Сейчас он лежит под деревом у деревни, и ему снова снится, что он живет перед Великим Обманом.

Микал пошевелил крыльями, принялся шагать взад-вперед.

— Он представляет себе те времена в мельчайших подробностях, представляет себе семью, дом, образы, обстановку… Собирается встретиться с Танисом.

— Пусть встретится с Танисом.

— Но Танис… — Сказать? Следует ли это говорить? — Танис неустойчив! — выпалил Микал. — Боюсь я, малейший толчок — и он сорвется. Если он столкуется с Хантером, кто знает, что из этого получится, что еще взбредет Танису в голову.

— Он создан с головой, голова ему, чтобы мыслить. Пусть мыслит, воображает, комбинирует. Пусть творит!

Как может он это говорить, да еще так легко, как о чем-то несущественном! Неужели он не представляет, к чему приведут художества Таниса?

— Представляю, представляю. Отлично представляю, с самого начала. — Зеленые глаза слегка затуманились.

Микал почувствовал, как комок подкатывает к горлу.

— Извини мне страхи мои. Но я не могу себе представить, к каким последствиям это приведет. Разреши мне, по крайней мере, их сдерживать. Прошу…

— Отчего же… Сдерживай, отговаривай, убеждай… Однако пусть сами ищут путь свой.

Мальчик отвернулся, отошел к большому белому льву. Он запустил руку в гриву льва, и зверь опустился, лег, растянулся на животе. Он посмотрел на море, заслоняя глаза от Микала.

Руш чуть не плакал. Он не мог объяснить своих чувств. Не имел он права ощущать таких угрызений совести. Мальчик ведает, что творит. Он всегда знал, что делать.

Микал покинул верхнее озеро. Взмыл вверх, описал круг и медленно полетел туда, где оставил Томаса Хантера, спящего под деревом на окраине деревни.

9

Том услышал шум крыльев и тяжко вывалился из сна. Кувырком в реальный свет, вдыхая реальный воздух, обоняя что-то, похожее на гардении. Глаза открылись полностью.

Микал как раз складывал крылья в нескольких шагах от него. Вокруг цветной лес. Он спал под крупным янтарного цвета деревом, снилась ему древняя история Земли, он жил в ней, дышал ее воздухом. На этот раз он вернулся оттуда с заданием Кары. Так это можно определить. Миссия древней истории.

— Для тебя уже день прошел, как я вижу, — сказал Микал, подходя ближе. Снова раздался шум крыльев, и на землю с кувырком рухнул Габил.

Том встал и помотал головой, прогоняя остатки сна. Трава зеленая, лес сияет синим, желтым, деревня во всем своем многоцветии. Он шагнул вперед, почувствовав, что его тянет туда, вниз, к этим домикам, что желает воссоединиться с прошлым.

— Идем?

— Идем, идем, — заверил его Габил.

— Да, идем, — подтвердил Микал. — Хотя, боюсь, Сбор ты проспал. — Он глянул через плечо, и Том заметил хвост толпы, исчезающей за деревьями в отдалении, в нескольких милях. Деревня, казалось, опустела.

— Очень жаль, но догнать их теперь проблематично. Тебе лучше всего подождать их возвращения здесь.

— А почему вы так задержались?

— Может быть, следовало сначала отвести тебя в деревню, но я не хотел рисковать. Ты, конечно, поймешь, насколько это необычно. Воду ты в черном лесу не пил, но шатайки на тебя каким-то образом, разумеется, повлияли. На память, например. Я хотел увериться, что не ошибусь.

Они сошли с холма при свете уже опускающегося солнца. Первым Микал, затем Том, замыкающим скакал зигзагами, отвлекаясь то вправо, то влево, Габил.

Древность. Миссия древности. Тяга к древней истории. Кара в его сне настояла, чтобы он выполнил ее поручение.

Кто выиграет дерби в Кентукки?

Неужто история удержит в веках этакую мелочь? Надо же, важность какая — кто победитель дурацкой гонки вздрюченных лошадей под вопли толпы возбужденных придурков! Разве что кто-то с совершенной памятью может запомнить такую мелочь. Микал, к примеру, у которого память, похоже, безупречна.

Но спросит об этом Микала — и будет выглядеть в глазах руша чуть ли не сумасшедшим. Это как раз то, что называют идиотским вопросом. Впрочем, это не большее сумасшествие, чем уверять Кару, что она не существует, а лишь снится Тому…

Здесь, в цветном лесу, Микал предложил вполне приемлемое объяснение его снам о Денвере. Том стукнулся головой и поэтому грезит старой Землей. Вполне логично.

Но в Денвере у него нет объяснений, с чего ему вдруг приснился штамм Рейзон. Как и всех сопутствующих обстоятельств. Информация у него от Микала, знающего историю планеты. Но это лишний раз доказывает, что мир, в котором он получил эту информацию, реален. Если этот мир реален, то другой мир — сон. Или же оба они реальны…

— Много народу живет в деревне? — спросил Том.

— Эта деревня самая маленькая. На планете сейчас три трибы, в каждой несколько деревень. Но эта первая. Танис перворожденный.

— Народу здесь больше тысячи, — пискнул Габил.

— Одна тысяча пятьсот двадцать два, — уточнил Микал. — В этой трибе семь деревень, но сейчас все ушли на Сбор. Две другие трибы гораздо крупнее, живут они далеко отсюда. Ты из другой трибы. Всего живущих сейчас больше миллиона.

— Угу. И как долго мы живем? Я имею в виду срок жизни…

Микал остановился, и Том чуть не врезался в него. Габил не успел остановиться и ткнулся в ноги Тома.

— Прошу прощения. В чем дело?

Микал глядел на парня, как будто тот сошел с ума.

Том отступил на шаг в сторону.

— Я что-то не то сказал?

— Смерти нет. Смерть лишь в черном лесу. Ты путаешь древнюю Землю с нынешней. Потеря памяти — это я понимаю, но надо разделять мир снов и реальный мир.

— Конечно, — неуверенно согласился Том, думая, что надо будет тщательнее взвешивать свои вопросы.

Микал вздохнул.

— Придется напомнить тебе кое-что из вашей истории. Танис, вождь этой деревни, перворожденный. Он соединился с Мириум, женой своей, и в течение двухсот лет у них родилось восемнадцать сыновей и двадцать три дочери. Двое старших сыновей отправились на восток и на запад и в месяце пути основали еще два поселения. Так сформировались три трибы. Каждая из них живет жизнью полностью самостоятельной, независимой. Торговли или обмена между трибами нет, но в гости друг к другу ездят часто, связь поддерживают. Трижды в год две другие трибы проделывают путешествие сюда, устраивается грандиозный праздник под названием Большой Сбор — совсем не то, что ежевечерний Сбор каждой трибы.

Микал проводил исполненным нежности взглядом исчезающих на дальней тропе поселян.

— Сбор — главное событие дня, с полудня все уже начинают к нему готовиться. Жизнь здесь несложная, во многом привлекательная. Тебе можно позавидовать, Том Хантер.

Солнце медленно садилось, ветерок затих.

— Значит, я тоже потомок Таниса? — спросил Том.

— Через много поколений, но да, потомок.

— И моя теперешняя семья прибудет на праздник? Когда?

— Через… Габил, сколько? Шестьдесят дней?

— Пятьдесят три! Всего через пятьдесят три дня!

— Габил у нас мастер увеселений. Знает, когда они происходят, знает, как их наилучшим образом организовать.

Микал продолжал медленно спускаться с холма.

— Я видел очередной сон, — выдохнул Том.

— Что ж, сны всем снятся: взрослым и детям, мужчинам и женщинам. Рушей тоже сны посещают.

— Но мой сон вновь начался там, где закончился предыдущий. Это было как бы его продолжение. Может быть, вы можете мне помочь кое в чем? Хранит история записи о спортивных состязаниях?

— История все хранит.

— Да ну? Здорово! Могу я узнать, какая лошадь победила в дерби в Кентукки в определенный год?

— История у нас передается устно, как я уже упоминал. Она записана и в книгах, в исторических хрониках. Но книги… — Он помолчал. — Книги теперь недоступны. Велика сила этих книг. Во всяком случае, устная традиция была передана Танису и далее передается по наследству.

— И никто не знает, кто победил дерби в Кентукки?

— Кого интересует такая мелочь? Представляешь, какую голову надо иметь, чтобы запомнить каждый пустяк.

— Значит, этого никто мне не скажет.

Микал с некоторым, как показалось Тому, сомнением в голосе разуверил его.

— Я бы так не сказал. Танис знает историю лучше, чем любой другой из людей. Знает столько, что диву даешься. Правда, слишком много знания иной раз до добра не доводит. Танис то и дело пытается получить у меня информацию то об одном, то о другом… Его жажда знаний ненасытна.

— Но ведь у тебя совершенная память. Ты знаешь, кто выиграл дерби в Кентукки в 2010 году?

— А если и знаю?

— Можешь сказать мне?

— Мог бы. Но следует ли?

— Да! Моя сестра хочет это знать.

— Ты помнишь сестру? Просыпается память?

— Нет, сестра из снов, — сказал Том, ощущая себя идиотом.

— Уже что-то, так ведь, Габил? Его сестра из снов о древней истории хочет знать что-то о древней истории. Забавный стишок сочинить можно.

— М-да. — Том отвел глаза. — Головастик поймал себя за хвостик.

— Я не уверен, следует ли это тебе сообщать. Более того… Думаю, что не следует.

— А кто-то еще мог бы мне это сказать?

— Тилей, — протянул Габил. — Он тоже мудр… был…

Том по интонации понял, кто такой этот Тилей.

— Вождь шатаек, — тихо произнес Том.

— Да, — подтвердил Микал.

Том вернулся к вопросу о бегах.

— То, о чем я вас прошу, прямо касается связи между тем, о чем мы говорим, и моими снами. Обладая этой информацией, мне легче будет уладить вопрос со снами.

— Может быть, может быть. Я не любитель рыться в истории ради истории. Мы заняты современностью, творим свою историю, и этого достаточно. А у тебя уже и без того слишком мощным потоком течет история сквозь сознание, сбивает тебя с толку. Я скажу тебе, о чем ты просишь, при одном условии…

— Чтобы я больше ни о чем не спрашивал. Согласен!

Микал нахмурился.

— Совершенно верно. Больше никаких вопросов по истории.

— Я согласен. Итак, как звали лошадь?

— Победитель дерби Кентукки 2010 — Птица Счастья.

— Птица Счастья! — воскликнул Габил. — Прекрасное имя. — Он разбежался и взлетел. Набрав высоту, Габил сделал круг и пустился в сторону Сбора.

Птица Счастья…

Деревня показалась Тому знакомой, но не настолько, чтобы он не в силах был унять учащенное биение сердца при приближении к деревянным домикам.

Они прошли под большой сине-золотой входной аркой и пустились по широкой бурой тропе между рядами цветных хижин. Том остановился возле первого же домика, привлеченный рубиновым свечением его сруба. Газон окружал дом густым однородным зеленым одеялом, на котором симметричным узором были рассажены цветы разных окрасок и размеров. Между цветами торчали резные фигуры синего и золотистого дерева.

— Вспоминаешь? — спросил Микал.

— Что-то шевелится. Но слишком смутно.

— Ничего, вспомнишь. Не все сразу. Остановишься у семьи Рашель.

— Рашель… Женщина, которая меня выбрала?

— Да.

— Но я не могу. Я ничего не знаю о Великой Любви… Или как там она… Высокое Чувство…

— Следуй инстинкту, Томас. А если инстинкт откажется вести тебя — притворись. Прикинуться влюбленным вовсе не трудно.

— А если я не хочу ни быть, ни казаться влюбленным?

— Прекрати пороть чушь, — спокойно приказал Микал. — Ты не можешь не хотеть любви. Ты человек. — Он повернулся к тропе. — Ты меня пугаешь, молодой господин.

Том рассеянно прошел несколько шагов, погруженный в размышления, затем отвлекся на прекрасный пейзаж вокруг себя. Сочная трава, роскошные цветы — куда ни глянь. С обеих сторон тропы — ухоженные газоны, окружающие разноцветные домики. Домики похожи на драгоценные шкатулки, на изысканные ларцы. Порхают пестрые попугаи, по траве разгуливают жирные коты, вплетающиеся в ландшафт, как искусно вписанный стаффаж.

Так, глазея по сторонам, Том приблизился к центральной постройке. Нельзя сказать, что в планировке и архитектуре господствовала симметрия, но продуманность всей композиции несомненно бросалась в глаза. Каждый дом, каждый куст, каждый цветок казался уместным и необходимым, все складывалось в единый прекрасно продуманный ансамбль. Передвинь тропу — и все испортишь. Убери один цветок — и конструкция развалится.

Тролл — так назвал его Микал — по сравнению с окружающими домишками казался грандиозным. Если вся застройка образовывала прекрасный цельный ансамбль, то Тролл представлял собой его венец, достойное завершение, апофеоз.

Том задержался у подножия широкой лестницы, ведущей к круглому зданию. Нефритового цвета купол казался прозрачным, как будто пропускал свет изнутри.

Том осторожно поставил ногу на первую ступень и начал подниматься. Микал шагал со ступеньки на ступеньку, казалось, забыв о спутниках. Том поднялся за ним и обернулся, чтобы осмотреть селение сверху.

Деревня выглядела, как цельное ювелирное изделие из рубинов, топазов, изумрудов, опалов, перламутра; изысканно, но в то же время просто и элегантно. Том еще раз подивился искусству создателей этого шедевра.

— Кто все это создал?

— Вы, люди, — ответил Микал. — Идем.

Том последовал за ним внутрь.

Подкупольный зал оказался внушительным, но не подавляющим. Купол поддерживали четыре колонны разных цветов: рубиновая, изумрудная, яшмовая и золотисто-янтарная. Мебели там было немного, но она была очень тщательно подобрана, весь зал казался единым, цельным идеальным сооружением. Том завороженно смотрел на пол, на круглый участок под куполом. Он, казалось, втягивал в себя. Том подошел к краю, опустился на колени и вытянул вперед руку. Совершенно однородная поверхность без единого изъяна, как будто масса смолы, вылитая на громадный изумруд. Он погладил пол и, ощутив легкую вибрацию, отдернул руку.

— Все в порядке, мой друг, — успокоил Микал. — Я и сам до сих пор не могу привыкнуть. Пол сделан из тысячи зеленых деревьев. И ни пятнышка! Вы, люди, иногда меня удивляете.

— Как вода, — сказал Том, поднимаясь.

— Нет, вода — особое вещество. Но Элион создал и воду, и дерево. Сейчас я тебя здесь оставлю. Дела. Йохан и Рашель заберут тебя отсюда, когда вернутся со Сбора. Запомни, если будут сомнения — подыгрывай. Играй по правилам. А правила несложные.

Микал направился к выходу, и Тому показалось, что он пробормотал:

— Ох-хо-хо, не слишком ли большой кусок Рашель откусила…

Том хотел было возразить — уж очень не хотелось оставаться одному в торжественной обстановке купольного зала. Но если поразмыслить, то чего ему здесь опасаться? Как сказал Микал, надо играть по правилам…

10

Долго ждать не пришлось. Вскоре в Тролл ворвался светловолосый подросток лет двенадцати, одетый в синюю тунику с желтой повязкой на голове. Он глянул на Тома, развернулся и помчался обратно, крикнув кому-то, следующему за ним:

— Здесь, здесь!

Сразу же вошла женщина, в которой Том узнал Рашель. То же самое красное платье дополнил желтый шарф, перекинутый через плечо. От неожиданности он замер в своем затененном уголочке.

— Ты его видел, Йохан?

— Нет, но Микал сказал, что он здесь.

Тут Йохан увидел Тома и замер. Рашель поняла его движение и вгляделась туда, где сидела едва различимая фигура.

Том резко выдохнул, прочищая горло, и шагнул навстречу вошедшим.

— Привет!

Стоя совершенно неподвижно, она смотрела на него без смущения, без всяких женских ужимок, нефритовыми глазами, напоминавшими два глубоких водоема.

Роста для женщины немалого, но стройная, тонкая, гибкая. Лет двадцати с небольшим. Кожа гладкая, бронзово-смуглая. Серьезное выражение лица ее постепенно сменилось мягкой улыбкой.

— Приятно на тебя смотреть, Томас.

Том сглотнул. Должно быть, подобные высказывания здесь вполне в порядке вещей, но проклятая потеря памяти заставила его воспринять эту реплику странно: как чересчур смелую и откровенную… Ну что ж… Играть по предложенным правилам… Так требовал Микал.

— Спасибо. И ты тоже… И на тебя смотреть приятно. — Он запнулся. — Приятно. Ты такая… смелая.

— Смелая?

— Да, прекрасная и отважная. — Том почувствовал, что лицо залилось жаркой краской.

— Отважная! — Рашель повернула голову к Йохану. — Слышишь, Йохан? Томас считает меня отважной.

Йохан смотрел на обоих поочередно.

— Ты мне нравишься, Томас! — И он засмеялся.

Рашель глядела на него, улыбаясь, как улыбалась бы совсем юная робкая девица, однако без робости. Что от него теперь требовалось?

Она протянула ему руку. Он попытался ее удержать, но снова его ладони коснулись лишь пальцы.

Это легкое прикосновение произвело на него настолько сильное впечатление, что он лишился дара речи. Открой он сейчас рот, из него вылетело бы какое-нибудь идиотское бессвязное бормотание. Прикосновение обожгло его чувственностью и одновременно показалось совершенно невинным.

Сердце Тома колотилось так, что его охватила паника. Да что же это? Его коснулись рукой, и он уже примерз к полу. Это, что ли, и есть та самая любовь?

А ведь он ее даже не знает…

Она вдруг взяла его за руку и потянула к двери.

— Идем, нас ждут.

— Кто?

— Пора ужинать! — крикнул Йохан. Он открыл дверь и понесся вниз по ступеням. На тропе у подножия лестницы стояли двое. — Отец, у нас очень интересный гость. Томас Хантер!

В голове Тома мелькнули две мысли. Во-первых, Рашель все еще держит его руку. Во-вторых, этим людям неведомо чувство стыда. Отсюда вывод: раз он один из них, то ему это чувство тоже должно быть чуждо.

Рашель выпустила его руку и тоже сбежала по ступеням. Человек, которого мальчик назвал отцом, обнял его и повернулся к Тому. На нем была рыжевато-коричневая туника, скрывающая бедра, от правого плеча до левого бедра ткань пересекала широкая синяя полоса. По краю выткан сложный узор тех же цветов. На поясе золотистого цвета висел небольшой мех с водой.

— Гость с другой стороны, — произнес отец мальчика и, притянув Тома за руку поближе, обнял его. — Добро пожаловать! Меня зовут Палус. Рады принять тебя в нашем доме. — Он отстранился, с улыбкой оглядывая Тома. — Добро пожаловать, — повторил он.

— Спасибо, ты очень добр ко мне, — ответил Том, кивнув.

Палус отступил на шаг, вытянул руку в сторону второго мужчины.

— Это Микнас, хранитель Тролла, — произнес он с гордостью. — Он уже больше ста лет управляет танцами и праздниками на зеленых лугах.

Микнас выглядел лет на сорок. Интересно, сколько лет перворожденному, Танису? А, ладно, какая разница… Том отмахнулся от своего интереса, кивнул и Микнасу.

— Большая честь, — пробормотал он.

Микнас шагнул к Тому и обнял его так же, как и Палус.

— Очень рад. Очень, очень рад! Редкий гость. Добро пожаловать!

— Пора идти, — сказал Палус и повел их по тропе.

Они задержались у сапфирового цвета арки дома, соседнего с Троллом, попрощались с Микнасом. Каждый обнял его и пожелал ему приятной трапезы. Далее Палус провел их мимо нескольких домов и подвел к домику, по цвету сливающемуся с окружающей его травой. Через зеленую дверь они вошли в крытое куполом жилище.

Том переступил через порог, надеясь, что внутри найдет привычную домашнюю обстановку. Но то, что он увидел, показалось ему почти сказочным. Дерево в доме казалось покрытым слоем смолы толщиной в несколько дюймов. Вся мебель была сделана из такого же дерева. Некоторые предметы были одноцветными, но большинство переливались радужным муаром. Все излучало свет — свет, идущий изнутри предметов, не отраженный…

Невероятно! И совершенно незнакомо…

— Карил, жена моя, — представил Палус и сообщил жене: — Рашель коснулась его руки.

Том неуклюже улыбнулся матери семейства и, опасаясь развития темы, выпалил:

— Прекрасный дом, мадам.

— Мадам? Интересно. Что это такое?

— Э-э-э…

— Никогда не слышала этого слова. Что оно означает?

— Ну, что-то уважительное… вроде «друг». Слово «друг» вы употребляете в вашей деревне?

— Да, вполне вероятно.

Все с любопытством уставились на него, как на некую невидальщину.

— Выпей воды, прошу тебя, — прервала неловкую паузу Карил, подходя к миске с водой и погружая в нее ковш. Она протянула ковш Тому, и он поднес его к губам.

Вода охладила губы и согрела все его тело. Он с поклоном вернул ковш.

— Спасибо.

— А теперь поешь с нами. Прошу.

Она взяла его за руку и подвела к столу. В центре стола он увидел большой поднос с фруктами и некоторые даже узнал. Габил угощал его такими. Том удивился охватившему его при виде фруктов чувству голода. Он с трудом отвел глаза от блюда и встретился взглядом с Рашель.

— Вы очень добры ко мне. Извините мне мою неловкость, но вы знаете, что я утратил память.

— Да, Микал упоминал это обстоятельство, — кивнул Палус.

— Не бойся, я тебе все покажу и расскажу, — мягко промолвила Рашель. Она взяла плод топазового цвета и надкусила его, глядя Тому прямо в глаза. После этого поднесла плод к его губам. — Съешь этот кирим.

Том колебался. Может, это тоже что-то вроде касания рук?

— Давай-давай, — подбодрила Карил.

Все выжидающе смотрели на него, даже Йохан.

Том слегка наклонился и впился зубами в плод. Зубы пронзили кожуру, сок потек по подбородку. Как только сок коснулся языка, он ощутил прилив сил, как от наркотика. Сильнее, чем от фруктов Габила.

— Возьми, — сказала Рашель.

Он принял плод, коснувшись ее пальцев. Она не сразу отняла руку. Затем потянулась к следующему плоду. Ее примеру последовали другие, и все принялись за еду. Конечно, ничего наркотического эти фрукты не содержали — это дары Элиона, как объяснял Микал. Дары Элиона приносят радость, наслаждение. Пища, вода, любовь… Полет.

«Полет» вызвал у него какой-то неясный отзвук, но он не понял, какого рода. Ничего, еще поймет.

Том еще раз откусил и огляделся. Вдруг послышался смех. Йохан засмеялся первым, еще с набитым ртом. К нему вскоре присоединился Палус и почти сразу же Рашель и Карил. Медленно жуя, Том с недоумением косился на них, дивясь странному поведению хозяев. Но он один из них. Если все смеются, значит, ему тоже следовало бы… И ему действительно захотелось смеяться.

Йохан бесконтрольно трясся всем телом, запрокинув голову и выставив вверх подбородок. Из горла Тома вырвался нервный смешок, и он захохотал, тоже утратив контроль над своим поведением, словно сто лет не смеялся, как будто накопленный в нем за долгие годы смех вырвался наружу.

Йохан соскользнул со стула на пол и валялся там, перекатываясь с боку на бок. О пище все забыли, и прошло минут десять, прежде чем они снова принялись за еду.

Том стер с глаз слезы и поднес к губам плод. В голове шевельнулась мысль о нереальности происходящего. Он спит неестественным таблеточным сном в Денвере… Но твердая поверхность стола и отчетливый вкус ароматного плода убеждали его в абсолютной реальности происходящего.

Сцена с сюрреалистическим душком: он сидит в комнате, освещенной радугой сияния стен и мебели, воздух светится сиренью и золотом, лазурью и изумрудом, он жует какую-то невиданную экзотику, заставляющую беспричинно смеяться до упаду.

Впрочем, приступ веселья уже миновал, все сидят довольные, спокойные, нарушая тишину лишь звуками, связанными с поглощением сочных фруктов.

Сюрреализм. Бред. Сон.

Но очень, очень реальный! Поистине незабываемый ужин.

Йохан вдруг вскочил.

— Отец, может, споем?

— О… Петь, плясать — это хорошо… — Палус загадочно улыбнулся.

Не обращая внимания на неубранный стол, Карил поднялась и скользнула к центру комнаты, где к ней присоединились Йохан, Рашель и Палус. Том наблюдал, чувствуя себя неуклюжим увальнем, не зная, следует ли ему тоже покинуть свое место за столом. Но, казалось, никто не обращал на него внимания, и он остался сидеть.

Тут он впервые заметил в центре комнаты невысокий пьедестал. Взявшись за руки, четверо окружили его, подняли головы, затянули тихую простую мелодию и двинулись вокруг пьедестала со стоящей на нем вазой.

Том сразу осознал, что слышит нечто большее, чем мелодию. Жалобные звуки говорили больше, чем слова, чем ноты. Мелодия и танец ускорились, но по-прежнему оставались совершенно незнакомыми Тому. Семейство о нем забыло, увлеклось происходящим. Том сидел, охваченный эмоциями, ошеломленный внезапным непониманием, удивленный чувствами любви и доброты, заполнившими его сердце. Йохан лучился всенаправленной мудрой улыбкой. Улыбающийся Палус выглядел почти ребенком.

Рашель танцевала с неподражаемой грацией. Каждое движение ее казалось выверенным и отрепетированным под руководством опытного хореографа. Создавалось впечатление, что она руководит всем процессом.

Том ощутил желание вскочить и присоединиться к действу, но куда уж ему, неуклюжему! Он и двигался-то с трудом, не говоря уже о танце.

Затем каждый из них спел соло. Но когда дошла очередь до Йохана, Том сразу же понял, кто здесь истинный певец.

Ясный, чистый звук юного голоса заполнил помещение. Певец забирал все выше и выше, ноту за нотой, октаву за октавой, и Тому показалось, что все в комнате растворяется в песне.

Казалось, дальше уже некуда, но голос парня взбирался еще выше, и Том почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику. Йохан пел, как будто вообще не напрягаясь, как будто мышцы, тело его не участвовали в создании звука. Ни флюктуаций тона, ни дыхания не было заметно, лишь звук взвивался, вырывался из раскрытого рта парня, как бы без его участия.

А в следующее мгновение, после едва заметной паузы, как будто чей-то еще голос прозвучал в комнате. Низкий богатый бас, солидный, уверенный. Том почувствовал резонансную вибрацию стола, вызванную этим новым голосом Йохана. У него даже рот открылся от удивления. Колдовская мелодия захватила его всего, грудь сжала какая-то неведомая сила, Том почувствовал, что на глазах его выступили слезы.

А Йохан все пел да улыбался. Пение его проникало в сердце, будоражило и успокаивало одновременно.

Песни и танцы продолжались, должно быть, до глубокой ночи, но Том не дождался окончания спектакля, единственным зрителем которого ему довелось стать. Усталость сморила его, и он заснул.

11

— Подъем, подъем… Просыпайся!

Кто-то сжимал его щеки, крутил уши, тряс, тормошил. Том попытался отмахнуться — не получилось. Он с трудом заставил разжаться налитые свинцом веки, сквозь щелочки зарегистрировал свет неясного происхождения. Ага, Кара нависла над ним, ее светлые длинные волосы подсвечены сзади, окружены сиянием.

Еще одно усилие, и Том уселся, отделавшись от мучительной хватки цепких лап сестрицы. Двигался он словно в какой-то вязкой массе. Ничего необычного, так во сне очень часто перемещаются. Парение вместо падения, а бега вообще не существует, какая-то размазня вместо быстрого мелькания конечностей.

— Просыпайся, просыпайся, — приговаривает Кара. — Как самочувствие?

Она просвещает его насчет действия лекарственных средств. Транквилизатор, а затем лошадиная доза кофеина, вроде так.

— С-самощ-щусс… С-сочус-с… — По голове как будто стадо носорогов пробежало.

— На, выпей. — Сестра протянула ему стакан воды. Он припал к краю, мозг слегка прояснился, туман рассеялся. Сон, не сон, да шел бы он… Не хотелось думать вообще ни о чем.

— Ну как? — Кара отставила стакан в сторону.

— Чего — как?

— Спал? Снилось?

— Сплюсь. Снюсь. Отстань. Не знаю. — Он осмотрелся, вытянул вперед руку, ладонью ткнул Кару в лоб.

— Ты что? — опешила Кара.

— Проверка. Если я сплю, рука может запросто пройти сквозь твою голову. Кажется, не прошла…

— Том, прошу тебя. Ради всех лет, что мы провели вместе, избавь меня от этих фокусов. Представь, что здесь ты в реальном мире. И то, что прошло сквозь твою тыкву, пока ты спал, было сном.

— Я и сейчас сплю.

— Том, прекрати!

— Ладно. — Он попытался встать — не получилось. — Нелегкая это работа.

— Понимаю. — Она встала, взяла стакан, вышла на кухню. — Ну, что, у своих косматых, небось, ничего не узнал? Надо всерьез подумать о твоем состоянии и как нам из него выкарабкаться.

— Победитель гонки — Птица Счастья. Выиграет. Выигрывает. Уже выиграла. Ну, в общем, неважно.

Кара моргнула. Еще раз. И Том понял, что попал.

— Ну? — вызывающе, насколько позволяло состояние, уставился он на сестру. — Я представления не имел об этой дряпаной птахе прухи, ты мне даже список участников не показывала. Я об этой трюханой курице четырехкопытной ни в жизни не слыхал. И неоткуда мне узнать было. Но в их архивах зафиксирована Птица Счастья из сегодняшнего дерби в Кентукки.

Она схватила газету и уставилась в спортивную страницу.

— Как пишется?

— Иди ты в задницу! Откуда я знаю? Я не читал, мне сказали. Микал сказал мне! Не будь полной дурой.

— Тут написано, что у Птицы Счастья шансов не густо. — Она углубилась в текст. — Откуда ты вообще имя выкопал?

— Оглохла, что ли? Я уже сказал, откуда.

На этот раз Кара не спорила.

— Гонка начнется через пять часов. Мы еще не знаем, кто победит.

— Гонка закончилась давным-давно, на древней Земле, хотя тебе это и тяжело слышать. — Говоря по правде, ему и самому эти слова не доставляли радости.

— Невероятно! Выходит, ты действительно узнаешь о будущем из собственных снов, как будто оно уже в прошлом.

— Я тебе об этом уже сколько времени толкую!

— Долго ты там был? Что еще расскажешь?

— Ну… Часов пять, может быть…

— Спал ты только полчаса. Что еще узнал?

— Ничего. Кроме штамма Рейзон, о котором уже рассказал.

Они молча уставились друг на друга. Потом Кара вцепилась в газету, с шумом вороша ее листы.

— Что ты еще узнал о штамме Рейзон? — спросила она, пробегая глазами статью о французской фармацевтической фирме.

— Ничего. Я о нем и не спрашивал.

— А стоило бы! Если уж отважился спросить о какой-то лошади, то о вирусе, который сотрет с лица Земли миллиарды людей, мог бы тоже отважиться спросить.

— Ага, начинаешь шевелить мозгами, наконец, — сказал Том, опуская ноги на пол и ощущая, что сознание его проясняется, а в теле появляется сила. Он огляделся, потрогал повязку над правым ухом, сдернул ее с головы и ощупал рану. То есть место, где она была… Раны на месте не оказалось. Странно…

— Кара!

— Фармацевтическая фирма «Рейзон» работает в районе Бангкока, где находится их новая фабрика. Основатель, Жак де Рейзон, руководит этой фабрикой. Его дочь, Моника де Рейзон, отвечающая за исследования и новые разработки, в среду должна выступить в Бангкоке с представлением.

— Кара!

Она оторвала взгляд от газеты.

— Что?

— Глянь-ка. — Он подошел к ней. — Это как?

— Что — как?

— Где? Куда делось? Я ничего не чувствую.

Кара оттолкнула его пальцы, сунула в его волосы свою пятерню и отступила, внезапно побледнев.

— Что это?

Она не могла шевельнуть языком от волнения.

— Пропало. Бесследно. Восемь часов назад здесь была открытая рана, а сейчас даже шрама нет. Как это может быть?

— Этого не может быть никак, — разъяснила Кара деревянным голосом.

Звучало это, надо признать, несколько странно.

— Я говорю тебе, Кара, все это реально!

Пальцы ее задрожали.

— Ладно. — Он потер руками лоб. Бандюги из Нью-Йорка все еще оставались реальной угрозой, но штамм Рейзон куда опаснее, не так ли? Почему именно ему довелось узнать эту важнейшую для всего населения планеты информацию — вопрос открытый. Почему ему, бродяге, закинутому судьбой из Филиппин в Штаты, арендатору жалкой кофейни, жалкому актеришке жалкого любительского кружка, писателишке-неудачнику?

Непонятно… Но значение того, что он знает… У него закружилась голова.

— Ладно, — повторил он, опуская руку. — Может быть, мы сможем это остановить.

— Остановить? Мне поверить-то в это трудно…

— Я имею в виду Бангкок, — пояснил Том.

— И что же ты собираешься предпринять в Бангкоке, скажи на милость? Штурмовать фабрику?

— Нет. Но нельзя, обладая этой информацией, сидеть сложа руки.

Она отшвырнула газету и нервно зашагала по комнате.

— Надо кому-то сообщить!

— Кому?

— В Центр контроля заболеваний в Атланте, например.

— И что ты им скажешь? Что мохнатая летучая мышь сообщила по секрету твоему брату, что штамм Рейзон уничтожит планету?

— Скажу, что вакцина Рейзон мутирует и убьет нас всех, как крыс. Звучит, конечно, нелепо, но что поделаешь?

Он почесал макушку.

— Да, наверное, ты права.

Она подняла взгляд к его виску, недавно еще обезображенному, разорванному, развороченному. Замерла на мгновение и повернулась к телефону.

— Надо звонить!

Хорошо хоть, что она перенесла свое возмущение с него на другую цель, на ситуацию с вирусом.

— Ну, позвонишь ты какому-нибудь протирателю штанов в этом заразном центре, — скептически заметил Том. — И он сразу примет тебя за «ку-ку», сбежавшую из дурдома.

— А кому тогда звонить? Шерифу, что ли?

Она просмотрела список, который когда-то вложила в начало телефонной книги, нашла номер, набрала. Том потянул книгу к себе и принялся ее листать. Руши упоминали вирус Рейзон в связи с каким-то «обманом».

— Предположим, что я узнал это потому, что призван предотвратить опасность. Но кто в силах ее предотвратить? Этот твой центр? Скорее ФБР или ЦРУ. Или Госдепартамент.

— А в Госдепартаменте, думаешь, меня иначе воспримут?.. Да, здравствуйте, Мелисса, это Кара Хантер из Денвера, Колорадо. Я медсестра. Хочу сообщить о возможном возникновении… э-э… очага заболевания. — Она прервалась. — Нет, я не от больницы. Я лишь хочу сообщить сведения, вызывающие беспокойство. — Снова пауза. — Да, заразное. Кто? Спасибо, я жду.

Кара повернулась к Тому.

— Ну, и что я ему скажу?

— Я думаю, что…

Она подняла руку.

— Да, здравствуйте, Марк. — Кара набрала в легкие воздуха и, стараясь изъясняться кратко и доходчиво, на одном дыхании выложила все, что знала. И тут же встретилась с недоверием.

— Я не могу вам сказать точно, почему у меня такие подозрения. Я хочу лишь, чтобы вы проверили вакцину. Вы получили информацию из заслуживающего доверия источника. Теперь следует ее проверить.

Она заморгала и опустила трубку.

— Что? Даже слушать не стал?

— Он сказал: «Информация зафиксирована» и повесил трубку.

— Я ж тебе говорил.

Том взял у нее телефон и набрал номер в Вашингтоне, округ Колумбия. Еще три набора и семь внутренних переключений — и на проводе заместитель начальника Бюро по борьбе с наркотиками, а сам начальник вроде бы подотчетен заместителю госсекретаря. Неизвестно, что это означало, но важнее было другое: Глория Стивенсон показалась Тому разумной личностью. Она, во всяком случае, не удивилась тому, что некий Том Хантер владеет информацией, важной для безопасности Соединенных Штатов, и что он желает эту информацию немедля довести до сведения компетентного лица.

— О'кей, минуту, мистер Хантер. Я попытаюсь соединить вас напрямую.

— Жду. — Куда-то он сейчас попадет? Три гудка — и трубку сняли.

— Боб Маклрой.

— Очень приятно, Боб. Вы кто?

— Офис бюро по борьбе с наркотиками. Вас слушает заведующей.

Ага, крупная шишка! Сам. Отлично!

— Доброе утро, мистер Маклрой. Меня зовут Томас Хантер, у меня информация о серьезной угрозе, которую я хочу предоставить как можно более точно по адресу.

— Каков характер угрозы?

— Вирус.

Повисло молчание.

— У вас есть номер Центра по контролю заболеваний?

— Да, но мы уже звонили им. Они не отнеслись к этой информации серьезно. — Что-то говорило Тому, что такая персона, как Маклрой, не будет висеть на трубке, слушая его, целый день. Поэтому надо довести до него суть вопроса как можно более сжато. — Я понимаю, что все это может звучать странно, что вы не имеете представления о том, кто я такой, но я прошу меня выслушать.

— Слушаю.

— Вы слышали о вакцине Рейзон?

— Не могу похвастаться.

— Аэрогенная вакцина, которая вот-вот появится на рынке. Но есть одна существенная загвоздка. — И он одной длинной фразой выложил все о мутации и связанных с этим опасностях.

Молчание.

— Алло!

— Угроза всему населению Земли, правильно я вас понял?

Том сглотнул.

— Да, именно так, как ни странно это звучит.

— Вы в курсе, что существуют законы, преследующие распространение информации, порочащей фирму-производителя без…

— Я не пытаюсь никого опорочить, я сообщаю о серьезной угрозе, требующей немедленного вмешательства.

— Извините, но вы обратились не по адресу. Это компетенция Центра по контролю заболеваний. И еще раз извините, но я опаздываю на встречу.

— Конечно, опаздываете! Когда хочешь отделаться от кого-то, сразу начинаешь опаздывать. — Кара урезонивающее замахала ему рукой, пытаясь успокоить. — Послушайте, мистер Маклрой, наше время истекает, мы все можем опоздать. Франция или Таиланд, или под чьей там юрисдикцией находится фирма «Рейзон», должны это проверить.

— Можно узнать ваш источник информации, мистер Хантер?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что при таких серьезных обвинениях вы должны базироваться на сведениях из очень надежного источника.

Слова выскользнули изо рта, прежде чем он сумел сообразить, что лучше бы промолчать.

— Увидел во сне.

Кара схватилась за голову и закатила глаза.

— Спасибо. Знаете, Том, мы попусту тратим время и деньги.

— Я могу доказать! — разгорячился Том.

— Извините, но я уже на самом деле опаздываю.

— Я знаю, кто выиграет сегодня дерби в Кентукки! — заорал он в трубку. — Птица Счастья!

— Всего доброго, сэр.

Послышались короткие гудки.

Том уставился на Кару, нервно вышагивающую перед ним и покачивающую головой. Бросил трубку на рычаг.

— Кретины! Неудивительно, что страна трещит по швам.

На стоянке перед домом хлопнула дверца автомобиля.

— Так… — задумчиво произнесла Кара.

— Что — так?

— По крайней мере, попытались. Что ж, все это звучит странно, сам понимаешь.

— Что толку от этих попыток? — Том подошел к окну и чуть оттянул в сторону штору. — Давай намалюем транспаранты да встанем на углу. Может, обратят внимание.

— Ага. «Армагеддон близок!»

Том отпрыгнул от окна.

— Что?

— По наши души!

Они уже там. Уже на их этаже, проверяют дверь за дверью.

Том прыгнул в свою спальню.

— Сматываемся! Хватай паспорт, деньги, что еще…

— Я не одета!

— Так шевелись! У нас минута… Если повезет.

— Куда мы собираемся ехать?

Он не слушал.

— Томас!

— Шевелись! Живей!

Он сгреб документы, сунул в черный походный мешок. Денег всего две сотни. Может быть, у Кары чуть побольше. Зубная щетка, штаны, три футболки, трусы, одна пара носков… Что еще? К черту!

Время не ждет.

Томас выбежал в гостиную.

— Кара!

— Идиот! Убила бы своими руками.

Хватит орать.

— Живей! — просипел он.

Она пробубнила что-то себе под нос.

Что еще? Счета? Он сгреб бумаги, засунул в мешок, схватил мачете. Выбежала Кара в черных капри и желтом топике, волосы увязаны в лошадиный хвост. Под мышкой белая сумка. Отпускная канарейка.

— Но мы ведь вернемся? — спросила она беспокойно.

— Тихо, спокойно, держись за мной.

Том подбежал к задней стеклянной отдвижной двери, выглянул — сзади пока пусто. Выскользнули, он закрыл дверь.

— Пока никого не видать. Держись рядом.

Сбежали по металлической лестнице, прошмыгнули к «Целике» Кары. Никого и ничего подозрительного. В их дверь тем временем, возможно, уже тарабанят.

— Ключи!

Она протянула ему ключи на колечке с брелочком.

— Откуда ты знаешь, что это они?

— Оттуда! Один с перевязанной мордой. Я ему вчера зубы башмаком почистил. Жаль, мало.

Влезли в машину, он запустил двигатель.

— Пригнись.

Кара согнулась на переднем сиденье и поднялась лишь через два квартала по сигналу Тома. Тут же обернулась и уставилась в заднее окно.

— Ну, что?

— Ничего не вижу. Куда теперь?

Своевременный вопрос.

— Паспорт не просрочен?

— Том, не валяй дурака! Мы не можем удрать в Манилу или Бангкок.

— У тебя есть идея получше? Это же не сон, так? Реальные бандюги с настоящими пушками. Вакцина Рейзон тоже реальная штука, как и птичка с копытами из дерби в Кентукки — реальная лошадь.

Она смотрела в сторону, в боковое окно.

— Дерби еще не состоялось.

— Что я там говорил, сколько осталось до штамма Рейзон?

— Ты даже толком не знал, в каком году это случится. — Она повернулась к Тому. — Если вся эта сонная реальность и вправду реальность, тебе нужна более достоверная информация. Не шататься же по всему земному шару из-за того, что Птица Счастья действительно лошадь.

— И что ты предлагаешь? Решить в один ход ближневосточные проблемы?

— А ты бы мог?

— Шутишь?

— А почему нет?

И правда, почему нет?

— Что тебе сболтнула черная шалтайка? Что-то про судьбу. Может, тебе надо было с черными связаться, а не с белыми?

— Нельзя. Они живут в черном лесу. А это запретная территория.

— Запретная? Ты сам себя послушай. Том, это же сон! Согласна, очень сложный сон, разветвленный, но все равно сон.

— Сон… Тогда откуда я все знаю? Куда девалась дырка с головы?

— Не знаю. Но знаю, что это, — она стукнула ладонью по приборной доске, — не сон! Сны у тебя еще те… Ты как-то узнаешь то, чего знать никак не можешь. Я это признаю. Более того, я это принимаю и поощряю. И говорю: давай, давай, еще… Но бежать, задрав хвост, в Бангкок, чтобы спасти человечество, не имея представления, как это сделать и что надо сделать, — извини. Сначала надо разузнать побольше.

Тем временем они добрались до развязки между I-25 и I-70. Впереди показался международный аэропорт Денвера.

— Все же ты признаешь, что информация важная и верная.

Она откинула голову.

— Что ж, не спорю.

— Значит, надо на нее как-то реагировать. Ты права, мне надо узнать больше. Но как? За рулем уснуть, что ли? И не можешь же ты меня постоянно накачивать пилюлями.

— Пожалуй.

— Маклрой ссылался на Центр контроля заболеваемости.

— Ну да…

— Что ж, давай, дунем в Атланту. Сколько у тебя денег?

Она подняла брови.

— Так прямо улететь в Атланту? Но я не могу бросить работу, не предупредив.

— Позвони в больницу. И, знаешь, звонить в этот Центр — не лучший способ привлечь их внимание. Им каждый день, должно быть, звонят десятки стебанутых. Надо туда лично заявиться.

— Не в Бангкок?

— Нет! В Атланту. В квартиру возвращаться опасно. Кто знает, сколько времени они будут ее пасти…

Она обдумала его фразу. Вздохнула, закрыла глаза.

— Ладно, — промолвила, наконец, Кара. — Атланта, так Атланта.

12

Как ни уговаривала его Кара, и как ни пытался он сам, в самолете ему заснуть так и не удалось. Сна не было ни в одном глазу.

Мало-помалу Кара избавлялась от сомнений в отношении Томаса. Правда, она все еще не до конца доверяла ему, особенно его фанатичной уверенности в предстоящем конце света. Но она прекрасно отдавала себе отчет, что сведения, которые он получал в своих снах, никакими иными средствами получить невозможно. Она снова и снова спрашивала себя, насколько реальна и адекватна преломленная его живым воображением информация. Выглядела она, прямо скажем, не вполне правдоподобно. Чего стоят его летающие белые мохнатые мыши!

Том отчаянно пытался обратить ее в свою веру. Где доказательства, что «Боинг», в котором они летели, не часть какого-то сумасшедшего сна? И кому судить, какая реальность убедительнее?

— Вспомни-ка, что отец говорил нам, когда мы еще пешком под стол ходили, — убеждал Том. — Все христианское мировоззрение базируется на альтернативной реальности. Мы воюем не против плоти и крови, а против приоритетов. Весь мир верит: то, что случается, происходит без нашего ведома, и мы не способны это увидеть и предвидеть. Таковы основы любой религии.

— Нет, я в это не верю. И ты тоже не веришь.

— А следовало бы верить! И не ради христианства, а вообще, как в основополагающий принцип. Почему нет?

— Потому что я не верю в призраков. Если есть Бог и если он создал нас с пятью чувствами, то почему он не показывается нам через эти пять чувств? А в снах смысла нет.

— Может, он нам и показывается, да мы его не видим. Не готовы к этому или просто не хотим. Может, не в чувствах дело, а в мозгах.

Она повернулась в его сторону.

— Какая разница! Вспомни, Том, кто говорил отцу, что вся его религия — несусветная глупость?

— Я бы и сейчас это сказал. Что изменилось? Но я настаиваю, что иную реальность следует принимать во внимание. Вспомни «Матрицу». Фильм. Все думают, что это так, а на самом деле все совсем иначе.

— Ну да, цветной лес и мохнатые белые летунчики — реальность, а все остальное — сон, игра воображения.

— Мохнатые белые летунчики вылечили мне голову и сообщили, кто выиграет дерби в Кентукки. И если уж выбирать между реальностями, я выберу эту. В том, другом мире обе реальности осмысленны. Эта в качестве прошлого, а та в качестве настоящего. В этой реальности другая реальность не имеет смысла, если эта реальность действительно реальна. Разве что она — это «реальное будущее».

— Все. Хватит! У меня уже голова кругом идет от твоих реальностей. Засыпай и решай ближневосточный кризис.

— Сейчас не до Ближнего Востока. Штамм Рейзон ударит раньше.

— Если его не остановить. Но возможно ли изменить будущее? Или, лучше сказать, изменить историю?

Том промолчал.

Через час с небольшим их самолет приземлился в Атланте, и еще полчаса ушли на улаживание различных вопросов. Кара должна была объясниться со своей больницей и наведаться в филиал банка, а Том — проверить расписание рейсов. К половине четвертого они встретились снова.

— Сколько у нас? — спросил Том, открывая дверь на улицу, к такси.

— У нас? На моем счету около пяти тысяч. Не припомню, чтобы ты на него что-то переводил.

Билет на вечерний рейс на Бангкок через Лос-Анджелес и Сингапур тянул на две тысячи. Весомо! Он нахмурился.

— Ты ожидал, что будет больше?

— Я ожидал, что у тебя тысяч двадцать.

— Три месяца назад так и было. Но я кое-что прикупила с тех пор. Пять тысяч нас вытянут, если не будем прыгать по Манилам и Бангкокам.

Такси подкатило к зданию Центра по контролю заболеваний в четверть пятого, за три четверти часа до окончания рабочего дня. Кара расплатилась с водителем и догнала Тома, направлявшегося к центральному входу в правительственное здание.

— Итак, какая у нас сейчас основная цель? — спросила она.

— Воскрешение мертвецов.

— А точнее не можешь?

— Заставить им нам поверить. Надо добиться, чтобы кто-то, обладающий реальной властью, согласился заняться этим проклятым штаммом.

Кара глянула на свои часы.

— О'кей.

Они вошли и направились к приемному отделу, отгороженному толстым оргстеклом и обозначенному соответствующими табличками. Да уж, на таблички это заведение не поскупилось! Том изложил цель визита рыжеволосой даме по имени Кэти — об этом тоже сообщали таблички, целых две: у окошечка и на несколько расплывшемся бюсте самой Кэти. Служащая известила, что их примет эксперт, и Том выразил надежду, что это произойдет сию минуту. Однако сначала ему вручили ворох формуляров с множеством граф и вопросов, не имеющих, на первый взгляд, ничего общего с инфекционными болезнями: дата рождения, номер страхового полиса, образование, размер обуви… Они отошли к мягким стульям, быстро заполнили анкеты и вернули их Кэти.

— Сколько нам ждать? — спросил Том.

В тот же момент перед ней зазвонил телефон. Она сняла трубку, и Том для нее перестал существовать. У кого-то из ее коллег, очевидно, были сложности с мышиным населением дома. Том терпеливо ждал, постукивая пальцем по прилавку стойки.

Кэти положила трубку, но телефон тут же зазвонил снова.

Том поднял палец:

— Простой вопрос: сколько еще ждать?

— Как только кто-то освободится.

— Но уже четыре тридцать пять! Скоро конец рабочего дня.

— Мы приложим все усилия, чтобы принять вас сегодня. — И она снова срослась с трубкой, просвещая все того же сослуживца в вопросах сдерживания несметных полчищ настырных грызунов. Рассказывала что-то о необходимости резиновых перчаток при удалении их из ловушек.

Том шумно вздохнул и вернулся к Каре, сидящей в сторонке.

— Эту Кэти выпустил какой-то питомник идиотов!

— Терпение, Томас… Может быть, лучше мне с ними поговорить? — Кара взглянула на часы.

— У меня ощущение, что мы зря сюда приехали, — поморщился Томас. — Даже если мы их убедим, когда еще провернутся колеса этой бумажной мельницы! Месяцы, если не годы администрация тянет с решениями по разрешению выпуска лекарственных препаратов. Наверное, волокита по их запрещению такая же бесконечная. Надо было нам сразу лететь в Бангкок. Презентация намечена через два дня. Встретиться с этой Моникой де Рейзон, объяснить проблему. Возможно, они поверят нам и найдут решение.

Кара глянула на часы и встала.

— Не думаю, что это так просто. Погоди, мне нужно кое-что проверить. Сейчас вернусь…

Том ерзал на стуле еще минут десять, затем не выдержал и снова направился к Кэти. На этот раз она не стала дожидаться его вопросов.

— Извините, сэр, — начала она елейным голосом. — У вас проблемы со слухом, или вы просто слишком упрямы? Я, кажется, сказала вам, что вызову вас, как только эксперт освободится.

Том вытаращил на нее глаза, пораженный непривычной грубостью государственной служащей. Рядом никого не было, поэтому Кэти могла не особенно стесняться в выборе выражений.

— Что?.. — пробормотал он.

— Что слышали! Я вызову вас, если эксперт освободится до окончания рабочего дня.

Том подошел вплотную к прозрачной перегородке.

— Этот вопрос не может ждать до завтра!

— Раньше надо было думать.

— Послушайте, леди, мы специально прилетели из Денвера. Что, если со мной что-то серьезное? Может быть, у меня болезнь, которая уничтожит все население Земли.

Она откинулась на спинку кресла, ни на секунду не сомневаясь в абсурдности его довода.

— У нас не больница. Я не думаю, что вы…

— Откуда вы знаете? Может, у меня полиомиелит… — Он сообразил, что сморозил глупость. — Ну, скажем, Эбола или кое-что похуже?

— Здесь черным по белому указан какой-то Рейзон, — ткнула она пальцем в анкету. — Никакая это не Эбола! Присядьте, мистер Хантер.

Том вспылил.

— Вы даже не знаете, что такое штамм Рейзон! По сравнению с ним вирус Эбола не более чем насморк. Если этот штамм…

— Сядьте! — Кэти вскочила, упершись кулаком в бедро. Пальцем другой руки она повелительно указала на стулья для ожидающих. — Немедленно сядьте!

Том не стал вникать, что на него так повлияло: боевой задор, безвыходность положения, природная изворотливость… а может быть, трясущийся от праведного гнева тройной подбородок дамы за прозрачной перегородкой — но в следующий момент он уже схватился обеими руками за свое горло, стукнулся головой в оргстекло и завопил:

— На помощь! Умираю! Умираю от вируса Рейзон!

— Сядьте немедленно! — в бешенстве взвизгнула женщина. — На место!

— Умираю! — вопил Том, колотясь о перегородку. — Помогите! На помощь!

— Томас! Томас! — Кара в ужасе подбежала к нему.

Он захрипел и закатил глаза.

Из отгороженной части зала высунулись головы сотрудников, привлеченных непривычным в этих стенах шумом.

— Прекратите немедленно! — визжала Кэти.

— Томас, да что с тобой! — с тревогой воскликнула Кара.

Он сделал ей знак рукой и снова ударился головой в оргстекло, на этот раз довольно сильно, так, что голова загудела.

— Прошу прощения, что здесь происходит? — спросил выросший за Кэти человек в сером костюме.

— Этот человек, — Кэти взмахнула рукой, — добивается приема.

Том опустил руки и выпрямился, попытался принять пристойный вид.

— Вы тут главный?

— Слушаю вас внимательно, — заверил серый костюм.

— Прошу прощения за эти фокусы, но я просто в отчаянии, и в моем положении любые средства хороши, — развел руками Том. — Нам необходимо незамедлительно сообщить очень важную информацию!

Костюм мельком оценил пунцовую физиономию Кэти.

— Существуют определенные процедуры, мистер…

— Хантер. Томас Хантер. Поверьте, случай исключительный, взрывающий все рамки и условности. Когда услышите, сами поймете.

Человек в сером костюме колебался недолго. Он вышел из-за перегородки и протянул Тому руку.

— Меня зовут Аарон Ольсен. Извините за задержку. Иной раз у нас тут, знаете, и заторы случаются. Прошу, пройдемте в мой кабинет.

Том пожал протянутую руку и, схватив за локоть Кару, направился в кабинет Ольсена.

— В следующий раз вздумаешь попридуриваться — предупреди, — прошипела сестра ему на ухо.

— Ладно, извини.

Кара едва сдерживала улыбку.

— Что там у тебя?

— Потом, потом…

Аарон Ольсен сидел за обширным столом вишневого дерева, упершись локтями в столешницу, а взглядом — в Тома. Создавалось впечатление, что слушал он внимательно, стараясь вникнуть в суть дела и не пропустить ни одной детали. Он пристально глядел на собеседников, словно пытаясь понять, что же на уме у этой странной парочки.

Откинувшись на спинку эргономичного конторского кресла, Том расслабленно выдохнул. Гравировка на золоченой плакетке, сверкавшей на краю стола Ольсена, сообщала, что он заместитель директора и что его специализация — инфекционные заболевания. В начале разговора особенного энтузиазма он, правда, не проявил и не преминул предварить беседу замечанием, что лучше бы Тому обратиться во Всемирную организацию здравоохранения, в которой имеется служба чрезвычайных ситуаций.

Но Тома это замечание не обескуражило.

— Так-так… — Аарон Ольсен постучал пальцами по столу, впервые проявив признаки каких-то эмоций. По лицу его скользнуло что-то вроде улыбки.

— Я понимаю, кое-что звучит странно, но обратите внимание на факты.

— Именно, мистер Хантер, именно! Если не ошибаюсь, вы упомянули, что получили информацию… во сне?

Кара бросилась в атаку.

— Какая разница, откуда он ее получил! Он знает о вакцине Рейзон! Он узнал об этом до объявления о ее разработке.

— Извините, но о вакцине Рейзон в кругах специалистов толкуют уже не один месяц.

— Но мы далеки от кругов специалистов.

Том поднял руку. Он недоумевал: с чего это она вдруг стала его горячей сторонницей?

— Погоди, Кара. — И обратился к Ольсену: — Значит, вас смущает то, что я увидел это во сне?

Улыбка на лице собеседника расширилась.

— Ну… Некоторым образом.

— Хорошо, уточню… Не совсем во сне. В параллельной реальности. Но давайте на минутку об этом забудем. Независимо от канала получения информации я знаю вещи, о которых еще никто не знает. Я получаю информацию о событиях, которые еще не произошли. Я знал, что французская фирма объявит о создании вакцины еще до того, как это произошло. Я знаю, что неизбежна мутация этого штамма при интенсивном нагревании и что результат этого процесса вызовет катастрофические последствия. Менее чем за три недели вирус поразит всю поверхность земного шара. Все, чего мы добиваемся, это проверка вакцины. Неужели это так сложно?

Ольсен расстрелял взглядами обоих пришельцев.

— Давайте кратенько резюмируем произошедшее. В здание врывается человек, устраивает дикую сцену, призывает на помощь, а после этого заявляет, что некие летучие мыши побеспокоили его во сне и сообщили о неминуемом конце света. Через три недели, если не ошибаюсь. От перегретой вакцины, которая обернется страшной инфекцией. Я ничего не перепутал?

— Через три недели после того, как вирус выйдет на волю, — уточнил Том, но Ольсен уже не обратил на это внимания.

— Знаете ли вы, мистер Хантер, что повышение температуры губительно действует на вирусы любого рода? Неувязочка! Не хуже летучих мышей во сне…

Кара снова вступила в разговор.

— Может быть, именно поэтому они не обратили внимания на эту проблему, так как не проверили вакцину при повышенной температуре.

— Вы все-таки медик, мисс Хантер. Как вы-то могли поддаться на эту чепуху?

— Это вовсе не чепуха! Проверьте, чего вам стоит?

— И как вы представляете мои действия? По-вашему, я должен выпустить в свет документ, в котором буду ссылаться на белых летучих мышей? И после этого отбиваться в суде от юристов фирмы «Рейзон»? Стать посмешищем для всего научного мира и опозорить государственную службу?

— Тогда объясните мне, как я узнал, что Птица Счастья станет победителем сегодняшнего дерби?

— Очень просто: из средств массовой информации.

— Не было ничего об этом ни в каких средствах информации. Два часа назад, когда я поставила на нее, никто еще ничего не знал.

Том резко повернулся к Каре.

— Ты? Поставила?

— Птица Счастья? — Ольсен глянул на часы. — Да, результаты уже должны быть известны. И Птица Счастья на первом месте? Что-то не верится. Какие у нее шансы…

— Ты поставила… — бормотал Том. — Сколько?

— Поставила, поставила! И она пришла первой, была она уж там фаворитом или нет…

— Черт, — пробормотал Ольсен и глянул в окно. — А я поставил тысячу на тройку призеров…

— Не в этом дело, — отмахнулась Кара. — А дело в том, что Том узнал о победе Птицы Счастья из того же источника, что и о вакцине Рейзон.

— Сколько? — снова спросил Том.

Ольсен кисло поморщился.

— Ну что вы мне лапшу на уши вешаете? Я вам не мальчик, в конце концов. Поставили вы на нее или не поставили… Мало ли какой хитрый жучок вам подсказал, серый кардинал, знаток лошадок… И наверняка вы как-то связаны с конкурентами «Рейзон фармасетикаль» и заинтересованы в том, чтобы нагадить проклятым лягушатникам. Очень патриотично, но совершенно не этично. Единственное, что я могу сделать, это зарегистрировать вашу информацию и дать ей нормальный ход, без всякой экстренной помпы.

— Значит, вы все отвергаете? — спросила Кара. — В мусорную корзину?

— Ни в коем случае! Я же сказал… — Ольсен расправил на столе какие-то бумажки. — Вы сообщили, я зарегистрировал. Можете отправляться за своим выигрышем. — И он снисходительно улыбнулся.

Кара резко встала.

— Дурак ты, Ольсен. Не вздумай зажать наш донос! Сам подумай, если существует хоть малейший шанс, что мы не врем, то неприятностей тебе на всю жизнь хватит. Я поставила пятнадцать тысяч, все, что за жизнь скопила, на безнадежную Птицу Счастья, и на мой счет бухнулись сочные триста сорок пять. Только потому, что я поверила Тому. Подумай, не стоит ли и тебе на него поставить!

Она церемониальным маршем направилась к двери.

— Так-то! — бросил Том в сторону Ольсена и поспешил за Карой. Триста сорок пять тысяч зеленых! Ого-го…

Такси желтело у подъезда.

— Кара, ты не наврала?

— Если мы заплатим все, с процентами, твоим приятелям из Нью-Йорка, они от нас отстанут?

— Отстанут, конечно. Ты серьезно?

Она пожала плечами.

— Ты меня не раз выручал. Пришла моя очередь. Кроме того, это настолько же твой выигрыш, насколько и мой.

— Куда едем? — донеслось с места водителя.

Том глянул на сестру.

— В аэропорт. Так ведь, Кара?

— А оттуда?

— В Бангкок. Рейс ровно в десять. Визы не нужны, я проверил.

Она сверлила взглядом спинку водительского сиденья.

— Что ж, поехали в аэропорт!

Машина тронулась с места.

Том кивнул.

— У нас нет выбора, ведь так?

— Пожалуй… С тобой вечно нет выбора, Томас. Сплошные безвыходные ситуации.

— Сейчас все по-другому. Мы не можем делать вид, что ничего не случилось.

Кара пристально смотрела в боковое окно.

— Нужна дополнительная информация.

— Подожди. Вот только засну…

— Ага. Где-нибудь над Тихим океаном, надо полагать…

13

Через восемь часов после разговора с Вальборгом Свенсоном Карлос Миссириан шагал по Бангкокскому международному аэропорту. Его с комфортом доставил сюда самолет Свенсона. Память с предельной ясностью прокручивала детали беседы со швейцарцем.

«Наш человек в Центре контроля заболеваний принял сегодня нервного посетителя, заявившего, что вакцина Рейзон, если ее выдержать при повышенной температуре некоторое время, мутирует в смертельный аэрогенный вирус с инкубационным периодом в три недели».

«Откуда у этого психа такие сведения?»

Свенсон как будто прожевал нечто неудобоваримое.

«Сон. Несколько необычный сон. Очень выпуклый и убедительный сон об ином мире…»

Каблуки туфель громко цокают по бетонному полу… Может, они сами обнаружили этот вирус? Хотя… Имеющимися у них средствами и при таком подходе… Он глубоко вздохнул. Скоро наступит время, когда простой вдох может привести к смерти. Незаметный вирус, принесенный ветром, ищущий среду обитания, любой человеческий организм. И это не простая «безобидная» игрушка вроде Эболы, которой нужны недели, чтобы толком развиться. Это продукт генной инженерии, которому покорится вся атмосфера, который заразит все население земного шара. Пандемия, которая походя захватит такой вот аэропорт в течение нескольких минут, смертельная болезнь, которая через три недели проявится у всех, кто хоть раз вдохнул этот воздух, а через сутки после появления первых симптомов убьет их.

И никакой защиты от этой заразы! Кроме антивируса.

Он уселся в прокатный «мерседес» и поехал по городу. Моника де Рейзон должна выступить в «Шератоне» через двадцать четыре часа. Времени достаточно, чтобы как следует подготовиться. Предусмотреть всевозможные непредвиденные обстоятельства, изменения, способные сорвать операцию. И приложить все усилия, чтобы задуманное свершилось.

В течение последних пяти лет они испробовали множество возможностей. Десятки раз впереди маячила надежда обнаружения желанного вируса, обладающего нужными характеристиками. Однажды ими даже овладела уверенность в успехе. Но ни разу еще они не реагировали на такой странный доклад. Надо же — сон! Что побудило Свенсона клюнуть на эту приманку? Но чем больше Карлос задумывался, тем больше ему самому нравилась эта идея.

Почему бы и нет? Почему ответ на молитвы не может явиться в виде сна? Что не в воле Аллаха? Карлос вовсе не мистик, но это не значит, что Бог не может являться Мухаммеду в видениях, в уединенной пещере. Если это оружие может нанести такой удар по врагам Его, то вполне понятно стремление Аллаха открыть людям истину, проникнуть в разум человеческий во время сна, в забытьи. То, что означенный Томас Хантер не только увидел этот сон, но и явился в Центр контроля заболеваний, знаменует действие Провидения.

Если говорить о возможностях получения такого вируса, то «Рейзон фармасетикаль» как нельзя лучше подходит в качестве продуцента. Карлос не встречался с Моникой де Рейзон, но слышал, что ее лаборатории подняли достижения русских на более высокий уровень. Карлос служил смерти, применяя грубую силу, но при этом интересовался и достижениями в области ядов и биологического оружия.

В ушах его как будто еще звучал тихий скрипучий голос Свенсона. Семью годами раньше с крыши «Хилтона» они любовались… — а способны ли они чем-то любоваться? — предположим, любовались они со Свенсоном ночным Каиром.

— Когда вам было шесть лет, отец ваш, компьютерный программист, консультировал ПЛО на Кипре, — сказал Свенсон. — Его выкрали агенты израильской Моссад. Больше его никто не видел.

— Вы неплохо осведомлены, — холодно заметил Карлос, не впервые удивившись тому, что этот человек знает то, о чем мало кто имеет представление.

— Неудивительно, что многие молодые люди настолько ожесточены. Однажды это ожесточение может побудить их к решительным действиям. Но ваше состояние эти слова передают лишь весьма приблизительно. Слишком слабо, я бы сказал.

Карлос проводил глазами сизый дымок, лениво покидающий кончик сигары Свенсона.

— Возможно, — неохотно проронил он.

— Из дома вы убежали в двенадцать, пятнадцать лет провели в тренировочных лагерях арабских террористов, включая два года в лагере Аль-Каиды. И, наконец, вам надоела эта мышиная возня. Ваши горизонты расширились, ориентиры сменились.

Карлосу чрезвычайно не нравился этот тип.

— Но годы обучения не прошли впустую. Говорят, что в рукопашной вам нет равных. Вы согласны? — Глубокая затяжка.

— Пусть обо мне судят другие, — отозвался Карлос.

Свенсон обозначил улыбку.

— Как вы думаете, что требуется для покорения мира?

— Выбор оружия.

— Вирус.

— Тоже оружие.

— Один лишь вирус… и к нему один антивирус.

Карлос подавил острое желание перерезать глотку этому мерзкому типу. И не потому, что Свенсон представлял для него опасность, а просто из-за сильнейшей антипатии, вызванной сочащейся из этого мерзавца злобой, его кривой усмешкой. Очень, очень не нравился ему этот человек…

— Один вирус, а против него одна вакцина… И один человек, который с умом их употребит. — Свенсон медленно повернулся к Карлосу. — И этот человек — я!

— Честно говоря, мне плевать на то, кто он, — охладил его Карлос. — Меня интересует судьба моего народа.

— Вашего народа… Отлично. Вопрос: чего вы хотите добиться для своего народа?

— Нет, вопрос ставится иначе: чего я добьюсь для своего народа? А ответ таков: я устраню его врагов.

— Если, разумеется, израильтяне не устранят вас раньше, — ответил взаимностью Свенсон.

Через три месяца они пришли к простому соглашению. Свенсон предложил Карлосу базу в Альпах, непредставимый прежде уровень информационного обеспечения и средства проведения биологического нападения. В качестве ответной услуги Карлос обязался выполнять силовые операции Свенсона.

Они оперировали в рамках широкого международного плана, вовлекавшего лидеров государств. За всю работу отвечал некий Арман Фортье, непосредственный начальник Свенсона. Карлос встречался с Фортье лишь дважды, но после каждой встречи все его сомнения улетучивались. Тщательно просчитывались все вообразимые ситуации, все возможные последствия применения вирусов с разными характеристиками. Главный приз — ядерные державы, к каждой применялся индивидуальный подход. Однажды историки оглянутся на прошлое и ужаснутся, увидев, сколько ясных сигналов они пропустили мимо ушей, прозевали, прошляпили. Больше всех потеряют, разумеется, Соединенные Штаты. За несколько недель мировая история претерпит коренные изменения. Страшно даже представить, какие…

И все же возможность вполне реальная. Если однажды утром сто миллионов американцев проснутся и узнают, что они заражены вирусом, от которого умрут через неделю-другую, и что лишь один человек на свете владеет средством для их спасения, то они не замедлят заплатить за исцеление любую цену.

Беспрецедентная власть.

И все, что нужно для достижения этой власти, — соответствующее оружие. Один вирус и одно средство против него.

Карлос глубоко вдохнул и выдул воздух между презрительно искривившихся губ. Американец на его пути. Томас Хантер. Согласно полученной им информации, Хантер прибудет в Бангкок через несколько часов. Через сутки Карлос будет знать все, что нужно.

Краткая молитва вознеслась к Аллаху, и «мерседес» свернул с шоссе.

14

Проснулся Том с ощущением, что сознание его окончательно раздвоилось. Кровать мягкая, удобная, маленькое оконце над ним пропускает в комнатку мягкий свет. Дом Рашели, дом Йохана. И пока что единственный дом, который он может считать своим в этом цветном лесу.

Он застонал, помотал головой, стараясь отогнать древнеисторические образы, выкарабкался из кровати. Комнатка маленькая, простая, но голубое и золотистое сияние дерева придают ей вид роскошный, парадный, неподобающий скромной спаленке.

Том медленно открыл дверь и тут же вспомнил предыдущий вечер. Он опустил руки в небольшой тазик с водой, стоявший возле двери, плеснул водой в лицо.

— Томас!

Он резко повернулся в сторону неожиданного окрика и встретился взглядом с улыбающимся Йоханом.

— Поиграем, Томас?

— Поиграем? Вообще-то мне стоило бы делом заняться. Определиться со своей деревней, например. — О том, что еще больше его беспокоил вопрос отношений с Рашель, Том решил не упоминать.

— Танис может тебе помочь с деревней. Отец ждет тебя.

— Твой отец? И Рашель?

Парень широко ухмыльнулся.

— Хочешь сестру мою увидеть?

— О, нет, нет… Не обязательно. Я только…

— Ну, она-то рвется тебя повидать. И отец, наверное, об этом с тобой потолковать хочет. Да, да, хочет, конечно. Здорово, да?

— Э-э… — Как это понимать? Это теперь дело всей деревни, что ли? — Я не совсем понимаю, как это там…

Улыбка Йохана расцветала все шире.

— Говорят, что ты упал и потерял память. Здорово, правда?

— Не сказал бы…

— Но если пойдешь со мной, будет здорово. Идем, идем! Наши ждут. — И он выбежал прочь.

Том последовал за ним. Память не улучшилась ни на йоту, даже после хорошего сна в мягкой постели.

Он вышел из дому, прищурился, привыкая к яркому свету. Тут и там люди занимались чем-то, в основном собравшись группами. Ближе всего к нему находилась небольшая стайка женщин. Они сидели на траве и перебирали цветы и листья. Кажется, они что-то делали с одеждой — украшали ее, что ли… Женщины разной комплекции, некоторые худые, другие упитанные. Все они следили за ним понимающими зелеными глазами.

Слева двое мужчин терли руками увесистый чурбан красного дерева. Рядом с ними стояла женщина возле длинного столика, на котором красовались пятнадцать ящиков с разными фруктами. По тропе шагали несколько человек. Неизвестно откуда доносился монотонный звук непонятного происхождения. Том отметил все это, надеясь на отклик сознания, но тщетно: память молчала.

Йохан взял его за руку.

— Вот мои друзья, — он указал на двоих детей, с любопытством глазеющих на Тома. — Ишмаэль и Латфта. Они тоже поют, как и я.

Оба светловолосые, зеленоглазые, как и все остальные. Оба чуть выше Йохана.

— Привет, Томас, — воскликнули они дуэтом.

— Привет, Ишмаэль и Лаффта.

Левый прикрыл рот рукой и хихикнул.

— Латфта! — воскликнул он. — Латфта, не Лаффта.

— О, извини, Латфта.

— Да, правильно, Латфта.

Том отважился покоситься на женщин. Одна из них, пухлая, круглолицая, с прекрасными глазами и длинными ресницами, заулыбалась и отвела глаза в сторону. Проследив направление ее взгляда, Том увидел стоявшую под деревом со скрещенными на груди руками Рашель. Босоногая, с растрепанными волосами, она стояла спокойно и улыбалась. Выглядела она потрясающе.

