Роберт Грейвс

Белая Богиня

Вступительное слово[1]

Посвящение

Её поносят все и даже он,

Кто Аполлона чтит златой закон.

В стране далёкой, где приют её,

В обиде я пошёл искать её

Сестру как эха, так и миража.

Какое счастье, что пошёл я прочь,

Упрямо двигаясь сквозь день и ночь,

Ища её на высоте вулкана,

Среди снегов и куч песка и камня

Перед пещерой семерых уснувших.

Бел лоб её, как заживо гниющий,

Глаза, как небо, сини, губы красны,

И кудрей мёд на животе атласном.

Пожар зелёный, вспыхнувший в лесу,

Мать-гору славит каждую весну,

И славу ей поёт любая птица,

А в ноябре великая царица

Теряет пышную свою красу,

Но дар мне дан, и я её люблю,

Не помня ни жестокость, ни обман,

Не ведая, как будет знак мне дан.

Я выражаю благодарность Филипу и Салли Грейвсам, Кристоферу Хоуксу, Джону Ниттелу, Валентину Айремонгеру, Максу Малловану, Э. М. Парру, Джошуа Подро, Линнету Робертсу, Мартину Сеймуру-Смиту, Джону Хит-Стаббсу и бесчисленным моим корреспондентам, которые снабдили меня материалом для этой книги, а также Кеннету Гэю, который помог мне организовать его. Несмотря на то, что первое издание вышло в свет в 1946 году, ни один специалист по древнеирландской или валлийской литературе не предложил мне хоть какую-то помощь, поддержав меня или указав мне на ошибки, наверняка проникшие в текст, или хоть как-то отметив написанное мной. Я разочарован, но не удивлен, Наверняка книга не простая. Но, в конце концов, историческая грамматика языка поэтического мифа никогда еще не рассматривалась, и, если честно, то мне пришлось столкнуться с тем, что Томас Браун[2] в своей «Hydgiotaphia»[3] назвал «труднейшими вопросами, которые все же имеют ответы», скажем: Какую песню пели сирены и какое имя принял Ахилл, прячась среди женщин? Я нашел реальные и точные ответы на многие подобные вопросы, например:

Кто рассек ногу дьявола?

Когда пятьдесят данаид явились со своими похитителями в Британию?

Какая тайна заложена в гордиевом узле?

Почему Иегова сотворил сначала деревья и травы, а потом уже солнце, луну и звезды?

Где искать мудрость?

Однако было бы нечестно не предупредить читателей, что эта книга как была непростой, так и осталась, и ее не следует читать тем, кто устал или не хочет думать, тем более убежденным академистам. Я не поступился ради них никакой малостью в системе доказательств, разве лишь призвал себе на помощь неоспоримые авторитеты, потому что некоторые читатели моих недавних исторических романов довольно недоверчиво отнеслись к кое-каким неортодоксальным выводам, не подкрепленным доказательствами. Теперь они, возможно, убедятся, что формула тельца или два алфавита деревьев, приведенные в «Царе Иисусе», — не моя фантазия, а логический результат размышлений над достойными доверия древними источниками.

Я уверен в том, что язык поэтического мифа, известный в древние времена в странах Средиземноморья и Северной Европы, был магическим языком, неотделимым от религиозных обрядов в честь богини луны или Музы, и ведет свою историю с каменного века, оставаясь языком истинной поэзии. «Истинной» — в современном ностальгическом смысле «неподдельного оригинала, а не его синтетической замены». Этот язык подвергся порче во времена позднеминойской культуры, когда завоеватели из Центральной Азии принялись заменять институты матриархата на институты патриархата и заново моделировать или фальсифицировать мифы, чтобы оправдать социальные перемены. Потом явились ранние греческие философы, враждебно относившиеся к магической поэзии, угрожавшей их новой религии — логике, и под их влиянием разумный поэтический язык (теперь называемый классическим) получил жизнь в честь их вождя Аполлона. Он был навязан миру как последнее слово в духовном постижении и с тех пор властвует во всех европейских школах и университетах, где мифы изучают только как причудливые реликвии младенческой эпохи становления человечества.

Сократ бескомпромиссно отвергал раннюю греческую мифологию. Мифы пугали или обижали его, и он предпочитал поворачиваться к ним спиной и дисциплинировать свой мозг наукой — исследовать причину всего сущего — всего сущего как оно есть, а не как является человеку, и отвергать все мнения, которые нельзя подтвердить доказательствами.

Вот типичный пример из «Федра» Платона[4]:

Федр. Скажи мне, Сократ, не здесь ли где-то, с Илиса, Борей, по преданию, похитил Орифию?

Сократ. Да, по преданию.

Федр. Не отсюда ли? Речка в этом месте такая славная, чистая, прозрачная, что здесь на берегу как раз и резвиться девушкам.

Сократ. Нет, место ниже по реке, на два-три стадия, где у нас переход к святилищу Агры: там есть и жертвенник Борею.

Федр. Не обратил внимания. Но скажи, ради Зевса, Сократ, ты веришь в истинность этого сказания?

Сократ. Если бы я и не верил, подобно мудрецам, ничего в этом не было бы странного — я стал бы тогда мудрствовать и сказал бы, что порывом Борея сбросило Орифию, когда она резвилась с Фармакеей на прибрежных скалах; о такой ее кончине и сложилось предание, будто она была похищена Бореем. Или он похитил её с холма Арея? Ведь есть и такое предание — что она была похищена там, а не здесь. Впрочем, я-то, Федр, считаю, что подобные толкования хотя и привлекательны, но это дело человека особых способностей: трудов у него будет много, а удачи — не слишком, и не почему другому, а из-за того, что вслед за тем придётся ему восстанавливать подлинный вид гиппокентавров, потом химер, и нахлынет на него целая орава всяких горгон и пегасов и несметное скопище разных других нелепых чудовищ. Если кто, не веря в них, приступит с правдоподобным объяснением к каждому их виду, пользуясь какой-то своей доморощенной мудростью, ему потребуется долго заниматься этим на досуге. У меня же для этого вовсе нет свободного времени.

(Платон. «Федр». — М.: Прогресс, 1989, с. 3–4.)

Суть в том, что во времена Сократа смысл большинства мифов, принадлежавших прежней эпохе, или был забыт, или держался в тайне отправителями того или иного культа, хотя сами мифы еще сохранялись как изобразительный ряд в искусстве и до сих пор живут в сказках, из которых поэты черпают свои темы. Когда философу предложили поверить в Химеру, кентавров и крылатого Пегаса, то есть в культовых представителей пеласгического мифа Творения, ему ничего не оставалось, как отвергнуть их, потому что с точки зрения зоологической они не могли существовать. Точно так же, не имея никакого представления об истинной сущности «нимфы Орифии» или истории древнего афинского культа Борея, он мог дать лишь глупейшее, зато натуралистическое описание насилия, совершённого Бореем: ветром Орифию столкнуло в пропасть и она разбилась.

Всё, что упомянуто Сократом, я рассмотрел в моей книге и всему нашел удовлетворяющее меня объяснение, но будучи «человеком особых способностей», я не могу согласиться с тем, что Сократ счастливее меня, или у меня больше свободного времени, или что понимание языка мифа не имеет никакого отношения к пониманию себя. Судя по раздраженному тону, каким он говорит о «доморощенной мудрости», он много времени провел, размышляя о Химере, о кентаврах и обо всех прочих, однако не придумал оснований для их существования, потому что не был из племени поэтов и не верил им, и к тому же, как он сам признался Федру, ему, убежденному горожанину, редко приходилось посещать сельские местности: «В отличие от людей, поля и деревья ничему не учат меня». Изучать же мифологию — и я еще это докажу — невозможно без знания мудрости деревьев и наблюдения в разные времена года за жизнью на полях.

Сократ, повернувшись спиной к поэтическим мифам, отвернулся и от богини луны, которая вдохновляла их и требовала, чтобы мужчина платил духовную и сексуальную дань женщине, поэтому то, что называется платонической любовью (то есть бегство философа из-под власти Богини в интеллектуальный гомосексуализм), в сущности можно было назвать сократовской любовью. Он не оправдается своим невежеством, так как мантинеянка Диотима, пророчица из Аркадии, которая чудесным образом предотвратила мор в Афинах, однажды напомнила ему о том, что любовь мужчины должна быть направлена к женщине и что Мойра, Илифия и Каллона — Смерть, Рождение и Красота — соединяются в Тройственной Богине, которая властвует над всем, что появляется на свет — физическим, духовным и интеллектуальным. В том месте «Симпозиума» Платона, где Сократ сообщает о мудром речении Диотимы, пир прерывается вторжением пьяного Алкивиада, который ищет прекрасного юношу Агафона и находит его рядом с Сократом. Тогда он всем сообщает, будто сам когда-то поощрил Сократа, влюбившегося в него, на акт содомии, от которого тот, однако, философски уклонился, совершенно удовлетворившись невинными объятиями своего возлюбленного. Услышь Диотима об этом, она бы скривилась и трижды плюнула себе за пазуху, ведь если такие богини, как Кибела или Иштар, вполне терпимо относились к содомии даже в собственных храмах, то идеальный гомосексуализм — гораздо более серьезное отклонение от моральной нормы, когда мужской интеллект пытается стать самодостаточным. Ее месть Сократу, если можно так сказать, за его желание познать себя в аполлонийском духе, вместо того чтобы предоставить эту задачу жене или возлюбленной, была весьма характерной и заключалась в том, что она подсунула ему в жены сварливицу и в качестве предмета идеального обожания — того же Алкивиада, который опозорил его, став порочным, безбожным, вероломным и себялюбивым — гибелью Афин. Это она остановила течение жизни Сократа настойкой из цикуты — посвященного ей как Гекате[5] растения с белыми цветами и мышиным запахом, — назначенной ему его согражданами в наказание за развращение молодежи. После смерти Сократа ученики сделали из него мученика. Благодаря им, мифы впали в окончательную немилость и в конце концов были выброшены на улицу и в качестве извращения истории стали «предметом исследования» для Евгемера из Мессении и его последователей. Евгемерическое представление, например, о мифе об Актеоне говорит о том, что на самом деле он был жителем Аркадии, настолько увлеченным охотой, что его расходы на содержание своры собак поглотили все его состояние и имущество.

Но даже после того, как Александр Великий совершил деяние, имевшее величайшее нравственное значение, хотя это редко признается, и разрубил гордиев узел, древний язык выжил в своей первозданной чистоте только в тайных мистериях в Элевсине, Коринфе и Самофракии, а когда и там до него добрались беспощадные ранние христианские императоры, ему продолжали обучать в поэтических школах Ирландии и Уэльса и на шабашах ведьм в Западной Европе. Как народная религия он исчез в конце семнадцатого столетия, и если в индустриальной Европе кто-то еще изредка пишет магические стихи, это происходит скорее благодаря вдохновенному и ничем не объяснимому возвращению к первоначальному языку (дикому обретению речи на Троицу), чем скрупулезному изучению его грамматики и словарного запаса.

Постижение английской поэзии должно начинаться не с «Кентерберийских рассказов», и не с «Одиссеи», и даже не с «Книги Бытия», а с «Песни Амергина»[6] — древнего кельтского календаря-алфавита, найденного в нескольких, естественно несовпадающих ирландских и валлийских вариантах и коротко суммирующего поэтический миф в его рассвете.

Я попробовал восстановить текст:

Я — олень: семи отростков,

Я — поток: пересекающий равнину,

Я — ветер: на глубоком озере,

Я — слеза: разрешенная солнцем,

Я — сокол: над утесом,

Я — колючка: под ногтем,

Я — восторг: среди цветов,

Я — колдун: только у меня

Холодная голова окутана дымом пожара.

Я — копьё: охочее до крови,

Я — лосось: в пруду,

Я — приманка: райская,

Я — гора: где гуляют поэты,

Я — вепрь: красный, жестокий,

Я — бунтовщик: грозный рок,

Я — волна: уносящая к смерти,

Я — младенец: только я

Выглядываю из-под неотёсанной арки дольмена.

Я — чрево: всех холмов,

Я — огонь: на всех холмах,

Я — королева: всех ульев,

Я — щит: всех голов,

Я — могила: всех надежд.

Жаль, что, несмотря на глубоко мифологическую основу христианства, «мифическое» стало означать «сказочное, нелепое, неисторическое», ибо фантазия играла несущественную роль при создании греческих, римских и палестинских мифов, равно как и кельтских, пока нормандско-французские труверы не превратили их в занимательные и пустые рыцарские романы. Все эти мифы являются очень точным воспроизведением религиозных обычаев или событий и достаточно достоверны с исторической точки зрения, стоит лишь познать их язык и сделать допущения на ошибки в написании, на непонимание исчезнувших ритуалов и неизбежные поправки нравственного или политического характера. Одни мифы дошли до нас почти в первозданном виде, другие — в более измененном. Например, «Мифы» Гигина, «Библиотеку» Аполлодора и ранние сказания валлийского памятника «Мабиногион» читать гораздо легче, чем обманчиво простые хроники «Книги Бытия», «Исхода», «Книги Судей» и первые две «Книги Царств». Наверное, самая большая трудность в решении всего комплекса мифологических проблем заключается в том, что:

Боги берут, победив, званья врагов,

Им оставляя в удел — участь рабов.

Гораздо важнее, чем имя божества в том или ином месте или в то или иное время, знать, какие жертвы приносили ему или ей. Власть бога не была неизменной. Например, греческий бог Аполлон скорее всего начинал как демон-мышь в доарийской тотемистической Европе, постепенно поднимаясь с помощью силы, шантажа и обмана до покровителя музыки, поэзии и искусств, а в некоторых районах он даже вытеснил своего «отца» Зевса из подвластной ему вселенной, отождествляясь с Белином, интеллектуальным богом света. У Иеговы, бога иудеев, история еще более запутанная.

«Какова суть или функция сегодняшней поэзии?» — этот вопрос не становится менее мучительным оттого, что его задают множество дураков, и оттого, что множество дураков на него отвечают. Функция поэзии — в религиозном обращении к Музе, а ее суть — в ощущении восторга и ужаса, вызываемых присутствием Богини. «Сегодняшней»? Да, функция поэзии и сегодня остается той же, изменилось лишь ее применение. Когда-то поэзия служила предостережением мужчине, который должен был жить в гармонии со своей семьей, подчиняясь желаниям хозяйки дома, а теперь она служит напоминанием о том, что он оставил без внимания это предостережение, все перевернул вверх ногами в своем доме из-за ненужных экспериментов в философии, науке и промышленности и разрушил себя и свою семью. «Сегодня» — это цивилизация, которая обесчестила первичные символы поэзии. Змей, лев и орел стали выступать в цирке. Вол, лосось и вепрь — продукция консервных заводов. Конь и борзая участвуют в бегах и на них держат пари. Священный лес отправляют на лесопильню. Луну презирают как сгоревший спутник Земли, а женщину считают «неполноценным гражданином государства», в котором на деньги можно купить все, кроме истины, и всех, кроме истинного поэта.

Если хотите, назовите меня лисом, потерявшим свою нору. Я не хочу быть ничьим слугой и потому предпочел поселиться в горной деревне на Майорке, католической, но антицерковной, где жизнь все еще подчиняется древнему сельскому распорядку. Вне моей норы, то есть в урбанистической цивилизации, все, что я пишу, должно быть неправильно и неуместно для вас, все еще привязанных к промышленному прогрессу, будь вы рабочим, менеджером, торговцем, служащим рекламной фирмы или чиновником, издателем, журналистом, учителем, сотрудником радиокомпании. Если вы поэт, то поймете, что принятие моего исторического кредо заставит вас признаться в своей неверности, ибо вы избрали себе работу, обещавшую вам доход и немножко времени, которое вы хотели бы посвятить обожаемой вами Богине. Кто я такой, спросите вы, чтобы твердить вам, будто она требует все или ничего? Думаете, я уговариваю вас бросить работу и за неимением капитала превратиться в романтического пастушка (наподобие Дон Кихота после того, как у него не получилось найти общий язык с современным миром) на какой-нибудь отдаленной и немеханизированной ферме? Нет, потеряв свою нору, я также потерял право предлагать что-нибудь практически полезное. Я лишь занимаюсь исторической стороной проблемы, а как вы поладите с Богиней, не мое дело. Я даже не знаю, насколько вы серьезны в своем выборе поэтической профессии.

Р. Г.

Дейя, Майорка, Испания

Глава первая. Поэты и менестрели

Поэзия стала моей главной страстью лет с пятнадцати, и с тех пор я никогда намеренно не брался за дело и не вступал в отношения, которые были несовместимы с моими поэтическими принципами, тем самым зарабатывая себе репутацию эксцентрика. Проза давала мне средства к жизни, но я также использовал ее для оттачивания своего понимания совершенно другой природы поэзии, поэтому темы, которые я выбирал, всегда были связаны в моем сознании с важнейшими поэтическими проблемами. Теперь, когда мне стукнуло шестьдесят пять, я все еще не перестаю удивляться живучести поэзии, даже в условиях современной цивилизации. Хотя эта профессия — удел образованных людей, она — единственная, которой не обучают в академиях и для которой не придумали хоть какого-то мерила, оценивающего ту или иную техническую специальность. «Поэта ми рождаются, а не становятся». Смысл этого утверждения в том, что природа поэзии слишком таинственна, чтобы ее можно было исследовать, гораздо таинственнее, чем природа королевской власти, потому что королями можно не только родиться, но и сделаться, да и цитируемые высказывания покойного короля не имеют никакого веса ни для проповедника, ни для адвоката.

Сей парадокс можно объяснить тем великим почетом, которым пользуется в обществе звание поэта, подобно, например, королевскому титулу, а также уверенностью, что поэзия, поскольку она бросает вызов научному анализу, уходит корнями в некое колдовство, имеющее дурную репутацию. Европейская поэзия в самом деле основывается на магических принципах, начатки которых составляли многие века религиозную тайну, но в конце концов были искажены, оболганы и забыты. Теперь духовное возвращение к прошлому случается крайне редко, и поэты почти не пишут строк, имеющих магическую силу, в древнем смысле этого слова. Кроме того, современная практика писания стихов напоминает фантастические и обреченные эксперименты средневековых ал химиков, желавших обратить в золото неблагородные металлы, правда, алхимик хотя бы узнавал чистое золото, когда оно попадало ему в руки. Истина заключается в том, что только золотоносная порода одаривает золотом, и только поэзия — стихотворениями. Эта книга о поиске и возвращении утерянного и о принципах поэтического колдовства, на которых зиждется поэзия.

Мои доводы базируются на детальном исследовании двух величайших валлийских поэм тринадцатого столетия, в которых хитроумно спрятаны ключи к древней тайне.

Но сначала я считаю необходимым дать историческую справку и обозначить различие между придворными барда ми и странствующими менестрелями древнего Уэльса. Валлийские барды, или учителя-поэты, подобно ирландским, хранили профессиональную традицию, заключенную в некоем корпусе стихов, который они, помня наизусть и тщательно рассортировав, передавали приходившим к ним ученикам. Нынешние английские поэты, чей язык родился из презренного просторечия позднего средневековья, когда валлийская поэзия уже имела право гордиться собой, могут позавидовать им, тогдашним, которым не приходилось тратить время на сомнения, формируя собственный поэтический язык в беспорядочном чтении, в спорах с такими же сомневающимися друзьями и в бесконечном экспериментировании. Позднее, однако, только в Ирландии учитель-поэт должен был, или скорее мог, писать в традиционном стиле. Когда валлийские поэты были обращены в христианство и подчинены духовной дисциплине (этот процесс завершился к десятому веку, судя по тогдашнему валлийскому законнотельству), традиция понемногу окостенела. Хотя от них еще ждали высочайшей техники стихосложения и за Кресло Поэта при различных дворах шли жаркие битвы, поэтам вменялось обходить своим вниманием то, что Церковь называла «неправдой», имея в виду опасные упражнения поэтического воображения в мифе или аллегории. На эпитеты и метафоры требовалось разрешение, темы были подотчетны, метры определены, и Cynghanedd, то есть повторение согласных с разными гласными[7], стало мукой мученической. Придворные поэты превратились в придворных чиновников, и их первой обязанностью было прославлять Бога, а второй — прославлять короля или принца, который обеспечивал им Кресло Поэта за королевским столом. Даже после падения валлийских королей в конце тринадцатого столетия этот бесплодный поэтический закон довлел над бардами в знатных домах.

Т. Гвинн Джонс пишет в «Трудах почтенного общества Cymmgodorion (1913–1914)»:

Судя по тому, что мы знаем о творениях бардов до падения валлийских королей, система, подробно описанная в законе, сохранялась, но не без некоторых изменений. Еще больше изменений претерпели метрические правила в «Llyfr Coch Hergest», результатом чего в пятнадцатом столетии стал кармартенский Eisteddfod[8]… Традиционные темы, отраженные в правилах, практически ограничивали свободу Gogynfeirdd (придворных бардов) писанием эклог и элегий, то есть исключали нарративную поэзию, и барды не выходили за предписанные им границы. Их приверженность к тому, что они считали исторической правдой, по-видимому, была результатом давнего захвата их организации священнослужителями. Они практически не пользовались традиционным материалом, содержащимся в популярных сказаниях, а имена мифических и псевдоисторических персонажей были почерпнуты ими в основном из триад… Пейзажная и любовная поэзия встречаются лишь изредка и почти не развиваются в течение долгого времени…

Упоминания о природе в творениях придворных бардов немногословны и в большинстве случаев суровы: борьба моря и берега, неистовство зимних бурь, пожар в лесах. Характеры персонажей определены эпитетами, ни одна сцена не прописана в подробностях и до конца, сражения удостаиваются одной-двух строк и не более. Теория поэзии, особенно когда речь идет об эклоге, сводит все к эпитетам и аллюзиям, а также простым упоминаниям исторических фактов, в основном известных слушателям. Поэты никогда не рассказывают никаких историй и очень редко решаются на более или менее развернутое описание эпизода. Вот такой была валлийская поэзия, если не считать народных баллад, практически не дошедших до наших дней.

Сказки и сказания, наоборот, цветисты, в них много чего происходит и, кстати, есть немало полноценных характеристик. Фантазия, не ограниченная запретами относительно темы и формы, породила вымысел.

Эти сказки рассказывали валлийские менестрели: их статус не определялся законом, а в круг их друзей не входили епископы и министры, поэтому они были свободны выбирать слова, темы и метры, как им самим хотелось. Нам почти ничего не известно об организации и истории их сообщества, но поскольку все верили в их божественный и пророческий дар, а также способность уязвлять сатирическими стихами, похоже, что они — наследники валлийских учителей-поэтов, которые отказались или которым было отказано в королевском покровительстве после завоевания кимрами[9] Уэльса. Именно кимры, которых мы считаем истинными валлийцами и из которых явились гордые придворные барды, были племенной аристократией британского происхождения, попиравшей класс сервов — бриттов, гаэлов[10], людей бронзового века и нового каменного века и аборигенов. Они пришли в Уэльс с севера Англии в пятом веке нашей эры.

А некимрские менестрели ходили из деревни в деревню и из дома в дом и развлекали жителей, останавливаясь под деревьями или возле печки, в зависимости от времени года. Это они сохранили живой немыслимо древнюю литературную традицию, в основном в жанре сказки, содержавшей фрагменты не только докимрских, но и догаэльских мифов, возможно, еще каменного века. Их поэтические принципы сформулированы в триаде в «Llyfr Coch Hergest»:

Поэт богат тремя вещами:

Мифами, даром своим и чужими стихами.

Две поэтические школы поначалу не соприкасались. «Жирным», хорошо одетым придворным поэтам запрещалось сочинять в стиле менестрелей, и их подвергали наказаниям, если они осмеливались помимо дворцов, королей и высшей знати посетить еще чей-нибудь дом. Менестрелей же, частенько голодных и оборванных, не допускали ко двору, да они и не претендовали на работу в принятых там сложных поэтических формах. Тем не менее, в тринадцатом веке нормандско-французские завоеватели подняли престиж менестрелей, скорее всего под влиянием бретонских рыцарей, которые понимали по-валлийски и узнавали в сказках издавна известные им, но изложенные с куда большим искусством сюжеты. Труверы (искатели) переводили эти сказания на французский язык и подгоняли под провансальский рыцарский кодекс; и, одетые в новое платье, они завоевывали Европу.

Многие валлийские и нормандские семейства вскоре породнились, и нелегко стало удерживать менестрелей вдали от дворцов. В одном из стихотворений начала тринадцатого века некий Филип Бридит[11] говорит о своем состязании с «вульгарными рифмачами» за право первым поднести рождественскую песню их покровителю, королю Хрису Иайанку из Хланбадарн Ваур, что в Южном Уэльсе. Король Хрис был преданным союзником нормандцев. Два сочинения тринадцатого века, которые будут рассмотрены, созданы «вульгарным рифмачом», по крайней мере согласно аристократическому канону Филипа. Называются они «Cad Goddeu» и «Hanes Taliesin».

К четырнадцатому столетию литературное влияние менестрелей распространилось даже на придворную поэзию, и в это время Trioedd Kerdd, или Prydydd, или придворный поэт, уже имел право писать любовные стихи, хотя еще чуждался сатиры, памфлетов, заклинаний, ворожбы и других колдовских штучек. Лишь в пятнадцатом столетии поэт Давит ап Гвилим удостоился похвалы за создание новой формы, Kywydd, в которой соединились придворная поэзия и поэзия менестрелей. Но вообще-то придворные поэты не любили нововведений и ревниво относились к благосклонности, являемой «певцам неправды». Положение бардов ухудшалось одновременно с положением их покровителей, и от их влияния ничего не осталось в результате гражданской войны, в которой Уэльс оказался побежденной стороной; кстати, незадолго до этого завоевание Кромвелем Ирландии и там положило конец власти ollave, то есть учителей-поэтов. В возрождении же поэзии бардов, благодаря ежегодным национальным фестивалям, есть что-то от подделки — из-за непонимания в начале девятнадцатого столетия деятельности друидов; тем не менее что касается всеобщего почтения к поэтам, то здесь фестивали делают свое дело: по крайней мере борьба за Кресло Поэта остается такой же острой, какой она была всегда.

Английская поэзия имела лишь недолгий опыт подобной поэтической дисциплины в восемнадцатом веке, в эпоху классицизма, когда в высшей степени стилизованный язык поэзии с четкой метрической системой и определенным «декорумом» темы особенно почитался обожателями и имитаторами Александра Попа. Реакция на это была отчаянной в виде «романтического возрождения», а затем опять последовало частичное возвращение к дисциплине, то есть викторианский классицизм и еще более отчаянная реакция — «модернистская» анархия 20-30-х годов нашего века. По всей видимости, современные английские поэты подумывают о возвращении к дисциплине, но не к смирительной рубашке восемнадцатого столетия и не к сюртуку викторианцев, а к той логике поэтической мысли, которая придает стихотворению силу и красоту. Но где им научиться ритму, выразительности и построению темы? Где им найти тот поэтический авторитет, которому они могли бы присягнуть на верность? Метр, и с этим, наверно, согласятся все, — это та норма, которой поэт доверяет свой собственный ритм — тот черновой блокнот или та гравировальная доска, благодаря которым он постепенно развивает свой, не похожий ни на какой другой, почерк. Но пока он не признает норму, его ритмические изыски просто бессмысленны. Наверное, насчет выразительной речи тоже не будет никаких возражений. Она не должна быть ни слишком упорядоченной, ни вульгарной. Ну, а что насчет темы? Кто посмеет объявить какую-то тему поэтической, а какую-то — нет, пока не узнает о воздействии ее на читателей?

Открытие потерянной древней поэзии могло бы помочь ответить на вопрос о теме. Если она еще сохраняет свою состоятельность, то наверняка подтвердит интуитивную догадку валлийского поэта Алана Льюиса, который в марте 1944 года, перед смертью, будучи в Бирме, писал о «единственной поэтической теме — Жизни и Смерти… и вопросе о том, что остается от возлюбленной». Для поэтического журналиста тем может быть много, но для поэта, как понимал это слово Алан Льюис, выбора нет. Элементы единственной, но имеющей множество вариантов Темы нетрудно найти в древних поэтических мифах, которые хотя и менялись в зависимости от очередной религиозной эпохи (я использую слово «миф» в его строгом значении «устной иконографии», не имеющем ничего общего с «нелепой беллетристикой»), все же в основном сохранялись в первоначальном виде. Абсолютная преданность Теме внушает читателю странное чувство не то восторга, не то ужаса, от которого волосы встают дыбом. А. Э. Хаусман[12] придумал простой и практичный способ определения истинной поэзии. Если вы про себя молча повторяете строчки, пока бреетесь, то щетина на подбородке начинает шевелиться. Однако он не объяснял, по чему это происходит.

Древние кельты всегда отличали поэта, который поначалу был также священником и судьей и личность которого была неприкосновенна, от обыкновенного менестреля. По- ирландски его называли fili, или провидец, по-валлийски — derwydd, или дубовый провидец, от чего скорее всего происходит и «друид». Даже короли признавали его моральное превосходство. Если два войска сходились в битве, то поэты с обеих сторон уходили на гору и там обсуждали происходя щее. В валлийской поэме шестого века «Gododin» говорится, что «поэты земли облагают налогом доблестных воинов», и соперники, которых они частенько разводили в стороны своим неожиданным вторжением в их дела, впоследствии, бывало, принимали их версию боя, если он удостаивался быть запечатленным в поэме, с почтением и удовольствием. Менестрель же был joculator, или увеселителем, а не священником: то есть обыкновенным плебеем, искавшим покровительства военных олигархов и не имевшим завидной выучки поэтов. Он мог как угодно обставлять свое выступление, помогая себе и мимикой, и жестами, но в Уэльсе он по сути был просителем, eirchiad, то есть человеком без профессии, приносившей постоянный доход, а потому зависимым от щедрости вождей. От Посидония Стоика[13] до нас дошел слух о кошеле с золотом, брошенном кельтскому менестрелю в Галлии в начале первого века до нашей эры, а в это время друиды были там в полной силе. Если лесть менестреля приходилась по душе слушателю, тем более если песня кружила его замутненную медом голову, то менестрель мог рассчитывать на золотое ожерелье и сладкий кусок, но если нет, ему доставались лишь обглоданные кости. Но попробуйте выразить пренебрежение ирландскому поэту даже спустя столетия после того, как он потерял право на роль священника, и он сочинит такую сатиру, что лицо обидчика пойдет черными пятнами и он изойдет поносом, а то напустит такую порчу, что несчастный лишится разума. Уцелевшие сочинения подобного рода валлийских поэтов говорят о том, что с их авторами приходилось считаться. С другой стороны, придворные барды Уэльса не имели права сочинять проклятия и сатиры и могли требовать наказания за обиды только законными путями. Согласно законам десятого века, например, придворный бард в Уэльсе мог требовать eric «в девять коров и сто восемьдесят пенсов деньгами». Число девять наводит на мысли о бывшей его патронессе, Музе девяти ипостасей.

В древней Ирландии учитель-поэт сидел за столом рядом с королем и имел привилегию, подобно королеве, носить шести цветную одежду. Слово «бард», которое в средневековом Уэльсе означало учителя-поэта, в Ирландии имело другой смысл. Им называли поэтов, не прошедших «семи ступеней мудрости», которые после очень трудного двенадцатилетнего обучения сделали бы его ollave.

Положение ирландского барда определено в седьмом столетии в «Приложении к закону Crith Gabhlach»: «Бард не имеет законченного образования, но у него есть знания». Однако из более поздней «Книги Ollaves» (ставшей частью «Книги Баллимота» четырнадцатого века) делается ясно, что дошедший до седьмого года поэтического обучения — все равно что студент, прослушавший университетский курс, но не сдавший экзамен на бакалавра. К тому времени ученик помнил наизусть половину положенных сказок и поэм, но не изучил еще более сложную просодию и метрическую структуру и недостаточно знал древний язык. Тем не менее, этот семилетний курс был куда более трудным, чем курс в поэтических школах Уэльса, где и статус бардов был соответственно ниже. Согласно валлийским законам Penkerdd, или главный бард, имел при дворе звание лишь десятой степени и сидел слева от престолонаследника, будучи равным главному кузнецу.

Основным занятием ирландского учителя-поэта было до ведение сложной поэтической истины до афористического выражения. Он знал историческое и мифическое значение каждого употребленного им слова и вовсе не заботился о признании своего труда обыкновенными людьми: значение имела только оценка его коллег, встречи с которыми редко обходились без состязания в импровизированной поэтической премудрости. И все-таки нельзя сказать, что ирландские поэты никогда не отступали от Темы. Образование, которое они получали, было довольно широким. Они знали историю, музыку, юриспруденцию, естественные науки и богословие, и это подвигало их на сочинительство во всех областях, так что Огма, бог красноречия, мог бы показаться важнее Бриги ты, Музы трех ипостасей. При этом парадокс заключается в том, что в средневековом Уэльсе обожаемый придворный поэт был зависим от хозяина, которому адресовал официально заказанные оды, не имеющие никакого отношения к Теме, в то время как презираемый нищий менестрель, который вроде бы был самым обыкновенным стихоплетом, проявлял гораздо большую поэтическую разборчивость, хотя и не до водил свои стихи до формального совершенства.

У англо-саксов не было посвященных учителей-поэтов, только менестрели, и английская поэтическая традиция получена как бы из третьих рук через нормандско-французские сказания от бриттских, галльских и ирландских источников. Это объясняет, почему в Англии нет того подсознательно почтительного отношения к званию поэта, которое вы всегда найдете в отдаленных селениях Уэльса, Ирландии и Шотландии. Английские поэты как бы всегда извиняются за свою профессию, если они не в литературном кругу, и называют себя чиновниками или, если им приходится свидетельствовать в суде, — государственными служащими, журналистами, учителями, писателями, короче говоря, кем угодно, только не поэтами. Даже звание поэта-лауреата в Англии было введено лишь Карлом I. (Лавровый венок Джона Скелтона был отличием, дарованным ему университетом за красноречие, и никак не связан с покровительством Генриха VIII.) Лауреатство не предполагает ответственности за национальную поэтическую традицию и присуждается без всякого предварительного соревнования первым лордом-казначеем, а не каким-либо просвещенным сообществом. Тем не менее, многие английские поэты писали с незаурядным формальным мастерством, и начиная с двенадцатого века ни одно поколение не уходило полностью от Темы. Дело в том, что хотя англо-саксы обратили в ничто власть прежних вождей и поэтов, они ничего не могли поделать с крестьянами, поэтому древняя британская система праздников осталась нетронутой, даже когда англо-саксы приняли христианство. Английская социальная жизнь основывалась на сельском труде, скотоводстве и охоте, а не на промышленном производстве, и Тема оставалась главной во время народных праздников, известных теперь как Сретение, Благовещение, Майский праздник, Середина лета, Праздник урожая, Михайлов день, День Всех Святых и Рождество, а также тайно сохранялась как религиозная доктрина в антихристианских ведьминских культах. Таким образом, англичане, не имея традиционного уважения к поэту, сохранили традиционное отношение к Теме.

Если коротко, то Тема — это древняя история в тринадцати частях с эпилогом о рождении, жизни, смерти и воскресении Бога Прибывающего Года, где главное место уделено поражению его в битве с Богом Убывающего Года, в которую он вступил за любовь непостоянной и всевластной Триединой Богини, их матери, жены и убийцы. Поэт идентифицирует себя с Богом Прибывающего Года, а свою музу — с Богиней. Его соперник — его кровный брат, его второе «я», его судьба. Вся истинная поэзия — определенная так согласно практическому тесту Хаусмана — отмечает какой-то эпизод или сцену этой древней истории, а три главных персонажа настолько неотъемлемы от нашего наследия, что не только утверждают себя в поэзии, но и являются в периоды эмоционального напряжения в снах, параноидальных видениях и галлюцинациях. Судьба, рок, соперник часто появляются в ночном кошмаре в виде высокого, худого, темнолицего призрака, Воздушного Короля, который пытается утащить спящего в окно, а когда тот оглядывается, то видит себя лежащим в постели. Однако он может иметь множество других страшных то ли дьявольских, то ли змеиных личин.

Богиня — красивая хрупкая женщина с крючковатым носом, со смертельной бледностью на лице, красными, как ягоды рябины, губами, блестящими синими глазами и длинными светлыми волосами. Она может мгновенно преобразиться в свинью, кобылу, собаку, лисицу, ослицу, ласку, змею, сову, волчицу, тигрицу, русалку или отвратительную ведьму. Ее имен не счесть. В рассказах о привидениях ее обычно называют «Белой дамой», а в древних религиях от Британских островов до Кавказа — Белой Богиней. Не думаю, чтобы хоть один истинный поэт после Гомера не попытался писать о ней. Можно сказать, что способность к поэтическому видению проверяется достоверностью изображения Белой Богини и ее острова. У человека волосы встают дыбом, слезы текут из глаз, мороз пробегает по коже, когда он пишет или читает истинную поэзию, и причина здесь в том, что истинная поэзия непременно вызывает Белую Богиню, или Музу, Мать Всего Сущего, издревле обладающую властью над страхом и вожделением, — паучиху или королеву пчел, чьи объятия несут смерть. Хаусман предложил еще один способ распознать истинную поэзию: отвечает ли она фразе Китса: «…все, что напоминает мне о ней, проходит сквозь меня, как копье». Это также имеет отношение к Теме. Китс, на которого уже пала тень смерти, писал о своей Музе, Фанни Броун, а «копье, охочее до крови», — традиционное оружие черного палача.

Иногда бывает, что читаешь сцены, в которых нет людей и событий, а волосы все равно встают дыбом, значит, Белая Богиня так или иначе присутствует в стихах, например, когда ухает сова, когда луна проглядывает сквозь гонимые ветром облака, когда деревья стоят стеной над бурным потоком, когда слышится вдалеке лай собак или когда колокола в мороз неожиданно извещают о рождении Нового года.

Несмотря на глубокое чувственное удовольствие, доставляемое классической поэзией, от нее волосы никогда не встанут дыбом и сердце не захочет выскочить из груди, разве только она забудет о приличиях, и это говорит о разном отношении классического поэта и истинного поэта к Белой Богине. Однако сие не значит, что нужно ставить знак равенства между истинным и романтическим поэтами. Романтический — удобное определение, когда речь идет о возвращении в Западную Европу с помощью авторов поэтических сказаний мистического поклонения женщине, однако слово это запятнано неумеренным употреблением. Типичный романтический поэт девятнадцатого столетия был физически нездоровым неуравновешенным человеком, приверженцем лекарств и меланхолии; а истинно поэтом — только в своем фаталистическом отношении к Богине как к властительнице его судьбы. Каким бы талантливым и прилежным ни был классический поэт, он не в силах справиться с тестом, потому что хочет быть повелителем Богини и унижает ее, относясь к ней как к кокетке, полагающейся на его опеку. Иногда, правда, он еще и сводня, если пытается украсить свои строчки ворованными чарами истинной поэзии. В классической арабской поэзии есть прием, известный как «разжигание», когда поэт нагнетает поэтическую атмосферу с помощью рощ, речных потоков и соловьев, а потом быстро, пока она не рассеялась, переходит к делу, например к льстивому описанию, скажем, мужества, добродетелей и великодушия своего покровителя или к мудрым сетованиям по поводу короткой и чреватой всякими неожиданностями человеческой жизни. В классической английской поэзии «разжигание» частенько растянуто на все сочинение.

В следующих главах я буду говорить о священных чарах разных древностей, в которых сводятся вместе различные версии Темы. Литературные критики, в чью задачу входит судить литературу с точки зрения менестрелей, то есть насколько она развлекательна для масс, наверняка повеселятся над тем, как я тычу пальцем в небо. А ученые скорее всего вовсе воздержатся от каких-либо замечаний. Но, в конце концов, кто такой ученый? Это тот, кто не может разорвать путы под страхом изгнания из академических кругов.

А что такое «пальцем в небо»[14]? Шекспир намеком дает на это ответ, хотя подменяет Одина, первоначального персонажа баллады, святым Свитольдом.

Swithold footed thrice the wold

He met the Night-Mare and her nine-fold,

Bid her alight and her troth plight,

And aroynt thee, witch aroynt thee![15]

Более полное описание подвига Одина есть в «Заклятиях против Ночной Кобылы», пришедших с Севера и датируемых примерно четырнадцатым веком:

Tha топ о 'micht, he rade о 'nicht

Wi 'neider swerd ne ferd ne licht.

He socht tha Mare, he fond tha mare,

He fond tha Mare wi 'her ain hare,

Ond gared her swar by Midder-micht

She wolde пае mair rid о 'nicht

Whar aince he rade, thot топ о 'micht.

Ночная Кобыла — одна из самых жестоких ипостасей Белой Богини. Ее гнезда, если набрести на них в снах, находятся на скалах или на ветвях высоких и дуплистых тисов и сделаны из тщательно подобранных веток, выложены белой шерстью лошадей и перьями пророческих птиц, а внутри набросаны челюсти и внутренности поэтов. Пророк Иов сказал о ней: «Живет она на горе. И дети ее пьют кровь»[16].

Глава вторая. Битва деревьев

Мне кажется, что валлийские менестрели, подобно ирландским поэтам, декламировали свои традиционные сказания в прозе, перемежая ее драматическими стихами под аккомпанемент арфы только в самых эмоционально напряженных местах. Некоторые из этих сказаний полностью дошли до нашего времени, даже со стихами, другие без стихов, а, например, в сказании о Хливархе Хене сохранились только стихи. Самое знаменитое валлийское собрание — «Мабиногион»; название это часто переводят как «Сказания для юношей», то есть сказания, которые должны были знать те, кто начинал учиться профессии менестреля. Все они есть в собрании тринадцатого века «Красная книга Хергеста». Правда, стихи в основном не сохранились. Эти сказания — что-то вроде рабочей схемы для менестреля, и некоторые из них более, а другие менее современны как в языке, так и в описании поступков героев и их нравственной подоплеки.

«Красная книга Хергеста» содержит также пятьдесят восемь стихотворений, которые получили название «Книга Талиесина», и среди них есть вставные стихи из «Сказания о Талиесине», не включенного в «Мабиногион». Однако первая часть «Сказания» сохранилась в рукописи конца шестнадцатого столетия «Peniardd M.S.», впервые изданной в начале девятнадцатого века в «Myvyrian Archaiology» вместе с поэтическими вставками из «Книги Талиесина», правда, не без текстологических разночтений. Леди Шарлотта Гест перевела эту часть, дополнив ее материалами из двух других рукописей, и включила ее в свое широко известное издание «Мабиногиона» (1848). К сожалению, один из двух манускриптов был взят ею из библиотеки Иоло Моргануга, известного в восемнадцатом веке «украшателя» валлийских документов, так что ее версию никак нельзя читать с полным доверием, хотя и не доказано, что она работала с поддельным манускриптом.

Суть «Сказания» в следующем. У знатного мужа из Пенхлина по имени Тегид Войл была жена по имени Каридвен, или Керридвен[17], а также двое детей — Крейрви, самая красивая девица на свете, и Авагти — уродливый мальчик. Они жили на острове посреди озера Тегид. Чтобы как-то компенсировать уродство сына, Керридвен решила сделать из него самого образованного человека на земле. Итак, по рецепту, содержавшемуся в книгах колдуна Вергилия из Толедо (героя сказания двенадцатого столетия), она заварила Котел Вдохновения и Знаний, который нужно было кипятить на медленном огне ровно год и еще один день. Месяц за месяцем она добавляла в него новые травы, которые собирала в точном согласии с положением планет на небе. А пока она собирала травы, маленький Гвион, сын Гуреанга из Хланвайра, что в Кайрайнионе, должен был помешивать в котле. В конце года три капли упали на палец Гвиона и обожгли его. Гвион сунул палец в рот и в тот же миг понял природу и значение всего, что было в прошлом, есть в настоящем и случится в будущем, а также сообразил, что ему надо остерегаться Керридвен, решившей убить его, едва варево будет готово. Он бросился бежать, и Керридвен, похожая на черную ведьму, с воплями погналась за ним. С помощью недавно обретенных знаний ему удалось стать зайцем, но и она обернулась борзой. Добежав до реки, он стал рыбой, а она — выдрой. Он взмыл в небо птицей, но и она обернулась ястребом. Он рассыпался зерном в амбаре, а она накинулась на зерно черной курицей, отыскала его и проглотила. Когда же она вновь приняла облик женщины, то почувствовала, что беременна, и через девять месяцев родила мальчика. Она не нашла в своем сердце сил убить его, слишком он был красивый, поэтому положила его в кожаный мешок и за два дня до Майского праздника бросила мешок в море. Течение унесло Гвиона в залив Кардиган[18], где его нашел и освободил принц Элфин, сын Гвитно и племянник короля Майлгвина из Гвинета (Северного Уэльса), который как раз собрался сетью ловить рыбу. Хотя никакой рыбы ему не досталось, Элфин счел себя вполне вознагражденным за свои труды и назвал Гвиона — Талиесином, что значило «ценное приобретение» или «красивый лоб» и дало автору сказания возможность неплохо покаламбурить на сей счет.

Когда Элфин был посажен своим дядей королем в темницу в Даганви (возле Хландидно), столице Гвинета, мальчик Талиесин отправился выручать его и с помощью своей мудрости, в которой он убедил всех бардов Майлгвина, коих было двадцать четыре (историк восьмого века Ненний упоминает льстивых бардов Майлгвина), и главного барда Хайнина, добился освобождения принца. Сначала он заколдовал всех бардов так, что они могли только теребить пальцами губы, как дети, пускающие пузыри, а потом продекламировал загадочную поэму «Hanes Taliesin», в которой они ничего не поняли и которую я поместил в пятой главе. Поскольку версия «Peniardd M.S.» неполная, то возможно, что там был и ответ на загадку, как в похожих историях о Римпелстилокине, о Том Тит Тоте, об Эдипе и о Самсоне. Однако по другим вставным стихам напрашивается вывод о том, что Талиесин до самого конца издевался над невежеством и глупостью Хайнина и прочих бардов и не открыл им тайну.

Самый напряженный момент в сказании леди Шарлотты наступает, когда мальчик Талиесин задает такую загадку:

Скажите, что это:

Сильное существо с реки

Без плоти и костей,

Без жил и крови,

Без головы и без ног…

В поле, в лесу…

Без рук, без ног.

Оно такое большое,

Что закрывает землю,

И никто его не рожал,

И никто не видел…

Ответ «ветер» подсказан сильным порывом ветра, так испугавшим короля, что он повелел привести Элфина из темницы, а Талиесин с помощью заклинания освободил принца от цепей. Наверно, в более ранней версии ветер вырвался из-под плаща друга Талиесина, Авагти или Морврана, как это случилось с ирландским двойником Морврана — Марваном в раннесредневековой книге «Дела великой академии бардов», с которой «Сказание о Талиесине» имеет много общего. «Ветер толкнул бардов в грудь, и они встали». Сжатая форма этой загадки есть в «Flores» Беды, о котором говорится в одном из стихотворений «Книги Талиесина»:

Dic mihi quae est illa res quae caelum, totamque terram

replevit, silvas et sirculos confringit… omnia-que fundamenta

concutit, sed nec oculis videri aut (sic) manibus tangi potest.

Ответ: Ventus.

Здесь-то не может быть ошибки. Но «Hanes Taliesin» не предваряется формальным Dychymig Dychymig (загадай мне загадку) или Dechymic pwy yw (скажи, что это)[19], и потому комментаторы вообще не считают ее загадкой. Одни слышат в ней с важностью произнесенную чушь, которая предвосхитила сочинения Эдварда Лира и Льюиса Кэрролла и рассчитана исключительно на смех слушателей, другие — что-то мистическое, связанное с представлением друидов о переселении душ, но не дают никаких разъяснений.

Однако я должен попросить прощения за то, что вторгся в чужие владения. Я не валлиец, разве что почетный, поскольку прощаю все обиды в день святого Давида, когда несу службу вместе с Королевскими валлийскими стрелками, и хотя прожил в Уэльсе несколько лет, то приезжая, то уезжая, не научился даже современному валлийскому языку, к тому же я не историк средневековья. Моя профессия — поэзия, и я согласен с валлийскими менестрелями, что первейшее богатство поэта — знание и понимание мифов. В один прекрасный день, когда я бился над смыслом древнего валлийского мифа о Cad Goddeu (Битва деревьев), в которой сражались Араун, король Аннума (Бездонное место), и два сына Дона — Гвидион и Аматаон[20], со мной случилось почти то же, что с Гвионом из Хланвайра. Несколько капель кипящего Вдохновения брызнули из Котла, и я неожиданно понял, что если вновь вернусь к загадке Гвиона, которую не перечитывал с мальчишеских лет, то найду ответ.

Битва деревьев была «вызвана Чибисом, белой Косулей[21] и Щенком из Аннума». В старинных валлийских «Триадах», то есть собрании трехстрочных сентенций и исторических заметок, о ней говорится как об одной из «Трех незначительных битв Британии». «Сказание о Талиесине» включает в себя длинную поэму или несколько поэм под названием «Cad Goddeu», на поверхности столь же бессмысленных, как «Наnes Taliesin», потому что строки из них были самым невообразимым образом «перепутаны». Вот, например, перевод Д. В. Нэша викторианской эпохи, как говорят, неточный, но лучший на сегодняшний день. Оригинал написан короткими рифмующимися строчками, и одна рифма объединяет десять-пятнадцать строк, однако меньше половины их принадлежит поэме, давшей название всему сочинению, поэтому их надо тщательно рассортировать, прежде чем о чем-то, включая загадку Гвиона, говорить. Терпение!

Cad Goddeu (Битва деревьев)

У меня было много обличий,

Прежде чем появилось нынешнее.

Я был острым лезвием меча.

(Поверю, когда увижу сам.)

5 Я был каплей в воздухе.

Я был сияющей звездой.

Я был словом в книге.

Я был книгой в начале.

Я был светом лампады.

10 Год с половиной.

Я был мостом

Над трижды двадцатью реками.

Я летал, как орел.

Я был кораблем в море.

15 Я был военачальником в битве.

Я был завязкой на свивальнике дитяти.

Я был мечом в руке.

Я был щитом в бою.

Я был струной арфы,

20 Заколдованной на год

В пенистых водах.

Я был кочергой в очаге.

Я был деревом в лесу.

Нет ничего, чем бы я не был.

25 Я сражался, хоть был еще мал,

В битве Готай Бриг,

Прежде чем правитель Британии

Обрел свои корабли.

Равнодушные барды делают вид,

30 Будто они чудовище

С сотней голов

И прискорбным недовольством

В глотке и на языке.

И еще одна битва идет

35 Внутри головы.

Жаба, на лапах которой

Сто когтей,

Пятнистая с капюшоном змея,

Для наказания в их плоти

4 °Cта душ из-за их грехов.

Я был в Кайр Вевинет,

Где быстро растут травы и деревья.

Путники смотрят на них,

Воины удивляются

45 Возрождению старых ссор,

Гвидионовым подобных.

Взывая к Небесам

И к Христу, он вновь

Вызовет их к жизни,

50 Всесильный Боже.

Если Господь ответит,

Колдовством и магией

Прими вид деревьев

И в этом наряде

55 Обуздай людей,

Неопытных в битве.

Когда деревья были заколдованы,

Была для них надежда,

Что они сделают тщетным

60 Усилие окружившего их огня…

Лучше когда трое вместе

И довольны друг другом,

А один рассказывает

Историю Потопа,

65 И распятия Христова,

И скорого Судного дня.

Впереди ольха стоит,

Она[22] начинает.

Ива и рябина

70 Промедлили с одеянием.

Слива — не самое

Любимое дерево у людей.

Мушмула, что той же природы,

С трудом, но идет.

75 В тени бобов

Целая армия фантомов.

Малина, увы,

Не лучшая еда.

В укрытии живут

80 Бирючина, и жимолость,

И плющ в свое время года.

Велик утесник в битве.

Вишней пренебрегли.

Береза, хотя она великодушна,

85 Опоздала нарядиться;

Но не из трусости,

А из-за своей высоты.

Внешний вид…

Напоминает свирепого чужака.

9 °Cосна при дворе,

Сильная в сражении,

Мною немало возвышена

В присутствии королей

И подвластных ей вязов.

95 Она, не крутясь,

Бьет в середину

И издалека.

Судьею стал лесной орех,

Его плоды — твое приданое.

100 Бирючина благословенна.

Могучие вожди во время войны —

…и тутовник.

Богатый бук.

Темно-зеленый падуб

105 Был очень храбр:

Защищенный со всех сторон

Колючками ранящей руки.

Высокие тополя

Весьма пострадали в битве.

110 Взятый в плен папоротник;

Ракитник со своими отпрысками:

Дрок вел себя неважно,

Пока его не укротили.

Вереск несет утешение,

115 Радуя людей.

Черемуха преследует.

Дуб быстр в движенье,

Пред ним дрожат земля и небо,

Мощный привратник против врага —

120 Имя его во всех землях.

Связанный плевел

Предан огню.

Другие были отвергнуты

Из-за глубоких ям,

125 Вырытых сильными

На поле битвы.

Гневается…

Жесток угрюмый ясень.

Робок каштан,

130 Бегущий от счастья.

Наступит тьма,

Задрожат горы,

Явится очищающий огонь,

Высокая волна накатит,

135 Когда же услышат крик —

Верхушки дубов заново зазеленеют,

Изменятся и вновь оживут из праха;

Спутаны верхушки дубов

Из Gorchan Майлдерва.

140 Улыбается из-за скалы

Груша не пылкого нрава.

Не от матери и не от отца,

Когда я был сотворен,

Была моя плоть, была моя кровь;

145 Из девяти разных даров,

Из плода плодов,

Из плода Господь создал меня,

Из цветка горной примулы,

Из почек деревьев и кустов,

150 Из земли земной.

Когда я был сотворен

Из цветов крапивы,

Из воды девятой волны,

Я был околдован Матом

155 До того, как я стал бессмертным.

Я был околдован Гвидионом,

Великим колдуном бриттов

Айриса и Айруна,

Айрона и Медрона.

160 Мириады тайн

Открыты мне, как Мату…

Я знаю об Императоре,

Когда он чуть не сгорел.

Я знаю о звездах,

165 Сотворенных до земли.

Когда я родился,

Как же много миров уже было.

В обычае образованного поэта

Прославлять свою страну.

170 Я играл в Хлоугхоре,

Я спал, укрытый пурпуром.

Разве, я не был вместе

С Диланом Айл Мор

На скамье посередине

175 Между коленями короля

На двух тупых копьях?

Когда с неба пришли

Потоки на землю,

Губящие все вокруг.

180 [Я знаю] четырежды двадцать песен,

Чтобы веселить народ.

Нет никого из молодых и старых,

Кроме меня,

Никто не знает все девять сотен,

185 Известных мне

Об окровавленном мече.

Честь меня ведет.

Все полезные знания от Бога.

[Я знаю] как зарезать вепря,

190 Как он появляется, как исчезает,

Как понимает слова.

[Я знаю] свет, чье имя Слава,

И другой властный свет,

Который разбрасывает огненные лучи

195 Из дальней вышины.

Я был пятнистым змеем на горе;

Я был гадюкой в озере;

Я был недавно злой звездой.

Я был грузом на мельнице.

200 Моя сутана красная сверху донизу.

Я не предсказываю зла.

Четырежды двадцать колец дыма

Всем, кто унесет их с собой:

И миллион ангелов

205 На острие моего ножа.

Красива желтая лошадь,

Но в сто раз красивее

Моя кремовая лошадь,

Быстрая, как чайка,

210 Которая не пролетит мимо меня

По кромке моря.

Разве я не лучше всех на кровавом поле?

У меня сотня долей в добыче.

Венец мой из красных камней,

215 Золотом окаймлен мой щит.

Нет среди рожденных такого, как я,

И не было в прежнее время,

Кроме Горонви

Из долины Эдрави.

220 Пальцы у меня белые и длинные,

Давным-давно я был пастухом.

Я бродил по земле,

Прежде чем стал ученым мужем.

Я бродил, я все обошел,

225 Я спал на сотне островов;

Я жил в сотне городов.

Просвещенные друиды,

Вы предрекаете явление Артура?

Или меня вы чествуете,

230 И распятие Христово,

И скорый Судный день,

И один рассказывает

Историю Потопа?

Золотом в золоте

235 Стал я богаче;

Удовольствие мне доставляет

Тяжелый труд золотых дел мастера.

Немного требуется труда, чтобы отделить строки, принадлежащие поэме «Битва деревьев», от еще четырех-пяти поэм, с которыми она смешана. Вот мы и попытаемся восстановить то, что полегче, не трогая того, что труднее поддается расшифровке. Что привело меня к моему решению, я расскажу в свое время, когда буду определять смысл аллюзий. Я использую балладную форму как наиболее соответствующую оригиналу.

Битва деревьев

Я в Кайр Вевинете (строки 41–42)

Сижу на престоле —

Там мощны деревья

И травы на поле.

И путник, и воин (строки 43–46)

Глядят изумленно:

Вновь распри пошли,

Как во дни Гвидиона.

Одно в подъязычье (строки 32–35)

Бушует сраженье,

Второе в мозгу

Обретает рожденье.

Дерется ольха (строки 67–70)

На переднем краю,

Но ива с рябиною

Медлят в строю.

Вот падуб зеленый (строки 104–107)

Свирепствует в брани,

Пронзая шипами

Врагов своих длани.

Две тверди (строки 117–120)

Под натиском дуба звенят;

«Всесильный привратник», —

О нем говорят.

Утесник с плющом (строки 82, 81, 98, 57)

Красовался на вые.

Орешник судьей был

Во дни колдовские.

[Пихте] дикарской (строки 88, 89, 128, 95, 96)

Злой ясень сродни;

Стоят непреклонно,

Бьют в сердце они.

Береза в сраженье (строки 84–87)

Не столь поспешала —

Не трусость — достоинство

Гордой мешало.

Спасителем вереск (строки 114, 115, 108, 109)

Плывет по полям.

Высоким, урон

Нанесен тополям.

С размаху в стволы их (строки 123–126)

Оружье вогнали,

И прямо на поле

От ран они пали.

Вот вышла [лоза], (строки 127, 94, 92, 93)

Ей доспехи нес вяз.

«О, сильные мира!» —

Взопил я, дивясь.

Лишь жимолость, (строки 79, 80, 56, 90)

Что незнакома с войной,

В укрытье таилась

С придворной сосной.

Маленький Гвион ясно говорит, что это не сама Cad Goddeu, но

Возрождение старых ссор,

Гвидионовым подобных.

Комментаторы, смущенные хаотическим расположением строк, в основном удовлетворяются замечанием, что в кельтской традиции друиды имели власть обращать деревья в воинов и посылать их на битву. Однако, как первым заметил преподобный Эдвард Дэвис, умнейший, но безнадежно заблуждавшийся валлийский ученый, в «Celtic Researches» (1809) описанная Гвионом стычка — не «незначительная битва» и вообще не реальная драка, а интеллектуальная битва, в которой оружием были разум и язык. Дэвис также обратил внимание, что во всех кельтских наречиях «деревья» значит еще и «буквы», что школы друидов располагались в лесах, что бoльшая часть друидовских волшебств совершалась с помощью разных веток и что самый старый ирландский алфавит «Beth-Luis-Nion» (Береза-Рябина-Ясень) получил свое название от имен первых трех деревьев, чьи начальные буквы составляют алфавит. Дэвис был на правильном пути, хотя вскоре свернул не туда, не понимая, что стихи перемешаны, и неправильно перевел их, придав им, как он считал, некий смысл, но его наблюдения помогают нам восстановить кусок о деревьях:

Но жизни они (строки 130 и 53)

Разлюбили услады;

Вид букв алфавита

Принять они рады.

Следующие строки, по всей видимости, являются вступлением к описанию битвы:

На буках побеги (строки 136–137)

Воспрянули вновь:

Проходит пора —

Увяданья дубов.

Дубы еще дремлют (строки 103, 52, 138, 58)

В сетях волхвованья,

Но зелены буки —

Живут упованья.

Это значит (если вообще что-то значит), что в Уэльсе незадолго до этого возродился алфавит. «Бук» — общеизвестный синоним «литературы». Например, английское слово book (книга) происходит от готского слова, означающего буквы, и так же, как и немецкое Buchstabe, связано этимологи чески со словом beech (бук), поскольку таблички для писания делались из бука. Как писал епископ-поэт шестого века Венантий Фортунат: «Barbara fraxineis pingatur rипа tabellis» («Пусть варварские руны будут написаны на табличках из бука».) «Дубы… в сетях волхвованья» скорее всего имеют отношение к древним поэтическим тайнам. Как уже говорилось, derwydd, или друид, или поэт, был «дубовым прорицателем». Старинная корнуольская поэма рассказывает, как друид Мертин, или Мерлин, рано утром отправился со своим черным псом искать glain, или волшебное яйцо змеи (возможно, окаменелого морского ежа, каких находят в захоронениях железного века), собирать салат и samolus (herb d'or) и срезать самую верхнюю ветку с дуба. Гвион, который в строке 225 обращается к коллегам-поэтам как к друидам, говорит здесь: «Поэтические волшебства древних времен стали непонятной чепухой из-за долгого враждебного отношения к ним Церкви, однако и теперь у них есть будущее, когда литература процветает вне монастырских стен».

Он упоминает других участников битвы:

Могучие вожди во время войны

(?) и тутовник.

Вишней пренебрегли…

Черемуха преследует…

Груша не пылкого нрава…

Малина, увы,

не лучшая еда…

Слива — не самое

любимое дерево у людей…

Мушмула той же природы…

Во всех этих упоминаниях нет никакого смысла. Малина — на диво вкусная ягода, слива — любимое всюду дерево, груша — хорошо горит, и на Балканах ее часто используют вместо кизила, чтобы зажечь ритуальный огонь, тутовник не используют в качестве оружия, вишней никогда не пренебрегали, и во времена Гвиона она имела непосредственное отношение к истории Рождества, как о нем рассказывалось в популярном Евангелии псевдо-Матфея, к тому же черемуха никого не «преследует». Совершенно очевидно, что эти восемь садовых деревьев и еще одно, на чье место я поставил «пихту», зачем-то взяты из такой загадки в поэме:

Из девяти разных даров,

Из плода плодов,

Из плода Господь создал меня,

и ими заменены названия лесных деревьев, участвовавших в битве.

Трудно сказать, принадлежит ли история человека-плода поэме «Битва деревьев», или это речь-представление «вот я», как четыре других, перепутанных в «Cad Goddeu» и произнесенных, по-видимому, Талиесином, богиней цветов Блодайвет, предком кимров Хи Гадарном, а также богом Аполлоном. Что касается меня, то, я думаю, она входит в состав «Битвы деревьев»:

Мне девять дано (строки 145–147)

Несравненных умений;

Я плод девяти

Всем известных растений.

То слива, черника, (строки 71, 73, 77,

Тутовник, малина, 83, 102, 116, 141)

Две вишни и груша,

Айва и рябина.

Изучая деревья ирландского алфавита деревьев «Beth-Luis-Nion», с которым автор поэмы был хорошо знаком, нетрудно восстановить те девять деревьев, которые были заменены на садовые. Совершенно очевидно, что не самое вкусное дерево — дикая слива, что негорящая бузина не годится для топлива, зато она знаменита как лекарство от простуды и ожогов, что несчастливый боярышник и «той же природы» терн «не самые любимые у людей», а вместе с тисом — деревом лучника — они «доблестные вожди во время войны». По аналогии с дубом, из которого делались звонкие дубинки, и тисом, из которого делались крепкие луки и черенки для лопат, и с ясенем, из которого делались надежные копья, и с тополем, из которого делались большие щиты, я смею предположить, что вместо черемухи, что «преследует» кого-то, был неуемный тростник, из которого делали быстрые стрелы. Ирландские поэты считали тростник деревом.

«Я», которым пренебрегли, ибо он еще не вырос, — это сам Гвион, которого Хайнин и другие барды выставили на посмешище за его детский вид, однако, возможно, он говорит как бы от имени еще одного дерева — омелы, побег которой в скандинавской легенде убил бога солнца Бальдра, так как им пренебрегли за его малость и не взяли с него клятву не вредить Бальдру. Хотя в ирландской традиции нет даже намека на культ омелы и омела не фигурирует в «Beth-Luis-Nion», для галльских друидов, которые переняли у бриттов их законы, это самое главное из всех деревьев, и остатки омелы были найдены вместе с остатками дуба в захоронении бронзового века в Гристорпе, что возле Скарборо в Йоркшире. Вполне вероятно, что Гвион здесь более полагается на британскую легенду о старинной Cad Goddeu, чем на свои ирландские познания. Больше ничего не осталось, кроме:

Ракитник со своими детьми…

Дрок вел себя неважно,

Пока его не укротили…

Робок каштан…

Весеннее солнце укрощает дрок, чтобы его ростки могли есть овцы.

Робкий каштан не принадлежит к категории букв-деревьев, которые принимали участие в битве. Возможно, строчка, в которой он появляется, — из другой поэмы, включенной в «Cad Goddeu», и в ней рассказывается, как прекрасная Блодайвет (цветочная ипостась) была сотворена колдуном Гвидионом из побегов и цветов. Эту поэму нетрудно отделить от остального, хотя в ней и утеряны одна-две строки. Они могут быть восстановлены по ассоциации:

Из девяти разных даров, (строки 145–147)

Из плода плодов,

Из плода Господь создал меня.

Плод-мужчина был сотворен из девяти разных плодов, цветок-женщина был сотворен из девяти разных цветов. Пять упомянуты в «Cad Goddeu», еще три — ракитник, таволга и цветок дуба — перечислены в «Сказании о Мате, сыне Матонви», а девятый скорее всего боярышник, потому что Блодайвет — еще одно имя Олвен, королевы Мая, дочери (согласно «Сказанию о Килхухе и Олвен») боярышника или Майского Дерева, но вполне возможно, что и белого клевера.

Hanes Blodeuwedd

Не от матери и не от отца строка 142

Была моя плоть, была моя кровь. 144

Я была околдована Гвидионом, 156

Великим колдуном бриттов, 157

Когда я была сотворена из девяти цветков 143

Из девяти разных почек: 149

Из цветка горной примулы, 148

Из ракитника, таволги и опьяняющего плевела,

Связанных вместе, 121

Из бобов, в тени которых 75

Скрывается белая армия, 6

Из земли земной, 113

цветов крапивы, 1

Дуба, терна и робкого каштана — 129

Из девяти даров девяти цветов, 146

Из девяти разных даров, 145

Из девяти разных почек, 149

Пальцы у меня белые и длинные, 220

Как девятая волна моря. 153

В Уэльсе и Ирландии примула считается волшебным цветком, а в Англии в народной традиции она — синоним распутства: ср. «примуловая тропа праздности» («Гамлет»), «примула ее распутства» («Золотое руно» Брэтуэйта). Да и Мильтоновы «феи в желтых юбках» украшают себя примулой. «Плевел опьяняющий» и есть те «плевелы», которые в «Притчах» дьявол сажает в пшеницу, а бобы традиционно ассоциируются с призраками. Греки и римляне боролись с призраками, швыряя в них бобы, и Плиний в «Естественной истории» упоминает о поверье, будто бы души мертвых вселяются в бобы. Если верить шотландскому поэту Монтгомери (1605), то ведьмы скачут на свои шабаши на бобовых плетях.

Возвратимся же к «Битве деревьев». Хотя папоротник был «деревом» для ирландских поэтов, упоминание «взятого в плен папоротника» скорее всего ссылка на семена папоротника, которые могут сделать человека невидимым и обладают еще многими колдовскими свойствами. Подозрительно двойное упоминание «бирючины». В ирландской поэтике деревьев бирючина не так уж важна, по крайней мере она не рассматривается как священное дерево. Возможно, за ее вторичным появлением в строке 100 скрывается дикая яблоня, и это она скорее всего видится улыбающейся из-за скалы — символа безопасности, ибо Олвен, улыбающаяся Афродита из валлийской легенды, всегда ассоциируется с дикой яблоней. В строке 99 слова «его плоды — твое приданое» по совершенной нелепости отнесены к лесному ореху. Только два плодовых дерева могли быть связаны с приданым в дни Гвиона: церковный тис, чьи ягоды падают на церковное крыльцо, куда выходят молодые после венчания, и церковная рябина, которая в Уэльсе часто заменяет тис. Я думаю, здесь должен был быть тис, ибо его плоды особенно ценились за свой сладкий сок. В ирландской поэме десятого века «Король и отшельник» Марван, брат короля Гуойре из Коннаугта, высоко оценивает их вкус.

Таким образом, теперь мы можем с легкостью воспроизвести оставшиеся строфы:

Как папоротник (строки 110, 160, 161)

Благородный украл я,

Так в знаниях с Матом

Соперничать стал я.

И терн черноплодный (строки 101, 71–73, 77, 78)

Воитель был смелый,

И брат его сводный

Боярышник белый.

Тростник длинноногий, (строки 116, 111–113)

Ракитник с семьей

И дрок, что не любит

Узды над собой.

И тис бесшабашный, (строки 97, 99, 128, 141, 60)

По пояс в огне,

Прощальное слово

Шептал бузине.

А яблоня — (строки 100, 139, 140)

Та, что из Gorchan Майлдерва

У края скалы,

Улыбалась надменно.

А я хоть летами (строки 83, 54, 25, 26)

И не был велик,

Сражался в той битве

На Готай Бриг.

Ракитник не похож на воинственное дерево, но в «Genistae Altinates» Грация сказано, что высокий белый ракитник использовали в древние времена для изготовления копий и стрел, и, возможно, именно они подразумеваются под «отпрысками». Готай Бриг означает «верхушки деревьев», и это смутило критиков, которые решили, что Cad Goddeu — это битва в Готай (Деревья) — валлийское название Шропшира. «Gorchan (заклинание) Майлдерва» — это длинная поэма, приписываемая поэту шестого века Талиесину, который, как говорят, особенно настаивал на ее изучении как классического произведения его коллегами бардами. Яблоня была символом поэтического бессмертия, и поэтому она присутствует здесь как «выросшая» из заклинания Талиесина.

Далее я предлагаю, во избежание лишних разговоров, порядок Битвы в «Cad Goddeu»:

Береза

Рябина

Ольха

Ива

Ясень

Боярышник

Дуб

Падуб

Лесной орех

Дикая яблоня

Виноградная лоза

Плющ

Тростник

Терн

Бузина

Ракитник

Пальма

Пихта

Утесник

Вереск

Тополь

Тис

Омела

Дрок

Бирючина

Жимолость

Сосна

Необходимо также сказать, что в оригинале между строками 60 и 61 есть еще восемь строк, не понятых Д. Э. Нэшем.

Они начинаются со слов «вожди падают» и кончаются словами «кровь поднялась так, что не стало видно ног». Принадлежат они к «Битве деревьев» или нет, неизвестно.

Остальное в этой мешанине я оставляю для разбора кому-нибудь другому. Помимо монологов Блодайвет, Хи Гадарна и Аполлона здесь есть еще сатира на монахов-теологов, которые садятся в кружок с мрачным видом и с удовольствием предсказывают неизбежность Судного дня (строки 62–66), тьму-тьмущую, трясущиеся горы, очищающий огонь (строки 131–134), сотни проклятых человеческих душ (строки 39–40), а также размышляют о нелепых проблемах:

Коли на острие ножа (строки 204, 205)

Ангелов миллионы,

То сколько же миров на двух (строки 167, 176)

Копьях притупленных!

Здесь Гвион хвастается собственными познаниями:

Я прозорливец и моей (строки 201, 200)

Сутаны нет багряней.

Все знают о девятистах (строка 184)

Мне ведомых преданьях.

Как утверждает поэт двенадцатого столетия Кинтелв, самым почитаемым цветом одежды был красный, и Гвион противопоставляет его унылому цвету монашеских одеяний. Из девяти сотен легенд он упоминает только две, и обе они включены в «Красную книгу Хергеста»: это «Охота на Турха Труита» (строка 189) и «Сон Максена Вледига» (строки 162–163).

Строки от 206 до 211 принадлежат, по-видимому, «Can у Meirch» («Песня о лошадях») — еще одной поэме Гвиона, в которой он рассказывает о соревновании между лошадьми Элфина и Майлгвина, лишь упоминаемом в «Сказании».

Еще один интересный кусок можно восстановить из строк 29–32, 36–37, 234–237:

Безразличные барды делают вид,

Будто они чудовище

С сотней голов,

Пятнистая с капюшоном змея.

Жаба, на лапах которой

Сто когтей,

Золотом в золоте

Стал я богаче;

Удовольствие мне доставляет

Тяжелый труд золотых дел мастера.

Поскольку Гвион отождествляет себя с этими бардами, я думаю, он написал «безразличные» с иронией. Стоголовая змея, сторожащая сокровища в саду гесперид, и жаба со ста когтями и великолепным украшением на голове (упоминаемая Старшим Герцогом Шекспира) принадлежат старинным мистериям с опьянением с помощью поганок, знатоком которых был Гвион. Европейские мистерии гораздо менее исследованы, чем мексиканские, а мистер и миссис Гордон Вассон и профессор Хайм пишут, что бог-поганка доколумбовых времен Тлалок, имеющий облик жабы в головном уборе в виде змеи, не одну тысячу лет возглавлял всеобщую трапезу, когда ели psilocybe — внушающие галлюцинации поганки. На таком пиру можно было зреть видения дивной красоты. Европейский двойник Тлалока — Дионис — слишком во многом схож с ним, чтобы это было похоже на случайность. Наверное, они — два варианта одного бога, хотя до сих пор не установлено, когда начались контакты Старого и Нового Света.

В своем предисловии к исправленному изданию «Мифов древней Греции» я делаю предположение, что тайный культ дионисийского гриба был заимствован ахейцами у пеласгов из Аргоса. Кентавры, сатиры и менады Диониса, по- видимому, во время некоего обряда ели пятнистую поганку, называемую «летающей головой» (amanita muscaria), которая придавала им невероятную физическую силу и сексуальную мощь, внушала видения и наделяла даром пророчества. Участники элевсиний и праздников орфиков, а также других мистерий, наверное, знали еще panaeolus рарi lionaceus, маленький гриб (до сих пор используемый португальскими ведьмами), действие которого схоже с действием мескалина. В строках 234–237 Гвион говорит о том, что один камешек может под влиянием «жабы» или «змеи» стать целой сокровищницей. Его утверждение, что он столь же просвещен, как Мат, и знает мириады тайн, возможно, также связано с культом жабы-змеи. Как бы то ни было, psilocybe внушает космическое озарение, и я лично могу это подтвердить.

«Свет, чье имя Слава», возможно, имеет отношение к подобному видению, а не к солнцу.

«Книга Талиесина» содержит несколько перепутанных поэм, ждущих своего исследователя. Задача эта интересная, но пока придется подождать того, кто правильно расставит строки и переведет их. Работа, которую я предлагаю, ни в коей мере не может считаться окончательно завершенной.

Cad Goddeu (Битва деревьев)

На буках побеги

Воспрянули вновь:

Проходит пора

Увяданья дубов.

Дубы еще дремлют

В сетях волхвованья,

Но зелены буки —

Живут упованья.

Как папоротник

Благородный украл я,

Так в знаниях с Матом

Соперничать стал я.

Мне девять дано

Несравненных умений;

Я плод девяти

Всем известных растений:

То слива, черника,

Тутовник, малина,

Две вищни и груша

Айва и рябина.

Я в Кайр Вевинете

Сижу на престоле —

Там мощны деревья

И травы на поле.

Но жизни они

Разлюбили услады;

Вид букв алфавита

Принять они рады.

И путник, и воин

Глядят изумленно:

Вновь распри пошли,

Как во дни Гвидиона.

Одно в подъязычъе

Бушует сраженье,

Второе в мозгу

Обретает рожденье.

Дерется ольха

На переднем краю,

Но ива с рябиною

Медлят в строю.

Вот падуб зеленый

Свирепствует в брани,

Пронзая шипами

Врагов своих длани.

Две тверди

Под натиском дуба звенят;

«Всесильный привратник», —

О нем говорят.

Утесник с плющом

Красовался на вые.

Орешник судьей был

Во дни колдовские.

Пихте дикарской

Злой ясень сродни;

Стоят непреклонно,

Бьют в сердце они.

Береза в сраженье

Не столь поспешала —

Не трусость — достоинство

Гордой мешало.

Спасителем вереск

Плывет по полям.

Высоким урон

Нанесен тополям.

С размаху в стволы их

Оружье вогнали,

И прямо на поле

От ран они пали.

Вот вышла лоза,

Ей доспехи нес вяз.

«О, сильные мира!» —

Взопил я, дивясь.

И терн черноплодный

Воитель был смелый,

И брат его сводный

Боярышник белый.

Тростник длинноногий,

Ракитник с семьей

И дрок, что не любит

Узды над собой.

И тис бесшабашный,

По пояс в огне,

Прощальное слово

Шептал бузине.

А яблоня —

Та, что из Gorchan Майлдерва

У края скалы,

Улыбалась надменно.

Лишь жимолость,

Что незнакома с войной,

В укрытье таилась

С придворной сосной.

А я, хоть летами

И не был велик,

Сражался в той битве

На Готай Бриг.

Глава третья. Пес, Косуля и Чибис

Самый полный список первоначальной версии «Битвы деревьев», хотя и без упоминания Чибиса, опубликован в «Myvyrian Archaiology». Это великолепный образец мифографического сочинения, отражающего, по-видимому, самое главное религиозное событие в дохристианской Англии:

Эти Englyns (афористические стихи) пелись во время Cad Goddeu, или, как говорят другие, Битвы Ахрен, случившейся из-за белой косули с детенышем, а явились они из Аннума (Подземного Царства), и принес их Аматаон an Дон. Поэтому бились Аматаон an Дон и Араун, король Аннума. И бился муж, которого нельзя было одолеть, не зная его имени, а с другой стороны билась жена по имени Ахрен (деревья), и ее тоже нельзя было одолеть, не зная ее имени. И Гвидион an Дон догадался об имени мужа и пропел:

Подкован мой конь, послушен он шпорам;

Твой щит украшают ветки ольхи;

Ты Браном сверкающих веток зовешься.

Подкован мой конь, подкован для битвы:

И ветки ольхи в руке у тебя:

И Браном зовут тебя по ольхе,

Тебя одолеет Добрый Аматаон.

История узнавания имени знакома антропологам. В стародавние времена, едва тайное имя божества переставало быть тайной, враги получали власть над его народом. Еще римляне взяли за правило раскрывать тайные имена враждебных им богов и всякими посулами заманивать их в Рим — действо, известное под названием elicio. Иосиф Флавий в «Contra Apionem» рассказывает о чем-то подобном, случившемся в Иерусалиме во втором веке до нашей эры по просьбе царя Александра Янная Маккавея. Тогда побежденным был бог-осел идумеян из Доры, что вблизи Хеврона. Тит Ливии (V.21) цитирует заклинание, с помощью которого Юнону завлекли в Рим, а Диодор Сицилийский (XVII.41), пишет, что этруски на всякий случай заковывали статуи в цепи. Естественно, римляне не меньше иудеев заботились о тайном имени своего бога-защитника, и уже в поздние республиканские времена некий сабинянин Квинт Валерий Соран был казнен за его легкомысленное разглашение. Племена Аматаона и Гвидиона в «Cad Goddeu» одинаково желали сохранить тайну Ахрен, то есть деревьев, или букв, из которых можно было сложить скрытое имя их божества и узнать секрет своих врагов. Предметом мифа, таким образом, является битва за религиозное превосходство между воинством Дона, то есть народом, который в ирландской легенде известен под именем Tuatha de Danaan (народ бога, чья матерь — Дану), и воинством Арауна (красноречие), короля Аннувна, или Аннума, британского Подземного Царства или национального некрополя. В «Сказании о Пуихле, короле Даведа» Араун появляется в облике охотника на огромном белом коне со сворой белых псов с красными ушами — псов из ада, встречающихся в ирландском, валлийском, шотландском и британском фольклоре.

Племена богини Дану, в которых власть передавалась по женской линии, пришли в Ирландию из Британии в середине бронзового века. Богиня Дану, которая постепенно превратилась в Дона, или Доннуса, считается их эпонимической прародительницей. В очень старом и простом «Сказании о Мате, сыне Матонви» она появляется как сестра Мата, короля Гвинета, а Гвидион и Аматаон — как ее сыновья, то есть племенные боги Tuatha de Danaan. Согласно подтвержденной археологами ирландской легенде из «Книги Завоеваний Ирландии», племена богини Дану пришли на север, покинув Грецию из-за сирийского нашествия, и достигли Ирландии, побывав в Дании, которой дали свое имя (королевство данайцев), и Северной Британии. Они прибыли в Ирландию в 1472 г. до н. э., если принять во внимание те данные, которые у нас имеются. Завоевание сирийцами Греции, вынудившее их двинуться на север, возможно, то самое, о котором Геродот упоминает в первом параграфе своей «Истории» как о захвате «финикийцами» данайского святилища Белой Богини Ио в Аргосе — тогдашнем религиозном центре Пелопоннеса. Критяне колонизировали Пелопоннес около 1750 г. до н. э. Геродот не указывает точной даты захвата, разве лишь помещает это событие до плавания «Арго» в Колхиду, которое греки датируют 1225 г. до н. э., и переселения «Европы» из Финикии на Крит, то есть эмиграции племени, случившейся, вероятно, несколькими веками раньше — до разграбления Кносса в 1400 г. до н. э. В «Книге Завоеваний Ирландии» есть упоминание, перешедшее в «Церковную историю народа англов» Беды, о другом нашествии на Ирландию через два века после появления племен богини Дану. Эти люди плыли на запад из Фракии, со Средиземного моря, в Атлантический океан, и в заливе Уэксфорда, где они пожелали высадиться, их враждебно встретили данайцы, отчего им пришлось плыть дальше к берегам Северной Британии, тогда звавшейся Альбанией (Albany). Они известны как пикты, или татуированные люди, у которых приняты были экзогамия, тотемизм, прилюдное соитие, каннибализм, татуирование, участие женщин в битвах — обычаи, существовавшие в Фессалии до прихода туда ахейцев, а в классические времена — у примитивных племен на южном берегу Черного моря, на берегах залива Сирт в Ливии, на Майорке (заселенной ливийцами бронзового века) и в Северо-Западной Галисии. Во времена Беды их потомки все еще сохраняли свой некельтский язык.

Аматаон, или Амэтон, говорят, получил свое имя от валлийского amaeth (землепашец), но возможна и другая интерпретация, ведь землепашцев опекал бог Аматаон. Не исключено, что, праматерью племени была Аматаунта, известная морская богиня Эгейского побережья. Другое племя с тем же именем, чьим родовым героем был Геракл, ближе к концу второго тысячелетия до нашей эры мигрировало с Крита в Аматус, что на Кипре. Считается, что Аматаон обучил Гвидиона колдовству, благодаря которому он потом прославился, а это может говорить о том, что Гвидион появился в Британии позже, по-видимому, как бог белгов, которые пришли около 400 года до нашей эры, и почетное звание сына Дану он получил через несколько веков после первого пришествия данайцев. Аматаон был племянником по материнской линии Мата Хена (старого Мата), иначе называемого Матом, сыном Матонви. Мат означает «богатство», но так как Мату приписывается обучение Гвидиона колдовству, то «Мат, сын Матонви» может быть также усеченной версией имени «Аматус, сын Аматаунты». Одна часть племени, по-видимому, переселилась в Сирию и основала город Аматус (Хама) на реке Оронт, а другая — в Палестину и основала город Аматус между Иорданом и Иавоком. В перечислении народов в Бытии (10) емафяне как сыновья Ханаана упоминаются наряду с иевусеями и гергесеями, а также другими несемитскими племенами. В Четвертой книге Царств (17:30) говорится, что некоторые из емафян поселились в Самарии, где продолжали поклоняться своей богине под именем Ашима[23].

Гвидион догадался об имени Брана по веткам ольхи у него в руке, так как, хотя Бран и Gwern (название ольхи в поэме) звучат по-разному, Гвидион знал, что имя Бран по мимо значений «ворон» и «ворона» имеет еще значение «ольха» (по-ирландски fearn, где f произносится как в) и что ольха — дерево священное. Третий из четырех сыновей короля Партолона, легендарного правителя Ирландии в бронзовом веке, звался Веарн (Fearn). А еще был Гверн, юный король Ирландии и сын сестры Брана по имени Бранвен (белая ворона). Не одно подтверждение догадки Гвидиона можно найти в «Сказании о Бранвен», о чем мы еще будем говорить позднее. Однако другое имя, спрятанное в деревьях-буквах, не было разгадано врагами Аматаона и Гвидиона.

Культ Брана тоже, по-видимому, привезен с берегов Эгей ского моря, ибо Бран очень похож на пеласгийского героя Асклепия, который, подобно царю Корону (ворон), убитому Гераклом, был царем фессалийского племени лапифов, чья тотемная птица — ворон. Асклепий — ворон с обеих сторон. Его мать — Коронида (ворона), и, возможно, это всего лишь одно из имен богини Афины, чьей птицей была ворона. Татиан, апологет христианства, в своем «Послании к грекам» предполагает материнско-сыновние отношения между Афиной и Асклепием:

После обезглавливания горгоны… Афина и Асклепий поделили между собой ее кровь, и если он исцелял ею людей, то она использовала ее для убийств и разжигания войн.

Отцом Асклепия был Аполлон, храм которого располагался на территории лапифов и птицей которого был ворон. Аполлона также считают отцом другого Корона, царя Сикиона в Сицилии. Легенда об Асклепии гласит, что, посвятив жизнь исцелению людей, он оживил Главка, сына Сизифа Коринфского, и был сожжен из ревности Зевсом. Младенцем же он был спасен из огня, в котором погибли его мать и ее любовник Исхий (сила).

Брана таким же образом умертвил его ревнивый враг Эвниссиен, друг Матолуха, короля Ирландии, которому Бран подарил волшебный чан для возрождения к жизни погибших воинов. Однако в валлийской легенде это племянник и тезка Брана, юный Гверн, едва став королем Ирландии, был брошен в костер и сгорел. Брана же отравленной стрелой ранили в пятку, подобно Ахиллу Мирмидонянскому, ученику кентавра Хирона, и подобно самому Хирону, а потом обезглавили, но и после этого его голова продолжала петь и пророчествовать. (В ирландской легенде Асклепии — это Мидах, убитый после Второй битвы при Мойтуре своим отцом Дианкех том, Аполлоном-целителем, возревновавшим к его лекарскому мастерству.) Асклепии и Бран — полубоги со множеством святилищ и покровители целителей. Похожи они и в своих любовных приключениях. Асклепии в одну ночь лишает девственности пятьдесят влюбленных красавиц, и Бран совершает нечто подобное в Стране Женщин, на одном из трижды пятидесяти островов, которые он посетил во время своего знаменитого путешествия. Греки обычно изображали Асклепия с собакой рядом и палкой в руке, вокруг которой вьются пророчествующие змеи.

Похищение Аматаоном Пса и Косули из Подземного Царства подтверждает правоту ирландцев, считавших, что дети Дану пришли из Греции в середине второго тысячелетия до нашей эры, ибо аналогичных греческих мифов бронзового века можно насчитать не один. Взять, например, миф о Геракле, герое-дубе, которому царь Еврисфей Микенский повелел выкрасть Кербера из Подземного Царства и белую лань из владений Артемиды в Аркадии. У него были и другие подвиги. Он похитил у дельфийской пророчицы Герофилы, чьим отцом (как пишет Климент Александрийский) был Зевс в образе чибиса, а матерью — богиня-змея Ламия, треножник, на котором она сидела, но потом ему пришлось его возвратить. Греки и этруски любили изображать Геракла, несущего пса, и поединок Геракла с защитником дельфийской пророчицы за владение ланью и треножником. Называть этого стражника Аполлоном неправомерно, потому что в те давние времена Аполлон не был богом солнца, зато был пророчествующим героем Подземного Царства. Смысл же этих мифов в том, что попытка замены пошатнувшегося культа пророчествующего лавра культом пророчествующего дуба в Дельфах не удалась. Но святилища на Керинейском холме в Аркадии и на мысе Тенар в Лаконии, куда мифографы позднее поместили вход в Царство мертвых, где побывал Геракл, были захвачены. Другие мифографы считают, что вход в Подземное Царство находится на Мариандинской Ахерусии (теперь Гераклея в Анатолии), и там, куда упала слюна Кербера, вырос из земли колдовской цветок аконит, ядовитый, парализующий и исцеляющий лихорадку, однако это толкование отсылает нас к другому историческому событию — захвату знаменитого вифинийского святилища.

Но почему Пес? Почему Косуля? Почему Чибис?

Пес, которого изображают рядом с Асклепием, подобен псу Анубису, спутнику египетского Тота, и псу, который частенько навещал Мелькарта, финикийского Геракла: он — символ Подземного Царства. А еще в нем есть что-то от псов-жрецов, которых называли Enariae. Они посещали Великую Богиню Восточного Средиземноморья и участвовали в содомитском безумии в дни Пса, то есть в дни восхождения Пса, или Сириуса. Однако поэтическое значение Пса в «Cad God deu», как и в прочих легендах такого рода, — «стереги тайну», ту главную тайну, от которой зависит жизнь божественного короля. Очевидно, Аматаон чем-то соблазнил одного из жрецов Брана (понятия не имею, были жрецы гомосексуалистами или не были) и узнал от него тайну, благодаря которой Гвидион правильно отгадал имя. Геракл победил пса Кербера, использовав пирог со снотворной травой, а вот что использовал Аматаон — неизвестно.

Чибис, как напоминает нам Корнелий Агриппа, философ-оккультист, живший в начале шестнадцатого столетия, в своей книге «Тщета и неточность искусств и наук» (переведенной Джеймсом Сенфордом в 1569 году), «…по-видимому, имеет нечто королевское и носит корону». Не знаю, всерьез Агриппа намеревался включить чибиса в число королевских птиц или не всерьез, но если всерьез, то он, вероятно, опирался на Левит (11:19), в которой чибис[24] упоминается в числе нечистых, то есть табуированных птиц, которые составляют весьма изысканное общество: орел, гриф, ибис, кукушка, лебедь, коршун, ворон, сова и филин, олуша (казарка), аист, цапля, ханжа-пеликан. То, что эти табу не семитского происхождения, легко доказать при помощи географии, так как некоторые из перечисленных птиц не живут в землях иудеев, зато все они были священными птицами главного божества в Греции, или Италии, или в обеих этих странах. Ученые мужи удивляются «нечистоте» чибиса (если, конечно, это он, а не какая-то другая птица данного семейства), но если нечистота означает неприкосновенность, то ключ к этой загадке надо искать в естественной истории. Греки называли чибиса polylagktos, то есть «обольстителем». Была даже пословица: «Просит, как чибис». Ее вспоминали, отмахиваясь от сладкоречивых попрошаек. В Уэльсе еще мальчиком я проникся уважением к чибису за его потрясающее умение прятаться самому и прятать в чистом поле от случайных людей свое гнездо с яйцами. Поначалу самочке чибиса удавалось дурачить меня своими истерическими выкриками и уводить подальше. Бывало, принимая меня за опустошителя гнезд, она притворялась, будто у нее подбито крыло, и почти давалась в руки. Однако стоило мне один раз найти гнездо, и ее ухищрения больше на меня не действовали. Поэтическое значение Чибиса — «сохрани тайну», и его небывалая осторожность дает ему право претендовать на священность. В Коране чибис — хранитель тайн царя Соломона и самый большой умница из всех посещавших его птиц.

Что же до белой Косули, то кто из сказочных королей не охотился на нее[25] в волшебных лесах и не упускал добычу? Поэтическое значение Косули — «спрячь тайну».

Похоже, сюжетные элементы «Cad Goddeu» заимствованы из мифа о Геракле, в котором греки повествуют, как ахейцы из Микен завладели самыми главными святилищами другого греческого племени на Пелопоннесе, возможно, данайцев, и использованы для описания подобных же событий в Британии несколькими столетиями позже. Любая попытка точнее определить дату неизбежно требует так или иначе систематизировать сведения о доисторической Британии. Принятая систематизация, подтвержденная археологическими изысканиями, такова:

6000–2500 годы до нашей эры

Немногочисленные охотники древнего каменного века основали несколько поселений в разных землях.

3000–2500 годы до нашей эры

Спонтанная, но постоянная иммиграция охотников нового каменного века, которые принесли с собой обтесанные каменные топоры и примитивное гончарное искусство.

2500–2000 годы до нашей эры

Регулярные рейды через Ла-Манш и появление длинноголовых тружеников нового каменного века, умевших одомашнивать животных, выжигать леса и лепить горшки с примитивным орнаментом, которые имеют много общего с посудой, найденной в захоронениях на Борн хольме и Аландских островах. Они явились из Ливии, одолев Испанию, через Южную и Северную Францию или через Португалию и Британию. Некоторые шли из Франции и других земель вплоть до Балтийского моря и затем приплыли в Восточную Британию, завязав торговые отношения с жителями черноморского ареала. Это им принадлежат мегалитические захоронения с могильными холмами, которых немало вокруг Парижа, когда тело предавали земле, закапывая с ним вместе совсем немного предметов быта, разве что наконечники стрел в виде листьев, которые умели делать еще в древнем каменном веке. Наконечники эти копировали листья ивы разных видов и бузины. Иногда между двумя плитами усыпальницы выбивали «окошко» в виде листа, причем это был лист бузины.

2000–1500 годы до нашей эры

Появление круглоголовых с бронзовым оружием строителей дорог из Испании, добиравшихся до Британии через Южную Францию и Рейн. Продолжение иммиграции длинноголовых с Балтийского моря и из Юго-Вос точной Европы через Рейн. Кремация. Менее помпезные, но более богато убранные круглые курганы. Наконечники стрел в виде листьев встречаются по-прежнему (как и в захоронениях Франции, где они исчезнут только в ранний имперский период), однако теперь чаще используются наконечники в виде «елочки».

1500-600 годы до нашей эры

Продолжающееся развитие культуры бронзового века. Ла-Манш еще пересекают, но массовых перемещений нет, хотя на юге найдены доказательства появления тут около 800 года людей с железным оружием. Расселение в Северной Британии пиктов. В больших количествах ввозятся в Уилтшир между 1380 и 1350 годами египетские бусы из синего фаянса. Как считают, язык, на котором разговаривали в Британии все, кроме пиктов и аборигенов, живших там со времен древнего каменного века, был «протокельтским».

600 год до нашей эры

Появление гаэлов, идентифицированных по их «разукрашенной» посуде, которые мигрировали с Балтийского побережья Германии. Они селились на берегах Рейна, перенимали «ученую» культуру железного века, а потом двигались дальше в Британию, однако из-за противодействия аборигенов расселялись в юго-восточных землях.

400 год до нашей эры

Первое нашествие белгов в Британию. Культура Латен[26] железного века. Их же нашествие в Ирландию между 350 и 300 годами. Эти полутевтоны-полубритты заселили большую часть страны и стали теми древними британца ми, с которыми познакомились римляне. Галльская друидическая культура была Латен.

50 год до нашей эры — 45 год нашей эры

Второе нашествие белгов. Основное племя — атрибаты[27], которые пришли из Артуа. Их посуду отличают бусинки по ободку. Их главным поселением был Кахлева Атрибатум (Силчестер) в Северном Хэмпшире. Всего же они завоевали территорию от Западного Суррея до долины Траубридж в Уилтшире, включая равнину Солсбери.

Если в «Cad Goddeu» в самом деле говорится о захвате племенных святынь на равнине Солсбери, то вполне вероятно, что речь идет о первом или втором нашествии белгов. Ни люди, насыпавшие круглые курганы, ни гаэлы, заселившие Юго-Восточную Британию, ни Клавдий, который последним пришел в Британию до саксов, не могут быть участниками битвы. Как пишет в средние века Гальфрид Монмутский в своей «Истории бриттов», два брата Белин и Бренний бились за власть над Британией в четвертом веке до нашей эры. Бренний был побежден и бежал. Бренний и Белин обыкновенно считаются богами Браном и Бели, а Бели в валлийских «Триадах» — отец Арианрод (серебряное колесо), сестры Гвидиона и Аматаона. Очевидно, Аматаон вступил в Битву деревьев как защитник своего отца Бели, высшего бога света.

Таким образом, «Cad Goddeu» можно, наверное, считать отражением реального изгнания из священных мест жречества, утвердившего свою власть в бронзовую эру, союзом пришельцев-бриттов и племен землепашцев, поселившихся в Британии и поклонявшихся богу данайцев Белу, Бели, Белусу или Белину. Те, кто верил в Аматаона, открыли своим британским союзникам (профессор сэр Джон Рис считает Гвидиона тевтоно-кельтским божеством и отождествляет его с Вотаном, или Одином) тайну, которая помогла Аматаону занять место Брана, бога возрождения, напоминающего Асклепия, Гвидиону — место Арауна, короля Аннума, бога пророчеств, а им вместе — учредить новую религиозную систему взамен старой. На то, что Гвидион захватил место Арауна, намекает сходный миф в «Сказании о Мате, сыне Матонви», в котором Гвидион похищает священную свинью Прадери, короля пембрукширского Аннума. Таким образом, высокие побеги ольхи Брана были сломлены, а Пес, Косуля и Чибис, украден ные у Арауна, стали хранителями новой религиозной тайны. Мотивы приверженцев Аматаона, предавших своих родичей чужеземным завоевателям, мы обсудим в главе восьмой.

Похоже, те, кто поклонялся Брану, не ушли без борьбы, несмотря на свое духовное поражение, ибо сказано, что после раскрытия тайны семьдесят одна тысяча мужей пала в битве.

Какой тайны? Цезарь пишет, что галльские кельты провозгласили себя потомками Диса, то есть бога мертвых, похожего на Диса в римском пантеоне богов, а еще поклонялись божествам, напоминающим Минерву, Аполлона, Марса, Юпитера и Меркурия. Поскольку он также упоминает, что друиды галлов обучались в Британии, то скорее всего главное святилище Диса располагалось там. Захват этого святилища племенем с континента — событие эпохальное, ибо из записок Цезаря ясно, что Дис друидов был могущественным богом, гораздо сильнее Минервы, Аполлона, Марса, Меркурия (к которым мы можем добавить Венеру и Сатурна, не говоря уж о боге-вороне, сходном с Асклепием) и даже Юпитера. Лукан, современник Нерона, в своей поэме «Pharsalia» весь ма экспрессивно утверждает, что души, согласно вере друидов, не уходят в мрачное подземное царство римского Диса, но живут где хотят, и смерть — всего-навсего «середин ный момент долгой жизни».

Дис в Британии ни в коем случае не был простой копией Плутона, скорее он был универсальным богом, похожим на Иегову иудейских пророков. Точно так же, зная, что главный религиозный обряд друидов, «посвященный богу», как пишет Плиний, связан с омелой, «которую они называют на своем языке всемогущей целительницей» и «которая падает с неба на дуб», мы можем утверждать: Бран — это не Дис, ибо нет никакой мифической или ботанической связи между ольхой и омелой. Похоже, отгадывание имени Брана было всего лишь ключом к раскрытию имени верховного божества: Гвидион не стал Дисом, не стал им и Аматаон, но они заменили Брана (Сатурна) и Арауна (Меркурия) в их служении Дису, а также утвердили верховным богом — Бели. Но не был ли тогда Дис первоначально Доннусом или, что точнее, Дану?

Получилось так, что нам известно скандинавское имя Гвидионова коня, если Гвидион в самом деле Вотан, или Один. Имя это — Askr Yggrdrasill, или Ygdrasill (ясень, конь Игга), а Игг — это один из титулов Вотана. Игдрасиль — волшебный ясень, посвященный Вотану, чьи корни и ветки, как сказано в скандинавском мифе, распростерлись над всей вселенной. Если бы Бран не сплоховал в Cad Goddeu, он бы первым сказал свой englyn (стих):

Подкован мой конь, подкован для битвы.

И ясеня ветки в руке у тебя —

И Вотан зовут тебя потому.

Битва деревьев, таким образом, заканчивается победой ясеня и его союзников над ольхой с союзниками.

Докельтский Аннум, из которого Гвидион, как говорят, украл священную свинью Прадери и в котором, судя по «Сказанию о Пуихле, короле Даведа», правил Араун, находился в горах в Пембрукшире. Однако, похоже, было два Аннума, и Битва деревьев происходила в Аннуме в Уилтшире до того, как люди Гвидиона захватили Южный Уэльс. Было бы ошибкой считать Стонхендж святилищем Брана, потому что это место не годится для поклонения богу ольхи. Куда более под ходит старое огромное величественное кольцо Эйвбери тридцатью милями севернее, на слиянии Кеннета и его притока. Все доступные материалы указывают на Стонхендж как святилище Бели, но не Брана. Да и своим видом оно напоминает солнечную башню в стиле ученого Аполлона, странно контрастирующем с архаичной грубостью Эйвбери.

Гальфрид пишет, что Бран и Бели (который, как он уверяет, дал имя Биллинсгейту[28]) позднее объединились и вместе сражались на континенте. Возможно, что воины из Британии участвовали в успешной галльской экспедиции против римлян в 390 году до нашей эры. Во главе галльского воинства стоял Бренний (кельтские короли обычно брали имена своих племенных богов), и путаное описание Гальфридом следующего похода на континент под водительством Брана и Белина, по всей видимости, рассказывает о вторжении галлов во Фракию и Грецию в 279 году до нашей эры, когда были раз граблены Дельфы и вождем галлов был другой Бренний. Так или иначе, ольха еще долго после Cad Goddeu оставалась священным деревом, ибо король Кента в пятом веке нашей эры получил имя Гвернген, то есть «сын ольхи». И на одну из загадок в Талиесиновой «поэме обо всем» «Angar Cyvyndawd» (враждебный сговор): «Почему ольха алого цвета?» — ответ может быть единственным: «Потому что Бран носил королевский пурпур».

Происхождение бога Бели в точности неизвестно, но если мы сопоставим бриттского Белина, или Бели, с Белом, отцом Даная (как это делает Ненний), то мы также можем сопоставить его с Белом, вавилонским богом земли, одним из богов мужской божественной троицы, который перенял имя куда более древнего божества Месопотамии, матери Данаи, противостоявшей отцу Даная, то есть Белили, или шумерской Белой Богини, предшественницы Иштар. Она была богиней деревьев так же, как богиней-луной, богиней-любовью, богиней Подземного Царства. От ее имени происходит известное библейское выражение «сыны Велиала»[29]. Иудеи характерным образом переделали несемитское имя Белили (Belili) в семитское Beliy уa'al (откуда никто не возвращается, то есть подземное царство), и выражение это означает «сыновья разрушения». Славянское слово beli (белый) и латинское bellus (прекрасный) имеют отношение к Богине. Первоначально ей принадлежали все деревья, и гэльское bile (освященное дерево), и средневековые латинские billa и billus (ветка, ствол дерева) и английское billet (полено) восходят к ее имени. Кроме того, она — богиня ивы, а также родников и ручьев.

Ива играет важную роль в поклонении Иегове в Иерусалиме, и великий день Праздника Кущей, когда происходит обряд, в котором участвуют огонь и вода, назван Днем Ив. Хотя ольха и ива не различаются на языке иудеев — они из одного семейства, — традиция, взявшая начало задолго до разрушения Храма, предписывает составлять тирс, который у всех должен быть в руках, из красных веточек ивы с копьевидными листьями (то есть обычной ивы), пальмы и айвы. Если такую иву нельзя достать, то можно взять иву с круглыми листьями (козью иву), но только не с зазубренными по краям, то есть не ольху, в основном потому, что ее использовали при отправлении обрядов поклонения Астарте и ее сыну, богу огня. Хотя без тирсов никак не обойтись во время Праздника Кущей, что записано в Моисеевом законе, позднее ученые иудеи стали относиться к иве настороженно. Согласно «Наgadah», ива в тирсе символизирует «низменное и невежественное в Израиле, не имеющее благолепия и учености, как ива не имеет вкуса и запаха». Как бы то ни было, «иву без вкуса и запаха» создал Иегова.

Одержав триумфальную победу над царицей Белили, Бел стал Верховным Властителем Вселенной, отцом бога-солнца и бога-луны и Создателем Всего Сущего, на что впоследствии претендовал выскочка, вавилонский бог Мардук. Прошло время, и оба бога, Бел и Мардук, объединились в одного бога, а поскольку Мардук был богом весеннего солнца и грома, Бел также стал кем-то вроде солнечного Зевса до своей эмиграции из Финикии в Европу.

Итак, Бели первоначально — бог ивы, божественный сын Белили, превратившийся в бога света, и в четвертом веке до нашей эры в Британии во время Битвы деревьев к нему воззвал его сын Аматаон, чтобы занять место Брана-ольхи, чей двойник, вероятно, точно так же был вытеснен в Палестине. Тогда же Гвидион-ясень вытеснил Арауна, еще одного бога прорицателя, чье дерево неизвестно. Подтексты таких любопытных замен мы обсудим в другой главе.

Автор «Сказания о Талиесине», очевидно, знал Аматаона как Хлева Хлау (британское имя Геракла), поскольку он говорит в «Gerdd am Veib Llyr» («Песня о сыновьях Хлира»):

Я был в Битве деревьев с Хлевом и Гвидионом

Им я был, изменившим лес, землю, деревья.

Дело осложняется тем, что барды порой, говоря о Бели, упоминали море, что дает повод предположить, будто он — бог моря. Волны — его кони, воды моря — его питье. Однако это скорее восхваление его как божественного защитника Британии, «медового острова», как он назван в «Триадах»; ни один бог не может править островом, если он не властвует прилегающими морями. Но там же, в «Триадах», есть и намек на то, что он, как бог солнца, каждый вечер «выпивает все воды на Западе»; кстати, только у бога солнца могли быть белые кони.

В последний раз противостояние Бели и Брана возникает в «Morte D'Arthur» Томаса Мэлори, когда братья Балин и Балан по ошибке убивают друг друга. Однако, как указывает Чарльз Сквайр в «Кельтских мифах и легендах», Бран появляется в том же путаном сказании и под другими масками. Как король Брангорис (Бран из Гувера) он ведет войско в пять тысяч человек против Артура и как сэр Брандель, или Бран дилес (Бран из Гвалеса) храбро бьется на его стороне. Как король Бан Бенвикский (Бенвик — квадратное место, называемое Кайр Педраван в поэме «Preiddeu Annwm», о которой мы будем говорить в шестой главе) он — чужеземный союзник Артура, как Лодегранс (по-валлийски Огир Вран) — тесть Артура, а как Утер Бен[30] (волшебная голова) он — отец Артура (вспомним историю о поющей голове, похороненной на холме Тауэр). Нормандско-французские труверы и Мэлори, собравший их сказания о короле Артуре, не знали исторического и религиозного значения мифов, с которыми они имели дело, и не интересовались им, считая себя вправе все менять в угоду новому завету рыцарства, вынесенному из Прованса. Они корежили старые сюжеты с такой легкостью, о какой валлийские менестрели и помыслить не могли.

Современные авторы романов и рассказов, привыкшие давать полную свободу своему воображению, мешают тем, кто изучает мифологию, понять, что в Северо-Западной Европе, где не привился постклассический греческий роман, писатели не выдумывали ни сюжетов, ни персонажей, но рассказывали и пересказывали старинные легенды, призывая воображение только в том случае, когда что-нибудь забывали. Аудитория ожидала знакомых историй в привычном виде, если только по религиозным или социальным соображениям не требовалось изменить сюжет или модернизировать ту или иную сцену. Почти все легенды представляли собой облеченные в занимательную форму пояснения к некоему обряду или религиозной теории — учебное пособие, похожее на иудейское Священное Писание и имеющее с ним много общего.

Глава четвертая. Белая Богиня

Поскольку мое рассуждение о близкой связи древних религий бриттов, греков и иудеев вряд ли будет воспринято с сочувствием, я сразу хочу заявить, что не являюсь ни английским израилитом, ни кем бы то ни было в этом роде. Моя точка зрения такова. В разные периоды второго тысячелетия до нашей эры торговые племена, которых в Египте называли «людьми моря», были изгнаны с Эгейского побережья пришельцами с северо-востока и юго-востока, и одни направились на север по уже проложенным торговым путям, таким образом достигая Британии и Ирландии, а другие — на запад, тоже по торговым путям, через Северную Африку и Испанию — в Ирландию. Но были и те, что населили Сирию и Ханаан, среди них — филистимляне, отобравшие святыню Хеврона в южной Иудее у идумеян дома Халева. Однако двумястами годами позже халевиты (люди-псы), союзники израильского племени Иуды, вернули ее, позаимствовав кое-что из религии филистимлян. Постепенно эти заимствования гармонически улеглись в Пятикнижии вместе с семитскими, индоевропейскими мифами, которые составили религию всех израилитов. Таким образом, связь между ранними мифологиями евреев, греков и кельтов возникла благодаря эгейцам, которых они завоевали и поглотили. И это имеет отнюдь не только исторический интерес, потому что вера современных католиков есть вера, основанная, несмотря на мужскую Троицу и мужчин священников, на эгейской религиозной традиции «мать-сын», к которой католицизм понемногу и возвращается, а не на арамейской или индоевропейской традиции «бога-воина».

Теперь мне бы хотелось исторически детализировать свое рассуждение о данайцах. Дану, Даная или Дон появляется у римлян как Доннус, божественный отец Котия, священного царя котиан — Лигурийского союза племен, давшего свое имя Котианским Альпам. Котт, Кот или Котий — имя весьма распространенное и как династическое появляется во Фракии между четвертым веком до нашей эры и первым веком нашей эры. Каттини же и аттакоти[31] Северной Британии, а также множество катт… и котт… племен между Британией и Фракией ведут свой род от Котия. Династия с таким же именем была в Пафлагонии на южном берегу Черного моря. И все они взяли имя у великой богини Котитто, или Котис, которой поклонялись и в честь которой устраивали ночные оргии во Фракии, Коринфе и Сицилии. Эти оргии, котитии, были, по словам Страбона, очень похожи на те, что устраивались в честь Деметры, богини урожая древних греков, и Кибелы, богини-львицы и богини-пчелы во Фригии, ради которой юноши кастрировали себя. В Сицилии котития сохранилась как обычай украшать ветки спелыми плодами и печь хлеб из пшеницы. Согласно классической легенде, Котт был сторуким братом сторуких гигантов Бриарея и Гиеса, союзников Зевса в его войне против титанов на границе Фракии и Фессалии. Эти гиганты назывались гекатонхейры (сторукие).

Суть войны понятна, только если знать раннегреческую историю. Первые греки, которые появились в Греции, были ахейцы, пришедшие в Фессалию около 1900 года до нашей эры, патриархальные скотоводы, поклонявшиеся мужской троице богов, которые первоначально звались Митра, Варуна и Индра (и упоминались Миттанием из Малой Азии еще и в 1400 году до нашей эры), а потом они получили имена Зевса, Посейдона и Гадеса. Ахейцы завоевали всю Грецию и поначалу постарались разрушить полуматриархальную цивилизацию бронзового века, которую там нашли, но вскоре смирились с ней, согласились с правом наследования по материнской линии и зачислили себя в сыновья по-разному называвшейся Великой Богини. Они стали союзниками весьма смешанного населения континента и островов, среди которого были длинноголовые и круглоголовые, и называли этих людей пеласгами, или «людьми моря».

Пеласги считали, что явились на свет из зубов космического змея Офиона, которого Великая Богиня по имени Эвринома (власть надо всем) взяла в любовники, обозначив таким образом начало эпохи Творения. Офион и Эвринома — уже греческие варианты исходных имен. Возможно, пеласги прежде называли себя данайцами в честь богини, похожей на Данаю, покровительствовавшей земледелию. Как бы то ни было, ахейцы, которые пришли в Арголиду, также взяли имя данайцев и стали мореплавателями, а те, которые остались к северу от Коринфского перешейка, известны как ионийцы, дети богини-коровы Ио. Изгнанные из Арголиды, пеласги основали несколько городов на Лесбосе, Хиосе и Книде, а другие бежали во Фракию, в Троаду и на острова на севере Эгейского моря. Несколько семейств не покинули Аттику, но разбрелись кто куда.

Самыми воинственными из оставшихся пеласгов были кентавры из Магнесии с вертишейкой и горным львом как тотемами.

Они также поклонялись лошади, но скорее всего не азиатской, распространенной на Каспийском побережье и появившейся у них в начале второго тысячелетия до нашей эры, а более древней и низкорослой европейской лошади, что-то вроде дартмурского пони. Кентавры вместе со своим божественным царем Хироном приветствовали появление ахейцев, которые помогли им в войне с лапифами из северной Фессалии. Имя «Хирон», несомненно, связано с греческим cheir (рука), «кентавр» с centron (коза). В своем эссе «Чем питались кентавры» я делаю предположение, что они опьяняли себя грибом «летающая голова» (amanita miscaria) — жабой со ста когтями, которая вырезана на этрусском зеркале у ног их прародителя Иксиона. Не были ли гекатонхейры кентаврами горной Магнесии, в чьей дружбе нуждались ахейские земледельцы Фессалии и Беотии? Богиня-мать кентавров по-гречески называлась Левкофея (белая богиня), однако сами кентавры называли ее Ино или Пластена, и ее вырубленное в скале изображение до сих пор сохранилось возле древнего высокогорного города Тантала. Она также стала матерью Меликерта, или Геракла-Мелькарта, бога ранних полусемитских завоевателей.

Греки утверждают, что помнят дату победы Зевса в союзе с гекатонхейрами над титанами из Фессалии. Хорошо информированный Татиан приводит подсчеты историка первого века нашей эры Талла[32], который полагает, что это случилось за триста двадцать два года до десятилетней осады Трои. Поскольку падение Трои произошло, как установлено, в 1183 году до нашей эры, ответ очевиден — 1505 год до нашей эры. Если эта дата более или менее достоверна[33], легенда о гекатонхейрах рассказывает о распространении ахейского влияния в Фессалии, где пеласгийские племена были оттеснены на север. История Gigantomachia, войны олимпийских богов с гигантами, скорее всего отражает похожее, но куда более позднее событие, когда греки сочли необходимым умерить пыл воинственных магнесийцев в их оплотах на Пелионе и Оссе, очевидно, из-за их экзогамии, которая пришла в противоречие с олимпийской патриархальностью и создала магнесийцам репутацию сексуальных маньяков. В ней также записано заклинание Геракла против ночных кошмаров.

Ахейцы стали критянами между семнадцатым и пятнадцатым веками: в позднеминойскую эру, которую в Греции называют микенской из-за Микен, главного города во времена династии Атрея. Эолийские греки пришли в Фессалию с севера, а потом смогли занять Беотию и Западный Пелопоннес. Они установили дружеские отношения с ахейскими данайцами и получили известность как минии. Похоже, оба народа приняли участие в разграблении Кносса около 1400 года до нашей эры, что положило конец владычеству Крита на море. Покорение Крита, к тому времени ставшего в основном грекоязычным, вылилось в великую микенскую экспансию в Малой Азии, в Финикии, в Ливии и на Эгейских островах. Около 1250 г. до н. э. наметились расхождения между ахейскими данайцами и менее цивилизованными ахейцами Северо-Западной Греции, которые захватили Пелопоннес, основали новую патриархальную династию, отреклись от Великой Богини и создали знакомый нам олимпийский пантеон, во главе которого стал Зевс и в котором были одинаково представлены боги и богини. Рассказы о скандалах Зевса и его жены Геры (имя Великой Богини), о ссорах Зевса с его братом Посейдоном и с Аполлоном Дельфийским дают основание предположить, что пеласги и данайцы поначалу не желали мириться с религиозной революцией. Тем не менее, объединенная Греция захватила Трою, находившуюся на пути в Дарданеллы, — город, который брал с греков дань за торговлю с Черноморьем и Востоком. Не успело умереть поколение, родившееся после падения Трои, как еще одна индоевропейская орда хлынула в Малую Азию и Европу, в том числе и дорийцы, огнем и мечом покорившие Грецию. Сколько же несчастных бежало во все стороны!

Теперь мы можем совершенно определенно идентифицировать Дану племен богини Дану, которые были пеласга ми бронзового века, вышвырнутыми из Греции в середине второго тысячелетия, с доахейской богиней Данаей из Аргоса. Ее власть распространилась на Фессалию, и она стала прародительницей ранней ахейской династии, называемой домом Персея (правильнее Птерсей, то есть «разрушитель»). Во времена Гомера уже не было Данаи, а был Данай, сын Бела, который, как говорили, привел своих дочерей из Ливии — через Египет, Сирию и Родос — в Грецию. Имена трех дочерей — Линда, Камира и Иалиса — очевидно, титулы Богини, которая известна и как «Ламия, дочь Бела, царица Ливии». В широко известном мифе об избиении сыновей Египта число дочерей Даная, или данаид, увеличилось с трех до пятидесяти, возможно, потому, что столько было священнослужительниц в аргивской и элидской коллегиях богини матери. Первые данайцы, наверное, явились на побережье Эгейского моря с озера Тритон в Ливии (теперь это соленые болота) дорогой, о которой сказано в мифе, но сомнительно, чтобы их так называли до того, как они пришли в Сирию. Котиане, которые пришли в Северную Грецию с берегов Черного моря через Фригию и Фракию, тоже назывались данайцами, и это доказывает, что они появились раньше эолийцев, которые это имя не получили. А. Б. Кук в книге «Зевс» приводит веские аргументы, подтверждающие родственные связи греко-ливийцев и фрако-фригийцев, а также наличие у обеих этих племенных групп родственников среди древнейших критян.

Мы можем также идентифицировать Дану с богиней матерью эгейских «данун». Этот народ около 1200 г. до н. э., судя по тогдашним египетским записям, завоевал Северную Сирию в союзе с шердинами и заккалами из Лидии, шакал шами из Фригии, пулесати из Ликии, акайвашами из Памфилии и другими восточносредиземноморскими народами. Для египтян все они были «морскими людьми» (акайваши — ахейцы), которым под давлением индоевропейских орд пришлось покинуть Малую Азию, Грецию и Эгейские острова. Пулесати стали филистимлянами в Южной Финикии. Они смешались с шеретинами (критянами), и некоторые из них служили в страже Давида в Иерусалиме; как предполагает сэр Артур Эванс, это были грекоязычные критяне. Один из эмигрировавших народов, завоевавший хеттов и известный ассирийцам как мушки, а грекам как мосхи, обосновался в Верхнем Евфрате в Гиераполе. Описанные Лукианом в «De Dea Syria» древние обряды, все еще практиковавшиеся во втором веке нашей эры в храме Великой Богини, дают ясное представление о религии эгейцев бронзового века. Племена и кланы того же союза двинулись на запад, в Сицилию, Италию, Северную Африку, Испанию. Заккалы стали сикелами в Сицилии, шердины дали свое имя Сардинии, а турши — это тирсениане (или тирренцы) в Этрурии.

Некоторые данайцы, по-видимому, отправились на запад, поскольку Силий Италик, поэт первого века (как говорят, испанец), писал, что, по легенде, королевство на Балеарских островах — центр мегалитической культуры и один из главных источников олова в древние времена — было основа но данайцами Тлептолемом и Линдом. Линд — это мужское воплощение данайской Линды. Однако часть народа все же оставалась в Малой Азии. Недавно в предгорье Таврских гор, возле Александретты, был обнаружен город данайцев, а в нем надписи (еще не расшифрованные) хеттскими иероглифами девятого века до н. э., а также арамейским письмом. Язык у них, по-видимому, был хананейский. В скульптурах же видно смешение ассирийско-хеттского, египетского и эгейского стилей, что хорошо укладывается в представление греков о Данае как о сыне Агенора (Ханаана), который пришел на север из Ливии через Египет и Сирию.

Миф об оскоплении Урана его сыном Кроном и после довавшей затем мести Крону его сына Зевса, который отправил его в западную часть Подземного Царства под присмотр «сторуких», интерпретировать не так-то легко. Его первоначальный смысл — ежегодное смещение старого царя-дуба его наследником. Одно время имя Зевса принадлежало некоему почитавшемуся пастухами герою-провидцу, связанному с культом дуба в Додоне в Эпире, который отправляли голубки — жрицы Дионы, лесной Великой Богини, известной также под именем Дианы. Теория, обоснованная Фрэзером в его «Золотой ветви», слишком известна, чтобы повторять ее положения, хотя Фрэзер не совсем четко объяснил, что срезание друидами омелы с дуба символизирует оскопление старого царя его наследником, а ведь омела — это один из главных фаллических символов. Сам царь после кастрации шел на евхаристическое съедение, о чем свидетельствуют легенды пелопидов, но по крайней мере в Пелопоннесе этот культ дуба наложился на культ ячменя, героем которого был Крон. Ему приносились также и человеческие жертвы. Будь то культ ячменя или культ дуба, преемник царя наследовал благорасположение священно-служительниц его божественной матери. В обоих случаях жертва становилась бессмертной, а ее материальные останки властью волшебниц-священнослужительниц, устраивавших оргиастические обряды, переносились для предания земле на какой-нибудь священный остров — на Самофракию, Лемнос, Фарос возле Александрии, Ортигию возле Делоса, другую Ортигию[34] недалеко от Сицилии, Левк у устья Дуная, где было святилище Ахилла, Эю Кирки (теперь остров Луссин в Адриатическом море), атлантический Элисиум, куда Менелай удалился после своей смерти, и дальнюю Огигию, возможно, остров Торрей у западного берега Ирландии.