Вдруг девушка сделала шаг и направилась к нему. Какое-то мгновение Тому казалось, что все вокруг замерло, лишь ее платье взметнулось до середины бедер, и волосы развевались на ветру, да изумрудные глаза поглотили его…

Рашель подмигнула.

Его сердце замерло. Вся деревня видела это. Все наблюдали ее соблазняющую демонстрацию. Невероятную откровенность.

Но так же разом все и закончилось. Рашель вдруг отвела взгляд, убрала улыбку и без единого слова, расправив плечи, как для драки, свернула вправо и, не оглядываясь, прошагала мимо. До Тома донесся сдержанный мужской смех. Он почувствовал, как запылало его лицо.

— Ну, что я говорил? — пробормотал Йохан.

Ребята потащили Тома по тропе. Он следовал за ними, избегая встречаться с кем-либо глазами, глядя прямо перед собой, лишь украдкой стараясь замечать, что происходит вокруг. Он не понимал, что означало поведение девушки, но признаваться в этом ему было неловко.

Вне черного леса нет зла, учил его Микал. Значит, Рашель не может испытывать к нему недобрых чувств, верно? Поскольку недобрые чувства — форма зла. Однако божество — к примеру, Бог его отца в древней истории — могло испытывать недобрые чувства, не будучи злым. Потому и творения этого божества могли испытывать недобрые чувства, не будучи злыми. Но они отвергают любое проявление зла. Могут ли они предпочесть одного человека всем остальным? Могут ли выбрать единственного мужчину или женщину из числа многих? Очевидно, да.

Шагов через двадцать Йохан остановился.

— Марла! Доброе утро, Марла.

Зрелая женщина подошла к парню и взъерошила его волосы.

— Элион улыбается, Йохан. Как солнце в небе, он тебе рад.

Она перевела взгляд на Тома.

— Пришлый?

— Да.

— Значит, тебя зовут Томас Хантер? Добро пожаловать, Томас Хантер! — Она прикоснулась к его щеке, вглядываясь в глаза, изучая черты лица. — Я дочь Таниса. Сказала бы я, что мать твоя из линии брата моего Тео. Да, щеки те же, похожие глаза и рот совсем такой же. — Она опустила руку. — Брат мой всегда был симпатичным. Я рада тебе.

— Спасибо. Значит, ты думаешь, что отца моего зовут Тео?

Она засмеялась.

— Нет-нет. Можно сказать, что он твой предок. Но ты ничего не помнишь?

— Нет… Я ударился головой.

— Гм… Интересно. Позаботься о нем, Йохан.

— Танис и Палус его ждут, — сообщил Йохан.

— Что ж, не стану вас задерживать. Может быть, вы четверо и в знаменитую экспедицию отца войдете. — Она подмигнула и улыбнулась.

Прошли мимо ремесленника, формовавшего кусок красного дерева. Том чуть задержался, наблюдая за работой. Дерево поддавалось массирующему нажиму пальцев человека, внимательно следившего за результатами своего труда. Он как будто убеждал, уговаривал материал принять желаемую форму.

— Что он делает? — прошептал Том.

— Лепит из дерева. Кажется, ковшик. Может быть, подарок для кого-нибудь. Ты не помнишь, как это делается?

— Удивительно! Нет, ничего не вспоминается.

Йохан повернулся к товарищам и заговорил возбужденно, размахивая руками:

— Видите? Он ничего не помнит! Это же клад для рассказчика! — Он повернулся к Тому. — Танис прекрасный рассказчик! — Йохан вытащил из кармана маленькую фигурку льва, выполненную из красного дерева, вручил Тому. — Возьми! Может быть, он поможет вспомнить. — И снова Йохан и Латфта подхватили его под руки и потащили, как захваченного в бою пленника.

Палус, отец Йохана, погруженный в оживленную беседу с каким-то мужчиной, стоял за ведущей в деревню сверкающей топазовой аркой. На ногах незнакомца красовались туго зашнурованные мокасины, тело прикрывала длинная темно-коричневая туника из чего-то вроде древесной кожи. Микал во вчерашнем разговоре с ним упоминал этот материал. Глаза его, разумеется, зеленые, лицо выразительное, загорелое, тело поджарое, мускулистое. Выглядит как настоящий лесной воин.

Значит, таков Танис. Перворожденный. Старейший человек Земли. Но на вид ему не больше тридцати.

— Доброе утро, дорогой мой, и добро пожаловать в нашу деревню, — приветствовал Танис.

— Ты очень добр, — рассеянно ответил Том и прошелся взглядом по кронам деревьев. — Микала здесь не было?

— Нет, Микала не видели. Палус, Микала видел?

— Нет, не видел. Да он где-нибудь неподалеку.

Танис поглядел на Тома, приподняв левую бровь.

— Ну, тогда скоро и появится.

— Он обещал сказать, из какой я деревни.

— Ну, раз обещал, то и скажет! Только, думаю, не сразу. А у нас пока есть что обсудить.

— Может, ему понадобится моя помощь. Ведь моя семья волнуется….

— Нет, ни в коем случае. С чего им волноваться? Ты действительно потерял память, полностью? Очень интересно, все испытываешь, как будто впервые. Столько новых впечатлений! Утомительно, но одновременно бодрит.

— А моя деревня? Ведь там наверняка беспокоятся?

— Да нет же! С чего им беспокоиться? Они полагают, что ты с Элионом, а Элион с тобой, как оно в действительности и есть. Ведь он все это допустил, так?

Множество глаз устремилось на Тома, все ожидали его ответа.

— Д-да, конечно, он допустил, — кисло протянул Том, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Ну вот и отлично. А теперь давайте побеседуем.

Танис повел всю группу вверх по склону холма, придерживая Тома за руку. Палус шел с ними рядом, дети шагали позади. Над ними показались в воздухе несколько рушей.

— Прежде чем начать, мне хотелось бы кое-что определить, — сказал Танис. — Хотелось бы выяснить, не забыл ли ты о Высоком Чувстве. Прежде, чем начать.

— Э-э… Начать — что?

— Начать помогать тебе.

— Э-э… Помогать — чем?

— Высоким Чувством, разумеется.

Здравствуйте-пожалуйте! Выходит, никуда от всей этой любви, романтики и подобной бодяги не денешься.

Танис переглянулся с Палусом и с детьми.

— Ага, так и есть, забыл. Чудесно! — Он обошел вокруг Тома, как вокруг чего-то весьма редкого и потому драгоценного. Поднял руку.

— Нет, конечно, чудесно вовсе не то, что ты все забыл. Чудесно, что тебе предстоит открыть так много нового. Как рассказчик, могу заверить, что перед нами невероятные, захватывающие перспективы. Как неразмеченный лес. Как пруд без единой рябинки. Как…

— Ну, так скажи ему, — прервал его излияния Палус.

Танис замер с поднятой рукой. Опустил голову.

— Да, конечно. Высокое Чувство. Ну что? Рассаживайтесь все.

Все мгновенно бухнулись на травку, Том поспешил последовать их примеру. Танис энергично расхаживал взад-вперед.

— Высокое Чувство, — провозгласил Танис, вытянув вверх указующий перст. — Скажи ему, Йохан, что такое Высокое Чувство.

Йохан вскочил.

— Это игра Элиона! — И он снова плюхнулся на траву.

— Игра… Да, это так. Это действительно игра. Настолько же игра, насколько любая история есть история. Совершенно верно! Это игра Элиона. Исхожу из того, Томас, что ты ничего не знаешь. Итак, я скажу, что Высокое Чувство есть основа всех историй.

— Основа истории?

— Истории? Нет, именно историй. И я хотел бы сейчас поговорить об этом. Высокое Чувство — корень, из которого растут истории, в которых мы сталкиваемся с вечными идеалами. Любовь, красота, надежда… Величайшие дары. Самое сердце Элиона. Понимаешь?

— М-м-м… Немного отвлеченно.

— Ха! Напротив, Томас, напротив! Знаешь, почему мы любим красивые цветы? Потому что любим красоту.

Все закивали. Том непонимающе огляделся.

— Дело в том, что мы созданы любить красоту. Мы любим красоту, потому что Элион любит ее. Мы любим петь, потому что Элиону нравится пение. Мы любим любовь, потому что Элион тоже любит ее. Нам нравится быть любимыми, потому что Элиону тоже это нравится. Во всем мы подобны Элиону. Так или иначе, все, что мы делаем, связано с вечной темой нашей любви к Элиону и любви Элиона к нам.

Том кивнул. Но не потому, что понял или проникся, а потому, что в этом месте полагалось как-то отреагировать.

Танис тоже кивнул.

— Любовь Элиона к нам и наша любовь к нему — это и есть Высокое Чувство. Это первое. — Танис вытянул в воздух один указательный палец. — А второе, — второй указательный палец проткнул воздух, — та же любовь между нами. — Он выдержал многозначительную паузу, вскинул оба пальца повыше и провозгласил торжественно: — Любовь между мужчиной и женщиной!

Палус испытующе всмотрелся в лицо Тома.

— Вспоминаешь? Конечно же, вспоминаешь.

— Да-да. Помню про любовь.

— Между мужчиной и женщиной, — подчеркнул Палус.

— Да. Конечно, между мужчиной и женщиной. Роман.

Танис гулко хлопнул в ладоши.

— Верно! Романтические отношения.

— Роман! — раздалось над ними. Три руша под руководством Габила приземлились рядом. Двое неизвестных представились Нублимом и Серентусом. Том спросил, мужские это имена или женские, и Габил засмеялся.

— Нет, руши не такие, как люди. У нас нет никаких романов, и ничего похожего…

— К сожалению, ничего похожего, — как будто и вправду сожалея, покачал головой Нублим.

— Сыграем? — воскликнул Йохан, обращаясь к Габилу.

— Конечно!

И тут же трое детей бросились догонять рушей, взлетевших и понесшихся от них вниз по склону холма.

Оставшиеся с Томом взрослые, не сговариваясь, схватили его за плечи и развернули в противоположную сторону.

— Теперь мы, дорогой друг, подошли к главному для тебя вопросу. Это, конечно же, вопрос о Рашели. — Танис взглянул на Палуса.

Смысл происходящего не был для него тайной, но обстоятельства все же удивляли. Поражала неприкрытость, бесцеремонность, с которой затрагивались обычно столь интимные вопросы. Перворожденный и Палус фактически собирались свести его с Рашелью!

Все, что Том смог выдавить из себя, — неуверенный кивок и тихо произнесенное имя:

— Рашель…

Палус хлопнул в ладоши.

— Точно! Моя дочь, Рашель. Она выбрала тебя.

— И мы собрались здесь, чтобы тебе помочь, — подхватил Танис. — Ты потерял память, но мы поможем тебе вспомнить. Или выучить заново. Надеемся…

— Может, лучше я? — поднял руку Палус.

— Конечно, давай.

— Мы видим, какой прекрасный роман получится у вас с Рашелью, дочерью моей, но понимаем, что трудно тебе, не зная…

— Э-э-э… Ну… — Том запнулся.

— Прекрасно, прекрасно! — не выдержал Танис. — Я в глазах твоих прочитал…

Танис под руку провел его еще выше по склону.

— Она ведь тебе нравится?

— Да, нравится.

— Она должна это увидеть, если ты хочешь ее получить.

Тома так и подмывало смиренно задать один-единственный вопрос. А именно: что, если он не желает ее получить? Но нарушить обещание, данное Микалу, он не мог, не мог угасить воодушевление, охватившее отца Рашели.

— Я мог бы сочинить вашу историю, — продолжал Танис. — Прекрасную игру любви и красоты. Но это была бы моя история, а не ваша. Ты должен сам рассказать свою историю. В данном случае — прожить ее. А для того, чтобы понять, как развивается любовь, ты должен понять, как любит Элион.

Их энтузиазм увлекал, и Том задал вопрос, который Танис, несомненно, ожидал от него услышать.

— А как любит Элион?

— Прекрасный вопрос! Элион выбирает.

— Он выбирает, — повторил Палус.

— Он преследует.

— Преследует, — подтвердил Палус, сжав кулак.

— Он спасает.

— Спасает!

— Он ухаживает.

— Ухаживает!

— Он защищает.

Они словно в пинг-понг играли.

— Защищает. Ха!

— Он одаряет! — крикнул Танис.

Палус задержался.

— Это тоже оттуда?

— Почему нет?

— Имеется в виду, что он обычно идет с другими?

— Конечно.

Они переглянулись.

— Он одаряет! — выкрикнул Палус.

— Все это, дорогой мой Томас, ты должен проделать, чтобы завоевать сердце Рашели.

— Элион все это делает?

— Конечно! Ты, похоже, полностью забыл Элиона? — Казалось, они оба удивились в равной степени.

— Нет, не совсем. Припоминаю понемногу. — Он постарался отвлечь внимание от Элиона и вернулся к Рашели. — Извините меня за тупость, — Том постучал пальцем по лбу, — но от чего здесь можно спасать женщину? Ведь за пределами черного леса нет зла, не так ли?

Они переглянулись, уже в который раз.

— Ох, эти капризы памяти, — покачал головой Танис. — Игра, игра, друг! Все игра! И удовольствие от нее. Ты даришь деве ветвь с цветами, для чего? Не для того, чтобы она твой дар использовала, а просто потому что ей хочется получить от тебя подарок.

— А как насчет спасения? От чего ее спасать?

— Спасать — потому что ей хочется ощутить себя спасенной, Томас. Она хочет ощутить себя избранной. Точно так же, как и тебе хочется ощутить себя избранным. Всем нам хочется. Элион нас выбирает. Он спасает нас, и защищает нас, и ухаживает за нами, и осыпает нас дарами своей любви. В этом суть Высокого Чувства. И следуя этим правилам, ты завоюешь сердце Рашели.

Том почувствовал, что вопросов больше задавать не следует, хотя их концепция спасения не вполне уложилась в его голове.

— Расскажи ему, Палус. Думаю, история в данном случае окажется уместной. Я мог бы ее для тебя сочинить, Том, чтобы с ней идти в бой за свою любовь.

— В бой? — удивился Том. — В какой бой?

— Образно выражаясь, — пояснил Палус. — Завоевать сердце женщины — все равно что выиграть сражение. Это тебе, конечно, не с шатайками драться, проливая кровь. Такого мы никогда не делаем.

— Пока не делали, — поправил Танис. — Но скоро придет время… Давно пора отправиться в экспедицию и преподать этим кошмарным шатайкам урок-другой.

Чего и опасался Микал.

— Они ведь не покидают черного леса, — заметил Том. — Почему бы не оставить их там догнивать?

— Потому что они заслужили возмездие! — воскликнул Танис. — Злобные презренные твари. Мы знаем, на что они способны, об этом говорят истории. Думаешь, я доволен тем, что сижу тут, позволяя им плести сети коварства? Если так, то не знаешь ты меня, Томас Хантер! Я непрестанно размышляю, как покончить с ними, во имя всеобщего блага.

Эти страстные нападки на черных шатаек даже на Палуса подействовали несколько отрезвляюще. Том обратил внимание на какую-то внутреннюю нелогичность и непоследовательность рассуждений Таниса, хотя и не смог ее ясно вычленить.

— Покажи ему, Танис, покажи! Покажи, как мы можем, к чему мы готовы, — переключился Палус, загоревшись новой темой.

— Ладно, коли так. — И Танис, не заставив себя долго упрашивать, принял боевую стойку, очень похожую на исходную позицию рукопашного боя из снов Тома.

— Ты знаешь боевые искусства? — спросил Том.

— Да, так это называют в истории. Ты силен в истории?

— Ну, как сказать… Там разворачиваются мои сны. Там, во снах, я практиковался в боевых искусствах.

— Во сне ты живешь в истории, а тут все забыл, потому что стукнулся головой. Стройно и логично, — рассудил Палус.

— Так считает Микал.

— А Микал очень мудр. — Танис огляделся, как будто проверяя, не прибыл ли Микал. — Много ли видишь ты во снах своих? Подробны ли они?

— О том, что произошло после вируса в 2010 году, не знаю ничего, но до этого… кое-что знаю.

— Можешь мне рассказать о стратегии Наполеона? Как он выигрывал свои войны?

Томас задумался, попытался вспомнить.

— Нет, о Наполеоне ничего толком не помню. Но могу посмотреть. Могу книгу прочитать, когда засну.

Это сообщение Таниса удивило.

— Ну и ну! Ты и это можешь?

— Ну, не знаю. Честно говоря, мне в последнее время не до того было. Другим был занят. Ты знаешь о Великом Обмане? О вирусе.

— Кое-что знаю… но немного. Это случилось до больших бедствий, только это толком и знаю. Досконально об этом знают лишь двое мудрых. Микал и Тилей. Хотя Тилей больше не мудрый. Микал считает, что история нас лишь отвлекает и может увести по ложному пути. А Тилей… Если бы он мне попался, я бы разорвал его на куски, а куски эти сжег бы.

— Микал прав, — покачал головой Том. — Экспедиция закончилась бы крахом. Я из черного леса едва выбрался, черные твари чуть меня не убили, скажу я тебе. Злобная публика эти шатайки.

Сообщение Тома потрясло Таниса.

— Ты был в черном лесу? За мостом?

Он так возбудился, что Том засомневался, стоило ли об этом упоминать. Но Микал сам предложил это. Как иначе сможет Том отговорить Таниса от экспедиции?

— Был. И едва жив остался.

— Расскажи! Расскажи все, что знаешь. Я смотрел на черный лес с этого берега, видел черных шатаек, летающих тучами над лесом. Но пробраться туда… Даже к реке подойти духу не хватило.

— Там очень опасно. Там я упал и потерял память. Габил вывел меня оттуда, но они, черные, меня чуть на куски не разорвали.

— И все? Подробнее, подробнее! Мне нужна информация!

— Да, пожалуй, почти все.

Танис изумленно глядел на Тома.

— Мы с тобой могли бы составить прекрасную боевую пару. Я научил бы тебя драться, а ты научил бы меня истории.

— Рашель ждет, — вполголоса напомнил Палус.

Хотя Том все еще не полностью проникся Высоким Чувством, оно вдруг показалось ему гораздо более привлекательным, нежели обсасывание деталей древней истории или черного леса. Танис знал о вирусе еще меньше, чем Том, и толку от него в получении информации… Разве что попытаться узнать о чем-то важном из черного леса, если Танис поможет ему выведать что-нибудь оттуда.

— Да, да, Высокое Чувство, — напомнил Танису Том.

— Конечно, конечно. Но позже мы еще побеседуем. — Танис развел руки и глянул вверх, на склон. — Представь себе на минутку, что Палус — это Рашель. Просто представь. Вот здесь она, а здесь ты. — Он указал на траву под ногами. — Прежде всего, скажу я тебе, ты вручил ей много-много цветов и сказал ей много-много нежных слов, подробно описал, как тает твое сердце при мысли о ней, почему волосы ее напоминают тебе водопад… Ну, и все такое, в том же духе. — Танис все еще стоял, раскинув руки, слегка пригнувшись, как будто ожидая нападения. — Все это смягчит ее сердце. Шепчи ей, согревай ухо дыханием своим, покажи, что ты сильный мужчина. — Он окинул Томаса оценивающим взглядом. — Я для тебя еще слова попозже сочиню, что ей нашептать. Хочешь? Я ведь ухажер со стажем.

— Конечно! — с энтузиазмом согласился Том. Он слишком втянулся в игру, чтобы испытывать что-то, кроме полного одобрения.

— Так, это насчет ухаживания. Поднатаскаешься, дело несложное! Мы наших женщин каждый день ублажаем. А теперь вернемся к спасению. — Танис поиграл мышцами ног. — Значит, как я уже сказал, Палус — это Рашель, а ты здесь стоишь. Вон оттуда, через холм перелетает туча черных шатаек. Ты мужик могучий, всех их одолеешь одной левой. Левой и придется, потому что правой будешь даму придерживать. Цель твоя — не просто расправиться с нечистью, но и спасти красавицу. Все понятно?

— Понимаю. Цель двойная: расправа с нечистью и спасение красавицы.

— Умница. Ноги вот так, чуть присогнуты, одна рука готовится принять Рашель, другая — колошматить шатаек. И тут ты начинаешь орать во всю глотку, чтобы она поняла: вся долина услышала твой доблестный клич. — И Танис загремел, обращаясь к Палусу: — Приди, любовь моя, доверься железной деснице моей, другим же кулаком гранитным истреблю я чудищ мерзких! — Танис нетерпеливо повел рукой.

— Что? — не понял Палус.

— Покажи ему. Разбегаешься и прыгаешь в мою руку. Изящно, плавно. Ты — Рашель, понял? Не бойся, не уроню.

— Прыгать? Как?

— Как, как… С разбега, говорю же. Ну, как женщина прыгай, враскоряку, неуклюже. Можно ногами вперед.

— Да с чего ты взял, что Рашель будет разбегаться и прыгать? Она девушка самостоятельная, уверенная. Может, тебе лучше подхватить ее да смахнуть с ног? — гадал Палус. — К примеру, смахнешь с лету десяток шатаек, а потом смахнешь Рашель. Нашептывая в ухо что-нибудь лестное, разумеется.

Танис почесал лоб.

— Остроумно! И сколько черных я должен истребить, прежде чем смахнуть тебя с ног?

— Думаю, что сотня ее вполне впечатлит.

— Сотня? Пожалуй, ты загнул.

— Ну, полсотни. Тоже достаточно.

Танис углубился в опции воздушно-наземного сражения.

— А если, скажем, этот большой негодяй, Тилей, ведет атаку с двух сторон, не оставляя мне пути к отходу? Я смахиваю полсотни, как оговорено, и вижу, что дела плохи, их слишком много. В последний критический момент Рашель своим мудрым замечанием направляет мой удар, и я обращаю в бегство главного негодяя Тилей. Лишенные руководства, черные в беспорядке бегут, теряя уши. Славная победа!

— Ну, давай!

Танис рванулся вверх по склону.

— Не бойся, любовь моя! Я спасу тебя! — заорал он Палусу, оторвался от земли диким прыжком с сальто, сопровождаемым выбросами конечностей, приземлился на обе руки и снова легко вспрыгнул на ноги с двумя ошеломляющими выпадами. Том представления не имел, что можно так красиво приземлиться.

В конце атаки Танис оказался рядом с Палусом. Он подхватил «красавицу», еще раз лягнул воздух ногой, потерял равновесие и вместе с объектом защиты рухнул в траву. Оба разразились громким задорным смехом.

— Признаю, не без шероховатостей. Отработать надо. Но идея, надеюсь, ясна? Не предлагаю, конечно, проделывать такое с Рашель при первой встрече. Но твоя изобретательность ей, разумеется, придется по душе.

В этом Тома не пришлось убеждать. Нашептывание нежностей и осыпание обещаниями всяческих блаженств — достаточно трудоемкое занятие. Занимался ли он подобными глупостями до потери памяти? Вряд ли, не то непременно заработал бы себе на лоб клеймо единения с какой-нибудь красоткой…

— Как у тебя получается этот выпад? — спросил Том.

— Какой?

Палус поднял руку.

— Извините, друзья, но я должен вас покинуть. Карил ждет.

Они отпустили Палуса и глянули в сторону детей, увлеченных полетами с холма при помощи рушей, по паре на каждого человеческого детеныша.

— Который выпад? — повторил вопрос Танис.

— Первый. Раз-два — вперед, три — обратно.

— Покажи, что ты имеешь в виду.

— Я? Показал бы, да не умею.

— Не умеешь — научим. Женщины любят сильных мужчин. Когда-то люди так дрались, я знаю из истории, восстановил целую систему боя. Давай, попробуй! Покажи, что ты имел в виду.

— Прямо здесь?

— Конечно. Давай, давай. — Танис дважды хлопнул в ладоши.

— Ну, что-то вроде этого… — Том подпрыгнул и выполнил кувырок с одним ударом, похожий на тот, что проделал Танис. Интересно, что получилось чище и легче, чем в снах об истории. Атмосфера здесь, что ли, другая?

Второй выпад, к сожалению, не получился. Он грохнулся на бок и крякнул.

— Отлично! Из тебя выйдет великий воин. Рашель будет без ума от тебя. Хочешь стать моим учеником?

— В драке?

— Конечно. Я обучу тебя всему, что сам знаю, а это немало. Мы обсудим примеры из истории и способы сокрушить гнусных шатаек из черного леса.

— Конечно, я бы с удовольствием научился у тебя…

— Отлично! Смотри, как получается двойной удар.

Танис оказался талантливым учителем. Он подробно и доступно объяснил все движения, способы их выполнения, вникал в работу мышц и реакции. В движении он искусно использовал для отмашки руки, что придавало маневру поразительную эффективность.

Через час Том научился некоторым движениям, уже не падая на бок или на голову. Если не считать жульнических кинотрюков, в древней истории так вообще никто не двигался. Все-таки какой-то здесь неведомый состав атмосферы… Или Элионова вода действует?

Через час Том выдохся.

— Хватит! — провозгласил Танис, вслушиваясь в хриплое дыхание своего ученика. — Завтра продолжим. Давай теперь потолкуем об истории. Интересно вот, к примеру, что за оружие у них там было. Например, громкий-громкий большой бабах! — и много-много трупов. Слыхал о таком?

— Пушки? — спросил Том, а про себя подумал: вот черт! Да он просто одержим этой экспедицией в черные леса. Но это слишком опасно. Безнадежно, можно сказать.

— Что такое пушки? Расскажи. Я планирую экспедицию, Томас, и такое оружие было бы большим подспорьем. Очень даже большим подспорьем! А ты там уже был, в черном лесу, у тебя большой опыт.

Наивной убежденности в голосе Таниса — хоть отбавляй. Да уж… Неплохо бы отбавить.

— Ох, Танис, не знаешь ты черного леса. Каждый, кто попытается войти туда, обречен на смерть. Однозначно.

— Но ты же не умер!

— Чудом. И поверь, никакие боевые искусства мне бы там не помогли. Их слишком много. Миллионы!

— Вот именно. И как раз поэтому их необходимо разгромить и уничтожить.

— Но ты же согласился не пересекать реку.

— Обычная предосторожность. Но бывают случаи, когда следует оставить предосторожность в долине и пуститься в горы.

— Мне кажется, что сейчас не тот случай. Не лучшее время. — Том вдруг ощутил жажду и сильную слабость, чуть не до потери сознания. Они поднимались на холм, и Том остановился, чтобы перевести дыхание. — Скажи, Танис, что тебя гонит, гнев или любопытство?

Танис тоже остановился.

— Гнев. Конечно же, гнев! Может быть, время еще не пришло. А ведь прекрасная история об этом получится. Он повернулся к Тому. — Расскажи мне еще, что ты знаешь.

Нет, все шло не так, как замышлял Микал.

У Тома закружилась голова.

— Танис, ты не хочешь понять…

— Я не понимаю, но хочу понять.

Том увидел, что деревья леса вдруг накренились и поблекли. Колени его задрожали, ноги подкосились… Он почувствовал, что падает, и приподнял одну руку. И мир погрузился в темноту…

15

— Прошу прощения, сэр. — Тонкие пальцы нежно коснулись его плеча.

Он напрягся, еще не вполне проснувшись. Где-то над ним парит улыбка стюардессы.

— Прошу вас перевести спинку кресла в вертикальное положение.

Кресло Кары пусто. Должно быть, отлучилась в туалет.

Том трижды моргнул.

— Приземляемся?

— Самолет пошел на посадку. Бангкок.

Стюардесса двинулась дальше.

«Боинг-747», самолет-слон Сингапурской авиакомпании, набитый под завязку скотский туристический салон эконом-класса. Желто-голубая спинка кресла перед носом Тома поехала вверх вместе с закрепленным на ней экраном бортового телевидения. Красная линия маршрута пересекает Тихий океан. Жизнь во сне.

В самолете пахнет уютно, по-домашнему. Ароматы индокитайского дома. Соевый суп, арахисовые подливки, лапша, какой-то невероятно душистый травяной чай… Том освежил в памяти события последних восьми часов. До Сингапура они летели, не спуская глаз с экранов мониторов, переключая каналы и вспоминая годы, проведенные в Юго-Восточной Азии. Хамелеонские годы, в течение которых приходилось сидеть меж двух стульев, приспосабливаться к двум культурам.

Так же он прыгал сейчас из одного сна в другой. А что, к подобным прыжкам он привык с детства.

— Двинься! Расселся тут… — Кара чувствительно ткнула его в колено, и Том пересел в центральное кресло, чтобы не заставлять сестру перелезать через себя.

— Добро пожаловать на родину! — Она уселась, защелкнула пряжку ремня. — Поговорим?

— О чем?

— О том, как муравьи строят города в пустынях. Тебе подсказывать, о чем? Что нового вызнал?

Том вскинул на нее глаза и внезапно замер, пораженный глубиной своей любви к ней. С виду лихая, палец в рот не клади, а на поверку хрупкая и ранимая…

— Том!

— Ничего…

Брови Кары одним синхронным прыжком оказались на лбу.

— Прошу прощения, я, может быть, ослышалась? Ты продрых пять часов! Мы пересекаем океан, летим в Банг-черт-его-знает-куда из-за твоих снов, а ты… Ты еще скажи, что эти твои видения прекратились!

— Нет-нет, не прекратились. Кое-чему я научился, кое-что узнал. И… Кажется, я знаю, почему это происходит.

— Да ну! Просвети меня.

— Мне кажется, что эти сны о событиях древней истории снабжают меня информацией, которая сможет предотвратить что-то ужасное в будущем. Полагаю, Элион ниспослал мне эти сны. Может быть, для того, чтобы не дать возможности Танису впутаться в эту дурацкую авантюру с экспедицией.

Она чуть заметно вздохнула, не отрывая от него взгляда.

— А может быть, не совсем так. Может быть, я должен предотвратить что-то здесь, в древней истории.

— Триста сорок пять тысяч на моем счету в банке подтверждают последнее. И по этой же причине ты сейчас сломя голову несешься в Бангкок, чтобы что-то там сделать. Это и так известно. И ты возвращаешься из сна ни с чем!

— Нет, нет, поверь мне, это не так! Когда я там, я занят не только моими снами здесь. Поверь, у меня там тоже проблемы, и весьма серьезные. Мне надо определить, кто я. И узнать, что такое Высокое Чувство.

— Чувства одолели? Втрескался в девицу, которая тебя, дурака, исцелила? — Кара уже была наслышана о подробностях его пребывания в цветном лесу.

Том еще был наполнен переживаниями, вызванными последней встречей с Рашелью. Ее взгляд, ее улыбка, ее молчание, ее шаги… Прикосновение ее руки… На физиономии, должно быть, что-то отражалось, ибо Кара поморщилась и отвернулась.

— Дурак, и не лечишься, — проронила она вполголоса.

— Кара, она очень интересная девушка.

— Да я разве спорю? С чего бы ей быть неинтересной… Наверняка очень красива и сложена, как богиня. И конечно, она нашла тебя неотразимым и задушила в объятиях.

— Нет. Она ушла прочь. Но Танис, вождь племени, и Палус, ее отец, учат меня, как добиться ее, как завоевать.

— От души желаю успеха! Покоряй красотку, добивайся! Кто не подвержен действию фантазии… Но у нас серьезная проблема. Здесь и сейчас.

Самолет лег на крыло в развороте, в иллюминаторе возникла панорама Бангкока, не слишком отличающаяся от манхэттенской. Современный город, сохранивший экзотическое своеобразие. Как сельди в бочку впихнуты в него восемь миллионов человек. День в разгаре. К востоку Камбоджа. К югу Таиландский залив, несколько сотен миль до Малайзии.

— Не могу понять, что к чему, да и не пытаюсь, но ты меня пугаешь, Том, — произнесла она негромко.

— И себя тоже, — кивнул он.

Она повернулась к нему.

— Нет, правда, Том. То, что происходит здесь, не сон. И насколько я могу судить, тот, другой мир — тоже не сон. Но я не хочу, чтобы ты рассматривал происходящее здесь как сон. Ты меня слышишь? Ты знаешь то, чего знать никак не должен. Тебе известны страшные вещи! Насколько я понимаю, только ты один на всей планете можешь предотвратить неизбежное.

Том не собирался спорить с Карой. Да и не приходило ему в голову рассматривать этот громадный «Боинг» как игру воображения. В конце концов, ведь он сам убедил ее пуститься через океан. Сделал бы он это, если бы считал все происходящее лишь сном? Да ни за что!

— И не обижайся, Том, ты выглядишь ужасно. Серый, помятый… Мешки под глазами. Осунулся весь.

— Осунулся?

— Ты переутомился. Впрочем, неудивительно: ты ведь толком и не спал с тех пор, как все это началось.

Том опустил голову. Верно! Ощущение такое, как будто он вообще не спал.

— Согласен. И что теперь? Что ты можешь предложить?

— Свою помощь. Попытаюсь поддерживать тебя в тонусе. В фокусе.

— Я и так в тонусе и в фокусе. Если бы не я, так мы бы здесь не оказались.

— Нет-нет, я не об этом! Ты мечешься между мирами, между снами или реальностями и из-за этого теряешь опору под ногами, вынужден перестраиваться, предвосхищая самого себя. Так?

— Предвос… Н-ну, вроде понимаю. Да, может быть.

— Поверь, это так. Вот сейчас ты, возможно, думаешь, что спишь себе в своем пестром лесочке, а Бангкок и все прочее — всего лишь сон про древнюю историю. В этом случае ты прав и неправ одновременно, и я хочу, чтобы ты все понял и чувствовал себя увереннее.

— Ну, спасибо.

— Я предлагаю считать обе реальности существующими в действительности. Что тут такого уж нового, в конце концов? Сколько уже долдонят про все эти параллельные миры, расходящиеся реальности, искажения времени, черные дыры и всякий подобный бред. Так что давай условимся, что обе эти реальности настоящие. Я верю в цветной лес и в эту твою пассию, как ее звать-то?

— Рашель.

— Рашель… Красивое имя! Красивая крошка Рашель, которая втрескалась в тебя без памяти.

— Я этого не говорил.

Она отмахнулась.

— Неважно. В общем, ты понял. И делай там то, что считаешь нужным. Хочешь влюбиться — влюбляйся. Я не стану вмешиваться, а если понадоблюсь — помогу, чем смогу. Может, даже соображу, как поскорее уложить крошку на лопатки.

— Ага. Если я готов улечься с первой встречной крошкой, которая свалится на лопатки. За кого ты меня принимаешь?

— Ладно, ладно, пусть она не первая встречная крошка. Не это главное, не отвлекайся. Главное, что это реально! Цветные дома и деревья существуют. Все, что там происходит, реально. Я этого не забуду и тебе не дам забыть. Больше ни слова о том, что это тебе «только снится». Предположим для простоты, что это просто другая страна. Экзотическая. И мохнатые летучие мыши тоже вполне реальны.

Мышей она помянула чуть погромче, и к ним тут же повернулся высокий темноволосый европеец с седыми усиками.

— Слушаю вас внимательно, — окрысилась на него Кара. Мужчина тут же отвернулся.

— Так что давай придерживаться этого правила, Томас Хантер. Значит, этот мир тоже реален, только и всего.

Самолет коснулся взлетно-посадочной полосы, подпрыгнул и покатился, сбавляя скорость. Над головами пассажиров в закрытых багажных полках подпрыгивали сумки, портфели и прочая ручная кладь.

— Мы только что реально приземлились в Бангкоке, вакцину Рейзон завтра собираются представить всему свету, и ты об этой вакцине кое-что можешь рассказать.

— Две стопроцентные реальности, — пробормотал Том, глядя перед собой. — Для нас обоих?

— Во всяком случае, для тебя. Что касается меня… Я готова во всем тебя поддерживать и всячески помогать.

Что ж, ничего более разумного он за последние двое суток не слышал. Ему захотелось обнять Кару.

— По рукам!

— Договорились. — Она перевела дыхание. — Итак, мы в Бангкоке. Что теперь?

— Узнать все, что можно, о «Рейзон фармасетикаль».

— Хорошо, — кивнула Кара. — Но каким образом?

— Поедем к ним за город, или где они там обосновались.

— О'кей. А потом?

— Потом надо сделать все, чтобы помешать поставкам образцов продукции. Еще лучше, если мы предотвратим завтрашнюю презентацию.

— Вот здесь я предвижу затруднения. Я, конечно, не биржевой маклер, но не надо играть на бирже, чтобы понять, что отзыв товара с биржи не способствует росту курса акций. А отмена презентации равнозначна отзыву продукции.

Том кивнул и продолжил:

— Мы должны убедить их уничтожить все существующие образцы и средства производства вакцины.

— Вряд ли нам это удастся. Да нас вообще дальше ворот не пропустят: предприятие такого рода тщательно охраняется.

— Ну, это мы все еще увидим и оценим.

Она вздохнула, покачала головой.

— В следующий раз, отправляясь в другой мир, постарайся разузнать побольше. Сейчас тебе нужна какая-нибудь информация отсюда, которая могла бы помочь тебе там? Подумай.

Она серьезно, даже чересчур серьезно взглянула на брата.

— Повторяю, Томас, мы рассматриваем оба этих… ну, назовем их мирами… рассматриваем оба этих мира как реально существующие. Объективно они не могут не существовать. И если что-то оттуда может помочь нам здесь, то что-то отсюда, какая-то информация, может помочь там!

Он покачал головой.

— Нет, сомневаюсь я… Там ведь ничего не происходит. Я там ничего не помню, память отшибло, и не вижу, что отсюда может мне там пригодиться.

— Вот уж не сказала бы, что там ничего не происходит! А как насчет твоей красавицы? Надо совет, как ее лучше разложить?

— Кара, прошу тебя…

— Скажем иначе: как завоевать ее любовь и преданность.

— Нет, спасибо.

— Добрый совет: не пукай ей в нос.

— Кара, ты можешь вести себя серьезнее?

— Я вполне серьезно! Романы свои ты нашпиговал абстрактными идеями, а я даю тебе практические житейские советы. Не забывай чистить зубы, пользуйся дезодорантом, чаще меняй подштанники.

— Спасибо, спасибо. Ценю твою заботу. — Он ухмыльнулся. — Знаешь… Мне кажется, она очень религиозна.

— Ну так сходи с ней в церковь. Проверь, во что она там верит. Только смотри, на иглу не сядь.

— По сути, все мы религиозны. Уверен, что Элион — тот же Господь.

Она подняла брови.

— Ты же в Бога не веруешь, забыл, что ли? Папаша верил и чуть нас всех своей верой не прикончил. Бог — тут бы я и девицу гулять отправила, вместе с Богом. Уж крошку, там, цыпку или Елену Прекрасную. В таких делах лучше обойтись без религии и политики, поверь. Может, лучше найдешь себе другую женщину?

Они потратили больше часа, чтобы пробраться сквозь теснины международного аэропорта Бангкока и арендовать маленькую «тойоту терсел» у пункта «Авис». Том еще не потерял свои международные права, полученные на Филиппинах, и обрадовался возможности нырнуть в вязкую жижу уличного беспорядка крупной столицы Третьего мира. Кара развернула на коленях карту города и приняла на себя обязанности штурмана — не менее ответственные и сложные, нежели водительские.

Она уверенно повела пальцем по карте.

— Итак… «Рейзон фармасетикаль» находится возле королевского парка Рама, на востоке. Мы следуем к югу по Вибхавади-Рангсит до поворота на шоссе Интара, затем к югу до района Фра-Ханонг. Только не врежься в кого-нибудь и не подставься под кого-нибудь. Это не Денвер.

— Учи ученого!

Над ухом раздался громкий сигнал, Том вильнул.

— Вот-вот, и он о том же.

— Доверься асу манильских магистралей!

Ему пришлось вновь вспомнить, как давить на кнопку сигнала и как разбираться с дорожными знаками. Знаков оказалось множество, по большей части не ограничительных и запрещающих, а указательных. Ограничивать здесь бесполезно. Прав тот, у кого выигрышное положение и громче сигнальный рожок.

Том с энтузиазмом влил гудочек прокатной «тойоты» в общий дудеж. Рядом надрывался гудок из соседнего ряда. Царящая здесь какофония напоминала вопли животных в период гона. Но на прохожих вся эта суматоха, похоже, не производила никакого впечатления, а Тому подобное веселье даже нравилось. Недовольна была лишь Кара.

— Хорошо поем! — восторгался Том.

— Я тебя умоляю, — морщилась Кара.

Час пик в столице.

Небоскребы окутаны сизым дымом смога. Прогремел поезд надземки. Куда-то пробираются давно созревшие для склада металлолома такси, дребезжащие части которых удерживаются вместе проволочными скрутками. Изредка сверкнет свежим лаком шикарный «мерседес». Рычат самосвалы, грохочут автобусы. Оглушительно тарахтят трехколесные моторикши. «Тук-тук» — жалкая пародия на моторизованное средство передвижения.

И велосипеды. Тучи велосипедов о двух и трех колесах.

Таиландцы спешат, едут по своим делам. Иной велосипед с прицепом на каком-то углу в мгновение ока превратится в торговую точку для продажи чего-то свежеподжаренного или сваренного. Снуют пешеходы с кладью и без таковой. Множество монахов в оранжевых одеяниях.

Том приоткрыл окно.

Солнце перевалило за полдень. Город окутывает невообразимым букетом ароматов. Преобладает в этом коктейле выхлоп тысяч моторов, сквозь который пробиваются запахи стоялой воды, жареного теста, специй…

Почти Филиппины. Дом родной. Десять лет назад Том так же слонялся по улицам, как эти местные оборванцы, покупающие со стойки сатаи с арахисовым соусом.

Том сглотнул слюну. Дыхание у него перехватило. Черт возьми, ему нравится то, что с ним сейчас происходит!

Двадцать минут ностальгической эйфории. Том кайфует за баранкой, Кара вертит головой.

— Вот он, сон, — замечает Кара. — Может, мы спим оба?

— Может быть. Да уж, экзотика.

— Экзотика!

Миновали район Фра-Ханонг, направились к дельте. Звуки города стихли в отдалении. Бетон строительных конструкций уступил место древесным стволам и кронам, замелькали рисовые делянки. Дельта Мэ Нам Чао Фрайя, рисовый котел Азии. Жаркая, влажная, плодородная зона, дающая пищу множеству людей, дающая жизнь множеству насекомых и других существ, которых не увидеть невооруженным взглядом. Как первобытный бульон, из которого возникли первые живые организмы. Из которого готов выйти вирус, несущий смерть человечеству.

— Даже не верится, что мы сюда добрались, — проронил Том.

— С ума сойти: половина земного шара за полсуток. Вот он, реактивный век! Не прозевай поворот. Влево. Еще миля.

Том свернул на частную дорогу, прорубленную сквозь густые заросли джунглей. Асфальт свежий, недавно уложен. И ни одной встречной машины.

— Нам точно сюда? — спросил Том.

— Нет, не точно. Согласно указаниям карты. Мрак какой! Кажется, сейчас призраки появятся.

И действительно, комплекс вынырнул из зарослей, как призрак.

Джунгли расчищены, перед ними ворота. Охранник… второй… третий. Аккуратные газоны. Здоровенное приземистое здание занимает несколько акров. За строением снова джунгли.

Том остановил машину в сотне ярдов от ворот.

— Здесь?

Она кивнула на знак.

— «Рейзон фармасетикаль».

Он открыл дверцу, вышел. Вокруг джунгли. Орут миллионы цикад, как будто предостерегают. Из-за повышенной влажности тяжело дышать.

Том вернулся за баранку, снова запустил двигатель, завел машину. К воротам подъехали в молчании.

— Ну вот, гляди: радушная встреча, — проворчал Том. К ним направился охранник в серой форме с выставленным напоказ сияющим пистолетом. — Что это ты молчишь?

— А что мне сказать? «Давай вернемся»? Не подходит. «Пожалуйста, без глупостей»?

— Ладно-ладно, — отмахнулся он, опуская боковое стекло.

— Главное, не волнуйся.

Охранник глянул на номерной знак автомобиля.

— Вы по какому вопросу?

— Нам нужно встретиться с Моникой де Рейзон. Или с Жаком де Рейзоном. По очень важному делу.

Человек в форме заглянул в свой блокнот.

— Вы внесены в список? Как вас зовут?

— Томас Хантер.

Охранник пролистнул еще страницу.

— Вам назначено?

— Конечно, нас ждут, — вмешалась Кара. — Мы только что прибыли из Соединенных Штатов, из Центра по контролю заболеваний. Проверьте, мы должны быть там.

— А вас как зовут?

— Кара Хантер.

— Ни того ни другого. Извините, но здесь охраняемая территория. Вас нет в списке, и я не могу вас пропустить.

Том милостиво кивнул.

— Ничего страшного. Просто соединитесь с ними. Скажите, что прибыл Том Хантер из Центра контроля заболеваний. Мне абсолютно необходимо незамедлительно повидать госпожу Монику де Рейзон. Мы ведь не ради забавы прилетели из Атланты. — Том выдавил улыбку. — Вы же понимаете.

Человек подозрительно посмотрел на них и, помедлив, направился в будку.

— Что, если он нас не впустит?

— Я так и знала, так и знала, — занервничала Кара.

— Может, в «мерседесе» мы были бы убедительнее.

— Вон, ответ топает!

Вернулся охранник.

— На сегодня вообще никаких записей. Завтра в отеле «Шератон Гранд-Сухумвит» презентация. Там сможете встретиться с ними.

— Боюсь, вы меня не совсем поняли. Мне необходимо увидеть ее сегодня, именно сегодня, а не завтра. Поймите, это очень важно!

Страж поджал губы, как бы размышляя, и Тому показалось, что он произвел на охранника нужное впечатление. Но вот губы разжались, и страж что-то пробубнил в поднятый к ним микрофон. Дверь сторожки открылась, вышел второй охранник. Ростом пониже, но закатанные рукава форменной рубашки обнажали внушительные бицепсы. Темные очки. Такие любят облачаться в футболки с изображением Сильвестра Сталлоне в роли Рембо.

— Я прошу вас удалиться, — спокойно произнес первый.

Том оглядел его. И второго, остановившегося у решетки радиатора. Поднял стекло.

— Что скажешь?

Кара ожесточенно грызла ноготь. Но сигнал к отступлению не подала.

Охранник, стоявший у капота, жестом обозначил разворот.

— Насколько важно предотвратить презентацию? — уточнила Кара.

— Зависит от того, веришь ли ты, что мы способны изменить историю.

— Это мы уже решили. Разумеется, верю. Сосредоточиться, сфокусироваться, помнишь? Ради этого мы здесь!

— Тогда зависит от того, изменит ли историю отмена презентации. — Страж начал проявлять признаки нетерпения, и Том заблокировал дверцы. — Зависит от того, начнут ли они поставки вакцины завтра же.

— А что у нас остается еще? Это не тот случай, когда, проиграв первый заход, можно начать игру снова.

Костяшки пальцев застучали по стеклу. Охранники нахмурились. Тот, что с мышцами, положил руку на кобуру.

— Ну, не убьют же они американца, — протянул Том.

— Не знаю. Но, похоже, мы ничего больше не сможем сделать, Томас. Придется отступить.

Том крякнул и ударил кулаком по баранке. Может быть, они бессильны изменить ход истории! Может быть, они станут мучениками, расстрелянными у ворот этой фирмы при попытке спасти человечество. Может быть, чтобы что-то кардинально изменить, нужны чрезвычайные средства.

— Томас…

Охранники дружно колотили кулаками по капоту.

— Сейчас…

Он отпер двери, распахнул дверцу, вышел. Оба охранника синхронно схватились за пистолеты.

— Спокойно, спокойно, ребята! — Том вскинул обе ладони выше плеч. — Я не вооружен. У меня только язык. Хочу, чтобы вы поняли, что я по официальному делу от правительства Соединенных Штатов. Почему вы мне не верите?

— Вернитесь в машину, сэр!

— Хорошо, хорошо. Но сначала выслушайте. Центр по контролю заболеваний выяснил, что вакцина, которую ваша компания собирается завтра представить, очень опасна. Ее мутация при высокой температуре ведет к появлению страшного вируса, что вызовет ужасающие последствия.

Он направился к невысокому мускулистому.

— Вы должны меня выслушать, — рассудительно начал он, громко и медленно. — Мы должны предотвратить несчастье. Вы двое, Фонг и Вонг, окажетесь двумя дураками, которые не стали слушать американцев, прибывших из-за океана, чтобы предупредить Монику де Рейзон. Вы должны сообщить ей.

Оба охранника отступили, держа пистолеты в руках, не меняя намерений, но озадаченные его поведением. Странно, что Том не слишком-то испугался их оружия. Конечно, нутро слегка прихватило, но он вовсе не корчился от ужаса. Вся сцена напоминала ему урок на склоне холма, который проводили с ним Танис и Палус. Как прикончить сотню шатаек хорошо рассчитанными ударами.

Он перевел взгляд с одного стража на другого и с трудом подавил желание вырубить их приемом, выученным под руководством Таниса, двойным ударом, который сначала казался невозможным. А они так удобно стояли! У него даже слюнки потекли. Вполне, вполне… хлоп-раз-круть-хлоп-два… В точности, как показывал Танис. Они и глазом не моргнут.

Нет, это безумие! А что, если он спит? Если это лишь сон… Крутит он сальто в воображении, а на асфальт шмякается в реальности.

— Вы меня слышите? Я должен с ними поговорить!

Слышат они или не слышат, а боевой стойки не меняют, готовые к любой выходке с его стороны.

— Вы, должно быть, без ума от Реактивного Ли?

— Назад! — вдруг завопил тот, который с бицепсами. — Назад, назад!

— Но послушай!..

— Назад! Назад, или я стреляю!

Том махнул рукой и отвернулся.

— Все, все… Сдаюсь!

Интересно, что бы сказал Танис? Том пригнулся, чтобы влезть обратно в машину.

Прелестно.

Момент уникальный. Ситуация, вся расстановка просто идеальна, чтобы опробовать этот прием. Если они сейчас выстрелят, то прошьют друг друга. Если он…

Рука Тома опустилась на капот. Взмах ногами! Хлоп — пушка, хлоп — голова. Продолжение движения, разворот. Один готов! У другого отвалилась челюсть.

Бухнул выстрел.

Мимо, естественно.

Хлоп — пушка, хлоп — голова.

Прелестно!

Том замер, пытаясь осознать, что натворил. Оба охранника отдыхают на спинах. Стрелял тот, что с бицепсами. Он, стало быть, сделал это. Сердце колотилось, весь организм требовал продолжения. Еще кого-нибудь уложить! Стаю из ста шатаек!

— Томас!

Истошный вопль Кары.

Том мгновенно оказался в будке, нашел кнопку механизма ворот, нажал. Зажужжал электромотор, ворота поехали в сторону. Он бросился к машине.

Кара смотрела на него расширенными от ужаса и удивления глазами.

— Держись! — крикнул он и рванул рычаг передачи. Автомобиль ворвался на территорию и устремился к главному зданию.

Но тут возникла еще одна проблема. В ветровом стекле появилось миниатюрное круглое отверстие с оплавленными краями. Этого еще не хватало.

— Стреляют! — крикнула Кара, пригибаясь.

Навстречу машине из главного здания выскочили четверо с винтовками и открыли пальбу. Пришлось реагировать.

Том вдавил акселератор и крутанул баранку. Из-под колес взметнулся гравий. Автомобиль описал загогулину, получил еще две дырки в заднее стекло и выскочил за ворота.

— Держись!

Покрышки зацепились за асфальт. Мимо указателя фирмы они проскочили на скорости 120 км/час.

Том гнал как сумасшедший до самого перекрестка с шоссе. Там оживленное движение заставило его сбросить скорость. Вскоре замедлился и пульс.

— Ну, и что это было? — гневно выдохнула Кара.

— Признаю, признаю, безобразие!

— Да уж…

Похоже, за ними никто не гнался.

— Что это ты такое там вытворил?

— Да и сам не знаю. Я же не собирался. Само собой получилось. Нам надо, они не пускают. Ну, и…

— Нет, я о приеме. Я такой прыти от тебя не ожидала.

Он все еще и сам дивился своей прыти.

— Я и сам не ожидал. Впервые применил. Здесь впервые.

— Значит, оттуда?

— Танис научил.

— В другом мире?

— Инстинктивно, знаешь ли… Мозг усвоил, и теперь получается автоматически. Говорят же, что если мы научились бы как следует использовать мозг, то могли бы сквозь стены проходить. С ума сойти можно…

Она пристально глядела на дорогу.

— Нет, почему с ума… Вполне разумно, осмысленно. В этом твоем дремучем сонном мире… Но мы считаем его настоящим! Оба настоящие, не забывай.

— Значит, чему я научился там, то могу применять здесь. И наоборот.

— Очевидно. И не только знания, а и навыки. — Пауза. — Хорошо, а что теперь?

— Что ж теперь… Номер снимем в этом «Шератоне» Гранд-как-его-там… Постараемся понравиться мадам де Рейзон завтра.

— Может, приударишь за ней?

— Я? За ней?

— А что?

— Ох, перестань, — вздохнул Том.

— Выспаться тебе надо, прежде всего. И заодно может во сне какую-нибудь информацию получишь.

Том кивнул:

— Да, ты права. Спать. И сны…

16

— Томас! Очнись. Рот открой…

Томас ощутил приятный вкус и ароматную свежесть. Прохладный сок оросил его губы, полился в горло… Он дернулся, фыркнул, отплюнулся.

— Спокойно, спокойно, все в порядке!

Рядом ухмылялся Танис, рядом с ним стоял Микал.

— А? Что?

— Отключился ты, — сообщил Танис. — Кусочек плода — и снова жив-здоров.

— Ты еще не совсем оклемался, — озабоченно сказал Микал. — Все еще, наверное, падение сказывается. Как себя чувствуешь?

— Отлично.

Голова, конечно, слегка кружится, но это не страшно. Снился ему Бангкок, драка с двумя охранниками, точнее, избиение их. Потом шикарный отель «Шератон Гранд-Сухумвит», где они с Карой сняли номер, прогулялись по улицам и, наконец, свалились спать, наверстывая разницу во времени.

Том тряхнул головой.

— И долго я тут… валялся?

— Да пару минут, — просветил его Танис.

И за эти пару минут он целый день куролесил в Бангкоке! С ума сойти…

Две мысли гудели набатом в его голове: во-первых, считать оба мира реальными; во-вторых, информацию, информацию, добывать информацию!

А это значит, что надо узнать, как он попал в черный лес. Выведать у Таниса. Если он не сможет убедить Микала помочь ему. Но ведь в черный лес нет ему дороги. Никому нет туда дороги.

— Съешь еще. — Танис вручил ему фрукт.

Том вонзился в плод, жадно втягивал сок, кусал снова и снова и вдруг осознал, что полностью сконцентрировался на процессе поглощения этого дара природы. Все. Съел до последнего кусочка.

— Видел что-нибудь? — спросил Танис.

— А? Что? — он как будто снова пришел в сознание.

— Что-нибудь из истории видел?

— Так ведь… всего-то времени прошло…

— Сны времени не подвластны.

Да, от Таниса не спрячешься.

— Вообще-то видел.

— Про Наполеона читал?

Каково Микалу слушать все это? Выходит, Танис ничего не скрывал! Значит, он такой наивный? Или ему все равно?

— Нет, какой там Наполеон!

— Ты что, забыл? Я учу тебя драться, ты меня истории. Мы ведь договорились.

— Да?

— Я именно это имел в виду. Микал, ты как думаешь? Раз Томасу Хантеру открыта история, а я умею драться, то из нас получится отличная пара для экспедиции в черные леса. Так ведь?

Том ожидал от Микала гневной отповеди, но не дождался. Тот лишь поежился, нахмурился и промычал нечто невразумительное:

— Г-м-м…

Казалось, Микал в какой-то степени остерегается Таниса. Но он все же сохранил свою точку зрения и готов был ее отстаивать.

— Вы двое и вправду прекрасная пара. Но мысль об экспедиции как была дурацкой, так и остается. Но кажется, тебе не терпится найти утес повыше и свеситься вниз. Упаду или не упаду, разобьюсь или не разобьюсь? Так, Танис? Очень хочешь сломать шею? И не себе одному.

— Все равно Томас мог бы поучить меня истории. Я понимаю, почему ты не хочешь. Ты говоришь, что не хочешь вмешиваться в наши дела, что история может повлиять на настоящее и будущее. Все так, согласен! Но Томас Хантер не руш. И то, что он здесь, и что ему снятся сны, говорит о том, что Элиону это угодно. Может быть, Элион даже желает этого и умышленно так устроил! Так что наш союз совершенно логичен и осмыслен.

Уж наивный Танис или нет, а рассуждает он вполне здраво.

— Неспроста история передается в виде рассказов, из уст в уста, и не мне нарушать эту традицию, — сказал Микал.

Том шагнул вперед.

— Видите ли… — Он смолк, вспомнив данное Микалу обещание.

— Что, Томас? — спросил Микал.

— Честно говоря, у меня тоже есть кое-какие неясности, вопросы, касающиеся истории. Я застрял во времени как раз перед Великим Обманом. Во снах моих мы с сестрой, кажется, можем предотвратить распространение вируса. Мы считаем, что это наше предназначение. Может быть, ты мог бы помочь нам в этом?

— Нет, нет, это бессмысленное занятие. Как ты можешь предотвратить то, что уже произошло? Вот видишь, нет проку от этих снов. Они лишь сбивают с толку. Может быть, они и есть причина твоей потери памяти. Сосредоточься на других, более важных вещах, а не на этих явлениях давно минувших дней. Ты меня понимаешь?

— Да, да, ты прав, ты совершенно прав! Но в своих снах я начинаю сомневаться в твоей правоте.

— И ты хочешь, чтобы я способствовал твоим снам? Танис, что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что во всем есть какой-то смысл. И что если сны затягивают, можно им придать иное направление. К примеру, поинтересоваться, как изготовить оружие.

— Оружие! Опять ты за свое, — возмутился Микал. — Зачем тебе оружие? Разумеется, бить шатаек!

Микал возбужденно запрыгал по траве.

— Ты должен воевать с ними своим сердцем, а не оружием! — выкрикнул он. — Забудь про оружие! Вот я сейчас вспомню об истории и больше никогда не буду о ней вспоминать. Была такая древняя заповедь, которой тогда никто толком не придерживался. Но она вам очень пригодится теперь. «Любовь вершите, не войну!» — гласила эта заповедь. Вот о чем думай, а не об оружии. Люби, а не воюй.

Танис опешил. Он пожал плечами и развел руки ладонями кверху.

— И ты это мне говоришь! Да есть ли вообще человек, более поднаторевший в Высоком Чувстве, чем я? Поищи — не найдешь! Я спасаю, как Элион спасает. Если мне нужно оружие против черных летучек, то какие это может вызвать сомнения? В чем я не прав, спрашивается?

— Ни в чем. И во всем. Ты, конечно, верный последователь Элиона. Я ни на секунду не усомнюсь в этом, Танис, ни на секунду.

Глаза Таниса засверкали. Он воздел к небу сжатый кулак и выкрикнул:

— Элион, о, Элион! Никогда не отвращу я от тебя любви своей! К груди твоей припаду, сердцем твоим стану! Всегда с тобой! Всегда!

В глазах Микала появились слезы. Такой реакции от сдержанного руша Том никак не ожидал.

Танис принялся нервно вышагивать взад-вперед.

— История, история для Элиона. Вдохновение накатило, вдохновение. Я должен рассказать о моей любви, о Высоком Чувстве, о спасении всего и всех. Спасибо, спасибо, Микал. Спасибо вам обоим! — Он повернулся к Тому. — Мы еще побеседуем, мой юный ученик. Готов ли ты завоевать красу ненаглядную?

Этот вопрос вскружил Тому голову. Он вспомнил о Рашели.

— Да, да… Думаю, что готов. Все возвращается, возвращается… Только слишком медленно.

— Отлично, отлично, мальчик мой! — Танис гулко хлопнул его по спине. — Чудесно. Помни, он выбирает!

Том кивнул.

— Выбирает, понял.

— Он преследует!

Пауза. Надо повторить.

— Он преследует.

— Он спасает!

— Он спасает.

— Он ухаживает!

— Он ухаживает.

— Он защищает!

— Он защищает.

— Дарами осыпает!

— Этого не было.

Танис взмахнул кулаком.

— Он дарами осыпает! Мне нравится, я включу это в мою оду, которую сочиню сейчас.

Том взмахнул кулаком, подражая Танису.

— Он дарами осыпает!

— И ты тоже!

— И ты тоже.

— Нет, ты скажи: «И я тоже».

— И я тоже.

— Все, я уже ушел. Сочинять, сочинять и сочинять. — Танис махнул рукой обоим. — До Сбора. — Он понесся прочь, но через несколько шагов обернулся. — Сказать ей, что ты ждешь?

— Кому?

— Красе твоей. Рашели. Рашель, парень!

Прямо сейчас? Что-то он еще нетвердо усвоил технику завоевания красавицы. Но в данный момент, получив озвученную Микалом заповедь, следовало согласиться.

— Конечно! — с энтузиазмом выпалил Том.

— Ха-ха! — И Танис понесся дальше.

Микал поглядел ему вслед.

— Чудесно, великолепно, потрясающе!

— Ты, кажется, никак не можешь составить о нем единого мнения, — скептически произнес Том.

— Он человек. Я не могу не восхищаться каждым человеком.

— Да-да, конечно, — поспешно, однако с некоторым сомнением в голосе согласился Том.

Танис уже казался маленькой фигуркой, бегущей по главной улице деревни, вероятно, на ходу распространяя новость о том, что лихой посетитель из дальних краев сейчас на холме готовится ухаживать, преследовать и завоевывать свою красу ненаглядную Рашель.

Микал отвернулся от долины.

— Высокое Чувство. Сбор. Иногда я готов на все, лишь бы стать одним из вас, быть причастным ко всему этому. — Он отпрыгнул на несколько ярдов и тоскливо уставился в сторону горизонта. — Иногда тяжко становится. Трудно просто сидеть и наблюдать.

Вот так! И попробуй поспорить с Микалом по поводу его отношения к истории, по поводу его решимости удержать ее от людей.

Краешком глаза Томас заметил фигуру, быстро приближающуюся со стороны деревни. Сердце его подпрыгнуло в груди. Рашель! Лица не видно, но знакомое платье развевается в ритме знакомой походки. Она направлялась к выходу из деревни, как ребенок, спешащий к тележке мороженщика.

Значит, Танис сказал ей…

Том ощутил панику. Во что он ввязался? И в каком темпе! Он и дня еще не пробыл в деревне. Они тут все, похоже, помешаны на любви. Естественно, большой и чистой, и без всякого разбивания сердец.

Сие означало, что он, Том, тоже полон любви. Сторицею воздастся! Так и повелось.

Приблизившись к арке, Рашель замедлила шаг и, зачем-то сворачивая то вправо, то влево, направилась вверх по склону. Трудно представить, что кто-то так жаждет встречи с ним, общения с ним. Неужто он столь привлекателен? Тоже мне, нашли красавца!

— Микал! — Он кашлянул. — Микал!

Руш глядел вниз, покачиваясь от нетерпения.

— Микал, ты бы мне помог, что ли…

— И лишил бы песню слов? Нет, Томас, она в твоем сердце, завоевывай ее.

— Я… Я не знаю как. Забыл!

— Ничего ты не забыл. Есть вещи, которые не забываются.

— Она сюда идет! — Том заметался. — Я не знаю, чего она ждет от меня.

— Ага, нервничаешь! Это хорошо, это добрый признак.

— Правда?

— Конечно! Это выдает твои чувства.

Том остановился, уставился на Микала. Действительно, почему он так психует? Потому, вероятно, что боится опозориться, хочет произвести выгодное впечатление на поднимающуюся к нему по склону женщину.

Но от того, что он это осознал, легче не стало. Наоборот, стало только хуже.

— Подскажи хоть, где мне стоять. Здесь ждать?

— Танис не сказал? Хорошо. — Микал поднял крыло и повел Тома вверх, к лесу. — Не из опыта, а из наблюдений… А видел я немало… Лучше ждать среди деревьев. — Он повел крылом. — Таинственность, интрига… Это завлекает. Вы это любите. Ага, она уже близко. Я удаляюсь…

Микал подпрыгнул, взлетел — и пропал.

— Микал, куда… — крикнул Том вослед. Разочарованно махнул рукой и повернулся в сторону Рашели. Она поднималась по склону прогулочным шагом, заложив руки за спину, глядя по сторонам, увлеченная, по всей видимости, исключительно природой и погодой. Он пригнулся, хотя и понимал, что она заметила его, и понесся вверх.

Пожалуй, он углубился слишком далеко в чащу. Это толстенное янтарное дерево слишком хорошо его скрыло. А вдруг она проскочит мимо, не заметит его? Зачем он, собственно, прятался? Красу он спасает или в прятки играет?

Но не мог же он торчать столбом в чистом поле, сложив руки на груди в позе могучего воина! Хотя Танис бы, пожалуй, так и сделал. Может, и ему стоило бы так поступить?

Том высунул голову из-за древесного ствола.

Рашели нигде не видно. Лишь деревья пестреют. Красные, синие, янтарные… Птицы летают, поют, чирикают. Легкий ветерок разносит по лесу ароматы цветов.

Но Рашель словно испарилась.

Он выскочил из-за дерева, опасаясь, что окончательно ее потерял. Позвать? Нет, это лишнее… Надо ее избрать, то есть искать и найти, а не орать, как испуганный, растерянный, заблудившийся в лесу пацан. И хотя он признавал, что отчасти его беспокойство объяснялось практическим подходом к процедуре любовного воздыхательства, он вовсе не был к ней равнодушен. Даже наоборот.

Глаз его уловил движение чего-то синего. Платье! Он рванулся вправо.

Исчезло. Сердце забилось чаще. Но он запомнил направление, в котором он увидел ее: ярдах в пятидесяти, между двумя громадными стволами.

Рашель внезапно вынырнула из-за деревьев, глядя как будто ему в глаза, и тут же исчезла, не подмигнув и уж, конечно, не улыбнувшись.

Том как будто в землю врос. Стоял как истукан несколько секунд, пока внутренний голос не завопил ему: Беги за ней, идиот! Вперед! Он побежал. Вокруг дерева, размахивая руками, ломая кусты, как взбесившийся носорог.

Осторожнее, олух! Шума много!

Он прыгнул за дерево, высунулся из-за него. Никого. Он пошел туда, где она исчезла. Но и там ничего.

— Ш-ш-ш…

Он резко обернулся — Рашель стояла, прислонившись к дереву, сложив руки, насмешливо улыбаясь. Подмигнула ему и снова исчезла.

Он понесся вслед, но опять не догнал. В этот раз он бежал от дерева к дереву, оглядываясь, сворачивая абы куда.

Она появилась опять, так же, как и в прошлый раз, внезапно, небрежно, стоя у ствола другого дерева, и опять позади него. Усмехнулась — и снова исчезла.

Тут Том вдруг сообразил, что стоило бы перейти к спасательной части программы романтического ухаживания. Может быть, она и сама наводила его на эту мысль, сознательно или бессознательно. Он выбирал ее, гоняясь по лесу, а она, вероятно, ждала проявления его мужской силы и смелости. Время утонченности прошло.

В мозгу промелькнула демонстрация, устроенная Танисом при поддержке Палуса.

И он завопил — зычно, полнозвучно:

— Чу! Что это чернеет за стволами? — и побежал в направлении, в котором исчезла Рашель. — Сюда, сюда, дорогая! — Он отчаянно надеялся, что она не слишком оторвалась от него. — Ко мне, ко мне приди, тебя приимет сень моей защиты!

Сень защиты, да еще приимет… Завернул бы Танис этакое? Ох, Бог…

Рашель…

Она выпрыгнула из-за дерева слева от него, поднеся одну руку к губам.

— Где?

Где? Откуда он знает где… Он ткнул пальцем в направлении показавшегося ему более живописным пейзажа.

— Оттуда, оттуда опасность грядет!

Она вскрикнула и подбежала к нему. Ветер обвевал синее платье вокруг каких-то гамаш, которые по этому случаю оказались на ее ногах. Рашель схватилась за плечо Тома и спряталась за ним.

Том настолько удивился успеху маневра, что потерял след черных шатаек. Он перевел взгляд на ее лицо, оказавшееся столь близко. Лес затих. Он ощущал запах ее дыхания, напоминавший сирень.

Их взгляды встретились. Оба замерли на мгновенье.

— Так и будешь глазеть на меня, или займешься отражением угрозы?

— Э-э… Да-да, сейчас…

Том испустил свирепый рык и исполнил сценический прыжок, изобразив смертельные удары конечностями и выведя из строя некоторое число жизненно важных центров воображаемого противника.

— Несметные орды врага не пугают меня! Не бойся, ты под надежной… Ых-х! — Он взвился в воздух с выпадом правой ногой и совершил невообразимо резвый кувырок на полные триста шестьдесят градусов, чтобы ударить снова.

На этот маневр он решился неожиданно даже для самого себя, переполненный каким-то идиотическим задором, подгоняемый чем-то неясным из темных глубин какого-то неосознанного «я», «под-я» не то «из-под-я». Довольно трезво подивившись своей нежданной лихости, он задался вопросом: где он успел освоить этот кувырок?

Нигде. Только что выучил, стало быть.

Эта смена архидурного задора на попытку самоанализа сказалась на траектории маневра, и Том гулко бухнулся оземь.

— Уф-ф!

И тут же с грехом пополам приподнялся, пытаясь восстановить дыхание. Рашель подскочила к нему, опустилась на одно колено, коснулась плеча.

— Ты в порядке?

— А? Кхе-кхе… О да!

— Да?

— О-о, в полном!

Она помогла ему подняться. Озабоченное выражение ее лица сменилось улыбкой.

— Вижу я, славный боец, и здесь сказалась злосчастная потеря памяти. Ты забыл кое-что из своих могучих приемов. — Она огляделась по сторонам. — Это должно было выглядеть примерно так.

И она прыгнула в сторону снова ринувшихся в атаку невидимых шатаек.

— Хух! — Удар, и не простой прямой, а в совершенном кувырке, приведшем ее тело в оптимальную исходную позицию для второго удара.

Она снова огляделась, подмигнула.

— Танис научил. — И она разразилась серией номеров боевой киношной акробатики, снова лишившей Тома дыхания. Он не успевал регистрировать ее фокусы. Три обратных кувырка, не меньше дюжины комбинационных движений, выпадов, ударов, отбоев, по большей части в полете.

При этом она еще бесовски демонстрировала соблазнительные формы своего тела и успевала поправлять платье.

Ничего себе кроха… Цыпленочек… Акула!

Наконец она приземлилась и замерла на цыпочках, клинком выкинув в его сторону ребро ладони.

— Ха! — и снова подмигнула.

— Х-ха, — нерешительно отозвался он и протянул, выражая высшую степень восхищения: — У-у-у…

— Угу, — отозвалась Рашель.

Она опустила руку, оставила боевой оскал и изобразила женственность, мягкость и беззащитность.

— Не беспокойся, Томас, никто ничего не видел. Мы скажем, что ты сам всех разогнал. — И с улыбкой профессионального шантажиста добавила: — Я никому ни полсловечка не скажу.

— Л-ладно, — выдавил Том.

Она прищурилась на него. Ресницы ее затрепетали. Нет, игра еще не окончена. Куда там! Игра только начинается. Кошки-мышки…

И Том страстно желал продолжения этой игры.

Выбрать, преследовать, защищать, ухаживать… Ага, ухаживать.

— Ты так сильна… То есть я хотел сказать… Грациозна…

Она подошла ближе.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Мне нравится и сила, и грация. Я стремлюсь и к тому и к другому.

— Ты еще и… очень добра.

— Да ну?

— Надеюсь.

Надо обязательно сказать ей, что она прекрасна. Что она полна жизни, что она притягательна. Но он вдруг ощутил, что слишком много слов. Всего слишком много, все слишком быстро раскручивается. Возможно, для человека с нормальными чувствами и ощущениями и не слишком много, возможно, для такого человека столь стремительное развитие отношений с женщиной совершенно нормально, но для потерявшего память…

Рашель остановилась в шаге от него. Вгляделась в его глаза.

— Чудесно поиграли! Ты таинственное существо, и мне это нравится. Может быть, мы еще возобновим игру. До свидания, Томас Хантер. — Она отвернулась и зашагала прочь.

Ей нравится… ей всего лишь нравится. Нет, так нельзя, она не должна уйти, нельзя отпускать ее просто так.

— Погоди! — Он побежал за ней. — Ты куда?

— В деревню.

Ее интерес к нему, казалось, испарился. Может быть, эта затея с выбиранием да обхаживанием требует большей самоотдачи, чем он ожидал…

— Можно, я с тобой?

— Конечно. Вдруг по дороге вспомнишь что-то. Может, я помогу тебе вспомнить. Память ведь у тебя явно еще хромает.

Он не успел ответить на ее подколку, так как из кустов выскочил большой белый зверь. Белый тигр с зелеными глазами. И направился к ним. Том резко остановился.

Рашель глянула на Тома, потом на тигра.

— Вот это, к примеру, белый тигр.

— Да. Тигр. Помню.

— Хорошо.

Она подошла к животному, обняла его за шею, почесала за ухом. Тигр лизнул ее в щеку. Том обратил внимание на размер его языка. Внушительный язык! Рашель привычным движением ткнулась в морду тигра носом. Потом она настояла, чтобы Том тоже подошел и поскреб шкуру зверя вместе с ней. Мол, для памяти полезны активные действия, а не только пассивное наблюдение.

Том затруднялся с истолкованием ее комментариев. Все-то она произносила с улыбочкой, вроде бы от души, но не оставляло его ощущение, что она подзуживает его, осуждает за вялость и безжизненность ухаживания, за неискусность игры.

Или же она сама искусно играла. Это, что ли, тоже относится к романтике Высокого Чувства?

С другой стороны, она могла и разочароваться в своем выборе, раскаяться в нем. Может быть, игра окончена? Возможно ли отказаться от сделанного выбора, пренебречь избранником?

Они пошли дальше, и тигр увязался за ними. Не замедляя шага, Рашель сорвала с ветки небольшого лиственного деревца небольшой плод желтого цвета.

— Помнишь, что это такое?

— Нет, не помню.

— Лимон.

— А-а, лимон! Помню, помню…

— Что произойдет, если выдавить на порез или царапину сок из этого плода?

— Она… затянется? Выздоровеет?

— Очень хорошо, — похвалила Рашель и почти сразу сорвала с низкого раскидистого деревца еще какой-то мелкий пурпурный шарик размером с вишню.

— А это что такое?

— М-м… Похоже, не помню.

Она обошла вокруг Тома, глядя на добычу.

— Попробуй вспомнить. Я тебе подскажу. Вкус кислый. Мало кому нравится.

Он улыбнулся.

— Нет, не вспоминаю.

— Откусишь, — она имитировала укус, показав оба ряда белых зубов совершенной формы, — и сразу бьет по мозгам.

— Все равно не помню.

— Рамбутан. Снотворное. Уснешь без снов. — Она сунула плод под нос тигру, но тот брезгливо отвернул морду.

Том и Рашель вышли из леса. Деревня нежилась на солнышке, мирно льнула к Троллу.

— Ты даже таинственнее и чудеснее, чем я воображала, когда выбрала тебя, — негромко проговорила девушка, не глядя на Тома.

— Да ну?

— Точно-точно.

Следовало ответить в тон, но подходящих слов он так и не отыскал.

— Конечно, над памятью тебе надо поработать.

— Знаешь, кое-где моя память меня не подводит.

Она повернулась к нему.

— Где же?

— Во сне. Я вижу живые сны, я живу в древней истории. И все помню. Ощущаю почти так же реально, как и здесь.

Она посмотрела ему в глаза.

— А что ты помнишь о любви из своих снов?

— О любви? Ну, у меня там нет девушки, если ты это имеешь в виду. Но кое-что знаю, конечно. — Вспомнились советы Кары относительно ухаживания. Самое время подбросить угля в топку любовного пыла. — Но такого я еще не испытывал! Ничего столь чудесного. И красы, подобной твоей, не видал. Ни одна из встреченных мною женщин не захватила сердца моего так, как это сделала ты, одной мимолетной улыбкой, одним касаньем легким…

Уголки ее рта расползлись в легкой ироничной улыбке.

— Ух ты, ах ты, как его разнесло… Сколько всего вспомнилось! Что ж, спокойной ночи, мой дорогой друг.

Тома распирало изнутри. Слова лезли на язык, словно осы на сладкое.

— Только тебя увижу я во снах моих!

Она потрепала его по щеке.

— Скоро увидимся, Томас Хантер! Всего тебе хорошего.

Он поперхнулся, сглотнул.

— Всего… наилучшего.

И она направилась вниз по склону.

Том же попятился обратно к лесу, чтобы не выставляться напоказ. Меньше всего ему хотелось сейчас, чтобы на него налетели Танис и Палус, требуя отчета о любовных достижениях.

Он понимал, что в своих снах Рашели ему не видать, несмотря на живые чувства, вызываемые ею. Сны его посвящены Бангкоку, где Кара ожидает от него какой-нибудь существенной информации, где маячит призрак штамма Рейзон.

Том остановился у большого зеленоствольного дерева и глянул на восток. Черный лес всего в часе ходьбы. Там ответы на множество вопросов. Вопросы о том, что случилось с ним в черных лесах, откуда он сбежал сюда, в лес многоцветный. Вопросы об истории. О вирусе штамма Рейзон.

Что если он туда отправится? Туда и обратно, быстро-быстро. Никто даже не узнает. Микал, конечно, другое дело, его не обманешь. Но сколько можно тянуть, не зная, как он оказался в черном лесу… Надо, надо выяснить все точно! Узнать, что случилось с ним, в первую очередь с ним. А ответы там, в черном лесу. Там же, где и устремления Таниса.

Но не теперь…

Он прислонился к зеленому стволу, скрестил руки. Ноги как резиновые… нет, как лапша вареная. Надо же, сколько сил отнимает у него эта дурацкая любовная игра.

17

— Конечно, я ей нравлюсь!

Том проспал полночи, но все же чувствовал себя, как в тумане.

Он сидел напротив Кары за столиком на узорных железных ножках, в кафе, открывающемся в атриум, где планировалась презентация фирмы «Рейзон фармасетикаль».

Вокруг уже мельтешили репортеры, местные чиновники и еще какая-то публика, привлеченная этим событием, взрывающим узкие местные рамки.

Кара насмешливо глянула на него через столик.

— Не спеши с выводами, дражайший братец! Пока в ее поведении я не вижу ничего серьезнее желания покататься-поваляться, чтоб затем навек расстаться.

Суета в атриуме нарастала. Можно было подумать, что ожидается прибытие какого-нибудь «монарха». Здесь, в Азии, любой повод хорош, из всего раздуют событие мирового масштаба.

Том не удивился бы, если бы и алую ленточку натянули для парадного перерезания золотыми ножницами.

Том в который раз процеживал толпу взглядом, взвешивая варианты. Контакт с Моникой де Рейзон — не проблема. Убедить ее провести дополнительные испытания — тоже опция в пределах разумного. А вот время… Контакт с госпожой де Рейзон до презентации. Убедить ее провести испытания до начала поставок…

— Предчувствия меня не радуют, — проворчал он. Не радовало и самочувствие. Ощущал он себя сношенной подошвой. Голова раскалывалась, глаза болели.

— Сам-то ты выдюжишь? — озабоченно спросила Кара. — Вид у тебя ужасный, несмотря на все твои заверения.

— Ну, устал. Ну, толком не отдохнул. Только и всего. Разделаемся с этим — отосплюсь!

— Может, и не отоспишься.

— Ты о чем?

— Все о тех же снах. Они — реальность. И ты не отдыхаешь, потому что, когда спишь здесь…

— …не сплю там. Понимаю.

— Подумай над этим. Ты устаешь и там и тут. Ты только что заснул на склоне холма, размышляя о высоких чувствах и любовных шашнях.

— Размышляя о том, как вернуться в черный лес по велению сестрицы любимой.

У входа раздался какой-то шум. Том увидел, что с багажной тележки свалились чемоданы какого-то постояльца, и несколько коридорных бросились устранять непорядок.

— Да, Кара, я и там такой же уставший, истрепанный. Все время в сон клонит. Но… Пожалуй, это чуть ли не единственное, что объединяет. Все остальное по-разному. Одежда разная. По-разному говорю.

— Как ты там говоришь?

— Ну, примерно как и они. Такой, знаешь ли, красноречивый становлюсь… Романтично изъясняюсь, высоким штилем. Как сто лет назад.

Кара ухмыльнулась.

— Очаровательно.

— Тебе бы понравилось.

— Ох, брат…

Том почувствовал румянец на своем лице.

— Толком я этого, наверное, не выражу, но там все иначе.

— Ясно. Но главное, что ты так долго не протянешь. Ты выдохся, ты нервничаешь, потеешь, ногти жуешь. Тебе надо отдохнуть.

Том вытащил палец изо рта.

— Попробуй не вспотей. Климат!

— Но здесь-то, внутри, кондиционеры работают.

Пожалуй, впервые Том задумался всерьез о своем состоянии. Что, если Кара права, если он фактически вообще лишен сна? Он задумчиво запустил руку в волосы, якобы чтобы привести их в порядок. Впрочем, прическа его в этом не нуждалась, ибо представляла собою авангардную скирду, над которой Кара иной раз привычно потешалась. Ансамбль удачно дополняли поношенные джинсы «Лаки» и черная футболка, по настоянию Кары заправленная в штаны — для данного торжественного случая. На футболке серо-молочные шизоидные буквы выплясывали шизоидную мудрость:

УШЕЛ НА ПОИСКИ СЕБЯ.

ВЕРНУСЬ РАНЬШЕ СЕБЯ — ПУСТЬ ПОДОЖДУТ

— Может, я и дрыхну. Просто мозг работает и во сне, поэтому хрен отдохнешь.

Толпа в атриуме всколыхнулась, заволновалась, туда хлынули люди из кафе и из фойе. Том вскочил, опрокинув стул.

— Вот она!

— Том, Том! Спокойно. Спокойствие и собранность, — напомнила Кара.

Он спокойно и сдержанно поправил стул и рванулся ко входу. Кара понеслась за ним, пытаясь сдержать его порыв.

— Степеннее, степеннее!

Но он не остепенился.

Дверь открылась, вошли два крепыша в черном. Предплечья их украшала таиландская татуировка «сак». В Таиланде чаще всего встретишь две разновидности татуировки: узоры «хом» взывают к силам любви, тогда как «сак» помогает устоять против смерти. «Сак» предпочитают люди опасных профессий, к примеру, охранники. Том, в общем-то, не имел ничего против охраны. Ведь не собирался же он нападать на бедную женщину. Двое в черном окинули помещение цепкими взглядами.

Два красных шнура, натянутых между отполированными латунными подставками, маркировали импровизированный проход к атриуму. Крепкие парни в черном блокировали пространство между крайними подставками и входом, перегородили руками проход и впустили охраняемый объект.

Дама с лицом решительным и уверенным вошла в фойе походкой столь же решительной и уверенной. Шаг печатали дорогого вида темно-синие туфли на каблуках, голые ноги безо всяких колготок, икры скульптурные. Юбка и пиджак того же «военно-морского» темно-синего, белая шелковая блузка, золотое ожерелье с подвеской, изображающей нечто среднее между акулой, дельфином и морским змеем. Темно-голубые глаза и темные, до плеч волосы. Совершенный ансамбль.

Моника де Рейзон!

— Ну и ну, — только и пробормотала Кара.

Засверкали вспышки. Большинство народу уже оккупировало атриум, где среди цветущих зарослей экзотических пальм соорудили имевшийся для подобных случаев сборный подиум. Моника помещению внимания почти не уделила, а сразу зашагала к атриуму.

Том рванулся к красному шнуру.

— Прошу прощения! Мадам!

Никто его не услышал. А ходок из нее неплохой!

Том перешел на бег.

— Извините!

— Том, не ори! — напутствовала его Кара.

Моника и ее охрана не слышали или не обращали внимания. За шефиней и охранниками по проходу гордо шествовали сотрудники фирмы.

— Мадам, вы оглохли?

Первыми головы в его сторону повернули двое с грозными татуировками. За ними — неторопливо — Моника, мгновенно оглядевшая рвущегося к ней американца в потертых джинсах и помятой черной футболке. Оглядела свысока, не проявив никакого почтения к нему и к великой державе, им представляемой. Таким же взглядом она могла смерить бродячую шавку, задравшую лапу возле тротуарной тумбы.

Том взбеленился.

— Я из Центра контроля заболеваний! — заорал он. — Я потерял чемоданы и остался без костюмов! Я должен переговорить с вами до вашего выступления!

Моника остановилась. Охранники замерли по обе стороны от нее с видом доберманов, жаждущих сигнала хозяйки, чтобы разорвать в клочья нагло тявкающую шавку. Моника, похоже, увлеклась прочтением прыгающих по груди Тома шизофренических букв идиотической надписи. Надо еще было напялить футболку задом наперед или наизнанку. Кара подскочила к брату.

— Мой ассистент, Кара Хантер! А меня зовут Томас.

Он сделал еще один шаг, и ближайший к нему охранник зеркально повторил его движение.

— Всего минуту!

— Минутой не располагаю, — совершенно спокойно просветила его Моника на языке Шекспира и Би-би-си, с легким французским акцентом.

— Вы меня не поняли. С вашей вакциной серьезная проблема… — Едва открыв рот, Том понял, что говорит совсем не то, что следовало бы. Не надо было упоминать ничего, бросающего тень на детище фирмы, на перспективы грядущих прибылей. Брови Моники слегка приподнялись.

— Да что вы говорите?

Путь к отступлению отрезан.

— Да! Если вы не хотите, чтобы я все выплескивал здесь, при свидетелях, уделите мне минуту.

— После презентации. — И она отвернулась.

Том прыгнул за ней.

— Эй!

Охранник преградил ему дорогу, и Том всерьез вознамерился снести его. Мышечной массой тот его вдвое превосходил, но Том уже уверился в надежности приобретенных навыков.

Кара схватила его за руку.

— Ладно, можно и потом.

Мимо, бросая на Тома и Кару любопытные взгляды, проследовала свита мадам Рейзон. Интересно, узнан ли он? Без сомнения, камеры видеонаблюдения зафиксировали его вчерашнюю авантюру у ворот.

— Ладно, позже. Давай не слишком высовываться. Нас могут опознать.

— Вот-вот! Без эксцессов. Я не для того прибыла сюда, чтобы познакомиться с условиями содержания заключенных в местных тюрьмах.

Выступление оказалось на удивление коротким и деловым. Моника де Рейзон показала себя опытным политиком. Фирма завершила разработку новой аэрогенной супервакцины, предназначенной для борьбы с девятью наиболее опасными вирусами, вызывающими, среди прочего, приобретенный иммунодефицит и атипичную пневмонию. Лишь после этого последовал скучный перечень деталей, интересных лишь специалистам. Тома она не удостоила ни единым взглядом.

Самое интересное последовало в конце.

Хотя от федеральной администрации по продуктам и лекарствам США одобрение не поступило, правительства семи африканских и трех азиатских стран уже разместили заказы на вакцину, а Всемирная организация здравоохранения дала разрешение на продажу при условии ограничения ареала действия, достигнутого ограничением срока действия вакцины. Первая партия в Южную Африку отправится в течение суток.

— Теперь я готова ответить на ваши вопросы.

Странно устроен человеческий разум. А уж от своей головы Том в последние дни вообще не знал, чего ждать. Из реальности в реальность, с континента на континент, через океаны, через сон и бодрствование, через пень-колоду…

Но последнее высказывание Моники де Рейзон поставило точку. Все сфокусировалось, все расставлено по местам. Получена вакцина. Она мутирует в вирус, в сравнении с которым атипичная пневмония выглядит легким насморком. Вирус едет в Южную Африку. Он, Томас Хантер из Денвера, штат Колорадо, и его сестра Кара Хантер оттуда же — единственные люди на земном шаре, которым известна истинная ситуация.

До сего момента все казалось несколько туманным, расплывчатым, неясным. Теперь это стало ощутимым, приобрело реальные очертания. Он смотрел на мадам де Рейзон, заявляющую, что ящики со средством, которое убьет миллионы людей, готовы к отправке. Может быть, они уже в воздухе. Может быть, греются в жарком трюме транспортного самолета, алюминиевая обшивка которого раскалилась от лучей тропического солнца. И вирус уже мутирует.

Эти соображения мигом смели Тома со стула.

— Томас!

— Ты слышала?

— Сядь!

Она потянула его за руку. Нервно дыша, он снова опустился на сиденье. Репортеры задавали вопросы, вспышки сверкали.

— Мы должны остановить поставку!

— Она пообещала нас выслушать. Еще пару минут.

— А если она наврала?

— Тогда попытаемся как-нибудь иначе. Придумаем.

Том взвешивал и прикидывал разные возможности. Кажется, эта Моника не тупая чинуша, слушаешь ее — вроде тетка разумная, рассуждающая, соображающая. Вроде можно рассчитывать на ее готовность выслушать, взвесить, рассудить. Так всегда во сне бывает. Все идет как по маслу. Если же встречается загвоздка — ну, что ж, можно и проснуться. Но сейчас он вдруг потерял уверенность.

— Так, Томас?

— Так, так…

— Что — так?

— Тик-так. Отстань.

— Томас!

Аплодисменты. Конец представления. Музыка. Том встал. Вот он, момент икс!

— Пошли.

Том направился к подиуму, не сводя глаз с Моники де Рейзон, собирающей бумаги. Она отгорожена от публики красным шнуром, от которого трое охранников уже завернули нескольких слишком ретивых репортеров. Собравшая бумаги дама бросила косой взгляд на Тома, сделала вид, что его не видит, встала и направилась в сторону.

— Мадам де Рейзон! — во всю глотку заорал Том. — Один момент, прошу вас!

Головы повернулись, шум поутих. Том приблизился к подиуму. Охранник двинулся наперерез.

— Все нормально, Лоренс. Я поговорю с ним, — негромко произнесла Моника. На охрану Том уже насмотрелся. Все при пистолетах. У этого вон на поясе.

Том взобрался на возвышение, помог подняться Каре. Он не сомневался, что, не устрой он сцену до презентации, она уже сидела бы в своем лимузине. Как любил повторять его сенсей, ничто так эффективно не обезоруживает противника, как элемент неожиданности. Не временем, так методом. Поразить воображение и поразить тело.

Пораженной госпожа де Рейзон вовсе не выглядела, но вниманием ее он завладел.

— Благодарю вас за уделенное нам время и внимание, — перешел Том от «поражений» к дипломатической казуистике. — Ваша доброта…

— Я опаздываю на интервью с представителем журнала «Тайм», прошу сразу к делу, мистер…

— Хантер. Вам не обязательно казаться грубой, мадам.

Она вздохнула.

— Извините. Очень трудная неделя. Если человек подходит ко мне и врет в глаза, непросто сохранять вежливость.

— Элементарный тест может доказать, что в главном я не вру.

— Значит, вы из Центра контроля заболеваний?

— Ну, здесь я соврал, признаю. Надо было привлечь ваше внимание. Моя сестра Кара.

— Добрый день, Кара. — Она протянула девушке руку. Самого же Тома она предпочла проигнорировать. — Учтите, мне действительно некогда. Так что прошу, побыстрее.

— О'кей, тогда сразу к делу. Задержите поставки вакцины! Она мутирует при повышении температуры и превращается в смертельную инфекцию. Вы можете убить миллиарды людей.

Она отстраненно смотрела сквозь него.

— И это все?

— Я мог бы объяснить подробнее, но вы просили суть, и я ее изложил. Вы ведь не проверяли вакцину при повышенной температуре?

— Одно из первых положений, которому учат в начальном курсе биологии, — повышение температуры убивает живые существа. Наша вакцина не исключение. При тридцати пяти градусах Цельсия ей конец. Одна из трудностей, которые нам пришлось преодолеть, — стабилизация вакцины в жарком климате. А вы начинаете рассказывать мне детские сказки.

— Но вы не проверяли именно эту вакцину при повышенной температуре, — упрямо повторил Том.

— Не надо пренебрегать нами, как парой идиотов, мадам де Рейзон, — вступила Кара. — Мы не шутки ради пересекли Тихий океан. Томас прав, и было бы глупо его не выслушать.

Моника выжала из себя подобие улыбки.

— Я бы с удовольствием выслушала, но увы, некогда. Извините. Мне пора.

Она отвернулась. В голове Тома как будто ударил гонг. Она уже списала их, забыла, выбросила прочь из своей головы…

— Постойте!

Куда там!

Том подался назад, в направлении охранника, которого она назвала Лоренсом, и заговорил тихо, но угрожающе, хотя и не настолько, чтобы вызвать реакцию охраны.

— Если вы не остановитесь, я обращусь к прессе. Мой тесть владеет долей в «Чикаго трибюн». Мы зароем ваши акции в течение суток.

Столь наивную угрозу мадам де Рейзон не удостоила ни полувзглядом. Мерным шагом она направлялась к выходу.

Том вдруг осознал, что подсказываемый сейчас его мозгом образ действий вряд ли будет оправдан, с какой колокольни его ни рассматривай. Разве что с его собственной. В его странном двойственном мире, где новый вирус может изменить судьбу всего человечества.

Двое охранников, которые ввели мадам де Рейзон в отель, сопровождали ее к выходу. Лоренс шел позади — Моника не являлась его первоочередной заботой.

Шаг — и Том очутился возле него. Быстрое движение — и пистолет перекочевал из-под пиджака законного владельца в руку заокеанского наглеца, отпрыгнувшего от метнувшихся к нему ладоней ограбленного охранника. Охранник замер, разинув рот. Легкость, с которой он лишился оружия, повергла его в кратковременный шок.

Том догнал Монику де Рейзон до того, как кто-нибудь успел хоть что-то сообразить, до того, как кто-то смог поднять тревогу. И тут же прижал пистолет к ее спине.

— Прошу прощения, но вы меня выслушаете.

Она замерла. Оба телохранителя одновременно выхватили пистолеты. Раздались крики, вопли, на их фоне выделился и знакомый голос:

— Том!

Кара…

Левой рукой Томас задушевно обнимал талию дамы, прижимал ее к себе. Подбородок его оказался над ее левым плечом, его дыхание опаляло ей ухо. Не отрывая от спины жертвы пистолета, он поволок ее к выходу.

— Замри! — гаркнул он. — Двинетесь — убью! Все слышали? День у меня сегодня паршивый, так что лучше не злите. Без глупостей!

Кто-то и вправду замер, включая растерявшихся охранников, кто-то убегал подальше, кто-то бестолково носился взад-вперед. Репортеры привычно щелкали затворами фотокамер. А воплей-то, воплей! С чего они вопят? В их спины воткнут ствол, что ли?

— Прошу вас, контролируйте себя, — выдохнула Моника.

— Не беспокойтесь, не убью, — прогудел Том. — Вы мне нужны живой.

Пожарный выход всего в десяти шагах. Охранники все еще держат его на мушке.

— Опустите пушки, кретины! — заорал он.

Моника вздрогнула. Он орал прямо ей в ухо.

— Извините.

Охранники медленно опустили стволы.

— Эй, ты! — грубо заорал он в направлении Кары. — Будешь заложницей. Живо сюда, не то я ее убью!

Кара не сразу поняла.

— Живей!

Она вздрогнула, метнулась к нему.

— В дверь!

Кара бросилась к двери, выскочила в коридор. Том с Моникой протиснулись следом.

— Всем стоять, никто за нами не идет, иначе одну из них убью! — пригрозил он напоследок и толкнул дверь ногой.

18

Отель «Парадиз» — вшиво-блохастая дыра, в которой толклась всякая улично-розничная торговая мелюзга. Время от времени туда забредал и очередной лох, позарившийся на обещанные Интернетом прелести сочной полноценной экзотики за треть цены и вкусивший этих прелестей сполна. Или чокнутый американец, похитивший упрямую французскую тетку и желающий вдолбить ей в голову свою точку зрения.

А что делать? Ведь она его вынудила!

Кара не переставала ужасаться содеянным, Том не переставал настаивать, что иного выхода не оставалось. Если этой зажравшейся француженке наплевать на жизни нескольких миллиардов людей, то надо как-то вбить ей в башку то, чего она не хочет понять. Разъяснить истинное положение вещей. Доступными средствами убеждения. Доступными в его реальном мире.

Проржавевшие насквозь створки лифта со скрежетом разъехались в стороны. Кара вышла в подземный гараж, позвякивая нанизанными на кольцо только что полученными ключами, и подошла к машине, в которой находились Том и захваченная им Моника де Рейзон.

— Спокойно, — кивнул Том, как бы невзначай поводя перед носом француженки пистолетом девятимиллиметрового калибра. — Тихо-мирно поднимаемся наверх. Убивать я вас, мадам, не собирался и не собираюсь, но если станете выпендриваться, всю оставшуюся жизнь будете маникюрить на один-два пальца меньше. Надеюсь, ясно излагаю. Пистолет остается при мне.

Моника глядела на него, сжав челюсти.

— Ваше молчание считаю признаком согласия. Поехали! — Он распахнул дверцу, жестом приказал женщине выйти.

— Этаж верхний?

— Верхний. Том, не знаю, смогу ли я это осилить…

— Тебе ничего не надо осиливать. Ты тут ни при чем. Сны мои, я за все в ответе, и я должен вдолбить каплю разумения в башку этой долбаной дряни.

— Не ругайся.

— Прошу прощения.

Машина заняла место на стоянке.

— В лифт!

Он нажал кнопку пятого этажа и почувствовал облегчение, когда лифт послушно дернулся вверх.

— Что с вами, французами, происходит? Вам деньги важнее спасения мира.

— Смешно слышать такое от человека, который тыкал мне пистолетом под ребра. Кроме того, я не во Франции живу, как вы знаете. Мы с отцом не одобряем политику французского правительства.

— Ишь ты… — непонятно почему, но услышанное Тома удивило. Духи Моники де Рейзон заполнили тесное пространство. Какой-то душный мускусно-цветочный аромат. Совершенно не подходит к этому жаркому климату. И не по возрасту старушечий. — Если у вас нормально работает голова, через полчаса окажетесь на свободе.

Она не ответила.

Неудивительно, что номер не отличался дворцовой роскошью. Оранжевый ковер оказался грязно-бурым. Две шаткие двуспальные кровати под цветастыми покрывалами. Заросший грязью плетеный шкаф-комод с зеркалом. Телевизор работающий, но лишенный звука и всех цветов радуги, кроме зеленого.

Том молча указал Монике на единственный стул в углу, покосившуюся развалину. Положил пистолет на комод рядом с собой и повернулся к сестре.

— Значит, так. Мне надо, чтобы ты незаметно выбралась из этой дыры, нашла полицию и вышла на контакт с Жаком де Рейзоном. В полиции скажешь, что удрала. Скажи, что я чокнутый или что-то в этом духе. Мне нужно, чтобы ты осталась чистой, ясно?

— Не устаю поражаться твоей благоразумности. — Она покосилась на заложницу. — И что я скажу ее отцу?

— Скажешь то, что мы знаем. А если он не согласится задержать поставки, скажи, что я начну пальбу. — Он повернулся к пленнице. — Только по мизинчикам, само собой разумеется. Вы же понимаете ситуацию.

— Да, понимаю. Совершенно очевидно, что вы сошли с ума.

Том кивнул.

— Вот-вот. И потому мне нужен резервный вариант. Если она не начнет соображать, может, папаша ее окажется умнее. Он должен понять, что моей целью была не ты, а его дочь.

— А что я скажу о твоем местонахождении?

— Скажи, что удрала из машины. Выпрыгнула на повороте. Не помнишь где. И, естественно, не имеешь представления, куда меня понесло.

— Еще одна ложь. Нагромождение лжи!

— Ложь во спасение. Эта ложь простительна.

— Надеюсь, ты хорошо все продумал. Как я узнаю, что происходит?

— От Жака. Уверен, что он не откажется поговорить с дочерью, если нам это понадобится. Если нужно будет выйти на меня, позвони, только осторожно, чтобы никто не увидел.

Кара подошла к прикроватной тумбочке, подняла телефонную трубку, поднесла к уху, дождалась гудка.

Слишком долго она жила в Юго-Восточной Азии, чтобы слепо доверять местной технике.

Потом подошла к брату, обняла его.

— С ума сойти…

— Удачи, сестренка!

— И тебе, братец! — Она отступила, еще раз глянула на Монику, направилась к двери. — Удачи с дамой, — усмехнулась она и прикрыла за собой дверь.

— Да, удачи с дамой, — иронично повторила Моника де Рейзон. — Крутой заокеанский ковбой заарканил телку. Киногерой, ничего не скажешь.

Том подобрал пистолет, оперся о комод, уставился на пленницу. Способ лишь один: сказать все как есть. Теперь, во всяком случае, она вынуждена будет его выслушать.

— Поверьте, вы ошибаетесь. Ведь я действительно пересек океан, чтобы с вами поговорить. Я действительно рискую головой, чтобы этого добиться. С чего вдруг я пустился бы во все тяжкие ради того, чтобы пообщаться с заносчивой француженкой? Потому что, если я не ошибаюсь, вы можете оказаться единственным человеком, способным предотвратить ужасные последствия. Вопреки произведенному мною на вас впечатлению, я весьма приличный и вменяемый парень. И несмотря на все ваши усилия доказать обратное, надеюсь, что вы весьма разумная и адекватная женщина. Я хочу поговорить с вами, поговорить так, чтобы вы меня услышали. Я очень устал, я на пределе сил, так что не нужно запутывать ситуацию больше, чем она уже запутана. Не слишком многого я от вас требую.

— Согласна. Но если вы ожидаете, что я предам интересы тысяч акционеров, доверивших средства нашей фирме, я вас разочарую. Я не собираюсь распространять какую-то клевету, даже под угрозой обещанной вами потери мизинцев. Могу предположить, что вы наняты конкурентами «Рейзон фармасетикаль». Если же вы приличный парень, как вы утверждаете, тогда почему вы так убеждены в осмысленности ваших действий?

Том оторвался от комода, подошел к окну, выглянул. По улице снуют тысячи таиландцев, не подозревающих, какая драма развивается над их головами, в захудалом номере захудалой гостинички.

— Сон. — Он повернулся к ней лицом. — Сон, ставший реальностью.

Карлос Миссириан терпеливо ждал, сидя в «мерседесе» на противоположной от отеля «Парадиз» стороне улицы. Он ждал наступления темноты. Тогда можно будет действовать.

Мимо «мерседеса» катил свою тележку уличный продавец сатаи. Карлос нажал на кнопку, опустил тонированное стекло. В охлажденный салон ворвался горячий воздух улицы. Карлос высунул из окна руку с двумя монетами по пять батов. Продавец быстро снабдил клиента подносиком с палочками, унизанными кусочками жареного мяса, и принял монеты. Карлос поднял стекло, вернул в машину прохладу, стиснул зубами и стянул с деревянной шпильки сочный пряный ломтик…

Отец его не уставал повторять, что самый хороший план без надлежащего исполнения превращается в бесполезную труху. А надлежащее исполнение зависит в первую очередь от точного временного графика, от четкой выверенности во времени. Сколько заговоров, сколько покушений, террористических актов сорвалось из-за несогласованности, из-за несовпадения во времени! Да очень много…

Появление этого америкоса на пресс-конференции стало для него неожиданностью. Томас Хантер, маньяк-лунатик, наблюдал за происходящим, сидя на два ряда впереди. Он, Карлос Миссириан, сам собирался подойти к этой мадам после презентации, запросить интервью, прикрываясь крадеными креденциями «Ассошиэйтед Пресс». На случай неудачи у него, разумеется, готов был и резервный вариант, но очевидный план обычно оказывается лучшим.

Он уже направился к подиуму, когда этот псих выскочил вперед и отчебучил свой цирковой номер. Быстро, просто и банально — до примитивности: шагнуть к противнику, отнять у него оружие и нагло, как кот кильку, стащить добычу при свете фотовспышек половины мировой прессы! Не должно было получиться, но ведь получилось! Да еще и беспрепятственно удрал. И от него, от Карлоса, удрал бы, если бы он, Карлос, не оставил свои четыре колеса наготове у выхода.

Из этого фокуса проистекают, разумеется, определенные выводы. Прежде всего: в Центре контроля заболеваний его слушать не стали. И это хорошо. Далее: этот псих уверен в своем сне, или что там у него за галлюцинация. Это тоже хорошо. Посему он хочет любой ценой заставить фирму отказаться от выпуска вакцины. Это не столь хорошо, но, по счастью, исправимо.

И вот он последовал за зеленой «тойотой» сюда, к отелю «Парадиз». Оказавшиеся на месте событий репортеры мгновенно осветили происшествие, новости уже текут по всем мировым каналам. Полиция Бангкока лезет из кожи вон, стараясь проявить себя с наилучшей стороны, но никто так и не знает, куда девался этот чокнутый гринго со своей добычей.

Никто, кроме него, Карлоса.

Следующий кусок сатаи отправился догонять предыдущие, пополнять энергетические запасы Карлоса Миссириана. Американец сэкономил ему немало сил, изолировав Монику де Рейзон в отеле. Сопровождавшая его блондинка час назад покинула здание пешим ходом. Это несколько обеспокоило Карлоса, но оба главных объекта остались внутри, в этом он уверен. Из машины он видит все выходы отеля, кроме заднего — в проулке, который он заблокировал.

Теперь ситуация у него в руках, все под контролем. Очень удачно, очень удобно, что он сможет заняться ими обоими одновременно. Теперь все решает время.

Карлос глянул на себя в зеркало заднего вида, смахнул соринку со шрама, откинулся на спинку сиденья и удовлетворенно вздохнул. Время, время…

Моника следила, как Томас нервно вышагивал по номеру, и размышляла, может ли история, которую только что сплел этот парень, каким-либо самым странным, немыслимым образом оказаться чем-либо, кроме полной ахинеи. Такую возможность она ни в коем случае не собиралась исключать. В своей работе она зачастую преследовала цели совершенно невероятные именно потому, что не верила в их абсурдность. Она вообще остерегалась верить в несбыточность чего-либо, если таковая не доказывалась математически. А рассуждая технически, его история вполне могла оказаться истинной.

С другой стороны, рассуждая точно так же, его историю можно было, образно выражаясь, сунуть коту под хвост.

Последние пять минут он молча расхаживал по комнате, вертя в пальцах пистолет. У Моники появились сомнения, что он когда-либо использовал такое оружие. Сначала у нее такого рода сомнений не возникало, но теперь…

Кондиционер в номере нещадно дребезжал, но гнал лишь горячий воздух. Они оба обливались потом. Час назад она сняла свой пиджак.

Не будь она на него так зла, она, может быть, даже пожалела бы странного парня. В глубине души ей и сейчас было жалко этого дурня. Искренность его сомнений не вызывала, что однозначно означало сумасшествие. Что, в свою очередь, грозило неожиданной сменой настроения, возможностью непредсказуемых действий, вплоть до немотивированного жестокого убийства жертвы.

Неплохо бы выявить истинные мотивы его поступков…

Задыхаясь от жары, Моника попыталась провентилировать легкие глубоким вдохом.

— Томас, попробуйте в порядке исключения принять мою точку зрения.

— А чем я занимаюсь уже битых два часа?

— Вы рассматриваете все со своей позиции. Для вас все строго логично, состыковано, но для меня все ваши рассуждения — темный лес. К тому же здесь очень душно, и у меня болит голова. Первая партия вакцины, возможно, уже отгружена, через сутки-двое ее получит сотня больниц по всему земному шару. Если вы правы, то, сидя здесь, мы впустую тратим время.

— Вы хотите убедить меня, что отмените поставки?

Она уже взвешивала возможность обмануть его, но не доверяла своим способностям врать убедительно. Да и не поверил бы он ей, сколь артистично бы она ни солгала.

— И вы поверите, если я скажу «да»?

— Поверил бы, если бы мы сделали это вместе. Хватило бы звонка Моники де Рейзон в «Нью-Йорк Таймс».

Она вздохнула.

— Вы прекрасно понимаете, что я не могу этого сделать.

Что же делать, что делать? Надо завоевать его доверие, но как?

— Но если бы я вам поверила, я бы не остановилась и перед звонком в «Нью-Йорк Таймс». Вы понимаете мои затруднения?

Он не ответил, и это молчание послужило красноречивым ответом. Она продолжила напор.

— Я выросла на виноградниках юга Франции. Там намного прохладнее, чем здесь, очень приятный климат. — Она улыбнулась. Заставила себя улыбнуться. — Выросла в бедности. Мать была батрачкой на виноградниках. Наша семья производила вино, а не лекарства.

Он молчал. Она перевела дыхание и продолжила.

— Кровного отца своего я никогда не видела. Он оставил семью, когда мне было три годика. Жак, один из сыновей семейства де Рейзон, влюбился в мою мать. Мне тогда уже исполнилось десять. Стукнуло двенадцать — и умерла мать. Четырнадцать лет назад. Много воды утекло. Знаете, я ведь училась на медицинском в Калифорнийском университете.

— И какого черта вы мне все это внушаете? — наконец высказался он.

— Беседую с вами.

— Не лучшее время для беседы. Вы лучше внимательно слушайте то, что я вам говорю.

— Да, я слушаю вас внимательно, — ответила она, стараясь придать голосу убедительность. — Но вы, как я уже сказала, на все смотрите со своей колокольни. Я рассказываю вам, кто я есть, чтобы вы могли общаться со мной как с живым человеком, с женщиной, сбитой с толку и запуганной вашими выходками.

— Уж не знаю, как можно выражаться яснее. Вы мне либо верите, либо нет. А вы не верите, и это очевидно. Вот в чем проблема. — Он поднял руку. — Поймите меня верно, я бы, может, посидел с вами, болтая «за жизнь», посетовали бы мы, поплакались бы друг другу на отцов, бросивших нас в детстве, но не до того сейчас. Есть дело поважнее.

— Ваш отец тоже бросил вас?

Он опустил руку.

— Да.

— Печально. — Она чуть продвинулась. Так держать! — Сколько вам тогда было?

— Шестнадцать. На Филиппинах. Он был армейским капелланом.

Парень открылся перед ней в новом свете. «Сын полка», детство на заморской военной базе. И еще одна маленькая удача: она сносно говорит на тагалог.

— Саан ка накатира? (Где ты жил?)

— Накатира ако са Майнила. (Я жил в Маниле.)

Обмен взглядами. Его взгляд, похоже, смягчился.

— Не выйдет, мадам!

Вот черт! А вроде…

— Что не выйдет?

— Психологический этюд.

— Но… Вы неправы. Я вовсе не пыталась увести вас в сторону. Почему вы не можете разговаривать со мной как с человеком, а не как с каким-то купцом или делягой?

— Да-да. Разумеется. Вы бедная запуганная женщина, трясущаяся от ужаса при одном взгляде на жестокого бандита. Беспомощное брошенное дитя, жаждущее появления героя-избавителя. Да бросьте вы! Это я в безвыходном положении. Вы прекрасно поняли, что я для вас не представляю угрозы, что оружие применить не отважусь. К черту!

— Но рассудите здраво, как вам можно верить? Вы рассказываете сказки о черных летучих мышах, о цветных лесах, как будто в них сами верите, и хотите убедить в этом меня. Я защитила докторскую по химии, а вы хотите, чтобы я поверила в ваши сны, как какая-то девчонка-первоклашка.

— Да, именно этого я хочу! Эти черные мыши знают ваше имя! — выкрикнул он.

От этого выкрика у нее прошел мороз по коже. Он бросил пистолет на комод, стянул футболку.

— Ну и жара здесь!

Швырнув футболку на пол, он подхватил пистолет и подошел к окну.

Спина мускулистая. Он сильнее, чем казался. Тело блестит от пота. Шрам на левой лопатке. Под джинсами боксерские трусы, видна резинка с надписью «Олд Нэйви».

До того, как он сообщил ей, что размытый силуэт на видеозаписи камер наружного наблюдения принадлежит ему, Моника всерьез взвешивала возможность наброситься на него, оглушить, завладеть оружием и так далее… Но глянув на его спину, она поняла всю бредовость этих планов.

Том опустил штору и повернулся к Монике.

— Расскажите о вакцине.

— Я уже рассказывала.

Он выглядел возбужденным.

— Нет, расскажите больше! Подробнее!

— Но вы не поймете. Это специальные вопросы.

— Не ломайтесь. Постарайтесь, чтобы понял.

Она вздохнула.

— Ну, хорошо. Мы называем ее вакциной ДНК, но в действительности это синтезированный вирус. Поэтому…

— То есть ваша вакцина — вирус.

— Да, вирус. Вирус, иммунизирующий носителя изменением ДНК против других вирусов. Вирус, ведущий себя как микроробот, атакующий клетки носителя и модифицирующий его ДНК, что обычно завершается разрушением клеток. Мы нашли способ заставить этих микророботов работать на нас, а не против нас. Крохотные, стойкие, они быстро распространяются по воздуху.

— Но это вирус.

Типичная реакция обывателя на «ужасающий» термин. Большинству населения планеты идея полезного, дружественного вируса кажется дикой.

— Да, это вирус, но одновременно вакцина, которая отличается от обычных вакцин, основанных на ослабленных возбудителях заболеваний. И, хотя они достаточно устойчивы, при определенных условиях они все же погибают. При нагревании, к примеру.

— Но они могут мутировать.

— Да, любой вирус способен мутировать. Но ни одна из мутаций в наших тестах не выжила дольше, чем на протяжении двух поколений. Они мгновенно умирают, даже при благоприятных условиях. При нагревании же…

— Забудьте о нагревании. Скажите мне лучше о том, чего не знает никто, о… — Он предостерегающе поднял ладонь. — Нет, не надо. Не говорите. — Он прошелся до кровати и обратно. Остановился перед ней. Пистолет как будто сросся с рукой, стал чем-то вроде дирижерской палочки.

— Не могли бы вы следить, куда направляете эту штуку?

Он уставился на оружие, швырнул его на кровать, поднял перед собой обе руки.

— Предлагаю иной подход! Если я докажу вам, что все, сказанное мною, правда, что ваша вакцина действительно способна трансформироваться в нечто смертоносное, вы отзовете ее?

— Но как вы…

— Не отвлекайтесь. Отзовете?

— Разумеется.

— Клянетесь?

— Но…

— Клянетесь? Я, Моника де Рейзон… и так далее.

— Да! — раздраженно выкрикнула она. — Клянусь. В отличие от некоторых других, я не вру на каждом шагу.

Он не реагировал на ее выпад, и она пожалела о сказанном.

Том усмехнулся.

— Ну, хорошо. Вот что мы сделаем. Я сейчас засну и добуду во сне информацию, к которой не имею ни малейшей возможности доступа. Вы разбудите меня и проверите.

Он загорелся этой идеей, но от нее мудрость замысла как-то ускользнула.

— Чушь какая-то!

— Вы считаете это чушью, потому что не верите мне. Но если я проснусь и сообщу вам то, чего знать не могу, вы мне поверите? Почему мне это раньше не пришло в голову!

Он действительно верил, что может направиться в свой мир снов и добыть там какую-то информацию для дальнейшего использования. Однозначно, сумасшедший.

Но если он заснет… Перед ней откроются новые возможности.

— Ладно. Я согласна. Можете укладываться спать.

— Вот и отлично! Что бы вы хотели от меня услышать по возвращении?

— Что?

— Чем я смог бы вас убедить?

Она вздохнула и задумалась. Ох, ну и бред!

— Число базовых пар нуклеотидов моей вакцины, занятых приобретенным иммунодефицитом.

— Число базовых пар нуклеотидов, занятых приобретенным иммунодефицитом. О'кей. Что-нибудь еще, на всякий случай, если эта информация ускользнет от регистрации.

Энтузиазм этого молодого человека ее даже несколько развлек. Как будто она торговалась с ребенком из Нарнии.

— Дата рождения моего отца. Уж такие данные наверняка регистрируются. И конечно же, вы ее не знаете.

— Нет, не знаю. Договорились! Добуду больше, чем вы заказали.

Он схватил пистолет и снова подошел к окну.

— Что вы там высматриваете?

— Какой-то белый автомобиль торчит под окном уже не один час. Скоро стемнеет…

Он отошел от окна.

— Хорошо. Я сплю на кровати.

— Долго?

— Получаса хватит. Разбудите меня через полчаса. Время там и здесь не совпадает, естественно.

Он подошел к постели, откинул покрывало, одеяло, содрал простыню.

— Что вы делаете?

Он разорвал простыню надвое.

— Не могу же я оставить вас так запросто без присмотра. Уж извините, но придется вас иммобилизовать.

Она оскорбленно выпрямилась.

— Как вы смеете!

— Это мне нравится. Как я смею! Кто здесь вооруженный до зубов бандит, а кто бесправный пленник? Я вас свяжу. А если будете вырываться, орать и звать на помощь, проснусь и отстрелю все наличные мизинцы.

Кошмар какой-то!

— И я буду сидеть связанная, пока вы спите? А как я вас разбужу, если вы меня свяжете?

Он сгреб подушку, бросил ее к кондиционеру.

— Швырнете в меня подушкой. Идите сюда.

— Собираетесь привязать меня к кондиционеру?

— А что, солидный прибор. Консоль выдержит. У вас есть другие предложения?

— А чем я подушку швырну, коли руки связаны? Том почесал лоб.

— Умница. Хорошо, я привяжу вас так, чтобы вы смогли дотянуться до кровати ногой. Колотите по ней, пока не проснусь. Но рта не разевайте.

Она уставилась на Тома. Затем внимательно оглядела кондиционер.

— Шевелитесь! Чем скорее засну, тем скорее мы с этим покончим.

Пять минут ушло на то, чтобы разобраться с простынями и забинтовать жертву. Том заставил ее лечь на спину, примерил к кровати, убедился, что она достанет ногой до ножки. Руки ее он связал за спиной, обмотал каждый палец, чтобы исключить всякие непредвиденные возможности. Связал ноги. Работал быстро, не обращая внимания на то, что потный торс его елозит по шелковой кофте Моники. Ей все это напоминало театр абсурда. Он же воспринимал все абсолютно серьезно и шустрил, как тренированная крыса во время эксперимента.

Закончив, он оглядел плоды своих стараний, подошел к постели, растянулся на спине, закрыл глаза.

— Какая глупость, просто не верится, — пробормотала она.

— Тихо. Я сплю. Рот затыкать, что ли? — Он снова сел. Стянул обувь.

Зубы! Их-то она и использует.

— Вы сможете заснуть? Я не издам ни звука, обещаю, но… смешно как-то.

— Хватит пустой болтовни, вы уже достаточно высказались на тему моей глупости. Не мешайте, не то не смогу заснуть. Хотя я уже умираю от усталости. Хороший шанс хоть чуток отдохнуть.

Он снова улегся, закрыл глаза.

— Может, колыбельную спеть? — с удивлением услышала себя Моника.

Он повернул к ней голову.

— А вы поете?

Она отвернулась, уставилась в стенку.

Прошло пять минут, прежде чем она отважилась взглянуть в его сторону. Он лежал в той же позе, равномерно вздымалась и опускалась грудь… Отлично сложен. Темноволосый. Красавец.

Жаль только, мозги набекрень. Спит?

— Томас, — прошептала она еле слышно.

Он уселся, потом встал, подхватил обрывок простыни.

— Что такое? — испуганно спросила она.

— Спасибо за подсказку. Надо вас обеззвучить.

— Я молчу!

— Зубы! Неплохое оружие. Универсальный инструмент. Прогрызть дорогу к свободе, ха! Челюсти у вас завидные. Так что, извините… Иначе не засну. — Он обмотал ей и челюсти. Она не сопротивлялась. — Прошу прощения. А вообще-то голос ваш мне даже нравится.

И он снова направился к кровати.

19

Том проснулся, как от толчка, вскочил, всмотрелся в сторону деревни. Сгущались сумерки. Народ уже устремился к озеру. Время вечернего Сбора.

В голове промелькнули две мысли.

Первая: туда, к ним, к людям! Бегом еще можно успеть. Вторая: в черный лес. И немедленно!

Все так же, как и прежде? Нет, что-то изменилось. Впервые он проснулся с твердым намерением, с задачей, поставленной в бангкокском сне, с четкой, реальной задачей. Но это было не просто дело осознанного выбора, нет. Что-то засело в его сердце. Чувство долга, заставлявшее рассматривать сон в качестве реальности. Две реальные реальности.

Если Бангкок реален, ему нужно содействие Моники де Рейзон. Единственный способ добиться ее содействия — выполнить задачу, добыть информацию. Ее он надеялся получить в черном лесу.

Том резко развернулся и понесся по тропе, ведущей к шатайкам.

Надо, наконец, узнать правду. Большой Обман, штамм Рейзон, Моника де Рейзон… Откуда взялись эти сны? К черту сомнения и страхи! В черный лес! Он уже вышел оттуда живым однажды, выживет и во второй раз.

Том бежал рысцой. Тропа скоро затерялась в густой траве, но он держался принятого направления. К реке, прямо вперед! Лес подсвечивался неярким сиянием деревьев. В этом лесу не заблудишься и ночью.

Том замедлил шаг, восстанавливая дыхание. Отдохнув, снова перешел на рысцу. Нет, он не войдет в черный лес. Он крикнет, вызовет их. А если черные не ответят? Посмотрим, решил он. В любом случае без ответов назад пути нет.

Что там она от него потребовала? Число базовых пар нуклеотидов вакцины, занятых приобретенным иммунодефицитом? Кажется, так…

Если верить ощущениям, шел и бежал он примерно час. Место, где его исцелили, он узнал. Остановился, тяжело дыша. Еще участок леса, и вот наконец берег.

Он побежал дальше. В памяти всплыл гостиничный номер в Бангкоке.

Лес закончился неожиданно. Деревья внезапно расступились, перед ним простирались лишь высокая трава и река.

Том остановился, переводя дух. Потом отскочил назад, под защиту деревьев, прижался к массивному красному стволу, выждал немного, высунулся. Мост примерно в пятидесяти ярдах, белеет в лучах восходящей луны. Река поблескивает, отсвечивает, отражая исходящий от деревьев свет. За рекой непроглядная тьма.

Том вгляделся в черный лес, и внезапно его охватила дрожь. Нет. Никакая сила не заставит его туда вернуться. Представились бусины красных глаз там, впереди… и вверху. Он медленно поднял взгляд. Тьма кромешная, ничего не видать. Вслушался в звуки ночи, пытаясь вычленить шум водного потока.

Вот оно! Скрипучее хихиканье шатаек. Приглядевшись, Том обнаружил одинокий темный силуэт в кроне одного из черных деревьев, вблизи верхушки. Он отпрянул под защиту цветного леса, сердце громко стучало, подпрыгивало до ушей. Шатайки! Но силуэт исчез. Сбежал? Почудился?

Он закрыл глаза, вздохнул. Назад, назад! Бежать отсюда. Но нет… нельзя.

Минут десять он стоял под деревом, набираясь мужества. Спокойно журчала река, лес, казалось, чего-то ждал. Ничего не происходило. Наконец, решимость снова победила, страх отступил.

Том вышел из леса, остановился на берегу, в свете вышедшей на прогулку луны. Никого. Слева мост, река течет, за рекой мертвый лес. Том направился к мосту. Все по-прежнему. Река журчит, сзади мягкое свечение стволов, спереди за рекой непроглядная тьма, хоть глаз выколи.

Еще один глубокий вздох, и Том решительно зашагал к мосту. Опустив руку на ограждение, он вдруг подумал, что мост, в отличие от остального дерева, от других виденных им деревянных конструкций, не светится. Это что же, выходит, его построили шатайки? Он поднял взгляд к черным деревьям, как будто мгновенно подросшим. Отсюда можно позвать. И что крикнуть? Эй, привет?

Уголком глаза он зарегистрировал красную искру. Повернувшись в ту сторону, увидел красные глаза, перемещавшиеся за линией прибрежных деревьев. Он крепче схватился за перила, затаил дыхание.

И с другой стороны сверкнули красные искорки, он заметил дюжину шатаек на границе леса. Число красных точек росло, и очень скоро на него уставились тысячи глаз шатаек, выступивших на берег из-за черных деревьев.

Том приказал себе бежать прочь, но ноги приросли к земле. С ужасом наблюдал он за колеблющейся линией, составленной из ярких красных точек, уходившей вдоль берега в обоих направлениях. Летучки сидели, глазея на него, принюхивались, подпрыгивали, толкались. Появились красные точки и на ветках. Как публика, слетевшаяся на даровое массовое зрелище.

Том почувствовал, что у него дрожат колени. Ноздри его заполнил запах серы, дыхание замерло. Нет, это была дурацкая затея. Он обречен. Надо поскорее, пока не поздно, вернуться в цветной лес.

Стена шатаек перед мостом внезапно раздалась, вперед выступило странное существо и направилось к мосту, волоча за собою сверкающие синие крылья. Крупное создание, выше человека и намного крупнее здешних тварей. Золотистый торс его отсвечивал красными блестками. Потрясающе выглядел этот зверь! Остальные раскудахтались, защебетали, а «главный» медленно, очень медленно, оберегая правую ногу, продвигался к мосту.

Том внимательно следил за зверем. Глаза у него зеленые, но, как и у остальных, без зрачков. Облик ужасающий и чем-то привлекающий. Притягательный. Заманивающий.

Вот когти его уже заскребли по выцветшим, выбеленным доскам моста. Томас услышал шорох громадных крыльев. Дойдя до середины моста, зверь остановился, поднял одно крыло, и шум позади него стих.

Где-то в глубине парализованного сознания Тома послышался робкий голос, заверяющий, что это существо не замышляет ничего дурного. Разве может исходить вред от столь прекрасного создания? Он прибыл, чтобы поговорить. С какой еще целью он мог дойти до центра моста? Если верить рушам, шатайки не могут перейти через мост.

— Подойди, — услышал Томас голос, очень тихий, скорее поющий, чем шепчущий.

Вождь зовет его. Но каков смысл следовать этому зову? Он может спокойно разговаривать, оставаясь на месте. И снова, уже более настойчиво:

— Подойди.

В этот раз вождь открыл рот, Томас разглядел розовый язык. Пока он остается на этом берегу вне досягаемости когтей этого существа, он в безопасности, ведь так?

Том осторожно ступил на мост, двинулся вперед. На том берегу все замерло, его собеседник тоже не двигался. Том остановился в пяти метрах от зеленоглазого вождя, сверлившего его своими изумрудами, сверкающими в лунном свете. Том почувствовал холодок на спине. Очевидно, это и есть Тилей. Но он совсем не такой, каким ожидал его увидеть Том.

Тилей шевельнул плечами, слегка повернул голову. Он подобрал когти и изобразил на физиономии легкую улыбку.

— Добро пожаловать, друг мой. Давно надеялся тебя увидеть. — Теперь он говорил просто, негромко, без намеков на музыкальность голоса. — Понимаю, мое сопровождение может произвести на тебя тягостное впечатление. Но не обращай на них внимания. Они просто дурачки. Безмозглые тупицы.

— Кто? — спросил Том и понял, что издал какой-то неразличимый хрюкающий звук. — Кто? — повторил он более ясно и четко.

— Все эти несчастные, толпящиеся позади меня.

Откуда-то из-за спины прекрасное создание извлекло плод красного цвета и протянуло его Тому.

— Вкуси, друг мой.

Том уставился на предлагаемый ему дар, от ужаса не в силах даже шаг ступить, не говоря уж о том, чтобы взять что-то из лапы этого странного величавого существа.

— Конечно, ты испуган. Конечно, ты опасаешься. Жаль. Это один из лучших. — Не сводя глаз с Томаса, он поднял плод ко рту и вонзил в него зубы. Сок брызнул на доски моста, потек по шерсти зверя. — Может, даже наилучший. И наверняка самый действенный. — Он облизнул губы, проглотил откушенное, а остаток засунул обратно за спину.

Теперь он вытащил маленький мех.

— Пить?

— Нет, спасибо.

— Не хочешь? Что ж, времени впереди предостаточно.

Том начал понемногу приходить в себя.

— Я пришел сюда не для того, чтобы пить и есть. — Может ли Тилей оказаться его другом? По крайней мере, к черным шатайкам он явно особой любви не испытывал. — Как ты узнал, что я приду?

— Обширны мои возможности, друг мой, ты даже и вообразить не можешь, насколько обширны. Узнать о твоем приходе — это пустяк. В моем распоряжении легионы. Мне ль не знать, кто приходит и кто уходит? Недооцениваешь ты меня.

— Если ты так могуч, почему же живешь ты меж черными деревьями, а не в цветном лесу? — спросил Том, озираясь на ветви деревьев, где мельтешили шатайки.

— Цветной лес? Кто же в здравом рассудке польстится на цветной лес? Воображаешь, их фрукты слаще моих? Ошибаешься. Думаешь, их вода лучше? Хуже. Они всего лишь рабы.

Том переступил с ноги на ногу. Одно правило, только одно: что бы ни случилось, не пить их воду! Выпьешь воды — не оберешься беды.

— Что у тебя в кармане? — внезапно спросил Тилей.

Том сунул руку в карман и вытащил резную фигурку, полученную в деревне от Йохана.

Тилей отпрянул.

— Выбрось! Швырни это в реку!

Том как-то безвольно, послушно, не размышляя, швырнул красного льва с моста и для устойчивости схватился за перила.

Тилей медленно опустил руку, не отводя от Тома больших зеленых глаз.

— Это для нас отрава.

— Я не знал.

— Конечно. Они тебя обманули.

Том не отреагировал на это замечание.

— Как они тебя зовут?

— Кто?

— Они. — Том кивнул в сторону шатаек.

— Меня зовут Тилей.

— Тилей. — Ничего иного Том и не ожидал. — Так ты их вождь?

— Неразумные могут называть меня, как им заблагорассудится. Но я управляю тысячей легионов поданных в стране могучей, полной тайн. Страну эту называют черными лесами. — Он махнул громадным крылом назад, за спину, на свои владения. — Я называю это моим королевством. А пришел я сюда, чтобы освободить твой разум. Есть вещи, которые тебе следует узнать.

Том прекрасно понимал, что этому существу что-то от него требуется. Не случайно же он похвалялся своей мощью. Но пришел Том сюда не для того, чтобы послужить чьим-то интересам, а для того, чтобы самому получить информацию. Несмотря на свое замешательство, на непонимание сущности Тилея, Томас не собирался уступать ему первенства.

— Я тоже хочу, чтобы ты кое-что узнал, — сказал Томас. — Мне запрещено пить вашу воду, и я не собираюсь этот запрет нарушать. Так что не трать время попусту.

Глаза Тилея засверкали еще ярче.

— Говоришь, запрещено? Кто может что-то запретить существу, обладающему волей? Нет, друг мой. Запретить тебе можно лишь то, что ты сам себе готов запретить. Запрет происходит по собственному выбору. — Говорил он свободно, как будто эту тему обсуждал уже неоднократно. — Как лучше всего не дать кому-то испытать мою мощь? Мелкой ложью. Сказав, что глоток воды причинит вред. Конечно же, ты не можешь не понимать, что такие мелочные ограничения запирают жертву в клетку глупости, заставляют следовать богу, требующему преданности и отбирающему свободу. Ха! Запрещено. У кого есть власть запрещать?

Сильная аргументация, ничего не скажешь! Но Том не был расположен к долгим дискуссиям. Следующие слова он подбирал тщательно:

— Я также знаю, что если один из нас выпьет вашу воду, то вся страна попадет под власть этих безмозглых дурачков, как ты их называешь. И мы все станем вашими рабами.

Воздух содрогнулся от гневных воплей, скрежетания и возмущенного визга. Том от неожиданности опешил и отступил на шаг.

— Тихо! — загремел Тилей. Его голос перекрыл начавшуюся было какофонию. Том даже сжался, услышав этот возглас.

Тилей склонил голову.

— Прости их, друг мой. Трудно обвинять этих несмышленышей, если учесть все, что им пришлось перенести. Пережив обман и насилие, невольно возмущаешься при малейшем напоминании о пережитом. И, поверь мне, эти существа столкнулись с наиболее изощренными формами обмана и насилия, которые только можно себе представить. — Он замолчал и покрутил головой, как будто у него затекла шея.

Действительно, по виду шатаек и по их поведению легко можно было поверить, что они перенесли множество страданий и мучений. Том ощутил какое-то подобие жалости к ним и к Тилею. Для такого великолепного существа заключение в черном лесу казалось верхом несправедливости.

— Но вернемся к нашей теме, — произнес Тилей. — Ты должен знать, что сказки, которые тебе рассказывают, придуманы, чтобы обманывать людей цветного леса, чтобы контролировать их, обеспечивать повиновение. Ты считаешь это знанием, но это всего лишь изощренный обман. И я пришел, чтобы тебе это объяснить.

Знал ли Тилей о его потере памяти?

— Тогда почему ты пытался меня убить?

— Я не пытался тебя убить.

— Но я был в твоем лесу и едва спасся. Не доберись я до моста, меня сейчас не было бы в живых.

— Ты не пользовался моей защитой, и тебя приняли за одного из тех.

— Тех? Кого?

— Конечно же, ты не считаешь, что ты один из них, ведь так? Странно. И остроумно, надо признать! Они используют против тебя твою потерю памяти. Вполне типично для них. Обман, сплошной обман, снова и снова обман!

Значит, о потере памяти он знает. Что он еще знает?

— Откуда тебе известно о потере памяти?

— Билл сказал. Помнишь его?

— Билл?

— Да, Билл. Рыжий.

Том отступил на шаг. Очертания Тилея расплылись в его глазах.

— Билл — настоящий?

— Конечно, настоящий. И ты настоящий. Если ты настоящий, то и Билл настоящий. Вы оба из одного места.

Тома не покидало ощущение, что он стоит на пороге какого-то нового уровня понимания. Он пришел с парой вопросов по истории, но прежде этих вопросов сотня других возникли в его мозгу.

Он обернулся на цветной лес. Что он в действительности знал? Только то, что сказано ему другими. И больше ничего. Возможно ли, что все сказанное — ложь?

Опять сердце колотится в бешеном темпе. Грудь сдавило, дышать тяжело. Спокойно, спокойно… Не слишком-то выставляй напоказ свое невежество.

— Значит, ты знаешь о Билле. Расскажи мне о нем. Откуда мы?

— Ты все еще не помнишь?

Том прищурился, пристально глядя на Тилея.

— Что-то помню. Но что — не скажу. Ты скажешь мне, что знаешь, и я сравню. Выясню, обманываешь ты меня или нет.

Улыбка исчезла с лица Тилея.

— Ты с Земли.

— Земля? Мы на Земле? Точнее можешь?

Тилей уставился на Тома, слегка склонив голову.

— Ты и вправду не знаешь? Парень ты сообразительный, признаю, но вот надо же, не знаешь.

— Не торопись судить, — сказал Том, стараясь не выказывать беспокойства.

— Судить о чем? Что ты сообразительный или что не знаешь?

— Лучше просто скажи.

— Ты и твой второй пилот, Билл, попали в аварию в миле отсюда.

— Поэтому я здесь. Я нашел обратный путь.

Удастся ли таким неуклюжим маневром скрыть свою неосведомленность? Если да, то Тилей проще, чем полагал Микал. Главное, не подкачал бы он в истории.

Итак, поехали дальше.

— Ты знаешь про Билла и про космический корабль. Что еще?

— Еще я знаю, что ты ничего не помнишь, поэтому и в космический корабль веришь с трудом.

Вот так! Том заморгал.

— Вас выкинуло на далекую планету. Ваш корабль, «Дискавери-3», рухнул в лес три дня назад. От удара ты потерял память. А на мосту стоишь и слушаешь меня, потому что нечего тебе искать у этих простаков в цветном лесу. И это вполне естественно.

Том чувствовал, что уши его пылают, и гадал, укрылось ли последнее обстоятельство от Тилея. Он кашлянул.

— Что еще?

— Приятно слышать правду, верно? В отличие от жалких жителей цветного леса я не обману тебя ни единым словом.

— Что ж, давай правду!

— Изголодался по правде? Правда в том, что если бы ты знал о цветном лесе и о тех, кто в нем живет, то, что знаю я, ты бы их презирал.

Тем временем шатайки за спиной Тилея, похоже, устали от тишины. Они шумели все громче, в разных местах возникали ссоры, драки.

— Мы заперты в этом проклятом лесу. Вот в чем правда. Если шатайки коснутся земли за рекой, они мгновенно погибнут. Это тирания.

Шум сзади заглушал голос Тилея. Он поднял крыло — в лес вернулось молчание.

— Как они мне надоели, — посетовал Тилей, повернув голову назад, оглядывая свешивающиеся с веток гроздья подданных.

— А как насчет истории? — несколько не в тему спросил Том.

— История… Что ж, во сне ты живешь в истории, так ведь?

— Да. И, кажется, в реальной. Но почему вам так интересна история Земли, если здесь не Земля?

Тилей одобрительно пошевелил крыльями.

— Очень умная мысль. Действительно, почему история Земли, если мы не на Земле?

— И откуда ты знаешь, что мне снятся сны из истории?

— Я знаю это, потому что пил воду черного леса. Знание! История Земли — это ее будущее. Для тебя это история, потому что ты отведал плодов черного леса. Перед тобой открывается будущее.

Том озадачился. Он не помнил никаких фруктов черного леса. Возможно, перед тем, как расшиб голову о камень?

— Возможно, — согласился Том. — Тогда ты можешь мне сказать, что случилось в этом будущем. Расскажи о штамме Рейзон.

— Штамм Рейзон? Пожалуйста. Один из красноречивых периодов человеческой истории. Перед Большими Бедами. Или, иначе, перед Великим Обманом. Вакцина, мутировавшая в опасный вирус при нагреве.

Тилей облизнул губы, смакуя ситуацию из истории.

— Никто об этом не подозревал. Этой мутации не произошло бы, так как нужная температура не возникла бы сама собой. Но некий дурачок-простачок натолкнулся на информацию о возможной мутации. И ляпнул где не следовало. Вакцина попала в руки весьма… гм… беспокойного народа, они нагрели ее до 179,47 градуса Фаренгейта и выдержали при этой температуре два часа. И вот вам самый смертельный за всю историю человечества аэрогенный вирус.

Нечто весьма странное было в том, что и как рассказывал Тилей, но Том, несмотря на овладевшее им беспокойство, не смог определить, что именно. Во всяком случае, информация Тилея совпадала с данными его снов.

— Подойди ближе.

— Ближе?

— Ты хочешь знать о вирусе, так ведь? Чуть ближе.

Том сделал еще полшага. Коготь Тилей нежданно мелькнул в воздухе и чуть коснулся большого пальца руки Тома, которая все еще лежала на перилах. Том резко отдернул руку. Из крохотного пореза выступила капелька крови.

— Зачем ты это сделал?

— Ты хочешь знать, и я тебе помогаю.

— И каким же это образом порезанный палец помогает знанию?

— Всего лишь царапина, не обращай внимания. Маленький тест. Спрашивай, я тебя слушаю.

Все так необычно, так странно… Но Тилей и должен быть странным, не так ли?

— Знаешь число базовых пар нуклеотидов вакцины Рейзон, занятых приобретенным иммунодефицитом?

— Базовых пар 375 200, — не раздумывая, ответил Тилей. — Но интереснее то, что не штамм Рейзон вызвал катастрофические последствия, а антивирус. Очень удобно устроившийся в тех же руках, которые выпустили вирус. Владелец этих рук шантажировал мир. Отсюда и такое название: Великий, или Большой, Обман.

— Антивирус? — встрепенулся Том.

— Да. Срезать ДНК пятого и девяносто третьего генов и состыковать концы, — внушал Тилей. — Передай им, Томас. 179, 47 по Фаренгейту на два часа, пятый и девяносто третий гены, срезать и срастить. Скажи им. Повтори числа.

— Сто семьдесят девять и сорок семь сотых градуса на два часа.

— Так, теперь пятый ген…

— Пятый ген.

— И девяносто третий ген.

— Девяносто третий ген.

— Срезать и срастить.

— Срезать и срастить.

— И еще задний выход понадобится.

— И задний выход?

— Точно. А теперь забудь все, что я тебе сказал.

— Забыть?

— Забудь. — Тилей снова вытащил укушенный им плод. — Откуси. Очень тебе поможет.

— Нет. Не могу.

— Ерунда. Я только что доказал, что эти правила — тюрьма. Неужели ты такой упертый?

Тилей стоял неподвижно, держа в руке фрукт. Говорил он теперь еще тише.

— Этот плод откроет перед тобой новые миры, друг мой. Вода покажет глубины знания, о которых ты и мечтать не смел. Миры, о которых твои друзья в пестром лесу не имеют представления.

Том посмотрел на плод. Потом в зеленые глаза. А если за деревьями и вправду их космический корабль? Почему бы и нет?

— Предположим, все это верно. Но где тогда Билл?

— Ты хочешь его увидеть? Можно и это устроить.

— Ты можешь отправить нас домой?

— Я могу все. В том числе и это. Машину вашу мы уже привели в порядок.

— И ее можно увидеть? — Сердце Тома снова заколотилось. Увидеть корабль — и все встанет на свои места. Другое дело, что шатайки могут разорвать его в клочья прежде, чем он успеет что-то увидеть. Тем более опыт у них уже есть.

— Да, да. Все это можно! Но сначала мне нужно от тебя кое-что. Маленькое одолжение. Ничего сложного. — И он снова замолчал, как будто взвешивая, стоит ли развивать затронутую тему.

— Что?

— Приведи к мосту Таниса.

И полная тишина. Казалось, даже шатайки замерли на деревьях.

Все глаза устремились на Тома. Молчание нарушали лишь его бешено колотящееся сердце да река, журчащая под мостом.

— И тогда ты обеспечишь мне свободный проход до корабля?

— Да.

Том покрепче ухватился за перила.

— Привести Таниса к мосту, не переводя его через мост?

— Да, только к реке.

— А где гарантия, что я смогу дойти до корабля целым и невредимым?

— Я доставлю его к мосту. Войдешь в него, когда все шатайки удалятся из поля зрения. Еще до того, как я поговорю с Танисом.

Ну, если он увидит свой «Дискавери-3»… Какое еще требуется доказательство? А если нет, то можно и через мост не переходить. Вреда в любом случае не будет…

— Пожалуй, это вполне разумно, — высказался он осторожно.

Живая стена черных летучих существ издала громкий шипящий звук, как будто несметная туча осевшей на поле саранчи. Тилей, не отрывая взгляда от Тома, поднес к губам плод и вонзил в него зубы. Длинный и тонкий розовый язык заскользил по пальцам, слизывая стекавший по ним сок. А глаза все это время наблюдали за отчаянным пришельцем. Том поежился и огляделся по сторонам. Можно ли доверять этому зверю? Если то, что он сказал, правда, то у него появится космическое средство передвижения. Дорога к забытому дому!

Язык убрался в рот. Тилей протянул плод Тому.

— Съешь это, чтобы скрепить наше соглашение! Лучший из лучших…

Он уже однажды пробовал такой, если верить этому существу. Отсюда и все его сны. Переборов страх, он принял плод из когтей шатайки и отступил на шаг назад.

Поднял глаза на улыбающуюся физиономию Тилея, поднес наполовину обглоданный плод ко рту и уже собирался откусить, когда вдруг ночную тишину разорвал крик:

— То-омас-с-с-с!

Забыв о фрукте, Том развернулся в сторону кричавшего. Кто это? Билл? По голосу он не узнал. И тут увидел рыжую голову. Отбивающийся от дюжины шатаек Билл возник между деревьями. Одежды на нем практически не осталось, и на неестественно белом обнаженном теле жуткими черными пятнами дергались и извивались рвавшие его когтями шатайки. Спутанные рыжие волосы слиплись от крови, стекавшей по лицу и покрытому свежими шрамами, царапинами и кровоподтеками телу. Билл выглядел, как оскверненный труп.

Том почувствовал, как к горлу подкатила рвотная волна. Голова закружилась. Пальцы разжались, и фрукт шмякнулся о настил моста.

— Прочь от него! — оглушительно завопил Тилей, глаза которого вспыхнули ужаснувшим Тома огнем. — Как вы посмели!

Нападавшие шатайки немедленно оставили Билла, шарахнулись прочь.

— Укройте его в безопасном месте! — приказал Тилей. Две другие шатайки подхватили спотыкающегося Билла под руки, куда-то потащили.

Тилей повернулся к Томасу.

— Как видишь, Билл вовсе не иллюзия; он реально существует. Я вынужден его удерживать как гарантию того, что ты вернешься с Танисом. Но можешь быть уверен: отныне он в безопасности. С ним больше ничего не случится.

— Томас! — донесся из-за деревьев голос Билла. — На помощь! — Голос внезапно смолк.

— Вполне реален, друг мой, вполне. И хотя он причинил немало хлопот, будучи не слишком довольным тем, как с ним обошлись, я обещаю, что лично обеспечу ему защиту от дальнейших неприятностей.