Утверждение о том, что Крон был смещен своим сыном Зевсом, имеет реальную подоплеку, так как ахейские пастухи, когда прибыли в Северную Грецию, соединив своего бога неба с местным героем-дубом, захватили власть над пеласгами-земледельцами. Однако оба культа пошли на компромисс. Диона, или Диана страны лесов, соединилась с Дана ей ячменной, и то, что неудобный золотой серп, а не секач из камня или обсидиана позднее использовался галльскими друидами для срезания омелы, доказывает объединение царя-дуба с царем-ячменем, которого богиня Даная, или Алфито, или Деметра, или Кер резала золотым серпом в виде полумесяца. Это обрезание означало кастрацию. Воины Абиссинии брали в сражение крошечные серпы для кастрации врагов. Римский Крон назывался Сатурном и был вооружен ножом в виде вороньего клюва; возможно, это имеет отношение к его имени, так как, несмотря на желание греков более поздних веков считать, будто его имя было Хронос (время), поскольку Кроносами в шутку называли всех стариков, все же более правдоподобно, что Крон имеет корень сrоn или corn, лежащий в основе греческого и латинского имени «ворон» — соrоnе и соrnix. С вороном советовались авгуры, и в Италии и Греции он был символом долгой жизни. Таким образом, возможно, что другое имя Крона, спящего титана, охраняемого сторуким Бриареем, — Бран, или бог-ворон. Так или иначе, миф о Кроне неоднозначен. С одной стороны, он отражает ритуальное убийство священного царя, будь он ячменем или дубом, в конце его правления, а с другой — покорение ахейскими пастухами доахейских земледельцев Греции. В римской Saturnalia республиканской эпохи, то есть во время праздника, совпадающего по значению со староанглийским йолем, все социальные разногласия на время забывались в память о золотом веке правления Крона.

Я называю Брана богом-вороном, однако ворон, ворона и другие птицы этого семейства не различались в древние времена. Слово соrоnе в греческом подразумевало также и соrах, то есть ворону, а латинская corvus, ворона, происходит от того же корня, что и соrniх, ворон. Вóроны Брана, Крона, Сатурна, Асклепия и Аполлона — это также и ворóны.

Пятьдесят данаид появляются в ранней британской истории. В своей «Ранней Британии» Джон Мильтон высокомерно глумится над пересказанной Неннием легендой, будто Британия взяла свое прежнее имя Альбион, под которым она была известна Плинию, у Альбины (Белой Богини), старшей из данаид. Имя Альбина, от которого произошло название реки Эльбы (Albis на латыни) и которое присутствует в общегерманских словах elven (женщина-эльф), alb (эльф) и alpdrucken (ночной кошмар или инкубус), связано с греческими словами alphos (тускло-белая проказа[35]), на латыни albus, а также alphiton (жемчужный ячмень) и Alphito (Белая Богиня), которая в классические времена превратилась в пугало для детей, но первоначально была данайской ячменной богиней в Аргосе. Сэр Джеймс Фрэзер рассматривает ее «как Деметру или ее двойник Персефону». Слово Аргос само по себе означает «белое сияние» и всегда используется для описания облачений священнослужительниц. Оно также означает «быстрый, как вспышка». То, что нам позволительно соединять сторуких мужей с Белой Богиней Аргоса, может подтвердить миф об Ио, той же самой богине, няньке маленького Диониса, которого сторожил Аргус Панопт (весь в глазах), стоглазое чудовище, возможно, имевшее облик белого пса. Любимую собаку Одиссея звали Аргус. Ио была белой коровой, то есть одной из ипостасей Богини как ячменной богини. Ей поклонялись также как белой лошади Левкиппе и белой свинье Хойре или Форкис, чье более благозвучное прозвание было Марпесса (хватальщица).

Итак, в «Сказании о Талиесине» с Гвионом враждует Каридвен, или Керридвен, или Белая Богиня-свинья, о чем пишет доктор Маккаллох, который в своей книге «Религия древних кельтов» ссылается на Гальфрида Монмутского и французского кельтолога Тома в подтверждение этой версии, а еще замечает, что валлийские барды воспевали ее как богиню урожая. Он отождествляет ее со свиньей Деметрой, о которой мы уже упоминали. Имя Керридвен составляют два слова cerdd и wen. Wen означает «белый», a cerdd — по-валлийски и по-ирландски «прибыль», но еще «вдохновенное искусство, особенно поэзия». Точно так же греческие слова cerdos и cerdeia, от которых произошло латинское cerdo, означают «умелец». По-гречески ласка, любимая личина фессалийских колдуний, называлась cedro, что обычно переводится как «ловкая», a cerdo[36], слово неизвестного происхождения, по-испански значит «свинья». Павсаний делает Кердо женой аргивского культового героя Форонея, изобретателя огня и брата Ио и Аргуса Панопта, которого мы в десятой главе отождествим с Браном. Знаменитая cerdana, пляска урожая в испанских Пиренеях, возможно, явилась к жизни в честь этой богини, которая дала свое имя самой плодородной земле в регионе, долине Керданье, где находится город Пуигкерда, то есть «гора Кердо». Слог cerd есть в королевских именах Иберии, из которых самое известное — имя пожилого вождя Кердубела у Ливия, который вмешался в спор римлян и иберийского города Кастуло. Керридвен — несомненно, белая свинья, ячменная богиня, белая госпожа смерти и вдохновения, а также Альбина, или Алфито, ячменная богиня, давшая свое имя Британии. Маленький Гвион имел все основания бояться ее, и с его стороны было непростительной ошибкой прятаться от нее в зерне на ее собственном току.

Латиняне чествовали Белую Богиню под именем Кардея, и довольно путаную историю рассказывает о ней Овидий в «Fasti», связывая ее имя со словом cardo (петля). Он говорит, что она была возлюбленной Януса, двуглавого бога дверей и первого месяца года, и заботилась о дверных петлях. Еще она охраняла младенцев от ведьм, которые обращались в грозных ночных птиц и, похищая детей из колыбелей, пили их кровь. Впервые, по словам Овидия, она испытала свои силы в Альбе (белом городе), заселенном во времена великого рассеяния пришельцами из Пелопоннеса, выходцы из которого основали Рим, а ее оружием, защищавшим от похищения, был боярышник. Овидий все поставил с ног на голову: Кардея — это Алфито, Белая Богиня, которая убивала младенцев, обратившись в птицу или зверя, а посвященный ей боярышник ни в коем случае не следовало вносить в дом, чтобы она не погубила детей. Это Янус, «всесильный привратник», держал на расстоянии Кардею и ее ведьм, ибо Янус на самом деле был богом-дубом Дианусом, воплотившимся в священного царя Рима и потом в Flamen Dialis, главного жреца Юпитера, его духовного наследника. Его жена Яна-это Диана (Диона), богиня лесов и луны. Янус и Яна на самом деле первоначальные воплощения Юпитера и Юноны. Сдвоенная р в латинском имени Juppiter подразумевает одну исчезнувшую n. Он был Jun-pater, или отец Дианус. Однако до того, как Янус, Дианус, или Юпитер, взял в жены Яну, Диану, или Юнону, и подчинил ее себе, он был ее сыном, а она была Белой Богиней Кардеей. И если он потом стал Дверью, народным радетелем, то она стала петлей, соединяющей дверь с дверной рамой, а о важности таких их взаимоотношений мы поговорим в десятой главе.

Cardo (петля) — то же, что cerdo (умелец). В ирландской мифологии бог мастеров, делавших петли, замки и заклепки, назывался Кредне — мастеровой, первоначально провозгласивший богиню Кердо или Кардею своей покровительницей. Таким образом, как возлюбленная Януса, Кардея стала охранять двери детской от врагов, которые в матриархальные времена были ее собственным божественным воплощением и которых умиротворяли на римских свадьбах факелами из боярышника. Овидий говорит о Кардее, вероятно цитируя религиозную формулу: «Она открывает то, что закрыто, и закрывает то, что открыто».

Овидий отождествляет Кардею с богиней Карнеей, которой 1 июня посвящалось в Риме празднество и приносили мясо свиней и бобы. Это кое-что значит, ибо указывает на связь Белой Богини со свиньями, хотя объяснение римлян, что Карнея была названа так quod carnem offerunt (потому что они приносили ей плоть), — сущая чепуха. Более того, как уже говорилось, когда речь шла о «Битве деревьев», бобы в классические времена использовались в качестве домашнего средства против ведьм и привидений: человек клал себе в рот боб, а потом плевал им в гостя. На римском празднике Lemuria каждый хозяин дома плевал бобами себе за спину со словами: «Я защищаю себя и свою семью», — чтобы лемуры, или привидения, держались от него подальше. Пифагорейские мистики, доктрины которых пеласгийского происхождения[37], ни в коем случае не должны были есть бобы, ибо, цитируя стихи, якобы принадлежавшие Орфею, «есть бобы — все равно что есть головы родителей»[38]. У бобов белые цветы, и раскрываются они одновременно с цветами боярышника. Бобы принадлежат Белой Богине, отсюда их связь с шотландскими колдовскими обрядами. В древнейшие времена только ее служительницы могли сажать и готовить бобы. Мужчины из Фенея в Аркадии передавали из уст в уста, что богиня Деметра, придя к ним в своих скитаниях, позволила им сажать любые зерна, но только не бобы. Возможно, причина запрета, наложенного орфиками, связана с тем, что бобы растут спиралью, символизируя возрождение, то есть духи пытаются вновь родиться людьми, войдя в бобы (об этом говорит Плиний), которые будут съедены женщинами. Таким образом, мужчина, съев бобы, может причинить величайшее зло своим умершим предкам. Бобы бросали привидениям в римских домах во время лемурий, чтобы дать им шанс родиться заново, и жертвовали богине Карнее во время празднеств в ее честь, потому что она владела ключами от Подземного Царства.

Карнею обыкновенно отождествляют с римской богиней Кранаей. Ее греческое имя — Артемида Кария или Кариатида. Враждебность же Артемиды по отношению к детям общеизвестна. Краная владела храмом на горе возле Дельфов, где священнослужителем всегда был мальчик, чье служение продолжалось пять лет, и кипарисовой рощей Кранай рядом с Коринфом, где находится могила героя Беллерофонта. Краная означает «скала», и это имя этимологически связано с галльским cairn, что означает груду камней на вершине горы.

Я пишу о ней как о Белой Богине, потому что белый — ее основной цвет. Это цвет первой богини из лунной троицы. Когда Суид Византийский замечает, что Ио-корова меняла свой цвет с белого на розовый, а потом на черный, он хочет сказать, что молодая луна — белая богиня рождения и взросления, полная луна — красная богиня любви и войны, старая луна — черная богиня смерти и прорицания. Миф Суида под креплен легендой Гигина о телке, родившейся у Миноса и Пасифаи, которая таким же образом меняла цвет трижды в день. Состязаясь с оракулом, некий Полиид, сын Койрана, правильно сравнил ее с тутовым деревом, ягоды которого были посвящены Тройственной Богине. Три камня, низвергнутые с горы Мойлтр возле Двигивилхи в Уэльсе в семнадцатом веке, возможно, представляли тройственную Ио. Один камень был белым, другой — красным, третий — темносиним, и считалось, что это три женщины. Местная легенда, рассказываемая монахами, гласила, что женщины, одетые в эти цвета, были обращены в камни в наказание за воскресную работу. Они занимались провеиванием зерна.

Самое исчерпывающее и вдохновенное описание Богини, если говорить об античной литературе, содержится в «Золотом осле» Апулея, где Луций в несчастье и душевной смуте взывает к ней и она отвечает на его мольбы. Это позволяет предположить, что Богине поклонялись в Мойлтре как Тройственной Богине, то есть белой сеятельнице, красной жнице и черной веяльщице:

«Около первой ночной стражи, внезапно в трепете пробудившись, вижу я необыкновенно ярко сияющий полный диск блестящей луны, как раз поднимающейся из морских волн. Невольно посвященный в немые тайны глубокой ночи, зная, что владычество верховной богини простирается особенно далеко и всем миром нашим правит ее промысел, что чудесные веления этого божественного светила приводят в движение не только домашних и диких зверей, но даже и бездушные предметы, что все тела на земле, на небе, на море то, сообразно ее возрастанию, увеличиваются, то, соответственно ее убыванию, уменьшаются, полагая, что судьба, уже насытившись моими столь многими и столь тяжкими бедствиями, дает мне надежду на спасение, хотя и запоздалое, решил я обратиться с молитвой к царственному лику священной богини, пред глазами моими стоящему. Без промедления сбросив с себя ленивое оцепенение, я бодро вскакиваю и, желая тут же подвергнуться очищению, семь раз погружаю свою голову в морскую влагу, так как число это еще божественным Пифагором признано было наиболее подходящим для религиозных обрядов. Затем, обратив к богине могущественной орошенное слезами лицо, так начинаю:

— Владычица небес, — будь ты Церерою, благодарною матерью злаков, что вновь дочь обретя, на радостях упразднила желуди — дикий древний корм, — нежную приятную пищу людям указав, ныне в Элевсинской земле ты обитаешь; — будь ты Венерою небесною, что рождением Амура в самом начале веков два различных пола соединила и, вечным плодородием человеческий род умножая, ныне на Пафосе священном, морем омываемом, почет получаешь; — будь сестрою Феба, что с благодетельной помощью приходишь во время родов и, столько народов взрастившая, ныне в преславном Эфесском святилище чтишься; — будь Прозерпиною, ночными завываниями ужас наводящею, что триликим образом своим натиск злых духов смиряешь и над подземными темницами властвуешь, по различным рощам бродишь, разные поклонения принимая, о Прозерпина, женственным сиянием своим каждый дом освещающая, влажными тучами питающая веселые посевы и, когда скрывается солнце, неверный свет свой нам проливающая; — как бы ты ни именовалась, каким бы обрядом, в каком бы обличий ни надлежало чтить тебя, — в крайних моих невзгодах ныне приди мне на помощь, судьбу шаткую поддержи, прекрати жестокие беды, пошли мне отдохновение и покой; достаточно было страданий, достаточно было скитаний! Совлеки с меня образ дикий четвероногого животного, верни меня взорам моих близких, возврати меня моему Луцию! Если же гонит меня с неумолимой жестокостью какое-нибудь божество, оскорбленное мною, пусть мне хоть смерть дана будет, если жить не дано.

Излив таким образом душу в молитве, сопровождаемой жалобными воплями, снова опускаюсь я на прежнее место, и утомленную душу мою обнимает сон. Но не успел я окончательно сомкнуть глаза, как вдруг из середины моря медленно поднимается божественный лик, самим богам внушающий почтение. А затем, выйдя мало-помалу из пучины морской, лучезарное изображение всего тела предстало моим взорам. Попытаюсь передать и вам дивное это явленье, если не помешает мне рассказать бедность слов человеческих или если само божество ниспошлет мне богатый и изобильный дар могучего красноречья.

Прежде всего густые длинные волосы, незаметно на пряди разобранные, свободно и мягко рассыпались по божественной шее; самую макушку окружал венок из всевозможных пестрых цветов, а как раз посредине, надо лбом, круглая пластинка излучала яркий свет, словно зеркало или скорее — верный признак богини Луны. Слева и справа круг завершали извивающиеся, тянущиеся вверх змеи, а также хлебные колосья, надо всем приподнимавшиеся. Одеяние ее было многоцветное, из тонкого виссона, то белизной сверкающее, то, как шафран, золотисто-желтое, то пылающее, как алая роза. Но что больше всего поразило мое зрение, так это черный плащ, отливавший темным блеском. Обвившись вокруг тела и переходя на спине с правого бедра на левое плечо, как римские тоги, он свешивался густыми складками, а края были красиво обшиты бахромою. Вдоль каймы и по всей поверхности плаща здесь и там вытканы были мерцающие звезды, а среди них полная луна излучала пламенное сияние. Там же, где волнами ниспадало дивное это покрывало, со всех сторон была вышита сплошная гирлянда из всех цветов и плодов, какие только существуют. И в руках у нее были предметы один с другим совсем несхожие. В правой держала она медный погремок, узкая основа которого, выгнутая в кольцо, пересекалась тремя маленькими палочками, и они при потряхивании издавали все вместе пронзительный звон. На левой же руке висела золотая чаша в виде лодочки, на ручке которой, с лицевой стороны, высоко подымая голову, — аспид с непомерно вздутой шеей. Благовонные стопы обуты в сандалии, сделанные из победных пальмовых листьев. В таком-то виде, в таком убранстве, дыша ароматами Аравии Счастливой, удостоила она меня божественным вещанием:

— Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами, мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшая из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновения, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся вселенная. Там фригийцы, первенцы человечества, зовут меня Пессинунтской матерью богов, тут исконные обитатели Аттики — Минервой Кекропической, здесь кипряне, морем омываемые, — Пафийской Венерой, критские стрелки — Дианой Диктиннской, трехъязычные сицилийцы — Стигийской Прозерпиной, элевсинцы — Церерой, древней богиней, одни — Юноной, другие — Беллоной, те — Гекатой, эти — Рамнузией, а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца, ари и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем — царственной Изидой. Вот я пред тобою, твоим бедам сострадая, вот я, благожелательная и милосердная. Оставь плач и жалобы, гони прочь тоску — по моему промыслу уже занимается для тебя день спасения. Слушай же со всем вниманием мои наказы. День, что родится из этой ночи, день этот издавна мне посвящается. Зимние непогоды успокаиваются, волны бурные стихают, море делается доступным для плавания, и жрецы мои, спуская на воду судно, еще не знавшее влаги, посвящают его мне, как первину мореходства. Обряда этого священного ожидай спокойно и благочестиво…»

Примерно такую же молитву, написанную на латыни, мы находим в английском травнике двенадцатого столетия (Brit. Mus. MS. Harley, 1585, ff 12v-13r):

«Земля, священная богиня, матерь Природа, твоей волею взрастает все и каждый день заново восходит солнце, которое ты дала людям; Заступница неба и моря, всех богов и прочих сил, твоей властью вся природа затихает и погружается в сон… И вновь, когда ты благоволишь, то посылаешь веселый день и нежишь все живое своей всеобъемлющей божественностью; и когда душа покидает человека, то к тебе она возвращается. Тебя справедливо называют Великой Матерью Богов. Победно твое священное имя. В тебе источник силы народов и богов, без тебя ничто не родится и не совершенствуется, ты могущественная, Царица Богов. Богиня, возношу к тебе мою любовь и зову тебя по имени. Откликнись на мою просьбу, чтобы я вознес к тебе благодарственную молитву, ибо верю в тебя…

Заступись за меня, ибо ищу я защиту в твоей власти и твоем могуществе. Молю тебя, которую родила Земля, всеобщая матерь, ставшая всем нам источником здоровья и награжденная царским величием, сотвори добро людям. Прошу и молю тебя, приди к нам со всеми твоими добродетелями, ибо та, что сотворила тебя, позволила мне воззвать к тебе именем того, кто покровительствует искусству лекарей. Подари нам доброе зелье волею всех сил…»

Трудно сказать, как называли бога медицины в языческой Англии двенадцатого столетия, но, судя по молитве, он был тем же по отношению к Богине, кем Асклепий — по отношению к Афине, Тот — к Исиде, Эсмун — к Иштар, Дианкехт — к Бригите, Один — к Фрейе и Бран — к Дану.

Глава пятая. Загадка Гвиона

Когда это сложное мифологическое обоснование, хоть и медленно, но сложилось у меня в голове, я вновь вернулся к «Hanes Taliesin» («История Талиесина»), поэме-загадке, с которой Талиесин в «Сказании» обращается к королю Майлгвину, но уже предполагая, что Гвион прибег к помощи Пса, Косули и Чибиса, желая скрыть в ней Гвидионову тайну о деревьях, которую он каким-то образом сумел узнать и которая подарила ему поэтическую власть. Внимательно читая стихи, я скоро понял, что и здесь, как в «Cad Goddeu», Гвион был истинным поэтом, а не безответственным льстецом, и если Хайнин и другие поэты, как говорится в «Сказании», знали лишь «латынь, французский, валлийский и английский языки», он был также начитан в ирландской классике… и в греческой и еврейской литературе тоже, судя по его собственному признанию:

Tracthator fyngofeg

Yn Efrai, yn Efroeg,

Yn Efroeg, yn Efrai.

Еще я догадался, что Гвион прятал старую религиозную тайну — святотатственную с точки зрения церкви — под шутовским нарядом, но хорошо образованный поэт вполне мог бы разгадать загадку.

Сейчас я пользуюсь именем Гвион вместо Талиесин, чтобы всем было ясно: я не путаю таинственное дитя — Талиесина из «Сказания о Талиесине» — с историческим Талиесином конца шестого века, который сочинил поэмы, вошедшие в «Красную книгу Хергеста», и о котором, говоря о саксонских королях седьмого века, упомянул Ненний как о «знаменитом британском поэте». Исторический Талиесин большую часть последней трети шестого столетия провел в домах разных вождей и королей, для которых сочинял хвалебные вирши (Ириен ап Кинварх, Овайн ап Ириен Гвахлаг ап Лайнауг, Кинан Гарвин ап Брохвайл Асгатрог, король Повиса и верховный король Хрин ап Майлгвин), пока его не убил Койлинг в пьяной ссоре. Он вместе с Хрином участвовал в первом походе против мужей Севера, поводом к которому было убийство Элидира (Гелиодоруса) Мвинваура и месть Клидно Айтина, Хратерха Хайла (или Хена) и других, за которую Хрин отплатил мощным вторжением. Этот Талиесин называет англичан «айнглами» или «дайвирами» (дайранами) так же часто, как и «саксами», а валлийцев — «бриттами», а не «кимрами». Гвион писал примерно шестью веками позже, на исходе времен королей.

В своих «Лекциях о ранней валлийской поэзии» доктор Айфор Уильямс, величайший из ныне живущих знатоков поэм Талиесина, доказывает исходя из собственно литературного анализа, что частично «Сказание» существовало уже в тексте девятого столетия. Не буду спорить. Не стану также спорить и с утверждением, что автор «Сказания о Талиесине» был языческим священнослужителем с ирландскими связями. Однако я никак не могу согласиться, будто нет никакой «тайны, полутайны, полуполутайны» в его сочинениях и все нелепости легко объяснить следующим образом:

Талиесин просто-напросто пускает пыль в глаза, как кенгуру в сказке Киплинга… ничего не поделаешь! Такова его роль!

Как ученому доктору, Уильямсу куда проще с более древним Талиесином — обыкновенным придворным поэтом типа скальда. Однако для меня смысл «Сказания» не в том, что псевдо-Талиесин смешно похваляется своим всеведением, а в том, что некто, назвавшийся Маленьким Гвионом, сыном Гуреанга из Хланвайра, что в Кайрайнионе, человек в сущности незначительный, случайно открыл некоторые старые тайны и, став посвященным, запрезирал профессиональных поэтов своего времени за то, что они не знают основ традиционной поэзии. Объявив себя учителем-поэтом, Гвион взял имя Талиесина, подобно тому, как честолюбивый поэт эллинов мог назваться Гомером. «Гвион, сын Гуреанга» — скорее всего псевдоним, а не настоящее имя автора «Сказания». Имя Гвион эквивалентно (gw заменяет f) имени Фионн, или Финн, то есть имени ирландского героя из похожей легенды[39]. Фионну, сыну Майрне, дочери верховного друида, тезка-друид повелел сварить для него лосося, выловленного в глубоководной реке Бойне, которого Фионн ни в коем случае не должен был есть, но, переворачивая рыбу на сковороде, Фионн обжег палец и сунул его в рот, сразу же получив дар вдохновения. Аналогично Гуреанг эквивалентно Фреан, то есть Феарн — ольха. Гвион заявляет о своих пророческих способностях как духовный сын бога-ольхи Брана. А его желание взять себе псевдоним оправдано традицией. Герой Кухулин (пес Кулина) вначале звался Сетантой и был воплощением бога Луга, а Фионн (прекрасный) вначале звался Деимне. Бран был самым подходящим отцом для Гвиона, потому что к этому времени он стал известен как отец Гвиневер, великан Огир Вран (наверняка его имя, которое означает «Бран Злой» (ocur[40] vran), благодаря «Волшебным сказкам» Перро подарило английскому языку слово «ogre»), и прославлялся бардами за сотворение их искусства и за владение Котлом Керридвен, откуда, как говорят, появилась Триединая Муза. А матерью Гвиона как раз была Керридвен.

Жаль, нет никакой уверенности в том, что «Сказание» из манускрипта Иоло, изданного Валлийским рукописным обществом, действительно сочинено «Томасом, сыном Айниона Офайриада, потомка Грифита Гвира», а не подделка. Этот манускрипт под названием «Anthony Powel of Llwydarth's MS.» — в отличие от пояснений насчет Талиесина, напечатанных леди Гест со ссылкой на Иоло Моргануга в примечаниях к «Сказанию о Талиесине», читается довольно правдоподобно:

Талиесин, вождь бардов, сын святого Хенуга из Кайрхлеона, что па реке Иск, был приглашен ко двору Ириена Хрегеда в Аберхлихур. Однажды он вместе с Элфином, сыном Ириена, сел в лодку, сплетенную из ивняка и обтянутую кожей, и отправился в море ловить рыбу, и там его лодку захватили ирландские пираты, которые повезли его в Ирландию. Но пока пираты пьянствовали, Талиесин вновь спустил лодку в море и, прихватив найденный на корабле щит, стал им грести, направив лодку к берегу. Земля была уже близко, когда волны покрылись белой пеной и он потерял щит, так что ему ничего не оставалось, как сдаться на милость моря. Прошло немного времени, и лодку прибило к владениям Гвитно, господина Кередигиона в Абердави. Там его нашли рыбаки Гвитно, которые тотчас задали ему все полагающиеся вопросы и поняли, что перед ними бард и учитель Элфина, сына Ириена Хрегеда, сына Кинварха. Гвитно сказал ему: «У меня тоже есть сын по имени Элфин. Почему бы тебе не быть бардом и учителем ему тоже? А я подарю тебе много земель». Его предложение было принято, и несколько лет Талиесин жил то при дворе Ириена Хрегеда, то при дворе Гвитно, которого называли Гвитно Гаранхир, то есть владелец нижних земель. А когда владения Гвитно поглотило море, Талиесин был приглашен императором Артуром к своему двору в Кайрхлеоне на реке Иск и там прославлен за свой поэтический дар и всякие полезные науки. После смерти Артура он возвратился в свои владения, подаренные ему Гвитно, и взял Элфина, сына этого короля, под свое покровительство. Из этого описания Томас, сын Айниона Офайриада, потомка Грифита Гвира, сотворил свое сказание о Талиесине, сыне Кариадвен, Элфине, сыне Готноу, Хрине, сыне Майлгвина Гвинета, и чудесах Котла Керидвен.

Если это действительно средневековый документ, а не подделка восемнадцатого столетия, то он имеет отношение к запутанным сведениям, касающимся поэта Талиесина, жившего в шестом веке, и подтверждает то, что Божественное Дитя нашлось скорей всего возле Абердовея, а не где-то еще. Но, возможно Гвион — не один человек, ибо поэма «Yr Awdyl Vraith», которая полностью приведена в девятой главе, в «Peniardd MS.» приписывается Джонасу Атроу, доктору из Меневии (епархия святого Давида[41]), который жил в тринадцатом веке. Хвалебные слова в адрес епархии святого Давида, имеющиеся в «Hanes Taliesin», говорят в пользу этого предположения. (Меневия — латинская форма географического названия Хен Менай (Hen Meneu), то есть «старый куст». Вероятно, в этом месте когда-то поклонялись богине боярышника.)

Доктор Уильяме объясняет путаность текстов поэм в «Сказании» тем, что это уцелевшие творения awenyddion двенадцатого века, которых так описывает Гиральд Камбрейский[42]:

В Камбрии есть несколько человек, подобных которым нет больше нигде. Их называют awenyddion или вдохновенные. Если спросить у них совет по какому-нибудь сомнительному поводу, они начинают громко орать, становятся невменяемыми, словно их обуял некий дух. Ответ они дают не в связной речи, однако тот, кто умеет понимать их, во множестве цветистых и не имеющих отношения к делу словес отыщет желанное объяснение, уловив некое слово или соответствующую фразу. Через некоторое время они выходят из этого экстатического состояния, словно просыпаются после глубокого сна, и с трудом обретают вновь здравый смысл, но для этого их приходится крепко трясти. Придя в себя, они ничего не помнят, словно не они отвечали на вопросы. Если спросить их о том же самом во второй или третий раз, они будут говорить совсем по-другому. Скорее всего они фанатичны и невежественны. Свой дар они, как правило, обретают во сне. Некоторым кажется, будто в рот им льется сладкое молоко и мед, другим — будто к их губам прикладывают исписанный свиток. Потом, проснувшись, они объявляют о дарованных им способностях… Во время пророчеств они взывают к Богу и Святой Троице и молятся, чтобы их грехи не помешали им узнать правду. Подобные пророки есть только среди бриттов, ведущих свой род от троянцев.

Не исключено, что awenyddion, народные менестрели, берегли свои тайны, делая вид, будто они впадают в транс, подобно тому, как ирландские поэты, насколько известно, пользовались буффонадой. Кстати, они могли провоцировать подобные экстатические состояния обыкновенными поганками. Однако «Cad Goddeu», «Angar Cyvyndawd» и все остальные странные поэмы из «Книги Талиесина» читаются как бессмыслица только потому, что фразы в текстах были нарочно перемешаны, несомненно, чтобы какой-нибудь церковник не объявил их еретическими. Это объяснение подтверждается присутствием в поэмах религиозных вкраплений — примитивных и скучных, но совершенно правдоподобных гарантов ортодоксальных верований автора. К сожалению, большая часть исходного материала, по-видимому, утеряна, что затрудняет восстановление оставшейся части. Когда достоверная версия текста и заслуживающий доверия английский перевод будут опубликованы — увы, чего нет, того нет, а то бы я непременно ими воспользовался, — проблема упростится. Однако утверждение Гиральда, будто awenyddion являются потомками троянцев, очень важное, ибо он хочет сказать, что они унаследовали свои традиции не от кимров, а от прежних обитателей Уэльса, которых кимры прогнали.

Содержание той версии «Сказания», которая принадлежит тринадцатому веку, легко восстановить по тому, что Гвинн Джонс написал о Филипе Бридите из Хланбадарн Ваур и его поэме, в которой он рассказывает о своем споре с beirdd yspyddeid, вульгарными рифмачами, за право первым петь на Рождество свою песню королю Хрису Иайанку:

Наличие этой поэмы очень важно, ибо она убедительно доказывает нам, что по крайней мере в это время низший орден бардов завоевал для себя привилегию появляться при валлийском дворе и соревноваться с членами более высокого сообщества. Невероятно трудно понять первоначальный смысл поэмы, но, по-видимому, бард оплакивает забвение обычаев старого дома Тивдур (в дальнейшем Английский Дом Тюдоров), где прежде всех награждали после битвы, да и его самого не оставляли без подарков. Если бы похвала была заверением в храбрости, то он скорее получил бы чару вина, а не стал бы «отшельником». Бард также упоминает некоего Блайтрива, который относился к нему без должного почтения, и как будто вменяет этому Блайтриву в вину, что он вкладывает в свои вирши ложь, называя его twyll i gwndid (извратитель поэзии). Таким образом, можно сделать предположение, что эта поэма обращена к автору перекрученной или неправильной песни. Потом Филип сообщает нам, что Кресло Майлгвина Хира было предназначено барду, а не неумелому стихоплету, и если кто и заслуживает это кресло в его дни, то только тот, кто по нраву свят и кто уважает правду и привилегии. Привилегированный бард, то ecmь penkerdd, не может не владеть поэтическим искусством. Во второй поэме покровителя поэта, возможно, из дома Тивдуров просят обратить внимание на спор бардов и стихотворцев, а также говорится о появлении Элфина на состязании у Майлгвина. Бард сетует, что в его время обыкновенная болтовня приводит к большим недоразумениям и благодаря песням фальшивых бардов, которые не знают ни правил, ни чести, в Гвинет (Северный Уэльс) добрались чужеземные речи, женские пороки и глупые сказки. Филип важно заявляет, что не человеку уничтожать привилегию Божьего дара. Он оплакивает упадок власти бардов и о собственной песне говорит как о «старинной песне Талиесина», которая, по его словам, — и это важно — «была новой девять раз по семь лет». «И, — добавляет он, — хотя меня ждет мерзкая земная могила до дня страшного суда, муза не будет пребывать в забвении, пока солнце и луна совершают свое движение, и если только неправда не одолеет правду и Божий дар не покинет человека, противники мои будут опозорены в споре, ибо Он не допустит сбыться тщеславным надеждам вульгарных поэтов».

Надо заметить, что в этих поэмах очень интересно изложена суть споров. Очевидно, что песнь Талиесина и состязания у Майлгвина Хира — это некие стандарты и что эти стандарты согласуются с волей святых и соответствуют правде и привилегии. Содержание их не раскрывалось низшему ордену бардов, и человек, не познавший искусство, не мог стать penkerdd. Утверждается, что речи чужеземцев, пороки женщин и бесчисленные глупые истории появились в Гвинете — даже в Гвинете, где помнили состязания Майлгвина — благодаря песням фальшивых бардов, которые плохо знали грамматику. Мы видим, что песня, так сказать, официальных или традиционных поэтов считается Божьим даром, а ее содержание — истинным в сравнении с неправдой более новых песен. Филип Бридит был готов умереть, сражаясь за привилегию истинного поэтического дара. Заметим, однако, что несмотря ни на что при дворе Хриса Иайанка вульгарным стихотворцам дозволили пропеть свою песню на Рождество.

Мы уже говорили о том, что в первой поэме Филипа Бридита упоминается некто Блайтрив, который не захотел признать его и песню которого, насколько я могу судить по невероятно сжатому тексту, Филип называет путаной и неправильной. Нет ничего невозможного в том, что это ссылка на вызывавшего множество споров Бледри[43], о котором говорит Гиральд Камбрейский, «знаменитого сказителя, жившего незадолго до нашего времени». Возможно, в этом Бледри мы имеем одного из тех людей, которые пересказывали на французском языке валлийские истории и таким образом способствовали их распространению и на других языках. Гастон Парис в 1879 году идентифицировал его как Брери, того самого, должником которого называл себя Тома, автор французской поэмы о Тристане. Он писал, что тот знал «les histoires et les contes de tous les rois et comtes qui avaient vecu en Bretagne». Говорят, Филип Бридит жил между 1200 и 1250 годами. Так как его патрон Хрис Иайанк умер около 1220 года, то, возможно, Филип родился до 1200 года. Сам Гиральд умер в 1220[44] году. Это говорит о том, что, возможно, они оба имели в виду одного и того же Бледри. В любом случае, это единственное в валлийской литературе свидетельство современника о некоем Бледри, похожем на того, который был упомянут Гиральдом. Однако я ничего не скажу в пользу их возможного единства. Если Блайтрив из поэмы Филипа — другой Блайтрив, все равно он рассматривается как представитель низшего ордена бардов, и Филип, традиционный бард, обвинял его собратьев по крайней мере в унижении поэтической речи бардов и в том, что они делают ложь предметом поэзии.

Каков же смысл лжи как предмета песни? Рассматривая это слово в свете законов и в согласии с содержанием поэм придворных бардов, я признаю, что оно всего-навсего означает «воображаемые истории». Так называемым официальным бардам запрещалось писать, подчиняясь воображению, им предназначалось восхвалять Бога или храбрых и благочестивых людей. Это они делали, как мы видели, в эпитафиях, стиль которых замечательно и намеренно архаичен.

Сожаление Филипа о том, что его оппонент Блайтрив не имеет «чести», означает одно — он не принадлежит к привилегированному классу кимрских свободных людей, из которых происходили придворные барды. В «Сказании о Талиесине» история рассказана с точки зрения менестреля, однако необычайно одаренного менестреля, который учился в чужих землях у людей более образованных, чем можно было бы найти в Уэльсе, и который стоял на том, что придворные барды забыли о значении поэзии, ими создававшейся. Через все стихи проходит один и тот же упрек:

Разве не прославляют меня, услыхав мою песню?..

Эй, хвастливые барды…

Этот непривилегированный менестрель хвастает, что Кресло — его по праву: он, а не какой-нибудь поэт из ученого круга Филипа Бридита истинный наследник Талиесина. Тем не менее, в порядке любезности история Гвиона и Керридвен рассказана в стиле шестого, а не тринадцатого века. «Речь чужеземцев», которая, как сокрушается Филип, испортила Гвинет, похоже, ирландская, ибо король Грифит ап Кинан, талантливый и прогрессивный король, учившийся в Ирландии, пригласил ирландских бардов и менестрелей в свои владения в начале двенадцатого столетия. Возможно, из этой ирландской литературной колонии, а не из самой Ирландии Гвион в первую очередь получил свое высшее знание. В окружении Грифита были также и скандинавы. Его подробный устав, предназначенный для поэтов и музыкантов, был вновь извлечен из небытия в 1523 году.

А вот, наконец, загадка из «Hanes Taliesin» в переводе леди Шарлотты Гест. В ней маленький Гвион отвечает на вопросы короля Майлгвина, который спросил его, кто он и откуда:

Первый бард я у Элфина,

А моя родина — страна летних звезд;

Идно и Хайнин называли меня Мертин,

Но все короли будут звать меня Талиесин.

5 Я был с моим Господом в небесных высотах;

Радуясь падению Люцифера в адскую бездну,

Я нес знамя впереди Александра;

Я знаю имена звезд на севере и на юге;

Я был во Вселенной у престола Вседержителя;

10 Я был в Ханаане, когда убили Авессалома;

Я перенес Святой Дух в долину Хеврон;

Я был при дворе Дона до рождения Гвидиона.

Я учил Илию и Еноха;

Меня одарил крыльями гений прекрасного посоха;

15 Я был болтлив, пока не был одарен речью;

Я был там, где распяли милосердного Сына Божьего;

Я три раза был в крепости Арианрод;

Я был главным строителем у Нимрода.

Я — чудо, происхождение которого неизвестно.

20 Я был в Азии с Ноем в Ковчеге,

Я видел разрушение Содома и Гоморры;

Я был в Индии, когда строился Рим;

Я здесь теперь с теми, кто выжил в Трое.

Я был с моим Богом в яслях осла;

25 Я укрепил Моисея идти через Иордан;

Я был на небе с Марией Магдалиной;

Я взял песню в Котле Каридвен;

Я был бардом Хлеона из Лохлина.

Я был на Белом Холме, при дворе Кинвелина.

30 Один день и один год в цепях и колодках

Я мучился голодом вместо Сына Девы,

Я был воспитан в Божьей земле,

Я был учителем всех, кто умен,

Я могу обучить вселенную.

35 Я пребуду до самого последнего дня на земле;

И неизвестно, зверя или рыбы — моя плоть.

Я был девять месяцев

В чреве ведьмы Каридвен;

Я был сначала маленьким Гвионом,

40 А теперь я — Талиесин.

Обманный плач Чибиса! Гвион не был таким уж невежественным в отношении священной истории, как ему хотелось бы показать. Наверняка он отлично знал, что Моисей никогда не переходил Иордан, что Мария Магдалина не была на небесах, что о падении Люцифера говорил пророк Исайя за много веков до Александра Великого. Не желая путаться во всей этой чепухе и тем самым удаляться от истины, я стал отгадывать загадку, начав со следующих вопросов:

Строка 11. Кто принес Святой Дух в Хеврон?

Строка 13. Кто учил Еноха?

Строка 16. Кто присутствовал при Распятии?

Строка 25. Кто перешел Иордан, если Моисею было запрещено это делать?

Я чувствовал, что увижу просвет в чащобе, где укрылась косуля.

Итак, согласно Пятикнижию, Моисей умер на Фасги на другой стороне Иордана, и «никто не знает места погребения его даже до сего дня», и из всех детей Израиля, которые пошли за ним в пустыню из дома рабства, только двое — Халев и Иисус — вошли в Обетованную землю. Как соглядатаи они были достаточно храбры, чтобы перейти реку и вернуться обратно. Это Халев отобрал Хеврон у сынов Енаковых во имя Бога Израиля, и Иисус дал Хеврон в удел Халеву. Я понял, что Пес зубами разодрал поэму на куски и умный Чибис перемешал их, как он это сделал с деревьями в «Cad Goddeu». Итак, мы читаем: «Я перенес Святой Дух через воды Иордана в долину Хеврон». И это «я» скорее всего Халев.

Если такие трюки были проделаны со всеми остальными строчками «Hanes Taliesin», то позволю себе зайти немного дальше в чащу. У меня есть все основания рассматривать поэму как некий акростих, состоящий из двадцати-тридцати загадок, каждая из которых независима от остальных. Совокупный ответ обещал быть тайной, достойной открытия. Но сначала мне придется разделить загадки.

После того как ложный «переход через Иордан» был мною убран из строки 25, осталось: «Я укрепил Моисея». Кто же на самом деле укрепил Моисея? И где это случилось? Я вспомнил, что на исходе битвы с амаликитянами руки Моисея поддерживали с двух сторон два его соратника. Где же происходила битва и кто были эти соратники? Происходила она на месте Иегова-Нисси, что возле Горы Господа, а поддержали Моисея Аарон и Ор. Теперь я могу несколько переиначить загадку таким образом: «Я укреплял Моисея на земле Божьей». И ответ: «Аарон и Ор». Если нужно только одно имя, то я, наверное, назвал бы Ора, потому что в Пятикнижии он упоминается один-единственный раз.

Точно так же в строке 26 «я был с Марией Магдалиной» надо отделить от вводящего в заблуждение «на небе» и поискать другую часть загадки в другом стихе. Я-то уже отыскал ее, изучив список людей, которые были очевидцами Распятия: Святой Симон Киринеянин, Святой Иоанн апостол, Святая Вероника, хороший вор Дисмас, плохой вор Гестас, центурион, Дева Мария, Мария Клеопова, Мария Магдалина… Я не проглядел женщину, которая (согласно Первоевангелию святого Иакова) была первой подтвердившей непорочное зачатие, первой возлюбившей Младенца Иисуса и его самой верной последовательницей. О ней упоминается в Евангелии от Марка (15), ибо она стояла рядом с Марией Магдалиной. Итак, получается: «Я была с Марией Магдалиной, когда распинали страдальца Сына Божьего». Ответ — Саломия.

Кто учил Еноха? (Илия, по всей видимости, — из другой загадки.) Я согласен с Карлом, Баркиттом, Остерли, Боксом и другими знатоками Библии, что никто не смеет надеяться понять речения Иисуса, не прочитав Книгу Еноха[45], исключенную из канонического Apocrypha, но внимательно изучавшуюся ранними христианами. К счастью, я читал ее и знаю, что должен быть — Уриил, ибо именно Уриил наставляет Еноха насчет «падения Люцифера в адскую бездну». Любопытный исторический факт заключается в том, что стих о наставлении Уриилом Еноха не содержится ни во фрагментах греческой Книги Еноха, процитированных византийским историком девятого века Синкеллом, ни в ватиканском манускрипте (1809), ни в отрывке Книги Еноха, вошедшем в Послание Иуды. Он появляется только в тексте, найденном в Акхмиме в Египте (1886), и в эфиопском переводе раннего греческого текста, который единственный, насколько известно, сохранился до тринадцатого столетия. Где же Гвион отыскал эту историю? Неужели он знал эфиопский язык? Или он нашел полный греческий текст в библиотеке какого-нибудь ирландского аббатства, уцелевший в яростной войне викингов против книг? Текст в Первой книге Еноха (18:11; 19:1, 2, 3) гласит:

Я видел глубокую бездну и столпы небесного огня, и среди них я видел колонны низвергающегося огня, которые были все равно как восстающие и падающие… И Уриил сказал мне: «Здесь будут стоять ангелы, которые возлежали с женщинами, отчего их дух, принимавший многие формы, осквернил людей и повернул их на поклонение дьяволу и почитание дьявола: здесь они будут стоять до Судного Дня… А женщины, которых они соблазнили, станут Сиренами». Я, Енох, один провижу конец света, никто другой не видит так далеко, как я.

Это открытие повело меня дальше к строке 7: «Я нес знамя впереди Александра». Среди поэм, приписываемых Талиесину в «Красной книге Хергеста», есть фрагмент под названием «Y Gofeisws Byd» (описание мира), который содержит короткий панегирик историческому Александру, а также «Anrhyfeddonau Alexander» («He-чудеса Александра») — шутка, сочиненная по поводу испанского сказания тринадцатого века, посвященного приключениям Александра, которые на самом деле были взяты из мифа о Мерлине. В ней иронически повествуется о том, как Александр пошел на морское дно и встретил «среди рыб существ благородного происхождения…». Однако ни то, ни другое не дало мне ключ к загадке. Если отвечать буквально, то я подумал бы о Неоптолеме, который был одним из телохранителей Александра и первым покорившим стены Газы. Однако более вероятным мне казался сам Александр как реинкарнация Моисея.

Согласно Иосифу Флавию, когда Александр явился в Иерусалим в начале своих восточных походов, он воздержался от грабежа Храма и поклонился тетраграмматону на золотой повязке первосвященника. Его соратник Парменион удивленно спросил его, почему он ведет себя столь не по-царски, и Александр ответил: «Я поклонился не первосвященнику, а Богу, который вручил ему его власть. Все дело в том, что я видел этого самого человека во сне, когда был в Македонии, и в точно таких же одеждах. Я обдумывал, как мне завоевать Азию, и этот человек стал убеждать меня не медлить. Я должен был смело идти через узкое море, потому что его Бог якобы пойдет впереди и поможет мне победить персов. Я убежден, что Иегова на моей стороне и приведет мою армию к победе».

Первосвященник еще больше ободрил Александра, показав ему пророчество в Книге пророка Даниила, которое обещало ему власть на Востоке. Тогда он вошел в Храм, принес жертвы Иегове и заключил мирный договор с иудеями. В пророчестве об Александре говорилось как о «двурогом царе», и на монетах его изображали с двумя рогами. В Коране его называют Дхул Карнайн, то есть «двурогий». Моисей тоже был «двурогим», и в арабской легенде «Эль Хидр, вечно юный пророк» бывший солнечный герой Синая заводит дружбу с Моисеем и Александром в том месте, где встречаются два моря. Для ученого Гвиона, таким образом, знамя, которое несут перед Александром, — то же, что несут перед Моисеем, и святой Иероним[46], или его еврейские учителя уже поэтически соотнесли Александровы рога с рогами Моисея.

Знаменем Моисея был «Нехуштан» — медный змей, которого Моисей вознес, чтобы избежать беды в пустыне. Когда он это сделал, он стал «Александром», то есть «стражем, отгоняющим зло от человека». Итак, отгадка — Нехуштан, или, если по-гречески (так как Гвион наверняка читал эту историю на греческом языке) — «Не-Естан». Надо помнить, что медный змей в Евангелии (От Иоанна 3:14) и апокрифическом Послании Варнавы (7:7) суть Иисус Христос. Варнава особенно настаивает на том, что змей висел на деревяшке, то есть на кресте, и имел власть возвращать людям жизнь. В Книге Чисел (21:9) он описан как «серафим»[47]. Это название Исайя дал летающим змеям, которые являлись ему в видениях и, будучи спутниками Живого Бога, летали к нему с горящими углями с алтаря.

Следующая загадка, которую мне предстояло решить, задана в строках 9 и 26: «Я был на небе, во Вселенной». Вселенная, или Млечный Путь[48], говорят, образовалась, когда родился Зевс и его мать, великая богиня Рея (Rhea) с Крита, брызнула в небо молоком. Но так как каждый рассказчик мифов по-своему называет великую богиню — Гигин, например, не знает, называть ее Юноной или Опс (богатство), — то Гвион дает нам дополнительный ключ: «Когда был построен Рим». Он совершенно справедливо объединяет критянку с римской богиней и, что более удивительно, признает в Ромуле латинское божество той же религиозной системы, что критский Зевс. Мать Ромула тоже звали Реей[49], и если у нее были проблемы с молоком, когда ей пришлось отлучить от груди близнецов, чтобы утаить их рождение, то не избежала тревог и Рея в таких же обстоятельствах на Крите. Основное различие заключается в том, что у Ромула и Рема приемной матерью стала волчица, тогда как Зевс (и, как некоторые утверждают, его брат-близнец Пан) был вскормлен козой Амалфеей, из чьей шкуры он потом сделал себе накидку, или, если верить другим, белой свиньей. И Ромула, и Зевса вырастили пастухи. Итак: «Я был на небе, во Вселенной, когда был построен Рим». Ответ — Рея. Хотя, конечно, не сама Рея, а ее молоко (rhea по-гречески) было на небе. Гвиона опередил Ненний, когда уделил большое внимание Рее, матери Ромула, в отличие от античных авторов. Ненний называет ее «священной царицей».

Загадка намеренно указывает ложный путь. Единственная легенда о Млечном Пути, известная Хайнину и другим бардам при дворе Майлгвина, связана с Блодайвет, которую Гвидион сотворил колдовством, чтобы она стала невестой Хлева Хлау Гафеса. Другое имя Хлева — Хиан. А Блодайвет превратилась в сову и названа Твихл Хиан (обманывающая Хиана) за то, что стала причиной его смерти: по-валлийски «сова» — tylluan. Легенда о Блодайвет и Млечном Пути есть в «Peniardd MSS.»:

Жена Хиана an Дона была участницей убийства своего мужа и сказала, что он уехал на охоту. Его отец Гвидион, король Гейнета, странствовал повсюду в поисках сына и в конце концов вступил на Кайр Гвидион, то есть Млечный Путь, чтобы поискать душу сына на небесах. Там он ее и нашел. Отомстив за зло, он превратил молодую жену в птицу, и она, улетев от него прочь, до сих пор зовется Твихл Хиан. Таким образом, бритты в прежние времена сочиняли свои сказки и легенды по образу и подобию греческих историй, чтобы сохранить их в памяти.

Следует добавить, что форма Кайр Гвидион вместо Кайр Видион доказывает, что миф принадлежит к поздним. Блодайвет (как показано в главе второй) была Олвен, «той с белыми следами», так что Гвидион поступил правильно, отправившись искать ее во Вселенной. Рея с ее белым звездным следом — небесная копия Олвен-Блодайвет с белым клевером, выраставшим там, где она прошла.

Кто — в строке 21 — наблюдал гибель Содома и Гоморры? Лот или, возможно, безымянная жена Лота.

Кто — в строке 18 — был главным строителем башни Нимрода? Я увидел, что Чибис опять взялся за свои штучки. На самом деле вопрос должен звучать иначе: «На строительстве какой башни Нимрод был главным строителем?» Ответ — Вавилон. Стихи Гауэра[50] о несчастье Нимрода и его каменщиков, когда началось смешение языков, много лет крутились у меня в голове:

Он просил камни, а ему принесли черепицу,

И Нимрод, строитель великий,

Взъярился, аки лев младоликий.

Кто — в строке 24 — был «с моим Богом в яслях осла»? Неужели ответ — свивальники? Но как-то мое внимание было привлечено к Евангелию от Луки (2:16): «И, поспешив, пришли и нашли Марию и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях». Гвион схитрил. Можно ведь подумать, что Иосиф, Мария и Младенец — все были в яслях. Ответ, конечно же, — Иосиф, потому что это был самый славный миг в жизни святого Иосифа.

Кто же — в строке 23 — сказал, что находится теперь с оставшимися в живых троянцами? Согласно Неннию, Сигеберту Гемблосскому[51], Гальфриду Монмутскому и другим, Брут, внук Энея, высадился с оставшимися в живых троянцами в Тотнесе, что в Девоне, в 1074 году до н. э., то есть через 109 лет после падения Трои. Люди, которые переплыли Мор Тавх (Северное море) веков через семь, чтобы присоединиться к ним, были кимрами. Они лелеяли память о том, что являются потомками Гомера, сына Иафета, и проделали путь от Тапробана (Цейлона — см. Триаду, 54) через Малую Азию, прежде чем окончательно осели в Хлидоу в Северной Британии. Поэтому: «Я был в Азии (строка 20) и Индии, и здесь теперь с теми, кто выжил в Трое». Ответ — Гомер.

«Я знаю имена звезд на севере и на юге» в строке 8 предполагает одного из Трех Счастливых Астрономов Британии, упомянутых в «Триадах», и если судить по фразе «моя родина — страна летних звезд» (то есть Запад), которая как будто относится к этой загадке, то имеются в виду явно не грек, не египтянин, не араб, не вавилонский астроном. Идрис было имя первого из трех астрономов, и ответ скорее всего — Идрис.

«Я был на Белом Холме, при дворе Кинвелина (Кимбелина)» (строка 29), очевидно, соотносится с «я был при дворе Дона до рождения Гвидиона» (строка 12). Ответ — Врон или Бран, чья голова после его смерти была, согласно «Сказанию о Бранвен», похоронена на Белом Холме в Лондоне, чтобы защитить город от иноземных вторжений (как голову царя Еврисфея из Микен похоронили на главной дороге, ведущей в Афины, а голова, считавшаяся головой Адама, лежала в земле на северном подступе к Иерусалиму), ее откопал потом король Артур[52]. Бран ведь был сыном Дона (Дану) задолго до появления Гвидиона белгов[53].

Ответом на стих «я был в Ханаане, когда убили Авессалома» (строка 10), является, очевидно, Давид. Царь Давид перешел Иордан, ища убежище в земле Галаадской в Маханаиме, пока Иоав сражался в лесу Ефремовом. Там в воротах он и услышал весть о смерти Авессалома. Чтобы сделать приятное епархии святого Давида, Гвион соединил это высказывание с другим — «меня одарил крыльями гений прекрасного посоха». («И святой Давид!» — как добавляем мы, верные королевские валлийские стрелки, ко всем нашим тостам первого марта.) Одной из главных задач короля Хлевелина и других валлийских патриотов в дни Гвиона было освободить их церковь от британского влияния. Гиральд Камбрейский большую часть своей беспокойной церковной жизни (1145–1213) провел в борьбе за независимость епархии святого Давида от Кентербери и назначение валлийского архиепископа. Однако король Генрих II и два его сына считали, что только политически преданные нормандско-французские священники могли быть назначены в Уэльс, а мольбы валлийцев, обращенные к папе, оставались без ответа, так как могущество Анжуйских королей перевешивало в глазах Ватикана предполагаемую благодарность нищего разобщенного и далекого народа.

Кто же — строка 20 — после удаления ненужной «Азии» был «с Ноем в Ковчеге»? Думаю, Хи Гадарн, который, согласно «Триадам», привел кимров с Востока. Со своим рабочим волом он также вытащил из волшебного озера чудовищного аванка[54], который послужил причиной Всемирного Потопа. Он вырос «между колен Далана во время Потопа». Однако Чибис, как я выяснил позднее, наверняка спутал Далана с Ноем. Ной на самом деле относится к загадке о Енохе в строке 13. Строка же 20 должна читаться так: «Я вырос в Ковчеге». Однако фразу можно расширить за счет строки 33: «Я был учителем всех, кто умен». Хи Гадарн, или Могучий Хи, которого отождествляли с древним богом Хоу с Нормандских островов, был Меном, или Паламедом кимров и учил их пахать «там, где теперь стоит Константинополь», а также музыке и пению.

Кто — строка 17 — «взял песню в Котле Каридвен»? Сам Гвион. Однако Котел Каридвен — не обыкновенный ведьминский котел. Вполне разумно соотнести его с котлом на греческих вазах, и тогда имя, написанное над Каридвен, будет «Медея», богиня Коринфа, которая убила своих детей подобно тому, как это сделала Фетида. В котле она сварила старого Эсона и вернула ему молодость. Это был Котел Возрождения и Вдохновения. И все же, когда она применила свою знаменитую уловку (о которой писал Диодор Сицилийский) со старым Пелием из города Иолка, уговорив дочерей Пелия разрезать отца на куски и сварить их в котле, чтобы вернуть ему молодость, а потом обвинила их в отцеубийстве, она отвергла свое коринфское происхождение и сделала вид, будто она гиперборейская богиня. Очевидно, Пелий слыхал о гиперборейском Котле и больше верил в него, чем в коринфский Котел.

«И неизвестно, зверя или рыбы — моя плоть». Эта загадка — строка 36 — совсем нетрудная. Я помню долгий спор средневековых теологов насчет того, можно или нельзя есть казарку по пятницам и вообще в постные дни. Казарки в Британии не гнездятся. (Когда я в первый раз держал в руках их яйца, они были привезены со Шпицбергена.) Все верили, что они выводятся из морских уточек, цитируя «Оксфордский словарь английского языка»: «морских ракообразных семейства Cirripedia». Длинный перистый усик, торчащий из створок раковины, напоминал оперенье. Гиральд Камбрейский однажды видел более тысячи зародышей морской уточки, висевших на деревяшке возле моря. Кампион писал в своей «Истории Ирландии» елизаветинской эпохи: «Морские уточки, тысячи за раз, встречаются на приморских берегах… и, прогретые солнцем, становятся водоплавающими птицами». Таким образом, некоторые считали казарок рыбами, а не птицами, следовательно, монахи могли законно есть их по пятницам. Слово barnacle, как говорится в том же словаре, происходит от валлийского слова brenig, может быть, ирландского — bairneach, что означает «моллюск» или «морская раковина». Более того, другое имя казарки — brent или brant- несомненно, того же происхождения. Кай, натуралист елизаветинских времен, называл ее Anser Brendinus и писал о ней: «„Bernded“ seu „Brended“ id animal dicitur». Это указывает на связь между bren, bairn, brent, brant, bern и Браном, который, как подтверждает «Cad Goddeu», был богом Подземного Царства, ибо миграция диких гусей на север связана в легенде бриттов с переселением душ проклятых или душ некрещеных младенцев в ледовый северный ад. Кричащих гусей, которые, невидимые, пролетают ночью в небе, в Уэльсе обычно принимают за Gwm Annwm (то есть псов ада с белой шерстью и красными ушами), а в Англии за Кричащих Псов, Жадных Псов, Псов Гавриила или Свору Гавриила. Охотника обычно называют Гвином (белый) — в дохристианском Гластонбери был культ Гвина, — или Херном Охотником, или Гавриилом. В Шотландии — Артуром. «Артур», вероятно, появился из Arddu (черный) — имя сатаны в валлийской Библии. Однако в Британии его первым именем было имя Бран, то есть валлийское Врон. Рыбно-звериную загадку, таким образом, можно отнести к двум другим уже разгаданным загадкам о Вроне.

Альтернативный текст «Hanes Taliesin», опубликованный в «Myvyrian Archaiology», переведен Д. У. Нэшем следующим образом:

1 Справедливый

бард Я для Элфина.

Моя родная земля —

Земля херувимов.

2 Иоанном святым

Я был зван Мертином,

Но все короли

Зовут меня Талиесин.

3 Девять месяцев почти

Я был во чреве Каридвен;

Сначала я был Гвионом,

А теперь я — Талиесин.

4 Я был с моим Владыкой

В небесной вышине,

Когда пал Люцифер

В адскую бездну.

5 Я нес знамя

Прежде Александра.

Я знаю имена звезд

На севере и на юге.

6 Я был в Кайр Бедион.

Имени Божьем;

Я отнес Хеон (Святой Дух)

В долину Хеврон.

7 Я был в Ханаане,

Когда убили Авессалома;

Я был в доме Дона

До рождения Гвидиона.

8 Я сидел на крупе коня

Илии и Еноха;

Я был на высоком кресте

Милосердного Сына Божьего.

9 Я был главным строителем

Башни Нимрода;

Я трижды был заключен

В крепость Арианрод.

10 Я был в Ковчеге

С Ноем и Альфой;

Я видел гибель

Содома и Гоморры.

11 Я был в Африке (Азии?)

До строительства Рима;

А теперь я здесь

С немногими троянцами.

12 Я был с моим Царем

В яслях осла;

Я поддержал Моисея

При переходе через Иордан.

13 Я был на небе

С Марией Магдалиной;

Я получил вдохновение

В Котле Каридвен.

14 Я был бардом

Деона из Хлихлина;

Я мучился голодом

Вместе с сыном Девы.

15 Я был на Белом Холме

В доме Кинвелина,

В путах и колодках

Один год с половиной.

16 Я был в кладовой

Земли Божьей;

Никому не ведомо,

Что там за мясо и рыба.

17 Мне рассказали

Об устройстве вселенной;

Но до Судного Дня

Я буду жить на земле.

18 Я сидел в неудобном кресле

Над Кайр Сидин

И кружением неподвижным

Между тремя элементами.

19 Ужели не чудо земное то.

Чего нельзя разгадать?

Этот отрывок не похож на предыдущий, и Чибис, как всегда, задает нам работу. Однако оба варианта были мне в помощь. Вместо «земли летних звезд» во втором варианте «земля херувимов». И то и другое означают одно и то же. Восемнадцатый псалом (стих 10) говорит, что херувимы — это грозовые ангелы, поэтому для валлийцев их дом на Западе, откуда прилетают девять из десяти бурь. Летние звезды же — это те, что находятся в западной части небесного свода.

Первые две строчки в строфе 18 — «я сидел в неудобном кресле над Кайр Сидин» — очень мне помогли. На вершине Кадер Идрис есть каменное сиденье — кресло Идриса, и если кто проведет на нем ночь, согласно местной легенде, того утром найдут мертвым, или сумасшедшим, или поэтом. Первая часть этой фразы несомненно принадлежит к загадке об Идрисе, хотя Гвион в «Kerdd am Veib Llyr» упоминает «прекрасное кресло» в Кайр Сиди (вертящаяся Крепость), райской крепости, где находился Котел Каридвен.

Текст строфы 2 — «Иоанном святым я был зван Мертином» — искорежен, по-моему, намеренно, поскольку в версии «Mabinogion» смысл совсем другой: «Идно и Хайнин звали меня Мертин». Я сразу же подумал, что здесь должно быть: «Иоанном я был зван и Мертином святым». И оказался прав Мертин, который в средневековых сказаниях стал Мерлином, был самым знаменитым предсказателем в древней Британии. Смысл этой строфы в том, что Гвиона назвал Мертином, «жителем моря», Хайнин, верховный бард Майлгвина, потому что, подобно Мертину, он был таинственного происхождения и еще ребенком привел в смущение ученых бардов в Даганви, как Мертин (если верить Неннию и Гальфриду Монмутскому) проделал это с мудрецами Вортигерна. И еще в том, что его называли Иоанном Крестителем («И ты, младенец, наречешься пророком Всевышнего»), но также в том, что все будут звать его Талиесином (сверкающий лоб[55]), поэтом из поэтов.

Доктор Маккаллох предполагает, что до шестого века существовал еще один Талиесин, и он был кельтским Аполлоном, что подтверждают «сверкающий лоб» и его появление среди других поблекших богов и героев при дворе короля Артура в «Сказании о Килхухе и Олвен». (Сам Аполлон когда-то жил в море — ему посвящен дельфин. И, как ни странно, Иоанн Креститель был, по-видимому, отождествлен ранними христианскими синкретистами в Египте с халдейским богом Оанном, который, согласно Беросу, имел обыкновение изредка появляться в Персидском заливе в облике водяного Одакона и открывал свою тайну верующим. Все дело осложняется мифом о Хиане, жертве богини цветов Блодайвет, который на самом деле был богом Хлевом Хлау и еще одним «морским жителем».)

Мне потребовалось много времени, чтобы понять тайный смысл строфы 2, который делал необходимым порчу текста, так как был еретическим парафразом текста трех Евангелий (От Матфея16:14, 16, от Марка 6:14,15, от Луки 9:7,8):

Они сказали: одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные… за одного из пророков… Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живаго.

Недостающая часть фразы «и Илией» появляется в строфе 8. Святое Дитя говорит как Иисус Христос, и, насколько я понимаю, он также имеется в виду в строфе 14: «Я мучился голодом вместе с Сыном Девы». Иисус был тогда один, если не считать дьявола и «диких зверей». Однако дьявол не голодал, да и «дикие звери» в контексте искушения, если верить дотошным исследователям — профессору А. А. Бивану и доктору Т. К. Чейну, принадлежали к партии дьявола. В «Mabinogion» (строка 31) мы читаем: «Я мучился голодом вместо Сына Девы». Собственно, результат тот же. Иисус мучился голодом. Ответ на загадку «Иоанн, Мертин святой и Илия я был зван» очень прост — Иисус как Талиесин.

Фразы «я был в Ковчеге с Ноем и Альфой» в строфе 10 и «я был в Кайр Бедион, Имени Божьем» в строфе 6 обе относятся к непроизносимому имени Бога. «Альфа и Омега» — священный перифраз, который было разрешено произносить вслух. Поначалу я думал, что «я был в Кайр Бедион» относится к загадке о Лоте, потому что «Лот» — нормандско- французское имя короля Хлита, который построил Лондон, а Кайр Бедион — это Кайр Бадус, или Бат, который, согласно Гальфриду Монмутскому, был построен Бладудом, отцом Хлита. Но для Гвиона валлийский Хлит не был Лотом, к тому же нет никаких свидетельств, что Хлит жил в Бате.

Оставим ненадолго «Кайр Бедион» в покое, а также «я был Альфой Имени Божьего», ведь если загадку составить так, то на нее легко ответить, ибо это четырехбуквенное Святое Имя, начинающееся с А. Тем временем я хотел узнать, кто такой «бард Деона или Хлеона из Лохлина или Хлихлина» (строка 28 и строфа 14)? «Деон, король Лохлина и Дублина», составной персонаж. Имя Деон — вариант от Дон, владелец которого на самом деле был, как уже говорилось, богиней Дану племени Дану, вторгшегося в Ирландию, а потом превратился в мужчину и короля Лохлина, или Лохланна, и Дублина. Лохланн — это легендарная страна на морском дне, из которой вышли более поздние завоеватели Ирландии — фоморы. С ними племя Дану сражалось в кровопролитных битвах. Там правил бог Тетра. Мне кажется, что легенды о войнах между этими двумя народами были опоэтизированы более поздними певцами, которые хотели увековечить войны девятого века между ирландцами и скандинавскими пиратами. Вот так скандинавов стали называть «лохланнами», а датского короля Дублина — королем Лохлина. Когда культ скандинавского бога Одина, колдуна и создателя рун, проник в Ирландию, то Одина отождествили с Гвидионом, который в четвертом веке до нашей эры принес новую письменность в Британию и был «назначен» сыном Дану, или Дона. Более того, если вспомнить легенду, племя Дану пришло в Британию из Греции через Данию, которой оно дало имя своей богини, а в средневековой Ирландии племя богини Дану и даны смешались, и данам девятого столетия нашей эры приписали подвиги бронзового века. Вот так Деон из Лохлина заменяет датчан из Дублина. Эти пираты с их изъеденным морской солью флагом наводили ужас на валлийцев, и менестрелем у датчан из Дублина был, верно, морской ворон, посвященный Одину, который каркал над жертвами. Если так, то ответ на загадку — Морвран (морской ворон), сын Каридвен и, согласно «Сказанию о Килхухе и Олвен», самый уродливый мужчина на свете. В «Триадах» сказано, что он один остался живым во время битвы при Камлане (одной из «Трех незначительных битв Британии»), потому что все от него шарахались. Его отождествляют с Авагти, сыном Каридвен, о невероятном уродстве которого говорится в «Сказании о Талиесине». Она хотела сделать его таким же умным, каким он был уродливым.

Я размышлял о том, согласуется ли такое решение с упоминанием Хлеона из Лохлина в версии «Myvyrian». Артур держал свой двор в Кайрхлеоне-на-Иске, а слово «кайрхлеон», как обычно считают, означает «лагерь легиона»; и совершенно точно, что два Кайрхлеона есть в «Валлийском реестре городов» седьмого века — Кайрхлеон-на-Иске и Кайрхлеонна-Ди, и оба названия объясняются как Castra Legionis. Если Гвион принял такое происхождение слова, то загадка читается так: «Я был бардом легионов из Лохлина», и ответ оказывается тем же. Имя Леон встречается у Гвиона в «Kadeir Teyrnon» (королевский трон): «израненная фигура одетого в латы Леона». Однако может быть, содержание искажено и «Леон» является похвалой королю с львиным сердцем, а не его именем собственным.

Потом настало время подумать о загадке в строфе 8: «Я сидел на крупе коня Илии и Еноха». Эти строчки звучат иначе, чем в запутывающей нас загадке Книги Еноха («Mabinogion»):

Я был учителем Илии и Еноха.

Там ответ был «Уриил». В обоих текстах Илия на самом деле — часть еретической загадки об Иоанне Крестителе, от которой Чибис постарался отвести наше внимание. Ненужное соединение Илии и Еноха сделано весьма искусно, так как эти два пророка встречаются вместе в разных апокрифических Евангелиях — в Истории Иосифа Плотника, Деяниях Пилата, Апокалипсисе Петра и Апокалипсисе Павла. Например, в Деяниях Пилата, дошедших до Уэльса в латинском переводе, есть такой стих:

Я есть Енох, который был перенесен сюда по слову Божиему,

и со мной Илия, который поднялся ввысь на огненной колеснице.

Однако верная загадка в версии «Mabinogion» должна выглядеть так: «Я был учителем Еноха и Ноя». Но в другом варианте — «Я сидел на крупе коня Илии и Еноха» — упоминание об Илии совершенно не нужно, потому что Енох, как Илия, поднялся на небо в колеснице, запряженной огненными конями. И вновь ответ — Уриил, поскольку Уриил означает «Божье пламя». Теперь, насколько я понимаю, я точно так же — «Уриил» — могу ответить на загадку о Кайр Бедион. Ибо, согласно Гальфриду Монмутскому, священный огонь постоянно горит в храме в Кайр Бедион, или Бате, как он горел в Доме Бога в Иерусалиме.

Еще одно расхождение — между стихами «один день и один год в путах и колодках» (строка 30, версия «Mabinogion») и «один год с половиною в путах и колодках» (строфа 15, версия Нэша). «Один год с половиною» не имеет никакого смысла в отличие от «одного дня и одного года», которые можно приравнять к Тринадцати тюремным запорам, которые стерегли Элфина, если каждый запор был двадцативосьмидневным месяцем и Элфин был освобожден на следующий день после 364-го, то есть на 365-й день. В древности обычный месяц в Британии, судя по «Комментариям» (2, IX, 142) Блэкстоуна[56], насчитывал двадцать восемь дней, если это не оговаривалось особо, и лунный месяц до сих пор таким считается, хотя настоящий лунный месяц — от молодой луны до молодой луны — состоит приблизительно из 29,5 дней, и хотя число тринадцать слывет несчастливым. Дохристианский календарь представлял год состоящим из тринадцати четырехнедельных месяцев и одного дополнительного дня, заменивший его юлианский календарь (в котором не было недель) имел в основе год из двенадцати тридцатидневных египетских месяцев плюс еще пять дней. Автор Книги Еноха в своем трактате об астрономии и календаре тоже считает, что год состоит из 364 дней, хотя он осуждает всех, для кого в месяце не тридцать дней. Составители календарей в древности, по-видимому, вставляли день, который не имел своего месяца и поэтому не был частью года, между первым и последним из их искусственных двадцативосьмидневных месяцев, так что сельский год продолжался с точки зрения составителя календаря один год и один день.

В валлийских сказаниях число тринадцать встречается постоянно: «Тринадцать драгоценностей», «Тринадцать чудес Британии», «Тринадцать королевских алмазов». Тринадцать тюремных запоров, таким образом, — тринадцать месяцев, и на следующий день, в День Освобождения, в День Святого Младенца, Элфина выпустили на волю. Это, естественно, должен быть день после зимнего солнцестояния, за два дня перед Рождеством, когда римляне праздновали середину зимы. Я понял, что если правильно прочитать «один год и один день в путах и колодках», то эту фразу надо отнести к той, которая гласит: «Первый бард я у Элфина» (строка 1), ибо это Элфин был в колодках.

Гвинн Джонс не согласен с общим мнением, что «Mabinogion» означает «сказания для юношества», и он предлагает по аналогии с ирландским именем Mac-ind-oic, применявшимся к Ангусу из Брута, считать «Mabinogion» — «историями о сыне и деве-матери», показывая, что это название изначально относилось лишь к четырем сказаниям, в которых появляется Прадери, сын Хрианнон. «Сын девы-матери» всегда рождается в день зимнего солнцестояния, что придает смысл истории о споре Филипа Бридита с менестрелями за привилегию первым представить королю Хрису Иайанку песню в день Рождества, а также упоминанию Майлгвина и Элфина в этом контексте.

Загадка в строфе 16 — «Я был в кладовой» — имеет отношение к Каю, который ведал кладовой короля Артура. Строка, остроумно присоединенная к загадке о морской уточке, на самом деле должна стоять рядом с: «Я был с моим Господом в небесных высотах» (строка 5 и строфа 5). В «Триадах» Кай появляется как «один из трех военных вождей, увенчанных коронами» и владеющих колдовской властью. В «Сказании о Килхухе и Олвен» о Кае говорится так:

Девять дней он мог находиться, не дыша, под водой и столько же не спать. Ни один лекарь не умел лечить нанесенные им раны. По желанию он мог стать выше самого высокого дерева в лесу. И был он так горяч, что даже в проливной дождь все, что он нес в руке, оставалось сухим. В самый холодный день он был как горящий очаг для своих спутников.

Это описание очень близко к описанию героя-солнца Кухулина, разъяренного битвой. В более поздних артуровских легендах Кай выродился в буффонадного вождя поваров.

Память о тринадцатимесячном годе сохранялась в языческой сельской Англии до по крайней мере четырнадцатого столетия. «Баллада о Робин Гуде и монахе» начинается так:

Так сколько месяцев веселых есть в году?

Тринадцать будто бы, соврать не дай,

Из них веселый самый — летний будет,

Перед которым славный месяц май.

В более позднем варианте текст уже другой:

Двенадцать месяцев в году,

Соврать не дай,

Нет веселее месяца в году,

Чем славный месяц май.

Глава шестая. Визит в Башню со Спиралями

Предлагаемые мной ответы на загадки таковы:

Вавилон (Babel[57])

Лот или Лота (Lot, Lota)

Врон (Vron)

Саломия (Salome)

Не-Естан (Ne-Esthan)

Op (Hur)

Давид (David)

Талиесин (Taliesin)

Кай (Kai)

Халев (Caleb)

Хи Гадарн (Ни Gadarn)

Морвран (Morvran)

Гомер (Gomer)

Рея (Rhea)

Идрис (Idris)

Иосиф (Joseph)

Иисус (Jesus)

Уриил (Uriel)

Это все, чего мне удалось добиться, не применяя метод кроссворда, который состоит в том, чтобы использовать уже известные ответы как ключи к решению более сложных загадок, однако я продвинулся немного в решении загадки: «Я трижды был заключен в крепость Арианрод».

Арианрод (серебряное колесо) появляется в Триаде 107 как «вся в серебре дочь Дона» и как главный персонаж в «Сказании о Мате, сыне Матонви». Никто из знакомых с многочисленными вариантами этой легенды в любом европейском изложении не сомневается в том, что она собой представляет. Она-мать обыкновенного Священного Младенца-рыбы Далана, который, убив обыкновенного Крапивника (как это делает новогодний Робин — малиновка в день святого Стефана), становится Хлевом Хлау Гафесом (лев с твердой рукой), обыкновенным прекрасным и могучим Солнечным Героем, у которого есть обыкновенный Небесный Близнец. Арианрод потом принимает обличье Блодайвет, обыкновенной богини любви, предательски (по обыкновению) убивающей Хлева Хлау (эта история стара, как вавилонский миф о Гильгамеше) и становящейся сначала обыкновенной Совой Мудрости, а потом обыкновенной старой-свиньей-поедающей-своих-поросят. Она съедает мертвую плоть Хлева, но Хлев, чья душа обрела для себя место в обыкновенном Орле, со временем и по обыкновению возвращается к жизни. Эта история полностью приводится в главе семнадцатой.

Другими словами, Арианрод — это еще одна ипостась Каридвен, то есть той Керридвен, которая является Белой Богиней Жизни-в-Смерти и Смерти-в-Жизни, и пребывание в крепости Арианрод означает пребывание в королевском чистилище в ожидании воскрешения. Согласно примитивным европейским верованиям, только короли, вожди и поэты или колдуны имели привилегию возрождаться к жизни. Бессчетное количество других, менее достойных душ в печали отправлялись во льды под крепостью, ибо они еще не знали о христианской надежде на всеобщее воскрешение. Гвион поясняет в своей «Marwnad у Milveib» («Элегия о тысяче младенцев»):

Их было видимо-невидимо,

Явившихся в хладный ад ждать

Пятую Эру на грешной земле,

Христа, который их освободит.

Где было чистилище? Только не надо путать его с кельтским раем, который был на Солнце — яркий солнечный свет (насколько нам известно из легенд Арморики) идет от горящих одновременно мириад чистых душ. Где его найти?

Там, где никогда не видно света солнца. Где же? На холодном севере. За тем местом, откуда появляется Борей, Северный ветер, потому что «за спиной Северного ветра» — эту фразу использовал Пиндар, чтобы определить местопребывание гиперборейцев, — распространенный гэльский синоним «земли смерти». Но все же где это — за спиной Северного ветра? Только поэт способен так настойчиво твердить свои вопросы. Поэт ведь любопытный ребенок, который смеет задать трудный вопрос, возникающий после ответа учителя на вопрос простой. Как ни удивительно, но на сей раз ответ есть. Кайр Арианрод (не затопленный город на берегу Кайрнарвон, а настоящий Кайр Арианрод) является, согласно утверждению доктора Оуэна в «Валлийском словаре», созвездием под названием Corona Borealis. He Corona Septentrionalis (Северная Корона), a Corona Borealis (Корона Северного ветра). Возможно, мы получили ответ на вопрос, который не давал покоя Геродоту: «Кто такие гиперборейцы?». Поклонялись ли гиперборейцы, люди-живущие-за-спиной-Северного-ветра, Северному ветру так же, как фракийцы с берегов Мраморного моря? Верили ли они, что, когда умрут, их души Гермес, проводник душ, отнесет в тихую серебряную крепость за спиной Северного ветра, которую хранит яркая звезда Алфета?

Я бы не осмелился на столь фантастическое предположение, если бы не упоминание об Энопионе и Таврополе в схолиях к «Аргонавтике» Аполлония Родосского. Созвездие Corona Borealis, которое также называется «Критской короной»[58], было в давние времена посвящено критской богине, жене бога Диониса и, согласно схолиям, матери (которой поклонялись) Стафила, Энопиона, Тавропола, Фоанта и других. Эти мужи, как прародители, дали свои имена пеласгофракийским кланам и племенам, осевшим на Эгейских островах Хиос и Лемнос, во фракийском Херсонесе и в Крыму и имевшим культурные связи с Северо-Западной Европой. Богиней была Ариадна (самая святая), или Алфета — по первой и последней буквам ее имени — «alpha» и «eta». Она была дочерью, или младшей ипостасью, древней критской богини луны — Пасифаи (та, что светит всем), и греки сделали ее сестрой древнего героя Девкалиона, пережившего Потоп. Ариадне, по образу которой, по-видимому, была сотворена Арианрод, посвящались оргии, что следует из легенд, пришедших с Лемноса, Хиоса, из Херсонеса и из Крыма. Во время обрядового поклонения в жертву ей приносили мужчин, как это делали и доримские приверженцы Белой Богини в Британии. Сам Орфей, который жил «среди диких киконцев» недалеко от обители Энопиона, стал священной жертвой ярости богини. Его разорвали на куски не помнящие себя женщины, опившиеся зельем из плюща и, по-видимому, поганок Диониса. Эратосфен из Александрии, цитируя «Бассариды» Эсхила, пишет, что Орфей отказался принять местную религию и «верил, будто солнце, которое он называл Аполлоном, — высшее из божеств. Он вставал по ночам и шел на гору Пангей, чтобы не пропустить восход солнца. Из-за этого Дионис, разъярившись, послал к нему бассарид, которые разорвали его на куски…» Это неправда. Прокл в комментариях к Платону держится ближе к истине: «Орфей, так как он был главным в дионисийских обрядах, говорят, подвергся той же участи, что его бог». Однако голова Орфея продолжала петь и пророчествовать, подобно голове бога Брана. Орфею, если судить по Павсанию, поклонялись пеласги, и окончание eus (Orph-eus) является доказательством древности греческого имени. «Орфей» так же, как «Эреб», — имя Подземного Царства, в котором правила Белая Богиня, — произошло, если верить филологам, от корня ereph, что означает «укрывать или прятать». Богиня луны, а не бог солнца, первая вдохновила Орфея.

Неопровержимый знак тождественности Арианрод древней (эпохи матриархата) Тройственной Богине, или Белой Богине, заключен в том, что она сама дает имя своему сыну Хлеву Хлау и сама дает ему оружие. В мужском обществе это обычно делает отец. А у Хлева Хлау вовсе нет отца в «Сказании», да и сам он должен оставаться безымянным, пока хитростью не вынуждает свою мать признать в нем мужчину.

Сначала я думал, что загадку Гвиона о Кайр Арианрод следует дополнить «кружением неподвижным между тремя элементами». Три элемента, естественно, огонь, воздух и вода, и Corona Borealis вращается в пространстве, очень небольшом по сравнению с более южными созвездиями. Однако Гвион, по-видимому, знал, что крепость Арианрод не находится внутри «арктического круга», который включает в себя двух Медведиц и Стражей, и когда Солнце поднимается в доме Рака, она уходит за северный горизонт и не появляется до конца лета. Описывать это как неподвижное кружение не совсем верно, лишь Малая Медведица ведет себя таким образом по отношению к Полярной звезде. (Как я покажу в главе десятой, круговое движение — часть загадки, ответ на ко торую — Рея, однако пока еще не время приводить доказательства.)

И все же, если бы я понял значение «заключения в крепости Арианрод», мог бы я ответить на загадку? Кто провел там три срока?

Длинные перечни «я был» или «я есть» (самые древние из которых, несомненно, относятся к дохристианскому времени) присутствуют во многих валлийских и ирландских поэмах и имеют несколько разных, но связанных между собой смыслов. Примитивное верование, я убежден, лежит не в области индивидуального метемпсихоза вульгарного индийского рода — то окажусь мухой, то — каким-нибудь цветком, то священной коровой, а то и женщиной, в зависимости от заслуг. «Я» — это не сам поэт, а бог, похожий на Аполлона, от имени которого он вдохновенно поет. Иногда бог может мифически соотноситься со своим дневным циклом, то есть от восхода до заката солнца, иногда — с годовым циклом, то есть от зимнего солнцестояния до зимнего солнцестояния с месяцами как этапами своего пути, а иногда, наверное, с грандиозным циклом в 25 800 лет, связанным с Зодиаком. Все эти циклы, в сущности, похожи, ведь мы говорим «вечер» или «осень жизни», когда хотим сказать о старости.

Как правило, перечень «я был» соотносится с годовым циклом, и, проанализировав его (хотя из осторожности порядок всегда нарочно нарушали), обычно можно отыскать в нем полный набор символов разных времен года.

Я — вода, я — крапивник,

Я — крестьянин, я — звезда,

Я — змей;

Я- подпол, я — кузнечик,

Я- вместилище песен,

Я — ученый муж… и так далее.

Хотя пифагорейская теория метемпсихоза, привезенная из греческих колоний в Южной Франции, как предполагают, заложена в ирландской легенде о Туане Маккойрилле, одном из королевских эмигрантов из Испании, который претерпел несколько метаморфоз, побывав оленем, вепрем, ястребом и лососем, прежде чем стать человеком, но все же мне в это не очень верится, ибо все четыре зверя — годовые символы. Поэтический язык мифа и символа, которым пользовались в давние времена в Европе, не был, в общем-то, трудным, но с течением времени стал непонятным из-за модификаций, связанных с религиозными, социальными и лингвистическими переменами, а также благодаря исторической тенденции затемнять ясность мифа — например, случайными событиями из жизни короля, носившего священное имя. Их вводили в сезонный миф, чтобы подчеркнуть королевское величие. Еще одна трудность заключается в том, что в древности большая часть поэтического обучения, если судить по ирландской «Книге Баллимота», которая содержит справочник криптографии, заключалась в том, чтобы поэт по возможности усложнял язык, дабы сохранить тайну. В первые три года обучения будущий ирландский поэт должен был запомнить сто пятьдесят алфавитов-шифров[59].

Какое же отношение имеет Кайр Сиди к Кайр Арианрод? Может быть, это одно и то же место? Думаю, нет, потому что Кайр Сиди был отождествлен с островом Паффин возле берегов Англии и с островом Луанди на Северне: оба эти острова — обыкновенного типа элисиумы. Ключ к проблеме — то, что Кайр Сиди, или Кайр Сидин, на валлийском языке означает «вертящаяся крепость», и, хотя вертящиеся острова — дело обычное в валлийских и ирландских легендах, слово «Сиди», очевидно, производная от гэльского слова Sidhe, которым называлась круглая курганная крепость, принадлежащая Aes Sidhe (если коротко, то просто сидам), первым колдунам в Ирландии. В Ирландии сохранилось несколько «крепостей сидов», и самые замечательные — Бруг-на-Бойне (теперь называется Новая Мыза), Ноут и Доут на северных берегах реки Бойне. Их датировка и религиозное предназначение должны быть подробно рассмотрены.

Новая Мыза — самая большая, и, говорят, поначалу ее занимал сам Дагда, бог-отец племени Дану, которого можно соотнести с римским Сатурном. Потом его похожий на Аполлона сын Ангус отобрал у него власть законным образом. Дагда, когда впервые появился в Ирландии, по-видимому, был сыном Тройственной Богини Бригиты (высокая), однако над мифом поработал не один редактор. Поначалу Дагду вроде бы женили на Тройственной Богине. Потом говорили, что у него одна жена, но с тремя именами — Брег, Менг и Меабел (ложь, коварство и бесчестие), и она родила ему трех дочерей, назвав их всех Бригитами. Но есть также версия, что это не он, а три его потомка Бриан, Иухар и Иухурба взяли в жены трех принцесс, владевших Ирландией — Эйре, Фотлу и Банбу. Он был сыном Эладу. Это слово ирландские словари объясняют как «наука» или «знание», но оно может также происходить от греческого Elate (пихта). Элат-давний ахейский царь Киллены, горы в Аркадии, посвященной Деметре, а позднее прославившейся школой просвещенных и священных вестников. Дагда и Элат, таким образом, могут быть приравнены к Осирису, или Адонису, или Дионису, родившемуся от пихты и вскормленному рогатой богиней луны — Исидой, или Ио, или Хатор.

Новая Мыза — это круглый холм с плоской вершиной около четверти мили в окружности и пятидесяти футов высотой. Сооружен он не из земли, а из камней общим весом не меньше 50 000 тонн и когда-то был усыпан сверху белой кварцевой галькой. Это обычный могильник бронзового века в честь Белой Богини, возможно, послуживший отправной точкой для легенд о королях, которые после смерти живут в стеклянных замках. Десять огромных каменных герм весом от восьми до десяти тонн каждая стоят полукругом возле южного склона холма, и одна, верно, стояла когда-то на вершине. Неизвестно, сколько герм исчезло, однако, судя по расстояниям между ними, можно предположить, что их было двенадцать. Ограда из примерно ста длинных плоских камней, стоящих вплотную друг к другу, окружает подножие кургана. Глубоко внутри находится докельтская погребальная пещера, выложенная каменными плитами, и некоторые из них очень велики (7x4 фута).

Внутри все устроено в форме кельтского креста. Вход закрыт дольменом. За ним тянется узкий шестидесятифутовый коридор, по которому надо ползти на карачках, и он ведет в небольшое круглое помещение со сводом на высоте двадцати футов и тремя нишами, так что в плане (вместе с коридором) получается крест. Когда эту пещеру открыли в 1699 году, в ней стояли три больших каменных пустых бадьи в виде лодок, на бортах которых были высечены полосы. Два нетронутых скелета лежали возле центрального алтаря, еще оленьи рога, кости — и всё. Римские золотые монеты четвертого века нашей эры, золотые крученые ожерелья и остатки железного оружия нашли позднее в форте, но не в самой пещере. Позднее этот форт заняли даны, но ничего не говорит о том, что они или более ранние пришельцы ограбили могильник. На каменных дверях и стенах коридора вырезаны спирали, а на перемычке двери — раздвоенная молния. Поскольку поэты древних времен отмечают, что во всех крепостях хозяйничали колдуньи, и поскольку известно, что сиды были искусными поэтами, так что даже друидам приходилось отправляться к ним за волшебствами, похоже, настоящий Кайр Сиди, где находился Котел Вдохновения, — это курган типа Новой Мызы. Эти курганы исполняли роль фортов и одновременно могильников. Ирландская фея Банши — это Беан-сида (женщина из холма), и как священнослужительница великих мертвецов, она, оплакивая, пророчествует о скорой смерти какого-нибудь короля. Из ирландского сказания о детстве Финна ясно, что в самайн, в канун Дня Всех Усопших (который также праздновался как день умерших в Древней Греции), вход в такой могильник открывается, чтобы духи героев могли выйти на волю, а внутри все освещается до крика петуха поутру.

На восточной стороне холма, ровно напротив входа, в 1901 году нашли камень с изображениями трех солнц, причем два из них своими лучами словно бы окружали третье солнце и заключали его в некое подобие тюрьмы. Над ними было еще одно, высеченное гораздо грубее, но свободное солнце, а над ним, перечеркнутые прямой линией, огамическим письмом выведенные буквы В и I — первая и последняя буквы древнего ирландского алфавита, о которых я еще скажу и которые посвящены Началу и Смерти. Всё очень просто. Священных королей бронзового века в Ирландии, которые были королями-солнцами в самом примитивном виде, если судить по табу, которые налагались на них, и по дошедшим до нас сведениям об их поведении на сельских работах и на охоте, хоронили в этих могильниках, но их дух летел в Кайр Сиди, то есть крепость Ариадны, или Corona Borealis. Таким образом, язычник ирландец мог называть Новую Мызу Крепостью со Спиралями и, подняв вверх указательный палец, говорить: «Наш король ушел в Крепость со Спиралями» вместо «он умер». Вращающееся колесо перед входом в крепость — обычная вещь в гэльской легенде. Согласно Китингу, волшебная крепость колдуньи Бланойд на острове Мэн была защищена таким колесом, и никто не мог войти в крепость, пока оно не останавливалось. Перед дверью в Новую Мызу есть широкий камень, весь изрезанный спиралями, который составляет часть ограды. Спирали здесь двойные. Если вести по линии пальцем (снаружи внутрь), то можно дойти до центра, а там начинается другая спираль, которая ведет в другом направлении (изнутри наружу). Таким образом, рисунок говорит о смерти и возрождении, хотя, если судить по поэме «Preiddeu Annwm» Гвиона, «лишь семеро возвратились из Кайр Сиди». Вполне вероятно, что в этих пещерах-могильниках когда-то жили пророчествующие змеи, те самые змеи, которых изгнал святой Патрик, возможно, метафорически. Дельфы, дом Аполлона, представляли из себя когда-то нечто подобное с закрученным спиралью пифоном и пророчествующей священнослужительницей земной богини; omphalos, или центральная гробница-святыня, в которой жил пифон, была построена под землей в том же стиле, который ведет свое начало от африканского masabo, или дома духов. Рога в Новой Мызе, возможно, представляли собой часть головного убора священного короля, как рога, которые носил галльский бог Цернунн, или, например, рога Моисея, Диониса или царя Александра на монетах.

Происхождение подобных гробниц с коридорами и нишами не покрыто мраком тайны. Они пришли в Ирландию из западного Средиземноморья через Испанию и Португалию в конце третьего тысячелетия до нашей эры, и крышу, подобную крыше Новой Мызы, можно видеть в Тирбратене, Доуте и Сефине. Однако восемь двойных спиралей на входе, которые наложены друг на друга, а не хитроумно сплетены наподобие критских, встречаются в микенской Греции, и это позволяет предположить, что их высекли данайцы, когда отобрали святилища у прежних владельцев, которые в ирландской истории появляются как племена Партолона и Немеда, населившие страну в 2048 и 1718 годах до нашей эры, придя из Греции через Испанию. Если так, то это подтверждает легенду о том, что бог Ангус отобрал святилище у своего отца Дагды. Появление данайцев, как было упомянуто в главе третьей, в «Книге Захватов Ирландии» отмечено серединой пятнадцатого века до нашей эры. Звучит правдоподобно, ибо они пришли позже строителей круглых курганов, явившихся в Ирландию из Британии в 1700 году до нашей эры. Известно, что они умилостивили героев прежнего культа, так как их посуда была найдена в коридорах могильников.

Доктор Р. С. Макалистер в книге «Древняя Ирландия» (1935) высказывает оригинальные идеи по поводу Новой Мызы. Он думает, что ее строили милеты[60] примерно в 1000 году до нашей эры, и предполагает, будто они пришли из Британии, а не из Испании, на основании того, что довольно много камней с орнаментом встречается в коридоре и комнате и на одном из них орнамент неправильный, очевидно случайный, а на нескольких других стерт, как на дольменах Стонхенджа. Можно предположить, что Новая Мыза — подделка под старину в стиле недавнего прошлого, отстоящего от строителей на несколько веков. Эту теорию ни один уважаемый археолог, насколько мне известно, не желает поддерживать. Однако, судя по наблюдениям Макалистера, милеты отобрали святилище пророков у данайцев и подправили его, когда оно стало приходить в упадок, камнями с орнаментом, взятыми из иных захоронений. Другое предположение Макалистера звучит убедительнее. Оно заключается в том, что не Новая Мыза была Бругом (дворцом) Ангуса, а огромный огороженный круг неподалеку и тоже на реке Бойне, — возможно, амфитеатр, где проходили игры в честь умерших, в связи со всеми погребениями в округе.

Большинство ирландских археологов согласились, насколько мне известно, что Новая Мыза была построена людьми, хранившими обычаи матриархата, которые впервые достигли берегов Ирландии в 2100 году до нашей эры, но лишь по прошествии нескольких веков, когда они закрепились на этой земле и смогли обеспечить строительство. Спирали, хотя и похожие на микенские 1600 года до нашей эры, могут быть более древнего происхождения, ибо такие же встречаются на Мальте, но время их создания неизвестно. На одном из наружных камней высечен символ, скорее всего критская идеограмма, представляющая собой корабль с высоким носом и кормой и одним большим парусом, а рядом с ним — вертикальные полосы и кружок. Кристофер Хоукс, мой самый главный советчик по этим вопросам, написал мне, что не только скелеты и рога не соответствуют времени постройки могильника, но что, судя по всему, не одно захоронение было там прежде этого. Самое первое захоронение невозможно себе вообразить, ибо ни один из открытых в наше время могильников этого типа не сохранился в первозданном виде — придется подождать, когда найдут вход в кайрн королевы Медб. Он находится над заливом Слайго и построен из примерно 40 000 тонн камней. Вход в него неизвестен. Нам придется долго ждать, ибо жители Слайго суеверны и открытие кайрна им вряд ли понравится: Медб — королева фей. Что было в бадьях, можно узнать по Исходу (24:4–8). Моисей, поставив двенадцать каменных герм, или столбов, у подножия священного холма, принес в жертву быка и окропил половиной его крови тринадцатый герм, стоявший посреди круга, или полукруга, а остальную кровь он вылил в емкости довольно большого размера. Потом он с Аароном и семьюдесятью двумя спутниками принялись пировать, вкушая жареное мясо. В этом случае кровью из каменной емкости брызгали на людей на счастье и для очищения их от пороков, однако в святилище пророка кровь использовали, чтобы накормить дух мертвого героя и побудить его вернуться из Кайр Сиди или Кайр Арианрод и ответить на важные вопросы.

Посещение Энеем, державшим в руке омелу, Подземного Царства, где он собирался расспросить своего отца Анхиса, надо читать в этом смысле. Эней принес в жертву быка и дал его крови стечь в корыто, чтобы дух Анхиса (который был женат на богине любви Венере и убит молнией, то есть был священным королем обычного геркулесовского типа) выпил кровь и сказал пророчества о будущей славе Рима. Конечно, на самом деле дух не пил кровь, однако похожие звуки слышались в темноте. Это сивилла, которая сопровождала Энея, выпила кровь и впала в желанное экстатическое состояние. То, что сивиллы поступали именно так, известно из истории жрицы Матери-Земли Эгирской («Эгира» — «черный тополь» — дерево, посвященное героям) в Ахае. Писки и бормотания духов в таких случаях понятны: два или три библейских текста говорят о странных мышиных голосах, которыми демоны вещают через пророков и пророчиц. Кровь быка волшебна, и на Крите и в Греции ее собирают, разводят огромным количеством воды и поливают фруктовые деревья. В чистом виде она считалась смертельно ядовитой для всех, кроме сивиллы или священнослужителя Матери-Земли. Отец и мать Язона умерли, глотнув ее. То же случилось и с ослоухим царем Мидасом из Гордия.

То, что кровь быка использовалась для гадания в древней Ирландии, — не просто предположение. Обряд, называемый «Праздник Быка», упоминается в «Книге Бурой Коровы»:

Белый бык был убит, и муж съел его внутренности и его плоть и выпил его кровь, и когда он, наевшись, заснул, приснился ему правдивый сон. Он увидел во сне мужа, которому предстояло стать королем, и то, чем он в то время занимался.

Белый бык напоминает и священных белых быков в галльских обрядах с омелой, и белого быка, на котором ездил фракийский Дионис, и белых быков, приносимых в жертву на холме Альбана и на римском Капитолии, и белого быка, представляющего истинное семя Израилево в апокалипсической Книге Еноха.

Теперь мы начинаем понимать загадочную «Preiddeu Annwm» («Богатства Аннума»), в которой — между насмешками Гвиона над невежественным Хайнином и другими придворными бардами — некий Гвайр ап Гейрион жалуется, что не может покинуть Кайр Сиди. Он все время повторяет: «Лишь семеро возвратились из Кайр Сиди». Нам известны по крайней мере двое из вернувшихся — Тесей и Дедал, оба из аттических солнечных героев. История посещения Тесеем Подземного Царства и его подвигов в критском лабиринте — две части одного мифа. Тесей (тот, кто располагает) идет голым, если не считать шкуры льва, в лабиринт и там убивает чудовище с головой быка, оружие которого — обоюдоострый топор — labris (отсюда произошло слово «лабиринт»), и возвращается живой и здоровый, а богиня, которая вдохновила его на подвиг, — богиня Ариадна, которую валлийцы называли Арианрод. Во второй части мифа он неудачно посещает Подземное Царство; его спасает Геракл, а Перифой остается в Царстве мертвых, как Гвайр, постоянно вздыхающий об освобождении. Миф о герое, который побеждает смерть, греки соединили с историческим событием — захватом лабиринта Кносса данайцами из Греции около 1400 года до нашей эры и поражением царя Миноса, царя-быка. Дедал (прекрасный, сияющий) тоже ускользает из критского лабиринта, ведомый Пасифаей, богиней луны, но без применения насилия. Он был солнечным героем эгейских колонистов в Кумах и Сардинии так же, как афинян.

Кайр Сиди в «Preiddeu Annwm» получает по одному новому синониму в каждой из семи строф. Она появляется как Кайр Ригор (королевская крепость), возможно, с отсылкой к латинскому rigor mortis[61], Кайр Колир (мрачная крепость); Кайр Педраван (крепость с четырьмя углами, четырежды вращающаяся); Кайр Ведивид (крепость совершенных); Кайр Охрен (крепость на пологой стороне); Кайр Вандви (крепость на вершине).

Я не знаю, кто были канонизированные семь мужей, но среди наиболее достойных — Тесей, Геракл, Аматаон, Артур, Гвидион, Харпократ, Кай, Овайн, Дедал, Орфей и Кухулин. (Когда Кухулин, упоминаемый Гвионом, отправился в ад, он принес обратно колдовской котел и вывел трех коров.) Похоже, Эней не входит в семерку. Он не умер, подобно другим, а всего-навсего посетил пещеру пророка, как сделал царь Саул в Аэндоре или Халев — в Махпеле. Крепость, которую они посетили — вертящаяся, отдаленная, королевская, мрачная, высокая, холодная, прибежище совершенных людей, четырехугольная, с темной дверью на пологом склоне, — была крепостью смерти, или гробницей, Черной Башней, в которую попал Чайльд Роланд в балладе. Описание вполне подходит к пещере в Новой Мызе, однако «четыре угла», думаю, имеют отношение к захоронению умерших в «гробу», придуманном догреческими обитателями Северной Греции и островов возле Делоса, а оттуда привезенном в Западную Европу эмигрантами бронзового века, мужами, строившими круглые курганы. Гроб представлял собой небольшой каменный ящик, в который мертвое тело укладывалось в скрюченном виде.

Можно сказать, что Одиссей «трижды был в крепости Арианрод», потому что с двенадцатью спутниками он вошел в пещеру Циклопа, но сумел уйти, побывал у Калипсо на острове Огигия, но тоже ушел, был у волшебницы Кирки еще на одном острове-гробнице и опять выбрался с него живым. Все же не думаю, что речь идет об Одиссее.

Наверное, Гвион имел в виду Иисуса Христа, которого поэт двенадцатого века Давит Бенврас заставляет посетить кельтский Аннум и который выбирается из мрачной пещеры в горе, куда его поместил Иосиф Аримафейский. Но каким образом Иисус мог «трижды побывать в крепости Арианрод»? Я считаю это еретическим взглядом на Иисуса как на второго Адама, то есть реинкарнацию Адама и — в качестве Мессии из рода Давидова — реинкарнацию Давида. Время Адама и время Давида разделены в «Divregwawd Taliesin» Гвиона. Иисус все еще ждет на небесах начала Седьмой Эры: «Разве не на небо он ушел с земли? В Судный день он вновь придет к нам. Ибо Пятая Эра была благословлена пророком Давидом. Шестая Эра — эра Иисуса, и она продлится до Судного дня». В Седьмой Эре его назвали бы Талиесином.

Preiddeu Annwm (Богатства Аннума)

Слава Богу, Вседержителю Небесному,

Который простер свои владения на землю.

Построена была тюрьма Гвайра в Кайр Сиди

Благодаря злобе Пуихла и Продери.

До него никто не входил в нее,

Тяжелые синие цепи гнули юношу к полу,

И мрачно он пел о богатствах Аннума,

И дотемна пел он свою песню.

Трижды загрузив Прадвен, мы шли на нем,

Лишь семеро возвратились из Кайр Сиди.

Разве не прославят меня, услыхав мою песню?

В Кайр Педраван четырежды вращающейся

Из Котла первое слово когда явилось?

Дыхание девяти девиц его согрело.

Не котел это вождя Аннума

С толстой кромкой вдоль жемчужного края.

Он не сварит еду для труса,

Сверкающий меч ему принесут,

Который будет в руке Хлеминауга,

И перед холодным порталом будут гореть рога света.

А когда мы славные дела творили с Артуром,

Лишь семеро возвратились из Кайр Ведивид.

Разве не прославят меня, услыхав мою песню?

В четырехугольнике, на острове с крепкой дверью,

Есть лишь сумерки и ночная тьма,

Светлое вино пил наш хозяин.

Трижды, загрузив Прадвен, мы шли в море,

Лишь семеро возвратились из Кайр Ригор.

Пусть молчат властители литературы,

Возле Кайр Видр они не воспели доблесть Артура,

Трижды двадцать сотен мужей стояли на стене.

Стража не слушала нас.

Трижды загрузив Прадвен, мы шли с Артуром,

Лишь семеро возвратились из Кайр Колир.

Пусть молчат те, кто опустили щиты,

Им неведомо, когда и кто пожелал это,

В какой час великого дня родился Гвай,

Кто помешал ему достичь долин Деви.

Им неведом пестрый бык с повязкой на голове

И семью-двадцатью шишками на воротнике.

Когда мы пошли с печальной памяти Артуром,

Лишь семеро возвратились из Кайр Вандви.

Пусть молчат трусливые мужи,

Им неведом день воскрешения,

Неведомо им, когда родился Он,

Какой зверь у них с серебряной головой.

Когда мы пошли с печально-неугомонным Артуром,

Лишь семеро возвратились из Кайр Охрен.

Пуихл и Прадери были правителями «африканцев» Аннума в Пембруке, то есть самых ранних завоевателей Уэльса. После смерти, как Минос и Радамант с Крита, они стали правителями мертвых. У Прадери, сына Хрианнон, Гвидион украл священную свинью, и Гвайр, похоже, совершил подобный поход в компании Артура. Так как его тюрьма называлась (Триада 61) Крепостью Оэт и Аноэт и так же звалась тюрьма, из которой (Триада 50) Артура спас его паж Горай, сын Кистеннина, то Гвайр по отношению к Артуру то же, что Перифой для Тесея, а Горай для Артура, что Геракл для Тесея. Возможно, Гвион в «Сказании» рассчитывает, что барды противники решат, будто «Артур», а не «Иисус» — ответ на «я три раза был в крепости Арианрод», поскольку в Триаде 50 об Артуре сказано, что его освободил Горай из трех тюрем — из крепости Оэт и Аноэт, из Крепости Пендрагона (Повелителя змей), из Темной Тюрьмы под Камнем — то есть из трех тюрем умерших. Или он завуалированно представляет Иисуса как инкарнацию Артура?

Прадвен — волшебный корабль короля Артура; Хлеминауг, в чьих руках Артур оставил свой сверкающий меч, появляется в «Morte D'Arthur» как сэр Бедивер. Кайр Видр — это Гластонбери, или Inis Gutrin, по-видимому, стеклянная крепость[62], в которой душа Артура оказалась после его смерти. Гластонбери — это также и остров Авалон (яблони), на который его тело было перенесено феей Морганой. Тяжелая синяя цепь — это вода вокруг Острова Смерти. Миф о Гвае, подобно мифам о Гвайре и Артуре, не сохранился, однако «зверь с серебряной головой» скорее всего белая Косуля, поиском которой мы занимаемся, и имя головной повязки быка — одна из главных тайн, в незнании которой Гвион в «Cyst Wy'r Beirdd» («Порицание бардов») обвиняет Хайнина:

Имя неба,

Имя элементов,

Имя языка,

Имя повязки,

Ну же, барды…

Лет за сто до того, как Гвион написал это, монахи Гластонбери выкопали дубовый гроб, который располагался на глубине шестнадцати футов, и решили, что это гроб Артура. Они подделали надпись на готском языке на свинцовом кресте в фут высотой, который, как говорилось, был найден в гробу. Гиральд Камбрейский видел надпись и поверил ей. Думаю, Гвион говорит: «Вы, барды, думаете, будто Артуровы останки в дубовом гробу в Гластонбери. Но я знаю лучше». Надпись же гласила: «Здесь лежит славный король Артур с Гиневрой, своей второй женой, на острове Авалон».

Шутка заключается в том, что монахи как будто в самом деле откопали тело Артура, или Гвина, или кого-то из героев Авалона. Кристофер Хоукс описывает эту форму захоронения в своей книге «Доисторические устои Европы»:

Погребение (и гораздо реже захоронение после кремации в деревянных гробах под курганом) уже практиковалось в Шлезвиг-Гольштейне в начале бронзового века… Возможно, что первые гробы представляли собой выдолбленную лодку и что идея путешествия по воде в другой мир, которая существовала в Скандинавии в более поздний период бронзового века, потом в железном веке и господствовала во времена викингов, изначально возникла здесь под влиянием, по-видимому, египтян, связанных с Балтикой тем, что теперь называется Янтарным путем. Тот же обычай захоронения в лодке или гробу появляется в Британии в средние века второго тысячелетия, когда стал процветать северный торговый путь и культура Уэссекса проникла на южное побережье, где открыто того же типа захоронение в Хове, интересное близостью к скандинавским захоронениям (в нем обнаружена чаша с балтийским янтарем), но более на восточное побережье, особенно в Йоркшир, откуда ирландский путь через Пеннины (обмен ирландского золота на балтийский янтарь) доходил до моря. Классический пример — захоронение в Гристорпе возле Скарборо (дубовый гроб, в котором скелет старика с ветками дуба укрыт, по-видимому, омелой), однако недавно открытое в большом кургане в Луз-Хау на Кливлендских болотах одно из самых ранних захоронений не менее, чем с тремя лодками должно теперь возглавить список и послужить изучению того, как один и тот же обычай распространялся среди морских людей на обоих побережьях Северного моря между 1600 и 1400 годами до нашей эры.

Девять девиц, чье дыхание согрело Котел, напоминают девять девственниц с острова Шин в Западной Британии в начале пятого века нашей эры, описанных Помпонием Мелой. Они владели колдовством и допускали к себе тех, кто приплывал к ним за советом[63].

Священный король — король-солнце — возвращается в смерти к Всеобщей Матери, Белой Лунной Богине, которая отправляет его далеко на север. Почему на север? Потому что оттуда солнце не светит, но ветер приносит оттуда снег; только мертвые солнца могут пребывать на холодном полярном севере. Бог-солнце рождается посреди зимы, когда солнце слабее всего и находится дальше всего к югу. Поэтому его представителя — короля-солнце — убивают во время летнего солнцестояния, когда солнце уходит дальше всего на север. Взаимосвязь между Кайр Сиди и Кайр Арианрод, по-видимому, заключается в том, что захоронение мертвого короля находится в кургане на речном или морском острове, где его дух живет, вверенный заботам пророчествующей и проводящей оргии жрицы, однако его душа улетает к звездам и там с надеждой ждет возрождения в другом короле. Наличие дубового гроба на острове Авалон свидетельствует о приходе культа Артура из Восточного Средиземноморья по Янтарному пути через Балтику и Данию между 1600 и 1400 годами до нашей эры, хотя культ других героев в Британии и Ирландии появился семью-восемью веками позже.

В Британии традиция Крепостей со Спиралями выжила в пасхально-лабиринтной деревенской пляске. Лабиринты называются «город Троя», в Англии и в Уэльсе — Кайр-дройа. Возможно, римляне назвали их в честь троянской игры, пляски-лабиринта Малой Азии, которую исполняли юные патриции в Риме в ранние имперские времена в память об их троянском происхождении. Однако Плиний пишет, что и дети латинян тоже ее исполняли. На Делосе ее называли Журавлиной пляской и посвящали выходу Тесея из лабиринта. В Британии пляска-лабиринт появилась, по-видимому, из Восточного Средиземноморья с пришельцами нового каменного века (третье тысячелетие до нашей эры), так как подобные английским грубые каменные лабиринты найдены в Скандинавии и на Северо-Востоке России. На камне возле Босинни в Корнуолле высечены два лабиринта, и еще один есть на огромной гранитной глыбе из Уиклоу, которая теперь находится в Дублинском национальном музее. У этих лабиринтов один рисунок — лабиринт Дедала, выбитый на критских монетах.

Глава седьмая. Загадка Гвиона решена

Гэльским алфавитом, называемым огамическим письмом, пользовались в Британии и Ирландии за несколько веков до появления латинского алфавита. Его создателем средневековая ирландская «Книга Баллимота» считает «Огму, солнцеликого сына Бреаса», одного из самых старых гаэльских богов. Огму, как считает Лукиан, который писал во втором веке нашей эры, изображали в виде этакого Геракла в львиной шкуре и с дубинкой в руках, который ведет толпы пленников, прикованных за уши к кончику его языка золотыми цепями. Алфавит состоял из двадцати букв — пятнадцати согласных и пяти гласных и, очевидно, имел связь с языком жестов.

Множество примеров этого алфавита есть в старинных надписях на камнях в Ирландии, на острове Мэн, в Северном и Южном Уэльсе, в Шотландии, а также в Силчестере в Хэмпшире, столице атрибатов, которые приняли участие во втором белгском нашествии на Британию между походом Юлия Цезаря и завоеванием Клавдия. Вот две версии. Первая взята из «Истории валлийцев» Бринмор-Джоунса и Риса, а вторая — из «Тайного языка Ирландии» доктора Макалистера:

B.

L.

F[64].

S.

N.

В.

L.

F.

S.

N.

H.

D.

T.

C.

Q.

H.

D.

N.

C.

Q.

M.

G.

NG.

FF[65].

R.

M.

G.

NG.

Z.

R.

Очевидно, что оба эти алфавита являются Q-кельтскими, или гэльскими, потому что в них есть Q и нет Р. Гаэлы с континента осели в Юго-Восточной Британии за два с половиной столетия до нашествия белгов (имевших Р-кельтский алфавит) из Галлии в начале четвертого века до нашей эры. Считается, что общепринятым языком бронзового века в Британии так же, как в Ирландии, был гэльский в своей первичной форме. Огамический алфавит, который приводится в «Оксфордском словаре английского языка» (словно он был одним-единственным), отличается от приведенных выше версий наличием M.G.Y.Z.R. как последней строчки согласных. Однако Y, несомненно, ошибочно введена вместо NY, другого варианта записи звука Gn, как в Catalogne. В еще одной версии, приведенной в «Мифологии Британских островов» Чарльзом Сквайром, четырнадцатая буква дана как ST и обозначение X предложено для Р.

Доктор Макалистер доказывает, что в Ирландии огамическим письмом не пользовались для публичных надписей, пока друиды имели силу, ибо его хранили в тайне и когда одному друиду надо было написать другому послание на деревянном брусочке, он пользовался шифром. Четыре ряда, каждый из пяти букв, как предполагает Макалистер, представляют пальцы в языке знаков. Для того чтобы назвать любую букву из алфавита, надо было только выставить нужное количество пальцев одной руки в одном из четырех возможных направлений. Однако это не очень-то удобно. Гораздо более быстрый способ, менее подозрительный и утомительный, заключался в том, чтобы рассматривать левую руку как своего рода клавиатуру пишущей машинки, где разным буквам соответствуют либо кончики, либо костяшки, либо основания пальцев, и указательным пальцем правой руки касаться нужного места. Каждая буква в надписях состоит из насечек от одной до пяти числом, сделанных резцом по краю квадратного камня. Из четырех разного вида насечек получаются двадцать букв. Я предполагаю, что количество насечек в письме показывало номер пальца, считая слева направо, на котором буква читается пальцевым методом, а вид насечки определял положение буквы на пальце. Были и другие методы использования алфавита для тайного общения. В «Книге Баллимота» рассказывается о Cos-ogham (ножное письмо), когда человек сидя пальцами ног имитирует насечки. В Sron-ogham (носовое письмо) примерно так же используется нос. Все эти методы были хороши для обмена информацией на достаточно далеком расстоянии; метод клавиатуры применялся, когда собеседники сидели близко друг от друга. Гвион, по-видимому, говорит о носовом письме, когда упоминает среди других известных ему вещей, «зачем нужна кромка носа». Ответ — «чтобы легче было передавать огамическое письмо».

Вот какой алфавит предлагает Макалистер:

Помимо этих двадцати букв пять комбинаций гласных использовались в языке знаков, чтобы представить пять чужеземных звуков:

Еа Oi Ia Ui Ae

Они представляют:

Kh[66] Th P Ph X

В надписях эти буквы отличаются от обыкновенных букв. Kh передается крестом святого Андрея[67], Th — ромбом, Р — решеткой, Ph — спиралью, X — опускной решеткой[68].

Таким образом я представляю пальцевый шифр с гласными в центре.

В «Галльской войне» Юлий Цезарь отмечает, что галльские друиды пользовались греческими буквами для публичных записей и личной корреспонденции и не открывали своего священного письма, «чтобы оно не вульгаризировалось или чтобы у ученых не ослабела память». Доктор Макалистер предполагает, что дополненный огамический алфавит очень близок к раннему, схожему с семитским греческому алфавиту, известному как алфавит Формелло-Серветри, который начертан на двух вазах — из Церы и из Вейи в Италии — примерно пятого века до нашей эры. Буквы написаны по-семитски, то есть справа налево, и начинаются с А. В. G. D. Е. Макалистер утверждает, что «греческие буквы» друидов — именно этот алфавит, состоявший из двадцати шести букв, то есть содержащий на четыре больше, чем классический греческий, однако одна буква считалась необязательной, и мне кажется, он доказывает свое мнение.

Остается вопрос, придумали друиды свой язык пальцев до того, как узнали греческий алфавит, или после? Доктор Макалистер считает, что после, и я согласился бы с ним, если бы не два серьезных возражения. (1) Порядок букв в огамическом алфавите существенно отличается от греческого, а ведь если бы друиды уже знали греческий алфавит, то наверняка точнее следовали бы ему, так как это был бы их первый опыт алфавитного письма. (2) Если пять чужеземных букв входили в первоначальный алфавит, то почему они не стали естественной частью огамического письма, подобно остальным буквам? Почему бы не распределить их по насечкам таким образом:

/

//

///

////

/////

Ea

Oi

Ia

Ui

Ae

И почему в пальцевом алфавите они появляются не в ближайших эквивалентных комбинациях согласных (Ch для Kh, Cs для X и так далее), но в комбинациях гласных?]

То, что эти комбинации гласных иносказательны, легко понять из пальцевой диаграммы. Чтобы передать звук Kh, соответствующий греческой букве «chi», друиды воспользовались латинскими буквами С и Н, но выразили их иносказательно через Еа, то есть указав на четвертый палец с буквой Е, на котором есть буква С, и на большой палец с буквой А, на котором есть буква Н. То же самое с X (произносившейся как Cs). Они воспользовались буквой Е, так как на том же пальце есть С и S, но добавили букву А, которая находится на одном пальце с Н.

Кстати, Н — непроизносимая, вспомогательная буква в кельтских языках, и здесь она используется для формирования комбинации из двух гласных А и Е. Th пишется как Oi, a Ph — как Ui, так как Th-звонкий вариант D (как греческий theos соотносится с латинским deus «бог»), a Ph-звонкий вариант F (как греческий phegos соотносится с латинским fagus «буковое дерево»). D находится на пальце с О, a F-на пальце с U. Итак, чтобы отличить Th от D и Ph от F, буква I соединяется в одном случае с гласной О, а в другом — с U. В ирландском языке I используется для указания на звонкость звука. И наконец, Р пишется как Ia, потому что В, которая изначально произносилась как Р в кельтских языках (в валлийском языке до сих пор привычно путают эти два звука), находится там же, где А, и I является указателем на то, что Р в чужеземном языке отличается от В.

Таким образом, я делаю вывод, что огамическое письмо существовало задолго до того, как алфавит Формелло-Серветри пришел в Италию из Греции. То, что друиды, выказывая явное презрение, добавили к нему буквы, определенно говорит об их неучастии в его трансформировании. Осложняется дело тем, что древнеирландское слово, обозначающее «алфавит», — «Beth-Luis-Nion», из чего можно сделать вывод, что первоначальный порядок букв в огамическом алфавите — В. L. N., хотя стал В. L. F. прежде, чем было снято запрещение с надписей. Кроме того, ирландцы традиционно считают, что их алфавит заимствован в Греции, а не в Финикии и привезен в Ирландию через Испанию, а не Галлию. Спенсер отмечает это во «Взгляде на современное состояние Ирландии» (1596): «Кажется, они получили их (буквы) от народа, пришедшего из Испании».

Названия букв «B.L.N.»-алфавита даны Родериком О'Флаерти[69] в «Ogigia» (семнадцатый век) со ссылкой на Дуальда Макфирбиса, семейного барда О'Брайенов[70], который имел доступ к старым записям:

В

BOIBEL

M

MOIRIA

L

LOTH

G

GATH

F(V)

FORANN

Ng

NGOIMAR

N

NEIAGADON

Y

IDRA

S

SALIA

R

RIUBEN

H

UIRIA

A

ACAB

D

DAIBHAITH (DAVID)

О

OSE

Т

TEILMON

U

URA

С

CAOI

E

ESU

CC

CAILEP

I

JAICHIM

Когда я недавно писал по этому поводу доктору Макалистеру, самому большому знатоку в огамическом письме из ныне живущих, он ответил мне, что я не должен принимать алфавит О'Флаерти всерьез: «Они все кажутся мне искусвенными порождениями позднего времени или порождениями педантов, которые имеют не большее значение, чем жеманничанье сэра Пиерси Шафтона и его круга». Я привожу это возражение полностью, потому что мое доказательства опирается на алфавит О'Флаерти, а у доктора Макалистера достаточно широкая спина, чтобы за ней спрятались все считающие, будто я пишу чепуху. Однако эта книга начинается с того, что Гвион скрывал тайну алфавита в своих стихах-загадках. А ответы на загадки, если я не ошибся, хотя Morvran и «Moiria», Ne-Esthan и «Neiagadon», Rhea и «Riuben» не очень-то соотносятся, так во многом совпадают с «Boibel-Loth» что я чувствую себя оправданным в предположении, будто О'Флаерти записал истинный алфавит по крайней мере тринадцатого века, и ответы к до сих пор не решенным загадкам можно найти в названиях букв «Boibel-Loth»-алфавита.

Мы начинаем второй поход на загадки Гвиона с того, что помещаем Idris на четырнадцатое место как эквивалент «Id ra», убираем J из Jose, то есть Joseph, и Jesu, то есть Jesus, которые о чем Гвион как знаток древнееврейского не мог не знать первоначально не начинались с J, и переставляем местами Uriel и Hur, ибо средневековые ирландцы уже давно забыли о Н-аспиранте, так что Hur и Uria легко можно было спутать Наконец, если ответы к нерешенным загадкам заключены в неиспользованных буквах «Boibel-Loth»-алфавита, то нам остались «Acab» и «Jaichim», а также пять загадок:

Я был у престола Вседержителя,

Я был болтлив, пока не был одарен речью;

Я был Альфой Имени Божьего.

Я — чудо, происхождение которого неизвестно, —

И я пребуду до самого последнего дня на земле.

«Moiria» из «Boibel-Loth»-алфавита — эквивалент Morvran (Морвран) — предполагает Moreh, или Moriah, в обоих случая место (Море), где Иегова заключает договор с Авраамом и навсегда отдает ему и его потомству первенство. Другое название Море — гора Сион, а Исайя (Исайя 24:23) говорит о том, что «Господь Саваоф воцарится на горе Сион», который разрушает, опустошает и уничтожает все внизу. «Moiria» также предполагает греческое слово moira (часть, распределение). Если Moriah ответ на первую неразгаданную загадку, то ее надо соотнести с «я был бардом Деона из Лохлина», и тогда нам придется приписать ученому Гвиону такую интерпретацию слова Mor-Iah, или Mor-Jah, то есть «бог моря». Валлийское слово Mor соответствует еврейскому Marah (соленое море). Он явно отождествляет еврейского бога Яха (Jah) с Браном (Vron), который был богом зерна и богом ольхи. Такое отождествление оправдано. Один из самых старых богов, которому поклонялись в Иерусалиме и которого потом включили в синтетический культ Иеговы, — бог урожая Таммуз, часть от первого урожая зерна ежегодно привозили ему из Вифлеема (дома хлеба). Коренные жители Иерусалима все еще оплакивали его во время Праздника Опресноков в день Исайи, и, согласно Иерониму, у него была священная роща в Вифлееме. Нельзя забывать, что Храм построили на «току Орна[71]», что звучит в точности как Араун. Более того, ворон Брана был также посвящен Иегове. И все же еще более убедительным является претензия Иеговы на седьмой день. В существовавшей тогда астрологической системе неделя делилась между Солнцем, Луной и семью планетами, а савеи из Харрана, что в Месопотамии, которые были эгейского происхождения, отдали каждый из семи дней во власть одному божеству, как это осталось в Европе: Солнцу, Луне, Нергалу (Марсу), Набу (Меркурию), Белу (Юпитеру), Белтиде (Венере), Крону (Сатурну). Таким образом, Иегова — бог, священный день которого суббота, — отождествляется с Кроном, или Сатурном, который и есть Бран. Следует отдать должное Гвиону, который понял это и который знал, что Uriel и Uriah — одно и то же, поскольку El и Jah- взаимозаменяемые имена иудейского бога.

Священное Имя, начинающееся с Альфа, написанное четырьмя буквами, оказывается Acab, судя по перечню О'Флаерти, что предполагает Ахава (Achab, Ahab), царя Израильского, имя которого носил также пророк, присутствующий в Деяниях апостолов как Агав. Это имя Агав отвечает на следующую загадку: «Я был болтлив, пока не был одарен речью», — ибо Агав (который, согласно псевдо-Дорофею, был одним из семидесяти учеников) дважды упоминается в Деяниях апостолов. В первый раз (Деяния 11:28) Агав «предвозвестил Духом, что по всей вселенной будет великий голод». Гвион делает вид, будто понял «предвозвестил» как «говорил знаками»[72], то есть пророчествовал молча, в то время как в следующий раз (Деяния 21:11) он громко сказал: «Так говорит Дух Святый». Но имя Ахав не является священным, по-еврейски оно означает всего лишь «брат отца». Однако Acab- по-еврейски «цикада», а золотая цикада была у греков Малой Азии священным символом Аполлона, бога солнца[73]. В другой поэме «Сказания» «Divregwawd Taliesin» Гвион называет Иисуса «Сын Альфы». Так как «Acab» — в этом алфавите эквивалент «Alpha» в греческом, то получается, что Иисус — сын Ахава, а так как Иисус — сын Бога, то Ахав — синоним Бога.

Что до «Jaichim», «Jachin», то Иахин — название одного из двух таинственных столбов Соломонова Храма, тогда как другой называется Воаз. (Еврейские учителя говорят, что Воаз означает «в нем сила», а Иахин — «он упрочит». Столбы эти представляют солнце и луну. Масоны, по-видимому, позаимствовали эту традицию.) Вопрос, как случилось, что Соломон поставил по обе стороны фасада Храма два столба, названные Boaz (это слово, по предположению еврейских ученых, когда-то содержало посередине L) и Jachin, пока не должен нас волновать. Следует обратить внимание на то, что «Jaichim» — последняя буква в алфавите и что I в кельтской мифологии буква смерти и ассоциируется с тисом. Таким образом, Jaichim- синоним Смерти (Еврипид в «Неистовом Геракле» использовал то же слово iachema для обозначения смертельного шипения змеи), а то, как Смерть приходит в мир, и то, что приходит после Смерти, всегда едва ли не в первую очередь интересовало участников религиозных и философских диспутов. Смерть всегда будет на земле, как говорит доктрина христианства, до самого Судного дня.

Итак, большая загадка Талиесина, разъятая на части и вновь составленная в положенном ей порядке, с ответом на каждую отдельную загадку выглядит так.

Я был башней в строительстве Нимрода.

Вавилон (Babel)

Я видел гибель Содома и Гоморры.

Лота (Lota)

Я был при дворе Дона до рождения Гвидиона; моя голова была на Белом Холме в Доме Кимбелина; и никто не знает, тело мое — звериное или рыбье.

Врон (Vron)

Я стояла рядом с Марией Магдалиной, когда распинали на кресте Милосердного Сына Божьего.

Саломия (Salome)

Я был знаменем, которое несли до Александра.

Не-Естан (Ne-Esthan)

Я укрепил Моисея в земле Божьей.

Op (Hur)

Я был в Ханаане, когда Авессалома убили; меня одарил крыльями гений прекрасного посоха.

Давид (David)

Самый первый бард я у Элфина, который был в путах и колодках один год и один день. Поначалу я был маленьким Гвионом, и Вдохновение я взял в Котле ведьмы Керридвен. Потом почти девять месяцев я был в животе Керридвен. Наконец я стал Талиесином. «Иоанном» я был зван, святым Мерлином и Илией, но потом все короли назвали меня Талиесином. Я могу учить всю вселенную.

Талиесин (Tahestn)

Вначале я был с моим Владыкой в Вышних Сферах, а потом я был в его кладовой.

Кай (Kai)

Я перенес Святой Дух через Иордан в Хеврон.

Халев (Caleb)

Я был Престолом Вседержителя; я был менестрелем у данов в Лохлине.

Мория (Moriah)

Я вырос в Ковчеге и был учителем всех, кто умен.

Хи Гадарн (Ни Gardarn)

Я был в Индии и Азии. А теперь я пришел сюда с остатками троянцев.

Гомер (Gomer)

Я сидел в неудобном кресле. Я знаю все звезды на севере и на юге; моя родина в земле херувимов, где летние звезды.

Идрис (Idns)

Я была во Вселенной, когда строился Рим, и кружилась неподвижно между тремя элементами.

Рея (Rhea)

Я был болтлив, пока не был одарен речью; я был Альфой Имени Божьего.

Ахав (Acab)

Я был с моим Королем в яслях осла.

Иосиф (Jose)

Во время падения Люцифера в адскую бездну я был учителем Еноха и Ноя; я был на лошади Еноха и Илии. Еще я был в Кайр Бедион.

Уриил (Uriel)

Я мучился голодом с Сыном Девы; я был на Высоком Кресте в земле Троицы; я трижды был в Крепости Арианрод, над Крепостью Сидов.

Иисус (Jesus)

Я — чудо, происхождение которого неизвестно. Я останусь на земле до Судного дня.

Иахин (Jachin)

Итак, похоже, что ответ на загадку — алфавит бардов, очень напоминающий алфавит О'Флаерти, но с Morvran вместо «Moiria», Ne-Esthan вместо «Neiagadon», Rhea вместо «Riuben», Salome вместо «Salia»[74], Gadarn вместо «Gath», Uriel вместо «Ura», Taliesin вместо «Teilmon».

Это похоже на спад, разрядку. Кроме того, что «Boibel-Loth»-алфавит уже существовал к тринадцатому веку, то есть до появления «Красной книги Хергеста», в которую входит «Сказание о Талиесине», а не является подделкой О'Флаерти, ничего больше не прояснилось.

Ладно. К тому времени, когда О'Флаерти опубликовал свой алфавит, его тайна исчезла из памяти людей, и не имело никакого смысла скрывать названия букв. На самом деле он был придан гласности много раньше-в поэтическом букваре десятого века. Но мы можем быть совершенно уверены, что Гвион с его Псом, Косулей и Чибисом не дошли бы до такой экстравагантности и не перепутали бы весь текст загадки, если бы в ней не было скрыто что-то очень важное, а не просто обыкновенный алфавит. И единственная надежда — это продвинуться вперед в поисках того, что еще могут означать буквы помимо своих названий. Может быть, они хранят тайную религиозную формулу?

* * *

Уже разгадав загадку, я понял, что неправильно прочитал строчку: «Я был главным строителем башни Нимрода». Хотя ответ я дал правильный. Это имеет отношение к разделу в «Ученых слушаниях», где «строительство башни Нимрода» объясняется как лингвистическое исследование (об этом еще пойдет речь в главе тринадцатой) Фениуса Фарса и его семидесяти двух помощников. Башня, как сказано, была построена из девяти разных материалов:

Глина, вода, шерсть и кровь,

Дерево, известь, крученая льняная нить,

Гуммиарабик, битум чистый —

Всего девять пошло на башню Нимрода.

Эти девять разных материалов поэтически объяснены так:

Существительное, местоимение,

(Прилагательное), глагол,

Наречие, причастие, (предлог),

Союз, междометие.

Двадцать пять самых благородных из семидесяти двух помощников, работавших над языком, говорят, дали свои имена буквам огамического алфавита. Вот эти имена:

BABEL

MURIATH

LOTH

GOTLI

FORAIND

GOMERS

SALIATH

STRU

NABGADON

RUBEN

HIRUAD

ACHAB

DABHID

OISE

TALAMON

URITH

CAE

ESSU

KALIAP

IACHIM

ETHROCIUS, UIMELICUS, IUDONIUS, AFFRIM, ORDINES

Обратите внимание, что список несколько странный. «Hiruad» (Ирод) вместо Hur (Op), «Nabgadon» (Навуходоносор) вместо Не-Естана. Последние пять имен представляют «чужеземные буквы», которых нет в каноническом алфавите. «Главным строителем» из загадки не может быть ни Фениус Фарса, ни два его главных помощника — Гадел и Каойт, а только Вавилон (Babel). Тут же в книге объясняется, что «Babel» означает букву В, что береза — ее дерево, что «на бересте была сделана первая в Ирландии надпись огамом, то есть семь В как предупреждение Лугу, сыну Этлоя: „Твоя жена будет семь раз увезена от тебя в волшебную страну или куда-то еще, если береза не уследит за ней“». Луг понял, что семь В представляли березу, семижды повторенную, но чтобы понять смысл послания, он должен был перевести семь В, представленных одинарными насечками, в две другие буквы того же типа, то есть S и F (четыре насечки и три насечки), начальные буквы ирландских слов sid и ferand.

Загадка окончательно подтвердила, даже если остались кое-какие сомнения, знакомство Гвиона с современным ему поэтическим искусством.

Глава восьмая. Геракл на лотосе

Суммируем имеющийся исторический материал. «Гвион», чье настоящее имя неизвестно, был североваллийским священнослужителем конца тринадцатого столетия, возглавившим поход народных менестрелей против придворных бардов, написавшим (или переписавшим) сказание о таинственном Ребенке, владевшем некоей тайной доктриной, неведомой никому другому. Эта доктрина вошла в серию загадочных поэм, составивших сказание. Сказание основано на более примитивной версии девятого века нашей эры, в которой Крейрви и Авагти, дети Тегида Войла и Каридвен, возможно, играли более существенную роль, чем в варианте Гвиона. (Несмотря на то что первая версия как будто утеряна, как ни странно, ее dramatis persoпае появляются в «Буре» Шекспира: Просперо, который, подобно Тегиду Войлу, живет на волшебном острове; черная крикливая ведьма Сикоракса, мать Калибана, уродливее которого нет никого на свете; прекрасная Миранда, дочь Просперо, которую Калибан пытается изнасиловать; Ариэль, таинственный Ребенок, которого Сикоракса помещает под замок. Возможно, Шекспир слышал историю от своего учителя-валлийца в Стрэтфорде, прототипа сэра Хью Эванса в «Виндзорских проказницах».)

Таинственный Ребенок задает загадку, в основе которой знание не только мифологии Британии и Ирландии, но так- же греческого Нового завета и Септуагинты, еврейского Священного писания и Апокрифов, греческой и римской мифологии. Ответ на загадку — целый список имен, который очень похож на тот, семнадцатого века, который Родерик О'Флаерти, близкий друг ученого ирландского собирателя древностей Дуальда Макфирбиса, объявил настоящим списком букв огамических надписей, найденных в Ирландии, Шотландии, Уэльсе, Англии и на острове Мэн и частично относящихся к дохристианскому времени. Изобретение этого алфавита приписывается ирландской традицией гаэльскому богу Огме Солнцеликому, который, судя по описанию Лукиана, жившего во втором веке нашей эры, представлял в кельтской мифологии одновременно Крона, Геракла и Аполлона. Связь между огамическим и греческим алфавитом пятого века до нашей эры из Этрурии (Формелло-Серветри) уже доказана; тем не менее, есть основания полагать, что более ранняя форма огама с несколько другим порядком букв была известна в Ирландии до того, как галльские друиды познакомились с алфавитом Формелло-Серветри. Этот первоначальный алфавит мог быть известен также и в Британии, куда, судя по записям Юлия Цезаря, друиды Галлии отправлялись за обучением тайной доктрине.

Сначала, когда я принялся за восстановление путаного текста «Битвы деревьев», которая связана с британским обычаем захватывать святилище пророка, разгадывая имя бога, я думал, что в загадке Гвиона заключен алфавит. По-видимому, захват произошел в начале четвертого века до нашей эры, когда белги, поклонявшиеся богу-ясеню Гвидиону, с помощью одного из оседлых племен Британии отобрали национальную святыню, возможно, Эйвбери, у властвовавшего до этого священничества, двумя богами которого были Араун и Бран. Бран — кельтское имя древнего бога-ворона, известного как Аполлон, Сатурн, Крон, Асклепий, но одновременно бога-врачевателя: ему поклонялись так же, как богу грома, которого изображали в виде быка или барана и знали в качестве Зевса, Тантала, Юпитера, Теламона и Геракла. Названия букв в алфавите Гвиона наверняка скрывают имя высшего бога, которого Цезарь называет Дис и которому поклонялись в Британии и Галлии. Не исключено, что более ранний алфавит, который заключал в себе религиозную тайну, существовавшую до нашествия белгов, имел другие названия букв, отличающиеся от тех, что спрятаны в загадке Гвиона, и начинался с B.L.N., а не с B.L.F. К тому же, после захвата святилища наверняка было изменено Святое Имя.

Итак, остается узнать:

Что означали названия букв в алфавите Гвиона («Boibel-Loth»).

Какое Святое Имя было скрыто в них.

Какими были первоначальные названия букв в алфавите деревьев («Beth-Luis-Nion»).

Что они означали.

Какое Святое Имя было скрыто в них.

Гвион помогает нам сделать первый шаг в нашей возобновившейся погоне за Косулей, вставляя в свое «Сказание» «Элегию о Геракле», которую я собираюсь тут цитировать. Однако «Геракл» (Hercules) — слово со многими смыслами. Цицерон называет шесть легендарных фигур с именем Геракл, Варрон — сорок четыре. Это имя, Heracles, по-гречески означает «Слава Геры», а Герой древние греки называли богиню смерти[75]. В ее власти были души священных королей, которых она делала пророчествующими героями. По-видимому, он (Геракл) — составное божество, включавшее в себя множество пророчествующих героев, принадлежавших к разным народам в разные религиозные периоды. Некоторые стали настоящими богами, другие остались героями. Это делает его самым сложным персонажем в классической мифологии, вот и полуисторический правитель пелопидов, живший до Троянской войны, смешался с героями и богами с именем Геракл, и они запутались друг в друге.

Геракл впервые появляется в легенде как священный царь пастухов и, возможно, оттого, что пастухи радовались рождению двойни у овец, тоже был одним из двойни. О его характере и жизни можно узнать из множества легенд, обрядов, мегалитов. Он — властелин дождя в своем племени и нечто вроде грозы в образе человека. Легенды соединяют его с Ливией и Атласскими горами. Возможно, он там и появился во времена палеолита. Жрецы египетских Фив, которые называли его Шу, определяли время его появления «за 17 000 лет до правления царя Амасиса[76]». У него всегда в руках дубовая палка, потому что дуб дает его животным и его людям еду и потому что он чаще других деревьев притягивает молнию. Среди символов Геракла — желудь, сизый голубь, который гнездится и на дубах, и на скалах, омела, или loranthus, и змея. Все это сексуальные символы. Голубь был посвящен богине любви в Греции и Сирии, змея — один из самых древних фаллических тотемов, желудь символизировал glans penis у греков и римлян, омела, считалось, лечит от всех болезней, и ее названия viscus (латинское) и ixias (греческое) связаны с vis и ischus (сила) — возможно, из-за вязкого, похожего на сперму, сока ее ягод, ведь сперма — проводник жизни. Этот Геракл — предводитель всех оргиастических обрядов, и при нем двенадцать стрелков из лука, включая его вооруженного копьем близнеца, который является его tanist, или заместителем. Каждый год он справляет свадьбу с царицей лесов, кем-то вроде девы Марианны. Сам он могучий охотник и повелитель дождя, который он вызывает по своему желанию или тем, что громко стучит дубовой палкой в дупле дуба и мутит воду в озере дубовой веткой, или тем, что кидает камешки в священную тыкву или громыхает черными метеоритами в деревянном ящике, привлекая таким образом громы и молнии.

Его смерть может быть реконструирована по разным легендам, народным обычаям и уцелевшим религиозным обрядам. В середине лета, то есть в конце полугодового царствования, Геракла опаивают медом и ведут в центр круга, где стоит дуб, а вокруг него двенадцать камней. Перед дубом находится алтарный камень, а дуб обрублен так, что становится похож на букву Т. Геракла привязывают к дубу ветками ивы («пятью узлами»), охватывая ими запястья, шею и щиколотки, а потом соратники бьют его до беспамятства, после чего с него сдирают кожу, его ослепляют, кастрируют, пронзают омеловым прутом и в конце концов режут на части на алтаре[77]. Его кровь собирают и обрызгивают ею все племя, чтобы оно было здоровым и плодовитым. Куски тела сжигают на двух одинаковых кострах из дубовых веток, зажженных священным огнем, взятым от загоревшегося от молнии дуба или сотворенным при помощи ольховой (кизиловой) палки и дубового полена. Ствол дуба, к которому привязывали жертву, потом рубят и кидают в костер. Двенадцать веселых мужчин начинают дикие пляски вокруг костров, поют в экстазе и зубами раздирают мясо на куски. Окровавленные останки сжигают, кроме гениталий и головы, которые помещают в лодку из ольхи и везут по реке на остров. Иногда голову провяливают и сохраняют для будущих пророчеств. Власть переходит к tanist на оставшуюся часть года, после чего его, священнодействуя, убивает новый Геракл.

К этому типу Геракла принадлежат такие разные персонажи, как Геракл (умерший на горе Эте), Орион-охотник с Крита, Полифем Киклоп, Самсон из колена Данова, ирландский герой-солнце Кухулин из Мойртемне, лапиф Иксион, который изображается прикованным к вечно вращающемуся солнечному колесу, амаликитянин Агат, римлянин Ромул, Зевс, Янус, Анхис, Дагда и Гермес. Геракл — вождь своего народа в войне и на охоте, и двенадцать его приближенных призваны почитать его, однако его имя говорит о его подчинении Богине, царице лесов, чья священнослужительница является законодательницей в племени и распорядительницей всех празднеств. Здоровье людей связано с его здоровьем, поэтому его жизнь обременена бесчисленными царскими табу.

В классическом мифе, который утверждает его божественное происхождение, он появляется как чудесный ребенок, рожденный в золотом дожде, душащий змей в колыбели, которая также есть лодка, и ему (подобно Зевсу) мы обязаны пролитым молоком, ставшим Млечным Путем. В юности он, непобедимый противник всяких чудовищ, совершает подвиги, дает жизнь сыновьям, но не дочерям (видно, титул все еще передается по материнской линии), по доброй воле берет на себя ношу Атланта, совершает чудеса с дубинкой и луком, укрощает дикого коня Ариона и приводит из Подземного Царства пса Кербера, его предает любимая жена, он сдирает с себя отравленную одежду, в агонии поднимается на гору Эта, падает и раскалывает дуб для своего погребального костра, бросается в огонь, с дымом летит на небо в виде орла, и богиня мудрости вводит его в круг бессмертных.

Священные имена Бран, Сатурн, Крон тоже относятся к этой примитивной религиозной системе. Они прилагаются к духу Геракла, который плывет в ольховой лодке после летнего жертвоприношения. Его tanist, или «другое я», появляется в греческой легенде как Филоктет, который зажигает костер Геракла и наследует его лук и стрелы, занимая его место на вторую часть года. Он обретает царственность благодаря женитьбе на царице, представительнице Белой Богини, и съедая часть царского тела — сердце, плечо и бедро. В свою очередь, через полгода он уступает место новому, зимнему, Гераклу, реинкарнации убитого, который отрубает ему голову и съедает ее. Эта евхаристия поддерживает царственность Гераклов, и каждый царь в свою очередь становится богомсолнцем и возлюбленным правящей богини луны.

Когда же эти каннибальские обряды ушли в прошлое и система изменилась настолько, что один царь стал править в течение всего года, Сатурн-Крон-Бран превратились в призраки Старого Года, постоянно ниспровергаемые Юпитером-Зевсом-Белином, но вызываемые каждый год для умиротворения во время сатурналий или йоля. Вот здесь мы наконец-то можем представить себе политический мотив предательства Аматаона, открывшего имя своего родича Брана во время Битвы деревьев ради своего друга Гвидиона. Возможно, аматаонейцы бронзового века, которые поклонялись вечному Бели в храме Стонхендж, обнаружили, что у них гораздо меньше общего с их сюзеренами, почитавшими Белую Богиню, чем с пришедшими белгами, чья культура была железного века и чей бог Один (Гвидион) освободился от власти Белой Богини Фрейи. Стоило только выкинуть священнослужителей Брана с равнины Солсбери и отогнать их к северу, как у них появилась бы возможность основать единое королевство во всей Южной Британии под покровительством Белина. Вероятно, именно так они и поступили, естественно, заранее договорившись со священнослужителями Одина, во владение которым они отдали их общий оракул в качестве платы за помощь в битве.

Другой тип Геракла — царь земледельцев, равно как и пастухов, который специализировался на выращивании ячменя, так что иногда его путают с элевсинским Триптолемом, вавилонским Таммузом и египетским Манеросом. Древние его портреты в львиной шкуре, с дубинкой и зернами, пускающими ростки у него за плечами, были найдены в месопотамских городах и относятся к третьему тысячелетию до нашей эры. В Восточном Средиземноморье он правит попеременно с братом-близнецом, как в царствах Аргоса, Лакедемона, Коринфа, Альба Лонга и Рима. Co-цари этого типа Ификл и тиринфийский Геракл, Поллукс и Кастор, Линкей и Идас, Калаид и Зет, Рем и Ромул, Демофонт и Триптолем, Фарес и Зара, Авель и Каин и многие другие. Теперь Геракл — возлюбленный пятидесяти жриц горной Богини, в чью честь он носит шкуру льва. Общее царствование близнецов ограничено восемью годами, очевидно, потому что в каждый сотый лунный месяц происходит примерное совпадение лунного и солнечного календарей. Хлев Хлау Гафес (лев с твердой рукой) соответствует этому типу, когда в «Сказании о Мате, сыне Матонви» он отправляется вместе с Гвидионом, его братом-близнецом, к их матери Арианрод. За каждый год, на который продлевается правление Геракла-земледельца, он приносит в жертву младенца, что объясняет греческие легенды о Геракле, убившем детей то ли случайно, то ли в припадке безумия, а также сожжение после недолгого пребывания царем разных несчастливцев типа Гверна, племянника Брана, Фаэтона, сына Гелиоса, Икара, сына Дедала, который подлетел слишком близко к солнцу, Демофонта, сына Келея из Элевсина, которого Деметра попыталась сделать бессмертным, и Диониса, сына критского Зевса. Это также объясняет приношение в жертву детей в Финикии, включая также тех, которые были предложены Иегове Мелькарту в долине Хинном (или Геенна), на родине бессмертного змея, где жертвенный огонь никогда не угасал.

Обычай сжигать младенца как ежегодную жертву вместо самого священного царя отлично продемонстрирован в мифе о Фетиде, Пелее и Ахилле. Пелей был ахейским братоубийцей в изгнании, ставшим царем Иолка с соправителем Акастом после Пелия и Нелея. Фетида, фессалийская богиня моря, описывается в мифах или как дочь кентавра Хирона, или как одна из пятидесяти нереид, которую Зевс выбрал себе в жены. Однако Зевс изменил свое решение из-за предсказания оракула и отдал ее в жены Пелею, которому она родила семерых детей, но шестерых сожгла. Седьмой — Ахилл — был спасен Пелеем, как младенец Асклепий Аполлоном. Первые шесть получили бессмертие через огонь, а для Ахилла процесс обессмертивания не закончился — его пятка осталась уязвимой. Фетида бежала, а Пелей отдал Ахилла на воспитание Хирону. Потом Ахилл правил мирмидонянами, которых и привел сражаться в Трою. Когда ему были предложены на выбор долгая, но бесцветная жизнь или жизнь короткая, но славная, он выбрал короткую.

В мифе сохранилось самое главное, несмотря на неспособность поздних редакторов понять систему матриархата. В Иолке, главном порту Южной Фессалии, было святилище богини луны Артемиды, или Нереиды, или Фетиды и там же жили пятьдесят жриц. Артемида заботилась о рыбаках и моряках. Каждые пятьдесят месяцев одна из жриц становилась представительницей богини, возможно, та, которая побеждала в беге. На год она выбирала для себя возлюбленного: он становился царем-дубом или Зевсом этих мест и в конце отмеренного ему срока приносился в жертву. К тому времени, когда ахейцы утвердили Олимпийский пантеон в Фессалии (до нас дошли сведения, что все боги и богини присутствовали на свадьбе Пелея и Фетиды), этот срок был увеличен до восьми, возможно, семи лет, но младенца приносили в жертву каждое зимнее солнцестояние. (Семь лет вместо Великого года из восьми лет — скорее всего грубая ошибка тех, кто позднее записывал мифы, но из шотландской ведьминской баллады о Томасе Рифмаче известно, что семь лет — обычный срок правления возлюбленного королевы Волшебной страны, а шотландский ведьминский культ имел много общего с примитивным фессалийским культом.)

Ахилл, счастливый седьмой (или, не исключено, восьмой) младенец, уцелел, потому что самому Пелею предстояло умереть, и, очевидно, он был одним из кентавров из окрестностей Пелиона, с которыми нереиды Иолка вступали в экзогамные связи и из которых Пелей наверняка выбирал своих жертв, ведь они не были его собственными сыновьями от Фетиды. Когда Ахилл вырос, он стал царем мирмидонян, вероятно, взяв в жены представительницу богини. Вряд ли он наследовал титул от Пелея. (Мирмидон означает «муравей», так что, похоже, вертишейка, которая питается муравьями и вьет гнезда на иве, посвященная богине, была местным тотемом. Филира, мать Хирона, традиционно ассоциируется с вертишейкой.) Установлено, что в Греции культ Ахилла существовал еще до Троянской войны, так что короткая, но славная жизнь принадлежала, по-видимому, остававшемуся дома царю со священной пяткой, который обрел бессмертие, став после смерти героем-провидцем. Фетида могла менять свою внешность. Ей служили разные коллегии жриц, у которых были разные тотемы — звери и птицы: кобыла, медведица, рыба, вертишейка и так далее.

Этот миф имеет много вариантов. В некоторых версиях особенное внимание уделяется фиктивной женитьбе, которая была неотъемлемой частью коронации. Аргивский миф о пятидесяти данаидах, которые стали женами пятидесяти сыновей Эгипта и убили их всех, кроме одного, в брачную ночь, и персидско-египетско-греческий миф о Товите и дочери Рагуила, чьи семь предыдущих мужей были убиты демоном Асмодеем (по-персидски Aeshma Daeva) в брачную ночь, в сущности идентичны.

Различные противоречащие друг другу версии мифа о данаидах помогают нам понять ритуал, из которого он возник. Пиндар в «Четвертой пифийской оде» говорит, что жены были прощены, очищены Гермесом и Афиной и отданы в качестве награды победителям публичных игр. Позднее такие авторитеты, как Овидий и Гораций, сообщали, что данаид не простили, но заставили в наказание вечно лить воду в дырявую бадью. Геродот пишет, что они привезли тайны Деметры в Аргос и научили им местных женщин. Другие утверждают, будто четырем из них поклонялись в Аргосе, так как они снабжали город водой. На самом деле, похоже, данаиды были аргивской коллегией пятидесяти жриц богини ячменя Данаи, заинтересованной в дожде для посевов, которой поклонялись под четырьмя разными священными титулами. Обычным колдовством, призывающим дождь, было литье воды в посуду с дырками. Каждые четыре года в пятидесятый лунный месяц устраивалось состязание за право стать Гераклом или Зевсом и возлюбленным пятидесяти жриц на следующие четыре года. Этот срок затем увеличился до восьми лет с обычным ежегодным жертвоприношением младенца. Аргос данайцев захватили сыновья Эгипта, которые явились в Пелопоннес из Сирии, и многие данайцы, которые воспротивились им, были вытеснены на север из Греции, о чем уже говорилось.

В Книге Товита[78] о Товите говорится как о восьмом счастливом Зевсе, который избегает смерти, поскольку прежний Зевс должен умереть, ибо наступает конец его срока. Асмодей — это персидский двойник Сета, ежегодного убийцы Осириса, однако на сей раз его заколдовывает рыба бессмертия, и он бежит в южные пустыни. Для нас очень полезен пес Товита. Он всегда сопровождает Геракла-Мелькарта, или его персидского двойника Сраошу, или грека Асклепия — в зависимости от того, куда он направляется.

Типичный список табу, относящийся к этому Гераклу, приводится сэром Джеймсом Фрэзером в «Золотой ветви»: они относятся к главному жрецу Юпитера, преемнику священного царя Рима, чье военное лидерство в войнах перешло к двум консулам, когда была образована республика.

…Жрец Юпитера не имел права ездить верхом и прикасаться к лошади, смотреть на армию в полном вооружении, носить неполоманное кольцо, иметь узел на какой-нибудь части одежды; из его дома можно было выносить только священный огонь; он не мог прикасаться к пшеничной муке и к заквашенному хлебу; трогать (или даже называть по имени) козла, собаку, сырое мясо, бобы и плющ; проходить под виноградными лозами; ножки его кровати следовало обмазывать грязью; волосы ему мог постричь лишь свободный человек и только бронзовым ножом; состриженные с него волосы и ногти должны были быть погребены под приносящим счастье деревом; он не имел права прикасаться к мертвому телу и подходить к месту, где оно было кремировано; он не мог смотреть на работающих в праздничные дни; оставаться с непокрытой головой под открытым небом; если в его дом приводили связанного веревками пленника, его нужно было развязать, а веревку протащить сквозь отверстие в крыше, чтобы конец ее высунулся наружу[79].

Фрэзеру надо было бы добавить, что жрец занимал свое место только пройдя через священную женитьбу на Фламинике. Плутарх отмечает в «Римских вопросах» (50), что он не мог развестись с ней и терял свою должность, если она умирала.

В Ирландии этого Геракла называли Сеnn Cruaich (властелин холма), но после замены более мягким священным королем его помнили как Cromm Cruaich (склонившийся властелин холма). В христианском стихотворении из «Книги Лейнстера» восемнадцатого столетия о нем говорится так:

Здесь он жил,

Идол многих войн,

Кромм Круойх,

Враг мирных племен.

Не славя его,

Но громко стеная,

Они детей для жертвы несли:

В крови земля, где Кромм Круойх.

Молока и хлеба

Ждали они от него

В обмен на треть своих детей —

Велик был ужас их перед ним.

Перед ним благородные кельты

Ниц простирались,

От кровавой жертвы давали ему

Часть — «Часть любви».

Великие грешники

Хлопали в ладоши, били себя по бокам,

Молящих глаз не сводили с хозяина,

Слезами умывались.

Неподалеку стояли

Двенадцать идолов каменных;

Околдовывая несчастных,

Кромм стоял золотой между ними.

После щедрого Херемона,

Благородного Херемона

Долго царили идолы,

Пока не пришел добрый Патрик.

Очень похоже, что этот культ был привезен в Ирландию во времена Херемона, девятнадцатого верховного короля Ирландии, начало правления которого традиционно относят к 1257 году до нашей эры, хотя доктор Джойс, почтенный современный ученый, относит его к 1015 году до нашей эры. Херемон, один из милетских пришельцев из Испании, стал верховным королем Ирландии, победив северное войско и заставив побежденных платить большую дань.

(Считается, что милеты из ирландской легенды в начале второго тысячелетия до нашей эры жили в Греции, и множество поколений сменили друг друга, пока они достигли Ирландии, миновав Средиземноморье. Милеты из греческой легенды считаются потомками Милета, сына Аполлона, который в давние времена бежал с Крита в Карию и построил город Милет. На Крите также был город Милет. Ирландские милеты тоже заявляли, что были на Крите, оттуда отправились в Сирию, а оттуда через Карению, что в Малой Азии, — в Гетулию, что в Северной Африке, и там в Бреагдан или Бригантиум (теперь Компостелла) — на Северо-Западе Испании. Среди их предков были Гадел (возможно, божество реки Гадилум на южном берегу Черного моря возле Трапезунда), «Ниул или Неол из Аргоса», Кекроп из Афин и «Скота, дочь царя Египта».

Если это все имеет смысл, то речь идет о миграции эгейцев на запад в Испанию в конце тринадцатого века до нашей эры, когда, как мы видели, волна индо-европейцев с севера, среди которых были дорийские греки, медленно вытесняла микенских «морских людей» из Греции, с островов в Эгейском море и из Малой Азии.

Нелей (если это «Ниул или Неол» из ирландской легенды) был минием, или эолийским греком, который царствовал в Пилосе на Пелопоннесе и много торговал с Западным Средиземноморьем. Ахейцы победили его в битве, в которой спасся только его сын Нестор (болтливый старик во время Троянской войны). Нелей известен как сын богини Тиро, и она также была матерью Эсона-миния, омолодившегося в котле, и Амифаона… Или Аматаона? Возможно, Тиро — это богиня этрусков, которым пришлось покинуть Малую Азию через пару веков и плыть в Италию. Эти этруски ведут счет своего национального существования от 967 года до нашей эры. Кекроп появляется в греческой легенде как первый греческий царь Аттики, известный в качестве первого жертвователя ячменного хлеба Зевсу. Скота, которая в ирландской легенде спутана с прародительницей котиан, на самом деле Скотия (черная), что является известным титулом морской богини Кипра. Милеты, по-видимому, привезли культ морской богини и ее сына Геракла с собой в Ирландию, где нашли уже имеющиеся и необходимые им каменные алтари.)

В Пелопоннесе во время Олимпийских игр умирал Геракл-земледелец и избирался его преемник. Легенда гласит, что игры были организованы в честь свержения Крона Зевсом. Так как захоронение древнеахейского царя-дуба Пелопса находится в Олимпии, то это означает, что культ дуба наложился на пеласгийский культ ячменя. Самая древняя часть игр — соревнование пятидесяти молодых жриц богини Геры за честь стать верховной жрицей. Геракла разрезали на куски и съедали по-прежнему, пока через какое-то время поздние ахейцы не положили этому конец, но в течение нескольких столетий сохранялись некоторые из его характеристик царя-дуба, да и известен он как «зеленый Зевс». Приношение в жертву Геракла-земледельца или кого-то, кто его заменяет, по-прежнему совершалось внутри каменного круга и было посвящено его ячменной матери. В Гермионе, возле Коринфа, каменный круг использовался для ритуальных целей до самых христианских времен.

Геракл Канопский, или Небесный Геракл, — соединение двух первых Гераклов с Асклепием, или Эскулапом, богом врачевания, который сам являетсй соединением бога ячменя с богом огня. Асклепия называют в мифах сыном Аполлона отчасти потому, что Аполлон в классические времена отождествлялся с богом солнца Гелиосом, отчасти потому, что жрецы культа Асклепия, преемника Тота, египетского бога врачевания и создателя букв, прибыли из Финикии (около 1400 года до нашей эры?) и нашли убежище на островах Кос, Фасос и Делос, где Аполлон был тогда главным божеством. Когда в пятом веке до нашей эры Геродот попытался получить информацию о Канопском Геракле у египетских жрецов, они отослали его в Финикию, откуда Геракл был родом. Мы знаем, что финикийский Геракл, Мелькарт (царь города), умирал каждый год и перепел был его птицей воскресения, что означает: когда в начале марта мигрирующий перепел прилетает с юга в Финикию, дуб начинает покрываться листвой и новый царь справляет царскую свадьбу. Мелькарт оживал, когда Эсмун (тот, кого мы призываем), местный Асклепий, подносил к его носу перепела. Перепел известен своей драчливостью и распутством. Однако в Канопе, что в дельте Нила, культы Мелькарта и Эсмуна, или Геракла и Асклепия, как будто отождествлялись египетскими философами между собой: Гераклу поклонялись как врачевателю и как излеченному. Считается, что сам Аполлон родился на островке Ортигия (Перепелиный остров) неподалеку от Делоса. Итак, Канопский Геракл — это Аполлон, но также, будучи Аполлоном, и Асклепий (alias Крон, Сатурн или Бран), Тот, Гермес (которого греки отождествляли с Тотом), Дионис (который в древних легендах alias Гермеса) и Мелькарт, у которого царь Соломон как зять царя Хирама был священнослужителем и который принес себя в жертву на костре, подобно Гераклу с Эты. Гераклу Мелькарту также поклонялись в Коринфе, называя его Меликертом, сыном пеласгийской Белой Богини Ино из Пелиона.

Геракл постепенно становится все более величественным в качестве Небесного Геракла. Рассказывают, что он отобрал у солнца золотую чашу в виде речной лилии или лотоса для возвращения домой после одного из своих подвигов. В этой чаше солнце, утонув на западе, ночью перебиралось обратно на восток по огибающей мир реке Океан. Лотос, который вырастает, когда разливается Нил, символизирует плодовитость, поэтому связан с египетским культом солнца. «Геракл» в Древней Греции обретает значение еще одного имени солнца. Небесному Гераклу поклонялись и как неумирающему солнцу, и как постоянно умирающему и постоянно оживающему Духу Года, то есть как богу и полубогу. Именно этому Гераклу поклонялись друиды, называя его Огмой Солнцеликим. Это был одетый в шкуру льва творец алфавита[80], бог красноречия, бог врачевания, бог плодородия, бог пророчеств. Греки поклонялись ему как «раздающему звания», как властелину Зодиака, как возглавляющему празднества, как основателю городов, как врачевателю больных, как покровителю лучников и атлетов.

В греческом искусстве Геракл предстает силачом с бычьей шеей и на практике может быть отождествлен с полубогом Дионисом Дельфийским, чьим тотемом был белый бык. Плутарх Дельфийский, жрец Аполлона, в эссе «Об Исиде и Осирисе» сравнивает обряды, посвященные Осирису, с теми, что были посвящены Дионису. Он пишет:

То, что произошло с титанами, а также Ночь Свершений сопоставимы с тем, что мы называем «разрыванием на куски», «воскрешением», «восстановлением» в обрядах Осириса. То же относится к похоронным обрядам. Похоронные ящики Осириса есть во многих египетских городах. И точно так же мы говорим, что останки Диониса были похоронены возле того места, где находятся оракулы, в Делъфах. И наши священнослужители отправляют тайные культы в святилище Аполлона в то время, когда просыпается божественный младенец гиад.

Таким образом, Геракл — еще одно имя Осириса, чья ежегодная смерть все еще отмечается в Египте, даже после тринадцати столетий магометанства. Сегодня традиционный символ плодородия делают из резины; если его посильнее надуть, то он так же вызывает крики радости и горя, как во времена Иосифа Патриарха и Иосифа Плотника.

Плутарх тщательно отделяет Аполлона (Геракла как бога) от Диониса (Геракла как полубога). Аполлон никогда не умирает, никогда не меняет облик, он всегда юн, здоров и прекрасен. Дионис же постоянно преображается, как пеласгийский бог Протей или миний Периклимен, сын Нелея, или ирландец Уат Мак Иммомойн (Страх, сын Ужаса). Так, Пеней в «Вакханках» Еврипида требует, чтобы он явился «диким быком, многоголовым змеем или огнедышащим львом», на его усмотрение. Это почти точно повторяется в словах валлийского барда Кинтелва, современника Грифита ап Кинана: «Yn rith llyw rac llyw goradein, yn rith dreic rac dragon prydein».

Таким образом, Аматаон в Британии был Гераклом-Дионисом, а его отец Бели — Гераклом-Аполлоном.

Плутарх в эссе «Об „Е“ в Дельфах» пишет, приоткрывая, насколько возможно, тайную доктрину орфиков:

В описании многочисленных преображений Диониса в ветер, воду, землю, звезды, в растения и животных они используют загадочные выражения «разъятие на части» и «отделение конечности от конечности». И они называют бога «Дионис», или «Загрей» (терн), или «Ночное солнце», или «Непредвзятый даритель», а также отмечают различные Разрушения, Исчезновения, Возрождения и Оживления, что является их мифографической записью того, как происходят изменения.

То, что Гвион знал другое имя (Геракл) Огмы Солнцеликого, творца огама, совершенно очевидно из его элегии «Ercwlf», в которой алфавит предстает как четыре колонны из пять букв каждая, поддерживающие всё здание литературы:

Земля поворачивается,

Ночь сменяет день.

Когда жил славный

Эркулв, вождь крещеных?

Эркулв сказал,

Что не думает о смерти.

Щит Мордай

Сломал он.

Эркулв поставил,

Торопливый, неистовый,

Равные части колонны,

Покрыл их красным золотом,

Легче не поверить, чем поверить

В сей тяжкий труд.

Солнце не мешало ему,

Никто не поднимался

Выше, чем он, в небо.

Эркулв, крушитель стены,

Твой труд глубоко под песком;

Пусть Троица Святая

Обласкает тебя в Судный день.

«Щит Мордай» заставляет вспомнить знаменитую битву при мосте Кэттерик[81] в конце шестого века нашей эры:

Ym Mordei ystyngo dyledawr.

В Мордай он положил низко могучего.

«Он» — герой Британии по имени Эртги, возможно, реинкарнация Эркулва, который «пошел в Кэттерик на рассвете как король на поле битвы, огороженное щитами». Упоминание Геракла как «вождя крещеных» отождествляет его со святым Иоанном Крестителем, в чью честь летние костры Геракла зажигались во дни Гвиона. Как указывает сэр Джеймс Фрэзер, день летнего солнцестояния был праздником воды и огня. «Пусть Троица Святая обласкает тебя в Судный день» — это взгляд Гвиона на Геракла как на пребывающего in limbo patrum — там, где находятся те, кто умер до прихода Иисуса Христа. Крещение не было, конечно, придумано христианами. Они взяли его у святого Иоанна, а он — у гемеро-баптистов[82], таинственной йудейской секты, обычно рассматриваемой как некая разновидность пифагорейских ессеев, которые поклонялись Иегове как богу-солнцу. Необходимо отметить, что у веровавших во фракийскую богиню Котитто, мать котиан, были мистагоги, называемые «крестителями» (то ли потому, что они крестили посвященного перед оргией, то ли потому, что им положено было топить (красить) одежду или волосы[83]), так что и древние ирландцы, и древние бритты уже использовали «крещение» до прихода христианства. Об этом говорится в ирландских сказках о Конале Дерге, и о Конале Кернахе, и в валлийской сказке о Гурии с Золотыми Волосами.

Имя «Талиесин» по-валлийски означает «сияющий лоб», что имеет непосредственное отношение к Аполлону, однако слог Tal часто встречается в именах примитивных Гераклов. Так, на Крите он был Талом, бронзовым мужем, которого убила Медея. В Пеласги он был Танталом, по имени которого названы «танталовы муки». Ирландские Тайлтинские игры[84], возможно, названы в честь Геракла землепашцев, первый слог имени которого был Tal. В Сирии он был Телменом. В Греции — Атлантом-Теламоном, а «Атлант» и «Теламон» имеют корень Tla или Tal, значение которого «брать на себя», «сметь», «страдать». Доктор Маккаллох предполагает, что «Талиесин» — тоже священное имя, а так как черная курица в «Сказании о Талиесине» клюет зерно, то это является доказательством того, что Талиесин — ячменный бог.

Настало время поговорить о чаще, в которой обитает Косуля. Вот охотничья песня из «Angar Cyvyndawd» Гвиона:

Bum Twrch ym Mynydd

Bum cyff mewn rhaw

Bum bwall yn llaw

Я был косулей в горах,

Я был пнем на лопате,

Я был топором в руке.

Однако нам придется переместить строчки, потому что, если логически, то первым должен быть топор, потом дерево срубают, и никто не может положить пень на лопату, пока он не сожжен, после чего пеплом удобряют землю. Итак:

Я был косулей в горах,

Я был топором в руке,

Я был пнем на лопате.

Если внимательно посмотреть на имена пятнадцати согласных букв «Boibel-Loth» алфавита, то можно заметить прямую связь в греческой легендой. Не только Taliesin с Talus и «Teilmon» с Telamon, но и «Moiria» с Moirae — Три Судьбы, «Cailep» с Calipso, дочерью Атланта, чей остров Огигия, помещенный Плутархом в ирландские моря, был защищен тем же волшебством, что остров Авалон феи Морганы, Кайр Сиди — Керридвен, «Остров Юных» — Ниав Золотоволосой[85]. Попробуем заменить имена букв на близкие греческие слова, имеющие смысл, используя латинское написание и учитывая отличия греческих и ирландских гласных (I в ирландском используется для удлинения звука). Сохраним «Digamma»[86] (F вместо V) в словах, в которых это было изначально, как в ACHAIVA и DAVIZO, и используем эолийскую A вместо E-долгой в FOREMENOS, NE-EGATOS, GETHEO.

Согласные буквы рассказывают знакомую историю Геракла в трех главах из пяти слов каждая:

BOIBEL

B

BOIBALION

Я, косуля (или телёнок антилопы)

LOTH

L

LOTO-

На лотосе

FORANN

F

FORAMENON

Переезжаю

SALIA

S

SALOOMAI

Кренясь туда-сюда

NEIAGADON

N

NE-AGATON

Новорожденный

UIRIA

H

URIOS

Я, страж границ (или Добрый)

DAIBHAITH

D

DAVIZO

Прохожу через лес

TEILMON

T

TELAMON или TLAMON

Я, страдающий

CAOI

C

CAIOMAI

Поглощенный огнем

CAILEP

CC

CALYPTOMAI

Исчезаю

MOIRIA

M

MOIRAO

Я распределяю

GATH

G

GATHEO

Я радуюсь

NGOIMAR

N

GNORIMOS

Я, прославленный

IDRA

I

IDRYOMAI

Создаю

RHEA

R

RHEO

Я уплываю[87]

Гласные не рассказывают историю, но они характеризуют процесс прохождения Геракла через пять времен года, символами которых являются пять лепестков лотоса — Рождение, Инициация, Женитьба, Отдых от Трудов и Смерть.

ACHAIVA

Пряха — так называли Деметру, Белую Богиню. (Сравните с Акко в римском мифе о Геракле и Акко, греческим пугалом, пожиравшим новорожденных младенцев).

OSSA

Слава. (Также название горы в Магнесии и священного холма в Олимпии).

URANIA

Царица небес. Слово, вероятно, произошло от outros, гора, и ana, царица. Однако Ura (oura) означает хвост льва (посвященного Анате, богине гор, царице небес), и поскольку лев выражает гнев своим хвостом, то слово может означать «Царица с львиным хвостом». Несомненно, греческое название египетского змеевидного венца, который фараоны получали от матери, было Uraeus, что значит «хвост льва». Змея была посвящена той же богине.

(H)ESUCHIA

Отдых (покой). Слово сокращено, наверное, в честь кельтского бога Езуса (Esus), который на галльском барельефе изображен обрывающим праздничные ветки левой рукой, расположенной на месте правой.

IACHEMA

Крик или шипение.

S

waying

N

ew-dressed

H

elpful

D

ivider, in

T

orment

C

onsumed beyond

Q

uest

M

ete us out

G

aiety

Kn

ightliest

J

udge

R

unnimg west

Boibalis или boibalus (также boubalis или boubalus) — свирепая ливийская белая антилопа, или leucoryx, из рогов которой, судя по словам Геродота, финикийцы делали свои изогнутые лиры, прославляющие Геракла-Мелькарта.

Алфавит Гвиона с «Rhea» вместо «Riuben» старше, чем алфавит О'Флаерти, если О'Флаерти поставил «Riuben» вместо Rymbonao (я кручусь опять), которое появилось не раньше второго века нашей эры. Разница между Гвионовой «Salome» и «Salia» О'Флаерти также говорит о том, что версия Гвиона принадлежит к более раннему времени. То, что он поменял «Telamon» на «Taliesin», предполагает Talasinoos (тот, который смеет страдать) как альтернативу «Telamon» с тем же значением. Удивляет Ne-Esthan как транслитерация в греческой Септуагинте библейского Nehushtan (4 Царств 18:4) в качестве эквивалента ne-agaton. Однако, если Нехуштан — имя ругательное, означающее «кусок меди», как говорят, данное царем Езекией лечебному змею или серафиму, когда ему стали поклоняться его подданные, то возможно, что Гвион прочитал первоначальное священное имя как греческое Neo-sthenios, или Neo-sthenaros (с новой силой), на которое Нехуштан был иудейской пародией. Тогда можно было бы предположить, что какой-то иудей эллинистических времен, а не Езекия, придумал сие пародийное имя. Исторически это более логично, нежели библейская версия. Неправдоподобно для Езекии возражать против идола, так как иудеи начали свергать идолов после изгнания.

Итак, хотя мы узнали тайную историю Духа Года, имя высшего божества осталось от нас скрытым. Очевидно, искать его нужно среди гласных букв, которые отделены от истории Геракла, рассказанной согласными буквами. Однако Пес, Косуля и Чибис наверняка познали мудрость после Битвы деревьев и спрятали свою тайну еще дальше, чем раньше.

Гвион-то знал имя, и именно это его знание обеспечивало ему его высокое положение при дворе Майлгвина. Он говорит в «Cyst Wy'r beirdd» («Порицание бардов»):

Пока неведомо тебе могучее Имя,

Молчи, Хейнин!

Прекрасное Имя,

Могучее Имя.

Единственная надежда узнать его состоит в том, чтобы понять сначала, какое имя удалось отыскать Гвидиону с помощью Аматаона и что он с ним сделал.

Глава девятая. Ересь Гвиона

Cуть друидической, так же как орфической греческой философии — Rheo (я уплываю) — Гвионово название буквы R — Раntа Rhei (всё плывет). Главная проблема язычества заключена в «Riuben», альтернативном названии буквы R, если оно заменяет Rymbonao: «Должно ли всё кружиться вечно? Как можно сбежать с Колеса?» Вот в чем была проблема ослепленного солнечного героя Самсона, когда «он молол в доме узников» в Газе (Книга Судеб 16:21). Заметим, что мельница в греческой философии символизировала вращающиеся небеса. Самсон блестяще справился с проблемой, сдвинув с места столбы, на которых держалась крыша святилища, так что она обрушилась на всех находившихся там. Орфики предлагали другое, более мирное, решение. Они гравировали его шифром на золотых пластинках, которые надевали на шеи своим любимым покойникам. Там было: не забывать, отказываться пить воду из текущей в тени кипарисов Леты, как бы ни мучила жажда, пить воду только из священного, обсаженного лесным орехом источника Персефны, чтобы стать бессмертным господином мертвых и избежать в будущем раздираний на части, убиений, воскрешений и возрождений. Кипарис — дерево Геракла, который сам сажал знаменитую кипарисовую рощу в Дафне, олицетворяет возрождение. Культ священного кипариса относится к минойской культуре и на Кипр был привезен с Крита.

Богом Гераклом орфических мистиков был Аполлон Гиперборейский, и в первом веке нашей эры римский историк Элиан отмечает, что гиперборейские жрецы постоянно посещали храм в Северной Греции, чтобы воздать почести Аполлону. Диодор Сицилийский, цитируя Гекатея, утверждает, что в шестом веке до нашей эры «земля гипербореев», где родилась Латона, мать Аполлона, и где Аполлон был чтим превыше всех богов, — Британия. Это не противоречит Геродотову описанию совершенно других гиперборейских священнослужителей, возможно албанских, живших возле Каспийского моря, а также тому, что во времена Элиана (не исключено) Ирландия, находившаяся вдалеке от Римской империи, была «землей гипербореев», или тому (о чем я еще буду говорить), что изначально гипербореями были ливийцы.

Эдвард Дэвис имел все основания рассматривать британских священнослужителей как орфиков, ибо у них почти полностью совпадали платье, обряды, еда. А так как Cad Goddeu оказалась все же Битвой букв, а не Битвой деревьев, то его предположение, будто неправдоподобная пляска деревьев под лиру Орфея скорее была пляской букв, не лишено исторического и поэтического смысла[88]. Орфей, судя по сообщению Диодора, пользовался пеласгийским алфавитом. То, что Гвион отождествляет Небесного Геракла из «Boibel-Loth»-алфавита с орфическим Аполлоном, совершенно очевидно по прозрачно ясному отрывку из «Cad Goddeu»:

Давным-давно я был пастухом.

Я бродил по земле,

Прежде чем стал ученым мужем.

Я бродил, я все обошел,

Я спал на сотне островов,

Я жил в сотне городов.

Просвещенные друиды,

Вы предрекаете явление Артура?

Или меня вы чествуете?

Только Аполлон может быть «я» в этом отрывке. Он был пастухом у Адмета, царя Фер в Фессалии, за несколько веков до того, как утвердился в Дельфах предводителем муз. В качестве догреческого героя-предсказателя он захоронен на сотне священных островов. Но потом грекам понадобилось сделать из него бога врачевания и музыки, и сотни городов стали поклоняться ему, а к классическим временам он уже проходил дневной и годичный круг как видимое солнце. Гвион намекает Хайнину и другим придворным бардам, что настоящее имя героя, которого они бездумно прославляют как короля Артура, — Геракл-Дионис (rex quondam, rexque futurus — король, который был, и король, который будет), и во время своего второго пришествия он явится бессмертным Гераклом-Аполлоном. Но они не понимают его. «Давным-давно я был пастухом» говорит им только то, что сказано в Триаде 85, где речь идет о Трех Пастухах Британии — Гвидионе, который пас стадо племени Гвинет, Беннрене, который пас стадо Карадока, сына Брана, из 21 000 дойных коров, и Хлаунротеде Варвауке, который пас примерно такое же стадо Нита Хайла. Гвион получил свои знания в Ирландии и, наверное, в Египте, но использовал их в Британии. Хотя друидизм уже сотни лет не существовал в Уэльсе в качестве, скажем, организованной религии, слово друидов сохранилось в песнях менестрелей и принятых религиозных обрядах. Примитивный культ друидов, включавший и каннибализм после предсказаний, которые делались на основании поведения жертвы перед смертью, был искоренен римским полководцем Светонием Паулином в 61 году нашей эры, когда он завоевал Англси и срубил священные рощи. Континентальный друидизм, уже принятый в землях южнее Клайда, поклонялся Белину, или Аполлону кельтско-фракийского типа.

С точки зрения императорского Рима поклонение Белину не представляло для него политической опасности с тех пор, как центральная власть — синод друидов в Друзе — была уничтожена победой Цезаря над Верцингеториком и человеческие жертвоприношения были заменены жертвоприношениями животных. Британских священнослужителей не обращали в римскую веру, поскольку римский пантеон и так был им близок и поклонение римских легионеров Митре представляло собой всего-навсего восточную версию их собственного культа Геракла. Единственная связанная с религией обязанность, которую возложили на них, состояла в поклонении императору как временной инкарнации их по-разному называемого бога-солнца, и она вряд ли казалась им слишком обременительной. Когда же христианство стало официальной римской религией, не было сделано ни единой попытки принудить местных жителей изменить веру, и даже в городах церкви оставались маленькими и бедными. По-видимому, большинство языческих святилищ продолжало действовать. В Британии не возникало религиозных проблем, как, например, в Иудее, пока римляне не покинули свои гарнизоны и цивилизованные римские бритты не побежали в Уэльс и дальше от варваров — ютов, англов и саксов, которые хлынули с Востока. Однако присутствие в Англии этих варваров по крайней мере спасло валлийские и ирландские церкви от активного вмешательства в их дела континентального католичества, и епархия святого Давида оставалась совершенно независимой вплоть до двенадцатого столетия, когда нормандцы потребовали для архиепископа Кентерберийского права контролировать ее, что послужило причиной англо-валлийских войн.

Для ранних христиан самой дьявольской и самой непростительной ересью из всех было отождествление быка Геракла- Диониса-Митры, чью земную плоть аскеты-орфики раздирали на части и съедали во время церемонии инициации, с Иисусом Христом, чья земная плоть символически съедалась во время Святого Причастия. С этой ересью, зародившейся в Египте во втором веке, пришла другая — отождествление Девы Марии с Тройственной Богиней. Копты даже решились соединить «трех Марий», которые присутствовали во время Распятия, в одну женщину: Марию Клеопову как тип «Блодайвет», Деву — как «Арианрод» и Марию Магдалину в качестве третьего персонажа этой древней троицы, который в кельтской легенде именовался феей Морганой и сестрой короля Артура. Моргана в ирландской легенде — «Морриган», великая королева и богиня смерти, которая принимает обличье вороны, а «фея» означает «судьба». Согласно «Словарю» Кормака, Морриган призывали к участию в битве, имитируя крики вороны на воинских рогах. Конечно же, ее никак нельзя назвать кроткой, какой она известна читателям «Morte D'Arthur». Она похожа на «черную вопящую ведьму Керридвен» в «Сказании о Талиесине» — «большеротая, смуглая, быстрая, хромая, косая на левый глаз».

Где бы эти ереси ни сохранялись в средневековой Европе, Церковь жестоко преследовала их, так что британские и ирландские поэты, которые играли с ними, играли с огнем и получали радость от запрятывания их, подобно Гвиону, в загадки. Эти поэты вызывают симпатию, поскольку их предшественники приняли Иисуса Христа без принуждения и оставили за собой право интерпретировать христианство в свете собственной литературной традиции. Они видели в Иисусе позднейшее воплощение того же самого страдающего священного короля, которому под разными именами они поклонялись с неведомых времен. И как только им стали угрожать из Рима или Кентербери ортодоксальной дубинкой, они ощутили справедливое негодование. Первые христианские миссионеры вели себя с предельной осторожностью по отношению к почитателям языческого бога-солнце, с которыми у них было много общего, если говорить о тайной доктрине. Кельтские и докельтские боги и богини превратились в христианских святых, например святая Бригита, чей священный огонь постоянно горел в монастыре в Килдаре до времени Генриха VIII. Да и языческие праздники стали христианскими едва ли не только по названию. Святая Бригита, судя по «Календарю Энгуса», сохранила свой изначальный огненный праздник — Feile Brighde — вечером первого февраля. Она занимала столь высокое положение, что сами епископы распоряжались в этот день, и один из них, Коннлайд, говорят, когда не послушался ее, был отдан ею волкам на растерзание. Ее славили в «Гимне Брокана» как «мать моего Господина», а в «Гимне Ултана» — как «мать Иисуса». (Когда-то она считалась матерью Дагды.) В «Книге Лисморе» ее называют «Пророчицей о Христе, королевой Юга, Марией гаэлов». То же самое происходило в Греции и Италии, где богиня Венера стала святой Венерой, а богиня Артемида — святой Артемидой, боги Меркурий и Дионис — святыми Меркурием и Дионисием, а бог-солнце Гелиос — святым Илией. В Ирландии, когда святой Колумкилле основывал свою церковь в Дерри (дубовая роща), он «очень не хотел рубить священные деревья, так что даже развернул свою молельню на север, а не на восток» — на север, то есть в сторону Кайр Арианрод. А когда он был в Шотландии, то заявил, что, «хотя он боится смерти и ада, звук топора в роще в Дерри напугал его еще сильнее». Однако терпимость существовала недолго. Едва ирландские короли потеряли привилегию назначать епископов и борцы с предрассудками обрели достаточную политическую силу, чтобы начать праведную войну, поднялись топоры и обрушили удары на все священные рощи.

Было бы нечестным называть поэтов-еретиков отступниками. Их интересовала поэзия более, чем прозаическая догма. И наверное, их раздражало то, что они скованы в своем поэтическом творчестве религиозными условностями. Наверняка они вопрошали: «Неужели это разумно? Папа, хотя он позволяет изображать Иисуса в виде Рыбы, в виде Солнца, в виде Хлеба, в виде Вина, в виде Агнца, в виде Пастуха, в виде Скалы, в виде Побеждающего Героя, даже в виде Крылатого Змея, грозит нам адским пламенем, если мы посмеем заговорить о нем теми словами, которыми говорили о почтенных богах, а ведь он пришел им на смену и у них взял все эти символы. Или если мы изменим хоть одну букву в учении Афанасия[89]. Ни Риму, ни Кентербери не нужно напоминать нам о том, что Иисус был самым великим из всех священных царей и королей, которые мученически умирали на дереве ради блага людей, попадали в ад и вновь восставали из мертвых, и о том, что в нем исполнились все пророчества. Однако делать вид, будто он первый, кого поэты воспевают как совершившего великие чудеса, значит (что бы там ни говорил святой Павел) выставлять себя лжецом или невеждой. Мы оставляем за собой право, когда он придет к нам во второй раз, называть его Белином, или Аполлоном, или даже королем Артуром».

Самый благочестивый и образованный из давних римских императоров — Александр Север (222–235 гг. н. э.) — думал примерно так же. Он считал себя воплощением Александра Великого, и, судя по записям его биографа Лампридия, среди его домашних богов были Авраам, Орфей, Александр и Иисус Христос. Это упоминание об Александре Севере предполагает пересмотр дискредитированного термина Helio-Arkite, который в начале девятнадцатого столетия обозначал некий языческий культ, возрожденный бардами в качестве христианской ереси с Солнцем и Ноевым Ковчегом как главными объектами поклонения. Arkite без Helio — впервые употребил Джейкоб Брайант в 1774 году в своем труде «Анализ древней мифологии», однако это слово неправильное, если оно должно означать Arkian, или Arcensian (имеющий отношение к Ковчегу), что было целью Брайанта, поскольку — ite означает племенное, общественное происхождение, но не религиозное мнение. Похоже, Брайант заимствовал слово Аркей (Arkite) из какой-то старинной религиозной книги, но не понял его.

Есть только один знаменитый Аркей в истории — тот же самый Александр Север, который был прозван Аркеем, так как родился в храме Александра Великого в Арке в Ливане, куда его римские родители приехали на праздник. Его мать Мамея в общем-то была христианкой. Аркеи, которые упомянуты в Бытии (10:17), а также в табличках из Тель-эль- Амарны (1400 г. до н. э.), были древними ханаанеями, хорошо известными своим поклонением Астарте, или Иштар, богине луны, которой посвящен ковчег из акации, но Арка, которая в табличках Тель-эль-Амарны появляется как Ирката (Irkata), совсем не обязательно связана с индо-европейским корнем аrс (защита), от которого произошли латинские слова аrсео (я сторожу), аrса (ковчег), аrсапа (религиозные тайны). Аркеи перечислены в Бытии (10) наряду с химафеями, ливанскими евеями (возможно, ахейцы) и гергесеями из Нижней Галилеи, которые пришли, вероятно, из Гергифиона, что возле Трои, и были теми самыми людьми, которых Геродот назвал «остатками древних тевкриан». Аркейский культ, позднее названный аркейской ересью, был собственной синкретической религией Александра Севера, и в этом смысле Гвиона можно назвать аркеем. Солнце и Ковчег в сущности самые важные элементы мифа о Геракле, и Иштар в вавилонском сказании о Гильгамеше играет ту же роль лгуньи по отношению к Гильгамешу, как Блодайвет — по отношению к Хлеву Хлау в «Mabinogion», или Далила — по отношению к Самсону в Книге Судей, или Деянира — по отношению к Гераклу в классической легенде. Очень жаль, что энтузиасты — последователи Брайанта пытались подкрепить весомый тезис своими несерьезными и даже мошенническими аргументами.

Комплиментарное упоминание епархии святого Давида в загадке Гвиона (важно подчеркнуть, что святой Давид был таинственным младенцем, рожденным девственной монахиней) и антианглийские пророчества поэта десятого века, который также называет себя Талиесином, перекликающиеся со стихами Гвиона в «Красной книге Хергеста», заставляют предположить, что Гвион старался оживить аркейскую ересь и поднять ее до популярной религии, чтобы объединить данов из Дублина, бриттов, ирландцев, валлийцев и шотландцев в политическую конфедерацию против англичан, нормандцев и франков. Если так, то его надежды не оправдались. Анжуйцы были слишком сильны. К 1282 году Уэльс стал провинцией Англии, а норманны прочно обосновались в Дублине. Голова Хлевехлина, короля Северного Уэльса, вождя своего народа, была привезена в Лондон и выставлена на холме Тауэр в ивовом венке на всеобщее обозрение, как бы в насмешку над валлийским пророчеством о его коронации в Лондоне. Тем не менее, сказание Гвиона не было забыто, и валлийский национализм вновь ожил к концу четырнадцатого столетия, во времена короля Овена Глендовера, который, если верить его утверждениям, был потомком Хлевехлина, последнего представителя правившей с третьего века династии. Глендовер, поддержанный новым «Талиесином», начал войну, состоявшую из отдельных стычек и перестрелок, и вел ее с помощью французов до самой своей смерти в 1416 году.

Примерно в это время доктор Сион Кент, приходской священник Кенчерча, сокрушался, по-видимому, об этой самой аркейской ереси, поскольку герой Хи Гадарн, который вел кимров в Британию из Тапробана (с Цейлона), включен в нее как аллегорический борец за свободу Уэльса:

Два вдохновенья, если по правде,

Ведут нас по жизни земной;

Сладкогласий Христос дает нам то,

От которого чище, и радостней на душе,

Но другое совсем не такое,

В его предсказаньях ложь и злоба,

Но они по душе бесчестным бардам,

Которые поклоняются Хи (Гадарну).

Строка «в его предсказаньях ложь и злоба», возможно, имеет отношение к изгнанию англичан из Уэльса и восстановлению независимости валлийской церкви. Доктор Кент, чье имя дает основание предположить, что он не валлийского происхождения, естественно, тревожился о будущем, особенно после того, как жители Кенчерча вернулись к языческим суевериям, искоренению которых он посвятил много времени. Возможно, как поэт, он ревновал к влиянию, которое менестрели имели на его паству.

Менестрели продолжали волновать народ своими антианглийскими пророчествами даже после падения Овена Глендовера, о чем можно догадаться по репрессивному акту короля Генриха IV от 1402 года:

Желая избежать болезней и бед, которые прежде приносили на землю Уэльса всякие бездельники, стихоплеты, менестрели и прочие бродяги, мы постановляем, чтобы никто не оказывал помощь ни одному бездельнику, стихоплету, менестрелю или бродяге в созывании к нему соседей (kymhorthau) или другого народа.

Пеннант в своих «Путешествиях» говорит, что целью этих сборищ было «собрать побольше крепкого народа и поднять восстание».

Не исключено, что настоящий Гвион, который возродил друидизм в Уэльсе как панкельтское оружие против англичан, жил во время правления короля Овена Гвинета, сына славного короля Грифита ап Кинана, который первым привел ирландских бардов в Северный Уэльс. Овен царствовал с 1137 по 1169 год и противостоял армиям Генриха II гораздо успешнее, чем скоты, бритты или ирландцы. Кинтелв, в чьих виршах впервые появляется слово «друид», обращается к Овену как к «Двери для друидов», причем «дверь» здесь является синонимом королевского дуба в «Cad Goddeu». Овен, возможно, был также героем, восхваленным в ужасно искаженной «Песне Даронви» из «Книги Талиесина»:

Даронви, гоня врага за море, не это ль дерево

Прославилось в кровавом споре?

«Даронви» означает «громовержец» и является еще одним синонимом «дуба». Овен же прогнал флот Генриха, который тот послал против Англси в 1157 году.

Если кто-то сомневается, что Гвион мог обладать достаточными познаниями в греческой и иудейской мифологии для создания этой загадки, будучи в Ирландии, то вот отрывок из ирландской книги десятого века «Fis Adamnain» («Видение святого Адамнайна»), изданной Ч. С. Босуэллом:

Если христианская Церковь тевтонской Англии существовала в основном за счет миссионерской деятельности Рима, более старые кельтские Церкви и конечно же Церковь Ирландии были куда сильнее связаны с Галлией и Востоком. Именно Галлии в первую очередь Ирландия обязана своим обращением, и связь между двумя странами оставалась тесной и неразрывной. Однако Церковь на юге Галлии — только на юге сохранилась какая-то культура, и отсюда шло миссионерское движение в средние века — с самого начала была крепко связана с Церквями на Востоке. Большой монастырь в Лерине, в котором, говорят, учился святой Патрик, основали египтяне, и в течение многих веков египетская Церковь проявляла самый живой интерес к делам Галлии. В самом деле не только Лерин, но также Марсель, Лион и другие города Южной Галлии постоянно сообщались с Египтом и Сирией, отчего совершенно естественно во многих галльских Церквях, несмотря на постепенное подчинение их Риму, начиная с 244 года чувствовалось влияние Востока. По-видимому, тесное общение ирландских и галльских священников и теологов привело ирландцев к знакомству с их египетскими и сирийскими собратьями, а также с идеями и служением, которые превалировали в этих Церквях.

Сношения Ирландии с Востоком не зависели от галльского посредничества. Ирландские паломники ходили в Египет вплоть до конца восьмого столетия, и Дикуил[90] рассказывает о топографических исследованиях в этой стране, произведенных двумя ирландцами — Фиделисом и его товарищем. Из документальных свидетельств, сохранившихся до сих пор, ясно, что даже ирландцы, никогда не покидавшие острова, были знакомы с Востоком. «Saltair na Rann» содержит ирландскую версию Книги Адама и Евы, написанной в Египте в пятом или шестом веке и не известной нигде, кроме Ирландии, «De Locis Sanctis» Адамнайна содержит описание монастыря на горе Фавор, которое вполне можно принять за описание ирландского монастыря его времени. В самом деле вся система затворнической и монашеской жизни в Ирландии очень похожа на ту, что существовала в Египте и Сирии. Монастыри в расположенных группами хижинах или напоминавших улей кельях, не говоря уж о более ранней архитектуре, скопированы с сирийского источника. Доктор Дж. Т. Стоукс считает, что «ирландские школы скорее всего были организованы по образу и подобию египетских лавр».

Однако не только сирийское и египетское влияния ощутила на себе Ирландия благодаря своим связям с Южной Галлией. Цивилизация Галлии была, по существу, греческой и оставалась таковой много веков после наступления христианской эры. Этому обстоятельству, несомненно, ирландские школы обязаны известным уклоном в греческую культуру, сохранившимся и после того, как от нее отказались в остальной Западной Европе. Конечно, нельзя думать, будто греческую культуру изучали особенно дотошно или широко, но все же не просто твердили наизусть отдельные слова, якобы уча язык, или целые пассажи из неряшливо подобранных классических текстов. Иоанн Скот Эригена перевел труды псевдо-ареопагитиков; Дикуил, и Виргил (Виргилий, епископ Зальцбургский) читали греческие научные книги; Гомер, Аристотель и другие классические авторы были известны нескольким ирландским литераторам; некоторые ирландские богословы знали труды греческих Отцов Церкви и другие теологические труды. Да и сами греки появлялись в Ирландии. Многие священники нашли здесь убежище во время иконоборческого преследования и оставили по себе память, которая не исчезла и во времена архиепископа Асшера[91]. В нестарой песне, посвященной фее Карман, говорится о греческих купцах, посещавших здешние места.

Таким образом, ясно, что ирландский литератор имел возможность познакомиться с устной и письменной традицией греческой и восточных Церквей. Это знание распространялось и на Откровение, что очевидно в Ирландских Видениях, так как, во-первых, в них есть прямые обращения к Откровению, а во-вторых, они близки к нему по содержанию, Остается выяснить, насколько интерес ирландских авторов к такого рода литературе и особый характер, который она приобрела в их руках, определяются их знакомством с аналогичными идеями, уже получившими распространение в литературе национальной.

В исследуемый период традиционная литература Ирландии, похоже, вошла в национальную жизнь не в меньшей степени, чем когда-то в Греции. На самом деле в некотором смысле она была даже теснее связана с жизнью отдельных людей и всего общества, ибо профессия. литератора отвечала общественным нуждам — таким, как, например, установление национальной Церкви, и ее представители подчинялись определенным законам и занимали почетное место в общественной системе.

Повторяющиеся «я был» Гвиона в загадках «Hanes Taliesin» предполагают, что «Boibel-Loth»-алфавит, который и есть ответ, поначалу состоял из двадцати мистических титулов мужского божества, подобного многоликому Протею, и что эти самые титулы хранились в тайне поначалу из-за своей заклинающей силы, а потом из-за того, что стали еретическими в глазах христианской церкви. Но почему этот алфавит содержит так много отсылок к библейским именам, взятым из Книг Бытия и Исхода, которые в христианские времена утратили свое религиозное значение: Лот, Иахин, Ор, Халев, Не-Естан? Все эти имена связаны с Синаем, Южной Иудеей и районом Мертвого моря, где жили идумеяне.

Именно здесь располагались коммуны ессеев между 150 годом до нашей эры и 132 годом нашей эры. Похоже, ессеи были неким ответвлением аскетической иудейской секты терапевтов, или врачевателей, обосновавшейся в Египте на берегу Мареотидского озера. Плиний описывает их как самую странную религиозную организацию на земле. Будучи иудеями и в некотором роде фарисеями, они верили в западный рай, о котором совершенно одинаково писали и Иосиф Флавий, когда рассказывал о верованиях ессеев, и Гомер, и Гесиод, и Пиндар, и также, подобно более поздним друидам, верили в возвращение чистых душ на солнце, чье восхождение с нетерпением ждали каждое утро. Они избегали приносить в жертву животных, носили полотняные одежды, прорицали, медитировали, заключив себя в магический круг, отлично знали свойства растений и драгоценных камней, и поэтому считалось, что на них оказал влияние философ-аскет Пифагор, ученик Абариса Гиперборейского. Они не поклонялись Богу в Иерусалимском Храме (возможно, потому, что там больше не молились на Восток на рассвете) и требовали смерти каждому, кто богохульствовал, оскорбляя Бога или Моисея.

Так как среди иерусалимских фарисеев оскорбление Моисея, человека, не считалось богохульством, выходит, для ессеев он своего рода божество. История Моисея, как она рассказана в Пятикнижии, похожа на историю Небесного Геракла: бог, который в колыбели плывет по Нилу, совершает подвиги, принимает таинственную смерть на вершине горы, а потом становится героем и судьей. Тем не менее, очевидно, что ессеи отличали исторического Моисея, который вывел израильтян из Египта, от полубога Моисея точно так же, как греки отличали исторического Геракла, царя Тиринфа, от Небесного Геракла. В двадцать пятой главе я приведу свои аргументы в пользу того, что, хотя ессеи приняли греческую формулу Небесного Геракла для своего полубога Моисея и хотя они, по-видимому, были учениками Пифагора, все же именно из иудейского источника шестого века до нашей эры пифагорейцы взяли новое священное имя бога, владычество которого племена Аматаона и Гвидиона установили в Британии около 400 года до нашей эры.

Посвященные ессеи, согласно Иосифу Флавию, давали клятву хранить в тайне имена тех Сил, которые управляли божественной вселенной. Может быть, эти Силы были буквами «Boibel-Loth»-алфавита, которые все вместе излагали историю жизни и смерти их полубога Моисея? Не исключено, что «Давид» принадлежит к более позднему контексту, однако как царский титул он присутствует в надписи шестнадцатого века до нашей эры, да и Пятикнижие было составлено гораздо позже времен царя Давида. Более того, для ессеев Давид было именем обещанного Мессии.

Если во всех именах — гласных буквах «Boibel-Loth»-алфавита, а не только в имени Иахин (Jaichin) вначале стоит J, то они представляют собой Jacab, Jose, Jurа, Jesu, Jaichin, то есть Иаков, Иосиф, Иерах, Иисус, Иахин, и все эти имена есть в Бытии. Буквы-имена ессеев, прежде чем Гвион в своей загадке заменил некоторые из них на имена, взятые из Нового завета. Книги Еноха, а также валлийской, греческой и римской мифологий, могут быть реконструированы следующим образом:

Jacob

Ваbеl

Hur

Моriah

Joseph

Lot

David

Cad

Jerаh

Ephron

Теlmen

Gomer

Joshua

Salem

Коhath

Jethro

Jachin

Nе-Еsthan

Саlеb

Reu

Из них лишь четыре имени не принадлежат родам и племенам: Вавилон (Ваbеl) — дом мудрости; Море (Моriah) — священная гора Иеговы; Салим (Salem) — его священный город; Не-Естан (Nе-Еsthan) — его священный змей. Возможно, ессейская версия «Boibel-Loth»-алфавита была привезена в Ирландию в раннехристианские времена гностиками Александрии, которые стали духовными наследниками ессеев после того, как Адриан подверг их гонениям в 132 году нашей эры. Доктор Джойс в «Общественной истории древней Ирландии» отмечает, что во времена преследований египетские монахи часто бежали в Ирландию, а некоего Палладия Рим послал епископом к ирландским христианам задолго до святого Патрика.

Сам по себе алфавит был не иудейского происхождения: он представлял собой небесно-календарную греческую формулу, в которую грекоговорящие иудеи Египта вставили имена и названия из Писания. В «Царе Иисусе» я уже высказал предположение, что ессеи превратили каждую букву в одну из Сил, имеющих отношение к Сыну Человеческому — Моисею как Небесному Гераклу- служителю Предвечного, то есть Иеговы как Всемогущего Бога. Известно, что новички-ессеи носили синие одеяния, а остальные — белые. Возможно, это связано с тем, что новичок все еще «был на лотосе», то есть не был посвящен. Египетский лотос синий. В «Царе Иисусе» я также делаю предположение, что два тайных ордена ессеев, которые принимали участие в календарных мистериях, были названы в честь Самсона (Samsоп), солнечного героя, и Космического Колеса (Helix). (Ессей, который желал помедитировать, обычно отделялся от всего мира, очерчивая вокруг себя круг на песке.) Двадцать Сил «Babel-Lot» наверняка найдутся среди недобрым словом помянутых святым Павлом в Послании к Галатам (4:8-10) «немощных и бедных вещественных начал» (stoicheia). Отступники иудеи-галаты вновь начали поклоняться богам в точном соответствии с небесным календарем. В Первом послании к Коринфянам (15:24–25) святой апостол Павел объявляет, что эти боги были упразднены Иисусом Христом, который один может быть посредником у Бога. Влияние Павла оказалось решающим. Для ортодоксальной Церкви прежние боги скоро стали демонами, а не вершителями Божественной Воли.

Ессеи призывали ангелов в свои мистерии. Вот ведь нечто странное: «Псы Херна Охотника», или «Псы Аннума», которые преследуют души по небу в британском фольклоре, также называются «Псами Гавриила». Почему Гавриила? Может быть, потому, что Гавриил, чей день — понедельник, исполнял поручения Шеол (иудейская Геката) и ему было поручено собирать души на Страшный Суд? Это было обязанностью Гермеса и Херна, британского бога-дуба, память о котором жила в Виндзорском лесу до восемнадцатого столетия и которого отождествляли с Гермесом. Гавриил и Херн уравнены на резной церковной двери начала тринадцатого столетия в Южном Девоне.

Ангел Гавриил смотрит сверху вниз, однако с правой стороны, если входить внутрь, вырезан дикий охотник с оскаленными в усмешке зубами, с ниспадающими на лицо волосами и сворой собак рядом. Гермес в Египте, будучи, с одной стороны, Тотом, с другой все же был богом Анубисом с головой собаки, сыном Нефтиды, то есть египетской Гекаты, так что Апулей, изображая его в пышном шествии в конце «Золотого осла», пишет, что «с величественным ликом, то темным, то золотым, высоко возносит свою песью голову Анубис». Таким образом, Гавриил = Херн = Гермес = Анубис. Но был ли Гавриил когда-либо отождествляем с Анубисом? По счастливому стечению обстоятельств сохранилась египетская гемма, на которой на лицевой стороне изображен Анубис с пальмовой ветвью и сумкой, а на обратной стороне — архангел, который назван GABRIER SАВАО, что означает «Гавриил Саваоф», ибо египтяне по своему обычаю изменили L на R. (Эта гемма описана в «Bilderatlas» де Хааса.) Тогда, быть может, «Аннум» (Аппwт, или, по-другому, Аппwfm) — кельтская версия «Анубиса» (Аnubis). Буква В в имени Анубис легко могла перейти в валлийскую F.

Ужасно много чепухи сочинено о ессеях людьми, которые не дали себе труд прочитать у Иосифа Флавия, Плиния Старшего, Филона Александрийского и других, какими они были и во что верили, так что я не стал бы говорить о них, если бы не поэма «Yr Awdil Vraith» («Всякая песня») Гвиона. Текст в «Peniardd MSS» неполный, но некоторые строфы лучше, чем в «Красной книге Хергеста»:

1 Вездесущий

В Хевроне

Сам слепил

Красавца Адама:

Пятьсот лет

Один-одинешенек

Он жил

Без души.

И тогда Он

В тихом раю

Из левого ребра

Сотворил Еву.

Семь часов они

Жили в саду,

Пока за дело

Не взялся сатана.

5 Из рая их изгнали,

Чтоб в холоде и голоде

Бились они за жизнь

На земле.

В муках рожденные,

Сыновья и дочери

Заселили со временем

Земли Азии.

Дважды пять раз,

Еще десять и восемь

Рожала она

То мальчика, то девочку.

Но однажды она

Дала жизнь Авелю

И Каину, первому

Убийце.

Ему и супруге

Вручили лопаты,

Чтоб землю копать

И хлеб добывать.

10 Чтобы сеять зерно,

Белое и чистое,

Чтобы всех кормить

В праздник по осени.

Посланец-ангел

Небесного Отца

Принес зерно

Для Евы.

Но она схоронила

От него десятину

И не все отдала

Черной земле.

И выросла черная, рожь

Вместо белой пшеницы

В наказание Еве

За ее воровство.

С тех пор на земле

За ее преступленье

Платят все десятину

Милосердному Богу.

15 От красного вина,

Растущего на солнце,

От белой пшеницы,

Посеянной при луне;

Белый хлеб пшеничный

Да алое вино —

Чистое тело Христово,

Сына Альфы.

Облатка — плоть его,

Вино — кровь его,

Слово Троицы

Освятило их.

Тайные книги

Из рук Еммануила

Рафаил принес

Адаму в подарок.

Дожив до старости,

По шею погрузившись

В воды Иордана,

Он держал пост.

20 Двенадцать юношей,

Четыре ангела из них,

Посланы были

От Евиного цветка.

Чтобы в помощь быть

Во всех бедах,

Во всех муках,

Пока они скитались.

Много заботы

Видели люди,

Пока не обрели они

Знаки милости.

Моисей получил,

Когда было невмоготу,

В помощь три

Воскресные ветки.

Соломон получил

В башне Вавилонской

Все науки

Земли азиатской.

25 Вот и я получил

В моих книгах

Науки Азии,

Еще и Европы.

Я знаю их искусства,

Их цели и судьбы,

Их пути-перепутья

До самого конца.

Ах! Какое несчастье,

Какое горькое горе

Пророк напророчил

Трое великой!

Змея с цепями,

Жестокого ястреба

С оружием крылатым

Из Германии.

И Лоэгрию, и Британию

Он не оставит в покое

От самого Лихлина

До Северна.

30 Ждет бриттов

Участь рабов

У пришлых людей

Из Саксонии.

Своего Бога они сохранят,

Свою речь они сберегут,

Свою землю они потеряют,

Но не дикий Уэльс,

А потом перемены наступят

После долгого покаянья,

И равной станет для всех

Гордость рожденья.

У бриттов будет тогда

Своя земля, своя корона,

А чужеземная стая

Сгинет навеки.

Все речи ангельские

О раздорах и мире

Исполнены будут

Для британских людей.

Сотворение Адама в Хевроне, а не в Нижней Месопотамии производит странное впечатление, ибо в наше время большинство исследователей Библии рассматривает первые три главы Бытия как легенду иерахмилитов из иудейского Негеба, который был захвачен израильтянами и поддался вавилонскому влиянию во время Пленения. Иерахмил (Jerahmeel, возлюбленный луны) — еще одно имя Небесного Геракла. Доктор Чейн восстанавливает текст Бытия (2:8): «И насадил Господь Бог сад в Едеме Иерахмилском». Он пишет:

Иерахмилиты, у которых израильтяне позаимствовали сию историю, вероятно, помещали рай на большой высокой горе, иногда в саду где-нибудь на своей территории. Гора со священной рощей на вершине выпала из Бытия (2), но она есть у Иезекииля, и в эфиопской Книге Еноха (24) древо жизни растет на горах, тянущихся к югу. Что касается местоположения, то если иудейская фраза о земле, в которой «доподлинно течет молоко и мед» — относится к части Негеба, мы можем предположить, что эта плодоносная земля с ее виноградниками, гранатовыми деревьями и смоковницами (Бытие 3:7) когда-то была раем иерахмилитов.

Долина Хеврон в Южной Иудее находится на высоте четырех тысяч футов над уровнем моря, и прежде чем сельское хозяйство начало разрушать ее (судя по недавним исследованиям Уолтера Клея Лоудермилка в Палестине, ее уровень понизился на три фута), она наверняка была весьма плодородна. Доктор Чейн вряд ли знает эту поэму Гвиона, содержание которой может иметь лишь иудейский источник, не испорченный вавилонской эпохой, повлиявшей на иудеев, и трудно сказать, кому он мог принадлежать, кроме ессеев, особенно если учесть, что Гвион поясняет: книги, из которых он черпает свою мудрость, были сначала даны Адаму из Хеврона ангелом Рафаилом. В Книгах Товита и Еноха о Рафаиле сказано, что он ангел врачевания, следовательно, он — покровитель терапевтов-ессеев. «Еммануил» — ссылка на пророчество Исайи, касающееся рождения Девой Святого Младенца: Иисуса — Геракла.

Рассказ об Адаме, который залез по шею в Иордан и постился, есть в ирландской книге десятого века «Saltair na Rann» и раннесредневековой «Жизни Адама и Евы», на которой основана «Saltair». Когда Адам постился, как говорит «Saltair», Бог простил его. Однако никакой источник не донес до нас сведений о мудрости, дарованной Моисею с помощью трех воскресных веток. Возможно, это говорит о некоей традиции ессеев, ибо для ессеев воскресенье было великим днем, и напоминает о трех рябиновых ветках в манускрипте Иоло. Сэр Джон Рис считает этот манускрипт подлинным:

Потом Мену ап Тайргвайт взял три рябиновые ветки, что росли возле Айниган Гаур, и познал все науки и учения, написанные на них, лишь ИМЯ БОГА, СОСТАВЛЯЮЩЕЕ ТАЙНУ БАРДОВ, осталось неведомым ему, да будет благословен тот, кто знает его. Конец поэмы, начиная со строфы 27, - это отдельное произведение, не относящееся к сочинению Гвиона и датирующееся примерно 1210 годом, когда — во время правления короля Хлевелина ап Иоверта — король Иоанн Английский вторгся в Северный Уэльс и получил над ним временную власть.

Доктор Айфор Уильяме выразил удивление по поводу того, что посреди «Cad Goddeu» Гвиона встречается Триада:

Три величайших потрясенья нам сулят

Потоп, Распятие и Страшный Суд.

Похоже, это — один из вариантов строк, которые я приводил в переводе Нэша и которые дважды встречаются в поэме:

А один рассказывает

Историю Потопа

И распятия Христова,

И скорого Судного дня.

Версия доктора Уильямса делает совершенно явственной историю из «Boibel-Loth»-алфавита о Геракле, плывущем по волнам в золотой чаше, принесенном в жертву на горе и ставшем судией и царем. Апостольский Символ Веры, в общем-то, та же старая история — «зачат Святым Духом, рожден Девой Марией — страдал, был распят — придет судить живых и мертвых».

Возможно, что апостольский Символ Веры, раннюю латинскую версию которого цитировал Тертуллиан во втором веке, на самом деле был составлен неким гностиком-христианином в Египте, синкретически смоделировавшим ее по Геракловой формуле. Ибо «зачат Святым Духом», если читать в свете гностицизма, имеет прямое отношение к Потопу. Согласно учению гностиков, впервые появившихся как секта в первом веке до нашей эры, Иисус явился в разуме Святого Духа Бога, который на еврейском был женского рода и, судя по Бытию (1:2), «носился над водою». Дева Мария стала физическим сосудом (женщиной), в котором эта идея получила воплощение, кстати, «Мария» у гностиков значит «из моря». Святой Дух мужского рода является продуктом латинской грамматики — spiritus мужского рода — и раннехристианского недоверия к женским божествам или полубожествам. Мужской принцип здесь алогичен, и это единственный пример подобного рода во всей литературе на латинском языке. Превращению Святого Духа в субстанцию мужского рода способствовала фраза из Первого послания святого Иоанна, в которой Иисус выступает как ходатай за человека перед Богом Отцом. В Евангелии святого Иоанна сам Иисус обещает, что Бог пошлет людям утешителя после его ухода, и этот утешитель (мужского рода), воспринимаемый как мистическая эманация Иисуса, был неправильно отождествлен с древним Духом, который «носился над водою». Гностики, которые говорили на греческом языке, отождествляли Святой Дух с Софией, то есть Мудростью, а Мудрость — женского рода. Поначалу в христианской Церкви Символ Веры произносился только во время крещения, ибо это была церемония посвящения в христианскую тайну и она предназначалась для взрослых людей. Крещение участников также являлось предварительной стадией в греческих мистериях, из которых возникало христианство, и в друидических мистериях.

Самыми знаменитыми были Элевсинские мистерии в городе, названном якобы в честь аттического царя Элевсина. Элевсин означает «пришествие», и этим словом в христианских мистериях обозначалось прибытие Святого Младенца. В английской традиции это — Рождество и четыре предшествующих ему недели. Матерью Элевсина была «Дэйра, дочь Океана», или «Мудрая из моря», которая отождествлялась с Афродитой, минойской богиней-голубкой, каждый год девственницей восстающей из моря возле города Пафоса, что на острове Кипр. Царь Элевсин — еще одно имя бога зерна Диониса, о чьей жизни повествовали великие мистерии, праздники урожая в конце сентября. Иногда его отцом называют Огигуса или Огигеса, царя Фив, во время правления которого случилось страшное наводнение и были затоплены плодородные земли Беотии. Поначалу во время ежегодных Элевсинских мистерий мистагоги, одетые как пастухи, выносили празднующим Священного Младенца, сына Мудрой, которая вышла из моря. Его сажали в liknos, или ивовую корзинку. Судя по сходным мифам о Моисее, Талиесине, Хлеве Хлау и Ромуле, мистагоги заявляли, что нашли его на берегу реки, куда он приплыл в этой самой корзинке, законопаченной осокой. Нужно сказать, что liknos использовалась не только для сбора урожая, как кормушка или люлька, но и как веялка. Непровеянное зерно сгребали лопатой, а сильный ветер, задувавший в щели между прутьями, отвеивал мякину. Наверное, мистерии вначале были праздником провеивания зерна, ибо они происходили через несколько недель после сбора урожая, когда наступает равноденствие и дуют ветры.

Эти мистерии довольно интересно дошли до нас в виде майоркских xiurell, белых глиняных свистулек, разрисованных красной и зеленой краской и изготовленных исключительно ручным способом в виде русалок, сложившейся кольцами змеи, мужчины с головой быка, женщины в длинной юбке и круглой шляпе с ребенком на руках или цветком вместо ребенка, или же с лунным диском на коровьих рогах, мужчины в высокой шляпе и поднятыми вверх руками, карлика на безрогом ушастом длинноногом животном с очень короткой мордой. Они участвуют — вместе с ветками айвы и рябины — в церковном празднике в деревне Бонанова возле Пальмы, когда деревенские жители восходят на гору в ночь на первое воскресенье после 12 сентября (праздник Святого Имени Девы Марии) или 23 сентября по старому стилю. Наверное, когда-то свистульки делались, чтобы призвать северо-восточные ветры для провеивания, которые, согласно местным записям, начинают дуть как раз в это время и в конце месяца сгоняют дождевые тучи с Атлантики и поливают посеянную чуть раньше пшеницу. Теперь об этом забыли. Зерно провеивают в любое время и никаким праздником это не отмечают. Русалка, которую тут называют «сиреной», наверняка представляет Дэйру (Афродиту), луну-мать Элевсина (бога зерна Диониса, которого изображали младенцем вместе с ней в свистульках). Мужчина с головой быка — это взрослый Дионис. Мужчина в шляпе — учитель, или grаn таsсаrа. Карлик, вероятно, тоже Дионис, но в чем смысл его длинноногого «коня» — непонятно. Ветки айвы и рябины, белая глина посвящены Богине — теперь Деве Марии, Змей — ветер. Поскольку только в это время на Майорке радуются ветру (здешние жители, занимающиеся в основном выращиванием деревьев, как дьявола боятся сирокко и говорят, что их кошельки висят на ветке дерева), то и свистульки обычно слышны на острове только тогда. Пахарь поет, когда ведет своего мула, а школьник — когда бежит домой из школы, а в другие часы furbis, flabis, flebis («чем пронзительней свист, тем дольше плач»). Остальную информацию о Белой Богине и свисте вы найдете в двадцать четвертой главе.

«Царь Огигус» — имя, придуманное для того, чтобы объяснить, почему Элевсина называли «огигиадом». На самом деле такого царя, как Элевсин, вовсе не существовало. Элевсин означает «пришествие Священного Младенца». Но Младенец не был сыном Огигуса. Он был сыном царицы острова Огигия, то есть Калипсо. А Калипсо была Дэйрой, или Афродитой, Мудрой из моря. Духом, «который носился над водами». Дело в том, что, подобно Талиесину, Мерлину, Хлеву Хлау и, возможно, поначалу Моисею[92], Элевсин не имел отца. У него была только мать-девственница, и это говорит о том, что он появился, когда еще не возник институт отцовства.

Патриархальные греки считали это стыдным и давали Элевсину отца «Огигуса» или Гермеса, в основном Гермеса, потому что на праздниках большую роль играли священные фаллосы, положенные в ту же liknos. У виноградного Диониса тоже не было отца. По-видимому, его происхождение связано с более ранним Дионисом, богом поганых грибов, ибо греки верили, что все грибы, включая поганки, зарождаются благодаря молнии, а не нормальным для растений образом. Когда тираны Афин, Коринфа и Сикиона легализовали поклонение Дионису в своих городах, они наложили ограничения на оргии, заменив поганки вином, и таким образом миф о Дионисе, боге поганок, стал мифом о виноградном Дионисе, который назван в нем сыном Семелы Фиванской и Зевса, бога молний. В то же время Семела была сестрой Агавы, которая разорвала на части своего сына Пенфея, участвуя в дионисийском неистовстве. Просвещенный Гвион и в виноградном Дионисе и в зерновом Дионисе ясно видел Христа, сына Альфы, то есть сына первой буквы А:

Белый хлеб пшеничный

Да алое вино —

Чистое тело Христово,

Сына Альфы.

Согласно талмудистскому «Targum Yerushalmi» по поводу БЫТИЯ (2:7), Иегова берет прах из центра Земли и ее четырех частей, смешивает его с водой из всех морей и создает Адама. Принес прах ангел Михаил. Поскольку иудейские равви предпочитали видоизменять, нежели сокрушать старинные традиции, которые, казалось бы, были вредны для их нового культа Вездесущего Иеговы, то поначалу в истории, верно, Мелхола (а не Михаил) из Хеврона, богиня, от которой Давид получил свой царский титул, взяв в жены ее священнослужительницу, была creatrix[93] Адама. Давид женился на Мелхоле в Хевроне, и Хеврон можно назвать центром Земли, ибо он расположен на стыке двух морей и трех древних континентов. Отождествление Мелхолы с Михаилом могло бы показаться нарочитым, если бы не то обстоятельство, что имя Михаила появляется в литературе только после изгнания и поэтому не принадлежит древнеиудейской традиции, да и в «Беседе о Марии» Кирилла Иерусалимского, напечатанной Баджем в его «Собрании коптских текстов», есть такое рассуждение:

В Евангелии евреев (потерянное Евангелие эбионитов, возможно, первоначальный текст Евангелия от Матфея) сказано, что когда Христос пожелал сойти на землю к людям, Добрый Отец призвал к себе могучую небесную силу, называемую Михаилом, и поручил ей заботу о Христе. Она тоже сошла на землю под именем Марии, и Христос пробыл в ее чреве семь месяцев, после чего был рожден…

Таинственные ессеи-эбиониты первого века нашей эры верили в женское начало Святого Духа, и те члены секты, которые приняли христианство и преобразились в Климентовых гностиков во втором веке, верили в Деву Марию как сосуд Святого Духа, который они называли Михаилом (похожий на Бога?). Согласно климентинцам, религиозная теория которых была популяризирована в романе под названием «Признания»[94] («The Recognitions»), подлинность истинной религии во все времена зависит от воплощений Божьей Мудрости, из которых Адам был первым, а Иисус — последним. В поэме Гвиона у Адама нет души, пока Ева не оживляет его.

Однако Халев, судя по загадке «Hanes Taliesin», принес Святой Дух в Хеврон, когда — во времена Иисуса Навина — изгнал сынов Енаковых из святилища Махпелы. Махпела была пророчествующей пещерой в скале, гробницей Авраама, и Халев пошел туда, чтобы посоветоваться с его тенью. Священник — редактор Бытия — описывает пещеру как гробницу Сарры и Иакова (Бытие 23:19; 25:9; 50:13), а в 36:29 говорится, что Исаак был захоронен там же. Утверждение насчет Иакова противоречит Бытию (50:11), где сказано, что он был захоронен в Горенгаатаде, который позже назвали плач Египтян[95]. Более того, Исаак сначала жил в Беэр-лахай-рои (Бытие 24:62; 25:11), где, по-видимому, у него когда-то была гробница-оракул, ибо Беэр-лахай-рои означает «Источник антилоповой челюсти»[96], и если Исаак был Воibalos, или царем-антилопой, то его пророческая челюсть — челюсти обязательно хранились в таких местах, их даже собирали там и связывали пуповиной героя — наверняка дала имя источнику. Рядом находилась священная пещера, ставшая потом христианским храмом. Похоже, ни Исаак, ни Иаков, ни их «жены» поначалу никак не ассоциировались с пещерой. О том, как Авраам покупал пещеру у Ефрона («Силы», как я предполагаю, из «Boibel-Loth») и сынов Хетовых, обычно называемых хеттами, говорится в Бытии (23). Хотя эта глава поздняя и порядком отредактированная, все же она отражает дружеское соглашение приверженцев богини Сарры, богини племени Исаакова, и их союзников, приверженцев богини Хет (Хатор? Фетида?), которая владела святилищем. Сарра была изгнана из Беэр-лахай-рои другим племенем и пришла искать прибежище в окрестностях Хеврона. Поскольку Сарра была смеющейся богиней и ее потомков должно было стать «как песка на берегу», то она, очевидно, морская богиня типа Афродиты.

Все, что нужно для подкрепления этого аргумента с точки зрения поэтической логики, — это женитьба иудейского Халева на некой Мелхоле, представительнице местной морской богини. Халев поступил лучше, взяв в жены Мириам[97]. (Талмудистская традиция говорит, что «она не была ни красивой, ни здоровой».) Получается уравнение: Мириам I = Святой Дух= = Мелхола = Михаил = Мириам II. Михаил, следовательно, рассматривался как орудие, выбранное для создания Первого Адама, и он использовал хевронский прах и морскую воду. Иисус был Вторым Адамом, и Михаил, или Мириам (морская вода?), или Дева Мария, были также орудиями его создания. Иисус должен был исполнить пророчество псалма 109 (4):

Клялся Господь и не раскается:

Ты священник вовек по чину Мелхиседека.

Это же есть в Послании к евреям святого Павла. Мелхиседек (Бытие 14:18–20) — священный царь Салимский, звавший «Авраама» в Ханаан («Авраам» — племя, которое после долгих странствий пришло в Палестину из Армении в конце третьего тысячелетия до нашей эры) и не имевший ни от- ца, ни матери. «Салим», как правило, употребляется вместо Иерусалима, и возможно, что в «Boibel-Loth» он появляется как похвала Мелхиседеку, который был священнослужителем Верховного Бога. Однако Дж. Н. Скофилд в книге «Исторический фон Библии» отмечает, что до наших дней жители Хеврона не простили Давиду перенесения столицы в Иерусалим (священный Салим), который они называют не иначе, как «Новый Иерусалим», словно подлинным «Иерусалимом» был Хеврон. В Талмуде есть запись о еретической секте иудеев, называемых мелхиседекианами, которые посещали Хеврон, чтобы поклониться телу (посоветоваться с духом?) Адама, захороненного в пещере Махпела. Если эти мелхиседекиане поклонялись Адаму, единственному (кроме Мелхиседека) в Библии не имеющему ни отца, ни матери, то они наверняка отождествляли царствие Мелхиседека с первоначальным Адамовым, ибо Адам (красный человек), по-видимому, был первым героем — предсказателем Махпелы. Похоже, Халев советовался с его тенью, а не с тенью Авраама, если только Адам и Авраам не являются титулами одного героя. Элияху Левита, еврейский комментатор пятнадцатого века, приводит старую легенду. В ней говорится, что идолы, которых Рахиль украла у своего отца Лавана, — это мумифицированные головы пророков, и голова Адама была среди них. Если он прав, то в Бытии рассказывается о захвате Сауловыми вениамитянами святилища-оракула в Хевроне, принадлежавшего халевитам.

Халев был из идумеян, что предполагает тождество Едома и Адама, так как это, по сути, одно слово, означающее «красный». Но если Адам в самом деле Едом, то не исключено, кто-нибудь найдет описание того, что голова Исава, отца идумеян, тоже захоронена в Хевроне. У этого предположения есть некоторое подтверждение в Талмуде. Здесь дается ложное пояснение, будто бы Исав с сыновьями не желали захоронения Иакова в пещере Махпела из-за того, что это-де собственность идумеян. Будто бы Иосиф, объявив, что идумеяне утратили право на нее, когда Иаков продал свое первородство Исаву, отправил своих людей в Египет за соответствующими документами, а в схватке победу одержали сыновья Иакова, и Исаву снесли голову, после чего сыновья Исава отнесли его тело на гору Сеир и там похоронили, а голову его Иосиф похоронил в Хевроне.

Почему у Мелхиседека не было отца, понятно, но почему у него не было матери? Возможно, это могут объяснить истории Моисея, Хлева Хлау, Ромула и критского Зевса. В каждой из них мальчика отбирали у матери, едва он рождался. Поэтому вместо матери у него коза, волчица или свинья, которая выкармливает его, а потом он попадает в руки воспитателей. Такой поворот событий соответствует переходному периоду от матриархата к патриархату. В Элевсинских мистериях Священного Младенца несут пастухи, а не мать и не нянька.

Седьмая и восьмая строфы «Yr AwdilVraith» самые странные:

Дважды пять раз,

Еще десять и восемь

Рожала она

То мальчика, то девочку.

Но однажды она

Дала жизнь Авелю

И Каину, первому

Убийце.

Думаю, это означает, что Ева родила двадцать восемь детей, будучи сама себе повивальной бабкой, а потом Каина и Авеля, а потом… Строфа явно запретная, потому что она содержит ересь о Сифе, широко известную и возникшую на основе синкретической теории климентинцев, в которой Сиф рассматривается как ранняя инкарнация Иисуса[98]. Пожалуй, надо напомнить, что Рея фигурирует в загадке «Hanes Taliesin» как мать критского Зевса и Ромула. Легенда говорит, что она рожала много детей, которых поедал ее любовник Сатурн, пока, наконец, она не родила Зевса, избежавшего этой участи и отомстившего за своих братьев тем, что кастрировал Сатурна[99]. Гвион намекает, что Ева, которую он отождествляет с Реей, родила всего тридцать детей, а потом еще Священного Младенца Сифа. Тридцать — это бесспорно, потому что «правление Сатурна» длится тридцать дней с кульминацией в виде праздника середины зимы, потом ставшего йолем, а потом — Рождеством. Буква R («Riuben», или «Rhea», или «Reu» в «Boibel Loth»-алфавите и «Ruis» — в «Beth-Luis- Nion»-алфавите) отдана последнему месяцу года. Правление Сатурна соответствует христианскому рождественскому посту, предшествующему дню рождения Священного Младенца. Сэр Джеймс Фрэзер в подробностях расписывает этот тридцатиоднодневный период в «Золотой ветви», когда повествует о мученике четвертого века святом Дазии. Климентинцы отрицали ортодоксальную историю падения как унизительную для достоинства Адама и Евы, и Гвион в своей версии тоже всю вину за их изгнание возлагает на сатану.

«Двенадцать юношей, четыре ангела из них» (то есть четыре Евангелиста) — несомненно, двенадцать колен Израилевых, и четыре из них — Иосиф, Симеон (Симон), Иуда и Левий (Матфей) — дали свои имена книгам в раннем каноне Нового завета. Все они, вероятно, представляют двенадцать знаков Зодиака согласно теории климентинцев.

Строфа:

Соломон получил

В башне Вавилонской

Все науки

Земли азиатской, —

нуждается в разъяснении. «Смешение языков после падения Вавилона» было воспринято вавилонскими иудеями как относящееся к падению знаменитых ziggorath, висячих садов Вавилона. Но ziggorath, в отличие от Вавилонской башни, не были недостроены. Скорее этот миф берет начало в лингвистической путанице, возникшей из-за индоевропейского завоевания Библа, проегипетского города морских людей, в начале второго тысячелетия до нашей эры. Несомненно, в Вавилоне случилось «смешение языков», но причиной этому была не катастрофа, и, по крайней мере, все могли общаться между собой на официальном ассирийском языке. Началось или не началось в то время, когда город был захвачен, сооружение гигантского египетского храма, я не знаю, но если началось, то несчастье, естественно, приписали божественной ревности.

Более того, «Азия» — имя родительницы «пеласгов» Атланта и Прометея; отцом их был Иапет, который в Бытии назван Иафетон, сыном Ноя. Таким образом, «азиатская земля» в строфах 6 и 24 — синоним Восточного Средиземноморья, если точнее, то Южной Малой Азии. Царь Соломон, который правил через тысячу лет после первого падения Библа (за это время город разрушался и восставал несколько раз), наверняка мог узнать религиозные тайны от жителей Библа, который иудеям известен как Гебал, ибо они помогали царю в строительстве его Храма. Об этом упоминается в Третьей книге Царств (5:18):

Обтесывали же их работники Соломоновы и работники Хирамовы и Гивлитяне и приготовляли дерева и камни для строения дома. «Гебал» означает «высотой с гору». Истинную мудрость Библа (от которого греки взяли слово «книга», а англичане — «Библия») пророк Иезекииль, которому как будто многим обязаны ессеи, сравнивает с мудростью Тира (Иезекииль 27:8–9). Тир был критским торговым центром давних времен. Соломон, в общем-то, построил свой Храм в эгейском стиле, очень близком к стилю храма Великой Богини в Гиераполе, описанного Лукианом в «De Dea Syria». Это была данайская колония недалеко от Библа, о которой известно с четырнадцатого века до нашей эры.

Возможно, что хотя халевиты интерпретировали имя «Адам» как семитское слово «Едом» (красный), когда-то героем в Хевроне был данаец Адамос, или Адамас, или Адамастос, «непобедимый» или «неумолимый» — гомеровское определение Гадеса, заимствованное у богини смерти, его матери.

Глава десятая. Алфавит деревьев (1)

В первый раз я увидел «Beth-Luis-Nion»- алфавит деревьев в «Ogigia» Родерика O'Флаерти. Он напечатал его вместе с «Boibel-Loth»-алфавитом как уникальную реликвию культуры друидов, передаваемую устно от поколения к поколению в течение многих веков. Говорят, в более поздние времена им пользовались только для прорицаний. Состоит он из пяти гласных букв и тринадцати согласных. Каждая буква названа каким-нибудь деревом или кустом:

Beth

В

Береза

Luis

L

Рябина

Nion

N

Ясень

Fearn

F

Ольха

Saille

S

Ива

Uath

Н

Боярышник

Duir

D

Дуб

Tinne

Т

Падуб

Соll

С

Орех

Muin

М

Виноградная лоза

Gort

G

Плющ

Peith

Р

Калина

Ruis

R

Бузина

Ailm

А

Пихта[100]

Onn

О

Дрок

Ura

U

Вереск

Eadha

Е

Тополь

dho

I

Тис

В современном ирландском алфавите буквы по-прежнему называются деревьями и большинство имен совпадает с перечнем O'Флаерти, хотя Т стала утесником, О — ракитником? A — вязом.

Я почти сразу же заметил, что согласные в этом алфавите представляют собой календарь магических деревьев всех времен года, и все деревья фигурируют в европейском фольклоре.

В (Веth)

Первое дерево в алфавите — береза. Березовые ветки используют по всей Европе, чтобы снять путы или отстегать преступников — раньше лунатиков — для изгнания злых духов. Когда Гвион пишет в «Cad Goddeu», что «береза в сражении не столь поспешала», это значит, что побеги березы затвердевают лишь под конец года. (Точно так же он пишет об иве и рябине, ветки которых так же использовались для ритуальных нужд.) Ветками березы по сельскому обычаю прогоняли Духа Прошлого Года. Римские ликторы носили с собой березовые ветки во время введения в должность консулов как раз в это же время года. Береза — это дерево начала. В общем-то, из лесных деревьев, если не считать таинственной бузины, она распускается первая (первого апреля в Англии, то есть в начале финансового года), а в Скандинавии свежие листочки березы определяют начало сельскохозяйственного года, потому что с их появлением фермеры сеют весной зерно. Первый месяц наступает сразу после зимнего солнцестояния, когда дни начинают понемногу увеличиваться.

Поскольку в алфавите тринадцать согласных, естественно рассматривать месяц-дерево как британский, неписаным законом принятый «лунный» месяц из двадцати восьми дней, как его определил Блэкстоун. Как уже говорилось, в солнечном году тринадцать таких месяцев и еще один день. Цезарь и Плиний отмечали, что друидический год состоит из лунных месяцев, но ни тот, ни другой не определили, что такое лунный месяц, и у нас нет доказательств существования у друидов лунного календаря, в одном месяце которого, грубо говоря, было двадцать девять с половиной дней, а в году двенадцать месяцев и десять с тремя четвертями дней. Календарь Колиньи[101] первого века до нашей эры, один из лунных календарей, не рассматривается больше как календарь друидов. Он высечен латинскими буквами на медной пластине[102] и теперь считается одним из проявлений романизации местной религии во времена Империи. Более того, двадцать восемь дней — это настоящий лунный месяц не только с астрономической точки зрения (то есть исходя из движения луны по отношению к солнцу), но и с мистической, так как Луна, будучи женщиной, имеет менструальный цикл (слово «менструация» связано со словом «луна», moon)[103] в двадцать восемь дней[104]. Календарная система, зафиксированная в календаре Колиньи, была, по-видимому, привезена в Британию римлянами во время похода Клавдия, и воспоминания о прибавленных днях, как отмечает профессор Т. Гвинн Джонс, сохранились в валлийском фольклоре. Однако и в ирландских, и в валлийских мифах стародавних времен «один год и еще один день» — постоянно повторяемое словосочетание, отчего можно предположить, что «Beth-Luis-Nion»-календарь состоял из 364 и еще одного дня. По-видимому, месяц березы начинался 24 декабря и заканчивался 20 января.

L (Luis)

Второе дерево — рябина (дерево жизни). Круг, застеленный бычьими шкурами и огороженный плетнем из рябиновых веток, друиды использовали как последнее средство, чтобы заставить демонов отвечать на трудные вопросы, — отсюда ирландское выражение «идти по ветви знаний», то есть сделать все ради получения информации. Рябину довольно часто сажают на Британских островах как защиту от молний и ведьмовства любого рода, например, заколдованную лошадь может привести в чувство лишь рябиновая ветка. В древней Ирландии костры из рябины зажигались друидами противостоящих воинств, и заклинания, которые произносились над ними, должны были призвать духов на помощь в битве. В ирландском сказании о Фраоте ягоды волшебной рябины, которую стережет дракон, могли заменить девять трапез, но также они лечили раненых и добавляли год к жизни человека. В сказании о Диармойде и Грайне ягоды рябины вместе с яблоками и орехами описаны как пища богов. «Пища богов», вероятно, предполагает, что табу на красную еду возникло из табу на поедание мухоморов, ибо поганые грибы, судя по греческой поговорке, которую цитировал Нерон, были «пищей богов». В Древней Греции вся красная еда — омар, бекон, барабулька, лангуста и красные ягоды и фрукты — была запрещена, кроме как во время праздников в честь мертвых. (Красный цвет — цвет смерти в Греции и Британии в бронзовом веке: красная охра была обнаружена в захоронениях эпохи мегалита в горах Пресцелли и на равнине Солсбери.) Рябина — дерево оживляющее, стимулирующее. Его ботаническое название Fraxinus или Pyrus, Аuсuраriа несет на себе печать его колдовского предназначения[105]. Поскольку это дерево стимулирующее, то его можно было также использовать и для противоположной цели. В данайской Ирландии рябиновую палку вонзали в труп, чтобы обезвредить призрак. А в сказании о Кухулине три ведьмы зажарили собаку, сакральное животное Кухулина, на рябиновых ветках, предвещая ему смерть.

Использование рябины для пророчеств объясняет наличие рябиновых зарослей на Рюгене и других янтарных островах Балтийского моря, где когда-то были оракулы, а также отмеченное в «Flora Scotica» (1777) Джона Лайтфута соседство рябины с древними каменными кругами. Второй месяц начинался 21 января и заканчивался 17 февраля. На его середину (2 февраля) приходится важный кельтский праздник — теперь: Сретение. Он знаменовал оживание года и был первым из четырех дней, в которые британские ведьмы справляли свои шабаши. Остальные приходились на канун мая (Вальпургиева ночь), праздник урожая (2 августа) и канун Дня Всех Святых, когда год подходил к концу. Эти дни соответствуют четырем великим ирландским праздникам огня, упомянутым Кормаком, архиепископом Кашеля. В Ирландии и Шотландии 2 февраля — день святой Бригиты, бывшей Белой Богини, оживляющей Тройственной Музы. Связь рябины с огненным праздником Сретения показана в «Книге Баллимота» в огаме Моранна Макмейна: поэтизируя рябину, он называет ее «услаждением глаз, что есть Lisiu, огонь».

N (Nion)

Третье дерево — ясень. В Греции ясень был посвящен Посейдону, второму богу из ахейской троицы, да и Мелии, или нимфы ясеня, весьма почитались. Согласно Гесиоду, Мелии появились из крови Урана, когда Крон кастрировал его. В Ирландии дерево Торту, дерево Дати и ветвистое дерево Уснеха — три из пяти магических деревьев, которые срубили в 665 году нашей эры, утверждая победу христианства над язычеством, — были ясенями. Потомок священного дерева Гривны, тоже ясень, все еще рос в девятнадцатом веке в Киллуре. Он защищал от участи утопленника, и эмигранты, плывшие в Америку после картофельного голода, брали с собой кусочки его коры. В британском фольклоре ясень — дерево возрождения. Гилберт Уайт описывает в своей «Истории Селбурна», как голых ребятишек проводили на рассвете через расщепленный ясень, чтобы вылечить грыжу. Этот обычай сохранился в отдаленных районах Англии до 1830 года. Палочка друидов с рисунком в виде спирали, найденная недавно в Англси и датируемая началом первого века нашей эры, — тоже из ясеня. Великий ясень Иггдрасиль, посвященный Водену, или Вотану, или Одину, или Гвидиону, уже упоминался в контексте Битвы деревьев и исполнял роль коня. Но Один отобрал дерево у Тройственной Богини, которая, как три норны из скандинавской легенды, вершила под ним суд. Посейдон, сохранив свою власть над лошадьми, стал еще богом морестранников, когда ахейцы начали плавать по морю; то же случилось и с Воденом после того, как его народ вышел в море. В древнем Уэльсе и древней Ирландии все весла и перекладины делались из ясеня. Ясеневыми были и прутья для понукания лошадей, разве что порой пользовались грозным тисом. Злость ясеня, о которой упомянул Гвион, заключена во вреде его тени для травы и хлебов. Зато тени ольхи, наоборот, колосья хорошо растут. Ясень — дерево морского могущества или силы, обитающей в воде. Другое имя Ведена, Игг (Iggr), от которого произошло Иггдрасиль (Igdrasill), несомненно, связано с hydra, по-гречески «море» (если точно, «нечто мокрое»). Третий месяц — это месяц паводков, начинается он 18 февраля и заканчивается 17 марта. В эти три месяца ночи длиннее дней, и солнце все еще считается во власти Ночи. Этруски из-за этого не рассматривали их как часть священного года.

F (Fearn)

Четвертое дерево — ольха, дерево Брана. В Битве деревьев ольха сражалась в переднем ряду, что говорит о положении буквы Р как одной из пяти первых согласных букв в «Beth-Luis-Nion» и «Boibel-Loth»-алфавитах. В ирландской «Песне лесных деревьев»[106], считающейся творением Ойсина, ольха описана как «самая воинственная колдунья из всех, как дерево — самое горячее в битве»[107]. Хотя ольху плохо жечь в костре, так же как иву, тополь и орех, ее очень ценят за древесный уголь, а ее связь с огнем очевидна в «Сказании о Бранвен», где Гверна (ольху), сына сестры Брана, сжигают в костре. В сельских районах Ирландии за рубку священной ольхи можно поплатиться сожженным домом. Ольха также защищает от разрушающей силы воды, ее немного клейкие листочки дольше других сопротивляются зимним дождям, а сама древесина не гниет очень долго, если из нее сделать сосуды для воды или сваи. Биржа в Венеции стоит на сваях из ольхи, подобно нескольким средневековым соборам. Римский архитектор Витрувий говорит, что ольха была использована для гатей в болотах в Равенне.

Связь Брана с ольхой в этом смысле показана в «Сказании о Бранвен», где свинопасы (пророчествующие священнослужители) короля Ирландии Матолуха видят лес в море и не могут понять, что бы это значило. Бранвен говорит им, что это флот Брана Благословенного идет отомстить за нее. Корабли встают на якорь недалеко от берега, и Бран идет вброд, перенося на руках свои богатства и своих людей. Потом он ложится мостом на реке Линон, хотя она защищена магической силой, а сверху на него кладут доски. Другими словами, сначала пристань, а потом мост были построены из ольховых досок. О Бране сказано: «Ни в каком доме ему не поместиться». На загадку: «Чего не может вместить никакой дом?» — ответить легко: «Сваи, на которых он стоит». Самые давние европейские дома строились на ольховых сваях на берегах озер. С одной стороны, «поющая голова» Брана-мумифицированная пророчествующая голова священного царя, с другой — «голова» (верхушка) ольхи. Из зеленых ольховых веток хорошо делать свистульки, и, если верить моему другу Рикардо Сикре-и-Керда, мальчишки долины Керданье в Пиренеях обычно просят по-каталонски:

Бернг, Бернг, вылезь из кожи скорей,

Чтобы свистеть тебе веселей.

Это повторяют, пока ивовым прутиком бьют по коре, чтобы она отошла без повреждений. Бернг (или Вернг на сходном языке Майорки) — все тот же Бран. Вызов Бернгу делается как будто от лица богини ивы. Использование ивы вместо веточки той же ольхи позволяет предположить, что ведьмы свистели в свистульки, призывая ветры, особенно северный ветер. Однако точно таким же способом делаются и музыкальные дудки с несколькими дырками, и следовательно, поющая голова Брана, — свирель из ольхи. В Харлехе, где голова пела семь лет, река бежит мимо горы, и, похоже, это место как нельзя лучше подходило для священной рощи. Возможно, легенда об Аполлоне, победившем Марсия, — отголосок отделения коры от ветки ольхи, когда делают флейту.

Из ольхи в древней Ирландии изготовляли сосуды для молока и другую утварь, отсюда ее поэтическое название в «Книге Баллимота» — Соtеt lachtа (стерегущая молоко). Эта связь Брана- Крона, ольхи, с Реей-Ио, белой луной-коровой, очень важна. В Ирландии Ио называли Glas Gabnach (зеленая пустышка), потому что, хотя она проливала молоко в реки, у нее никогда не было теленка. Ее похитил в Испании летающий карлик-кузнец Гавида; в сопровождении семи его сыновей (по одному на каждый день недели) она обегает в один день всю Ирландию и дала имя Bothar-bo-finne (дорога белой коровы) Млечному Пути. Согласно «Делам великой Академии бардов», ее убил Гуойре по требованию жены Сеанхана Торпеста, а в «Истории Ирландии» сказано, что она была отомщена в 528 году нашей эры. Диармойд, король Ирландии, был убит своим старшим сыном за то, что погубил другую священную корову.

Связь Брана с Западным океаном доказывает Саеr Вrаn, — название одного из самых западных холмов в Британии, который находится как бы на Краю Земли.

В греческих и римских мифах ольха упоминается редко, очевидно, потому что была вытеснена как пророчествующее дерево дельфийским лавром. Однако в «Одиссее» и «Энеиде» есть две важные ссылки на нее. В «Одиссее» из трех деревьев воскрешения, которые растут в роще на блаженном острове Огигия вокруг пещеры Калипсо, дочери Атланта, ольха называется первой (еще тополь и кипарис), и здесь вьют гнезда болтливые морские вороны (сакральные птицы Брана в Британии), соколы и совы. Это объясняет предложенную Вергилием версию метаморфозы сестер солнечного героя Фаэтона. В «Энеиде» он говорит, что, оплакивая своего брата, они превратились не в тополиную рощу, как у Еврипида и Аполлония Родосского, а в ольховую рощу на берегах реки По, — по-видимому, еще на одном райском островке. Греческое название ольхи — сlethra, обыкновенно соотносимое с сlеio (я закрываю, я ограничиваю). Объяснить это можно скорее всего тем, что ольховые рощи словно прятали героя на острове оракула, ибо росли по всему берегу. Полагаю, эти острова первоначально были речными островами, а не морскими.