Том не мог оторвать взгляда от деревьев, за которыми скрылся Билл. Реален ли Билл? Или все это ему лишь чудится? Голова шла кругом.

Позади Тома вдруг раздался крик:

— Томас! Беги! Быстро!

Одинокий руш появился над лесом. Микал!

Том развернулся, понесся к лесу. Добежав до первого ствола, обернулся, тяжело дыша. Тилей стоял на мосту, на том же месте, глядя на него в упор большими зелеными глазами.

— Скорей, скорей! — торопил Микал.

Том отвернулся и стремительно нырнул в лес…

20

Найти нужную комнату — пара пустяков. Достаточно сунуть дежурному администратору стодолларовую купюру и спросить, какой номер сняла блондинка из Штатов. К счастью, не так уж часто останавливаются в этой гостинице блондинки из Штатов.

Клерк проблеял: 517-й.

Карлос поднялся на верхний этаж, осмотрел холл, коридоры, направился влево. Подошел к двери, подергал ручку. Заперто! Естественно…

Он еще раз осмотрелся, прижал ухо к дверному полотну. Кроме кондиционера, ничего не слышно. Спят? Нет, вряд ли. Смылись? Нелепое предположение.

Карлос достал из кармана отмычку и принялся решительно шуровать в замке, пользуясь жужжанием и дребезжанием кондиционера. У американца пистолет, но обращаться он с ним толком не умеет, это Карлос сразу понял там, в «Шератоне». Да и по физиономии заметно. Конечно, он отчаянный малый. Рисковый, безумный. Возможно, даже храбрый и сильный. Но уж никак не киллер. Лопух.

Если враг силен — круши.

Если враг глухой — ори.

Если враг боится смерти — убивай.

Вспомнились ему азы подготовки в лагере террористов.

Карлос покрутил шеей, подвигал плечами. На нем черный клубный пиджак, футболка, широкие брюки, патентованные кожаные туфли. Бизнесмен из Меццоджорно. Но здесь показуха ни к чему. Пиджак лишь стесняет движения. Пистолет с глушителем Карлос достал из кармана и сунул за пояс. Встряхнул пиджак, перекинул его через левое предплечье. Пистолет взял в правую руку, левой повернул ручку двери.

Вдох, размах — и плечо врезается в дверь с силой, достаточной для преодоления большинства дополнительных запорных ухищрений.

Цепочка не выдержала удара, и Карлос с пистолетом ввалился в номер.

Сила и скорость. Не только скорость исполнения, но и понимания, оценки ситуации. Еще до завершения первого шага он увидел все, что нужно.

Женщина у кондиционера. Связанная простынями, с кляпом. Парень на кровати, без рубашки. Спит.

Женщина отреагировала лишь тогда, когда Карлос уже вплотную приблизился к ней. Пискнула еле слышно. Глаза расширились. Нет, она совершенно безоружна — даже рукой пошевелить не может…

Значит, единственная его забота — парень. Карлос направил на него пистолет, готовый всадить ему пулю в плечо, если тот хотя бы дернется.

Двигался Карлос быстро, экономно, при этом сознанием как будто замедляя все происходящее. Многолетняя привычка профессионала… Разбей движение на дюжину фрагментов, и ты сможешь управлять каждым фрагментом в отдельности, корректировать, изменять, дополнять… Почти всегда это позволяло обеспечивать себе преимущество.

Четыре шага до женщины, наклон, удар в висок — пистолет все это время направлен на плечо спящего.

Женщина простонала и обмякла. Пусть пока поваляется без сознания.

Карлос замер на три секунды. Американец дышит ровно и спокойно, грудь поднимается и опускается. Пистолет на кровати рядом с пальцами правой руки.

Легко. Слишком легко! Тьфу, даже неинтересно…

Он подхватил с кровати пистолет, подскочил к двери, запер ее. Вернулся к спящему, оценил ситуацию. Вот всегда бы так везло! Два по цене одного, как любят говорить в Америке. Одна связанная, второй дрыхнет.

У спящего парня шрамы на груди. Крепок, сложен хорошо. Боец! Сильнее, чем кажется на первый взгляд. Но чего он добивается, этот Томас Хантер? Что им движет? Сны его дурацкие, что ли? Ну ничего, скоро они это узнают. Оба у него в кармане. Все будут искать чокнутого америкоса, похитившего мадам де Рейзон, а тем временем… Свенсон от восторга будет визжать.

Кондиционер исправно громыхает, с улицы доносится постепенно стихающий в сумерках городской шум. Вторая женщина может появиться с минуты на минуту.

Карлос подошел к пленнице, освободил ей рот. Вынул из кармана маленький шарик, наподобие стеклянного из детской игры. Сам изготовил! Состоит из мощной взрывчатки с дистанционным взрывателем. Уже три раза применял.

Усадив женщину, он сжал ее щеки, чтобы открыть рот, засунул шарик внутрь. Левой рукой сжал ей горло, и рот непроизвольно распахнулся. Мгновенно указательный палец Карлоса протолкнул палец в пищевод жертвы. Она дернулась, судорожно глотнула. Убедившись, что шарик направился в желудок, мужчина еще раз припечатал висок дамы ударом кулака и позволил телу сползти на пол.

Теперь легкое движение пальца Карлоса, нажатие на крохотную кнопочку вызовет взрыв, от которого половина тела мадам де Рейзон разбрызгается по стенкам номера. В случае же нормального развития событий мини-бомба за сутки минует желудочно-кишечный тракт, а в течение этих суток послужит веским аргументом для обеспечения полного послушания обоих. Она будет шелковой по вполне понятным причинам. А этот, если Карлос его верно оценил, будет шелковым, чтобы сберечь ее.

— Ч… Что? — внезапно пробубнил спящий.

Карлос подступил к кровати. Взвесил, не разбудить ли его пулей сквозь плечо, но решил, что не стоит. Ведь еще спускаться, идти к машине… Лишних проблем не оберешься.

— Скаж-ж… 179,47 градуса на два часа… пятый и девяносто третий гены, срезать и срастить… за… задняя дверь…

Что он несет?

— Забу… забыть…

Ну да, конечно, сны! Его знаменитые сны. Пятый и девяносто третий гены, срезать и срастить… зад… задняя дверь. Ахинея, сонный бред. Мозг Карлоса автоматически, по привычке этот бред запечатлел.

Он повел стволом в сторону груди спящего. Легкое нажатие пальца — и еще один покойник на его счету. Соблазн велик, чего уж там… Но он пока нужен живым. Карлосу вспомнился еще один гринго, которого он отправил к праотцам. Конкурент Свенсона, которого следовало убрать.

Карлос еще немного продлил это соблазнительное мгновение.

Микал летел на уровне верхушек деревьев, время от времени оглядываясь назад и вниз. Том вилял вокруг стволов, ничего не соображая. Только что произошло нечто существенное, многозначительное, но что именно? Он ушел из деревни, встретился с Тилеем, зеленые глаза которого, казалось, навсегда впечатались в его сознание. Он фактически склонялся к предательству…

Нет, не к предательству! Нет, нет…

Да!

Он своими глазами видел рыжего Билла, своего второго пилота, истерзанного, еле живого. Ужас, ужас! Он почувствовал себя ребенком, заблудившимся в лабиринте закоулков филиппинской столицы.

Сознание его тупо отключилось от мучительных образов и сосредоточилось на топоте собственных ног.

Когда они, наконец, перевалили через гребень, Микал, вопреки ожиданиям Тома, не обращая внимания на деревню, свернул к исчезающей за холмом широкой дороге. Том остановился, уперся руками в колени, пытаясь отдышаться, разевая рот, как вытащенная из воды рыба. Руш пролетел сотню ярдов, прежде чем заметил отсутствие Тома. Он резко развернулся, подлетел, опустился рядом.

— Перейдем на шаг?

Том недоуменно взглянул на него и мотнул головой в сторону деревни.

— А… Туда?

— Позже. Сегодня ты встретишься с Элионом, — провозгласил Микал.

— С Элионом? — озадаченно переспросил Том.

Вместо ответа руш зашагал по тропе.

— Микал! Погоди. Погоди, мне нужно кое-что спросить.

— Ты все узнаешь, когда придет время, Томас.

— Билл. Тилей сказал, что это мой второй пилот. Мы потерпели крушение.

Микал повернул к нему голову.

— Ох, этот искусный лжец…

— Но, Микал, я видел своими глазами. И ты видел!

— Я скажу тебе, что я видел, и ты этого никогда не забудешь. Ты понял меня? Никогда!

— Конечно! Конечно! — Тома переполняли эмоции. Он сжал виски ладонями, пытаясь восстановить ясность видения. — Пожалуйста, объясни.

— Я видел сплошной обман. Тилей лжец. Он наврет тебе что угодно, лишь бы заманить в ловушку. Зная, что ты можешь усомниться в его словах, он подсунул тебе этого рыжего парня.

— Но Билл был…

— Не было никакого Билла! Была игра твоего воображения, управляемого этим чудовищем. Все сплошь обман.

— Но ведь… Билл выбежал из леса, чтобы меня предупредить, он кричал мне, звал на помощь…

— Тилей поднаторел в психологических приемах. Он знает, как лучше всего убедить тебя в реальности видения. Задача у него сложная, он ведь должен был склонить тебя к предательству. — Микал содрогнулся, произнося последнее слово. — У него отлично получился этот фокус, и в твоем сознании отложился образ взывающего о помощи Билла. Теперь тебя все время будет тянуть туда, обратно. И ведь утянет…

Микал взглянул на него, и от этого взгляда Том чуть не заплакал.

— Никогда. Ни за что я не вернусь туда, если это так.

Микал отвернулся и зашагал вниз по склону.

— Ты и сейчас сомневаешься.

Микал шагал прочь, а Том вдруг осознал, что руш и прав, и неправ одновременно. Прав относительно обмана, неправ в том, что Том вернется. Как, зачем? Он ведь не из дальней истории, он не с далекой планеты Земля. Он отсюда, и здесь Земля.

Разве что Тилей прав…

Том понуро тащился за Микалом, оторвавшись от него на несколько десятков метров. Они перебрались через холм в соседнюю долину. Рельеф местности здесь другой. Склоны круче, деревья намного выше, мощнее.

Том с удивлением оглядывался по сторонам. Крутые склоны переходили в обрывы, деревья сплачивались в массив, так что свет их стволов полностью рассеивал тьму. Ветви, казалось, сплошь увешаны плодами. Должно быть, мощные колонны Тролла родом из этого леса. Гладкие стволы лучились рубином, сапфиром, изумрудом, золотом… Тому казалось, что сияние это можно осязать, погладить, ощупать.

И вдруг Том узнал свой дом. Да, пусть память его пострадала, но… Он сразу понял, что это невероятное место — его дом! Он ускорил шаг.

Красные и синие цветы с крупными лепестками покрывали густой ковер изумрудной травы. Утесы казались выточенными из громадного монолита белого жемчуга, отражавшего свет деревьев. Вся долина сияла радужными переливами. Нежно шептала что-то речная вода: поток извивался по долине, кое-где приближаясь к тропе, и взгляд Тома тонул в зеленом сиянии воды.

Дом! Это дом его, о сомнениях не может быть и речи. И Рашель, его Рашель пройдет с ним по этой дороге.

Минут через десять — они все еще шли по той же тропе — Том услышал раскаты отдаленного грома. Сначала он подумал, что река обегает пороги, что взревела возмущенная вода. Но нет, это не река…

Гром, казалось, щекотал кожу. Призывал. Том ускорил шаг. Микал тоже двигался быстрее, скачками, взмахивая крыльями, чтобы удержать равновесие. То, что так сильно притягивало к себе Тома, действовало и на него.

Кусты слева вдруг зашуршали, Том замер. На тропу выскочил крупный белый зверь, похожий на льва. Зверь с любопытством уставился на Тома, который от неожиданности вздрогнул и отступил на шаг. Лев замурлыкал и прыгнул обратно в лес, а Том побежал догонять Микала.

Вокруг были видны и другие животные: и такие же белые львы, и немного другие, по виду напоминающие лошадей. На спину белого льва спланировал белый орел, повернул голову в сторону Томаса, проводил его взглядом.

Грохот грома нарастал, подошвы Тома уже ощущали легкую дрожь почвы. Микал снова взлетел.

Том ускорил шаг, припустил за Микалом, добежал до поворота, свернул, держась за грудь, и замер…

Тропа оборвалась.

Перед ним раскинулось большое круглое озеро, заполненное той же зеленой водой, которая сдерживала черный лес. Озеро окаймляли гигантские деревья, оставившие между собой и водой песчаную полосу шириной шагов в сорок. По берегу бродили животные, пили, лежали у воды. На противоположном берегу возвышался жемчужный утес, отливающий рубином и топазом. С утеса, со стометровой высоты срывался мощный водопад, пульсирующий зеленью и золотом, — источник несмолкаемого грохота. Окружавшая водопад дымка из мельчайших брызг отражала свет, излучаемый множеством деревьев. Можно было подумать, что вода светится собственным светом. В этом месте почти невозможно было уловить различие между днем и ночью. Справа от Тома из озера вытекала река, вдоль которой вилась приведшая их сюда тропа. Микал опустился на берег у самой кромки и принялся жадно лакать воду.

Все это Том воспринял единой цельной картинкой.

Он сделал шаг, другой и остановился: ноги как будто приросли к земле. Хотелось последовать примеру Микала: подбежать к берегу, лечь на землю, припасть к воде, но он как будто потерял способность передвигаться.

Внизу Микал продолжал пить воду.

Холодок пробежал по спине Томаса, спустился по ногам, неприятно защекотал подошвы. Им овладел непонятный страх. Несмотря на прохладный ветерок с озера, по всему телу выступил пот.

Что-то разладилось. Все не так. Он отступил, лихорадочно роясь в сознании, выискивая путеводную ниточку. Почувствовал, как сердце сжимают тиски ледяного ужаса. Том развернулся и понесся вверх, подальше от воды.

И тут все страхи разом оставили его, как будто кандалы свалились. Он глянул вниз: Микал все еще пил.

Том понял, что тоже должен припасть к этому источнику.

Он стоял, зарыв ноги в мягкий белый песок, сжав кулаки, и вдруг как будто что-то щелкнуло у него в мозгу.

Он почувствовал, что с губ его сорвался тихий стон, неразличимый в грохоте водопада. Животные бродили по берегу, Микал так же пил воду, деревья молча наблюдали за происходящим. Гремел водопад. Время как будто замерло, и Том запутался в нем, увяз, как мошка в капле смолы.

Водопад вдруг загремел еще громче, от озера потянуло брызгами, водяная дымка окутала Тома, едва заметно увлажнив кожу, но оставив в сознании ощущение малого ядерного взрыва.

Том ахнул, упал на руки. От прежних сомнений не осталось и следа.

Его заполнило желание. Отчаянное желание, неудержимая тяга, засасывающая с силой абсолютного вакуума.

Том и сам не ожидал того, что вытворил в следующий момент. Преисполненный отчаянного желания и уверенности в своих действиях, он оторвался от песка и метнулся к озеру. Но не остановился у края, не опустился, чтобы припасть к воде. Вместо этого он взвился над согнувшимся Микалом и врезался в сияющую воду, вопя на всем протяжении бега и полета.

Соприкоснувшись с водой, тело Тома содрогнулось. Глаза ослепил фиолетовый взрыв, и он понял, что умирает. Что нарушил правила, совершил недозволенное, поддался запретному желанию и заплатит за это жизнью.

Со всех сторон его окружала горячая вода. Тело вибрировало, кровь вскипала, легкие сжала судорога. Убийственный шок!

Но он не умер. Вместо смертных судорог он испытал наслаждение. Неслыханная сладость охватила его.

Элион!

Почему он вдруг это понял, осталось для него неизвестным. Однако же понял. Элион здесь, с ним, в этом озере!

Том открыл глаза. Никакой рези, никакого беспокойства. Струится золотой свет. Даже в глубине, в толще воды тьма не сгущается — оттуда, снизу, тоже льется свет. Он больше не мог ориентироваться. Где поверхность, в каком направлении?

Вода давила на каждый сантиметр его кожи, действовала, как химически активная жидкость, но не разъедала, причиняла не боль, а удовольствие. Он опускался, и болезненная дрожь уступила место легкой приятной вибрации, массирующей кожу и будоражащей сознание. Он открыл рот, засмеялся. Хотелось пить эту воду, ощущать ее, вбирать ее в себя.

Он так и сделал. Щедрый глоток — и непроизвольный вдох. Вода хлынула в легкие.

Тома охватила паника. Пытаясь освободить легкие от воды, он вдохнул еще больше. Он принялся колотить руками и ногами, пытаясь определить, где поверхность. Он ведь утонет!

Странно… Недостатка воздуха он не ощутил.

Том снова осторожно вдохнул… и медленно выдохнул. Еще и еще раз. Выдох с легким шипением.

Он дышит водой! Полной грудью дышит этой странной водой.

Его переполнил восторг. Он смеялся, кувыркался, подтягивал ноги к груди, выбрасывал их перед собой, в окружавшую его радугу. Ввинтился в воду, направляясь вглубь, ко дну. Мощь озера превышала все, что он видел в жизни, превосходила и то, что он мог вообразить. Том едва сдерживал свой восторг.

Точнее, он вовсе и не сдерживал его. Кричал, бултыхался, как дитя малое, и опускался глубже, глубже.

И вдруг услышал:

Я создал это.

Том замер, завороженный. Нет, это не голос. Музыка! Завораживающие аккорды пронзили его сердце и мозг. Короткая мелодичная фраза, значащая больше, чем толстые мудрые книги. Том извернулся, попытался определить, с какого направления донеслись звуки.

Послышался другой звук. Как будто звонкий колокольчик детского смеха.

Том глупо улыбнулся, обернулся.

— Элион? — Голос прозвучал глухо, неуверенно, как будто и не его голос вовсе.

Я создал это.

Звуки проникли в тело Тома, пронизывали насквозь. Его снова охватила дрожь. Он не понимал, голос ли слышал, почудилось ли ему…

— Что это? Где ты? — Калейдоскопическое мелькание продолжалось. Все так же омывали его тело волны удовольствия. — Кто ты?

Я Элион.

Я создал тебя.

Слова возникали в его сознании и прожигали тело живым огнем.

Нравится?

— Да! — ответил Том. Крикнул, сказал, подумал — сам не понял. Осознал лишь, что ответило все его тело.

Том огляделся.

— Элион!

На этот раз он понял, что это голос. Речь. Музыкальность исчезла. Простой вопрос.

Сомневаешься?

В тот же миг он осознал свою бесконечную глупость. Словно молотом ударило его прозрение. Как посмел он усомниться?

Том свернулся калачиком, в позу эмбриона, застонал, покачиваясь в утробе озера.

Я вижу тебя, Томас.

Я создал тебя.

Я люблю тебя.

Слова эти омывали его, проникали вглубь, до самых косточек, ласкали каждый нервный узел, протекали по артериям и капиллярам, как будто ему влили свежую кровь.

Чем же вызваны сомнения?

Томас из снов, из подсознания заполнил его разум. Да, он сомневался — более того, не верил вовсе. Но он ли это?

— Прости меня, прости… — Нет, он и вправду сейчас умрет. — Прости… — стонал он. — Пожалуйста…

За что?

— За все… За сомнения. За невежество. — Том остановился, не зная, чем еще обидел, но не сомневаясь, что обидел.

За то, что не любил?

Я люблю тебя, Томас.

Эти слова заполнили собой все озеро, и как будто вода сама стала этими словами. Том невольно всхлипнул.

Вода у ног его вдруг забурлила, он ощутил тягу, мощный поток втянул его в себя. Он закувыркался, понял, что не совладать ему с такою мощью, и открыл глаза, стараясь ничего не упустить.

Перед ним открылся темный туннель, похожий на центр воронки мощного водоворота. Том низвергся в черную дыру, и свет в глазах его померк.

Боль ударила тараном, отшибла дыхание. Он инстинктивно выгнул спину, попытался кинуться обратно, но выхода не было.

Он завопил, забился, скользя в глубь туннеля. Боль охватила с головы до ног, пронзила все тело. Казалось, его разделывают мясники, готовят из него филейчики с пряностями, не жалеют соли и перца, небрежно бросают на горящий уголь. Кости его кто-то разламывал пополам и заливал в каждую половинку расплавленный свинец.

Впервые в жизни Тому отчаянно захотелось умереть.

Перед глазами замельтешили образы прошлого, он узнал мост через реку, разделяющую черный и цветной леса.

Он увидел лицо отца, увидел свой плевок, летящий в физиономию армейского капеллана.

— Смерти-и-и-и! — завопил он. — Умере-е-е-е-еть! Сдохнуть!!!

Вода, не давая его глазам закрыться, подсовывала все новые видения. Мать заливается слезами. Его прежняя жизнь. Темная, гадкая, никчемная. Пунцовая морда с длинным змеиным языком, с которого срываются грязные ругательства. Ругательства адресные, разящие, с каждым словом кто-то затронутый бранью взрывается, рассыпается градом костей. Его собственная морда. Память о прошлом, воскресшая, чтобы снова умереть.

Он понял, что попал в собственную душу.

Выгнулся так, что макушка почти касалась пяток. Как только не лопнул позвоночник! И вопил, не переставая.

Туннель внезапно закончился, выплюнул Тома в какой-то кровавый суп. Кровь, настоящая кровь! Вязкая жидкость захлестнула глаза, нос, попала в легкие.

От озера донесся до него жуткий оглушительный стон, перекрывающий все остальные звуки. Том вертелся, ища источник стона, но из-за ослепляющей, удушающей крови ничего не мог разглядеть. Стон усиливался, перерос в вопль, затем в пронзительный визг.

Элион вопил от боли.

Том зажал уши ладонями и тоже завопил, поняв, что это хуже черного туннеля. Тело по-прежнему горело, но теперь от звука. «А как же иначе! — подсказывал внутренний голос. — Творец, Создатель твой корчится в муках!»

И вдруг все закончилось. Из кровавого бульона его вышвырнуло в изумрудную прозрачность озера. Руки все еще прижаты к ушам, лицо перекошено. Как будто из глубины собственного сознания он услышал:

Я люблю тебя, Томас.

Боль исчезла. Том отнял руки от головы, выпрямился, расслабился. Он ничего не отвечал: чувствовал, что для этого еще слишком слаб. Озеро наполнилось пением. Чудесная песнь, не сравнится с ней ни одна из звучавших, тысячи мелодий сплелись в ней в одну.

Я люблю тебя.

Я выбираю тебя.

Я спасаю тебя.

Я лелею тебя.

— И я люблю тебя! — кричит Том. — Я выбираю тебя, лелею тебя.

Том плачет, но это слезы любви. Любви более интенсивной, чем боль, минуту назад терзавшая его.

Его снова тянет поток, сквозь ясную воду, сквозь цветовые переливы. Снова тело его трепещет от удовольствия, он нежится в воде.

Ему хочется говорить, кричать, вопить о том, что он счастливейший человек во вселенной. Что его любит Элион, сам Элион, что он слышал голос Элиона в его озере.

Но слова не идут…

Сколько времени провел он в искрящихся потоках озера — неведомо. Выплыл в море мира, одной из составляющих озера Элиона, в глубоком бассейне, в котором тело покалывали иголочки, как от лопающихся пузырьков минеральной воды. Легким поворотом запястья он изменил курс, выплыл из голубого потока в золотистый, дышащий уверенной доверительностью силы и благосостояния. Затем оказался в розовом пруду безграничного удовольствия. Элион смеялся. И Том смеялся, ныряя и кувыркаясь.

Снова раздался голос Элиона, мягкий и глубокий, как мурлыканье льва.

Не покидай меня, Томас.

Никогда.

Скажи, что ты меня никогда не покинешь.

— Никогда! Никогда! Никогда! Всегда останусь с тобой!

Другой поток подхватил его, толкнул дальше. Он смеялся, рассекая воду, стремясь к поверхности. Он долго плыл, не переставая смеяться, и вынырнул в десятке метров от берега. Нащупав пятками песчаное дно перед изумленным Микалом, Том изверг из легких кварту воды, откашлялся, вышел на берег.

— Ох, парень… — вырвалось у него. Слова? Смогу ли я описать словами то, что пережил только что? — Ух-х-х…

— Элион, — улыбнулся Микал. — Что ж… Несколько необычный способ, конечно. Так вот, с головой…

— Долго я… нырял?

Микал пожал плечами.

— Минуту или две. Не дольше.

Том прошлепал по берегу, опустился на колени.

— Невероятно!

— Ты помнишь?

— Что?

— Из какой ты деревни. Кто ты.

— Нет. Но я помню все, начиная с падения в черном лесу. И помню свои сны.

Где он сейчас спит? Ожидая пробуждения, которое не наступит, пока он не заснет здесь. Два здешних дня могут промелькнуть одной секундой там. Что поделаешь? Вот так причудливо работает время, а времени не прикажешь.

Если он вообще сможет заснуть. Не до сна ему. Озеро его так оживило и освежило, что, кажется, теперь неделю глаз не сомкнешь.

Он откинулся на спину и растянулся на песчаном пляже, уставившись в плоскую физиономию луны.

21

Моника де Рейзон с трудом открыла глаза. Голова гудела. Она на боку, в глазах муть и рябь, щека вдавлена в ковер. Взгляд направлен под кровать, до которой десять футов. Что, она заснула и упала с кровати?

Заработала память, и сразу учащенно забилось сердце. Громила вломился, когда Томас спал. Ударил ее по голове… Что-то еще произошло, но что… Шею как будто поезд переехал, голова раскалывается.

Однако она все еще жива и все еще в комнате.

Надо разбудить Тома.

Моника собиралась поднять голову, когда увидела у изножья кровати два башмака. Над башмаками брюки. Мужчина стоит у кровати. Она замерла. Он еще здесь! Том, очевидно, спит.

Или…

Она закрыла глаза и попыталась обдумать ситуацию. Руки и ноги связаны, но рот свободен. Он освободил ее рот. Почему? Он из полиции? Спасает ее? Ага, и бьет по голове, чтобы лишить сознания.

Нет, его заботит не ее безопасность. И если его не остановить, ситуация не улучшится. Наоборот.

Она открыла глаза. Башмаки на том же месте. Подняла глаза, стараясь не шевелить головой, осмотрела бандита.

Черная рубашка. Длинный шрам на щеке. В вытянутой руке пистолет, направленный на Томаса. Сейчас раздастся выстрел!

Девушку охватила паника. Она дернулась и закричала как можно громче:

— Томас!

Неожиданный окрик дернул мужчину в ее сторону, вместе с пистолетом, тут же глянувшим дырочкой ствола ей в глаза. Томас подскочил на кровати, как заводная кукла. Бандит упал на одно колено и махнул пистолетом в сторону Томаса.

— Ни с места!

Приказ понятный, но запоздавший.

Томас метнулся влево. Ствол полыхнул, подушка отозвалась салютом из перьев. Томас рухнул на пол и взлетел с ковра, как с батута. В этот раз он летел в сторону захватчика.

Пистолет выдохнул еще одну пулю, с треском расщепившую деревянную панель изголовья кровати. Томас в каком-то затяжном прыжке несся по воздуху к стрелявшему и почти футбольным ударом вышиб пистолет из его руки.

Хлоп!

Пистолет врезался в стену над головой Моники и упал рядом с ней. Подобрать его она была не в состоянии, но прикрыла собой как могла. Томас после броска упал на кровать, но тут же вскочил, снова приняв исходную позицию.

Бандит глянул на обоих, усмехнулся.

— Неплохо. Я вас недооценил.

Левантийский акцент. Нет, не бандит. Наемный убийца. Вышколенный.

Моника попыталась выпрямиться, превозмогая боль в голове.

— Ты кто? — спросил Томас, как будто совершенно спокойно. — Я не хочу никому вреда.

— Неужто? Нет, пожалуй, переоценил.

— Тебе нужна вакцина, — сказал Томас.

Глаза убийцы чуть заметно сузились. Достаточно, чтобы Моника поняла, что Томас попал в точку.

— Откуда ты узнал о ней? — настойчиво продолжил он.

— Мне не нужна никакая вакцина. — Глаза убийцы метнулись к лежавшему у двери пиджаку. Том этот взгляд тоже заметил.

— Я выболтал, да? — не унимался Томас. — Если бы я не сказал никому, ты бы не знал. Ведь так?

Убийца пожал плечами.

— Я делаю то, для чего меня наняли. Не имею представления ни о какой вакцине. — Он двинулся к двери. Потер руки и поднял их вверх, изображая сдачу на милость победителя. — Меня наняли вернуть девицу папаше, чем я и занимаюсь. А на тебя мне плевать.

Томас скривился.

— Врешь! Моника, 375 200 базовых пар против иммунодефицита. Верно?

Она широко раскрыла глаза. Эта информация нигде не появлялась. Откуда он мог…

— Так?

— Да…

— Тогда слушай меня внимательно. — Он глянул на нее, потом на убийцу. В глазах его появились слезы. — Не знаю, что со мной. И не хочу вреда никому, никому, слышишь? Но мы должны остановить его, что бы ни случилось, любой ценой. Сны мои реальны, Моника, слышишь? Ты должна мне поверить.

Убийца сделал еще шаг к пиджаку. Она ответила скорее, чтобы успокоить Тома, чем чтобы выразить согласие.

— Да, да, понимаю. Томас, ему нужен пиджак.

— Стой! — приказал он.

Убийца поднял брови, усмехнулся. Казалось, он любуется собой.

— Идиот. Пытаешься меня остановить? Да ты хоть понимаешь, в каком ты положении? Ты безоружен. — Он небрежно сунул руку в карман и не спеша вытащил складной нож. Щелкнул им. — А я вооружен. Да будь я и не вооружен, ты против меня все равно бессилен.

И потянулся за пиджаком.

Таких быстрых движений Моника еще не видела. Томас не прыгнул, не шагнул, не взлетел. Он как будто выкинул свое тело вперед. И пулей пролетел от кровати до двери, где лежал пиджак.

Он сложился, выпрямился и нанес удар, быстроту которого глаз не успел зарегистрировать.

Много народу убил Карлос голыми руками. Но за дюжину лет работы ни разу не встречал такого быстрого противника, как этот американец. Добраться до передатчика, спрятанного в пиджаке, — и все, тишь да благодать. Этот попрыгунчик сразу стихнет, когда узнает, что грозит французской мадам.

В отличие от Моники, он хорошо разглядел все движения Хантера и знал, что они означают, чем грозят. Он видел, что Хантер доберется до него скорее, чем он до пиджака. Но решение принято, и его надо выполнять. И выполнить его надо так, чтобы избежать преждевременной смерти Томаса Хантера. Ибо нужен этот Томас Хантер живым. Пока что. Чтобы выкачать из него то, что он знает.

Итак, удар нужно встретить. Сильный удар в левое плечо. Впрочем, недостаточно сильный, чтобы сбить с ног такого, как Карлос.

Нож, зажатый в правой руке Карлоса, вошел в плоть. Американец упал на живот, перекатился через пиджак и вскочил на ноги. Кровь текла из раненых предплечий.

Он равнодушно смел ногой пиджак подальше и снова прыгнул.

Карлос прикинул траекторию полета и удара. Нож ему, видишь ли, нужен! Карлос отпрянул в сторону, блокировал бьющую пятку, ударил ножом. Рукой ощутил сопротивление плоти.

Хантер крякнул, выкинул ногу на нож. Приземлился на обе ноги, с лезвием, торчащим из икры. Быстро вытащил нож и, вооружившись таким образом, повернулся к Карлосу.

Такое течение схватки Карлоса не устроило. Он разозлился. Все, хватит! Он уже выбился из графика.

Он обозначил ложное движение влево, нырнул, отпрянул. Как и ожидалось, эта последовательность вызвала выпад ножом. Карлос отклонился назад, оперся на руку. В ту же секунду его правый башмак врезался в руку Хантера. Хрустнуло сломанное запястье, нож полетел в стенку. Левый башмак вошел в солнечное сплетение американца. Хантер откачнулся назад, его развернуло…

Зазвонил телефон.

Вот черт! Второй звонок. Кто? Блондинка? А вдруг дежурный портье… Придется ограничиться девицей. Американцем придется пренебречь.

Стало быть, следует с ним покончить.

И вообще, пора прикрыть эту лавочку.

Том почувствовал приступ тошноты. Телефон звонил, и на другом конце линии, скорее всего, находилась Кара. Звонок, казалось, разозлил убийцу, но какое это теперь имело значение… Человек со шрамом на лице собирается похитить Монику.

Из обоих предплечий хлещет кровь, рука сломана в запястье, правая нога онемела. Убийца легко справился с ним.

К тошноте добавилась паника.

Убийца прыгнул к Монике. Та неуклюже попыталась ударить его обеими ногами:

— Пошел вон, мразь…

Он небрежно отмахнулся от ног, вытащил из-под нее пистолет. Небрежно повернулся к американцу.

Шансов у Тома никаких. Вопрос выживания.

— Ты выиграл.

Пистолет подскочил в руке убийцы. Пуля пробила бедро Тома. Он качнулся назад, еле удержался на ногах.

— Я всегда выигрываю.

— Томас! — в ужасе взвизгнула Моника. — Томас!

— Лечь на кровать! — приказал Карлос.

— Не трогай ее!

— Заткнись и делай, что велено!

Том проковылял к кровати. Разум уже отказывался служить, сознание угасало. Он хотел что-то сказать, но не находил слов. Он вдруг с удивлением понял, что ему все равно, что с ним сделает этот человек. Но Кара… И Моника… И его мать… Их всех убьют.

И отец. Надо поговорить с отцом. Как будто со стороны услышал он свой стон и скрип кроватных пружин под рухнувшим телом.

Хлоп! Пуля обожгла живот.

Хлоп! Еще одна вошла в грудь.

Комната погасла.

Тьма…

Заместитель государственного секретаря Соединенных Штатов Мертон Гейнс вынырнул из-под зонтика и скользнул в припаркованный у здания «линкольн». Переехав из Аризоны в Вашингтон, Мертон привык к ливням. Даже находил их приятно освежающими.

— Вот льет-то, — заметил он бодро.

— Как из ведра, сэр, — отозвался из-за баранки Джордж Мелони. Этот ирландец никогда не проявлял никаких эмоций. Гейнс уже давно оставил тщетные попытки как-то его расшевелить. Этому человеку платили за управление автомобилем и за охрану, а не за эмоции.

— В аэропорт, Джордж! Авось где-то на земле осталось местечко посуше.

— Да, сэр.

Миранда настояла на том, чтобы они жили в Таксоне хотя бы зимой, но после двух лет в Вашингтоне, то и дело выискивала предлог, чтобы отлучиться туда и в теплое время года. По правде говоря, Мертон ее понимал и сам склонялся к ее выбору. Они выросли в пустыне и не представляли своей жизни без жаркого солнца. Так-то вот…

Дождь безжалостно хлестал в окна. Движение почти замерло.

— Вернетесь в четверг, сэр?

Гейнс вздохнул.

— Сегодня Таксон, завтра Калифорния… Обратно в четверг, совершенно верно.

В кармане задребезжал мобильник.

— Может быть, дождь к тому времени закончится, — из вежливости предположил водитель.

Гейнс вытащил телефон.

— Дождь — это чистота, Джордж. А чистота — залог здоровья.

— Совершенно верно, сэр. — Никаких эмоций…

— Гейнс, — буркнул в трубку помощник госсекретаря.

— Мистер Гейнс, вас просит Боб Маклрой. Говорит, дело важное.

— Соединяйте, Венис.

— Прошу…

Иной раз Вашингтон кажется Гейнсу чем-то вроде университетского вечера встречи. С начала президентства Блэра множество постов заняли выпускники Принстона. Жаловаться не на что: люди все как на подбор, подготовленные, квалифицированные. Да и сам он внес лепту в повышение доли питомцев Принстона среди правительственных чиновников, по большей части при помощи рекомендаций. Боба, к примеру, не назовешь знатоком вашингтонских коридоров, и заместителем начальника отдела по борьбе с наркотиками он стал отчасти потому, что играл в баскетбол в одной команде с заместителем государственного секретаря Мертоном Гейнсом.

— Привет, Боб!

— Привет, Мертон. Спасибо, что соединился.

— В любое время. Тим тебя там не обижает?

— Тим сейчас в Сан-Пауло. Может, я к тебе не совсем по адресу, дело несколько необычное. Тим думал, надо ФБР…

— Ничего, ничего, Боб. Давай!

— Ну… — Боб колебался.

— Говори, как есть. И чуть громче, пожалуйста, тут дождь колошматит по крыше, будто поезд гремит.

— Итак, повторяю, дело странное. Так что не удивляйся. Это как-то связано с твоим законопроектом.

Гейнс насторожился. Подобная уклончивость несвойственна Бобу. Чем-то странным повеяло на Гейнса не только от услышанных интонаций, но и от упоминания о его почти проваленном законопроекте, который он выдвинул еще будучи сенатором, два года назад. Сейчас проект реанимировали, и все еще под его именем. Законопроект предусматривает строгое тестирование новых вакцин, посыпавшихся на рынок как из рога изобилия. Два года назад его младшая дочь Корина умерла от аутоиммунной болезни после применения новой вакцины против СПИДа, допущенной федеральной администрацией. Гейнс лично приложил усилия к запрещению той вакцины, но ежемесячно в продажу поступают все новые и новые, и число роковых ошибок не уменьшается.

— Если будешь тянуть и дальше, я пошлю агентов, чтобы разжали тебе рот, — пошутил Гейнс. Не общепринятая шуточка, но позволительная в общении с Бобом, приколистом спортивной раздевалки и мастером трехточечного броска. Боб лучше многих знал, что Мертон Гейнс способен сойти с тротуара, чтобы не раздавить ползущего по нему муравья.

— Понял, делаю выводы, — отреагировал Боб и перешел к делу. — Итак, пару дней назад я принял странный звонок от парня, назвавшегося Томасом Хантером. Он…

— Тот самый, из Бангкока?

Гейнс уже знал, что гражданин США, зарегистрированный авиакомпанией как Томас Хантер, похитил из бангкокского отеля «Шератон» французскую подданную Монику де Рейзон и еще одну женщину. Французы уже всполошились, тайцы тоже требовали вмешательства, даже биржа не осталась равнодушной. «Рейзон фармасетикаль» не такая уж мелкая живность для быков и медведей. И время выбрано как по заказу — презентация новой вакцины. Впрочем, удачно или неудачно — зависит от точки зрения. С точки зрения Гейнса — удачно.

— Думаю, скорее всего, он.

— Когда он звонил?

— Пару дней назад. Из Денвера. Сказал, что вакцина Рейзон мутирует в смертельный вирус и сотрет с земного шара половину населения. Я тогда грешным делом подумал, что он чокнутый.

Не обязательно.

— Значит, этот чокнутый полетел в Таиланд и захватил дочь Жака де Рейзона. Это мы уже знаем. Что-нибудь еще он говорил?

— Говорил. Я об этом не думал, пока не услышал сегодня его имя.

— Ну-ну…

— Так вот, этот чокнутый сказал мне, кто победит на дерби в Кентукки.

— Три дня назад?

— Да. Он звонил мне до дерби. И победителя он назвал мне еще до начала скачек. И результат ему, видишь ли, приснился — как и все остальное. О вакцине Рейзон парень тоже узнал во сне. Я понимаю, что это безумие, но… факты налицо!

Гейнс перевел взгляд за окно. Сквозь потоки льющейся воды ни черта не видать. Да уж… Много подобных россказней слышал он на своем веку, много…

— Ты по его совету поставил?

— К сожалению, я сразу же выкинул его звонок из головы. Но уже сегодня навел справки. Его сестра, Кара Хантер, выиграла больше трехсот тысяч. Они слетали в Атланту и устроили дебош в Центре по контролю заболеваний.

Что-то определенно неладное.

— Значит, уже двое чокнутых? Этого еще не хватало… Что известно о его сестре?

— Медсестра, окончила с отличием. По всей видимости, отнюдь не дура. Нетипичный кандидат в чокнутые.

— Только не убеждай меня, что этот парень провидец. И знает что-то там такое… таинственное, сверхъестественное.

— Я только говорю, что он безошибочно назвал победителя дерби еще до начала скачек. И что он сказал, что знает о вакцине Рейзон…

— Все ясно, Боб! Разумеется, этот Томас Хантер чокнутый, типа тех, кто шляется по улицам с плакатами о конце света. И это хорошо. Нам понятна его мотивация. В общем, случай для ЦРУ и ФБР. Ты это все записал?

— Записал и отпечатал.

— Отправляй им. Пусть ломают головы. И пришли мне копию, если не трудно.

— О чем речь…

— И если этот парень еще раз тебе позвонит, не забудь у него спросить, кто станет чемпионом НБА.

В трубке послышался смешок Боба.

Гейнс спрятал телефон, скрестил ноги. А что, если этот Томас Хантер знает еще и о многом другом, кроме как о победителе скачек? Невозможно, конечно, но фокус с дерби тоже невозможен.

Хантер вылетел из Атланты. Штаб-квартира Центра контроля заболеваний. Понятно, понятно… Он думает, что обнаружил опасный вирус, заявляется к этим мудрецам из Центра, они поднимают его на смех, и он летит прямо к источнику.

В Бангкок.

Интересно! Очень интересно. Совершенно явный клинический случай. Псих, одним словом.

А триста тысяч с гаком на дерби часто психи выигрывают?

22

— Томас…

Сладкий, медовый голос. Его имя.

— Томас, проснись.

Женский голос. Нежное прикосновение пальцев к его щеке. Он просыпается, но не уверен, проснулся ли. Рука на щеке может быть фрагментом сна. Пусть этот сон продлится еще чуток.

Приятный сон. На щеке его рука Моники. Решительная дама, ужаснувшаяся тому, что он может умереть. «Томас, Томас!» — зовет она.

Нет, это не Моника. Рядом с ним Рашель. И это еще лучше! Она опустилась рядом с ним на колени, гладит его щеку. Наклоняется над ним, шепчет его имя. «Томас». Губы ее тянутся к его губам. Время будить прекрасного принца.

— Томас!

Он открыл глаза. Синее небо. Водопад. Рашель.

Он вздохнул, сел. Пляж, на котором он заснул ночью. Ни животных, ни рушей. Только прекрасная женщина с длинными волосами.

— Ты помнишь?

Помнит. Озеро… Он нырнул… Восторг… Отголоски чудесных переживаний все еще звучат в грохоте водопада.

— Да, начинаю вспоминать. Сейчас… утро?

— Нет, уже за полдень. Народ уже готовится.

Он вспомнил мост, сообщение Тилея об аварии его космического летательного аппарата.

— К чему готовятся?

— К Сбору, к чему же еще, — сказала она так, как будто он должен об этом знать. — Конечно, к Сбору.

Озеро притягивало взгляд Тома, приглашало окунуться еще раз. Интересно, можно ли ему повторять эту восхитительную процедуру снова и снова?

— Но я и теперь многого не помню, — объявил он решительно.

— Чего ты не помнишь?

— Ну… Откуда мне знать? Если бы знал, то вспомнил бы. Но насчет Высокого Чувства, кажется, понимаю. И Элиона постиг.

Ее глаза вспыхнули.

— Хорошо…

— О том, как выбирать и спасать и любовь завоевать, как делает это Элион.

— Да, да!

— И что мы так поступаем, потому что мы похожи на Элиона.

— Ты хочешь сказать, что… готов выбрать меня?

— Я?

— И не прикидывайся, что нет! Ты отчаянно хочешь моей любви и хочешь, чтобы я хотела твоей.

Он понял, что она попала в точку. Он впервые признался в этом себе самому, но, услышав ее слова, понял, что влюбился в эту женщину, стоящую перед ним на коленях на берегу озера. Он должен за ней ухаживать, а вместо этого она ухаживает за ним.

Она смотрела на него вопросительно.

— Да, — сказал он.

Рашель улыбнулась и легким движением вскочила на ноги.

— Идем!

Он поднялся, стряхнул с себя песок.

— Куда?

— В лес, — сказала она, задорно сверкая глазами. — Я помогу тебе разбудить воспоминания.

— Поможешь вспомнить лес?

Они направились вверх по склону.

— У меня были другие планы. Но и это неплохо. — Она вдруг остановилась и обернулась. — Что это?

Он проследил направление ее взгляда. Там, где он лежал, осталось большое красное пятно, выделявшееся на белом песке.

Кровь.

Он заморгал.

Сон! Его сон. Схватка в отеле «Парадиз» промелькнула перед глазами.

Нет, этого не может быть… Это же только сон! Он не ранен.

— Не знаю, — сказал Том. — Я плыл сквозь красные воды. Может быть, из озера?

— Что произойдет при встрече с Элионом, нельзя предугадать. Ясно лишь, что это чудо. Идем.

Они удалялись от берега все дальше и дальше, но Том продолжал думать о красном пятне. Он допускал вероятность, хотя и не слишком высокую, того, что они с Рашелью различной природы. Что он не принадлежит этому миру. Что Рашель полюбила того, кто вовсе не тот, кем кажется.

Что Тилей прав.

Но через час эти мысли исчезли.

Они шли рядом, радостно смеясь. Рашель играла с ним, как кошка с мышкой, усиливая его решимость завоевать ее. Мало-помалу они перешли от несерьезных упражнений в остроумии к более основательным вещам.

Девушка показала ему три новых приема, которым ее обучил Танис, два прыжка и один из положения лежа, на случай, если упадешь во время схватки. Он быстро освоил их, хотя и не в той степени филигранности, которую продемонстрировала она. Один раз ей даже пришлось поддержать его, когда он потерял равновесие.

Она снова спасла его, и это лишь подзадорило Тома.

Он реабилитировал себя, отбив атаку сотен воображаемых шатаек, походя смахнув ее с ног в процессе защиты. В отличие от демонстрации Таниса и Палуса, он не упал, чем сразу безмерно возгордился.

Шедшая рядом Рашель заложила руки за спину, потупилась, задумалась…

— Расскажи мне что-нибудь еще о своих снах, — сказала она, не глядя на него.

— Зачем? Ерунда это все. Не о чем там рассказывать. Бессмыслица.

— У Такиса другое мнение на этот счет… Я хочу знать больше. Насколько они реальны?

Танис интересуется его снами и говорит о них? Вот уж чего Том сейчас хотел меньше всего, так это обсуждать свои сны. Да еще с Рашелью. Но не мог же он ей врать.

— Кажутся весьма реальными. Но они все относятся к древней истории. К совершенно иной реальности.

— Да, понимаю. Значит, выглядит это так, будто ты живешь в древней истории.

— Когда сплю…

— Интересно… А что ты думаешь, когда спишь, об этом месте, о нашем лесе? — Она махнула рукой в сторону деревьев.

Самый неподходящий вопрос, который она могла задать.

— Когда я сплю, мне кажется, что я живу там, а не здесь.

— Но когда ты там, ты помнишь это место?

— Да, конечно. Я думаю о нем, как… как о сне.

Она кивнула.

— Значит, я тебе как будто снюсь.

— Нет, ты не сон. Ты идешь рядом со мной, я выбрал тебя.

— Кажется, мне эти твои сны не очень нравятся.

— И мне не нравятся.

— У меня есть отец и мать в этих снах?

— Да.

— У тебя есть своя жизнь, своя память, привычки, страсти и все, что делает нас людьми?

Нет, в недобрую сторону ведут ее вопросы.

Она остановилась, дожидаясь ответа. Не дождалась.

— Что ты делаешь в своих снах?

Рано или поздно пришлось бы ей и об этом сказать. Что ж, она сама выбрала момент.

— Ты действительно хочешь об этом узнать?

— Да, я хочу знать все!

Том принялся вышагивать, обдумывая, как лучше, правдиво, изложить, чтобы она поняла правильно, без недоразумений.

— Я живу в древней истории, перед Большим Обманом, пытаюсь остановить штамм Рейзон. Поверь, Рашель, это ужасная вещь. Это так реально! Как будто я вправду там, а все происходящее здесь — всего лишь сон. Я знаю, что это не так, разумеется, но когда я там, все воспринимается как реальность.

Правильно ли он изложил? Да как бы ни изложил, ничего хорошего из этого объяснения не последует.

Он продолжил, чтобы не дожидаться от нее следующего вопроса. Лучше, если он возьмет под контроль направление беседы.

— Есть у меня и биография в моих снах. Память, семья, все принадлежности реальной жизни.

— Это все глупости, — отрезала она. — Ты навыдумывал для себя воображаемый мир, воображаемую жизнь с подробностями настоящей жизни. Да еще к тому же во сне у тебя не отшибло память. Там у тебя есть биография, а здесь нету. Ведь так?

— Так.

— Но это же безобразие!

— Я и сам с трудом это переношу. Это сводит с ума. Как раз перед тем, как ты меня разбудила, я дрался с человеком, который хотел меня убить. Похоже, что он все же меня убил. Три выстрела в упор. Из пистолета. — Он изобразил нажатие на спусковой крючок и гулко стукнул себя кулаком в грудь.

— Из пистолета… Надо же… Сказочное оружие. А почему ты дрался с этим человеком? Из-за чего?

Следовало бы ему подумать, прежде чем отвечать.

— Он пытался захватить Монику, — с ходу ляпнул Том.

— Моника? Женское имя?

— У меня с ней ничего нет! — Нет, это не совсем так. — У меня с ней нет романтических отношений.

— Но ты в кого-то влюблен в своих снах? В другую женщину?

— Ни в коем случае! Конечно же нет! Ее зовут Моника де Рейзон, и она может быть ключевой фигурой в судьбе вируса Рейзон. Я помогаю ей, потому что она может помочь мне спасти мир, а не потому, что она красивая или что-то там еще. Не могу же я не видеть ее только потому, что ты этого не хочешь.

Слишком много наговорил.

Нет, ему не показалось: в глазах Рашели мелькнула вспышка. Ревность, стало быть, предусмотрена Элионом в арсенале чувств.

— Ты говоришь с таким жаром, что кажется, сны твои для тебя важнее действительности. Может быть, ты сомневаешься в том, что все это настоящее? — Она широким жестом обвела все вокруг. — Что я настоящая? Что наша любовь настоящая?

— Никогда! Только когда сплю.

Ну и идиот! Что он мелет? Лучше бы язык проглотил.

Рашель долго глядела на него. Он молчал, думая, что наболтал достаточно. От слов его никакой пользы. Один сплошной вред. Она скрестила руки, отвернулась.

— Мне не нравятся твои сны, Томас Хантер. Я хочу, чтобы они прекратились.

— Конечно, они прекратятся. Мне они тоже не нравятся.

— Ты здесь, со мной! Я видела, как ты спал на берегу озера, часа не прошло. Поверь мне, ни с кем ты не дрался, никто тебя не убивал. Тело твое лежало на песке. Ущипнула бы я тебя, ты бы сразу проснулся.

— Верно. И никакой Моники нет на свете. Она просто сон. Я знаю, что я здесь. С тобой.

Она смягчилась.

— Может быть, твои сны очень интересная штука. Но мне не очень по душе мысль о том, что тебе снится другая, когда ты обнимаешь меня. Понимаешь?

— Конечно, понимаю.

Рашель, казалось, все еще терзалась сомнениями.

— Ты там, значит, мир спасаешь… Чем-то еще занимаешься?

— Ну… Я писатель, кажется. Но не слишком хороший.

— Рассказчик! Ты рассказчик! Может быть, потому тебе и сны снятся. Стукнулся головой, потерял память, забыл, как рассказывать истории, как ты делал это в своей деревне. А твое подсознание не забыло. И вот ты сочиняешь во сне длинную-длинную историю.

Может быть, она недалека от истины. Скорее всего, так оно и есть.

— Может быть, ты и права. Что говорит Танис?

— Что вы с ним отлично поладите и справитесь с экспедицией в черные леса. Что твоя информация из древней истории поможет в этом походе. Мне кажется, что это разыгралась не на шутку его фантазия рассказчика, но он полон воодушевления.

Том встревожился. Очевидно, увещевания Микала на Таниса действия не возымели.

— Он что, и в самом деле так сказал?

— Да. Я еле отделалась от него. Когда он узнал — Микал сказал нам, — что ты спишь на берегу, он тоже хотел сюда направиться. Говорил, что хочет поделиться с тобой кое-какими соображениями.

Том решил про себя, что следует остерегаться встреч с Танисом, пока он не обдумает сложившуюся ситуацию.

— Я рад, что ты пришла одна.

— Я тоже.

— И постараюсь больше не видеть снов.

— Хорошо… Или лучше во сне ты будешь видеть меня.

Сбор устранил из сознания Тома все страхи и сомнения. Они пошли по тропе, ведущей к озеру, пройдя вторую половину четвертьчасового пути в полном молчании. Том вышел на белый песок в правой части пляжа, бесстрастно отметив про себя, что кровавое пятно с песка исчезло.

На его короткой памяти это был первый Сбор, в котором он принимал участие.

Теплая дымка от водопада уже окутала всех собравшихся. Люди расселись, разлеглись на песке, распростерлись, вытянув руки в сторону падающей воды.

Том упал на колени, ощущая биение сердца. Долго, долго, очень долго… Влага водопада коснулась его лица, зрение взорвалось красным огненным шаром, он вдохнул туман полной грудью.

Элион!

Влага щекотала язык, рот освежала какая-то сладкая вишня. Он сглотнул. Обоняние услаждал аромат цветущей гардении.

Мягко и нежно вода Элиона овладела им… Осторожно, чтобы не травмировать разум, но уверенно и решительно.

Красный огненный шар столь же внезапно расплавился в голубую реку, затопившую основание черепа, нашедшую путь вниз по позвоночнику, лаская каждый нерв. Наслаждение разлилось по конечностям Тома. Он упал на живот, тело его трепетало.

Элион…

Грохот водопада усилился, влажная взвесь осела на спину его распростертого тела. Разум его поддался силе Создателя, внимал ему, проявляющему себя в формах, цветах, запахах, звуках, эмоциях…

И вот первый тон проник в уши, коснулся разума. Звук низкий, ниже, чем рев миллиона тонн жидкого горючего, полыхающего в сопле ракеты. Затем звук подпрыгнул на октаву, окреп, принялся плести мелодию в мозгу. Музыка без слов, мелодия сначала одна, простая, затем в нее вплелась вторая, гармонично сочетающаяся с первой. Первая ласкала слух, вторая смеялась. Возникшая затем третья повизгивала от удовольствия. Затем добавились четвертая, пятая, еще, еще — сотня мелодий наслаивалась, отражалась от стенок черепа Томаса Хантера.

И все вместе — всего лишь нота из репертуара Элиона.

Нота, кричащая: «Я люблю тебя!»

Том дышал глубоко и порывисто. Он простер перед собой руки. Грудь его ласкал теплый песок. Кожу пощипывали, словно массируя ее, капельки воды.

Элион…

«И я, и я, — хотелось ему сказать. — Я тоже люблю тебя!»

Хотелось это прокричать, пропеть, завопить со всей страстью, на которую только способен. Но открыв рот, он лишь сдавленно простонал. Глупый, непонятный, ничего не говорящий стон — и все же это он. И он говорит с Элионом!

Затем разум сформировал слова. «Я люблю тебя, Элион!» — кричал мозг.

— Я люблю тебя, Элион, — еле слышно выдохнул Том.

Новый цветовой взрыв вспыхнул в его голове. Золото, синева, зелень каскадом взметнулись внутри, наполнив восторгом каждую извилину мозга.

Он перекатился набок. Сотня мелодий развилась в тысячу — как будто внутри его позвоночника продвигался книзу толстый жгут, сплетенный из множества нитей. Ноздри вздувались от переполнявшего их аромата роз, сирени, жасмина, глаза слезились от интенсивности запахов. Туман питал его тело, каждая точка кожи лучилась удовольствием.

— Я люблю тебя! — закричал Том.

Казалось, он стоит перед открытой дверью, за которой раскинулось необъятное пространство, взрывающееся первозданными эмоциями, яркими цветами, причудливыми формами, звуками, запахами; пространство это дышит в лицо ему шквальными порывами. Как будто Элион волновался, подобно бездонному океану, из которого Том мог охватить, изведать лишь одну его каплю — но капля эта для него была целым океаном. Как будто симфонию исполнял оркестр из миллиона инструментов, и одна-единственная нота сшибала его с ног своею мощью.

— Я люблю тебя-а-а-а-а! — закричал он.

Том открыл глаза. Длинные цветные ленты струились над озером сквозь туман. Водопад дышал светом, освещая всю долину яркими полуденными лучами. Все лежали на берегу, туман окутывал тела, легкий ветер овевал их. Многие дрожали, но не было слышно ни звука, кроме грохота водопада. Том снова опустил голову на песок.

И тогда слова Элиона зазвучали в его голове:

Я люблю тебя.

Ты мое сокровище.

Ты близок мне.

Взгляни на меня и улыбнись.

Душа Тома рвалась наружу. Слова безудержным потоком полились из уст его.

— Я всегда с тобой Элион! Поклоняюсь тебе, почитаю воздух, которым дышишь ты, землю, по которой ты ходишь. Без тебя я ничто. Без тебя ждет меня тысяча смертей. Не попусти меня оставить тебя.

Колокольчик детского смеха. И снова голос:

Я люблю тебя, Томас.

Хочешь на утес?

Утес? Он глянул на жемчужный утес, с которого ниспадала вода.

Над озером разнесся голос:

— Кто создал нас?

Танис стоял на берегу, и он бросил вызов.

Все собравшиеся поднялись на ноги. Раздался мощный хор голосов, перекрывший рев водопада:

— Элион! Элион наш Создатель! Творец Элион!

Цветовые вспышки лопались в мозгу Тома, как шутихи фейерверка. Он бросил взгляд на толпу. Никто не глядел туда, куда он. Остальные, забыв себя, выглядели бы полными дураками в любой другой обстановке, но только не здесь, где душа рвется наружу, к Творцу.

И снова голос ребенка прозвучал в его мозгу.

На утес хочешь?

Том обернулся к утесу. Вскарабкаться на него? За его спиной люди бросились к озеру, в воду. И вновь детский колокольчик.

Поиграешь со мной?

Повинуясь необъяснимому порыву, Том побежал к утесу. Если кто-нибудь это и заметил, то вида никто не показал. Лишь его дыхание аккомпанировало теперь грохоту водопада.

Он срезал путь через лес, приблизился к утесу, почтительно глядя наверх. Вскарабкаться по этой гладкой поверхности абсолютно невозможно. Вернуться, присоединиться к остальным? Но его призвали. Вверх, на утес. Поиграть. Он подбежал еще ближе, коснулся руками…

Зеркальная поверхность. Но рядом деревья, высокие деревья, достающие до верха ветвями. Вот сияет возле него мощный красный ствол. Сотней метров выше растущие из ствола ветви щекочут вершину утеса.

Том допрыгнул до нижней ветви, подтянулся, начал подниматься. Несколько минут — и он спрыгнул в ветви на каменную поверхность. Слева грохочет водопад, переливаясь через край. Том выпрямился и огляделся вокруг.

Перед ним, шагах в двадцати от обрыва, мирно плещутся волны другого озера. Нет, наверное, это море — оно огромное, бескрайнее. Мерцание зеленой ряби уходит вдаль, окаймленная полосой белого песка водная поверхность простирается до самого горизонта, сколько видит глаз. Густой сине-золотой лес подступает к самому пляжу.

Том обернулся, шагнул назад. На белом песке у самой воды стояли и лежали странные животные. Похожи на белых львов, но каких-то пастельных тонов. Расположились вдоль берега через равные промежутки, видны, сколько хватает глаз.

Он повернулся к водопаду и увидел по меньшей мере сотню парящих над водой существ, похожих на гигантских стрекоз. Том отступил назад, к скале. Интересно, заметили они его жалкую фигурку? Он почтительно следил за мельканием прозрачных переливчатых крыльев, за роением этих странных созданий, не то насекомых, не то драконов. Чем они там занимаются?

Итак, вода Элиона. Бескрайние неиссякаемые воды его. Озеро. Море. Океаны. Сколько видит глаз и много дальше…

— Привет.

Том резко обернулся. Малыш остановился рядом, футах в пяти на берегу. Том от неожиданности шарахнулся назад, споткнулся.

— Не бойся, — улыбнулся парнишка. — Значит, это ты? Тот, который потерялся?

Пацан едва доставал макушкой до пояса Тома. Из-под копны густых соломенных волос глядели сверкающие зеленые глаза. Худенькие плечи, свободно болтающиеся тоненькие руки. На бедрах узкая повязка, и больше никакой одежды.

Том сглотнул.

— Да, похоже, что я.

— Вижу, любишь ты приключения! Ты первый из вашего брата, кто сюда взобрался. — Парень хихикнул. Знакомый колокольчик.

Невероятно! Маленький, хрупкий… А поведение, уверенность мужа зрелого, рассудительного, степенного. На вид ребенку лет десять, не больше. Но если судить по речи…

— Тебя Томасом зовут? — спросил парнишка, хотя ответ, очевидно, знал заранее.

Он знает мое имя. Он из другой деревни? Из моей деревни?

— Ничего, что я здесь, наверху?

— Все нормально. Ты здесь очень кстати. Хотя вряд ли кто еще сюда за тобой полезет. Из тех, в озере.

— Ты из другой деревни?

Парня вопрос Тома, похоже, развеселил.

— А что, похоже? — спросил он, заулыбавшись.

— Не знаю… Не сказал бы… Но я-то из другой деревни?

— Полагаю, в этом твой вопрос, не так ли?

— Кто звал меня?

— Элион тебя позвал. Чтобы ты встретился со мной.

Что-то в этом мальчике… Что-то в том, как он стоял, узкими ступнями едва касаясь песка. Как пальцы плавно отгибались от ладоней… как плавно колебалась в такт дыханию грудь, как сияли изумруды глаз… Парень моргнул.

— Ты… Ты как руш?

— Я как руш? В каком-то смысле да. Но не совсем. — Мальчик поднял руку, указал на стрекоз-драконов, не поворачиваясь к ним. — Они подобны рушам. Но можешь думать обо мне, как тебе удобнее. — Он повернулся в сторону львоподобных существ, очерчивающих своими телами береговую линию. — Вот этих называют рошу.

Том уставился на парня.

— Ты… Ты больше, чем… Ты знаешь больше, так?

— Знаю по возрасту своему. Что ведал, видел, слышал…

Нет, не детская речь звучала из этих мальчишечьих уст.

— И… сколько это… по времени?

Парень покосился на Тома с улыбкой.

— Сколько — что?

— Возраст. Сколько тебе лет? Сколько ты живешь?

— Долго, долго живу. Но слишком мало, чтобы даже приступить к познанию того, что надлежит узнать мне, когда придет время мое.

Пацан по-детски поскреб макушку. Заговорил снова, как-то по-старушечьи щурясь вдаль, вглядываясь во что-то над волнами.

— Каково это, прийти к Элиону, не зная его столько времени…

— Откуда ты все знаешь?

Парень мигнул.

— Прогуляемся?

Он отвернулся и зашагал, не оглядываясь. Том осмотрелся, вздохнул и двинулся следом.

Вокруг было светло, как днем, хотя Том знал, что время ночное.

— Я видел тебя, глядя над водой. Знаешь, как велико это море?

— Выглядит огромным.

— Оно простирается… вечно. Вечно и бесконечно. Это ведь что-то значит?

— Вечно?

— Вечно… звучит сердечно, — усмехнулся парень.

— Элионова работа?

— А чья же…

— Да… Остроумно.

Парень свернул к воде. Том осторожно последовал за ним.

— Зачерпни водицы.

Том нагнулся, осторожно запустил в теплую зеленую воду пальцы, ладони, ощущая, как потекла вверх, к плечам, энергия. Как будто прикоснулся к низковольтному проводнику и ощутил легкое покалывание, едва заметный электрический удар. Он зачерпнул воды и уставился на нее, глядя, как она просачивается сквозь неплотно сомкнутые пальцы.

— Чудесно, правда? И конца этому нет. Можно нестись туда, к центру, многократно превышая скорость света, но все равно никогда не доберешься.

Странным кажется, что что-то осязаемое может оказаться бесконечным. Ну ладно, космос… Но вода!

— Кажется невозможным.

— Да, если не учитывать, кто это устроил. Одним-единственным словом. А Элион может открыть рот, и сотни миллиардов слов посыплются с языка его. Может быть, ты его недооцениваешь.

Том отвел взгляд, пораженный собственной глупостью. Может, и вправду недооценил?

Но попробуй не недооценить этакое величие!

Ребенок поднял хрупкую ручонку и вложил ее в ладонь Тома.

— Не расстраивайся, не переживай, — утешил он взрослого.

Том сомкнул пальцы вокруг ладони мальчика. Тот вскинул взгляд на Тома, и ему захотелось нагнуться и обнять малыша. Они зашагали дальше, держась за руки.

— Скажи мне, — начал он. — Мучает меня один вопрос…

— Да?

— Снятся мне сны. Я упал в черном лесу, потерял память, и с того дня мне снятся сны из древней истории.

— Знаю.

— И это знаешь?

— Разговоры, разговоры…

— Но можешь ли ты мне сказать, почему они мне снятся? Понимаю, звучит смешно, но иногда я думаю, что сны эти — реальность. Или что это здесь, сейчас — сон, а то, там, тогда — реальность. Мне хочется знать, что из всего этого настоящее, а что снится.

— Может быть, отвечу я тебе вопросом. Как ты думаешь, Создатель — он кто: лев или агнец?

— Не знаю. Не берусь судить.

— Иные говорят, что Он ягненок. Другие утверждают, что лев. Третьи, что Он и то и это. Но все это метафоры. Фикция, игра словами. Хотя Творец в проявлениях и лев рыкающий, и агнец кроткий. И то и другое.

— Да, понимаю. Метафоры.

— Как мы Его ни назовем, мы не изменим Его. Меняются лишь наши мысли о Нем. Возьмем, к примеру, меня. Как ты думаешь, я мальчик?

В руке Тома сжата тонкая детская ладонь. Сердце его как будто таяло, потому что он понимал, о чем говорит этот мальчик. Он как будто забыл, что обладает даром речи.

— Младенец, лев, агнец… Видел бы ты, каков я в драке. Не малец, не лев и уж, конечно, не ягненок.

Пять минут полного молчания. Они шагали рядом, мужчина и мальчик, рука об руку. Но нет, не в этом суть. Совсем не в этом. Нет…

Том вернулся к исходному вопросу.

— Так что же с моими снами?

— Может быть, то же и с твоими снами.

— То есть две реальности?

— Соображай, соображай!

Они шагали. Они. По песку? А может быть, по облаку… Томас не сознавал, да и не интересовался. Разум его витал в неведомых высях. Рука его двигалась рядом с телом, сжимая руку ребенка. Пальцы дрожали, но мальчишка не показывал вида, что замечает это.

Хотя, разумеется, замечал. Он все замечал.

— Черные леса… — снова заговорил Том. — Я был там. Может быть, и воды глотнул. Может быть, потому и сны посещают.

— Если бы ты выбрал воду Тилея, каждый заметил бы это.

Логично.

— Может быть, скажешь мне еще что-нибудь… Как и почему Элион допускает зло в черных лесах? Почему он не уничтожит шатаек?

— Зло дает его творениям возможность выбора, — сказал ребенок так, словно речь шла о чем-то очевидном. — А без возможности выбора исчезнет возможность любви.

— Любовь? — Том остановился.

Рука мальчика выскользнула из его ладони.

— Любовь зависит от зла? — удивился Том.

— Я так сказал? — Глаза мальчика озорно заблестели. — Любовь не может существовать без возможности выбора. Не хочешь же ты, чтобы человека лишили возможности любить?

Ага, снова Высокое Чувство. Любовь любой ценою…

Мальчик повернулся к морю, всмотрелся вдаль.

— Знаешь, что произошло бы, если бы все выбрали вместо воды Элиона воду Тилей?

— Микал сказал, что шатайки вырвались бы за границы черного леса. Что они принесли бы смерть.

— Смерть… Нет, еще хуже. Смерть заживо. Тилей овладел бы ими. Таково соглашение. Овладел бы умами и сердцами. Запах смерти их нестерпим для Элиона. И ревность его назначит высокую цену. — Зелень детских глаз как будто вспыхнула адскими огнями.

— Высока цена за зло, причиненное Элиону. Лишь кровью можно искупить такую вину. Большою кровью, большею, чем ты способен вообразить.

Он сказал это обыденным тоном, как будто просто заметил облачко на горизонте или соринку на рукаве. Томас даже засомневался, не ослышался ли он… Или не оговорился ли парень. Но не таков этот парень, чтобы оговориться.

— Если они выберут Тилея… Есть ли у них возможность вернуться?

Вопрос повис в воздухе.

— В любом случае, не могу себе представить, что кто-то захочет расстаться с этим местом, — продолжил Том, покачав головой.

— Никто тебя не гонит, сам понимаешь.

— Кроме моих снов.

— Отрешись от своих снов.

Звучит, конечно, просто и обоснованно. Нет снов — нет никакого Бангкока.

— А это возможно?

Мальчик ответил не сразу.

— Возможно. Есть здесь такой плод… Съешь — и никаких сновидений.

— И никакой больше древней истории?

— Да. Вопрос лишь в том, желаешь ли ты этого. Тебе решать. Твой выбор. Выбор всегда остается за тобой, это я тебе обещаю.

Уже ранним утром мальчик привел Тома обратно к утесу. После неуклюжего медвежьего объятия Том спустился по красному дереву, вернулся в деревню и тихо залез в постель в доме Палуса.

Может быть, воображение разыгралось, но он слышал голос мальчика вплоть до последней секунды, перед тем как провалиться в сон…

23

— Томас…

Сладкий, медовый голос. Его имя.

— Томас, проснись.

Женский голос. Нежная рука на его щеке. Он просыпается, но не уверен, проснулся ли. Рука на щеке может быть фрагментом сна. Пусть этот сон продлится еще чуток…

Приятный сон. На щеке его рука Рашель. Решительная девица, обучившая его уже куче новых приемов.

Томас!

Он открыл глаза. Кара. Он ахнул, дернулся.

— Томас, ты в порядке? — Кара стоит возле кровати, лицо белее простыни. — Что стряслось? — Он в недоумении уставился на кондиционер, с консоли которого свисают обрезки простыней. Моника исчезла.

— Томас! Не молчи!

— Что? — Он повернулся к Каре. — Что… — Под ним мокро. Красное. Кровь?

Он приподнялся на кровати. Отшатнулся от простыней, пропитанных его собственной кровью. Схватился за грудь и за живот, вспомнил хлопки глушителя…

Да, было, было… Но произошло и более важное. Озеро, мальчик… Он вскинул глаза на Кару.

— Бог есть!

— Что? — Кара выпучила глаза.

— Бог… Он… Э-э… — В голове его вертелось озеро. Он ощущал диковатую улыбку, бродившую по физиономии, разум пока не синхронизировался с мышцами и с обстановкой. — Ну, во всяком случае, мне снилось, что он реален. Не просто реален в смысле «во, Бог есть!», а в смысле, что ты можешь с ним говорить, даже потрогать, что ли…

— Очень приятно, но здесь, где я живу, передо мной кровать, а на кровати лужа твоей крови.

— В меня стреляли!

Она недоверчиво уставилась на него.

— Правда? Куда?

— Сюда. И сюда. — Он показал. Грудь и живот. — Клянусь, в меня стреляли! Какой-то тип вломился, была драка, он выстрелил в меня и забрал Монику.

— Я звонила сюда. До звонка или после?

— Сначала ты позвонила. В это время он уже был здесь. — Том вдруг понял, что Бангкок для него важнее озера. — Похоже, твой звонок выбил его из колеи. Но главное… Дело в том, что… — Да, действительно, в чем дело?

— В чем дело?

— Что я не умер.

Кара уставилась на его живот. Потом в глаза.

— Не понимаю. Ты что, хочешь сказать, что тебя вылечили в твоих снах?

— Да. И не первый раз.

— Но он в тебя попал? Он тебя убил или что? Как это все… черт!

— Не знаю, убил или не убил. Я потерял сознание. Но во сне я лежал на берегу озера. В воздухе брызги водопада, туман из мельчайших брызг. Вода. Целебная вода. Возможно, я исцелился, не успев умереть.

Он стянул с кровати простыни, схватил матрас, перевернул. Кара следила за его движениями.

— Смертельный номер.

— Как видишь, не совсем.

Она отвела взгляд, отошла от кровати, вернулась.

— Ты понимаешь, что из этого следует?

— Не знаю, что происходит. — Он удалил рваные остатки тряпья с кондиционера. — Я вообще ничего не понимаю, но что Моника исчезла, очень хорошо вижу. И похитил ее не простой громила.