Ольху любят за то, что она дает три замечательные краски: красную можно получить из коры, зеленую — из цветов и коричневую — из молодых веточек; эти три цвета символизируют огонь, воду и землю. В «Словаре» Кормака, который относится к десятому веку, ольха называется ro-eim, что переводится как «та, что красит красным лицо». Из этого можно сделать вывод, что «краснолицые герои» валлийских «Триад», — они же священные короли, — связаны с культом ольхи Брана. Одна из причин обожествления ольхи заключается в том, что, когда ольху срубают, древесина, сначала белая, становится красной, словно истекает кровью, как человек. Зеленая краска ассоциируется с зелеными одеждами фей в британском фольклоре. Если рассматривать фей как уцелевших представителей изгнанных в горы и леса племен, то зеленый цвет их одежд можно объяснить как защитный. В средние века преступники и лесничие тоже одевались в зеленое. Зеленая краска пришла из далекого прошлого. Однако в первую очередь ольха — огненное дерево, которое имеет власть защитить землю от воды, и ольховая ветка, благодаря которой Бран был узнан в Саd Goddeu, — это знак воскрешения, ибо почки на ней расположены в виде спирали. Ну а уж спираль и вовсе древняя. Самые ранние шумерские святилища являются «домами духов», подобно тем, что есть в Уганде, и они защищены спиралевидными столбами.

Четвертый месяц начинался 18 марта, когда зацветала ольха, и заканчивался 14 апреля, и его отличительная черта — осушение весенним солнцем потоков из растаявшего снега. На этот же период приходится весеннее равноденствие, когда дни становятся длиннее ночей и солнце обретает силу. Выражаясь поэтически, если ясени — это весла и каркас плетеных из ивняка лодок, в которых Дух Года перевозят на сухую землю, то ольха — это сваи, поднимающие дома над потоками растаявшего снега. Феарн (Бран) — в греческой мифологии царь Фороней, правитель Пелопоннеса, которому поклонялись как герою в Аргосе, как будто им основанном. Гелланик Лесбосский, просвещенный современник Геродота, описывает его как отца Пеласга, Иаса и Агенора, которые поделили между собой его царство после его смерти, другими словами, поклонение ему в Аргосе было очень давним. Павсаний, посетивший Аргос, пишет, что Фороней был супругом Кердо (Белая Богиня в качестве Музы), а его отцом был речной бог Инах, матерью же — нимфа Мелия (ясень). Поскольку ольха наследует ясеню в календаре деревьев и растет обычно на берегу реки, это вполне разумная родословная, Павсаний отождествляет Форонея с Феарном, ибо не принимает во внимание легенду о Прометее и делает из Форонея изобретателя огня. Гигин называет его мать «Аргия» (Argeia), то есть «ослепительно белая», — опять Белая Богиня. Итак, Фороней, подобно Брану и другим священным царям и королям, был рожден, взят в мужья и умерщвлен Белой Богиней: его убийцей была богиня смерти Гера Аргия, которой, как говорят, он первый принес жертвы. Фороней, таким образом, является Fearineus, богом весны, которому ежегодные жертвы приносились на горе Крона в Олимпии во время весеннего равноденствия[108]. Его поющая голова напоминает об Орфее, чье имя, вероятно, является укороченным от Orphruoeis (растущий на берегу реки), то есть «ольха».

В некоторых местах Средиземноморья заменой ольхи является кизил. Его латинское название cornus происходит от соrniх, то есть вороны, сакральной птицы Сатурна или Брана, которая кормится его красными «вишнями», как гомеровская свинья Цирцеи. Овидий связывает его со съедобным дубом, поддерживавшим силы людей во времена Сатурна. Подобно ольхе, кизил дает красную краску и считался священным в Риме, где полет кизилового копья Ромула определил место будущего города. В середине марта кизил цветет белыми цветами.

S (Saille)

Пятое дерево — ива, которая в Греции являлась священным деревом Гекаты, Цирцеи, Геры и Персефоны (то есть всех связанных со смертью ипостасей Тройственной Лунной Богини) и очень почиталась колдуньями. Как коротко пишет Калпепер в своем «Полном гербарии»: «Луна владеет ею». Ее связь с колдуньями так сильна в Северной Европе, что слова witch (колдунья, ведьма) и wicked, (нечистый) произошли от одного древнего слова, обозначавшего иву, которое, кроме того, дало wicker (ветки для плетения). «Ведьминское помело» в английских деревнях все еще делается из веток ясеня, березы и ивы. Береза нужна, потому что отгоняет злых духов, застревающих в метле, ясень — чтобы не утонуть (ведьма совершенно беззащитна, если у нее отобрать помело и бросить ее в воду), а ива — в честь богини Гекаты. Человеческие жертвоприношения друидов совершались при полной луне и в ивовых корзинах, а кремниевый нож был выточен в форме ивового листа. Ива (helice — по-гречески, salix — на латыни) дала имя Геликону, жилищу девяти муз, участвующих в оргиях жриц богини луны. Похоже, что Аполлон сменил Посейдона в качестве предводителя муз, равно как и в качестве стража дельфийского оракула, ибо роща на Геликоне все еще была посвящена ему в классические времена. Согласно Плинию, ива росла около пещеры на Крите, в которой родился Зевс, а комментируя изображения на монетах критской Гортины, А. Б. Кук в «Зевсе» предлагает считать, что Европа, которая показана сидящей на иве, держащей в руках ивовую корзинку и занимающейся любовью с орлом, не только Еиr-оре (та, что с широким лицом), то есть полная луна, но и Еи-rоре (та, что из цветущих ивовых веток), то есть Гелика, сестра Амалфеи. Если ветку ивы носили на головном уборе как знак отвергнутой любви, то это, по-видимому, имело смысл как амулет против ревности богини луны. Ива — ее священное дерево по многим причинам: это дерево больше всех остальных любит воду, а богиня луны властна над росой; ивовые листья и кора, из которых производится салициловая кислота, лучше всего борются с ревматическими судорогами, которые прежде считались ведьминским наваждением. Главная оргиастическая птица богини — вертишейка[109], или змеешейка, или подруга кукушки, мигрирующая весной, шипящая, как змея, умеющая лежать на ветке, поднимающая в гневе хохолок, крутящая шеей, откладывающая белые яйца, поедающая муравьев и имеющая знаки в виде буквы «V» на перьях, подобные знакам на чешуйках таинственных змей в Древней Греции. Она всегда гнездится на ивах. Более того, liknos, или корзина-веялка, тоже делалась из веток ивы. Примерно в таких веялках, «ситах», как ведьмы Северного Бервика признавались королю Иакову I, они отправлялись в море на свои шабаши. Знаменитая греческая картина Полигнота, что в Дельфах, показывает, как Орфей получает дар удивительного красноречия, трогая ветки и стволы ивы в роще Персефоны. Сравните это с тем, что сказано в «Песне лесных деревьев»: «Не жгите иву, священное дерево поэтов». Ива — дерево колдовское и пятое по счету. Число пять (V) — священное число римской богини луны Минервы. Месяц начинался 15 апреля и заканчивался 12 мая, и первый день мая, известный оргиастическим праздником и обладающей колдовской силой росой, приходился на его середину. Возможно, что обычай носить ивовые ветки в вербное воскресенье, которое бывает в начале апреля, — традиционно определяет начало ивового месяца.

Н (Uath)

Шестое дерево — боярышник, который получил свое название от месяца мая[110]. В общем-то, это несчастливое дерево, и имя, под которым оно появилось в «Irish Brehon Laws», sceith, очевидно связано с индоевропейским корнем sceath или sceth, означающим «вред». Отсюда — английское scathe и греческое a-scethes (невредимый). В Древней Греции, как в Британии, это был месяц, в который люди одевались в старые одежды, — обычай, зафиксированный в поговорке: «Заплату пришивать — май пугать», означающей «не надо надевать новую одежду в несчастливый месяц», и совсем необязательно, что это имеет отношение к переменчивой английской погоде. Подобная поговорка существует и в Северной Испании, где после Пасхи погода устойчивая. В мае воздерживались и от сексуальных отношений: это объясняет, почему май считается несчастливым месяцем для свадеб. В Греции и Риме в мае приводились в порядок храмы и отмывались изображения богов, то был месяц подготовки к летнему празднику. Греческая богиня Майя, хотя в английской поэзии она предстает «вечно прекрасной и юной», взяла свое имя у mаiа (бабушка). Она была злой колдуньей, чей сын Гермес провожал души в ад. А на самом деле она была Белой Богиней, которая под именем Кардеи, как уже говорилось, колдовала боярышником. Греки старались умиротворить ее на время свадьбы, поскольку считалось, что свадьбы богиня ненавидит, и делалось это с помощью пяти факелов из боярышника и цветов боярышника до того, как начинался несчастливый месяц.

Плутарх в «Римских вопросах» спрашивает: «Почему римляне не женятся в мае?» И сам же отвечает: «Разве не причина то, что именно в этом месяце они более всего озабочены чистотой?» Он объясняет, что именно в мае куклы под названием argeioi (белые люди) бросались в воду как приношение Сатурну. Овидий в «Fasti» рассказывает о предсказании жрицы Юпитера по поводу замужества его дочери: «До июньских ид (до середины месяца) нет удачи невестам и женихам. Пока мусор из храма Весты не будет унесен в море желтым Тибром, я сама не буду чесать волосы, которые я отрезала в знак траура, не буду подстригать ногти и не буду спать с моим мужем, хотя он — жрец Юпитера. Не спеши. Твоей дочери куда больше повезет с замужеством, когда костер Весты загорится в очищенном очаге». Несчастливые дни заканчивались 15 июня. В Греции несчастливый месяц начинается и заканчивается немного раньше. Если верить Созомену из Газы, религиозному историку пятого века. Терпентинная ярмарка в Хевроне происходила в это время и предполагала те же табу на одежду и половые сношения, а также очищение и отмывание всех священных предметов.

В валлийской мифологии боярышник появляется как злой вождь великанов Аспатаден Пенкаур, отец Олвен (та, с белыми следами) — еще одно имя Белой Богини. В «Сказании о Килхухе и Олвен» (Килхух означает «тот, кто найден в норе свиньи») великан всеми способами старается помешать женитьбе Килхуха на Олвен и требует сначала тринадцать сокровищ, которые невозможно обрести. Великан живет в замке, охраняемом девятью привратниками и девятью сторожевыми псами, что является еще одним доказательством значительности табу на женитьбу в месяц боярышника.

Выкорчевывание старого боярышника связано в Ирландии с великой опасностью. О двух случаях рассказывает «Фольклор Британских островов» Э. М. Халла. В результате можно потерять весь скот, всех детей и лишиться всех денег. В содержащем богатый фактический материал исследовании «Исторические терны на Британских островах» мистер Воан Корниш пишет о священных боярышниках, растущих возле источников в гаэльских провинциях. Он приводит в качестве примера «терн святого Патрика» в графстве Уиклоу: «Верующие пришли 4 мая, погуляли, как положено, вокруг источника и повесили на ветки лоскуты из своих одежд». Он добавляет: «Это был день святой Моники, но я не понимаю, что все это могло значить». День святой Моники соответствует 15 мая по старому стилю, праздновали тогда начало месяца боярышника. Одежду рвали на лоскуты в знак траура и для умиротворения.

Боярышник, таким образом, — дерево воздержанности. Месяц начинается 13 мая, когда боярышник только зацветает, и заканчивается 9 июня. Использование боярышника в честь богини Кардеи как утверждение аскетизма должно, таким образом, отличаться от того, как его использовали позднее в оргиях в честь богини Флоры, и от средневекового английского обычая выезжать майским утром, чтобы рвать боярышник и плясать вокруг Майского Дерева. Боярышник у многих мужчин ассоциируется с особым женским запахом, отчего турки, например, считают цветущую ветку боярышника эротическим символом. Мистер Корниш доказывает, что культ Флоры завезли на Британские острова в конце первого века до нашей эры, во время второго нашествия белгов, добавляя, что гластонберийский терн, который цвел под Рождество (по новому стилю 5 января) и был срублен пуританами во время революции, на самом деле был самым обычным боярышником. Монахи гластонберийского монастыря увековечили его и освятили, видоизменив легенду о посохе Иосифа Аримафейского и терновом венце, чтобы прекратить использование на языческих праздниках цветов боярышника, которые обычно появлялись в канун мая (по старому стилю).

Похоже, что Старый Куст, который рос возле собора святого Давида, был участником оргий и имеет отношение к легенде о таинственном рождении Давида.

D (Duir)

Седьмое дерево — дуб, дерево Зевса, Юпитера, Геракла, Дагды (главного из древних ирландских богов), Тора и всех остальных богов-громовержцев. Иеговы, если это он был Эль, и Аллаха. Царственность дуба не подлежит сомнению. Большинство читателей знакомы с рассуждением сэра Джона Фрэзера в «Золотой ветви», которое касается принесения в жертву немейского царя-дуба в день летнего солнцестояния. Летний праздничный костер обязательно был сложен из веток дуба, огонь Весты в Риме тоже поддерживался дубовыми ветками, да и для обыкновенного костра зажигают обычно дубовое полено. Когда Гвион пишет в «Cad Goddeu»: «Мощный привратник против врага — имя его во всех землях», — он говорит о том, что двери обычно делались из дуба как самого крепкого дерева и «Duir» — имя дуба в «Beth-Luis-Nion» — во многих европейских языках означает «дверь». Достаточно вспомнить древнее гэльское слово dorus, латинское foris, греческое thura, немецкое tur. которые являются производными от санскритского Dwr, да и еврейская «Daleth» (буква D) имеет значение «дверь» (1 поначалу была r). Середина лета — время цветения дуба, который является деревом стойкости и успеха и подобно ясеню, как считается, «притягивает к себе молнию». Его корни уходят в землю так же глубоко, как высоко он поднимается в небо, писал Вергилий, отчего дуб представляется символом бога, законы которого одинаково непреложны для небесного и подземного миров. Бог-ясень Посейдон и бог-дуб Зевс в древности были оба вооружены молниями, но когда ахейцы покорились эолийцам, молния Посейдона превратилась в трезубец, и Зевс единственный сохранил право повелевать молниями. Возможно, пророчествующие дубы стали известны в Греции благодаря ахейцам, ибо ахейцы поначалу советовались с буками, подобно франкам, но так как в Греции буков нет, то они переложили их обязанности на дубы — по принципу близости видов — и назвали их phegos, что, как уже было сказано, ничем не отличается от латинского fagus (бук). Как бы то ни было, пророчествующий дуб в Додоне был phegos, а не drus, и таинственный корабль «Арго», как писал Аполлоний Родосский, построен в основном из дуба. Однако более правдоподобно, что оракул в Додоне существовал прежде прихода ахейцев, и Геродот прав, доверяя египетским жрецам, утверждавшим, что связанные с черной голубкой и пророчествующим дубом культы Зевса в Аммоне в Ливийской пустыне и культ Зевса в Додоне — одного времени. Профессор Флиндерс Питри пишет о связи культов Ливии и Греции, уходящей в третье тысячелетие до нашей эры. Дуб Аммона принадлежал племени гарамантов, и греки знали их прародителя Гараманта как «первого из людей». Зевс из Аммона был своего рода Гераклом с головой барана, подобным Осирису с головой барана и Амону-Ра, богу солнца с головой барана из египетских Фив, откуда, как говорит Геродот, черные голуби летали в Аммон и Додону.

Месяц, взявший имя у бога-дуба Юпитера, начинался 10 июня и заканчивался 7 июля. Посередине день святого Иоанна — 24 июня, то есть день, в который царя-дуба сжигали заживо, принося его в жертву. Кельтский год был поделен надвое, и вторая половина начиналась в июле, очевидно, после семидневного оплакивания, или поминального пира в честь царя-дуба.

Сэр Джеймс Фрэзер, подобно Гвиону, указывает на похожесть слов «дверь» во всех индоевропейских языках и представляет двуликого Януса как «мощного привратника». Тем не менее, он, как обычно, не доводит доказательство до конца. Duir как бог месяца дуба смотрит на две стороны, потому что он находится между двумя половинами года, что делает его похожим на бога-дуба Геракла, который после смерти стал привратником в доме богов. Возможно, его правомерно идентифицировать с британским богом Хлиром, или Хлитом, или Нитом, богом моря, то есть богом морских людей бронзового века. Он был отцом Крайтилад (Корделии) как одной из ипостасей Белой Богини, ибо, как писал Гальфрид Монмутский, гроб Хлира в Лейстере находился в склепе, воздвигнутом в честь Януса. Гальфрид пишет:

А Кордейла, дочь Леира[111], взяв в свои руки бразды правления, погребла отца в подземелье, которое приказала соорудить под рекой Сорой, в городе Легецестрии. Это подземелье было посвящено двуликому Янусу. Все городские ремесленники приступили к работам над этим сооружением, которое было завершено лишь по прошествии года, нак нуне торжеств в честь упомянутого божества.

(Гальфрид Монмутский. «История бриттов». — М., 1984, с. 25)

Поскольку Хлир был богом доримского времени, то очевидно, что он покровительствовал Новому году и тоже был двуликим, как Янус. Однако кельтский год начинался летом, а не зимой. Гальфрид не указывает, когда был поминальный пир, но, похоже, — в конце июня.

Старые «поминки», английские сельские ярмарки, проходили обычно между мартом и октябрем, в зависимости от дня местного святого. «К Банберийской ярмарке поспевали рожь и клевер, а к Ренберийской ярмарке — ранние яблоки». («Английский словарь диалектов».) Однако поначалу они все проходили в праздник урожая, то есть между сенокосом и уборкой хлеба. К тому, что эти праздники были поминками по мертвому королю, я еще вернусь в главе семнадцатой. Англо-саксонская форма Lughomass (то есть служба в честь бога Луга, или Хлеу), была hlaf-mass (то есть хлебная служба), имевшая отношение к уборке урожая и убийству хлебного короля.

Я считаю, что именно к Хлиру как к Янусу относится последнее из пророчеств Мерлина перед языческим королем Вортегирном и его друидами, о котором пишет Гальфрид Монмутский[112]:

Не будет больше священнослужителей у Януса. Закроется его дверь и останется закрытой в Ариадниных щелях.

Другими словами, древняя религия друидов, основанная на культе дуба, будет сметена христианством, и дверь, то есть бог Хлир, будет забыт в крепости Арианрод, Corona Borealis.

Теперь легче понять связь Януса и Белой Богини Кардеи, которая упомянута в главе четвертой как богиня дверных петель из Альба Лонга в Риме. Она была петлей, на которой держался год, древний римский год, а не год этрусков, и ее великое значение осталось в латинском прилагательном cardinalis (как мы и говорим — кардинальное значение), которым определялись, в частности, четыре главных ветра, ибо ветры числились в непосредственном подчинении у Великой Богини вплоть до античности. Кардея властвовала над Небесной Петлей за спиной Северного ветра, вокруг которой, как объясняет в «De Re Rustica» Варрон, вращается мельничный камень вселенной. Эта концепция самым простым образом высказана в северной «Эдде», где великанши Фенья и Менья, поворачивающие огромный мельничный жернов Гротти холодной полярной ночью, выступают в качестве Белой Богини, то созидающей, то разрушающей. Порой в северной мифологии Богиня имеет девять ипостасей: девять великанш, которые все вместе считались матерями героя Рига, или Хеймдалля, изобретателя северной социальной системы, крутили космическую мельницу. Вероятно, поначалу Янус не был двуликим и перенял эту свою особенность у Богини, к которой во время карменталии, то есть праздника в честь Карменты в начале января, обращались как к «Постворта и Антеворта» (той, что смотрит вперед и назад). Однако Янус с длинными волосами и с крыльями появляется на древнем статире Маллоса, критской колонии в Киликии. Он отождествлен с солнечным героем Талом, и на той же монете есть голова быка. На схожих монетах конца пятого века до нашей эры он держит в руке диск с восемью лучами и спираль бессмертия вьется над его двойной головой.

Сейчас, наконец, я смогу привести последние аргументы в отношении крепости Арианрод и «кружения неподвижного между тремя элементами». Священного короля-дуба убивали в середине лета, и он отправлялся в Corona Borealis над которой властвовала Белая Богиня, как раз тогда погружающуюся за северный горизонт. Однако из песни, приписываемой Аполлонием Родосским Орфею, мы знаем, что королева крутящейся вселенной Эвринома, или Кардея, была тождественна Рее с Крита, следовательно, Рея жила на оси мельницы, крутясь, но не двигаясь, как и на Млечном Пути. Следовательно, можно предположить, что в более поздней мифологической традиции священный король отправлялся служить ей на мельнице, а не в крепости или замке, вот и ослепленный Самсон вращал мельничный жернов в темнице по воле Далилы.

Еще одно имя мельничной богини — Артемида Каллисто (прекраснейшая), которой в Аркадии была посвящена медведица, а в Афинах во время праздника Артемиды Бравронии две девочки десяти и пяти лет, одетые в шафранно-желтые одежды в честь луны, изображали сакральных медведиц. Большая Медведица и Малая Медведица остались в названиях двух созвездий, которые крутят мельничный жернов. На греческом языке Большая Медведица Каллисто еще называлась Helice, что означает одновременно «та, которая поворачивает» и «ивовая ветка» — как напоминание об иве, посвященной той же богине.

Свидетельство, которое я приводил, когда говорил о Гвине в конце главы шестой, подтверждающее, что культ дуба пришел в Британию с Балтики между 1600 и 1400 годами до нашей эры, заставляет предположить, что «Beth-Luis-Nion»-алфавит, в котором дуб — главное дерево, был создан не ранее 1600 года до нашей эры, хотя рябина, ива, бузина и ольха, возможно, и прежде использовались в сакральных целях. Гвин (белый), сын Хлира или Хлита, похоронен в дубовом гробу в виде лодки из почтения к его отцу: он был кем-то вроде Осириса (его соперник Виктор, сын Зноя, напоминает Сета) и отождествлялся с королем Артуром. Его имя дало приставку Win множеству названий старых городов Британии.

Т (Тinne)

Восьмое дерево — падуб, который цветет в июле. Падуб впервые появляется в ирландском «Сказании о Гавейне и Зеленом Рыцаре». Зеленый Рыцарь — это бессмертный великан с дубинкой из падуба. Он и сэр Гавейн, который в ирландской версии появляется как Кухулин, типичный Геракл, заключают соглашение, что по очереди обезглавят друг друга в день середины зимы и середины лета, — но рыцарь-падуб жалеет короля-дуба. В «Женитьбе сэра Гавейна», балладе Робин Гуда, король Артур, обосновавшийся в Карлайле, говорит:

…Когда болото я прошел,

То встретил даму,

Она в одеждах алых там сидела

Меж падубом и дубом.

Эта дама, имя которой не названо, была богиней Крайтилад, из-за которой в валлийском мифе рыцарь-дуб и рыцарь-падуб будут сражаться каждый первый день мая до самого Страшного Суда. Поскольку в средневековье святой Иоанн Креститель, лишившийся головы в день святого Иоанна, принял все титулы и обычаи короля-дуба, естественно отдать Иисусу как милосердному преемнику Иоанна титул короля падуба. Таким образом, падуб был прославлен больше дуба. Например, в «Гимне падубу»:

Из всех деревьев, что растут в лесу,

Достоен падуб лишь носить корону.

Здесь повторяется утверждение, которое уже встречалось в «Песне лесных деревьев»: «Из всех деревьев падуб лучше всех». В каждой строфе гимна с соответствующим рефреном о «встающем солнце и бегущем олене» некое качество дерева соотносится с рождением или крестной мукой Иисуса: белизна цветка, алый цвет ягод, острота шипов, горечь коры. Holly (падуб) означает holy (святой). И все же падуб, который всегда рос на Британских островах, вряд ли изначально был в алфавите, скорее всего он вытеснил вечнозеленый красный дуб (с которым у него много общего, включая и ботаническое название ilex), появившийся в Британии лишь в шестнадцатом веке. Красный дуб, или кермесоносный дуб, или каменный дуб, — вечнозеленый близнец обыкновенного дуба, и его классические греческие названия — prinos и hysge — сегодня используются и для падуба. У него колючие листья, и на нем кормятся насекомые, красные насекомые, похожие на ягоды (когда-то их считали его плодами); из насекомых этих в древности приготовляли царский пурпур и возбуждающий эликсир. В канонической Библии словом «дуб» иногда переводится «терпентин», а иногда «красный дуб»[113], и эти два дерева представляют священную пару в палестинской религии. Иисуса одевали в багряницу как Царя Иудейского (от Матфея 27:28).

Мы можем рассматривать буквы D и Т как двойников: «Лилейно-белокожие юноши, одетые в зеленые одежды!» — как поется в средневековой песне «Зеленый камыш». D — это дуб, который управляет прибывающей частью года, — священный дуб друидов из «Золотой ветви». Т — это вечнозеленый дуб, который управляет убывающей частью года, кровавый дуб: например, вечнозеленая дубовая роща в Коринфе была посвящена фуриям. Dапп или Тапп (эквивалент Тinпе) — кельтское слово, обозначающее священное дерево. В Галлии и Британии оно обозначало «дуб», в кельтской Германии — «пихту», в Корнуолле glas-tann (зеленое священное дерево) обозначало вечнозеленый каменный дуб, а английское слово «дубить» (to tan) возникло из обычая использовать для дубления его кору. Однако в Италии во время зимних сатурналий земледельцы издревле использовали падуб, а не вечнозеленый дуб. Таннус было имя галльского бога-громовержца, а Тина — бога-громовержца, вооруженного огненным трезубцем, культ которого этруски взяли у гаэльских племен, среди которых поселились.

Отождествление миролюбивого Иисуса с падубом или каменным дубом — увы, поэтическая глупость, разве только вспомнить, что не мир пришел Он принести, но меч. Наследником поначалу был палач-двойник. Короля-дуба, а не короля-падуба распинали на Т-подобном кресте. Лукиан в «Суде гласных букв» (около 160 года нашей эры) высказывается ясно:

Люди оплакивают свою судьбу и на чем свет стоит клянут Кадма за то, что он ввел «Таи» в семью букв; они говорят, будто ее форму тираны приняли за образец, ее вид копировали, когда ставили столбы, на которых распинали людей. Stauros называется отвратительное сооружение, и от «Таи» оно получило свое отвратительное название. И разве, совершив столько преступлений, «Таи» не заслуживает смерти, множества смертей? Что до меня, то я не знаю ничего хуже его вида — того вида, который он дал виселице, названной людьми Stauros.

В гностическом Евангелии от Фомы, сочиненном примерно тогда же, тема буквы Т возникает в споре между Иисусом и его учителем, когда учитель бьет Иисуса по голове и предрекает ему смерть на кресте. Во времена Иисуса еврейская буква «Таv», последняя буква алфавита, имела вид греческой буквы «Таu».

Падуб властен над восьмым месяцем, и восемь как число возрастания отлично подходит месяцу уборки урожая, который начинается 8 июля и заканчивается 4 августа.

С (Соll)

Девятое дерево — орех. Время — сбор урожая орехов. Орех в кельтской легенде всегда символ концентрированной мудрости: нечто прекрасное, емкое и значительное, заключенное в скорлупе, как мы говорим: «Крепкий орешек». Один из наиболее значительных и давних топографических трудов в Ирландии — «Dinnshenchas» Реннеса — описывает прекрасный источник, что возле Типперэри, названный источником Коннла, над которым нависают девять ореховых деревьев, деревьев поэтического искусства, дающих цветы и плоды (то есть красоту и мудрость) одновременно. Орехи падают в источник, и их съедает плавающий в нем лосось, и сколько падает орехов, столько ярких пятен появляется на его спине. Знание всех искусств и наук заключено в этих орехах, как говорится в сказании о Финне, чье имя принял Гвион. В Англии раздвоенная ореховая ветка вплоть до семнадцатого века использовалась не только для отыскания спрятанных сокровищ или подземных вод, как теперь, но и для определения убийцы и вора, В «Книге святого Альбана» (издание 1496 года) дан рецепт, как сделаться невидимым, словно ты съел семена папоротника. Надо всего-навсего нести ореховый прут в полторы морских сажени и с зелеными побегами.

Буква «Соll» использовалась как поэтическая замена цифры «девять», потому что число девять посвящено музам и потому что орех дает плоды через девять лет. Орех был Bile Ratha — почитаемое дерево Рата (крепости), в котором жили поэты сиды. Он также дал имя богу Мак Коллу или Мак Коолу (сын ореха), который, судя по «Истории Ирландии» Китинга, был одним из трех самых давних правителей Ирландии. Два его брата — Мак Кеахт (сын плуга) и Мак Греине (сын солнца). Трое братьев вступали в брачный союз с Тройственной Богиней Ирландии — Эйре, Фотлой и Банбой. Эта легенда на первый взгляд отмечает совершенную пришельцами замену матриархата патриархатом, но так как Греине (солнце) была богиней, а не богом, и так как землепашество и мудрость принадлежали Тройственной Богине, завоеватели, несомненно, сами были ее приверженцами и просто-напросто переадресовали свою сыновнюю верность.

В легенде фениев орех является деревом мудрости, силу которого можно направить на разрушение. Из ореха сочится ядовитое молоко, на нем нет листьев, и живут на нем грифы и вороны, птицы-прорицатели. Оно расщепилось надвое, когда после смерти бога Балора голову его засунули в развилку, а когда Финн использовал его древесину как щит в битве, ядовитые испарения убивали врагов тысячами. Ореховый щит Финна — символ сатирической поэмы, которая несет в себе проклятие. У друидов орех считался деревом вестников, и потому «судьею стал лесной орех» в «Cad Goddeu» Гвиона. В древности ирландские вестники носили при себе белые ореховые ветки. Орех — дерево мудрости, и его месяц начинался 5 августа и заканчивался 1 сентября.

М (Мuin)

Десятое дерево — виноградная лоза в сезон сбора винограда. Виноградная лоза не испокон веку росла на Британских островах, но изображение ее часто встречается в искусстве бронзового века в Британии. Возможно, данайцы привезли и виноград, и его символику на север. Он давал неплохой урожай на некоторых южных склонах холмов. Однако он не был диким растением, и пришлось использовать взамен ежевику: сезон урожая, цвет ягод и форма листьев совпадали, да и вино из ежевики получается крепкое. (Во всех кельтских странах запрещалось есть ягоды ежевики, хотя они вкусные и сочные. В Бретани причина проста — а cause des fées (из-за фей). На Майорке объяснение другое. Ежевика выбрана для тернового венца, и ее ягоды — кровь Иисуса. В Северном Уэльсе, когда я был ребенком, меня предупреждали, что ягоды ядовитые. В Девоншире говорят, что ягоды нельзя есть только после последнего дня сентября, когда «дьявол входит в них». Это подтверждает мою теорию, что ежевика была обычной заменой для «Muin» на западе.) Виноградная лоза посвящена фракийскому Дионису и Осирису, и золотая лоза — главный мотив в орнаменте Иерусалимского Храма. Месяц начинается 2 сентября и заканчивается 29 сентября, включая в себя осеннее равноденствие.

G (Gort)

Одиннадцатое дерево — плющ в сезон цветения. Октябрь — время вакханалий во Фракии и Фессалии, когда напившиеся бассариды носились по горам, размахивая ветками пихты царицы Артемиды (или Ариадны), перевитыми плющом с желтыми ягодами, и прославляли Диониса (осеннего Диониса, которого надо отличать от Диониса зимнего солнцестояния, который на самом деле Геракл). У них была вытатуирована косуля на правом предплечье. В экстазе они раздирали на куски оленей, младенцев и даже взрослых людей. Не только Дионису, но и Осирису был посвящен плющ. Виноградная лоза и плющ стоят рядом в поворотной точке года, и оба означают возрождение, хотя бы потому, что только они из всех деревьев «Beth-Luis-Nion»-алфавита растут спиралевидными плетями. Виноградная лоза символизирует возрождение еще и по другой причине — из-за силы, которая таится в вине. В Англии плющ всегда служил знаком таверны, где подают вино. Эль из плюща, очень крепкий средневековый напиток, до сих пор варят в Тринити-колледж в Оксфорде, поминая студента колледжа, убитого людьми Баллиола. Похоже, бассариды пили «пихтовый эль», который варили из сока пихты и плюща, и для большего эффекта жевали листья плюща. И все же главным наркотиком менад был amanita muskaria, поганый гриб, который один мог придать им нужную физическую силу. Опять нам придется вспомнить Форонея, весеннего Диониса, который изобрел огонь. Он построил город Аргос, символом которого, как говорит Аполлодор, была жаба, и Микены — главную крепость в Арголиде назвали так, если верить Павсанию, потому, что Персей, почтивший Диониса, нашел там поганку. Дионису посвящены два праздника-весенний anthesterion, или «появление цветов», и осенний mysterion, что скорее всего значит «появление грибов» (mycosterion), известных как ambrosia (пища богов). Был ли Фороней также открывателем божественного огня, заключенного в мухоморе, и таким образом Phryneus (жабьим существом), равно как и Fearinus (весенним существом)? Сам по себе amanita muscaria не является деревом, но растет под деревьями: на севере — от Фракии и кельтских стран до Арктики — под березами, а на юге — от Греции и Палестины до самого экватора — под пихтами или соснами. На севере он красный, на юге — рыжего цвета. Объясняет ли это, почему пихте отдано первое место среди гласных, как А, а березе — среди согласных, как В? Добавляет ли это что-нибудь к пониманию «Христа, сына Альфы»?

(Соперничество, о котором упомянуто в средневековых английских песнях, между падубом и плющом не является, как можно было бы подумать, соперничеством между деревом смерти и деревом возрождения, между Тифоном-Сетом и Дионисом-Осирисом; оно представляет вечную войну полов. Объяснение таково. В некоторых местах Англии последний сноп обычно связывали плющом Осириса и называли Урожайной Девой, Урожайной Невестой или Девой-Плющом. Крестьянин, который позже других управился с урожаем, получал в наказание Деву-Плющ — знак неудачи до конца года. Таким образом, плющ стал означать «карга», «сварливая жена», с учетом еще и того, что плющ к тому же обвивает деревья. Однако и плющ и падуб ассоциируются с сатурналиями, ибо падуб — дубинка Сатурна, а из плюща свито гнездо его птицы, королька золотоголового. Утром в день середины зимы, то есть в последний день его веселого правления, первым должен был переступить порог представитель Сатурна, темный человек, которого звали Юношей-Падубом, и прилагались все усилия, чтобы на пути ему не попалась женщина. Таким образом, Дева-Плющ и Юноша-Падуб противопоставлены друг другу, что потом проявилось в святочном обычае «юношей-падубов» и «девушек-плющей» играть друг против друга в фанты и петь задиристые песни.)

Месяц плюща начинается 30 сентября и заканчивается 27 октября.

Р (Peith) или NG (Ngetal)

Двенадцатое дерево в перечне O'Флаерти — калина, что, вполне логично. Однако буква не называлась «Peith» с самого начала. Бритты заменили ею NG, которая не использовалась ими и (соответственно) гаэлами, но занимала свое место в первоначальном алфавите. Деревом NG был «Ngetal», или камыш, который срезают в ноябре. Камыш-пушница, растущий из толстого корня, как дерево был древним символом царственности в Восточном Средиземноморье. Фараоны пользовались камышовыми скипетрами (поэтому, иронизируя над Египтом, пророк Исайя предрекал, что «камыш и тростник завянут»), и Иисус в руке держал царский камыш[114], когда был одет в багряницу. Из камыша делают стрелы, поэтому он принадлежал фараону, живущему на земле богу-солнцу, который расстреливал эти стрелы во всех направлениях в подтверждение своей царственности. Число двенадцать означает укрепившуюся власть, что подтверждается ирландским обычаем крыть крышу камышом: дом не дом, пока нет крыши. Месяц начинается 28 октября и заканчивается 24 ноября.

R (Ruis)

Тринадцатое дерево — бузина, которая растет возле воды, ассоциируется с ведьмами и чьи ягоды остаются на ветках до середины декабря. В Британии существует давнее суеверие, что если положить ребенка в люльку из бузины, он зачахнет или весь покроется синяками от щипков фей. Для колыбелей традиционно используют березу, дерево начала, которое отгоняет злых духов. В Ирландии ведьмы предпочитают помелу из ясеня метлы из бузины. Хотя цветы и внутренняя сторона коры издавна служили медицинским целям, тем не менее считалось, будто запах бузины призывает болезни и смерть. Столь несчастлива бузина, что в «Видении Петра Пахаря» Ленгленд на ней заставил повеситься Иуду. Спенсер отождествляет бузину с траурным кипарисом, а Т. Скот пишет в «Philomythie» (1616):

Проклятье бузине и тису,

В тени своей приют дающим ведьмам[115].

Король Вильям Рыжий был убит лучником, прятавшимся под бузиной. Говорят также, что из бузины сделали крест, на котором совершилось Распятие, а кремневые ножи в форме листьев бузины в захоронениях эпохи мегалита заставляют предположить, что связь бузины со смертью известна издавна. В английском фольклоре жечь в очаге бузину значило «звать в дом дьявола». Ее белые цветы, которые очень красивы в середине лета, превращают бузину в еще одну ипостась Белой Богини, и то же самое относится к рябине. Бузина — дерево мрачное, отсюда неудачное число тринадцать. Месяц бузины начинается 25 ноября и заканчивается зимним солнцестоянием 22 декабря.

А что лишний день? Он выпадает из тринадцатимесячного года и поэтому у него нет своего дерева. Я думаю, его место между буквами-месяцами R и В, то есть он должен следовать за зимним солнцестоянием, когда вновь начинает прибавляться день: это — канун Рождества, рождения Святого Младенца. Инициалы «R. В.» напоминают robus, латинское слово, означающее «дуб» и «сила», а также кельтское слово robin. Именно в это время года, судя по британскому фольклору, красногрудый Робин-малиновка, как Дух Нового Года, выходит с березовым прутом убить своего предшественника, королька золотоголового, Духа Старого Года, который прячется в плюще. Сэр Джеймс Фрэзер показал в «Золотой ветви», что предрождественский народный обычай охотиться с березовыми прутами на королька, сохранившийся в Ирландии и на острове Мэн, когда-то был известен в Риме и древней Греции. Орнитологам отлично известно, что в зимний период королька легко отыскать в зарослях плюща. Говорят, Робин-малиновка «убил своего отца», естественно, из-за его красной грудки. Это имеет прямое отношение к истории в «Angar Cyvyndawd» Гвиона: «Keing ydd ym Eidduw Bum i arweddawd» (я спрятался в плюще, но меня отыскали). Юноши-корольки в Ирландии иногда прячутся в падубе, а не в плюще, так как падуб — соперник, убивший короля-дуба летом. В другое время года королька защищают от посягательств, и не повезет тому, кто возьмет его яйца. Одно из имен королька в Девоншире — «воробей Брана», а в Ирландии его отождествляют с вороной или вороном Брана как пророчествующей птицей. Р. А. Бест собрал целую коллекцию поверий, связанных с корольком и вороном («Еrin VIII», 1916). Бран, естественно, — Сатурн.

Наверное, самое раннее упоминание королька приводит Павсаний в «Описании Греции». Он говорит, что Триптолем, элевсинский двойник египетского Осириса, был аргивским священнослужителем мистерий по имени Трохил, который бежал из Аргоса в Аттику, когда Агенор захватил город. Трохил значит «королек» и еще «колесо», возможно, потому, что на королька охотятся, когда годовое колесо совершило полный оборот. Связь королька с колесом до сих пор признается в Сомерсетшире. Свейнсан замечает в «Птицах» (1885): «Известен обычай на Крещение носить повсюду в ящике со стеклянными оконцами и колесом, украшенным разноцветными лентами, королька, которого называют Королем». Более поздняя версия представляет Триптолема сыном Пика (дятла, который тоже мог пророчествовать), и это отождествляет его с Паном или Фавном. В истории Павсания речь идет об изгнании из Аргоса сирийскими завоевателями священнослужителей Крона (Брана), для которых королек был священной птицей.

Едва начинаешь немного разбираться в элементарной грамматике и морфологии мифа, составляешь небольшой словарик, научаешься отделять сезонные мифы от исторических и иконотропических, не перестаешь удивляться, насколько близко к поверхности лежат забытые с послегомеровских времен объяснения легенд, все еще благоговейно сохраняющихся как часть нашего европейского культурного наследия. Например, есть несколько легенд о зимородке, который, подобно корольку, в греческой мифологии ассоциируется с зимним солнцестоянием. В каждом году было четырнадцать «дней зимородка», из которых семь предшествовали солнцестоянию, а семь наступали потом: это были мирные дни, когда море становилось тихим, как пруд, и курочка-зимородок устраивала плавучие гнезда для высиживания птенцов. Плутарх и Элиан сообщают о другом поверье — о том, как она несет на спине через море своего мертвого супруга, а потом оплакивает его на редкость жалобной песней.

Число «четырнадцать» — лунное число, дни удачной первой половины месяца. И легенда (которой нет оснований в естественной истории, потому что зимородок совсем не строит гнезд, а откладывает яйца в ямках на берегу) явно говорит о рождении нового священного царя во время зимнего солнцестояния после того, как его мать, богиня луны, перенесла тело прежнего царя на остров блаженных. Правда, зимнее солнцестояние не всегда приходится на определенную фазу луны, так что «каждый год» надо понимать как «каждый Великий год», в конце которого солнечный и лунный календари примерно совпадают и заканчивается время священного царя. Гомер соединяет зимородка (halcyon) с Алкионой (Аlсуоnе), титулом Мелеагровой жены Клеопатры (Илиада, 1Х.562), и более ранней Алкионой, которая была дочерью Эгиалы (та, которая прогоняет ураган) и Эола, эпонимического предка эолийских греков. Слово hаlсуоп не может поэтому означать hаl-суоn (морской пес), как считают многие, но может быть аlсу-оnе (царевна, отгоняющая зло). Последняя версия подтверждается историей, рассказанной Аполлодором и Гигином и бегло упомянутой Гомером, о более древней Алкионе, как она и ее муж Кеик (морская чайка) посмели назвать себя Герой и Зевсом и как настоящий Зевс наказал их, утопив Кеика, после чего Алкиона утопилась сама. Потом Кеик стал морской чайкой или, как говорит Алкман, гагаркой, а его жена — зимородком. Та часть легенды, где говорится о морской чайке, не представляет трудности, хотя птица, которая очень жалобно кричит, посвящена морской богине Афродите. Исторической основой ее является то, что в конце второго тысячелетия до нашей эры эолийцы, которые согласились поклоняться доэллинской богине луны как своей прародительнице и покровительнице, попали в зависимость от ахейцев и им пришлось принять олимпийскую религию.

Плиний, который дотошно описывает якобы гнездо зимородка (очевидно, зоофит, названный halcyoneum Линнеем), отмечает, что зимородка редко удается увидеть — только во время зимнего и летнего солнцестояния и когда уходят Плеяды. Это доказывает, что птица зимородок поначалу была представительницей богини луны, которую чествовали во время двух солнцестояний как богиню Жизни-в-Смерти и Смерти-в-Жизни и которая в начале ноября, когда уходили Плеяды, посылала священного царя на смерть (об этом в главе двенадцатой). А вот другая Алкиона, дочь Плейоны (царицы мореходства) и героя-дуба Атланта, была предводительницей семи Плеяд. Небесное восхождение Плеяд в мае означало начало навигации, их уход — ее конец, когда (как замечает Плиний, говоря о зимородке) начинают дуть очень холодные зимние ветры. Обстоятельства смерти Кеика показывают, что эолийцы, которые были отличными мореходами, дали богине имя «Алкиона», потому что как морская богиня она защищала их от скал и плохой погоды: Зевс погубил супруга Алкионы, послав молнию в его корабль, и тут уж она ничем не могла ему помочь. В течение многих веков зимородок считался птицей, способной унять шторм, а его высушенное тело использовали как талисман против молний Зевса — по общему мнению, если молния однажды ударила во что-то, то больше она туда не ударит. Я дважды (с перерывом во много лет) видел, как зимородок скользит по поверхности воды в Средиземном море, и в обоих случаях это было примерно в середине лета, когда море совсем тихое. На диво ярко-голубое с белым оперенье этой птицы делало ее незабываемым символом богини спокойного моря.

Гомер объясняет связь между Мелеагровой женой Алкионой и зимородком следующим образом: когда Аполлон отнял ее мать Марпессу у аргонавта Идаса, ее возлюбленного супруга, она оплакивала потерю так же горько, как первая Алкиона оплакивала Кеика, из-за чего и дала своей новорожденной дочери Клеопатре имя «Алкиона». Все это чепуха. Жрица по имени Клеопатра, которую взял в жены настоящий Мелеагр, носила священный титул «Алкиона». Однако похоже, что Алкиона звалась дочерью Марпессы (похищенная), потому что Марпесса была Белой Богиней, как Старая Свинья, которая правила зимой, и потому что дни зимородка приходятся на середину зимы. Это могло бы объяснить, почему Плиний советовал высушенные и растертые в порошок гнезда зимородка в качестве «чудесного лекарства» против проказы. Молоко свиньи, считалось, вызывает проказу (о связи Белой Богини с проказой будет подробно рассказано в главе двадцать четвертой), а Алкиона как любимая дочь Марпессы была защищена от болезни. Преследование Аполлоном Марпессы в Мессении и Дафны (кровавая) в Дельфах — события давней племенной истории греков: захват святилищ-оракулов ахейскими приверженцами Аполлона

Глава одиннадцатая. Алфавит деревьев (2)

Гласные буквы «Beth-Luis-Nion»-алфавита составляют дополнительный сезонный цикл и, подобно гласным «Boibel-Loth»-алфавита, представляют определенное время года. Я считаю их деревьями, в первую очередь посвященными Белой Богине, которая властвовала над годом и числом которой было число «пять», ибо Гвион в поэме «Kadeir Taliesin» («Кресло Талиесина»), где он, поставив в тупик Хайнина и других бардов, провозглашает себя Первым Поэтом Уэльса, описывает Котел Вдохновения, Котел Керридвен, как Чудесный котел Пяти Дерев[116].

На Крите, в Греции и в Восточном Средиземноморье священные деревья имели форму колонн, так что эти пять деревьев могут быть пятью колоннами с вертикальными или спиралевидными желобками, которыми любуется человек на микенской печати в виде цилиндра[117]. В недавно найденном гностическом Евангелии от Фомы упомянуты пять райских деревьев — символы пяти бессмертных: Авраама, Исаака, Иакова, Еноха и Илии.

А (Аilm)

Первое дерево — пихта, женское дерево с листьями, которые очень напоминают листья тиса, в Греции посвященное богине луны Артемиде, покровительнице рожениц; и первое дерево новорожденных в Северной Европе, традиционно связываемое с Рождеством. В Оркни, согласно «Общественной жизни в Шотландии» Роджерса, вскоре после родов мать и дитя благословляют зажженной пихтовой свечой, которую трижды проносят вокруг кровати. Примечательно, что аilm (староирландское слово) также обозначает пальму, которая не встречается в Ирландии (хотя она неплохо росла у моего деда в графстве Керри). Пальма — дерево новорожденных в Египте, Вавилоне, Аравии и Финикии — дает свое имя phoenix (кровавая) Финикии, когда-то занимавшей все Восточное Средиземноморье, и Фениксу, который рождается и возрождается на пальме. Ее поэтическая связь с рождением вызвана тем, что море — Всеобщая Мать, а пальма растет в просоленном песке близко к морю: без соли молодая пальма зачахнет. Пальма — Дерево Жизни в Вавилонском саду райской истории. Ее еврейское имя «Фамарь», а Фамарь — иудейский эквивалент Великой Богини Иштар или Аштарот, да и арабы поклоняются пальме Неджран как богине, каждый год одевая ее в женские одежды и украшая драгоценностями. И делосский Аполлон, и набатейский Дусарес родились под пальмой. В современном ирландском языке слово аilт под влиянием латыни стало означать вяз, ибо в Италии вяз, иlmus, неизвестный на Британских островах, использовался как подпорка для виноградной лозы, отчего вскоре стал аlmа mater бога вина. Взаимосвязь виноградной лозы и вяза подтверждается и записью в раннехристианской книге откровений «Пастырь Ермы»[118].

Однако пихта, которая тоже любит песок и морской бриз, считается деревом новорожденных так же давно, как пальма, ибо под ней был рожден бог Библа, прототип Египетского додинастического Осириса. По-гречески пихта — elate, и Павсаний интересно рассказывает об Элате, жителе Аркадии. Он был «отцом Исхия, возлюбленного матери Асклепия», и Килления, который дал свое имя горе Киллене, «до того безымянной», где и родился Гермес. В других мифах Киллений превращается в «нимфу Киллену», жену Пеласга, родоначальника пеласгов. Похоже, поначалу Элат (Elatos) звался Elate (высокий) — имя, доставшееся от Артемиды посвященному ей дереву (перевитой плющом пихтовой веткой с шишками махали в ее честь на праздниках Диониса), да и Киллена (Cylle Ana, гнутая царица) — один из ее титулов. Пихта богини рождения перешла по наследству к ее сыну в мифе об Аттисе, сыне Наны, фригийском Адонисе. Считается, что он был превращен в пихту любившей его богиней Кибелой, когда он умирал, раненный вепрем, посланным Зевсом или фригийским царем, которого он кастрировал и который кастрировал его в свой черед.

Троянский конь, мирная дань богине Афине, той же самой Белой Богине, был сделан из пихты, а конь — потому что это животное, посвященное луне.

В музее Ньюкасла-на-Тине есть римско-бриттский алтарь, посвященный «Матерям»[119] неким Юлием Победителем. На нем треугольник, внутри которого шишка сосны или пихты. Хотя имя Друантия (имя галльской богини пихты) не созвучно названию ее дерева, оно делает ее «царицей друидов» и таким образом матерью всех деревьев календаря.

Пихта имеет свой день — первый день года и день рождения Святого Младенца, следующий день после зимнего солнцестояния. Тринадцать недель разделяют зимнее и летнее солнцестояния, из которых второе приходилось на неделю смерти и требовало кровавого жертвоприношения.

О (Оnn)

Второе дерево — дрок, который золотистыми цветами и колючками символизирует юное солнце во время весеннего равноденствия. В это время на холмах разводят костры из дрока. Считается, что сжигание старых колючек делает более мягкими колючки на молоденьких нежных ветках, жадно поедаемых овцами; к тому же, и трава после этого начинает расти лучше: «Дрок вел себя неважно, пока его не укротили». Религииозное значение дрока, который в валлийском фольклоре представлен как «средство против ведьм», увеличивается еще и тем, что на его цветы слетаются первые пчелы (на цветы плюща летят последние). Имя Он-ниона, принадлежавшее богине, которой поклонялись галлы в ясеневых рощах, составлено из двух слов Оnn и Nion, определяющих день ее праздника — весеннее равноденствие в конце месяца ясеня.

U (Ura)

Третье дерево — вереск, посвященный римской и сицилийской богине любви Венере Эриките, а в Египте и Финикии — Исиде, чей брат Осирис был заточен в вереске в Библе, куда она и отправилась на его поиски. Легенда об Исиде, приводимая Плутархом, позднего происхождения и довольно изысканна, но в ней есть намеки на приношение в жертву Осирису детей.

В восемнадцатом веке историк Уинслоу и настоятель Свифт отправились в Лох Крю собирать местные легенды об ирландской Тройственной Богине. Среди них была одна о смерти Garbh Ogh, древней великанши, чью телегу тащили лоси, чью еду составляли оленина и орлиное молоко, чьи семьдесят охотничьих псов носили имена птиц. Она собрала камни, построила себе трехгранную пирамиду (cairn), «поставила свое кресло в холме во время цветения вереска», а потом исчезла.

О галльской богине вереска Уроике рассказывают записи, сделанные в романской Швейцарии. Ее имя — нечто среднее между Ura и ereice, греческим названием вереска.

Вереск — летнее дерево, красное и необузданное, и оно ассоциируется с горами и пчелами. Богиня — это пчелиная матка, вокруг которой летом роятся трутни, и ее изображают в таком виде подобно Кибеле. Экстатическая кастрация ее жрецов была разновидностью кастрации трутня самой пчелиной маткой во время брачного обряда. На горе Иде под гудение пчел Венера[120] одарила Анхиса смертельной любовью. Однако белый вереск счастливый, ибо он защищает от насилия. Сицилийская гора Эрике знаменита тем, что ее посещал Бут, повелитель пчел, сын Северного ветра, которому нимфы богини Эрикины устроили там святилище. Упоминание Гвионом в «Cad Goddeu» того, что вереск несет утешение, относится к «вересковому элю» (вересковому меду) — любимому целебному напитку в Уэльсе.

Давняя популярность лип у поэтов Германии и Северной Франции, воспевавших любовь, заставляет предположить, что липа заменила в равнинных районах горный вереск. Липы цветут с середины мая до середины августа. В Британии, где растут только мелколистные липы, они не считаются священными деревьями. Однако в Фессалии мать-богиня Кентавра Хирона, которой была посвящена эротичная вертишейка, звалась Филира (липа).

Е (Еadha)

Четвертое дерево, дерево осеннего равноденствия и старости — с изменчивыми листьями белый тополь или осина, дерево создателей щитов. Согласно Павсанию, именно тополь Геракл первым принес из Эпира в Грецию (но какой из них?)[121]. Римская легенда гласит, что Геракл возложил на голову тополиные ветки, празднуя победу над Каком на Авентинском холме в Риме. Листья над его лбом побелели от жара, который исходил от него. По-видимому, в мифе определена разница не только в листьях, но и в ритуалах, связанных с осиной и осокорем, траурным деревом, посвященным матери-земле в предэллинской Греции. В «Casina» Плавта упоминается, что осокорь и пихта использовались для пророчеств: пихта вселяла надежду, осокорь отбирал ее[122]. Это похоже на обычай в Пембрукшире, согласно которому девушка дает своему поклоннику березовую палочку, чтобы ободрить его («Начинай!»), или ореховую, collen («Будь мудрым и откажись от меня!»). Геракл покорил смерть, и в древней Ирландии fe, или мерный прут, которым пользуются похоронных дел масстера, обмеривающие трупы, был осиновым, как напоминание душам умерших, что это не конец. Золотые головные уборы из осиновых листьев были найдены в захоронениях третьего тысячелетия до нашей эры в Месопотамии.

I (Idho)

Пятое дерево — тис, дерево смерти во всех европейских странах, посвященное Гекате в Греции и Италии. В Риме черных быков в венках из тиса приносили в жертву Гекате, чтобы тени напились их свежей крови. Тис упоминается Павсанием как дерево, рядом с которым Эпаминонд нашел на горе Итоме бронзовую урну с описаниями тайных мистерий в честь Великой Богини, выбитыми на скрижали из олова. По другую сторону от урны рос мирт, который (как станет ясно из главы тринадцатой) был греческим эквивалентом бузины, смертельной согласной буквы К. То, что скрижаль была из олова, примечательно, ибо древние греки ввозили олово из Британии и Испании. В Ирландии тис был «гробом для вина», так как из него делались бочки. В ирландском сказании о Наойсе и Деирдре тисовыми палками проткнули тела любовников, чтобы разделить их, но палки укоренились и стали деревьями: возможно, теми самыми, что сплетаются своими ветвями над Армагским собором. В Британии говорят, что тисы в церковном дворе протягивают корни ко рту всех трупов. Из тиса выходят самые лучшие луки, о чем римляне узнали от греков, и отсюда пошли разговоры о жестокости тиса. Похоже, что латинское taxus (тис) связано с греческим toxon (лук) и toxicon (яд, которым смазывали стрелы). Древние ирландцы как будто пользовались ядовитой смесью ягод тиса, чемерицы и сивца. Джон Эвелин в «Silva» (1662) указывает на то, что тис не заслужил свою репутацию отравителя, «что бы Плиний ни говорил о его тени, или о воздухе вокруг Фасия, или о судьбе Кативулка, описанной Цезарем, а также какие бы страхи ни вызывали его ягоды во Франции, Испании или Аркадии». Коровы и лошади едят его листья без всякого вреда для себя, говорит Эвелин, но потом он все же делает предположение насчет того, что смертелен «настоящий taxus». О том, что тисом пользовались английские ведьмы, упоминается в «Макбете», где котел Гекаты содержит:

slips of yew

Silver'd in the moon's eclipse[123]

Шекспир везде называет его «дважды роковой тис» и заставляет дядю Гамлета отравить короля, влив ему в ухо сок тиса. Тис делит с дубом репутацию дерева, которое позднее прочих достигает зрелости, но живет он даже дольше дуба. Выдержанная и отполированная древесина тиса обладает невероятной сопротивляемостью перед гниением.

Одним из «Пяти магических деревьев Ирландии» был тис. Дерево Росса описано как «крепкое прямое божество» (ирландский тис отличается от британского формой, ибо его ветки растут вертикально, а не горизонтально), «гордость Банбы» (Банба была смертельной ипостасью ирландской Тройственной Богини), «магия познания и королевское колесо» — то есть буква смерти, которая заставляет колесо жизни делать полный круг. В качестве напоминания о неотвратимой судьбе каждый ирландский король носил брошь в виде колеса, которая переходила к его преемнику. Я ставлю тис на последний день года, канун зимнего солнцестояния. Ailm, пихта рождения, и Idho, тис смерти, — сестры: они стоят рядом в годовом круге, и у них почти одинаковые листья. Пихта по отношению к тису, как серебро по отношению к свинцу. Средневековые алхимики, следуя традиции античности, считали серебро металлом Луны как покровительницы рожениц и новорожденных, а свинец — металлом Сатурна, который властвовал над смертью, и оба металла они извлекали из одной руды.

Пихта, чрево серебряной боли,

Тис, гроб свинцовой печали —

Жилой одной даны, воле,

Одинаково вас откатали —

Копья вверх летят,

Одинаково нас не щадят:

«Гроб Юпитера здесь качается».

Ассирийская скульптура, изображение которой Феликс Лажард приводит в «Sur la Culte de Mithra» (1847), показывает год как дерево с тринадцатью ветками. На стволе дерева пять полос, и ветки, похожие на скипетр, расположены по шесть на каждой стороне и одна — наверху. Несомненно, это сельскохозяйственный год Восточного Средиземноморья, который начинается осенью, но соотнесенный с солнечным годом, начинающимся в день зимнего солнцестояния, ибо здесь есть маленький шар, представляющий новый солнечный год, висящий над последними тремя ветками. Кроме того, из двух стоящих на задних ногах коз, которые поддерживают дерево, тот, что справа, — козел — повернул голову так, что его рог напоминает молодой месяц и касается основания самой верхней из трех последних веток. Голова другой — козы — повернута так, что рога ее напоминают луну на ущербе, и она тянется к трем первым веткам. У нее полное вымя в соответствии со временем года, потому что первые козлята появляются на зимнее солнцестояние. Похожая на лодку новая луна плывет над деревом, а группа из семи звезд, из которых седьмая самая яркая, расположена рядом с козой, и это доказывает, что она — Амалфея, мать рогатого Диониса. Козел, стоящий справа, — ассирийский двойник Азазела, козла отпущения, приносимого иудеями в жертву[124] в начале сельскохозяйственного года. Пять полос на стволе, из которых одна в основании ствола, а другая на верхушке — пять «поворотных точек» года. На вавилонском дереве года, изображенном в той же книге, их символизируют пять веток.

В свете этих данных мы можем посмотреть по-новому на схему руки, которая использовалась друидами как сигнальный инструмент, и узнать тайну привычных названий четырех пальцев — предсказательный, дурацкий, лекарский, слуховой или ушной[125] — в терминах мифических значений букв, расположенных на них.

Небольшая разница в расположении букв в «Beth-Luis-Nion» и «Boibel-Loth»-алфавитах ничего не меняет, хотя я верю, что система была основана на значении деревьев «Beth-Luis-Nion»-алфавита, потому что в одной из старых сказок по-настоящему черная ночь описана поэтом как ночь, когда нельзя отличить дубовый лист от орехового и увидеть пальцы собственной вытянутой руки. На предсказательном пальце находится «Duir», бог-дуб, первый из всех деревьев обойденный «Luis», рябиной, защищающей от молнии; на дурацком пальце — «Tinne», рыцарь-падуб, Зеленый Рыцарь, который появляется в старых английских «рождественских играх», отголоске сатурналий, как Дурак, которому отрубают голову и который оживает как ни в чем не бывало; на лекарском пальце — «Coll», мудрый орех, который еще и умелый лекарь; внизу ушного пальца — по-французски doigt auriculaire — две смертельные буквы «Ruis» и «Idho», отчего у него есть дар пророчества: французы до сих пор говорят о человеке, который получает информацию из некоего таинственного источника: «Son petit doigt le lui dit». Название «ушной» обычно объясняется тем, что «этим пальцем легче всего залезть в ухо», однако более раннее значение его имени — «тайно шептать на ухо». Возможно, именно этим пальцем галльские и британские друиды закрывали уши, чтобы обрести вдохновение. В Западной Европе мистическое значение приписывалось ему очень давно, судя по множеству сказок, в которых рассказывается о потере мизинца или, например, маленького пальца на ноге дочерью великана-людоеда: герой сказки находит палец, благодаря чему получает от великана разрешение взять в жены его дочь. Эти истории встречаются в Бретани, в Лорейне, в Западной Шотландии, в Испании и Дании. В «Сказании о Талиесине» речь идет о таинственным образом отрубленном пальчике жены Элфина.

«Палец кольца» — второе название лекарского пальца. Римляне и греки, защищая свою мужскую силу, печатки (в основном железные) носили на большом пальце, посвященном Венере, ибо большой палец — символ фаллоса, а железо — дань мужу Венеры, богу-кузнецу Вулкану. Но обручальные кольца они надевали на четвертый палец левой руки. Этому обычаю Макробий в пятом веке нашей эры дал два объяснения: во-первых, это палец, меньше других участвующий в каких бы то ни было действиях и наименее подвижный, поэтому на нем безопаснее всего носить драгоценные камни, и, во-вторых, от этого пальца артерия идет к самому сердцу (в этом он положился на авторитет писателя первого века Аппиана). Артерия, идущая к сердцу, скорее нечто астрологическое, нежели анатомическое, хотя тоненькая венка, которую древние не отличали от артерии, видна в основании пальца. В позднем классическом соотношении человеческого тела и планет бог-солнце и врачеватель Аполлон властвует над сердцем, как Венера властвует над почками, Меркурий — над легкими, Диана (Луна) — над головой, и так далее. Таким образом, четвертый палец выбран, потому что защитное кольцо из золота в честь бога Аполлона управляет сердцем как вместилищем долгой любви. Легенда об артерии упоминается в медицинском контексте немецким гуманистом шестнадцатого века Левином Лемнием, который пишет, что «лекари древности, давшие название „лекарского“ этому пальцу, им смешивали свои лекарства, так как теория гласила, что если яд коснется даже кончика пальца, то попадет прямо в сердце».

Очевидно, что эта система выжила в популярной хиромантии, которая в основном сложилась в позднеклассическую эпоху. Хироманты считают, что указательный палец находится в ведении бога-дуба Юпитера, средний — рождественского дурака Сатурна, безымянный (по-немецки его еще называют «золотым») — Солнца, ибо бог-солнце Аполлон позднее стал покровителем врачевателей и богом мудрости, а мизинец — Меркурия в его ипостаси проводника душ мертвых. Луне принадлежит нижняя часть ладони, ибо она — богиня подземного мира, от которой Меркурий получает свое вдохновение. Венера — это большой палец (как символ фаллоса), а Марс — центр ладони, в которой зажимают оружие, и основные линии руки образуют его инициал М. На бронзовой руке из Фригии, посвященной Зевсу Сабазию (сельскому Юпитеру), помещен маленький человечек во фригийской шапке и фригийских штанах, стоящий на голове барана с поднятыми вверх тремя пальцами — большим, указательным и средним — в так называемом латинском благословении: Венерин палец означает размножение, Юпитеров — счастливое покровительство, Сатурнов — дождь. Руку он держит так, чтобы ладонь располагалась точно так же, как большая ладонь, а на указательном пальце у него сидит орел Юпитера. Впрочем, это не столько благословение, сколько жест, призывающий ко вниманию перед началом речи. Греческие и римские ораторы никогда о нем не забывали. Дьявольское благословение, все еще принятое у фригийских островитян, совершается указательным пальцем и мизинцем правой руки, тогда как остальные пальцы прижаты к ладони. Это — призыв к рогатому богу ведьм с его счастливым правым рогом и несчастливым левым, символизирующими власть над добром и злом.

Палец Аполлона связан с тополем в истории о боге-солнце Фаэтоне, которого оплакивали его сестры, когда он умер: они были превращены в тополя, а их слезы — в мед, посвященный Аполлону.

Палец Сатурна связан с вереском в истории об Осирисе, египетском Сатурне. Осирис был заключен в вереск[126], и самая нижняя согласная на мизинце, камыш, посвящена Осирису как царю Египта. Судя по словам знатока старины четырнадцатого века Ричарда из Сиренстера, богатые южные бретонцы третьего века нашей эры носили золотые кольца на пальце Сатурна. В «B. L. F»-алфавите этот палец принадлежит Брану, который, как они к тому времени могли узнать от римлян, отождествляется с Осирисом. Ношение кольца на этом пальце, естественно, выражало надежду на воскрешение.

Большой палец Венеры связан с пальмой, посвященной оргиастической богине Исиде, Латоне, или Лат. Лат была мaтерью набатейского Дусареса, бога вина, которому поклонялись в Египте. Самая нижняя согласная на большом пальце — виноградная лоза.

Палец Юпитера связан с дроком, ибо весенние костры из дрока жглись в его честь как бога пастухов.

Связь пальца Меркурия с тисом определена тем, что Меркурий проводит души к месту, где владычествует богиня смерти Геката, аlias его мать Майя, которой посвящен тис.

Естественно, самая чувствительная часть руки, кончик указательного пальца, должна принадлежать предсказателю «Luis». Однако все деревья кончиков пальцев — «Luis» — рябина, «Nion» — ясень, «Fearne» — ольха, «Saille» — ива — использовались в гаданиях и предсказаниях. Возможно, это проливает свет на ирландский поэтический ритуал, называемый Dichetal do Chennaib (рассказ из кончиков пальцев), который требовал от поэта высокого мастерства и который доктор Джойс описывает как «изложение импровизированного предсказания или поэмы, якобы сотворенных при помощи некоего мнемонического приспособления, в котором большую роль играли кончики пальцев». Святой Патрик, упразднивший два других обряда прорицания, Imbas Forasnai — «узнавание по ладони» и еще один, подобный этому, так как они предполагали предварительное жертвоприношение демонам, разрешил «прорицание по кончикам пальцев», потому что в нем такого жертвоприношения не подразумевалось. В Словаре Кормака о Dichetal do Chennaib сказано так:

В мое время поэт исполнял обряд прорицания по кончикам пальцев таким образом: «Когда он видел перед собой человека или вещь, он создавал стихи, кончиками пальцев или в душе, не задумываясь, а одновременно слагая и произнося их».

Не очень верится в мнемонический трюк, предполагающий, что поэт пользовался пальцевым алфавитом, скорее поэт впадал в поэтический транс и пользовался кончиками пальцев как проводниками пророчества, поскольку Dichetal do Chennaib всегда упоминается вместе с двумя другими ритуалами, в общем той же природы.

(Как раз в это время у меня в кончиках пальцев началось пощипывание, и когда я дал им карандаш, они записали следующее заклинание:

Силы дерев, кончики пальцев,

Первый из четырех,

Откройся мне, поэту,

Барабанящему себя по лбу.

Березовый сучок, даруй

Большому пальцу

Весть о любви —

Громкую, как стук сердца.

Рябины сучок, даруй

Указательному пальцу

Разгадку загадки,

Ключ к которой потерян.

Ясеня сучок, даруй

Среднему пальцу,

Знатоку погоды,

Спасенья от ветров.

Ольхи сучок, даруй

Безымянному пальцу

Знание всех болезней

Сомневающейся души.

Ивы сучок, даруй

Моему мизинцу

Полное признание

Сгнившего трупа.

Пять деревьев,

Пять моих пальцев,

Все откройте поэту,

Стучащему себя по лбу.)

Пальцевый алфавит, очевидно, был в ходу у ведьм средневековой Британии, если судить по дьявольским знакам на их руках. В «Sadducismus Triumphatus» (1681) Джозефа Гланвиля есть детальное описание двух шабашей сомерсетских ведьм; на одном присутствовало тринадцать ведьм и он был в Брюхеме, а другой — в Винкантоне. Оба эти места расположены примерно в четырнадцати милях от Гластонбери. В Сомерсетшире бриттские культы превалировали над саксонскими, и Гластонбери упоминался как центр старой религии вплоть до семнадцатого столетия. Из показаний участников этих шабашей на суде в 1664 году можно понять, что вождь, или бог, этих ведьм назывался Робином и он посвящал вновь принятых уколом иглы между верхним и средним суставами безымянного пальца. Именно здесь и должно делать наколку, поскольку на шабаше занимались черной и белой магией. Верхний сустав — «Coll», орех, дерево белой магии и врачевания, нижний — «Straif», терн, как мы еще будем говорить в главе четырнадцатой, — дерево черной магии и разрушения. Эти ведьмы использовали колючки терна, чтобы под руководством Робина протыкать ими восковые фигурки своих врагов.

В Шотландии на среднем пальце ставили знак дьявола, и хотя о точном положении знака до нас не дошло никаких сведений, очевидно, что он был где-то у основания, поскольку Маргарет Маклевин из Бюта сокрушалась о том, что дьявол едва не оставил ее совсем без пальца. Нижний сустав среднего пальца — «Ura», вереск, подходящее дерево для церемонии посвящения шотландских ведьм, которые, как сообщал Шекспир, встречались на продуваемых ветром пустошах.

У двух нортемптонских ведьм, Элинор Шоу и Мэри Филлипc, которые были приговорены к смерти в 1705 году, были следы уколов на кончиках пальцев: увы, мы не знаем, на каких пальцах, но, возможно, это был палец с «Saille» наверху, то есть ивой, посвященной Гекате, матери ведьм[127].

Доктор Макалистер не придает значения ни ирландскому алфавиту деревьев, ни какой-либо другой системе кодов, отмеченной в «Книге Баллимота» (свиное письмо, замковое письмо, плодовое письмо). Однако то, что название «В.L.N.»-алфавита, который, несомненно, старше «В.L.F.»-алфавита, начинается с трех деревьев, доказывает, что первоначально огам был письмом деревьев; кроме того, мифологические ассоциации, связанные с деревьями, которые очень стары, разнообразны и последовательны, невозможно рассматривать как изобретение позднего средневековья — «формалистическое и искусственное». Скорее всего это — исходный алфавит, созданный Огмой Солнцеликим. Доктор Макалистер с пренебрежением относится к изобретению огама как наивному и недостойному бога, но это потому, что он рассматривает «Boibel-Loth»-алфавит как единственный подлинный алфавит огама, а «Beth-Luis-Nion»-алфавит — как пробный его вариант и оба их — как кражу из греческого алфавита. Он не верит, что в них заложено что-то, кроме алфавита как такового.

Возражение против рассматривания «Beth-Luis-Nion» в качестве самостоятельного алфавита заключается в том, что в нем всего тринадцать согласных, из которых одна — NG — совершенно бесполезна, в то время как две старые буквы — Q, Z, — входящие в «Boibel-Loth» — алфавит и известные в огаме как «Quert» и «Straif», здесь отсутствуют. «Straif» — терн, «Quert» — дикая яблоня, и оба дерева очень важны с мифологической точки зрения. Если Огма Солнцеликий поставил четыре одинаковых столба, исходная система должна была содержать пять гласных и три раза по пять согласных. Подробно об этом я пишу в главе тринадцатой. Здесь же замечу лишь, что O'Флаерти не единственный насчитывал в «B.L.N.»-алфавите тринадцать согласных. Огам O'Салливана, приведенный в «Древностях Ирландии» Ледвича, насчитывает столько же. В нем так же нет Q и Z, хотя есть Р вместо NG. O'Салливан добавляет несколько дифтонгов и других загадочных символов, как, например «eg», «feo», «oai». Однако основа в нем та же.

Эдвард Дэвис считает, что «Beth-Luis-Nion»-алфавит был назван так из-за В.L.N., которые являются основными согласными Белина (Веliп), кельтского бога солнечного года. Здесь есть смысл, поскольку это предполагает соотнесение тринадцати согласных — месяцев года — с различными мифологическими группами из тринадцати персонажей, например с Артуром и его двенадцатью рыцарями Круглого стола, Бальдром и двенадцатью судьями, Одиссеем и его двенадцатью спутниками, Ромулом и двенадцатью пастухами, Роландом и двенадцатью пэрами Франции, Иаковом и его двенадцатью сыновьями, датским Хрольвом и двенадцатью берсерками. А также с головой и две надцатью другими частями растерзанного тела Осириса, которые Исида в своей лодке выловила в Ниле (первоначально Осирис был богом-деревом).

Более того, мы можем соотнести пять гласных — времен года — с таинственной пятеркой британских богинь, deae matronae (y Mamau), о которой упоминают записи римских времен, не говоря уж о пятиконечных листьях, посвященных Белой Богине, в первую очередь плюща, виноградной лозы, ежевики, фиги и платана[128], а также о различных пятилепестковых цветах, посвященных ей — эротических шиповника и примулы и зловеще-синего vincapervinca, или барвинка, который итальянцы называют «цветком смерти» и в венке из которого осужденные в средневековой Англии шли на виселицу.

Однако где появился «Beth-Luis-Nion»-алфавит? Мы еще будем говорить, что все его деревья, кроме виноградной лозы, растут в лесах на Британских островах. То, что здесь нет ни одного садового дерева, наводит меня на мысль, что его изобрели в очень давние времена в лесном достаточно северном районе, где рос дикий виноград. Единственная область, отвечающая всем требованиям, насколько мне известно, — Пафлагония-Понт на южном берегу Черного моря. Критское происхождение отпадает сразу, так как главные деревья, которые появляются на многочисленных священных изображениях, найденных во время археологических раскопок на Крите, — фига, олива, платан, кипарис, виноградная лоза, сосна и пальма.

Доктора Макалистера нельзя упрекнуть за то, что он сомневается в древности «Beth-Luis-Nion»-алфавита O'Флаерти, поскольку несколько различных систем классификации деревьев существовало в средневековой Ирландии. Например, согласно «Irish Brehon Law» (IV. 147), деревья делятся на четыре категории по тому наказанию, которое полагается за их незаконную вырубку, и строгость наказания уменьшается от первой к четвертой категории:

1. Семь деревьев-вождей

Дуб

dair

Орех

coll

Падуб

cuileann

Тис

ibur

Ясень

iundius

Сосна

ochtach

Яблоня

aball

II. Семь деревьев- крестьян

Ольха

fearn

Ива

sail

Боярышник

sceith

Рябина

caerthann

Береза

beithe

Вяз

leam

?

idha

III. Семь кустов

Терн

draidean

Бузина

trom

Калина[129]

fincoll

Белый тополь

crithach

Земляничное дерево

caithne

?

feorus

?

crann-fir

IV. Восемь ежевичных деревьев

Папоротник

raith

Болотный мирт[130]

rait

Утесник

aiteand

Шиповник

dris

Вереск

fraech

Плющ

eideand

Ракитник

gilcoch

Крыжовник

spin

Этот закон гораздо более поздний, чем тот, что запечатлен в «Триадах Ирландии», согласно которому полагалась смертная казнь за незаконную порубку двух деревьев-вождей: ореха и яблони.

За три бездыханные вещи плати своим дыханьем:

За яблоню и за орех, за священную рощу[131].

Объяснение его можно найти в поэме седьмого века, помещенной в конце «Crib Gablach», в которой перечислены семь деревьев-вождей, но с ольхой, ивой и березой вместо ясеня, тиса и сосны. За их незаконную порубку полагалась одна корова или три — за целую рощу. Однако я утверждаю, что поэма младше «Триад», хотя и старше «Irish Brehon Law», и здесь смертный приговор за орех или яблоню смягчен до штрафа в одну корову, как и во всех других случаях. Согласно средневековым словарям, слово Neimhead (благородное сословие, или неприкосновенные) относилось к королям или вождям, поэтам и рощам, а в его втором значении «достойные» — к музыкантам, кузнецам, плотникам, коровам и слугам церкви.

Комментатор «Irish Brehon Law» объясняет «благородство» семи деревьев-вождей следующим образом:

Дуб:

его размеры, красота, полезная пища для свиней.

Орех:

орехи и сережки.

Яблоня:

плоды, кора используется для дубления.

Тис:

дерево, пригодное для изготовления домашней, утвари.

Падуб:

дерево, пригодное для изготовления колесниц.

Ясень:

дерево, которое идет на изготовление подпорки для

королевских ягодиц (имеется в виду королевский трон)

и для древков копий.

Сосна:

дерево, пригодное для изготовления бочек.

Победа Гвидионова ясеня над ольхой Брана в Cad Goddeu нечаянно проявилась и тут: ясень, который первоначально не входил в группу священных деревьев, теперь единственный упоминается в связи с королем, а ольха низведена до крестьянского статуса. Утилитарное объяснение «благородства» в комментарии знаменует большие религиозные перемены, а когда относительная ценность деревьев выражается в штрафных терминах, нечего и говорить о священном значении рощи, да и поэзия тоже приходит в упадок. Однако в те времена, когда этот закон был в силе, ученики поэтов зубрили наизусть древний катехизис, записанный в «Ученых слушаниях», где есть еще одна классификация деревьев:

Cis lir aicme Ogaim?

A iii.i.

Сколько есть групп огама?

Ответ: три -

Viii n-airigh fedha

viii n-athaigh

viii fidlosa.

8 вождей-деревьев и

8 крестьян-деревьев и

8 кустов-деревьев.

Ocht n-airigh cetus

Восемь вождей первые —

Fernn,

dur,

coll,

muin,

gort,

straif,

onn,

or.

ольха,

дуб,

орех,

виноград,

плющ,

терн,

дрок,

вереск.

Ocht n-athaig.i.

Восемь крестьян-деревьев -

bethi,

luis,

sail,

nin,

huath,

tinne,

quert.

береза,

рябина,

ива,

ясень,

боярышник,

утесник[132],

яблоня

Ar chuit a feda is athaig feda fidlosa olchema.

Что до других букв, то все прочие кусты есть кусты-деревья.

Здесь такие же деревья, как в «Beth-Luis-Nion»-алфавите O'Флаерти, и без земляничного дерева, вяза, шиповника и прочих. Неназванные «кусты», несомненно, включают бузину, камыш или калину, ракитник, жимолость. Расположение в соответствии с «благородством» поражает: яблоня и падуб исключены из числа деревьев-вождей. Вероятно, этот алфавит больше связан с греческим алфавитом, в котором 24 буквы, чем с огамом, в котором 20 букв или 25.

Этот предмет очень сложен, и ирландские ученые поэты не были заинтересованы в его упрощении.

Глава двенадцатая. Песня Амергина

С самого начала я хочу предложить, чтобы последовательные ряды «я есть» и «я был», часто встречающиеся в валлийской и ирландской поэзии, считались вариантами одной календарной темы. Возьмем, например, «Песню Амергина» (или Аморгена), которую исполнял нараспев верховный бард милетских пришельцев, когда ступил ногой на ирландскую землю в году 2736 от Сотворения Мира (1268 год до нашей эры). К несчастью, сохранился лишь перевод с древнего языка гаэлов на разговорный ирландский. Доктор Макалистер считает ее «пантеистической концепцией Вселенной, где верховный Бог — всемогущий и вездесущий», и делает предположение, будто это литургическая песнь такого же широкого применения, как, скажем, первые суры Корана или Символ Веры апостолов. Он пишет: «Не об этом ли гимне или рассказанном ему содержании этого гимна думал Цезарь, когда писал: „Друиды учат о звездах и их движении, о мире, о размерах земли, учат натуральной философии и природе богов“?» Он отмечает, что то же знание, но в «искаженном виде» вложено в уста дитяти-барда Талиесина, когда он повествует о своих прежних трансформациях. Сэр Джон Рис указывает в «Hibbert Lectures», что многие из Гвионовых «я был» говорят «не о реальных трансформациях, но о простом сходстве через примитивное образование определенного сказуемого и без помощи специального соотнесения с таким словом, как „похожий“».

«Песня Амергина» начинается с тринадцати утверждений, снабженных средневековыми толкованиями. За тринадцатью утверждениями следуют шесть вопросов, также с толкованиями. В версии профессора Джона Макнейлла за ними следует envoie, в котором друид советует морским людям попросить поэта священной крепости-рата сочинить поэму. Он-де сам снабдит поэта необходимым материалом, и вместе они сотворят заклинание.

Песня Амергина

Бог говорит и повторяет:

Толкования

Я — морской ветер,

о глубине

Я — морская волна,

о тяжести

Я — морской шум,

об ужасе

Я — бык семи битв

о силе

или Я — олень семи отростков,

Я — гриф на утесе

о ловкости

или Я — ястреб на утесе,

Я — слеза солнца,

о чистоте

Я — прекраснейший цветок,

Я — вепрь,

о храбрости

Я — лосось в пруду,

«пруды знания»

Я — озеро на равнине,

о мере

Я — холм поэзии,

«и знаний»

Я — боевое копье,

«убить им»

Я — бог, зажигающий огонь

(То есть «дарует вдох- для головы новение»: Маклистер)

или Я — бог, следящий за дымом

священного костра для головы.

* * *

1. Кто объяснит неровности гор?

«Кто, кроме меня,

или Кто, кроме меня, знает

ответит на вопросы?»

о собраниях в дольмене на горе

Слив Мисс?

2. Кто, кроме меня знает, где

зайдет солнце?

3. Кто предскажет жизнь луны?

4. Кто приведет скот из дома

(то есть «рыбу»: Макалистер, то есть

Тетры и разделит его?

«звезды»: Макнейлл)

5. Над кем смеется скот Тетры?

или Кому, кроме меня, рада

рыба в смеющемся океане?

6. Кто точит оружие от одного

«от одной волны до другой,

холма до другого?

от одной буквы до другой,

от одного места до другого»

* * *

Просите, Люди Моря, просите поэта, чтобы он сочинил

заклинание для вас.

Ибо я. Друид, который создал огам,

Я, который разводит дерущихся,

Я пойду в крепость сидов и буду искать там поэта,

чтобы вместе с ним сотворить заклинания.

Я — морской ветер.

Тетра был королем подводных земель, откуда, как считалось, пришли морские люди. Возможно, он является мужской версией Тефиды, морской богини пеласгов, известной также как Фетида, которую ахеянин Пелей взял в жены в Иолке в Фессалии. Сидов теперь многие считают феями, но в ранней ирландской поэзии они являются обычными людьми: высоко образованным и вырождавшимся народом воинов и поэтов, жившим в круглых укрепленных фортах, из которых наиболее знаменита Новая Мыза на реке Бойне. У всех у них были голубые глаза, бледные лица и длинные вьющиеся светлые волосы. Мужчины не обходились без белых щитов и собирались в дружины численностью примерно в пятьдесят человек. Управляли ими два рожденных девами короля, в сексе они были неразборчивы, «но без стыда и обид». По-видимому, это пикты (татуированные люди), и все, что можно о них узнать, соответствует данному Ксенофонтом в «Anabasis» описанию примитивных моссинеков (обитателей деревянных замков) с побережья Черного моря. Татуировка моссинеков была исполнена весьма искусно, и они умели делать длинные копья и щиты в виде листа плюща из белых бычьих шкур. Жили они в лесу и любовью занимались прилюдно. Укрепленные форты, которые они строили, дали им имя, и во времена Ксенофонта они занимали территорию, в ранних греческих легендах занятую амазонками. «Голубые глаза» сидов, наверное, были вытатуированными вокруг глаз голубыми кругами, которые известны у фракийцев классических времен. Их бледность, возможно, была искусственной — белой боевой раскраской в честь Белой Богини. В «Облаках» Аристофана есть сцена, где Сократ белит лицо Стрепсиада, которая говорит нам о том, что белый мел или растертый гипс использовались во время орфических обрядов инициации.

Слив Мис — гора в Керри.

«Семи отростков», возможно, означает семь отростков на каждом роге — всего четырнадцать, которые были знаком «царственного оленя». Однако царственным мог считаться и олень с двенадцатью отростками на рогах, а поскольку олень должен прожить семь лет, прежде чем у него появятся двенадцать отростков, то «семь битв», наверное, относятся к возрасту.

Не похоже, чтобы эта поэма открывала свое эзотерическое содержание всем и каждому. Она должна была быть «перепутанной», как поэмы Гвиона, из соображений безопасности. Поэтому я позволю себе несколько переиначить порядок тринадцати утверждений, основываясь на «Beth-Luis-Nion»-алфавите и на том, что мы уже узнали о мифическом значении каждой буквы-месяца:

24 дек. — 20 янв.

B

Я — олень семи отрост-

Береза

Beth

ков или бык семи битв,

21 янв. — 17 фев.

L

Я — широкий поток

Рябина

Luis

на равнине,

18 фев. — 17 мар.

N

Я — ветер морских

Ясень

Nion

глубин,

18 мар. — 14 апр.

F

Я — сверкающая слеза

Ольха

Fearn

солнца,

15 апр. — 12 мая

S

Я — сокол на утесе,

Ива

Saille

13 мая — 9 июня

H

Я — прекраснейший

Боярышник

Uath

цветок,

10 июня — 7 июля

D

Я — бог, который коптит

Дуб

Duir

голову дымом костра,

8 июля — 4 авг.

T

Я — боевое копье,

Падуб

Tinne

5 авг. — 1 сент.

C

Я — лосось в пруду,

Орех

Coll

2 сен. — 29 сент.

M

Я — холм поэзии,

Виноград

Muin

30 сен. — 27 окт.

G

Я — жестокий вепрь,

Плющ

Gort

28 окт. — 24 нояб.

NG

Я — грозный шум моря,

Камыш

Ngetal

25 нояб. — 22 дек.

R

Я — морская волна,

Бузина

Ruis

23 дек.

Кто, кроме меня, знает

тайны неотесанных

дольменов?

Такое расположение почти бесспорно. В — это Гераклов олень (или дикий бык), который начинает год. Семь битв или семь отростков на оленьих рогах — это предстоящие и оставшиеся позади месяцы, ибо «Beth» — седьмой месяц после «Duir» (месяца дуба) и седьмой месяц после «Beth» — опять «Duir». Boibalos Гераклова заклинания, скрытого в «Boibel-Loth», — антилопа. На орфического «быка семи битв» намекает Плутарх в «Исиде и Осирисе», где он описывает, как во время зимнего солнцестояния золотую корову Исиды, завернутую в черное, семь раз обносят вокруг святилища Осириса, которого он отождествляет с Дионисом. «Это круговое движение называлось „поиски Осириса“, ибо зимой богиня мечтает о солнечной воде. И семь раз она делает круг, потому что бог-солнце проходит свой путь от зимы к летнему солнцестоянию за семь месяцев». Плутарх, по-видимому, считал, что в месяце 28 дней, а не 30, ведь иначе путь был бы пройден за шесть месяцев.

L — это февраль, шотландский месяц-водолей, сезон паводков.

Середина N приходится на начало марта, который «является, как лев» с ветрами, осушающими землю.

F находит отличное разъяснение в известной Средневековой песенке:

Он тихонечко явился,

Где мать его была,

Как апрельская росинка,

Что на поля легла.

Это и есть настоящее начало священного года, когда олени и дикие быки заводят потомство и когда рождается младенец Геракл, который был зачат во время летних оргий. До сих пор он плыл в своей корзине по воде, а теперь лежит на травке.

S — месяц, когда птицы вьют гнезда. В Гвионовой «Can y Meirch» («Песне лошадей») короткая серия «я был» появляется как вставка. Вот один пример: «Я был журавлем на стене — прекрасный был вид». Журавль — сакральная птица делосского Аполлона, а до Аполлона — героя-солнца Тесея. Журавль есть также — причем не один, а целых три — на галльском барельефе в Париже, и еще на барельефе в Треве вместе с богом Езусом и быком. Журавль, ястреб или гриф? Это важный вопрос, потому что ответом на него определяется происхождение поэмы. Ястреб, если только это не царский ястреб египетского Гора, будет коршуном, посвященным Северному ветру Борею. В греческой легенде его фракийские сыновья Калаид и Зет носят перья коршуна в его честь и умеют превращаться в коршунов. Эти две птицы мифологически связаны в египетском иероглифе, обозначающем Северный ветер, который есть ястреб. На валлийском он — barcut, на персидском — barqut, и это подкрепляет версию Плиния («Естественная история» XXX. 13) о крепкой связи персидского и британского культов солнца. Еще одно доказательство их близости заключается в том, что персидскому богу-солнцу Митре, чей день рождения отмечается во время зимнего солнцестояния, поклонялись как быку семи битв: посвящаемые должны были пройти через семь испытаний, прежде чем получали печать на лоб — «испытанный солдат Митры». «Митраизм» был любимым культом римских легионеров в имперские времена, однако его не заносили в Ирландию, и очевидно, что «Песня Амергина» появилась раньше, чем войска Клавдия ступили на землю Британии. Гриф — это гриф-стервятник, посвященный Осирису, очень важная птица для этрусских авгуров с размахом крыльев побольше, чем у золотого орла. В песне Моисея (Второзаконие 32; 11) Иегова отождествлен с птицей, и это является доказательством, что ее «нечистота» в Левите означает святость, а не порок. Геральдический грифон — это лев с крыльями и когтями грифа-стервятника, который представляет бога-солнце как царя земли и неба. Употребляемое обычно валлийское имя ястреба, Gwalch, близко к латинскому falco — сокол (falcon), и придворные барды всегда уподобляли ему своих венценосных покровителей. Мистические имена Гвалхмай (Gwalchmai, майский ястреб), Гвалхавед (Gwalchaved, летний ястреб), более известные как сэр Галаад (Галахад), и Гвалхгвин (Gwalchgwin, белый ястреб) — сэр Гавейн, гораздо понятнее в терминах этой календарной формулы.

Н, которая открывает вторую половину мая, — сезон цветов, и правит им боярышник, или Майское Дерево. Мы уже упоминали Олвен, дочь «великана Боярышника». Ее волосы были желтые, как ракитник, ее пальцы — белые, как лесные анемоны, ее щеки были как розы, а там, где ступали ее ноги, вырастал белый клевер, именно клевер, ибо она — летняя ипостась Тройственной Богини. Эта особенность повлияла на ее имя, ибо Олвен — «та, с белыми следами». Кстати, валлийские барды прославляли клевер с куда большим энтузиазмом, чем того заслуживает его красота. Гомер называл его «лотосом» и упоминал как хороший корм для лошадей.

D — под властью летнего дуба. Смысл, думаю, в том, что едкий дым зеленого дуба дает вдохновение тому, кто пляшет между двумя священными кострами, зажженными в канун летнего солнцестояния. Сравните в «Песне лесных деревьев»:

Жарче всех зеленый дуб,

Опалит любого,

От любви к нему голова болит,

От любви к нему глаза в слезах.

Т — месяц побегов, отростков, месяц выбора наследника кельтского вождя, и бардическая буква Т предстает в виде острого копья.

С — месяц орехов. Лосось был и до сих пор остается царем речной рыбы, и то, как трудно его поймать даже в пруду, делает его подходящим символом философической скрытности. Вот так и Локи, скандинавский бог хитрости, обернувшись лососем, скрылся от остальных богов, и из пруда его удалось вытащить только с помощью особой, им же самим придуманной сети. О связи лосося с орехами и мудростью мы уже говорили.

М — первая буква имени Минервы, римской богини мудрости и создательницы цифр, Мнемозины, матери греческих муз, самих муз, а также Мойр, богинь судьбы, которым в некоторых мифах приписывается создание алфавита. Виноградная лоза, главное дерево Диониса, всегда и всеми связывается с поэтическим вдохновением. Вино — напиток поэтов, о чем отлично знал Бен Джонсон, когда просил, чтобы премию поэта-лауреата ему выплатили вином. Подлый Колли Сиббер просил платить ему деньгами, а не вином, и с тех пор ни один поэт-лауреат не был в достаточной степени поэтом, чтобы возродить старую традицию.

С — месяц плюща и также месяц вепря. Сет, египетский бог-солнце, обернувшись вепрем, убивает Осириса-плющ, возлюбленного богини Исиды. Греческий бог-солнце Аполлон, обернувшись вепрем, убивает Адониса, или сирийского Таммуза, возлюбленного богини Афродиты. Финн Мак Коол, обернувшись вепрем, убивает Диармойда, возлюбленного ирландской богини Граине (Греине). Неизвестный бог, обернувшись вепрем, убивает Анкея, царя Аркадии, поклоняющегося Артемиде, в его винограднике в Тегее, и если судить по несторианскому «Gannat Busame» («Сад наслаждений»), то критский Зевс был убит таким же образом. Октябрь — месяц охоты на кабанов, а также веселое время для увенчанных венками из плюща бассарид. Вепрь — зверь смерти, и «падение» года начинается в месяце вепря.

NG — месяц, когда ужасный рев валов и рычание камней на берегах Атлантики наполняют сердца страхом, и тогда же ветер уныло свистит в речных камышах. В Ирландии рев моря предсказывал смерть короля. Крик совки тоже предвещал несчастье. Совки — самые голосистые птицы лунных ноябрьских ночей, а потом они умолкают до февраля. Именно эта их особенность, а также их бесшумные полеты, запах падали из их гнезд, плотоядная любовь к мышам и сверкающие в ночи глаза сделали их ночными посланницами богини смерти Гекаты, или Афины, или Персефоны: так, вместе с даром пророчества совки заработали репутацию мудрых птиц.

R — месяц, когда волны опять уходят в море и все возвращается на круги своя. Морская волна в ирландской и валлийской поэзии — «морской олень», так что год начинается и заканчивается белой косулей. В ирландской легенде такие боги года, как Кухулин и Финн, борются с волнами мечом и копьем.

Соответствующий текст в «Сказании о Талиесине» скорее разбросан по разным поэмам, нежели искажен.

В     Я был сильным быком и желтым оленем.

L     Я был кораблем в море.

N     Я мчался… в пенистых водах.

F     Я был каплей в воздухе.

S     Я летал как орел.

Н     Бог сотворил меня из цветка.

D     Я был деревянной ручкой сошника.

Т     Я летел как грозный наконечник копья, к тем, кто ждал грозы.

С     Я был голубым лососем.

М     Я был пятнистым змеем на горе.

G     Я мчался, как ощетинившийся вепрь, замеченный в овраге.

NG     Я был волной, бьющейся о берег.

R     В бескрайнем море я плыл по воле волн.

Ключ к этому алфавиту отыскался в упоминании Амергином дольмена. Это — алфавит, который лучше всего объясняяется, когда он построен в виде дольмена из согласных с порогом из гласных. Дольмены напрямую связаны с календарем в легенде о бегстве Граине и Диармойда от Финна Мак Коола. Бегство продолжалось один год и один день, и любовники каждую ночь останавливались возле нового дольмена. Бесчисленные «ложа Диармойда и Граине» есть в Корке, Керри, Лимерике, Типперэри и на западе, и каждое из них отмечено дольменом. Таким образом, этот алфавит-дольмен послужит и как календарь с одним столбом для весны, другим — для осени, перемычкой — для лета и порогом — для Новогоднего дня. Итак:

Сразу же бросается в глаза, что S — ястреб или гриф на утесе и что М — холм поэзии или вдохновения — холм, у подножия которого — буквы смерти R и I, а на вершине — С, то есть мудрость. Таким образом, текст первой части песни Амергина может быть расширен следующим образом:

Бог говорит и повторяет:

Я — олень семи отростков.

Над затопленным миром,

Я рожден ветром,

Я весь в слезах, как в росе, и лежу, сверкая,

Я лечу вверх, как гриф, в мое гнездо на утесе,

Я расцветаю среди прекрасных цветов,

Я — и дуб, и молния, убивающая его.

Я внушаю храбрость копейщику,

Я учу советников мудрости,

Я вдохновляю поэтов,

Я блуждаю по холмам, как голодный вепрь,

Я грохочу, как зимнее море,

Я возвращаюсь вновь, как уходящие волны.

Кто, кроме меня, откроет тайны

неотесанного дольмена?

Если поэма действительно состоит из двух строф, каждая из которых включает две триады и одно утверждение, тогда первый из вопросов: «Кто, кроме меня…» — не соответствующий остальным пяти, заключает вторую строфу и задается богом Нового года. Это Дитя представлено священным порогом дольмена, центральной триадой гласных, то есть О, U, Е. Однако надо читать их наоборот, по ходу солнца, чтобы они обрели смысл. И получается священное имя Диониса, ЕUО, которое по-английски обычно пишется ЕVОЕ.

Очевидно, что «бог» — опять Небесный Геракл, а дитя-поэт Талиесин куда более подходит для сочинения этой песни, чем Амергин, милетский вождь, если только Амергин не является глашатаем Геракла.

Какая-то тайна заключена в строке: «Я — сверкающая слеза солнца», — потому что Деоргреине (слеза солнца) — это имя Ниав Золотоволосой, прекрасной богини, упомянутой в мифе о Лаегойре Мак Кримтойнне. Небесный Геракл, когда появляется в месяце F, месяце ольхи Брана, становится девицей. Это напоминает истории о таких солнечных героях, как Ахилл[133], Геракл и Дионис, которые некоторое время жили, одетые по-девичьи, на женской половине дома и пряли шерсть. Это также объясняет «я был девицей» в некоторых произведениях, сопоставимых с Амергиновым циклом и приписываемых Эмпедоклу, мистическому философу пятого века до нашей эры. Смысл в том, что солнце половину этого месяца все еще под опекой женщин (критские мальчишки, которые еще не доросли до возраста, когда можно носить оружие, назывались Scotioi, то есть живущие на женской половине), а потом оно, как Ахилл, получает оружие и с царственным видом, как гриф или ястреб, летит в свое гнездо.

Но почему дольмен? Дольмен ведь погребальное сооружение, «чрево земли» (состоящее из двух или более вертикально поставленных камней и еще одного положенного на них сверху), внутри которого мертвого героя хоронили в скрюченном виде, напоминающем положение ребенка в чреве матери. В Крепости со Спиралями вход во внутренний покой всегда узкий и низкий, символизирующий вход во чрево. Однако в Меланезии дольмены используют (как сообщает профессор У. X. Р. Риверс) в качестве священных дверей, через которые посвящаемый во взрослую жизнь проползает во время обряда повторного рождения. Если, что вполне вероятно, их использовали подобным образом и в древней Британии, то Гвион пересчитывает фазы своего прошлого и будущего. На Слив Мис стоит аккуратный ряд дольменов. Они стоят между двумя священными метеоритными камнями с надписями, сделанными огамом, как считается, посвященными милетской богине Скоте, которая, не исключено, похоронена там, или, как пишет в «Дольменах Ирландии» Борлаз, они посвящены «Бере, королеве, которая пришла из Испании». Но Бераи Скота, по-видимому, тождественны, поскольку милеты явились из Испании. Бера известна также как Ведьма из Беары.

Оставшиеся пять вопросов соответствуют пяти гласным, однако их произносит не Богиня пяти ипостасей, которой посвящен белый лист плюща, как можно было бы ожидать. Скорее всего они заменили первоначальный текст, рассказывавший о Рождении, Инициации, Любви, Покое, Смерти, и принадлежат к более позднему периоду. Собственно, они очень близки к emvoi к первой части ирландской «Saltair Na Rann» (десятый век), похожей на христианизированную версию языческой сентенции.

Любой мудрец желает

Пять знаний каждый день —

От самого глупца

До самого святого.

О солнце, о луне

И о морском приливе,

О дне, календаре,

О праздниках святых.

Вместо «святых» надо читать «богов», и больше не требуется никаких поправок. Сравните с сочинением Амергина:

Кто, кроме меня, знает, где заходит солнце?

Кто предскажет жизнь луны?

Кто приведет скот из дома Тетры и разделит его?

Над кем смеется скот Тетры?

Кто точит оружие от одного холма до другого,

от одной волны до другой,

от одной буквы до другой,

от одного места до другого?

Первые два вопроса в «Песне Амергина» о солнце и луне совпадают с первыми двумя знаниями в «Saltair»: «Кто знает, когда зайдет солнце?» Это означает: «Кто знает продолжительность светового дня во все дни года?» В подробностях об этой проблеме писал автор Книги Еноха, И еще это означает: «Кто в данный день знает, сколько продлится солнечный месяц?»

Третий вопрос: «Кто приведет скот Тетры (небесные тела) из океана и вернет их на место?» Здесь подразумевается знание пяти планет: Марса, Меркурия, Юпитера, Венеры, Сатурна, которые вместе с солнцем и луной имели каждый по своему дню недели в вавилонской астрономии и до сих пор сохраняют их за собой в европейских языках. Таким образом, вопрос этот имеет отношение к «дню».

Четвертый вопрос, как объясняет толкователь, сводится к: «Кто удачлив в рыбной ловле?» Он связан с «морским приливом», ибо рыбак, не знающий моря, не будет удачлив.

Пятый вопрос с учетом его толкования сводится к: «Кто направляет календарь от накатывающейся волны В к уходящей волне R; от одного календарного месяца к другому; от одного времени года до другого?» (Три времени года — весна, лето, осень — разделены поворотами, или углами дольмена.) Так он соотносится с «праздниками святых».

Еще одна версия поэмы, имеющаяся в «Книге Лекана» и «Книге O'Клериса», если восстановить правильный порядок строк, читается следующим образом. Толкования в обеих книгах одинаковые, разве что в «Книге O'Клериса» они более многословные.

В

Я — семь батальонов

о силе

или я — бык в силе.

L

Я — поток на равнине.

о пространстве

N

Я — морской ветер.

о глубине

F

Я — солнечный луч.

о чистоте

S

Я — хищная птица на скале.

о ловкости

Н

Я — умелый мореход.

D

Я — боги в период

я — бог, друид, человек, который

преображения.

творит огонь из магического

дыма ради всеобщего разрушения и

колдует на вершинах холмов

Т

Я — великан с острым мечом,

о мести

Повергающий целую армию.

С

Я — лосось в реке или пруду.

о быстроте

М

Я — искусный художник.

о силе (власти)

G

Я — жестокий вепрь.

о качествах вождя,

о его доблести

NG

Я-рев моря.

об устрашении

R

Я — морская волна.

о мощи

Это, по-видимому, более поздняя версия, поскольку Т-месяцу дан меч вместо традиционного копья и первоначальная D-строка восстанавливается в толковании, а: «Кто, кроме меня, знает тайны неотесанного дольмена?» — опущено. Еще одно важное изменение заключается в том, что Н-месяц описан как мореходный, а не цветочный. 14 мая — это начало рыболовства в древней Ирландии, когда утихают бури периода равноденствия и становится безопасно выходить в море на лодках, обшитых бычьей шкурой. Однако значение боярышника как дерева воздержанности напоминает о том, что запрещено брать женщин на ловлю рыбы. Дополнения к поэме показывают, даже яснее, чем текст Макалистера, что она сохранилась как заговор удачной рыбной ловли в море и на реке. Друиды получали от рыбаков плату за то, что они повторяли его и угрожали водам местью, если лодка утонет:

Куда мы, пойдем? Будем спорить в долине или на вершине?

Где будем жить? Разве есть лучше земля, чем Закатный остров?

На какой еще плодородной земле мы сможем мирно ходить?

Кто, кроме меня, отведет тебя к чистому потоку?

Кто, кроме меня, скажет тебе о жизни луны?

Кто, кроме меня, приведет тебе стадо Тетры из морских глубин?

Кто, кроме меня, сможет вывести стадо Тетры на берег?

Кто может изменить холмы и горы, как я?

Я — хитрый поэт, и я пророчествую для мореходов.

За утонувшие корабли отомстят копья.

Я пою хвалы, я предрекаю победу.

А теперь я займусь другими делами и все исполню.

Сначала пятистрочный довесок к поэме скорее всего был такой:

А     Я — чрево всех холмов,

О     Я — огонь на всех холмах,

U     Я — королева всех ульев,

Е     Я — щит всех голов,

I     Я — могила всех надежд.

Как и почему этот алфавит тринадцати согласных уступил место алфавиту пятнадцати согласных — еще один вопрос, ответ на который мы сможем получить с помощью легенд о латинском и греческом алфавитах.

Первая строка «Песни Амергина» имеет разночтения («олень семи отростков» и «бык семи битв»), и это заставляет нас предположить, что в Ирландии в бронзовом веке, как на Крите и в Греции, олень и бык были посвящены Великой Богине. На Крите минойской эпохи бык стал главным как Минотавр, «Бык-Минос», но существовали еще Minelaphos (Олень-Минос), который фигурировал в культе богини луны Бритомартис, и Minotragos (Козел-Минос). Рога, найденные в захоронении в Новой Мызе, позволяют предположить, что олень считался королевским животным у ирландских Данайцев; к тому же, олень постоянно фигурирует в ирландских мифах: один из эпизодов «Похищения быка из Куальгне» — части саги о Кухулине — показывает, что гильдия священ-нослужителей оленя, называемая «Прекрасные удачливые арфы», имела свой центр в Ассарое в Донегале. Ойсина родила богиня-олениха Садб, и в конце его жизни, когда он сел на коня Ниав Золотоволосой и отправился под плач фениев на ее райский остров, ему было видение: безрогого молодого оленя преследовали на море красноухие и белошерстные псы ада. Олень — это был он сам. Схожий сюжет есть в «Сказании о Пуихле, короле Даведа». Пуихл выезжает на охоту и встречает Арауна, короля Аннума, который на белом коне охотился на оленя со сворой белошерстных и красноухих псов. В ответ на вежливость Пуихла Араун хоть и посылает его в Аннум, ибо олень — душа Пуихла, но разрешает ему править там вместо себя. Нечто подобное есть и в «Сказании о Мате, сыне Матонви»: Хлев Хлау, когда рядом с ним неверная Блодайвет, видит, как загрызают до смерти оленя. Это его душа, и почти тотчас его убивает Гронв, любовник Блодайвет[134].

Участь рогатого короля, известный пример которого — Цернунос, «рогатый» из Галлии, показана в одном из ранних греческих мифов об Актеоне, которого Артемида превратила в оленя и загнала до смерти своими псами. Она сделала это во время anodos, своего ежегодного обновления, когда она обретала девственность, купаясь нагой в священном источнике. Потом она выбирала себе другого возлюбленного. Ирландская Garbh Ogh с псами — та же богиня, которая питалась олениной и орлиным молоком. Древний миф о преданном короле-олене странным образом отразился в обычае, как британском, так и континентальном, награждать рогоносца рогами. Майские люди-олени из аббатства Бромли в Стаффордшире похожи на людей-оленей Сиракуз в древней Сицилии, и судя по фрагменту эпоса, где речь идет о Дионисе, одного из исполнителей роли Актеона-оленя первоначально загоняли до смерти и съедали. На ликейской территории в Аркадии тот же обычай загонять и съедать человека, одетого в шкуру оленя, сохранялся и во времена Павсания, хотя преследование объяснялось как наказание за нарушение границы. Из Сардинии дошла до нас статуэтка бронзового века, которая изображает человека-оленя с рогами, напоминающими крону дуба, коротким хвостом, стрелой в одной руке и луком, который превращается в извивающегося змея, — в другой. Глаза и лицо человека выражают неизбывный и простительный ужас, потому что змей — это смерть. Олень был частью елисейского пророческого культа, и об этом сказано в истории посещения Брутом Троянским острова Леогреция, где лунное пророчество было дано ему, когда он спал на недавно выделанной шкуре белого оленя, чья кровь лилась на священный огонь.

Культ оленя намного старше критского Minelaphos: o нем свидетельствуют рисунки эпохи палеолита в испанских пещерах Алтамиры и в Caverne des Trois Fréres французских Пиренеях, появившиеся по крайней мере за двадцать тысячелетий до нашей эры. Алтамирские рисунки были сделаны людьми, которые также оставили записи о своих ритуалах в пещерах Домбошавы и в других местах Южной Родезии. В Домбошаве рисунок «бушмена» с десятком фигур изображает смерть короля, на котором маска антилопы и тесные пелены. Умирая, он раскинул руки и поднял одну ногу, согнув ее в колене, и в это время из него извергается семя в виде кучи зерна. Старая жрица лежит голая возле котла и или повторяет его гримасы, или стимулирует агонию. Тут же возле реки танцуют молодые жрицы, рядом с ними — кучи плодов и наполненные корзины. Вьючных животных ведут прочь, груженных созревшими плодами. Огромного бизона успокаивают жрица и стоящий вертикально питон.

Культы оленей и быков, очевидно, соединились в Домбо-шаве, но олень все же кажется более царственным, поскольку умирающему королю придана большая рельефность. У оригнийцев также существовали оба культа. На рисунке в дордонской пещере человек-бык показан танцующим и играющим на музыкальном инструменте в виде лука.

Культ козла (Minotragos) на Крите, по-видимому, был переходным от Minelaphos к Минотавру. Амалфея, нянька критского Зевса, была козой. Богиня Афина держала в руках щит, обтянутый шкурой козы (эгиду), — как считается, шкурой Амалфеи, которую до этого отец Афины Зевс носил как охранительную одежду. Богиня Ливия явилась Ясону трехликой на берегу озера Тритон, где родилась Афина, когда там застрял «Арго», и ее одежды были из козьих шкур. Таким образом, она отождествила себя с Эгой, сестрой Гелики (ветка ивы) и дочерью критского царя, той самой Эгой, которая была человеческой ипостасью козы Амалфеи и самой Афиной. Легенда о ливийском происхождении Афины подтверждается сравнением греческих и римских методов прорицания. В Ливии год начинался осенью с дождями и прилетом птиц с севера, но в Северной Европе и на Черном море год начинался весной с возвращением птиц с юга. В большинстве греческих государств год начинался осенью, и греческие авгуры сидели лицом к северу, когда наблюдали за птицами, в основном потому, что взяли этот обычай там, где родилась Афина, покровительница прорицателей. С другой стороны, римские авгуры садились лицом на юг, так как дарданы (чьи потомки-патриции в римской республике единственные допускались к прорицательству) явились с берегов Черного моря, куда птицы прилетают весной из Палестины и Сирии. Римский год начинался весной.

Козел Дионис, или Пан, был могущественным богом в Палестине. Наверное, он явился из Ливии через Египет или выбрал кружной путь через Крит, Фракию, Малую Азию и Сирию. В День Отпущения козла отпущения под именем Азазел приносили в жертву левой рукой, и грот — там, где начинался Иордан, был посвящен ему как Ваал Гаду, козлу-царю, эпонимическому предку колена Гадова. Запрет варить козленка в молоке матери (Второзаконие 14) поражает только если читать его с точки зрения чувств. Вся глава написана четко и жестко, и начинается она с запрета увечить себя на похоронах, а направлена против обычая евхаристии, не терпимого больше священнослужителями Иеговы. Ключ легко найти в известной орфической формуле:

Как козленок, я упал в молоко.

Это пароль для посвященных, когда они достигают Гадеса и попадают к попечителям мертвых. Они присоединяются к козленку, то есть бессмертному Дионису, первоначально критскому Загрею или Зевсу, отведав его плоть, и к его матери — богине-козе, в чьем котле и в чьем молоке он был сварен[135]. Песня о рождении богов на одной из недавно найденных табличек из Рас-Шамры содержит ясное запрещение варить козленка в молоке матери.

Запрещение во Второзаконии объясняет велеречивый и явно поддельный миф об Исаве, Иакове, Ревекке и благословении Исаака, который приведен в Бытии (27), чтобы оправдать узурпацию Иаковым племенем жреческих и царских прерогатив идомеян. Религиозный обряд, иконотропически[136] представленный в этом мифе, скорее всего — церемония поедания козленка в честь Азазела. Два священнослужителя в одеждах из козьих шкур и руководящая ими священнослужительница (Ревекка) показаны возле котла. Один священнослужитель (Исав) держит лук и колчан, другой (Иаков) посвящается в мистерии старым лидером братства (Исааком), который шепчет тайную формулу ему на ухо, благословляет его и дает ему (вряд ли получает от него) кусок козленка. Церемония, возможно, включала ложное убийство и воскрешение посвящаемого, и это объяснило бы то место в конце главы, где Исав не на шутку преследует Иакова, Ревекка руководит действием, а оргиастические «дочери Хета» в критских одеждах стоят рядом. Два козленка, по-видимому, ошибка, скорее один и тот же козленок показан дважды, сначала — когда его берут у матери, потом — когда опускают в котел с молоком.

Нонн, писатель-орфик, объясняет поворот на Крите от культа козла к культу быка тем, что Загрей, или Дионис, был рогатым ребенком, на день занявшим трон Зевса. Титаны разорвали его на куски и съели после того, как он прошел через ряд метаморфоз, побывав Зевсом в козьей шкуре, посылающим дождь Кроном, вдохновенным юношей, львом, конем, рогатым змеем, тигром, быком. Титаны съели его, когда он стал быком. Персидский Митра также был съеден в образе быка.

Похоже, в Ирландии существовал культ козла до прихода данайцев и милетов. ибо в «Книге Бурой Коровы» «козлоголовые» — это демоны, ассоциируемые с leprechauns пигмееями, фоморами, африканскими аборигенами[137]. Однако ко времени ульстерского героя Кухулина, который, по легенде, умер во втором веке нашей эры, культ королевского быка был уже установлен. Судьба Кухулина была связана с коричневым бычком, сыном знаменитого Коричневого Быка королевы Медб. Морриган, богиня судьбы, впервые встретив Кухулина, предостерегла его, что он будет жить только пока бычок считается теленком. Центральная история в саге о Кухулине — «Битва быков» — повествует о войне, которую вели армии Медб и ее мужа, короля Айлиля, и которая началась из-за случайной ссоры из-за двух быков. В конце Коричневый Бык, другая ипостась Кухулина, убивает соперника — Белорогого Быка, который, считая себя слишком благородным, чтобы служить женщине, покинул стадо Медб ради стада Айлиля. Потом Коричневый Бык сходит с ума от гордыни, бросается на скалу и выбивает себе мозги. Ему наследует его сын, и Кухулин умирает.

Довольно рано культ быка появился в Уэльсе. В поэтическом диалоге валлийцев в «Черной книге Кармартена» Гвитно Гаранхир, отец Элфина, так описывает героя Гвина: «Бык драчливый, мгновенно раскидывающий воинскую рать». «Бык драчливый», по-видимому, и здесь, и в более поздних поэмах скорее священный титул, нежели хвалебная метафора, также, как «ястреб» или «орел».

В «Битве быков» есть пример замысловатого языка мифа: Коричневый Бык и Белорогий Бык на самом деле — пастухи королевских свиней, умевшие перевоплощаться. Пожалуй, в древние времена свинопасы были совсем не теми, кем стали в притче о блудном сыне. Быть свинопасом когда-то давно означало быть священнослужителем богини смерти, чьим сакральным животным являлась свинья[138]. «Битва быков» включена в «Дела Великой Академии Бардов» — сатиру седьмого столетия на жадность и невежество правящей касты бардов, очевидно, сочиненную каким-нибудь членом пророчествующего братства, изгнанного с принятием христианства. Ведущий персонаж здесь Марван, свинопас Гуойре, короля Коннаугга. Его скорее всего можно отождествить с Морвраном (черный ворон), сыном Белой Богини-свиньи Керридвен, который появляется как Авагти в валлийской сатире «Сказание о Талиесине». Из мести за гибель волшебного белого вепря, одновременно лекаря, музыканта и гонца, которого Гуойре по настоянию главных бардов зарезал, Марван вызывает их на соревнование в мудрости и вынуждает позорно молчать. Сеанхан Торпест, президент Академии, обращается к нему как к «Главному прорицателю неба и земли». В «Сказании о Бранвен» есть намек на то, что свинопасы Матолуха, короля Ирландии, были колдунами и умели провидеть будущее. О том же, но более явно, говорится в Триаде 56, где колдун Кол ап Кохлфревр, один из «Трех могущественных свинопасов на острове Британия», представлен как человек, познакомивший британцев с пшеницей и ячменем. Однако это не совсем так. Имя белой свиньи, о которой он заботился в Дахлуре в Корнуолле и которая путешествовала по Уэльсу с подарками в виде пшеницы, пчел и собственных поросят, было Хен Вен (белая старуха). Майс Гвенит (пшеничное поле) в Гвенте она одарила тремя пшеничными зернышками и тремя пчелами. Конечно же, это была богиня Керридвен в обличье животного. (Эта история рассказывается в трех сериях Триад, напечатанных в «Myvyrian Archaiology».)

Нехорошая сторона ее натуры проявилась в подарке жителям Арвона. Свирепый котенок вырос и стал одним из Трех Бедствий Англси, Кошкой Палуг. Керридвен, следовательно, — богиня-кошка так же, как богиня-свинья. Это объединяет ее с кошкой-как-духом-зерна, упомянутой сэром Джеймсом Фрэзером, которая до сих пор присутствует на праздниках урожая в Северной и Северо-Восточной Германии, а также во многих районах Франции, и с чудовищем Шапалу из французской легенды об Артуре.

В Ирландии тоже существует культ кошки. «Изящная Черная Кошка, лежащая в кресле из старинного серебра», имела пещеру-cвятилище в Коннаугте в Клог-маг-риг-кэт (теперь Клаф) до прибытия святого Патрика. Эта кошка очень бранилась, когда отвечала людям, которые пытались ее обмануть, и, по-видимому, она тождественна египетской богине-кошке Пашт. Египетские кошки были грациозными, черными, длинноногими и с маленькими головками. Еще одно ирландское святилище кошки — Ноут, захоронение в графстве Мет того же времени, что и Новая Мыза. В «Делах Великой Академии Бардов» говорится, что внутренняя комната этого захоронения служила жильем для короля-кота Ирусана, который был не меньше быка и однажды унес на своей спине Сеанхана Торпеста, верховного мудреца-поэта Ирландии, в отместку за сатиру. Гигин в своей «Поэтической астрономии» отождествляет Пашт с Белой Богиней, отмечая, что когда Тифон неожиданно появился в Греции (неизвестно, имел Гигин в виду нашествие или вулканическое извержение, подобное тому, что разрушило большую часть острова Фера), боги бежали, преобразившись кто в кого: «Меркурий — в ибиса, Аполлон — в ворона, фракийскую птицу, Диана — в кошку».

Старая белая свинья подарила жителям Хривгивертуха маленького волка, который тоже весьма прославился. Волк-как-дух-зерна до сих пор известен примерно в тех же районах, что и кошка-как-дух-зерна, а на острове Рюген женщина, которая связывает последний сноп, называется Волчицей и должна укусить хозяйку дома и экономку, успокаивающую ее большим куском мяса. Итак, Керридвен была также богиней-волчицей, подобно Артемиде. Похоже, она появилась в Британии между 2500–2000 годами до нашей эры из Северной Африки вместе с длинноголовыми земледельцами нового каменного века.

Почему кошка, свинья и волчица считались в первую очередь посвященными богине луны — нетрудно понять. Волки воют на луну и едят трупы, их глаза светятся в ночи, и их часто можно встретить на лесистых склонах гор. У кошек глаза тоже светятся в темноте, они питаются мышами (символ чумы), открыто совокупляются и бесшумно передвигаются, они плодовиты, но пожирают свое потомство, и цвет шерсти у них самый разный, как у луны, от белого до рыжего и черного. Свиньи тоже бывают белыми, рыжими и черными, тоже едят трупное мясо, тоже плодовиты и тоже поедают свое потомство, и клыки у них в виде полумесяца.

Глава тринадцатая. Паламед и журавли

Что меня больше всего интересует в изучении этого предмета, так это постоянно проявляющаяся непохожесть поэтического и прозаического мышлений. Прозаический метод был введен греками классической эпохи как страховка против мифографической фантазии, способной утопить все разумное. Теперь он стал единственным законным способом передачи полезной информации. И в Англии, как во многих торговых странах, господствует мнение, что «музыка» и старомодный ритм — две особенности поэзии, которые отличают ее от прозы, и что каждое стихотворение имеет или должно иметь прозаический эквивалент. В результате поэтические способности атрофированы у образованного человека, который сам не развивал их, в точности как способность понимать живопись атрофирована у арабов-бедуинов. (Т. Э. Лоуренс один раз показал цветной портрет арабского шейха его людям. Они передавали портрет из рук в руки, однако никто ничего не мог сообразить, и лишь один сказал, что узнает рог бизона, показывая на ногу шейха.) Неумение думать поэтически — разлагать речь на оригинальные образы и ритмы и вновь комбинировать их одновременно на нескольких уровнях мысли в нечто многозначное — приводит к неспособности ясно думать в прозе. В прозе каждый человек в каждый момент думает на одном каком-нибудь уровне, и никакая комбинация слов не должна нести в себе больше одного значения. Тем не менее, образы, живущие в словах, должны соотноситься, если текст предполагает быть единым. Это простое правило забыто, и то, что сегодня называется прозой, является обыкновенным механическим соединением неких стереотипов вне зависимости от образов, заключенных в словах. Механический стиль, который родился в бухгалтерии, теперь проник в университеты, и наиболее зомбивидные варианты появляются в работах известных ученых и богословов.

Мифографические положения, которые совершенно очевидны для немногих поэтов, еще не разучившихся думать и говорить поэтически, почти всем ученым кажутся чепухой или детским лепетом. Я имею в виду такие утверждения, как, например: «Меркурий изобрел алфавит после того, как увидел летящих журавлей» или: «Менв аб Тейргвайт увидел три рябиновых прутика, растущих изо рта Эйнигана Фавра, и все науки и знания были записаны на них». Лучшее, что ученые до сих пор сделали для поэм Гвиона, — это назвали их «дикими и великими», но они никогда не подвергали сомнению убеждение, что Гвион, его коллеги и их слушатели — люди чахлого и недисциплинированного интеллекта.

Шутка состоит в том, что чем «прозаичнее» ученый, тем больше его тянет к интерпретации древних поэтических текстов, и при этом ни один исследователь не решается заявить о себе как о знатоке больше чем в одной узкой области — из боязни вызвать неудовольствие или подозрения у коллег. Знать только что-то одно, значит, иметь ум варвара: цивилизация подразумевает элегантное сведение всего человеческого опыта в единую гуманитарную систему мышления. Наше время на диво варварское: представьте, скажем, иудаиста ихтиологу или знатоку датской географии, и им не о чем будет говорить, кроме как о погоде или о войне (если идет война, а это — дело обычное в наш варварский век). Но то, что большинство ученых — варвары, не очень страшно, когда хоть несколько из них готовы помочь своими знаниями немногим независимым мыслителям, поэтам, которые пытаются не дать умереть цивилизации. Ученый — добытчик, а не строитель, и все, что от него требуется, — это добывать чистыми руками. Он — гарантия поэта от фактических ошибок. В современном мире, безнадежно путаном и неряшливом, поэту легко попасться на ложную этимологию, анахронизм, математический абсурд, если он пытается стать тем, кем он быть не может. Его дело — правда, тогда как дело ученого ~ факт. Факт нельзя отрицать. Можно сказать так: факт — это дань людей, у которых нет права голоса, но есть право вето. Факт — это не правда, но поэт, который по собственной воле игнорирует факт, не может докопаться до правды.

История о Меркурии и журавлях есть в «Мифах» Гая Юлия Гигина, который, согласно отлично информированному Светонию, был уроженцем Испании, вольноотпущенником императора Августа, куратором Палатинской библиотеки и другом поэта Овидия. Подобно Овидию, Гигин закончил свою жизнь в императорской немилости. Если он действительно просвещенный автор «Мифов», приписываемых ему, то с его времен они были сокращены и попорчены невежественными редакторами; и все же признано, что «Мифы» содержат древний мифологический материал огромной важности, который больше нигде нельзя найти.

В своей последней «Фабуле» (277) Гигин утверждает:

1. Парки изобрели семь букв: «Аlрhа», («Omicron»), «Upsilon», «Eta», «Lota», «Beta», «Tau».

Или, иначе, Меркурий изобрел их, поглядев на летящих журавлей, «которые во время полета строили в небе буквы».

2. Паламед, сын Навплия, изобрел остальные одиннадцать.

3. Эпихарм из Сицилии добавил «Theta» и «Chi» (или «Psi» и «Pi»).

4. Симонид добавил «Omega», «Epsilon», «Zeta», «Psi» (или «Omega», «Epsilon», «Zeta», «Phi»),

Здесь нет ни слова о Кадме Финикийском, которому обычно приписывают изобретение греческого алфавита, буквы которого заимствованы из финикийского алфавита. Утверждение об Эпихарме звучит по-дурацки, если только «из Сицилии» не является проникшим в текст идиотским редакторским толкованием. Симонид был известным греческим поэтом шестого века до нашей эры, который воспользовался греческим алфавитом Кадма и ввел в свои манускрипты несколько/новых букв, которые позднее приняли во всей Греции. Эпихарм же из Сицилии, знаменитый автор комедий, который жил немного позже и был из рода Асклепиадов Косских, очевидно, показался редактору «Мифов» подходящим соавтором Симонида. Оригинальная легенда, однако, говорит о другом Эпихарме, предке автора комедий, жившем раньше. Асклепиады возводили свою родословную к Асклепию, или Эскулапу, сыну Аполлона, богу врачевателей Дельфов и Коса, и заявляли, что наследовали от него ценные секреты врачевания. Два Асклепиада упомянуты в «Илиаде» как врачеватели греков во время осады Трои.

Что до Паламеда, сына Навплия, то Филострат Лемносский и «Схолии к Оресту» Еврипида представляют его изобретателем не только алфавита, но также и маяков, мер длины и веса, диска и «искусства расставлять стражу». Он принимал участие в Троянской войне на стороне греков и после смерти удостоился святилища героя на Мизийском берегу Малой Азии напротив Лесбоса.

Три парки — три ипостаси Тройственной Богини, а в греческих легендах есть также Три серые богини и Три музы.

Таким образом, первые два положения Гигина имеют отношение к «тринадцати буквам», которые, согласно нескольким авторитетам (скажем, Диодору Сицилийскому), образовали «пеласгийский. алфавит», прежде чем Кадм увеличил их количество до шестнадцати. Диодор, очевидно, имеет в виду тринадцать согласных, а не всего тринадцать букв, которых было бы совершенно недостаточно. Другие авторитеты утверждают, что существовало всего двенадцать букв. Аристотель, по крайней мере, насчитывает в первом греческом алфавите тринадцать согласных и пять гласных, и его список букв полностью совпадает с «Beth-Luis-Nion»-алфавитом, разве лишь он дает «Zeta» для Н-аспиранта и «Phi» для F, однако, что касается «Phi», ему противоречат ранние эпиграфические свидетельства. Это не единственное упоминание пеласгийского алфавита. Евстафий, византийский грамматист, в «Схолиях к Гомеру» (11.841) называет пеласгов Dioi (божественные), потому что только они из всех греков сохранили буквы после Потопа — того Потопа, в котором выжили только Девкалион и Пирра. Пирра (красная), возможно, богиня-мать народа пуресати, или пулесати — филистимлян.

Ликийцы из Малой Азии описаны Геродотом. Они будто бы пришли с острова Крит, так же, как и их соседи — карийцы, которые объявляли себя родичами лидийцев и мизийцев и говорили на похожем варварском, то есть негреческом языке. Карийцы, прежние жители минойской империи, главенствовали в Эгейском ареале между падением Кносса в 1400 году до нашей эры и дорийским нашествием в 1050 году до нашей эры. Геродот считал ликийцев менее других поддавшимися влиянию греков и отмечал, что они ведут род по матери, а не по отцу. Независимость женщин от мужского опекунства и наследование по материнской линии характерны для всех критских народов, и кое-где на острове эта система пережила даже нашествие греков. Фирмик Матерн сообщал об этом в четвертом веке нашей эры[139]. Лидийцы сохранили другую особенность системы: девушки обычно занимались проституцией до брака, а потом снимали серьги и отказывались от всех развлечений.

Итак, Паламед правил мизийцами, народом критского происхождения, но его отец был греком, и его имя означает скорее всего «помнящий о предке». Он помогал Трем паркам или Трем музам изобретать греческий алфавит. Однако древние хорошо знали, как, впрочем, и мы, что все изобретения, приписываемые Паламеду, имеют критское происхождение. Отсюда следует, что греческий алфавит, базировавшийся на критской, а не финикийской модели, был расширен от пяти гласных и тринадцати согласных до пяти гласных и пятнадцати согласных Эпихармом, одним из давних Асклепиадов.

Но почему Гигин не перечисляет одиннадцать согласных Паламеда, как он поступает с первоначальными семью буквами и добавлениями Эпихарма и Симонида? Первым делом нам надо понять, почему он приводит «Beta» и «Tau» как две согласные, изобретенные Тремя парками в то же время, когда и пять гласных.

Симонид, уроженец Кеоса, предложил Афинам, где он постоянно жил, двойные согласные «Psi» и «Xi», разделение гласных «Omicron» и «Omega» (долгое и краткое О) и разделение гласных «Eta» и «Epsilon» (долгое и краткое Е). Эти изменения не были, однако, официально приняты вплоть до избрания архонтом Евклида (403 год до нашей эры). Для «Eta», отделенной от «Epsilon», был выделен знак Н, который раньше принадлежал Н-аспиранту, а сам Н-аспирант стал просто-напросто «громким дыханием», маленькой убывающей луной, тогда как его отсутствие в слове, начинающемся с гласной, определялось «легким дыханием», прибывающей луной. «Digamma» F (которая произносилась как V) исчезла как аттическая буква задолго до Симонида и во многих словах была заменена на букву «Phi», изобретенную, чтобы представлять звук F, который до того записывался буквосочетанием РН. Однако у эолийских греков «Digamma» сохранялась еще несколько поколений и перестала использоваться дорийцами (последними, кто ее сохранял) во времена того самого архонта Евклида и примерно в то же время, когда Гвидион и Аматаон победили в Битве деревьев в Британии.

Странное это дело. И хотя вполне возможно, что звук V выпал из обычной греческой речи и поэтому «Digamma» F стала ненужной буквой, все же что-то в этом не так. Да и Н-аспирант еще сохранялся в языке. Почему же тогда его знак отдали «Eta»? Почему в то же самое время появились ненужные двойные согласные «Psi» (передававшаяся на письме как «Рi»-«Sigma») и «Xi» (до этого — «Карра»-«Sigma»)? Объяснением может быть только изменившаяся религиозная доктрина.

Одна из причин приводится в той же легенде. Гигин соотносит четыре дополнительные буквы Симонида с цитрой Аполлона — Apollo in cithaera ceteras literas adjecit. Это означает, насколько я понимаю, что каждая из семи струн цитры, привезенной с Крита через Малую Азию в Грецию около 676 года до нашей эры Терпандром Лесбосским, теперь получила свою букву; а число двадцать четыре — новое число букв в алфавите — имело сакральный смысл в лечебной музыке, которой Аполлона и его сына Асклепия чествовали в их святилищах на островах. Симонид, надо заметить, принадлежал к кеосской гильдии бардов, служивших Дионису, который, как писал Плутарх, священнослужитель дельфийского Аполлона, чувствовал себя в Дельфах «как дома». Оба — и Аполлон, и Дионис — были, как мы видели, богами солнечного года. То же относится к Асклепию и Гераклу. Это было время религиозного объединения.

Гигин говорит, что первый алфавит с тринадцатью согласными Меркурий принес в Египет, потом Кадм вернул его в Грецию, а оттуда Эвандр из Аркадии привез его в Италию, где мать Эвандра Кармента (Муза) превратила его в латинский алфавит из пятнадцати букв. Гигин считает, что тот же Меркурий придумал игры атлетов, другими словами, он сам или его предки были с Крита. В Египте в качестве Меркурия выступает бог Тот со священным белым ибисом, похожим на журавля, и он изобрел письмо и реформировал календарь. Пожалуй, в этой истории есть разумное историческое зерно. Гигин, вероятно, взял ее у этрусков, ибо этруски были критского происхождения и почитали журавля. Журавли летят клином, а буквы всех ранних алфавитов, вырезанные на коре дерева — как у Гесиода — или начертанные на глиняных табличках, естественно, представляли собой клинопись.

Следовательно, Гигин знал, что пять гласных алфавита Аркадии принадлежали более ранней религиозной системе, чем семь гласных классического греческого алфавита, и что в Италии эти гласные были посвящены богине Карменте; равно как и то, что в Италии священный алфавит из пятнадцати согласных был известен примерно за шесть веков до греческого двадцатичетырехбуквенного «дорийского», от которого будто бы произошли все итальянские алфавиты — этрусский, умбрийский, осканский, фалисканский и латинский. В этом Гигина поддерживает Плиний, который утверждает в своей «Естественной истории», что первый латинский алфавит был пеласгийским по происхождению. Плиний не упоминает автора этого утверждения, но по-видимому, это Гней Геллий, знающий историк второго века до нашей эры, которого он цитирует в том же отрывке как говорившего о том, что Меркурий дал алфавит Египту, а Паламед придумал меры длины и веса. Так как других источников не сохранилось, то приходится принять на веру утверждение Гигина, будто этот алфавит использовался (подобно «Beth-Luis-Ni-on»-алфавиту), поначалу только как азбука жестов. О Карменте мы знаем от историка Дионисия Периэгета: будто бы она пророчествовала Гераклу и дожила до 110 лет. 110 — каноническое число и тот идеальный возраст, до которого мечтали дожить все египтяне и дожил, например, патриарх Иосиф. Эти 110 лет состояли из двадцати двух этрусских lustra (пятилеток) и представляли собой «цикл», перенятый у этрусков римлянами. В конце каждого цикла римляне подправляли солнечный календарь и устраивали очередные игры. Тайное значение числа 22 — священные цифры никогда не брались наобум — состоит в том, что это длина окружности, если диаметр равен 7. Сейчас эта пропорция известна как число П и больше не является религиозной тайной. Ей пользуются сегодня все, кому это нужно, и реальное числовое значение П представляет собой дробь, которую никто не может точно сосчитать, так как она бесконечна — 22/7. Семь пятилеток — это тридцать пять лет, а тридцать пять лет в Риме — возраст расцвета для мужчины, когда он получал право стать консулом. (Тот же возраст утвержден классически мыслящим сенатом как самый ранний, когда гражданин Соединенных Штатов Америки может стать президентом.) Нимфа Эгерия, царица дуба, которая давала советы римскому царю Нуме Помпилию, была «четвертой Карментой». Если возраст каждой Карменты — священнослужительницы-сивиллы — был 110 лет, то Нума правил не раньше, чем через 330 лет после прибытия Эвандра в Италию, которое, как традиционно считается, произошло лет за шестьдесят до падения Трои, то есть в 1243 году до нашей эры.

Эвандра изгнали из Аркадии за то, что он убил своего отца, и это означает вытеснение Тройственной Богини, Карменты или Фетиды, олимпийцем Зевсом. Фетида — греко-эолийское имя Карменты, по чьей подсказке Эвандр нанес удар, ведь для царя убить своего отца (или царственного предшественника) по желанию его матери-богини было делом обычным в Италии и Греции того времени, как говорит легенда. Та же причина привела данайцев Партолона в Ирландию и дарданов Брута в Британию — они оба были отцеубийцами. Год 1243 до нашей эры близок к тому, который греки потом назвали как дату ахейского вторжения — 1250 год до нашей эры. Собственно, это было не совсем вторжение, скорее перемещение ахейцев, живших в Северо-Западной Греции, на юг под давлением дорийцев. История Пелия и Нелея, сыновей Посейдона, которые изгнали миниев из Иолка в Фессалии и Пилоса в Западном Пелопоннесе, имеет отношение к этому вторжению, которое имело результатом установление олимпийской религии.

Но разве история изобретения докадмийского алфавита Паламеда, который был привезен аркадцем Эвандром в Италию до дорийского нашествия на Грецию, не скрывалась все это время в иконотропически искаженном мифе о Персее и горгоне Медузе? Разве нельзя, чтобы узнать историю Паламеда, просто восстановить миф о Персее в первоначальной форме, а потом интерпретировать различные его детали?

Миф рассказывает о том, что Персей отправился сносить голову сопернице богини Афины — горгоне Медузе, у которой на голове вместо волос извивались змеи и взгляд которой обращал людей в камни. Но прежде он пошел к трем граям (серым богиням), трем старым сестрам горгон, у которых на всех были один глаз и один зуб. Украв глаз и зуб, Персей заставил их рассказать, где находится роща Трех нимф. От Трех нимф он получил сандалии наподобие Гермесовых, сумку, чтобы положить в нее голову Медузы, и шлем-невидимку. Гермес также дал ему серп, а Афина — зеркало и показала ему портрет Медузы, чтобы он мог ее узнать. Он бросил зуб Трех серых богинь и, говорят, глаз тоже в озеро Тритон, чтобы лишить их силы, а сам отправился в Тартесс, где в роще на берегу океана жили горгоны. Там он отрезал серпом голову спящей Медузы, сначала заглянув в зеркало, чтобы не попасть под колдовские чары, положил голову в сумку и побежал домой, преследуемый остальными Горгонами.

Три нимфы — это Три грации, то есть Тройственная Богиня Любви. Граи были известны как Форкиды, то есть дочери Форка, или Орка, и в «Схолиях к Эсхилу» говорится, что у них было лебединое обличье. Возможно, это ошибка, связанная с неправильным пониманием священной картины, и они были журавлихами, поскольку и лебеди, и журавли принадлежат к священным птицам и одинаково в полете выстраиваются клином. На самом деле они — Три парки. Форк, или Орк — стало именем подземного мира. Это то же слово, что porcus-свинья, священное животное богини смерти, и возможно, Parcae — имя Трех богинь судьбы, обычно называемых мойрами, «распределительницами». Orc — «свинья» по-ирландски, отсюда Orcades, или Orneys, жилища богини смерти. Форка также называли отцом горгоны Медузы, которую аргивяне во времена Павсания считали прекрасной ливийской царицей, побежденной их предком Персеем в битве. Она может быть отождествлена с ливийской богиней-змеей Ламией (Нейт), которую обманул Зевс и которая потом убила своих детей.

Представьте себе картинки на вазе. Сначала обнаженный юноша осторожно приближается к трем завернутым в саваны женщинам, одна из которых протягивает ему глаз и зуб, а две другие показывают наверх на трех журавлей, летящих клином справа налево. Потом тот же юноша, уже в крылатых сандалиях и с серпом в руке, стоит под ивой. (Ивы — священные деревья богинь, и журавли вили гнезда в ивовых рощах.) Потом — еще одна группа из трех прекрасных юных женщин, сидящих рядышком в роще, и стоящий перед ними тот же юноша. Над ними три журавля летят в обратном направлении. Одна дает ему крылатые сандалии, другая — cумку, третья — крылатый шлем. Следующая картинка — разные морские чудовища и морская богиня в шлеме и с трезубцем, которая держит зеркало с отраженным в нем лицом горгоны Медузы, а юноша с сумкой и серпом летит к роще, и его голова повернута так, чтобы смотреть в зеркало. Из сумки выглядывает голова горгоны. По обеим сторонам нарисованы увеличенные зуб и глаз, чтобы понятно было, что он их выбрасывает. За ним мчатся три угрожающие ему крылатые женщины с лицами горгоны.

На этом серия рисунков заканчивается, и мы возвращаемся к первому.

В знакомом всем виде миф, подобно мифу о предательстве Зевса по отношению к Ламии, описывает сокрушение власти аргивской Тройственной Богини первой волной ахейцев, представляемых Персеем, «разрушителем». Однако первоначальный смысл изображений заключается, по-видимому, в следующем: Меркурию, или Гермесу, или Кару, или Паламеду, или Тоту, как бы его ни называли, Закутанные в Саваны (его мать Кармента, или Майя, или Даная, или Форкида, или Медуза, как бы ее ни называли, в ее пророческой ипостаси Трех парок) дали поэтическое видение, умение пророчествовать по полету птиц, а также способность понять тайну алфавита, скрытую в полете журавлей. Зуб — инструмент прорицателя, подобный тому, под который Финн (после того, как отведал лосося знаний) подсовывал большой палец, если ему был нужен совет свыше. Кармента изобрела алфавит, но предназначила тринадцать согласных своему сыну, оставив себе пять гласных. Он уходит с серпом (выкованным, как луна в ее честь, — подобно серпу, каким галльский верховный друид пользовался, чтобы срезать омелу) и вырезает первый алфавитный прут в роще, перед которой, уже без савана, Богиня — как нимфа, а не старая карга — сидит в своей прелестной тройственности. Она дает ему в качестве знаков отличия крылатый шлем и крылатые сандалии, которые символизируют быстроту поэтической мысли, и сумку, в которой он должен хранить свои буквы.

Потом она показана как богиня мудрости Афина, рожденная на берегу озера Тритон в Ливии. По-видимому, поначалу, до своего ужасного рождения из головы Зевса, она была ливийской Тройственной Богиней Нейт, которую греки называли Ламией или Ливией. Выглядывающая из сумки голова горгоны — всего-навсего отвратительная маска, надеваемая жрицами для особых церемоний, чтобы напугать непрошеных гостей. Под маской они шипят, подражая змеям на голове Медузы. На самом деле никакой горгоны никогда не было (как первой заметила Дж. Э. Харрисон) — было только уродливое лицо, преображенное в маску. Уродливое лицо в сумке символизирует те тайны алфавита, которые являются настоящим его содержанием и не могут быть разглашены или использованы не по назначению. Маску горгоны вешали на дверцы печей в Древней Греции, чтобы отпугнуть привидения (и любопытных детишек), которые могли испортить еду. Крылатые «горгоны» на картинке сопровождают, а не преследуют Меркурия: это Тройственная Богиня, которая, надев ритуальные маски, скрывает его от посторонних глаз. Она же и на земле — держит зеркало с отраженным в нем лицом горгоны, чтобы защитить Меркурия в его поэтическом полете. Меркурий уносит сумку в Тартесс, эгейскую колонию на Гвадалквивире, откуда переселенцы, по-видимому, привезут ее в Ирландию. Гадес, нынешний Кадис, главный город Тартесса, как сообщает Веллей Патеркул, историк Августа, был основан в 1100 году до нашей эры, за тринадцать лет до основания Утики в Северной Африке. Полет Персея был выложен золотом и серебром на щите Геракла, как многословно сообщает Гесиод, который располагает эту картину между той сценой, где музы поют, аккомпанируя себе на лирах, возле моря, в котором плещутся дельфины, и изображением одной из Трех парок, стоящей перед многолюдным городом с семью воротами. Если этот город-семивратные Фивы, тогда на картинке, неправильно понятой Гесиодом, беотийский вариант мифа о Меркурии, а герой с сумкой, в которой алфавит, и сопровождающими его Горгонами — Кадм Фиванин.

Меркурий вернулся в Тартесс живым и здоровым, судя по таинственному замечанию Павсания (1.35.8) о том, что «в Гадесе есть дерево, которое принимает разные формы», — видимо, это намек на алфавит деревьев. Гадес (Кадис) построен на острове Леон в Тартессе; более старый город стоял на западном берегу, и в нем был знаменитый храм Крона, упомянутый Страбоном. Похоже, остров, как Фарос, исполнял функции погребального и торгового. Ферекид думал, что это тот самый остров Эрифия (красная земля), на котором правил трехголовый Герион, но на том лишь основании, что там богатые пастбища и на восточном берегу располагалось святилище Геракла. Павсаний (Х.4.6) приводит более правдоподобную легенду, якобы Леон сначала принадлежал великану Титию, который, как будет рассказано в главе шестнадцатой, на самом деле был Кроном — богом среднего, или «дурацкого», пальца, отправленным Зевсом в Тартар. (Титий, которого убил Геракл, и Титий, которого убил Зевс, — двойники.)

Святилище Геракла, по-видимому, было устроено колонистами 1100 года до нашей эры, лет за четыреста до того, как сюда из Тира пришли финикийские колонисты, которым оракул приказал поселиться рядом с Геракловыми Столбами. Финикийцы потом стали поклоняться Крону как Молоху и Гераклу как Мелькарту. Страбон цитирует Посидония, который говорил, что Геракловыми Столбами называли не две горы, Гибралтар и Сеуту, как многие полагают, а две колонны, поставленные перед святилищем Геракла; и я сделал предположение в «Царе Иисусе» (глава 26), что эти колонны связаны с тайной пеласгийского алфавита. Почему бы Гераклу из Тартесса дофиникийского времени не быть Паламедом или богом Огмой в львиной шкуре, который, как считают ирландцы, изобрел алфавит, привезенный ими «из Испании», и которого Гвион в своей элегии «Ercwlf» славит как установившего алфавитные столбы. Жители Тартесса были знамениты в классические времена своим почтением к старикам, и Огма, согласно Лукиану, представлял собой старого Геракла. То, что горгоны жили в роще в Тартессе, может означать лишь, что они стерегли тайну алфавита. Этому Огме-Гераклу поначалу поклонялись и римляне. Царю Джубу II Мавританскому, который был также почетным duumvir Гадесе, Плутарх («Римские вопросы» 59) приписывает высказывание, будто Геракл и музы когда-то делили алтарь, потому что Геракл учил народ Эвандра алфавиту. Это соответствует рассказу Гигина о том, как Кармента, Тройственная Муза, учила Эвандра, и Дионисия Периэгета — о том, как она «пророчествовала Гераклу».

Исидор, архиепископ Севильи, умерший в 636 году нашей эры, написал энциклопедический труд «Двадцать книг о происхождении или этимологии», основанный на широком, правда, некритическом изучении христианской и языческой литературы и являющийся самым ценным собранием сохранившихся иберийских легенд. Там говорится и об изобретении алфавита. Исидор не представляет Паламеда, или Геракла, или Огму, или Меркурия, или Кадма в качестве создателей алфавита, но отдает эту роль самой Богине и называет Грецию родиной изобретения:

Aegyptiorum litteras Isis regina, Inachis [sic]Regis filia, de Graecia veniens in Aegyptum repperit et Aegyptis tradidit.

Что до египетского алфавита, то царица Исида, дочь царя Инаха, привезла его из Греции в Египет и отдала египтянам.

Originum I, III (4-10)

Инах, речной бог и легендарный царь Аргоса, был отцом и богини Ио, которая стала Исидой, достигнув Египта, и героя Форонея, прародителя пеласгов, которого мы уже отождествили с богом Браном, alias Кроном. Исидор был сотечественником Гигина (который рассказал легенду о возвращении Меркурия в Грецию из Египта с алфавитом пеласгов), и он отличал египетский алфавит от иероглифического и демотического письма, утверждая, что обычный греческий алфавит изобрели финикийцы.

Из чего была сделана сумка Меркурия, можно узнать из параллельного мифа о Мананнане, сыне Лира, гаэльском солнечном герое, предшественнике Финна и Кухулина, который нес сокровища моря (то есть тайну алфавита морских людей) в сумке, сшитой из кожи журавля, и из мифа о Мидере, гаэльском боге подземного царства, похожем на бриттского Арауна (красноречие), короля Аннума, который жил в замке на острове Мэн, принадлежавшем Мананнану, где три журавля сторожили у ворот, отгоняя пришельцев: «Не входите! Идите прочь! Держитесь подальше!» Сумка Персея, возможно, тоже была из кожи журавля, ибо журавль — священная птица Афины и Артемиды, отождествлявшейся с ней в Эфесе, и он вдохновил Гермеса на изобретение букв. Летящие горгоны — скорее всего журавли с лицами горгоны[140], они сторожат тайну журавлиной сумки, защищаемой также головой горгоны. Неизвестно, что представляла собой Журавлиная пляска, согласно Плутарху, привезенная на Делос Тезеем, разве что ее исполняли вокруг рогового жертвенника хороводом, воспроизводившим то сходящиеся, то расходящиеся ходы лабиринта. Мне кажется, это — имитация любовного танца журавлей, и каждое движение состояло из девяти шагов и одного прыжка. Полварт пишет в «Полете с Монтгомери» (1605):

На девятом шаге

Прыгай и лети, журавль

Девять шагов подтверждают то, что журавль посвящен Тройственной Богине, и в знак этого посвящения шея журавля покрыта белыми и черными перьями и сквозь них просвечивают красноватая кожа или (как у нумидийского или балеарского журавля) красные сережки. Журавли совершают свои красивые перелеты от тропика Рака в Арктику и обратно дважды в год на очень большой высоте и с громкими криками. Возможно, поэтому их связали с гиперборейским культом, где они стали посланцами на другую сторону земли, которая находится за спиной Северного ветра. Однако символом Тота, который изобрел иероглифы, был ибис, другая болотная птица, посвященная луне. Греки отождествляли Тота с Гермесом, проводником душ и посланцем богов, которого Ферекид называл «ибисоподобный». Итак, Гермесу приписывается изобретение алфавита после того, как он понаблюдал за полетом журавлей, и журавль берет на себя ученость ибиса, который не посещал Грецию.

Особенностью болотных птиц типа журавля и цапли является то, что когда они наловят в реке достаточно рыбешек для птенцов, они раскладывают их на берегу хвостами вместе в виде круга, который изначально был символом солнца и жизни царя. Наверное, это удивляло древних, как удивило меня, когда я мальчишкой увидел цаплю, вытворявшую такое в Северном Уэльсе на реке Нанткол. Однако натуралисты объясняют подобную странность очень просто: так цапле легче ухватить рыбешку клювом. В древней Ирландии связь журавлей с литературными тайнами подсказана толкованием их внезапного появления: это — к прекращению войны. Одной из важнейших обязанностей поэтов было разводить дерущихся, и сами поэты никогда не принимали участия в битве. В Греции связь журавля с поэтами прослеживается не только в легенде о превращении Аполлона в «журавля, фракийскую птицу», то есть в нумидийского журавля, который летал на Северное побережье Эгейского моря, но и в истории об Ивике, греческом эротическом поэте шестого века до нашей эры, который большую и лучшую часть своей жизни провел на острове Самос. Однажды в пустынном месте возле Коринфа на него напали разбойники и смертельно ранили его. Ивик крикнул пролетавшим мимо журавлям, чтобы они отомстили за него, и вскоре журавли стали кружить над головами зрителей в коринфском театре и кружили, пока один из убийц не закричал: «Смотрите, они мстят за Ивика!» Его арестовали, и он во всем признался.

Суммируем исторические данные. У нас есть греческий алфавит, состоявший из тринадцати (потом пятнадцати) согласных и пяти посвященных Богине гласных, вывезенный с Крита и получивший распространение на Пелопоннесе до Троянской войны. Он был привезен в Египет, возможно, только в Фарос, и там адаптирован к нуждам семитов финикийскими торговцами, которые вернули его в Грецию несколько веков спустя, когда дорийцы уничтожили микенскую культуру. Буквы с их семитскими названиями приспособили к существовавшей системе Эпихарма, состоявшей из пеласгийских букв и называвшейся кадмейской, наверное, из-за ее распространения в беотийской Кадмее. Позднее Симонид, поклонявшийся Дионису, модифицировал кадмейский алфавит в соответствии с некоей таинственной религиозной теорией.

Вполне правдоподобное объяснение. История греческого алфавита вышла на свет только в последние годы. Теперь известно, что алфавит появился сначала как критские иероглифы, которые в конце минойской эры были преобразованы в нечто среднее между алфавитом и слоговым письмом из пяти-десяти четырех знаков: всего лишь на четыре больше, чем в санскрите, создание которого приписывается богине Кали: каждая буква соответствовала одному из черепов на ее ожерелье. Жители Микен заимствовали критскую систему и сделали, что смогли, чтобы адаптировать ее к нуждам греков. Господа Вентрис и Чедвик в 1953 году расшифровали микенское линейное письмо В (1450–1400 годов до нашей эры), которое содержит восемьдесят восемь разных фонетических знаков. В более ранних и нескладных формах подобная система существовала на Кипре, в Карий и Ликии. (В «Илиаде», есть история о том, как Беллерофонт покинул Аргос и передал царю Ликии табличку, покрытую знаками.) Начиная с шестнадцатого века до нашей эры были сделаны три или четыре попытки упростить различные слоговые системы, имевшие хождение на Ближнем Востоке. Более других преуспели финикийцы, которые дали жизнь «кадмейским» греческим буквам. Семитские цари Сирии свои послания египетским фараонам писали ассирийской клинописью вплоть до двенадцатого века до нашей эры, но их торговцы задолго до этого пользовались финикийским алфавитом, в котором треть букв заимствована из критского алфавита, а остальные были египетскими иероглифами. Правда, трудно сказать, заимствована ли эта треть на Крите, или финикийцы взяли ее в Греции или Малой Азии.

Ничего не стоит доказать, что финикийцы придумали способ превращения слогового письма в буквенный алфавит. Профессор Юстас Глотц («Эгейская цивилизация») считает, что названия тех финикийских букв, которые не являются семитскими названиями предметов, представленных соответствующими египетскими иероглифами, не могут быть объяснены в терминах какого бы то ни было семитского языка, однако легко выводятся из критского линейного письма. Семиты, хотя и отличные торговцы, не были изобретателями, и необъяснимые названия букв поэтому скорее всего греческие. Греки-данайцы, наверное, упростили критское слоговое письмо, сотворив из него священный алфавит, и передали его финикийцам, но лишь в виде аббревиатур названий букв и в измененном порядке, чтобы сохранить тайну религиозной формулы. Самая древняя финикийская надпись найдена на черепке в Вифлееме (Палестина) и датируется шестнадцатым веком до нашей эры. Палесинайский алфавит и алфавит Рас-Шамры, возможно, были изобретены из соперничества с финикийцами. В их основе клинопись, а не Критские или египетские иероглифы. Египтяне работали над алфавитом одновременно с критянами, и трудно сказать, кто первым достиг результата. Возможно, египтяне.

Примечательно, что названия некоторых букв в ирландском «Beth-Luis-Nion»-алфавите более похожи на названия соответствующих букв в еврейском алфавите, который есть финикийский, чем в классическом греческом.

Греческий

Еврейский

Ирландский

Аlphа

Аleph

Аilm (алев)

Lota

Jod

Idho (вначале «ioda»)

Rhо

Resh

Ruis

Beta

Beth

Beth

Nu

Nun

Nion или Nin

Еtа

Heth

Eadha (dh=th)

Mu

Mim

Muin

O (micron)

Ain

Onn

С другой стороны, оставшиеся греческие буквы очень похожи на соответствующие еврейские, тогда как ирландские совершенно другие.

Греческий

Еврейский

Ирландский

Lambda

Lamed

Luis

Delta

Daleth

Duir

Gamma

Gimmel

Gort

Tau

Tav

Tinne

Sigma

Samech

Saille

Zeta

Tzaddi

Straif

Kappa

Koph

Quert

Похоже, ирландский алфавит появился прежде классического греческого и названия его букв соответствуют названиям в алфавите Эпихарма, который Эвандр привез в Италию из данайской Греции. Возможно даже, в нем был правильный порядок букв.

Легенда, приписывающая Огме Солнцеликому изобретение огама, отражена в «Истории Ирландии» Китинга.

Фениус Фарса, внук Магога и. царя Скифии, обуреваемый жаждой овладеть семьюдесятью двумя языками, выделившимися во время вавилонского столпотворения, отправил семьдесят двух человек изучать их. Он основал университет в Маг Сеанойр возле Афин, которым руководил вместе с Гаделом и Каойтом. Они изобрели греческие, латинские и еврейские буквы. Гадел разделил ирландский (гэлъский) язык на пять диалектов: диалект фениев — для воинов, поэтический и исторический — для поэтов и бардов, медицинский — для лекарей и обычный — для всех остальных.

Хотя на первый взгляд это полная чепуха, дань монашеской традиции (как таинственный перевод еврейского Писания семьюдесятью двумя учеными мужами, когда каждый pаботал независимо от других в течение семидесяти двух дней на острове Фарос и все переводы оказались идентичными), чем пристальнее вглядываешься в нее, тем становится интереснее. «Маг Сеанойр возле Афин» заставляет предположить, что упоминание Вавилона навело некоего монаха на мысль прояснить непонятный текст, переместив события на Маг Сеанойр, равнину Шинар в Месопотамии, и расположив рядом еще одни Афины. На том, что алфавит был изобретен в Греции (Ахайя), настаивают «Ученые слушания», хотя в некоторых манускриптах Ахайя стала «Аккадом», а в других — «Дакией» и вся история обрела монашеский вид. В оригинале, думаю, была «Магнесия возле Афин», то есть Магнесия в Южной Фессалии. «Возле Афин» понадобилось исключительно для того, чтобы не путать с Магнесиями пеласгов — карийской (на берегу реки Меандр) и лидийской (на Герме), имеющей отношение к мифу о титане Титии. Отсюда в давние времена Геракл отправил людей жить в Гадесе, что в Испании. Три человека — Гадел, Каойт, Фениус Фарса — узнаваемы в греческой транскрипции. Каойт- Кой, гиперборейский дедушка Аполлона из Дельф. Гадел — племя на реке Гадилум, или Газель, в Пафлагонии, откуда ахеец Пелоп начал свое путешествие. Фениус Фарса — Foeneus ho Farsas (виноградный человек, который объединяет), или Феней, отец Аталанты, который первым посадил виноградную лозу в Греции. В греческих легендах этот Феней (Ойней, когда потерял свою начальную «digamma») был сыном Эгипта и явился из Аравии, видимо, из Южной Иудеи. Точно такое же описание Фениуса Фарсы дают ирландские барды, якобы он ушел из Египта, «не желая преследовать детей Израилевых», сорок два года скитался по пустыне, а потом отправился на север к «алтарям филистимлян возле Озера Ив», очевидно, имеется в виду Хеврон в Южной Иудее, известной своими рыбными прудами и каменными алтарями, а потом в Сирию, после чего оказался в Греции. Царицей Фенея была Алфея, богиня рождения, имеющая отношение к Дионису. Известно, что слово foinos (вино) критского происхождения.

Почему Фениуса Фарсу, который был предком ирланд-ских милетов, называют скифом, внуком Магога? Гог и Магог — имена, тесно связанные между собой. «Гоемагог» — Гог, сын Гога — имя великана, которого, как считается, «Брут Троянский» победил в Тотне (Девоншир) во время завоевания Британии в конце второго тысячелетия. Но где родина самого Гога Мак Гога? Ответ можно найти в Бытии (10:2), где Магог называется сыном Иафета (который в греческих мифах фигурирует как титан Иапет, отец Атланта, Прометея и Эпиметея, рожденных богиней Азией) и братом Гомера, Мадая, Иавана, Фувала, Мешеха и Фираса, то есть киммерийцев, мидян, ионийцев, тибаренов, мосхов и тирренцев. Мосхи и знавшие железо тибарены — племена, обитавшие на юго-восточном побережье Черного моря. Кочующее черноморское племя киммерийцев стало кимрами, ионийцы получили статус греков в исторические времена, но были они скорее всего эгейскими иммигрантами из Финикии. Тирренцы были эгейским племенем. Некоторые из них мигрировали из Лидии в Этрурию, другие — в Таре (город святого Павла) и Тартесс в Испании. Мидяне называли себя потомками пеласгийской богини Медеи. Гог отождествляется с северным племенем гаги, упоминающимся в надписи Аменхотепа III; «Гогариной» во времена Страбона называлась часть Армении, находившаяся к востоку от территорий мосхов и тибаренов. Дедом Магога был Ной, а Ноев Арарат находится в Армении, так что Магог иногда олицетворяет Армению, хотя Иосиф Флавий интерпретирует это имя как «скифы», но скифами в его время назывались все черноморские племена. «Гог, князь… Мешеха и Фувала», упомянутый пророком Иезекиилем (38:3), отождествляется обычно с Митридатом VI из Понта, чье царство включало земли мосхов и тибаренов.

История Фенея связана с массовой эмиграцией из Ханаана. О хананеях говорится в греческом мифе об «Агеноре, или Хнасе, царе Финикии», брате Пеласга, Иаса и Бела, отце Эгипта и Даная. Агенор захватил Грецию и стал царем Аргоса, Вероятно, его нашествие — то, которое вытеснило племена богини Дану из Греции. У Агенора были и другие сыновья, или присоединившиеся племена, помимо Фенея, Эгипта и Даная. Это были Кадм (семитское слово, означающее «с Востока»), который захватил часть того, что позднее стало называться Беотией; Килик, давший имя Киликии; Феникс, который остался в Финикии и совершенно поддался семитскому влиянию; Фасос, отправившийся на остров Фасос, что возле Самофракии; и Финей, который отправился в Тинию, что возле Константинополя, где, как рассказывают, аргонавты нашли его, замученного гарпиями. Амориты, частично обитавшие в Иудее, тоже были хананеями, судя по Бытию (10), и во времена иудейских пророков оставались приверженцами старых эгейских обычаев: мышиных праздников, царских распятий, пророчествующих змей, ячменных хлебов в честь царицы неба и добрачной проституции, но они довольно рано поддались семитскому влиянию в языке. В Бытии сказано, что хананейское царство простирается на юг вплоть до Содома и Гоморры, что были на дальнем берегу Мертвого моря. Наверное, это очень ранняя легенда, потому что в Бытии (14) сказано, что хананеев изгнали с их южной территории еламиты, что может быть датировано примерно 2300 годом до нашей эры.

Исторический смысл мифа об Агеноре заключается в том, что к концу третьего тысячелетия до нашей эры индоевропейская племенная конфедерация — часть огромной орды из Центральной Азии, которая заняла Малую Азию, Грецию, Италию, Северную Месопотамию, пошла дальше из Армении в Сирию, а оттуда в Ханаан, по дороге обзаводясь союзниками. Некоторые племена, чьи правители известны египтянам как гиксосы, пришли в Египет около 1800 года до нашей эры и были с большим трудом изгнаны два века спустя. Прилив и отлив массового движения племен, осложненные семитскими вторжениями из-за Иордана, изгнали из Сирии, Ханаана и дельты Нила множество людей, которые поклонялись Великой Богине под именами Белили, или Баалит, Даная и Кровавая (Фенисса). Один народ, чьим главным религиозным символом была виноградная лоза, пошел или поплыл вдоль южного берега Малой Азии, остановился ненадолго в Милии (древнее название Ликии), завладел Грецией незадолго до появления там индоевропейских ахейцев с севера и занял Аргос в Пелопоннесе, главное святилище рогатой богини луны Ио. Кадмейское нашествие случилось позже: похоже, что племя хананеев, сначала именовавшееся кадмейцы или восточные люди, заняло горный район на границе Ионии и Карий, названный ими Кадмея. Потом они завладели прибрежной полосой напротив Эвбеи, великолепной морской базой, которую они тоже назвали Кадмея.

В ирландском мифе Каойта называют иудеем. Наверное, это ошибка. Он не принадлежал к хабиру, как египтяне называли иудеев, но, возможно, был пеласгом, представителем известного клана священнослужителей в Самофракии — кабиров. Таким образом, в легенде как будто говорится о соглашении насчет общего пользования буквами, достигнутом в Магнесии в микенские времена ахейцами, персонифицированными Гаделом и захватившими Грецию, хананейскими пришельцами, персонифицированными Фениусом Фарсой, и пеласгийскими аборигенами Греции, персонифицированными Каойтом, — все они поклонялись виноградной лозе. Число 72 предполагает религиозную тайну, имеющую отношение к алфавиту, и оно связано с «Boibel-Loth»-алфавитом и «Boibel-Loth»-алфавитом, ассоциируясь в обоих случаях с числом 5 (количеством диалектов).

Самая знаменитая школа греческой древности принадлежала кентавру Хирону и находилась на склоне горы Пелион в Магнесии. Среди его учеников были Ахилл Мирмидонянин, сын морской богини Фетиды, аргонавт Ясон, Геракл и все остальные знаменитые герои поколения до Троянской войны. Хирон прославился своим искусством охотника, врачевателя, музыканта, гимнаста и прорицателя, и его учителями были Аполлон и Артемида. Умер он, случайно раненный Гераклом, и стал Стрельцом в греческом Зодиаке. Очевидно, он был не понаслышке знаком с критской культурой, которая достигла Фессалии через порт Иолка, и с культурой Эллады. Считалось, что он сын Крона.

Очевидно, мы можем позволить себе еще одну идентификацию: Фениуса Фарсы с «Амфиктионом», основателем Союза Амфиктиония или Союза Соседей. Магнесия входила в эту древнюю федерацию двенадцати племен (афиняне были самыми сильными), члены которой встречались каждую осень в Анфиле возле Фермопил и каждую весну — в Дельфах. «Амфиктион» — сын Девкалиона (сладкое вино), чьей матерью была критская морская богиня Пасифая, и Пирры (красной) — греческих Ноя и его жены. Сам он был «первым человеком, смешавшим вино с водой». Характерно, что он взял в жены Кранаю, наследницу Аттики, уже упоминавшуюся как ипостась Белой Богини, изгнал своего предшественника и установил алтари Фаллическому Дионису и нимфам. Нам известно, что Амфиктион — не настоящее его имя: Союз возник в честь ячменной богини Деметры, или Данаи, ибо она являлась Покровительницей Соседей (Амфиктионида) и осенние жертвы приносились ей. но таков был обычай в Греции в классические времена, а также в Британии и Ирландии — отрицать способность женщин создать или изобрести что-то ценное. Итак, «Амфиктион» стал мужским суррогатом Амфиктионии, в точности как «Дон, король Дублина и Лохлина» — ирландской богини Дану, и, я уверен, великан Самот, в честь которого Британия когда-то звалась Самотея, — Белой Богини Самофеи, ибо Самоту ранние британские историки, цитируя вавилонянина Бероса, приписывали изобретение букв, астрономии и других наук, обычно причисляемых к изобретениям Белой Богини. А так как Амфиктион «соединил» разные государства и был виноградным мужчиной, то мы можем называть его «Феней» или «Дионис».

Самое раннее греческое упоминание об изобретении вина мы находим у Павсания (Х.38). Во времена Оресфея, сына Девкалиона, белая собака ощенилась прутом, который он посадил и из которого выросла виноградная лоза. Белая собака, несомненно. Тройственная Богиня Амфиктиония. Из Союза Амфиктионии восемь племен были пеласгийскими и, согласно Страбону, Каллимаху и «Схолиям к „Оресту“ Еврипида», первоначально правил им Акрисий, дед Персея. Однако создание Союза в классические времена относили к 1103 году до нашей эры, и в него включали ахейцев Фтиотиды, которых во времена Акрисия еще не существовало. Подведем итог. Четыре племени пеласгов были вытеснены во время греческих нашествий.

Святой Павел цитировал греческую поговорку: «Критяне всегда лжецы»[141]. Их называли врунами по той же причине, по которой так называют поэтов: они позволяли себе по-своему смотреть на мир. И в первую очередь потому, что они оставались глухи к пропаганде олимпийских богов, которая тысячу лет утверждала всемогущего вездесущего отца Зевса — того самого Зевса Громовержца, который прогнал порочных старых богов и навсегда установил свой сверкающий трон на горе Олимп. Настоящие критяне говорили: «Зевс мертв. Его склеп можно видеть на вершине одной из наших гор». Они говорили это без тени насмешки, желая всего-навсего констатировать, что задолго до того, как стать всемогущим и вездесущим, Зевс был старомодным царем-солнцем, ежегодно приносившимся в жертву, и слугой Великой Богини, а его останки обычно хоронили на горе Иакте. Они не лгали. На Крите в минойскую эпоху не было бога-отца, и их слова подтверждают недавние археологические раскопки на этой самой горе. Пеласги Лероса имели примерно такую же репутацию, как критяне, но, по-видимому, они не были такими упрямыми в своем следовании традициям, если судить по греческой эпиграмме: «Лериане все плохие, все до одного, если не считать Прокла, но и он лерианин».

Ирландские и валлийские историки давних времен тоже считаются лжецами, потому что их записи датируются слишком ранней эпохой и не могут соответствовать принятым библейским датам или неискоренимой теории, что до Римлян население Британских островов было невежественным и не имело ни собственной литературы, ни собственного искусства, зато занималось татуировками. Действительно, пикты и бритты татуировали себя, как даки, фракийцы и моссинеки, и вполне живописно. То, что для этих целей они пользовались красителем из вайды, говорит об их высокой культуре, так как получение краски из вайды, о котором знали еще древние ирландцы, — очень сложный процесс. Возможно, синий цвет был священным цветом богини Ану[142]. Я не имею в виду, что эти легенды избежали небрежного или нечестного редактирования на всех стадиях религиозной истории, но, по крайней мере, они заслуживают не меньшего доверия, чем греческие, и, возможно, более достоверны, чем еврейские, единственно потому, что древняя Ирландия меньше пострадала от войн, чем Греция или Палестина. Исключение из поля зрения ирландцев или валлийцев как несмышленых детей имеет лишь одно великое преимущество: оно освобождает историка от обязанности учитывать эти древние народы в своих разнообразных научных штудиях.

Современная цивилизация предоставляет ученому лишь одно место, где он может спокойно заниматься науками, — это университет. Но в университете надо быть очень осторожным, чтобы не выделиться из среды коллег и, главное, не опубликовать чего-нибудь еретического. Ортодоксальные мнения в основном базируются на теории политической и моральной целесообразности, изначально приукрашенной под влиянием олимпийской религии, которая является единственным ценным даром язычества христианству. И не только христианству. Двадцать пять лет назад, когда я был профессором английской литературы в Королевском Египетском университете в Каире, мой коллега, слепой профессор арабской литературы, оказался настолько неосторожен, что в одной из своих лекций предположил, будто Коран содержит некоторые метрические отрывки домохаммедовых времен. Эта ересь стала великолепным предлогом для нерадивых студентов объявить профессору войну. Ректор поставил его перед альтернативой — или потерять работу, или отказаться от своих слов. Он отказался. То же самое часто случается в излишне религиозных американских университетах. Например, какой-нибудь помощник профессора делает предположение, что кит не глотал Иону, и подкрепляет его цитатами из трудов уважаемых естественных историков. Он покидает университет в конце учебного года, если не раньше. В Англии дела обстоят не так плохо, но и не хорошо. Сэр Джеймс Фрэзер сумел до самой смерти сохранить за собой прелестные комнаты в Тринити-колледж Кембриджского университета, с величайшей осторожностью и методичностью обходя опасные углы: он словно открыл запретный остров, так и не объявив во всеуслышание о его существовании. Он говорил-не-говоря, что христианская легенда, догма, обряды — более благопристойный вариант великого множества примитивных и даже варварских верований, а едва ли не единственный оригинальный элемент христианства- личность Христа. Недавние изыскания, которые я предпринял касательно источников христианства, истории американской революции и частной жизни Мильтона (три опасных темы), удивили меня. Насколько же учебники намеренно неправильны! Пес, Чибис и Косуля очень давно пошли в услужение к новым олимпийцам.

Однако вернемся к доктору Макалистеру, который не принимает ирландские алфавиты, состоявшие из тринадцати согласных, и утверждает, что у друидов не было никакого алфавита до «BLFSN», заимствованного из «Формелло-Серветри». Он не отмахивается от вопроса, почему общее название всех ирландских алфавитов — «Beth-Luis-Nion», а ведь это означает, что изначальная последовательность была «В.L.N», а не «В.L.F», но предлагает сложное построение, не подкрепленное доказательствами. Он заявляет, будто друиды Южной Галлии взяли из «Формелло-Серветри» алфавита следующие буквы:

В.L.N.F.S., М.Z.R.G.NG., Н.С.Q.D.Т., А.Е.I.O.U.

Этот их первый алфавит якобы просуществовал так долго, что дал название ирландскому алфавиту. Макалистер далее делает предположение (без эпиграфических подтверждений), что переходный алфавит был составлен умным фонетистом:

В.F.S.L.N., М.G.NG.Z.R., Н.D.Т.С.Q., А.O.U.E.I.

И после этого порядок окончательно установился (по крайней мере в Ирландии) следующим образом:

В.L.F.S.N., Н.D.Т.С.Q., М.G.NG.Z.R., А.O.U.Е.I.

К этому надо прибавить пять «дифтонгов», как он, в общем-то, неправомерно называет комбинации гласных, соотнесенные с чужеземными буквами, для которых в качестве значков использовались пять из шести дополнительных букв «Формел-ло-Серветри»-алфавита. Он не отрицает, что «Beth», «Luis», «Nion» являются тремя названиями деревьев, но считает их условными эквивалентами названий букв «Формелло-Серветри»-алфавита, которые, он пишет, сохраняли первоначальную семитскую форму вплоть до пятого века до нашей эры. Эти три слова подбирались просто по первым буквам, и L (Luis) рябина могла бы с тем же успехом быть лиственницей.

Возможно, рассуждение Макалистера и имело бы смысл, если бы друиды не были знамениты своими священными рощами и культом деревьев и если бы старая последовательность букв-деревьев не имела такой религиозной значимости, что даже более поздний «В.1-,Р.8.М.»-алфавит с его неправильным положением буквы N не смог стереть память о ней. Доктор Макалистер может рассматривать «Beth-Luis-Nion», огам деревьев, как нечто «искусственное», однако деревья в нем расположены в зависимости от времени года, чему есть серьезные мифологические основания, в то время как та изначальная последовательность, которую представляет он, не имеет никакого смысла, если не считать первых пяти букв, расположенных в традиционном порядке. Что до меня, то я не могу поверить его объяснениям. Дуб и бузина не могут меняться местами. Нельзя пренебрегать латинской поговоркой: «Не из каждого дерева получится статуя Меркурия». Только в шутку кто-нибудь может отправиться за орехами или плодами боярышника морозным утром.

Где-то в пятом веке до нашей эры буквы «Формелло-Серветри»-алфавита были заимствованы друидами в Южной Галлии для описания всего того, что не являлось запретным, и распространились в Британии и Ирландии. Чужеземные буквы добавили к уже существовавшему тайному «Boibel-Loth»-алфавиту, названия букв которого составляли заклинание в честь Небесного Геракла. Однако это не доказывает, что у друидов раньше не было алфавита, начинавшегося с В, L, N, но с совершенно другими названиями букв, относящимися к более варварскому религиозному культу, оставленному на память потомкам в «Песне Амергина» и помещенному в традиционную последовательность березы, рябины, ясеня, ольхи, ивы и так далее. Или что историческая легенда, над которой снисходительно посмеивается доктор Макалистер и согласно которой алфавит был известен в Ирландии за много веков до того, как «Формелло-Серветри»-алфавит достиг Италии, — выдумка более поздних времен. Если мы сумеем доказать, что «В.L.F.S.N»-алфавит является логическим развитием «В.L.N.F.S»-алфавита деревьев, и установим его связь с новой религией, не придумывая переходных форм, существование которых ничем не подтверждено, тогда все это будет иметь и поэтический, и прозаический смысл. Религиозная необходимость — гораздо более уместное объяснение перестановок в алфавите, чем фонетическая теория, которую доктор Макалистер считает единственно ответственной за возможные изменения в порядке «Beth-Luis-Nion»: разумные люди во всем мире противостоят попыткам ученых фонетистов улучшить их привычный алфавит, базис всего познания и самое первое, чему они учатся в школе.

Неужели мы не найдем ответ на вопрос в «Битве деревьев»? Что отличает «В.L.F.S.N.» от «В.L.N.F.S», так это то, что буква N («Nion»), то есть ясень — священное дерево бога Гвидиона — переставлен из мертвого времени года, когда почки на нем еще не распускаются, на два месяца вперед, когда он весь покрыт зелеными листьями, в то время как ольха («Fеаrn»), священное дерево бога Брана, которое отмечает выход солнечного года из повиновения Ночи, заняла место ясеня. «В.L.N.F.S»-алфавит — это победа, одержанная Гвидионом над Браном. Но разве не странно, что за несколько лет до Битвы деревьев в Британии и поражения буквы F греки напали на свою букву F, оставив ей лишь значение числа 6? Когда буквы поменялись местами, случилось гораздо большее. Ясень Гвидиона (N) занял место пятой согласной «Saille», ивы (S), посвященной Меркурию, или Арауну, а Гвидион стал пророчествующим богом. Также Аматаон, который был богом ивы (S), занял место Брана (F) и стал богом огня в услужении своего отца Бели, бога света. Брану при этом ничего не оставалось, как вступить во владение морским ясенем, оставленным Гвидионом, и отправиться в свое знаменитое плавание к ста пятидесяти островам. Впрочем, плавание не было для него чем-то новым, Вергилий донес до нас сведения о том, что первые суда, спущенные на воду, делались из ольхи.

Глава четырнадцатая. Косуля в чаще

Отсутствие в «Beth-Luis-Nion»-алфавите у O'Флаерти и O'Салливана важных с точки зрения мифа деревьев — яблони («Quert») и терна («Straif») — требует объяснений. И объяснить это можно так. Хотя «Beth-Luis-Nion»-календарь — солнечный, поскольку выражает движение солнца, властвует над ним Белая Богиня луны, чье священное число — тринадцать, если соотносить ее путь с путем солнца, однако так же пятнадцать, поскольку полнолуние приходится на пятнадцатый день лунного цикла. Пятнадцать — еще и произведение чисел три и пять. Число три — это три фазы луны и три ипостаси Богини — дева, нимфа, старуха, а число пять — пять стадий ее года: Рождение, Инициация, Совершенство, Покой, Смерть. Таким образом, так как пятнадцать букв нужны, чтобы представить Богиню как тройственную и пятиликую и символизировать число дней в месяце до полнолуния, но при этом лишь тринадцать двадцативосьмидневных месяцев составляют год, то два месяца необходимо отдать каким-то парам деревьев.

Поскольку Q иногда писалась как СС ирландскими учеными поэтами (как в алфавите O'Флаерти), то мы можем предположить, что Z писалась как SS, как в латинском языке на протяжении большей части республиканских времен. Значит, «Quert» (дикая яблоня) делила месяц с «Соll» (орехом), потому что яблоки и орехи созревают в одно время, а «Straif» (терн) делил месяц с «Saille» (ивой), потому что Белая Богиня появлялась в виде дерева весной — во Франции терн называется La Mere du Bois (мать леса).

Терн (по-латыни bellicum) — несчастливое дерево. Крестьяне в Галмптоне и Диттишеме (Южный Девон) все еще боятся «черной палки», с которой ходят местные ведьмы и которая может вызвать выкидыш. Когда некто Вейр был сожжен в Эдинбурге в апреле 1670 года, вместе с ним сожгли палку из терна как главный инструмент его колдовства. Терн — также традиционное дерево, которым агрессивные ирландцы дерутся на ярмарках (хотя shillelagh, вопреки всеобщему мнению, дубовая палка), и слова strife и strive (борьба, спор), производные от старофранцузских estrif и estriver, могут быть тем же словом Straif заимствованным в Бретани. По крайней мере, никакого другого подходящего источника никто не предлагает. Гилберт Уайт замечает в «Истории Селбурна»: «Терн цветет обычно когда дуют холодные северо-восточные ветры, так что неприятная погода этого времени года называется местными жителями „терновой зимой“.» Терн также называют sloe, и слова sloe и slay (убивать) тесно связаны в среднеанглийском языке. Так как Страстная Пятница приходится на этот месяц, терновый венец, считается иногда, был из этого самого терна, чем объясняется отрицательное отношение монахов к дереву. Говорят, что боярышник[143], дерево чистоты и целомудрия, не позволяет терну расти рядом.

«Соll» и «Quert» делят между собой месяц. Орех — дерево поэтов, а сила яблони как спасения поэтов известна по валлийской легенде о преподобном Сионе Кенте (стихотворение из которой я цитирую в главе девятой), которого король воздуха попытался похитить. Кент, выговорив разрешение сначала «откусить от яблочка», ухватился за дерево, от которого его уже никто не мог оторвать. Поэтому, «будучи слишком грешным для Небес, но спасшись от ада, он обитает на земле как блуждающий огонек». Другими словами, он добился для себя поэтического бессмертия. «Quert» и «Соll» ассоциируются в «Dinnschencas» с дубом, королем деревьев. Великое дерево Мугна сочетает в себе добрые свойства яблони, ореха и дуба, «принося каждый год урожай добрых яблок, кроваво-красных орехов и остроконечных желудей: у него широкая, как большая равнина, крона, в обхвате оно тридцать локтей, а в высоту — триста локтей». Оно пало с приходом христианства.

В песне Амергина есть ссылка на тайны «неотесанного дольмена». Мы видим, что в каждом углу арки дольмена, который я построил для иллюстрации, есть место для лишней буквы: огам высекался на ребрах, а не рисовался на плоскости камня.

Очевидно, что с седьмой по одиннадцатую буквы этого алфавита, которые сохраняют порядок «Boibel-Loth»-алфавита, — это Н.D.Т.С.Q. Они, как указывал сэр Джон Рис, являются первыми буквами древних гэльских числительных от «1» до «5»: a hoina, a duou, a ttri, a ccetuor, a qquenque, — которые очень близки к латинским: unum, duo, tres, quattuor, quinque. Возможно, это объ-ясняет, почему изобретатели «Boibel-Loth»-алфавита поместили Н.D.Т.С.Q. в центр и поставили Z между NG и R. Все же почтенный возраст древних гэльских цифр предполагает, что в первоначальном пальцевом алфавите «Beth-Luis-Nion» первая серия согласных — весенние месяцы — насчитывала всего пять, а не шесть букв, чтобы Н.D.Т.С.Q. могли сформировать вторую, летнюю, серию и чтобы Z вошла в последнюю серию — зимнюю — как предваряющая «терновую зиму». Таким образом:

В каждой серии пять букв и общее число штрихов — пятнадцать.

Однако, хотя это расположение логично и обосновано первыми буквами первых пяти числительных на латыни и на древнем гэльском языке, математическая пропорциональность требует, чтобы на каждой стороне дольмена было по одной серии букв. Это ведет за собой перемену мест Z и Q, а значит, месяцы придется делить яблоне с ивой, а ореху с терном.

Такое распределение имеет смысл, если учитывать время года, ибо дикая яблоня цветет в месяц ивы, а терн созревает в месяц ореха. С точки зрения поэзии в этом тоже есть смысл, ибо Белая Богиня-яблоня счастливее, чем Белая Богиня-терн, так как начинает лето. А враждебный терн со своими вяжущими рот плодами является дополнением к яблоне в месяц ореха, представляя сатирическое творчество поэта. Я верю, что в огаме были использованы оба эти построения, воплощающие в себе необходимую двойственность поэтического творчества. Белая Богиня прекрасна и жестока, уродлива и добра. Это аксиома.

Теперь обратите внимание на две незанятых позиции на пороге дольмена, которые представляют лишние дни календарного года, и их следует отдать J (произносится как Y) и O-долгой: J является удвоенной I, гласной смерти; O-долгая — удвоенной А, гласной рождения. То, что в латыни и греческом один знак использовался для J и I, известно всем, а крепкая связь O-долгой («Omega») и А присуща ионическому греческому, в котором «Omega» часто заменяет «Alpha» — oristos вместо aristos (лучший), в дорическом же греческом «Alpha» заменяла «Omega» — как pratistos вместо protistos (первый).

«Omega» (большая О), по-видимому, символизировала мировое яйцо орфических мистерий, расколотое Демиургом ради создания вселенной: греческая прописная «Omega» представляет собой мировое яйцо, положенное на наковальню, а строчная — показывает его расколотым на две половины. Прописная и строчная «Omicron» (маленькая О) обе представляют собой яйцо года, из которого вот-вот вылупится птенец. «Красное яйцо морской змеи» (glain), фигурировавшее в мистериях друидов, можно отождествить с орфическим мировым яйцом: мир был создан, говорили орфики, в результате полового акта Великой Богини и Мирового Змея Офиона. Великая Богиня тоже приняла облик змеи и соединилась с Офиoном. Совокупление змей в Древней Греции — запретное зрелище. Мужчину, наблюдавшего его, поражает «женская болезнь»: он должен семь лет прожить как женщина. Это же наказание настигло и скифов, которые грабили храм Великой Богини в Аскалоне. Кадуцей Гермеса — жезл, который был при нем, когда он провожал души мертвых в ад, вырезан в виде совокупляющихся змей. Богиня снесла мировое яйцо, в котором заключалась бесконечность, но которое ничего не значило само по себе, пока не было расколото Демиургом. Демиург — это Гелиос, солнце, с которым орфики отождествляли своего бога Аполлона, что естественно, потому что солнце «высиживает яйца», и каждый год они праздновали рождение мира на весеннем празднике солнца: в алфавите празднику этому принадлежит гласная «Omicron». Поскольку петух был птицей воскрешения у орфиков, посвященной сыну Аполлона, врачевателю Асклепию, яйца кур заняли место змеиных яиц в более поздних мистериях друидов, раскрашенные в красный цвет в честь солнца. Потом они стали пасхальными яйцами.

Однако маленькая О — не большая О. Большую О («Omega») надо рассматривать как усиление «Аlрhа» и символ рождения рождений. Вот новая схема дольмена:

Наконец мы можем завершить «Beth-Luis-Nion»-календарь, дав каждой букве правильное дерево, ибо скоро отыщем двойную I, или J, букву-дерево — дерево, принадлежащее Дню Освобождения, который стоит особняком от остальных 364 дней тринадцати месяцев. Включите требования, предъявляемые дереву, в загадку барда, и ответ будет один:

День, но и не день зовет дерево,

Но не дерево, а низкий гордый куст.

Когда бледная царица осени сбрасывает листья,

Мои листья, покрывают ее ветки.

Когда дикая яблоня роняет плоды,

Мои целебные плоды зреют на ее ветвях,

Две башни-столба зелено-золотые

И белый камень внизу.

Я сверкаю белизной, зеленью и золотом —

Привейте меня к королю, когда он оживет,

Чтобы я зацвел вместе с ним в середине года,

Чтобы я ослепил его в час его счастья.

Да, омела, плоды которой уже были восхвалены как лечебные и возбуждающие, — это дерево и не дерево, ибо она не растет на земле, а кормится за счет других деревьев. Есть два вида омелы: омела обыкновенная и омела-loranthus. Греки называли их соответственно hypear и ixos или ixias. В Восточной Европе, но не в Западной, известна омела-loranthus, которая в отличие от омелы обыкновенной растет на дубе. Еще она растет на тамариске, и ее огненные листья, возможно, были той самой «купиной неопалимой», из которой Иегова явился Моисею. Неизвестно, то ли омела-loranthus когда-то росла в Западной Европе, то ли кельтские друиды привезли ее из района Дуная, где сформировались основы их религии, то ли они привили омелу обыкновенную, привычную к тополю, яблоне и другим местным деревьям, — к дубу. Очень похоже, что пересадили и привили, если судить по настойчивым упоминаниям в северных легендах дубовой омелы. Вергилий замечает, что омела — единственное дерево, покрывающееся листвой в холодную погоду. Ее цвета — белый, зеленый и золотистый, как у колонн и переплетов окон и дверей, показанных Геродоту в храме Геракла в Тире. В древней Европе в середине лета Глаз Года ослепляли омеловым колом, ибо все остальные деревья (если верить северной легенде) отказались это содеять. В наши дни Церковь не возражает против украшения храмов на Рождество ветками падуба и плюща, но омелу запрещает как языческую. Однако зимой ее нельзя лишить власти, и обмен поцелуями, не допустимый в другое время года, все еще разрешен под ее сенью, если на ее ветках есть ягоды. Химики попытались выяснить, как омела получила репутацию врачующей все болезни, выявив соответствующие алкалоиды. Они ничего не обнаружили, но это вовсе не окончательное доказательство лечебной бесполезности омелы. Например, из ромашки тоже не удалось получить алкалоиды, а ее целебные свойства общеизвестны. Почти нет растений, которым таинственная благотворная сила приписана совершенно безосновательно. Однако зрелище зеленой листвы и белых ягод на дереве, которое в это время должно быть голым, наверное, удивляло людей и внушало им веру в сверхъестественное могущество омелы. Кстати, ствол омелы очень твердый и тяжелый, и растет она на редкость медленно. Омеловое копье Хёда, пронзившее незащищенную грудь Бальдра в легенде, — не поэтическая фантазия. Я однажды сам вырезал подобное копье из омелы в Британии.

Календарь объясняет упоминание Гвионом «быка с семью-двадцатью шишками на воротнике» в «Preiddeu Annwm»: бык — это первые пять месяцев, которые состоят из 140 дней; за ним следует лев со ста двенадцатью днями, потом с таким же количеством дней змей. Судя по двум уже цитировавшимся текстам (в главе восьмой) из Еврипида и валлийского поэта Кинтелва — оба просят бога года явиться в обличье быка, огнедышащего льва и многоголового змея. Гриф-орел скорее всего существо лишнего дня, поскольку бог становится в этом обличье бессмертным. Год быка, льва, змея и орла — вавилонский: календарное животное, называемое sir-rush, на Драконовых воротах в Вавилоне имеет туловище и рога быка, передние лапы и гриву льва, голову, чешую и хвост змеи, задние ноги — орла. Календарь несет в себе несколько тайн. Один из его секретов состоит в том, что количество гласных возросло до семи, то есть до числа букв в слове roebuck (Косуля). Другой — в том, что II в огаме составляет десятиштриховую букву, а АА является двухштриховой буквой: таким образом, совокупное число штрихов в двадцатидвухбуквенном алфавите — 72- Это число часто появляется в ранних мифах и обрядах, ибо 72 кратно девяти, числу лунной мудрости, и восьми, числу солнечного возрастания[144]. Мистер Клайд Стейси предполагает, что число 72 также имеет отношение к Богине с астрономической точки зрения, ибо это — семидесятидвухдневный период, когда планета Венера движется последовательно из максимально удаленного восточного положения к максимально приближенному к земле, а потом к максимально удаленному положению на западе. Третий секрет заключается в соотношении общего количества букв алфавита и числа гласных, то есть 22 и 7, которое, как уже отмечалось, есть математическая формула, когда-то тайная, отношения окружности к диаметру.

Прежде чем перейти к четвертой и самой главной для нас тайне календаря, надо уточнить поэтическую связь ореха и яблони. Известно, что Косуля, первоначально белая Лань, прячется в лесу, а лес состоит из двадцати двух священных деревьев. Поэт, естественно, задает вопрос: «Где именно она живет в лесу?».

«Где?» Этот вопрос наиболее значительный для поэтов, которые обременены единственной поэтической Темой жизни и смерти. Как указал профессор Айфор Уильямc, из-за того, что кукушка произносит свое «где?» с завидным постоянством, она представлена в ранней валлийской поэзии брюзгой: «CW-CW», произносящееся как «ку-ку», означает «где? где?» Она кричит: «Где моя ушедшая любовь? Где мои потерянные друзья?» Довольно примечательно, что те же чувства высказывает Омар Хайям в элегии, в которой «одинокая горлинка» бродит по дворцу и вопрошает: «Кu? Кu? Кu? Кu?». По-ирански «где» звучит так же, как на валлийском. В греческом мифе удод Терей, ища своих жен, кричит: «Роu? Роu?»

Английское where («где») является производным, согласно «Оксфордскому словарю английского языка», «от вопросительного корня qиа». Почти все вопросительные слова в индоевропейских языках начинаются с Q, (кроме тех случаев, когда она, как в греческом, была заменена на Р, или, как в немецком. На W), и в древнешотландском «где» пишется как Quhair. Q, как видно, вопросительная буква. В латинском великолепный набор Q:

Quare? Quis? Quid? Qualis? Qui? Quo? Quomodo? Quando? Quorsum? Quoties? Quantum? Quot?

Есть еще опасный вопрос змея: Quidni? (Почему нет?) «Где?» — это Quа?

Однако Муза обещала поэту: «Ищи терпеливо, и ты найдешь». Следовательно, где еще может прятаться дикая лань, как не под деревом буквы Q, то есть под дикой яблоней?

Поэт Валентин Айремонгер подтвердил это для меня в «Ученых слушаниях»:

Queirt dano is o chrand regainmnighead.i. abull ut dicitur clithar boaiscille.i. elit gelt quert.i. aball.

«Буква Q взята от дерева Quert, то есть от яблони. Говорят: „Под сенью „Quеrt“ прячется дикая лань“. Это значит — под дикой яблоней». Интересное поэтическое толкование «сени, где прячется дикая лань», можно найти в той же книге:

.i. boscell.i. gelt. basceall.i. is and tic a ciall do in tan degas a bas.

Это значит: «Если говорить о boscell (лунатик), то это слово произошло от basceall (смертное чувство), потому что разум лунатика возвращается к нему, когда он идет к своей смерти».

Комментарий надо читать так: любовь Богини лишает поэта разума, он идет к своей смерти и в смерти обретает мудрость.

Quert — не только одно из «семи благородных священных деревьев рощи»; в ирландских «Триадах» о ней говорится, что вместе с Coll, орехом, она является одним из двух священных деревьев, за беспричинное срубание которых полагается смерть. В европейской литературе и фольклоре яблоко — символ совершенства, как яйцо — символ инициации. 112 дней львиной серии месяцев в «Beth-Luis-Nion»-алфавите считаются ab ovo usque ad malum, то есть от яйца до яблока, от конца «Saille», месяца гнездования, до конца «Quert», яблочного месяца. Таким образом, когда библейская легенда об Адаме и Еве достигла Северо-Западной Европы, плод Древа Познания Добра и Зла сразу же был назван яблоком — не фигой, несмотря на фиговый листок в контексте. Адам вкусил от плода запретного дерева знаний, данного ему Евой, Матерью Всего Сущего, и барды поэтому перевели «плод» как «яблоко».

Семь благородных священных деревьев названы в поэме седьмого века, присоединенной к древнему ирландскому закону «Crith Gablach»: береза, ольха, ива, дуб, падуб, орех, яблоня. Если не считать того, что Berth, береза, счастливое дерево месяца рождения, занимает место Huath, несчастливого боярышника, деревья расположены в привычном порядке от весеннего равноденствия до конца сезона яблок. О березе говорится как о «великодушном» дереве в «Cad Goddeu» Гвиона, однако яблоня благороднее всех остальных, так как является деревом бессмертия. Поэты Уэльса всегда знали о ее духовном превосходстве.

Сладкая яблоня, алый цвет,

Тайно растет в лесу Келитон…

Очаровательная средневековая поэма «Afallenau» не о садовой яблоне, а о яблоне из священной рощи, о дереве — пристанище лани. Как пишет Гвион: «Я мчался, словно косуля, в священный лес».

Куда отправился король Артур лечиться от своих тяжелых ран? На остров Авалон, тайный «яблоневый остров». Какой талисман Белая Богиня вручила Брану перед тем, как он попал в Землю Юных? «С серебристо-белыми цветами яблоневую ветку из Эмайн, неотделимую от цветов ветку». Остров Эмайн, гаэльский Элисиум, описан как таковой Рагналом, сыном Годфрея, короля островов:

Всегда в цвету Эмайн волшебный:

Землей богатой славен наш Эмайн,

И замок здешний выше всех других,

И яблонь множество растет в Эмайн.

Ойсин, когда Ниав Золотоволосая увозит его в ту же Землю Юных, сначала видит себя как безрогого олененка, преследуемого белым красноухим псом, а потом себя же в собственном обличье, но в королевском одеянии и на белом коне, гонящимся за прекрасной девицей на черном коне, и в руке у нее золотое яблоко. Под ногами у него в обоих видениях спокойное море. Ойсин не понимает их смысл, а Ниав мягко уклоняется от ответа. В примечании в главе одиннадцатой было высказано предположение, что богиня острова мертвых Аликам на реке Роне звалась Алис, и ольха, по-испански aliso, получила свое имя в ее честь. Дауза в «Dictionnaire Etymologique» соединяет alisier, домашнюю рябину[145], с aliso, ольхой, которая скрывала от глаз острова мертвых. То же созвучие обнаружено в скандинавских и северо-германских els или elze (рябина домашняя) и else (ольха), а имя Алис, по-видимому, отражено в названии реки Иле, которая бежит от Брокена до Окера и в которой когда-то утонула принцесса Илсе. Так как плоды домашней рябины (средиземноморской и скандинавской) именуются «рябиновыми яблоками» (sorb-apple), то, похоже, ягода рябины была яблоком бессмертия в дохристианских Франции, Испании и Скандинавии. Если так, то Елисейские поля, или Аликам, означают то же самое, что Авалон: яблоневые сады. Рябина символизирует «гниение и сладость»: ее нельзя есть, пока она не станет трупного красно-коричневого цвета. Наверное, поэтому рябина упомянута в «Ученых слушаниях» как эвфемизм тиса, дерева смерти, хотя объясняется это тем, что имена обоих деревьев якобы означают «старейшие из лесов». «Старейшая» в приложении к рябине имеет смысл лишь «издавна прославленная», потому что она не очень долго живет.

Мистер Кеннет Датфилд в недавнем письме в «Times Literary Supplement» не без оснований предполагает, что название Подземного Царства Avernus, которое латиняне ошибочно выводили из греческого слова «бесптичий» (а-ornis), — это то же слово, что Авалон, из чего следует, что Елисейские поля и Аверну — одно и то же. Озеро Аверну, что возле Кум, очевидно, получило имя от окружавших его нездоровых болот и от расположенного неподалеку святилища кумской сивиллы, которая вызывала духов мертвых.

Тринадцатого августа дохристианский праздник богини-матери Дианы, или Весты, праздновался с сидром, жаренным на ореховых дровах ягненком и яблоками, свисавшими с веток. Еще одно имя этой богини — Немесида (от греческого петоs, то есть роща), которое в античные времена означало божественную месть за нарушение табу. Запечатленная в статуях, она держит в руке яблоневую ветвь, и христианский поэт пятого столетия Коммодиан отождествляет ее с Дианой Неморенсис (Дианой Лесов), чьи последователи «славят срезанную ветвь и зовут бревно Дианой». И Немесида, и Диана Неморенсис ассоциируются с культом оленя, а не козла. Немесида в другой руке держит колесо, показывающее, что она является Богиней Уходящего Года, как египетская Исида или римская Фортуна, однако этот символ, как правило, понимали и несколько иначе — будто бы колесо сделает полный круг и тогда месть настигнет провинившегося[146]. В Галлии та же богиня была Диана Неметона, а nemeton — священная роща. Ее представляли яблоневая ветка, чаша для сидра с изображением эфиопов и грифон — лев-орел, указывающий на время ее праздника. Этот праздник в средние века стал называться Успением Пресвятой Богородицы и отмечался 15 августа, что, если учесть изменения в календаре в семнадцатом веке (упомянутые в связи с боярышником), означает 6 августа, начало «Quert». Считается, что Богородица умерла 13 августа, чтобы воскреснуть и подняться на небо на третий день. Поскольку ранняя Церковь тесно связала Деву с Мудростью — со святой Софией, или святой Мудростью кафедральной церкви в Константинополе, — выбор этого праздника Мудрости, переходящей в Бессмертие, можно назвать счастливым.

«Молебствие Пресвятой Деве» содержит молитву «Sedes sapientiae, ora pro nobis» (Мудрая, молись за нас!). Святой Петр Хрисолог в своей «Проповеди о Благовещении» представляет Деву как храм с семью колоннами, который Премудрость (Притчи 9:1) построила для себя. Таким образом, теперь легко понять значение средневековой аллегории о молочно-белом единороге, которого может поймать лишь девственница. Единорог — это Косуля в чаще. Он живет под яблоней, деревом бессмертия-через-мудрость. Его может поймать только девственница — Мудрость. Чистота девственницы — духовная чистота. Единорог кладет голову ей на колени и плачет от радости. Однако провансальская версия говорит, будто зверь прижимается к ее груди и позволяет себе иные вольности, когда дева нежно берет его за рог и ведет к охотникам: здесь он, в сущности, представляет собой обыкновенную любовь, отвергаемую любовью духовной.

Дикость единорога и его непокорность вошли в пословицу в раннехристианские времена из-за Книги Иова (39:9):

Захочет ли единорог служить тебе и переночует ли у яслей твоих?

Этот библейский единорог (неправильно переведенное в Септуагинте[147] слово rem, еврейское название зубра или дикого быка) стал отождествляться с козлом, hirco-cervus дионисийских мистерий, который был другим, не поддававшимся приручению животным. Чарльз Даути в «Arabia Deserta» делает предположение, что rem — не зубр, а большая и очень опасная антилопа, называемая wothyhi, или «дикий бык», арабами. Наверное, он прав. Но я считаю, что wothyhi — это boubalis, или boibalis «антилопа размером с быка», упомянутая Геродотом («Melpomene», 192), а также Марциалом — как воинственное животное, используемое в представлениях в римском амфитеатре. Даути пишет: «Рога у нее такие изящные, как в детстве мы представляли „рог единорога“. Мы читаем в притче Валаамовой: „Бог вывел их из Египта, быстрота единорога у него“ (Числа 23:22). И в Моисеевом благословении Иосифа сказано: „…роги его, как роги буйвола…“ (Второзаконие 33:17)». Даути иллюстрирует это описанием рога wothyhi, который имеет два фута в длину, весь перекручен, а внизу на нем видны кольца. Он добавляет: «Из-за монашеского невежества в естественных науках раздвоенному лбу приписали один рог». По отношению к монахам это несправедливо, ведь дохристианская Септуагинта первой наделила «буйвола» одним рогом. Скорее всего сей неправильный перевод случился из-за непонятой картинки на полях иллюстрированного иудейского Пятикнижия. В контексте Моисеева благословения Иосиф «с рогами буйвола», несомненно, должен был быть изображен в своих двух сыновьях — Ефраиме и Манассии, названных одним именем Иосиф и представленных как два близнеца-буйвола с одним рогом на каждого. Один рог, к тому же нарисованный дважды, навел переводчиков на мысль о звере, описанном в «Indica» Ктесием. Рог излечивал любые болезни и особенно хорош был как противоядие.

Соединение яблони с бессмертием очень старое и широко распространено в Европе. Что значит «яблоко» (аррlе)? Согласно «Оксфордскому словарю английского языка», этимология этого слова неясна, однако известно, что оно пришло на северо-запад, пройдя всю Европу от Балкан до Ирландии в виде, в большинстве языков очень близком к Apol.

Ясно, что старинное изображение Трех Богинь, яблока и юного пастуха из Иды, которое иконотропически интерпретировал какой-то враг женщин в истории о Яблоке Раздора (когда Парис отдал яблоко богине любви), имеет совершенно другой смысл. Преподнесение яблока богине любви было бы наглостью со стороны пастуха. Ей и так принадлежали все яблоки. Разве Мертин подарил Олвен яблоневый сад? Или Адам вручил яблоко Матери Всего Сущего[148]?

Очевидно, что Три Богини, как всегда, — известная издревле Тройственная Богиня, а не три ревнивые соперницы, и так же очевидно, что богиня любви дает яблоко юноше, пасущему овец (или коз), а не берет яблоко у него. Яблоко — яблоко бессмертия, а юноша — Дионис, бог, которого чествуют козленком и яблоками, ибо, согласно Гесихию и Стефану Византийскому, одно из прозваний Диониса — Эрифос, «козленок». Вергилий в «Георгиках» был не прав: он сказал, что козленок на ореховых дровах посвящен Дионису, потому что и козел, и орех враждебны вину. Неизвестно, Ароl случайно созвучен Аполлону, который является бессмертной частью Диониса, или яблоко названо в его честь. Однако примечательно, что в Греции слова, обозначающие «козла» (или овцу) и «яблоко», идентичны (melon), подобно латинскому mаlum. Геракл, который соединял в себе Диониса и Аполлона, назывался Мелон (Мёlоn), потому что поклонявшиеся ему приносили яблоки и потому что Тремя дочерьми запада — вновь Тройственной Богиней — ему была дана ветка с золотыми яблоками. Благодаря этим яблокам он стал бессмертным. Конец истории о Яблоке Раздора, будто бы пастух получил Елену в качестве вознаграждения за свое решение, несомненно, исходит из картины, непосредственно связанной с «Судом» и показывающей юного пастуха рука об руку с Еленой. Однако Елена — не смертная женщина, она — Гелла или Персефона, богиня смерти и воскрешения. Геракл, Тесей, Кастор и Поллукс — все были изображены с нею в давних произведениях искусства.

Хотя яблоко — самое вкусное из всех диких плодов, растущих на деревьях, все же почему именно оно стало таким важным в контексте мифа? Ключ к разгадке можно найти в легенде о душе Куроя, спрятанной в яблоке. Когда меч Кухулина разрубил яблоко пополам, «ночь сошла на Куроя». Ес-ли яблоко разрезать поперек, то в центре каждой половинки будет пятиконечная звезда, символ бессмертия, который представляет Богиню в ее пяти воплощениях от рождения до смерти и обратно от смерти к рождению. И также это символ планеты Венеры — той самой Венеры, которой посвящена яблоня и которой поклоняются как вечерней звезде Геспере — на одной половине яблока и как Люциферу, сыну Утра, — на другой.

Яблоком фракийского орфического культа, похоже, была ягода рябины, а не айва и не плод дикой яблони, потому что Орфей, чье имя и чья поющая голова позволяют отождествить его с богом ольхи Браном, называется сыном Эагра (Oeagrius), а Oea Agria имеет значение «дикая рябина».

Глава пятнадцатая. Семь столбов

Поскольку семь столбов мудрости отождествлены иудейскими мистиками с семью днями Творения и семью днями недели, можно предположить, что астрологическая система, соотносящая каждый день недели с небесным телом, имеет древесного двойника. Астрологическая система так стара, всеохватна и последовательна, что стоит сопоставить разные ее виды. Ее происхождение, скорее всего, но не обязательно, вавилонское. Второй список, приведенный тут, принадлежит савеям из Харрана, которые приняли участие во вторжении морских людей в Северную Сирию около 1200 года до нашей эры, и он служит как бы связующим звеном между вавилонским и западными списками.

Планета

Вавилонский

Савейский

Латинский

Французский

Немецкий

Английский

Солнце

Samas

Samas

Sol

Dominus

Sun

Sun

Луна

Sin

Sin

Luna

Luna

Moon

Moon

Марс

Nergal

Nergal

Mars

Mars

Zivis

Zio

Мерку-

Nabu

Nabu

Mercu-

Mercu-

Wotan

Woden

рий

rius

rius

Юпитер

Marduc

Bel

Juppiter

Juppiter

Thor

Thor

Венера

Ishtar

Beltis

Venus

Venus

Freia

Frigg

Сатурн

Ninib

Cronos

Saturnus

Saturn

Saturn

Saturn

В списке Аристотеля планета среды приписывается или Гермесу, или Аполлону, но Аполлон к тому времени опередил Гермеса в мудрости; вторника — либо Гераклу, либо Аресу (Марсу), но Геракл считался божеством более благосклонным, чем Арес; пятницы — Афродите или Гере, но Гера была гораздо ближе, чем Афродита, к вавилонской царице неба Иштар.

Семь священных деревьев ирландской рощи, как мы уже говорили, — береза, ива, падуб, орех, дуб, яблоня, ольха. И все семь составляют неделю, поскольку ольху мы уже и так приписывали Сатурну (Брану), яблоню — богине любви Афродите, или Фрейе, дуб — громовержцу Юпитеру или Тору, иву — Луне (Цирцее или Гекате), падуб — краснолицему богу войны Марсу, а береза, естественно, начинает неделю, как она начинает солнечный год[149]. Деревом среды, посвященным богу красноречия, мог бы, естественно, стать ясень, но у древних ирландцев деревом красноречия и мудрости был орех, а не ясень, так как белгский бог Один, или Воден пришел в Ирландию поздно. Посмотрим на семь деревьев с их планетами, днями недели и буквами:

Солнце

Воскресенье

Береза

В

Луна

Понедельник

Ива

S

Марс

Вторник

Падуб

Т

Меркурий

Среда

Орех (ясень)

С

Юпитер

Четверг

Дуб

D

Венера

Пятница

Яблоня

Q

Сатурн

Суббота

Ольха

F

Теперь нетрудно реконструировать нужную формулу на классической латыни для ежедневного обращения верующего к Царю Небесному:

Benignissime, Solo Tibi Cordis Devotionem Quotidianam Facio.

(Всемилостивейший, к Тебе одному я обращаю любовь моего сердца.)

А в греческом, который потерял букву Q («Корра») и букву F («Digamma»), появились вторая С («Карра») и Рh («Phi»):

Beltiste Soi Ten Cardian Didomi Cathemerios Phylaxomenen.

(Всеблагой, каждый день я отдаю тебе мое сердце.)

Вот и поэтический ответ на поэтический вопрос Иова: «Но где премудрость обретается? и где место разума?» (Иов 28:12) — который помешало ему узнать его благоговение перед Иеговой, заключается в следующем: «Под яблоней в чистом размышлении в пятницу вечером в сезон яблок при полной луне». Но найдет их дитя среды.

О священной роще, возможно, идет речь в Книге пророка Иезекииля (47:12–13); тот же отрывок цитируется в гностическом Послании Варнавы (11:10). Иезекиилю в видении явлены священные воды реки, которая течет на восток из-под порога Божьего Дома, а в них много рыбы, и на обоих берегах растут деревья: «…листья их не будут увядать, и плоды на них не будут истощаться: каждый месяц будут созревать новые, потому что вода для них течет из святилища; плоды их будут употребляемы в пищу, а листья на врачевание… вот распределение, по которому вы должны разделить землю в наследие двенадцати коленам Израилевым; Иосифу два удела». Тут получаются тринадцать племен, а не двенадцать, и столько же месяцев-деревьев, так что, наверное, имеется в виду тот же календарь. Более того, тема Косули и яблони присутствует в Песни Песней.

Песнь Песней, хотя и есть не что иное, как сборник деревенских любовных песен, официально признана фарисейскими мудрецами, жившими во времена Иисуса, мистической квинтэссенцией мудрости царя Соломона, словно бы говорящей о любви Иеговы к Израилю. Поэтому в англиканской Библии она называется «любовью Христа к Его Церкви». Фактически же она когда-то славила таинство ежегодной священной свадьбы царя года Салмааха и царицы цветов. Эллинское влияние в этих песнях очевидно.

Вторая глава читается так:

Я нарцисс Сарoнский, лилия долин!

Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами.

Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.

Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь.

Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.

Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно.

Голос возлюбленного моего! Вот, он идет, скачет по горам, прыгает по холмам.

Друг мой похож на серну или на молодого оленя…

Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями.

«Лилии» — это красные анемоны, которые выросли из капель крови, пролитой Адонисом, когда его смертельно ранил дикий кабан. Яблоня — из Сидона (то есть с Крита) — это айва, посвященная богине любви Афродите, вначале культивировавшаяся в Европе выходцами с Крита. Настоящая яблоня не была известна в Палестине в библейские времена, и разные ее сорта совсем недавно ввезены туда и выращены в довольно больших количествах. Однако в античные времена дикая яблоня росла на южных берегах Черного моря, прародине многих деревьев серии, и вокруг Трапезунда все еще встречаются яблоневые рощи. Она также росла в Македонии, первоначально считавшейся родиной муз, и на Эвбее, где Геракл был отравлен, отчего оказался в костре на горе Эта. Однако, возможно, яблоня и сюда была завезена, но раньше.

Похоже, существует тесная связь между календарем деревьев и ритуалом во время Праздника Кущей в Иерусалиме, уже упоминавшимся в связи с ивой и ольхой. Празднующие несли в правой руке ethrog, плод одного из сортов цитрусовых, а в левой — lulab, или тирс из сплетенных веток пальмы, ивы и мирта. Ethrog рос там не всегда, а был завезен из Индии после Пленения и, по-видимому, заменил айву, так как айва имела эротический смысл. В период реформации религии, которая имела место во время изгнания, иудеи разорвали, насколько могли, связи с оргиастическими ритуалами. Праздник Кущей был заимствован иудеями вместе с другими праздниками в честь богини луны и передан под начало Моисею как часть великого измененного закона, приписываемого царю Иосии, но скорее всего принятого во время изгнания. Я уже упоминал об унизительном толковании в «Наggadah» ивы, но и значение мирта тоже изменилось, из тени смерти превратившись в приятную летнюю тень, согласно Исайе, который хвалит это дерево (Исайя 41:19; 55:13).

Праздник начинался с первой новой луной года, в сезон айвы. И ива, и яблоня изображаются пятью — священное число для богини луны — ударами в пальцевом огаме. Мирт вовсе не появляется в «Beth-Luis-Nion»-алфавите, но, возможно, он есть греческий эквивалент оставшейся согласной в «Beth-Luis-Nion», которая представлена пятью ударами, — бузины. Мирт был священным деревом богини любви Афродиты во всем Средиземноморье, отчасти потому, что отлично растет на морском берегу, отчасти из-за своего благоухания. Тем не менее, это дерево смерти. Мирто, или Миртея, или Миртоэсса — имена богини, а ее изображения, когда она сидит рядом с Адонисом в тени мирта, совершенно неправильно поняты классическими поэтами. Она не вульгарно соблазняет его, как они считают, а обещает ему жизнь-в-смерти. Мирт как вечнозеленое дерево был знаком воскрешения мертвого царя года. В греческой мифологии мирт связан со смертью царей: Миртил, сын Гермеса (Меркурия), который был возничим Эномая, царя Писы, вытащил чеку у колесницы своего господина, отчего Эномай погиб. Пелоп, который потом женился на вдове Эномая, отплатил Миртилу неблагодарностью и бросил его в море. Тогда Миртил проклял дом Пелопа, и с тех пор каждого из потомков Пелопа терзала тень Миртила. «Колесо» было жизнью царя. К, последняя согласная в алфавите, «вытаскивает чеку» в последний месяц его правления. Пелопиды владели троном Писы, и все они встречали свою смерть в месяц буквы К. (Миртил стал северным созвездием Auriga, Возничий.)

Мирт напоминает бузину целебными свойствами листьев и ягод. Ягоды же у него созревают в декабре, месяце R. Греческие эмигранты брали с собой ветки мирта, когда собирались основать новую колонию, словно говоря: «Прежний цикл завершен, и мы надеемся начать новый в честь богини любви, которая владычествует на море».

Таким образом, тирс был составлен из трех деревьев, из которых каждое представляло свою серию пяти календарных букв, или одну треть года. Кроме того, пальма символизировала лишний день (или период из пяти дней), в который рождался бог солнца. Число пятнадцать, следовательно, имело первостепенную важность на празднике: левиты пели пятнадцать Песен Восхождения (приписываемых царю Давиду), стоя на пятнадцатой ступени лестницы, что вела из Женского двора во двор Израиля. Это число также фигурирует в архитектуре Соломонова «дома из дерева Ливанского», который был вдвое больше дома Господня. Его поставили на три ряда кедровых колонн, по пятнадцать в каждом ряду, и он был 50 локтей в длину и 30 в ширину и высоту с крытой галереей 30 локтей в ширину и 50 локтей в длину, а сколько в высоту — неизвестно, возможно, 10 локтей.

Иудейский канон деревьев недели, то есть семь столбов Мудрости, установить нетрудно. Береза, которая не росла в Палестине, скорее всего заменила retет, или ракитник, под которым пророк Илия отдыхал на горе Хорив[150] (гора палящего зноя) и который, похоже, был посвящен солнцу. Им пользовались, как березой, для изгнания злых духов. Ива остается. Что до падуба, то кермесоносный дуб уже упоминался в главе десятой как дерево, из которого древние получали царскую алую краску. Эта связь кермесоносного дуба с Нергалом или Марсом подтверждается и Фрэзером в «Золотой ветви»:

Язычники Харрана предлагали солнцу, луне и другим планетам человеческие жертвы, выбранные по принципу их предполагаемого сходства с божествами, которым они предназначались; например, одетые в красное и вымазанные кровью священнослужители приносили в жертву рыжего и краснощекого мужчину «красной планете Марс» в храме, который был выкрашен красной краской и завешен красной материей[151].

Миндаль был заменой ореху: у этого дерева Аарон взял свой волшебный жезл, и на меноре, семисвечнике в Святая Святых Иерусалимского Храма каждый подсвечник сделан в виде миндаля и представляет жезл Аарона, когда он расцвел. На эту ветвь Иеремии (Иеремия 1:11) было указано как на видимый знак того, что Господь даровал ему мудрость пророка. Семисвечники символизировали семь священных дней недели, и четвертый, центральный, был посвящен Мудрости, которая дала имя всем остальным. Дуб был заменен терпентином, посвященным Аврааму. Вместо яблони — айва. Вместо ольхи, поскольку мы знаем, что Ольха была запрещена в Храмовых службах, использовали гранат, который тоже, как ольха, дает красную краску. Гранат был священным деревом Саула, а также Риммона, того же Адониса, из крови которого, как говорят, он вырос. Более того, пасхальную жертву традиционно жарили на костре, сложенном из гранатовых веток. Плоды граната единственные разрешалось приносить в Святая Святых, и миниатюрные гранаты были вышиты на одеждах Первосвященника, когда он совершал свой ежегодный торжественный выход. Поскольку седьмой день был посвящен Иегове, а Иегова — это Бран, или Сатурн, или Ниниб[152], то все указывает на гранат как на дерево седьмого дня. Итак:

Солнце — Ракитник

Луна — Ива

Марс — Кермесоносный дуб

Меркурий — Миндаль

Юпитер — Терпентин

Венера — Айва

Сатурн — Гранат

Сомнительным здесь является ракитник, или его ирландский двойник — береза. Все семь деревьев ирландской рощи принадлежат летним месяцам, кроме В, березы, которая заняла место Н, боярышника. Очевидно, ее выбрали, потому что она первая буква первой серии, состоящей из пяти букв, как H — второй. Однако, и мы будем говорить об этом в следующей главе, В использовалась как условный эквивалент Н не только в «Мифах» (277) Гигина, но и в надписи огамом третьего века нашей эры на камне Коллен. По-видимому, первоначально буквой воскресенья была не В, а Н, которой принадлежало иудейское дерево, ассоциирующееся с боярышником, Sant, или дикая акация с золотистыми цветами и острыми шипами, более известная читателям Библии как «дерево ситтим», то есть дерево с Кипра. Из его водостойкой древесины были сделаны ковчеги солнечного героя Осириса и его двойников Ноя и армянина Ксисуфа, а также Ковчег Завета, известные параметры которого подтверждают, что он посвящался солнцу. Это дерево — хозяин омелы-loranthus, пророческой «неопалимой купины» Иеговы, и источник манны.

Использование Н в качестве воскресной буквы объясняет поразительное описание у Лукана священной рощи в Марселе, которую срубил Юлий Цезарь, так как она мешала ему укреплять город. Марсель был греческим городом, центром пифагорейства, и Цезарю пришлось самому взять в руки топор и начать рубить один из дубов, прежде чем кто-либо посмел последовать его примеру. Роща, как пишет Лукан, была из падубов, додонийских дубов и ольхи — Т, D, F. Из остальных деревьев он называет только кипарис, который массилиоты привезли из родной Фокиды, где он был посвящен Артемиде. Появление в роще кипариса довольно неожиданно, однако в Греции, особенно в Коринфе и Мессене, он был сакральным деревом Артемиды Кранаи или Карнасии, то есть деревом буквы Н, вечнозеленым заменителем боярышника, также посвященного Кранае, или Карнее. Таким образом, в качестве воскресного дерева, следующего за субботней ольхой, он символизировал воскрешение в орфических мистериях, бегство солнечного героя с заросшего ольхой острова Калипсо и был приписан к культу Небесного Геракла. Кипарис все еще является первым символом воскрешения в средиземноморских церквях[153].

Деревья алфавита здесь перепутаны с возбуждающими ароматами и деревьями другой категории, однако Н для кипариса и М для виноградной лозы заставляют предположить, что деревья, названные в строфах последними или единственные упомянутые в них, записывают Chokmah, еврейское слово для Мудрости: «Ched», «Каf», «Mem», «Не». (В еврейском языке гласные не пишутся.) Если так, то терпентин (олеандр) — СН, а платан оказывается заменой миндаля К, который как дерево Мудрости не может фигурировать в качестве загадки, ибо он является разгадкой. В библейские времена платан долго ассоциировался у греков с преследованием мудрости. Четыре остальных дерева — кедр, пальма, розовый куст и олива — представляют власть, материнство, красоту и плодовитость — характеристики Премудрости как квази-богини.

Есть непосредственная связь этого канона с семью днями Творения, как они описаны в первой главе Бытия.

Солнце — Свет

Луна — Разделение Вод

Марс — Суша, Пастбища, Деревья

Меркурий — Небесные Светила и Времена Года

Юпитер — Морские Твари и Птицы

Венера — Земные Твари, Мужчина, Женщина

Сатурн — Отдых

Очевидная алогичность сотворения Света и даже Пастбищ и Деревьев до того, как Господь сотворил Небесные Светила и Времена Года (хотя мистер Эрнст Скиф лукаво предположил, что Небесные Светила не были видны до четвертого дня из-за «воды, которая под небом», о чем говорится в стихе 9, и поэтому как будто не были созданы), объясняется тем, какие божества правили планетными днями недели. Солнечный бог властвовал над Светом, Луна — над Водой, Марс — над Полями и Деревьями, Меркурий — бог астрономии. Очевидно, что легенда Бытия появилась позже канона планет, дней и богов. Помещение Морских Тварей и Птиц в пятый день естественно, потому что бог дуба или терпентина является, вообще-то, сыном морской богини, которой посвящены голубь, орел и все остальные птицы, а сам он принимает вид морского зверя. Приказ мужчине и женщине совокупляться и иметь потомство, подобно существам, над которыми они властны, относится ко дню Венеры. Приятная леность Сатурна, в чей золотой век, как пишут поэты классических времен, люди ели мед и желуди в земном раю и не заботились пахать землю и охотиться, поскольку земля давала им все, что нужно, объясняет седьмой день как день отдыха. Иудейское апокалипсическое пророчество (которое Иисус понимает буквально) Небесного царства Иеговы относится к возвращению этих золотых времен, если только человек перестанет терзать себя войнами и трудами, ибо Иегова требовал отдыха в седьмой день. Как мы уже говорили, есть несколько вариантов географического расположения земного рая. Вавилоняне помещали его в дельту Евфрата, греки — на Крит, иудеи до изгнания — в Хеврон в Южной Иудее.

Важнейшее теологическое значение имеет то, что Иегова объявляет Моисею: «Я есмь Сущий», — что означает «я есть то, чем хочу быть» — из акации, а не из другого дерева, потому что это есть определение его божественной сущности. Если бы он назвал себя из терпентина, как более ранний Иегова сделал в Хевроне, это означало бы, что он объявляет себя как Бел или Мардук, бог четверга и седьмого месяца, как арамейский Юпитер или пеонийский Аполлон. Но из акации, дерева первого дня недели, он открыл себя как бог меноры, вездесущий небесный бог, бог, который вскоре скажет: «Господь, Бог ваш, есть Бог богов и Владыка владык, Бог великий, сильный и страшный» (Второзаконие 10:17). Акация в самом деле колючая, ревнивая, самодостаточная, и ей требуется очень мало воды и, как ясень Одина, она оплетает своими корнями корни всех деревьев, которые растут поблизости. В месяц «Uath», посвященный акации, происходила ежегодная хевронская ярмарка, и он был таким священным, что (как уже отмечалось в главе десятой) в это время запрещалось вступать в сексуальные сношения и наряжаться: это был месяц ежегодного очищения храмов в Греции, Италии и на Ближнем Востоке.

Неполный список Эпох Мира Ненния основан на том же планетарном каноне:

(Воскресенье)

«Первая Эпоха Мира — от Адама до Ноя».

Адам был первым человеком, своими глазами увидевшим свет солнца, или Славу Бога.

Воскресенье-день Света.

(Понедельник)

«Вторая — от Ноя до Авраама».

Эпоха Ноя началась с Потопа.

Понедельник — день Воды.

(Вторник)

«Третья — от Авраама до Давида».

Авраам был знаменит своими стадами и богатой землей Хананейской, обещанной его потомкам.

Вторник — день Деревьев и Пастбищ.

(Среда)

«Четвертая — от Давида до Даниила».

На самом деле Третья Эпоха должна была быть от Авраама до Соломона, а Четвертая — от Соломона до Даниила (изменение внесли, чтобы почтить святого Давида), ибо во вводном параграфе Ненний называет число лет, 1048, от Авраама до строительства Соломонова Храма, который должен был бы построить Давид, если бы не согрешил. Мудрость Соломона была воплощена в Храме.

Среда — день Мудрости.

(Четверг)

«Пятая — от Даниила до Иоанна Крестителя».

Во вводном параграфе Ненний называет число лет, 612, «от Соломона до перестройки Храма, завершенной при Дарий, царе персов». Здесь Даниил заменил Дария (который отправил его к львам в Вавилоне) как ведомый самим Богом; но в мифе об Ионе власть Вавилона символизировалась китом, который проглатывал, а потом выплевывал избранных людей, когда они кричали из его брюха.

Четверг — день Морских Тварей и Рыб.

(Пятница)

«Шестая — от Иоанна Крестителя до Судного дня»,

Ненний дает число лет: 548 — от Дария до пастырства Иисуса Христа; таким образом, Иоанн Креститель здесь является как тот, кто крестил Иисуса. Целью пастырства была проповедь Любви; отделение агнцев от козлищ; усмирение льва, чтобы он не трогал ягненка; убеждение человека родиться вновь — Второй Адам искупал грех Первого Адама.

Пятница — день Земных Тварей, Человека и Любви.

(Суббота)

«В Седьмой Эпохе наш Иисус Христос придет судить живых, и мертвых, и весь мир — огнем».

В Шестой, из которого 973 года прошло, когда Ненний взялся за свой труд, человек должен с надеждой смотреть в будущее — в Седьмую Эпоху вечного отдохновения души.

Суббота — день отдыха[154].

Раввины неправильно объясняют менору в терминах Творения Мира в семь дней: приписывание центрального светильника субботе противоречит фразе «да будет свет» четвертого дня. Более древняя версия сохранилась в «Zohar»: «Эти светильники, как семь планет наверху, получают свой свет от солнца». Она явно относится к культу солнца, существовавшему до Изгнания. Менора помещена в Святая Святых так, чтобы она глядела на запад-юго-запад, то есть в сторону Она-Гелиополя, первоначального дома бога солнца, священнослужителем которого был Моисей.

Иосиф Флавий (Antiquities v. 5, 5) пишет о чудесах Святая Святых, то есть о столе с хлебом предложения и благовонном алтаре:

Итак, семь светильников символизировали семь планет, ибо столько их было на подсвечнике: двенадцать хлебов были на столе, символизируя круг Зодиака и год; и алтарь благовоний с тринадцатью видами сладко пахнущих благовоний, добываемых из моря и символизирующих Господа, Бога Всего Сущего в необитаемых и обитаемых частях земли, и то, что веемы должны служить Ему.

Эти тринадцать (не четыре) благовоний, должно быть, принадлежат более древней и тайной традиции, не упомянутой в Законе, но относящейся к тому же времени, что и завет в Числах (29:13) по поводу жертвоприношения тринадцати волов в первый день Праздника Кущей. (Между прочим, оказалось, что полное число волов, которых приносили в жертву с начала критического седьмого месяца до конца семи дней праздника, составляло священное число семьдесят два. Принесение в жертву одного вола на восьмой день — отдельный разговор.) Иосиф намекает, что число тринадцать имеет отношение к Раав, пророчествующей богине моря, попечительнице Шеол (необитаемая часть земли), где Бог тоже хочет властвовать.

Драгоценные камни, составлявшие, видимо, группу, соответствующую группе деревьев Иезекииля, помещались в три ряда на золотой нагрудной пластинке первосвященника, по-гречески logion (наперсник) (Исход 28:15). Его сотворили египетские мастера, и царь Тира носил такой же в честь Геракла Мелькарта (Иезекииль 28:13). За драгоценными камнями, которые пророчествовали, зажигаясь в темноте Святая Святых, был, наверное, расположен вращающийся барабан с фосфоресцирующей полоской. Когда барабан поворачивали, светящаяся полоска останавливалась за разными камнями-буквами, и по ним считывали пророчество.

В описании наперсника в Исходе упоминаются двенадцать драгоценных камней, помещенные на золотой пластине в пядень длиною и пядень шириною, на которых начертаны имена колен Израилевых. Но есть еще тринадцатый камень, которому придается столь большое значение, например, в Книге пророка Исайи (54:12), что мы можем предположить, что он тоже принадлежал к упомянутой выше группе камней. Это — kadkod, неправильно переведенный как «агат»[155], возможно, красный карбункул, и мы имеем право соотнести его с коленом Гада, которое довольно быстро исчезло из истории израилитов. Все названия драгоценных камней переведены неправильно, а в Откровении (21:19) они немножко другие — те, что лежат в основании Нового Иерусалима[156]. Наперсник еще употреблялся во времена Иосифа Флавия, хотя его больше не подсвечивали, но на нем были все камни, кроме kadkod. Мы можем реконструировать собственную последовательность камней, соответствующую временам года, полагаясь на солидное исследование Дж. А. Майерса, ибо надо признать, что порядок, данный в Библии, как порядок фраз в «Песне Амергина», намеренно изменен из соображений безопасности.

Мы знаем, что аметист, ahlamah, — камень вина и его греческое название означает «защита от пьянства», поэтому его можно соединить с М, месяцем вина. Точно так же, желтый змеевик, tarsis, принадлежит G, месяцу плюща с желтыми ягодами. Красный агат, sebo, принадлежит С, месяцу, предшествующему сбору винограда, когда ягоды еще красные. Белый сердолик, yahalem, и желтый топаз, lesem, могут принадлежать жарким солнечным месяцам D и Т. Кроваво-красный карбункул, kadkod, принадлежит месяцу S, то есть месяцу налетчиков (razzia). Ляпис-лазурь, sappur, принадлежит H, первому месяцу лета, поскольку он символизирует темносинее небо. Sappur переведен как «сапфир», и Иезекииль упоминает его, чтобы описать цвет Божьего престола. Светло-зеленая яшма, yasepheh, и темно-зеленый малахит, soham, принадлежат NG и R, зимним дождливым месяцам в Палестине. Яркий огненный гранат, или пироп, nophek, похоже, принадлежит F, месяцу весеннего солнцестояния. Рыже-красный едомский халцедон, odem, открывает год в честь Адама, красного человека, ибо «Едом», «Адам» и «Одем» — варианты одного слова, означающего «рыже-красный»: odem принадлежит месяцу В. Оставшиеся два камня соответствуют L, месяцу золотой чаши Геракла, и N. месяцу его морского путешествия. Это — чистейший желтый хризолит, pitdan, и зеленый берилл, bareketh. На греческом «берилл» означает «морской камень».

Мы можем идти дальше. С помощью имен, данных коленам их матерями в Бытии (29, 30), и похвал или проклятий Иакова в Бытии (48, 49) не составит труда дать каждому колену букву и месяц. Ефрему (плодовитый) и Манассии (забвение), сыновьям Иосифа, который был «плодовитой виноградной лозой», мы можем приписать месяцы С и М; месяц В — Рувиму перворожденному, который был связан с Едомом. Четырем братьям Рувима — Гаду (разбойничья рука), Левию (разделять), Асиру (царские лакомства на его тарелке) и Симеону (кровный брат, чей гнев страшен) — отдадим месяцы S, H, D, Т. Гаду принадлежит месяц razzia, когда зерно созревает; Левию — месяц Н, потому что это месяц особой святости; Асиру — важный царский месяц D, потому что имя его соотносится с Ashera, терпентинными рощами летнего жертвоприношения; а Симеону — месяц Т, убийственный месяц, когда солнце самое жаркое. Иссахару (сильный осел между двумя грузами), мы отдадим месяц L, месяц отдыха между пахотой и страдой. Завулону (между кораблями), принадлежит месяц морских путешествий N. Иуде (детеныш льва) — месяц весеннего солнцестояния F. Неффалиму (он старался) — месяц пахоты R. А «маленькому Вениамину, их правителю» принадлежит Новогодний день, день Священного Младенца. Если мы отдадим Дану (похожий на змея) коварный месяц G, мы, естественно, припишем месяц NG, который один остался незанятым, колену Дины, ибо Дина — женский двойник Дана, еще одно колено, которое давно исчезло (Бытие 34), а так как месяц NG означает начало дождей и продолжение сезонного цикла возрастания, то естественно отдать его женщине.

В моем «Царе Иисусе» я попробовал реконструировать гимн Гераклу Мелькарту, который, похоже, лежит в основе «Благословения Иакова». Он соединяет слова Благословения с традиционными значениями племенных имен и начинается с Геракла, качающегося в своей золотой чаше. Я воспользуюсь возможностью и исправлю свою ошибку в отношении братьев Левия, Гада и Асира:

Рувим — В

СМОТРИ СЫНА, по воде

Мчащегося во всю мощь,

Иссахар — L

Отдыхающего между двумя боями,

Он заплатил морякам все СПОЛНА;

Завулон — N

ЖИВУЩЕГО тихо на корабле,

Пока ветер не помчит его домой.

Иуда — F

Гляди, он рычит, как детеныш льва,

Слушай, как братья СЛАВЯТ его имя…

Гад — S

Хотя ВОЙСКО чужое разбило его,

Он тоже разобьет их в свой черед.

Левий — Н

Он В СТОРОНКЕ от братьев

Занят трудами в святилище.

Асир — В

СЧАСТЛИВ он, хлеб его тучен,

Царские лакомства на тарелке, и т. д.

Далее я приведу, как сумею, список драгоценных камней вместе с их месяцами и коленами иудеев. (Наперсник делали из чистого золота в честь солнца; однако если группа из пяти металлов соотносилась с пятью гласными А. О. U. Е. I., то, возможно, судя по традиционным планетарным знакам, сотнесенным с ними, это — серебро, золото, медь, железо, свинец.)

B

24 дек.

Красный халцедон

Рувим

L

21 янв.

Желтый хризолит

Иссахар

N

18 февр.

Зеленый как море берилл

Завулон

F

18 марта

Огненный гранат

Иуда

S

15 апр.

Кроваво-красный карбункул

Гад

H

13 мая

Ляпис-лазурь

Левий

D

10 июля

Белый сердолик

Асир

T

8 июля

Желтый топаз

Симеон

C

5 авг.

Красный агат

Ефрем

М

2 сент.

Аметист

Манассий

С

30 сент.

Желтый змеевик

Дан

NG

28 окт.

Чистая зеленая яшма

Дина

R

25 нояб.

Темно-зеленый малахит

Неффалим

Что касается лишнего дня — 23 декабря, который отдан Вениамину, «Сыну моей правой руки», то есть «Правителю юга» (поскольку солнце достигает своей крайней южной точки в середине зимы), то ему принадлежит янтарь, который, по словам Иезекииля, цвета верхней части тела Иеговы, а нижняя часть у него — огненный гранат. Дерево Вениамина — иссоп, или дикий каперсник, который покрывает зеленью стены и был первым деревом славы у иудеев, или святой loranthus, живущий за счет тамариска в пустыне.

Глава шестнадцатая. Священное непроизносимое имя Бога

Напечатанный Ледвихом в «Древностях Ирландии» и подтвержденный надписью в Каллене, графство Клер, Ирландия, относящейся к 295 году нашей эры, Oghan Graobh имеет такой вид:

В

L

N

T

S

В

D

Т

С

Q

M

G

Ng

Z

R

Это обычный алфавит огама, как он дан Макалистером, разве что в тех местах, где ожидаешь найти F и Н, находятся Т и В — те самые согласные, которые загадочным образом присутствуют в описании Гигина семи первых букв, изобретенных Тремя парками. Очевидно, в Каллене существовало табу на Р и Н, поэтому вместо них воспользовались Т и В. Похоже, то же самое было с греческим алфавитом с пятнадцатью согласными, известным Гигину, который не стал перечислять семь согласных Паламеда, потому что не хотел привлекать внимание к повторению В и Т.

Если так, то алфавит Паламеда может быть реконструирован следующим образом в алфавитном порядке огама:

В

L

N

F

S

Н

D

Т

С

М

G

(Ng)

R

В греческом нет аналога Ng, поэтому я заключил его в скобки, но нельзя забывать, что первые пеласги говорили не на греческом языке. Их язык почти совсем исчез к пятому веку до нашей эры, но, согласно Геродоту, он все-таки выжил, по крайней мере в одном из оракулов Аполлона, оракуле Аполлона Птуса, расположенном на территории Беотии. Геродот отмечает, что некоего Миса, посланного зятем царя Дария Персидского испросить совета у греческих оракулов, сопровождали три беотийских жреца с треугольными табличками для письма. Жрица дала ответ на варварском языке, и Мис, взяв табличку у одного из жрецов, записал его. Это оказался карийский диалект, который Мис разобрал, будучи «европейцем», то есть критского происхождения — Европа, дочь Агенора, убежала на Крит из Финикии на спине быка. Если критский язык был, а это возможно, одним из хамитских языков, то буква Ng занимала в его алфавите четырнадцатое место. Ng не имеет отношения к греческому алфавиту, и доктор Макалистер указывает на то, что даже в старом гэльском языке ни одно слово не начинается с Ng а такие слова, как Ngomair, Ngetal, которые в огаме являются названиями буквы Ng несомненно, искусственные формы Gотаir, Gеtal. Однако в хамитских языках слова часто начинаются с Ng. Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взгляд на карту Африки.

Существование сомнительной пеласгийской буквы Ng, которую не взяли создатели кадмейского алфавита, может объяснить, почему «двенадцать или, возможно, тринадцать букв» Диодор Сицилийский приписывал пеласгийскому алфавиту, а также и то, почему ng в середине слова в греческом записывали как gg, например, вместо Angelos писали Aggelos, кстати, G непосредственно предшествовала Ng в «Beth-Luis-Nion»-алфавите. И все же, по аналогии с «Beth-Luis-Nion» можно предположить, что в алфавит Паламеда входили две тайные буквы, доводя их число до пятнадцати. Латинский алфавит, во всяком случае, состоял из пятнадцати согласных и пяти гласных и упорядочен был «Карментой» следующим образом:

В

L

F

S

N

Н

D

Т

С

Q

М

G

Ng

Р

R

Римляне ведь сохраняли звук, соответствующий Ng в начале слов, в республиканские времена — они даже писали gnatus вместо natus и gnavus вместо navus (прилежный) — и, вероятно, произносили это сочетание как gn в середине таких французских слов, как Catalogne и seigneur.

Похоже, что Эпихарм был тем греком, который создал раннюю форму кадмейского алфавита, упомянутую Диодором и состоявшую из шестнадцати согласных, то есть тринадцати из алфавита Паламеда, приведенного выше, минус Ng, плюс «Zeta», «Рi» вместо «Корра» (Q), а также плюс «Сhi» и «Тhetа». Однако Гигин приписывает Эпихарму только две буквы, и наиболее достоверные манускрипты предлагают «Сhi» и «Тhetа». Таким образом, «Рi» (или «Корра») и «Zeta», похоже, были спрятаны в алфавите Паламеда, как «Quert» и «Straif» были спрятаны в «Beth-Luis-Nion»-алфавите. И они не упоминаются Гигином, потому что были всего-навсего двойными С и S.

Мы знаем, что Симонид потом убрал Н как Н-аспирант и также F, «Digamma», которую заменил на «Рhi», и добавил «Psi» и «Xi» и две гласные — Е-долгую («Еtа»), которой он отдал знак Н-аспиранта, и 0-долгую («Omega»), отчего общее число букв дошло до двадцати четырех.

Все эти алфавиты, похоже, были тщательно выверенными священными алфавитами, а не выборочным копированием торгового финикийского алфавита, состоявшего из двадцати шести букв, как начертано на вазах Формелло-Серветри. Одно из достоинств алфавита Эпихарма заключается в его 16 согласных, так как 16 — число восхождения, и в общем числе букв — 21, ведь 21 — сакральное число солнца со времен фараона Эхнатона, который около 1415 года до нашей эры ввел в Египте монотеистический культ солнца. Эпихарм, как Асклепиад, был потомком Солнца.

Необходимо отметить, что новые согласные Симонида были искусственными, так как прежде «Xi» писалась как «Сhi»-«Sigma», а «Psi» — как «Pi»-«Sigma» и в них не было такой уж надобности, как, например, в том, чтобы различать долгую и краткую А и долгую и краткую I. Я подозреваю, что Симонид сотворил тайный алфавитный заговор, состоявший из знакомых названий букв греческого алфавита, расставленных — гласные и согласные вперемешку — в три ряда по восемь букв, где каждая буква имела значение волшебного слова. Например, «XiI», «РsiI» заменяли xiphon psilon (обнаженный меч). К сожалению, аббревиатуры большинства названий греческих букв слишком короткие, чтобы понять их смысл, и лишь случайно, как, например, в случае с «Lambdа», по-видимому, заменяющей lаmраdа (факел), и «Sigma», заменяющей, наверное, sigmos (шипение в тишине), они приоткрывают свою тайну.

Но можем ли мы понять, зачем Симонид убрал F и Р из алфавита? И почему и Гигин, и автор ирландской надписи в Каллене использовали В и Т как шифр для этих же двух букв? Начнем с календаря этрусков, который римляне приняли в республиканские времена. Он был упорядочен в восьмидневные nundina, по-гречески называемые ogdoads. А сакральное число римской богини мудрости Минервы было пять (писавшееся как V). Нам ничто не мешает отождествить Минерву с Карментой, потому что в Риме ей приписывали изобретение искусств и наук и потому что украшенные цветами лодки, возможно, сделанные из ольхи, плавали во время ее праздника — Quinquatria (что значит «пять залов», очевидно, пять времен года). Этот праздник справлялся пять дней после весеннего новогоднего праздника календарной богини Анны Перенны, и мы позволим себе предположить, что пять дней остались как бы лишними после того, как год был разделен на пять сезонов (времен года) по 72 дня каждый. Святость пяти и семидесяти двух точно так же сохранилась и в «Beth-Luis-Nion»-алфавите.

Алфавит-календарь, построенный на этом принципе, да еще с разделенными гласными и согласными, предполагает 360-дневный год с пятью гласными-сезонами, каждый из которых состоит из 72 дней, плюс лишние пять дней. Каждый сезон делится на три периода из двадцати четырех дней. 360-дневный год может быть также разделен — в честь Тройственной Богини — на три 120-дневных сезона, из которых каждый включает в себя пять одинаковых периодов по двадцать четыре дня, с теми же лишними пятью днями. Именно таким календарем пользовались в Египте. И египтяне говорили, что эти пять дней бог Тот (Гермес или Меркурий) выиграл в шашки у богини луны Исиды, забрав по семьдесят второй части у каждого дня в году. Дни рождения Осириса, Гора, Сета, Исиды и Нефтиды праздновались именно в эти дни и в таком порядке. Мифическое значение легенды состоит в том, что изменение религии потребовало изменения календаря: прежний год богини луны, состоявший из 364 дней с одним лишним днем, был заменен годом с 360 днями и пятью лишними. В этом новом календаре первые три периода были отданы Осирису, Гору и Сету, а два оставшихся — Исиде и Нефтиде. Хотя, под влиянием ассирийцев, каждый из трех египетских сезонов был разделен на четыре периода по 30 дней, а не на пять по 24 дня, 72-дневный сезон встречается в египетско-вавилонском мифе, в котором богиня Исида прятала своего сына Гора, или Харпократа, от ярости ослоухого бога солнца Сета в течение 72 самых жарких дней года, которыми правил (с неба) Пес-Сириус и два Осла. (Прятать младенца Гора, видимо, помогал Чибис, который был важной птичкой в этрусской науке прорицания, позаимствованной римлянами. Как бы то ни было, Плиний дважды напоминает в своей «Естественной истории», что чибис совсем исчезает с того времени, когда Сириус поднимается в небо и до того, как он уходит с него.)

Однако продолжим наше исследование и займемся Сетом и его культом.

Греческая легенда, рассказывающая, как бог Дионис поместил двух Ослов в знак Рака, заставляет предположить, что Дионисом, который посещал Египет и гостил у Протея, царя Фароса, был Осирис, брат бога Тифона гиксосов, alias Сета. Гиксосы, пастухи несемитского происхождения, пришли из Армении через Каппадокию, Сирию и Палестину в Египет около 1780 года до нашей эры. То, что они так легко сумели утвердиться в Северном Египте со столицей на пелусийском рукаве Нила в Дельте, можно отнести единственно на счет их союза с жителями финикийского Библа. Библ, протекторат Египта с давних времен, был «Землей Негу» (деревьев), откуда египтяне импортировали древесину. На цилиндрической печати Нового царства можно увидеть Адониса, бога Библа, в компании с рогатой богиней луны Исидой, или Хатор, или Астартой. Жители Библа вместе с жителями Крита занимались перевозкой египетских товаров, так как египтяне ненавидели море и их торговые порты с самых давних времен располагались в Пелусии и других местах Нижнего Египта. Судя по гомеровой легенде о царе Протее, самые первые пеласгийские поселенцы в Дельте облюбовали Фарос — остров с маяком (справа от того места потом стояла Александрия) — в качестве священного острова прорицателей. Протей, пророчествующий морской старик, который был царем Фароса и жил в пещере, где с ним советовался Менелай, умел менять облик, как Мертин, Атабирий, Хлев Хлау, Периклимен и все прочие солнечные герои. Очевидно, Фарос был островом Авалон. То, что Апулей соединяет sistrum Осириса, отпугивавший бога Сета, с Фаросом, говорит о том, что он отождествлял Протея и Осириса. Протей у Вергилия владел другим священным островом — Карпатом, что между Критом и Родосом, но это фессалийский Протей. Еще один Протей, которого называли Прет, был аркадцем.