Она все еще не могла опомниться.

Том остановился.

— Слушай, я не бог неуязвимый, если ты об этом думаешь.

— А что же?

— Ты права в смысле реальности обоих мест. По крайней мере, отчасти. Очевидно, если меня ранили здесь, и я заснул, и на меня попала вода, прежде чем я умер, все проходит. Но если меня убьют здесь, а там не окажется воды, то мне конец. Скорее всего, так.

— Ты, значит, что-то вроде оборотня? Получишь пулю в грудь — и ни следа не остается? Невероятно!

Невероятно, конечно. Но было и еще кое-что, весьма несложное, что бередило его сознание после знаменательной встречи с Тилеем, с этим чудищем черного леса. Детали всплывали в мозгу, и Том ощутил первые признаки паники.

— Но это не главное. Прежде всего, я уверен, что типчик, пристреливший меня и укравший Монику, тот самый, кто собирается шантажировать планету.

Том принялся нервно вышагивать по комнате. Он собрал окровавленные тряпки и держал их в правой руке.

— Еще вероятнее, что он исполнитель, работает на тех, кто все это планирует. Но и это еще не все. Я уверен, что единственный путь, по которому до них дошла информация о вакцине Рейзон и о ее способности мутировать в смертельный вирус, начинается с меня. Я сообщил тем, кто сообщил им.

— Да ты что! Это значит, что, не будь тебя, не было бы и мутации? Ты что, считаешь себя причиной всего?

— Именно так я и считаю. Я узнал о штамме Рейзон во сне, сказал, кому не следует, что то-то и то-то может произойти, и они решили: пусть то-то и то-то произойдет в действительности. Самоисполняющееся пророчество, некоторым образом. Если бы я держал рот на замке, не болтал службам госдепа и ЦКЗ, никто бы и не знал, что этот вирус можно получить.

Она не сразу переварила услышанное.

— Значит, ты выпустил вирус, который теперь пытаешься поймать? Попался в ловушку, которую сам же и поставил?

— Куда сунуть эти проклятые простыни?

— Убери под кровать. — Она помогла ему спрятать тряпки.

— Но если это так, — продолжила Кара, — ты можешь что-нибудь изменить, чтобы нарушить ход событий? Вернись туда, найди, что там и как случилось, вернись и сделай так, чтобы этого не случилось.

— Не знаю. Может быть, да, может быть, нет. Не так-то просто там добыть нужную информацию.

— А в черном лесу?

— Был я там! Но больше не тянет. Нет, не пойду я туда.

— А что, если это сон? Сон, который спасет нашу реальность?

— И это еще не все. — Том вспоминал разговор с Тилеем, но что-то не учитывал, не понимая, что. Он собирался утвердить себя в глазах Моники и в этом преуспел. Но он что-то узнал и про антивирус…

— Что, если… — По позвоночнику пробежал холодок. Он повернулся к Каре, ошеломленный этой мыслью. — Что, если я им неумышленно выболтал, как это сделать?

— Сделать вирус?

— Нет, это они знают. Нагреванием. Могли бы и сами сообразить. Но от этого никому никакого проку. Выпусти вирус в воздух, и через три недели все покойники. Включая и того, кто этот вирус выпустил. Но если у него есть антивирус, вакцина или лекарство против вируса, дело оборачивается иначе.

— Контроль ситуации, — завершила мысль Кара. — Угроза силы. Как будто монополия на ядерное оружие.

— И, похоже, я дал им в руки эту монополию.

— Каким образом?

— Тилей. Он меня надул. Перед тем как дать мне сведения, он меня царапнул. — Том говорил, как будто в полусне. — Могу поклясться, что сам слышал, как произносил это вслух.

— Значит, у тебя тоже есть антивирус! Что для них толку в этом вирусе, если у тебя рецепт антивируса?

— Думаешь, есть? — Он наклонил голову, словно прислушиваясь к себе. Нет, не помнит! — Что-то пока не могу вспомнить.

— Том, я не хочу сказать, что понимаю и соображаю, что к чему, но, кажется, надо отсюда убираться. Полиция мне поверила, с папашей Моники я говорила. Я звонила, чтобы сообщить, что он согласился задержать отгрузку. Черт знает, с какими трудностями пробралась сюда после того, как ты не взял трубку. Беспокоилась. Думаю, смогу договориться с ее папашей о встрече, хотя он, конечно, здорово придавлен всеми этими новостями. И когда узнает, что дочь снова исчезла…

Она вздохнула.

Комнату они оставили в беспорядке, но катастрофические последствия своего пребывания замаскировали, как сумели.

— Что-что?

По понятной причине острый нос господина Жака де Рейзона приобрел красный оттенок. В течение восьми часов он потерял, нашел и снова потерял дочь.

— Я не потерял ее, у меня ее отобрали, — втолковывал Том. — Не думаете же вы, что я ее похищал, чтобы потерять? — Он перевел взгляд с де Рейзона на Кару и обратно. Следовало взять ситуацию под контроль. Или хотя бы осмыслить ее. — Присядьте, пожалуйста, я попытаюсь все объяснить.

Жак де Рейзон, высокий, темноволосый, решительного вида господин, привыкший добиваться того, к чему стремился, опустился в ушастое кресло, не сводя глаз с Томаса.

— У вас пять минут! После этого я звоню в полицию. Вас разыскивают три правительства, мистер Хантер, и им не терпится до вас добраться.

Со стоянки отеля Том погнал машину к «Рейзон фармасетикаль». Кара расспрашивала о событиях в цветном лесу, и он не заставил себя упрашивать. Рассказал о встрече с Тилеем на мосту. Об озере. О прогулке с мальчиком. Они пришли к соглашению, что ничто из происшедшего не является четким доказательством бытия Божия, но Тому трудно было примирить с логикой рассуждений пережитое и прочувствованное. Он сменил тему и рассказал сестре о Рашели.

Кара прокомментировала этот рассказ едким и весьма пространным замечанием о том, что, бросив мир в когти кризиса, ее братец самозабвенно принялся упражняться в куртуазности, распускать павлиний хвост, выгибать петушиную грудь и хлопать крыльями, наскакивая на соблазнительную самочку своего вида.

Проникнуть за ворота и попасть внутрь в этот раз оказалось намного легче, ковбойских фокусов со стороны Томаса не потребовалось. Трое бдительных стражей загипнотизировали прибывшую пару винтовочными дулами и опустили оружие лишь по указанию господина де Рейзона.

Он проводил гостей в библиотеку, обставленную высокими книжными шкафами и дюжиной кожаных кресел с высокими спинками, расставленных по периметру длинного стола красного дерева.

Брату и сестре предстояло убедить господина де Рейзона, что истинный враг его не Томас Хантер, а безобидный на первый взгляд штамм.

Господин де Рейзон опустил глаза к кровавому пятну на кармане джинсов «Лаки». Футболка Тома, во время пальбы валявшаяся на полу, избежала катастрофических повреждений.

Том перевел дух.

— К сожалению, господин де Рейзон, я и ваша дочь подверглись нападению. Я был ранен, сочтен за мертвого, оставлен, а Моника похищена.

— Вас сочли за мертвого. Как же, понимаю.

— Мне крупно повезло, — уклончиво объяснил свое нормальное физическое состояние Томас. — Человек, стрелявший в меня, — тот самый, от которого я любыми силами хотел бы оградить вашу дочь. Я знал о существовании проблемы с вакциной, пытался убедить Монику, но она не пожелала меня слушать. Тогда я вынужден был ее похитить.

— Пока что вы порете чушь.

— Обещанные вами пять минут еще не истекли. И имейте в виду: как вам это ни претит, я, возможно, единственный человек, способный спасти вашу дочь. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно.

— Прошу вас, мсье де Рейзон, — присоединилась Кара. — Как я уже говорила, речь идет больше, чем о Томасе и Монике.

— Конечно, конечно, слышал. Вакцина мутирует, заразит миллионы людей.

— Нет, — отозвался Томас. — Миллиарды.

— Моника проверяла вакцину наиболее серьезным образом, уверяю вас.

— Но не на нагрев. Она сама сказала.

— Все ваши утверждения безосновательны. Вы похитили мою дочь под угрозой оружия и ожидаете, что я поверю в ваши благие намерения. Прошу прощения, но я склонен полагать, что вы спрятали ее где-то и ваши сообщники в любой момент могут потребовать выкуп.

— Вы ошибаетесь. Вам наверняка позвонят, но потребуют вакцину или информацию о ней. Проверьте ее сами! Вирус мутирует при нагреве. Сколько времени потребуется для проверки?

В первый раз Том увидел, что его слова произвели какое-то действие.

— Она моя единственная дочь, — вздохнул Жак. — Самое дорогое, что есть у меня в этом мире. Вы это понимаете? Я на все готов, лишь бы она вернулась целой и невредимой.

— Я тоже, — заверил Том. — Сколько времени потребуется на проверку?

— Но это же нелепость. Неужели вы всерьез верите в эту чушь?

— Вот и докажите, что я неправ. А если я прав, сами поймете всю серьезность ситуации. Сколько?

— В нормальных условиях две недели.

— О нормальных забудьте.

— Неделя. Разные переменные. Температура, выдержка, влажность и так далее.

— Неделя не устроит, никак. — Том заметался вдоль стола. — Представьте, что я прав. Сколько им надо будет, чтобы получить вирус?

— Не могу сказать…

— Представьте себе наиболее удачный для них случай.

— Считанные часы.

— Считанные часы… Либо вы мне верите, либо начинаете проверку. Если часы, то спаси нас всех, Господь!

— Не могу поверить…

Зазвонил телефон на письменном столе де Рейзона.

— Жизнь Моники зависит от вашей способности поверить мне…

Де Рейзон снял трубку.

— Да… — Несколько секунд он молча слушал. — Кто? Откуда… — Снова молчание. В глазах страх. — Как я узнаю… Алло! — Рука с телефонной трубкой бессильно повисла. — Мне дали трое суток, чтобы передать все результаты и образцы вакцины, иначе они убьют ее.

Том кивнул.

— О чем я и говорил… Надо перевести весь ваш центр на круглосуточный режим. И учтите: вам нужен не только вирус, но и антивирус.

24

Угроза жизни любимой дочери сильно подействовала на упрямого француза. Ему удалось отбить Тома у полиции Таиланда, на которую нажимали американские и французские сыщики. Тайские копы согласились считать Томаса Хантера содержащимся под домашним арестом в центре Жака де Рейзона. Том и Кара потратили уже почти час на обдумывание дальнейших действий. Наиболее очевидное решение — вспомнить условия получения антивируса, заданные Тилеем во время свидания на мосту. Но полчаса понуканий Кары и битья лбом Тома о невидимую стенку преткновения не привели ни к чему. Подробности напрочь выветрились из его головы. В конце концов, они решили, что остается лишь один выход.

— Мне нужно с ним повидаться, — заявил Том у двери кабинета де Рейзона.

— Он занят, — буркнул охранник.

— Вы смотрели видеозапись, где бандит укладывает вас и вашего коллегу?

Охранник напыжился.

— Это что, угроза?

— Нет, не угроза. Я просто поинтересовался, смотрели или нет. Но я тот самый бандит, узнаете? И мне очень нужно немедленно переговорить с мсье де Рейзоном.

— Сейчас. — Охранник всунул голову в дверь, задал вопрос, услышал ответ и пропустил Тома внутрь.

Осунувшийся Жак де Рейзон повернул нахмуренное лицо в сторону вошедшего.

— Что-нибудь новое? — спросил Том.

— Смеетесь? Трое суток!.. Есть простое решение. Я даю им то, чего они добиваются, они возвращают мне Монику. Потом пусть ими занимаются суды.

— Если я не ошибаюсь, выдав затребованное ими, вы серьезно осложните попытки создать антидот штамму Рейзон.

— Нет никакого штамма Рейзон! — Хозяин кабинета стукнул кулаком по столу.

— Моника, когда мы ее найдем, с вами не согласится. Но будет уже слишком поздно.

— Я дам им то, что они хотят, и оставлю у себя то, что нужно для продолжения работы. Головы они у нас не отберут.

— Вы потеряете время. И головы тоже! Вирус начнет действовать через три недели.

Они с отвращением отвернулись друг от друга. Том уставился в пол.

Что ему оставалось? Найти Монику, чтобы она расхлебала заваренную ею — или им — кашу? Предупредить, подготовить мир к смертоносному вирусу? Да, и то и другое.

— Господин де Рейзон, я хочу, чтобы вы поняли: эти люди не собираются освобождать Монику, как бы послушно вы ни выполнили их требования. Она для них слишком ценна. К счастью, живой. Если я не ошибаюсь…

— Да бросьте вы свою дурацкую присказку! Не ошибаюсь, не ошибаюсь…

— Что делать, я не слишком самоуверен. Думаю, единственный способ вернуть Монику — разыскать ее. — Том подсел к столу, пригнулся к непреклонному французу. — И для этого нам нужна помощь.

— Денег у меня хватит, но…

— Денег в этом случае не хватит. Потому что деньги не помогут. Нужны глаза и уши, и как можно скорее. Нужно задействовать правительства. Если я не ошибаюсь… Извините, опять сорвалось… Котел скоро закипит и сорвет крышку. Надо убавить давление. Ввести в дело партнеров.

Он говорил почти слово в слово, как репетировал с Карой.

Ему бы подучиться да попрактиковаться, и получился бы из него неплохой дипломат, «наемная улыбка».

— Вы хотите, чтобы я раструбил на весь мир, что моя вакцина смертельна? Уничтожить фирму на основании ваших подозрений?

— Ничего подобного я не предлагаю. Во всяком случае, сейчас. Предоставьте возможность говорить мне. Конфиденциально, с несколькими избранными партнерами.

— Доверить вам будущее моей фирмы?

— Будущее вашей фирмы — и не только вашей фирмы — и без того в моих руках. Если я не ошибаюсь, то в будущем вообще никаких фирм нигде в мире не останется. Дай бы Бог мне ошибиться, чтобы все мои опасения списали как бред сумасшедшего и процветания вашей компании. Звонить буду я, не вы. Если позвоните вы и признаете, что выпустили смертоносную вакцину, фирме вашей конец. Но я-то не представляю вашу фирму. Мой звонок — совершенно иное дело.

Жак де Рейзон покосился на Томаса.

— Поясните подробнее.

— Я прошу, чтобы вы мне позволили — и помогли — установить контакт с внешним миром. Без вас я на это не способен. Я ведь здесь всего-навсего пленник. Дайте мне расшевелить мир. Пусть они бросят необходимые силы на поиски похитителей Моники. Уж угроза вируса-то на них подействует!

По реакции Жака де Рейзона Том понял, что тот уже обдумывал услышанное.

— А я, стало быть, вроде как в стороне?

— Да. Я звоню без вашего официального одобрения.

Да, неплохой политикан из него бы получился.

— Гм. Получается, что вы просто просите меня допустить вас к телефону. И вы всерьез полагаете, что любое правительство ждет не дождется звонка славного Томаса Хантера?

— Вы подготовите почву. Госдеп США, французы и британцы… Может быть, Индонезия — многочисленное население, близко расположена. Надо убедить людей, располагающих ресурсами, что похищение вашей дочери выходит за рамки промышленно-научной конкуренции, что под угрозой национальная безопасность.

— Вы полагаете, я на это соглашусь?

— У вас нет выбора. Вам нужна дочь, в конце концов?

Жак де Рейзон дал Тому не только доступ к телефону — он подключил к нему в помощь свою секретаршу Нэнси.

— Скажите ему, что если он не соединит нас в течение часа… — Том задумался. — Да что угодно! Скажите, я атомную мину взорву… Наврите что-нибудь. Что за олухи, черт побери! На что им мозги даны… — разорялся Том, расхаживая по кабинету под неодобрительным взглядом сестры. Уже пять часов они осаждают телефон, а результаты нулевые. Французы не просто безнадежно упрямы, но и хамы какие-то. Очевидно, их теперешняя администрация не любит «изменников родины», удравших от родного казначейства в далекий Таиланд. Конечно, впрямую так никто не заявлял, они всячески уверяли, что заинтересованы в разрешении случая с заложником, но когда дело доходило до конкретного собеседника, тот всякий раз оказывался недоступен. Казалось, все эти политики всеми силами пытались спихнуть дело в судебно-полицейские инстанции.

Британцы проявили себя более вежливыми и менее категоричными, но итог общения с ними свелся к тому же самому. Немцы, итальянцы, даже индонезийцы — никто не рвался общаться с сумасшедшим пророком-террористом.

Кара подошла к брату. Три часа ночи — не самое продуктивное время. Он полусонно шатался по кабинету. Собственно, все его время — сон. То там он спит, то здесь…

— Томас, — она потерла его спину. — Ты как?

Он попытался улыбнуться.

— Почти никак. Я уже не ужасаюсь тому, что на нас летит астероид, я ужасаюсь тому, что никто не верит в этот астероид.

— Чего ты хочешь? Астероиды летают все время, а врезаются в Землю лишь изредка. А тут появляется двадцатипятилетний ковбой в джинсах и сообщает, что во сне увидел конец света. Угрожает взорвать замок, если король ему не поверит. Министр, видите ли, должен прервать встречу с персидским принцем, чтобы с ним потолковать.

— Спасибо за добрые слова, сестрица.

— Послушай, Том, все равно они тебя не слушают. У тебя есть еще один путь, протоптанный…

Он внимательно посмотрел на нее. Они отошли от стола.

— Ты имеешь в виду… вернуться?

— Ну да. Ты считаешь, конечно, что спать не время. Но почему нет? Все равно, если ты не заснешь, то скоро свалишься без сознания. Срабатывало же раньше, может, сработает и сейчас. Может, узнаешь, где она.

Он покачал головой.

— Сейчас все иначе. То были вопросы статистические, исторические. А это штука специфическая. Кроме того, в черный лес я больше не пойду. А только там и можно что-то узнать.

Говорил он очень вдохновенно и убедительно. Он уже свыкся со своими снами, был абсолютно уверен в них. Он менялся. Никогда брат ее рохлей не был, но теперь он стал еще весомее, авторитетнее, значимее. Недостаточно для того, чтобы убедить французских или британских бюрократов, но, во всяком случае, достаточно для того, чтобы важный чиновник его сначала выслушал, а уж потом вежливо послал подальше.

В избранности своего брата она тоже уверилась. Причин этой избранности она не понимала, да и не особенно стремилась понять. Но все более очевидным для нее становилось то, что этот ничем не примечательный горожанин из кофейни на углу Колфакс и Девятой несколько дней назад стал чем-то весьма и весьма примечательным.

— Ну и не ходи в свой черный лес! Все равно связь есть между твоими снами и тем, что происходит здесь. Ведь это сны вызвали всю эту кутерьму. Иного способа получить информацию нет. Иди спать, в самом деле. Все равно здесь ничего не происходит, сам видишь ведь.

Он вздохнул.

— Не спорю. Ты права. Пошел спать.

— Антивирус все не вспоминается?

— Нет.

— Хотела бы я с тобой увязаться.

— Увязаться? Куда? Я ведь никуда не деваюсь.

— Ты — нет. Но сознание твое… Возьми и мое с собой. — Она улыбнулась. — С ума сойти, как я заговорила.

— Эх, сестренка… Не думаю, что это возможно.

— Как дышать в озере…

— Сэр!

Том обернулся. Нэнси, секретарша Жака де Рейзона, протягивала ему трубку.

— Заместитель госсекретаря США Мертон Гейнс согласен с вами говорить.

Заместитель госсекретаря Мертон Гейнс сидел во главе стола, выслушивая мнения экспертов относительно способов решения очередного бюджетного дефицита. Пол Стэнли еще не приехал, но он никогда не упускал возможности во время своего отсутствия бросить в драку заместителя.

За столом ключевые фигуры, кроме министра обороны Майерса. Заместители, помощники, эксперты. Президент Роберт Блэр сидит наискосок от Гейнса, морщится. Советники умоляют его не соглашаться. Опять налоги… Срезать или не срезать… Куда нажать и где ослабить, экономические выгоды и недостатки, политические выигрыши и проигрыши. Существуют вечные темы, и налоги — одна из них.

Но Мертона Гейнса занимали сейчас не только налоги. Не забывался и Томас Хантер.

Факт: не умри его дочь от паршивой вакцины, он не рванулся бы в бой за ужесточение законодательства по новым лекарственным средствам.

Факт: не инициируй он законопроект, его другу Бобу Маклрою не пришло бы в голову звонить ему по поводу этого Томаса Хантера.

Факт: не позвони Хантер Бобу насчет победителя дерби в Кентукки, Гейнс не откликнулся бы на звонок Хантера.

Факт: предсказание Хантера подтвердилось.

Факт: Хантер прибыл в ЦКЗ и сообщил о потенциальной пандемии. И информирован он весьма неплохо.

Факт: Хантер похитил Монику де Рейзон, которая, как он утверждает, могла бы остановить вирус, отказавшись от поставки вакцины.

Факт: Моника де Рейзон похищена во второй раз еще кем-то, кому нужна вакцина Рейзон.

Таковы факты, соотносящиеся с утверждениями Хантера.

Хантер утверждает: похитители Моники поступили так, потому что они, как и сам Хантер, знают, что вакцину можно превратить в смертельное оружие, и надеются достичь своих целей при помощи шантажа.

Хантер утверждает: те же лица могут вскоре получить и средство борьбы с этим вирусом.

Хантер утверждает: если мир не проснется, не найдет Монику де Рейзон, не разработает антидот, то этот мир ожидают такие напасти, рядом с которыми бюджетный кризис покажется детской игрушкой, заводным волчком каким-нибудь. Причем в самые ближайшие дни.

Слушая Томаса Хантера, излагающего свои кошмары, Гейнс не мог не уловить сходства со сценариями, которыми он сам неоднократно пугал коллег по конгрессу. И вот тема всплыла в исполнении молодого нахала — не то законченного сумасшедшего, не то гениального ученого и провидца.

Искренность Хантера сомнений не вызывала, поэтому Гейнс и согласился подробно его выслушать. И выслушал. И даже обещал помочь в поиске Моники де Рейзон. Обещал содействие. А вдруг? А что, если… Очевидно, Хантер действует не без ведома старшего де Рейзона.

— Мертон?

Гейнс откашлялся.

— Нет, я так не думаю. — Он поднял глаза на президента. В них того застыло ленивое выражение типа «я тебя насквозь вижу». Выражение липовое, но приведшее его в Белый дом.

— У меня еще кое-что, — добавил Гейнс. — Полагаю, все слышали о вчерашнем похищении в Бангкоке Моники де Рейзон, дочери Жака де Рейзона, основателя и владельца «Рейзон фармасетикаль».

— Ну и что? — проворчал президент.

— Парень из наших военных.

— Да ну!

— По моим данным, жертву перехватили у похитителя неизвестные пока лица. Они ее и удерживают сейчас, — сообщил директор ЦРУ Фил Грант. — Мы пытаемся разобраться в этом деле. Есть какие-то подвижки? Я не в курсе.

— Нет, развития нет. Но я получил новую информацию, которую, конечно, передам в ЦРУ. Вопрос о стабильности вакцины Рейзон, реальной причины похищения. Это аэрогенная многоцелевая культура, которая сегодня должна была поступить на рынок. Можно сказать, что инцидент в Бангкоке выявил возможность некоторой нестабильности вакцины.

— Я об этом не слышал, — отозвался министр здравоохранения. — Как я понимаю, вакцина могла бы получить одобрение на следующей неделе.

— Да, информация новая, со слуха.

Пауза.

— Я не совсем понимаю, Мертон, — глухо произнес президент. — Конечно, я наслышан о вашем интересе к вакцинам, но каким образом это сейчас касается нас?

— Никакой связи с законопроектом Гейнса нет. Возможно, нас это вообще не коснется. Но если в утверждениях Хантера есть хотя бы доля истины и аэрогенная вакцина мутирует в смертоносный вирус, то мы столкнемся с существенной проблемой. Я только хотел привлечь внимание собравшихся. — Да, место и время он выбрал неудачно… Нельзя же встать во время заседания кабинета и провозвестить конец света. И ожидать, что тебе будут аплодировать. Пора и отход бить.

— Каждый из вас получит доклад по теме. В первую очередь это коснется здравоохранения и финансов. И в определенной мере — внутренней безопасности. Если случится утечка информации, люди занервничают. К вирусам, насколько вам известно, народ относится настороженно.

Еще одна пауза.

— Что ж, достаточно ясно, — подвел итог президент. — Еще что-нибудь?

25

Тома разбудили возбужденные крики снаружи. Замешательство, вызванное переходом из одной реальности в другую, длилось лишь мгновение. Это ощущение стало уже привычным. Каждый раз, просыпаясь, он довольно быстро переключался. На этот раз, отвлекаясь от диалога с заместителем госсекретаря Мертоном Гейнсом. От весьма, кстати, плодотворного общения.

Том накинул на себя тунику и спешно выбежал из дому.

То, что предстало его взору, вытеснило из головы все мысли о Бангкоке и заставило забыть об успешном диалоге с Мертоном Гейнсом.

Где-то между небом и землей, на фоне цветного леса сиял источник ярчайшего света. Нет ничего удивительного в том, что с неба льется свет. Солнце, к примеру, с этой задачей вполне справляется. Но какого черта туда занесло лес — это уже другой вопрос.

Том задрал голову и уставился в небо. Вот только неба на месте не оказалось. Над ним навис зеленый покров леса.

Народ спешил к центру деревни, оживленно болтая, пританцовывая от восторга, почему-то радуясь тому, что знакомый мир вдруг вытворил что-то сумасшедшее. Том, разинув рот, озирал «свихнувшийся» ландшафт. Высоко над ним простирались луга. Справа на высоте свыше десяти тысяч футов по вертикальному лугу несся табун лошадей.

— Все вверх тормашками!

— Еще бы!

Том повернулся — рядом задержался Микал, улыбаясь новоявленному миру.

— Что происходит? Что случилось?

— Ну как? Нравится? — спросил руш с радостной широкой улыбкой.

— Не знаю… Не пойму, что это такое.

— Элион расшалился. С ним такое бывает. — И Микал, подпрыгнув, взмахнул крыльями, взлетел и понесся к Троллу. — Беги, беги! Увидишь…

Том послушно потрусил за Микалом, чуть не споткнувшись о деревянную скульптуру, оставленную кем-то во дворе.

— Микал, Микал! То есть ничего опасного? Так и задумано?

— Конечно! Сам увидишь.

Впечатление было такое, как будто весь ландшафт изобразили на внутренней поверхности гигантской полой сферы, и, соответственно, изменилось направление действия силы тяготения. Прямо перед ним дорога, ведущая к озеру, уходила вверх, а озеро скашивалось, загибалось кверху. Водопад грохотал, низвергаясь горизонтально. Не видно было лишь черного леса.

Масштабы тоже изменились самым невероятным образом — так, что небо, которое простирается высоко над головами, казалось много ближе. С другой стороны, остальные деревни должны были бы оказаться в пределах видимости — ан нет, ни одной из них Том, как ни пытался, не разглядел. Словно немыслимые ангелы, носилось по лугам и лесам всякое зверье, причудливые зигзаги выделывали птицы, легкомысленно резвились руши, демонстрируя фигуры высшего пилотажа и напоминая Тому Габила.

Том добежал до Тролла. Здесь народ, по большей части, утихомирился, словно ожидая еще каких-то необычных явлений.

Изменение атмосферы первым почувствовал Йохан. Изменения столь существенные, что, подпрыгнув, можно было оставаться в воздухе дольше, чем обычно. Том с интересом заметил, что Йохан, подпрыгнув, опускался на землю гораздо медленнее, чем обычно.

— Видал, Томас, видал? — Он подпрыгнул выше, необычно высоко, футов на десять, и завис там. — Томас! Я лечу!

Йохан взобрался уже на сотню футов над землей, потешно извиваясь и непрерывно смеясь. К нему присоединились еще трое пацанов. Заинтересовались и взрослые, вспомнив свои детские полеты во сне.

— Том! — услышал Том голос Микала. — Том, попробуй.

Том повернулся к Микалу и уставился на него, пытаясь что-то сообразить.

— Летать?

— Конечно! Элион немножко изменил для нас мир. Попробуй, пока есть возможность, это ведь ненадолго. Он просто играет! Попробуй.

Том осторожно схватился за шерсть на голове Микала и, чуть подпрыгнув, обнаружил удивившую его легкость. Улыбнулся, подпрыгнул еще раз, чуть выше. В третий раз оттолкнулся изо всех сил и взмыл ввысь, потеряв равновесие, кувыркаясь в воздухе.

Мимо пролетел Йохан, визжа от восторга. Он уже научился управлять полетом. Том тоже попробовал, используя инерцию движений. Кое-как получилось.

Казалось, что в воздухе народу больше, чем на земле. К Тому подлетели Рашель, Йохан и Микал, восторженно оглядываясь по сторонам. По-детски радуясь, болтая, обмениваясь впечатлениями, они отлетели на гребень изменившегося холма, со стороны любуясь деревней и происходящей над ней кутерьмой. Перелетели на луг, цветы которого росли теперь вниз головой, сами прошлись вверх ногами, осваиваясь с непривычным впечатлением. Попрыгали по травке, прошли по краю леса, подошли к озеру, погрузились в его нефритовые волны.

Нежась в теплой зеленой воде, пронизанной светом, они воспринимали восхищенный смех в полном диапазоне — от раскатистого басистого хохота до легкого детского, звонкого и прозрачного. Переглянувшись, они поняли, что это смех Элиона. Если их переполнял восторг от участия в неожиданном захватывающем приключении, то Элиона переполнял восторг от возможности принести радость людям. И они смеялись вместе с ним.

Время шло незаметно. Они забавлялись, как дети в городке аттракционов. Никаких ограничений, все возможности им открыты. Они летали, вертелись и кувыркались до полудня и за полдень, пока мир не начал меняться в обратном направлении.

И в течение часа все вернулось на круги своя.

А Том вернулся мыслями к Бангкоку…

К нему подошла смеющаяся Рашель.

— Ох, Томас, прекрасно провели время, правда? Как в волшебной сказке!

Она раскинула руки, крепко обняла его.

Ошарашенный Том не сообразил даже ответить на объятие. Пока он приходил в себя, Рашель уже оторвалась от него, все еще удерживая руками за плечи и глядя в глаза.

— Хочешь меня поцеловать?

— Поцеловать?

— Я помогаю тебе восстановить память. Что такое «поцеловать», ты тоже забыл?

— Н-нет… Не забыл.

— Ну вот, повторим для лучшего запоминания. Я, разумеется, должна тебе показать, как это делается.

— А ты уже целовалась? Я имею в виду, с другими мужчинами.

— Нет. Но видела, как целуются. И очень четко представляю это, со всеми подробностями. — Глядя на него сверкающими глазами, она облизнула губы. — Ты тоже облизни губы. Они у тебя совсем сухие.

Он облизнул.

Она приблизилась к нему, слегка коснулась губами его рта.

Том закрыл глаза. На мгновение все как будто замерло. Но одновременно, в тот же момент, мир вспыхнул новым цветением. Все вокруг показалось таким необычным…

Но… Это с ним уже было!

Губы Рашели отдалились от него.

— Поверь, дорогой, это не сон. Это освежит твою память.

Тома окатила жаркая волна. Такое с ним уже было. Он уже целовал женщину. Да, он в этом уверен!

Мысль эта поразила, парализовала его, но Рашель истолковала его смятение в свою пользу. Она выглядела вполне удовлетворенной. От легкого касания ее губ у него перехватило дыхание.

— Танис до тебя добирается, — улыбнулась она. — Он упирает на то, что ты его ученик в боевых искусствах, но, конечно, не забыл и о своем интересе к древней истории. — Она прижала палец к его губам. — Не забудь, что это лишь сны. Не увлекайся.

Рашель отвернулась и зашагала прочь, лучась уверенностью и довольством, несмотря на все попытки скрыть свое настроение.

А Том тем временем уже обдумывал новую мысль, возникшую в голове в момент, когда Рашель призывала его не увлекаться древней историей. Предположим, обе реальности не просто реальны, но взаимосвязаны, тесно сплетены? Как говорил мальчик на верхнем озере, лев и агнец, оба реальны. Оба — стороны единой истины, пара ее ипостасей.

Та же самая реальность.

А что, если…

— Рашель!

Она обернулась.

— Что?

Если две реальности переплетены, возможно, нужно спасать обеих? Здесь Рашель, там Моника. Может быть, Рашель выведет его на Монику?

— Странно ты на меня смотришь, — насторожилась Рашель. — Что случилось?

— Это было чудесно.

В самом деле чудесно?

— Так и должно быть.

— Можно тебя спросить?

— Конечно.

— Где, из какого места хотела бы ты быть спасенной?

— Из любого. Спасать меня — твоя забота.

Он подошел к ней поближе, захваченный своей идеей.

— Да, да, конечно. Но если бы… Скажем, ты захвачена, куда-то тебя спрятали от меня, а я должен тебя найти. Где бы тебя спрятали? Пожалуйста, подумай, я должен представлять, где искать тебя.

— Вообразить, представить… Ну я, вообще-то, не рассказчик… Впрочем… — Она повернулась к лесу, прищурилась, обдумывая вопрос. — Мне кажется, что меня спрятали бы… — Она повернулась к нему —… в большой белой пещере. Там много-много бутылок. Где встречаются река и лес.

— Ты эту пещеру видела?

— Нет. Зачем она мне? Я придумала ее для тебя, как придумывают рассказчики.

— А этот лес… Он далеко или где-то рядом, не знаешь?

— Где-то поблизости, — ответила она, почти не раздумывая.

— А как я найду пещеру?

— Пойдешь по реке, разумеется…

— Не знаешь, в какой стороне?

Она глянула на него исподлобья, как будто с неодобрением, и указала вправо.

— Там. На востоке.

— К востоку…

— Да, к востоку. Я уверена. Пещера в дне пути на восток.

Он кивнул.

— Я спасу тебя!

— Когда спасешь, получишь поцелуй, — совершенно серьезно сообщила она.

— Поцелуй…

— Да. Настоящий, не из снов. Реальный поцелуй настоящей женщины, влюбленной в тебя, мой милый королевич.

Она отвернулась и продолжила путь по тропе.

Том шагал быстро — может быть, потому, что быстро метались в голове мысли.

Поцелуй Рашели вызвал у него вспышку мозговой активности, и первой выскочила мысль: а что, если две реальности не просто переплетаются? Что, если они взаимозависимы? Если случившееся в Бангкоке влияет на то, что произошло здесь? Если случившееся здесь влияет на ход событий в Бангкоке? Ведь то, чему он научился здесь, он применяет там. Но если реальности влияют друг на друга…

Ошеломляющая мысль, но нелепой ее не назовешь. Более того, он ведь и в Бангкоке пришел к тому же выводу. Если бы не так… мальчик бы этого не утаил. Элион отверг бы его сны. Но он этого не сделал. Он предоставил выбор ему, человеку.

Бог… Бог не агнец, не лев, не пацан. Он, если захочет, станет сразу всеми троими. Или никем из них. Метафоры истины…

Истина… Что есть истина? Правда для всех одна… Две стороны одной медали… Лев… и агнец, пища его. Цветной лес и джунгли Бангкока.

Ну и что?

Нельзя сказать, что он определился, какая реальность более реальна, но он совершенно четко убедился, что истина реальная в обеих реальностях. И в любом случае следует относиться трепетно и уважительно к ним обеим.

И Кара без устали настаивает на этом.

Это вовсе не означает, что если он любит Рашель, то обязан любить и Монику. Но вполне возможно, что ему суждено спасти Монику. Ради этого он и интересовался, как спасать Рашель в рамках этого самого Высокого Нетленного.

Может быть, он только что выяснил, где искать Монику? Тогда нужно немедленно заснуть, вернуться в Бангкок, проверить способ спасения, проверить теорию взаимовлияния реальностей.

Том топтался на тропе. Если ему суждено спасти Монику в снах о древней истории, то что суждено ему здесь, если эта реальность зависит от снов?

Том замер. Если Моника реальна, то, возможно, Билл тоже реален? И они действительно попали в аварию, как утверждает Тилей…

Что, если это единственная реальность?

Может быть, все остальное — лишь сон. Он родом с планеты Земля, и на него странно повлияла эта странная планета. Том в оцепенении смотрел перед собой. Эта мысль захватила его, перевернула его сознание. Вот оно, объяснение всему происходящему!

Надо выяснить все об этом варианте и отбросить его. А единственный способ достичь этого — вернуться в черный лес. Он должен…

— Томас! Томас Хантер! Вот ты где! — Из леса выбежал Танис. В правой руке его мелькала какая-то красная закорюка. — Я тебя все утро искал! Как тебе понравились метаморфозы?

— Невероятно! Потрясающе!

— В прошлый раз он расколол планету. Ты, наверное, не помнишь из-за своей потери памяти. Звезды можно было видеть под ногами. Потом он заполнил эту расщелину водой, можно было нырять. Нырок на часок, во как…

— Удивительно, — с энтузиазмом согласился Том, стараясь не замечать подсовываемую ему Танисом под нос загогулину.

— Нравится? — спросил Танис.

— Я про твой рассказ. Удивительно — нырнуть на час. Что это у тебя?

— Я реконструировал это по историческим материалам. Может, ты знаешь, как оно называется.

То, чем так гордился Танис, представляло собою кривую — точнее, волнообразно изогнутую — палку с крюком на конце.

— Нет, не признаю. Для чего оно?

— Это оружие! — Танис взмахнул палкой и с силой рассек ею воздух. — От него побежит вся нечисть из черного леса.

— Почему?

— Не понимаешь? Шатайки боятся цветного леса. А это оружие из цветного леса, значит, они и его испугаются. Можно эффективно использовать в нашей экспедиции в черный лес.

Танис сунул свое грозное оружие в руку Тому. Палка представляла собою модель чего-то, напоминающего меч рыцарских времен. Модель, выполненная из цветного дерева, напомнила Тому реакцию Тилея на маленькую фигурку из такого дерева, выполненную Йоханом.

Томас взмахнул мечом. Интересное ощущение. Он посмотрел на Таниса, с любопытством следившего за его движением.

— Это называется меч. Но нужно заострить край, чтобы он мог рубить и резать.

Танис протянул руку за мечом.

— Покажи. Сейчас сделаю.

— Вот так, здесь, вдоль всего края.

— Сейчас, сейчас…

Танис завладел мечом и принялся формовать его голыми руками. Конечно, он по профессии рассказчик, а не ремесленник, но у него хватило умения, чтобы убедить дерево принять нужную форму. Том с большим вниманием следил за манипуляциями Таниса. Рашель объяснила ему принципы работы с деревом, но все его попытки завершались крахом. Природное вещество отказывалось подчиняться его неуклюжим пальцам.

— Вот так? — Танис снова предъявил ему меч.

Том принял оружие, осмотрел, потрогал кромку пальцами. Да, получилось лезвие. Поразительно! И это за считанные секунды. Интересно, что еще мог бы сделать Танис, если бы получил нужную информацию?

Том подумал, что следует обращаться с информацией более осторожно.

— Все равно без толку. — Он вернул меч Танису. — Не забудь, я был в черном лесу, видел их. Что такое один меч против миллиона шатаек… Пусть даже они и боятся цветного дерева.

— Согласен. Не пойдет так не пойдет. — Он швырнул деревянный меч в лес. Ударившись о ствол, боевой инструмент исчез в кустарнике. — Давай тогда потолкуем об истории.

— Не хочу я сейчас говорить об истории.

— Что, сны тебя совсем доконали? Понимаю. Надо потренироваться. Больше усердия, Томас Хантер! Ты неплохо усваиваешь материал. Я сразу приметил в тебе способности. Потренируешься — станешь мастером. Чему тебя научила Рашель? Ну-ка, покажи.

— Прямо здесь?

— А чем плохое место? Не на деревенской же площади.

Том огляделся. Небольшая полянка. Птички чирикают. Белый лев лениво наблюдает за ними издали.

— О'кей. — Два широких шага, и Том взлетел в воздух, извернулся, с кувырком приземлился на обе ноги, спиной к воображаемому противнику. Удивительно легко у него это получилось.

— Браво! Чудесно! Я это обраткой называю. Противнику твоей пятки ни в жизнь не заметить в кувырке. Любая черная мышь вырубится. Раздери-ка тунику по бедру, чтобы не стеснять движения.

Томас так и сделал. Кожаные штаны помехи не представляли, но туника, действительно, путалась в ногах и стягивала бедра.

— Так ее! Покажи еще.

Томас продемонстрировал еще пять приемов.

— А теперь врежь мне!

— Зачем это? С чего вдруг?

— Для тренировки, мой ученик, для тренировки. Представь себе, что ты черная шатайка. Ты, конечно, больше шатайки, поэтому предположим, что ты три шатайки, одна на другой. И вот ты налетаешь на меня, а я показываю тебе, как защищаться.

— Спарринг.

— Как?

— Там, в древней истории, это называли спаррингом.

— Спарринг? Неплохое словечко. Давай, стало быть, поспаррингуем немножко.

«Немножко» растянулось на несколько часов. Томас впервые охватил полный спектр разработанной Танисом системы рукопашного боя, превосходившей по сложности систему времен его снов.

Конечно, все проводимые в воздухе приемы казались здесь легче в исполнении из-за особой атмосферы, но Том подозревал, что дело также и в самом методе. Рукопашный бой зависит в большей степени от мозга, чем от мышц, а Танис прекрасно пользовался и тем и другим. Томас так и не смог провести ни одного удара, хотя с каждой попыткой продвигался все ближе к цели.

В процессе тренировки Том подивился своей выносливости. Он расценивал это как возвращение сил в процессе выздоровления после падения в черном лесу.

— Может, хватит? — взмолился он, наконец.

Танис поднял палец.

— Хватит — на сегодня. Ты очень способный ученик, радость учителя. А теперь, — он положил руку на плечо Тома и повернул его к лесу, — давай поговорим.

Снова об истории… Упорства Танису тоже не занимать. Можно даже сказать, упрямства.

— Какое оружие, по-твоему, лучше всего применить против шатаек?

— Танис, ты с ними когда-нибудь дрался? Или хотя бы наблюдал за ними из леса, с нашего берега?

— А как же! Конечно, наблюдал. Затаившись, следил за ними. Черные летучки с внушающими уважение когтями. Видел, что, навалившись кучей, они мгновенно снесут голову кому угодно. Не слепой.

— Почему не подошел поближе? Ведь ты же знаешь, что они не пересекут реку?

— Э, нет. В этом мудрости не вижу. Это такие хитрые твари, сам знаешь. Они выдумают какую-нибудь уловку, не успеешь оглянуться — и ты уже насосался их воды. Честно говоря, я удивляюсь, как тебе удалось от них вырваться.

— Но, Танис, если ты все это знаешь, почему же так рвешься в эту экспедицию? Я считаю твою затею самоубийственной.

— Ха! Я не для бесед к ним собираюсь. И почему самоубийство? Ты-то ведь выжил! Кроме того, ты знаешь много чего, что может изменить баланс силы. До твоего появления я всерьез не взвешивал идею похода, хотя сочинил на эту тему много историй. Томас, мы сможем уничтожить эту нечисть, уверяю тебя!

— Танис, это невозможно! Они бьют прямо в сердце, и мечи против них не помогут.

— Да знаю, знаю. Сам понимаю, поэтому и лезу в историю. Ведь было же когда-то оружие, способное в мгновение ока разнести весь черный лес.

Договорились до ядерной бомбы. Конечно, без нее в исторических хрониках не обошлось. Да и использовали ее не только на испытательных полигонах.

— Да, была такая атомная бомба. Знаешь, где и когда ее использовали в древние времена?

— Кое-что помню. Несколько раз, больше всего после Большого Обмана. Во времена последовавших бедствий. Так что, даже это оружие не смогло бы, по-твоему, победить шатаек?

Том задумался. Повернул голову на восток, где во тьме скрывался черный лес.

Что говорил Микал? Главное различие между этой реальностью и древней историей в том, что здесь все находит немедленное отражение в физической реальности. Ты действительно можешь соприкоснуться с Элионом, войдя в его воду. Глянь на шатаек — и увидишь зло в материальном воплощении. Потому и Танис мобилизовал себя на борьбу с чем-то конкретным. Может быть, действительно можно устранить зло каким-то подходящим оружием…

Том тряхнул головой, отгоняя мысли. Все не так! Все наперекосяк.

— Я не требую от тебя эту атомную бомбу, — сказал Танис. — Я о ней лишь к примеру. А вот взять пушку… Залп-другой — и шатайки задумаются.

Пушка… Томас пожал плечами.

— Пушки бывают разные. Да я и не знаю, как ее сделать. Да если бы и знал, не стал бы.

— Но ты смог бы узнать, ведь так?

В принципе, да. Он не мог протащить с собой оружие. Ничто вещественное не следовало за ним в его сны. Знание же…

— Пожалуй, мог бы!

— Вот и обдумай этот вопрос. Может быть, все без толку, не спорю. Но убавить наглости этим тварям — мысль во всех отношениях приятная. Да, я тебе еще кое-что хочу показать, Томас.

И учитель потащил ученика за собой в лес, ничуть не расстроившись прохладным отношением к его идеям.

— Куда ведешь, Танис?

— Здесь недалеко, возле реки, которая течет из озера. Есть у меня еще одно зрелое изобретение. Поможешь нам его испробовать.

— Кому это — нам?

— Мне и моему первому рекруту, Йохану. Полагаю, такому любителю приключений, как ты, это покажется интересным. Идем, идем! Он уже там.

И Танис перешел на бег.

Они выбежали на берег реки, несколько меньшей, чем протекавшая вдоль черного леса. Йохан сидел на толстом стволе поваленного желтого дерева. Увидев их, он вскочил и побежал навстречу.

— Томас! Мы летали, а теперь и поплывем. Видел боевую палку Таниса? Отличное оружие! Где она, Танис?

— Выкинул. Томас сказал, что она не подойдет. Да я теперь и сам понимаю, что не подойдет.

— Как же мы тогда?

— Вот именно: как? — Танис поднял палец. — А никак!

— Что, не поплывем в атаку?

— А, так вы хотели десант устроить? — понял Том. Он посмотрел на дерево и увидел, что оно выдолблено. А ведь он и сам неоднократно думал о каноэ.

— Да, была такая идея, — махнул рукой Танис. — Мы вчера уговорились и свалили это дерево, чтобы сделать приспособление для плавания. Но меч мой ты забраковал. И не говори, что можно другой сделать, потому что у меня теперь сомнения по этому поводу. Разве что бомбу в этой посудине послать шатайкам.

И оба, не сговариваясь, уставились на Тома круглыми зелеными глазами. Невинными, как у младенцев. Но наполненными желанием. Желанием творить, любить, есть, пить, плавать в озере Элиона.

Естественным образом невозможность удовлетворить желание вызывала недовольство. А недовольство вело к неординарным реакциям и поступкам — к таким же, впрочем, как и довольство.

Томас обратился к Йохану.

— Хочешь спустить каноэ на воду?

Глаза парня вспыхнули.

— Конечно!

— А если мы этого не сделаем, будешь чувствовать себя несчастным?

Йохан его не понял.

— Несчастным?

— Томас, о чем ты толкуешь? — вмешался Танис. — Что за загадки? Игрушка, что ли, у тебя такая, умственная?

— Нет, это не игра. Просто проветриваю память, освежаю понимание. Ведь если есть счастливые, должны быть и несчастные. Есть добро — не обойтись без зла. Вот я и спросил Йохана, будет ли он несчастлив, если мы не спустим лодку на воду.

— Да, без зла никак, но мы его урегулировали. И держим под контролем. И несчастье со счастьем в полном равновесии. Я понимаю, о чем ты говоришь. Да, злят меня эти шайтанки-шатайки, но несчастье по этому поводу… Ты меня в узел вяжешь, Томас Хантер. Сам и развязывай, развлекайся.

Они ощущают желание, но не чувствуют неудовлетворенности, — подумалось вдруг Тому. — Это лучший из миров.

Он же ощущает неудовлетворенность, недовольство. По меньшей мере, отсутствие удовлетворенности его мучает. Может быть, потому что он был в черном лесу? Воды не нахлебался, но там побывал и определенному влиянию подвергся.

Или же… Или он вообще не отсюда. Все-таки пришелец с космического корабля.

— Да ладно, Танис. Всего лишь мысли. Намеки.

Танис переглянулся с Йоханом.

— Идея бревно не сдвинет. Берись за тот конец!

Йохан радостно запрыгал. Знаменательное событие в его жизни. Томас погладил борт каноэ.

— А как управлять будете? — спросил он.

— Мечом, — ответил Танис. — Да любая палка сойдет.

— А как дерево свалили?

— Как обычно. Руками.

— Ладно, давайте попробуем.

Они обвязали лианой нос лодки, протянули ее к дереву на берегу. Том впрягся в лиану.

— Готовы?

— Готовы! — откликнулись оба.

Совместными усилиями они спихнули желтую лодку в воду.

— Работает! — воскликнул Танис. Но не успел он закрыть рот, как лодка погрузилась в воду и затонула.

— Слишком тяжела, — нахмурился Том.

Танис и Йохан с любопытством глазели на пузыри, еще всплывавшие на месте погружения лодки.

— Еще одной сказке конец, — прокомментировал Танис без особенных эмоций.

Йохан реагировал иначе. Ему происшествие показалось столь смешным, что он рухнул сначала на колени, потом на спину и принялся кататься по траве, держась за живот, изнемогая от смеха. Танис почти сразу заразился от своего рекрута, и они начали соревноваться, замечая, кто дольше просмеется, не переводя дыхания. Они пригласили поучаствовать и Томаса, но шансов на успех в этом соревновании пришельцу не оставили.

Танис, наконец, успокоился.

— Ладно, — сказал он, — завтра попробуем снова.

— Сомнительная идея, — скептически заметил Том. — Не думаю, что стоит проникать в черный лес ни через мост, ни с воды.

— Может, ты и прав.

— Танис!

— Да, Томас?

— Рашель сказала мне, что есть в лесу какой-то фрукт, заставляющий спать, не помня снов.

— Да, он позволяет спать так крепко, что сны вообще не снятся! Хочешь, чтобы я тебе нашел такой фрукт?

— Нет. Наоборот, мне сейчас нужны сны. Наверняка ведь есть и плоды, которые просто погружают тебя в сон.

— Со сновидениями?

— Да.

— Конечно, есть.

— Нанка! — крикнул Йохан. — Хочешь?

Потрясающая мысль! Погрузиться в сон по желанию. Или же отключиться без сновидений…

— Да, да, мне нужны эти плоды! Пожалуй, оба…

26

— Что? — Том уселся на диване.

Над ним стояла Кара.

— Извини, ты сказал пять часов, но я проспала. Прошло почти восемь…

— Который час?

— Почти полдень. Слушай, что с тобой? Ты как будто с привидением столкнулся.

Он потер глаза.

— И сам похож на привидение?

Кара не обратила внимания на его вопрос.

— Ты что-нибудь обнаружил?

Том оторвался от дивана.

— Кажется, я могу отключать сны.

— Полностью?

— Да, полностью. Но не здесь, а там. Я могу прекратить видеть эту реальность. — Он обвел вокруг рукой.

— Ну, и что в этом хорошего?

— Они меня отвлекают. Я никак не могу вспомнить свою жизнь. Все время воюю с этим, здесь…

— Значит, ты будешь спать спокойно, без снов, ничего здесь не видеть, и все это просто пропадет?

— Надеюсь.

— Так вот, не смей и думать об этом, Томас! Ты же не знаешь, что здесь произойдет. Что ты еще узнал?

Остальной сон промелькнул перед глазами калейдоскопом образов, закончившись предсказанием Рашели, где ее искать. Он повернулся к Каре.

— О!

— Что?

— Карта! Рейзон не спит? — Он вскочил, понесся к двери. — Срочно нужна карта! Надо найти карту!

— Что случилось?

— Она сказала мне, где искать Монику. Жак не спит?

— Нет, не спит. — Кара побежала за ним в приемную. — Кто тебе сказал?

— Рашель!

— Откуда она знает?

— Не знаю. Скомпоновала картину. Может, все и не так. Но это наша единственная зацепка. У кого-то есть лучший вариант? — Том рванулся мимо опешившего охранника и распахнул дверь. Жак де Рейзон сидел у стола с почерневшими глазами, говорил по телефону.

— Кажется, я знаю, где искать! — выпалил Том.

Де Рейзон уронил трубку на рычаг.

— Вы знаете, где Моника?

— Похоже. Может быть, знаю. Нужна карта и кто-то знающий местность.

— Откуда у вас сведения?

— Рашель сказала. Во сне.

Старик де Рейзон поморщился.

— Очень обнадеживающая информация!

Том не был настроен терять время.

— Должна быть обнадеживающей. Если учесть, что для меня вы сами сон. — Он ткнул в старика пальцем. — Кончайте придираться!

С дипломатией у него в этот раз что-то не ладилось.

— Я вам снюсь? Что ж… Дополнительный весомый аргумент… Мистер Хантер, если вы думаете, что я буду…

— Я ничего не думаю, и вы ничего не будете! От вас требуется помочь мне найти вашу дочь! Если я не ошибаюсь…

— Вот-вот, опять ваши эти «если не…»

— Я знаю, где Моника! — заорал Том.

Кара выступила вперед.

— Я бы на вашем месте прислушалась к нему, мистер Рейзон. Он пока ни разу не ошибся.

— Тоже мне, еще один авторитет! Похитители-спасители высказались. Кобольды из сновидений нашептали им, где моя дочь. Прикажете заводить мотор вертолета?

Том выпучил глаза на хозяина кабинета. Явно сказывалось перенапряжение. Требовался шок, чтобы встряхнуть его.

Том развернулся и направился к двери.

— Прекрасно! Отец решил, что ей лучше гнить в камере.

Кара развернулась за ним, выпалив напоследок:

— Не смейте насмехаться надо мной, старый козел! Вы не представляете последствий своей ошибки.

Они уже дошли до двери, и вдруг Рейзон проговорил:

— Прошу прощения. Подождите.

— Чего ждать? — Том обернулся. — Мне некогда сидеть и ждать!

— Скажите мне, где она, по-вашему.

Том сжал губы. Он одержал маленькую победу и не хотел уступать ее. Скажи, что Моника заточена в большой белой пещере, наполненной бутылками, где река встречается с лесом, в дне ходьбы к востоку, и… — нет, не стоит, пожалуй.

— Мне нужна карта и кто-нибудь знающий юг Таиланда. И еще телефонный разговор с заместителем госсекретаря Мертоном Гейнсом.

— Вы снова предъявляете требования?

— Карту, Жак! Не тяните время.

Большую карту Таиланда развернули на столе для совещаний. Жак заявил, что хорошо знает местность, но Том потребовал местного жителя. Призванный в этом качестве коренастый телохранитель оказался одной из его жертв. Звали его Мута Вонашти. Том протянул ему руку.

— Тага саан ка? (Откуда ты?)

Мута вскинул брови на знатока местных наречий.

— Пенанг.

— Добро пожаловать. Извини за недоразумение.

Это парню понравилось. Он приободрился, расправил плечи и как будто стал выше ростом.

— Удовлетворены? — криво усмехнулся де Рейзон.

— Гейнс на линии?

Нэнси подала Тому телефонную трубку.

— Не хотелось бы, чтобы вы ошиблись, — сказал де Рейзон, потирая виски. — Я на вас много поставил.

— Не на меня, Жак. На вашу дочь. — Том взял трубку. — Мистер Гейнс?

— У аппарата, — ответил знакомый голос Гейнса. — Если я верно понимаю, у вас новая информация?

— Да, есть новая информация. Но, мистер Гейнс, почему мне приходится каждый раз пытаться подтвердить неподтверждаемое? Мы попусту тратим время.

Гейнс слушал.

— Вот видите? — продолжил Том. — Вы опять не знаете, верить мне или нет. Разумеется, вас можно понять. Не каждый день кто-то рассказывает вам о вирусе, который уничтожит мир, да еще увидев этот вирус во сне.

— Не забывайте, что я вас все же выслушал! И не только выслушал, но и довел информацию до президента. В нашем мире это означает, что я за вас головой поручился. Поручился головой за похитителя, одержимого сумасшедшими снами.

— Вот по этому поводу я и звоню. Из очередного сна я получил информацию о местонахождении Моники де Рейзон. Сейчас передо мной развернута карта. Я хочу, чтобы вы приняли мои условия, если окажется, что я не ошибаюсь в отношении места заточения Моники.

Гейнс задумался.

— Если я не ошибаюсь, мистер Гейнс, и вирус существует, нам понадобятся люди, готовые поверить. Мне очень нужно, чтобы кто-то оказался на моей стороне.

— И этот «кто-то» — я.

— Вы пока единственный…

— Вы сказали, что узнали о местонахождении Моники де Рейзон из сна. И больше никакого источника?

— Подлинный, стопроцентный сон. И больше ничего.

— И поэтому полагаете, что если вы ее найдете, то достоверность ваших снов окажется доказанной и их следует воспринимать всерьез.

— Но ведь я уже не впервые оказываюсь прав. И мне нужен союзник.

— Хорошо, согласен. Дайте мне мистера Резйона.

— Вы, конечно, не сможете выслать мне в поддержку подразделение «Морских львов»?

— К сожалению, не смогу. Но тайцы готовы к сотрудничеству, и они помогут.

— Они считают меня похитителем. Здесь помощников пока что не густо.

— Я постараюсь им разъяснить, что к чему.

— Спасибо, сэр. Вы не раскаетесь в этом. — Он передал трубку хозяину кабинета. Разговор Рейзона и Гейнса оказался кратким и лаконичным, и через минуту старик распрощался.

— Теперь, наконец, скажите мне, где она! Я сделал все, что вы требовали.

Том склонился над картой.

— Большая белая пещера, полная бутылок, в дне ходьбы к востоку, где встречаются лес и река.

— Где это? Что это?

— Это место, где она находится.

— Пещера, полная бутылок?

— Видите ли, Рашель не знает, что такое лаборатория, что такое колба, пробирка, мензурка и прочая химическая посуда. Конечно, они засунули ее в лабораторию. В дне ходьбы к востоку, где река встречается с лесом. Около двадцати миль.

— Сколько километров? — уточнил Мута Вонашти.

— Примерно тридцать.

— Река Фан Ту пересекает долину вот здесь. — Он ткнул толстым пальцем в карту, провел вдоль синей линии реки. — Вот джунгли. Тридцать километров к востоку. Бетон. Больше не работает… Заброшен…

Том вскинул глаза на тайца.

— Бетон? Завод строительных конструкций?

— Да. И он как раз здесь.

Жак де Рейзон запустил пальцы обеих рук в волосы.

— Но где гарантии, что она там? И как…

— У вас вертолет, мистер Рейзон. Пилот здесь?

— Да, но… Это дело правительства Таиланда. Мы можем ожидать…

— Мы можем ожидать, что люди, которые это устроили, умнее и хитрее, чем любой местный спецназ. Мы можем ожидать, что они основательно подготовлены к любым действиям таиландского правительства и узнают о них заблаговременно. И я могу ожидать, что вы, мистер Рейзон, хотите увидеть свою дочь живой. Разве не так?

— Так…

— Доставьте туда меня с приемопередатчиком и проводником, может быть, с Мутой, высадите в паре миль от этого завода, и мы сможем разведать, что к чему. Сами понимаете, что на основании моих снов здесь не появится морская пехота США. Но если мы получим подтверждение на месте, все изменится, и можно будет действовать по ситуации.

Жак де Рейзон прошелся по кабинету, морщась и почесывая макушку.

— И вы считаете, что справитесь в одиночку?

— У меня есть определенные навыки.

— Да, да, это верно, — закивала головой Кара.

— Я ведь фактически вырос в джунглях, — добавил Том.

— Но вы под домашним арестом. Я же не могу…

Том в сердцах хлопнул ладонью по карте.

— Вы не можете! Вы ничего не можете! Вы не можете остановить вирус, не можете спасти дочь… Мистер Рейзон, мы теряем время! Поверьте, если вашу дочь и сумеет кто-то спасти, то это именно я. Я просто предназначен для этого.

27

Карлос со Свенсоном терпеливо ползли по бетонным ступенькам. Хромая нога Свенсона особенно затрудняла передвижение по неровным поверхностям, а лестницы представляли собой почти непреодолимые преграды. Швейцарец прилетел в Бангкок ночью и прибыл в лабораторию лишь час назад. Карлос заметил на его физиономии напряженное ожидание.

— Открывайте, — указал Свенсон на стальную дверь.

Карлос отодвинул засов и открыл дверь. Лаборатория ударила в глаза белизной, сияющей под двумя рядами голых люминесцентных трубок. Свенсон владел двумя дюжинами таких лабораторий по всему земному шару — на случай появления подходящего вируса. Появись вирус, скажем, в Южной Африке, с ним работали бы в Южной Африке. Затем, разумеется, работу перенесли бы в Альпы, в промышленные условия, но лишь после первоначального анализа на месте. Здесь, в Юго-Восточной Азии, сеть довольно густая: шесть лабораторий. Эта построена с учетом близости «Рейзон фармасетикаль» — и, как оказалось, не зря.

Комната уставлена оборудованием, обычным для средней фабричной лаборатории со всеми возможностями нагревания и охлаждения. В углу помещения сидела Моника, примотанная клейкой лентой к металлическому стулу. Карлос обращался с дамой гуманно. Пока что. Однако по ее презрительной реакции понимал, что вскоре придется применить иные методы общения.

— Ага! Вот и она, женщина, имя которой у всех на устах, — протянул Свенсон, хромая по белым плиткам пола. Он остановился в трех футах от Моники. — И которая еще не поняла, что к чему.

Карлос стоял, сложив руки перед собой, молчал. Сказанное Свенсоном его реакции не требовало. Он свое сделал, теперь пусть Свенсон поступает как знает. А Свенсон посчитал нужным отвесить даме оплеуху. Голова Моники мотнулась в сторону, лицо покраснело, но она не издала ни звука.

— Мы с вами виделись, — улыбнулся Свенсон. — Думаю, вы меня узнали. Мы встречались на симпозиуме в Гонконге два года назад. Мы с вашим папашей закадычные друзья… Ну, может быть, чуток преувеличиваю. Вам это ни о чем не говорит? Сложностей никаких не предвидите?

Она не ответила. Да и не могла ответить.

— Освободите ей рот, Карлос.

Карлос, не церемонясь, резким движением сдернул ленту со рта пленницы.

— Сложность в том, что вы теперь меня можете опознать. До того времени, когда мне это ничем не будет грозить, я вынужден буду держать вас взаперти. Потом, в зависимости от вашего поведения, я вас либо оставлю в живых, либо убью. Надеюсь, вы все поняли.

Она посмотрела ему в лицо, но не ответила.

— Сильная женщина! Может быть, удастся вас использовать, когда все будет позади. А это случится скоро, очень скоро. — Свенсон, разглаживая усы, прохромал перед ней. — Знаете, что произойдет с вашей вакциной Рейзон, если ее нагреть до 179,47 градусов и выдержать два часа?

Ее глаза сверкнули. Карлос полагал, что она не знает этого. Да они и сами толком не знали…

— Конечно же, не знаете, — покровительственно протянул Свенсон. — Вы не проверяли вакцину при таких неблагоприятных условиях. Нужды не было. Позвольте предположить. Если выдержать вашу вакцину в указанных условиях, она мутирует. О ее способности мутировать вы осведомлены, ибо мутирует она и при иных условиях, но штаммы погибают максимум в следующем поколении.

Глаза Моники на мгновение расширились. Конечно же, она не знала, что в лаборатории действовал шпион. Она только сейчас поняла, насколько опасен противник. Карлос сделал свои выводы из откровенности Свенсона. Разумеется, она не сможет никому рассказать о том, что здесь услышала.

— Да, мы обладаем огромными ресурсами. Мы знаем о мутациях, которые вы проверили, и знаем также о других, более опасных мутациях, при которых ваша вакцина превращается в наш штамм, в высшей степени опасный аэрогенный вирус с трехнедельным инкубационным периодом. — Свенсон улыбнулся. — Весь мир заразится, прежде чем у первого зараженного проявятся симптомы заболевания. А теперь представьте возможности того, кто контролирует антидот!

На лице Моники мгновенно отразилась реакция на услышанное. И сердце Свенсона забилось сильнее, когда он заметил эту реакцию. Он ведь импровизировал по ходу своего монолога, опираясь на сырые, непроверенные сведения. Но она действительно ужаснулась!

Да, лицо Моники красноречиво ответило Свенсону. Его этот ответ вполне удовлетворил. Да, она знала все это. Она провела несколько часов наедине с этим странным Томасом Хантером, убедившим ее, что ее вакцина таит в себе опасность.

— М-да, вакцина насчитывает 375 200 базовых пар… Так, что ли, Хантер вам вещал? Надо же, каков мудрец! Такая нашпигованность информацией для рядового заокеанского дурня! Жаль, что мы не можем им заняться. Он, к сожалению, почил в бозе.

Свенсон отвернулся и зашаркал к двери.

— Надеюсь, папочка любит дочурку. Очень надеюсь. А мы на этой любви построим определенные комбинации.

Правая нога Свенсона клацала по плиткам. Он был исполнен гордости, он торжествовал.

Карлос вытащил пульт.

— Не забудьте о взрывчатке внутри себя. Я могу взорвать вас нажимом кнопки, но если взрыватель потеряет сигнал — а он потеряет его при удалении более чем на пятьдесят метров, — вы взорветесь и без всякой кнопки. Так что лучше вообразите себя прикованной. И не надейтесь на спасителей. Они вас не спасут, а убьют.

Она закрыла глаза.

Может быть, ему не придется причинять ей боль. Так было бы лучше…

Вертолет не из новых, четырехместный стеклянный пузырь, видавшая виды поршневая тарахтелка. Пилот высадил Тома и его проводника на рисовых участках в трех милях к югу от заброшенного завода. От места высадки они взяли вправо к джунглям. Вертолет поднялся и улетел обратно. Теперь они зависели только от радиосвязи, чутья Муты и трюков Тома.

Они прошлепали по воде, вышли на сухое место и рысцой пустились вдоль линии деревьев. Оба вооружены мачете, а Мута еще и девятимиллиметровым пистолетом. Заросли замедляли продвижение, то и дело приходилось прорубать путь сквозь кусты и лианы.

— Вон! — Мута ткнул мачете в направлении просвета. Полдюжины железобетонных зданий, некоторые наполовину развалились. Заросшая парковка, ржавые бункеры, жирафом торчит сломанный конвейерный транспортер.

Подземный этаж можно предположить лишь под одним из зданий, первым слева. Хотя, с чего вдруг такая уверенность, что Монику затащили именно сюда?

Том, конечно, демонстрировал бетонную уверенность относительно этого бетонного завода, но здесь, на месте, эта уверенность постепенно испарилась. Жаркое солнце презрительно давило на плечи, бесчисленные цикады громогласно смеялись над ним и его предположением, что в этих развалинах затаилась смертельная опасность для всего населения планеты.

— Никого, — проворчал Мута.

У него те же сомнения.

— Спрячься за этим сараем, — указал Том на небольшую развалюху в тридцати футах от входа в главное здание. — Прикроешь меня стволом. Стреляешь хорошо?

Мута обиженно поцокал языком.

— Ты дерешься хорошо, я стрелять лучше. В армии я много разных оружий стрелять. Лучше меня никто стрелять!

— Верю, верю. Если из двери кто выскочит, попадешь?

Дверь ярдах в ста.

— Не-ет, далеко.

Это признание спутника Тому понравилось. Похвастаться любит, но не врет, трезво судит о своих возможностях.

— О'кей, прикрой меня. Как скроюсь в двери, беги за мной и ныряй внутрь.

Он глянул на мачете. Его специализация — драка руками и ногами, но что проку в рукопашной в таком месте? Конечно, он владел кое-какими приемами, но главный его прием — заснуть и проснуться здоровым. Крутой фокус, кто бы спорил, но противника в схватке им с ног не сшибешь.

— Готов?

Мута вытащил магазин, проверил, привычным движением вставил обратно.

— Готов!

М-да, конечно, на рейд рейнджеров не слишком смахивает.

— Вперед!

Он перепрыгнул через берму, побежал, пригибаясь, выставив вперед мачете. Мута бежал сзади.

На полпути Тома снова стали донимать сомнения. Если внутри человек, с которым он дрался в отеле, то последует пальба. И из чего он, спрашивается, будет стрелять? Из мачете? Да и рукопашной ничего не добьешься, ибо этот тип сильнее и куда лучше подготовлен.

Том задержался у стены, слева от двери. Мута у сарая, пистолет наготове.

Схватился за ручку двери — не заперто. Приоткрыл, сунул нос внутрь, убрался обратно. Темно и пусто. Он махнул своему спутнику, и тот понесся по открытой местности. Том вошел в здание.

— Вошли, — сообщил Карлос, глядя на монитор.

— Добро пожаловать, — желчно отозвался Свенсон. — Когда уйдете, пошлите ее папаше приказ доставить требуемое в течение часа. Как следствие нарушения им поставленных нами условий. С новыми инструкциями по сбросу. Используйте аэропорт.

Свенсон направился к двери.

— Доставьте ее в горы. Надеюсь, это последнее осложнение.

Сенсоры засекли этих двоих еще на подходе. Двери специально отперли, чтобы их впустить. Как мышей в мышеловку.

И как только Рейзон вышел на это место? Карлос терялся в догадках. Еще удивительнее, что направили лишь двоих. Эти двое проблемы не представляют, но лаборатория засвечена. Свенсон легко и спокойно уйдет по туннелю даже с больной ногой, а Карлос последует за ним, получив вакцину.

Он встал со стула, неспешно отошел к стене.

— В течение суток доставлю! Разумеется, это последнее осложнение.

Свенсон удалился.

Карлос вздохнул, посмотрел на монитор. Может, все и к лучшему. Горный комплекс в Швейцарии куда лучше оборудован. Запустить операцию можно и из другого места. Шестеро главных поддерживают связь со Свенсоном и с базой. Осложнения могли бы изменить…

Карлос протер глаза. Впервые монитор выхватил лицо первого. Двойник? Близнец? Но не Томас же Хантер! Томас Хантер покойник. Да если бы чудом и выжил, то никак не был бы в состоянии бегать по джунглям. Однако… вот же он!

Карлос бросил взгляд на монитор, прищурился. Очень хорошо, мышка в мышеловке! Убить его, что ли, еще раз? Ладно… Время терпит, можно поразмыслить.

Пусто. Очень темно и абсолютно пусто.

Справа лестница спускается во тьму. Туда! Бегом подбежал, бегом спустился — света из дверной щели только и хватает, чтобы не врезаться во что-нибудь лбом. Внизу стальная дверь. Не заперта. За ней темный коридор, двери по обеим сторонам. В дальнем конце тоже дверь, из-под которой пробивается тонкая полоса света. Сердце колотится. Вытянув вперед мачете, Том двинулся вперед. Вспомнил о напарнике, подался назад, всмотрелся… Никого.

— Мута! — шепотом.

Нет Муты. Отстал? Заблудился? Перехватили?

Том запаниковал. Кошмарная тьма, кошмарная обстановка, он один против множества кошмаров. А у главного кошмара в руках пистолет, из ствола которого Том уже получал подарочки. И он ждет вверху. Назад ходу нет.

Том побежал к двери в конце коридора. Тихо, почти бесшумно, на резиновых подошвах. Двери с обеих сторон, и за каждой может таиться опасность. Быстрее, быстрее… К двери со светом. А вдруг заперта?

Открыто! Он заскочил внутрь, задвинул засов, шумно вздохнул.

— Томас?

Он резко обернулся. Моника примотана к стулу в углу, ее загораживают столы. Белая пещера и много-много бутылок. Рашель хотела, чтобы он спас ее из этой комнаты. Но спасать нужно не Рашель, а Монику.

Лицо ее белее простыни.

— Ты… Ты жив? Но он же… Он ведь стрелял в тебя, я видела…

Том выскочил на середину комнаты, не зная, что делать, о чем думать. Да, вот она, перед ним, и ему хочется плакать, неизвестно почему. Не то от облегчения, не то от приступа какого-то необъяснимого безумия.

Он рванулся к Монике.

— Ты здесь!

Бросился отрывать клейкую ленту от стула, освобождать ее руки, ноги, тело. Всхлипнул, шмыгнул носом.

— Рашель сказала, что ты здесь, в белой пещере с бутылками, и ты здесь! В белой пещере… Невероятно…

Он помог Монике подняться, обнял ее, прижал к себе. Обоих била дрожь.

— Слава Богу, ты жива!

Какая-то она заторможенная… Впрочем, это неудивительно — столько пережила. Небось, и в дуло пистолетное заглянуть пришлось.

— Томас… — Она слегка отстранила его и уставилась на дверь.

Том отступил на шаг, проследил направление ее взгляда. Дверь заперта изнутри. Моника почему-то не прыгала от радости, и он не понимал, в чем дело.

— Я за тобой, Моника! — Реальность происходящего вдруг навалилась на него. Он моргнул и сглотнул.

— Том, ничего не выйдет.

— Бежим отсюда, скорей! — Он схватил ее за руку, потянул. Нагнулся за оставленным на полу мачете. — Скорее!

— Нельзя. — Она выдернула руку.

— Как? Почему? Моника, все подтвердилось. Я узнал насчет базовых пар, узнал о штамме Рейзон, узнал, где ты. И я знаю, что, если ты отсюда не уйдешь, несчастьям конца не будет.

Она прижала руки к животу и перешла на шепот.

— Он заставил меня проглотить мини-бомбу, управляемую по радио. Если я удалюсь отсюда больше чем на пятьдесят метров, она взорвется.

Том перевел взгляд на руки Моники, сложенные на ее животе, трясущиеся мелкой дрожью. Мысли в голове его погасли.

— Том, ты должен бежать! Извини, что я тебе не поверила. Ты был прав.

— Ты не виновата. Ведь это я тебя похитил. — Он снова подступил к ней. Она превратилась в Рашель, умоляющую спасти ее. Ему захотелось протянуть руку, поправить прядь ее волос.

— Тебе надо бежать и рассказать… — Она перевела взгляд в угол.

Том увидел глаз телекамеры и замер. Конечно, их видели с самого начала. Муту перехватили, а его заманили в ловушку. Ему не уйти!

Моника подступила вплотную, обняла его, плотно прижалась, прикоснулась губами к его уху.

— За нами следят. Целуй мои волосы, уши, целуй так, как будто страстно влюблен в меня.

Сама она вела себя именно так, как велела ему, искусно представляя наблюдателю картину единения возлюбленных после вынужденной разлуки.

— У них не те числа, — сказала она негромко, но вполне различимо. — Только ты…

— Только… — начал он.

— Ш-ш-ш… — она едва слышно прошептала в ухо: — Запомни имя: Вальборг Свенсон. Скажи отцу. Они собираются использовать вакцину. Запомни еще: мутация после двух часов при 179,47 градуса. А теперь осторожно сними перстень с моего пальца и беги, беги как можно скорее.

Том сосредоточил внимание на перстне и отвлекся от маскировочных поцелуев.

— Целуй, целуй меня… — напомнила она.

— Как я могу оставить тебя здесь?

— Я нужна им живой. Пока что. Они думают, что ты что-то знаешь, чего не знают они, так что тебя тоже не убьют.

— Видишь, Моника, я ведь был прав.

— Да. Извини, что не верила.

Что-то перехватило ему горло, сжало сердце. Он не мог ее здесь оставить! Ему на роду написано ее спасти. Он чувствовал, что она — ключ к пониманию всего этого безумия. Она — ядро Высокого Чувства, и в этом нет сомнения.

— Я останусь и убью этого гада. Я…

— Томас, ты должен бежать отсюда и оповестить отца, пока не поздно. — Она поцеловала его напоследок, на этот раз в губы. — Всему миру нужно, чтобы ты отсюда сбежал. Без тебя все пропадет. Беги!

Том смотрел на нее, зная, что она права, но не мог пересилить себя, бросить ее одну в этом притоне разбойников.

— Беги! — крикнула она.

— Моника, я…

— Скорее!

Том рванулся прочь.

Карлос оплошал. Все случилось быстро и как-то неожиданно. Только что он развлекался лицезрением объятий, переваривая новость, сообщенную Моникой: Хантер знал что-то, чего они не знали. Предположил, что они с Хантером таким образом и запланировали, хитрые бестии.

И вот этот оживший покойник уже бежит! И очутился в коридоре прежде, чем Карлос оторвался от экрана и сдвинулся с места.

Он перепрыгнул через тело партнера Хантера, распахнул дверь, выпрыгнул в коридор и тут же получил сильный удар в корпус: бегущий Хантер врезался в Карлоса, чуть не сбив его с ног, прыгнул к лестнице и затопал по ступенькам.

Карлос оправился от удара, развернулся в сторону бегущего. В ту же сторону направился и ствол его пистолета.

Карлос взвесил два варианта: убить выстрелом в затылок, перебив позвоночник, или ранить и взять живым. Придется брать живым, он пока нужен.

Палец нажал на спуск. Но бегущий угадал момент, рванулся влево. Карлос повел стволом чуть влево, еще выстрел — поздно, пуля выбила искру из стальной двери. Карлос, не тратя время на ругательства, рванулся вслед.

— Беги! — крикнула женщина, показавшаяся в дверном проеме своей тюрьмы.

Не тратя на нее времени, Карлос, прыгая через три ступеньки, рванулся за убегавшим. Догнать! Он распахнул дверь, выскочил наружу.

Хантер уже у сарая и вот-вот за ним скроется. Выстрел — бетонная крошка брызнула в стороны над головой неуязвимого америкашки. Он вильнул и понесся к деревьям.

Карлос рванулся следом, зная, что от сарая он легко уложит бегущего… И замер на месте. Если расстояние между ним и женщиной превысит пятьдесят метров, сработает взрыватель в ее животе. А она нужна живой. Шайтан в юбке! Эта стерва французская держит его, как в кандалах!

Хантер удалялся.

Можно оставить пульт и побежать вдогонку, но если она вдруг сообразит, подберет и смоется…

Не прерывая безмолвного потока ругани, Карлос привалился к косяку, вскинул пистолет. Хантер уже всего в двадцати ярдах от джунглей, виляет, прыгает… Надеется выжить, скотина!

Выстрел. Еще один. Еще два…

Ага!

Последняя пуля веером выплеснула кровь из затылка бегущего. Типичная реакция тела на прямое попадание в затылок: руки, корпус, голова… Хантер исчез в высокой траве, христианская собака…

Навсегда.

Карлос опустил оружие, перевел дыхание. Покойник? Еще бы! Такое попадание никто не переживет. Проверить нельзя, пока телка не связана и пульт в кармане. Никуда не денется, можно и позже.

Движение.

Трава шевелится. Недодергался? Последние судороги? Почему с таким перерывом? Что, ползет, что ли? Если бы! Вскочил и бежит!

Не веря своим глазам, Карлос вскинул пистолет и опустошил магазин. Три последних пули — и Хантер исчез. Куда? Упал, отпрыгнул в сторону?

Карлос прикрыл глаза, сдерживая одолевавшее его бешенство. Да не бывает такого! Робот он, что ли? Дважды этот гад избежал смерти от его выстрелов. Хватит! Сколько можно его убивать? И баба эта проклятая… Ну, о-очень хитра. Просто не сдержать восхищения!

Стиснув челюсти, Карлос развернулся и уставился на Монику, все еще стоявшую в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его подмывало всадить ей пулю в живот… Или хотя бы в ногу. Сдержав себя, он подошел к ней и выразил свое восхищение мощным ударом в заряженный взрывчаткой живот.

Допекла она его все-таки.

28

Все, что произошло в этот краткий отрезок времени, в памяти Тома разделилось на три сегмента.

Вот он несется к лесу, увиливая от пуль, вот уже до леса несколько шагов, крепнет уверенность, что он спасен… Сегмент первый.

Пуля обжигает череп. Как будто тяжкий молот врезался в затылок. Бег перешел в ускоренный пулей полет вперед, параллельно земле. Вселенная вопит от боли, затягивается мглой кромешной, погружается во тьму… Сегмент второй.

Приземление следов в памяти не оставило. Возможно, он умер или сознание потерял еще до того, как коснулся земли. Очнулся, дыша натужно, хрипло, вглядываясь в небо.

Однако не мертвый. В полном сознании. Пальцы метнулись к голове — грязная, волосы спутались, но целая. Ни царапины… Сегмент третий.

Том вскочил и понесся в джунгли, уделяя больше внимания вспыхивающим в голове мыслям, чем свистевшим рядом последним пулям.

Одна из них попала в голову. Сознание угасло. Но прежде чем умереть, он очнулся в цветном лесу, и, хотя он ничего не в состоянии вспомнить, очевидно, кто-то принес плоды, кто-то плеснул воды… И опять время выделывает курбеты: все тамошние процедуры уложились в доли секунды здесь.

В джунглях два часа ушло на радиопереговоры, выход в зону посадки, ожидание вертолета, полет обратно. Достаточно времени, чтобы подумать. Вернуться за Моникой, за Мутой.

Но он прекрасно понимал, что их уже не спасти…

Полицейский вертолет прибыл на территорию заброшенного завода еще до того, как вертолет де Рейзона забрал его. Полиция подтвердила его подозрения. Ни души.

Но даже если бы она все еще была там, забрать ее не удалось бы. Его способность выдерживать смертельные удары на нее не распространялась. Странная смесь ощущений: несокрушимость и бессилие.

А может быть, все это ему почудилось? Может, все пули пролетели мимо? Осталась ли кровь на траве? Спешка, все впопыхах, все в тумане… Лишь три сегмента.

Живой — мертвый — живой.

— Вы… Что?

— Рассчитался.

Том остолбенел. Живописно выглядел он в строгой обстановке кабинета Жака де Рейзона! Грубая парусина штанов покрыта коркой полузасохшей грязи, рубаха вся разорвана, из хлюпающих сапог на паркет сочится мутная жижа.

— Вы отдали им вакцину?

— Они дали мне час. Жизнь моей дочери…

— Жизнь всей планеты! И вашей дочери в том числе.

— Для меня жизнь дочери прежде всего.

«Идиот!» — это восклицание Том оставил при себе, и лишь буркнул, мрачно глядя в угол:

— Я вас понимаю… А информация, которую я передал по радио?

— Время поджимало. У меня не было выбора. Они потребовали лишь образец вакцины и файлы данных. В машине в двух милях от аэропорта. Моника вернется через два дня. Я был вынужден.

Как же, вернется…. Том вытащил из кармана перстень. Золотой с рубином, удерживаемым четырьмя зубцами. Швырнул на стол перед Рейзоном.

— Что это?

— Кольцо вашей дочери. Она дала мне его, зная, что иначе до ее папаши правда не дойдет. Вакцина, нагретая до 179,47 градуса и выдержанная при этой температуре два часа, мутирует. Человек, владеющий этой информацией, — Вальборг Свенсон. Он же потенциальный обладатель антивируса.

Жак де Рейзон поднял перстень, рассеянно осмотрел его.

— Почему вы ее не освободили?

— У вас проблемы со слухом? Я понимаю, что вы выбиты из колеи, но возьмите, наконец, себя в руки! Я нашел ее, как и обещал. Если не верите кольцу, то поймите, что Свенсон изменил свои условия именно из-за того, что я ее нашел.

Де Рейзон тяжело опустился в кресло.

— И теперь вакцина у них. — Том запустил пятерню в волосы. Все к худшему в этом худшем из миров. И он уже не может ничего изменить. А может быть, ничего и нельзя было изменить…

В кабинет влетела Кара.

— Томас! Как ты?

— Лучше не бывает! Вакцина у них. Моника у них. Информация о мутации у них. Чего доброго, и антивирус уже у них.

— Но сон… Он же реален!

— Реален? Ну да, разумеется.

— Да. Да, Питер, измените параметры. Установите 179,47 градуса и выдержите два часа. — Жак де Рейзон вышел из ступора. Он разговаривал с лабораторией, распоряжался, как и положено руководителю. — Следите внимательно и при первых признаках мутации сообщите мне. — Он положил трубку и повернулся к Тому. — Извините, мистер Хантер. Эти два дня истерли меня в порошок. Я вам верю. Во всяком случае, через два часа мы получим результат тестирования. Тем временем нужно информировать официальные инстанции. Вальборга Свенсона я знаю.

— И?

— И если это все так, то… — Его голубые глаза скрылись за покрасневшими веками. — То да поможет нам Бог.

— Моника назвала мне это имя и потребовала, чтобы я его запомнил и передал вам. Мне нужно немедленно соединиться с Гейнсом.

Жак де Рейзон кивнул.

— Нэнси, соедините с Гейнсом.

Мертон Гейнс один в своем кабинете. В состоянии легкого шока он вслушивается в слова Жака де Рейзона. Шесть часов назад он столь же внимательно слушал несколько фантастические выкладки Томаса Хантера, а теперь…

Гейнс почувствовал себя неуютно.

Боб Маклрой рассказывал ему о предсказании Томаса насчет победителя дерби в Кентукки. Сам Томас Хантер сообщал ему о предполагаемых проблемах с вакциной Рейзон. Гейнс затронул тему на заседании кабинета. Согласился проверить сны Хантера. Но все это пустячки по сравнению с тем, что надвинулось на него теперь.

Томас Хантер заснул, узнал, где находится Моника де Рейзон, отправился туда и вернулся с доказательством, что проблема с вирусом приобрела реальные очертания.

— Он здесь, рядом.

— Давайте его сюда, — сказал Гейнс. — Томас? Как дела?

— Похвастаться нечем, сэр. Надеюсь, вы помните о нашей договоренности.

— Гм… Давайте пообстоятельнее, поспокойнее…

— Сэр, Свенсон мне спокойствия не внушает. Тем более он уже действует.

Что ж, этот молодой человек прав.

— Прежде всего, мы не знаем, существует ли этот вирус. Ведь так? Они его уже получили?

— Вирус появится уже через два часа. Гонка началась. Вы должны остановить Свенсона.

— Чтобы его остановить, нужно знать, где он находится.

— Мистер Гейнс, только не говорите мне, что для вас проблема — найти этого типа. Он не такая уж мелкая сошка.

— Мы его найдем. Но есть ли у нас достаточный повод…

— А это для вас не повод? Моника сказала мне, что он собирается использовать вирус, чего же еще нужно?

В сознании Мертона Гейнса колотились два слова: что, если… Что, если… Что, если Хантер прав и лишь несколько дней отделяет мир от сокрушительной пандемии? Общеизвестно, что наука и технология используются в первую очередь отнюдь не на благо человечества. Прохладный ветерок от лопастей вентилятора вдруг дохнул на Гейнса ледяным морозом Арктики. Дверь кабинета закрыта, но из приемной донеслись чьи-то шаги.

Америка катит себе по пресловутому шоссе прогресса, словно недавно сошедший с конвейера автомобиль. Банки ворочают миллиардными суммами. Уолл-стрит перемалывает соизмеримые по стоимости объемы товаров. Президент через два часа собирается выступить с новым планом налогообложения. А мембрана телефонной трубки, прилипшей к уху заместителя государственного секретаря, квакает голосом находящегося за пять тысяч миль человека, что через три недели землю украсят четыре миллиарда свежих покойников.

Сюрреализм какой-то. Невообразимо.

Но… Что, если…

— Прежде всего, давайте, все же, успокоимся. Я вас понимаю, я на вашей стороне. Я обещал и выполняю обещание. Но государственная система — животное с определенным временем реакции, определенными возможностями. Чтобы нас выслушали, нам нужны абсолютно неопровержимые доказательства. Ведь ваши утверждения по-прежнему выглядят невероятными, фантастическими. Это-то вы понимаете?

— Мы получим доказательство, но будет поздно.

— В любом случае мы должны понять друг друга, чтобы достичь согласия. Нужны, по крайней мере, результаты проверки.

— Но Свенсона-то вы найти можете! У вас ЦРУ, у вас ФБР.

— Но не за два часа. Я вам говорил о времени срабатывания. Переходные процессы. Если В2 кружит в воздухе над Багдадом, мы можем сбросить бомбу на этот Багдад в течение часа. Но если этот В2 даже еще не покинул ангар, если мы еще не знаем, где находится наш Багдад… Вы меня понимаете?

Хантер тяжело вздохнул.

— Тогда, мистер Гейнс, считайте, мы уже покойники. Вы меня понимаете? И Моника… — Голос в трубке смолк.

Что, если?.. Что, если?.. Что?

Гейнс встал, принялся шагать по кабинету, не опуская трубку.

— Я не говорю, что ничего не собираюсь предпринять.

— Тогда сделайте хоть что-нибудь.

— Сразу после нашего разговора я обязательно соединюсь с директором ЦРУ. Он уже в курсе событий, и у него есть наработки. Насколько я знаю, таиландская полиция уже задержала того, кто передавал вакцину. Или его автомобиль. Дело о похищении расследуется полным ходом, оно лишь получает новую окраску. Но для всех, кроме вас, да, пожалуй, Рейзона, оно выглядит разновидностью промышленного шпионажа.

— Вы ведь представляете себе, с каким скрипом ворочаются здесь, в Азии, колеса государственной машины.

— Я постараюсь их ускорить. Но поспешите с доказательством.

— А мне тем временем затылок чесать?

Гейнса и этот вопрос не застал врасплох.

— Делайте то, что делали. Вы добились удивительных результатов, и я только могу сказать: так держать!

— Гнаться за Моникой? Но теперь это уже за пределами моих возможностей.

— К сожалению, за пределами не только ваших возможностей. Лучше всего у вас получается спать. Спите, и пусть вам снится.

— Гм… Спать?

— А что еще остается?

Три сегмента. Жив-мертв-жив. Жуть. Они страшно раздражали его, пугали, но говорить о них ему не хотелось.

— Что он сказал? — спросила Кара.

— Сказал — ждать.

— Сидеть сложа руки и ждать? Он что, не понимает, что нет у нас времени?

— Сказал — спать.

Кара подошла ближе.

— Значит, он тебе верит.

— Откуда я знаю…

— По крайней мере, он начинает верить в значение твоих снов. И я с ним согласна. Ты должен уснуть. И чем скорее, тем лучше.

— Прямо так, по заказу? — Он щелкнул пальцами.

— Что, я должна тебя вырубить? Гейнс прав, но он не договорил. Ты должен не просто спать, а делать во сне то, что требуется.

Это означало, что он должен получить больше информации о штамме Рейзон.

— Снова в черный лес, — сказал Том.

— Если надо, то и в черный лес.

Теперь у него два убедительных мотива вернуться в черный лес, по одному на каждую реальность. Здесь ситуация подошла к критической точке, требуются решительные действия. А в цветном лесу его мучили сомнения относительно аварии космического корабля.

— Может быть, мне стоит снова поговорить с Рашелью? Выяснить, откуда ее спасать в следующий раз. Ведь однажды это уже сработало.

— Сработало. И что это значит? Что она в действительности Моника? Ты видишь во сне Монику?

Он вздохнул.

— Кабы я знал… Ладно. Давай, нокаутируй меня.

Кара вытащила из кармана упаковку и отделила три таблетки.

29

Том оторвал голову от подушки. Утро в доме Рашели.

В течение долгой секунды он сидел неподвижно, пропуская сквозь себя поток мыслей о сне из древней истории. Ситуация там накалилась до предела. Нужна информация о вирусе Рейзон.

Если все это, разумеется, не сон.

Но есть и другая тема, реальная. Ему нужно узнать, правду ли сказал Тилей о Билле и космическом корабле. Нужно отсеять возможности, не ставшие реальностью, иначе до истины не добраться.

Вчера Танис подсказал, как организовать свою мини-экспедицию в черный лес. Меч цветного дерева. Кошмар для Тилея.

Он выпрыгнул из постели, плеснул в лицо горсть воды, оделся. Расставшись вчера с Танисом и Йоханом, Том собирался съесть полученную от Йохана нанку и улечься спать. Но планы его не осуществились. До деревни он добрался как раз ко времени выхода на Сбор. А пропустить это событие никак нельзя.

Когда он во время Сбора погрузился в озеро, с ним случилось нечто странное. Какой-то мимолетный сдвиг перспективы вдруг поразил его, и он невольно представил, что ранен в голову.

Вернувшись после Сбора домой, они ели фрукты, как и в первый вечер. После застолья Йохан услаждал их слух пением, Рашель и Карил танцевали, Палус сплел прекрасную небылицу.

Какую же пользу приносит Том?

Он видит сны… Он не танцует, как Рашель, не поет, как юный Йохан, он не рассказчик историй, как Палус и Танис, ему история снится.

И вот приснился ему Бангкок.

— Доброе утро, повелитель снов. — Силуэт Рашели, подсвеченный солнцем, обозначился в дверном проеме. — Что ты делал во сне? Ну-ка признавайся! Мы целовались?

Том уставился на нее, пораженный ее привлекательностью. Снаружи доносились смех и щебетание женщин.

— Да, роза сердца моего, сдается мне, что сон мой был о тебе.

Она скрестила руки и склонила голову.

— Возможно, в твоих снах кроется больше возможностей, нежели мне ранее представлялось, дорогой.

Вполне можно сказать, не кривя душой, что ему снилась Рашель. Во всяком случае, в его сне шел разговор о Рашели. А если представить, что Моника — ее иная ипостась…

Том подошел к ней и оперся о стену.

— Если бы тебя похитили и я бы тебя спасал, где бы…

— Это уже было, — запротестовала она. — Опять тебя память подводит? Ты еще не спас меня из белой пещеры с бутылками.

— Ну… не было возможности.

— Да ты и не пытался.

Он не нашелся что ответить. Не так просто это оказалось.

— Пожалуй, я схожу в лес и поразмыслю, как это совершить.

Она отступила в сторону, пропустила его.

— Будь гостем моим.

Женщины, смех которых он слышал, топтались на тропе, наслаждаясь утренним солнцем. Они шептались, оглядывались, перемигивались.

— Я скоро вернусь.

— Не задерживайся, — сказала Рашель. — Мне не терпится услышать, что ты сочинишь. И побольше подробностей!

— Хорошо.

— Я буду ждать.

Из деревни он выбрался почти без помех, лишь дважды его задержали. По счастью, не Йохан и не Танис. По еще большему счастью, не Микал или Габил. Том не желал отвлекаться. И еще меньше желал, чтобы его отговаривали. Хотелось сосредоточиться на задаче, и если Рашель не желала проливать свет на местонахождение Моники, следовало попытать счастья с черным лесом, прежде чем улетучилась его решимость.

Час ушел на поиски полянки, у которой он вчера встретил Таниса. В двадцати футах влево нашелся меч. Том не удивился бы, если бы Танис вернулся за брошенным оружием, но этого не произошло.

Том подобрал меч, взмахнул им, залихватски рассек воздух, сделал выпад, сразил десяток невидимых шатаек. Неплохой меч, удобный, несмотря на плохо выточенную рукоятку. Лезвие полупрозрачное, острое, настоящая режущая кромка. Нет, не какая-то декоративная безделушка вышла из рук Таниса.

Вот он и проверит реакцию шатаек на это новое оружие. Что ему терять? Конечно же, бестии выставили посты наблюдения и, как только он появится, слетятся со всех сторон. Тогда он вытащит меч, посмотрит, как они отреагируют, и сделает соответствующие выводы.

Том покосился на солнце. До полудня еще далеко. Времени достаточно.

Еще час хорошей рыси, и он у белого моста. Пару дней назад этот путь отнял бы у него больше времени. На состояние организма грех жаловаться.

Он остановился на уровне крайних деревьев, присмотрелся к мосту. Выглядит так же. По-прежнему журчит под ним река. Все те же черные деревья на противоположном берегу. Силуэты их как будто вырезаны из картона гигантским неумелым карапузом, ветви торчат из стволов под неуклюжими, нелепыми углами.

Из-за реки донеслось хлопанье крыльев. Ага, часовые заметили его! Том невольно отпрянул на шаг, опустился на одно колено. Вся идея показалась ему смехотворной и опасной. Надо же вообразить такую чушь! С одним-единственным мечом против тысячи шатаек.

Он провел пальцем по острию клинка. Дело ведь не просто в мече. Сам материал пугает эту нечисть. Уверенность вернулась. Возле колена он заметил небольшой обломок дерева, крупную щепку, похожую на кинжал. Та же порода, что и меч, дерево красного свечения. Том подхватил ее, спрятал под туникой на спине. И, сжав меч обеими руками, выступил наружу.

Том шагал медленно, держа оружие перед собой. Два десятка шагов, и он у моста. Шатайки куда-то исчезли. Краткая пауза, и он ступил на белые доски.

Все еще никого.

Он заметил их, лишь дойдя до середины моста. Дюжина, две, тысяча… Кто знает, сколько их там пряталось. Присутствие тварей выдавало сверкание красных глаз.

Том слегка пошевелил мечом. Никакой реакции. Испугались? Или просто ждут вождя? Ноздри почувствовали запах серы.

— Выходите, грязные твари! — пробормотал он и сообразил, что сам едва слышит свой призыв. — Вылезайте, мерзкие бестии! — завопил он во весь голос.

Глаза не двинулись с места. Лишь изредка замечал он на противоположном берегу какое-то движение, неизбежное при скоплении такой массы живых существ в одном месте. Том продвинулся еще на шаг вперед и крикнул:

— Вызовите мне своего вождя!

Сначала он не заметил никакой реакции. Затем слева от него…

Прикрывавшие золотистое тело великолепные синие крылья выступивший из-за деревьев Тилей небрежно волок за собой. Том уже подзабыл, сколь прекрасен этот экземпляр летучей мыши-переростка. Сейчас, в ярком солнечном свете, Тилей казался существом с верхнего озера. С расстояния в тридцать шагов лишь зеленые немигающие глаза смущали Тома. Никак ему не привыкнуть к глазам без зрачков.

Тилей даже и головы в сторону Тома не поворачивал, держал ее косо, как будто глядел куда-то через реку. Приближался он один, остальные шатайки остались за деревьями.

Том сглотнул, перехватил меч вспотевшими ладонями, направил его в сторону приближающегося вождя шатаек. Тилей скользнул взглядом по Тому и снова уставился на противоположный берег. Он вдруг развернул крылья, хлопнул ими разок, расправил плечи и снова завернулся, как в плащ.

— Итак, ты вообразил, что твой новый меч достаточно могуч, чтобы меня осилить? Так, что ли, человек?

Том не нашел что ответить.

Тилей, наконец, уперся взглядом в пришельца.

— Ну? Так и будешь торчать тут целый день? Чего тебе от меня надо?

Том прочистил горло.

— Мне надо узнать… Из истории. О штамме Рейзон. И еще я хочу увидеть свой корабль.

— У нас договор. Ты мне приведешь Таниса, я покажу тебе корабль. Похоже, у тебя с памятью нелады. Пока договор не выполнен, об истории забудь. Да и какой в ней прок? Это ведь только сны. Реальность за моей спиной, в черном лесу. А твою реальность мы уже отремонтировали.

— Я и не нарушаю договор. Ты предложил обменять отремонтированный корабль на Таниса. Я сначала хочу увидеть корабль. Танис ждет, я позову его, и он придет.

Глаза Тилея раскрылись чуть шире. Том понял, что вождь шатаек не знает того, что творится вне его жалкого леса. Тилей не сразу нашелся с ответом, и в этот момент Том понял, что победа останется за ним.

— Врешь, — отрезал, наконец, Тилей. — Врешь так же, как и твои друзья, по горло накачавшие тебя своим враньем.

Том медленно двинулся через мост в направлении Тилея.

— Говоришь, я вру? Но что это дает мне? Конечно же, тебе, отцу лжи, должно быть известно, что ложь плетется с какой-то целью. Ведь это твое главное оружие. А что дает мне моя ложь?

Тилей на какое-то время замер, глядя на гостя. Том сделал несколько шагов, и лидер рукокрылых подался назад. Серой воняло так, что Том даже сморщил нос.

— Так покажи мне мой корабль! Чем тебе это повредит? Ты ведь не врешь мне, правда?

Тилей, наконец, прервал молчание. Он вдруг расслабился, ухмыльнулся.

— Как пожелаешь. Можешь полюбоваться своим кораблем, даже пощупать. Только без фокусов! Между нами все в открытую, никакого вранья. Я помогу тебе, ты поможешь мне.

Том, разумеется, не собирался помогать этому исчадию ада. Но Тилей, по всей видимости, этого не понимал, и это придало Тому уверенности. В конце концов, кто он такой, этот Тилей? Крупная летучая крыса в красивой шкуре да с большими зелеными глазами.

Крепко сжав меч, Том шагнул вперед.

Не сошел ли он с ума? Ведь мост за спиной, он на территории врага, впереди черный лес. Но нет, он должен идти дальше. Должен узнать. Если, как утверждает Тилей, существует корабль, то вся история летит к чертям. Нет корабля — он выменяет информацию из истории на еще одно обещание привести Таниса. И это обещание он, разумеется, не выполнит. Битва мозгов, и превосходящий разум Тома, разумеется, переиграет жалкие мозги мухи-переростка.

Тилей почтительно отступил в сторону от приблизившегося меча. С черных деревьев захлопали крылья сорвавшихся прочь шатаек. Том бросил еще один взгляд на цветные деревья и шагнул в черный лес.

30

Как только Том вошел в лес, Тилей оставил его и взлетел на дерево. Том сжал свой красный меч, огляделся. Ни фруктов, ни зелени, тьма и чернота. Как будто пожарище.

— Куда идти?

Тилей глядел на него сверху. Странным казалось, что такая хрупкая с виду ветка выдерживает мощную бестию. Глаза Тилей выражали что-то среднее между удивлением и недоверием. Взгляд, казалось, ответил: «А иди куда хочешь!» Может быть, конечно, Том приписал противнику свои ощущения, свое недоверие.

Не отвечая, Тилей сорвался с ветки и полетел, очевидно, указывая направление. Том последовал за ним. Сердце билось ровно. Он понимал, что вторгся на чужую территорию, но страха не ощущал, шагал четко и уверенно.

Вокруг него лишь хлопанье крыльев да поскрипывание локаторов. Никакой переклички. Иногда когти скребут ветви или камни под деревьями.

Воздух прохладный. Темно. Странно, ведь листьев на деревьях нет, что же мешает солнцу…

Взглянув вверх, Том уткнулся взглядом в черный навес, сверкающий на него множеством красных бусин. Хлопанье, щелканье, скрип… Гигантский зонт сопровождал Тома в его прогулке по черному лесу.

Впереди показался просвет, Том ускорил шаг. Может, хоть там избавится он от этого навеса. Вообще-то, ему не следовало заходить в лес. Возможно, это станет для него роковой ошибкой. Теперь он это понял. Какая разница, есть там корабль или нет? А вот выберется ли он из лесу живым? Надо перевести дух на этой поляне и двигаться обратно. Хватит экспериментов. Переговоры можно вести на…

Том остановился. Его внимание привлек отблеск солнца на металлической поверхности.

Сердце екнуло.

Корабль!

Том рванулся вперед.

Конечно, он все время знал это! Он пилот с планеты Земля. Он ввинтился в черную дыру или что там у них, у космонавтов… свалился на эту захолустную планетенку, затерянную в пространстве и времени. Здесь добро и зло живут раздельно, не смешиваясь. Но он с Земли, где все по-иному.

Том понесся к кораблю. Шатайки кружили над поляной, пикировали и взмывали. Корабль сидел на брюхе, сияющий и величественный. Конечно, конечно! Челнок с широкими крыльями. Белый, сверкающий, как новый. На хвостовом стабилизаторе флаг. Звезды и полосы, Соединенные Штаты. На борту большими синими буквами: «ДИСКАВЕРИ-3».

Том нодбежал к кораблю. Шатайки стайками расселись по окружающим поляну деревьям. Изменений в их поведении не заметно. Том провел рукой по гладкому металлу фюзеляжа. Ни вмятины, ни царапинки. Все в полном порядке.

Том обошел машину, потянул рычаг — входной люк с легким шипеньем открылся. Гидравлика функционирует. Держа меч перед собой, Том вошел внутрь.

Меч светился и достаточно хорошо освещал дорогу. Его старый добрый кокпит. Он, конечно, ничего не помнит, но, должно быть, здесь тоже все полностью отремонтировано. Главный пульт управления. Общий силовой рубильник в положении «выключено». Энергия, конечно, на нуле. Хотя, кто его знает… Тот, кто ремонтировал, в технике, должно быть, разбирается.

Затаив дыхание, Том повернул красную ручку. Тут же в воздухе раздалось жужжание, замигали индикаторы, включилось освещение. Он стер пот со лба, уставился на освещенную индикаторную панель. Погладил кожу кресла пилота, прищурился на светильник. Но энтузиазм его скоро угас. Ни малейшего представления, как управлять этим чудом техники.

Билл. Ему нужен Билл! Живым.

Том вернул выключатель в исходное положение, вернулся к люку, выполз наружу.

А если шатайки убили Билла…

Он воткнул меч в землю и повернулся к люку. Двумя руками схватив тяжелую дверь, потянул ее, преодолевая сопротивление гидравлики.

Позади захлопали крылья. Он отпустил дверь и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Тилея, опускающегося на воткнутый в землю меч. Сердце его подпрыгнуло до горла. Разве может шатайка прикоснуться к мечу? Дерево для них яд, говорил Танис.

Меч, однако, драматическим образом изменился. Красное свечение угасло. Тилей ухмыльнулся и вырвал бесполезный кусок дерева из почвы.

— Влип, кретин. Взять его!

Тома охватило отчаяние. С десяток истошно завопивших шатаек сорвались с деревьев и устремились к нему.

Корабль! Спрятаться внутри!

Том резко развернулся к кораблю.

Точнее, к тому месту, где он только что видел корабль.

ПУСТО!

Не было там никакого корабля.

Всплыли в памяти слова Микала о Тилее-обманщике, о наведенных оптических иллюзиях.

Из груди вырвался вопль отчаяния, душераздирающий крик — но на него уже налетели шатайки. Когти вонзились в его плоть, заставив Тома задохнуться, проглотить застрявший в горле вопль, подавиться им.

Щепка красного дерева сзади, за поясом! Надо ее достать!

Том протянул руку за спину, но мир опрокинулся, и Том опрокинулся вместе с ним, жестко ударившись при падении. Попытался отбиваться, но душил черный вонючий мех шатаек, острые когти тянулись к физиономии, мелькали перед глазами. Он инстинктивно подтянул колени в лицу, свернулся в позу эмбриона.

— В лес его!

Острый коготь прорвал кожу на спине, достал до позвоночника. Том со стоном выгнулся, вокруг шеи и ног мгновенно обвились веревки. Шатайки мелкими рывками поволокли пленника по земле, постанывая под его немалым весом, кляня его и переругиваясь между собой.

— Дубина, на меня тяни!

— Сюда, скотина!

— Не туда, олух!

— Смойся, тупарь, нос откушу!

— Ай! Гляди, куда прешь, идиот!

Тянувшие его шатайки не только активно переругивались, но и не скупились на иные средства убеждения. Том слышал удары, клацанье зубов; жалобно скулили обиженные и злобно рычали обидчики. Пленного обмотали еще несколькими веревками, и число такелажников увеличилось до сотни с лишком. Соответственно возрос и уровень производимого ими шума. Волокли его, не слишком обращая внимание на дорогу, и в тело постоянно втыкались сучки, врезались острые камни. Мир со стоном вращался вокруг Тома, и последний взгляд его упал на поляну. На которой не было и следа космического челнока.

Очнулся он от резкой боли в щеке.

— Просыпайся! — кричал отдаленный голос, а щеку раздирал острый коготь. — Хватит дрыхнуть! Не на отдых прибыл.

Он с трудом разлепил глаза и увидел танцующий у ног огонь. Где он? Том попытался поднять голову. Удар когтистой костлявой лапы по физиономии окончательно привел в сознание. Голова мотнулась в сторону.

Удар с другой стороны вернул голову в исходное положение.

— Очнись, тухлый шмат мяса, — недипломатично увещевал его голос Тилея.

Том открыл глаза и увидел — точнее, сообразил, — что прикреплен за запястья и лодыжки к чему-то вертикальному. Футах в тридцати костер, возле которого пляшут черные волосатики, шатайки, показавшиеся ему чертями у адского костра. Темный лес искрился множеством пар красных глаз. Он медленно поднял взгляд. Тысячи глаз. Может быть, сотни тысяч. Тилей стоит на помосте справа.

Восторженно вопя, к Тому устремилась с ближайшего дерева мохнатая уродина.

— Очнулся, очнулся! Можно, я, я, я…

Недовольно крякнув, громадный черный зверь сильным ударом сбил нарушителя дисциплины наземь. На упавшего тут же набросилась куча других, оттаскивая в сторону и раздирая на куски.

Почти сразу наступила относительная тишина. Даже треск дерева в костре можно было расслышать. Море рубиновых бусин следило за происходящим, но рядом оставался лишь один громадный зверь, сверлящий его свирепыми красными глазами, наводнившими сердце Тома ужасом.

Преобразившийся Тилей.

Кожа его стала чернее смолы. Из тела сквозь трещины сочилась прозрачная жидкость. Черные крылья линяли, с них слезала не только шерсть, но и кожа отваливалась клочьями. Узкие черные губы не скрывали коричневых клыков. По одному из его красных глаз ползала муха, на которую Тилей не обращал внимания.

Том повернул голову, осмотрелся. Сооружение, на котором он висел, заскрипело от движения. Его привязали обрывками веревок и бечевок к необтесанному бревну, укрепленному вертикально, с перпендикулярной горизонтальной перекладиной. К кресту. Из многочисленных ран его текла кровь.

Том медленно повернул голову дальше вправо. Выпученные красные глаза Тилея больше, чем были его зеленые глаза. Будь руки Тома свободны, он мог бы дотянуться, вырвать эти гнусные лампы из головы врага. Но оставалось лишь любоваться этими тлеющими угольками, выплескивая на них ненависть и пытаясь побороть внушаемый ими ужас.

— Рад приветствовать тебя в стране вечно живых. — Голос изменился не меньше, чем глаза. Звучал он низко, хрипло, булькал, как будто захлебываясь скопившейся в глотке гнойной слизью. — Точнее, в стране нежити. Принципиальной разницы-то, собственно говоря, никакой и нет. — Шатайки приветствовали замечание вождя диким ржанием.

— Молчать! — громыхнул Тилей.

Смех мгновенно смолк.

Частотный диапазон голоса Тилея оказался внушительным: от ультразвука и до горлового рокотания.

Тилей склонился к Тому и распахнул пасть. На Тома пахнуло выгребной ямой, он попытался отклониться. Вытянутым вперед когтем Тилей нежно коснулся его физиономии, принялся поглаживать щеку.

— Ах, Томас, ты не представляешь, как я рад твоему возвращению. Душа моя скорбела без тебя, — промурлыкал он тающим голосом. Губы Тилея растянулись в болезненной улыбке, обнажив набор темных зубов с застрявшими между ними недоедками. — Всегда любил я вас, безволосые зверьки, прелестные создания. Такая мягкая кожа, такие нежные губы… Такие…

— Хозяин, все готово! — проскрежетала рухнувшая рядом шатайка.

Тилей возмущенно дернулся к перебившему его зверю, но тут же сменил гнев на милость, улыбнулся.

— Тащите сюда, — приказал он и вернулся к пришельцу: — Небольшой сюрприз для тебя, Томас. Уверен, тебе понравится.

Толпа шатаек приволокла еще один крест. К его столбу и перекладине привязан еще кто-то. Толкаясь, мешая друг другу и переругиваясь, они воткнули этот крест в заранее выкопанную яму шагах в пяти от Тома.

Человек.

Ужасающе изуродованный, истерзанный; с торса свисают клочья отодранного мяса. Увидев такое, Том застонал.

— Очень мило, правда? — хихикнул Тилей. — Ты ведь помнишь его, милый Томас, правда?

Билл.

Но ведь Билл — всего лишь плод воображения. Плод воображения… Вплотную к нему, окровавленный, умирающий.

— Ты сейчас думаешь, что раз космический корабль не существует, то и Билл не существует. Но ты ошибаешься и в том и в другом.

Окровавленное тело едва заметно шевелилось. Руки Билла не привязаны к перекладине креста, как у Тома, а прибиты гвоздями. Большим костылем пробиты насквозь обе ступни. Глаза распухли, превратились в две узкие щели. Верхняя губа разорвана. Рыжие спутанные космы падают на плечо. Том закрыл глаза, дрожа от ужаса и отвращения.

Тилей засмеялся.

— Нравится? Конечно, нравится. Он жив, ждет, когда ты его спасешь.

Ближайшие шатайки дружно заржали. Том не открывал глаз, из последних сил борясь с тошнотой.

Тилей позволил своему стаду повеселиться, затем повелительно бросил:

— Хватит! — и опять повернулся к Тому. — Перед тобой твое средство спасения, Томас. Ты должен отсюда выбраться, ибо как же иначе ты приведешь ко мне Таниса? О, Танис-с-с-с-с-с…

Не сводя глаз с Тома, Тилей шевельнул крылом. Тут же к помосту подскочила шатайка с мечом Тома. Она протянула меч вождю и мгновенно испарилась от греха подальше. Тилей поднял темный, погасший меч, взмахнул им в воздухе.

— Наивный юноша, он полагал, что может победить меня с помощью какой-то деревяшки. На что она годится! Ничто не может мне противостоять!

Шатайки захихикали. Тилей шагнул ближе, сверкая глазами.

— Здесь мое царство, не его. Только полный кретин может воображать, что победит меня на моей земле.

Тилей неожиданно взмахнул мечом и ударил им Тома плашмя по животу. Твердое дерево врезалось в голое тело. Том дернулся от боли, в глазах потемнело. Он, однако, не потерял сознания.

— Сейчас умом твоим насладимся, дурень. — Тилей ткнул мечом в направлении Билла. — Возьми эту деревяшку и прикончи эту тушу. Тогда я тебя освобожу. В противном случае будете оба висеть тут очень долго.

Ночь вдруг показалась Тому тихой-тихой…

Убить Билла?

Но Микал сказал, что нет никакого Билла.

Однако вот он, Билл. Или, скорее, то, что от него осталось.

Плод воображения?

Тест?

Убьет он Билла — стало быть, послушен воле Тилея, послушно убил живого — кто его знает? — человека. Исполнит желание Тилея, независимо от того, реален Билл или нет. Откажется убить Билла — значит, верит Тилею, верит в то, что Билл жив, реален, тогда как Микал утверждает, что Билл всего лишь иллюзия.

Вне зависимости от того, как он поступит, Тилей может считать его действие своей победой.

С другой стороны, кого интересует, чем похваляется Тилей? А Тому необходимо выжить.

Он опустил голову и попытался восстановить дыхание. Но воздух почти не проходит в легкие, и, чтобы вдохнуть как следует, необходимо подтягиваться повыше…

— Чего ждешь, тупица? Полагаешь, что эта жалкая тварь достойна жизни? Ты только посмотри на него!

Том сомневался, что сможет снова поднять голову. Но еще один удар по животу рассеял его сомнения.

— Гляди на него! — прорычал Тилей.

Том поднял голову. Даже если Билл живой, в теперешнем состоянии он удара не ощутит. Смерть лишь прекратит его мучения, избавит его от нестерпимо жалкого состояния. Как они вообще умудрились так долго поддерживать в нем жизнь?

Том содрогнулся.

— Этот смертный отверг то, что принял ты, — высокомерным тоном провозгласил Тилей. — С жадностью предался плотским наслаждениям, воду пил. Он осужден на смерть. Ты сделаешь ему одолжение, прикончив его.

Что делать? Тупик. Если Том не прикончит Билла, они умрут оба. Том закрыл глаза, вдохнул, простонал.

— Это что, «да»?

— Да…

Толпа шатаек возбужденно зашипела и защебетала.

— Мудрый выбор, — изрек Тилей. — Эй, снимите его! Пусть человек покажет нам, из чего он сделан.

Снова налетела эта бестолочь, принялась возиться с бечевками и веревками. Сначала освободилась правая рука, и он повис на левой под неестественным углом, чуть не выдернув левую руку из плеча. Затем освободились ноги, и на левой руке на какой-то момент повисло все тело. Наконец, с веревками было покончено, и его тело рухнуло наземь.

Странными, неестественными голосами шатайки затянули какую-то лишенную мелодии песнь, какой-то полувой, полустон из одного-единственного короткого слова:

— Бей! Бей! Бей! Бей-бей-бейбейбейбей…

Этот убойный гимн постоянно повышался в тональности и скоро перешел в режущий уши сверхзвуковой свист.

Вождь спрыгнул с помоста. Костер, казалось, вспыхнул еще ярче. Том поднялся на колени и повернулся к кресту, на котором висел Билл. От мерзкого пения шатаек раскалывалась голова. В ушах стоял звон, к горлу подступала тошнота…

Тилей развернул крылья на всю ширину.

— Пора, сын мой! Докажи свою покорность. Возьми меч, с которым ты пришел, чтобы поразить меня, и прикончи этого человека. — С этими словами Тилей воткнул меч в землю возле коленей Тома.

Неумолчный свист убойного гимна сводил с ума. В этот момент Том очень сильно усомнился в том, что его выпустят из леса просто так, без ужасающих последствий. То, что он сюда пришел, оказалось ужасной…

Он вздрогнул.

— Что? — сразу насторожился Тилей.

Щепка на спине. Кинжал! Отобрали? Нет, даже не заметили. Она по-прежнему под туникой. Как будто вросла в тело.

— Возьми меч! — прогремел голос Тилея.

Перед глазами Тома все расплывалось, без меча он бы рухнул. Он оперся на черную палку, выждал, позволил ногам ощутить землю.

Тилей стоял рядом, завернувшись в крылья, как в плед, в какой-то зябкой позе. Том схватился за закопченный меч обеими руками, приподнял его над землей.

Глядя на висящее над землей тело, он медленно поднял меч правой рукой.

Пение не смолкало, на лице Тилея застыла усмешка.

Все еще нетвердо держась на ногах, Том засунул левую руку за спину, полез под тунику. Обхватил свой кинжал пальцами, вырвал из-за спины.

Эффект поразительный! Тысячи глоток смолкли мгновенно, как будто где-то за сценой какой-то неуклюжий полудурок споткнулся о какую-то бечевку, выдернул какую-то затычку…

Том недоверчиво глянул на красный обломок и бросился на Тилея, направив свое оружие на ненавистную образину.

Подсвеченное костром лицо Тилея замерло в недоумении. Том взмахнул деревяшкой и увидел, как недоумение сменилось страхом. Тилей отпрянул. Том ощутил, как мышцы его наливаются силой. Он повернулся к шатайкам. Те бросились врассыпную. Билл! Он не может оставить Билла.

Том развернулся — нет никакого Билла. Конечно же, его и не было! Так же, как не было и космического челнока.

Том снова повернулся к Тилею.

— Видишь, что может сделать Элион лишь с одним человеком? — спросил он тихо. — Один человек и одна щепка живого дерева — и ты превратился в ничтожный мешок дерьма.

Физиономия Тилея исказилась от бешенства. Он взмахнул крылом.

— Бей его!

Одна шатайка храбро рванулась на Тома. За ней последовали другие.

Сердце Тома замерло. Может быть, он поторопился с выводами? Он взмахнул кинжалом в сторону нападавшей шатайки и напрягся в ожидании острых когтей.

Но лишь только сияние вытянутого вперед клинка коснулось шкуры летучей мыши, как она мертвым клубком рухнула Тому под ноги. Та же участь постигла еще двух, остальные бросилась наутек. Том, едва держась на трясущихся ногах, обернулся в сторону Тилея. Того била мелкая дрожь.

— Никогда! — воскликнул Том. — Никогда тебе нас не победить.

И, воздев кинжал над головой, поковылял в сторону леса.

Шатайки следовали на почтительном расстоянии, однако не отставали. Тома сопровождали хлопанье крыльев, крики, шум.

Предстояло еще найти реку и мост через нее. Кто знает, куда они его затащили! С полудня до ночи, когда он опомнился на кресте, прошло немало времени. А скоро уже утро. Когда он был без сознания, ему ничего не снилось. Во всяком случае, он ничего не запомнил. Что-то сейчас происходит в Бангкоке… А может быть, нет никакого Бангкока, как не было Билла и космического корабля. Может быть, потому ему ничего и не снилось…

Спасло его восходящее солнце. Мягкое сияние на востоке. Если там восток, то река как раз впереди, на севере.

В небе копошился черный навес.

— Пошли прочь! — закричал Том, взмахнув кинжалом.

Навес истошно завопил, заколыхался, чуть рассеялся и сгустился снова. Где-то и Тилей затаился. Наблюдал и выжидал…

Через час он вышел к реке, но моста не было видно. Снова выбор: вправо или влево? Ноги болят, спина и грудь в глубоких порезах. Если не найдет моста, придется прыгнуть в реку и попробовать ее переплыть. Осилит ли?

Том повернул к востоку и направился вдоль реки. Шатайки следовали за ним. На противоположном берегу радугой переливались деревья.

Он уже всерьез примерялся к прыжку в реку, когда впереди показался спасительный мост. Том остановился, тяжело дыша. Белый мост выгибался дугой, соединял темную землю смерти, на которой он стоял, с сочным, живым ландшафтом цветного леса, с землей жизни.

Он прибавил шагу.

Одолел! Дважды довелось ему встретиться с Тилеем, и он выжил. Вовсе не столь всесильным оказался этот урод. Надо только знать, как с ним бороться. Знание — ключ к победе. Если знаешь, что делать, то…

Нога Тома замерла в воздухе. На том берегу, возле моста, он различил человеческую фигуру.

Танис!

Человек смотрел на Тома, неподвижный, как статуя. В руках он держал красный меч, такой же, как был у Тома.

Захлопали крылья, и на черный берег как раз напротив Таниса опустился Тилей. Он более не черный гигантский урод, он снова синий с золотом, сияющий красавец. Тома продрал мороз.

Тилей сложил крылья и открыл рот. Сначала ничего не изменилось. Но затем Тилей издал первый звук.

Звук этот не походил ни на что, слышанное Томом за всю его жизнь. Это не речь. Скорее, песня. Пение из долгих низких звуков, устрашающих, вибрирующих, бьющихся. Песня эта, казалось, совершенствовалась тысячи лет и как будто специально для этого случая.

Чуть позже в песне появились слова.

— Перворожденный, — пел вождь, распростерши свои прекрасные крылья. Пальцы правого крыла держали плод. — Добро пожаловать, друг мой.

Воздух вибрировал от пения. Прекрасная песнь! Гимн миру, любви, радости. Фрукт в когтях Тилея вида столь сладостного, что нет возможности воспротивиться желанию принять его. Но Том был уверен, что надо бежать от всего этого подальше. Спасаться. Всеми средствами, любой ценой…

Танис не отрывал глаз от Тилея.

Том завопил во все горло, предостерегая Таниса. Но Тилей запел громче, заглушая бессвязные вопли Тома.

Две на первый взгляд несовместимые мелодии сплелись в песне Тилея, поддерживая и усиливая одна другую: увлекающая, захватывающая дух мелодия жизни и бесконечный ужас смерти.

Том, внимательно следивший за лицом Таниса, видел, что тот не воспринимает угрозы, звучавшей в пении Тилея. Танис слышал лишь завлекающие переливы, не уступающие самым красивым мелодиям Йохана и даже…

Том вдруг узнал одну из мелодий. Он слышал ее над озером. Песня Элиона!

Том встрепенулся.

— Беги, Танис, беги! Спасайся! — закричал он через реку.

Но зачарованный Танис не двигался с места.

— Беги!!!

Том добрался до моста, вскарабкался на него и поковылял на другую сторону, держась за поручень. Воздух над ним по-прежнему дрожал от песни Тилея.

— Убирайся! — Том, задыхаясь, рухнул на Таниса. Оба свалились в траву. Меч полетел в реку.

— Томас, ты с ума сошел?

Том, не отпуская Таниса, с трудом поднялся на ноги.

— Бежим! Бежим отсюда!

И он потащил Таниса в лес. В песне Тилея зазвучала новая тема:

— Мощь моя неизмерима, все подвластно мне, Танис-с-с-с-с…

Наконец, они удалились на достаточное расстояние. Сюда голос Тилея не доставал.

Полянка, на которой исцелили Томаса, находилась шагах в пятидесяти от реки. Обессиленный, он рухнул в траву, и на мгновение ему показалось, что Танис склонился над ним с целебным фруктом в руке.

Уверенно же воспринимал он лишь отдаленное биение своего сердца.

31

Кара задумчиво созерцала лежащего на диване брата. Выглядел Том одновременно мирно и печально, и Бог знает, что там происходило, за его опущенными веками. Он спал уже два часа, а сколько времени прошло за эти два часа в цветном лесу…

Удивительно. Вот бы глянуть на эту Рашель! Сюда бы он ее захватил, что ли… Или Кару туда…

Просторная комната, которую они привыкли считать своим операционным центром, опустела, поток посетителей, секретарей, охранников и исследователей в белых халатах схлынул, она осталась наедине с братом, а брат — наедине со сновидениями.

С момента, когда де Рейзон приказал начать опыты с вирусом, прошло шесть часов, но ответ еще не получен. Сразу после того, как Том заснул, Питер из лаборатории вызвал всеобщую суматоху. В развевающемся халате, что-то невнятно бормоча, он ворвался в помещение и направился в кабинет шефа.

Кара понеслась вслед. Де Рейзон сообщил, что результаты не дают возможности прийти к определенному заключению. Придется повторить опыт.

Она глянула на часы. Если не разбудить его сейчас, то он, пожалуй, не сможет спать ночью, а отдых ему необходим. Кара осторожно затормошила брата.

— Томас…

— Танис! — закричал он, вскакивая. — Танис! — повторил он имя перворожденного из цветного леса.

— Это Бангкок, Томас.

Он ошалело взглянул на нее, закрыл глаза, уронил голову.

— Кошмар, кошмар…

— Что случилось?

Он помотал головой.

— Не знаю. Я был в черном лесу.

— Узнал что-нибудь?

— Нет никакого корабля. Он черный! Тилей…

Кара похлопала его по плечу.

— Успокойся, все в порядке. Теперь ты здесь.

Он кивнул и огляделся по сторонам.

— Что со штаммом Рейзон?

— Ничего. Он ничего мне не сказал. Я… — Том схватился за голову, и Кара заметила, как дрожат его руки. — Ох, Кара, это ужасно!

Она обняла его, прижала к себе.

— Успокойся, Томас. Я с тобой.

— Здесь что-нибудь ясно?

— Пока нет. Они все еще возятся.

Том вздохнул и уселся. Кара нахмурилась, зашагала по ковру.

— Том, я никогда не видела тебя таким испуганным.

— Нет-нет, я в порядке. — Но Кара видела, что это не так.

— Может быть, обратиться к психологу? Что, если психолог обнаружит в твоих снах то, чего мы не видим и не понимаем. Может быть, ими можно лучше управлять. Может быть, он посоветует, как себя вести.

— Нет уж, спасибо! Не хватает еще, чтобы у меня в мозгах рылся какой-то шарлатан. Ох, Кара, у них уже есть штамм Рейзон, а Тилей мне теперь никогда ничего не расскажет. Полная безнадега.

— И там тоже безнадега?

— Где?

— В цветном лесу.

Он вскочил, подошел к окну, выглянул. Прожарен до костей.

— Не знаю, — он повернулся к Каре. — Если не вернусь, кто знает… С Танисом неладное творится. Если он пойдет… — Он подбежал к сестре. — Кара, мне нужно обратно! Ты должна мне помочь.

— Но ты только что проснулся. Ты и здесь нужен. Кроме того, ты ведь сейчас там спишь.

— Я там без сознания.

— Очнешься, когда придет пора. Ведь сколько ты не спишь здесь, значения не имеет, время не соответствует, сам знаешь. Кто-то возле тебя, он может тебя разбудить, если нужно. И ты не можешь этим управлять. А вот сколько ты не спишь здесь, это и от тебя зависит. Ты нам нужен здесь и сейчас. В любую минуту могут поступить результаты проверки.

Том подумал, кивнул. Они уселись на диван.

— Значит, из черного леса больше информации не будет?

— Не будет, совершенно точно.

— И от Рашели ничего?

— Ничего.

— В таком случае… Что у нас остается?

Он нахмурился, задумался.

— Моника. Надо сосредоточиться на Монике. Надо ее найти. И может быть, что-то в цветном лесу поможет этим поискам.

— Что ж, ты прав, Моника — фигура ключевая.

— Я держал ее в руках. Я мог бы схватить ее и унести. Мне нужно было остаться с ней.

— Ты держал ее в руках?

— Она целовала меня для маскировки, чтобы прошептать о Свенсоне и вирусе. Хотя не это главное.

— Может быть, как раз это и главное. Она произвела на тебя впечатление, но ты ее совсем не знаешь.

— Да брось ты!

— Я серьезно. В другое время этим можно было бы пренебречь, но не сейчас. — Она встала с дивана. — Ты толкуешь о спасении Рашели, а в спасении нуждается Моника. И скорее всего, именно ты должен спасти ее. Может быть, акцент не на Свенсоне, а на Монике. И сны твои, наверное, о том же. С чего бы иначе ты в нее влюбился?

Он открыл рот, чтобы возразить, но передумал.

— Насколько я понимаю, помешать кому-то рассеять вирус почти невозможно. Пусть этим занимаются правительства.

— Ага, а Том сосредоточится на женщине. К черту профессионалов, ЦРУ, спецназ. Посторонитесь все, могучий Том идет!

— Сегодня утром ты проявил себя великолепно.

— Но повторить этого не смогу.

— Сможешь. Насколько я понимаю, это только начинается. Не исключено, что тебе придется еще чему-то подучиться.

Он не ответил.

— Я не шучу, Том. Сам посуди, ты не умираешь, дерешься, как черт. Ты…

— Дерешься? Да этот тип мог сломать мне шею одной левой. Собственно, он меня уже убил. Дважды.

— Ты не выглядишь убитым. Особенно по телефону. Убитые не влюбляются. Не упрямься, Том! Я ведь тебя не осуждаю, наоборот…

— Ох, Кара, — тяжко вздохнул он. — Я всего лишь парень по имени Том. Я не напрашивался на все это. Мне не надо этого геройства. Я устал, как собака. — Ей показалось, что он готов заплакать.

Кара подошла к брату, обняла его. Он опустил голову на ее плечо.

— Извини, Том, не знаю даже, чем тебя утешить. Разве что сказать, что люблю тебя. Ты прав, ты просто обычный человек, Том. Но я чувствую, что этот Том больше, чем кто-либо может себе представить. В том числе и я. И что это еще только начало.

Дверь открылась, в комнату вошел Жак де Рейзон. Бледный, испуганный.

— Что? Есть новости?

— Моника права. Вы правы. При 179,47 градуса вакцина мутирует. Итоговый вирус, насколько мы можем судить, в высшей степени контагиозен и, весьма вероятно, смертелен.

— Надо же, какой сюрприз. — Том скептически ухмыльнулся.

Вальборг Свенсон скривил губы в легкой усмешке. В правой руке он держал запечатанную пробирку с прозрачной желтоватой жидкостью, рассматривая ее в свете висевшего прямо над головой потолочного светильника. Пальцы левой руки, лежавшей у него на коленях, нервно подрагивали. Он сжал левую руку в кулак, чтобы остановить дрожь.

— Кто бы мог предположить? — произнес он негромко. — Несколько капель этого желтого бульона изменят судьбу всего мира. И человек, у которого хватит мозгов их использовать.

За стеклом внизу беседовали, украдкой бросая взгляды вверх, восемь человек в белом. Мэтьюз, Сестанович, Бертон, Майлз… Не последние люди в мировой иерархии вирусологов. Они продали души Вальборгу Свенсону. Во имя науки, разумеется. Но с небольшими поправками: все разработки смертельных вирусов проводились якобы во имя создания антивирусов. Во что они верили и чем руководствовались, Свенсона не интересовало. Главное, что они брали у него деньги и выдавали результаты. Соблюдая при этом необходимую конфиденциальность.

— Приведите ее.

Карлос молча вышел.

Не один миллиард всадил он в этот проект. Сразу и не сосчитаешь. Исследовали широким фронтом, на передовом краю науки, а помогла, как водится, счастливая случайность.

Свенсон достаточно хорошо осведомлен в истории биологического оружия.

В 1346 году татары заслали солдат, зараженных чумой, в крепость Кафа на Черном море.

В 1422 году осаждающие забрасывали разлагающиеся трупы через стены крепостей в Богемии.

Во время Американской революции британские войска распространяли оспу среди гражданского населения в Квебеке и в Бостоне. В Бостоне попытка не удалась, в Квебеке в Континентальной армии разразилась эпидемия.

Первая мировая война. Немцы заражали скот, поставляемый в страны Антанты. Успех минимальный.

Вторая мировая война. Спецподразделение 731 Императорской армии Японии организовало широкую биологическую диверсию против Китая. В Маньчжурии в 1936 году погибло до десяти тысяч человек. В 1940 году на города Нингбо и Кучжоу сбрасывались мешки с инфицированными блохами с целью распространения чумы. К концу войны США и СССР полным ходом работали над созданием биологического оружия.

Холодная война. Программы Соединенных Штатов и Советского Союза расширяются, рассматриваются все новые бактерии, вирусы, биологические токсины. В 1972 году более ста стран подписали договор о нераспространении биологического оружия и запрете его производства. Договор без санкций за нарушения и без наблюдения за выполнением. В 1989 году в Британию сбежал Владимир Пасечник, рассказавший о создании в Советском Союзе генетически модифицированной сверхчумы и аэрогенной сибирской язвы, устойчивой к антибиотикам. В советской программе принимали участие тысячи специалистов, рассеявшихся по земному шару после развала режима. Кое-кто из них нашел приют в Ираке, кто-то попал и в лабораторию Свенсона в Швейцарских Альпах.

Биологическое оружие до сего дня прозябало в зачаточном состоянии, в отличие от, скажем, ядерного. И вот, на заре двадцать первого столетия оно впервые используется с оглушительным эффектом. Штамм Рейзон перевернет планету вверх дном.

Это достижение еще не стало достоянием истории, но пробирка в руке Свенсона предвещает славную победу. И победитель получит более мощное оружие, чем любое предшествующее.

Дверь открылась, Карлос ввел растрепанную Монику.

— Сядьте, — приказал Свенсон.

С помощью нажавшего на ее плечо Карлоса она села.

— Знаете, что случится, если я уроню эту пробирку? — спросил Свенсон. Ответа он не ожидал. — Три недели ничего не случится, если ваш друг прав. Могу сказать, что мои люди полагают, что он вполне может оказаться прав. Насчет вируса он не ошибся, так что и с инкубационным периодом тоже…

Никакой реакции. Она это уже знает.

— Знали бы вы, какого труда нам стоило выйти на сегодняшний уровень. Исследования моноклональных антител, генное зондирование, комбинаторная химия, генная инженерия… Мы обшарили каждый уголок планеты.

Ее глаза прикованы к пробирке.

— И вот, наконец… Штамм Рейзон — то, что нам нужно. Теперь дело за антидотом. Его можно получить двумя способами. Мои люди могут получить его на базе уже имеющихся данных. Они способны добиться этого. Другой путь — ваша помощь. Вы уже работали с этими генами, знаете их лучше, чем кто бы то ни было.

Мы получим антивирус в любом случае, но я, естественно, предпочитаю путь более скорый.

— Вы всерьез полагаете, что я хоть пальцем шевельну, чтобы помочь вам в этом безумии? — Выглядела она так, как будто собиралась броситься на него или на пробирку.

М-да… Характерец у дамы скверный, с сожалением констатировал Свенсон.

— Вы уже пошевелили, — усмехнулся он. — Вакцину создали, продвинули создание вируса. Теперь надо реабилитировать себя перед человечеством, создать и антивирус. Или вам плевать на человечество?

— Без антивируса у вас связаны руки.

— Вы так считаете? Ну уж нет, вирус у меня в руках, и я его применю в любом случае.

— Тогда бросьте пробирку на пол. Умрем вместе.

Он улыбнулся.

— Не искушайте. Зачем? Вы нам поможете. Не можете же вы сидеть сложа руки, зная, что вирус уже существует. Каждый день, проходящий без усилий по спасению населения Земли, приближает ваши мучения.

— Вы полагаете, что отец еще не работает над антивирусом?

— У него на это уйдут месяцы. А здесь — я в этом почти уверен — мы получим результат за неделю. С вашей помощью.

— Нет.

— Нет?

— Нет!

Прыткая барышня! Ну ничего, она очень скоро пересмотрит свое решение.

— У вас двадцать четыре часа на пересмотр вашего решения. По истечении этого срока мне придется пересмотреть его за вас.

Она не реагировала.

— Что-нибудь еще, Карлос?

— Нет, все.

Первый официальный звонок он получил два часа назад. Весьма вежливый, от собственного правительства. С приглашением дать разъяснения. Значит, его уже подозревают. Прелестно. Тут наверняка не обошлось без Томаса Хантера. Чертов сновидец-ясновидец, которого Карлос уже убил. Хотя медиа утверждают обратное. Интересно, наврал Карлос умышленно или этот тип его перехитрил? Второе вероятнее. Значит, его помощник не столь уж и сверхнадежен. Это надо иметь в виду.

У них, у начальства, не хватает данных, чтобы выписать ордер на обыск. Они получат от него разъяснения, но время не ждет.

— Все готово?

— Да.

— Тогда следующий ход. Убрать этого американца, Хантера.

Он сказал это, не сводя глаз с Карлоса. Тот и ресницей не шевельнул.

— Я убил его. Вы считаете, что он жив?

Эта де Рейзон тоже что-то знает. Очень своеобразно глядит она на Карлоса.

— Достаточно жив, чтобы прыгать по газетам и экранам. Он же источник антивируса. Убрать любой ценой!

Моника повернулась к Свенсону.

— Вы что, не видите, что этот громила вам врет? Под Бангкоком ко мне в подвал прорвался именно Томас Хантер. И Карлос это знает. Но вам, конечно, не сообщил.

— Хантер… — Карлос с непроницаемым видом уставился на Монику. — Это невозможно. Если он и не мертв, то в нем две пули. И он не солдат, а обычный хлюпик.

Ее обвинение направлено на подрыв авторитета Карлоса. Но у Свенсона больше оснований не верить ей, чем своему помощнику.

Человек с Кипра повернулся к Свенсону.

— Я вас понял. Отправлюсь немедленно. Через двое суток Хантера не будет в живых. Даю слово.

Свенсон опустил взгляд вниз, в лабораторию. Сотрудники сгрудились вокруг трех компьютеров, работают с информацией, полученной Карлосом от того же Хантера: на экранах цепочки цифр.

Свенсон оценил риски. Во-первых, его планы обнаружат. Это маловероятно, ведь все так тщательно продумано… Начинается гонка с временем.

Второй существенный риск в том, что ни его люди, ни Моника, ни ее папаша не выйдут на антивирус вовремя. Этот риск приемлем. Его имя всплыло, обнаружение операций — вопрос времени. Не успеет — будет догнивать остаток жизни в тюрьме. Или смерть. Второе предпочтительнее.

— Я немедленно проведу все необходимые консультации. Выйдете на связь сразу после устранения Хантера. Уведите ее!

Том уставился на монитор электронного микроскопа. Вот они перед ним, маленькие клеточки зловещего штамма Рейзон. Он пытался представить себе, как эти крохи атакуют человечество. С виду им и блохи-то не одолеть. Выглядели они как лунный посадочный модуль «Аполлона», с выставленными в стороны ногами-подпорками, которыми упираются в клетку хозяина.

— Это и есть штамм Рейзон?

— Да, — ответил Питер. — Выглядит безобидно, правда?

— На машину похожа. И мутация сохраняется при понижении температуры?

— К несчастью, да. Что весьма необычно. Правила не предусматривают проверки вакцин при таких высоких температурах. Никто не мог бы предположить возможности мутации при таком нагреве.

Том выпрямился. Жак де Рейзон стоял рядом с Карой и полудюжиной сотрудников лаборатории.

— А как вы узнали, на что способен этот вирус?

Питер глянул на Жака, тот кивнул.

— Покажите ему, Питер.

Питер подвел Тома к другому экрану.

— Мы моделируем поведение штамма. Еще совсем недавно построение такой модели заняло бы два года, но благодаря новым программам, разработанным в сотрудничестве с ДАРПА, срок этот сжался до нескольких часов.

Питер пробежался пальцами по клавиатуре, и экран ожил.

— Мы вводим генетическую сигнатуру вируса в модель — в данном случае человеческого организма — и компьютер имитирует развитие инфекции. И два месяца сжимаются в два часа.

— Выведите на большой экран, Питер, полюбуемся, — сказал де Рейзон.

Изображение появилось на настенном экране.

— Так… вот здесь.

Появилась выделенная клетка.

— Это нормальная клетка человеческой печени. На ее внешнюю оболочку воздействует штамм Рейзон, поступивший по кровеносной системе.

— Не вижу.

— Неудивительно: вирус мал, потому хорошо распространяется по воздуху. — Питер поднялся и показал на левую сторону клетки указкой. — Вот, видите мелкий вырост? Это и есть штамм Рейзон.

— Такая крошка? С трудом верится.

— Первый день, перед лизогенией.

— Гм… Сложновато. Могли бы вы объяснить, как, скажем, пятикласснику?

Питер улыбнулся.

— Постараюсь… Вирусы принципиально отличаются от клеток. Они не растут, не размножаются, как клетки. Вирус состоит из оболочки с кусочком ДНК. Что такое ДНК, знаете?

— «Рабочий чертеж для создания организма» и подобные трескучие обороты из телепередач.

— Неплохо. Так вот, эта ракушка, вирус, способна прикрепиться к клетке и впрыснуть свою ДНК внутрь. Как будто мелкая зловредная букашка. Чужая ДНК соединяется с ДНК клетки-хозяина, в данном случае, клетки печени, и вынуждает ее производить новые вирусные оболочки и соответствующие вирусные ДНК.

— Эта маленькая букашка… Можно подумать, она соображает.

— Можно сказать и так. Вирусы не растут, они оккупируют клетку хозяина и превращают ее в фабрику по производству вирусных оболочек, и процесс повторяется.

— Как Борг в «Стартреке».

— Можно сказать и так. Как Борг. Клетка погибает оттого, что продуцирует так много вирусных оболочек; она буквально взрывается. Это называется лизогения.

— Да, когда в школе проходили биологию, я это прозевал.

— Некоторые вирусы медлят, поджидают, как бы набираются сил перед атакой на организм, — продолжал Питер. — Это называется латентностью. Поначалу медлительный, вирус затем наверстывает упущенное, становится агрессивным, размножается лавинообразно, по экспоненте, разрушая тело за считанные дни. Вот, смотрите.

Питер вернулся к клавиатуре и ввел команду. Изображение на экране начало изменяться. Вирус внедрился в клетку хозяина, как скорпион. Клетка печени на глазах изменилась и лопнула.

— Лизогения, — пробормотал Томас.

— Совершенно верно.

Картина расширилась, подобный процесс повторился на множестве других клеток.

— Человеческое тело, атакованное таким образом, буквально разъедается изнутри.

Он снова нажал на клавиши, продемонстрировал процесс на клетках сердца, тоже истекшего кровью и развалившегося на глазах внимательно наблюдавшего Тома.

— Смертельный вирус, — вздохнул Питер.

— И… как долго?

— На основании этой модели — не более трех недель, чтобы набрать достаточную инерцию. Затем несколько дней, в зависимости от состояния организма.

Том повернулся к де Рейзону.

— Надеюсь, теперь-то мы понимаем друг друга?

— Да, конечно.

— Вы уже информировали ЦКЗ?

— Процесс оповещения идет. Но вы должны понять, мистер Хантер, это сценарий, а не кризис. Вне этой лаборатории штамм Рейзон не существует. И в природе возникнуть он не может.

— Это я понимаю. Но понимаю также, что есть некто, кто стремится обойти природу. И явно преуспеет в этом. Чтобы не опоздать, мы должны мобилизовать все силы, как будто кризис уже наступил. Надо остановить Свенсона, надо найти антивирус за неделю-другую.

— Невозможно.

— Это я уже слышал. — Том повернулся к Питеру. — Не хватает вычислительных мощностей?

— Не только. Два месяца — может быть, но никак не две недели.

Том поймал взгляд Кары. Знакомый взгляд. Опять все на него. Но сколько он может вытянуть?

— Если бы с нами была Моника, — продолжал Питер, — шансы бы увеличились. Она вмонтировала практически во все вакцины ключи на случай хищения или шпионажа. Как бы ключ к задней двери. Искусственно вводится посторонний вирус, нейтрализующий вакцину. Если ее ключ пережил мутацию, он убьет и штамм Свенсона.

— То есть ключ и сейчас в ней?

— Если его не убила мутация.

Повисло напряженное молчание.

— А у вас этого ее ключа нет? Что, она держит его в голове? Странно.

— Пока вакцина не получает официального допуска, держит в голове. Только в этом случае никто, включая сотрудников, не может украсть технологию.