Большой ошибкой будет считать Фарос уединенным священным островом, населенным лишь служителями оракула: когда Менелай явился туда со своими кораблями, то он вошел в самый большой порт на всем Средиземноморье[157]. Гастон Жонде в «Les ports submerges de l'ancienne lle de Pharos» (1916) утверждает наличие здесь даже в доэллиниские времена широких гаваней и портовых построек. Здесь была внутренняя акватория примерно в 150 акров и внешняя акватория вдвое меньше, массивные дамбы, молы, пристани, построенные из огромных камней, из которых некоторые весили до шести тонн. Работы там велись вплоть до конца третьего тысячелетия до нашей эры египетскими рабочими в согласии с планами, разработанными критскими и финикийскими архитекторами. Широкий причал был сделан из неотесанных блоков до шестнадцати футов в длину с глубокими пятиугольными пазами, расположенными в шахматном порядке. Поскольку пятиугольник при таком расположении не очень удобная форма в сравнении с квадратом и шестиугольником, то число пять должно иметь важный религиозный смысл. Не был ли Фарос родиной календарной системы с пятью сезонами?

В начале христианской эры остров до странности наполнен числами 5 и 72: евреи Александрии обычно посещали его во время ежегодного (пятидневного?) праздника, для которого предлогом служило то, что Пятикнижие Моисея было таинственным образом переведено тут на греческий язык семьюдесятью двумя учеными мужами — Септуагинтой, — которые работали семьдесят два дня отдельно друг от друга, а потом сверили переводы, и они совпали полностью. Что-то стоит за этим мифом. Все подобные праздники в древнем мире отмечали давнее заключение союза племен. Причина этого праздника неясна, если только фараон, который взял в жены Сару, богиню-мать племени «Авраама», пришедшего в Египет в конце третьего тысячелетия, не был царем-священнослужителем Фароса. В таком случае праздник устраивался в память о священной женитьбе, вследствие которой предки евреев присоединились к великому союзу морских людей, чьим мощным оплотом был Фарос. По-видимому, иудеи постоянно жили в Нижнем Египте на протяжении двух тысячелетий, и первоначальный смысл праздника был забыт к тому времени, когда Пятикнижие переводилось на греческий язык.

В «Одиссее», популярном сказании, сохранившем, однако, мифическое содержание, трансформации Протея включают превращения в льва, змея, пантеру, вепря, воду, огонь и лиственное дерево. Этот путаный перечень[158] напоминает Гвионов, нарочно затуманенный набор «я был». Вепрь — символ месяца С, лев и змей — сезонные символы, пантера — мифический зверь, полулев-полулеопард, посвященный Дионису. Жаль, что Гомер не определил точно дерево. Его связь с водой и огнем предполагает ольху или кизил, посвященные Протею, богу типа Брана, хотя постепенно Протей деградировал до обычного пастуха тюленей в услужении бога-ясеня Посейдона.

Эсхил называет Нил — огигийским, и византийский грамматик Евстафий говорит, что Огигия — раннее название Египта. Это позволяет предположить, что остров Огигия, которым правила Калипсо, дочь Атланта, на самом деле Фарос, где Протей, alias Атлант или «Страдалец», имел святилище-оракул. Фарос занимал стратегически важное положение в устье Нила, и греческие моряки говорили скорее о «плавании в Огигию», а не о «плавании в Египет». Часто случается, что маленький остров, используемый как торговый склад, дает имя большой провинции — пример тому Бомбей. Воды Стикса Гесиод тоже называет огигийскими; не потому, что (как предполагают Лидделл и Скотт) огигийский означает нечто «первобытное», но потому, что истоки его находились в Лусе, где жили три пророчествующие дочери Прета, который, несомненно, является тем же культовым персонажем, что и Протей.

Когда жители Библа впервые доставили в Египет своего сирийского бога-громовержца, того самого, который в виде вепря каждый год убивал своего брата Адониса, — бога, всегда рождающегося под пихтой, — они отождествили его с Сетом, древним египетским богом пустыни, чьим сакральным животным был дикий осел. Сет каждый год убивал своего брата Осириса — бога нильской растительности. Видимо, это имеет в виду Санхфониафон Финикийский в том фрагменте, что сохранил для нас Филон, когда говорит, что тайны Финикии были привезены в Египет. Он сообщает, что два изначальных создателя человеческой расы Упсураниос и его брат Усус поставили два столба огню и ветру — очевидно, Иахин и Воаз, представляющие Адониса, Бога Прибывающего Года и нарождающегося солнца, и Тифона, Бога Убывающего Года и разрушительных ветров. Цари гиксосов, находившиеся под влиянием Библа, тоже превратили своего бога-громовержца в Сета, а его новый брат, Осирис гиксосов, alias Адонис, alias Дионис, наносил визит вежливости своему пеласгийскому двойнику Протею, царю Фароса.

В додинастические времена Сет, по-видимому, главенствовал над всеми богами Египта, поскольку знаком величия, который имели все династические боги, служил камышовый скипетр с ослиными ушами Сета. Однако Сет был потеснен до того, как гиксосы оживили его культ в Пелусии, и возвращен во мрак после того, как они были изгнаны из Египта примерно два столетия спустя фараонами восемнадцатой династии[159]. Египтяне отождествили его с длинноухим созвездием Орионом, «Властелином Южных Покоев», а «дыханием Сета» назвали южный ветер из пустыни, который во все времена приносил с собой всплеск насилия в Египте, Ливии и Южной Европе. Культ ослоухого Сета в Южной Иудее подтвержден рассказом Аппиана о золотой ослиной маске идумеян из Доры, захваченной царем Александром Яннаем и хитростью выкраденной в Иерусалиме неким Завидом. Этот осел присутствует во многих, несомненно, иконотропических эпизодах Книги Бытия и ранних исторических Книг Библии: Саул, избранный царем, когда искал потерявшихся ослов Киса; осел, который был с Авраамом, когда тот собирался принести в жертву Исаака; осел, чью челюсть Самсон использовал против филистимлян; осел Валаама, который говорил человеческим голосом. Более того, Измаил, сын Агари, имевший двенадцать сыновей, в Бытии (16:12) описан как дикий осел между людьми: это позволяет предположить религиозный союз тринадцати поклонявшихся Богине племен Южной пустыни под предводительством племени, посвященного Сету. Измаил, возможно, означает «возлюбленный муж», любимец Богини.

Легенда о Мидасе Фригийском и ослиных ушах подтверждает общность Диониса и Сета, ибо Мидас, сын богини-матери, поклонялся Дионису. Легенда явно иконотропическая, и Мидаса довольно самонадеянно отождествляют с Митой, царем мосхов, или мушков, которые были понтийского происхождения и жили во Фракии. Они разгромили хеттов примерно в 1200 году до нашей эры, когда захватили Птерию, столицу Хеттской империи. Мита — династическое имя и, возможно, означает «семя» на орфическом языке. Геродот упоминает розовые сады Мидаса на горе Бермиос в Македонии, разведенные до вторжения мосхов в Малую Азию. Похоже, что их греческое имя было moschoi (люди тельца), и оно говорит о том, что они поклонялись Духу Года в облике тельца: золотого тельца, подобного тому, который, как объявили израилиты, вывел их из Египта.

То, что в Египте не сохранилось никаких сведений о календаре с пятью временами года, не является доказательством того, что он не был принят поклонявшимися Осирису. Скажем, в официальных документах египетских фараонов ни разу не упоминается строительство или само существование порта Фарос, хотя он занимал стратегически важное положение в устье Нила, контролировал юго-восточные торговые пути Средиземноморья и оставался бойким местом по крайней мере тысячу лет. Культ Осириса пользовался очень большой популярностью в Дельте с додинастических времен, однако он не был официальным. Для египетских текстов и изображений характерно отрицание или извращение народных поверий. Даже «Книга мертвых», которую принято считать достоверной, редко отражает истинные верования почитателей Осириса: аристократические священнослужители официальной церкви начали искажать народный миф примерно в 2800 году до нашей эры. Один из самых главных элементов культа Осириса — поклонение деревьям — не был официально признан примерно до 300 года до нашей эры, когда правили македонские Птолемеи. В «Книге мертвых» многие примитивные верования были иконотропически искажены, Например, в конце двенадцатого часа тьмы, когда солнечная лодка Осириса приближается к последним воротам иного мира, прежде чем она войдет в дневной свет, бог изображен откинувшимся дугой назад, руки его подняты вверх, а пятки касаются затылка. Это объяснено, как «Осирис, чей круг — иной мир», то есть, исполняя акробатический трюк, он якобы определяет иной мир как круг за кольцом гор, которые обступают обыкновенный мир, и таким образом устанавливает аналогию между двенадцатью часами и двенадцатью знаками Зодиака. Совершенно очевидно, что неискреннее объяснение священнослужителя наложено на более раннюю картину: Осирис пленен своим соперником Сетом и связан, как Иксион или Кухулин, пятью узлами, которые соединяли запястья, шею и щиколотки. «Осирис, чей круг — иной мир» — простой и удобный способ отождествления бога со свернувшимся вокруг обитаемой земли змеем Офиoном — символом плодородия, неподвластного смерти.

Эркулв (Геракл) Гвиона, очевидно, использовал три времени года, когда поставил свои «равные четыре колонны» в «Boibel-Loth»-алфавите в следующем порядке:

Гласные представляют пять лишних дней, вход в год, а перемычка и два столба — каждый соответствуют 120 дням. Однако Q и Z не имеют собственных месяцев в «Beth-Luis-Nion»-алфавите, и их появление в качестве двадцатичетырехдневных периодов во второй части «Boibel-Loth»-года делает «Tinne», а не «Duir», как в «Beth-Luis-Nion», центральной или главной буквой. Тина, или Танус, становится главным богом, как в Этрурии и друидической Галлии. И эти данные нетрудно теперь перевести на круг:

A O U E I

Так как 8 — священное число месяца «Тinnе» (и в Римской империи в календаре восьмой месяц тоже главный и называется Sebastos (священный) или Август, то календарем правит восьмидневный период. На самом деле Таннус смещает своего брата-близнеца-дуба Дуруса и как будто оказывает ему большое одолжение (то же одолжение, которое Небесный Геракл оказал Атланту), освобождая его от вечной ноши. Братья-близнецы и так уже связаны с числом 8 из-за их восьмилетнего правления, которое было установлено (как мы видели) из-за примерного совпадения в каждом сотом лунном месяце лунного и солнечного года. За то, что календарь такого рода использовался в древней Ирландии, говорят многочисленные древние солнечные круги, то есть пять камней, окружающих центральный алтарь, а также древнее разделение земли на пять провинций — Ольстер, два Мунстера, Лейнстер и Коннаугт, соединяющихся в центре, который теперь известен как Западный Мит, отмеченном Камнем Разделения. (Два Мунстера объединились ко времени короля Туатала Желанного, правившего в 130–160 гг. н. э. Он взял часть земель у каждой из четырех провинций и образовал центральное королевство Мит.) Есть точное указание на такую календарную систему в ирландском «Saltair na Rann» десятого века нашей эры, где описывается Небесный Град с пятнадцатью защитными валами, восемью воротами и семьюдесятью двумя плодами разного вида в саду.

Итак, известно, что бог Бран завладел тайной алфавита до Гвидиона, который с помощью Аматаона украл ее у него во время Битвы деревьев в период первого нашествия белгов на Британию; что тесные религиозные связи существовали в бронзовом веке между Пеласгией и Британией, что пеласги пользовались тем же алфавитом деревьев, что и британский алфавит, деревья которого явились с севера Малой Азии.

Как и следовало ожидать, миф, соединивший Крона, двойника Брана, с тайной алфавита, сохранился в разных версиях. Он имеет отношение к дактилям (пальцам), пяти существам, сотворенным Белой Богиней Реей, «пока Зевс был еще младенцем в Диктейской пещере», в качестве слуг ее возлюбленного Крона. Крон стал первым царем Элиды, где поклонялись дактилям, согласно Павсанию, под именами Геракл, Пеон, Эпимед, Иасий и Ид, или Акесид. Им также поклонялись во Фригии, Самофракии, на Кипре, Крите и в Эфесе. Диодор цитирует критских историков, которые сообщали, что дактили произносили магические заклинания, чем вызвали великое изумление в Самофракии, а Орфей (пользовавшийся алфавитом пеласгов) был их учеником. Их называли отцами кабиров Самофракии, а явились они то ли из Фригии, то ли с Крита. Они также связаны с тайнами кузнечного искусства, и Диодор отождествляет их с куретами, учителями маленького Зевса и основателями Кносса. Их имена в Элиде соответствуют пальцам. Геракл — фаллический большой палец. Пеон (освободитель от зла) — счастливый указательный палец, Эпимед (тугодум) — средний палец, или дурацкий, Иасий (врачеватель) — безымянный, или лекарский палец, Ид (с горы Иды — то есть с горы Реи) — мизинец, или пророчествующий палец. Акес (Aces) означает, что он отвращает неудачу, а орфическая ива, которая принадлежала мизинцу, как раз росла около Диктейской пещеры, возможно, поэтому и называемой также Идейской пещерой.

В александрийских «Схолиях к Аполлонию Родосскому» даются имена трех дактилей — Акмон (наковальня), Дамнаменей (молот) и Кельмис (плавильня). Возможно, это имена большого, указательного и среднего пальцев, использовавшихся во фригийском (латинском) благословении: ибо грецкие орехи раскалываются большим и указательным пальцами, а средний палец, у основания которого расположена и, гласная сексуальности, все еще сохраняет давнюю репутацию распалителя женской страсти. В средневековье он назывался digitus impudicus, или obscenus так как, согласно врачевателю Исбранду де Дьемерброеку, жившему в семнадцатом столетии, им пользовались, чтобы «насмешливо или презрительно указывать на людей» — в знак того, что они потеряли любовь своих жен. Аполлоний упоминает только двух дактилей — Тития и Килления. Я уже говорил, что Киллен (или Киллений) был сыном Элаты, «Артемиды пихты», так что дактиль Киллений, наверное, — большой палец, у основания которого расположена буква А. Титий — царь Мариандины в Вифинии, где Геракл украл Пса, и он был убит Гераклом на погребальных играх. В некоторых мифах Тития называют отцом Мариандина, основателя города. Поскольку Геракл был Богом Прибывающего Года, который начинается с А, большого пальца, то, следовательно, Титий был Богом Убывающего Года, который начинается с и, среднего, или дурацкого, пальца, — дураком, убиваемым Гераклом во время зимнего солнцестояния. Имя Титий (Titias) — очевидно, повтор буквы Т, которая принадлежит среднему пальцу, и он идентичен гиганту Титию (Tityus), которого Зевс убил и бросил в Тартар.

Поэтическая логика подкидывает нам тут небольшую проблему. Если дактиль Киллений является alias Геракла, а Геракл — это большой палец, тогда как Титий — средний, то наверняка возможно отыскать в мифе о Геракле и Титий имя указательного пальца, чтобы полностью укомплектовать триаду, которой фригийцы пользовались для благословения. Поскольку ряд числительных Heis, Duo, Treis (один, два, три) совпадает в греческом, латыни и гэльском с буквенным рядом Н. D. Т., представляемым верхними фалангами дактилей, которыми пользовались для благословения, похоже, что пропущенное имя начинается с О и имеет отношение к использованию пальца или его религиозному смыслу. Ответ скорее всего — Даскил. Согласно Аполлонию, он был царем мариандийцев и судил на играх, когда Геракл убивал Тития. А ведь этот палец указательный, и Даскил означает «маленький указатель» (греч.: didasco, лат.: disсо). Судьи на соревнованиях атлетов пользуются им для грозных предупреждений при нечестной игре. Корень Dа, давший имя Даскилу, также является корнем индоевропейского слова, обозначающего гром, что вполне соответствует D как букве бога дуба и грома. Даскил был одновременно отцом и сыном Лика (волк), а волки тесно связаны с культом дуба.

Пойдем дальше. В главе четвертой говорилось, что Пифагор был пеласгом с Самоса, который развил теорию трансмиграции душ после своих путешествий в чужие земли. Согласно его биографу Порфирию, он отправился на Крит, место рождения орфической доктрины, чтобы пройти обряд инициации под руководством идейских дактилей. Они очистили его с помощью грома, то есть сделали вид, что убили его то ли метеоритным камнем, то ли неолитическим топором, обычно принимаемым за молнию, после чего он лежал всю ночь лицом вниз на морском берегу, укрытый шерстью черного ягненка, а потом провел «три раза девять голодных дней и ночей в Идейской пещере» и наконец прошел посвящение. Очевидно, он выпил на рассвете обычную орфическую чашу козьего молока с медом (питье критского Зевса, который родился в этой самой пещере), и на него надели гирлянды из белых цветов. Порфирий не уточняет, когда все это происходило, разве что Пифагор видел трон, каждый год украшаемый цветами для Зевса, следовательно, можно предположить, что двадцать восемь дней между смертью Пифагора от молнии и воскрешением с помощью молока и меда были двадцатью восемью днями месяца R, месяца смерти, которым правит бузина или мирт, а вновь родился Пифагор во время праздника зимнего солнцестояния как инкарнация Зевса — нечто вроде орфического папы или Ага-хана — и прошел через обычные подражательные трансформации: бык, ястреб, женщина, лев, рыба, змей и т. д. Это можно считать божественными почестями, возданными ему в Кротоне, где был силен орфический культ. Такие же воздавали его преемнику Эмпедоклу, который рассказал об этих ритуальных трансформациях. Дактили здесь — куреты, пляшущие священнослужители культа Реи и Крона, учившие мaленького Зевса пеласгийскому календарю-алфавиту, «Beth-Luis-Nion», ряду деревьев, привезенному в Грецию и на Эгейские острова из Пафлагонии через вифинийскую Мариандину и Фригию и там приведенному в соответствие с алфавитным принципом, изобретенным на Крите Паламедом. Если учитывать климат, то канон деревьев, которому учили критские дактили, наверняка отличался от фригийского, самофракийского и магнесийского. В Магнесии пять дактилей запомнили как один персонаж. Там пеласг Хирон (рука), сын Крона и Филиры (Рея), по очереди учил Геракла, Ахилла, орфического героя Ясона и множество других священных царей.

Похоже, однако, что Пифагор[160], обучившись критскому «Beth-Luis-Nion», обнаружил, что «Boibel-Loth»-календарь, в основе которого год из 360 + 5 дней, а не из 360 + 1 день, как в «Beth-Luis-Nion»-календаре, больше соответствует его философским размышлениям о tetractys, пяти чувствах и элементах, музыкальной октаве и восьмеричности.

Но почему было необходимо менять алфавит и календарь ради возвышения числа 8, а не 7, например? Алфавит Симонида, как мы видели, увеличился до 3 х 8 букв, возможно, чтобы исполнилось темное пророчество, известное в классические времена Греции, будто бы Аполлону суждено кастрировать своего отца Зевса тем же серпом, которым Зевс кастрировал своего отца Крона и который хранился в храме на острове Дрепан, формой напоминавшем серп — теперешнем Корфу. Поскольку верховным богом друидов был бог солнца, исполнение этого пророчества демонстрировалось каждый год во время ритуальной кастрации священного дуба, то есть срезания омелы, символа произведения потомства, золотым серпом. Золото — металл, посвященный солнцу. Семь — священное число дней недели, которыми управляли солнце, луна и еще пять планет. Однако число 8 было посвящено солнцу в Вавилонии, Египте и Аравии, потому что 8 — символ повторения — 2 х 2 х 2. Отсюда широко распространенный солнечный диск с восьмилучевым крестом на нем в качестве упрощенной версии щита Британии и отсюда же священные хлебы из ячменя той же формы.

А теперь изучим знаменитую цитату, приведенную Диодором из трудов историка Гекатея (шестой век до н. э.):

Гекатей и некоторые другие, которые изучают старинные истории и традиции, приводят следующее описание: «Напротив галльского берега к северу есть остров в океане не меньше Сицилии, который населен гиперборейцами, названными так, потому что живут за спиной Северного ветра. На этом острове хороший климат, плодородная земля и много плодов, созревающих дважды в год. Говорят, что здесь родилась Латона, и поэтому местные жители почитают Аполлона больше, нежели других богов. Они в некотором роде его священнослужители, потому что целыми днями восхваляют его в песнях и оказывают ему всякие почести.

На острове есть великолепная роща (владения) Аполлона и прекрасный храм круглой формы, в котором скопилось много богатых священных даров. Здесь есть город, посвященный тому же богу, большинство жителей которого арфисты, они постоянно играют на своих арфах в храме и поют гимны богу, прославляющие его деяния. Гиперборейцы говорят на странном языке и привязаны к грекам, особенно афинянам и делосцам, с которыми дружат с незапамятных времен. Считается, что некоторые греки когда-то посещали гиперборейцев, которым оставили священные дары великой ценности, а еще, и тоже давно, Абарис приплыл из Гипербореи в Грецию и восстановил родственные связи с делосцами.

Говорят, что на этом острове луна спускается очень низко к земле, и различные возвышенности и впадины хорошо на ней видны; что Аполлон посещает остров раз в девятнадцать лет, так как за это время звезды делают полный круг, и потому греки отмечают цикл из девятнадцати лет названием „Великий год“. Когда бог па острове, он каждую ночь играет на арфе и танцует, и это продолжается от весеннего равноденствия до появления Плеяд, которые радуются его успехам. Высшая власть в городе и на всем острове отдана в руки людей, которых называют Бореады, ибо они потомки Борея, и власть переходит от одних к другим по прямой линии».

Гекатей явно приписал добелгским гиперборейцам знание 19-годичного цикла для совмещения солнечного и лунного календаря с дополнительными семью месяцами под конец. Этот цикл не был публично одобрен в Греции примерно еще век после Гекатея. В качестве «золотого числа», соединяюще-го солнечное и лунное время, 19 может быть извлечено из тринадцатимесячного «Beth-Luis-Nion»-календаря, который включает в себя четырнадцать солнечных точек (то есть первый день каждого месяца и лишний день) и пять лунных точек. Возможно, в честь этого Аполлона (Бели) большие каменные круги в корнуольском Пензансе состояли из 19 камней и сам Корнуолл назывался Белериумом. Очевидно, есть какие-то основания для истории об Абарисе Гиперборейце, учившем Пифагора философии. Похоже, люди бронзового века (которые импортировали египетские бусы на Солсберийскую равнину из недолговечной столицы Эхнатона, Города Солнца Тель-эль-Амарна около 1350 г. до н. э.) усовершенствовали свою астрономию на Солсберийской равнине и даже предварили изобретение телескопа. Поскольку, согласно Плинию, кельтский год в его времена начинался в июле (как и у афинян), утверждение о стране, получающей по два урожая, один в начале и другой — в конце года, понятно. Сенокос приходился на старый год, а жатва — на новый.

Господином семидневной недели был «Дис», трансцендентный бог гиперборейцев, чье тайное имя стало известно Гвидиону. Неужели нам пока еще его не отгадать? Разве его имя не начертано семью гласными на пороге, не высечено трижды девятью священными зарубками и не прочитано по часовой стрелке:

Или латинскими буквами:

JIEVOAO

Если так, то связь Британии и Египта очевидна: философ Деметрий, живший в Александрии в первом веке до нашей эры, описав в своем труде «О стиле» элизию гласных[161] и хиатус[162] и сообщив, что с «элизией стих становится скучнее и менее мелодичным», иллюстрирует преимущества хиатуса следующим образом:

В Египте жрецы поют гимны богам, произнося последовательно семь гласных, что производит такое же сильное музыкальное впечатление на слушателей, как если бы играли флейта и лира. Если не использовать хиатус, то и язык перестанет быть мелодичным и гармоничным. Но, пожалуй, лучше мне не развивать эту тему дальше в сложившейся ситуации.

Он не говорит, что это за жрецы и к каким богам они обращались, но нетрудно угадать, что это были боги семидневной недели, в том числе единое трансцендентное божество, и что гимн состоял из семи гласных, которые Симонид включил в греческий алфавит, и имел врачующее действие.

Когда имя стало известно, Аматаон и Гвидион учредили новую религиозную систему, ввели новый календарь и новые названия букв и поставили Пса, Косулю и Чибиса стражами не прежнего имени, которое они разгадали, а нового. Тайна нового имени, по-видимому, связана с заменой священной цифры 7 на священную цифру 8 и с табу на буквы F и Н в алфавите. Может быть, имя теперь состояло из 8 букв, а не из 7? Мы знаем от Гигина, что Симонид добавил «Omega» (О-долгую) и «Eta» (Е-долгую) к уже бывшим семи буквам АОUEIFН, изобретенным парками «или, как говорят некоторые, Меркурием», и также убрал Н-аспирант из алфавита, передав ее знак «Еtа». Если он сделал это из религиозных соображений, восьмибуквенное имя Бога, содержащее «Di-gamma» F (звук V) и Н-аспирант, Великое имя, которое дало Гвиону его ощущение власти и силы, наверное, было:

J E H U O V A O

Однако из соображений безопасности оно писалось как:

J E H U O T A O

В его звучании есть величие, которого нет у Iahu и Jahweh, и если я правильно догадался, это и есть «восьмикратный Град Света», в котором «Слово», то есть Тот, Гермес, Меркурий и — для гностиков — Иисус Христос, как говорят, обитает. Но сначала парки изобрели F и Н. Зачем? Почему?

JIEVOAO, более ранняя семибуквенная версия, напоминает многие догадки насчет «Благословенного Имени Священного Израиля» ученых, священнослужителей и магов давних времен. Это Имя дозволялось произносить только Первосвященнику и только раз в году, да и то едва слышно, когда он посещал Святая Святых, и ни в коем случае не дозволялось писать. Тогда каким же образом Имя передавалось от одного первосвященника к другому? Очевидно, через описание устройства алфавита, из которого оно возникало. Иосиф Флавий заявлял, что ему известно имя Бога, хотя он никогда не слышал его и не видел написанным. Главы фарисейских академий тоже говорили, что знают его. Климент Александрийский не знал его, но он догадался об изначальном IAOOUE, которое можно найти в иудейско-египетском магическом папирусе: «Зевс, Громовержец, Царь Адонаи, Бог Iaooue», также преобразованном в IAOUAI и IАООUAI. Условная официальная формула — JEHOWIH или JEHOWAH (в кратком написании — JHWH) — указывает на то, что ко времени Иисуса иудеи приняли измененное имя. Самаритяне писали его как «IAHW», а произносили как «Иабе». Догадка Климента весьма плодотворна, потому что I. А. О. ОU. Е — имя, написанное гласными года с пятью сезонами, если начать с ранней зимы, то есть с начала сельскохозяйственного года[163]. Имя, которому учили в Академиях, похоже, было дополнено до 42 или 72 букв. Обе формы описаны доктором Робертом Эйслером в юбилейном томе «La revue des Etudes Juives», посвященном главному раввину Франции. О календарной тайне 72 уже говорилось, а тайна 42 принадлежит системе «Beth-Luis-Nion»[164].

В главе девятой мы цитировали автора первого века Элиана, который писал, что гиперборейские священнослужители регулярно посещали Темп. Но если они служили Аполлону, то почему они не ехали в Дельфы, где было куда более важное для них святилище? Темп, древний дом Аполлона, находится в долине реки Пеней между горами Оссой и Олимпом и, похоже, стал центром культа пифагорейского бога, который соединил в себе черты всех богов Олимпа. Кое-что нам известно о тайнах этого культа, потому что Киприан, епископ Антиохии в третьем веке, был посвящен в них в возрасте пятнадцати лет. Как он пишет в «Исповеди», сорок дней он пробыл на горе Олимп и семь мистагогов объясняли ему значение музыкальных звуков, а также причины рождения и умирания растений, деревьев и тел. Ему было видение деревьев и магических трав, он видел смену времен года и их сменяющих друг друга представителей-духов, наблюдал драматические сцены войны демонов. Близость друидического наставления и ессейской тайны делается очевидной из следующих строк египетского магического папируса, опубликованного Парти в 1866 году:

Приди, первый из ангелов великого Зевса IАО (Рафаил)

И ты, Михаил, держащий Небо (управляющий планетами),

И ты, Гавриил, архангел с Олимпа.

Гавриил, как уже говорилось, иудейский двойник Гермеса — официального герольда и мистагога на горе Олимп.

Был ли Стонхендж храмом Аполлона Гиперборейского? В плане Стонхендж похож на круглое зеркало с ручкой — круглое земляное укрепление с дорогой и круглым каменным святилищем. Внешний круг камней святилища когда-то представлял собой стену с тридцатью арками, построенную из огромных тесаных камней: тридцать столбов и тридцать перемычек. Внутри этого круга заключен эллипс, с одной стороны разорванный, так что он напоминает лошадиную подкову, состоящую из пяти отдельных дольменов (каждый — из двух столбов и перемычки), построенных из таких же огромных камней. Между круглой стеной и подковой находилось кольцо из тридцати меньших столбов, а внутри подковы стояла еще одна подкова из пятнадцати похожих, но поменьше столбов, сгруппированных по три и соотнесенных с пятью дольменами.

Возможно, «лошадиная подкова» — неправильное определение. Это также могла быть ослиная подкова, судя по тому, что она узкая. Если Стонхендж был храмом Аполлона и если Пиндар в своей «Десятой пифийской оде» упоминает тех же гиперборейцев, что и Гекатей, то это скорее ослиная подкова, ибо Пиндар показывает, что гиперборейцы поклонялись Аполлону, как Осирису или Дионису, чей триумф над врагом, богом-ослом Сетом, отмечался принесением в жертву сотни ослов за раз. Однако понятно, что к середине пятого века до нашей эры связь между греками и гиперборейцами уже давно разорвалась, в основном из-за набегов на Британию белгских племен.

В своей «Третьей олимпийской оде» Пиндар явно не прав, когда отправляет Геракла к истокам Истра, чтобы он принес дикую оливу в Олимпию, взяв ее у слуг Аполлона — гиперборейцев. Из других источников нам известно, что Геракл принес белый тополь, а не оливу, которая уже за много веков до него росла в Греции, но не росла в верховьях Дуная. Связь тополя с янтарем, который привозили из Балтии по Дунаю и через Истрию и который был посвящен Аполлону, уже нами отмечалась. Ошибка Пиндара происходит из путаницы между Гераклом, который привез тополь из Эпира, и более ранним Гераклом, который привез оливу в Ливию с Крита. Пиндар пишет в «Десятой пифийской оде»:

Ни по морю, ни посуху нельзя было найти хорошей дороги к гиперборейцам.

И все же в прошедшие времена Персей, вождь своего народа, принимал участие в их пиршествах, когда явился к ним и нашел, что они приносят в жертву великолепные гекатомбы ослов в честь их Бога. Аполлон, как правило, участвует в пиршествах и пении гимнов и смеется, глядя на грубых животных в их неистовой непристойности. Однако же и Муза не изгнана отсюда, и там, где танцуют девицы, слышна музыка лир и флейт, и, украсив волосы золотыми лавровыми листьями, они веселятся… но неведома божественная ревность живущим без трудов и войн. Вот в этот дом счастливых людей и отправился сын Данаи (Персей), сильный и мужественный, ведомый Афиной. Он убил горгону и возвратился с ее головой.

Пиндар, по-видимому, ошибся насчет Горгоны и лавровых листьев, посвященных Аполлону только на юге, а поскольку он не говорит нам, в какое время года имело место жертвоприношение, мы не знаем, что за листья он имел в виду. Если оно происходило в середине зимы, то это вполне могли быть листья бузины, во всяком случае ослы соотносятся в европейском, особенно французском, фольклоре с зимней сатурналией, которая происходила в месяце бузины и в конце которой ослоухого бога (потом рождественского Дурака) убивал его соперник. Это объясняет иначе необъяснимую связь ослов и дураков в Италии так же, как в Северной Европе, ибо ослы — куда более умные животные, чем лошади. То, что в древние времена в Италии существовал культ осла, подтверждается именами известных римских кланов Асина и Аселл, правда, плебейских, а не патрицианских. Патриции были иммигрировавшей с Востока аристократией, поклоняющейся лошади и обратившей плебеев в рабов. Использование падуба во время итальянских сатурналий подтверждает эту теорию: падуб был деревом бога-осла, как дуб был деревом его брата-близнеца дикого быка, который возвысился в патрицианском Риме.

Плутарх в «Об Исиде и Осирисе» пишет: «То и дело на некоторых праздниках они (египтяне) унижают поверженного Сета, делая это со злобой, вплоть до того, что вываливают людей цвета Тифона в грязи и гонят ослов на край обрыва». «Некоторые праздники» — по-видимому, праздники в честь победы Священного Младенца Харпократа над Сетом во время египетских сатурналий. Таким образом, Сет, рыжий осел, стал символизировать телесные пороки, которым давалась полная свобода во время сатурналий и от которых отрекался очищенный посвященный. В самом деле, дух — наездник, тело — осел, как гласят принятые теперь христианские догмы. Метаморфоза Луция у Апулея может быть понята именно в этом смысле: он подвергся наказанию за то, что отверг добрый совет благовоспитанной Биррены и добровольно присоединился к эротическому ведьминскому культу Фессалии. Только после того как он произнес de profundis Белой Богине (процитированную в конце главы четвертой), он был освобожден от своего позорного состояния и принят как посвященный в ее чистые орфические таинства. Точно так же, когда Харита (духовная любовь) в чистой радости ехала домой на спине осла из логова разбойников, Луций смеялся над этим, как над великолепной шуткой: в самом деле, девица торжествовала над своими телесными страстями, несмотря на все опасности и угрозы. Орфическое унижение осла объясняет пассаж в «Лягушках» Аристофана, которые, как указывает Дж. Э. Харрисон, поставлены на сцене орфического ада. Харон кричит: «Есть кто-нибудь на просторы Леты? В Ослиные ножницы? В сад Кербера? Тенар? На Воронью станцию?» Воронья станция, очевидно, адское место обитания СетаКрона, куда греки отправляли всех своих врагов: «Идите вы к воронам!» Ослиные ножницы — место, где преступники, обросшие грехами, бывали острижены наголо. Лошадь орфики считали чистым животным, а осла — нечистым, и отголоски этого яснее всего видны в Испании, где caballero (наездник) означает «благородный господин» и где сын благородного господина никогда не сядет на осла, даже в случае необходимости, чтобы не уронить своего достоинства. Древнее почтение неблагородных испанцев к ослам выразилось в слове carajo, их главном ругательстве, которое употребляется как существительное, прилагательное и наречие. Цель его — отвести сглаз или неудачу, и чем чаще его произносят, тем лучше. Прикосновение к фаллосу или амулету в виде фаллоса — устоявшийся способ снять сглаз, а carajo означает «ослиный фаллос». Это — призыв к злому богу Сету, чей звездный фаллос появляется в созвездии Орион, придержать свой гнев.

Большие дольмены Стонхенджа, все из местного камня, смотрятся словно они служат для того, чтобы придать важность меньшим камням, которые были поставлены на свои места вскоре после них, а также массивному алтарному камню посередине. Высказывалось предположение, что меньшие камни, которые, как известно, были привезены из Пембрукшира, сначала располагались в другом порядке, а потом люди, поставившие большие камни, изменили их положение. Похоже, и это удивительно, что «привозные» камни не были отшлифованы, пока не встали на свои места в Стонхендже. Алтарный камень привезен из того же региона, возможно, из Милфордхэвен. Поскольку перевозка происходила больше чем за тысячу лет до белгского нашествия, ясно, что по крайней мере Гвидион не ответствен за это сооружение.

Расположение пяти дольменов совпадает в точности с круговым алфавитом, поскольку здесь тоже есть большой проем между двумя столбами, ближайшими к дороге (подобный дыре, включающей в себя пять священных дней Египетского или этрусского года), а между проемом и дорогой стоит группа из четырех меньших необработанных камней, похожая на группы из трех камней внутри лошадиной подковы, но с пустым пространством посередине. А еще дальше на дороге находится большой необработанный камень «каблук» — пятый и центральный. Вряд ли Стонхендж строился для утверждения кругового алфавита. Календарь мог появиться на несколько веков раньше алфавита. Ясно одно: греческая алфавитная формула, давшая названия букв «Boibel-Loth», была изобретена за век-два до 400 года до нашей эры, когда происходила Битва деревьев в Британии.

Формула проста. Бог солнца Стонхенджа был Властелином Дней, и тридцать арок внешнего круга и тридцать столбов внутреннего круга символизируют дни обычного eгипетского месяца. Тайна же этих двух кругов заключается в том, что солнечный год был поделен на пять сезонов, из которых каждый, в свою очередь, был поделен на 24-дневные периоды, представленные тремя камнями дольменов, а каждый из них — еще на три периода по 8 дней, представленные тремя маленькими столбами перед дольменами. Весь круг был так расположен, что в день летнего солнцестояния солнце вставало точно в конце дороги и его лучи падали на алтарь и каблук. Оставшиеся две группы из четырех необработанных камней отмечают (одна) восход солнца в день зимнего солнцестояния и (другая) заход солнца в день летнего солнцестояния.

Но зачем алтарный камень и столбы были притащены из Южного Уэльса? Очевидно, чтобы лишить религиозной власти пембрукширскую богиню смерти (докельтский Аннум, как известно, был в Пембруке), убрав ее самые священные необработанные камни и поставив их в другом месте и обработанными. Согласно Гальфриду Монмутскому, это сделал Мерлин. Гальфрид, который ошибочно относит данное событие ко времени Хенгиста и Хорсы, говорит, что Мерлин доставил камни из Ирландии, однако скорее всего в легенде имеется в виду Земля Эрин, так как Эрин, Эйре, Эриу — докельтская богиня судьбы, которая дала свое имя Ирландии. «Эрин» обыкновенно считается формой имени «Эриу» (Земля Эрин — Земля, принадлежащая Эриу), но это также может быть «Эриния» — греческая Тройственная Парка, которую мы знаем как Трех фурий. Янтарь, найденный возле Стонхенджа, в большинстве случаев не золотистый, а красный, как тот, что находят на финикийском берегу.

72 — главное число Стонхенджа: 72 дня летнего времени года. 72 — самое большое число солнца; 8, умноженное на 9 плодовитой луной. Луна — Латона, мать гиперборейского Аполлона, и она установила срок правления священного короля. Примерное совпадение солнечного и лунного календаря раз в 19 лет — 19 вращений солнца и 235 оборотов луны — указывали, что Аполлон должен был быть заново женат и коронован каждый девятнадцатый год во время весеннего равноденствия, когда он отмечал семимесячный праздник в честь луны. Число 19 присутствует в Стонхендже в виде 19 углублений, расположенных полукругом на юго-востоке арочного крута[165]. Старого короля ждала, возможно, судьба Аарона или Моисея, на которую едва намекнул Исход, а также судьба Диониса в Дельфах: быть раздетым и расчлененным своим преемником, а потом, когда части тела будут собраны, похороненным тайно в ковчеге с обещанием непременного великолепного воскрешения.

Обычно Стонхендж датируют 1700–1500 гг. до н. э. и рассматривают как работу круглоголовых захватчиков Британии. Камни так хорошо обработаны и пригнаны, что один уважаемый археолог, Дж. Ф. Кендрик из Британского музея, предположил, будто они были поставлены лишь во времена белгов, однако более подходящее объяснение этого — учеба архитекторов в Египте или Сирии.

Если тогдашний бог Стонхенджа был родичем Иеговы с Фавора и Сиона, то, наверное, должны оправдаться ожидания найти табу на еду и убийство определенных животных, общие для Палестины и древней Британии, ибо табу распознать куда легче, чем догмы. Это предположение нетрудно проверить, если узнать, были ли годные в пищу, но табуированные в Левите животные, которые водились в обеих странах, так же табуированы в Британии. Есть только два таких животных: свинья и заяц, так как «кролик» в Левите[166] — не британский кролик, а даман, живущий в Сирии и посвященный Тройственной Богине из-за треугольной формы его зубов и того, что он обыкновенно приносит троих детенышей.

И заяц, и свинья были под запретом в древней Британии: о заячьем табу нам известно от Плиния, а то, что заяц считался королевским зверем, подтверждается рассказом о зайце, которого Боадиция[167] взяла в битву. Крестьяне из Керри до сих пор не едят зайчатину: они говорят, что это все равно что есть собственную бабушку. Заяц — священное животное, думаю, потому, что он очень быстрый и очень плодовитый (Геродот пишет, что зайчиха может зачать, уже будучи на сносях) и может совокупляться открыто, как голубь, собака, кошка или татуированный пикт. Положение созвездия Зайца в ногах Ориона предполагает, что заяц был священным животным и у пеласгов тоже. Свинья также священна в Британии, и запрет есть свинину сохранялся до самых последних времен в Уэльсе и Шотландии; но в Египте и, согласно Исайе, среди хананеев Иерусалима это табу нарушалось раз в году зимой во время свиного праздника, то есть Праздника Головы Вепря. Табу на рыбу, нестрогое в законе Левита, было строгим в Британии и у египетских священнослужителей и приносило много неудобств. Оно сохранялось в некоторых районах Шотландии до недавнего времени. Табу на птиц, уже упомянутое, когда речь шла о чибисе, общее для Британии и Ханаана, относилось ко множеству птиц. Морская свинья (бурый дельфин), неправильно переведенный как барсук[168], чьей шкурой покрыт Ковчег Завета, всегда был одной из трех королевских «рыб» Британии, а две другие — кит, первое живое существо, сотворенное Иеговой (под именем кита подразумевается и нарвал), и осетр, который не водится в Иордане, но был священен в пеласгийской Греции и Скифии. Согласно Элиану, рыбаки, поймавшие осетра, украшали гирляндами себя и свои лодки. Согласно Макробию, его подавали на стол, украсив его голову цветами, под звуки свирели.

Иудеи, похоже, переняли эгейскую часть своей культуры, которая была у них общей с наследниками тех, кто пришел в Британию в бронзовом веке, частично у данайцев Тира и савеев Харрана, но в основном (о чем уже было сделано предположение в главе четвертой) у филистимлян, под властью которых они находились довольно долгое время. Филистимляне, или пуресати, — иммигранты из Малой Азии, смешавшиеся с грекоговорящими критянами. Те, что пришли из Газы, принесли с собой культ Зевса Марнаса (говорят, это значит на языке критян «рожденный девой»), который существовал также в Эфесе, и в течение некоторого времени Пользовались эгейским письмом после того, как жители Библа приняли вавилонскую клинопись. Город филистимлян Аскалон, как сообщает Ксанф, лидийский историк древних времен, был основан неким Аскалом, дядей Пелопа из Эниты, на южном берегу Черного моря, где царем был Асиам, уроженец тех же мест. Среди филистимлян, упомянутых в Библии, есть Фирам и Анхус, которых можно отождествить с троянским и дарданским именами Приама и Анхиса. Дарданы были среди племен, возглавляемых хеттами, которых Рамсес II разгромил в битве при Кадеше в 1335 году до нашей эры. Возможно, что левитский список табуированных животных и птиц израилиты переняли у филистимлян, а потом записали в девятом веке до нашей эры, когда ликийская история о Прете, Антее и Беллерофонте была зачем-то переделана в историю Иосифа — Антея стала женой Потифара.

Эйвбери можно точно датировать концом третьего тысячелетия до нашей эры. Это круглое земляное укрепление с кольцом из ста столбов, внутри которого два отдельных святилища. Все камни очень массивные и необработанные. Святилища тоже представляют собой круги из столбов, точное число которых неизвестно, потому что многие исчезли, а оставшиеся стоят беспорядочно, так что сделать расчеты невозможно. Но, вероятно, их было по тридцать. Внутри обоих кругов были еще круги из двенадцати столбов. В одном из них стоял один алтарный столб, а в другом — три.

Сто месяцев — число лунных месяцев в пеласгийском Великом годе, который заканчивался примерным совпадением лунного и солнечного календарей, хотя куда более грубым, чем девятнадцатилетний год. Цари-близнецы правили по пятьдесят таких месяцев, отчего, по-видимому, и поставлены два храма. Если в одном храме столбов внешнего круга было 29, а в другом — 30, то они символизировали месяцы из двадцати девяти и тридцати дней, как в афинском календаре — лунный цикл длился 29 с половиной дней. По аналогии с описанием в Исходе (24:4) мы можем сделать вывод, что внутренние круги символизировали царя и его двенадцать вождей, хотя в одном случае центральных алтарей было три, возможно, в честь царя как трехголового Гериона.

Извилистая дорога пересекает Эйвбери с юго-востока на юго-запад и огибает два кургана, один — в виде фаллоса, а другой — в виде мошонки. На юге, дальше, поднимается холм Силбери, самый большой искусственный холм в Европе, стоящий на пяти акрах земли, с плоской вершиной того же диаметра, что Новая Мыза, но на тридцать футов выше. Я считаю, Силбери был британской Крепостью со Спиралями, как Новая Мыза — ирландской, и святилищем-оракулом Брана, как Новая Мыза — Дагды. Эйвбери не использовали для захоронений.

Есть еще одна интересная тема для поэтических размышлений. Почему порядок гласных в «Beth-Luis-Nion»-алфавите, А.О.U.Е.I., то есть фонетически выражающий прибывание и убывание года с и в качестве кульминации, был изменен в кадмейском и латинском алфавитах на А.Е.I.О.U.? Дело, вероятно, в числовых значениях, приписываемых гласным в средневековой ирландской литературе: А — 1, Е — 2, I — 3, 0 — 4. Число 5 соотносилось с В, первой согласной алфавита, но, вероятно, поначалу принадлежало U, то есть гласной, не имеющей числового значения в этой системе, но своим видом напоминающей латинскую цифру V. Если гласные рассматривались как выразители определенного времени года: А — Новый год, О — весна, U — лето, Е — осень и I — зима, то первоначальные числовые значения имеют поэтический смысл. А — 1, как новогодняя богиня начала; Е — 2, как осенняя богиня возбуждения и единоборства; I — 3, как зимняя богиня смерти, изображаемая в виде Трех парок, или Трех фурий, или Трех Грай, или Трехголовой собаки; О — 4, как весенняя богиня прибавления; U — 5, как летняя богиня, зеленая середина лета, царица всех пяти богинь. Дальше можно предположить, что первоначальные числовые значения пеласгийских гласных (А — 1, Е — 2, I — 3, О — 4, U — 5) дали мысль создателям кадмейского алфавита логически правильно расположить гласные, то есть в простой арифметической прогрессии.

Числовые значения, распределенные ирландцами между оставшимися буквами «Beth-Luis-Nion»-алфавита с тринадцатью согласными, были такими:

B

Beth

5

L

Luis

14

N

Nion

13

F

Fearn

8

S

Saille

16

H

Uath

-

D

Duir

12

T

Tinne

11

C

Coll

9

M

Muin

6

G

Gort

10

P

Peth

7

R

Ruis

15

Почему согласным дано то или иное число, можно спорить, но определенный поэтический смысл просматривается в некоторых случаях. Например, 9 — число, традиционно относящееся к «Соll» (орех, то есть дерево мудрости); 12 — число, традиционно относящееся к дубу (у царя-дуба двенадцать веселых дружков); 15 — число «Ruis», последнего месяца, потому что в алфавите всего пятнадцать согласных. Числа 8 и 16 представляют F и S, которые следуют за весенней гласной О, или 4, и это имеет смысл в контексте прибавления. То, что Н и U отказано в числовом значении, заставляет предположить, что они по религиозным соображениям были убраны из алфавита, так как U — гласная Богини Смерти-в-Жизни, которую вытеснил бог солнца, а Н — согласная «Uath», несчастливого или сверхсвященного месяца мая.

Если числовая система аполлонийского происхождения и принадлежит тому периоду, когда ирландцы подпали под греческое влияние, возможно, что Р было дано число 7, L — 14, N — 13 в честь Аполлона, так как приписывание этих чисел согласным его семибуквенного греческого имени превращает его в миникалендарь: Р — 7 дней недели, LL. - 28 дней обычного месяца, N — 13 месяцев, на которые условно разделен год. Значения гласных дополняют список: А — 1 лишний день, O — 4 недели месяца, O-долгая — 2 половины года. Получается — APOLLON.

Такая бесхитростная игра с буквами и числами характерна для кельтских поэтов. Вот уж веселились они в своих лесных академиях! Подобное восстановление их знания, насколько это возможно сделать по уцелевшим записям, любопытно не только с исторической точки зрения. Оно демонстрирует поэтический метод мышления, который не утратил своей полезности, однако был совершенно дискредитирован мистиками-шарлатанами прошедших веков.

Возьмем, к примеру, птичье письмо и цветовое письмо из «Книги Баллимота». Изобретатели этих двух шифров должны были держать в голове не только начальные буквы каждого слова, но и его поэтическую связь с имеющейся буквой-месяцем. А поэтому ни одна мигрирующая птица не появляется в списке зимних месяцев, а samad (красно-коричневый) не имеет отношения к S-месяцу, как можно ожидать, потому что щавель не приобретает этого цвета до конца лета. Списки были бы более поэтичными, если бы позволяли начальные буквы. Так, малиновка, несомненно, начинала бы год, если бы имя ее начиналось с В, а не с S (spideog), и точно так же нет места для филина (совы), которого можно было бы взять для Ng-месяца, когда он наиболее голосист.

Пожалуй, стоит попытаться и составить глоссарий шифров, имитируя стиль «Книги Баллимота», опираясь во всех случаях на искусство бардов.

День зимнего солнцестояния — А - aidhircleog, чибис, alad, пегий.

Почему чибис стоит во главе гласных?

Нетрудно сказать. Он напоминает, что тайны «Beth-Luis-Nion»-алфавита должны быть сохранены с помощью хитрости и обманчивых уловок, к которым чибис прибегает, когда прячет свои яйца. А пегий — цвет середины зимы, когда умные люди держатся поближе к своим очагам, черным, как сажа, тогда как снаружи белым-бело от снега; а также цвет Богини Жизни-в-Смерти и Смерти-в-Жизни, чьей сакральной птицей является пегая сорока.

День весеннего равноденствия — О - odorscrach, баклан, odhar, бурый.

Почему следующий — баклан?

Нетрудно сказать. Ведь это время великого поста, когда из-за церковного запрета на мясо и почти всю остальную еду люди становятся жадинами[169], набрасываясь на рыбу. А бурый — цвет свежевспаханного поля.

День летнего солнцестояния — U - uiseóg, жаворонок, usgadha, цвет смолы.

Почему жаворонок занимает центральное место?

Нетрудно сказать. В это время года солнце подходит к своей высшей точке, и жаворонок парит в небе, прославляя его. Из-за жары кора деревьев трескается, и из трещин течет смола; цвета смолы и вересковый мед.

День осеннего равноденствия — Е - ela, лебедь-кликун[170], erc, рыже-красный.

Почему следующий лебедь?

Нетрудно сказать. В это время года лебедушка и ее потомство готовятся к перелету. А рыже-красный — цвет папоротника-орляка и лебединой шеи.

День зимнего солнцестояния — I - illait, орленок, irfind, белоснежный.

Почему следующий орленок?

Нетрудно сказать. У орленка ненасытная утроба, как у смерти, ведь это ее время года. А белоснежный — цвет костей в его гнезде и снега на утесах.

24 дек. — 21 янв. — В — besan, фазан, ben, белый.

Почему фазан во главе согласных?

Нетрудно сказать. Об этом месяце Амергин пел: «Я — олень семи отростков». Если оленина лучшее мясо животного, то нет птичьего мяса вкуснее, чем фазанье. А белый — цвет оленя и фазана.

22 янв. — 18 фев. — L — lachu, утка, liath, серый.

Почему следующая утка?

Нетрудно сказать. В этом месяце разливаются реки и утки плавают по полям. А серый — цвет разлившихся вод и облачного неба.

19 фев. — 18 мар. — N — naescu, бекас, necht, бесцветный.

Почему следующий бекас?

Нетрудно сказать. В этом месяце сумасшедшие мартовские ветры кричат, как бекасы. А ветер бесцветен.

19 мар. — 15 апр. — F — faelinn, чайка, flann, малиновый.

Почему следующая чайка?

Нетрудно сказать. В этом месяце чайки собираются на вспаханных полях. А малиновый — цвет glain, волшебного яйца, которое ищут в этом месяце, и ольховой краски, и молодого солнца, пробивающегося сквозь туман.

16 апр. — 13 мая — S - seg, ястреб, sodath, прекрасный.

Почему следующий ястреб?

Нетрудно сказать. Амергин пел об этом месяце: «Я — ястреб на утесе». А прекрасны — его луга.

То же — SS — stmolach, дрозд, sorcha, яркий.

Почему дрозд с ястребом?

Нетрудно сказать. Дрозд лучше всего поет в этом месяце. А яркие — молодые листочки.

14 мая — 10 июня — Н - hadaig, ночной ворон, huath, ужасный.

Почему следующий ночной ворон?

Нетрудно сказать. В этом месяце мы воздерживаемся от плотских радостей из-за страха, который на ирландском — uath, а ночной ворон несет с собой ужас. Ужасен цвет его оперенья.

11 июня — 8 июля — D - droen, королек, dub, черный.

Почему центральное место принадлежит корольку?

Нетрудно сказать. Дуб — дерево друидов и король деревьев, а королек, Drui-én, — птица друидов и король всех птиц. Королек — душа дуба. Черный — цвет дуба, когда его поражает молния, черные — лица тех, кто прыгает между летними кострами.

9 июля — 5 авг. — T — truith, скворец, temen, темно-серый.

Почему следующий скворец?

Нетрудно сказать. Амергин пел об этом месяце: «Я — копье, охочее до крови». Это месяц воинов, а хорошо обученная армия скворцов быстро и тихо разворачивается налево и направо, не требуя ни команд, ни увещеваний. Таким образом, когда ни один не ломает строй, выигрывают битвы. А темно-серый — цвет железа, металла воина.

6 авг. — 2 сент. — С — [соrr, журавль], сrоn, коричневый.

Почему следующий журавль?

Нетрудно сказать. Это месяц мудрости, а мудрость Мананнана сына Лира, то есть «Beth-Luis-Nion», была завернута в кожу журавля. Коричневый — цвет орехов на ореховом дереве, дереве мудрости.

То же — Q - querc, тетерев, quiar, мышиный.

Почему тетерев вместе с журавлем?

Нетрудно сказать. Когда урожай убран и нет даже сборщиков соломы, тетерка хочет пожировать на том, что сумеет найти. Тут же снует мышиного цвета ее маленький соперник.

2 сент. — 30 сент. — M — mintan, синица, mbracht, пестрый.

Почему следующая синица?

Нетрудно сказать. Амергин пел об этом месяце: «Я — холм поэзии». Это месяц поэта, которого, как синицу из всех птиц, труднее, чем остальных людей, привести в замешательство. И те, и другие собираются в компании в этом месяце и ищут щедрую руку. Как синица по спирали взлетает на верхушку дерева, так поэт по спирали движется к бессмертию. А пестрый — цвет синицы и одеяния поэта-учителя.

1 окт. — 29 окт. — G — géis, лебедь-шипун[171], gorm, синий.

Почему следующий лебедь-шипун?

Нетрудно сказать. В этом месяце он готовится лететь следом за своим приятелем лебедем-кликуном. Синий — туман на холмах, дым горящей травы, неба перед ноябрьскими дождями.

29 окт. — 25 нояб. — Ng — ngéigh, гусь, nglas, зеленое стекло.

Почему следующий гусь?

Нетрудно сказать. В этом месяце домашнего гуся приносят домой, чтобы откормить его для зимнего праздника, а дикий гусь оплакивает его в туманных лугах. Зеленые, как стекло, волны, что бьются о скалы и предупреждают о конце года.

26 нояб. — 22 дек. — R- rócnat, грач, ruadh, кроваво-красный.

Почему грач на последнем месте?

Нетрудно сказать. Он носит траур по году, который умирает в этом месяце. А кроваво-красные — листья на бузине, знак убийства.

* * *

Фазан — самая подходящая птица для В-месяца. Вrаn-ворон и bunnan-выпь годятся скорее для более поздних. Автор статьи о фазанах в «Британской энциклопедии» утверждает, что фазаны (священные птицы в Греции) всегда жили на Британских островах, и белая, или «богемская», их разновидность довольно часто встречается среди обыкновенных фазанов.

Возможно, что первоначально 5-цвет был serind, бледно-желтый, однако репутация (эротическая) примулы привела к тому, что его заменили эвфемизмом «прекрасный». Отсутствие соrr, журавля, в С-месяце намеренное. Содержимое сумки из кожи журавля было большой тайной, и не приветствовалось никакое упоминание о ней.

А как насчет 23 декабря, то есть лишнего дня года, в который юный царь, или Дух Года, увенчивался короной и получал орлиные крылья и который выражался полугласной J, писавшейся как удвоенная I? Его птица, естественно, орел, iolar по-ирландски, который имеет нужную первую букву. Ирландские поэты были так осторожны в упоминании этого дня, что мы даже не знаем его дерева. Однако то, что они считали орла его птицей, доказано использованием уменьшительно-ласкательного illait, орленок, для буквы I. Скажем так, если бы лишнему дню, I-удвоенная, не был тайно дан шифр iolar, то не было бы нужды соотносить предыдущий день, день зимнего солнцестояния, с одинарной I, illait, орленком. Е ведь не представляют молодым лебедем, а А — птенцом чибиса.

Эти шифры использовались для того, чтобы мистифицировать и обманывать обычных людей, которые не знали тайны. Например, если один поэт принародно спрашивал другого: «Когда мы с тобой встретимся снова?» — то он ожидал получить ответ, в котором должны были быть использованы элементы нескольких шифров-алфавитов, а для большей таинственности они произносились в обратном порядке или на чужом языке. Например, ему могли ответить фразой, в которой соединились бы цветовое и птичье письмо с письмом деревьев и крепостей:

Когда с коричневым хохолком грач (rook) сядет на пихту (fir) перед крепостью Шеол (Sеоlае).

На латыни это будет CRAS, то есть ЗАВТРА.

Кроме ста пятидесяти шифров-алфавитов, которые должен был знать кандидат в ученые поэты, еще существовали бесчисленные трюки, чтобы сбить посвященного со следа. Например, называлась буква, которая стояла до или после нужной. Часто использовались синонимы для названия нужного дерева — «главный смотритель башни Нимрода» для «Beth» (береза); «роение пчел» для «Saille» (ива); «стая волков» для «Straif» (терн), и так далее.

В одном из алфавитов-шифров «Илия» — вяз, а не рябина, потому что ирландское название вяза — lemh, — начинается с L; «Tinne» — бузина, потому что ее ирландское имя — trom — начинается с Т; точно так же «Quert» — quulend, падуб. Этой уловкой можно объяснить и то, что «Ngetal» (тростник) часто читался как ракитник, ирландское название которого n'gilcach, однако тут есть и практический поэтический смысл. «Книга Баллимота» дает ракитнику поэтическое имя «сила врачевателей», в основном из-за его горьких побегов, которые использовались как мочегонное средство и были восхваляемы как «лекарство от неумеренности и всех болезней, возникающих из-за нее». (Отвар из цветов ракитника был любимым лекарством Генриха VIII.) Это врачующее дерево подходило ноябрю, когда год шел на убыль, холодные ветры удерживали благополучных людей дома и они спасались от скуки лишь едой и вином.

Глава семнадцатая. Лев с твердой рукой

Хлев Хлау Гафес (Лев с твердой рукой) — тип Диониса или Небесного Геракла, которому поклонялись в древней Британии, обычно отождествляется с Лугом, гаэльским богом солнца, который дал свое имя городам Лаону, Лейдену, Лиону и Карлайлу (Кайр Лугубалион). Имя Луг может быть связано с латинским lих (свет), или lucus (роща), или даже с шумерским lug (сын). Хлев — совсем другое слово, и оно связано с lео (лев), прозвищем Луга. В Ирландии его звали «Луг Длинной Руки», победитель африканцев, самых первых жителей Ирландии. У него имелось волшебное копье, которое жаждало крови, горело огнем и громко вопило в битве. И он был первым, кто сел на коня, собираясь в бой. Когда он явился с Запада на битву при Мойтуре, то Бреас (Борей?) Балор, одноглазый король старых богов, потом почитавшийся как дедушка Луга, закричал: «Не солнце ли встало сегодня на Западе, хотя всегда встает на Востоке?» И его друиды ответили ему: «Лучше бы это было солнце! Но это сияющее лицо Луга Длинной Руки!» На лицо Луга никто не мог смотреть, не ослепнув. Еще одну версию насчет его происхождения приводит Г. д'Арбуа де Жубенвиль в монументальном труде «Ирландские мифологические циклы», и согласно ему, Луг — сын не Киана и Этне, дочери Балора, а Клотру (очевидно, единая ипостась Тройственной Богини Эйре, Фотлы и Банбы) и трех внуков Балора — Бриана, Иухара и Иухарбы. Ряд красных кругов у него на шее и животе разделяет части его тела, которые даны ему каждым из отцов. Он умирал в первое воскресенье августа — Lugh nasadh (память о Луге), которое позднее переименовали в Lughmass, или Lammas (праздник урожая). До недавнего времени в Ирландии день этот был днем траура вроде Страстной Пятницы, когда оплакивали и поминали умерших родственников, и траурную процессию возглавлял обыкновенно молодой человек с венком. Праздник урожая считался праздником поминовения во многих местах Англии в средние века, что и было причиной невероятно многолюдных процессий, когда тело Вильяма Рыжего принесли из Нью Форест для погребения. Крестьяне оплакивали не только своего рыжего короля, лежавшего на телеге, но и мифического Луга. Теперь английский праздник урожая справляют только в Ланкашире во время Поминальной недели, печальный смысл которой был забыт на фоне торжеств в Блэкпуле.

Знаменитые Тайлтинские игры в Ирландии, изначально игры поминовения, как у этрусков, с соревнованиями колесниц и поединками на мечах, проводились во время праздника урожая (1 августа). Ирландская легенда, гласящая, будто эти игры устраивались в честь Тайлте, умершей приемной матери Луга, — более позднего происхождения и уводит от правды. Игры, которые на заре средневековья собирали так много народа, что повозки растягивались миль на шесть по дороге, славились Тайлтинскими (или Телтаунскими) свадьбами в честь Луга и его капризной невесты. Это были пробные браки, которые заключались «на один год и один день», то есть на 365 дней, и могли быть расторгнуты только актом развода на том же месте, где они заключались. Мужчина и женщина вставали спиной к спине в центре Черного Рата и шли в разные стороны — на север и на юг. Инкарнацией Луга стал знаменитый ольстерский герой Кухулин, так как Луг мухой-однодневкой влетел в рот Дехтире, матери Кухулина. Кухулин был таким настоящим солнечным героем, что когда он залезал в холодную воду, она начинала шипеть и закипала. То, что волшебное оружие Луга — копье, заставляет предположить, чтo он принадлежит к захватчикам Ирландии начала бронзового века. Более поздние пришельцы были вооружены мечами. Его можно отождествить с Герионом, царем Запада, у которого были «три тела в одном» и у которого Геракл украл его красных коров, охраняемых двухголовым псом. Потом Геракл убил его в Эрифии (красная земля).

Как говорят мифы, Геракл отплыл на Запад из Греции на критских кораблях, и его путь пролегал мимо Северной Африки, по Гибралтару, через Тартас и Галлию (где он стал прародителем кельтов). Тот же путь прошли милеты, и десятый подвиг Геракла читается как еще одно описание поражения, нанесенного пришельцам нового каменного века — людям Партолона и Немеда — испанскими пришельцами бронзового века. Однако Эрифия — скорее всего Девоншир, знаменитый своей красной землей и рыжим скотом, который пришельцы бронзового века тоже забрали у людей нового каменного века. Совершая этот подвиг, Геракл позаимствовал у солнца золотую чашу и стал «рожденным лотосом». Герион, по-видимому, представляет собой западную версию Агни — божества «Вед», раннеиндийского тройственного бога, родившегося трижды и имевшего три тела. Рожденный из воды, Агни был теленком, который каждый год вырастал в «быка, точившего рога». Рожденный из двух веточек (которыми добывали огонь), он был росомахой с огненным языком, а так как он был также рожден на самом высоком небе, то был еще и орлом. Ведические гимны славят его как героя, держащего на себе небо, то есть столб дыма, который поднимается вверх, когда в его честь зажигают огни, и как всеведущего бессмертного, который решил жить среди смертных. Таким образом, когда Геракл убивает Гериона и уводит его скот, он одерживает победу над одной из своих ипостасей.

В некоторых частях Уэльса праздник урожая все еще сохраняется в виде ярмарки. Сэр Джон Рис отмечает, что в 50-х годах девятнадцатого века холмы Фан Фах и Южный Баррил в Кармартеншире в первое воскресенье августа становились местами паломничества оплакивающих Хлева Хлау, но люди говорили, что хотят «оплакать на горе дочь Иеффая»[172]. Интересно, что то же самое заявляли еврейские девушки после изгнания и реформ Второзакония, чтобы скрыть свой траур по Таммузу, палестинскому двойнику Хлева Хлау. Однако во время валлийского возрождения[173] этот обычай был объявлен языческим и запрещен.

Вот история Хлева Хлау (переведенная леди Шарлоттой Гест), которая представляет собой вторую часть «Сказания о Мате, сыне Матонви». Хотя это и не сага, изложенная высоким стилем, как сказание о Кухулине, к тому же частично она испорчена посягательством бога Водена (Гвидиона) на чужую территорию, однако это лучшее резюме единой поэтической Темы.

Первая часть сказания повествует о том, как Гвидион украл священных свиней Прадери, короля пембрукширского Аннума, для Мата, сына Матонви, короля Северного Уэльса. Мат описывается как священный король древнего типа, главное достоинство которого заключено в его ногах. Кроме тех случаев, когда на его королевство нападали и ему приходилось участвовать в битве. Мат должен был держать ногу на коленях священнослужительницы. Должность держательницы королевской ноги сохранялась при валлийских королевских дворах вплоть до раннего средневековья, а потом ее отдали мужчине. Власть в королевстве Мата передавалась по женской линии, и его наследниками считались сыновья его сестры. Один из них, Гилвайтви, попытался узурпировать трон, соблазнив царствующую королеву, держательницу ноги Мата, пока тот участвовал в военной кампании. Мат использует всю силу своего волшебства, устраняет соперника, а потом решает взять в жены свою племянницу Арианрод. Держать ногу значило защищать короля, так как пятка была уязвимым местом всех священных царей и королей. Вспомним пятку Ахилла, пронзенную стрелой Париса; пятку Талоса, пронзенную булавкой Медеи[174]; пятку Диармойда, пронзенную щетиной вепря Бенна Гулбана; пятку Харпократа, укушенную скорпионом; пятку Бальдра (датская версия мифа), пронзенную прутом омелы, брошенным богом Холдером, которого подзуживал Локи; пятку Ра, укушенную волшебной змеей, подосланной Исидой; пятку Мопса Лапифа, укушенную черной змеей в Ливии; пятку Кришны в «Махабхарате», пронзенную стрелой, которую выпустил его брат Джара Охотник. Талос ближе всего к Ахиллу в версии мифа, приводимой Аполлодором, в которой причиной его смерти названа рана в ногу от стрелы Пеанта, наследника Геракла.

Поскольку недавно я имел несчастье наступить на пиренейскую гадюку, которая в восемь раз ядовитее английской, то я могу вполне определенно утверждать, что «Серебряный остров», «Белая земля», «Вращающийся остров», куда священный король отправляется после смерти, являлся ему в воображении, когда его кусала гадюка или скорпион или поражала (вероятно) намазанная ядом стрела. Сначала я испытал боль, потом меня рвало, а потом я стал терять зрение. Небольшой серебряный кружок появился у меня перед глазами и вскоре стал большим островом с четкими очертаниями бастионов. Берега становились все шире и шире, словно я приближался к острову по морю. Когда я направился домой, то не видел, куда иду, а потом остров стал медленно вращаться по часовой стрелке. Не могу сказать, повернулся бы он положенные четыре раза, если бы яд был посильнее или если бы я, подобно священным царям и королям, твердо знал, что должен умереть, но видение стало блекнуть задолго до того, как мне дали противоядие. Я благодарен судьбе, что в отличие от моего младшего сына, который сидел у меня на плечах, родился не в день зимнего солнцестояния. Нога у меня болела несколько месяцев, и я едва ходил. В конце концов каталонский доктор прописал мне припарки из листьев дикой оливы, и за три дня опухоль и боль как рукой сняло. Традиционное лекарство имеет мифологическое значение так же, как лекарственную ценность. Из дикой оливы была дубинка Геракла, и соответственно древесина ее — первое средство против яда.

Мне надо было бы, естественно, вспомнить специальный эдикт императора Клавдия, упомянутый Светонием, о том, что «нет ничего лучше сока тиса против укуса гадюки». Это правильное гомеопатическое лечение, так же как дикая олива — аллопатическое. Я нашел, что Топселл в «Змеях» (1658) рекомендует сок барвинка: еще одно гомеопатическое лекарство, так как барвинок — «цветок смерти».

Сказание о Хлеве Хлау Гафесе

Мат, сын Матонви, сказал:

— Дайте мне совет, не знаете ли вы девицу, которая подошла бы мне в жены?

— Господин, — отвечал Гвидион, сын Дона, — нет ничего легче. Тебе нужна Арианрод, дочь Дона и твоя племянница, дочь твоей сестры.

Братья привезли Арианрод к Мату, и она предстала перед ним.

— Девица, — спросил Мат, — ты и в самом деле девица?

— Не знаю, господин, есть ли на свете больше девица, чем я. Тогда он взял свою волшебную палочку и низко опустил ее.

— Перешагни через нее, и я сам скажу тебе, кто ты.

Арианрод перешагнула через палочку, и тотчас появился светловолосый юноша. Он окликнул ее, и Арианрод бросилась к дверям. А еще появился младенец, которого никто не успел разглядеть, потому что Гвидион, быстро завернув в бархатное покрывало, спрятал его в сундуке в изножье кровати.

— Пусть будет так, — сказал Мат, сын Матонви. — Окрестите этого юношу и нареките Даланом.

Юношу повели крестить, а потом он взял и уплыл в море, в котором обрел свою природу и мог жить лучше всякой рыбы. Поэтому-то его и назвали Далан, сын Волны. Волна всегда поддерживала его, а смертельный удар ему нанес его дядя Гованнон. Это был третий и роковой удар.

Гвидион спал в своей кровати, как вдруг услыхал тихий плач, который доносился до него из сундука. Плач был не такой громкий, чтобы все его слышали, но Гвидион проснулся, торопливо открыл сундук и увидел малыша, который изо всех сил разворачивал бархатное покрывало. Гвидион взял его на руки и отнес женщине, чтобы она его кормила. Прошел год.

К концу первого года малыш был уже ростом с двухлетнего ребенка, а к концу второго года сам отправился во дворец. Гвидион увидел его, и мальчик его узнал и полюбил его больше кого бы то ни было. Так мальчик жил при королевском дворе, пока ему не исполнилось четыре года, а ростом и умом он был с восьмилетнего.

В один прекрасный день Гвидион отправился в путь и взял с собой мальчика. Они подъехали к замку Арианрод, и Арианрод вышла поздороваться с Гвидионом, и Гвидион тоже поздоровался с ней.

— Что за мальчик с тобой? — спросила она.

— Твой сын, — ответил он.

— Горе мне! — воскликнула она. — Зачем ты меня позоришь? Зачем ищешь моего бесчестья и никак не успокоишься?

— Если ты мучилась от стыда так же, как я, воспитывая мальчика, то невелик был твой стыд.

— Как его зовут?

— У него нет имени.

— Пусть так и будет. Никто его не наречет, пока я сама не нареку его, когда захочу.

— Клянусь небом, ты порочная женщина. Но что бы ты ни говорила, мальчик получит имя. Тебя же одно мучает — никто больше не называет тебя девицей.

В ярости Гвидион покинул Арианрод и возвратился в Кайр Датил.

На другое утро он взял мальчика и отправился с ним по берегу моря до самого Абер Меная. Там Гвидион из осоки и морских водорослей сделал лодку, а из сухих веток и сухой осоки у него при помощи колдовства получилась кордовская кожа. Когда же он покрасил ее, то и вовсе ничего красивее никому еще не доводилось видеть. Он поставил в лодке парус и поплыл с мальчиком по морю к замку Арианрод.

Гвидион стал шить башмаки и занимался этим до тех пор, пока его не заметили из замка, и тогда он поменял обличье себе и мальчику, чтобы их никто не узнал.

— Что за люди там в лодке? — спросила Арианрод.

— Башмачники, — ответили ей.

— Посмотрите, что у них за кожа и какую работу они делают.

Когда слуги Арианрод подошли к лодке, Гвидион как раз золотил и красил кордовскую кожу, о чем они и доложили своей госпоже.

— Что ж, — сказала Арианрод, — снимите мерку с моей ноги, пусть они сошьют для меня башмаки.

Гвидион сшил для нее башмаки, но не по мерке, и когда она их надела, то они оказались ей велики.

— Слишком велики, — сказала Арианрод, — но все равно заплатите им. И пусть они сошьют другие, поменьше.

Гвидион сшил другие, но они оказались ей малы.

— Скажите им, что эти не налезают мне на ноги.

Слуги передали Гвидиону слова Арианрод.

— Клянусь, я больше не буду шить ей башмаки, пока своими глазами не увижу ее ноги.

С тем слуги вернулись к Арианрод.

— Ладно, — молвила она, — так и быть, спущусь к ним. Она вышла из замка и когда приблизилась к лодке, Гвидион был занят тем, что кроил башмаки, а мальчик сшивал их.

— Здравствуй, госпожа, — приветствовал ее Гвидион.

— Господь с тобой. Никак не пойму, почему ты не можешь по мерке сшить мне башмаки.

— Раньше не мог, а теперь у меня получится как надо.

Тут невесть откуда прилетел королек. Мальчик выстрелил и попал ему в лапку точно между сухожилием и костью.

— Твердая у тебя рука, с такой и на льва можно идти.

— Небо не будет к тебе благосклонно, но мальчик все-таки получил имя, и хорошим именем ты его нарекла. Хлев Хлау Гафес будет он зваться отныне. Лев с твердой рукой.

Кожа исчезла, словно ее никогда не было. Вновь появились водоросли и осока, и Гвидион больше не шил башмаки.

— Ты прав. Лучше ты ничего не мог придумать, чтобы мне насолить.

— Пока еще я тебе не насолил, — ответил Гвидион, возвращая мальчику его облик.

— Что ж, — не сдалась Арианрод. — Пусть будет так. Но мальчику никогда не взять в руки оружия, пока я сама не одарю его им.

— Клянусь небом, — вскричал Гвидион. — Злись не злись, а у мальчика будет оружие!

Они отправились в Динас Динхлев и там жили, пока Хлев Хлау Гафес не научился легко управляться с конем. Он вырос в прекрасного лицом и телом юношу, но Гвидион знал, что ему свет не мил без коня и меча, и призвал его к себе.

— Завтра мы уезжаем, — сказал он, — так что гляди веселей.

— Хорошо.

На другой день, едва занялась заря, Гвидион и Хлев Хлау Гафес отправились к берегу моря, а потом в сторону Брин Ариена. На вершине Кевн Клидно они нашли для себя коней и поехали в замок Арианрод. Приблизившись к воротам, они приняли обличье двух юных друзей, разве лишь Гвидион был с виду посильней своего товарища.

Слугу, который стоял у ворот, он послал к хозяйке:

— Иди и скажи в замке, что мы барды из Гламоргана.

Слуга отправился исполнять приказание.

— Впусти их, — приказала Арианрод, — на них благословение Господне.

Встретили их в замке с превеликой радостью и богатые столы накрыли в пиршественной зале. Когда съели всё мясо, Арианрод завела с Гвидионом разговор о сказках и сказаниях, ведь Гвидион был отменным сказителем, а когда пришло время покинуть пиршественную залу, Гвидион и юноша отправились в приготовленные для них покои.

Еще было темно, а Гвидион встал с ложа и призвал к себе все силы своего колдовства и своего могущества. Вскоре поднялся несусветный шум, словно много людей одновременно взялись трубить в рога и кричать что было мочи. В дверь постучали, и Арианрод попросила Гвидиона и юношу впустить ее. Юноша открыл ей, и она, войдя в покои в сопровождении девицы, запричитала с порога:

— Ах, добрые юноши, беда у нас.

— Мы слышим, там трубят и кричат, — подтвердил Гвидион. — Может быть, ты знаешь, что это значит?

— Поверишь ли, моря не видно, столько кораблей спешит к берегу. Что нам делать?

— Госпожа, — ответил Гвидион, — я дам тебе совет. Прикажи закрыть ворота и защищай свой замок, а мы тебе поможем.

— Господь воздаст вам за вашу доброту, если вы поможете нам, а оружия у нас много.

Она отправилась за оружием и доспехами и вернулась с двумя девицами, которые несли все, что нужно.

— Госпожа, — сказал Гвидион, — ты помоги моему товарищу, а мне помогут твои девицы. О, я слышу, воины уже близко.

— Так я и сделаю.

И Арианрод не мешкая помогла своему сыну облачиться в доспехи.

— Ты закончила? — спросил Гвидион.

— Закончила, — ответила она.

— Я тоже, — сказал Гвидион. — А теперь позволь нам снять доспехи, потому что они нам не нужны.

— Как же так? — вскричала Арианрод. — Ведь замок окружен!

— Нет, госпожа, никто его не окружал.

— Кто же тогда шумел?

— Это я шумел, чтобы ты нарушила клятву, ведь ты по доброй воле и собственными руками снарядила своего сына на битву, и теперь уже ничего не изменишь.

— Господи! — вздохнула Арианрод. — Не ждала я от тебя такого коварства. Много юношей могло погибнуть сегодня из-за поднятой тобой суматохи. Пусть будет так. Но ему не взять в жены девицу из тех, что живут теперь на земле.

— Ты злобная тварь, и никто не должен тебе помогать. А жена у него будет.

Гвидион и Хлев Хлау Гафес пошли к Мату, сыну Матонви, и пожаловались ему на жестокую Арианрод. Заодно Гвидион рассказал, как заставил ее дать юноше оружие.

— Ладно, — проговорил Мат, — давай попробуем сотворить для него жену из цветка. Он уже взрослый, и нет на земле юноши краше его.

Из цветка дуба, цветка ракитника и цветка таволги они сотворили девицу, какой еще не видывали глаза человека, а потом окрестили ее и нарекли Блодайвет.

За свадебным пиром Гвидион сказал:

— Нелегко человеку жить, не имея своей земли.

— Ты прав, — согласился с ним Мат. — Отдам-ка я ему свой лучший округ.

— Какой округ, господин?

— Округ Динодиг.

В наши дни это Айвионит и Ардидви.

В округе Динодиге в том месте, которое называлось Мир И Кастехл, во дворце поселились молодые. Хлев Хлау Гафес был храбр и справедлив, и его подданные любили его и его жену.

Как-то раз, когда он гостил в Кайр Датиле у Мата, сына Матонви, Блодайвет шла по двору и, услыхав, что трубят в рог, увидала оленя, бежавшего из последних сил. Следом за ним появились собаки и охотники, а за собаками и охотниками — множество пеших людей.

— Пусть кто-нибудь помоложе сбегает и узнает, чье это воинство.

Юный гонец во всю прыть помчался исполнять приказание. — Здесь Гронв Пебир, король Пенхлина, — сказали ему.

И гонец вернулся к своей госпоже.

Гронв Пебир загнал оленя и убил его на берегу реки Канвайл, где пробыл до темноты, освежевывая добычу и угощая собак, а потом подошел к воротам замка, где жила Блодайвет.

— Наверно, вождь плохо о нас подумает и всем расскажет, если мы не пустим его на ночь.

— Ты права, госпожа.

Ворота отворили, гостя провели во дворец, и сама Блодайвет вышла поздороваться с ним.

— Госпожа, пусть Господь благословит тебя.

Они сели ужинать. Когда Блодайвет смотрела на Гронва Пебира, ее сердце переполнялось любовью. И его сердце, когда он смотрел на нее, тоже переполнялось любовью. Гронв Пебир не стал скрывать от Блодайвет своих чувств и прямо сказал ей, что любит ее. Блодайвет обрадовалась, и до утра они проговорили о своей любви, которая расцвела всего за одну ночь.

На другое утро им предстояло разлучиться, но Блодайвет попросила Гронва Пебира:

— Молю тебя, останься еще на один день.

День и ночь они провели в разговорах о том, как им поступить, чтобы больше не разлучаться.

— Есть только один способ, — сказал Гронв Пебир. — Ты должна выспросить у Хлева Хлау Гафеса, какой смертью ему предсказано умереть. Сделай это под видом заботы о нем.

На другой день Гронв собрался в путь.

— Молю, не покидай меня, — попросила его Блодайвет.

— Если ты не хочешь, я не поеду, но ты сама знаешь, король может сегодня возвратиться.

— Завтра я обещаю отпустить тебя.

И опять Гронв собрался в дорогу, и опять Блодайвет не пожелала расстаться с ним.

— Ты помнишь, что я тебе сказал? — спросил ее Гронв. — Разузнай, какая смерть ему предсказана, только постарайся быть с ним понежнее.

Наконец возвратился домой Хлев Хлау Гафес. Весь день он и его жена провели за пиршественным столом в беседах и песнях, а ночью, ложась спать, он о чем-то спросил Блодайвет, но она ему не ответила. Он спросил еще раз, но снова не получил ответа. Ни одного слова он, как ни старался, не смог из нее вытянуть.

— Ты заболела? Что с тобой?

— Я думаю о том, о чем мы никогда не говорим, потому что боюсь, как бы ты не умер и не оставил меня одну.

— Господь благословит тебя за твою заботу обо мне, но пока Он Сам меня не заберет, убить меня не так-то легко.

— Ради Бога и моего спокойствия, скажи мне, какой смертью ты умрешь. Я ничего не забуду и поберегу тебя.

— Пожалуйста, если хочешь. Мне суждено умереть от раны, нанесенной копьем, которое должны закаливать целый год и к которому нельзя прикасаться, разве что во время воскресного жертвоприношения.

— Это все?

— Нет, не все. Меня не убьют ни в доме, ни вне дома, ни на коне, ни без коня.

— А как же?

— Я тебе скажу. Возле реки надо поставить чан для купания, над чаном возвести крышу и хорошенько укрепить ее, потом притащить убитого козла и положить его рядом с чаном. Когда я поставлю одну ногу ему на спину, а другую — на край чана, тот, кто ударит меня копьем, нанесет мне смертельную рану.

— Что ж, — сказала Блодайвет, — будем надеяться, небо нам поможет.

Едва она все разузнала, как послала к Гронву Пебиру гонца, и Гронв взялся калить копье. Ровно через год оно было готово, и в тот же день он сообщил об этом Блодайвет.

— Господин, — сказала Блодайвет мужу, — я все думаю и никак не могу понять то, что ты рассказал мне. Покажи, как ты должен встать на козла, а я приготовлю чан.

— Что ж, я покажу тебе.

Блодайвет немедля послала известить Гронва, и он тотчас примчался. Она спрятала его в кустах на горе, которую теперь называют Брин Кавергир, что на берегу реки Канвайл. Еще она приказала собрать на другом берегу прямо против Брин Кавергира всех коз и козлов, каких только можно было отыскать в округе.

На другой день она сказала мужу:

— Господин, я приказала поставить чан и возвести над ним крышу. Все готово!

— Хорошо. Пойдем поглядим.

И они вместе отправились поглядеть на чан.

— Ты войдешь? — спросила она.

— Войду, — ответил он.

— Господин, — не унималась его жена, — ты говорил о каких-то зверях. О козлах, кажется?

— Правильно. Одного козла надо убить и принести сюда. Принесли козла. Хлев поднялся в чане на ноги, оделся и одной ногой стал на козла, а другой — на край чана.

Тут Гронв бросил из своего укрытия отравленное копье и попал Хлеву Хлау Гафесу в бок. Обыкновенно такое копье легко вытаскивается, но на этот раз наконечник намертво застрял в теле несчастного, который с громким криком обернулся орлом, взлетел в небо и пропал.

Едва он скрылся из глаз, как Гронв и Блодайвет вместе отправились во дворец и всю ночь не разлучались друг с другом. На другой день Гронв вступил во владение Ардидви и стал править там, захватив в свои руки и Ардидви, и Пенхлин.

Тем временем слухи о том, что произошло, достигли ушей Мата, сына Матонви. Но как ни велико было его горе, еще сильнее горевал Гвидион.

— Господин, — сказал Гвидион, — не знать мне покоя, пока я не доищусь правды.

— Господь тебе в помощь, — напутствовал его Мат.

Гвидион покинул дворец и отправился в путь. Он миновал Гвинет и Повис, а когда добрался до Арвона, то пошел в Майнаур Пенарт к вассалу своего воспитанника. Тот с радостью принял его в доме и пригласил переночевать.

Хозяин и вся его челядь спали в том же доме, и последним пришел свинопас.

— Эй, парень, твоя свинья вернулась сегодня в свинарник? — спросил его хозяин.

— Вернулась. Она сейчас вместе с остальными.

— А куда она уходит? — спросил Гвидион.

— Каждый день, когда открывают свинарник, она словно проваливается сквозь землю.

— Сделай одолжение, в другой раз подожди меня, прежде чем открывать свинарник.

— С радостью, — ответил свинопас.

Ночью все разошлись по своим местам, а утром, едва рассвело, свинопас разбудил Гвидиона. Гвидион встал, вышел во двор и замер возле свинарника. Едва свинопас открыл дверь, как свинья скользнула наружу и бросилась, что было мочи, прочь. Гвидион побежал за ней, а она — к реке и потом к ручейку, который теперь называется Нант И Хлев. На берегу ручья она остановилась и принялась за еду. Гвидион спрятался за деревом и увидел, что свинья ест сгнившее мясо. Он посмотрел наверх. На верхушке дерева то сидел недвижно, то встряхивался всем телом орел, и тогда на землю падало гнилое мясо. Гвидион не усомнился, что орел и есть Хлев. Он запел:

Дуб растет между двумя берегами,

Темно стало на небе и на земле,

Неужели по ранам не узнать мне,

Что ты Хлев?

Орел немного спустился и уселся на ветку посередине. Тогда Гвидион опять запел:

Дуб растет на холме,

Разве не мочит его дождь? Не ломают его

Девятью двадцать бурь?

На ветке сидит Хлев Хлау Гафес!

Орел слетел на самую нижнюю ветку, и тогда Гвидион запел в третий раз:

Дуб растет у подножия холма!

Великий могучий дуб!

Боюсь я просить,

Сядь, Хлев, мне на колени.

Орел слетел с дерева и уселся ему на колени, а Гвидион, коснувшись его своей волшебной палочкой, вернул ему человеческий облик. Но как же он был жалок на вид! От него остались только кости и кожа!

Гвидион увез Хлева с собой в Кайр Датил и приставил к нему лучших лекарей Гвинета. К концу года Хлев Хлау Гафес оправился.

— Господин, — сказал он Мату, сыну Матонви, — настало время взыскать с того, кто причинил мне столько бед.

— Правильно, — ответил Мат. — Не должен он владеть тем, что ему не принадлежит по праву.

— Чем быстрее я восстановлю справедливость, тем лучше.

Мат, сын Матонви, и Хлев Хлау Гафес призвали к себе мужей со всего Гвинета и отправились в Ардидви.

Первым в Мир И Кастехл прискакал Гвидион. Когда Блодайвет услыхала о нем, она призвала к себе своих девиц и убежала с ними за реку Канвайл, а потом стала карабкаться на гору, чтобы спрятаться в замке, стоявшем там, но девицы были так напуганы, что все время оглядывались и вскоре одна за другой попадали в озеро. Они все утонули, кроме Блодайвет, которую Гвидион вытащил на берег.

Он сказал ей:

— Я не убью тебя, но, видит Бог, ты пожалеешь об этом. Отныне быть тебе птицей, но не такой птицей, как прочие, из-за позора, который ты навлекла на себя, убив Хлева Хлау Гафеса. Днем тебе придется прятаться, потому что другие птицы, едва тебя завидев, будут гнать тебя отовсюду. Имя же ты сохранишь прежнее, и звать тебя будут Блодайвет, как теперь зовут.

И Блодайвет стала совой по-теперешнему, и ее ненавидят все птицы, но до сих пор в Уэльсе сову иногда называют Блодайвет.

Гронв Пебир бежал в Пенхлин и сразу же послал гонцов к Хлеву Хлау Гафесу спросить, заберет он обратно только свои земли, или прибавит к ним владения Гронва, или удовольствуется золотом и серебром за то зло, которое Гронв ему причинил.

— Нет, клянусь небом, не это мне нужно, — ответил Хлев Хлау Гафес. — Пусть он явится на то место, где я стоял, когда он поразил меня копьем, а я буду стоять на его месте, и я метну в него копье — этого я хочу и на меньшее не согласен.

Гонцы все слово в слово пересказали Гронву Пебиру.

— Неужели мне придется согласиться? Мои верные воины, мои родичи и названые братья, неужели нет среди вас ни одного, кто пошел бы вместо меня?

— Нет, — ответили они.

До сих пор их называют третьим племенем предателей, потому что они отказались принять на себя удар, предназначенный их господину.

— Что ж, — вздохнул Гронв Пебир, — ничего не поделаешь.

Два врага встретились на берегу реки Канвайл, и Гронв встал на то место, где стоял Хлев Хлау Гафес, когда Гронв метнул в него копье, а Хлев ~ на место Гронва.

Гронв Пебир попросил Хлева:

— В нашей вражде виновата женщина с ее хитростями, поэтому позволь мне защититься плитой, что лежит на берегу.

— Пожалуйста, я не возражаю, — ответил Хлев Хлау Гафес.

— Господь вознаградит тебя.

Гронв притащил плиту и укрылся за ней, но это его не спасло.

Хлев Хлау Гафес метнул копье, и оно пробило и плиту, и грудь Гронву. Так умер Гронв Пебир. До сих пор на реке Канвайл в Ардидви лежит на берегу плита с дыркой. Ее и теперь называют Хлех Гронв.

Во второй раз Хлев Хлау Гафес отвоевал свои владения и стал жить, не зная горя, в своем дворце. Говорят, потом он стал господином над Гвинетом.

Глава восемнадцатая. Бог с ногой быка

Поэты, которые увлечены единственно поэтической Темой, не в состоянии четко разделить «священную историю» и «вымышленный миф» и показать, чем они отличаются друг от друга, если только они не готовы заявить, что Священное Писание не имеет никакого отношения к поэзии. Последнее было бы печально, и в наше время религиозной терпимости я не вижу необходимости придерживаться столь откровенно неисторического взгляда на авторство, происхождение, датировку и первоначальные тексты Ветхого завета, чтобы отрицать его тесную связь с Темой. В этой главе я свяжу вместе еще несколько разорванных нитей.

Миф о Хлеве Хлау Гафесе неплохо сохранился, хотя и был отредактирован, чтобы воздать богам за все волшебные подвиги, которые, как нам известно, если вспомнить мифы того же типа, были совершены богинями. Например, Священное Дитя Хлев Хлау рожден девственницей, но с помощью колдовства Мата, и Арианрод не только не ведает, что у нее есть ребенок, но еще и справедливо возмущена обвинением, тогда как в версии Кухулина его мать Дехтире понесла, проглотив муху без всякого колдовства. Нана из Фригии тождественна Арианрод, и ее сына Аттиса ожидала примерно такая же судьба, как и Хлева Хлау, правда, зачала она по собственной воле, воспользовавшись волшебной веткой миндаля или, как говорят другие варианты мифа, — граната. К тому же Блодайвет, жена Хлева Хлау, сотворена Гвидионом из цветов дуба, ракитника, таволги и шести других трав и деревьев, в то время как, согласно более старой легенде, она — Кибела, Мать Всего Сущего, и совершенно независима от мужей-демиургов.

То, что пальцы Блодайвет «белее девятой морской волны», подтверждает ее связь с луной. Девять — любимое число луны, луна движет волны, и девятая волна традиционно считается самой большой. Таким образом, Хеймдалль, двойник Хлева, привратник Северного рая и соперник Локи, был «сыном Волны», рожденным девятью волнами благодаря колдовству Одина (Гвидиона). После его поединка с Локи, во время которого оба были одеты в котиковый мех (тюленью кожу), Хеймдалль получил яблоко Жизни-в-Смерти от Идунн, тождественной Блодайвет, и проехал на своем коне «Золотом» по Млечному Пути, который также появляется в истории Хлева Хлау. Однако северные скальды исказили миф, подарив Хеймдаллю победу и уклончиво утаив тот факт, что Локи соблазнил жену Хеймдалля — Идунн.

Когда Блодайвет предала Хлева, она была наказана Гвидионом, превратившим ее в сову. Еще одна редакторская правка времен патриархата. Блодайвет была совой за много тысяч лет до того, как родился Гвидион — это та же сова, которая изображена на монетах Афин как символ Афины, богини мудрости, и та же сова, что дала имя Лилит, первой жене Адама, и в качестве Синей Ведьмы Аннис высасывает кровь из младенцев в примитивном британском фольклоре. Есть поэма о Блодайвет-сове, сочиненная Давитом ап Гвилимом, в которой она клянется святым Давидом, что она — дочь властелина Моны, равного самому Мейрхиону. То есть она называет себя «дочерью Протея» — Мейрхион легко менял обличья — и отождествляет себя с древней друидической религией, запрещенной в 68 году Паулином в Англси. Давит ап Гвилим, самый популярный из всех валлийских поэтов, был огорчен современным ему отношением к женщине и сделал что мог, убеждая монашку, которую любил, вернуться в мир.

В «Сказании» только питающаяся гнильем свинья из Майнаур Пенарт независима от мужского волшебного жезла. Она — Керридвен, скрывающаяся под личиной Белая Богиня- Свинья. Мы еще увидим, что Арианрод, богиня родов, и Арианрод, богиня посвящения, которая дает имя и оружие Хлеву, и Блодайвет, богиня любви, и Блодайвет-сова, богиня мудрости, и Керридвен, старая свинья из Майнаур Пенарт, представляют пять ипостасей Богини. Это одна и та же богиня в своих пяти сезонах, которым соответствуют гласные «Alim», «Оnn», «Urа», «Eadha», «Idho» «Beth-Luis-Nion»-алфавита-календаря. Почему две Арианрод и две Блодайвет тут не разделены? Потому что пять ипостасей могут рассматриваться и как три ипостаси. Автор «Сказания», чтобы его история была понятнее, излагает ее в терминах года с тремя сезонами.

Точно так же Хлев Хлау меняет имя в зависимости от времени года. Далан — его новогоднее имя, хотя можно сказать, что Далан и Хлев Хлау — близнецы, двойники. Хлев Хлау (лев) — его весенне-летнее имя. Его осеннее имя неизвестно, а зимой он — орел у Нант И Хлева. В «Сказании» он представлен как замечательный наездник. Геракл ездил на диком коне Арионе, а Беллерофонт — на Пегасе. В ирландской легенде его двойник Луг первым вступает в битву на коне.

Сама история обмана напоминает, как Иштар обманула Гильгамеша, а Далила — Самсона. Самсон был палестинским солнечным богом, которого ошибочно включили в свод иудейских религиозных мифов, а потом представили как израильского героя времен Судей. Факт его принадлежности экзогамной и потому матриархальной культуре подтвержден тем, что Далила осталась со своим племенем, став женой Самсона. В патриархальном обществе жена уходит к мужу. Имя Самсон означает «солнечный», и «Дан», название его племени, соотносится с именем ассирийского бога-солнца. Самсон, подобно Гераклу, убивает голыми руками льва, и его загадка насчет пчел, залезших в шкуру льва, если вернуть ей иконографический смысл, показывает Аристея, пеласгийского Геракла (отца Актеона, царя оленьего культа, и сына Хирона-кентавра), убивающего горного льва на горе Пелион. Из дыры в шкуре и вылетает первый рой пчел. В Кухулиновой версии той же истории Блодайвет названа Блатнат; она выведывает у своего мужа, короля Куроя — единственного человека, сумевшего побить Кухулина, — его тайну. Тайна в том, что душа Куроя спрятана в яблоке в желудке лосося, который раз в семь лет появляется в ручье на склоне Слив Мис (на горе, где дольмен Амергина). Это яблоко может быть разрублено только собственным мечом Куроя. Кухулин — возлюбленный Блатнат — ждет семь лет и добывает яблоко. Потом Блатнат готовит купанье и привязывает своего мужа за длинные волосы к столбам ложа, а потом подает его меч своему возлюбленному, и тот режет яблоко пополам. Муж теряет силы и кричит:

— Нельзя открывать тайны женам, нельзя давать богатства рабам!

Кухулин отрубает ему голову. Отзвук этой истории есть в одной из поэм Гвиона. Греческая версия той же истории относится к минойским временам. У Ниса, царя Нисы, древнего города возле Мегары, разрушенного дорийцами, был «пурпуровый» локон, выдернутый у него его дочерью Скиллой, которая хотела убить его и стать женой Миноса Критского. Греки придали этой истории странный морализаторский конец. Минос утопил Скиллу как отцеубийцу, сбросив ее с галеры. Как бы то ни было, генеалогия царей Нисы показывает, что трон наследовался по женской линии. Еще об одном подобном случае рассказывается в «Excidium Troiae», средневековом латинском изложении истории Троянской войны, скомпилированном из очень ранних источников. Здесь тайну Ахиллесовой пяты выспрашивает у Ахилла его жена Поликсена, «поскольку нет такой тайны, которую мужчина не раскрыл бы женщине в знак своей любви». Можно допустить, что в первоначальной легенде об Осирисе добровольной помощницей Сета в убийстве была Исида, а в исходной версии мифа о Геракле добровольной помощницей Ахелоя или кентавра Несса в ежегодном убийстве Геракла была Деянира. Я думаю также, что оба эти героя были убиты во время купания, как в легенде об убийстве Миноса жрицей Кокала при подстрекательстве Дедала, или об убийстве Агамемнона во время купания его женой Клитемнестрой при подстрекательстве Эгисфа. Хотя в распространенной легенде об Осирисе вместо котла или ванны — сундук, в который его заманивают. Шакалы, в Египте считавшиеся сакральными животными Анубиса, стражами мертвых, потому что они питались трупами и появлялись ночью, наверняка все знали об убийстве.

Обращение шакалов к Исиде

Ты позволь сынам Анупа

Выть с тобой, великая Исида,

По рукам-ногам убитого Осириса.

Тяжкая у женщин доля

То творить, то убивать мужей.

От шакалов нет секретов,

Соблазнил кто Сета ослоухого,

Рыжего на смертоубийство,

Так кому теперь и выть и плакать,

Дух чтоб успокоить гневный?

Ну а Гор, твой сын, потом

Местью за тебя пойдет.

Жезл — в руке, сандалии одеты,

Мы вернемся сюда

Из земли шакальей

Пять ночей и дней

Пировать ослиным мясом.

Хананейская версия той же истории есть в иконотропической форме в очевидно неисторической Книге Иудифи, созданной в Маккавеевы времена. Иудеи, по-видимому, всегда брали за основу своих религиозных историй некие существовавшие легенды или иконы, никогда и ничего не «сочиняя» в современном смысле этого слова. Переведем рассказ о Иудифи, Манассии, Олоферне и Ахиоре в изобразительный ряд, а потом перегруппируем события в их естественном порядке. Царица привязывает своего царственного супруга за волосы к столбам ложа, лишая его возможности сопротивляться, а потом отрубает ему голову мечом (13:6–8); слуга приносит меч ее возлюбленному, которого она выбрала в новые цари (14:6); после поминовения успокаивается дух прежнего царя, Таммуза-зерна, который умирал во время праздника урожая (8:2–6); царица очищает себя в проточной воде и одевается как невеста (10:3–4); составляется свадебная процессия (10:17–21); весело справляется свадьба (12:15–20); жгут костры (13:13); идет религиозный праздник (16:20); все танцуют и машут ветками (15:12); подарки (15:2); убиение жертв (15:5); ритуальное очищение жилища новобрачной (14:10); царица носит корону из листьев оливы, как символ плодородия (15:13); голову старого царя вешают на стену города как охранительный амулет (14:11); Богиня появляется в виде триады — старухи, жены и невесты (16:23) — чтобы благословить союз.

То, что богиня Фригг приказала всем оплакивать Бальдра, подтверждает ее виновность в его смерти. На самом деле она была Нанной, невестой Бальдра, соблазненной его соперником Холдером, но, подобно египетским жрецам Исиды, скандинавские скальды изменили эту версию в интересах идеи супружеской верности. В какую точно часть пятки или ноги были смертельно ранены Талос, Бран, Ахилл, Мопс, Хирон и все остальные? Мифы об Ахилле и Хлеве Хлау дают ключ к ответу. Когда Фетида, держа маленького Ахилла за ногу, окунала его в котел бессмертия, та часть ноги, что была под ее пальцами, оставалась сухой и, следовательно, уязвимой. Скорее всего это место между Ахиллесовым сухожилием и таранной костью, куда, как я указывал в «Царе Иисусе», вбивали гвоздь распинаемому человеку в римском ритуале, перенятом от хананеев из Карфагена, ибо жертвой распятия первоначально был священный царь года. Меткость маленького Хлева Хлау заслужила похвалу его матери Арианрод, потому что, подобно Новогоднему Робину, alias Белину, он пронзил стрелой своего отца Королька, то есть Брана, которому была посвящена птица королек, «между сухожилием и костью» ноги.

Для кельтской легенды обычное дело, что Арианрод дает оружие и доспехи своему сыну. И Тацит упоминает в своем труде о германцах, что у них это считалось прерогативой женщин, а Германия его времен — кельтская Германия, еще не населенная патриархальными круглоголовыми, которых мы сегодня зовем германцами.

Гронв Пебир, который является властителем Пенхлина (властелин озера, этот титул носил также и Тегид Войл, муж Керридвен), на самом деле двойник Хлева и его наследник. Гвидион — замена Гронва, когда они посещают замок Арианрод. Гронв правит во второй половине года после ритуального убийства Хлева, и усталый олень, которого он убивает и освежевывает недалеко от крепости Хлева, — замена самого Хлева (олень семи битв). Это постоянное смещение в символах делает аллегорию довольно трудной для восприятия прозаически мыслящим читателем, однако для поэта, который помнит судьбу сельского Геракла, все ясно: убив Хлева копьем, брошенным из Брин Кавергира, Гронв освежевывает его, режет на куски и распределяет их между своими веселыми спутниками. Ключ дан во фразе «угощая собак». Точно так же, но чуть раньше, Мат превратил в оленя своего соперника Гилвайтви. Похоже, средневековому потомку Хлева — Рыжему Робин Гуду — тоже когда-то поклонялись как оленю. Олений мох[175] иногда называют «лентой Робин Гуда». В мае олень надевает свое летнее рыжее одеяние.

Хлев плывет в крепость Арианрод в лодке из осоки и водорослей, собственно, в той же самой старой урожайной корзине, в которой почти каждый солнечный герой совершает новогоднее путешествие; дева-королева, его мать, ждет его на берегу. Как уже говорилось, в Дельфах раз в году Дионису поклонялись как едва родившемуся младенцу, Liknites, «младенцу в урожайной корзине», которая была сплетена из тростника и веток ивы и использовалась для сбора урожая, как люлька, кормушка и веялка для провеивания зерна.

Поклонение Священному Младенцу было принято на Крите минойской эры, самом знаменитом из древних поселений в Европе. В 1903 году на месте храма Диктейского Зевса (того Зевса, что каждый год рождался в пещере Реи в Дикте близ Кносса, где Пифагор провел «трижды девять священных дней и ночей» своей инициации) был обнаружен греческий гимн, по-видимому, сохранивший оригинальную минойскую формулу, которой посыпанные гипсовой пылью пляшущие с мечами куреты, или наставники, приветствовали Младенца во время праздника, посвященного его рождению. В ней его называют «кронидом», который каждый год приезжает в Дикт на свинье в сопровождении толпы духов, и просят о мире и благополучии в обмен на радостные прыжки. В «Поэтической астрономии» Гигина говорится, что созвездием Козерога[176] был молочный брат Зевса — Эгипан, сын козы Амалфеи, чей рог Зевс также поместил среди звезд, и это подтверждает, что Зевс был рожден посреди зимы, когда солнце входит в созвездие Козерога. Дата уточнена альтернативной версией мифа, будто Зевса выкормила свинья (очевидно, та, на спине которой он приехал в Дикт), поскольку в Египте мясо и молоко свиньи разрешалось есть только во время праздника середины зимы. То, что солнечные боги Дионис, Аполлон, Митра были также рождены во время зимнего солнцестояния, хорошо известно, и христианская Церковь поначалу, в 273 году нашей эры, установила праздник Рождества в этот день. Век спустя святой Хрисостом говорил, что это было сделано намеренно, чтобы «пока язычники занимались своими обрядами, христиане могли без помех отправить свои», однако подтвердил, что этот день годился для «Солнца Праведности». Еще одно подтверждение этой даты рождения Зевса заключается в том, что Зевс был сыном Крона, которого мы с уверенностью отождествили с Феарном, или Браном, богом F-месяца в «Beth-Luis-Nion». Если отсчитать назад 280 дней от зимнего солнцестояния, то есть десять месяцев «Beth-Luis-Nion»-календаря — нормальный период женской беременности, — то мы вернемся к первому дню месяца «Fearn». (Точно так же, отсчитав 280 дней вперед от зимнего солнцестояния, мы придем к первому дню месяца «Gort, посвященного Дионису. Дионис как бог виноградной лозы и плюща, противопоставленный солнечному богу, был сыном Зевса.) Кухулин родился, потому что его мать проглотила муху, однако в Ирландии эти мухи-однодневки, хотя и зовутся „майские мухи“, часто появляются в конце марта, так что и он родился, вероятно, в середине зимы.

Душа Хлева улетает в виде орла, как душа Геракла, и сидит на дубе. Такой апофеоз в традиции древних королей. Души менее важных людей могли улетать в виде белых птиц или золотых бабочек, но душа священного короля имела крылья орла или царственного грифона Орлы с головами льва изображались на печатях на минойском Крите. Тому, что император Август, когда умер, перенесся на небо и стал первым божеством римской империи, придавалось огромное политическое значение, поэтому римляне, которые клялись, что видели, как душа императора орлом взлетела ввысь, были щедро вознаграждены Ливией, вдовой Августа. Ганимед в ранней легенде был фригийским царевичем, поднявшимся на небо в виде орла, а не принесенным орлом, чтобы стать Зевсовым виночерпием, как в версии, близкой сердцам гомосексуалистов. Похоже, что, подобно критскому Дионису, сыну Зевса, Икару, сыну Дедала, Фаэтону, сыну Аполлона[177], Асклепию, сыну Аполлона, Демофонту, сыну Келея, Меликерту, сыну Афаманта, Мермеру и Феру, сыновьям Ясона, Гверну, сыну Матолуха, Исааку, сыну Авраама, и многим другим несчастливым царевичам и принцам, Ганимед, сын Троса, был одарен одним днем царствования, а потом сожжен[178]. Как я уже показывал в случае с Пелеем, Фетидой и Ахиллом, пеласгийский священный царь минойского типа не мог оставаться царем дольше положенных ему по закону ста месяцев, но он мог стать преемником сына, который пребывал царем всего один день, не входивший как часть в год. В течение этого дня царствования его сына, если судить по истории Афаманта, старый царь делал вид, будто умер, и ел то, что предназначалось для мертвых, а как только день заканчивался, он начинал править заново, женившись на своей невестке, поскольку трон наследовался по женской линии. Когда правление царя было растянуто на сто месяцев, старый царь продлевал его еще, похищая ближайшую наследницу, которая теоретически была его собственной дочерью, как в случае царя Кинира с Кипра. Истории Секста Тарквиния и Лукреции, Давида и Беф-Саны, Мата и Арианрод должны быть прочитаны с этой точки зрения.

Последовавшее воскрешение Хлева имело место глубокой зимой в сезон Старой Свиньи, когда в Афинах происходило ежегодное приношение свиньи в жертву богине ячменя, ее дочери Персефоне и Зевсу: „девятью двадцать бурь“, то есть 180 дней, прошли после его убиения в середине лета. Камень с дырой, названный Хлех Гронв (камень Гронва), возможно, был одним из обыкновенных доисторических метеоритных камней, очевидно, символизирующих рот богини-матери, из которого выходят духи в виде ветров и проникают в животы проходящих мимо женщин. Другими словами, Гронв, поставив камень между собой и копьем Хлева, обеспечил себе возрождение.

Смерть служанок Блодайвет в озере соотносится, похоже, с покорением жриц старой религии служителями нового культа Аполлона и напоминает историю о том, как Меламп вылечил безумных дочерей Прета, смыв с них безумие водой из колодца в Лусе. Но есть и другая параллель: смерть пятидесяти жриц-паллантид в Афинах, которые бросились в море, не желая подчиниться новой патриархальной религии.

„Сказание“ заканчивается убийством Гронва возродившимся Хлевом Хлау, который вновь завладевает Гвинетом. Это естественный конец истории, разве что Хлев Хлау на самом деле должен иметь другое имя, когда он убивает Гронва, ибо Гронв соотносится с богом Сетом, который убивает Осириса и разрывает его на куски, а также с греческим Тифоном и ирландским Финном Мак Коолом — все они боги одного типа. Осирис умирает, но возрождается как Харпократ (младенец Гор) и мстит Сету, как Вали мстит Холдеру за убийство Бальдра. Таким образом, египетских фараонов почитали во имя Гора как „выкормленных Исидой“.

Осеннее имя Хлева, пропущенное в его истории, может быть восстановлено логикой мифа. То, что его соперничество с Гронвом, властелином Пенхлина, за любовь Блодайвет такое же, как соперничество Гвина с Гвитиром ап Грайдаулом[179] за любовь Крайтилад, подтверждается Триадой 14, в которой Арианрод описана как мать героев-близнецов Гвенгвингвина и Гваната. Гвенгвингвин означает всего-навсего „трижды белый“ или трижды повторенное имя Гвина, а долгом Гвина было, как мы видели, вести души в крепость Арианрод, подобно трижды великому Гермесу. На самом деле Гвин, как Далан и Хлев, был сыном Арианрод. Однако Давит ап Гвилим сообщает, что осенняя сова, Блодайвет в другом обличье, была посвящена Гвину. Из этого следует, что когда Хлев, который начинал год как Далан, достигал обжитой козами Брин Кавергир, поворотной точки лета, его убивал его соперник „Виктор, сын Зноя“, и он, исчезнув с глаз, становился Гвином, предводителем осенней Дикой Охоты. Подобно Белой Богине, которая была попеременно то Арианрод с серебряным колесом, то Блодайвет с белыми цветами, то Керридвен — белой свиньей, он тоже был трижды белым: то Даланом — серебряной рыбой, то Хлевом — белым оленем, то Гвином — белым всадником на белом коне в сопровождении белых псов с красными ушами. Даже то, что отцом Гвина был Нит или Хлит, а отцом Гвенгвингвина — некий Хлиав, ничего не меняет. Об отце Гермеса до сих пор спорят в Греции.

Сундук, в который Гвидион положил Хлева, — двойной символ. Во-первых, это сундук возрождения типа тех, в которых хоронили критян. Во-вторых, это ковчег, в котором Дева и Дитя (Даная и Персей представляют собой самый популярный пример из всех) отправлены врагами плавать по морям, ковчег из акации, подобный ковчегу Исиды и Харпократа, в котором они плыли по водам Нила в Дельте, ища разрубленное на куски тело Осириса. А вот Арианрод не была с Хлевом в сундуке. Автор делает все, что может, чтобы исключить Богиню в ее материнской ипостаси из своей истории, ведь она даже не кормит Хлева.

Мир И Кастехл, теперь называемый Томен И Мур, средневековое британское укрепление, — довольно большой искусственный холм с крепостью на вершине в холмистой местности за Фестиниогом в Мерионете. Его соорудили над северными воротами римского лагеря, и довольно большое количество бывших римских бань, заполнявшихся водой из реки Канвайл, все еще видно рядом. Очевидно, лагерь заняли язычники-валлийцы, когда римляне в пятом веке ушли, а потом он стал центром культа Хлева Хлау, если уже не был им раньше, как римские лагери Лаон, Лион и Карлайл. Система бань тоже нашла свое отражение в истории. Холм, возможно, был погребальным, и останки царя находятся в развалинах римских ворот.

Купальня в истории об убийстве Хлева, как я уже сказал, появляется не впервые. Священные цари часто встречали свой конец таким образом. Например, Минос, критский бог-солнце в Агригентуме, что в Сицилии, от руки жрицы Кокала и ее возлюбленного Дедала; Агамемнон от рук Клитемнестры и ее возлюбленного Эгисфа. Это что-то вроде очищающего омовения, которое царь совершает перед коронацией. Хлев Хлау умащал себя, пока купался. Свиту обычно изображали как козлоногих сатиров. В сказании о Хлеве Хлау она тоже есть в виде козлов, которые помогают принести в жертву их хозяина.

Странно смотрится башмачное дело, однако оно проливает свет на загадочную французскую балладу двенадцатого века о юном башмачнике:

Sur les marches du palais

L'est une tant belle femme

Elle a tant d'amouroux

Qu'elle ne sait lequel prendre.

C'est le p'tit cordonnier

Qu'a eu la preference.

Un jour en la chaussant

Il lui fit sa demande:

„La belle si vous l'vouliez,

Nous dormirions ensemble.

Dans un grand lit carre.

Orne de te le blanche,

Et aux quatre coins du lit

Un bouquet de pervenches.

Et au mitan du lit

La riviere est si grande

Que les chevaux du Roi

Pourroient y boire ensemble

Et la nous dormirions

Jusqu'a la fin du monde".

Прекрасная дама, у которой много возлюбленных и большое квадратное ложе, застеленное белым бельем, несомненно, Богиня, а юный башмачник — Хлев Хлау. Разговорная часть искажена. В строфе 2 вместо «Elle a tant d'amouroux» должно быть, судя по рифме, «Elle a tant d'enamoures». В строфе 4 вместо «En la chaussant Il lui fit sa demande» должно быть «Sur la chausse e Elle lui fit sa demande». Вместо «La belle» должен быть «Веl hоmmе» в строфе 5, вместо «roi» — «rei» в строфе 9, и в последней строфе вместо «Nous dormirions» должно быть «Vous dormiriez». Букетики из барвинка говорят о том, что «река» (что еще имеет значение сбившегося под телами любовников тюфяка), из которой могут пить сразу все королевские кони, — река смерти, а башмачнику не суждено больше встать с брачного ложа. Его жена привяжет его к столбам возле ложа и позовет соперника. Барвинок во французском, итальянском и британском фольклоре цветок смерти. В средневековье венки из барвинка возлагали на головы мужчин, осужденных на казнь. У этого цветка пять синих лепестков, и поэтому он посвящен Богине, а его крепкие зеленые стебли, наверное, она использовала для связывания своих жертв. Это можно понять по латинскому названию vincapervinca (все связывающий), хотя средневековые грамматики соотносили название с vincere (побеждать), а не с vincire (связывать), так что pervinke стал значить «всех завоевывающий». Смерть всех завоевывает, так что мы пришли к тому же самому. Однако похоже, что обычай возлагать венок из барвинка на голову преступника идет от обычая приносить жертву в честь башмачника Хлева Хлау. Естественно, колдовская сила Арианрод, как и Мата, заключалась у нее в ногах, и как только Хлев взял ее ногу в свои руки словно бы для того, чтобы снять мерку, он мог заставить ее слушаться его воли. Возможно, сказка Перро о Золушке и ее туфельке — искаженная версия того же мифа. Ножные фетишисты нередки и в наше время. Они тратят все свободное время, покупая или крадя женские туфли с высокими каблуками ради того душевного экстаза, в который их ввергает обладание ими. Более того, возможно, что такой фетишизм был древним культом в Ардидви, судя по сказанию, однако мне не известно ни одного письменного свидетельства. За несколько миль от Мир И Кастехл на холмах между Харлехом (где я жил мальчиком) и Хланфайр есть гаэльское поселение — несколько разрушенных круглых лачуг, датируемых, наверное, веком четвертым, а неподалеку, ближе к Хланфайру, лежит камень с отпечатком женской ноги примерно в дюйм глубиной. Его здесь называют «след Девы», а еще один отпечаток рядом называют «большой палец дьявола». Камень расположен в дальнем углу поля по левую руку, если идти по дороге из Харлеха. Таким же отпечаткам до сих пор поклоняются в Южной Индии.

Почему «кордовская» кожа? Наверное, потому, что культ Хлева пришел в Британию из Испании, как и высокие ботинки. В Уксаме в Испании найдено посвящение «Луговесу», то есть Лугу, от гильдии башмачников. Почему раскрашенные и позолоченные башмаки? Потому что такие башмаки были символами царственности у кельтов. Они также фигурировали в английской церемонии коронации, однако эту традицию забыли после правления Георга II. Хотя официально они назывались «сандалиями», на самом деле это были позолоченные полусапожки, подобные пурпурным ботинкам, в которых венчались на трон византийские императоры — с пурпурными подошвами и деревянными каблуками, обшитыми алой кожей. Алая краска добывалась из кермесоносного дуба, несомненно, каблуки тоже были из дуба. В сказании цвет башмаков не оговорен особо, что подтверждает связь с Испанией, где boszeguis de piel colorado означает не «башмаки из цветной кожи», а «башмаки из алой кожи». Такие же котурны, по-видимому, использовались в особых церемониях римских царей, поскольку они стали частью священного одеяния триумфатора в республиканские времена, а триумфаторы заимствовали платье царей. Сандалии также присутствуют в легендах о солнечном герое Тесее, которому его мать Богиня дала пару сандалий вместе с оружием, когда послала его убить чудовищ, и в легендах о Персее, еще одном победителе чудовищ, и o Меркурии. Смысл этой истории в том, что Хлев взял себе третью пару золоченых башмаков. Он был одним из Трех Красных Королей Британии, как мы знаем из Триады 24. Другим был король Артур. Быть «красным» — значит быть священным королем. В Риме триумфатору красили лицо и руки в красный цвет в знак временной царской власти. Священные короли, похоже, не могли пятками ступать по земле. Они ходили на цыпочках, как хананейский Агат. Coturnus, башмаки с высокими каблуками бога Диониса, можно интерпретировать только в этом смысле, хотя в Греции давно уже считают, что они были нужны для увеличения роста.

В Бытии (32) Иаков борется всю ночь с ангелом в Пенуэле и остается хромым из-за «повреждения состава бедра». Это повреждение, когда-то обычное для борцов, вывих бедра, впервые описано Гиппократом. Причиной его было то, что они слишком широко расставляли ноги, а результатом — то, что они едва могли передвигаться, а если могли, то только нетвердой, вихляющей походкой на носках. Поврежденная нога становится как будто длиннее из-за неправильного положения шейки бедра, по крайней мере кажется длиннее. Но это ведет к напряжению сухожилия и спазму мышц, что, собственно, и разумелось под «повреждением состава бедра». Поскольку Иаков жил в матриархальное время и поскольку он получил священное имя в наследство, что могло быть дано ему только женщиной, то его история была, по-видимому, отредактирована во времена патриархата, прежде чем попала в Книгу Бытия. Однако арабские лексикографы подтверждают, что из-за своего увечья Иаков мог ступать только на носок поврежденной ноги, а уж им-то это известно.

Еще будучи во чреве матери, Иаков занял место брата, схватив его за пяту, то есть лишив его царского достоинства. Осия (12:4) соединяет этот эпизод с эпизодом борьбы с ангелом, и потому можно предположить, что настоящее имя Иакова было Иах-акев (бог пятки). Иаков в Библии дважды «запинал» своего брата, отсюда его имя, а «запинать» (tо sup-plant) и есть положить руку sub plantam alicujus, под ногу и оттолкнуть ее. Греческое слово pternizein, которым воспользовались иудейские переводчики в этом месте, более подходящее, ибо означает «подставить подножку» и здесь в первый раз употребляется в таком смысле. Иаков — священный царь, который добился своего, «подставив подножку сопернику», однако платой за его победу было то, что он не мог больше поставить на землю свою священную пяту. В Бытии (32:32) так комментируется хромота Иакова: «Поэтому и доныне сыны Израилевы не едят жилы, которая на составе бедра, потому что Боровшийся коснулся жилы на составе бедра Иакова». У Авраама, деда Иакова, бедро тоже было священным, и в Бытии (24:2) он заставляет раба положить свою руку под его ногу, когда тот дает клятву; и Иаков заставляет сделать то же самое Иосифа в Бытии (47:29). Миссис Гермиона Аштон пишет, что у некоторых племен Южной Аравии есть обычай целовать бедро Эмира в знак послушания, она сама это видела у кватейби, которые живут в сотне миль к северу от Адена, то есть у одного из четырех племен амирской народности, считающих себя сыновьями Маина и самой древней народностью на земле.

Нетвердая походка священных царей, то ли в результате действительного увечья, то ли имитирующая его, использовалась трагическими актерами, носившими котурны Диониса, на греческой сцене. Помимо всего прочего, греки понимали это еще и в эротическом смысле: буквы SALМ, которые есть в именах некоторых царей древности, предполагают слово saleuma (покачивание или вихляние); если добавить или примыслить «ягодицы», то это обретает определенное сексуальное очарование. Греческие проститутки назывались Salmakides. Исайя (3:16) ругает дочерей Израиля за величавую поступь и обольщение взглядами.