— И она ничего не записывает?

— Для специалиста информация несложная. Если где-то это у нее и записано, никто не знает, где искать. Не исключено, кстати, что ключ может мутировать вместе с вакциной.

— Мы, конечно, проверим, — вмешался Жак де Рейзон. — Но лучше всего найти мою дочь.

— Согласен, — кивнул Том. — И надо разбудить мир.

Эти разговоры настроения Тома не улучшили. Домашнего ареста за участие в похищении с него никто не снимал. Звонки от него принимались в штыки, ему сразу напоминали о том, зачем он прибыл в Бангкок. К счастью, фирма «Рейзон фармасетикаль» как источник информации пользовалась гораздо большим доверием.

Сообщения о возможности мутации вакцины Рейзон полетели на телетайпы и компьютерные экраны бюрократов от здравоохранения.

Однако мир не забеспокоился, не засуетился в поисках выхода из положения.

Это ведь не кризис.

Это пока еще не проблема.

Всего лишь одна из моделей «Рейзон фармасетикаль».

Том рухнул в постель в девять, усталый, измотанный, осунувшийся.

Сон пришел к нему лишь через час.

32

Танис сидел на склоне холма, отстраненно глядя на деревню. Утренние события еще не улеглись в голове. Впервые в жизни он увидел существо из черного леса, и впечатление оказалось неописуемым. Возбуждающим и многообещающим. А особенно его поразила песнь. Это восхитительное поющее существо оказалось вовсе не ужасным мрачным чудищем, каким всегда представлялись обитатели черных лесов.

Он спас Томаса. Чем не оправдание для посещения черного леса? Стало быть, надо эту идею осуществить.

Он еще немного посидел рядом с Томасом. Странно, но оставаться с этим человеком, когда он очнется, Танису не хотелось.

Он прошелся по деревне, чувствуя себя комфортно и уверенно. К полудню, однако, ему захотелось удалиться куда-то, обдумать события и возможности, беспокоившие его живой ум. И вот он взошел на холм, с которого видна вся долина.

Танис углубился в заросли, поискал меч, который забросил туда вчера, но не нашел его. Отсутствовал меч, отсутствовал и Томас. Танис не понял, почему он решил, что Томас забрал меч и отправился к мосту. Возможно, потому что он и сам собирался так поступить. Наискавшись Томаса и не найдя его, Танис решил сделать новый меч и тоже отправиться к реке.

Больше всего Таниса интересовало, как у Томаса получилось побывать в черном лесу и остаться в живых. Да еще не единожды, а дважды.

Существо… это что-то экстраординарное! Он ни за что не представил бы Тилея таким, каким его увидел. Да и как можно вообразить, что столь прекрасный зверь — житель кошмарного черного леса? Облик его покорял: большие зеленые глаза, золотая шерсть… А пение…

О, это пение!

Танис рвался увидеть это существо снова. Разумеется, у него не было желания пересечь мост, углубиться в черный лес, пить их воду. Это означало смерть. Более того, это было запрещено. Но встретиться у реки с черным существом — да еще на поверку и не черным — этого никто не запрещал.

Да и Томас это уже проделал.

Танис поглядел на солнце. Уже больше часа сидел он тут, на холме, раздумывая, взвешивая, решая. Если отправиться сейчас, он дойдет до черного леса и вернется, никого не обеспокоив своим отсутствием.

Он поднялся на затекшие от долгого сидения ноги. Воодушевление, его охватившее, вызвало в нем легкое недоумение. Он не помнил, когда еще чувствовал себя таким странно взбудораженным и окрыленным. Танис даже чуть было не решился вернуться в деревню и забыть о существе из черного леса, но отмахнулся от этой мысли. Ведь, если на то пошло, врага надо знать в лицо. А песня… Надо понимать врага, чтобы осилить его.

Да, Танис хотел этого всем сердцем, а каков резон избегать того, чего очень хочешь? Если к тому же это желание никоим образом не противоречит заветам Элиона. Элион не запрещал встречаться с неведомыми существами, где бы они ни жили.

Даже за рекою.

Бросив последний взгляд на долину и деревню, Танис развернулся и направился к черному лесу.

Том проснулся и вздрогнул. Обоняние щекотал приятный запах нагретой солнцем травы. Вновь снился ему Бангкок. Забегали они там, засуетились, потому что вирус показал свою гнусную физиономию. Штамм Рейзон стал реальностью, хотя пока что только лабораторной. Надо найти Монику. Но как? А здесь…

Он завертел головой. Где Танис?

Том вскочил на ноги.

— Танис!

С востока доносилось журчание реки. Солнце перевалило за полдень. Танис, должно быть, оставил его недалеко от моста и вернулся в деревню.

Через час Том вышел к долине, потратив почти половину этого времени на поиск тропинки в деревню, которую сначала проскочил. Надо было найти Таниса и все объяснить. Танис явно нуждался в объяснениях и поучениях. Опасения Тома усиливало и то, что Танис, отказавшись от одного меча, чуть ли не сразу сочинил себе второй.

Укусил Таниса червяк любопытства. Насыщению не угнаться за жаждой. Устал он от незнания, потому и рванулся к реке.

Что ж, теперь он знает… Вопрос только, что он знает и достаточно ли ему этих знаний? И на сколько их хватит?

Конечно, и Том был там, но он от Таниса существенно отличался. Воды не пил, правда, если верить Тилею, плодов отведал перед тем, как память потерять, и, главное, выжил. В каком-то смысле похоже на вакцину.

Может, конечно, все немного иначе, но в отличие своем от Таниса Том все же не сомневался. Может быть, люди в его далекой деревне отличались от здешних свободой поведения. Во сне он, возможно, тамошний, бангкокский, но здесь, в реальности, он здешний. Это дом его, а сны о Бангкоке только все запутывали.

Надо бы нанку съесть да избавиться от этих глупых снов. Вон сколько вреда от них! Если бы не он, Танис сегодня сгинул бы в черном лесу.

— Томас!

Справа появился какой-то руш.

— Микал!

Микал грохнулся наземь, не погасив скорость, подскочил, захлопал крыльями, чтобы не кувыркнуться.

— Ох, Томас, Томас…

— Что случилось?

— Танис… Похоже, он за реку собрался.

— Танис? В черный лес? Это невозможно! Он сегодня уже был там, только сегодня, утром.

— Я летел к тебе, а он несся туда. Бегом бежал. — Микал нервно прыгал по земле, как будто по горячим углям.

— Во имя Элиона, почему же ты его не задержал?

— Почему не задержал? Не мое это дело, вот почему. Да и не задержишь его, пожалуй. Он словно с ума сошел. Вы оба с ума сошли. Обычные сумасшедшие, оба. Да и все люди, впрочем. Непредсказуемые твари.

Том попытался мыслить логично.

— Даже если он бежит в том направлении, это еще не значит, что он собирается войти в черный лес.

Микал сверкнул глазами.

— Некогда болтать! Даже если побежишь сейчас, можешь опоздать. Знаешь, что это означает?

— Но ведь не такой же он дурак. — Он пытался разубедить Микала, но сам себе не верил. Не верил ему и Микал.

— Бегом, скорее!

Микал понесся по траве в сторону озера, бешено захлопал крыльями, взлетел. Том побежал за ним.

Образ мальчика с верхнего озера заполнил сознание Тома. Всего два дня назад это было… Что вдруг на них нашло? Его охватила паника.

— Элион! — выдохнул Том.

Но Элион ответил молчанием.

— Микал! — завопил Том.

Руш разбирался с собственными мыслями. Том ускорил бег. Безумием было бы позволить Танису встретиться с Тилеем.

Если Танис вообще еще жив…

От увиденного на берегу Танис замер. Все прибрежные деревья противоположного берега, весь берег, вверх и вниз по течению реки, сколько хватало глаз, усеивали красные точки глаз, черные клочья исчадий черного леса. Может, миллион. А может быть, и много больше.

Первая мысль: да, Томас прав, никакой меч и никакое боевое искусство не одолеют запросто такую массу!

Вторая мысль: бежать!

Танис отскочил под прикрытие деревьев. Никогда не подозревал он, что так много других существ живут с ним в одном мире. Затаив дыхание, высунулся из-за дерева, впился глазами в странную картину.

И тут он заметил на мосту чудесное создание. То самое, увиденное им утром. Облаченное в яркий желтый плащ, с венцом из свежесорванных белых цветов на голове. Прекрасное существо грызло большой невиданный фрукт и поедало Таниса большими зелеными глазами.

Молчание. Как будто даже река стихла. Как будто все ждут его. Сколь прекрасен этот Тилей!

Он одернул себя. Перед ним шатайки. Нечисть! Их следует истребить. Но, как не устает твердить столь почитаемая им история, чтобы победить врага, следует его изучить. Он поговорит лишь с большим красивым зверем. И прикинется другом. Таким способом он перехитрит это создание, изучит его слабости, а затем однажды вернется и уничтожит его и весь его мир.

И будет держаться цветного леса.

Он подобрал небольшую зеленую палку длиной с руку, вышел на берег.

— Приветствую! Я Танис. Каким именем тебя называть?

Он, конечно, знал, но не хотел подыгрывать противнику. Чудо-зверь засунул недоеденный плод за спину, вытер рот волосатым синим крылом. Улыбнулся, показав кривые желтые зубы.

— Я Тилей. Мы тебя ждали, мой друг.

Танис оглянулся на цветной лес. Что ж, вот перед ним тот, с кем он хотел встретиться. Вождь Танис с внутренним трепетом выступил вперед, чтобы приблизиться к вождю шатаек.

Он подошел к мосту, остановился. Конечно же, обман! Как мог вождь шатаек выглядеть иначе, чем они?

— Странный вид у тебя. Не ожидал я такого.

— Да ну? А чего же ты ожидал?

— Слыхал я, что хитер ты безмерно, И в этом тоже твоя хитрость? Прикинуться иным, не похожим на свое стадо, даже зная, что тебя разоблачат?

— Ты доволен? — Тилей усмехнулся.

— Чем доволен? Тем, что тебя разоблачил? Ты боишься показаться передо мной в своем истинном обличье?

— Ты доволен тем, что меня перехитрил. Затем ты сюда и пришел. Чтобы больше узнать. Узнать истину.

— Так покажи мне истину.

— Непременно!

Трансформация началась с глаз. Они мгновенно сменили цвет с зеленого на красный. Затем посерели и постепенно почернели тело и крылья. Вытянулись когти, вонзились в дерево… Кошмарное превращение, кошмарный итог! Танис покачнулся и крепче вцепился в свою зеленую дубинку.

— Так лучше? — Голос тоже изменился, стал низким, хрипло-булькающим.

— Нет. Хуже! Намного. Такой гадости я в жизни не встречал.

— Но не встречал ты и такой мудрости, и знаний таких даже вообразить не мог. Хочешь услышать?

Вопрос звучал подозрительно, но Танис не видел причин для отказа. Как можно отказаться от возможности услышать истину?

Тилей разинул пасть, и Танис увидел розовый язык, исчезающий в темной глотке. Из глотки послышалось бульканье, перешедшее в низкий рокочущий звук, на который тут же наложился высокий, пронзительный, звенящий, проникающий сквозь кожу и кости. Новая песнь Тилея опустошила Таниса своею ужасающей красотой. Могучая, покоряющая, захватывающая силой и завораживающая чарами. Таниса потянуло взбежать на мост, однако он устоял.

Тилей захлопнул пасть, повел носом. Эхо песни затихло. Черные летучие мыши на берегу не шевелились. Танис справлялся с охватившим его головокружением.

— Такого ты еще не слышал?

Танис перехватил свою дубинку, превращенную в меч, в левую руку.

— Нет, не слышал.

— Знаешь, почему она для тебя новая?

Неплохой вопрос. Уловка? Нет, почему же. Просто вопрос.

— Ты меня боишься? — продолжал допрос Тилей. — Ты знаешь, что мост пересечь нельзя, но трясешься в страхе у его подножия.

— Зачем мне бояться того, что не может причинить мне вреда?

Нет, это не так. Он может причинить вред. Нужно соблюдать крайнюю осторожность.

— Тогда подойди ближе. Ты хочешь вызнать обо мне побольше, чтобы уничтожить меня. Так подойди поближе, чтобы лучше меня увидеть.

Откуда этой бестии все известно?

— Потому что знание мое намного превышает то, что знаешь ты, друг мой. И я могу поделиться моим знанием с тобой. Подойди ближе. Ты в безопасности. У тебя в руке живое дерево.

Что ж, Тилей мог прикинуть ход его мыслей, не так уж это сложно. В любом случае следует показать, что он не боится этого чудища. Настоящий воин не будет дрожать у входа на мост. Танис шагнул на белые доски, и вот он уже стоит в десятке футов от Тилея.

— Ты храбрее большинства из них, — похвалил Тилей, не сводя взгляда с зеленого меча.

— И не такой тупой, каким ты меня считаешь, — продолжил его фразу Танис. — Я вижу, что ты и сейчас плетешь свои сети, хитришь и изворачиваешься.

— Если я хитрю, а ты со мной соглашаешься, не значит ли это, что я хитрей тебя?

Танис прикинул: логично. Согласиться?

— Возможно.

— Значит, хитрость — разновидность знания. А в знании истина. Знание — форма истины. Тебя тянет к знаниям, иначе ты бы не пришел сюда. Если я при помощи уловок убеждаю тебя принять мое знание, значит, я хитрее тебя, и правда на моей стороне.

Ну и логика у него! Чертова казуистика!

— Новизна моей песни для тебя, Танис, объясняется тем, что Элион не желает, чтобы ты ее слышал. А почему? Потому что она дает тебе то знание, которым обладаю я. Это знание наделяет тебя силой, мощью, властью. Сила приходит с правдой, ты уже это знаешь.

— Знаю. Но я не хочу, чтобы ты так отзывался об Элионе. — Танис повел перед собой палкой. — Я мог бы проткнуть тебя и покончить со всем этим.

— Ну-ну. Давай, попробуй.

— Мог бы. Но я пришел сюда не за этим. Я ищу истину.

— Что ж, ты обратился по верному адресу. — Тилей вытащил из-за спины желтый плод. — Вот, в этом фрукте содержится некая доля знания. Сила. Достаточно силы, чтобы скорчились все твари, которые за моей спиной. Потому что они знают, что у кого знание, за тем и сила. Отведай.

— Нет, я твоих плодов не вкушу.

— Не желаешь истины?

— Да, но…

— А что, фрукты есть кто-то запрещал?

— Нет, никто не запрещал.

— Ну, вот. Если бы от каких-то плодов был какой-то вред, Элион запретил бы их есть. Но вреда нет, и запрета нет. Здесь только знание и сила. Бери, бери, не бойся.

Танис оглянулся на цветной лес. Правду говорит черный бес. Вреда от фруктов не предусматривалось. Зла в них нет. Запрета на них нет.

— Кусни разок. Если я вру — уйдешь. Но попробовать-то надо. Зря ты сюда топал, что ли? А? Как полагаешь?

Черное чудище кошмарного вида кривыми когтями выбивало затейливую дробь на деревянных перилах.

Танис колебался.

— Но воды твоей я пить не буду.

— Во имя небес! Конечно же, нет! Только фрукт. Дар правды от меня.

Танис сжал покрепче зеленую палку и шагнул вперед.

— Только держи дерево подальше, — сказал Тилей. — Цвет обманчив, с правдой не согласуется.

Танис остановился.

— Видишь, у меня уже есть сила. Зачем мне твоя?

— Да? Попробуй, погрози своей силой моим подданным. Посмотрим, чего она стоит, твоя сила.

Танис глянул за легионы шатаек, замахнулся на них мечом, но никакой реакции не заметил.

— Видишь? Как можешь ты сравнивать свою силу с моей? Сравни. Познай врага своего. Возьми фрукт. Изведай то, к чему пригласил тебя сам Элион, не запретив это. Отведи только свою палку в сторону, чтобы не задеть меня.

Танису ужасно захотелось попробовать этот таинственный желтый фрукт, зажатый в когтях Тилей. Он отвел меч в сторону, готовый использовать его без промедления, шагнул вперед, принял полусферу плода. Не переставая, терзал его предостерегающий внутренний голос, но что он за воин, если боится решительных действий!

Он отступил на шаг, поднес плод ко рту, откусил. Мир вспыхнул перед его глазами. Мощь заструилась по жилам, а разум онемел.

— Чувствуешь силу?

— Да… сильна штуковина. — Танис откусил еще.

— А теперь воздень длань, повелевай.

Танис перевел взгляд на черные деревья, облепленные черными тварями.

— Ими?

— Да. Испробуй силу свою.

Танис неуверенно поднял руку. Шатайки тут же завопили и отпрянули всей массой. От вопля их у Таниса зазвенело в ушах. Вопили они, очевидно, от ужаса. Вызванного всего лишь одним неуверенным жестом.

— Видел? Опусти руку, не то уничтожишь мою армию.

Танис послушно опустил руку.

— Я могу забрать этот фрукт?

— Нет, ты должен его вернуть.

Танис вернул плод, хотя и неохотно. Гвалт в стане шатаек продолжался. Они принялись выяснять отношения, драться, толкаться, ругаться.

— У меня таких фруктов горы, друг мой. И другие есть. В тех еще больше силы. Больше истины. Этот открыл твоему разуму запрещенную истину. А истиной владеют мудрые. Чтобы командовать армией, недостаточно одной лишь силы, нужен ум. Вот плод, который раскроет это перед тобой.

Танис понимал, что пора возвращаться, но… ничего запрещенного он ведь пока не совершил.

— От этого плода вкусил друг твой Томас, — увещевал Тилей.

Танис вздрогнул.

— Томас ел твои фрукты?

— Конечно. Откуда еще у него такая мудрость? А историю он знает, потому что пил мою воду. Томас владеет знанием.

Это откровение совсем спутало Таниса. Значит, знания Томаса… Древняя история… Он вытянул вперед руку.

— Нет, сначала ты должен отложить свой меч. Положи его сюда, на перила. Я к нему не прикоснусь. Но плод ты должен принять обеими руками.

Аргументация Тилея показалась Танису странноватой, но разум его почему-то функционировал с запинками и перебоями. Ведь меч оставался в пределах его досягаемости, под рукой. Мгновение — и он снова в руке.

Танис шагнул вперед, опустил палку на перила. Вытянул обе руки к плоду, к когтям Тилея.

Выбежав из леса, Томас увидел, что Танис застыл перед чудовищем, как баран, подставивший шею забойщику. Пораженный этим зрелищем, Том в ужасе замер. Микал спланировал на ветвь рядом с ним.

— Микал! — прохрипел Том.

— Поздно, — мрачно проронил руш. — Слишком поздно.

— Они еще говорят!

— Это выбор Таниса…

— Как?

Том устремил взгляд на мост. Несмотря на адский шум, поднятый летучими собаками на противоположном берегу, он слышал, что говорил его друг.

— Это тот самый плод, который ел Томас?

Танис принял плод обеими руками. Тилей, не стесняясь, ухмылялся во всю пасть.

Том разжал руку, выпустил ветвь, за которую судорожно цеплялся, прыгнул вперед.

Нет, Танис, нет! Не будь идиотом, выкинь эту гадость! — Он хотел закричать это, но не смог даже рта раскрыть.

— Тот самый, друг мой, — кивнул Тилей, и Тому показалось, что чудище покосилось в его сторону. — Теперь Томас очень мудр.

Ближайшие шатайки заметили его, приветствовали новым взрывом воплей, визга, скрежета, дикого гоготанья.

Томас понесся к арочному мосту.

— Танис!!!

Но тот не обернулся. Уже наглотался этой дряни?

Танис шагнул назад. Тому показалось, что он немедля швырнет плод зверю и покинет мост. Человек на мосту что-то произнес, но настолько тихо, что Том ничего не разобрал. Он уставился на плод.

— Танис! — закричал Том, взбегая на мост.

Танис спокойно поднес плод к губам, вонзил в него зубы.

Летучие мыши внезапно смолкли. Тихо шелестел листвой ветер, что-то бормотала река — больше никаких звуков, тишина окутала мост.

— Танис!

Он обернулся. На подбородке его блестел сок. В разинутом рту желтела откушенная мякоть.

— Томас, ты…

Он сомкнул губы, скрыв откушенное, протянул плод Тому.

— Это тот самый, который ты ел? Вкусно.

Том замер на мосту, не доходя до Таниса.

— Не валяй дурака, Танис! Еще не поздно. Выкинь это и вернись. Выкинь немедленно!

— А-а, это ты… — проворчал черный зверь позади Таниса. — То-то мне голос послышался. Не обращай внимания, Танис, друг мой. Он хочет остаться единственным, кто отведал плодов моих. Но ты ведь теперь так много узнал, тебя не проведешь, ведь так? Рассказывал он тебе о звездном корабле?

Танис вертел головой от Томаса к Тилею, как будто не решаясь, кого слушать, кому следовать.

— Танис, не слушай его! Соображай сам!

Глаза Таниса плавали в орбитах. На него явно подействовало проглоченное.

— Томас! Что за звездный корабль?

— Он не скажет тебе всей правды. Он пил мою воду.

— Он врет! — крикнул Том. — Брось это, уйди с моста!

Танис не слушал. Желтый сок капал с подбородка на тунику. Он повернулся к Тилею и снова откусил.

— Ух, дерет! Силища какая! Я бы и тебя одолел, пожалуй.

— Да-а-а-а… — Тилей убежденно закивал. — Еще бы! А то, что у меня еще есть, превосходит все вообразимое.

Он достал маленький кожаный мех.

— На вот, выпей. И глазам твоим откроются новые миры.

Танис глянул на Тилея, потом на мех. Протянул руку.

Тилей повернулся, задев какой-то предмет на перилах, который Том не замечал. Лежавшая там палка, темная, утратившая цвет, соскользнула с ограждения и плюхнулась в воду, уплыла по течению.

Том развернулся к Микалу, наблюдавшему за происходящим в скорбном молчании.

— Элион! — возмущенно завопил Том. Конечно же, он что-нибудь сделает! Ведь он безмерно любит Таниса.

Ничего…

Он повернулся обратно. В происходящем повинен только он! Все из-за него — и вопреки ему, несмотря на него. Его охватили ужас и ощущение собственного бессилия.

Тилей двинулся по мосту. Медленно, очень медленно, оберегая правую ногу. К противоположному берегу.

— Больше знания, чем положено. Чем осилишь. Не так ли, мои мелкие друзья? — зыкнул он вдруг в сторону своего стада.

— Д-д-да-а-а-а-а-а-а! — взвыли бессчетные глотки.

— Предложите нашему другу выпить, — призвал он, ступая на противоположный берег. — Просим!

— Пе-ей, пе-ей, пе-ей, пе-ей, пе-е-е-е-е-ей! — завели шатайки свою монотонную одурманивающую мелодию.

Том почувствовал шевеление волос на затылке. Танис оглянулся на него. Глаза остекленели, физиономию растянула какая-то дикая ухмылка. Он нервно хмыкнул, тыкнул, поежился.

Тома охватила паника. Танис потерян!

В отчаянии он рванулся к одуревшему другу.

— Танис, не надо! Остановись! Не делай этого, Танис!

Но он сделал еще один шаг к противоположному берегу…

Перед глазами Тома промелькнули образы Рашели и Йохана. Нет, нет, это не должно случиться!

Он прыгнул вперед, схватился левой рукой за перила, правой обхватил Таниса на уровне пояса, уперся ногами, дернул друга на себя, чуть не свалив его с ног.

Танис крякнул, развернулся и пихнул Тома в грудь, усадив его на доски моста.

— Нет, Томас! Знание — не только твоя привилегия. Кто ты такой, чтобы командовать мною?

— Танис, он врет! Я не пил!

— Нет, это ты врешь. Ты спишь в истории. Никто никогда в истории не спал.

— Из-за того, что я упал!

На лице перворожденного отразилось мимолетное замешательство. В глазах его сверкнули слезы. Он отвернулся, поднял мех к губам и влил воду в рот.

Затем перешел через мост и ступил на обожженную проклятую землю.

То, что произошло потом, забыть невозможно. Том сразу понял, что запомнит это на всю оставшуюся жизнь, сколько бы ни довелось прожить.

Как только нога Таниса коснулась земли за мостом, к нему с ликующими возгласами бросились малые шатайки. Том как раз поднялся на ноги, когда Танис приветственно вытянул перед собою руку. Но по вытянутой руке тут же с силой полоснули когти летучей твари.

На мгновение время замерло.

Мех выпал из руки Таниса, упал и недоеденный плод. Танис опустил взгляд на руку, на появившуюся в разрезе кровь.

Первые проявления открывшегося перед ним нового мира, обещанного Тилеем.

Танис закричал от боли.

Тилей величаво выпрямился.

— Взять его! — приказал он.

Шатайки скопом бросились на пришельца. Он попытался отбиться, но положение оказалось безнадежным. Когти вонзились в спину, в шею, в лицо, полетели в стороны клочья одежды, кожи, мышц… И Танис исчез под копошащейся грудой черной шерсти.

Тилей победоносно развернул крылья и повернулся к своему войску.

— Ну, что я предрекал? — загремел он, перекрывая шум трудившихся над Танисом шатаек. — Наше время пришло!

Раздался громовой, сотрясающий землю и небо рев.

— Крушите эту землю! Возьмите то, что вам принадлежит!

И Тилей взмахнул крыльями в сторону цветного леса.

Шатайки поднялись над опаленною землей черной стеной, и стена эта медленно — так показалось замершему от ужаса Тому — двинулась на него. Белое дерево моста растрескалось и посерело от упавшей на него тени. Перед стеной двигалась волна резкой серной вони.

Том развернулся и понесся прочь от вони и от стены. Спрыгнув с моста, побежал по траве. Микал уже исчез.

— Микал!

Он отважился бросить беглый взгляд назад. Трава, на которую падала тень, превращалась в черный пепел, как будто земля горела, сжигая все живое на ней. Но он понимал, что смерть наступает не снизу. Смерть несут черные крылья шатаек. Что произойдет с ним, когда на него упадет их тень?

Он вскрикнул и бешено заработал ногами, паникуя и зная, что паника лишь замедлит его бег.

— Элион! — закричал он.

Элион не ответил.

Тень тучи летучих мышей нагнала Тома на поляне. Он напрягся, ожидая ожога.

Под ногами его трещала горящая трава. Деревья с обеих сторон меркли, кроны их опадали черным пеплом, рассеивающимся в воздухе, затруднявшим дыхание.

Но плоть его не горела.

Тень обогнала его. Он почувствовал, что слабеет.

Туча двигалась к деревне. Она окажется там раньше, чем Том, появится неожиданно, без предупреждения.

Тень несла смерть. Впереди, там, куда она еще не дотянулась, цвела жизнь, жизнь цветного леса. Жизнь, позволявшая Танису вытворять его боевые фокусы с кувырками и выпадами. Жизнь, питавшая силы Тома, спасавшая его.

Мысли путались в голове Тома. Как обогнать тень? Как мобилизовать резервы организма? Может быть, помогут плоды…

Цель его — обогнать тучу!

Плоды градом сыпались с обугленных деревьев. Том свернул к ним, нагнулся, подобрал, откусил, проглотил, не жуя…

И силы вернулись.

Сжав плод, он рванулся вперед. Капли сока разлетались по сторонам, падали на ноги. Он откусил еще, проглотил на бегу, ускорил темп.

Кромка тучи приближалась очень медленно. Почему они не бросятся на него, не разорвут в клочья? Может быть, стремясь поскорее добраться до деревни, пренебрегают отдельным человечком?

Еще два куска — и Том настолько ускорил бег, что еще через десять минут сравнялся с передним краем тени и вырвался вперед. Пятьдесят ярдов, сто, двести… Он постоянно наращивал разрыв.

С холма Том оценил эффект опустошения, произведенный налетевшей на цветной лес тучей. Чернота наступала длинным изогнутым фронтом.

Завопив от бессильной ярости, он бросился дальше.

Небо над долиной опустело. На это Том сразу обратил внимание. Собственно, это единственный признак того, что что-то не в порядке. Обычно над деревней в любое время кружили с десяток рушей, а еще столько же или даже больше кувыркались в траве с детьми. Сейчас — никого. И ни Микала, ни Габила.

Жители, однако, беды не чуяли. Детишки, смеясь, носились между лачугами, матери возились с младшими, напевали, танцевали, отцы повествовали о великих подвигах прошлого, не подозревая о надвигавшейся смертельной угрозе.

Том рванулся вниз по склону.

— О, Элион, помоги мне!

Он вбежал в деревню, вопя изо всех сил:

— Шатайки! Вооружайтесь! Защищайтесь!

К нему подскочили Йохан и Рашель.

— Томас, наконец-то! — воскликнула Рашель.

— Рашель! — рванулся он к ней. — Скорее, надо защищаться. — Он обернулся назад. Из-за деревьев на гребне холма уже показался зловещий черный край. Тысячи гнусных гадов устремились вниз, в долину.

Слишком поздно! Ничто уже не могло спасти деревню. На них нападали не воображаемые шатайки с воображаемыми когтями, которых можно отбить могучими ударами человеческих пяток. Теперь всех людей постигнет судьба Таниса.

Том схватил Рашель и Йохана за руки.

— Скорее! За мной!

— Глянь! — закричал вдруг Йохан. Он увидел спускающихся в долину бестий и не мог оторвать от них глаз.

— К Троллу! — закричал Том. — Бегом!

— Элион! — воззвала бегущая рядом с ним Рашель. — Элион, спаси нас!

— Бегом! — орал Том.

Йохан все норовил оглянуться, но Том не позволял ему этого сделать.

— Живей! Надо успеть добежать до Тролла!

Понеслись по лестнице, через две ступеньки. Сзади раздались крики.

— Не оглядывайтесь! Живей!

Он впихнул их в дверь и обернулся.

Не менее десяти тысяч бестий пикировало на деревню, растопырив когти и оскалив клыки. Визг шатаек перекрывал крики перепуганных обитателей деревни. Справа от Тома шатайки сбили с ног бегущего по улице мальчика. Кривые когти вонзились в несчастного ребенка, и его крик слился с их возбужденным визгом.

Шагах в десяти от упавшего мальчика женщина отбивалась от стаи шатаек, две из которых впились в ее голову, кромсали и грызли череп. Кровь залила ее лицо. Том узнал женщину: это была Карил.

Он застонал. По всей деревне беззащитные люди становились легкой добычей кровожадных хищников. Десятки тысяч тварей уже заполнили небо. И такое происходило в каждой деревне.

Том притянул тяжелые створки, задвинул засов и повернулся к стоявшим на зеленом полу Рашели и Йохану.

— Что случилось? — дрожащим голосом спросила Рашель, глядя на Тома широко раскрытыми зелеными глазами. — Мы должны драться.

Том побежал к задней двери, запер и ее.

— Еще есть входы?

— Что случилось?

— Отвечай!

— Нет, больше нету.

Не сломав дверей, шатайки не смогут проникнуть в Тролл. Он повернулся к Рашели и Йохану.

— Слушайте внимательно. — Он перевел дух. — Странно все это звучит, вы, может быть, меня даже не поймете. Но на нас напали.

— Напали? — переспросил Йохан. — Правда?

— Да, правда. Шатайки вырвались из черного леса.

— Но это… невозможно! — возразила Рашель.

— Это реальность. Это произошло.

Том подошел в главной двери, проверил ее. Шум снаружи едва доносился до него. Рашель и Йохан стояли тихо, держась за руки, оставаясь в центре нефритового пола, на котором они танцевали тысячи раз. Они еще не осознали, что произошло, не понимали, во что превращается их цветной мир.

Том подошел к ним, обнял за плечи. И вдруг почувствовал сильнейшую усталость. Осознание того, что творилось сейчас за пределами Тролла, раздавило его. Он опустил голову.

Рашель погладила его по волосам.

— Все хорошо, Том. Не надо плакать. Скоро Сбор.

Грудь Тома переполнило отчаяние. Они обречены. Он изо всех сил пытался держать себя в руках или хотя бы сохранять видимость этого. Как мог Танис так легко попасться на удочку? Как у него хватило глупости слушать этого гнусного зверя? Приблизиться к черному лесу?

— Не плачь, Томас, — вторил Йохан. — Рашель права. Все будет хорошо. Все образуется.

Битых полчаса Рашель и Йохан бомбардировали Тома вопросами о своей судьбе.

— Где все остальные? Что нам теперь делать? Надолго мы здесь останемся? Где живут эти черные твари?

Том только пожимал плечами, морщился да расхаживал по залу. Тролл превратился в их могилу. Что он мог им ответить? Как объяснить им предательство? Лучше пусть сами узнают. Сейчас главное для них — выжить.

Сначала шатайки пытались разодрать Тролл. Волна за волной нападали на величественное сооружение, бешено царапали двери, крышу. Но что они могли сделать? Через час атаки прекратились. Наступила тишина.

Том с трудом поднялся на ноги, подошел к двери. Ничего не слышно. Шатайки либо покинули деревню, либо затаились, дожидаясь момента, когда откроются двери.

Он повернулся к Рашели и Йохану, которые за все это время так и не сдвинулись с места. Они все еще стояли в центре зала, все так же держась за руки. Пора им все рассказать.

— Танис выпил воду.

Они изумленно уставились на него. Головы их опустились. Очевидно, печаль им не была знакома. Конечно, они и без того поняли, что случилось нечто страшное, плохое. Но за всю жизнь с ними ничего страшного не приключалось, и ощущение зла оказалось для них новым. Плечи их затряслись, сначала едва заметно, затем сильнее. Наконец, они обнялись и заплакали. Том тоже не смог сдержать слез, и они долго плакали втроем.

— Что теперь делать? Что делать? — то и дело спрашивала Рашель. — Сможем мы добраться до озера?

— Не знаю, — тихо отвечал Том. — Все изменилось, Рашель.

Йохан обратил к Тому заплаканное лицо.

— Но почему Танис сделал то, что запрещает Элион?

— Не знаю, Йохан, — сказал Том и взял Йохана за руку. — Но ты не беспокойся. Земля может измениться, а Элион никогда не изменится. Мы должны найти его.

Рашель вскинула голову и подняла руки ладонями вверх.

— Элион! — закричала она. — Элион, ты слышишь меня? Где ты, Элион? — Том печально смотрел на нее.

Она опустила руки и уныло уставилась на Тома.

— Все изменилось…

Том кивнул.

— Да, это так. — Он поднял голову к зеленому куполу. Все изменилось, но Тролл стоит по-прежнему. — Подождем до утра, а потом, если не будет опасности, попробуем найти Элиона.

33

Ночь оказалась мучительной. В два часа Том проснулся, испуская истошные вопли, омываясь слезами и холодным потом. Заснуть снова не смог, не смог заставить себя и рассказать Каре о пережитом кошмаре. Он и сам не понимал, что означало все увиденное. Черная туча, перевалившая через холм и обрушившаяся на деревню, все еще застилала его внутренний взор.

С двух до шести Том маялся, чувствуя, что долго так не протянет. Надо чем-то снять навалившееся на него напряжение.

— Они тут подключены к Интернету? — спросил он Кару в шесть.

— Да, а что?

— Надо отвлечься. Кто знает, может, найду что-нибудь интересное по борьбе с мышами. Летучими.

Она с недоумением смотрела на него.

— Чего уставилась? — пробурчал он.

— Я думала, что надо больше интересоваться тем, как та реальность спасет этот мир, а не тем, как подстрелить мышку-другую для Таниса.

Если бы она знала!.. Но он не мог заставить себя рассказать ей. Пока не мог. Она не могла понять, как он сейчас переживает, что он чувствует.

— Мне нужно отвлечься.

— Знаешь, мне, пожалуй, тоже.

Три следующих часа они рылись в поисковиках и сайтах. Может быть, Танис был прав относительно оружия. Конечно, оружие не перенесешь с собой, как знание и навыки. Но если он будет знать, как смастерить оружие…

— Что проку в твоем умении смастерить ружье, если там нет металла, из которого его можно сделать? — недовольно морщилась Кара.

— Может быть, прочное дерево выдержит…

— Как же, держи карман шире.

Дерево… Есть ли там теперь подходящее дерево? Остался ли кто-нибудь, способный это дерево надлежащим образом оформить? Он открывал оружейные сайты, вникал в основы. Руда, выплавка металла, кузнечное дело… Мечи, колющее оружие, яды… Искусство выживания. Стратегия, полевая тактика…

Общий вывод неутешителен: что ни делай, ситуация в цветном лесу — или он уже черный? — совершенно безнадежна.

Впрочем, ситуация в этом мире едва ли лучше. Получены доказательства того, что вакцина Рейзон при высокой температуре мутирует в очень неприятную субстанцию, но никого это особенно не взволновало. Конечно… Всего за один день он слетал с Мутой на заброшенный завод, нашел Монику, едва удрал от смерти, в итоге подтвердил реальность штамма Рейзон. Но что от этого проку? Если Мертон Гейнс и развертывает свою обещанную бурную деятельность, то до него пока волны этой активности не добежали.

В комнату вошел Жак де Рейзон, и Том взорвался, прежде чем француз успел открыть рот.

— Я у вас как птичка в клетке. Как идиот сижу под этим домашним арестом, а эти там тоже сидят и лясы точат о том, что надо бы предпринять.

— Вы больше не под арестом. По моему запросу арест снят.

— Ну, спасибо… Когда?

— Час назад.

— Надо было сразу сказать!

Де Рейзон промолчал.

— Мне нужен мобильный телефон и несколько номеров. Сможете?

— Сделаем.

— Машина наша еще здесь?

— На стоянке.

— Она готова? Кара, ты готова?

— Когда бы я подготовилась? Нет, конечно. Куда ты собрался?

— Куда угодно, только подальше отсюда. Извините, Жак, я просто не могу больше сидеть без дела. Я могу вас покинуть?

— Да, но поиски дочери… Что, если вы понадобитесь? Мертон Гейнс может позвонить в любую минуту.

— Вот поэтому мне и нужен мобильник.

Просторный вестибюль отеля «Шератон». Том обшаривает взглядом помещение, прижимая к уху телефон. В вестибюле роится публика, но никто не интересуется молодым американцем и его спутницей, симпатичной блондинкой. Никто не знает, что судьба всего мира зависит от их усилий.

Патриция Смайли, еле сдерживаясь, отбивает четвертую за последние полчаса атаку молодого нахала.

— Это снова Том Хантер. Пожалуйста, не говорите мне, что он занят.

— Извините, мистер Хантер, но он действительно занят. Разговаривает по телефону.

— Вы так и не нашли возможности доложить ему, что я звонил? Я в Бангкоке. У меня срочное дело. Я, может быть, умираю здесь!

— Не надо кричать, мистер Хантер, это не ускорит… — Она отвлеклась, заговорив с кем-то рядом. — Сейчас я вас соединю. — Щелк!

— Эй, что вы делаете? Эй, не бросайте… Черт!

— Томас?

Мертон Гейнс.

— Извините, сэр. Я тут… — Он замялся.

— Ничего, понимаю. Я утрясал расписание. Вы готовы сегодня в десять вечера?

Том опешил.

— Что? — Кара толкнула его в бок.

— Э-э… К чему готов?

— К нашей встрече. Я собираюсь в аэропорт. Со мной прилетит директор ЦРУ. Кое с кем еще предстоит связаться, но будут австралийская разведслужба, Скотланд-Ярд, испанцы… Человек пятнадцать. Не саммит, конечно, но все же…

— Для чего?

Телефон шипел и щелкал.

— Для вас, молодой человек. Я хочу, чтобы вы были готовы, понимаете? Чтобы все рассказать. С самого начала до самого конца. Жак де Рейзон тоже прибудет, представит свои результаты. Президент поручил эту тему мне, доверительно, сами понимаете. Будет представитель ЦКЗ, я лечу вместе с ним. С данной точки тема рассматривается как реальная угроза. Если повезет, к концу дня мы мобилизуем еще ряд стран. И они нам не помешают. Пока и дома-то не все верят.

— Что я должен рассказать на этой встрече?

— Все то, что уже сказали мне. Я не большой мастер толковать чужие сны.

— Конечно, конечно, я смогу. — Том вовсе не был уверен, что сможет, но это не важно. — Не забудьте про Свенсона.

— Свенсона разрабатываем. Но тут международные законы… Он не простой парнишка с улицы, кирпич на него не уронишь.

— У меня доказательства!

— Не все им поверят. Он согласился прибыть на допрос завтра, но мы пошлем к нему гостей раньше. Никуда он не денется.

— Будет слишком поздно.

— Томас, быстрее невозможно. Все, я на самолет! Ваши звонки будут переключать на меня. Вы в «Шератоне»?

— Да.

— В десять вечера в «Шератоне». Конференц-зал уже забронирован. — Гейнс секунду помолчал. — Что-нибудь еще… узнали?

Кошмар? Гибель? Ощущение неминуемой угрозы?

— Нет.

— Ладно.

— О'кей.

Конец связи.

— Ну что? — напирала Кара. — Он летит?

— Летит. И не один. Встречаемся в десять вечера.

— Двенадцать часов. Что случится за следующие двенадцать? Ты им все расскажешь, так? Значит, нужна новая информация.

Том внезапно почувствовал слабость. Он опустился за стул в открытой столовой и уставился в фойе.

— Томас! — Кара скользнула на стул напротив. — Что с тобой?

Он усиленно тер виски.

— Плохо дело, Кара.

— Почему? Ведь они, наконец, зашевелились.

— Не с ними. Со мной плохо.

— Сны?

— Цветной лес… Может, уже и не цветной больше.

— То есть как?

— Эти… крысы летучие… Они форсировали реку, и… — Том замолк.

Она смотрела на него, как будто не веря.

— Том… Неужели это возможно?

— Ой, Кара… Это уже случилось.

— И что теперь будет?

— Не знаю. — Он стукнул кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули, звякнули. На них оглянулись люди за столиком у противоположной стены.

— Не знаю, — повторил он почти шепотом. — Я, похоже, не смогу даже вернуться. А если вернусь, то не знаю, что застану.

— То есть… настолько все плохо?

— Хуже, чем ты можешь себе представить.

— Вот почему ты оружием заинтересовался.

— М-да…

— Значит, ты должен заснуть. Ты не можешь встречаться с этими людьми, не зная, что там происходит. Ведь все зависит от твоих снов. Ты должен заснуть.

— Я не собираюсь им сообщать, что там стряслось. И о том, что я узнал во сне, надо говорить с оглядкой. А если я им расскажу все, они меня запрут.

— Но для себя-то ты должен знать!

Оба замолчали. Да, она права. Он должен выяснить, может ли вернуться. У них двенадцать часов.

— Расскажи мне, что случилось, — тихо сказала Кара. — Я хочу знать абсолютно все.

Том кивнул. Давно он уже ей не рассказывал «абсолютно все».

— Потребуется время.

— Времени у нас хватает.

Двенадцать часов пролетели. Свенсон не принуждал Монику изменить свое отношение к его мудрой политике. Но когда он открыл дверь и вошел с комнату с белыми стенами, в которой ее содержали, одного взгляда на лицо вошедшего было достаточно, чтобы уяснить: ситуация изменилась.

Ночью ее перевели куда-то в другое место. Куда и зачем, она, разумеется, не знала. Но понимала: все, что происходит вокруг нее, тщательно продумано и распланировано, разложено по полочкам.

Вирусологи не уставали твердить, что биологическое оружие однажды изменит ход истории. В ожидании этого дня Вальборг Свенсон не сидел сложа руки. То, что он натолкнулся на вирус Рейзон, можно, конечно, считать случайностью, но зато теперь всякие случайности исключены. Все пойдет по строгому, детально разработанному плану. Собственно, и эту случайность не следует считать случайностью. На Свенсона работала обширная сеть осведомителей, так что никакая случайность подобного рода не могла проскользнуть мимо него. Фактически трудились на него, вольно или невольно, тысячи и тысячи как ученых, так и обычных людей, которые могли быть ему полезны.

Интеллектом этого человека, стоявшего в дверях белой комнаты, можно было бы восхищаться, подумала Моника де Рейзон. И ужасаться его безумию.

— Здравствуйте, Моника. Надеюсь, вас не слишком обижали. Приношу извинения за некоторый дискомфорт и заверяю, что отныне все изменится. Худшее позади. Если, разумеется, вы не откажетесь сотрудничать. В чем я, впрочем, сомневаюсь.

— Зря сомневаетесь.

— Не торопитесь. Вы пока не вполне в курсе событий.

Она молчала, и ему пришлось продолжить.

— Не желаете узнать?

Она снова промолчала. Он хмыкнул.

— Упрямство. Что ж, это делу не помеха. Вы не в курсе того, что через четырнадцать часов мы… Да, я не один решаю такие вопросы, далеко не один, хотя и играю не последнюю роль… Так вот, через четырнадцать часов мы распространим вирус Рейзон в двенадцати странах.

Монике показалось, что она ослышалась.

— Да-да! С антивирусом или без такового. Через четырнадцать часов мы включим таймер. — Он широко улыбнулся. — Потрясающе, да?

— Это невозможно…

— Вот-вот, вы не одиноки в своем неверии. Некоторые тоже спорили, но мы их убедили. Это единственный путь. Судьба мира теперь в моих руках, дорогая Моника, и в ваших.

— Вы хотите уничтожить все человечество?

— М-м-м… Как к этому вопросу подойти… Главное — угроза должна быть реальной. Только антивирус сможет спасти это ваше человечество. Полагаю, вы должны непременно принять участие в создании антивируса. Старт уже дан, прогнозы благоприятные. Можно было бы и без вас обойтись, но на вирусе ваше имя. Логично было бы запечатлеть его и на антивирусе. Изящное решение, не правда ли?

34

Первое, что Том осознал, — он вернулся. Проснулся в Тролле, увидел у своих ног спящих Рашель и Йохана. Во сне видел Бангкок, куда собирались прибыть люди, решившие заняться штаммом Рейзон.

Вечером они сбились в кучку, потому что вдруг похолодало — или им так показалось. Конечно же, настроение было подавленным. Рашель попыталась танцевать, но все время сбивалась с ритма. Отошла в сторонку, уселась, обхватила руками голову… Они замолчали, потом задремали и заснули.

Среди ночи их разбудило царапанье на крыше, но вскоре оно прекратилось, и все трое снова погрузились в сон.

Утром первым проснулся Том. Лучи солнца пронизывали купол. Он встал, подошел к двери, прижал к ней ухо. Если кто-то и подкарауливал там, то затаился он хорошо.

Выждав какое-то время у двери, Том направился к боковой дверце, которая, как сказала Рашель, вела в кладовую. Открыв дверь, спустился по лестнице в небольшую каморку.

У дальней стены увидел он прозрачный сосуд с десятком плодов и каравай хлеба. Уже неплохо… Том закрыл дверь и вернулся наверх.

Рашель и Йохан еще спали, и Том решил дать им отдохнуть. Снова направился к главному входу, снова прижался ухом к двери. Замер, вслушался. Постоял с минуту. Ничего.

Том отпер дверь и слегка приоткрыл ее, с ужасом ожидая услышать хлопанье мохнатых крыльев. Но не услышал ничего, кроме едва слышного скрипа двери. В воздухе повисла гробовая тишина. Том высунулся, огляделся. Воздух тих, но гадок, пропитан мерзкой вонью.

В деревне никого. Ни живых, ни мертвых. Кое-где лужи и высохшие пятна крови. Том оглядел крыши, отошел подальше и заглянул на крышу Тролла, высматривая шатаек. И там ничего.

Но куда делись люди?

И животных не видно. Дерево, из которого выстроены дома, погасло. Деревня выглядит так, будто ее покрыл слой пыли или серого пепла.

— Что случилось? — На него уставились пораженные Рашель и Йохан.

— Внутри все погасло, — сказал Йохан, глядя на деревню.

Действительно, внутри темно. Должно быть, воздух снаружи, проникший сквозь дверной проем, как-то повлиял на дерево.

Том снова перевел взгляд на деревню. К горлу подкатывала тошнота. Он испугался. Зло наступало, и, возможно, оно уже заразило и его.

— Все изменилось! — вскрикнула Рашель. Она схватила Тома за руку, и он почувствовал ее дрожь. Страх? Она знала, что такое осторожность, но не страх. Значит, на нее тоже подействовала общая трансформация.

— Что с землей приключилось? — испуганно спросил Йохан.

Чернота, везде черным-черно.

Долгое время они стояли, не двигаясь, пораженные увиденным. Наконец, Том повернулся влево, туда, где тропинка виляла по обожженной земле, уводя к озеру. Он обнял Йохана и Рашель.

— Нужно идти к озеру.

Рашель покосилась на него.

— Сначала позавтракать надо. Я с голоду умираю.

Ее глаза. Они больше не зеленые. Погасли изумруды ее глаз. Радужка посерела, как будто тоже покрылась пеплом. Том сдержался, подавил импульс отпрыгнуть от нее подальше и лишь осторожно отступил на шаг. Лицо Рашель потеряло свежесть, кожа посерела, высохла, сморщилась. Руки напоминали потрескавшуюся от засухи почву.

И с Йоханом приключилось то же самое.

Том опустил взгляд на свою руку. Иссохшая старческая кожа. Никакой боли, просто усохла. Тошнота усилилась.

— Завтракать? Может быть, сначала на озеро?

Он ждал ответа и боялся его. Боялся взглянуть на них. Боялся спросить, какие у него глаза. Они молчали. Тоже, должно быть, боялись. Они ведь его глаза видели.

Тут его внимание привлек какой-то звук. Он дернулся туда, опасаясь увидеть шатаек, но увидел Рашель и Йохана. Они сбежали с лестницы, подобрали какие-то плоды и с жадностью, давясь и чавкая, запихивали их в себя.

Что за плоды? Откуда?

Тилей, конечно же! Все остальное умерло.

— Не надо! — Он сбежал по ступенькам, подбежал к Рашели, вырвал плод у нее изо рта.

Она дико взвизгнула, развернулась и ударила его. Пальцы ее скрючились на манер когтистой лапы шатайки.

— Отстань!

Томас в ужасе отшатнулся. Прикоснувшись к щеке, он ощутил на пальцах кровь. Рашель прикончила один плод и принялась за второй.

Том перевел взгляд на Йохана. Тот забыл обо всем, одержимый поглощением того, что можно было поглотить. Йохан урчал и фыркал, похожий на голодного пса, нашедшего кость с остатками мяса.

Том отступил к лестнице. Йохан! Невинное дитя, еще вчера бегавшее по деревне, погруженное в мысли о том, как прильнуть к груди Элиона. И вот…

А Рашель… Его милая Рашель, красавица Рашель, которая часами танцевала в объятиях Создателя. С какой легкостью превратилась она в злобное, отчаявшееся животное с мертвыми глазами и шелушащейся кожей!

Том вздрогнул. Захлопали крылья, на лестницу опустился Микал.

— Микал! — Том понесся по ступенькам. — Ох, Микал, наконец… Я… — Слезы застлали его глаза. — Это ужасно! Это… — Он повернулся в сторону Рашели и Йохана, которые не видели ничего, кроме валявшихся в пепле плодов. — Ты только посмотри на них! Что происходит? — Он почувствовал, что ему тоже захотелось подобрать плод и засунуть его в рот.

— Приобщение к злу, — с философским спокойствием объяснил руш.

Том почувствовал, что успокаивается. Плоды выглядели совершенно нормальными; такие же он видел и на столе у Карил. Аппетитные; наверное, сладкие.

— Но они ведь с ума сошли.

— Да нет! Первая реакция, шоковая. Потом полегчает.

— Шок? — повторил Том, глядя на последний плод, к которому устремились Рашель и Йохан.

— Шок, причем весьма суровый. Ты-то это уже опробовал, на тебя так не подействует. Но, по сути, по природе своей ты такой же, как и они.

Быстроногий Йохан подскочил к плоду раньше сестры, но более крупная Рашель с угрожающим видом нависла над ним.

— А ну, отдай! — завизжала она. — Убери лапы! Это мое, ты не имеешь права к нему прикасаться.

— Еще чего! — злобно огрызнулся Йохан, красный, как свекла. — Я его нашел, я его и съем.

Рашель прыгнула на брата, замахнулась, выставила вперед ногти.

— Они сейчас убьют друг друга! — ужаснулся Том. Ужаснулся он, впрочем, почему-то не тому, что Рашель и Йохан могут нанести друг другу вред, а своему внутреннему равнодушию. Он смотрел на обезумевших людей, как прохожий смотрит на дерущихся собак, пытаясь угадать, которая из них одержит верх.

— Это голыми руками-то? Сильно сомневаюсь, — довольно-таки равнодушно проронил Микал. — Держи их на всякий случай подальше от всего, что можно использовать в качестве оружия. И как можно скорее отведи на озеро.

Рашель и Йохан расцепились и топтались по кругу, выжидая момент, чтобы возобновить схватку. Том краем глаза заметил в отдалении растущее темное облачко, однако основное его внимание сосредоточилось на плоде, зажатом в кулаке Йохана. Они уже оба умяли достаточно, невольно думалось ему. Может быть, надавать обоим по загривкам да употребить славно завоеванный трофей для собственного пропитания?

Том покосился на Микала.

— Помни, Том. Озеро. — Сказав это, руш взмахнул крыльями, подпрыгнул и улетел.

— Микал, Микал! — крикнул ему вслед Том и тут снова обратил внимание на черное облако, заметно выросшее в размерах. Шатайки!

— Рашель! — закричал он, сбегая по ступенькам и хватая обоих за запястья.

Черные бестии испугали его сейчас гораздо больше, чем тогда, в черном лесу. Шатайки приближались с громкими воплями. Рашель и Йохан тоже услышали зловещие звуки, поэтому они не только не оказали Тому сопротивления, но и охотно помчались вслед за ним к дверям Тролла. Сил у них, однако, осталось мало, и Тому пришлось тащить их за собой. Едва успели они запереться, как в двери ударили первые шатайки. Побушевав у запертой двери, черные бестии принялись драться друг с другом.

Расположившись на полу, Том задумался над последними словами Микала. В такой обстановке ему и одному-то добраться до озера необнаруженным было бы непросто. А с Рашелью и Йоханом в их теперешнем состоянии… Даже думать нечего.

Они неподвижно лежали на полу, в полумраке. Зеленый пол, стены, колонны — все угасло, потемнело. Свет проникал лишь сквозь не утративший прозрачности купол. Шатайки все еще колотились в дверь, но промежутки между периодами их активности удлинялись. Вряд ли им удастся вломиться в здание. Но больше всего он опасался не шатаек, а своих товарищей по заточению. И себя самого. Что с ними происходит?

Мысли Тома вернулись к фруктам в кладовке. Он поднялся на ноги и направился вниз. Испортились ли они? Он вспомнил, как падали плоды с деревьев в лесу. Они падали, не теряя привлекательного вида. Во всяком случае, сразу не чернели. Том дошел до двери, остановился. Эта дверь оставалась закрытой, когда он открыл двери храма. Если ее открыть, то испортит ли проникший туда воздух фрукты? И если да, то как скоро?

Придется рискнуть. Он распахнул дверь, проскочил внутрь и тут же захлопнул ее за собой. Сосуд у дальней стены. Том подошел, вытащил один плод и сразу же заткнул сосуд какой-то тряпкой. Вряд ли поможет, но, возможно, лучше, чем ничего.

Том поднял один красный плод, резко выдохнул, принюхался.

«Слишком поздно, — подумал он. — Плохой воздух…»

Но во всяком случае, плод пока не завял. Том засунул его в рот, сжал зубы. Сок потек по языку и подбородку, проник в горло.

Сразу стало легче. Желудок радостно заурчал. Не переставая жевать, Том опустился на колени. Съев половину плода, он вспомнил о Рашели и Йохане. Вытащил из сосуда оранжевый фрукт, снова аккуратно заткнул горловину, вышел и поднялся в зал.

Рашель и Йохан лежали на полу вяло, как брошенные тряпки.

Том опустился на колени, перевалил Рашель на спину, поднес плод к ее рту, сжал. Кожура лопнула, ручеек сока потек по его пальцам и на ее пересохшие губы, проник внутрь.

Она простонала, глотнула, открыла глаза. Разглядев в полумраке яркое пятно в руке Тома, она схватила плод и быстро засунула в рот, принялась жадно кусать, запихивать пальцами. Том усмехнулся, поднес недоеденную половинку ко рту Йохана. Тот очнулся, и реакция его оказалась такой же, как и у Рашели. Выхватил, не говоря ни слова, сожрал с кожурой и семечками.

Тому показалось, что кожа обоих немного порозовела, а синяки и царапины, нанесенные ими друг другу в схватке, заметно побледнели. Выходит, природа еще не утратила своих целебных свойств!

— Как самочувствие, ребята? — с напускной бодростью спросил Том. Оба тупо глядели на него, ни один не отреагировал.

— Эй, очнитесь! Вы нужны мне живыми! Как чувствуете себя?

— Хорошо, — неуверенно ответил Йохан. Рашель по-прежнему безмолвствовала.

— У нас есть еще. Может быть, дюжина.

Никакой реакции. А ведь надо доставить их к озеру.

И при этом самому не свихнуться.

— Сейчас вернусь, — сказал он, оставил их лежащими на полу и снова направился в подвальную кладовку. Там он умял целиком еще один белый сочный плод, кажется, сурсак — так его называли за столом в доме Палуса и Карил.

Осталось одиннадцать. По крайней мере, портились они не так быстро, как он опасался. Если состояние Рашели и Йохана ухудшится, придется дать им еще, но смогут ли они пополнить запасы? Надо экономить.

Следующие часы тянулись томительно, нудно, безмолвно. Шатайки перестали донимать их бесполезными атаками на двери и, должно быть, улетели. Том попытался завязать беседу, обсудить план действий, но откликнулся лишь Йохан, да и то не в желаемом ключе.

— Танис прав был, — ожесточенно заявил Йохан. — Надо было ударить по ним. Превентивный удар! — Он назидательно поднял вверх указательный палец. — Ошеломить! Разгромить! Уничтожить!

— Ты что, не видишь, к чему привели замыслы Таниса?

— Что ты понимаешь в стратегии! В экспедиции я возглавил бы главную атаку. На направлении главного удара. Танис мне обещал. И я бы им показал!

— Ты не соображаешь, что говоришь, Йохан.

— Это ты ничего не понимаешь. Надо было следовать за Танисом. А не за тобой. Вон, куда ты нас завел…

Тому не хотелось даже думать, куда может завести такого рода беседа, и он прекратил опасный разговор.

Два часа молчания утомили Тома. Вид Рашели и Йохана тоже не радовал. Кожа их снова приобрела пепельный цвет, они все больше беспокоились, чесались, раздирая кожу до крови. Тела покрылись мелкими чешуйками. Йохан даже принялся скрести свою левую руку зубами. Том выдал им обоим еще по плоду из кладовой и один съел сам. Осталось восемь. Да уж, такими темпами они и дня не протянут.

— Надо отправляться к озеру, — решительно объявил он.

После чего бесцеремонно схватил обоих за шкирки, вздернул на ноги и подтолкнул к задней двери. Они молча повиновались. Упоминание озера не вызвало у них, однако, никакого энтузиазма. Ослабла тяга к Элиону — или исчезла вовсе, подумал Томас. Помнят ли они теперь вообще, кто их Создатель?

— Когда выйдем наружу, прошу без драк и прочих глупостей. Слышите меня? Черные, похоже, улетели, но могут вернуться. Мы не должны привлекать внимания, надо держаться тише воды, ниже травы.

— Что-то ты много требуешь, — вдруг проговорила Рашель. — Не убьют нас твои мыши.

Услышав эту фразу, первую за несколько часов, Том удивился, но с ответом не замедлил.

— Ты уверена? Я тебя разочарую. Они тебя уже убили.

Рашель нахмурилась, но ничем более не возразила.

Том прижал ухо к двери. Тихо. Открыл дверь, вышел.

Они стояли на пороге, второй раз за день озирали опустевшую деревню. Шатайки улетели.

— Ладно, пошли.

Деревню и холмы прошли молча. Смерть витала в воздухе, торчала из земли черными стволами обгоревших деревьев. Смолкло журчание реки, от которой остался лишь грязный бурый ручеек. Неужели и к озеру опоздали? Лишь несколько часов назад Микал напоминал ему об озере.

Вдоль дороги ни львов, ни лошадей. Почерневшие цветы ждут малейшего ветерка, чтобы рассыпаться черным пеплом вслед за уже выгоревшей травой. Плодов на земле не видно. Шатайки подобрали?

Том шагал сзади, зажав под мышкой сосуд с плодами, а в руке — подобранную в качестве оружия черную палку. Он опасался, что в небе вот-вот появится стая шатаек и набросится на них, но низкое небо скучало над ними без всякого движения, без птиц, без мотыльков, без шатаек. Том подгонял Рашель и Йохана, поглядывая одним глазом в небо, другим следя за местностью.

Возле самого озера Йохан нарушил молчание, в очередной раз удивив Тома.

— Не хочу я туда, Том. Боюсь озера. Вдруг мы там утонем?

— Утонем? С каких это пор ты стал бояться воды, Йохан? Смешно даже слышать такое.

Они вышли к озеру и замерли.

С утеса вместо грандиозного водопада в маленькую серую лужу сливалась лишь хиленькая струйка. Белые пески пляжей понижались на сотню футов, прежде чем дойти до края остаточного бассейна. И никаких животных. Ни единого зеленого листа на скелетах деревьев.

— О, Бог… Элион… — Том шагнул вперед и снова замер.

— Он… ушел? — спросила Рашель, осмотревшись.

— Кто? — не понял Том.

Она показала на озеро.

— Гляньте! — Йохан вглядывался в кромку утеса.

Там, на скальном уступе, стоял одинокий белый лев, глядя вниз, озирая землю у подножия скалы.

Сердце Тома замерло. Рошу! Лев верхнего озера! А что с верхним озером приключилось? Где мальчик?

Рядом с первым львом вдруг появился второй. Затем третий, еще, еще, и вот уже сотня белых львов выстроилась на краю утеса, у пересохшего водопада. Том повернулся к своим попутчикам: они не отрывали глаз от великолепных зверей.

Львы в центре этого ряда вдруг забеспокоились, чуть раздвинулись, и между ними возникла фигурка мальчика. Львы сели, пригнулись, прижали морды к скале. Мальчик, босоногий, в узкой набедренной повязке, занял предназначенное ему место у водопада. Том даже дышать перестал.

Львы, павшие перед мальчиком, замерли. Взгляд мальчика устремился вниз, плечи его медленно поднялись и опустились, лицо исказила скорбь. Комок подкатил к горлу Тома. Мальчик поднял голову к небу, открыл рот, и Том услышал детский плач. Львы распластались по скале и хором взвыли.

Плач мальчика перешел в пение. Песнь печали вознеслась к небесам. Том упал на колени, задыхаясь. Он слышал подобное в недрах озера, когда сердце Элиона разрывалось в красных водах.

Мальчик опустился на колени.

Глаза Тома переполнились слезами, львы расплылись в нечеткую туманную полосу. Он закрыл глаза, не в силах переносить этого плача. Он хотел, чтобы мальчик замолчал.

Но мальчик не замолкал.

Песнь печали терзала слух, терзала небеса. Вопль перешел в стенания, затем в хныканье и поскуливание, в безнадежные звуки парализованного горла… Наконец и эти звуки смолкли.

Том поднял голову. Звери на утесе замолчали, но оставались распростертыми. Грудь мальчика вздымалась и опадала, воздух входил и выходил через расширенные ноздри. Том подумал было, что закончилось зрелище печали, но глаза мальчика вдруг сверкнули, он выпрямился и шагнул вперед.

Он вскинул кулаки над головой и испустил неожиданный вопль, разорвавший утреннюю тишь. Вопль бессильного бешенства мужчины, вынужденного наблюдать казнь своих детей, покрасневшего от ярости, с выпученными глазами. Но все это исполнял малыш.

Тома затрясло, он подался вперед, бросился на песок. Вопль мальчика оформился в песнь, воющую и рычащую над долиной. Том зажал уши, не в силах переносить этих ужасающих звуков, которые, казалось, заполнили всю планету.

Но вот мальчик снова смолк, лишь эхо долго еще разносилось над долиной.

Какое-то время Том не мог пошевелиться. Затем он приподнялся, опершись на локти, протер рукой глаза. Ребенок на скале постоял неподвижно еще несколько мгновений, затем развернулся и исчез. Львы поднялись, попятились, исчезли вслед за мальчиком. Над долиной вновь нависла тишина.

Мальчика больше не было.

Подавленный, растерянный, Том поднялся на ноги. Нет, это невозможно! Не оглядываясь, он рванулся вперед, вниз, в исчезающую воду.

Вода подействовала мгновенно. Том погрузил в нее голову, глотнул раз, другой… Встал, выпрямился, воздел руки над головой.

— Элион! — закричал он, обращаясь к затянутому облаками небу.

Опередив Рашель, Йохан подбежал к воде. Том благосклонно наблюдал, как оба жадно глотали воду, отмокали в ней, наслаждались влагой. Какой контраст между поглотившим землю ужасом и этим остатком мощи Элиона, напоминанием о былом величии! Том снова окунулся в воду.

Во всем ощущается разница.

— Элион! Элион?

Тишина. Молчание.

Том встал. Вода, кажется, убывает.

Рашель вышла из воды. За ней последовал Йохан. Кожа их вернула прежний лоск, но на лицах читалось смущение.

— Что случилось? — спросила Рашель.

Озеро исчезало, песок всасывал его. Том плеснул воду на лицо и снова принялся пить.

— Пейте! Пейте!

Все трое припали к воде.

Уровень понижался быстро. Вот воды уже по колено. Уже до лодыжек…

— Теперь вы все знаете, — произнес кто-то позади Тома. Он обернулся. К ним спустился с неба Микал. — Боюсь, я должен вас покинуть, друзья. Какое-то время мы не увидимся. — Покрасневшие глаза его были печальны.

Том вышел из пруда.

— Это все? Воде конец? Микал, ты не можешь нас бросить.

Руш отвернулся.

— Кто ты такой, чтобы знать, что я могу и чего не могу?

— Но мы умрем здесь!

— Вы уже умерли.

Оставшаяся вода быстро всасывалась в песок.

Микал глубоко вздохнул.

— Возвращайтесь к мосту. Идите через черный лес на восток. Придется пересечь пустыню. Если сможете выжить, найдете прибежище.

— Снова через черный лес? Какое убежище в черном лесу? Там же полно шатаек!

— Нет там больше никаких шатаек. Они рванулись в дальние деревни. Другие деревни намного больше вашей. Но у вас и без шатаек забот хватит. Плоды у вас остались, ешьте их.

— И вся планета такая? — спросила Рашель.

— А вы чего ожидали?

Микал подпрыгнул, как будто собираясь взлететь.

— И не пейте воду. Вода отравлена.

— Но нам нужна вода!

— Можно пить воду цвета Элиона. — Он снова подпрыгнул. — Только нескоро вы ее увидите.

Микал взлетел.

— Погоди! — завопил вслед ему Том. — А что с остальными? Где остальные?

Но руш не услышал или не захотел отвечать.

Они прошли через сожженную долину, направляясь к мосту. В самом начале пути Том заставил Рашель и Йохана обсыпаться пеплом и вымазаться сажей, для того, чтобы слиться с ландшафтом, чтобы их труднее было заметить с воздуха. Они побрели дальше, подобные привидениям. Путь то и дело преграждали упавшие деревья, незащищенные ноги путников страдали от заноз и царапин, но они упорно продвигались вперед, внимательно следя за небом.

Кое-где в пепле валялись неиспорченные плоды, сок которых поддерживал их силы и заживлял раны на ногах. Сок плодов еще сохранял целебные свойства. Затем плоды перестали попадаться, и они стали брать фрукты из сосуда, найденного в кладовой Тролла. Когда осталось лишь шесть плодов, Том решил их разделить.

— Возьмем по два. Но не торопитесь, экономьте. Сдается мне, что нескоро мы их снова увидим.

Молча шли они к переправе, лишь однажды заметив в воздухе стаю шатаек, числом около тысячи голов. Шатайки пронеслись над их головами, не заметив или не обратив внимания, приняв эти черно-серые существа за каких-нибудь животных.

Через час дошли до моста. Темно-серая арка его перекрывала пересохшее, растрескавшееся русло реки, по центру которого ползла тонкая бурая струйка ручья.

Йохан понесся к ручью.

— Нормальная вода!

— Не пей!

— Что ж, умереть от жажды, что ли? С чего нам слушать какую-то летучку!

Летучка. Так он назвал Микала.

— Пососи фрукт. Микал велел не прикасаться к воде, и я последую его словам. Идем дальше!

Йохан нахмурился, но послушался, хотя и не без колебаний.

У моста на противоположном берегу темнело пятно засохшей крови Таниса, обозначая место, где шатайки разорвали его в клочья. В остальном же черный лес не отличался от того, во что превратился цветной лес на оставленном ими берегу.

— Пошли! — Томас перевел их через мост, и они пустились в путь по черному лесу, останавливаясь время от времени, чтобы втереть сок в подошвы.

— Экономнее, экономнее, — все время напоминал Том. — Нам еще и есть надо. — Не хотелось даже думать о том, что будет, когда их запасы подойдут к концу.

Шатайки летали над ними, сидели на ветках, ругались, дрались, но лишь изредка удостаивали взглядом трех медленно ползущих через лес существ. «Должно быть, они кажутся пеплом», — думал Том. Несложно оказалось обмануть этих пустоголовых тварей.

Долго шли они через лес, и, наконец, Рашель заметила впереди что-то белое.

— Пустыня! — вяло выдавила она.

— Где? — спросил Том, вытянув шею.

— Вон! — Она указала вперед.

За обширной черной поляной из черной земли торчал еще ряд деревьев, а за ними белели пески.

— Ай да молодец, девочка моя! — воскликнул обрадованный Том. — Вперед, вперед!

— Значит, я все еще твоя?

Том повернулся к ней. На лице ее обозначилась хитрая усмешка.

— Конечно. А ты сомневалась?

— Не знаю, Томас, не знаю…

Она вздернула подбородок и прошла мимо. Он и сам не знал. Но надеялся. Хотя, кажется, понимал, что Высокое Чувство выгорело и почернело так же, как и все остальное, и на него легло проклятие преданной земли.

Он отогнал эти мысли как несвоевременные. Необходимость выжить потеснила всякую романтику. Том обогнал Рашель и пошел впереди. Возможно, он уже не тот, что был раньше, но он должен вести группу, обеспечивать ее защиту.

Ха! Великий воин Томас Хантер… Он презрительно хмыкнул.

Они уже дошли до середины поляны, когда первая черная шатайка опустилась прямо перед ними. Том посмотрел на нее и решил не останавливаться.

Он слегка изменил курс, но шатайка перелетела и снова уселась на дороге.

— Захотел легко отделаться? — проскрипела она.

Йохан выскочил вперед, сжав кулаки. Не сводя глаз с шатайки, Том задержал его.

— Погоди, Йохан.

— Погоди, Йоха-ха-хан, — передразнила черная летучка. — Подойди, Йохан. — Она подняла лапу, растопырила когти. — Гляну, что у тебя там вкусненькое под шкурой. Отправлю тебя в новый мир. — Шатайка захихикала, вытащила из-за спины плод и вонзила в него зубы. — Хочешь? — Она повертела плод перед собой и снова откусила от него изрядную долю.

Том по-прежнему шагал в направлении шатайки. Она взмахнула крыльями и проскрежетала:

— Стой!

Над ними уже кружила стая мерзких летучек.

— Скажи, скажи ему! — донесся с неба скрипучий голос, выделившись из общего гвалта.

— Скажи, скажи ему! — тут же передразнил еще один.

— Стоять! — снова завопила сидящая перед Томом, хотя он уже остановился.

Том сунул руку в карман, сжал свой последний плод так, что сок выступил между пальцами. Обернулся в сторону Рашели и Йохана.

— Используйте фрукты! — прошептал он. — И по моей команде — вперед!

— Ну ты, не смей отворачиваться… — больше шатайка ничего произнести не успела. Том запустил раздавленный плод ей в физиономию. Голова зверя вспыхнула, завоняло серой и паленым мясом.

— Бежим! — крикнул Том и рванулся вперед. Все трое пронеслись мимо сраженной шатайки.

— У них живая зелень! — заскрипел кто-то сверху. — Они живые! Бей их!

Они неслись через поле. Не менее двадцати шатаек пустились за ними в погоню, свалились на них сверху.

— Плод, Рашель!

Она развернулась и метнула в шатаек свой плод. Шатайки рассеялись, как мухи, однако снова сгруппировались и бросились за бегущими. Йохан сжал их последний плод. Жалко было с ним расставаться.

— Погоди, Йохан, не бросай! — Они добежали до последних деревьев, разграничивающих черный лес и белые пески пустыни. — Дай мне!

Йохан бежал изо всех сил.

— Брось! Роняй!

Йохан разжал пальцы. Том подхватил плод и развернулся. Не меньше сотни шатаек неслись на него. Увидев у него в руке плод, шатайки отвернули вверх, нацелились на Йохана.

— Назад! — закричал Том, рванулся к нему и запустил плод в физиономию первой шатайки. Издав вопль, она свалилась, остальные повернули назад.

И вот все трое уже бегут по белому песку.

— Вместе бежим, вместе… Не отставать! — подбадривает Том.

Они пробежали еще сотню ярдов, прежде чем Том скомандовал:

— Стоп!

Остановились, тяжело дыша, едва держась на ногах.

Шатайки кружили над последними деревьями, возбужденно вопя. Над пустыней они не летали.

Йохан подпрыгнул и издал торжествующий вопль. Том погрозил шатайкам кулаком, выкрикнул:

— Ха!

— Ха! — отозвалась Рашель, швырнув в сторону леса горсть песка. Смеясь, она проковыляла к Тому. — Мы победили!

Том присоединился к ее уверенному победному смеху.

Рашель приосанилась, на лице ее заиграла улыбка искусительницы.

— Что ж, — она провела пальцем по щеке Тома. — Ты все еще мой бесстрашный боец, несмотря ни на что.

— А ты сомневалась?

Она колебалась. Том заметил, что кожа ее снова сохнет.

— Немножко. — Она потянулась и поцеловала его в лоб. — На минуточку.

Рашель отвернулась, оставив у него в голове две мысли.

Первая: что она, конечно, соблазнительница, чаровница и баловница.

Вторая: что ее дыхание отдает серой.

— Рашель…

— Да, мой дорогой воитель!

Он откусил солидный шмат от последнего фрукта и швырнул ей.

— Поешь. И оставь Йохану.

Она поймала плод одной рукой, впилась в него зубами.

— Куда теперь?

Он молча указал вперед.

В полдень, когда солнце всползло в зенит, иссякли последние запасы воодушевления. Шли они по солнцу, на восток, углубляясь в пустыню. С каждым шагом песок казался горячее, воздух суше, а спуск солнца к западу все медленнее. Равнина скоро перешла в невысокие барханы, по которым весьма приятно прогуляться, если у тебя хорошая обувь и достаточно воды. Однако пологие песчаные холмы вскоре превратились в громадные непреодолимые горы, бегущие навстречу, с востока на запад, и они с великим трудом карабкались вверх, и с не меньшими трудностями, спотыкаясь и падая, скатывались вниз. А воды ни капли! Даже отравленной.

Ближе к вечеру силы начали оставлять Тома. Он не ел с тех пор, как они ушли от озера, причем пищи ему досталось гораздо меньше, чем его попутчикам, и он полагал, что именно это стало причиной его слабости.

— Мы ходим кругами! — заявила Рашель, остановившись на вершине очередного бархана.

Том продолжал шагать.

— Не останавливайся.

— Да не пойду я дальше! Чушь какая! Мы никуда не придем!

— Я назад хочу, — заныл Йохан.

— Куда? К шатайкам? Идем, идем!

— Ты нас на смерть ведешь! — крикнул Йохан.

— Идем! — гневно заорал Томас. Рашель и Йохан удивленно уставились на него. — Нельзя останавливаться. Микал велел идти на восток. — Том указал на солнце. — Не на запад, не на север и не на юг. На восток!

— Тогда надо хотя бы отдохнуть, — капризно протянула Рашель.

— Некогда нам отдыхать.

Он начал спуск, зная, что у них не остается выбора, кроме как следовать за ним. И они поползли следом — правда, очень медленно. Ему пришлось замедлить ход, чтобы не оторваться от них.

И уже через десять минут его начали донимать первые галлюцинации. Он видел деревья, хотя знал, что нет там никаких деревьев. Видел пруды там, где ветер пересыпал пересохший песок. На ровном месте видел скалы.

Видел он Бангкок, видел Монику, плененную, запертую в подземелье.

Но он не останавливался. Глотки их пересохли, кожу обжигало палящее солнце, ноги покрылись пузырями, но выбора не было. Микал велел идти на восток, и они шли на восток.

Еще через полчаса Том начал что-то бессвязно бормотать. Он не понимал, что говорит, пытался вообще рта не раскрывать, но слышал срываемые с его губ горячим ветром слова.

Наконец, когда Том понял, что вот-вот свалится, он остановился.

— Привал, — сказал он и рухнул в песок.

Йохан со стоном свалился справа от него, Рашель села слева.

— Конечно, теперь пришло время отдыха, — язвительно начала она. — Полчаса назад, видишь ли, было рано, а сейчас, когда наш храбрый воин принялся болтать всякую чушь, самое время.

Совершенно измотанный, он не стал ей отвечать. Только дивился, откуда у нее взялась энергия на ссоры. Несколько минут они сидели молча. Наконец, Том сосредоточился, открыл глаза, глянул на Рашель. Она сидела, обхватив колени, и, сжав челюсти, глядела в сторону далекого горизонта. Отвернувшись от Тома.

Если бы у него были силы, он велел бы ей прекратить валять дурака.

Перед ними простиралось ровное море песчаных дюн, на вид совершенно одинаковых. Микал направил их в пустыню, куда не залетают шатайки. Но почему он настаивал, чтобы они непременно пересекли эту пустыню? Возможно ли, что руш сознательно послал их на верную смерть?

«Вы уже умерли», — сказал им Микал. Может быть, Том неверно понял его слова. Может быть, они означали: «Вы последуете моему указанию, потому что у вас нет другого выбора; вы зайдете в глубь пустыни и умрете, потому что заслуживаете смерти; то есть вы все равно что мертвы».

Марш мертвецов.

— Мечтаешь о своей Монике?

Опять галлюцинации. Моника звала его. Кара что-то ему говорила.

— Я слышала, ты произнес ее имя. Даже в такое время ты думаешь о ней.

Нет, это не Моника. Это Рашель. Он повернулся к Рашели.

— Что?

Ее глаза вспыхнули.

— Я хочу знать, почему ты при мне бормочешь ее имя.

Вот как! Значит, он произносит вслух имя женщины из снов. Может быть, и еще что-нибудь. И Рашель это слышит. И ревнует. Этого только недоставало! Они смотрят в лицо смерти, а у Рашели хватает сил на сцены ревности к женщине, которой и на свете-то не существует.

Том отвернулся.

— Моника де Рейзон, дорогая моя Рашель, не существует в действительности. Она плод моего воображения. Она всего лишь сон.

Нет, не лучшим образом он это изложил. Не надо про воображение и про сон не надо. Надо о том, что ее нет.

— Нет ее, Рашель, и ты знаешь это. А споры сейчас только помешают нам выжить в этой проклятой пустыне.

Он встал и направился вниз по склону.

— Пошли! — приказал он, но как-то очень вяло.

Он и сам еле ноги передвигал. Да, ее ревностью пренебрегать не следует… Только этим утром он с ужасом наблюдал, как она и Йохан колошматят друг друга, забыв про кровные узы. А чем он сам лучше? И Микал, помнится, указал ему на это…

Том поднялся на следующий песчаный холм, оглянулся и увидел, что Йохан смотрит назад, туда, откуда они пришли.

— Йохан!

Парень медленно повернулся, еще раз глянул назад и поплелся догонять попутчиков.

— Он хочет вернуться, — проворчала Рашель. — И я не спешу его осуждать.

Еще два часа прошли они в полном молчании, отдыхая каждые десять-пятнадцать минут. Ветер затих, жара стала невыносимой. Том останавливался каждый раз, когда на него наваливались галлюцинации. Лидер из него теперь, конечно, никакой, но как-то по инерции он продолжал руководить группой. И разум ему следовало поддерживать в максимально работоспособном состоянии.

Они ползли по песку, и все тверже овладевала ими уверенность, что двигаются они навстречу смерти. Вверх — вниз, вверх — вниз… Все те же пески, все те же барханы. Единственное изменение — появились валуны. Но никто им не обрадовался: воды в них не содержится, и есть их нельзя.

К заходу солнца они вышли в долину шириною ярдов в сто, густо усыпанную валунами.

— Остановимся здесь на ночь, — решил Том, указав на валуны. — Камни защитят нас от ветра.

Возражать никто не стал. Том опустился возле камней, положил голову на песок, освещенный заревом заката, и закрыл глаза…

Когда он открыл их снова, уже стемнело. Он не понимал, что удерживало его от сна; возможно, полное истощение, а может быть, и невыносимая тишина. Йохан свернулся в комочек. Рашель лежала на спине футах в двадцати от него. Том видел, как блестят ее глаза, отражающие свет ночных светил.

Рашель не спала.

Ситуация нелепая. Они, похоже, не выберутся живыми из этой пустыни, а единственная женщина, которую он, может быть, любил, лежит в двух десятках футов и злится, кусает губы, ненавидит его.

Может быть, именно ее ему не хватало.

Том встал, подошел к ней, улегся рядом.

— Ты не спишь…

— Не сплю.

Первое, что она сказала ему с того момента, когда прокомментировала желание Йохана вернуться. Как приятно было ему услышать ее голос!

— Злишься на меня?

— Нет.

— Извини. Я не должен был орать.

— День сегодня такой, для воплей создан.

Они помолчали. Ее рука лежала на песке, Том коснулся ее. Рашель обхватила ладонью его большой палец.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне, — сказала Рашель.

— Конечно. Все, что захочешь.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне не видеть больше во сне Монику. Никогда. Мне все равно, есть она или нет. Обещай.

— Конечно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Забудь историю. Она больше ничего не значит. Все изменилось.

— Ты права. Надо забыть про Бангкок. Эти сны теперь кажутся глупыми.

— Они и есть глупые, — сказала она, повернулась к нему, приподнялась, оперлась на локоть. Лунный свет играл в ее глазах. В прекрасных серых глазах. Рашель нагнулась, нежно поцеловала его в губы.

— Пусть тебе снюсь я, — сказала она, опустилась на бок, устроилась поудобнее, чтобы заснуть.

«Обязательно увижу во сне Рашель», — решил Том. Он закрыл глаза, впервые за время их марша по этой ужасной пустыне, ощущая радость и умиротворение. Он заснул и увидел сон.

И приснился ему Бангкок.

35

В центре конференц-зала огромный стол полированной темной вишни, за который можно усадить вдвое больше народу, чем присутствующие четырнадцать человек. В центре стола вазы и блюда с отборными тропическими фруктами, европейскими сырами, холодной говядиной, хлебом разных сортов. Участники восседают в темно-бордовых креслах, выглядят важно-вальяжно и, вне всякого сомнения, ощущают себя персонами весомыми, значащими.

Чего нельзя сказать о мистере Томасе Хантере, как с виду, так и по сути двадцатипятилетнем романисте-неудачнике, выскочке из собственных снов.

Однако нынче он герой дня. И чувствует себя здесь, в отличие от снов своих, весьма комфортно, несмотря на непривычную для него позицию во главе стола. Четырнадцать пар глаз направлены на него. Для этих людей он на несколько минут станет источником нового знания. А затем его, вполне вероятно, швырнут за решетку. Таиландское начальство дало понять, что, несмотря на все привходящие обстоятельства, мистер Хантер считается террористом, похитившим мадемуазель Монику де Рейзон. Разумеется, и привходящие обстоятельства хозяева территории готовы учесть, но каким образом и в какой степени…

Том переглянулся с сидящей рядом Карой, они обменялись улыбками. Он подмигнул сестре, но уверенности ему это не прибавило. Кара много раз намекала ему, что дипломатических навыков ему в сновидениях тоже не мешало бы нахвататься. Впрочем, теперь уже поздно…

Еще совсем недавно пустыня из его сна казалась Тому куда более реальной, чем этот шикарный стол, все эти люди и весь этот мир. Интересно, что случится, если он умрет от перегрева, истощения и переутомления там, в пустыне? Рухнет прямо здесь, сползет с кресла мертвым?

Слева от Тома — заместитель государственного секретаря Мертон Гейнс. Мало кто в Вашингтоне знает, куда он улетел и с какой целью. Мало кто знает, какие новости летали в эфире и по проводам за последние сорок восемь часов и что еще связано с этим чокнутым американцем, захватившим главного вирусолога «Рейзон фармасетикаль» во время презентации новой вакцины в далеком Таиланде. С подачи информационных агентств большинство считают, что движущими мотивами похищения были либо информация, либо деньги. Вопрос: кто его нанял, на кого он работал? Куда тянется ниточка?

Щеки Гейнса нуждаются в бритве. Лицо моложавое, но щетина седая. Напротив Гейнса — Фил Грант, длинный, сложившийся за столом плотницким метром. По длинному носу разбежались, словно собираясь спрыгнуть на длинный подбородок, очки в тонкой оправе, но чего-то испугались, зацепились за кончик. Третий представитель Штатов — Тереза Самнер из ЦКЗ, резолютивная дама, с ходу удостоившая Тома извинений за неласковый прием в ее штаб-квартире. Рядом с ней британец Тони Гиббонс из Интерпола. Справа — представитель австралийской разведслужбы и двое высокопоставленных тайцев с заместителями. Далее — делегат от Испании и Жак де Рейзон с двумя своими вирусологами.

Большой сбор ради его персоны. Выкинутый за порог в Атланте, он, можно сказать, принимает у себя мировых лидеров. А ведь прошло меньше недели!

Гейнс изложил причины, по которым он организовал эту встречу, после чего выразил уверенность в достоверности полученной от Тома информации. Том же максимально лаконично изложил суть, не вдаваясь в детали. Жак де Рейзон продемонстрировал компьютерную модель и подтвердил существование штамма Рейзон. Вопросы, ответы, уточнения и разъяснения заняли еще час.

— Значит, вы утверждаете, что Вальборг Свенсон, которого некоторые из собравшихся знают лично, не известный фармацевтический магнат, а махровый преступник? — спросил француз. — Что он в своих швейцарских подземельях ждет не дождется конца света?

Большинство присутствующих заулыбались.

— Ценю ваш юмор, Луи, — вместо Тома отозвался директор ЦРУ, — но мы с заместителем госсекретаря вряд ли пустились бы в столь дальний вояж, если бы все было так просто. Мы не можем пока подтвердить обвинения мистера Хантера против Свенсона, но ряд зловещих признаков нуждается в безотлагательном выяснении. И главная угроза на данный момент — реальное существование опасного вируса, который вам только что продемонстрировали.

— Тут нужны уточнения, — вмешалась Тереза Самнер. — Согласна, что опыты подтверждают мутацию. Но поведенческие данные штамма неполны. У нас имеются только модели. Мы не можем с уверенностью предсказать воздействие их на человеческий организм. Сомневаюсь, что вирус сможет выжить в такой сложной среде, как человек. Ведь точность моделирования всего 70 процентов?

— Теоретически 75, — уточнил Питер. — Но я бы предположил гораздо выше.

— Конечно, ведь это же ваша модель! Вы заражали мышей?

— Мышей и шимпанзе.

— Мышей и шимпанзе. Вирус в них чувствует себя уютно, но симптомов-то еще нет. Не так ли? До окончательных выводов еще далеко.

— Да, — согласился Питер. — Но…

— Извините, — перебил его Гейнс. — Подскажите ваше имя, прошу вас.

— Страйет. Питер Страйет. Так вот, этот вирус внушает нам очень большие опасения. Да, конечно, выводы свежие. Да, до окончания проверки еще далеко, но, поверьте, мы повидали немало вирусов, чтобы, с нашим опытом, сделать вполне авторитетные выводы даже априорно, до моделирования и до клинических экспериментов.

— Нужно знать, как он ведет себя в человеческом организме, — не сдавалась Тереза.

— Ну, если вы предлагаете себя в качестве добровольца…

Взрыв смеха раздался с обеих сторон стола. Не смеялась, пожалуй, только Тереза.

— Нет, но я против поспешности выводов. Начальная вспышка MILTS вызвала лишь тысячу летальных исходов при общем числе зараженных в пять тысяч человек. Это никак не назовешь пандемией, но вызванный ею страх нанес тяжкий удар по экономике Азии. Около пяти миллионов человек потеряли работу лишь в сфере туризма. Представляете, какая паника во всемирном масштабе разразится, если информация об этом вирусе появится в докладе Драджа? Обычной человеческой жизни придет конец. Уолл-стрит рухнет. Никто из дому носа не высунет. Вы, может быть, запаслись эшелоном скотча?

— Извините?

— Шесть миллиардов человек закупорятся в домах, обклеив окна и двери клейкой лентой. Вы разбогатеете. А миллионы престарелых и инвалидов умрут тем временем от отсутствия ухода.

— Может быть, излишне картинно, но, по сути, весьма верно, — закивал головой француз. Некоторые сидящие за столом призадумались. — Я ведь согласился прибыть сюда именно потому, что понимал эксплозивный характер того, что нам здесь так мило сервируют.

Мило сервировал он, понял Том. Кара сузила глаза, на скулах ее заиграли желваки. Тому захотелось высказать этому французишке много чего. Не сейчас, конечно. Что ж, здесь не дружеская вечеринка. Каждый прибыл сюда с четкой конкретной целью.

Француз тем временем развивал свою позицию.

— Вся эта затея вполне может оказаться одним из вариантов шарлатанских кампаний по поводу грядущего конца света. В связи с этим следовало бы рассмотреть допустимую степень безответственности…

— Я протестую против такой постановки вопроса, — перебил Гейнс. — Мистер Хантер не единожды сокрушал мой здоровый скептицизм. Его предсказания отличались поразительной точностью. Относиться к ним легкомысленно было бы непростительной ошибкой.

— И такой же ошибкой было бы воспринимать их всерьез, — тут же добавила Тереза Самнер. — Да, у нас есть вирус. Прекрасно! Когда он себя проявит, мы им займемся. Заметьте, не тогда, когда он станет неразрешимой проблемой, а как только он высунет нос. Когда у нас будет хотя бы один случай. Но не надо делать из него проблему, пока в этом нет уверенности. Как я уже отметила, паника может нанести гораздо больший урон, чем сам вирус.

— Согласен, — высказался испанец. — Это по крайней мере благоразумно. — Половина его полной шеи вывалилась через слишком тугой воротник рубашки. — Пока у нас нет четких доказательств, нет смысла будоражить мир проблемой, особенно если существует вероятность, что проблема надуманная.

— Совершенно верно, — обрадовался поддержке француз. — Есть вирус. Надо искать пути борьбы с ним. Но у нас пока нет никаких доказательств злонамеренного употребления этого вируса, и я не вижу оснований для паники.

— У него моя дочь, — мрачно напомнил де Рейзон. — Это вас не интересует?

— Заверяю вас, мы делаем все, чтобы найти вашу дочь, — сказал Гейнс, не сводя взгляда с Луи Дютетра. — Наши люди уже работают в Швейцарии с лабораториями Свенсона.

— Мы ожидаем доклада оттуда, мистер Рейзон, — добавил Фил Грант. — Мы вам глубоко сочувствуем и найдем вашу дочь.

— Разумеется, — присоединился Дютетр. — Но и тут мы не знаем, причастен ли вообще Свенсон к этому трагическому случаю. Мы полагаемся все на тот же источник, на мистера Хантера. Более того, даже если Свенсон замешан в этом прискорбном событии, я не вижу здесь связи со злонамеренным применением вируса. Который, возможно, еще и не столь опасен, как предполагается. Вы слишком доверчивы, господа. Я же этим качеством не отличаюсь.

— Вирус существует, смертельный он или нет, — это факт, — заговорил Гейнс. — Томас Хантер сообщил мне о вирусе, когда его еще не существовало в природе, — это тоже факт. Этих фактов достаточно, чтобы я сюда прилетел. Согласен, утечки информации допускать не следует, но ни в коем случае нельзя игнорировать потенциальную угрозу. Я не предлагаю заклеивать окна и двери, но считаю, что следует принять определенные меры.

— Разумеется! — с жаром согласился Дютетр. — Но полагаю, что реальная проблема здесь — это ваш молодой человек, а не вирус. Конечно, «Рейзон фармасетикаль» теперь можно списать со счетов, независимо от того, чем обернется эта история. Но мне интересно, сколько получил Томас Хантер за похищение Моники де Рейзон и фабрикацию всех этих басен.

На помещение навалилось тяжкое неловкое молчание. Как будто тонна муки рухнула из люка в потолке, засыпала и заглушила всех сидящих за столом.

— Мистер Хантер здесь по моему приглашению, — начал Гейнс.

— Погодите. — Том встал, подняв руку. — Все нормально, мистер Гейнс. Позвольте мне с ним самому разобраться.

Том отодвинул кресло и вышел из-за стола. Прижал палец к подбородку, прошелся вправо, затем влево. Казалось, из комнаты высосало весь воздух. Он должен сейчас изречь что-то остроумное, уничтожающее.

Однако он понимал, что остроумное с его точки зрения непременно покажется французу полной чушью. И все же сейчас, в его молчании, в его расхаживании взад-вперед перед сидящими за столом явно присутствовал элемент преходящей власти. Осознание этого растянуло его молчание секунд на пять.

Власть тоже может быть товаром.

— Вы давно работаете в разведке, мсье Дютетр? — спросил Том и засунул руку в карман. Рабочие штаны цвета хаки плохо сочетались с обстановкой, но его в данный момент это не интересовало.

— Пятнадцать лет.

— Ага. Значит, пятнадцать лет. И вас пригласили сюда, на этот сабантуйчик. А знаете, сколько я уже в этой игре?

— Не имею представления.

— Почти угадали. Отлично ваша разведка работает. Чуть больше недели, мсье Дютетр. И меня тоже пригласили на этот сабантуйчик. А вы не задавались вопросом, как это я умудрился склонить заместителя госсекретаря и директора ЦРУ к визиту за океан, чтобы на меня полюбоваться? Что я им такое наврал? Чем соблазнил? Что я такого знаю? Почему эти люди собрались в Бангкоке для встречи со мной?

Сейчас в комнате не просто царила тишина. Комната казалась пустой.

— Ведь это же невероятно, — продолжал Том. Он оперся кончиками пальцев о стол, наклонился вперед. — Причина этой встречи — нечто экстраординарное, сверхъестественное. А вы, напротив, кажетесь мне до жути ординарным, банальным и скучным. Вот я и решил продемонстрировать что-нибудь этакое, не от мира сего. Согласны, мсье Дютетр?

Француз покосился в сторону Фила Гранта.

— Цирк какой-то, — пробормотал он.

— Хотите, я, скажем, тут над столом полетаю, что ли? Это вас убедит?

Кто-то из сидящих за столом хмыкнул.

— Так и быть, полетаю только для вас. Не так, как вы могли бы ожидать, но то, что я сейчас скажу, окажется не менее сверхъестественным. И если мои слова до вас не дойдут, это уже не моя беда. Итак, вы готовы?

Молчание…

— Подготовим реквизит. Итак, я знал заранее, кто выиграет дерби в Кентукки, я знал, что вакцина Рейзон мутирует, я знал точные параметры среды мутации. Мсье де Рейзон, какова вероятность того, что даже вы, не я, точно определите такое?

— Ноль целых ноль десятых.

— Тереза, вы в статистике поднаторели. Какова вероятность?

Тереза Самнер молча глазела на него.

— Вот именно. Никакой вероятности, ибо сие невозможно. Так что, пожалуйте, я уже для вас летал. Сейчас я утверждаю, что могу полетать еще, а вы утверждаете, что я мошенник.

Француз криво улыбался.

— Значит, вы утверждаете, что знали условия мутации, а также могли знать информацию об антивирусе и даже передать ее этому Карлосу, но потом забыли?

— К сожалению, да.

— Очень удобно.

— Ну так слушайте… Внимательно слушайте! Сейчас взлечу. Штамм Рейзон — в высшей степени контагиозный смертельный аэрогенный вирус, который поразит большую часть планеты в течение трех недель, если не предпринять решительные шаги. Промедление на день может стоить жизни миллионам. Уверен, в течение семи дней мы узнаем, что вирус выпущен. Может быть, ООН получит требование о передаче суверенитета и всего ядерного оружия в обмен на антивирус. Таким вот образом завершится история.

Луи Дютетр откинулся на спинку кресла, постукивая карандашом по костяшкам пальцев.

— А то, что вы предлагаете предпринять, приведет нас к Третьей мировой войне. В этом мире монстров побеждают не герои на белых конях, мистер Хантер. Ваш вирус может убить нас всех, но вера в ваш вирус наверняка убьет нас всех.

— Значит, в любом случае мы все покойники. Вас это устраивает? — спросил Том.

Гейнс поднял руку.

— Полагаю, вы понимаете его точку зрения, Томас. Все очень неоднозначно, есть много сложностей. Мы не можем бегать и кричать: «Вирус, вирус!» Тем более что его у нас еще нет, то есть нет известных случаев использования. Что вы предлагаете?

Том вернулся на свое место за столом.

— Я предлагаю как можно скорее изловить Свенсона, прежде чем он сможет выпустить вирус.

— Это невозможно, — парировал Фил Грант. — У него гражданские права. Мы действуем, но мы не можем оглушить его дубиной по черепу.

— Предположим, вы правы насчет Свенсона, — сказал Гейнс. — Для успеха ему необходим антивирус, вакцина. Это дает нам время.

— Ничего подобного! Он не будет ждать готового результата. Как только он убедится, что создаст антивирус в течение недели-двух, он тут же выпустит вирус, заявляя, что противодействием уже обладает. Сейчас важно остановить Свенсона, прежде чем он сделает это. И необходимо ускорить формирование антивируса…

— Как долго это продлится? — Гейнс повернулся к де Рейзону.

— Без Моники — месяцы. С ней… — Он пожал плечами. — Несколько быстрее. Недели.

Он не упомянул о генетических ключах….

— Это еще одна причина, чтобы задержать Свенсона и найти Монику. От нее может зависеть судьба планеты.

— А что бы вы предложили помимо задержания Свенсона? — спросил Гейнс у Тома.

— Сейчас? Да ничего. Свенсона надо было брать вчера. И вся проблема уже решилась бы. А так… Чего вы от меня ожидаете? Я всего лишь писателишка-неудачник в штанах работяги.

— Вот именно, мистер Хантер, — встрепенулся француз. — Не забывайте об этом. Вы палите с обеих рук, как киноковбой в вестерне, и я бы слегка охладил стволы ваших шестизарядных.

Зачирикал телефон Гранта, он отвернулся, отвечая на звонок.

— Хотелось бы обсудить возможности по экстренным мерам на худший случай. — Гейнс повернулся к де Рейзону. — Мистер Рейзон, каковы ваши предложения по контрмерам?

— Зависит от того, как проявит себя вирус. Но если за этим стоит Свенсон, то он просчитает любые контрмеры. В этом главное различие между естественным распространением вируса и применением его в виде биооружия. В течение недели он может рассеять вирус в сотне крупнейших городов мира.

— Да, но…

— Извините, — Грант защелкнул свой мобильник. — Наши люди прочесали лаборатории Свенсона в Швейцарских Альпах. Ничего не обнаружили.

Том аж подпрыгнул.

— То есть как, ничего?

— Ничего необычного.

— А Свенсон там?

— Нет. Но его служащих прозондировали. Он вернется через два дня и прибудет на допрос в Швейцарскую разведку. В нашем присутствии. Он в Южной Америке, у поставщиков. Это мы проверили. Никаких признаков его причастности к похищению или к заговору с целью распространения вируса.

Пауза.

— Что ж, хорошая новость, — прервал молчание Гейнс.

— Вообще не новость, — фыркнул Том. — Мало у него лабораторий по свету, что ли! Где бы он ни был, у него и Моника, и штамм Рейзон. Его надо найти немедленно!

Гейнс успокаивающе вытянул к нему руку.

— Найдем, Том, найдем. Не все сразу.

Том понял, что все пропало. Все против него. Кроме Кары. Уж если и Гейнс… Все, игра проиграна.

Он встал.

— Полагаю, я вам более не нужен. Все, что я знал, рассказал. Повторяю для тех, кто туго соображает: весь мир находится перед крутым и очень опасным поворотом. Похоже, перед последним. Скоро вы все узнаете, какие немыслимые требования предъявит человек по имени Вальборг Свенсон. Хотя он, конечно, работает не один. Насколько я знаю, один из присутствующих здесь работает на него.

Присутствующие замерли в неловком оцепенении.

— Всего наилучшего! Если я по какой-то необъяснимой причине понадоблюсь, мой номер 913. В любом случае кто-то должен что-то предпринять.

Кара поднялась со своего кресла. Они вышли вместе, брат и сестра…

Выйдя из конференц-зала, Том почувствовал себя совершенно измотанным. Он остановился и огляделся в пустом холле. Неделя безумной гонки наполнила тело свинцом.

— Что ж, ты им все сказал, — медленно, успокаивающим тоном произнесла Кара.

— Надо отдохнуть. Я сейчас рухну.

Она взяла его под руку, повела к лифту.

— Сейчас я тебя уложу в постельку и никого к тебе не пущу. Баста!

Он не спорил. У него и сил на споры не осталось. Все равно он ни на что больше не способен. Ни сейчас, ни позже. Никогда.

— Не думай об этом, Томас. Ты сказал все, что надо. Они скоро сообразят.

— Может быть. То есть… Надеюсь, что нет.

Она, конечно, поняла. Единственное, что могло заставить их изменить позицию, — пандемия вируса.

— Я горжусь тобой, — сказала она.

— А я тобой.

— Мной-то за что? Я ничего не делала. А ты у нас герой.

— Герой? Ха! Без тебя я бы сейчас в лучшем случае на ринге деньги зарабатывал.

— И то верно…

Вошли в лифт. Двое, больше никого.

— Раз уж ты прислушиваешься к моим словам, могу я предложить тебе еще что-то? — спросила Кара.

— Конечно. Только не уверен, что мой утомленный мозг способен что-либо воспринять.

— Понимаешь, я вот все думаю… — Она помолчала. — Если эти мерзавцы выпустят вирус, то никто не сможет его остановить. В течение двадцати одного дня они уж точно не успеют.

Он кивнул.

— И?

— Особенно если учесть, что все это уже достояние истории, как ты узнал в зеленом лесу. Откуда, впрочем, все это и пошло. Так?

— Ну?

— Но почему именно ты? Почему вся эта информация вывалилась на тебя? Почему именно ты прыгаешь из реальности в реальность?

— Потому что я как-то с этим связан.

— Потому что ты и только ты и можешь что-то понять, и различить. Ты причина всему. Вируса без тебя бы не было. И, может быть, только ты и можешь его остановить.

Лифт остановился на девятом этаже, брат и сестра направились в свой двойной номер.

— Если это так, Кара, то да поможет нам Бог! Потому что, поверь мне, я ни малейшего представления не имею, что делать. Спать только и умею. Да и Бог нас оставил. Три дня назад мое представление о Нем опрокинулось там, во снах, а теперь и здесь.

— Тогда немедленно спать!

— Уснуть. И видеть сны…

— Сны, сны…

Вошли в номер.

— Ты забываешь…

— Что?

— Нет больше зеленого леса. Сгинул. Мир изменился. — Он вздохнул, бухнулся в кресло у стола. — Я в пустыне, полумертвый. Ни воды, ни еды, ни рушей. Всему конец, и мне тоже крышка. И пока не видно, что меня там может оживить. Ну, в чем твоя идея?

— Видишь ли, наверняка есть какой-то смысл в том, что ты обитаешь сразу в двух мирах.

— Ну и что?

Она бросила сумочку на кровать и повернулась к нему.

— Ты должен пуститься на поиски чего-то в той реальности, что поможет нам в этой. Не спеши. Ведь соответствия между временем там и здесь нет, так ведь?

— Как только я засну там, вернусь сюда.

— Найди способ не возвращаться каждый раз, как заснешь. Проведи там несколько дней, неделю, месяц, сколько надо. Найди что-нибудь. Научись чему-нибудь. Ведь кем ты станешь там, тем и здесь останешься… Стань кем-нибудь!

— Я и так кто-нибудь.

— Да, и я люблю тебя таким. Но ради этого мира стань кем-то еще! Тем, кто сможет спасти этот мир. Иди, усни и возвращайся новым человеком.

Он удивленно посмотрел на сестру. Ну и оптимизм у нее! Только вот не понимает она, во что превратилась та реальность…

— Спать, спать. — Он направился в свою комнату.

— Спи, Томас. Действуй во сне! Пусть тебе великие сны приснятся.

— Постараюсь…

36

В сознании Тома всплыл яркий образ: мальчик стоит посреди ярко расцвеченной комнаты, вскинув голову к потолку, глядя вверх большими глазами, открыв рот.

Йохан. И кожа его гладкая и нежная. Песня гулко зазвучала из его губ, разбилась о потолок, рассыпалась, загрохотала об пол градом осколков, заставила Тома вздрогнуть во сне.

На мгновение ночь снова замерла в тиши. Но мальчик снова запел, на этот раз тихо, закрыв глаза и вскинув руки. Сладкие напевы птицами воспаряли в небеса. Звук взбежал вверх по нотоносцу, начал искажаться.

Искажаться? Нет-нет, песня Йохана всегда выходила оформленной безукоризненно, до самой высокой ноты. Однако сейчас она больше походила на плач, переходила в стенания…

Том открыл глаза. Мягкий утренний свет не слепил глаза. В ушах звенел все тот же детский плач, все тот же рыдающий звук. Том приподнялся на локте, огляделся и задержал взгляд на валуне в двадцати шагах от места, где лежали они с Рашелью. Там, лицом к оставленному вчера позади лесу, сидя, скрестив ноги под собой, Йохан выводил свою песню. Слабым голосом, запинаясь, нескладно. Но все же песню.

Рашель поднялась, уселась рядом, глядя на брата. Кожа ее суха, шелушится, облезает чешуйками. Как и его собственная. Том отвел от нее взгляд, вернулся к созерцанию Йохана, умолявшего с распростертыми руками:

— Элион, помоги, помоги нам… Элион, Элион, помоги нам…

Том встал. Тело Йохана трепетало от напряжения, от борьбы со звуками, от борьбы за звуки. Песня рыдала, и сам Йохан, казалось, плакал под воздействием исчезающей силы собственного голоса, от того, что не мог он больше петь так, как пел совсем недавно… как пел когда-то.

Рашель медленно поднялась, не отводя взгляда от поющего брата. По ее сухим щекам поползли скудные слезы. Том почувствовал, как сжимается его сердце. Йохан поднял к небу свои маленькие кулачки и завыл еще горше, еще громче. Сердце разрывалось от этой печали, тоски, гнева и отчаянной жажды любви.

Несколько долгих минут стояли они, глядя на Йохана, слушая его жалобу. Он жаловался за всех, кто мог его услышать. Печалился за всех, кто обратил внимание на крик души брошенного, измученного ребенка, медленно умирающего вдали от дома. Но кто услышал бы его здесь, в пустыне?

Если бы появились Микал или Габил, сказали бы, что следует сделать, как поступить… Если бы можно было поговорить с мальчиком с верхнего озера, хотя бы разок, хоть в последний раз. Если б можно было закрыть глаза и открыть их снова, и увидеть мальчика, стоящего на песчаном надуве слева. Да, именно такого, какой там стоит сейчас… Такого…

Том замер.

Ребенок стоял как раз там, на холмике между двумя валунами, глядя на Йохана. Мальчик с верхнего озера!

Как по мановению невидимого жезла, Йохан и Рашель прекратили всхлипывать. Мальчик сделал три маленьких шажка к валуну и замер. Руки его расслабленно болтались вдоль тела. Глаза сияли изумрудами. Большие, широко раскрытые глаза. Потрясающие глаза!

Нежные губы ребенка раздвинулись, как будто он хотел что-то сказать, но он так и не нарушил молчания. Посвежевший ветерок играл упавшей на лоб прядкой мягких волос.

Два мальчика не отрываясь глядели друг с друга, как будто соединенные невидимой связью. Глаза Йохана расширились, по лицу потекли слезы. Справа от Тома Рашель шагнула к Йохану, да так и замерла.

И тут мальчик издал первый звук.

Чистый, нежный, ясный звук оттенил утреннюю тишь, приласкал слух Тома и острой стрелою вонзился в его сердце. Грудь словно сдавили тугие обручи. В сознании замелькали образы ушедшего мира: пол изумрудной смолы, гром водопада, золотая рябь озера… Звуки сложились в мелодию.

Том упал на колени и заплакал.

Мальчик шагнул к Йохану, закрыл глаза, поднял голову. Песня его порхала в воздухе, овевала волосы, как ветерок от крылышек расшалившихся ангелочков. Лицо Рашели казалось выточенным из серого гранита.

Мальчик раскинул руки, словно обнимая весь мир, и издал низкий рокочущий звук, от которого содрогнулась земля. Затем полились слова, обрамленные нежной, ласкающей мелодией.

Я вас люблю…

Я вас люблю…

Я вас люблю…

Том прикрыл глаза. Тело его дрожало под властью звуков и слов. Мелодия взбежала по октаве, заполнила собой пространство…

Я сотворил вас…

И люблю вас такими, какими сотворил.

Проникнув в сердце Тома, песня резонировала так, что он опасался взрыва в груди своей. Наконец, как будто созвучием тысячи труб незримого органа, воздух взорвался завершающим аккордом, и все стихло.

Том поднял голову. Мальчик по-прежнему не отрывал взгляда от Йохана, который отошел от валуна и вытянул обе руки перед собой, в направлении чудесного певца. Они почти одновременно шагнули друг к другу. Первые шаги осторожные, в нерешимости… Но вот они разом взвизгнули и побежали, полетели, широко раскинув руки.

С гулким звуком столкнулись они, два мальчика почти одинакового роста, как два близнеца, потерявшихся, но нашедших друг друга. Визжа и хохоча, принялись возиться в песке.

Рашель засмеялась громко и радостно, принялась хлопать в ладоши. Том сомневался, что Рашель когда-либо встречала мальчика, но она сразу узнала его.

— Элион! — звенел ее голос. — Элион! — Рашель плакала и смеялась, хлопала в ладоши и размазывала слезы по лицу.

Мальчики вскочили и принялись носиться вокруг валуна, смеясь, толкаясь, дергая друг друга, о чем-то перешептываясь, как первоклашки на перемене.

И тут мальчик понесся к Тому.

Том все еще стоял на коленях, не отрывая от него взгляда. Глаза мальчика, два изумруда, проникали в душу. На губах измученная улыбка. Мальчик подскочил к Тому, обнял его рукой за шею, прижался мягкой, теплой щекой к щеке Тома. Его дыхание обожгло Тому ухо.

— Я люблю тебя, — прошептал мальчик.

Ревущий вихрь ворвался в сознание Тома. Сердце окатил могучий поток дикой невысказанной любви. Он услышал свой слабый стон.

А мальчик уже обнял Рашель, прижался к ее щеке. Рашель зарыдала, мальчик отскочил от нее, помчался дальше.

Отбежав на дюжину шагов к востоку, он остановился, повернулся к ним, озорно сверкая глазами.

— Идемте, идемте!

Он приглашающее махнул рукой и побежал вверх по склону бархана. Йохан, не чувствуя усталости, понесся следом.

Том и Рашель переглянулись, тяжело дыша.

Том с трудом поднялся на ноги, не сводя глаз с мальчика, уже одолевшего подъем и замершего на вершине песчаного холма. Помог подняться Рашели.

Бежали они молча. Томас все еще не мог опомниться после того, что случилось. Одежда его пропиталась потом. Бежал он через силу, в отличие от мальчика, который, казалось, прыгал по песочнице на игровой площадке в имении любящего дядюшки-миллионера. Но Том последовал бы за ним всюду, прыгнул бы за ним с утеса, веря, что у него вырастут крылья. Нырнул бы за ним в глубины моря, зная, что сможет дышать под водой. Его песня внушила эту уверенность. Его песня, его взгляд, его слова и его дыхание, память о его прикосновении…

Они бежали молча, не сводя взгляда с обнаженной спины мальчика, поблескивающей капельками пота. Мальчик замедлял темп на подъемах и шариком скатывался вниз по склонам песчаных куч. Не слишком быстро, чтобы они не отстали, но достаточно быстро, чтобы не дать остановиться, перевести дух, отдохнуть.

Солнце уже поднялось высоко, когда Том взобрался на гребень очередного бархана, отмеченный следами маленьких ног. Он остановился шагах в десяти от Йохана, стоявшего как раз за мальчиком, и проследил за направлением их взглядов.

От увиденного у него перехватило дыхание.

Под ними, посреди безнадежной белой пустыни, раскинулась широкая долина, покрытая зеленеющим лесом.

От неожиданности Том разинул рот, непонимающим взглядом блуждая по долине. Оазис простирался миль на двадцать, но в дальнем конце зеленый массив упирался в склон песчаной горы. Там, за горой, продолжалась пустыня. Лес не был цветным, он больше походил на леса из снов о Бангкоке.

— Гляди! — Рашель выкинула перед собой руку. Указательный палец ее дрожал. И Том увидел…

Озеро!

В чаще леса лучи солнца играли на поверхности маленького озерца.

Мальчик залихватски ухнул, взмахнул обеими руками и понесся вниз. Он упал, кувыркнулся, снова вскочил, побежал дальше.

Йохан заспешил вдогонку. Том и Рашель за ним; все трое издавали ликующие вопли.

Через двадцать минут они остановились у края леса. Высокие деревья стояли, как часовые, охраняющие долину от вторжения песков. Коричневая кора, крупные ветви, густая листва. Из кустов с криками вырвалась стайка красно-синих попугаев.

— Птицы! — воскликнул Йохан.

Мальчик оглянулся, посмотрел на них, затем, не говоря ни слова, вбежал в лес.

Том побежал следом.

Листва затеняла почву, заслоняла солнце.

— Скорей, скорей!

И вот под ногами уже не песок, а трава, опавшая листва, похрустывают сухие веточки. В траве и над травой шныряет и порхает всякая мелкая живность. Том старается не потерять из виду спину мальчика. Вон, между кустами… Вон там опять… Некогда любоваться лесом, цветочками, мотыльками да пчелками. Рашель и Йохан следовали за ним гуськом, им легче.

Том глянул вверх. Лес кажется знакомым. Слегка напоминает таиландские джунгли. День налета на заброшенный завод. День, когда он пытался спасти Монику.

Мальчик исчезал из поля зрения Тома лишь изредка, на несколько секунд. Они углубились в джунгли, направляясь к озеру. В ветвях деревьев мелькали птицы, то и дело попадались обезьяны, опоссумы. Пробежали по лужайке, поросшей невысокими деревцами, на ветвях которых краснели многочисленные плоды. Не такие, как в цветном лесу, но похожие.

Том подобрал упавшее яблоко, откусил на бегу. Очень вкусно, но привычного прилива силы он не ощутил. Подобрал еще одно, бросил Рашели.

— Держи! Это вкусно!

На краю лужайки гавкают какие-то собаки. Отнюдь не белые. Может, волки? Том увеличил скорость.

— Скорей, скорей!

Они спешили мимо высоких деревьев, мимо щебечущих птиц, мимо кустов, усыпанных яркими ягодами, перепрыгнули через сверкающий в траве ручеек, пробежали еще по одной поляне, вспугнув табун лошадей.

Рашель и Йохан, увидев лошадей, испугались, Том же не обратил на них внимания: некогда. И вот они неожиданно выбежали из леса и остановились на краю небольшой низины.

Почва плавно понижалась, переходя в береговую линию сверкающего зеленого озера. Над поверхностью кое-где заметна ленивая зеленоватая дымка. Ветви множества плодовых деревьев усыпаны яркими разноцветными пятнами фруктов.

Невдалеке пасутся дикие лошади. Справа у подножия утеса в озерцо впадает речушка, продолжение которой вытекает из водоема немного поодаль.

Мальчик подошел к ним, улыбаясь. Незаметно, что он устал: дышит спокойно и ровно, лишь на лбу блестит пот.

— Нравится?

Все трое молчали, не находя слов: слишком все неожиданно…

— Конечно, нравится, — продолжил мальчик. — Позаботьтесь об этой долине, о лесе. Ради меня.

— Ты… уходишь?

Мальчик слегка покачал головой.

— Не беспокойся, Томас. Я обязательно вернусь! Не забывай меня.

— Я никогда тебя не забуду!

— Почти все уже забыли. Мир быстро портится. Кровь прольют, как воду, даже легче. Но, — он указал на озеро, — если купаться раз в день, не заболеете. И не допускайте, чтобы кровь оскверняла воду.

Затем мальчик перечислил им шесть основных правил поведения.

— Где люди? — спросила Рашель. — Они живы?

Мальчик печально посмотрел на нее.

— Большей частью погибли. Но кто-то найдет другие мои леса — их всего семь. — Он улыбнулся. — Не беспокойтесь, я обо всем позаботился. У меня иногда появляются неплохие идеи.

— Прекрасные идеи…

— Когда кажется, что хуже и быть не может, вдруг появляется выход. Одним метким ударом мы сокрушим сердце зла. — Он подошел к Рашели, взял ее руку, поцеловал. — Помни обо мне.

Подошел к Йохану, заглянул в глаза. Тому показалось, что взгляд мальчика на миг потемнел. Он поцеловал Йохана в лоб, отошел к Тому, поцеловал его руку.

— Можешь ли сказать мне, — тихо спросил Том. — Я снова видел во сне Бангкок. Реально ли это место? Должен ли я спасти Монику?

— Лев я или агнец? Или младенец? Решай сам, Томас. Ты много для меня значишь. Пожалуйста, не забывай меня. Никогда не забывай меня. Я на тебя очень рассчитываю. — Он заморгал.

Затем отвернулся, побежал к берегу, оттолкнулся от камня и прыгнул ласточкой. На миг тело его повисло над водой и тут же исчезло, практически не взволновав поверхность.

«Он на меня очень рассчитывает». Эта мысль ужаснула Тома.

Первым очнулся Йохан. Он рванулся к озеру; Том и Рашель метнулись за ним. Они нырнули почти одновременно.

Вода ни тепла, ни холодна. Ясная, чистая; Том сразу увидел камни на дне. Значит, это озеро не бездонное… Да, эта вода очищала, но не покалывала кожу иголочками, не сотрясала тела, как вода в том озере. Том сразу понял, что этой водой не подышишь.

Но пить… И он пил, и все они пили, и смеялись, и плакали; плескались и плавали.

Почти сразу кожа приобрела привычный цвет, глаза снова стали зелеными.

Хотя и ненадолго.

— Здесь мы построим дом, — сказал Том, оглядываясь на полянке. — Рядом с озером, место солнечное. Прежде всего, мы нуждаемся в укрытии.

— Не уверена.

Том больше удивился ее тону, чем словам.

— Прежде всего, нам надо разобраться с Моникой.

— Рашель, что ты…

— Ты расскажешь мне все о своих снах.

— Рашель, но это всего лишь сны.

— И поэтому ты спрашивал о них у Элиона? Часа не прошло. И поэтому ты бормочешь во сне ее имя? Ты обещал мне, что больше не будешь, и тут же, той же ночью снова она у тебя на губах, как нектар сладчайший. Я так больше не могу. Я хочу знать все.

— Может, лучше пойдем, еще разок искупаемся?

— После того, как все расскажешь. Если ты еще не заметил, здесь ты и здесь я. Один мужчина и одна женщина. Или один мужчина и две женщины? Ты меня выбрал или нет?

— Конечно, я тебя выбрал. И потому я здесь. И потому я втащил в Тролл тебя, а не другую женщину, потому что выбрал тебя. Мы всегда будем вместе. И я тебе расскажу все о Монике. — Он уселся на валун. Эти сны его доконают! — Куда Йохан делся?

— Осматривается. Рыскает по лесу. Рассказывай.

Том всмотрелся в лес.

— Зачем ты его отпустила? А если заблудится? Я о нем беспокоюсь. Надо следить за ним получше.

— Не увиливай. Рассказывай!

И Том рассказал. Она сидела рядом, на соседнем валуне, и он рассказал ей почти все, иногда даже вдаваясь в детали.

Он рассказал, как в него стреляли в Денвере, как они полетели в Бангкок; рассказал о похищении Моники и о штамме Рейзон. Рассказал о мире, сконструированном в его снах, во всяком случае, о том, что сам запомнил, потому что вне сна все казалось расплывчатым и не вполне реальным.

— И знаешь, какое у меня сложилось впечатление от всего, что я услышала?

— Нет. Скажи.

— Все выглядит так, как будто ты представляешь там что-то похожее на то, что с нами происходит здесь. Я сказала, откуда меня нужно спасать, и тебе снится похожее место там, и ты спасаешь оттуда другую женщину. Здесь нам угрожает черный лес, и ты видишь тьму, которая разрушит тот мир. Болезнь. Бангкок — отражение реальной жизни здесь.

— Может быть, если я не смог остановить Таниса, то сумею остановить вирус.

— Нет, не сумеешь.

— Почему?

— Прежде всего, потому что это сон. Сам себя послушай. Ты хочешь изменять то, чего на свете нет. Не диво, что Микал не хочет кормить твои сны, рассказывать тебе про эти древние дела. — Рашель встала и скрестила руки на груди. — Единственный способ прекратить все это — найти эту самую Монику, к которой ты так присох. А мне этого не надо.

— Рашель, я с ней едва знаком. Это не любовь. Она лишь плод моего воображения, ты сама так сказала.

— Я не желаю, чтобы ты спал и видел другую, раскрасавицу Монику, в то время когда твой ребенок сосет мою грудь.

Он остолбенел.

— Какой ребенок? Ты что, собираешься кого-то рожать?

— А ты придумал что-нибудь лучше? — Она помолчала. — Я что-то не заметила других мужчин поблизости. Кроме того, Томас, я тебя люблю, даже если ты и видишь во сне других женщин.

— Я тебя тоже люблю, Рашель. — Он потянулся к ее руке, поднес ее к губам, поцеловал. — Никогда я не помыслю о другой, никогда!

— К несчастью, это от тебя не зависит. Был бы у нас рамбутан, я бы тебя кормила им каждый вечер, чтобы сны покинули тебя.

Том встал.

— Что?

— Мальчик…

— Что — мальчик?

— На верхнем озере он сказал мне, что у меня будет выбор, видеть или не видеть сны.

Рашель вгляделась в его лицо.

— В прошлую ночь ты спал со снами. Что, так захотелось? Это был твой выбор?

— Нет. Но что, если бы у нас был рамбутан?

— Здесь все другое, фрукты-ягоды другие.

— А вдруг… Как иначе мне избавиться от снов? Он ведь обещал мне.

У нее загорелись глаза. Она медленно обшаривала взглядом лес.

— Ладно, пошли купаться.

Несколько часов подряд они искали рамбутан, одновременно собирая материал для постройки укрытия. К полудню надежды найти сонную ягоду иссякли, Том больше думал о благоустройстве нового жилища. Мысли о снах отошли на второй план, ревность Рашель казалась смехотворной.

Он смотрел на нее, бродя с ней по лесу, и понимал, что никогда не будет любить другую женщину так, как любит ее. У нее дух орла и сердце матери. Ему нравилось даже то, как она с ним спорила, ее боевой задор.

Нравились ему ее походка, ниспадающие на плечи волосы. Даже с сухой кожей и серыми глазами казалась она ему прекрасной, а уж когда она вышла из пруда с гладкой кожей и зелеными глазами, смеясь и щурясь от солнечных лучей, у него дух захватывало.

Глупо ей бояться каких-то снов. Он предложил, чтобы она продолжала искать, пока он займется сооружением укрытия. Он уже кое-что задумал. Может быть, даже металл сумеет добыть.

Она тут же поинтересовалась, что он задумал. Кое-что из снов, ответил Том и сразу пожалел об этом. Может быть, рамбутан — как раз то, что ему сейчас нужно.

Вернувшись, Йохан принялся помогать Тому в сооружении из веток чего-то среднего между навесом и шалашом. Том знал, как это выглядит, и понимал, как его делать.

— Откуда ты знаешь, как связывать лианы? — спросил Йохан, когда они закончили крышу. — Я такого никогда не видел.

— Так делают в джунглях на Филиппинах, — ответил Том, поглаживая узлы.

— Что это за Филиппины такие? — удивился Йохан.

— Филиппины… Да нет их на свете. Я их сам придумал, — отмахнулся Том и сам себе поверил. Однако призадумался.

Рашель вернулась, когда Том уже подумывал, не пуститься ли на ее поиски.

— Ну, как мои мужчины? Что это вы такое тут соорудили?

— Это наш дом, — гордо объявил Том.

— Дом? Как будто стена косая. Или крыша рухнувшая.

— Нет, это не стена. Это сложная конструкция. Нравится?

— Если не развалится, то сойдет. На ночку-другую. Потом мне нужен дом со спальнями, и чтобы вода на кухне сама текла.

Том не знал, что ей ответить. Ему даже нравилось, что это жилище открыто всем ветрам. Но, конечно, она права. Построят они и настоящий дом, и идеи у него уже были по этому поводу. Но навес ему тоже нравился.

Рашель снисходительно улыбнулась.

— Неплохо, неплохо. Видно, что великий воин строил. Лови! — И она бросила ему что-то, вынутое из-за спины.

Он поймал.

Рамбутан!

— Нашла?

Она улыбнулась.

— Ешь.

— Прямо сейчас?

— Конечно.

Он впился в плод зубами. Сок по вкусу напоминал банан и апельсин, хотя и весьма терпкий. Эдакий банановый гибрид лимона с апельсином.

— Ешь, ешь, — поощряла она.

— Надо съесть целиком, чтобы подействовало? — спросил он с набитым ртом.

— Нет. Но я хочу, чтобы ты все съел.

И он съел все до последнего кусочка.

Рашель следила, как он засыпал, следила за его сном. Дышал он ровно, спокойно. Тело его поблекло, побледнело, и она знала, что если оттянуть его веко, то глаз увидишь такой же мутный, как у нее. Но это ее не волновало. Ничего, озеро отмоет.

Заботили ее лишь сны. Сны об истории и о женщине по имени Моника. Она убеждала себя, что больше ее заботит погруженность Тома в древнюю историю, а затем уже та женщина, соперница. Ведь это история довела Таниса и их всех до такого страшного конца. Но на самом-то деле именно женщина беспокоила ее в первую очередь.

Ревность — неизбежный элемент любви, и Рашель не собиралась ее усмирять. Томас ее мужчина, и она ни с кем его делить не хотела, пусть даже и с женщиной из сна.

Если Томас прав, фрукты из садов Тилея, которые он ел до того, как потерял память, стали причиной его снов. Она отчаянно молилась, чтобы то, что осталось от плодов Элиона, отмыло его сознание дочиста.

— Томас… — Она склонилась над ним и поцеловала его в губы. — Проснись, дорогой мой.

Он простонал, зашевелился. Заулыбался. От сна? От Моники? Но спал он, как дитя, и ни разу не пробормотал чужого имени. Вообще ничего не бормотал.

Рашель не терпелось все узнать. Она уже час не спала, дожидаясь его пробуждения.

Она пихнула его в бок, встала.

— Проснись! Купаться пора.

Он сел.

— Что?

— Купаться!

— Я все время спал?

— Как сурок.

Он протер глаза, встал, подошел к огню.

— Сегодня начну строить тебе дом.

— Прекрасно. — Она настороженно следила за ним. — Что снилось?

— Снилось? — Он прищурился. Казалось, пытается вспомнить.

— Да, да, что тебе снилось?

— Не могу вспомнить. Может быть, ничего?

— Ты меня спрашиваешь?

— Нет. Значит, рамбутан сработал. Потому и спал так хорошо.

— И ничего не помнишь? Никакого там Бангкока? Прекрасная Моника? Спасение ее?

— Последнее, что я видел во сне, это как я заснул после конференции в Бангкоке. Два дня назад. — Он развел руками. — Нет больше снов…

Она понимала, что Том не врет. И мальчик не соврал.

— Хорошо. Действует! Будешь съедать каждый день.

— Всю жизнь?

— А что? Очень полезно. И мужскую силу повышает. Да, всегда, всю жизнь.

И Томас съедал плод рамбутана каждый вечер, и ни разу не снились ему сны. Прошли недели, месяцы и годы, прошло пятнадцать лет, и он ни разу не видел больше Бангкока. И ничего другого не видел во сне.

И стал он могучим воином, и защищал Семь Лесов от супротивных Пустынных Орд.

Но сны более не посещали его.

Может быть, права Рашель. Может быть, так и надо. Каждый день плод древесный рамбутан, и никакого Бангкока.

И вообще ничего…

37

Вальборг Свенсон стоял во главе стола, озирая собравшихся сановников, высокопоставленных представителей правительств, привлеченных жаждой новой власти. До сих пор никто из них не владеет достаточной информацией, чтобы ему существенно навредить. Но даже если бы они знали больше, все равно не смогли бы. Их семь, хотя в качестве базы для операций достаточно было бы и одного государства. Однако все семь будут полезны для осуществления мечты всей его жизни. Если бы они только знали…

Карлос уже в Бангкоке, через несколько часов он прикончит, наконец, этого Хантера. Арман Фортье договаривается о деталях с русскими и китайцами. А он, Вальборг Свенсон, бросает эту бомбу, которая… Да, конечно, операция не без риска. Но ведь риск так приятно щекочет нервы, так оживляет пресную скучную жизнь.

Вальборг Свенсон медленно взял указку и аккуратно прикоснулся к точкам городов на висящей слева от него карте.

— Штамм Рейзон уже выпущен в воздушное пространство Лондона, Парижа, Москвы, Пекина, Нью-Дели, Кейптауна, Бангкока, Сиднея, Нью-Йорка, Вашингтона — столицы США — Атланты, Лос-Анджелеса. Первые двенадцать. В течение восьми часов зараженных городов станет двадцать четыре.

— Э-э… В воздушное пространство… Как?! Э-э…

— Совершенно верно. Вирус аэрогенный, легко распространяется по воздуху. Доставлен курьерами на самолетах коммерческих авиалиний. Мы с вами заседаем, а распространение продолжается. Вирус в высшей степени контагиозный, то есть заразиться им чрезвычайно просто. Прелестное существо, уникальное, небывалое. Видите ли, большинство вирусов нуждаются в какой-либо поддержке, в благоприятных условиях. Ослабленный организм объекта; прикосновение, распространение при помощи кашля или чихания, хотя бы повышенная влажность воздуха. Но этот… Восхитительно! И один-единственный вирус может заразить здорового взрослого.

— Вы что, ставите нас перед свершившимся фактом?

— Естественно. К концу сегодняшнего дня по самым скромным оценкам носителями станут три миллиона человек. Через день — девяносто миллионов. В течение недели — четыре миллиарда.

Все сидели, как громом пораженные. Ни один из них толком еще не осознал преподнесенной им новости. Но он их в этом не винил. Слишком крупный кусок, чтобы разом проглотить.

— Вирус разошелся? И нет способа остановить его?

— Да, пожалуй, разошелся, — улыбнулся Свенсон. — И способа… нет, теперь его не остановишь.

Зашевелились.

— Кто конкретно заражен?

— Кто угодно. К примеру, я заражен. И вы. Все присутствующие заражены. — Он указал на маленький пузырек с желтой жидкостью. — Мы заразились в первую же минуту пребывания в этом помещении.

Молчание. Все уставились на пузырек. Зал взорвался многоголосием.

— Но у вас есть вакцина, нам надо немедленно принять меры!

— Кошмар!

— Что за идиотская шутка!

Свенсон так же мило улыбался.

— Шутка, признаю, несколько своеобразная. Более своеобразная, чем вы подозреваете. Вакцина еще не разработана.

— Тогда антивирус! Чем вы вообще здесь занимаетесь!

— Чем я занимаюсь, вы уже давно знаете. К сожалению, антивирус тоже еще не разработан. Но оснований для беспокойства нет, очень скоро появятся и антивирус, и вакцина. У нас задел в три недели, но я уверен, что уже к концу этой недели, а то и раньше…

— А если нет?

— Если нет, что ж… мы все разделим судьбу населения земного шара.

— Уточните, пожалуйста.

— К сожалению, точно сказать не могу. Гадкая смерть, неприятная. Это я вам могу обещать однозначно. Но, видите ли, еще никто от вируса Рейзон не умирал, так что клинической картины нет.

— Но это самоуправство! Мы так не договаривались!

— Мы именно так и договаривались. Надо внимательнее знакомиться с документами. Каждая из присутствующих сторон получала отчеты и инструкции. А теперь от вас тем более требуется безоговорочное содействие, ибо единственная надежда на антивирус связана с моей скромной персоной. Прошу это учесть. Если мне помешать, всему человечеству конец.

Представитель Швейцарии Брюс Свонсон побагровел, вскочил, с силой оттолкнув кресло, и заорал:

— Да как вы посмели!..

Свенсон быстро вынул из пиджачного кармана пистолет и с десяти шагов выстрелил Свонсону в лоб. Свонсон продолжал есть Свенсона глазами, но уже тремя. Прорезавшаяся во лбу дырочка третьего глаза заплакала красными слезами, Свонсон рухнул навзничь и замер на полу.

Свенсон опустил оружие.

— Остановить вирус невозможно. Мы можем лишь следить за ним. Так все было предусмотрено с самого начала. Сейчас всякие разногласия могут лишь затруднить ситуацию. Есть возражения?

Возражений не было.

— Хорошо. — Он положил пистолет на стол. — Сейчас соответствующие правительства получают соответствующие уведомления. Мгновенно они не отреагируют, разумеется. Это и к лучшему. Паника нам не нужна. Пока что не нужна. Ни к чему, чтобы люди сидели дома из страха подцепить болезнь. Пока мир осознает истинный характер угрозы, сдержать ее будет уже невозможно. Собственно, уже и сейчас невозможно.

Он вздохнул глубоко, полной грудью. Этот момент, когда он возвышается над семью персонами — шесть из них к тому же живы — стоил всех затрат. А ведь это лишь начало. Улыбка его расширилась.

— Прекрасный день, друзья! Вы выбрали верную сторону, и вы не раскаетесь. Жребий брошен.

Маркусу за его старания обещаны две вещи: его собственная жизнь и миллион долларов наличными. Обе вещи он ценит настолько, что дал бы за них ногу отсечь. Деньги он уже получил. Жизнь тоже пока при нем. Как и нога. В способности этих лишить его всего перечисленного Маркус не сомневался.

Он зашел в туалет, вытащил пузырек, щелкнул по нему ногтем. С трудом верилось, что эта желтая жидкость сделает то, о чем ему подробно рассказали.

Затаив дыхание, он вытащил из горлышка резиновую затычку. Теперь его глаза, нос, кожу отделял от вируса лишь воздух. Заразился ли он уже? Да нет, откуда…

Маркус выдохнул, задержал дыхание и медленно вдохнул над пузырьком. Если бы жидкость имела запах, как, скажем, духи или лосьон, он бы его учуял. Но цель как раз в том, чтобы никто не учуял.

Вот теперь он точно инфицирован.

Маркус смочил жидкостью из пузырька пиджак, увлажнил руки, протер ими лицо. Как одеколоном. Попробовал на вкус. Никакого вкуса. Набрал в рот, побулькал, прополоскал, проглотил.

Выйдя из мужского туалета, Маркус осмотрелся. Несмотря на ранний час, в международном аэропорту Бангкока полно народу. Маркус приосанился, поправил галстук. Несмотря на свою яркую южную внешность, с женщинами он общался крайне редко, всяких ночных клубов и подобных заведений не посещал. Но для такого случая манеры волокиты придутся как нельзя кстати.

Он выбрал цель, подошел к четырем стюардессам в синих костюмах.

— Прошу прощения, милые дамы. — Женщины повернулись к нему. Персонал «Эр Франс». Маркус нежно улыбнулся высокой брюнетке. — Шел мимо, видите ли, но не смог пройти равнодушно. Очарован.

Они переглянулись. Брюнетка повела бровью.

— Как вас зовут, дорогая, позволите узнать?

— Линда.

Он подошел вплотную. Руки еще влажные. Он подумал о миллионах вирусов во рту.

— Линда, позвольте поделиться с вами маленьким секретом. — Он наклонился к брюнетке. Та сначала насторожилась, но подруги ее смеялись, и она смилостивилась.

— Что за секрет?

— Ближе, ближе ваше ушко, я не укушу, уверяю вас.

Она глянула на покрасневшую физиономию Маркуса, приблизилась на несколько дюймов. Маркус внезапно рванулся вперед, поцеловал ее в губы и отпрянул, вскинув руки.

— Прошу прощения, прошу прощения, не мог сдержаться. Вы произвели на меня неизгладимое впечатление!

Брюнетка тоже покраснела.

— Вы с ума сошли!

Маркус, как бы растерявшись, схватил руку второй бортпроводницы. Он весь дышал раскаянием, рассыпал извинения и смущенно покашливал, кашлял, отворачиваясь на проходивших мимо и вовсе не отворачиваясь…

Ретировавшись, Маркус направился к медпункту, где молодая мамаша расспрашивала о чем-то медсестру. Двое ее светловолосых детей играли в пятнашки, носились вокруг скамьи для пассажиров. Под подозрительным взглядом густобрового старикана Маркус стянул мокрый пиджак и повесил его на спинку скамьи, надеясь, что дед сообщит, куда следует, об оставленной подозрительным типом одежде. Придут охранники, заберут пиджак… Что ж. Мать с детьми, дежурная медсестра, густобровый дед, охранники — все они уже у него на счету.

Сколько еще народу он заразил в аэропорту — да кто его знает! Может, сотню. Но как нежно отметил он первую жертву! Маркус зашел на рынок, потерся в толчее. Здесь счет идет на сотни, а то и на тысячи, подумал он. Намоченную из пузырька рубашку Маркус швырнул в реку Мэ Нам Чао Фрайя, лениво ползущую через центр.

Итого, к концу дня Бангкок буквально кишит вирусами. Маркус остался доволен добросовестно выполненной работой.

В восемь часов Карлос оставил машину на подземной стоянке «Шератона» и на лифте поднялся в вестибюль. Народу полным-полно. Он прошагал к лифтам, поднялся на девятый.

Совещание с Гейнсом и интернационалом разведслужб состоялось поздно вечером, Хантер все еще в своем номере. Обо всем этом ему сообщил источник, в надежности которого сомневаться не приходилось.

Собственно, источник и сам участвовал в совещании.

Знали бы они, чего уже добился Свенсон… Единственная угроза — этот Хантер. Лазающий за информацией в свои сны. Совершенно неуправляемый. Дважды им, Карлосом, убитый.

Но в этот раз Хантеру не воскреснуть!

Лифт звякнул, Карлос вышел, направился в пустую комнату, соседнюю с номером Хантера, оставленную для него открытой.

Два решающих фактора любой операции: первое — сила, второе — жесткость. Он дрался с Хантером, сломал его, несмотря на неожиданную тренированность, но недооценил живучесть.

В этот раз борьбы не будет. Победителя определит исчерпывающая информационная поддержка.

Карлос подошел к двери, соединяющей комнаты, вынул «Люгер», навинтил на него глушитель.

Да, информационная поддержка. К примеру, ему даже дверь трогать не надо, он и так знает, что она не заперта. Информацией его снабжает свой человек в штате отеля. За этой дверью еще одна, налево, в комнату Томаса Хантера. Тот уже семь часов спит. Так и не узнает, какой смертью помер.

Во всем этом у Карлоса нет ни малейших сомнений. Если что — к примеру, если проснется сестра Хантера в соседней комнате, если сам Хантер проснется — человек, дежурящий у видеомонитора, тотчас пошлет ему, Карлосу, сообщение, приемник на поясе завибрирует, привлечет внимание к новой информации.

Информационное обеспечение. Эпоха информационных технологий…

Карлос проследовал дальше. Магазин проверен. Все тихо. Он протянул руку к дверной ручке.

Звонок. Не у Хантера, в соседней комнате, у сестры его зазвонил телефон. И в ту же секунду задрожал пейджер на поясе Карлоса. Не обращая внимания на пейджер, Карлос прислушался.

Телефон рядом с кроватью Кары ожил. Она с трудом разлепила глаза, уставилась в потолок. Как она сюда попала? Ах, да…

Бангкок. Она с Томасом на совещании, созванном заместителем государственного секретаря, потому что швейцарец Вальборг Свенсон похитил Монику де Рейзон с целью разработать антивирус для борьбы с вирусом, который должен заполонить мир. Во всяком случае, Том пытался всех в этом убедить. Нельзя сказать, что благодарное человечество пало ниц перед своим благодетелем.

Второй звонок.

Кара села. Томас спит в соседней комнате. Интересно, снится ему что-нибудь? И что ему снится? Она надеялась, что проспит он достаточно долго, чтобы стать кем-то… Кем? Тщетные надежды. Зло наступает в одном мире, смертоносный вирус в руках злодеев в другом…

Третий звонок. Трубку с аппарата на тумбочке рядом с Томом она сняла, его не разбудят. Она сама ответит.

— Алло?

— Мертон Гейнс. Кара?

Она перекинула трубку к правому уху.

— Да, мистер Гейнс. Здравствуйте.

— Извините, что разбудил вас. Чрезвычайная ситуация.

— Ничего, ничего. Сколько времени?

«Сколько времени!» Сума сошла. Разговаривает с таким чином и спрашивает его о времени.

— Восемь утра по местному. — Голос Гейнса напряжен. — Кара, госдепартамент получил факс, подписанный Вальборгом Свенсоном.

По спине Кары прополз холодок. Об этом предупреждал Том. Не так скоро, правда, но…

— В факсе сообщается, что вирус Рейзон рассеян в воздухе двенадцати городов, включая Вашингтон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Алтанту.

— Как? — Кара уселась, спустив ноги на пол. — Когда?

— Шесть часов назад. И заявлено, что к концу дня число городов достигнет двадцати четырех.

— Двадцати четырех! Невозможно! И это без антивируса! Томас был прав. Сообщение проверено?

— Нет, но мы над этим работаем, уверяю вас. Где Томас?

Она глянула на дверь.

— Насколько я знаю, спит в соседней комнате.

— Долго?

— Что-то около восьми часов.

— Не хотелось бы этого говорить, но, похоже, он прав.

Она встала.

— Понимаю. Думаете, это можно было предотвратить?

— Может быть.

Он-то как раз был из тех, кто верил Тому. Ей не в чем его обвинять. Да и вообще, о чем она думает? Он, в конце концов, заместитель госсекретаря!

— Если все это так, то ваш брат становится ключевой фигурой.

— Как знать. Может, уже поздно.

— Я могу с ним поговорить?

Она колебалась. Конечно, он может поговорить с Томом. Он может говорить, с кем пожелает. Но слишком долго они медлили.

— Сейчас я его разбужу.

— Спасибо. Я пока сделаю еще несколько звонков. Будьте добры, подготовьте его через полчаса. Хватит времени?

— Конечно.

Кара направилась к двери. Остановилась, призадумалась. Полчаса, сказал он. Если разбудить Тома сейчас, он сразу рванется вниз. Кроме того, он так мало спал в течение недели… А если он видит сны, то каждая минута сна… каждая секунда… может равняться дням или неделям того мира, мира его снов. Мало ли что произойдет! Может быть, найдется ответ, решение.

Шесть часов назад Свенсон выпустил вирус. Кошмар какой… Нет, надо будить немедленно!

Вот только в туалет зайдет…

Карлосу хватило того, что он услышал. Он не ожидал такой их реакции, но все развивается очень неплохо.

Повернул дверную ручку. Приоткрыл, прислушался к дыханию спящего. Пистолет наготове — и вперед.

Томас Хантер на спине, простыни сбиты, спит в одних лишь боксерских трусах. Простыни пропитаны потом. Потом и кровью. Кровью? Откуда столько крови? Кровь частично уже засохла. Истек кровью во сне? Умер?

Карлос подошел ближе. Дышит. Грудь поднимается и опускается. На груди шрамы, но следов от его, Карлоса, пуль — никаких.

Карлос поднес пистолет к виску Хантера. Указательный палец напрягся на спусковом крючке.

Он не смог сдержать прощального шепота.

— Гудбай, мистер Хантер.

38

И все-таки Рашель ошиблась. Не век пришлось Томасу глотать рамбутан.

Ел он его пятнадцать лет, и ни разу за все время не посетил его сон. Но потом, в худшие времена, когда казалось, что хуже и быть не может, как и предсказал мальчик, Томас увидел сон.

И во сне увидел он пистолет, парящий у его левого виска. И услышал всего три слова, произнесенные угрожающим шепотом:

— Гудбай, мистер Хантер.

Content

Тед Деккер
«Тьма»

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38