Плутарх спрашивает в «Греческих вопросах»: «Почему женщины Элиды призывают к себе в своих гимнах Диониса с ногой быка?» Хороший вопрос. Но, как указывает Дж. Э. Харрисон, Плутарх всегда лучше задавал вопросы, чем отвечал на них. Итак, почему с ногой быка? И почему не с рогами быка, не с холкой быка, не с хвостом быка? Они ведь более символичны в смысле силы быка, чем его ноги. И почему «нога», а не ноги? Плутарх и не думает отвечать на это, но, к счастью, он цитирует ритуальный гимн, который использовался в мистерии, им упоминаемой. Из него ясно, что «женщины Элиды» исполняли роли харит. Трех граций, которые в Элиде делили алтарь с Дионисом. Ответ, по-видимому, таков: «потому что в древние времена священный царь мистериальной драмы, который появлялся в ответ на призыв Трех граций, на самом деле был с ногой быка». То есть увечье бедра делало его ногу подобной ноге быка, пята вместо щетки[180], и он спешил и топал котурнами, проходя мимо них. Плутарх должен был бы помнить, что на пеласгийском острове Тенедосе священную корову когда-то «держали для Диониса», и когда она беременела, с ней обращались как с беременной женщиной. Если она давала жизнь теленку мужского пола, то ему надевали котурны, после чего разрубали священным топором-лабрисом, словно он был Загреем, маленьким Дионисом (это показывает ритуальную связь ног быка с котурнами), но Элиан, знаток сей церемонии, не упоминает, что теленок был одет во что-то или увенчан короной. Возможно, стоит отметить, что во время испанского боя быков[181] (этот обычай был привезен императором Клавдием из Фракии в Рим, а оттуда он пришел в Испанию) матадор, который убивает своего быка с выдающимися храбростью и изяществом, награждается pata (ногой).

Связь котурн с сексом поясняется египетскими и кипрскими надписями. Имя кипрской богини Мари пишется в виде завитушки, которая стоит вместо изображения тростниковой хижины, означающего «живущая», и башмака, то есть «живущая в башмаке», как богиня Исида, которая в Египте носила свое имя Asht на голове вместе с башмаком. В обоих случаях некая палка высовывается из башмака, которую мистер Э. М. Парр считает символом плодородия (плодовитости), поскольку иероглиф башмака читается как Ush (мать). Это проливает новый свет на свадебную церемонию элевсинских мистерий, после представления которой посвященный, как известно, говорил: «Я подлаживаю то, что есть в барабане, к тому, что есть в liknos». Мы знаем, что в liknos был фаллос, а по аналогии с башмаками, преподносимыми священному царю во время его свадьбы, можно заключить, что в барабане был башмак, в который посвящаемый засовывал фаллос, имитируя совокупление.

Призыв, соотносящийся с эллиниским ритуалом, упомянутым Плутархом, записан в Третьей книге Царств (18:26), когда жрецы Ваала пляшут вокруг алтаря и кричат: «Ваале, услышь нас!» Они просят его зажечь весенние костры и сжечь труп Старого Года. Они «скакали», как говорится в канонической Библии, однако соответствующее еврейское слово имеет корень РSСН, который означает «плясать, прихрамывая», и от которого произошло слово Реsach, название еврейской Пасхи. Пасха, по-видимому, была хананейским весенним праздником, который колено Иосифа взяло себе и превратило в праздник исхода из Египта под водительством Моисея. Танец с прихрамыванием на горе Кармил, возможно, являлся ритуалом симпатической магии, призывавшей бога с ногой быка, в руках которого был, как у Диониса, факел. «Ваал» означает «бог». Летописец не желает называть имя бога, но так как жрецами Ваала были израилиты, то, похоже, его звали «Иах Акеб» или «Иаков» — бог-с-пятой. Иах Акебу также, по-видимому, поклонялись в Беф-Хогле — «святилище хромого» — между Иерихоном и Иорданом к югу от Галгала, идентифицированном Епифанием как ток Атада[182], упомянутый в Бытии (50:10), — место, где Иосиф оплакивал Иакова. Иероним соотносит это место с круговой пляской в честь критского солнечного героя Талоса (Гесихий считает, что Талоc означает «солнце»), которому была посвящена куропатка. В афинской легенде Талоc был сброшен Дедалом с высоты и в воздухе превращен в куропатку богиней Афиной. Арабский синоним слова «хромать», который дал имя Беф-Хогле, происходит от слова, обозначающего куропатку, из чего можно заключить, что пляска в честь Талоса была «хромающая». Куропатка прилетает весной и посвящена богине любви из-за своей репутации сладострастной (похотливой) птицы, о чем писали Аристотель и Плиний, и пляска, по-видимому, имитировала любовный танец самцов куропатки, который, как и танец вальдшнепов, исполняется по раз и навсегда заведенному распорядку. Это воинственный танец для дамской аудитории: самцы кружат, прихрамывая и держа наготове пяту, чтобы не упустить возможность поразить соперника в голову. Курочки смотрят и кудахчут от удовольствия. Вот пословица, процитированная Иеремией (17:11); «Куропатка садится на яйца, которых не несла». Это значит, что еврейских мужчин и женщин привлекали чужие оргиастические обряды. Так и все понимающий Татиан дает нам взглянуть на куропатку через окно комнаты, в которой его обнаженная богиня любви сладострастно планирует новые победы[183].

Связь прихрамывающей куропатки и хромого царя подтверждается мифографами Гигином и Овидием, которые отождествляют героя Пердикса (куропатка) с Талосом. Аполлодор и Диодор Сицилийский делают Пердикса женщиной, матерью Талоса, но это все равно что сказать, что Талоc был рожден девой. Согласно Аристотелю, Плинию и Элиану, куропатка может понести от одного голоса самца-куропатки или от его запаха, донесенного до нее ветром. Плиний говорит, что «ни одно другое существо не способно на такую сексуальную восприимчивость» и что когда самка высиживает яйца, самец выплескивает свои чувства в актах содомии. Возможно, это и породило акты содомии в сирийских храмах богини луны, хотя собаки и голуби, тоже связанные с ее почитанием, наделены той же привычкой. Остров в Эгейском море, наиболее знаменитый своими куропатками, — Анафе, где была первая остановка аргонавтов на пути домой с Крита после того, как Медея убила Талоса, и здесь лучезарному Аполлону поклонялись в тех же обрядах, которые исполнялись у иудеев во время Праздника Кущей, хотя и с оттенком эротики. Этот Аполлон был богом-солнцем и не имел отношения к Подземному Царству.

Куропатки бывают так поглощены своим танцем, что даже если человек подходит близко и убивает одну из птиц, остальные продолжают танец, чем и пользовались древние люди. В сезон свадеб они обыкновенно ставили клетку с подсадным самцом куропатки в конце узкого извилистого прохода, проложенного в зарослях, и давали ему есть зерно. Куропатка-самец кричал, требуя любви и зерна, и привлекал курочек. Когда же они находили его и он издавал обычный в таких случаях призывный клич, слетались другие петухи, которых охотники били по головам, едва они показывались из прохода. Таким образом, в Первой книге Царств (26:20) Саул порицается за его нецарственное поведение, когда он охотится на Давида, который не только незначителен, как блоха, но и так же легко ловится, как куропатка в горах. Подсадным становился самец куропатки, охромевший при попытках освободиться из силка и поэтому легко прирученный: он был посажен в клетку, как священный царь во дворец (оба — почетные пленники), и чем больше у него жертв, тем радостнее его клич. В Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова (11:30) куропатка в клетке — аллегорическое изображение гордого человека, радующегося несчастьям, которые он обрушил на своих соседей. Такое развлечение все еще практикуется в Средиземноморье, по крайней мере на Майорке.

Похоже, что в pesach, культ быка наложился на культ куропатки, да и Минотавр, которому приносили в жертву юношей и девушек (в Афинах и других местах), когда-то представлял собой подсадную куропатку в зарослях, к которой стремились другие в танце смерти. Он был, несомненно, центральной фигурой ритуального действа, посвященного первоначально богине луны, сладострастной куропатке, которая в Афинах и в некоторых местах Крита считалась матерью и возлюбленной солнечного героя Талоса. Однако танец хромого петушка куропатки позднее был трансформирован в чествование богини луны Пасифаи, раздраженной коровы, матери и возлюбленной солнечного героя с головой быка Миноса. Таким образом, круговой танец-игра (в Делосе — Журавлиная пляска, потому что там он был адаптирован к культу богини луны с сакральной птицей — журавлем) того же происхождения, что и pesach. Это подтверждает и Гомер, который писал:

В Кноссе однажды Дедал принимал, Ариадной плененный,

В танце участие в честь светлокудрой прекрасной царевны.

Комментатор считает, что этот стих относится к «лабиринтовому» танцу, и Лукиан в труде «Относительно танца» богатом источнике мифологической традиции, называет темы критских танцев: «миф о Европе, Пасифае, двух Бы-ках, лабиринте, Ариадне, Федре (дочери Пасифаи), Андрогее (сыне Миноса), Икаре, Главке (поднятом из мертвых Асклепием), колдовстве Полиида и о Талосе, бронзовом муже, которому воздвигли святилища по всему Криту». Полиид значит «многоликий», а так как коринфский герой с тем же именем не имел ничего общего с Критом, то, похоже, это был изменчивый танец Загрея во время критских леней.

А теперь пора связать концы с концами. Узор в виде лабиринта, как было показано, представляет «Крепость со Спиралями» или «город Трою», куда священный царь-солнце отправляется умирать и откуда, если ему повезет, возвращается. Весь миф представлен на этрусском кувшине для вина, найденном в Траглиателле и датированном седьмым веком до нашей эры. Там показаны два героя на конях. Первый держит щит с изображением куропатки, а за его спиной сидит обезьяноподобный демон. У второго копье и щит с изображением утки. Они едут из лабиринта, на котором написано «ТRUIА» (Троя). Очевидно, хотя священный царь и должен был умереть как куропатка в зарослях (лабиринте), оставив трон своему преемнику, он спасся. Как он спасся, показывает другая картинка на той же вазе. Безоружный царь возглавляет процессию, движущуюся по часовой стрелке, и за ним следуют семь пеших мужей, из которых каждый несет по три дротика и одному большому щиту с изображением вепря. Вооруженный копьем преемник, которому принадлежит этот символ, завершает процессию. Семь пеших мужей, несомненно, представляют семь зимних месяцев преемника, которые приходятся на период между урожаем яблок и Пасхой. Царь предупрежден о своей ритуальной смерти. Жрица луны вышла встретить его: ужасная, закутанная в широкие одежды фигура, одну руку она угрожающе упирает в бок, а другой протягивает царю яблоко — его пропуск в рай. Дротики — это смерть. Однако царя сопровождает маленькая женская фигурка в одеждах жрицы (если царь — Тесей, то она — Ариадна); и эта жрица помогла ему выбраться из лабиринта. И он открыто показывает контрамулет — пасхальное яйцо, яйцо возрождения. Пасха — время, когда устраивались танцы «город Троя» в лабиринтах из срезанного дерна в Британии и в Этрурии тоже, где знаменитый Ларс Порсена из Клузиума построил лабиринт для собственной усыпальницы. (Подобные лабиринты-усыпальницы существовали в доэллиниской Греции: вблизи Навплии, на Самосе и на Лемносе.) Яйцо этрусков из полированного трахита, найденное в Перудже, с рельефной стрелой, летящей вокруг, — то же священное яйцо. Против копьеносца на вазе написано «МАIМ», против царя — «ЕKRAUN», против жрицы — «MITHES. LUEL». Если, что вполне правдоподобно, это западногреческий диалект, то слова должны означать: «зима», «он царствовал», «произнеся, она будет свободной». Буквы, написанные против Ариадны, не поддаются расшифровке.

Хромой царь часто соотносится с тайнами кузнечного искусства. Иаков связан с культом бога-кузнеца кенеев, Талоc был племянником по материнской линии мастера Дедала, а по другой версии — выкован кузнецом Гефестом. Дионис, судя по своим титулам pyrigenes и ignigena (рожденный огнем) — объединяющим его с осенним Дионисом-поганкой, рожденным молнией, — наверное, в этом смысле тождествен Талосу. Виланд, скандинавский бог-кузнец, стал хромым из-за женщины.

Но есть ли свидетельство хромоты Диониса? Почему бы котурнам просто-напросто не увеличивать его рост? Самое лучшее свидетельство — его собственное имя. Дионис (Dio-nysus) обычно переводится как «бог света на горе Нис», но означает скорее всего «хромой бог света». Nysos — сиракузское слово, означающее «хромой», возможно, Коринфского происхождения, ибо Сиракузы были колонией Коринфа. Но мистер Э. М. Парр указал мне, что Дионис мог взять свое имя от Нисы, Ниссы, Нисии, то есть от названий многих святилищ в регионе, где хромота считалась священной. В Малой Азии есть три Ниссы, во Фракии — три Нисии, возле Мозула — одна Низа и еще Нисия — в Аравии, где, согласно Диодору, родилась богиня Исида. Это заставляет предположить, что Ниса — титул Исиды, а Дионис — титул фрако-ливийского Харпократа, ее хромого сына; коринфские греки, видимо, сочли, что Нис — на самом деле имя, производное от имени его матери, — означает «хромой». Мистер Парр пишет: «Мы имеем дело с путаницей, когда устоявшийся священный титул приспосабливается к новому языку. Например: Аполлон Эгейский из Афин описан как вождь колоний, но похоже, что это был кипрский Аполлон, который носил венок (aga, agu)». Дионис, который рассматривался греками классического времени как фракийский бог, говорят, пришел туда с Крита, как его двойник, царь Протей, говорят, пришел с Фароса. На Крите он не был хромым, и Велкан — критский петух-демон, который стал Вулканом, когда ему начали поклоняться в Италии, — не был. Однако в Италии, говорят, Вулкан стал хромым и передвигался с помощью золотых башмаков на высоких каблуках, потому что его отождествили с Гефестом[184], пеласгийским богом с Лемноса, который, подобно Талосу, упал с высоты — такая традиция получения священной хромоты, похоже, данайского, а не критского происхождения. Как говорит Гомер, женой Гефеста была Харита, которую иначе звали Афродита. Три грации, таким образом, объясняются как триада богини любви Афродиты. А когда они призывали Диониса в Элиду, то просили своего хромого мужа совершить с ними акт любви.

Теперь нам пора вспомнить другой титул Диониса — Merotraphes, что обычно переводится как «выношенный в бедре» из-за дурацкой олимпийской сказки о том, что Дионис был зашит в бедро Юпитера ради его спасения от ревнивой Геры. Проще перевести это как «тот, о чьем бедре хорошо заботятся». А что насчет крылатых сандалий Меркурия? Или сандалий Тесея и Персея? Меркурия, или Гермеса, обычно изображают стоящим на цыпочках, может быть, потому, что он не мог поставить пяту на землю? Похоже, что орлиные крылья на его сандалиях первоначально были не символом его быстроты, а символом его священной пяты и, как ни парадоксально, символом хромоты. На хеттской цилиндрической печати, которая репродуцирована как иллюстрация к моему «Царю Иисусу», царь, которого должны короновать после того, как он одолеет три ступени, ведущие к трону, идет в сопровождении пса-демона, охраняющего его священную пяту. На латыни сандалии называются talaria от слова talus, что значит «пята»: и игра в кости называлась tali, потому что кости были из пяточных костей овец или коз, посвященных Гермесу или Меркурию, хотя кости из boibalis (ливийской антилопы) ценились знатоками куда выше.

Меркурий был не только покровителем игроков в кости, но и пророчествовал с помощью костей. Он использовал пять костей с четырьмя метками на каждой в честь своей матери, в точности такие же, как подаются индийскому царю во время коронации в честь его матери. И если, как я предполагаю, он использовал их для алфавитного прорицания, то у него был его собственный алфавит из пятнадцати согласных и пяти гласных.

Игра в кости все еще популярна в Британии с традиционным набором из пяти костей. Однако если у кости шесть граней, то в древности использовался набор из трех костей: в таком случае у предсказателя восемнадцать букв алфавита, как в «Beth-Luis-Nion»-алфавите с тринадцатью согласными.

Еще вопрос: избирался ли человек священным царем из-за того, что он уже раньше случайно получил свое увечье, или ему наносили увечье, сделав царем? Ответ легко найти в иначе бессмысленной истории о Хлеве Хлау, балансирующем на краю священного котла и спине козла. Хлеву предстояло стать священным царем, взяв в жены Блодайвет, Майскую Невесту, царем с изящными золотыми башмаками или пурпурными высокими ботинками, однако он не был полностью готов к этой роли, пока не получил увечья Иакова, которое не позволило бы ему в дальнейшем ставить священную пяту на землю, даже случайно. Это увечье нанесли ему специально во время коронационного ритуала. Жена заставила его поставить одну ногу на край котла, а другую на спину священного животного, после чего его волосы были привязаны к дубовой ветке над его головой. А потом с ним проделали жестокий трюк. Господа Романис и Митченер в своем труде «Хирургия» пишут так: «Такое внутреннее смещение бедра происходит, если очень широко расставить ноги, например, в случае, когда человек поставил одну ногу на борт лодки и сомневается, то ли ему переместиться в нее, то ли остаться на суше». Как с причалом и лодкой, так с котлом и козлом. Козел метнулся в сторону, а Хлев не мог метнуться следом, потому что был привязан за волосы. Результат — смещение сустава. Но когда он падал, его священная пята не коснулась земли, так как его удержали волосы. То же самое случилось с Авессаломом, когда мул рванулся из-под него в дубовом лесу Ефремовом. Я уже говорил, что считаю источником рассказов из ранних Книг Библии набор картин, захваченных израилитами в Хевроне, которые иллюстрируют жизнь священного царя. Часть их была иконотропически интерпретирована в истории Саула, другая часть — в истории Самсона, третья — в истории Авессалома, четвертая — в истории Самуила. Восстановлению картин посвящена глава о царе Адаме в моем «Царе Иисусе».

Необходимо отметить, что все эти имена смотрятся как искаженные формы слова Salma, или Salmon, царского титула у кенеев, предков царя Давида, у финикийцев (Selim), у ассирийцев (Salman), у данайцев Греции и Крита минойской эры (Salmoneus). Соломон тоже принял этот титул. Его настоящее имя, по-видимому, было Иедидиа (Вторая книга Царств 12:25). Если нет, то у него было меньше прав на престол, чем у Адонии. Настоящее имя Авессалома неизвестно, но то, что он был любимцем Давида, а не его сыном, разве что незаконным, подтверждается Второй книгой Царств (12:11), где он назван соседом Давида. Противоречие между Второй книгой Царств (3:3) и Второй книгой Царств (13:37) в вопросе о его происхождении заставляет предположить, что он был Фалмаем, сыном Емиуда, царя Гессура и союзника Давида. А Авессаломом он стал только захватив трон Давида и взяв в жены весь гарем его наследниц в Хевроне. Как бог Салма легко отождествляем с Резефом, хананейским Осирисом. Среди картин была одна, которая показывала, что волосы Авессалома завязаны на дубовой ветке — часть ритуальной женитьбы царя. Убить царя в таких обстоятельствах не составляло труда, однако целью было посвящение, а не смерть, и если мы можем принять вывод А. М. Хокарта, что коронационная церемония в древнем мире олицетворяла свадьбу солнечного царя с земной царицей, его смерть как члена его первоначального племени и новое рождение под новым именем в племени царицы, тогда следует признать, что ритуал, лежащий в основе всех этих мифов, включал в себя ненастоящее убийство царя во время церемонии купания, что подтверждается жертвами, заменяющими царя во многих известных нам случаях. Путаница в мифе о Гефесте, который женился на богине любви и был ею обманут; охромел, сброшенный с Олимпа богиней Герой; стал объектом насмешек для всех олимпийских богов — относится к другой версии того же обряда. Первоначально царь умирал жестокой смертью, едва он соединялся с царицей, как умирает трутень, сделав свое дело. Позже кастрация и хромота заменили смерть, а еще позже обрезание заменило кастрацию, а ношение котурн — хромоту.

Едва мы узнаём, что священному царю наносилось ритуальное увечье, так что он мог ходить только на высоких каблуках, как нам становятся понятны две или три до тех пор совершенно непонятные картины. Стоящий в озере Тантал, над которым висит ветка с плодами и который никак не может напиться, — это Тантал, изувеченный по типу Хлева Хлау: первоначально его волосы были привязаны к ветке, а он стоял одной ногой на берегу, а другой — на чем-то в воде, возможно, на краю лодки, которая уплыла от него. Тантал — идеальный вариант Диониса: он был женат на Эврианассе (другая Эвринома), богине луны; он был сброшен с горы Сипил в пеласгийской Лидии, где его потом похоронили и где устроили его святилище; он был отцом-каннибалом Пелопа; он помогал украсть Пса из критской пещеры, и из его имени образованы три слова, означающие (как saleuein, от которого образовалось слово saleuma) «ходить нетвердо или шататься»: tantaloein, tantaleuein и метатеза talantoein.

Как Иксион и Салмоней, Тантал принадлежал старой религии, потесненной олимпийскими богами, и новые жрецы нарочно неправильно интерпретировали изображения, чтобы почтить бога Зевса и представить Тантала преступником. Мифографы объясняют, что Тантал, имевший право вкушать амбросию, пищу богов, поделился ею с простыми людьми и тем самым совершил преступление. «Амбросия» — название осеннего праздника Диониса, во время которого, как я предполагаю, участники вкушали поганки, чем доводили себя до божественного безумия. В моей работе «Чем питались кентавры» я рассказываю, что ингредиенты, которые, как считали классические грамматики, составляли амбросию: нектар и kekyon (питье Деметры в Элевсе), представляют собой огам, в основе которого пища. Если взять начальные буквы, то получится «гриб» по-гречески. История о преступлении Тантала возникла, когда вино заменило поганки на пирушках менад, а поганку — наверное, не amanita muscaria, а более мягкую и погружающую в более глубокий транс panaeolus papilionaceus — ели адепты во время элевсинских, самофракийских, критских мистерий и становились вровень с богами способностью к трансцендентным видениям. Однако как бы ни наносилось увечье — похоже, в горах методы были другие, нежели на берегу реки — в Ханаане придерживались табу на мясо бедра, как вполне определенно сказано в Книге Бытия в истории об Иакове. Робертсон-Смит небезосновательно связывает это табу с практикой, обычной для всего Средиземноморья, — практикой посвящения богам бедренных костей всех священных животных: сначала их сжигали, а потом отправители культа съедали остальную часть. Но антропологическое правило: «Нет табу без послаблений» — существовало и тут. В примитивные времена бедро умерщвленного царя должно было быть съедено его друзьями. Подобное имело место до самого последнего времени, как отмечает римско-католический миссионер Тергуст, среди юных воинов племени багишу народности банту в Центральной Африке, когда умирал старейшина их племени или когда убивали вождя враждебного племени. Это делалось, чтобы перенять храбрость умершего, которая заключена именно в бедре, а все остальное тело оставалось нетронутым. А ведь багишу, у которых передние зубы сточены в треугольники, вообще-то не каннибалы.

В «Царе Иисусе» я делаю предположение, что иудейская традиция, отраженная в «Talmud Babli Sanhedrin» и «Tol' Doth Yeshu», согласно которой Иисус тоже стал хромым, попытавшись взлететь, имеет отношение к тайной коронационной церемонии на горе Фавор[185], где он стал новым Израилем после того, как его изувечили в состязании борцов. Эта традиция подтверждена Евангельским свидетельством, а также упоминанием Иеронима об увечье Иисуса. На горе Фавор располагалось одно из главных святилищ Иеговы. Фавор — производное от Атабирия, сына Эвриномы и внука Протея, как говорит Септуагинта. Нам довольно много известно об этом боге, у которого тоже было святилище на горе Атабирии на острове Родос, сооруженное в его честь неким «Алфеаменом Критянином». Алфеамен означает «помнящий о богине Алфее», а Алфея (та, которая заставляет расти) — еще одно имя Эвриномы, матери Атабирия и орфической богини луны. Алтей — на валлийском языке hocys bendigaid, или священная мальва — был цветком Алфеи, а она любила бога вина Диониса. От него она родила Деяниру, ту самую Деяниру, которая сыграла роль Блодайвет для Геракла с Эты. Атабирии, будучи одним из критских тельхинов, умел, как Дионис или Протей, принимать разные обличья. В родосском святилище посвященные ему медные быки мычали, когда что-нибудь должно было случиться, и это были точно такие же медные быки, как тот, которого Дедал сотворил для царя Миноса Критского. А нам известно, что Атабирии — тот самый бог, которому поклонялись как золотому тельцу и которому Израиль считал себя обязанным за исход из Египта. Однако окончание — бирий (-byrius) присутствует и в царском титуле Burna-buriash третьей династии касситских (индоевропейских) царей Вавилона, которые правили в 1750 — 1173 годах до нашей эры. Атабирий, по всей видимости, не был ни критянином, ни семитом, но был касситским богом, который появился в Сирии в начале второго тысячелетия. Когда и каким образом его культ перекочевал во Фракию, на Родос и Крит, остается загадкой. Однако похоже, что в Египет он пришел с гиксосами, и его звали Тесуп.

Эта мифологическая справка подтверждает идентичность израилитского Иеговы с горы Фавор, или Атабирия, с Дионисом, данайским богом — белым быком: идентичность, которая засвидетельствована уважаемыми классическими авторитетами. В «Застольных беседах» Плутарха один из гостей заявляет, что может доказать, будто иудейский бог на самом деле Дионис Сабазий — бог ячменя Фракии и Фригии. Тацит точно так же пишет в своей «Истории» (V), что «некоторые утверждают, будто обряды иудеев были учреждены в честь Диониса». Историк Валерий Максим замечает, что примерно в 139 году до нашей эры претор Корнелий Гиспалл изгнал из Рима нескольких иудеев, которые «пытались поколебать нравственные устои римлян, поклоняясь культу сабазийского Юпитера». Суть в том, что претор изгнал их не за законное поклонение этому богу, а за то, что они ввели изменения в отправление фракийского культа, — возможно, обрезание, бывшее в глазах римлян самокалечением и безнравственностью. Согласно «Справочнику христианской археологии» Леклерка, захоронения на кладбище Претекстат в Риме подтверждают существование культа иудейского Сабазия. То, что евреи диаспоры пользовались искаженной этимологией, чтобы уравнять Сабазия и Саваофа — Иегова был Господином Sabbath, субботы, а также Sabaoth, неба, — не опровергает первоначальную идентичность обоих богов.

Зевс Сабазий и Дионис Сабазий — разные имена одного и того же сына Реи, и это означает, что он — критского происхождения. Фригийцы звали его Аттисом, сделав его сыном Кибелы, но это ничего не меняет. Надпись еврейского происхождения найдена в Риме: «Верховному богу Аттису, который не дает распасться Вселенной». Сабазию был посвящен змей, и это напоминает о медном серафиме Не-Естане или Нехуштане, который служил штандартом у Моисея и которого уничтожил как идола добрый царь Езекия, потому что в его честь сжигались благовония[186]. Однако иудейская секта офитов с центром во Фригии почитала змея и в раннехристианские времена, считая, что Иегова времен после изгнания был обыкновенным демоном, узурпировавшим власть Мудрого Змея, помазанника. Диониса Сабазия представляли с бычьими рогами, потому что, как пишет Диодор Сицилийский, он первый заставил вола пахать землю, другими словами, стал сеять ячмень. Поскольку Иегова считался главным покровителем ячменя и еврейская Пасха была праздником уборки ячменя, то Плутархову гостю ничего не стоило доказать свое утверждение, особенно с учетом того, что, согласно легенде, Сабазия титаны разорвали на семь кусков. Семь — мистическое число Иеговы, и 42 — количество букв в увеличенном Имени и, согласно критской традиции, число кусков, на которые те же титаны разорвали бога-быка Загрея.

Дионис Сабазий был первым Иеговой Пасхи, и Плутарх отождествляет Иегову Праздника Кущей с Дионисом Либером или Лусием (освобождающий от вины), богом вина, предполагая, что слово «левит» произошло от Lusios, а еще он говорит, что иудеи не едят свинины, потому что их Дионис еще и Адонис, который был убит вепрем. Ритуалы, посвященные Иегове и Дионису, как пишет Плутарх, очень похожи: мистерии молодого вина и уборки ячменя, танцы с факелами до первых петухов, выпивка, приношение в жертву животных, религиозный экстаз. Похоже, что беспорядочное совокупление в хананейских ритуалах, хотя и жестоко преследовавшееся в Иерусалиме во времена после изгнания, сохранялось у крестьян, которые приходили на Праздник Кущей. Храмовые священнослужители во времена Иисуса признавали происхождение праздника, но заявляли, что его природа изменилась, провозглашая в конце: «Наши праотцы в этом месте поворачивались спинами к святилищу Бога и лицами на Восток, прославляя солнце, но мы повернемся к Богу». Солнце было бессмертной частью Диониса, а ячмень и вино — его смертной частью.

Есть даже нумизматическое свидетельство тождества Иеговы и Диониса: серебряная монетка пятого века до нашей эры (имеющаяся в «Каталоге греческих монет в Палестине»), найденная возле Газы. На ней бородатое лицо Диониса, а на обратной стороне — бородатая фигура на крылатой колеснице и еврейские буквы JHWH — Иегова.

Конечно же, это не вся история Иеговы, чье родовое сходство с другими богами, в особенности с Кроном (Браном), уже нами рассматривалось. Наверное, легче всего писать о нем в терминологии дней недели. Первое изображение его известно как творение медных дел мастера в Рас-Шамре в Синае примерно шестнадцатого века до нашей эры. Тогда он был Элат-Иаху, кенейским богом-кузнецом, богом среды, по-видимому, возлюбленным Ваалы, местной Афродиты и богини пятницы. Позднее в его богоявлениях в Море, Хевроне и Офре он стал богом терпентином Белом, богом четверга. История поражения пророков с Кармила говорит о поражении его ипостаси Бела богом субботы Кроном в обличье Илии. Бел и Крон всегда противостоят Друг другу, ведь Бел — это Бели, а Крон — Бран, как мы уже говорили. «Когда Израиль был в Египте», Иегова был Сетом, богом воскресенья. В Иерусалиме на Празднике Кущей — в день ивы — он был богом понедельника, но его имя Эль, связанное с красным дубом, подтверждает, что он был также богом вторника. Таким образом, его универсальность, о которой говорили фарисеи и символом которой является менора, семисвечник, покоится на солидном мифологическом фундаменте.

Далее, имя Иаху гораздо более раннее, чем шестнадцатый век до нашей эры, и очень распространенное. Оно известно в Египте шестой династии (середина третьего тысячелетия) как титул бога Сета; и записано в «Аккадианско-шумерском словаре» как имя Исиды. Оно также лежит в основе греческого «Иакх», титула меняющего обличья Диониса Лусия в критских мистериях. Таким образом, хотя I. А. U. - гласные года с тремя сезонами Рождения, Совершенства и Смерти (в котором Смерть стоит на первом месте, потому что в Восточном Средиземноморье сельскохозяйственный год начинался в I-сезоне), они, похоже, были взяты из имени, существовавшего задолго до какого бы то ни было алфавита и состоявшего из IА и НU. Iа означает на шумерском языке «восходящий», а Ни — «голубь». Кстати, египетский иероглиф «Нu» — тоже «голубь». Богиню луны в асийской Палестине славили голубями, как таких же богинь в египетских Фивах, Додоне, Гиераполе, на Крите и Кипре. Но ей также поклонялись как длиннорогой корове, как Хатор, или Исиде, или Аштарот Карнаим. Исида — ономатопея асийского слова Ish-ish, означающего «та, которая плачет», потому что луна, считалось, разбрызгивала росу и потому что Исида, дохристианская Mater Dolorosa, оплакивала Осириса, когда Сет убил его. Говорят, она была белой или, согласно Мосху, золотой коровой-луной Ио, которая поселилась в Египте после долгого бегства из Аргоса. О в имени Ио — «Omega», которая в греческом часто заменяла «Alpha».

Иа-Ху, таким образом, как будто является комбинацией Iа (восходящей) богини луны в обличье коровы и Ни, той же богини, но в обличье голубки. От Плутарха нам известно, что во время зимних мистерий Исида, золотая луна-корова, семь раз кружила вокруг усыпальницы Осириса в честь семи месяцев от солнцестояния до солнцестояния, и мы знаем еще, что кульминация оргиастического культа дуба, к которому имела отношение богиня-голубка, приходилась на день летнего солнцестояния. Таким образом, Иа-Ху выступает вместо богини луны как правитель солнечного года. Это был гордый титул, и Сет, по-видимому, забрал его себе, когда его ослоухий скипетр стал египетским символом царской власти. Однако младенец Гор, реинкарнация Осириса, каждый год побеждает Сета, и, само собой разумеется, победитель забирает себе титул побежденного врага. Таким образом. Гор был также Иаху, и его двойники — критский Дионис и хананейский Бел — по очереди становились Iacchus и (как следует из египетских источников) Iahu-bel. Валлийский бог Хи Гадарн (Hu Gadarn) и гернзейский бог Ху, или Хар Ху, по-видимому, были такими же богами: то, что гернзейский Ху был богом дуба, можно понять по одинаковой формуле, которая использовалась в средневековых обрядах, посвященных ему и баскскому богу-дубу Яникоту, то есть Янусу.

Иаху как титул Иеговы придает ему ту же функцию правителя солнечного года, возможно, он был трансцендентной комбинацией Сета, Осириса и Гора (иначе Egli-Iahu, телец Иаху). Однако слог «Ху» в его имени стал очень важен в христианскую эпоху: ибо когда во время очищения Иисуса Иоанном Крестителем пели Коронационный псалом и к Иисусу слетел голубь, это следует понимать так, что ka, или его царский двойник, слетел к нему в потоке света от его отца Иаху — как он слетал на фараонов во время их коронации от их отца бога-солнца Ра, но в виде ястреба.

Пока еще мы не говорили о религиозном значении кедра, который фигурирует в Ветхом завете как самое большое и величественное дерево: «…даже кедры Ливанские, кои Ты посадил». Их использовал Соломон вместе с «лучшей пихтой»[187] на строительстве трех прилегающих друг к другу храмов, которые он поставил в честь троицы: Иеговы и двух богинь. Значение второго из этих храмов было затемнено фарисейскими редакторами, назвавшими «Домом из дерева Ливанского» храм богини гор, летней богини любви и войны. Третий же храм стал «домом дочери Фараона», которая, судя по истории Моисея, была зимней богиней родов. Поскольку нам известно, что пихта была посвящена богине родов и пол в храме был из пихты, понятно, что кедр колонн и перекрытий был посвящен богине любви и войны — Астарте, или Анате. Кедр относится к букве и, которой принадлежал в Библе и Западной Европе вереск. Еще одним деревом, использовавшимся на строительстве этих храмов, была олива, которая, как уже говорилось в связи с Гераклом и дактилями, соотносилась с весенним солнцем — Иеговой как Мардуком, alias пеонийским Аполлоном.

Кедр стоит в паре с иссопом (возможно, дикий каперсник, который растет в трещинах скал или стен в Египте и Палестине) в двух самых древних жертвоприношениях Ветхого завета: рыжей телицы из Чисел (19:5) и «воробья» из Левита (14:4), посвященных первоначально богине, а не богу. Иссоп, очевидно, палестинский эквивалент омелы — дерева Дня освобождения, — которую напоминает, так как растет порой в трещинах старых деревьев, где достаточно лиственного перегноя, чтобы его кормить. Итак, мифологическое соединение кедра и иссопа означает весь путь солнца от младенчества в день зимнего солнцестояния до расцвета в день летнего солнцестояния и обратно. Таким образом, мы читаем в Третьей книге Царств (4:29, 33):

И дал Бог Соломону мудрость и весьма великий разум… и говорил он о деревах, от кедра, что в Ливане, до иссопа, вырастающего из стены…

Понятно, что Соломон знал все тайны алфавита деревьев. Однако иссоп был деревом зимнего солнцестояния — IА, а кедр был деревом летнего солнцестояния НU, поэтому Соломон знал Священное Имя, позволительным синонимом которого было IAHU.

Массоретским прозванием JHWH, вероятно, самым старым, было Q're Adonai (Господин (Q're), хотя некоторые иудейские ученые предпочитают интерпретировать эти слова как «читай, Adonai», то есть «дай согласным JHWH те же гласные, что в Adonai». Q're звучит по-критски. Карийцы, лидийцы, мисийцы, которые были критского происхождения, имели общее святилище Зевса Карийского в Милассе в Карий, того бога, которого их родичи тирренцы взяли в Италию как Кару и который также есть Кар, основатель Мегары. Римские квириты пришли из савейского города Кур, который, по-видимому, носил имя этого бога или имя его матери Юноны Квиритис, упомянутой Плутархом. Куреты Делоса, Калка, Этолии, вероятно, тоже названы в его честь, хотя для греков, которые ничего не могли поделать с варварским словом Q're, «куретами» стали юноши, жертвовавшие отрезанные волосы, kourai, богу. Эти куреты отождествляются Павсанием с детьми Анакса, сына Урана, который был ростом в десять локтей. Анакс был карийцем, который правил в Милете до завоевания его милетами с Крита и дал ему имя Анактория, и он был отцом великана Астерия. Павсаний связывает Анакса с пеласгийскими мистериями Самофракии. Дети Анакса появляются в Библии как высокие люди Хеврона, которых Халев изгнал и которые поселились в Газе и других близлежащих городах. Другими словами, они были асийскими морскими людьми, которые поклонялись богу Q're, или (как его звали в Сирии во времена Тотма, фараона Среднего царства) «великому богу Керу». Его главный карийский титул — Pаmеmеrios (день, как жизнь), по крайней мере это греческая версия карийского оригинала, и, видимо, он был богом солнечного года, которого, как Самсона из Тира или Ниса из Нисы (Мегары), богиня луны каждый год лишала волос и силы. Поклонявшиеся ему мужчины, оплакивая его, жертвовали ему пряди волос со лба во время праздника, называвшегося Камирия. Этот Иегова — как Q're — продолжал принимать жертвоприношение в виде волос, подобно своему карийскому двойнику, до самой реформации религии во время изгнания: «Не выстригайте волос над глазами вашими по умершем» (Второзаконие 14:1). Главные буквы его имени — Q, яблоко, или айва, или ethrog[188], и R, мирт, — представлены в lulab, или тирсе, который обязателен во время Праздника Кущей как напоминание о его ежегодной смерти и отправлении в Элисиум. Этот лунный праздник на самом деле начинает время года, которое располагается между Q и R.

Однако Q're, возможно, получил свой титул от матери-луны — позднее, в Греции, его сестры-двойняшки — Белой Богини Артемиды Кариатиды (из ореха), чье самое знаменитое святилище располагалось в Лаконии. Она была богиней врачевания и вдохновения, которой служили жрицы кариатиды и которая отождествлялась с нимфой Филлидой[189]. Это она во времена Тесея превратилась в миндаль. Филлида, возможно, греческий вариант Белили. В любом случае Q're стал со временем Набу, мудрым богом среды, представленным центральным светом семисвечника меноры из миндального дерева, и это к нему Иов обратил свой вопрос: «Где премудрость обретается?». Потому что именно он рассчитывал, и взвешивал, и призывал силы, которые направлялись его шестью соратниками-богами — Сином, богом-дождем понедельника. Белом, богом грома и молний четверга, Нинибом, богом отдыха субботы, властелином хтонических ветров. Артемиду Кариатиду можно отождествить с Карментой, Музой и матерью аркадца Эвандра, который адаптировал пеласгийский алфавит к латинскому языку. Ее имя, которое Плутарх в «Римских вопросах» почему-то производит от carens mente, «из разума», скорее всего было составлено из Car и Menta: первый слог заменяет Q're, второй — Mante (тот или та, кто открывает). Плиний пишет, что, по легенде, «Кар, от которого Кария обрела свое имя, изобрел пророчества». Этот Кар (очевидно, великий бог Кер Тотма) упоминается Геродотом как брат Лида и Миса, эпонимических предков лидийцев и мисийцев. Другой Кар, сын Форонея и брат Пеласга, Европы и Агенора, как говорит Павсаний, был давним царем Мегары, в честь которого назван акрополь города. Пол Кара, по-видимому, менялся в обоих случаях, ибо карийцы, мисийцы и лидийцы были матриархальны и мегарийский акрополь наверняка назвали в честь Белой Богини, под властью которой находились главные холмы и горы. Богиня Кар, наверное, также дала первое имя реке Инах, и река эта звалась Карманор до того, как Инах, отец Форонея, о чем пишет Плутарх, сошел с ума и бросился в нее.

Сейчас мы должны вспомнить описание «Битвы деревьев» из «Myvyrian» и предложить исправления, которые проясняют смысл:

И бился муж, которого нельзя было одолеть, не зная его имени, а с другой стороны билась жена по имени Ахрен (деревья), и ее тоже нельзя было одолеть, не зная ее имени, И Гвидион ап Дон, наученный своим, братом Аматаоном, догадался об имени женщины…

Мы уже говорили, что Битва деревьев шла между Белой Богиней (женщиной), из-за которой соперничали Бог Прибывающего Года и Бог Убывающего Года, и «мужем», бессмертным Аполлоном, или Бели, который оспаривал ее власть. Другими словами, священное имя IEVOA, или JIEVOAO, открытое Аматаоном Гвидиону и использованное для поражения Брана, было именем Богини Дану пяти ипостасей. То самое имя, под которым Бран мог пророчествовать из ее царства Диса, как тот, кто близко знал все пять ее ипостасей, потому что был рожден ею, был воспитан ею, был взят ею в мужья, был успокоен ею, был, наконец, убит ею. Новое имя из восьми букв, которое заменило ее имя, — это имя самого Бели-Аполлона, не разделенное с Белой Богиней, и поэтому позднейшие мифографы уже не помнили, что первоначально имя принадлежало Брану, или Q're, или Иаху лишь благодаря его рождению, женитьбе и смерти по воле женщины. Профессор Стуртевант, знаток хеттов, переводит Q're как Karimni, что означает просто «к богу», однако, как указывает мистер Э. М. Парр, Эль — также обычное сирийское слово для «бог» и имя бога-дуба Эль. Он считает, что другие формы этого слова — Гор, или Кур (Qouros), бог острова Фиры; семитская форма Гора — Хур. Идентификация Q're запутана богами Нергалом и Мардуком, также принявшими имя Кари (Qaru): амориты, почитавшие Мардука, называют его Гиш Кару, «Q'rе деревьев и трав», отождествляя его с Нергалом, богом вторника, когда были созданы Деревья и Травы.

Глава девятнадцатая. Число Зверя

Mаленький Гвион был приятен, но докучлив, как все маленькие дети, как раз когда мои мысли были заняты совсем другой книгой. Он никак не хотел оставлять меня в покое, хотя я внутренне сопротивлялся, не имея ни малейшего намерения заниматься поэтическими мифами и не располагая для этого научными познаниями. Несмотря на мое сегодняшнее близкое знакомство с кельтской литературой, тогда я не мог бы ответить ни на один вопрос, поставленный «Hanes Taliesin» (на первый взгляд напоминающей «премилую загадку — всю в стихах и всю о рыбах», которую Белая Королева задала Алисе на последнем пире в Зазеркалье), если, конечно, не считать того, что я знал все ответы благодаря поэтической интуиции. На самом деле я должен был только подтвердить их текстами; и несмотря на то, что у меня имелась всего пара нужных книг в моей тогдашней скромной библиотеке, остальные вскоре были присланы мне моими друзьями-поэтами, хотя я не просил их об этом, или найдены мною в приморской книжной лавке. За шесть недель я написал первый вариант примерно в половину того, что есть сегодня, и вернулся к незаконченной книге, а потом шесть лет трудился над ним, доводя его до ума.

Цепочка совпадений, облегчившая мне задачу, была из тех, что известны поэтам. Впрочем, что значит «совпадение»? Что это значило для Эвклида? Это значит, например, что, если определенным образом наложить треугольник «Alpha-Beta-Gamma» на треугольник «Delta-Epsilon-Zeta», то «Gamma» и «Zeta» оказываются приблизительно в одной точке. Ровно так же, поскольку я заранее знал ответы на загадки Гвиона, то это определило необходимые мне теоретические познания, и попадавшие ко мне книги отвечали моим нуждам. «Zeta» и «Gamma» нежно поцеловались, а я смог дать разумное объяснение тем мыслям, которые нечаянно пришли ко мне.

В один прекрасный день Уильям Роуан Гамильтон, чей портрет красуется на юбилейных марках Эйре, выпущенных в 1943 году, шел по Феникс-парку в Дублине, и ему в голову пришла настолько опередившая его время мысль о «квартернионах», что лишь недавно математики сумели одолеть разрыв между современной наукой и его провидением. Все выдающиеся математики владеют способностью совершать удивительные мысленные прыжки в темное будущее и приземляться на обе ноги. Самый известный — Кларк Максвелл, который выдал секрет своего ненаучного образа мышления, совершенно не умея делать расчеты: он мог найти правильную формулу, но выводить ее должны были его более дотошные коллеги.

Знаменитые врачи точно так же диагностируют болезни, хотя потом и подтверждают диагноз логическим сопоставлением симптомов. И вправду, стоит ли лишний раз говорить, что все открытия и изобретения, а также музыкальные и поэтические сочинения — результат предвидения (когда словно остановив время, человек находит решение, которое не может получить индуктивным методом) или видения прошлого, когда благодаря такой же остановке человек отыскивает исчезнувшие во времени события.

Это значит, что время, хотя оно и полезное средство передачи мысли, имеет не бoльшую ценность, чем, например, деньги. Думать во временных терминах весьма сложно и непродуктивно, поэтому дети овладевают иностранными языками и математической теорией задолго до того, как у них появляется чувство времени и они утверждаются в том, кстати, легко опровергаемом мнении, что сначала причина — потом следствие.

Несколько лет назад я написал о Музе:

Если при ней случаются странные вещи,

Все говорят, будто разверзлись могилы

И мертвые восстали из мертвых

Или будущее стало прошлым

И нерожденные почили в бозе —

Не удивляйтесь.

Это все совершает ее острый ум,

Не желающий подчиняться Времени.

Поэты могут подтвердить это собственным опытом. У меня об этом написано в стихотворении, тогда как Дж. У. Данн в «Эксперименте со временем» прозаически подтвердил, что время не является стабильно движущейся лестницей, как пытались в течение многих веков изобразить прозаически думающие люди, а является непредсказуемым колебанием. В поэтическом действе время условно, и кое-что из будущего часто появляется в стихотворении так же, как в снах. Это объясняет, почему первая муза греческой триады называлась Мнемозина (память): люди помнят о будущем, не только о прошлом. Память о будущем обычно называют инстинктом у зверей и интуицией — у человеческих созданий.

Очевидное различие между стихами и снами заключается в том, что в стихах автор критически контролирует (или должен критически контролировать) ситуацию. Однако в стихах, как в снах, время условно, и когда ирландские поэты писали о волшебных островах, на которых три сотни лет пролетали как один день, и отдавали эти острова во власть Музы, они утверждали эту условность. Неожиданное и шокирующее возвращение к привычному временному типу мышления воплощает в мифе подпруга, порвавшаяся, когда юный герой возвращается с острова домой погостить. Он ногой касается земли, и от волшебства не остается ничего: «В эту минуту все тяготы старости и болезней обрушиваются на него».

Ощущение неопределенности времени присуще поэтам, управляет их надеждами или страхом перед будущим, влечет их к настоящему. Я писал об этом, провидчески, в 1934 году в стихотворении «Падение Силоамской башни», которое начинается так:

Неужели башня покачнется и падет?

Мы уж были там однажды…

Однако интересно, что предвидение и видение прошлого никогда не совпадают полностью: «Gamma» совпадает с «Zetta», но не так, чтобы каждая из них потеряла свою индивидуальность. Это совпадение настолько же близкое, как, скажем, у ноты «Си» обычной и «До» бемольной, которым ради экономии дана даже одна струна на фортепиано и различить их может лишь очень чуткое ухо. Или совпадение 22/7 и числа π, если, предположим, вам захочется сосчитать, сколько понадобится материала на тент в три ярда диаметром.

В сентябре 1944 года, когда я ни днем ни ночью не мог заставить себя не бежать мысленно за Косулей, да еще с такой скоростью, что рука не поспевала все записывать, я попытался сохранить в себе критическую беспристрастность. Я сказал себе: «Мне это не нравится. И мне не нравится страна, по которой меня таскает на помеле мой разум. И я не уверен, что должен нанести ее на карту». Потом я сам вполне шизофренически ответил себе: «Вот что, Роберт. Я дам тебе очень простую и хорошо известную загадку, а ты, если сможешь, отгадай ее. Тогда я займусь другими твоими открытиями».

Загадкой был последний стих из тринадцатой главы Откровения:

Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.

Я смутно помнил, еще со школьных времен, два традиционных решения криптограммы святого Иоанна. Оба они основывались на том, что если буквы и греческого, и еврейского алфавитов воплощали собой числа, то 666 — сумма букв-чисел, которые составляют имя Зверя. Более раннее решение принадлежит епископу Иринею, жившему во втором веке, и оно есть — LATEINOS, то есть «латинский», таким образом определяющее принадлежность Зверя. Более позднее и более известное (не помню, правда, чье) — NЕRОN KESAR, то есть император Нерон, которого воспринимали как Антихриста[190]. Ни одно из решений не может считаться удовлетворительным. «Латинский» — слишком расплывчато для характеристики Зверя 666, а «кесарь» по-гречески обыкновенно писалось KAISAR, не KESAR. Кроме того, возможная комбинация букв, чтобы получилось число 666, и возможная анаграмматическая организация их имеют такое множество вариантов, что гадать можно до бесконечности.

Откровение было написано на греческом языке, однако что-то внутри меня упрямо твердило, что думать надо на латыни, и вдруг мне явилось некое видение: римские цифры вспыхнули на стене в комнате, в которой я находился. Они представляли собой следующую картину:

D. С. L. X.

V. I.

Когда они устоялись, я постарался вчитаться в них. Поэты меня поймут. Так всегда бывает, когда пытаешься как-то по-особому взглянуть на трудное слово или трудную фразу и разглядеть скрытый за ними смысл. И я увидел, что явившаяся мне картина была titulus, табличкой, которую обычно прибивали над головами римских преступников, когда их казнили, объяснявшей их преступление. И я прочитал:

DOMITIANUS CAESAR LEGATOS XTI

VILITER INTERFECIT

«Домициан Цезарь жестоко убил Посланцев Христа». I.N.R.I. - titulus Христа; D.С.L.Х.V.I. - titulus антихриста.

Единственное слово, на котором я споткнулся, было VILITER, оно чуть расплывалось.

Меня никогда особенно не интересовали преследования Церкви во времена Нерона и Домициана, поэтому я подверг себя самой простой проверке. Никакого исторического предубеждения у меня не было, так что я вполне мог себе доверять.

Первым делом я вспомнил, что большинство ученых относит Откровение к правлению императора Нерона (54–67 гг. н. э.), а не Домициана (81–96 гг. н. э.), поэтому в нем искали антинероновскую направленность. Но я-то читал Domitianus. Во-вторых, я вспомнил, что слово viliter серебряном веке латыни означало «дешево», так что скорее viliter имело оттенок бессмысленности, чем порочности.

Прошло несколько недель, прежде чем мне открылся смысл этого парадокса. Мне казалось, что мое видение прошлого было верным и текст я разобрал правильно. Однако мои глаза, видимо под влиянием рацио, совершили ошибку. Они неверно прочитали слова, как это бывает со мной, когда я, еще не совсем проснувшись, читаю газетные заголовки. На самом деле текст был немножко иной:

DOMITIUS CAESAR LEGATOS XTI

VIOLENTER INTERFECIT

Так как Domitius Caesar ничего не говорило моему разуму, ведь такого человека не было, то я и прочитал Domitianus. А потом я вспомнил, что Домиций — имя Нерона до того. как император Клавдий принял его в императорскую семью и назвал его Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик, и он терпеть не мог его вспоминать, так как оно говорило о его плебейском происхождении. (Мне кажется, Светоний упоминал об этой чувствительной струне души Нерона.) Гней Домиций Агенобарб, преступный отец Нерона, когда его поздравили с рождением сына, холодно ответил, что дитя его и его жены Агриппины принесет Риму несчастье. Domitius Caesar было удачной криптограммой, подобно тому, как антигитлеровцы в 1933 году делали политический капитал на словосочетании «канцлер Шикльгрубер». Святой Иоанн Богослов, естественно, не хотел уважить чувства Нерона, когда сочинял это, и D.С. вместо N.С. помогали сохранить тайну.

Violenter значит нечто большее, нежели «жестоко» или «гневно»: в этом слове заключена святотатственная ярость. Похоже, мои глаза взяли EN из VIOLENTER. и перенесли в слово наверху, так что получилось DOMITIENUS, почти Domitianus. И осталось бессмысленное слово VIOLTER., которое я видел не очень ясно и прочитал как VILITER, узнав все-таки в нем осуждающий смысл.

(Я хочу лишь сказать, что такое прочтение имеет исторический резон. Кто скажет, какой на самом деле смысл вложил в свои слова святой Иоанн и правильно ли я его понял и не придал ли высказыванию святого Иоанна свой смысл? Мне известно лишь, что я легко и бездумно прочитал аббревиатуру, как, скажем, цензор читает в солдатских письмах вместо «Х.Х.Х. - W.I.W.R.D.D.Y.» — «Kiss-kiss-kiss-wish it was real, darling, don't you?»)

Это еще не все. Когда я стал внимательно читать текст Откровения, то обнаружил перекличку со стихом 2 в главе 15:

И видел я как бы стеклянное море, смешанное с огнем; и победившие звери и образ его, и начертание его, и число имени его стоят на этом стеклянном море, держа гусли Божии…

Этот «образ» уже был упомянут. Смысл, очевидно, заключается в том, что христиане, которые отказались поклоняться статуе Нерона, были замучены. Те, «победившие зверя и образ его, и начертание его, и число имени его», были Посланцы Христа, отказавшиеся даже под страхом смерти поклоняться императору, убитые и попавшие прямо в рай.

Теперь встает вопрос: почему мои глаза прочитали Domitianus, когда в тексте было Domitius? На это нужно ответить, ибо мои глаза не сомневались, что речь идет о Домициане, а не о Нероне. Может быть, они оказали услугу моему сумасшедшему видению прошлого? А вдруг имеются в виду оба — и Домициан, и Домиций? Я хочу сказать, что, возможно, Откровение было написано во времена Нероновых преследований христиан, но переработано и расширено во времена Домициана, который возобновил преследования? Ведь и имя Домициан означает «из рода Домиция». Теперь насчет стихов:

И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля… (13:3)

…и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним? (13:4)

И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и даны ему власть действовать сорок два месяца. (13:5)

И дано было ему вести войну со святыми и победить их. (13:7)

Это, очевидно, ссылка на то, что многие современники верили, что Нерон вернется, залечив свою рану, и христиане, естественно, считали Домициана его воплощением.

(Великолепно: я только что обнаружил, что именно такой вывод сделан доктором Т. У. Крейфером в его недавней работе об Откровении.)

Сорок два — число лет (54–96) между вступлением на престол седьмого цезаря Нерона и смертью — от меча — Домициана, двенадцатого и последнего цезаря. В такого рода пророческих писаниях годы обычно называются месяцами, а месяцы — днями. Фраза «и дана ему власть действовать сорок два месяца», похоже, интерполяция другого пророчества о том, что Домициану, который святотатственно назвал себя Господом Богом, грозит насильственная смерть. Когда власть от Домициана перешла к Нерве, для Церкви наступили относительно спокойные времена.

То, что в некоторых манускриптах мы читаем 616, а не 666, ничего не меняет, просто надо исключить L (legatos). DСХVI означает, что, если говорить словами святого Павла, Зверь «снова распял Сына Божьего».

Результат меня удовлетворил, как, надеюсь, удовлетворит и других, и я не стал жертвой паранойи.

Однако добавлю: так как в главе одиннадцатой Откровения предсказано сохранение Храма, то скорее всего первый вариант был написан после смерти Нерона, но до разрушения Храма, когда были широко распространены слухи о восстании императора во плоти. Еврейские буквы TRJVN, которые составляют число 666 («Таv» = 400; «Resh» = 200; «Yod» = 10; «Vav» = 6; «Nun» = 50), составляют обычное кодовое имя Нерона в Талмудической литературе (trijon значит «маленький зверь»), но авторы Талмуда вряд ли заимствовали его у христиан. Возможно, однако, что первый вариант Откровения был иудейским националистическим трактатом, написанным на арамейском языке до 70 года, и в нем 666 — кодовое имя Нерона (маленький зверь), а потом его переписали по-гречески и дали читателям-христианам в конце первого века, когда обращенные Павлом, не знавшие еврейского языка, изо всех сил пытались доказать, что Иисус отверг Моисеев закон и переместил благословение Иеговы с иудеев на них. В этом втором варианте, с его многочисленными интерполяциями и некритическим использованием устаревшего материала, коду 666 было дано новое решение, которое любой умный человек мог понять, не обращаясь к евреям: DCLXVI. Если это все так, то не существовало варианта Domitius Caesar, однако мое видение прошлого было правильным, поскольку первоначальное значение зашифрованного послания было TRIJON; звериный дух Домиция скрывался в Домициане.

Провидение или видение прошлого как способ мышления хоть и необходимо поэтам, лекарям, историкам и многим другим, очень легко смешивается с обычными фантазиями или неоправданными построениями, из-за чего лишь немногие отваживаются его применять. Как бы я надежно ни защитил себя в этой книге цитатами и сносками, признание, которое я сейчас сделал, о том, как в первый раз ко мне пришло решение, тотчас исключит ее из поля зрения ортодоксальных ученых. Хотя они не в силах ее опровергнуть, они не могут ее принять.

Глава двадцатая. Беседа в Пафосе — 43 год нашей эры

Кружа в кругах их рыбы,

Монашки в белом шлют мольбы

Тому, кто девствен, как они….

Эти строки вполне годятся для демонстрации того, как непостижимы пути поэтической мысли. Они пришли ко мне, в общем-то, ниоткуда, как первые три строчки рифмованной строфы в стиле валлийской englyn, которой для завершения требуются еще две строки. Смысл их в том, что одетые в белое монахини молча молятся в своем саду, кружа вокруг пруда с рыбами и розариев в чистых молитвах, а рыба плавает кругами в пруду. Рыбы, подобно монахиням, вошли в поговорку как сексуально безразличные, и Богоматерь разрешает держать их в монастырях, потому что они не могут пробудить никаких лишних мыслей в головах Ее подопечных.

Очень точное наблюдение, но еще не стихотворение; правда, но не вся правда. Чтобы сказать всю правду, мне нужно было вначале описать монашек, которые отказались от земной любви и от радости материнства, чтобы стать девственными невестами Христа, а потом перейти к феномену священной рыбы всех видов и размеров, от великой рыбины, проглотившей Иону, до крапчатых малюток, которые сулят женихов или детей крестьянкам в глухих приходах, не забыв о «могучей и незапятнанной Рыбе из Фонтана, которую поймала целомудренная девственница» из эпитафии Авирику из фригийского Пентаполиса, епископу, который жил в конце второго столетия. Только ответив на десятки хитроумных вопросов, я мог бы найти четвертую и пятую строки, чтобы афоризмом завершить глубокомысленное стихотворение.

Для начала я отметил странную преемственность христианства, забравшего себе языческий титул главного понтифика, который римский епископ, преемник святого Петра Рыбаря, принял через два века после того, как христианство стало официальной религией Рима. Подобно тому, как главный понтифик во времена республики и раннеимперские времена был лично ответствен перед капитолийской троицей (Юпитер, Юнона и Минерва) за целомудренное поведение весталок, его преемник был ответствен перед христианской Троицей за поведение римских католических монахинь. И я отправил мой мозг в прошлое в провидческом трансе. Таким образом я вдруг обнаружил, что слушаю беседу на латыни и греческом, которую прекрасно понимаю. Потом я догадался по голосам, что разговаривают известный сирийско-греческий историк Феофил и Луций Сергий Павел[191], римский наместник на Кипре во времена императора Клавдия.

Речь Павла была несколько тяжеловата:

— Мой просвещенный друг, столь сложная праздничная система не может переходить из страны в страну с тюками торговцев. Она, по всей видимости, была внедрена завоевателями, если только в Европе не существовало империи, которая включала бы в себя те отдаленные территории, которые ты упомянул…

— Я должен был бы еще назвать Португалию, — перебил его Феофил.

— …но мы бы наверняка знали о ней. Александр воевал на Востоке. Он не смел оспаривать мощь республиканского Рима.

— Я имею в виду, — сказал Феофил, — постоянную эмиграцию в древние времена племен, населяющих южное побережье Черного моря. Этот процесс остановился всего век-два назад. Климат там здоровый, люди жизнерадостны и законопослушны, но там мало земли. Каждые лет сто, я полагаю, наступает перенаселение и то или другое племя отправляется искать счастье и готовить место для других. Может быть, их вынудило мигрировать давление с Востока, когда кочующие орды из азиатских степей прорвались через Каспийские ворота в Кавказских горах. Некоторые из этих племен отправились на юг через Малую Азию, прошли Сирию и добрались до Египта. Об этом нам рассказал сам Геродот. Другие предпочли идти на запад через Босфор и Фракию в Грецию, Италию, Галлию и даже, как я уже говорил, Испанию и Португалию. Некоторые перевалили через Таврские горы и оказались на юго-востоке в Халдее, а еще кое-кто двинулся на север, на западное побережье Черного моря, потом через Дунай в Истрию и дальше по Европе, пока не оказался на северо-западе Галлии, откуда, ходят слухи, они поплыли в Британию и из Британии — в Ирландию. Они везли с собой свою праздничную систему.

— У тебя смелая теория, — заметил Павел, — но я не могу ничего припомнить, что подтвердило бы ее.

Феофил улыбнулся:

— Прокуратор[192] — настоящий римлянин. Ничто не может быть истиной, если не подкреплено традицией. Ладно. Но скажите мне, из какой земли пришел ваш герой Эней?

— Он был царем дарданов на Босфоре, прежде чем обосновался в Трое.

— Правильно. Дардания расположена в трех четвертях пути от Рима к Черному морю. И еще скажите мне, какое бесценное сокровище Эней вывез из Трои? Прошу прощения за диалектический метод.

— Ты, верно, имеешь в виду палладий, просвещенный Сократ, — с иронической серьезностью отозвался Павел, — который когда-то хранил Трою от врагов, а теперь хранит от врагов Рим.

— А что представляет собой, досточтимый Алкивиад, этот палладий?

— Статую Афины Паллады.

— Да? И кто же она такая?

— Сегодня утром, когда мы с тобой посетили борцовскую школу, ты сам сказал, что сначала она была морской богиней, подобной нашей кипрской богине, и мифы говорят, что она родилась возле озера Тритон в Ливии.

— Так оно и есть. Но что или кто этот Тритон, если не только название обширного озера, превратившегося в соленую топь?

— Тритон — морское божество с телом рыбы, которое сопровождает бога моря Посейдона и его жену, богиню моря Амфитриту, и дудит в их честь в раковину. Говорят, он — их сын.

— Ваши ответы очень полезны для меня. Но что значит Паллада?

— Долго еще будет продолжаться этот допрос? Ты не отошлешь меня потом в школу доучиваться? Паллада — одно из имен Афродиты. Я никогда не соглашался с версией Платона, будто в его основе слово pallein (махать). Он говорит, как тебе известно, что ее назвали Палладой, потому что она размахивала своей эгидой. Этимология Платона всегда вызывает подозрения. Что меня всерьез удивляет, так это то, что мы имеем дело с изначально мужским именем, а не женским.

— Надеюсь, я смогу объяснить сей парадокс. Но сначала что вы знаете о людях, которых называли Паллантами?

— Паллант? Паллант… Мужчин с таким именем было много, начиная с титана Палланта до нашего отъявленного проходимца государственного секретаря. Император очень развеселил Сенат, когда объявил, будто секретарь происходит из знаменитого рода Паллантов, давшего имя Палатинскому холму.

— Думаю, его замечание не такое уж смешное. Клавдий, несмотря на всю свою эксцентричность, совсем не глуп и в качестве главного понтифика имеет доступ к древним религиозным хроникам, недоступным остальным. Давайте, прокуратор, припомним древних Паллантов. Вы уже назвали титана Палланта, который был братом Астрея (подобный звезде) и Персея (разрушитель) и женился, что бы это ни значило, на реке Стикс в Аркадии. Он был отцом Зелоса (усердие), Кратоса (мощь), Бии (сила) и Нике (победа). Вы не обратили внимания на его мистическую природу?

— Увы, нет. Считай меня глупым, законопослушным, практичным римлянином!

— Если прокуратор не поостережется, я прославлю вашу элегическую поэму в честь нимфы Эгерии. Один из наших общих друзей недавно прислал мне экземпляр. Ладно, следующим идет гомеровский Паллант, которого он называет отцом Луны. Потом еще один титан Паллант, с которого Афина содрала кожу. У этого Палланта, говорят, она взяла свое имя.

— Никогда не слышал ничего подобного.

— Однако это подтверждают почтенные люди. Потом идет Паллант, основатель Паллантия в Аркадии, пеласгийский сын Эгея, который дал свое имя Эгейскому морю. Он представляет для нас интерес, так как его внук Эвандр перебрался в Рим за шестьдесят лет до Троянской войны и привез с собой ваш священный алфавит. Это он основал город Паллантий на Палатинском холме в Риме, потом ставший частью Рима. С ним также пришло поклонение Нике и Нептуну (теперь отождествленному с Посейдоном), ликийскому Пану, Деметре и Гераклу. У Эвандра были сын по имени Паллант и две дочери: Роме (мощь) и Дине (власть). Да, чуть было не забыл еще одного Палланта, брата Эгея и Лика и дядю Эвандрова деда Палланта.

— Не так уж их мало. Но я все еще ничего не понимаю.

— Не мне винить вас, прокуратор. Никак не придумаю, с какого конца подобраться. Поэтому прошу вас, будьте терпеливы. Скажите мне, из чего сделан палладий?

Павел задумался:

— Я не очень-то сведущ в мифологии, мой дорогой Феофил, но сдается мне, что он сделан из костей Пелопа.

— А кто такой Пелоп? — радостно отозвался Феофил. — Что значит его имя?

— Недавно я читал Аполлония Родосского. Он пишет, будто Пелоп явился во Фригию из Энета в Пафлагонии и пафлагонцы все еще называют себя пелопидами. Аполлоний заведовал великой Александрийской библиотекой, и его история древности не хуже других. Что же до имени Пелоп, то оно означает «темный лицом». Тантал, его отец, приготовил из него жаркое для богов, но они вовремя это обнаружили. Съеденной оказалась только лопатка, то ли Деметрой, то ли Реей, но ему сделали костяную лопатку, а потом его оживили.

— Что значит этот каннибальский миф?

— Да ничего не значит, разве только мы можем предположить, что дарданы пришли с побережья Черного моря, если священный палладий был сделан из костей их предка из Энета.

— А если я скажу, прокуратор, что Пелоп и Паллант — разные титулы царей одной и той же древней греческой династии? Что тогда?

— Ничего. Я все равно ничего не понимаю.

— Позвольте мне загадать вам загадку. Кто с темным ликом и костяным плечом плывет победно вверх по реке, словно на свадьбу, полон Усердия, Силы и Мощи, и чью кожу стоит содрать?

— Загадки я хорошо умею отгадывать, хоть и слаб в мифах. Это какая-то рыба. Возможно, морская свинья. Она ведь не обычная рыба, потому что морские свиньи-мужчины и морские свиньи-женщины соединяются в пары. А как по-царски она вплывает в реку из моря! Внизу она светлая, наверху темная, и морда у нее темная. А еще у нее великолепные светлые плечи и ласты, широкие, как весла. И из кожи морской свиньи получаются отличные башмаки.

— Вряд ли она может считаться рыбой, ведь она теплокровное существо, cetos, морской зверь с легкими, а не с ichthus, как хладнокровная рыба. К семейству морских животных, согласно Аристотелевой системе, принадлежат все киты, тюлени, морские свиньи, дельфины-касатки и другие дельфины. Увы, в Греции мы пользуемся одним словом для дельфина и морской свиньи, и хотя поющая гора Ариона, верно, была настоящим дельфином, все же неясно, Дельфы названы так в честь дельфина или морской свиньи. Слово «паллант» на греческом языке когда-то значило «крепкий юноша». Думаю, оно стало царским титулом пелопоннесских правителей, чьим священным животным была крепкая морская свинья, когда племя Пелопа пришло в Грецию с берега Черного моря. Помните эпитет, которым Гомер наградил Лакедемон и о котором много спорили? Cetoessa имеет значение «от морского зверя».

— Мне надо хорошенько обдумать все, что ты сказал, — заметил Павел. — Пелопоннес и в самом деле иногда называют землей Посейдона, который был ахейским богом всех морских рыб и зверей. Аркадия — центр Пелопоннеса, и в ней правил бог морских зверей Паллант. В Лакедемоне тоже. Подожди, дай мне самому разобраться… Иуда… Паллант взял в жены реку Стикс, и это значит, что морская свинья поднимается по реке Крета до реки Стикс во время брачного сезона. (В устье Креты находится Эгея — я когда-то служил в этой части Греции — и это объясняет ее связь с Эгеем. Напротив Эгеи, через Коринфский пролив, стоит город Дельфы, посвященный Аполлону, богу-дельфину или богу-морской свинье.) Позднее Эвандр, внук Палланта, и его сын Паллант были изгнаны из Аркадии. Это случилось во время великого ахейского вторжения. И они пришли в Рим. Здесь Эвандр заключил союз с людьми Энея, заявляя о своей родственной связи с ними, так как все они — потомки Пелопа, Правильно?

— Да. Эвандр, возможно, тоже был Паллантом, но поменял имя, когда убил своего отца, чтобы сбить со следа мстительных фурий.

— Очень хорошо. Он приносит с собой поклонение морскому богу Нептуну и Нике, дочери первого Палланта, а также Гераклу… Почему Гераклу?

— Из-за его сластолюбия. Кстати, он был не только правнуком Пелопа, но и союзником людей Энея, потомков Пелопа.

— А почему Деметре?

— Чтобы избавить ее от Посейдона, бога ахейцев, который, говорят, взял ее силой. Вы помните, наверное, что она бежала от него вверх по Крете к реке Стикс и там прокляла воду. Деметра — старая Диона, покровительствующая ячменю богиня-мать данайских аркадцев. То, что в некоторых мифах ее называют Реей, лишь подтверждает ее критское происхождение. В Фигалии, что возле реки Ниды в Западной Аркадии, есть ее знаменитая статуя с головой лошади. В одной руке у нее морская свинья, в другой — священная черная голубка, подобная тем, которых используют в Додоне у дуба-оракула.

— С головой лошади?

— Лошадь — ее сакральное животное, и когда потомки Пелопа переженились с аркадцами, это отразилось в мифе как свадьба Пелопа и Гипподамии (укротительница лошадей), которую в мифах еще иногда называют Данаей. Среди их детей известны Хрисипп (золотая лошадь), Гиппалкам (храбрая лошадь), Никиппа (победная кобыла). Это были новые имена кланов.

— Понятно. И совсем не так глупо, как может показаться. Что ж, теперь я знаю всю историю. Богине-матери служили так называемые дочери Прета или Протея[193], которые жили в пещере в Лусе, что в верховьях Стикса. Ее жрицы имели право на лопатку священной морской свиньи после жертвоприношения. Жареная морская свинья очень вкусная, особенно если она сначала повисела. А Протей, если верить Гомеру, стал пастухом у Посейдона и заботился о его морских животных. Наверное, это случилось после того, как Посейдон захватил богиню, в честь чего он стал звать себя укротителем лошади. Думаю, Протей — еще одно имя Палланта, морского зверя: ахейцы на самом деле обратили в рабство пелопидов, которых теперь величают еще данайцами, а Посейдон взял себе титулы и власть Палланта.

— Поздравляю вас, прокуратор. Вы наверняка согласитесь со мной в неприятии той точки зрения, будто Пелоп был ахейцем, разве лишь, возможно, многими веками раньше ахейские орды пришли в Грецию с эолийцами. Я полагаю, ошибка связана с тем, что когда-то Пелопу поклонялись в северной провинции Пелопоннеса, теперь называемой Ахаей. Обращение ахейцами пелопидов в рабство подтверждается другим, менее значительным мифом, в котором говорится, что Посейдон влюбился в Пелопа, как Зевс в Ганимеда, и сделал его своим виночерпием. Нептун, который переселился в Италию, был, и вы согласитесь со мной, Паллантом, и его не следует, как это обычно делается, отождествлять с Посейдоном. Думаю, Протей — имя бога, который является сыном, возлюбленным и жертвой древней богини-матери, и у него множество обличий. Он не только Паллант, морской зверь, но и царь-дуб Салмоней, золотая лошадь Хрисипп и так далее.

— А что ликийский Пан? Какое отношение имеет Эвандр к нему?

— Его предок Пелоп, вероятно, принес его с берега реки Лик, что впадает в Черное море недалеко от Энеты. Еще один сильный бог. Помните, он плясал от радости, когда Пелоп получил свою костяную лопатку? Кстати, есть много версий о родителях Пана.

— Самая распространенная называет его сыном нимфы Дриопы и Гермеса.

— И о чем это говорит?

— Никогда не задумывался. «Дриопа» значит дятел — из тех, что вьют гнезда на дубах, очень шумят, стуча по деревьям, и скачут по спирали вверх по стволу. У птицы этой раздвоенный язык, и она предвещает дождь, как дельфин и морская свинья предвещают штормы своими прыжками. Нимфа Дриопа связана с культом Хила, фригийского Геракла, который умирает каждый год. А Гермес — главный фаллический бог и бог красноречия, и его эротические статуи обычно бывают сделаны из дуба.

— Из дерева пастухов, Геракла, Зевса и Юпитера. А Пан как сын дятла, живущего на дубе, рождается из яйца.

— Вот-вот, — проговорил Павел. — Я кое-что вспомнил. Наш римский бог Фавн, который тождествен Пану, богу пастухов, говорят, был царем Лация и принимал Эвандра, когда он там появился. А Фавн — сын Пикуса, дятла на латыни. Очевидно, еще одно племя пелопидов явилось в Лаций с берега Черного моря еще до Эвандра и Энея. Фавну поклоняются в священных рощах, где он пророчествует в основном голосами, которые можно услышать во сне, если спишь на священном руне.

— А это подтверждает мифическую связь Пана, дуба, дятла и овец. Я читал другую легенду о его рождении. Там сказано, что Пан был сыном Пенелопы, жены Улисса, от Гермеса, который посетил ее в обличье барана. Именно барана, а не козла. Странно, потому что аркадский Пан и его италийский двойник Фавн имели козлиные ноги и тела. Но, кажется, я понял, в чем тут дело. Титан Паллант, царственный морской зверь, был сыном Крия (баран). Это значит, что пелопиды из Энеты заключили союз с древними аркадцами, которые поклонялись Гермесу-барану и признали в нем отца их морского зверя, царя Палланта. Подобно этому, эгейцы — козлиное племя — тоже заключили союз с теми же аркадцами и признали Гермеса отцом их царя-козла Пана, чьей матерью была Амалфея. Он стал Козерогом среди знаков Зодиака.

Павел улыбнулся.

— Не придерешься. Но есть еще одна скандальная легенда, будто Пан был сыном Пенелопы от всех женихов.

— Где вы отыскали этот вариант? Очень интересно!

— Не помню. У какого-то грамматика. Все равно я ничего не понял.

— Я знал, что Пан был сыном Пенелопы, но ваша версия мне неизвестна. Понимаете, Пенелопа — не совсем жена Улисса. Она — священная птица, pelops, или утка с пурпурным оперением. Видите, опять, как в версии с Дриопой, Пан рожден от птицы. Это объясняет, почему в легенде он с самого рождения был как взрослый, словно вылупившийся цыпленок. Теперь насчет женихов. Это, боюсь, потруднее. Начнем с того, что палладий сделан из костей Пелопа, то есть из лопаток морской свиньи, удобного и крепкого материала, и это фаллическая статуя, а не статуя богини. Свой тезис я могу подкрепить существованием, по крайней мере еще недавно, другой священной лопатки Пелопа, которая находилась в святилище, основанном в его честь его правнуком Гераклом в Олимпии. Но согласно мифу, у Пелопа была всего одна священная лопатка — правая, и все же никому не пришло в голову проверить истинность олимпийской реликвии или палладия. История лопатки такова. Во время осады Трои греки узнали от своих провидцев, что есть только одна священная вещь, которая может разбить защитные чары паладия, и это лопатка Пелопа, которую пелопиды принесли с собой в Пизу в Италии. Агамемнон послал за ней корабль, но он затонул у берега Эвбеи. Не одно поколение родилось и умерло, прежде чем эвбейский рыбак вытащил лопатку сетью и понял, что он вытащил, возможно, благодаря какому-то рисунку на ней. Он привез ее в Дельфы, и дельфийский оракул отдал ее жителям Олимпии, которые сделали рыбака своим почетным гражданином. Если кость была лопаткой священной морской свиньи, а не человека, то проблема двух правых лопаток Пелопа снимается. Так же, как другая проблема — ведь Пелоп был сварен и съеден богами и все-таки вновь ожил, — если приверженцы культа Дионы в Лусе каждый год ловили священную морскую свинью и съедали ее. Это разумно?

— По крайней мере разумнее, чем распространенная фантастическая история, хотя, возможно, каннибализм существовал в древней Аркадии. То, что палладий скорее фаллическая статуя, чем статуя богини, может объяснить, почему он был окружен такой тайной и почему его прятали ото всех в храме Весты. Да. Хотя твое рассуждение на первый взгляд поразительно и неправдоподобно, в нем много разумного.

— Благодарю вас. Я продолжаю. Вы помните, что два или три первых царя Рима не имели отцов?

— Помню. И сам этому очень удивлялся.

— И еще вы помните, что царство переходило по женской линии. Мужчина становился царем лишь женившись на царице или будучи отпрыском дочери царицы. Наследником считался не сын царя, а сын его младшей дочери или его младшей сестры, и это объясняет латинское слово nepos, обозначающее одновременно племянника и внука. Центром, фокусом жизни в самом деле был focus, или домашний очаг царского дома, который находился в ведении царевен, то есть девственниц-весталок. Им был отдан на хранение палладий как fatale pignus imperii, дар парок, обеспечивающий продолжение царского рода.

— Они до сих пор хранят его. Но если ты прав насчет статуи, то девственницы-весталки — странный выбор, ибо им строго-настрого запрещены всякие сексуальные сношения.

Феофил положил указательный палец себе на нос и сказал:

— Обычный парадокс любой религии заключается в том, что ничто не бывает nefas (беззаконно), не будучи одновременно fas (законно), особенно в священные праздники. Египтяне смотрели с отвращением на свинью, и даже прикосновение к ней, считалось, грозило проказой (в самом деле, египетская свинья, будучи мусорщицей и пожирательницей трупов, могла вызывать отвращение), и все же высокородные египтяне с удовольствием ели свинину во время зимних мистерий и ничего не боялись. Говорят, иудеи сначала поступали так же, если не поступают так и теперь. Вот и девственницы-весталки не могут навсегда забыть о своем поле, потому что никакая языческая религия не поощряет вечного воздержания. Я думаю, что летом, во время альбийского праздника, то есть свадьбы царицы дуба, очаровательной нимфы Эгерии, с царем дуба очередного года, когда все занимались любовью, шесть служительниц-весталок соединялись с шестью из двенадцати служителей царя. Помните двенадцать пастухов Ромула? Однако это происходило во мраке священной пещеры в полной тишине, чтобы никто не знал, с кем он или она были и кто отец будущего ребенка. То же самое происходило с другими шестью служителями во время зимних сатурналий. Тогда, если у царицы дуба не было сына, то новый царь выбирался из мальчиков, рожденных весталками. Так можно объяснить сына Пенелопы от шести женихов. Сильный бог — назовите его Гераклом или Гермесом, Паном или Паллантом, Паламедом или Мамурием, Нептуном или Приапом — пробуждал в юношах эротическую силу, когда они в первый раз плясали вокруг костра, над которым возвышалась его статуя — палладий. Вот так царя рожала мать-девственница, и он или вовсе не знал своего отца, или был сыном бога.

— Это уж слишком, — возразил Павел, — и, насколько я понимаю, у тебя нет доказательств твоей правоты и ты не можешь объяснить, почему весталки из нимф любви превратились в бесплодных старых дев.

— Больше не бывает царских оргий, — сказал Феофил, — и это закономерный итог исторического развития, которое мы обсуждали вчера: продления срока царствования в давние времена от одного года до четырех лет, от четырех лет до восьми, от восьми до девятнадцати и в конце концов до пожизненного. Хотя в народе эти оргии могли продолжаться, а в Риме они бывают и сейчас в середине лета и на исходе года, они потеряли свое значение для продолжения царского рода. Насколько нам известно, дети часто рождаются после этих праздников, они считаются счастливыми и их обычно узаконивают. Однако они не имеют права претендовать на царство, потому что их матери не царевны, как раньше. По-моему, царь Тарквиний Старший первый предписал весталкам вечное девство. Он не желал, чтобы они рожали претендентов на его трон. Конечно же, это он повелел в наказание хоронить заживо провинившуюся весталку, но даже в наше время девство предписано весталке не на всю жизнь. После тридцати весталка, если желает, может перестать быть весталкой и выйти замуж.

— Это редко случается. После тридцати лет старой деве трудно найти сколько-нибудь достойного мужа, так что она скоро устает от мирской жизни и в раскаянии умирает.

— Пожалуй, у меня есть доказательство, что девственницам когда-то разрешались плотские утехи. Во-первых, когда главный понтифик посвящал девицу богу, он называл ее Амата, возлюбленная, и вручал ей головной убор, окаймленный чистым пурпуром[194], белую льняную повязку на голову и белое льняное облачение — царские свадебные одежды невесты бога. Во-вторых, мы знаем, что Рея-Сильвия, мать Ромула и Рема. была девственницей-весталкой Альба Лонги и вдруг стала невестой Мамурия, или Марса, тогдашнего краснолицего любвеобильного бога-пастуха, и ее не похоронили заживо, как случилось бы с весталкой теперь, посмей она забеременеть, даже если бы она заявила, что бог взял ее силой.

— Тем не менее, Рею-Сильвию утопили в реке Анио.

— Иносказательно, полагаю. Она родила братьев, положила их в ковчег из ивы и осоки, что обычно для подобных мифов, и отдала их на волю волн. А потом сама искупалась в реке, чтобы вернуть себе девственность, как жрица Афродиты каждый год купается в море в Пафосе[195] и нимфа Дриопа — в своем источнике в Пегах.

— Между Римом и Аркадией очень крепкая связь. Бог-пастух посылает волка, lycos, разбудить Рею-Сильвию, а потом берет ее силой в пещере. Когда рождаются братья, волк и дятел носят им еду. Кстати, почему волк служит Пану, если он бог пастухов?

— Возможно, это оборотень. Аркадская религия говорит, что человека посылают к волкам и он на восемь лет становится оборотнем, убеждающим волков не трогать стада, принадлежащие человеку, и его детей. Говорят, Ликаон из Аркадии был первым из таких посланцев, и, похоже, ваша древняя гильдия жрецов-луперкалиев поначалу снабжала Рим и оборотнями. Но вернемся к Сильвии. Бог не только взял ее во тьме пещеры в священной роще, но и вообще затмил солнце. Полагаю, он не хотел показываться Сильвии, ведь он наверняка был морским зверем.

— Наверное, ты все продумал. Может быть, объяснишь, почему весталкам во время свадьбы обрезают волосы и больше не позволяют им их отращивать?

— Думаю, это введение царя Тарквиния. Женщины с короткими волосами не могут заниматься колдовством. Несомненно, он боялся их мести. В те дни девственницы-весталки подчинялись только царю. Это он, а не главный понтифик, имел право наказать весталку, упустившую священный огонь, и покарать смертью ту, что осмелилась завести себе любовника.

— А ты можешь сказать, почему в своих обрядах они пользуются речной водой, смешанной с очищенной морской солью?

— Сначала скажите мне, каковы целебные свойства раствора морской соли?

— Это сильное рвотное и слабительное.

— Возможно, нужное для подготовки к летним и зимним праздникам. Я не задумывался об этом. Я-то имел в виду другое: когда двенадцать юных пастухов — прыгающих и скачущих жрецов Мамурия или Палланта — исполняли оргиастический танец, час за часом кружа вокруг костров, они сильно потели и доводили себя едва не до потери чувств.

— Понимаю. Во время жатвы крестьяне обычно освежаются соленой водой, а не простой, это восстанавливает запасы соли в организме, которые они теряют с потом. Морская вода, приносимая весталками на летнюю оргию, как некое колдовское средство восстанавливала силы пастухов. И еще один вопрос в отместку за все, которые ты задавал мне. Каким образом Тритон стал сыном Посейдона?

— Таким же, каким Протей стал его пастухом. Поначалу Посейдон не имел ничего общего с морем. Морская свинья Креты, дельфийский дельфин и фокийский тюлень принадлежат более ранней цивилизации. Посейдон забрал их себе, когда завоевал Пелопоннес и другой берег Коринфского пролива и взял в жены морскую богиню Амфитриту. Полагаю, Тритон был ее сыном, возможно, от Гермеса. Наверное, он правил в «Лакедемоне морского зверя». В любом случае Посейдон стал его отчимом, женившись на морской богине Амфитрите. По всей видимости, это один из ранних титулов Афины. (Кстати, древний царь-тюлень Фок, который дал имя Фокиде, был сыном Орнитиона, что значит «сын цыпленка», а цыпленок, насколько я понимаю, — Пан, вылупившийся из яйца дятла или из яйца утки.) В одном я уверен. Пока мы не признаем Тритона, Палланта и Пелопа первичными воплощениями морского зверя в династии древних царей, мы не отыщем смысла в легендах о героях, спасавших девиц от морских чудовищ. Эти герои — царевичи, которые вызывают на поединок царя морских зверей и убивают его, после чего берут в жены царственную наследницу, которую он держал в неволе, и царят по праву женитьбы. Царственная наследница — его дочь, но и воплощение луны, и это объясняет, почему Паллант Гомера был отцом Луны. Тот же самый сюжет в истории женитьбы Пелея на морской богине Фетиде после победы над Фоком, царем-тюленем Эгины. Пелей значит «грязный», и, возможно, это вариант имени Пелопа, так же, как и Пелий — имя царя, чьи земли захватил Пелей. Был морской зверь и в Трое. Геракл вместе с тем же Пелеем убил его и освободил царевну Гесиону, чтобы стать правителем города. Очевидно, что множество сюжетов о спасении дельфинами царевичей имеют своим источником изображения этих царевичей на дельфинах в доказательство их царских прав. Арион, Икадий, Энал…

— Тесей…

— Керан, Тарант, Фалант. Простые люди предпочитают мифам занятные истории, даже самые невероятные, но незамысловатые: они видят царевича, изображенного на дельфине, и понимают это буквально, недоумевая, зачем он выбрал такой неудобный способ передвижения.

— Но ты собирался кое-что объяснить, а так и не объяснил. Почему основной титул богини Афины — мужское имя?

— Она стала двуполой, как многие подобные божества. Шин, например, семитская богиня луны, и финикийская Ваалит, и персидская Митра. Первоначально поклонялись богине, и у нее была вся власть. А потом власть начали делить между нею и богом, и они становятся двойняшками, как Артемида, согласившаяся разделить Делос с Аполлоном Темпейским, или соединяются в едином двуполом существе. Поэтому орфический гимн славит Зевса как Отца и Вечную Девственницу. Ваш собственный Юпитер принадлежит гермафродитской традиции.

— Наш Юпитер? Ты меня удивляешь.

— Знакомы ли вам стихи, написанные Квинтом Валерием Сораном, которого Красе славил как самого ученого мужа из всех носящих тогу? Нет? Так слушайте!

Juppiter Omnipotens, rerum regumque repertor,

Progenitor genetrixque Deum, Deus unus et idem.

Юпитер Всемогущий

Создал и рыб, и гадов, и зверей,

Един властитель вездесущий

Богов, царей, людей.

И Варрон, соперничавший с ним в знаниях, когда писал о капитолийской троице, соглашался, что они составляют единого бога: Юнона — Природа как материя, Юпитер — Природа как созидательный импульс, Минерва — Природа как разум, направляющий созидательный импульс. Минерва, как вам известно, часто забирает себе Юпитеровы громы. Поэтому, если Юпитер — Вечная Девственность, то Минерва — так же и Вечный Отец. Ну и опять мы приходим к тому же. Минерву обычно отождествляют с Афиной Палладой, которая является богиней мудрости. Афина по отношению к Палланту то же, что Минерва по отношению к Юпитеру — его лучшая половина.

— Я уже совсем запутался в богинях. Или они все — одна богиня?

— Первоначально. Она старше всех богов. Может быть, самая древняя — богиня Ливия. Если вы недавно перечитывали Аполлония, то вспомните, что она является Ясону как триада возле озера Тритон в одеждах из козлиных шкур.

— Двуполое божество, естественно, целомудренно, во всяком случае если судить по Минерве, — заметил Павел.

— Целомудренно, как рыба.

— Но Юпитер поначалу был совсем не целомудрен, наверное, как морской зверь.

— Минерва его изменила.

— Быть может, поэтому ее называют его дочерью. Моя дочь Сергия тоже меня изменила. Все дочери влияют на своих отцов. Или пытаются повлиять. В юности я был скачущим морским зверем.

— Как Аполлон, прежде чем за него взялась его сестра Артемида. Когда-то он был крепким дельфином. А теперь в его храмах в Мире и Гиераполе держат целомудренных рыб.

— Ты напомнил мне о том, что мне больше всего хотелось бы узнать. Что тебе известно о морских зверях и рыбах в иудейской религии? Думаю, ты внимательно читал их священные книги.

— Но не в последнее время. Правда, я помню, что у них есть частичный запрет на рыб в Торе, или Законе. Это предполагает египетское влияние. Чешуйчатые рыбы позволительны, а нечешуйчатые — непозволительны. Наверное, когда-то они почитали морских зверей, таких, как морская свинья и дельфин. Более того, их священный Ковчег — ныне утерянный — был покрыт кожей морского зверя. Это важно. Иудеи когда-то находились в зависимости от филистимлян, которые поклонялись морскому зверю, имевшему множество обличий и звавшемуся Дагон, а сами филистимляне пришли с Крита, хотя у них семитский язык. Насколько я помню, филистимляне завоевали иудеев и поставили Ковчег в храме Дагона перед его фаллической статуей, однако Бог Ковчега сразился с Дагон ом и вдребезги разбил его статую. Ну да, и легендарный герой, который вел иудеев в Иудею, звался Иисус, сын Рыбы.

— Ха! Это-то я и хотел узнать. Понимаешь, недавно произошло кое-что забавное. Я получил письменное донесение о некоем иудее по имени Варнава[6], который проповедует новую мистическую доктрину в иудейской синагоге на другой стороне острова. Мой осведомитель, сирийский грек из Антиохии, у которого мать — иудейка, считает, что эта доктрина угрожает миру на острове. Я послал за Варнавой[196] и еще одним его последователем и выслушал обоих. Забыл его прежнее имя, но тот, другой, стал римским гражданином и попросил у меня разрешения называться Павлом, что мне не очень нравится. Не буду вдаваться в подробности. Довольно и того, что Варнава говорит о новом полубоге, насколько я понимаю, новом воплощении героического Иисуса. Я и не знал, пока ты сейчас не упомянул об этом, что Иисус — сын Рыбы. Возможно, в этом отгадка тайны. Как бы там ни было, мой секретарь по восточным делам, безобидный человечек по имени Менахем[197], горячо принял сторону Варнавы, даже слишком горячо. Я никогда бы не подумал, что он на это способен.

— Я знаю Менахема. Это ведь он прежде был при дворе Антипы Галилейского[198]?

— Он. А сейчас он отдыхает в Александрии. Так вот. Когда все было выяснено и Варнава вместе с тем, другим, навсегда высланы с острова, я призвал Менахема к себе и кое-что ему сказал. Вообще-то я не очень наблюдателен, но, следуя моему долгому судейскому опыту, в суде я держу глаза открытыми, так что мимо меня не прошли знаки, которые Менахем подавал Варнаве. Он начертил ногой тайный знак — контур рыбы. Испугал я его до смерти. Пригрозил, что буду пытать, пока он не объяснит мне, что это значит. Он сразу признался и принялся просить у меня прощения. Так вот, знак рыбы — пароль в обществе Варнавы, которое провозглашает всеобщий пацифизм и находится под покровительством полубога по имени Иешуа — по-гречески Иисуса. Это титул помазанника. Пароль известен иудеям, говорящим по-гречески, и обозначает, по словам Менахема, Jesus Christos Theos. Если соединить первые буквы, то получится начало слова ichthus, то есть рыба. Но, думаю, здесь есть кое-что еще.

— Я тоже слышал об этом сообществе. Каждую неделю у них праздник любви, на котором они едят рыбу и хлеб и пьют вино, но вообще-то они тяготеют к пифагорейскому аскетизму. Можете быть уверены, Иешуа Рыба целомудрен. Тот Иешуа, который основал сообщество, был казнен во времена Тиберия. Кстати, его мать была храмовой девственницей в Иерусалиме, и его рождение окружено тайной.

— Менахем открыл мне ее, взяв с меня слово никому ничего не рассказывать. Но ты прав насчет целомудрия этого бога. Эротические религии выходят из моды. Они не сочетаются с тяготением к социальной стабильности, разве что крестьяне их еще исповедуют. Знаешь, Феофил, я вижу такую картину. Одетые в белое девственницы-весталки молятся в своем храме целомудренному Юпитеру, Отцу и Девственнице, которому они служат. Я вижу, как они кружат вокруг пруда, где делает загадочные круги священная рыба — холодная, бледнолицая рыба и такая же целомудренная, как они…

Феофил перебил его:

— Которая была темноликой и жаркой в дни Сильвии.

— И в этом пруду тонут все невысказанные желания, — договорил Павел.

* * *

Феофил был не прав, когда предположил, что герой освобождает девственницу, которую держит в неволе морской зверь. Морской зверь — женщина. Это богиня Тиамат, или Раав. А бог Бел, или Мардук, который смертельно ранит ее и забирает себе ее власть, приковывает ее к скале, подальше от беды. Когда миф достиг Греции, Беллерофонт и Геракл предстали в качестве освободителей девицы из лап чудовища. Скорее всего на первоначальной картине оковы богини не что иное, как браслеты и ожерелья, тогда как морской зверь — ее эманация.

Глава двадцать первая. Воды реки Стикс

В издании Парри «Писем» архиепископа Асшера (Асшер был просвещенным примасом Ирландским во времена правления Карла I, который определил время сотворения Адама годом 4004 до нашей эры) есть упоминание о том, что ирландский собиратель древностей Лангбейн обсуждал с Асшером следующее предание бардов:

Немнин, которого ученый сакс упрекал в том, что он бритт и оттого невежествен в основах, познания, тут же изобрел эти буквы, чтобы уберечь свой народ от упреков в глупости и невежестве.

ALAP

A

PARTH

P

BRAUT

B

QUITH

Q

CURI

C

RAT

R

DEXI

D

TRAUS

T

EGIN

E

SUNG

S

FICH

F

UIR

U

GUIDIR

G

JEIL

X

HUIL

H

OFR

E

JECHUIT

I

ZEIRC

Z

KAM

K

AIUN

AE

LOUBER

L

ESTIAUL

ET

MUIN

M

EGUI

EU

NIHN

N

AUR

AU

OR

O

EMC

EI

KENK ELAU

Естественно, это была насмешка над глупым саксом, потому что бриттские барды за много веков до прихода саксов Пользовались алфавитом. Но что значат эти буквы? Поскольку саксонский невежда пользовался латинским А.В.С. порядком букв и слыхом не слыхивал о каком-либо другом алфавите, попробуем наложить «Аlар-Вrаut-Сuri»-алфавит на «BLFSN»-огам. Мы можем быть уверены, что Немнин использовал свои познания, возможно, даже в греческом, чтобы посмеяться над дураком саксом, знавшим лишь, и то немного, монастырскую латынь, так что попытаемся написать те же названия букв по-гречески и посмотрим, не привлечет ли что-нибудь наш взгляд.

Задача у нас трудная, так как лишние слова Kenk, Elau, Estiaul введены в алфавит без объяснений, а гласные были перемешаны. (Если Е — это «Ofr», то «Оr», наверное, следует читать как ЕR.) Тем не менее, сочетание «Dexi»-«Traus»-«Kam»-«Parth» поразительно. Нам как будто намекают на египетскую христианскую формулу. Держа в уме специальный словарь Климента Александрийского, мы можем прочитать это как:

DEXITERAN TRAUSEI PARTHENOMETRA KAMAX

«Копье ранит Мать-Девственницу, когда она будет стоять по правую руку от него». Этот отлично сделанный пентаметр — реминисценция на Евангелие от Луки (2:35). Катах — и копье, и подпорка для виноградной лозы, так что слово наиболее подходящее. Оружие, упомянутое Лукой, — меч[199], однако исполнение пророчества для христианских мистиков связано с копьем, пронзившим бок Иисуса во время распятия. И как я прочитал в восьмибуквенном священном имени в конце, Двери рая (OPHREA OURANEIA) могли возопить (IACHESTHAI) Shiloh (JEIL), так как рыба-любовь (EROS ALABES) приблизилась (ЕG-GIKEN) к земле Он (AUNAN). Анну, или Он, известный грекам как Гелиополь, возможно, старейший город в Египте, был центром поклонения Осирису и, не исключено, Христу-как-Осирису. В Анну, согласно коптской традиции. Дева Мария выстирала пелены младенца Иисуса в источнике Айн-эш-Шемс, когда-то посвященном богу-солнцу Ра. Из капель, упавших на землю, вырос священный бальзамник. Возможно, эту легенду прежде рассказывали о богине Исиде и младенце Горе. Думаю, об этом думал Гвион, когда писал: «Я был завязкой на свивальнике дитяти» (в «Cad Goddeu») и: «Откуда сладость бальзама?» (в «Angar Cyvyndawd»). Рыбе поклонялись в Анну, и это была нильская зубатка.

Но это отступление, и я оставлю эту задачку для знатока греческого языка, не навязывая ему своей точки зрения.

В главе восьмой мы ставили перед собой разные цели, но одна осталась недостигнутой. Нам еще следует отыскать значение букв-имен в «Beth-Luis-Nion». Предположим, изначально они вовсе не обозначали деревья, ибо ирландские названия деревьев, за исключением «Duir» и «Saille», не имеют ничего общего с греческими, латинскими или славянскими словами.

Гласные в «Boibel-Loth» — несомненно, представляют этапы жизни Духа Года, воплощенного в священном короле, а деревья, соотносящиеся с гласными «Beth-Luis-Nion», символизируют ту же последовательность. Быть может, отделение гласных от согласных произошло в более поздние времена, а поначалу они находились среди согласных на равном расстоянии друг от друга, как в греческом или латинском алфавитах? Что, если А, буква рождения, а не В, буква начала, открывала алфавит? Что, если «Ailm-Beth» древнее «Beth-Luis-Nion»? Поскольку ирландские легенды об алфавите называют Грецию как место, где он был изобретен, да и народные поверья гласят, что племена богини Дану говорили на греческом языке, почему бы не переложить «Beth-Luis-Nion» древнегреческим языком и не распределить гласные среди согласных в зависимости от времени года? А — зимнее солнцестояние. О — весеннее равноденствие. U — летнее солнцестояние. Е — осеннее равноденствие. I — вновь зимнее солнцестояние. Почему бы не поставить «Straif» в начало, а «Quert» — в конец летней серии букв? Не получится ли у нас другого религиозного заклинания?

Итак:

Ailm, Beth, Luis, Nion, Onn, Fearn, Saille, Straife, Huath, Ura,

Duir, Tinn, Coll, Quert, Eadha, Muin, Gort, Ngetal, Ruis, Idho.

«Ailm-Beth» — не очень вдохновляющее начало, если не вспомнить, что «Ailm» (пихта) произносится как Alv или Alph по-ирландски. Корень alph выражает одновременно белизну и изделие: таким образом, alphos — белая проказа (аl-bulа на латыни) и аlphе — прибыль, аlphitоn — жемчужное зерно, Аlphitо — Белая Богиня зерна, или Свинья-Деметра, аlias Кердо (что также значит «прибыль»), о чьей связи с Керри-двен, валлийской свиньей-Деметрой, alias старой Белой Богиней, мы уже говорили. Главная река в Пелопоннесе — Алфей. «Beth» или «Beith» — месяц березы, а так как береза на латыни betulus, мы можем транслитерировать ее на греческом и написать Baitulus. И тотчас слова начинают обретать смысл заклинания. Алфито-байтуле, составное слово, как Алфито-мантис (та, которая происходит из жемчужного ячменного зерна), и предполагает богиню, подобную Ashima Baetyl и Ahatha Baetyl, двум богиням-женам иудейского Иеговы, когда ему в пятом веке до нашей эры поклонялись в Элефантине в Египте. Baitulos означает «священный камень, в котором находится божество». Наверное, оно связано с семитским Bethel (дом бога), но произошло Baitulos от Bethel или наоборот — неизвестно. Богиня-львица Аната Бетил изначально не семитская богиня. Она была Анайтис в Армении.

«Luis», следующая буква алфавита «Beth-Luis-Nion», предполагает Lusios, священный титул многих греческих богов и значит он «тот, который смывает вину». В первую очередь он приложим к Дионису, и его латинский эквивалент — Liber. Однако Дионис в орфических гимнах зовется также Luseios и Luseus, следовательно, прилагательное образовалось не непосредственно от louein, «мыть», а от города Лусы в Аркадии, знаменитом своей причастностью к культу Диониса. Над Лусой поднимается высокая гора Ароания, теперь гора Хелмос, а рядом течет река Ароаний, впадающая в Алфей и вытекающая из Стикса, который несет свои воды в Крету. Стикс (ненавидящая) — река-божество, именем которой, как говорят, клялись боги и которую прокляла Деметра, Мать ячменя, когда Посейдон преследовал ее, скорее всего во времена ахейского завоевания долины Креты.

ALPHITO-BAITULE LUSIA

Белая Богиня ячменя, избавительница от вины

Вот что пишет Павсаний о Лусе и ее окрестностях:

Если идти на запад от Фенея, то дорога налево ведет к городу Клитор, что возле русла, которое Геракл вырыл для реки Ароаний… Город стоит на реке Клитор, которая впадает в Ароаний не дальше, чем в семи фарлонгах от него. Среди рыб, что водятся в Ароаний, есть крапчатые, поющие, словно дрозды. Я видел тех, что были пойманы, но они не произнесли ни звука, хотя я оставался возле реки до самого захода солнца, когда, как говорят, они поют лучше всего. Самые знаменитые святилища в Клиторе принадлежат Матери Ячменя, Асклепию и богине Илифии, которую Олен, ликийский поэт далекого прошлого, назвал в гимне, сочиненном им для делосцев, «глухой пряхой», отождествив ее с Паркой.

Дорога направо ведет в Нонакрис и к Стиксу. Нонакрис (девять высот) был когда-то городом Аркадии, названным в честь жены Ликаона.

Ликаон Пеласгийский, сын богини-медведицы Каллисто, занимался каннибализмом и, как бог-дуб, был убит молнией. Его клану принадлежал тотем волка, и Ликаон как царь-волк (или оборотень) правил до девятого года. Выбор царя происходил во время каннибальского пира. Его жена Нонакрис была, очевидно, Богиней девяти ипостасей, а о нем пишут как о первом человеке, цивилизовавшем Аркадию.

Недалеко от руин Нонакриса расположен самый высокий утес, какой мне только приходилось видеть, да и слышать о таком тоже не приходилось. Поток, падающий с него, называется Стиксом… Гомер упоминает Стикс устами Геры:

Гера, клянись нерушимою клятвою, Стикса водою;

Руки простри и коснися одною — земли многодарной,

Светлого моря — другою, да будут свидетели клятвы

Все преисподние боги, присущие древнему Крону…[200]

Похоже, Гомер побывал там. И вновь его словами говорит Афина:

Если б я прежде умом проницательным то предузнала,

В дни, как его Эврисфей посылал во Аид крепковратный

Пса увести из Эреба, от страшного бога Аида, —

Он не избегнул бы гибельных вод глубокого Стикса[201].

Вода, которая падает с утеса близ Нонакриса, сначала на камни, а потом в реку Крета, смертельна для человека и для любого живого существа… Примечательно также, что только лошадиное копыто выдерживает ее, ибо оно остается как есть… в отличие от стекла, хрусталя, камня, керамики, рога и кости. От этой воды ржавеют железо, бронза, свинец, жесть, серебро, электрон и даже золото, хотя Сафо[202] и утверждала, что золото никогда не ржавеет. Действительно ли Александр Великий умер, отравленный водой из Стикса, я не знаю, но история эта всем известна.

Над Нонакрисом возвышаются Ароанианские горы, и в них есть пещера, в которую, говорят, бежали дочери Прета, когда их обуяло безумие. Однако Меламп тайными жертвоприношениями и колдовством привел их в город Лусу, что возле Клитора. От города уже ничего не осталось. Там Меламп излечил их от безумия в святилище богини Артемиды, которую жители Клитора с тех пор зовут «Успокоительницей».

Меламп значит «черная нога», и он был сыном Амифаона и нимфы Меланиппы (черная кобыла). История о том, как он лечил дочерей Прета черной чемерицей и приношением в жертву свиньи и потом смывал с них безумие в реке, возможно, имеет в основе захват ахейцами данайского святилища, хотя Меламп известен в качестве эолийского миния. Он также захватил Аргос, центр культа Данаи. Три дочери — Тройственная Богиня, Стигийская Деметра, у которой, наверное, была голова лошади, иначе лошадиное копыто не осталось бы неподвластным ядовитой воде. Однако, согласно Филону из Гераклеи и Элиану, рог скифского осла-единорога также не боялся воды Стикса. Плутарх в «Жизнеописании Александра» подтверждает, что копыто осла было единственно безопасным сосудом. Поблизости, в Стимфале, находилось тройственное святилище, основанное Теменом Пеласгийским в честь богини Геры как «невесты, жены и вдовы» — великолепный уцелевший памятник древней триаде. Ее звали «вдовой», рассказывали стимфальцы Павсанию, потому что она поссорилась с Зевсом и поселилась в Стимфале. Возможно, это говорит о более позднем возрождении примитивного культа как вызова олимпийцам.

Сэр Джеймс Фрэзер в 1895 году посетил Лусу и великолепно описал это место, в связи с чем мы можем считать Нонакрис названием девяти пиков горы Ароании, которые обрываются отвесно в ущелье Стикса. Даже в конце лета на них лежит снег, и Фрэзер писал о здешних утесах как о самых ужасных, какие ему доводилось видеть. Стикс образуется из тающего снега и кажется черным, когда бежит вниз по черным камням, но потом — там, где начинается сланец, — становится прозрачно-голубым. На склонах видны вертикальные красные и черные полосы — это траурные цвета в Древней Греции. Фрэзер считает, что «серебряные колонны» Стикса, как описывал их Гесиод, можно видеть зимой, когда вода замерзает. Он отмечает, что химический анализ воды Стикса не показал содержания в ней ядов, и она отличается только очень низкой температурой.

Следующей буквой «Beth-Luis-Nion»-алфавита «Nion» мы можем продолжить дактилическое заклинание:

ALPHITO BAITULE LUSIA NONACRIS

Белая Богиня Ячменя, избавительница от вины,

властительница девяти высот

Фрэзер считает, что вера в поющую крапчатую рыбу все еще жива в городе Лусе[203] (здесь можно вспомнить крапчатую поэтическую рыбу из источника Коннла), и также жива память о змеях, которым Деметра приказала стеречь реку Стикс. Он посетил пещеру дочерей Прета, выходящую в ущелье Стикса, и обнаружил в ней дверь и окно, проделанные водой.

Следующая буква — «Оnn». Но так как А и О легко взаимозаменяются во всех языках, то мы напишем:

АNNА

Помните пеласгийскую богиню Анну, сестру Бела, которую италийцы называли Анна Перенна, или «Вечная Анна»? Овидий в «Fasti» пишет, что одни считали Анну богиней луны Минервой, другие Фемидой или Ио Аргосской. Он также связывает ее с ячменными хлебами. Праздник Анны приходился на 15 марта, как раз когда «Оnn» появляется в «Beth-Luis-Nion»-календаре. Не исключено, что «Анна» значит «царица» или «богиня-мать», вот и Сафо пишет Аnа вместо Anassa (царица). В ирландских мифах она появляется как данайская богиня Ану или Анан, но с совершенно разными характерами. Первая из них — благодетельная Ану (титул богини Дану), упоминаемая в «Словаре» Кормака как эквивалент Buan-ann (добрая мать). Она была матерью трех первых данайских богов Бриана, Иухарба и Иухара и так хорошо растила их, что ее имя «Ана» стало значить «изобилие». В Мунстере ей поклонялись как богине плодовитости. Две горы в Керри названы в ее честь «Груди Ану». Э. М. Халл отождествляет ее с Ойн из Нокойне, мунстерской богиней луны, покровительствующей посевам и скоту и связанной в легенде с таволгой, которой дала свой аромат, и летним праздником огня. Злая Ана была главной из трех парок — Ана, Бадб, Маха, вместе известных как Морриган, или Великая Королева. Бадб (кипящая) наверняка имеет отношение к Котлу, а имя Маха в «Книге Лекана» переводится как «ворона».

В британском фольклоре Ана — Черная Аннис из Лестера, у которой было жилище в Датских (Данайских) горах и которая имела обыкновение пожирать детей, а их кожу вешать для просушки на дуб. Она известна как «Кошка Анна», но, согласно Э. М. Халлу, Аннис — укороченная форма Ангнесс или Агнес, что отождествляет ее с Ингоной, «Анной англов», очень известной датской богиней. Черная Аннис имеет отношение к охоте на зайца в канун Майского праздника, которая потом стала соотноситься со вторым днем Пасхи, и потому, верно, она была нимфой и ведьмой. Ингона, очевидно, — Нанна (делившая свою привязанность между Бальдром и его темным соперником Холдером) и Ангрбода, Ведьма Железного Леса и мать Хель. Однако, возможно, Ведьма жила рядом с Лестером задолго до того, как даны захватили эту часть Мерсии, и была данайской богиней Ану до того, как стала Агнес. В христианские времена она стала монахиней, и есть ее изображение в монашеском одеянии в ризнице Свитлендской церкви. Она — Синяя Ведьма, упомянутая Мильтоном в «Потерянном рае» как пьющая по ночам кровь младенцев отвратительная совка. Ирландская Ведьма из Беары также стала монахиней. Христианизировать богиню смерти оказалось легко, потому что ее лицо уже было закрыто. В главе третьей я писал, что Бели известен как сын Дану, а тождество Ану и Дану очевидно из родословной «Манускрипта 20» Колледжа Иисуса, вероятно, тринадцатого века, в которой Бели Великий называется сыном Анны, тогда как она сама почему-то называется дочерью римского императора. В других местах родословная принца Овена, сына Говела Доброго[204], восходит к Aballac filius Amalechi qui fuit Beli Magni filius, et Anna mater ejus[205]. И там же сказано, в той же степени нелепо, quam dicunt esse consobrinam Mariae Virginis, Matris Domini nostri Jhesu Christi.

Овидий и Вергилий знали, что их богиня Анна Перенна — сестра Бела, который был мужским воплощением шумерской богини Белили, и точно так же бог Ану из вавилонской мужской троицы (Эа и Бел) был мужским воплощением шумерской богини Анны-Нин, обычно называемой Нана[206]. Женой Бела была Белит, а женой Ану была Анату. Женой Эа, третьей ипостасью шумерской женской троицы, была Дам-Кина, и первый слог ее имени указывает на то, что она является прародительницей данайцев. Дж. Пржбуский в «Revue de l'Histoire des Religions» (1933) отождествил Анна-Нин с Ана-хита, богиней Авесты, которую греки называли Анайтис, а персы — Ана-хид, и это имя они дали планете Венере.

Мистер Э. М. Парр пишет мне, что аn — шумерское слово, обозначающее «Небеса», и что, по его мнению, богиней Афиной была другая Анна, то бишь Аф-енна (Ath-enna), измененное Аната, alias Нейт из Ливии, а Ма — укороченная форма шумерского имени Ата (мать) и Ма-ри означает «плодовитая мать» (от rim, носить ребенка). Мари — имя богини, из-за которой египтяне в 1000 году до нашей эры называли Кипр «Аймари» и которая правила в городе Мари на Евфрате (разграбленном Хаммураби в 1800 году до нашей эры) и в городе Амари на минойском Крите. Итак, Ма-ri-еnnа — «плодовитая мать Небес», alias Мириам, Мариан из Мариандины, «быстрая Мирина» Троянская и Мариамна: это слово тройной силы. Но корневое слово — Аnnа, которое освящает все роды и которое, похоже, является частью имени Арианрод. «Арианрод» не стоит снижать до Argentum и rota (серебро, колесо), на самом деле это Аr-ri-аn, высокая плодовитая мать, которая поворачивает колесо Небес. Если так, то Арианрод = Критской Ариадне, которая должна быть Ar-ri-an-de, где dе означает ячмень, как в имени Деметры. Простая форма «Ана» встречается среди имен потомков Сеира Хорреянина (Бытие 36:20), и хотя дважды из трех случаев это имя мужское, его отмечают главным образом как имя матери Оливемы (шатер на высоком месте), наследницы, которую взял в жены Исав, когда пришел на сеирские пастбища. (То, что Ана якобы нашел мулов[207] в пустыне, является ошибкой переписчиков.) Джеймс Джойс шутливо отмечает универсальность Анны в «Anna Livia Plurabelle». В самом деле, если кому-то нужно простое и емкое имя для Великой Богини, то лучше имени Анна не сыскать. Для христианских мистиков она — «бабушка Бога».

Следующая буква «Fearn» объясняет слово «Перенна» как испорченное Fearina — прилагательное, восходящее к Fear или ear (весна). На латыни это слово пишется как ver. Отсюда следует, что греческое имя Брана — Фороней (мы уже говорили о других его формах Вронт Бернг и Эфрон) — это вариант Fearineus, и он был первоначально Духом Года в его сильном, хотя и обреченном, весеннем аспекте. Латинская форма, вероятно, Veranus, давшая плебейское родовое имя Вераний и глагол vernare (обновляться весной), который, не исключено, является неправильной формой ver, veris, но и может быть сокращением veranare.

ANNA FEARINA

Королева весны

Следующая буква — «Saille». Мы уже знаем, что «Saille» связана в «Boibel-Loth» с Салмонеем, Салмой и Салмоном, а это дает возможность предположить, что соответствующее слово в заклинании — Салмона, еще один титул Богини. Итак:

SALMONA

В Восточном Средиземноморье есть несколько мест, названных в ее честь, включая мыс Салмона на Крите, город Салмона в Элиде и Салмону, деревню возле Лусы. Слово, несомненно, составное: Salma и Оnё, как Hesi-onё. Гесиона, говорят, значит «госпожа Азии», а значение Salma можно вывести из географических названий. Это эгейское слово, имевшее очень большое распространение и всегда связанное с понятием «востока»[208]. Салма — племя в Южной Иудее, которое жило к востоку от минойской колонии Газы, также поселение в Центральной Азии на караванном пути из Средиземноморья к Персидскому заливу. Салмаласс — поселение в Малой Армении на караванном пути из Трапезунда на Дальний Восток. Салмидесс — самый восточный город Фракии, выходящий на берег Черного моря. Салмона — самый восточный мыс Крита. Саламис — самый восточный город на Кипре. Остров Саламис лежит на востоке от Критского города Коринф, а гора, посвященная Саламане (ассирийской Салману), находится к востоку от огромной равнины позади Антиохии. Как мы уже говорили, имя Салма стало священным в Палестине, и его варианты — Соломон, Салмон, Авессалом. Салма — божество, которому первоначально был посвящен холм Иерусалимский. Это место упоминается в египетских табличках Тель-эль-Амарна 1370 года до нашей эры как Ури-Салим, а в ассирийских памятниках — как Ур-Салиму. В 1400 году до нашей эры им владел вождь с семитским именем Абд-Кхиба, египетский вассал, который, подобно Мелхиседеку Салимскому — Ури-Салим? — провозгласил передачу власти не по мужской и не по женской линиям, а по желанию бога. Профессор Сейс переводит название Ури-Салим как «город бога Салим». Иосиф Флавий пишет, что первоначально город назывался Солима. Салма или Салим, очевидно, семитский бог поднимающегося или обновляющегося солнца. Салмона была эгейской богиней, у которой он отнял все титулы, как поступил и Салмоней Эолийский, который противостоял более позднему ахейскому нашествию и настаивал на том, что гром — это грохотание его медной колесницы, таким образом претендуя на права олимпийца Зевса. Возможно также, что Салма взял свой титул полубога обновленного солнца у своей луны-невесты Кирки или Белили, матери-ивы Sal-ma, в чью честь в это время года сплетались ивовые ветки, так что «восточный» может быть вторичным смыслом слова.

ANNA FEARINA SALMONA

Царица весны, мать ивы

Следующая буква — «Straif». Нам нужен глагол, чтобы начать следующую серию букв. Strebloein или strabloein происходит от глагольного корня streph (крутить) и означает «крутить лебедку, скручивать, перемещать, пытать на дыбе», что придает терну необходимый оттенок жестокости.

Потом — «Huath» и показывает, что Н здесь — аспирант. У нас нет ключа к имени или именам тех, кого Богиня мучила, очевидно, на «Duir», дубе, но я думаю, это афанеатиды (athaneatids) или хафанеатиды (hathaneatids), члены одного из четырех первых царских кланов Аркадии. Похоже, это слово, как и athanatoi, означает «бессмертные», поскольку греческое слово thnetos (смертный) — укороченная форма thaneatos. Клан, из которого выбирался священный царь, жертва, естественно, получал имя «бессмертные», потому что только царь мог своими муками заслужить бессмертие, а другие, менее значительные члены сообщества, становились дрожащими тенями в аду.

STRABLOE [H]ATHANEATIDAS URA

«Ura» — следующая буква алфавита, буква середины лета и Венеры Урании, самой жестокой ипостаси Тройственной Богини. Как уже отмечалось, Ura значит «лето», но также значит «хвост льва или медведя, выражающий ярость зверя», а слово ouraios (урей) — имя царского змея Египта — происходит от того же корня. Уран, отец титанов, согласно греческой классической мифологии, похоже, первоначально был их матерью — Ur-аnа, царица Ура. Однако нам не стоит ограничиваться одним-двумя значениями ur, чем больше поэтических смыслов в священном имени, тем у него больше силы. Авторы ирландских «Ученых слушаний» соединяли летнюю букву «Urа» с ur (земля), а мы можем припомнить еще, что этот же корень присутствует в латинских словах area (кусок земли), arvum (вспаханное поле), urvare (вести плуг во время обряда основания города), причем тот же смысл мы находим в греческом слове гомеровских времен ouron (граница, обозначенная плугом). Грамматики считают, что древнее греческое слово erа (земля) связано с целой группой слов, следовательно, можно предположить, что Эрана — Арана — Урана была богиней земли, чьего покровительства просили, когда пахали поля или закладывали города (urves, urbes) и чья наследница давала мужу-вождю право на владение ее землей. Если это так, то урей в царском головном уборе был символом великого морского змея, который взял в кольцо землю, и крапчатых змей-прорицательниц Богини. Однако у ее имени есть еще три-четыре значения. Одно, может быть, — «горная богиня» (от греческого ouros, гора), которое говорит о ее тождестве с Музой (mousa), ибо этот титул имеет тот же смысл. Другое — «царица ветров» (во времена Гомера ouros означало ветер), которое может объяснить урей как символ ее власти над ветрами, ибо все ветры с хвостами, как у змеи, и все живут в горной пещере. Урана — множественный титул: Мать-Земля, Властительница Лета, Горная Богиня, Царица Ветров, Царица с Хвостом Львицы. Он также может означать «Охраняющая Царица» (ouros, страж) или, если вспомнить, что она еще лунная корова — «Повелительница Диких Быков» (ourus, от латинского urus, дикий бык), как ирландская богиня Буана. Нам не следует забывать и санскритское слово varunas, что значит «ночной небесный свод» и имеет в основе корень var (покрывать), от которого Варуна, третий член арийской троицы, получил свое имя. Когда первая волна ахейцев появилась в Греции и их владычицей стала Тройственная Богиня Ана, или Де-Ана, или Аф-Ана, или Ди-Ана, или Ур-Ана, которая правила дневным и ночным миром, слово varunas потеряло свой смысл и varun- превратилось в uran- в ее честь, став просто «небом». Отсюда классический титул Аны — Урания (небесная).

STRABLOE ATHANEATIDAS URA DRUEI

Ура, привяжи бессмертных к своему дубу

Следующее слово — «Tinne» или «Таnn», которое можно увеличить до Tanaous (растянутый), если вспомнить Гесиодово слово «Титан», полученное из titainein (растягивать). Он пишет, что титаны были названы так, потому что они тянули куда-то руки, но это объяснение скорее скрывает правду, ибо титаны были мужами, которых вытягивали на колесе, как Иксиона. Фрэзер замечает, что падуб, дерево буквы «Tinne», прекрасно растет в Лусе, а долина Стикса заросла белым тополем («Eadha»), священным деревом Геракла.

Буква «Соll» — последняя во второй серии букв. Kolabreus-thai или kolabrizein значит плясать неистовый фракийский танец kolabros типа того, который богиня Кали отплясывает на черепах своих врагов:

DRUEI TANAOUS KOLABREUSOMENA

Вытягивай, готовая мучить их в своей дикой пляске

Пляска, очевидно, связана со свиньями, поскольку kolabros также имеет значение «молодая свинья». В древней ирландской поэзии черепа недавно убитых мужей назывались «кормом Морриган», то есть богиня судьбы Анна была свиньей. Кстати, молодая свинья фигурирует в пляске девяти лунных жен на изображении каменного века в пещере в Когуле.

Дальше идут — «Quert» («Кirt»), «Еаdhа», «Мuin». Я думаю, это должно быть так:

KIRKOTOKOUS ATHROIZE TE MANI

И собери детей Кирки вместе для луны

Кирка, дочь Гекаты, была богиней Эи (плачущий), погребального острова в Северной Адриатике. Ее имя означает «самка сокола». Сокол служил предзнаменованием, и его имя связано с circos (круг), так как соколы кружат и для колдовства чертят магические круги, к тому же это ономатопея, потому что соколы издают звуки, похожие на «кирк-кирк». Говорят, Кирка умела превращать людей в свиней, львов и волков, а дети Кирки были скорее всего женщины, одетые свиньями и принимавшие участие в празднике полнолуния, который устраивался в ее честь и в честь Диониса. Геродот описывает этот ритуал как известный грекам и египтянам. В персидских оргиях, посвященных Митре, имевших то же происхождение, что и оргии, посвященные Деметре, во время которых приносили в жертву быка и съедали его сырым, мужчины-участники назывались львами (leontes), а женщины — свиньями (hyaenae). Возможно, мужчины-львы также принимали участие в kolabros как дети Кирки.

Последние буквы: «Gort» — «Ngetal» — «Ruis» — «Idho». Здесь у нас самое шаткое положение. Единственный ключ к «Idho» — то, что иудейская форма этого слова «Iod», кадмейская «Iota»; а единственное греческое слово, начинающееся с «Gort», — Gortis, имя известного основателя Гортиды, города в Западной Аркадии, который стоит на притоке Алфея Гортине (иначе называемом Лусий). Гортина, название знаменитого города на Крите, возможно, является титулом Богини. Но возможно также, что аббревиатура «Gort» на самом деле «Gorp». Горгопа (ужасноликая) — эпитет, прилагаемый к богине смерти Афине. Чтобы сохранить размер, мы напишем Grogopa, поскольку krikos нередко пишут вместо kirkos, что считается вполне позволительным:

GROGOPA GNATHOI RUSEIS IOTA

Как ужасноликая богиня судьбы

ты сердито скрежещешь зубами

Iotes (эолийское Iotas) — гомеровское слово, обозначающее священную волю или повеление, и оно удовлетворяет персонификации богини судьбы, как Anagke (необходимость), первый слог имени которой, возможно, Аnа, или Аnаn, или Themis (закон), Еврипид называет Ананке самой могущественной из всех божеств, и от Фемиды получил Зевс свою власть. Согласно Гомеру, Фемида была матерью парок и она созывала на собрание олимпийских богов. Об Овидиевом отождествлении ее с Анной мы уже упоминали,

Итак:

Белая Ячменная Богиня, избавительница от вины, повелительница девяти высот, царица весны, мать ивы, Ура, растяни бессмертных на твоем дубе, измучай их в своей дикой пляске. И собери Детей Кирки под Луной; как ужасноликая богиня судьбы ты скрежещешь зубами.

Возможно, в этом случае богиня является как Трехголовая сука, Гекуба или Геката, ибо гмгет, как правило, использовалось в отношении собак. Но так как Керридвен обычно присутствовала при смерти солнечного героя, то предполагаемый шум — скулеж поедающей трупы старой свиньи из Майнаур Пенарт, для которой «черепа — корм».

Ни один известный греческий стих не является достаточно старым, чтобы служить мерилом метра и произношения этой гипотетической песни. Но по крайней мере она довольно логична, вопреки моим ожиданиям, так что не думаю, что это лишь мое измышление. Замена дактиля (_ ↓) на анапест (↓ ↓ _) и ямб (↓ _) во второй части песни получилась естественно, так что я сначала даже не понял, как это важно. Дактилическая и трохеическая стопы в Греции первоначально выражали хвалу и благословение, анапест и ямб были предназначены для сатиры и проклятий, а спондей — для траурных причитаний[209]. (То, что ямб стали использовать в трагедии, обусловлено лежащим в основе ее сюжета божественным проклятием, а в комедии — ее сатирическим звучанием.) Песня, по-видимому, сопровождалась танцем двенадцати человек вокруг двенадцати поставленных в круг камней — двенадцать ударов заложены в каждом полустишии — и каждый очередной удар отмечал танцор, ударяя по ближайшему камню ладонью или, возможно, свиной лопаткой. Посредине стоит священный король, привязанный к дубу пятью ивовыми ветками, и ждет смерти.

Согласно некоторым мифографам, всего было двенадцать титанов — мужчин и женщин, и это каноническое число сохранилось в количестве главных олимпийских богов и богинь, победивших их. Геродот отмечает, что пеласги не поклонялись богам и примирились с олимпийцами только по приказу додонского оракула, думаю, когда оракул, когда-то бывший рупором пелопидской богини Дионы, был захвачен ахейцами. Похоже, Геродот прав: пеласги поклонялись только Богине и ее полубожественному сыну-царю — в Аркадии он, по-видимому, носил оленьи рога. Имеющаяся в моем распоряжении позднеминойская гемма — белая сердоликовая подвеска — изображает косулю, припавшую к земле возле леса в позе, которая в геральдике называется regardant (смотрящий назад). Десять отростков на рогах, возможно, говорят о десятом месяце М, месяце виноградной лозы. Кстати, молодая луна плывет наверху. То, что титаны в греческом мифе фигурируют как дети Урана, может означать лишь одно — они были двенадцатью членами свиты священного царя, который получал свой титул от богини Урании. Другие титаны, коих семь, правят священной неделей.

Если, как мы говорили, Пифагор был посвящен дактилями в тайну алфавита, возможно, он позаимствовал у них и мистические значения чисел. Если так, то почему бы не предположить, что начальные буквы заклинания соответствовали числам от одного до двадцати:

A

-

1

D

-

11

B

-

2

T

-

12

L

-

3

C

-

13

N

-

4

Q

-

14

O

-

5

E

-

15

F

-

6

M

-

16

S

-

7

G

-

17

Z

-

8

Gn

-

18

H

-

9

R

-

19

U

-

10

I

-

20

В этой таблице отражено даже большее приближение к поэтической истине, чем в системе букв-чисел ирландских бардов, данной в конце главы шестнадцатой, которая использует другой порядок букв в алфавитах и не приписывает никаких числовых значений H или U. Здесь доминирующая пятерка гласных занимает первое и последнее места, как положено, и еще 5-е, 10-е («лес чувств» и «совершенство» в системе Пифагора), а также экстатическое 15-е, число «Песни Восхождения» в Иерусалиме. 2-е, 4-е, 6-е и 8-е места — даже числа здесь мужские по системе Пифагора — занимают В (начало), N (половодье), F (огонь), Z (злая страсть), и эта серия букв предполагает возрастающую волну мужского эротического желания, которое, остановленное Н (9), буквой добрачной чистоты, которую навязывает Богиня девяти ипостасей, находит свое воплощение в U (10), где соединяются мужское и женское начала. Промежуточные буквы — L (3) — буква перерождения, направляемого Гекатой с тремя факелами; О (5) — буква посвящения в таинства любви; S (7) — буква женского колдовства («Афина» в системе Пифагора). 11-е и 12-е места занимают D и Т, буквы-близнецы, лидирующие в сообществе двенадцати (в ирландской системе они располагаются наоборот); 13-е — С, буква священных колдунов-свинопасов Богини; 19-е — R, буква смерти, завершающая девятнадцатилетний цикл. Числовые значения оставшихся букв выявить столь же легко. Поскольку заклинание, которому учили дактили, было оргиастическим, то оно состояло из двадцати элементов по количеству пальцев на руках женщины и ее возлюбленного, однако Пифагор удовлетворился своими десятью пальцами.

Итак, суммируем. Греческое заклинание из двадцати слов стало названиями букв алфавита, которым пользовались в Аркадии в позднеминойскую эпоху до второго ахейского нашествия потомки первых завоевателей, пришедших к поклонению Белой Богине. Их культ включал в себя использование искусственного солнечного тринадцатимесячного календаря, где каждый месяц был представлен своим деревом, взятым из изобретенного независимо от него алфавита. Календарь получил широкое распространение. Некоторые из его элементов можно датировать до-династическими временами. И хотя деревья в ирландской версии, единственной дошедшей до нас полностью, предполагают понтийское или пафлагонийское происхождение календаря, вероятно, он появился первоначально в Эгее, или Финикии, или Ливии с несколько иным набором деревьев. Не похоже, что алфавит явился в Британию одновременно с календарем. Календарь был ввезен в конце третьего тысячелетия до нашей эры людьми нового каменного века, которые тесно соприкасались с эгейской цивилизацией, то есть ее сельским хозяйством, пчеловодством, хороводами и другими культурными достижениями. Алфавит скорее всего принесли в конце второго тысячелетия до нашей эры беженцы из Греции.

Поскольку в gilgal (каменный круг для священных жертвоприношений) всегда было двенадцать камней, следующее, что мы сделаем, — это погоняем белую Косулю вокруг двенадцати домов Зодиака.

Где и когда придумали Зодиак — неизвестно, но как будто его изобрели в Вавилонии, пользуясь двенадцатью случаями из жизни героя Гильгамеша: он убил Медведя, он влюбился в Деву, он имел приключение с двумя Скорпионами (позднее из двух остался один), он пережил Потоп (соответствующий Водолею). Таблички с календарем седьмого века до нашей эры изображают все это, но «Сказание о Гильгамеше» не самое древнее. Гильгамеш, как полагают, был гиксосским (хурритским) завоевателем Вавилонии в восемнадцатом веке до нашей эры, к которому перешли деяния более раннего героя. Таммуза — героя того же рода — связали со знаками Зодиака до него.

Первый Зодиак, если судить по устаревшим астрономическим данным в поэме Арата, грека эллиниской эпохи, существовал в конце третьего тысячелетия до нашей эры. Однако, похоже, впервые он был зафиксирован в то время, когда Солнце находилось в Доме Близнецов во время весеннего равноденствия — на празднике пастухов; в Доме Девы, обычно отождествляемой с Иштар, богиней любви, во время летнего солнцестояния; в Доме Стрельца, отождествляемого с Нергалом (Марсом) и позднее с кентавром Хироном, во время осеннего равноденствия, традиционного сезона охоты; и в доме возрождающейся Рыбы во время зимнего солнцестояния, сезона дождей. (Напомню, что трансформация солнечного героя Хлева Хлау началась с Рыбы в период зимнего солнцестояния.)

Египтяне заимствовали знаки Зодиака по крайней мере в шестнадцатом веке до нашей эры, правда, с некоторыми изменениями — Скарабей вместо Рака, Змей вместо Скорпиона, Зеркало вместо Козерога и т. д., однако к этому времени явление, известное как прецессия земной оси, уже изменило первоначальный сюжет. Примерно через каждые 2000 лет солнце переходит в предыдущий знак, и в 3800 году до нашей эры Телец начал выталкивать Близнецов из Дома весеннего равноденствия, и начался период, о котором говорил Вергилий, описывая рождение человека:

Белый бык с золотыми рогами

Начинает год…

Тогда же хвост Льва занял место Девы во время летнего солнцестояния, отсюда, очевидно, титул Богини — Оurа (хвост Льва), а за хвостом постепенно появилось все тело Льва, и на какое-то время Богиня становится львицей с головой Девы. Точно так же Водолей вытесняет Рыбу во время зимнего солнцестояния — и вода заливает колыбель-ковчег Духа Года.

Около 1800 года до нашей эры Тельца самого стал вытеснять из весеннего Дома Овен. Возможно, это дало основания для обновления мифа о Зодиаке в честь Гильгамеша, царя пастухов этого периода: он был Овном, победившим Тельца. Рак точно так же взял верх над Львом во время летнего солнцестояния, а богиня любви стала морской богиней со святилищами по всему морскому побережью. Козерог одолел Водолея во время зимнего солнцестояния, и Дух Нового Года родился от Козы. Египетские греки назвали тогда Овна — «золотым руном» и представили историю Зодиака как плавание аргонавтов.

Неудобство Зодиака состояло в его невозможности быть постоянным календарем наподобие последовательности деревьев «Beth-Luis-Nion», который не пытается соотнести равноденствия и солнцестояния с двенадцатью созвездиями. Возможно, первый миф о Зодиаке был наложен на историю Косули, которая соотносится с последовательностью деревьев в «Песне Амергина», и это стало научным усовершенствованием календаря, потому что тринадцатимесячный год с равноденствиями и солнцестояниями, разделенными разными промежутками времени, менее удобен, чем двенадцатимесячный год с тремя месяцами, отделяющими друг от друга эти четыре особые точки. Во всяком случае, архетипом Гильгамеша как героя Зодиака был Таммуз, герой многих обличий из культа деревьев, и тринадцатимесячный календарь деревьев производит впечатление более древнего, чем двенадцатимесячный[210]. Несомненно, его история более связная и понятная, чем истории Гильгамеша и Ясона. Это чистый миф, не связанный с историей. Как-то получилось, что алфавит деревьев с Близнецами, соединенными в один знак, совпадает с Зодиаком в его теперешнем виде — с Рыбами в Доме весеннего равноденствия.

Но мы еще не ответили на вопрос, почему Гигин приписал паркам изобретение букв F и Н.

Упоминание Гигина о том, что Паламед придумал диск, — полезный ключ, если профессор Г. Рихтер права в своем предположении, что кипрские женские фигуры, которые держат диск, пропорциональный диску из Феста (семь дюймов в диаметре), предвосхищают Афину и ее эгиду. Из легенды о младенце Эрихтонии мы знаем, что эгида — мешок из шкуры козы, растянутый в форме круглого щита. Не был ли этот мешок вместилищем священного диска, как сумка из журавлиной кожи, в которой хранились буквы пеласгийского алфавита Паламеда, тем более грозная маска горгоны здесь тоже есть? Если да, то вполне возможно, что на таинственном диске было начертано по спирали собственное священное и непроизносимое имя Афины как ливийско-пеласгийской богини Мудрости. И если это имя было начертано буквами, а не иероглифами, то оно могло быть пятибуквенным IEUOA или семибуквенным JIEUOAO, сформированным с помощью удвоения первой и последней букв имени. Или, если она была Тройственной Богиней луны, то есть Тремя парками, которые изобрели пять гласных и F с H, то это могло быть девятибуквенное имя JIEHUOV(F)AO, которое содержало не только семибуквенное имя, но и две согласных, представляющие первый и последний дни недели, что говорило о ней, как о Премудрости, «вытесавшей семь столбов». Если имя было JIEHUOVAO, то Симонид (а скорее его предшественник Пифагор) явил мало изобретательности в установлении восьмибуквенной формы имени JEHUOVAO в честь бессмертного бога солнца Аполлона, удалив лишь I, букву смерти, но оставив Y, полугласную букву продолжения рода.

Глава двадцать вторая. Тройственная Муза

Зачем поэтам Муза?

Мильтон в первых строках «Потерянного Рая» коротко суммирует классическую традицию и говорит о своем намерении христианина превзойти ее:

Пой, Муза горняя! Сойди с вершины

Таинственных Синая иль Хорива,

Где был тобою пастырь вдохновлен,

Начально поучавший свой народ

Возникновенью Неба и Земли

Из Хаоса: когда тебе милей,

Сионский холм и Силоамский ключ,

Глаголов Божьих область, — я зову

Тебя оттуда в помощь; песнь моя

Отважилась взлететь над Геликоном,

К возвышенным предметам устремясь,

Нетронутым ни в прозе, ни в стихах.

(Перевод А. Штейнберга)

Эонийская гора — гора Геликон в Беотии, которая находится в нескольких милях к востоку от Парнаса и была известна в классические времена как «обиталище муз». Прилагательное «эонийский» — воспоминание об известной строке из Вергилиевых «Георгик»:

Aonio rediens deducam vertice Musas.

Ее произносит Аполлон, бог поэзии, который во времена Вергилия был также богом солнца. Строчка гласит: «После своего возвращения я поведу муз вниз с горы Геликон». Аполлон имеет в виду перенесение культа муз из Аскры, города возле Геликона, в Дельфы, на гору Парнас, которая стала его священной горой. На Геликоне бил родник Гиппокрен (лошадиный колодец), который походил на лошадиное копыто. Легенда говорит, что его выбил копытом конь Пегас, чье имя имеет значение «родниковый». Говорят, поэты ради вдохновения пили воду из Гиппокрена. Отсюда строчки Джона Скелтона («Против Гарнеша»):

Я дал ему воды напиться

Из Еликона чистых струй.

Не исключено, что Гиппокрен и Аганиппа были сначала пробиты имевшим форму лунного серпа копытом Левкиппы (белая кобыла). Матери с головой кобылы, а история о том, как Беллерофонт, сын Посейдона, подчинил себе Пегаса и потом погубил тройственную Химеру, на самом деле история завоевания ахейцами святилища Богини: Пегаса, как известно, вначале звали Аганиппой. Аgаnоs — прилагательное, использованное Гомером в отношении стрел Артемиды и Аполлона и означающее «дающая легкую смерть», следовательно, Аганиппа — «кобыла, которая убивает милосердно». Это предположение подтверждается греческой легендой о преследовании Деметры, Ячменной Матери, ахейским богом Посейдоном. Деметра, чтобы спрятаться от него, превратилась в лошадь и спряталась среди лошадей аркадца Онкия, однако Посейдон, став конем, нашел и покрыл ее. Говорят, она пришла в бешеную ярость, и такой она запечатлена в статуе в Онкее, названной Деметра Эриния — фурия.

Деметре как богине-лошади поклонялись под именем Эпона, или Тройственная Эпона, галльские кельты, и в «Ирландской топографии» Гиральда Камбрейского приводится странный факт, который показывает, что этот культ дожил в Ирландии до двенадцатого столетия. Речь идет о коронации ирландского короля (из мелких) в Тирконелле, перед которой он как бы символически родился от белой кобылы. Совершенно голый, он подполз к ней, словно был ее жеребенком, а потом ее зарезали и сварили в котле. Он влез в котел и принялся хлебать похлебку и есть мясо, после чего встал на коронационный камень, получил белый жезл и три раза повернулся вокруг себя слева направо, а потом три раза справа налево — «в честь Троицы». Вне всяких сомнений, изначально — в честь Тройственной Белой Богини.

Лошадь, или пони, была священным животным в Британии с доисторических времен, а не с бронзового века, когда там появились сильные породы. Единственное изображение человека, сохранившееся от британского древнего каменного века, — мужчина в лошадиной маске, вырезанной из кости (пещера Пинхоул в Дербишире), давний предок участников рождественской пантомимы. Саксы и даны почитали лошадь в точности так же, как их кельтские предшественники, и табу на лошадиное мясо сохранилось в Британии в форме глубокого отвращения к нему, несмотря на попытки привить населению вкус к нему, сделанные во время второй мировой войны. Однако в бронзовом веке в Британии это табу, по-видимому, отменялось на ежегодном октябрьском лошадином пиру в точности как у латинян. В средневековой Дании экстатический трехдневный лошадиный пир, запрещенный Церковью, сохранился у язычников-сервов, и обстоятельное его описание дал Иоганнес Йенсен в «Падении короля». Он упоминает о том, что сначала жрец плеснул кровью лошади на юг и восток, следовательно, конь — инкарнация Духа Солнечного Года и сын Богини-кобылы.

В «Сказании о Пуихле, короле Даведа» Богиня является как Хрианнон, мать Прадери. Хрианнон — вариант имени Ригантона (великая королева), а Давед включал в себя большую часть Кармартена, весь Пембрукшир и епархию святого Давида. Его центр назывался «Черные Врата» и считался входом в Подземный Мир. Когда Пуихл (осмотрительность) впервые увидел Хрианнон и влюбился в нее, он стал преследовать ее на своем самом быстром коне, но не мог настичь: очевидно, в первоначальной версии она превратилась в белую кобылу. Когда наконец она позволила ему догнать себя, то через двенадцать месяцев стала его женой, а потом понесла сына, впоследствии названного Прадери (тревога), который исчез при родах. Ее служанки лживо обвинили ее в том, что она съела его, вымазав ей лицо кровью щенков. В наказание ей пришлось стоять у коновязи возле дворца Пуихла, словно она лошадь, и перетаскивать на своей спине гостей[211]. Жизнь ее сына Прадери тесно связана с волшебным жеребенком, спасенным от гарпии, ибо все жеребята, что были у кобылы до него, исчезали в первую ночь мая и больше их никто не видел. Прадери — священный младенец типа тех, которых уносят от матери (как Хлев Хлау, Зевс, Ромул), но потом он получает имя и оружие от Хрианнон, седлает волшебного коня и в конце концов становится властелином мертвых. Хрианнон, таким образом, является Матерью-кобылой, но она же еще и Богиня-муза, ибо сирены в «Триадах» и в «Сказании о Бранвен», поющие с неслыханной сладостью, названы «птицами Хрианнон». Сюжет со щенками напоминает о римском обычае приносить в жертву Весне рыжих щенков, чтобы отвратить злобу Пса-звезды от посевов. На самом деле жертву приносили Ячменной Матери, в услужении которой был Пес-Сириус. Хрианнон, в сущности, кобыла-Деметра, преемница свиньи-Деметры-Керридвен. То, что кобыла-Деметра пожирала детей, как свинья-Деметра, подтверждается мифом о Левкиппе (белая кобыла) из Орхомена, которая с двумя своими сестрами обезумела и сожрала собственного сына Гиппаса (жеребенок), а также мифом, записанным Павсанием, о Рее, которая родила Посейдона и подложила своему любовнику Крону для еды жеребенка вместо младенца, отправленного ею к пастухам в Аркадию.

Гора Геликон не сразу стала обиталищем богинь-муз, о чем говорит их титул «пиериды», но теперь слово «муза» обычно считают образованным от корня mоnt (гора). Поклоняться им стали в героическую эпоху, когда беотийцы переселились сюда с горы Пиерия в Северной Фессалии. Но чтобы музы прижились на Геликоне и чтобы сохранить прежнее волшебство, беотийцы назвали источники, пики, гроты на горе соответствующими названиями Пиерии. Всего муз было три — так сказать, неделимая троица, что признали и католики, когда в средние века построили собор собственной Святой Троицы на месте разоренного святилища геликонских муз. Принято называть муз — Размышление, Память и Песня. Поклонение им на Геликоне (и в Пиерии) связано с колдовским проклятием и колдовским благословением. Геликон был знаменит лечебными травами, которые подкрепляли заклинания, особенно черная чемерица, использованная Мелампом в Лусе, когда он лечил дочерей Прета. Она могла вызвать или излечить безумие и оказывала стимулирующее действие на сердце как digitalis (наперстянка). И еще Геликон славился эротическими плясками плодородия вокруг каменной гермы в городе Феспии у его подножия, в которых принимали участие женщины, поклонявшиеся музам. Спенсер обращается к музам как к «девственницам Геликона», но он также мог бы назвать их «ведьмами», потому что в его время ведьмы поклонялись той же Белой Богине — в «Макбете» названной Гекатой, — и также плясали на своих шабашах, умели колдовать и разбирались в травах.

Священнослужительницы муз на Геликоне в основном использовали две вещи, чтобы стимулировать себя: вагинальную жидкость кобыл и черную мембрану (hippomanes), срезанную со лба новорожденного жеребенка, которую кобыла (согласно Аристотелю) съедает обычно сама, чтобы усилить свою материнскую привязанность. Дидона в «Энеиде» использовала ее в своем любовном зелье.

Скелтон в «Лавровом венке» таким образом описывает Тройственную Богиню в ее трех ипостасях Богини неба, земли и подземелья:

Диана в зеленеющих листах,

Луна сверкает в небесах,

И Персефона ждет в Аду.

Как Богиня Подземного Царства она была богиней рождения, произведения потомства и смерти. Как Богиня земли она была богиней трех времен года — весны, лета и зимы, она давала жизнь деревьям и травам и властвовала над всеми живыми существами. Как Богиня неба она была луной в ее трех фазах молодой луны, полнолуния и ущербной луны. Это объясняет, почему вместо Богини трех ипостасей она так часто становится Богиней девяти ипостасей. Однако не следует забывать, что Тройственная Богиня, которой поклонялись, например, в Стимфале, персонифицировала древнюю женщину — женщину-создательницу и разрушительницу. Как молодая луна или весна она была девушкой, как полнолуние или лето она была женщиной, как ущербная луна или зима она была старухой.

В галльско-римском allee couverte захоронении в Трессе возле Сан-Мало в Бретани две пары девичьих грудей изваяны на одной колонне из мегалита и две пары женских грудей — на другой, а третья колонна не сохранилась, но В. К. К. Коллум, который исследовал захоронение, предполагает, что на ней оказались бы груди старухи. Еще одна очень интересная находка была сделана в этом захоронении (которое можно датировать благодаря имевшейся в нем бронзовой монете с изображением Домициана, концом первого века нашей эры) — кремневый наконечник стрелы обычного вида (ивовый лист), украшенный полумесяцами. Ива, как мы уже знаем, сакральное дерево луны и буква S («Saille») в «Beth-Luis-Nion»-алфавите. Самый древний знак греческой буквы S — С, взятое из критского линейного письма. Сэр Артур Эванс в книге «Дворец Миноса» приводит таблицы, поясняющие постепенное превращение критских букв в буквы из идеограмм, и знак «С» он трактует как знак ущербной луны — богиня луны в качестве старухи. Наконечник стрелы, который в римской Британии давно уже вышел из употребления и мог служить разве что для ритуальных нужд, как меч королевы или посох епископа теперь, видимо, был приношением третьей ипостаси женской троицы[212]. В. К. К. Коллум озаботился сделать анализ угля, найденного под колоннами, очевидно, из костра, в котором кремировали умершего. Жгли ветки ивы, дуба и ореха, символизирующие колдовство, царственность, мудрость.

В Европе поначалу не имелось богов мужского пола, современных Богине, которые могли бы оспаривать ее авторитет или власть, но у нее был возлюбленный, который становился по очереди благодетельным Мудрым Змеем и благодетельной Звездой Жизни, ее сыном. Сын воплощался в мужских демонов разных тотемных сообществ, подчинявшихся Богине, и все они участвовали в эротических плясках в ее честь. Змей, инкарнированный в священных змеев, которые были духами мертвых, насылал ветры. Сына звали также Люцифер или Фосфор (носитель света), потому что, как вечерняя звезда, он предшествовал лунному свету, возрождался каждый год, рос по мере того, как шел год, убивал Змея и завоевывал любовь Богини. Ее любовь убивала его, но из его пепла восставал другой Змей, который (на Пасху) сносил glain (красное яйцо), съедавшееся ею, так что Сын вновь рождался младенцем. Осирис был Звездой-сыном, и хотя после своей смерти он обернулся вокруг земли в качестве змея, все же его пятидесятиярдовый фаллос, который несла процессия, украшала сверху золотая звезда, то есть Осирис обновлялся как Младенец Гор, сын Исиды, которая была одновременно его женой и убийцей, а теперь опять становилась матерью. Абсолютная власть Богини каждый год подтверждалась совершаемым в ее честь как «Повелительницы Всего Дикого» убийством, когда заживо сжигались тотемные птицы или звери подвластных ей сообществ.

Таким образом, наиболее известная священная картина эгейской религии изображает женщину-луну, Звезду-сына и мудрого пятнистого Змея, расположившихся под фруктовым деревом, — Артемиду, Геракла и Эрехфея. Звезда-сын и Змей враждебны друг другу, один наследует другому, как лето наследует зиме, а зима наследует лету, как смерть следует за рождением и рождение — за смертью. Солнце слабеет или крепнет в течение года, ветки деревьев то зеленые, то голые, только луна светит все время одинаково. Она беспристрастна: она убивает или созидает с равной страстью. Конфликт близнецов подается как бесхитростный поворот сюжета в «Сказании о Килхухе и Олвен»: Гвин (белый) и его соперник Гвитир ап Грайдаул (Виктор, сын Зноя) вели нескончаемую войну за Крайтилад (alias Корделия), дочь Хлита (alias Хлир, alias Леар, alias Нит, alias Ниада, alias Ноденс), попеременно крадя ее друг у друга, пока это дело не было передано на решение королю Артуру. И он не без насмешки постановил, чтобы Крайтилад была возвращена отцу, а братья-близнецы «сражались за нее каждый первый день мая, пока один не будет убит» и тогда победитель возьмет ее себе.

Но тут отцов нет, ибо Змей не больше отец Звезды-сына, чем Звезда-сын — отец Змея. Они — братья, и мы опять возвращаемся к единственной поэтической Теме. Поэт отождествляет себя со Звездой-сыном, и его ненавистный соперник — Змей. Только становясь сатириком, он играет роль Змея. Тройственная Муза — женщина в ее священной ипостаси: волшебница поэта и единственная Тема его песен. Не нужно забывать, что когда-то и сам Аполлон раз в году становился жертвой Змея: ибо Пифагор сделал надпись на его надгробии в Дельфах, запечатлевая его смерть в результате сражения с местным пифоном, с тем самым пифоном, которого, как считается, он легко побеждал. Звезда-сын и Змей — все еще простые демоны, и на Крите никогда не изображали Богиню со Священным Младенцем на руках. Она — Мать Всего Сущего, ее сыновья и любовники участвуют в священном действе лишь ее милостью.

Революционное установление института отцовства, ввезенного в Европу с Востока, сопровождалось введением института индивидуализированного брака. До тех пор брак был только групповым — всех женщин данного тотемного сообщества со всеми мужчинами другого сообщества. Мать ребенка установить было легко, а отцовство — не очень. Но едва совершилась революция, как социальный статус женщины изменился. Мужчина взял на себя многие священные обязанности, к которым прежде его не допускал его пол, и в конце концов объявил себя главой дома, хотя большая часть собственности все еще переходила от матери к дочери. Эта вторая стадия, олимпийская, потребовала изменений в мифологии. Недостаточно было ввести концепцию отцовства в существующий миф, как в орфическую формулу, процитированную Климентом Александрийским: «Бык — отец Змея, и Змей — отец Быка». Требовался новый младенец, который вытеснил бы и Звезду-сына, и Змея. Его прославили поэты как дитя-Гром, или дитя-Топор, или дитя-Молот. Есть несколько легенд о том, как он избавлялся от своих врагов. Он брал золотой серп у женщины-луны, своей матери, и кастрировал Звезду-сына. Он сбрасывал его с горной вершины. Он бил его топором, так что тот засыпал вечным сном. Змея он убивал легко. А потом становился Богом-Отцом или богом Громовержцем, брал в жены свою мать и зачинал с ней божественных сыновей и дочерей. Дочери становились частичными подобиями Богини в ипостасях молодой луны и полнолуния. В ипостаси ущербной луны она превращалась в свою собственную мать, или бабушку, или сестру. А сыновья были частично возрожденными Звездой-сыном или Змеем. Среди этих сыновей есть и бог поэзии, музыки, искусств и наук: в нем легко узнать бога-солнце, и во многих странах он ведет себя как активный регент при стареющем отце Громовержце. В некоторых случаях он смещает его. Греки и римляне как раз достигли этой стадии к тому времени, когда появилось христианство.

Третья стадия культурного развития — чисто патриархальная, в которой совсем нет места богиням. Это поздний иудаизм, иудео-христианство, магометанство и протестантизм. В Англии эта стадия не была достигнута до установления английской республики, ибо в средневековом католицизме Дева и Сын, перенявшие функции и почести женщины-луны и ее Звезды-сына, были гораздо важнее Бога-Отца. (Змей стал дьяволом, что понятно, так как Иисус противопоставил Рыбу Змею в Евангелии от Матфея (12:10), и его символом ученики сделали рыбу.) Валлийцы поклонялись Деве и Сыну на пятьдесят лет дольше, чем англичане, а ирландцы поклоняются до сих пор. Третья стадия неблагоприятна для поэзии. Гимны, посвященные Громовержцу, как бы хитро они ни золотили его под бога-солнце (даже великолепный «Гимн Богу-Отцу» Скелтона), не очень хороши поэтически, потому что наделение Громовержца неограниченной властью противоречит верности поэта Музе и потому что, хотя Громовержец был логиком, законником, декламатором, прозаиком, он никогда не был поэтом или забыл, что такое настоящая поэзия, едва перестал учиться у своей матери.

В Греции, когда женщина-луна впервые подчинилась Громовержцу как его жена, она отдала покровительство поэзией своей так называемой дочери, бывшей себе, в качестве Тройственной Музы, и ни одно поэтическое сочинение не считалось достойным внимания, если оно не начиналось просьбой вдохновения у Музы. Таким образом, древняя баллада «Гнев Ахилла», которая предваряет «Илиаду» Гомера, начинается со слов: «Гнев, Богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына». То, что Ахилл здесь «Пелеев сын», а не «сын Фетиды», подтверждает укрепление патриархальной системы, хотя продолжали существовать тотемные сообщества и Ахилл был священным царем мирмидонян Фессалии, — очевидно. Муравьиного клана, подвластного Богине как вертишейке. Однако Богиня — Тройственная Муза, а не одна из девяти малышек муз, упомянутых в менее старой части «Илиады», которых Аполлон потом увел с Геликона на Парнас, когда, как записано в «Гимне Аполлону Пифию», он победил местную богиню земли в центральном святилище в Дельфах. Аполлон (разрушающий или отвращающий несчастье) считался в то время братом-двойняшкой дочери-богини Артемиды, и они оба представляли собой детей Громовержца, родившихся в Ортигии близ Делоса у богини Латоны Гиперборейской, дочери Фебы и Коя (лунный свет и посвящение).

Мифы несколько неясны в этой части, так как Латона, прибыв на Делос, не была сразу же признана местной Тройственной Богиней, и Артемида (имя сестры Аполлона) прежде было греческим титулом самой Тройственной Богини. Вероятно, Артемида значит «повелительница воды» от ard- и themis. Аполлон, так сказать, пытался обезопасить себя, заставив свою сестру принять титулы и знаки ее предшественницы. Сам он взял себе титулы и знаки пеласгийского «Отвратителя» и «Разрушителя», а в одной из ипостасей (как говорит его титул Сминфей) — критского Мышиного демона. Аполлон и Артемида вместе стали покровительствовать поэзии, переняв это покровительство у Тройственной Музы (в этом контексте: у их матери Латоны), однако Артемида вскоре уступила первенство Аполлону, хотя оставалась богиней магии, со временем — лишь злой магии. Татиан так пишет в «Послании к грекам»: «Артемида — отравительница, Аполлон — врачеватель». В Ирландии точно так же богиня Бригита была потеснена богом Огмой. В «Словаре» Кормака о ней говорится так: «Бригита, дочь Дагды, поэтесса, то есть богиня, которой поклоняются поэты из-за великого покровительства, оказываемого ею им». В ее честь поэт (ollave) нес золотую ветвь с колокольчиками, когда шел куда-то.

Около восьмого века до нашей эры триада муз увеличилась под фракийско-македонским влиянием до трех триад. Отсюда — девять оргиастических жриц с острова Шин в Западной Британии и девять девиц в «Preiddeu Annwm», чье дыхание согревало Котел Керридвен. Муза девяти ипостасей была более универсальной в смысле божественного правления, чем Муза трех ипостасей. Тем не менее, жрецы Аполлона, которые осуществляли управление греческой классической литературой, вскоре воспользовались переменой, чтобы ослабить ее власть при помощи бюрократических мер. Гесиод пишет о девяти дочерях Зевса, которые получили от Аполлона следующие функции и имена:

Эпическая поэзия — Каллиопа.

История — Клио.

Лирическая поэзия — Евтерпа.

Трагедия — Мельпомена.

Танец — Терпсихора.

Эротическая поэзия — Эрато.

Священная поэзия — Полигимния.

Астрономия — Урания.

Комедия — Фалейя.

Каллиопа (прекрасноликая) — имя первоначальной Музы в ее полнолунном аспекте; равно как и Эрато (возлюбленная), и Урания (небесная). Первое упоминание Эрато в греческом мифе — царица дуба, которую взял в жены Аркад, давший свое имя Аркадии. Он был сыном Каллисто-медведицы и отцом Азана. Другие имена, очевидно, имеют отношение к предназначению муз. Мы еще будем говорить о том, что, хотя музы Геликона сохранили свое эротическое значение, их главная функция, то есть лечение и проклятие с помощью волшебства, была отобрана у них олимпийцами. Она перешла к Аполлону и заменявшему его Асклепию, его сыну-врачевателю.

Аполлон, хотя и был богом поэзии и предводителем муз, тем не менее не вдохновлял на писание стихов. Вдохновение поэты все еще получали от Музы или муз. Первоначально он был обыкновенным демоном[213], которого его мать-Муза вдохновила поэтическим безумием; с тех пор он требовал, чтобы Муза девяти ипостасей вдохновляла отдельных поэтов в его честь, но не до экстаза. Этих поэтов, если они оказывались его послушными и продуктивными слугами, он награждал лавровыми венками, по-гречески daphne. Связь поэзии с лавром заключается не только в том, что лавр вечнозеленое растение и как таковое является символом бессмертия: он также опьяняет. Женщины, поклонявшиеся Тройственной Богине в Темпе, жевали листья лавра, чтобы возбудиться поэтически и эротически, как вакханки жевали плющ. Daphne, возможно, укороченная форма daphoine (кровавая) — титул Богини. Когда Аполлон захватил дельфийское святилище, пифийская жрица, по-прежнему исполнявшая свои обязанности, научилась жевать лавр для вдохновения. Лавр стал священным деревом Аполлона, и легендарное преследование нимфы Дафны отражает то, как он захватил святилище Богини в Темпе возле горы Олимп. Однако теперь он стал богом разума («никаких крайностей»), и его почитатели-мужчины надевали лавровые венки на голову, но не жевали лавр. Эмпедокл, как полубожественный преемник Пифагора, считал жевание лавра чем-то ужасным, не менее ужасным, чем поедание бобов. Поэзия как нечто магическое пришла в упадок.

Римляне завоевали Грецию и привезли Аполлона с собой в Италию. Это был народ воинов, стыдившийся своей собственной грубой поэтической традиции, но некоторые из римлян восприняли греческую поэзию серьезно как часть обучения политической риторике, как искусство, которое они сочли необходимым для консолидации захваченных ими территорий. Они учились у греческих софистов и перенимали у них понимание того, что большая поэзия — это форма риторики, более музыкальная и более философичная, чем проза, а малая поэзия — самый элегантный из всех видов общественной деятельности. Истинные поэты согласятся, что поэзия — духовное откровение, которое поэт сообщает равным себе, а не хитрый способ привлечения внимания публики и не украшение обеда, и они будут воспринимать Катулла как одного из немногих римских поэтов, вышедших за границы греко-римской традиции. Причина, верно, в его кельтском происхождении: по крайней мере, он был бесстрашен, оригинален и эмоционален как никто в римской поэзии. Он один показал искреннюю любовь к женщине. Другие удовлетворялись тем, что славили товарищескую верность или игривую гомосексуальность. Его современника Вергилия читают не из-за его поэтичности, по крайней мере не из-за той, что предполагает присутствие Музы. Музыкальное и риторическое мастерство, великолепные перифразы, плавно текущие периоды высоко ценятся любителями классической литературы, однако «Энеида» написана, чтобы поражать и подавлять, отчего истинные поэты не считают для себя возможным следовать примеру Вергилия. Они более почитают Катулла, потому что он никогда не призывает их, потомков, аплодировать демонстрации своего бессмертного гения, нет, он обращается к ним как к современникам: «Разве не так?» Можно любить Горация как элегантного слагателя вирш и обожать его за желание избежать сильных чувств и обычной римской вульгарности. Но несмотря на весь его ум, на его способности и его искусное веселье, вряд ли его можно назвать поэтом, по крайней мере большим поэтом, чем Калверли или Остин Добсон.

Попробуем подвести итоги в истории греческих муз:

Тройственная Муза, или три музы, или девять муз, или Керридвен, или назовите ее как хотите, первоначально была Великой Богиней в своей поэтической и колдовской ипостаси. У нее был сын, который также был ее возлюбленным и ее жертвой — Звезда-сын, или Дух Прибывающего Года. Он делил ее привязанность со своим преемником Пифоном — Мудрым Змеем и Духом Убывающего Года, своей темной половиной.

Дальше. Ее расположения искал бог Громовержец (восставший Звезда-сын, заболевший восточной патриархальностью), и она родила двойняшек мужского и женского пола, в валлийской поэзии названных Мертином и Олвен. Она оставалась богиней-колдуньей, но часть своей власти отдала богу Громовержцу, в первую очередь законы и засвидетельствование клятв.

Дальше. Она разделила власть поэтического колдовства между своими детьми, чьими символами были утренняя звезда и вечерняя звезда: дочерью — своей частичной ипостасью, и сыном — возрожденным Звездой-сыном.

Дальше. Число ипостасей ее увеличивается, но власти у нее становится меньше, и вскоре образуется малозначительное сообщество девяти богинь вдохновения, лидером которого становится бывший брат-двойняшка.

Наконец, брат-двойняшка Аполлон объявляет себя Вечным Солнцем, и девять муз становятся его фрейлинами. Их функции он передает богам-мужчинам, которые являются им самим во множестве ипостасей.

(Легенда о происхождении японской поэзии говорит, что она родилась в стычке между богиней-луной и богом-солнцем, когда они шли вокруг колонны мира в разных направлениях. Первой заговорила богиня-луна:

Какая несравненная радость

Зреть прекрасного мужчину!

Бог-солнце рассердился, что она заговорила первой, и он приказал ей вернуться, а потом снова встретиться с ним. На этот раз первым заговорил он:

Зреть прекрасную девицу —

Вот несравненная радость!

Это были первые стихи. Другими словами, бог-солнце забрал власть над поэзией у Музы и сделал вид, будто он — первый сочинитель стихов. Эта ложь боком вышла японским поэтам.)

Вот так поэзия стала академической и скучной, разве только Муза иногда являет свою силу, и тогда это называют романтическим возрождением.

В средневековой поэзии Дева Мария отождествлялась с Музой, так как в ее ведении был Котел Керридвен. Д. У. Нэш пишет в своем издании поэзии Талиесина:

Христианские барды тринадцатого-четырнадцатого веков постоянно обращаются к Деве Марии как к котлу, то есть источнику вдохновения. Вероятно, это происходит отчасти из-за игры на слове pair (котел) и второй формы этого слова со смягченной начальной согласной mair, которая также означает «Мария». Мария была Маir, матерью Христа, мистическим хранилищем Святого Духа, а Раir был котлом, хранилищем или источником христианского вдохновения. Поэтому в стихах поэта тринадцатого века Давита Бенфраса мы читаем:

Crist mab Mair am Pair pur vonhedd.

Христос, сын Марии, мой котел чистого источника.

В средневековой ирландской поэзии Марию точно так же отождествляли с богиней поэзии Бригитой, поскольку святая Бригита, девственница-муза, была в народе известна как «Мария Гаэльская». Бригита-богиня это триада: Бригита Поэтическая, Бригита Врачевательница и Бригита Покровительница Кузнечного Искусства. В гаэльской Шотландии ее символом был белый лебедь, и саму ее называли Золотоволосой Невестой, Невестой Белых Холмов, Матерью Славного Короля. На Гебридах она покровительствовала родам. Вероятно, ее Эгейским прототипом была Бризо Делосская, богиня-луна, которой приносили в жертву корабли и имя которой греки взяли от brizein (колдовать). Бригита была очень популярна в Галлии и Британии в римские времена, о чем свидетельствуют бесчисленные посвящения ей, а в некоторых частях Британии святая Бригита сохранила свою ипостась Музы вплоть до Пуританской революции, и ее лечебная сила являла себя через поэтические заклинания возле священных источников. Брайдвелл, женский работный дом в Лондоне, был когда-то ее монастырем[214].

Корнуоллское обращение к местной Бригите было следующим:

Явились Дамы три с Востока,

Одна — с огнем и две — с морозом,

Уйди, огонь, приди, мороз.

Это — заклинание от ожога. Надо опустить девять ежевичных листов в источник, а потом приложить их к обожженному месту. Заклинание произносится три раза, чтобы каждый листочек явил свою силу. Ежевика — священное растение Пяти и Трех Богинь времен года, и число листочков на одном побеге варьируется от трех до пяти, так что в Бретани и некоторых частях Уэльса сохраняется жесткое табу на ягоды ежевики. В этом заклинании Богини, несомненно, имеют отношение к временам года. Богиня лета приносит огонь, а ее сестры приносят мороз. Четвертая рифмованная строка добавляется как умиротворение священства:

Во имя Отца, Сына и Святого Духа[215].

Средневековая Бригита делила корабль муз с другой Марией, Марией Цыганкой, святой Марией Египетской, чьим именем клялись или ругались. Очаровательная Дева в синих одеждах с жемчужным ожерельем была когда-то языческой морской богиней, впоследствии спрятавшейся за разными масками — Мариан[216], Мириам, Мариамне (морской агнец), Миррин, Миртея, Мирра[217], Мария или Марина, покровительница поэтов и влюбленных и гордая мать Лучника любви. Робин Гуд всегда клянется ее именем в балладах. У нее смуглое лицо, и в средневековой «Книге святых» сказано, что она отправилась в Святую Землю и многие годы жила там одна, содержа себя тем, что предлагала себя как шлюха всей команде единственного корабля, приплывавшего в те места, поэтому, оказавшись на Небесах, она выказывала особенную терпимость к плотским грехам.

Обычное воплощение Мариан — русалка, а обычное изображение русалки — прелестная женщина с круглым зеркалом, золотым гребнем и рыбьим хвостом — показывает, как «богиня любви выходит из моря». Каждый вновь посвящаемый в элевсинские мистерии, которые были пеласгийского происхождения, проходил через любовный ритуал с ее представительницей, сначала вымывшись в котле, как Хлев Хлау. Круглое зеркало (наверное, под стать гребню) было, по-видимому, когда-то ошибочно нарисовано художником вместо айвы, которую Мариан всегда держала в руке как любовный дар, но и зеркало играло свою роль в мистериях как символ «познания себя». Гребень поначалу был плектром, которым перебирали струны на лире. Греки называли ее Афродитой (восставшая из морской пены) и считали тунца, осетра, гребешка и литорину посвященными ей, эротически возбуждающими. Самые знаменитые ее храмы были построены на морском берегу, отчего нетрудно понять символическое значение ее хвоста. Ее можно отождествить с богиней луны Эвриномой, чья деревянная статуя в Фигалии в Аркадии изображает русалку. Ей же были повсюду посвящены мирт и миррис, а также пальма (растущая на соленой почве), верный в любви голубь и белый, зеленый, синий и алый цвета. «Рождение Венеры» Боттичелли — подлинная икона ее культа. Высокая, золотоволосая, голубоглазая, бледноликая Богиня любви приплывает в раковине гребешка в миртовую рощу, и Земля в одеянии из цветов спешит накинуть на нее алый с золотым окаемом плащ. В английской балладной поэзии русалка символизирует горькую сладость любви и опасность, подстерегающую впечатлительных моряков (теперь mariners, а когда-то merriners) в чужих портах: ее зеркало и гребень символизируют тщеславие и бессердечность.

Константин, первый христианский император, официально запретил поклонение Марии, но большинство старых ритуалов выжили в церковных обрядах: например, среди коллиридиан, арабских сектантов, которые приносили в ее святилище тот же хлеб и то же вино, что прежде приносили Аштарот. Мирр приносили тоже, но это было более ортодоксально, потому что святой Иероним славил Деву как Stilla Maris (мирр моря). Святой Иероним играл на имени «Мария», соединяя его с еврейскими словами marah (море) и mоr (мирр) и вспоминая дары трех волхвов.

Когда крестоносцы пришли в Святую Землю, построили замки и осели там, они обнаружили множество еретических сект, которые существовали под покровительством мусульман и быстро отвратили их от истинной веры. Культ Марии Цыганки пришел в Англию, пронесенный через Компостеллу в Испании бедными пилигримами. В руках у них были пальмовые ветки, в кошелях — копии апокрифических Евангелий и на головных уборах — раковины гребешков, посвященные Афродите, — паломники, воспетые в песне Офелии в «Гамлете». Трубадуры в красных чулках и с лирами, из которых в Британии лучше всего помнят Ричарда Львиное Сердце, с восторгом приняли культ Мариан. Из французских песен родилась лирика анонимных авторов, ставшая славой раннеанглийской поэзии; прелестнейшие песенки извлекались из апокрифических Евангелий благодаря паломникам. Самым значительным результатом крестовых походов стало распространение в Западной Европе идеи романтической любви, которая, выраженная словами древних валлийских сказаний, постепенно превращала бандитов-баронов и их нерях-жен в изысканное общество придворных лордов и леди. От двора и из замков приличные манеры распространялись среди народа, и «веселая Англия» предстает перед нами как страна, истово поклоняющаяся Марии.

В английской провинции Мария Цыганка вскоре была отождествлена с богиней любви, известной саксам как «Майская Невеста» из-за ее древней связи с культом Майского Древа, который был привезен в Британию в первом веке до нашей эры или нашей эры атребатами. Она сошлась с Мертином, к тому времени крещеным «Робин Гудом», очевидно, из-за саксонского имени Мертина — Rof Dreoht Woden (яркая сила Вoдена), но он был также известен под эвфемизмом «Робин Веселый Парень». Во французском языке имя Robin считается уменьшительным от Роберт, но, возможно, является дотевтонским и обозначает овна и дьявола. Robinet, или кран, назван так из-за того, что в простых фонтанах он делался в виде головы овна. Два значения (овен и дьявол) соединились в иллюстрации к памфлету «Робин Веселый Парень, его шалости и проделки», напечатанному в Лондоне в 1639 году. Робин нарисован тут как фаллический бог ведьм с молоденькими бараньими рожками на лбу, бараньими ногами, ведьминской метлой на левом плече и зажженной свечой в правой руке. Позади него водят хоровод мужчины и женщины в пуританских платьях. Черный пес с обожанием смотрит на него, музыкант играет на трубе, над головой у него летит сова. Напомним, что сомерсетширские ведьмы звали своего бога Робином, и «Робин, сын Искусства» — дьявол Алисы Кителер, знаменитой ведьмы начала четырнадцатого века из Килкенни. Иногда он принимал обличье черного пса. Что касается дьявола в виде овна, то его классический пример — тот дьявол, которому в 1303 году епископ Ковентри служил Черную Мессу, после чего приветствовал его поцелуем. В Корнуолле «Робин» значит фаллос. «Робин Гуд» — крестьянское название красного лихниса (red campion), возможно, потому, что его раздвоенные лепестки напоминают копыта барана и потому что ведьминского бога звали «Red champion» (Красный победитель). На санскрите «овен» — huda, но не исключено, что это просто совпадение. Robin как «овен» в мифах соединился с Robin (на латыни, rubens), означающим «красногрудый».

С этого места сюжет усложняется. Веселые подвиги некоего Робин Гуда, знаменитого разбойника из Шервудского леса, который, как показал Дж. У. Уокер[218], был историческим персонажем, родившимся в Уэйкфилде в Йоркшире между 1285 и 1295 годами и служившим королю Эдуарду II в 1323–1324 годах, оказались тесно связанными с майскими пирами. Очевидно, это случилось, потому что отец разбойника, лесничий Адам Гуд, окрестил его Робертом и потому что, пробыв двадцать два года в лесных разбойниках, он сам поработал над своим отождествлением с Робином, дав своей жене Матильде имя «девы Мариан». Судя по одной из самых старых баллад «Отверженный человек», Матильда, по-видимому, отрезала косы и оделась в мужское платье, чтобы войти в разбойное сообщество, как в Албании женщины, присоединяясь к мужской охоте, одевались по-мужски и вели себя соответственно, по примеру Аталанты из Калидона, которая приняла участие в охоте на калидонского вепря. Разбойников было тринадцать вместе с Мариан, которая играла роль pucelle, девы шабаша. Наверняка она как невеста Робина носила женские одежды во время майской оргии. Благодаря успешному сопротивлению священникам, Робин стал очень популярен, так что в дальнейшем именно его считали основателем религии Робин Гуда, и ее первоначальную форму установить довольно трудно. Однако «Гуд» (также Нod или Нud) имеет значение «чурбан» — тот самый, который кладут позади костра — полено от священного дуба, где, по старинному поверью, жил Робин Гуд. Отсюда «конь Робин Гуда», мокрица, убегающая из святочного полена, когда его жгут. В народных верованиях Робин спасался через трубу в обличье мaлиновки а когда святки заканчивались, выходил как Беллин против своего соперника Брана или Сатурна, который был «повелителем святочных увеселений». Бран прятался в плюще как золотоголовый королек, но Робин (малиновка) всегда находил его и вешал. Отсюда и песня:

«Кто отыщет королька?» — кричит Робин Бобин.

Поскольку «дева Мариан» тоже была «повелительницей святочных увеселений» и бросала Робина ради его соперника, легко понять, как она заработала свою дурную репутацию. Кстати, часто писали Maud Marian вместо Maid Marian, а ведь Маud — это грешница Мария Магдалина. В «Песне Тома O'Бедлама»[219] она — Муза Тома, «Безумная Веселая Магдалина».

Рождество было веселым праздником в средние века, однако май оказывался еще веселее. Май — время украшенных майских столбов, кексов и эля, венков и букетов, подарков, качелей, шутовских чанов (огромные емкости с молочным пуншем), соревнований лучников, но в первую очередь — время безумных веселых свадеб «под зелеными деревьями», когда плясуны, взявшись за руки, идут в лес, строят для себя маленькие шалаши и с надеждой вслушиваются в пение соловья. Mad Merry — еще одно написание Maid Marian, которое в качестве эпитета перешло к колдуну Мерлину (поначалу «старому Муру» из популярных календарей), чьи предсказания вовсю продавались на ярмарках. Мерлин в действительности Мертин, как поясняет Спенсер в «Королеве фей», но Робин Гуд занял его место возлюбленного Майской Невесты, после чего тот стал старым бородатым прорицателем. Качели назывались merritotters, вероятно, в честь весов (представлявших осеннее равноденствие) в руках Девы Зодиака, которая фигурировала в календаре Безумного Веселого Мерлина: осведомленные читатели наверняка отождествляли ее со святой Марией Цыганкой, ибо судьбы истинно влюбленных раскачивались на ее весах: то вверх, то вниз.

Многие из этих лесных союзов, благословленных безбожным монахом Туком, потом были официально закреплены в церкви, но частенько отцы отказывались от «лесных» детишек. Поскольку каждый год, согласно древнему обычаю, самый высокий и сильный парень в деревне выбирался Маленьким Джоном (Дженкином), представителем Робина на карнавале веселых людей, Джонсон, Джексон, Дженкинсон теперь самые распространенные фамилии — ведь они пошли от его «лесных» детей. Однако Робин так же весело произвел на свет Робсона, Хобсона, Добсона (все уменьшительные от Робина), Робинсона, Ходсона, Хадсона, Гуда, хотя происхождение Гринвуда и Мерримена сомнительно. Рождественское веселье, как говорит сэр Джеймс Фрэзер в «Золотой ветви», также приносило свой урожай младенцев. Кто знает, сколько Моррисов и Моррисонов получили свои имена от любвеобильных morris mеn[220] (веселых выпивох) Мариан? Или Принсов, Лордов и Кингов — от Рождественского короля, принца, властелина или «повелителя увеселений»?

Рождественская пьеса была важной частью праздника и сохранилась до наших дней в семи или восьми вариантах. Главное событие — обезглавливание и возрождение Рождественского Короля или Рождественского Дурака. Это — один из самых очевидных отголосков дохристианской религии, берущий свое начало на древнем Крите. Фирмик Матерн в своем сочинении «Об ошибке языческой религии» рассказывает, как критский Дионис (Загрей) был убит по приказу Зевса, сварен в котле и съеден титанами. Критяне, пишет он, устраивали ежегодно поминки, во время которых они разыгрывали пьесу о страданиях меняющего обличья мальчика, съедая быка в качестве его замены. Однако он не погиб, ибо, согласно Эпимениду, процитированному святым Павлом, Минос сочинил панегирик ему: «Ты не умираешь, но остаешься в вечности». Святой Павел приводит похожий стих поэта Арата: «Мы Им живем, и движемся, и существуем» (Деяния 17:28).

В Афинах такие же праздники, называемые ленеями (праздник диких женщин), происходили во время зимнего солнцестояния, и на них точно так же представлялись драматические истории о смерти и возрождении страдного младенца Диониса. В первоначальном мифе не титаны, а дикие жены, девять представительниц богини луны Геры, разорвали его на куски и съели. Во время леней съедали годовалого барашка, а не быка. Когда Аполлодор пишет, что Дионис превратился в агнца Эрифа, чтобы спастись от ярости Геры, это значит, что Гера однажды съела его в виде младенца, но к тому времени, когда на пир стали допускаться мужчины (титаны или тюторы), его уже заменил барашек.

Самое старое свидетельство о европейском религиозном обряде — о ленее древнего каменного века — сохранилось в виде пещерной росписи в Когуле на северо-востоке Испании. Юный Дионис с огромными гениталиями стоит один, безоружный и измученный, перед девятью пляшущими женщинами, повернутыми к нему лицом. Он обнажен, если не считать чего-то вроде узких сапожек до колена, а они одеты в платья и конусообразные головные уборы. Эти дикие женщины, различающиеся фигурами и деталями туалета, если смотреть на них по очереди по часовой стрелке, становятся все старше и старше. Справа стоят три молодых девушки, из которых две в длинных юбках, слева — старухи; а последней — истощенная старуха с лицом ущербной луны, которая движется в танце в другую сторону. Посередине — три полные жизни золотоволосые женщины, и одна из них в коротком платье. Несомненно, они представляют собой триады молодой луны, старой луны и полной луны, а самая старая старуха — Атропос.

Перед старшей девушкой из триады молодой луны стоит животное, полускрытое ее юбкой, по-видимому, черная свинья. А на переднем плане изображено — за спинами триады Полной Луны то самое существо, которое явилось Ойсину в видении, когда Ниав Золотоволосая увезла его в Страну Юных: безрогий молодой олень. На его шее, глядя назад, балансирует мальчишеского вида чертенок, очевидно, отлетающая душа обреченного Диониса. Женщины приближаются к нему и готовы разорвать его на куски. Хотя по изображению неясно, какое представлено время года, мы можем не сомневаться, что это зимнее солнцестояние.

Итак, мы опять возвращаемся к драматическому сказанию о Гвионе — мальчике, съеденном старухой Керридвен и возрожденном как волшебный младенец Талиесин, и к спору Филипа Бридитаи «вульгарных рифмачей» (см. главу пятую) о том, кто первый должен петь свою песню правителю в день Рождества. «Сказание о Талиесине» — нечто вроде рождественской пьесы, в которой страдания меняющего обличье ребенка представлены в виде загадки. Это — ранняя версия, отражающая религиозную теорию древнего европейского общества, в котором женщина властвовала над судьбой мужчины — преследуя, вместо того, чтобы быть преследуемой, насилуя, а не подвергаясь насилию, как можно заключить из полузабытых легенд о Дриопе и Гиласе, Венере и Адонисе, Диане и Эндимионе, Кирке и Улиссе. На различных островах, находившихся под властью женщин, существовала опасность для явившегося туда мужчины подвергнуться сексуальному насилию, грозившему смертью, как, согласно «Сексуальной жизни дикарей» Б. Малиновского, в Северо-Западной Меланезии расправляются с людьми, посягнувшими на женские привилегии. По крайней мере одно сообщество девяти диких женщин существовало в Южном Уэльсе в средние века: старик святой Самсон из Дола, путешествовавший с юным спутником, к несчастью, оказался в их владениях. Неожиданно раздался громкий крик и из леса выскочила одетая в красное седая старуха с окровавленным трезубцем в руках. Святой Самсон застыл на месте. Его спутник убежал, но вскоре был пойман и убит. Старуха отказалась пойти с Самсоном, когда он отругал ее, и сообщила ему, что является одной из девяти сестер, живущих со своей матерью в лесу — очевидно, с богиней Гекатой. Возможно, если бы сначала появились более молодые сестры, юноша подвергся бы сексуальному насилию. Девять женщин-убийц в черных одеждах есть в исландской саге о Фидранди, который однажды ночью открыл дверь своего дома на стук, хотя и был предупрежден о последствиях, и увидел, как они скачут с севера. Он отбил мечом их нападение, но был смертельно ранен.

Превращения Гвиона тесно связаны с временами года: заяц осенью, рыба дождливой зимой, птица весной, когда птицы возвращаются из дальних стран, зерно в летний сезон жатвы. Фурия преследует его сначала в виде борзой, потом выдры, потом ястреба, под конец настигает его в виде черной курицы с красным гребешком — красный гребешок и черные перья говорят о том, что это богиня смерти. Таким образом, солнечный год заканчивается ранней осенью сезоном провеивания зерна, что указывает на восточно-средиземноморское происхождение этого сюжета. В классические времена год на Крите, Кипре, в Дельфах, в Малой Азии и Палестине заканчивался в сентябре.

Однако когда патриархальные индоевропейцы революционизировали социальную систему Восточного Средиземноморья, миф о сексуальном преследовании был переделан. В греческой и римской мифологиях присутствует огромное количество рассказов о преследовании и изнасиловании упрямых богинь или нимф богами в обличье зверей, особенно двумя главными богами Зевсом и Посейдоном. Точно так же в европейском фольклоре есть множество вариантов сюжетов о «двух колдунах», в которых мужчина-колдун после отчаянной гонки одолевает женщину и лишает ее невинности. В английской балладе «Леди и кузнец», которая являет собой обычный пример такого перевернутого преследования, правильное чередование времен года нарушено, потому что первоначальный текст давно забыт. Она становится рыбой, он — выдрой, она — зайцем, он — борзой, она — мухой, он — пауком и тащит ее в свою сеть, тогда она становится одеялом на его ложе, а он — покрывалом, и игре приходит конец. В еще более испорченном французском варианте она заболевает, а он становится лекарем, она превращается в монахиню, а он становится священником и исповедует ее день и ночь, она становится звездой, а он тучей и закрывает ее.

В ведьминском культе в Британии главным был мужчина-колдун, хотя в некоторых местах Шотландии все еще правила Геката, или королева Фей, и песню «Леди и кузнец», похоже, пели во время драматического представления охоты на ведьминском шабаше: связь кузнецов и рогатых богов так же стара, как Тувал Каин, бог-козел кенеев. Рогатый дьявол, участвовавший в шабаше, сходился со всеми подчиненными ему ведьмами, хотя, похоже, использовал искусственный фаллос. Анна Армстронг, уже упоминавшаяся нами нортумбрийская ведьма, призналась в 1673 году, что на шабаше в Аллансфорде одна из ее подруг — Анна Бейтс из Морпета — поочередно превращалась в кошку, зайчиху, борзую и пчелу, чтобы дьявол, «высокий черный мужчина, их покровитель, которого они называли богом», одобрил ее искусство превращения. Поначалу я думал, что он гнался за Анной Бейтс, которая, очевидно, была Девой, или главной в сообществе, в кругу ведьм, пока она изображала жестами и криками то или иное существо, приспосабливаясь к ее преображениям. «Леди и кузнец» говорит, что «он стал охотничьим псом» или «он стал выдрой» и «вернул ее домой». «Вернуть домой» — значит «вернуть ей ее первоначальный облик», ибо Изабелла Гауди из Олдеарна на судилище 1662 года процитировала заклинание, благодаря которому могла обращаться в зайчиху:

Тоскуя, печалясь и в дрожь бросаясь

Я сделаюсь с виду как серый заяц

И пребуду им, чертом тебе клянусь,

Пока домой не вернусь.

Из дальнейшего рассказа становится ясно, что она меняла не облик, а поведение, и в этой песне речь идет о танце-игре. Теперь я вижу, как Анна Бейтс давала сольное представление, попеременно изображая преследуемую и преследователя, а дьявол лишь с удовольствием ей аплодировал. Возможно, этот цикл был связан с временами года — зайчиха и борзая, форель и выдра, пчела и ласточка, мышь и кот — и унаследован от ранней формы преследования, когда преследователем была кошка-Деметра, которая в конце концов догоняла мышь-Сминфея на току в сезон провеивания зерна. Всю песню легко восстановить в ее первоначальном виде[221].

Переходная форма мифа о «двух колдунах», приведенная Диодором Сицилийским, Каллимахом в его «Гимне Артемиде» и Антонином Либералом, мифографом второго века нашей эры, в его «Превращениях» (все трое ссылаются на разные регионы), рассказывает о богине Артемиде, alias Афая, Диктинна, Бритомартис или Атергатис, которая счастливо ускользает от преследования в обличье рыбы. Каллимах изображает Миноса Критского эротическим преследователем, а Бритомартис — преследуемой девицей и сообщает, что преследование продолжалось девять месяцев, с начала паводков до сбора урожая. Миф должен был объяснить рыбий хвост у статуй богини в Аскалоне, Фигалии, Крабосе, Эгине, Сефаллении, на горе Дикт на Крите и в других местах и оправдать ее местных приверженцев в их верности доэллинистическим обрядам и брачным обычаям. В сюжете постоянно присутствуют мужчины-рыбаки. «Диктинна» значит «сеть». Рыбаки очень консервативны в своих верованиях. У филистимлян из Аскалона богиня звалась Деркето, а преследовал ее Мокс, или Мопс: возможно, это Мосх, предок племени царя Мидаса, которое победило хеттов. Родствен этому мифу и сюжет о бесплодной попытке Аполлона лишить девственности нимфу Дафну.

Любовная погоня лежит, как ни странно, и в основе легенды графства Ковентри о леди Годиве. Ключ к ней — в «несчастной» скамейке в соборе Ковентри, напоминающей давние английские резные изображения на дереве, которые показывают то, что путеводители называют «фигурой, символизирующей разврат»: длинноволосую женщину, закутанную в сеть, на козле, впереди которой бежит заяц. Гастер в своих историях из еврейского «Targum», собранных по всей Европе, повествует о женщине, которой ее царственный возлюбленный задал загадку, повелев прийти к нему «не одетой и не раздетой, не пешком и не на лошади, не по воде и не посуху, не с подарком и не без подарка». Вот она и оделась в сеть, села на козла, одну ногу опустила в ров и выпустила зайца. Тот же сюжет с небольшими разночтениями был рассказан в двенадцатом столетии Саксоном Грамматиком в «Деяниях датчан». Аслауг, последняя из Вёльсунгов, дочь Брюнхильд от Сигурда, жила на хуторе в Норвегии под видом вымазанной в саже судомойки по имени Крака (ворона). Но и в таком облике она своей красотой настолько поразила соратников героя Рагнара Лодброка, что он решил жениться на ней, а чтобы оценить ее ум, потребовал от нее явиться к нему не пешком и не на коне, не одетой и не раздетой, не голодной и не сытой, без свиты, но и не в одиночестве. Вот она и явилась на козле, волоча одну ногу по земле, завернутая только в свои волосы и рыбачью сеть, держа лук возле рта и с псом, бежавшим рядом.

Если две эти истории соединить в картинке, то у «фигуры, символизирующей разврат», черное лицо, длинные волосы, над ее головой летает ворона, впереди бежит заяц, ко рту она подносит плод, на ней надета сеть, а сидит она на спине козла. Теперь в ней легко узнать майскую ипостась богини любви и смерти Фреи, alias Фригг, Холда, Хелд, Хильда, Года, Остара. В эпоху неолита или древнего бронзового века она отправилась на север из Средиземноморья, где ее знали как Диктинну (по ее сети), Эгею (по козе), Корониду (по вороне), Рею, Бритомартис, Артемиду и так далее и откуда она привезла с собой танец-лабиринт.

Плод, который она держит у рта, скорее всего яблоко бессмертия, а ворона символизирует смерть и пророчество. Пророчествующую ворону у Фреи отобрал Один, как Бран отобрал ворону у Дану, а Аполлон — у Афины. Богиня осела в Британии как Хрианнон, Арианрод, Керридвен, Блодайвет, Дану или Анна задолго до того, как саксы, англы и даны принесли с собой очень похожих на нее богинь. Хильда имела отношение к Млечному Пути, как Рея на Крите и Блодайвет (Олвен) в Британии; причем и та, и другая были связаны с козами, и в честь Хильды в Брокене в канун Майского праздника приносили в жертву козла. Как Холда она сидела на козе и вела за собой свору из двадцати четырех собак, ее дочерей — двадцати четырех часов майской мистерии, — и иногда ее показывали двухцветной, чтобы подтвердить ее двойственную натуру черной матери-земли и похожей на труп смерти — Холды и Хель. Как Остара, богиня саксов, в честь которой Пасху назвали Easter, она являлась на шабаш в Вальпургиеву ночь, где ей приносили в жертву козла. Заяц был ее сакральным животным: он до сих пор «откладывает» Пасхальные яйца. Козел символизировал плодовитость скота, заяц — хорошую охоту, сеть — добрую рыбную ловлю, длинные волосы — высокий хлеб.

Майский козел, как ясно из английских ведьминских обрядов и шведского майского представления Bukkerwise, становился мужем богини, потом его приносили в жертву и возрождали: то есть жрица богини при всех совокуплялась с царем года, одетым в шкуру козла, после чего его убивали, а потом возрождали в виде его преемника, или козла приносили в жертву вместо него, а он продолжал царствовать. Этот обряд лег в основу высокоинтеллектуальных малых Элевсинских мистерий, проходивших в феврале и представлявших свадьбу козла-Диониса и богини Фионы, «неистовой царицы», его смерть и возрождение[222]. В Ковентри богиня, несомненно, отправлялась на церемонию верхом на козле, чтобы показать свою над ним власть, как Европа ехала на спине быка, а Гера — льва.

Заяц, как уже говорилось в главе шестнадцатой, считался священным животным в пеласгийской Греции и Британии из-за своей быстроты, плодовитости и совокуплений на виду у всех без всякого стеснения. Я уже упоминал в этом контексте о том, что давнее британское табу на охоту на зайцев, которое нельзя было нарушать под страхом жестокого наказания, отменялось раз в году накануне Майского праздника, как табу на охоту на королька отменялось в день святого Стефана. (Боадицея выпустила зайца во время своего сражения с римлянами в надежде, что они набросятся на зверька со своими мечами и от этого у них поубавится мужества.)

На зайца ритуально охотились накануне Майского дня, и «фигура разврата» на «несчастливой скамейке» — довольно точное описание богини — в это время она выпускала зайца для своих дочерей. Народная песня «Если бы все юноши…» наверняка связана с ведьминскими увеселениями в это время:

Если бы все юноши были, как зайцы в горах,

Все девицы взяли бы ружья и пошли на охоту.

«Взяли бы ружья» — это из восемнадцатого века; там должно быть: «обернулись гончими». Далее следует:

Если бы все юноши были, как рыбы в воде,

Все девицы, тотчас поплыли бы за ними.

С сетями? Насколько нам известно из сюжета о принце Элфине и младенце Гвионе, канун Майского дня был подходящим днем для забрасывания сети, да и богиня не принесла бы сеть на шабаш просто так.

Если бы все юноши стали, как тростник,

Все девицы тотчас взялись бы за косы.

Опять любовное преследование. Душа священного короля, которую окружили оргиастические плясуньи, пытается спастись в обличье зайца, рыбы, пчелы, но они неутомимо преследуют ее и в конце концов ловят, после чего рвут на куски и пожирают. В одном из вариантов народной песни мужчина — преследователь, а не преследуемый:

Юные жены бегут, как зайцы в горах,

Был бы я юношей, пошел бы на охоту.

История леди Годивы, записанная Роджером из Вендовера в тринадцатом веке, заключается в том, что незадолго до нормандского завоевания саксонская леди Годива попросила своего мужа Леофрика, эрла Мерсии, освободить жителей Ковентри от непосильных налогов. Он согласился при условии, что она проедет обнаженная по ярмарочной площади в базарный день, и она сделала это, распустив волосы, чтобы укрыться ими, и только ее «очень белые ноги» остались доступными взглядам. По бокам от нее ехали два рыцаря. Эта история похожа на ту, что рассказывают о графине Херефорда и «короле Джоне» в связи с раздачей хлеба и сыра в приходе святого Бриавелла в Глостершире, и не может быть исторической правдой, потому что Ковентри во времена леди Годивы был деревней без ярмарок и налогов. Однако совершенно точно, что в 1040 году леди Годива уговорила Леофрика построить монастырь для бенедиктинцев в Ковентри, а после нормандского завоевания монахи замаскировали местную майскую процессию в честь богини Годы (во время этого празднества всем благочестивым христианам полагалось носа не высовывать из дома) под обряд в честь их благодетельницы леди Годивы, сочинив историю по образу истории Саксона Грамматика. Обман открылся во время процессии «леди Годивы» в Саутеме (в двенадцати милях к югу от Ковентри и тоже во владениях Леофрика), в которой несли две фигуры, черную и белую, символизирующие Богиню в двух ипостасях Холды и Хель, любви и смерти. Подглядывавший портняжка Том не упоминается Роджером из Вендовера, но, может быть, это входит в более раннюю версию. Церемония в Глостершире, которая имела место, как и процессии в Саутеме и Ковентри, в праздник Тела Христова, то есть в день, когда и в Йорке, и в Ковентри традиционно устраивались праздничные представления, говорят, отмечала освобождение людей от налога на хворост, который собирали в соседних лесах. Праздник Тела Христова всегда приходился на пятницу, день Богини, и примерно совпадал с кануном Майского дня. Таким образом, похоже, представление-мистерия берет начало в празднике кануна Мая Bukkerwise в честь Годы, Воnа Dеа. Если мужчин, подсматривавших за процессией, ждало наказание, как это было в Риме с церемониями в честь Воnа Dеа, и в кельтской Германии, где, по свидетельству Тацита («Германия», глава 40), наказывали любого смотревшего на ежегодное омовение Герты после ее возвращения в священную рощу. а в Греции во времена Актеона — тех, кто видел, как купалась Диана, то история Тома вполне могла быть отголоском этого обычая.

Британцы — смешанная раса, однако более всего они не по-тевтонски почитают богиню. Это объясняет, почему английская поэзия остается языческой. Библейская концепция обязательного превосходства мужчины над женщиной чужда британскому сознанию, и все британцы подчиняются правилу «сначала дамы» в социальной сфере. Муж-рыцарь с большей готовностью умрет за свою королеву, чем за короля, а готовность умереть — настоящее доказательство большого чувства:

За прекрасную Анни Лаури

Я готов отдать свою жизнь.

В Британии живо подсознательное и страстное желание иметь богиню, может быть, не такую всевластную, как исконная Тройственная Богиня, но такую, которая могла бы смягчить мужской дух христианской Троицы. Эта Троица тем менее соответствует британской социальной системе, чем больше прав завоевывает себе женщина, ведь получив права на собственность и на голосование, она заняла почти то же положение, которое занимала до Пуританской революции. Правда, Троица пришла много раньше, чем случилась революция, но тогда это была скорее теологическая концепция, не воспринимавшаяся эмоционально. Как мы уже говорили, Небесная Царица со своей свитой женщин-святых имела гораздо большее влияние на население между походами крестоносцев и гражданской войной, чем Отец или Сын. Одним из последствий разрыва отношений Генриха VIII с папой было то, что когда его дочь королева Елизавета стала во главе англиканской церкви, на нее стали смотреть как на божество. Поэты не только делали ее своей Музой, но и присваивали ей имена Фебы, Вирджинии, Глорианы, которые отождествляли ее с богиней луны, отчего так велико было ее влияние на подданных.

Временное утверждение бога Громовержца во времена Английской республики — самое замечательное событие в современной британской истории: причиной его стала Библия короля Иакова, которая взбудоражила умы торговцев больших городов, а также жителей тех областей Шотландии и Англии, где кельтская кровь была пожиже. Первая гражданская война в основном столкнула лбами рыцарскую знать с ее вассалами и антирыцарский класс торговцев, который поддерживали также ремесленники. Англо-саксонско-датский юго-восток был в основном парламентским, а кельтский северо-запад — монархическим. Поэтому в битве при Насби, решившей исход войны, защитники парламента кричали: «Наша сила — Бог!» — а роялисты кричали: «За королеву Марию!» Королева Мария была католичкой, и ее имя напоминало о Небесной Царице и о Любви. В тот день победил бог Громовержец и излил свою злобу не только на Деву и ее свиту святых, но и на Деву Мариан с ее майской свитой и на другой культ Тройственной Богини, который все еще тайно существовал во многих уголках Британских островов, — ведьминский культ. Однако триумф Громовержца продолжался недолго, потому что, победив, он уничтожил короля[223], своего главного представителя. Во дни Реставрации он был отстранен от власти, а когда вернулся в 1688 году вместе с протестантским королем, его пыл Громовержца слегка обуздали. Второй прилив сил он испытал во время стимулированного торговцами религиозного возрождения, сопровождавшего промышленную революцию, но в начале нашего века он опять потерял почву под ногами.

Елизавета была последней королевой, игравшей роль Музы. Виктория, подобно королеве Анне, предпочитала роль богини войны и вдохновляла свои армии, став достойной заменой бога Громовержца. Во времена ее внука в индийской армии еще пели:

Кух парвани

Грядут добрые времена!

Королева Виктория

Хороший человек!

Вставай рано,

Рано поутру.

Британцы никогда

Не будут рабами…

Однако Виктория ждала, что женщины Англии станут почитать своих мужей, как она почитала своего, была чужда всякого кокетства, не выказывала интереса к любовной поэзии и образованию, а ведь именно это и делает королеву Музой. Королева Анна и королева Виктория дали свои имена значительным эпохам в истории английской поэзии, но имя королевы Анны символизирует бесстрастное украшательство в поэзии, а имя королевы Виктории — дидактизм и рококо.

Любовь британцев к королеве как будто никогда не основывалась лишь на расхожем убеждении, что «Британия преуспевает только когда на троне сидит королева», скорее она отражает упрямую веру в то, что Британия — родина-мать, а не родной отец (нечто подобное в классические времена греки говорили о Крите). Подобные национальные убеждения или верования суть источник всякой религии, мифологии и поэзии, и их нельзя уничтожить ни чужеземным завоеванием, ни образованием.

Глава двадцать третья. Мифические звери

Индийские мистики совершенно убеждены в том, что для достижения абсолютной ясности религиозного сознания человек должен сначала устранить все физические потребности, даже желание жить, но это не имеет ничего общего с поэтическим мышлением, ибо корни поэзии в любви, любви — в страсти, страсти — в надежде на продолжение жизни. А вот чтобы с абсолютной ясностью мыслить поэтически, нужно избавиться от интеллектуального бремени, включая все догматические доктринальные предубеждения: членство в политической партии, или религиозной секте, или литературной школе деформирует поэтическое чувство и вносит что-то чужеродное и деструктивное в магический круг, очерченный прутом рябины, ореха или ивы, которым поэт отделяет себя от всего ради поэтического действа. Поэт должен любой ценой добиться социальной и интеллектуальной независимости, научиться мифологическому мышлению наравне с рациональным, никогда не удивляться даже самым фантастическим существам, которые входят в круг, ибо они приходят, чтобы их спрашивали, а не чтобы напугать.

Если, например, явится Химера (коза), поэт должен узнать в ней по голове львицы, телу козы и хвосту змеи карийского календарного зверя — вариант крылатого козла, на котором, согласно Клименту Александрийскому, Зевс улетел на небо. Химера была дочерью Тифона, бога разрушительного урагана, и Ехидны, зимней богини-змеи. Хетты позаимствовали ее у карийцев и изобразили ее на храме в Кархемише, что на берегу Евфрата. Зверь Кербер, которого неправильно называют псом, тоже может появиться в круге: родственный Химере зверь с тремя головами — львицы, рыси и свиньи. Рысь — осенний зверь, упоминаемый Гвионом в «Саn y Меirch», хотя, возможно, он имел в виду кошку Палуг или кошку Деметру из Англси: «Я был пятнистой кошкой на раздвоенном дереве».

Единорог может напугать поэта. Однако единорог Плиния, воплощенный в геральдическом единороге Британских королевских вооруженных сил, разве что рог у него белый и витой, в календаре вполне разумен и является эмблемой солнечного года с пятью сезонами «Boibel-Loth»-алфавита. Его рог расположен в днях Пса и является символом власти: «Я воздену твой рог». Рог символизирует время Е, то есть начало, как голова оленя символизирует время I, то есть сезон охоты на оленей. Тело лошади — время А, в начале которого в Риме приносили в жертву Октябрьскую Лошадь. Ноги слона — время О, когда земля являет всю свою силу. Хвост (Urа) льва — время U. Зверь с рогом поначалу, похоже, был носорогом, самым грозным зверем на земле — «и тот, кто перейдет дорогу тому носорогу, будет смелее самой Пантеры». Но так как добыть рог носорога было чрезвычайно трудно, то длинные черные изогнутые рога сернобыка во времена Плиния обычно выдавались торговцами за «рог единорога». Плиний, которому свойственно обычное римское неприятие и недоверие к мифическим животным и который упомянул единорога как существующий зоологический феномен, наверное, видел такой рог. В Британии же были в ходу клыки нарвала за их белизну, твердость, за их спиралевидную форму и зато, что по-разному называемый Бог Года всегда приходил из моря, как Гвион утверждает в «Angar Cyvyndawd»: «Из глубины он явился во плоти». Кстати, нарвала называют морским единорогом. Однако некоторые британские мифографы, как, например, Томас Бормен в начале семнадцатого века, приняли точку зрения Плиния. Бормен писал: «Его рог тверд, как железо, и груб, как напильник, очень прям, остр и черен везде, кроме острия». Интересный вид единорога являет собой дикий осел-единорог, которого Геродот принял за существующий в природе вид. Дикий осел — зверь Сета, властителя одного из пяти сезонов, середина которого приходится на середину лета, и таким образом воздет его рог. Однако не следует забывать, что историк, живший в пятом веке до нашей эры, Ктесий, был первым греком, упомянувшим единорога, и он писал в «Indiса», что его рог белого, красного и черного цветов. Это цвета Тройственной Богини луны, как сказано в загадке о тутовом дереве и телке, упомянутой в конце главы четвертой, и Бог Года — ее подданный.

Единорог, возможно, имел пространственное и временное значение, хотя пространство всегда делилось на четыре — по сторонам света — а не на пять частей. Квадратный крест, простой или в виде свастики или геральдического креста с незапамятных времен символизировал полноту власти. Это был символ номер один на Крите минойской эры, сам по себе или заключенный в круг, он принадлежал Богине и ее сыну-царю. В некоторых частях Индии, где поклоняются Кали и где обряды очень похожи на те, что отправлялись в честь Великой Богини на Крите или в Пеласгии, Кали считается могущественнейшей из пяти божеств — Шива, Кали, Вишну, Сирия и бог-слон Ганеша, — более или менее соответствующей египетской пятерке — Осирису, Гору, Исиде, Сету и Нефтиде. Пять там имеет определенное пространственное значение. Во время коронационного ритуала индийского царя совершающий коронацию священнослужитель, покрывая царя священной мантией, называемой «чревом» в церемонии повторного рождения, дает ему пять костей и говорит: «Ты — властелин, и пусть эти пять областей станут твоей судьбой». Пять областей — четыре части света и зенит.

Таким образом, воздетый рог единорога символизирует «верхний столб», который от царя поднимается прямо к небу — туда, где солнце самое жаркое. В египетской архитектуре рог единорога — это обелиск, который имеет квадрат в основании и поднимается вверх пирамидой. Он символизирует власть над четырьмя частями света и зенитом. Попросту говоря, это пирамида, и поначалу она символизировала владычество не бога солнца, который никогда не светит с севера, а Тройственной Богини, чьи белые мраморные треугольники окружают гробницу ее царственного сына.

Кали, как и ее двойник Минерва, владеет числом «5». Вот так преданный ей мистик, поэт Рампрасад, обращается к ней, когда она исполняет безумный танец на простертом теле Шивы:

Мое сердце — пять лотосов.

Ты творишь из пяти один, пляши и живи в моем разуме.

Он имеет в виду культы пяти божеств, которые все, в сущности, являются культами Кали. Помните, Дионис и священная белая корова Ио из Аргоса, которая потом стала богиней Исидой, говорят, посещали Индию?

В дионисийских мистериях hircocervus, козел, был символом возрождения, надежды на бессмертие, и, похоже, когда гиперборейские друиды посетили Фессалию, они узнали в козле, соотнесенном с яблонями, своего собственного бессмертного белого оленя или лань, которые также соотносились с яблонями. Яблоня (ut dicitur) — убежище белой лани. От козла геральдический единорог и единорог средневекового искусства взяли свою бороду. Но христианские мистики относят воинственность греческого козла-единорога из видения Даниила на счет этого когда-то мирного зверя.

В Британии и во Франции белый олень и белая лань не были вытеснены единорогом, они продолжали жить в народной традиции и появлялись в средневековых сказаниях как символы тайны. Король Ричард II считал «лежащего белого оленя» своим символом, и таким образом этот зверь нашел себе путь на вывески британских харчевен. Иногда он носил крест на рогах: в таком виде он явился святому Губерту, покровителю охотников, который преследовал его без отдыха в густом лесу в течение недели, и святому Джулиану Гостеприимному. Вот так Единорог из пустыни и Олень из леса обрели одинаковое мистическое значение, но во время моды на алхимию в начале семнадцатого столетия они разделились как обозначающие соответственно дух и душу. Алхимики были неоплатониками, которые залатали свои философские плащи заплатами полузабытого искусства бардов. В «Книге Ламбспринга», уникальном алхимическом трактате, гравюра изображает оленя и единорога, стоящих рядом в лесу. Текст следующий:

Волхвы говорят правду, что два зверя в этом лесу: один — славный, прекрасный и быстрый, великий и могучий олень, другой — единорог… Если воспользоваться иносказанием, то лес мы можем назвать телом… Единорог пребудет духом во все времена. Олень не желает другого имени, кроме имени души… Тот, кто знает, как приручить их с помощью искусства, соединить их вместе и повести в лес и из леса, может по справедливости быть назван Мастером.

Зверь, чье имя неизвестно, может явиться поэту с головой оленя, увенчанной золотом, телом лошади и хвостом змея. Он из гаэльской поэмы, напечатанной Кармишалем в «Carmina Gadelica» в виде диалога Богини и ее безымянного сына:

Богиня:

Черный город позади,

Черны те, кто живут в нем;

Я — Белая Лебедушка,

Королева.

Сын:

Я буду странствовать именем Бога

В обличье оленя, в обличье коня,

В обличье змея, в обличье короля.

Сильнее будут они со мной, чем с другими.

Сын, очевидно, Бог Убывающего Года, о чем говорят олень, лошадь и змей.

Или Феникс может влететь в круг. Этот Феникс, хотя римляне верили в него (думаю, потому что, по поверью, он появлялся в Оне-Гелиополе столь редко и так ненадолго, что никто не мог заявить с уверенностью, что ничего подобного не происходило), был зверем из календаря. Египтяне не вводили високосного года. Оставшиеся лишними кусочки дня накапливались, пока после 1460 лет (названных годом Сириуса) не составляли целый год. Праздники, которые с течением лет сдвигались все больше и больше (с теми же неудобствами, что испытывают новозеландцы из-за их летнего Рождества), возвращались на свои места, и целый лишний год можно было вписать в хроники. Это становилось поводом для великого праздника, и в Оне-Гелиополе в главном египетском храме Солнца орла с ярким оперением, по-видимому, сжигали заживо с пряностями в гнезде из пальмовых веток в ознаменование такого события.

Этот орел символизировал бога солнца, а пальма — священное дерево его матери, Великой Богини. Солнце завершило свое великое круговращение, и старый Орел-солнце вернулся в гнездо, чтобы началась новая эра Феникса. Легенда говорит, что из пепла Феникса сначала появляется маленький червяк, который тотчас превращается в настоящего Феникса. Червяк — это те шесть часов и несколько минут, которые оставались сверх года Феникса. За четыре года они составляли целый день, птенца Феникса. Из путаного повествования Геродота о Фениксе как будто получается, что в Оне-Гелиополе всегда жил священный орел, а когда он умирал, то его бальзамировали и помещали в круглое яйцо из мирра, в котором он должен был оставаться вечно, потом освящался другой орел. По-видимому, эти яйца из мирра предавали огню во время завершающего сожжения. Феникс прилетал из Аравии, так как для египтян солнце вставало из Синайской пустыни. Забавно, что ранние христиане продолжали верить в Феникса, которого они сделали прообразом восставшего из мертвых Христа через много лет после того, как Феникс был убит. Император Август, сам того не желая, убил его в 30 году до нашей эры, когда он сделал попытку усовершенствовать египетский календарь[224].

Или покажется вдруг свора высоких белых псов Гавриила с красными ушами и розовыми носами, преследующая некрещеную душу. Несмотря на их внешний вид и грозную репутацию в британской мифологии, такие звери существуют в природе. Это древнеегипетские охотничьи собаки, изображение которых можно найти в гробницах. Хотя в Египте их теперь нет, зато они есть на острове Ибиза, куда их привезли когда-то карфагенские колонисты. Не исключено, что эту породу завезли и в Британию ближе к концу второго тысячелетия до нашей эры вместе с синими египетскими бусами, найденными в захоронениях на равнине Солсбери. Эти псы больше и быстрее борзых и чуют дичь не хуже, чем видят ее. В предвкушении охоты они издают звуки, похожие на крики диких гусей (особенно казарки), когда они летят ночью. Их крики считаются в Северной и Западной Англии предвестниками смерти. Анубис, бог-бальзамировщик, который привел душу Осириса в Подземное Царство, поначалу был бродягой-шакалом, а потом его стали изображать охотничьим псом с благородным сердцем, и только его пушистый хвост остался как напоминание о шакальих временах.

А там, глядишь, придет херувим. Херувим, о котором говорит Иезекииль в первой главе, несомненно, зверь из календаря. Он как бы состоит из четырех существ, представляющих традиционные иудейские «четыре Новых года»: лев — весна, орел — лето, человек — осень, главный Новый год, и вол — зима, время иудейской пахоты. Этот херувим отождествлен Иезекиилем с огненным колесом, очевидно, солнечного года, и Бог, которому он служит, — солнце Праведности, эманация Предвечного. Более того, каждый херувим — их всего четыре — колесо в Божьей колеснице, которое крутится только вперед. Иезекииль говорит: «…и по виду их, и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе» (1:16). Это речение вошло в пословицу из-за своей непонятности, однако оно имеет смысл, если вспомнить календарь. Каждое колесо Божьей колесницы — годовой цикл, или колесо четырех времен года, а колесница являет собой цикл, или колесо четырех лет. Каждый год действительно катится внутри четырехгодичного колеса от начала до конца времен: Вечный Возничий — это Бог Израиля. Изображая херувимов-колеса так, будто они сами двигают колесницу, Иезекииль обходит молчанием ангельскую лошадь, которая должна быть запряжена в колесницу, ибо помнит, что колесницы с лошадьми, поставленные царем Манассией в Иерусалимском Храме, были удалены оттуда как идолы благочестивым царем Иосией. Однако на месте орла Иезекииля должен на самом деле стоять баран или козел, а вместо человека — огненный змей с человеческим лицом. И орлиные крылья должны быть у всех. Зачем Иезекиилю понадобились эти изменения, я расскажу в последней главе.

Эти рожденные облаком херувимы были цвета аполлонийского янтаря[225], как и человек, которому они служили, так что они вполне могли оказаться жрецами гиперборейского бога-солнца Аполлона, чей священный камень — янтарь. Более того, каждая золотая спица заканчивалась подобием ноги золотого тельца, а золотой телец был священным животным бога, который, согласно царю Иеровоаму, вывел Израиль из Египта, равно как и священным животным бога Диониса — изменчивой ипостаси неизменного Аполлона.

Это очевидное отождествление Иеговы с Аполлоном, по-видимому, напугало фарисеев, хотя они не посмели оспорить видение. Известно, что ученый, который понял значение слова hashmal (янтарь; hashmal — современное еврейское обозначение электричества, а слово «электричество» — производное от греческого слова, обозначающего «янтарь») и опрометчиво заговорил об этом, был поражен молнией (Haggada 13.В). По этой причине, согласно Мишне, «Ма'аsech Меrkabah» (Работа Колесницы) объясняется только тому, кто и мудр и способен проверять мудростью (gnosis) свое знание, да и то один на один. Ну а тому, «кто болтает о вещах, что впереди и позади, наверху и внизу, лучше бы вовсе не родиться». Короче говоря, решено было ради безопасности всех оставить «Merkabah» в покое, особенно после того, как явилось пророчество, что «в свое время придет Иезекииль снова и отопрет для Израиля покои „Merkabah“» (Саnt. Rabbah 1.4).

Очень немногие равви учили этой тайне (да и то лишь избранных своих учеников): равви Иоханан бен Задкай, равви Иошуа (верховный судья при патриархе равви Гамалиеле II), равви Акиба и равви Нехуния. Равви Зера говорил, что даже название глав «Merkabah» нельзя произносить, разве что главе школы, если он человек уравновешенного нрава. Равви Амми считал, что эту доктрину можно доверить лишь тому, кому присущи все пять качеств, перечисленных Исайей (3:3): пятидесятник, вельможа, советник, мудрый художник и искусный в слове. Считалось, что разговоры о тайнах «Merkabah» вызовут Иегову. Равви Иоханан бен Задкай ехал на осле по дороге, а позади него шел его ученик Элеазар бен Арак. Равви Элеазар сказал: «Учитель, расскажи мне о „Работе Колесницы“». Равви Иоханан отказал ему. Равви Элеазар попросил еще раз: «Можно ли мне повторить в твоем присутствии одну вещь, которой ты научил меня?» Равви Иоханан согласился, но сошел с осла, закутался в плащ и сел на камень под оливой. Он заявил, что не может ехать, когда его ученик собирается говорить о столь ужасной тайне и пока Shekinah (свет, сверкание) и Malache ha-Shareth (ожидающие ангелы) сопутствуют им. Едва заговорил равви Элеазар, как огонь ударил с неба, и они и всё поле оказались в кругу пламени. Ангелы собрались послушать, как сыны человеческие приходят посмотреть на праздник свадьбы. И послышалось пение в терпентине: «Восхвалите Бога с земли, драконы и морские твари, садовые деревья и кедры, восхвалите Бога!» На это ангел ответил из огня: «Это „Работа Колесницы"!» Когда Элеазар кончил говорить, равви Иоханан встал и поцеловал его в голову. Он сказал: «Славен Бог Авраама, Исаака и Иакова, ибо Он дал нашему отцу Аврааму мудрого сына, который знает, как говорить о Славе нашего Небесного Отца».

Равви Иосе ха-Кохен и Равви Иошуа пережили одно и то же. Однажды равви Бен Аззай сидел, размышляя о Священном Писании, как вдруг вокруг него разгорелся огонь. Его ученики побежали к равви Акиве, который пришел и сказал Аззаю: «Ты изучаешь загадки „Merkabah?“».

Не только иудеи владели этой тайной. Согласно Макробию, оракул из Колофона, одного из двенадцати ионийских городов Малой Азии, сказал, что природа вездесущего бога Ифо четверичная. Зимой он — Гадес, или Крон; весной — Зевс; летом — Гелиос (солнце); осенью — Иао, или Дионис. Возможно, это часть тех наставлений, о которых мы упоминали в главе шестнадцатой и которые были даны Киприану из Антиохии семью мистагогами на горе Олимп. Иао в религии орфиков был известен как четырехглазый Фан (от phaino, я являюсь) и перворожденный из богов. В орфическом фрагменте 63 он описывается как имеющий золотые крылья и головы барана, быка, змеи и льва. Бычьи головы располагались по бокам, чтобы подчеркнуть его основную природу. И он носил большую змею вместо головного убора, «напоминавшую всех диких зверей».

Теперь мы можем смело отождествлять херувима с крутящимся колесом, которое стережет рай в кельтских легендах, ибо, согласно Бытию (3:24), херувимы стояли у восточных ворот Эдема. Они были вооружены «пламенным мечом Иеговы» (тем самым, который, согласно Исайе (27:1), поразит Левиафана, как Мардук убил Тиамат), чтобы не дать никому войти. Рай Иезекииля — хорошо орошаемый сад у подножия горы, который иногда посещают герои, например царь Тира. Сад сверкает драгоценными каменьями, и там слышны звуки барабана и дудки. Мы уже знаем, что Гвион поместил рай в долине Хеврон. Серафимы, или «огненные змеи», соотносимые с херувимами в качестве стражей, — очевидно, еще один способ описать сакральные спирали, вырезанные в качестве предупреждения на воротах святилища. Херувимы же, поскольку они отличались от них, представлялись, наверное, свастиками, или огненными колесами.

В царе Тира в описании Иезекииля легко узнать Небесного Геракла, первоначально эгейского солнечного героя, который превратился в семитского Мелькарта, верховного бога Тира. Островок возле Тира, считается, был во втором тысячелетии до нашей эры главным перевалочным пунктом морских людей при торговле с Сирией, как Фарос — при торговле с Египтом. Иезекииль, знавший о первоначальной близости культов Иеговы и Мелькарта, заявляет, что религиозное взаимопонимание между Иерусалимом и Тиром не может существовать более, как во времена Соломона и Хирама. Царь Хирам Тирский, подобно Соломону, которому он не уступал в мудрости (а возможно, даже превосходил), был жрецом Мелькарта, вот Иегова и признает устами Иезекииля: «Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты» (28:12). Однако он упрекает царя тирского в желании стать богом, Мелькартом бессмертным, и наказанием за его тщеславие должна быть смерть. Это завуалированное предупреждение царю Иезекииля Седекии, потомку Соломона, не уподобляться тирянину и не стремиться стать Иеговой. (Седекия не послушался и умер слепым и в цепях в Ривле, столице своих врагов.) Итак, Иезекииль оплакивает Мелькарта, которого, как Адама, выставили из рая херувимы, несмотря на его первоначальную святость и мудрость, и который теперь должен быть сожжен и обратиться в пепел. Естественно, такова судьба Мелькарта: в греческой версии он отправился в яблоневую рощу на Западе — сад гесперид, — но должен был подчиниться вестнику Копрею и вернуться оттуда, чтобы стать пеплом на горе Эта.

Поэтическая связь херувима с сожжением Геракла-Мелькарта заключена в том, что огонь развели с помощью херувима, то есть крутящегося колеса, или свастики, закрепленного на палке. Такой метод разведения огня (при котором сверлили дубовую доску) дожил до восемнадцатого века в горной Шотландии, но использовался только для особых костров во время праздника Бельтан, которым приписывали таинственную благодетельную силу. Сверло часто делали из боярышника, дерева чистоты. Сэр Джеймс Фрэзер описывает эту процедуру в «Золотой ветви»[226] и показывает, что поначалу кульминацией этого действа было принесение в жертву мужчины, представлявшего бога-дуба. В некоторых шотландских поселениях его даже называли Ваал, то есть титуловали как Мелькарта.

Нетрудно заметить, что Иезекииль — мастер описаний с двоякими толкованиями. Он превратил судьбу Геракла в символ приближающейся гибели Тира от руки царя Навуходоносора из Вавилона в качестве наказания за грех гордыни, которая с тех пор, как город достиг благосостояния («пределы твои в сердце морей, строители твои усовершили красоту твою», 27:4), развратила его правителей.

Не все составные звери — звери календаря. Сфинкс, например, с женскими лицом и грудью, львиным телом и крыльями орла — это Ура, или богиня Урания, правительница земли и неба, которая позволяла править своему венценосному сыну-царю, а ассирийский крылатый бык с лицом мужчины был ее мужским двойником. Похоже, что иконотропическая неправильная интерпретация ассирийского крылатого быка породила любопытные подробности в описании безумия царя Навуходоносора в Книге пророка Даниила:

«— Кто это, отец?

— Это старый истукан, сын мой, представляющий царя Навуходоносора, который более трехсот лет назад пленил наших предков за то, что они рассердили Бога. А потом, говорят, он на сорок девять месяцев лишился разума и как зверь бродил по садам своего дворца.

— Он и вправду был таким?

— Нет, сын мой. Это символ, и говорит он, что царь обрел природу существ, изображенных тут.

— Тогда он щипал траву, как бык, и махал руками, как крыльями, рыл землю когтями, всю ночь оставался под дождем и никогда не стриг волосы на голове?

— Бог и не так еще показывает свое неудовольствие, сын мой».

Египетский Сфинкс стал существом мужского пола, как ассирийский крылатый бык, и культ фараона был патриархальным, хотя наследовался титул только по женской линии. А вот пеласгийский Сфинкс оставался женского пола. «Сфинкс» означает «душительница», и на керамических изделиях этрусков ее обычно изображают убивающей мужчин или стоящей над их простертыми телами, потому что она являлась только в конце правления царя, когда наступало время убить его. После того как Зевс или Аполлон отобрали у нее власть над годом, из-за этих изображений ее стали ассоциировать с болезнью и смертью и называть дочерью Тифона, чьим дыханием был злой сирокко. Притязания Аполлона на власть над годом подтверждались сфинксами на его троне в Амиклах, равно как и притязания Зевса — сфинксами на его троне в Олимпии, которые считались трофеем его победы над Тифоном. Но Афина продолжала носить сфинксов на своем шлеме, потому что когда-то сама была Сфинксом.

Стая крылатых сирен тоже могла бы влететь в круг. Я уже сделал попытку в главе двенадцатой осмыслить, «какое имя принял Ахилл, прячась среди женщин», а теперь сгораю от поэтического желания ответить на другой вопрос, который задавал сэр Томас Браун: «Какую песню пели сирены?» Сирен (запутывающих) было три (возможно, первоначально девять, так как Павсаний пишет, что они неудачно соперничали с девятью музами), и они жили на острове в Ионическом море. Согласно Платону, они были дочерьми Форка (то есть Форкиды, Свиньи-Деметры); согласно другим — дочерьми Каллиопы или другой музы. Овидий и Гигин соотносят их с сицилийским мифом о Деметре и Персефоне. Их называют по-разному: «Преследовательницы», «Ясноликие», «Колдуньи» или «Невинноликие», «Громкоголосые», «Белоликие». Крылья у них были, по-видимому, совиные, поскольку Гесихий упоминает сов, называвшихся «сиренами», и поскольку совы, согласно Гомеру, жили на ольховом острове Огигия, принадлежавшем Калипсо, вместе с пророчествующими морскими воронами. В классические времена им все еще поклонялись в храме возле Саррента.

Похоже, что это была коллегия девяти оргиастических жриц луны, которые жили в святилище на острове. Их песня из девяти строф может быть реконструирована и без заглядывания в стихотворение «Улисс и сирены» Сэмюэля Даниэля по образу таких же древнеирландских песен: например, «Обращение морского бога к Брану» в «Плавании Брана, сына Февала» и «Зов Мидера к Бефинд» в «Сватовстве к Этайн». Оба стихотворения — слегка христианизированные версии одного древнего сюжета: путешествия героя Брана (ольха и ворон) на райский остров. Первое стихотворение было сочинено, по-видимому, от имени царицы острова, а не морского бога, в другом — Мидер и Бефинд наверняка поменялись ролями, ибо первоначально приглашение исходило от царевны, а не от царевича. История об Одиссее и сиренах, использованная Гомером, предполагает, что Одиссей («злой», согласно Гомеру) — титул Крона, относящийся к лицу, искусно раскрашенному красной краской из ольхи. Сюжет об Одиссее, который заложил воском уши и не слушал сирен[227], возможно, возник в конце тринадцатого века до нашей эры, когда священный царь Итаки, представитель Крона, отказался умирать в конце срока своего правления. Это объясняет, зачем он убил всех претендентов на руку своей жены Пенелопы после того, как сделался неузнаваемым, переодевшись в лохмотья и вымазав лицо грязью во время обычного временного отречения.

Зов сирен к Крону

Крон Одиссей, правь сюда

На Серебряный остров,

Здесь мы споем тебе.

Через заросли ольхи

Мы видим тебя,

Но сами в золотом тумане.

Волосы у нас цвета ячменя,

Глаза, как яйца черного дрозда,

Щеки у нас цвета асфоделей.

У нас еще цветут яблони,

Корольки на серебряных ветках

Все расскажут тебе о будущем.

Не будет тебе здесь вреда.

Крон Одиссей, быстрее

Направь к нам свою лодку.

Со всеми нами по очереди

Ты возляжешь на зеленой траве

И будешь счастлив с каждой.

Здесь нет ни тоски, ни печали,

Ни болезни, ни смерти,

Нет зла и уродства.

Что в сравненье с этим

Равнины Элиды твоей?

Пустошь — твое царство.

Ждет тебя звездная корона,

Пир ждет тебя богатырский,

Мясо, молоко и мед.

Сирены — птицы Хрианнон из мифа о Бране. Однако если в магический круг войдет старая Ночная Кобыла… То, что последует за этим, — поэма, содержание которой я изложу прозой.

Если придет Ночная Кобыла, поэт узнает ее по следующим знакам. Она появится в виде маленькой быстрой лошадки не больше тринадцати ладоней ростом, кремовой, со стройными ногами, длинномордой, голубоглазой, длинногривой и пушистохвостой. Ее девять ипостасей — девять кобылок, очень похожих на нее, разве что копыта у них обычные, а у нее разделены на пять пальцев, как у коня Юлия Цезаря. На шее у нее сверкающий нагрудник из тех, что известны археологам как lunulа (маленькие луны); тонкая золотая пластина из Уиклоу, вырезанная в форме полумесяца с длинными рогами, закругленными на концах и связанными белокрасной тесьмой. Как говорит о ней Гвион в «Песне о лошадях»[228], которая по ошибке была включена в «Cad Goddeu» (строки 206–209), словами, как будто исходящими от самой Белой Богини:

Красива желтая лошадь,

Но в сто раз красивее

Моя кремовая лошадь,

Быстрая, как чайка.

Бежит она, когда прижмет уши, в самом деле со скоростью великолепной, и никакая другая лошадь не может с ней сравниться, что подтверждается плохим состоянием лошадей наутро после того, как они посоревновались с ней ночью. Они все в мыле, тяжело дышат, на губах у них пена, а на боках кровь.

Пусть поэт обращается к ней, как к Хрианнон, Великой Царице, и не допускает невежливости, подобно Одину или святому Свитольду, пусть приветствует ее с любовью и почтением не меньшими, чем, скажем, Кемп Овин выказал в балладе Ледлийскому Червю, а она ответит ему нежностью и пригласит его в свое гнездо.

Один вопрос личного характера я бы хотел задать ей: предлагала ли она когда-нибудь себя в качестве человеческой жертвы самой себе? Думаю, она лишь с улыбкой покачает головой, ибо ритуальные убийства женщин редки в европейской мифологии и большинство их связано с разграблением святилищ Богини ахейскими завоевателями. То, что случались и резня, и изнасилования жриц, ясно из битв Геракла с амазонками, с Герой (он ранил ее в грудь) и девятиголовой Гидрой, которую на греческих вазах изображают гигантским осьминогом с головой на каждом щупальце. Как только он отрубал головы, на их месте вырастали другие, пока он не начал прижигать раны, другими словами — нападения ахейцев на святилища с девятью вооруженными жрицами были неэффективны, пока не сожгли священные рощи. Hydrias обозначает водную жрицу с hydria, то есть с ритуальным кувшином для воды, а осьминог был рыбой, которая появляется в произведениях искусства, посвященных Богине, не только на Крите минойской эры, но и в бретонских скульптурах бронзового века.

Сказки о царевнах, принесенных в жертву по религиозным соображениям, подобных Ифигении или дочери Иеффая, относятся к патриархальному времени, и судьба, предназначенная Андромеде, Гесионе и всем остальным царевнам, освобожденным в критический момент героями, скорее всего не более чем иконотропическая ошибка. Царевна — жертва не морского змея или дикого зверя — она, обнаженная, прикована цепями к скале руками Бела, Мардука, Персея или Геракла после того, как он побеждает чудовище, бывшее ее эманацией, И все-таки табу на убийство жрицы, наверное, снималось, по крайней мере теоретически, в определенных редких случаях, например в конце каждого saeculum 100 или 110 лет, то есть срока, после которого жрица Кармента простилась с жизнью, согласно Дионисию Периэгету, и был пересмотрен календарь.

Германские сказки о Спящей красавице или Белоснежке, вероятно, говорят о такой смерти. В первой истории двенадцать мудрых жен приглашены отпраздновать рождение принцессы. Одиннадцать благословили девочку, а тринадцатая по имени Хелд прокляла, потому что ее не пригласили во дворец, где было всего двенадцать золотых тарелок. Она предсказала принцессе смерть от укола веретена на пятнадцатом году жизни. Двенадцатая, однако, обращает смерть в столетний сон, из которого принцессу вызволит герой-принц, поцеловав ее после того, как одолеет терновые заросли: в зарослях этих погибнут многие юноши, а на его пути они будут расцветать розами. Хелд — северная богиня, соотносимая с Герой, из имени которой сформировалось слово «герой», ведь held — «герой» на немецком языке. Тринадцатый месяц — это месяц смерти, над которым властвуют Три Парки или Прядильщицы, так что, видимо, веретено было из тиса. Пятнадцать, как мы уже говорили, — число завершенности: трижды пять.

В истории о Белоснежке завистливая мачеха, бузинная ипостась Богини, пытается убить юную царевну. Сначала охотник отводит ее в лес, однако жалеет и приносит во дворец печень и легкие молоденького вепря, — точно так же олениха заменила Ифигению в Авлиде. Потом мачеха, зачернив лицо, чтобы показать, что она богиня смерти, использует пояс, отравленный гребень и отравленное яблоко, и Белоснежку кладут в стеклянный гроб на вершине заросшей лесом горы, словно она в самом деле умерла, но ее вызволяет царевич. Семь гномов, ее слуг, которые работают с драгоценными металлами, спасают Белоснежку от первых попыток убить ее и, напоминая тельхинов, символизируют, по всей видимости, семь священных деревьев или семь небесных светил. Стеклянный гроб — все тот же стеклянный дворец, где героев встречает Богиня Жизни-в-Смерти, и ей же принадлежат гребень, зеркало, пояс и яблоко. Сова, ворона и голубка — ее священные птицы. Но эти смерти не настоящие, ибо Богиня бессмертна. Они разыгрывались, возможно, в последние дни или часы священного saeculum, а в жертву приносили молодую свинью или олениху; потом же начиналась ежегодная драма с влюбленным царевичем, задержанным, как обычно, целомудренным боярышником, но свободным действовать по собственному усмотрению в месяц дуба, в месяц шиповника, когда его невеста открывает полуприкрытые глаза и улыбается.

Глава двадцать четвертая. Единственная поэтическая Тема

Поэзия — совокупность примеров, из которых каждый следующий поэт обретает свою идею поэзии, — за много веков стала почти необъятной. Примеров очень много, разных и противоречивых, как сама любовь, но если «любовь» — слово, обладающее такой магической силой, что влюбленный забывает обо всех его неискренних употреблениях, то и «поэзия» имеет подобную власть для истинного поэта.

Поначалу поэт был лидером тотемного сообщества религиозных танцоров. Его стихи, а versus — латинское слово, соотносящееся с греческим strophe и означающее «поворот», танцевались вокруг алтаря или в каком-то священном помещении, и каждый стих обозначал новый поворот или движение в танце. Слово «баллада» имеет то же происхождение: это танцевальные стихи от латинского ballare (танцевать). Все тотемные сообщества в древней Европе находились под властью Великой Богини, Повелительницы Всего Дикого; танцы соответствовали времени года и отображали ежегодный сюжет, из которого постепенно возникла единственная великая поэтическая Тема: жизнь, смерть и возрождение Духа Года, сына и возлюбленного Богини.

Тут необходимо задать вопросы: «Тогда подходит ли христианская религия для поэта? Если же нет, то какая альтернатива?»

Официально Европа была христианской на протяжении последних шестнадцати веков, и хотя три главные ветви католической Церкви разъединены, все они претендуют на получение священного мандата от Иисуса Христа. В общем-то, это нечестно по отношению к Иисусу, который недвусмысленно отрицал свою божественность: «Что ты называешь меня благим? Никто не благ, как только один Бог», и еще: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» Они также отменили следование Моисееву закону, усовершенствованному Гиллелем и его учениками, которое Иисус считал важным условием спасения, но при этом сохранили этический кодекс фарисеев и ввели в христианство все старые языческие празднества в честь Темы, не считая поклонения самому Иисусу как «воплощенному Слову Божьему» в дохристианском гностическом значении и как Солнцу Праведности — распятому человеку-богу доисторического язычества.

Но хотя Иисус отверг Тему своей неколебимой верностью единственному тогдашнему Богу, который отказался от всех связей с богинями, и своим объявлением войны Женщине и ее трудам, исторически христианский культ может быть в большой степени оправдан. Иисус происходил из царской семьи; древней формулой, заключенной во втором псалме, был тайно коронован царем Израиля и получил титул сына бога-солнца, после чего счел себя предсказанным Мессией. Во время Тайной Вечери, вспомнив парадоксальное пророчество Захарии, он предложил себя своим людям в качестве евхаристической жертвы и приказал Иуде поспешить с приготовлениями к его смерти. Потом он был распят, подобно богу урожая Таммузу, а не убит мечом, как должен был быть убит Мессия, а поскольку проклятие Иеговы лишало распятого человека права на иудейскую загробную жизнь, то почему бы не поклоняться ему теперь как языческому богу? В самом деле, многие поэты и святые, не зная о его бескомпромиссном иудаизме, поклонялись ему, словно он был очередным Таммузом, Дионисом, Загреем, Орфеем, Гераклом или Осирисом.

ACHAIFA, OSSA, OURANIA, HESUCHIA, IACHEMA — пять этапов, которые проходит Дух Года в культе Небесного Геракла, — можно выразить в виде формулы:

Его найдут.

Он явит чудо.

Он воцарится.

Он успокоится.

Он уйдет.

Речение, процитированное Климентом Александрийским из «Евангелия евреев», по-видимому, адаптация этой формулы к нуждам христианской мистики:

Пусть он ищет, пока не найдет,

Когда же найдет, явит чудо.

Явив чудо, он воцарится.

Когда воцарится, он отдохнет.

Поскольку мистик, отождествляясь с солнечным Иисусом во время причастия, разделял его триумф над смертью, то пятый этап ему не требовался. Иисус был уравнен с HESUCHIA (покой, сон), четвертым этапом, когда деревья сбрасывают листья и отдыхают до начала весны. Похоже, что формула, изрекаемая мистагогами верующим, посвящавшимся в культ Геракла в дохристианские времена, была примерно такой:

Ищи бога, возлюбленного Великой Богиней.

Когда он родится на берегу, ты его найдешь.

Когда он совершит подвиги, ты удивишься.

Когда он воцарится, ты разделишь его славу.

Когда он успокоится, ты успокоишься тоже.

Когда он уйдет, ты уйдешь с ним вместе

На Западный Остров, в рай избранных.

В утерянном «Евангелии евреев» есть отрывок, который сохранил Ориген:

Даже теперь моя мать Святой Дух хватает меня за волосы и тащит меня на великую гору Фавор.

Фавор, как нам уже известно, — древний центр поклонения золотому тельцу, а золотой телец — это Атабирий, Дух Года, сын богини Ио, Хатор, Исиды, Алфеи, Деборы и так далее. Таким образом, связь греко-сирийского христианства и единой поэтической Темы была очень тесной в начале второго века, хотя позднее «Евангелие евреев» было запрещено как еретическое, очевидно, потому, что оставляло лазейку для возвращения оргиастической религии.

Христианство теперь единственная значительная религия в Европе. Иудаизм остался только евреям, а бесплодная попытка Людендорфа возродить старую тевтонскую религию — дело местной немецкой политики. Греко-римское язычество ушло в небытие еще до конца первого тысячелетия нашей эры, a язычество Северо-Западной Европы, которое было живо еще в начале семнадцатого столетия и даже пустило корни в Новой Англии, уничтожила Пуританская революция. Конечная победа христианства стала ясной, едва император Константин утвердил его в качестве официальной религии римского мира. Он сделал это неохотно, под давлением своей армии, набранной из рабов и несчастных, которым нравилось благожелательное отношение Церкви к грешникам и изгоям, а также чиновников, которым пришлись по сердцу энергия и дисциплина церковников. Аскетическая доктрина, главный элемент раннего христианства, постепенно теряла свою силу, но процесс этот шел очень медленно, и лишь в одиннадцатом веке прежнюю деву-богиню Рею — мать Зевса, отождествленную теперь с матерью Иисуса, — вновь стали почитать и восстановили в небесном царствовании; впрочем, это восстановление не завершилось полностью вплоть до двадцатого столетия, хотя его предвосхитил еще в пятом веке император Зенон, который перепосвятил Деве Марии храм Реи в Византии.

Пуританская революция была реакцией на поклонение Деве, которое во многих районах Великобритании приняло форму оргий «безумных весельчаков». Признавая мистическую доктрину Богоматери-девственницы, пуритане в то же время рассматривали Марию как женщину, чья причастность к божественности закончилась с родами, и предавали анафеме любой церковный ритуал и любую доктрину, которая шла от язычества, а не от иудаизма. Трудно даже выразить, насколько иконоборческое буйство, греховная тьма и воскресное нытье, которые пуританство принесло с собой, поразили католиков. Это прозвучало как предупреждение им, чтобы они укрепили праздничную сторону своего культа, прилепились к Благословенной Деве как главному источнику религиозной радости и возможно меньше обращали внимания на ортодоксальный иудаизм Иисуса. Хотя «разделенный дом» Веры и Правды как попытка поверить в то, что исторически неверно, был осужден последними папами, образованные католики до сих пор отводят взгляд от исторических Марии и Иисуса и устремляют его в благочестивом порыве на Христа и Богородицу, стараясь убедить себя, что Иисус говорил от своего имени, а не пророчествовал именем Иеговы, когда сказал: «Я есмь пастырь добрый» (От Иоанна 10:14), — или: «Истинно, истинно говорю вам» (там же, 1:51) и обещал всем верующим в него вечную жизнь. Тем не менее, они уже давно привели в порядок свой дом: при том, что многие из средневековых священников не только потворствовали народному язычеству, но и с радостью принимали его, все же Царице Небесной и ее Сыну поклоняются теперь без оргиастических обрядов. И хотя официально по-прежнему признается, что Сын посещал ад, подобно Гераклу, Орфею и Тесею, а мистическая свадьба Агнца и Белой Царевны, отождествляемой с Церковью, остается ортодоксальной доктриной, инцидент с Самсоном и Далилой не включен в миф, и старого козлоногого дьявола, вечного врага Сына, больше не представляют его двойником. Старая религия была дуалистичной: на костяном резном изображении четырнадцатого века до нашей эры, найденном в Рас-Шамра, Богиня — в платье минойской эры и с тремя ячменными колосьями в обеих руках — делит свое расположение между бараном (Богом Прибывающего Года) слева и козлом (Богом Убывающего Года) справа. Козел блеял, протестуя, когда голова Богини была повернута в другую сторону, и стоял на том, что она должна смотреть на него, ибо теперь его черед. В христианстве постоянно возвеличивают овец за счет козлов, отчего Тема искажается: духовная наука становится антипоэтической. Жестокая, капризная, невоздержанная Белая Богиня и мягкая, спокойная, чистая Девственница могут быть соединены разве что в контексте Рождества.

Трещина, разделяющая теперь христианство и поэзию, в сущности та же, что разделила иудаизм и культ Аштарот в результате религиозной реформации после изгнания. Различные попытки сблизить их, предпринятые климентинцами, манихеями и другими раннехристианскими еретиками, а также паломниками, поклонявшимися Деве Марии, и трубадурами времен крестовых походов, наложили свой отпечаток на церковные ритуалы и доктрины, но потом были сведены на нет сильной пуританской реакцией. Стало невозможно соединять когда-то идентичные функции священника и поэта без ущерба для того или другого, как видно на примере англичан, которые продолжали писать стихи после своего рукоположения: Джона Скелтона, Джона Донна, Ричарда Крэшо, Джорджа Герберта, Роберта Геррика, Джонатана Свифта, Джорджа Крабба, Джерарда Мэнли Хопкинса. Поэт легко выживает лишь там, где священнику указывают на дверь. Так случилось со Скелтоном, когда он объявил о своем неприятии церковной дисциплины и вышил шелком и золотом имя музы «Каллиопа» на сутане. Геррик же доказал свою преданность поэтическому мифу, опаивая девонширским ячменным элем из серебряной чаши избалованную белую свинью. Что касается Донна, Крэшо и Хопкинса, то здесь война поэта со священником велась на высоком мистическом уровне, но разве можно сравнить «Священные стихи» Донна, написанные после смерти Анны Мор, его единственной Музы, с его любовными «Песнями и сонетами»? И стоит ли хвалить Хопкинса за то, что он покорно подчинил свои поэтические экстазы исповедальне?

В главе первой я писал, что о поэте можно судить по тому, насколько точно он изображает Белую Богиню. Шекспир знал и боялся ее. Не стоит заблуждаться насчет его глупеньких пассажей о любви в ранней поэме «Венера и Адонис» или невероятной мифологической путаницы в «Сне в летнюю ночь», где Тесей появляется в обличье елизаветинского щеголя, Три Парки, давшие имена феям, — как эксцентричные Душистый Горошек, Паутинка и Горчичное Зерно, Геракл — как озорной Робин Добрый Малый, Лев с Твердой Рукой — как столяр Миляга, а самые страшные из всех — Дикий Осел Сет-Дионис и Небесная Царица в диадеме из звезд — как ослоухий Основа и Титания в блестящей мишуре. С гораздо большей искренностью он показывает ее в «Макбете» — как Тройственную Гекату, властвующую над ведьминским котлом, ибо ее дух вселяется в леди Макбет и вдохновляет ее на убийство короля Дункана, или в «Антонии и Клеопатре» — как обольстительную и распутную Клеопатру, чья любовь погубила Антония. В последний раз она появляется в пьесах как «проклятая ведьма Сикоракса» в «Буре»[229]. Шекспир устами своего персонажа Просперо заявляет, что с помощью своих магических книг одолеет ее, сокрушит ее мощь и сделает своим рабом ее чудовищного сына Калибана, прежде под видом расположения к нему выведав у него все секреты. Однако он не в состоянии изменить ни название острова, ни цвет голубых глаз Сикораксы, хотя «голубоглазый» на елизаветинском сленге означало также «голубой ободок распутства». Сикоракса, на чью связь с Керридвен было указано в главе восьмой, явилась на остров в лодке вместе с Калибаном, как Даная приплыла на Сериф из Аргоса с младенцем Персеем или Латона — на Делос с еще не родившимся Аполлоном. Она была богиней, управлявшей видимой луной — «приливы и отливы ей подвластны». Шекспир говорит, что она изгнана из Argiers (Аргос?)[230] за колдовство, но он поэтически справедлив к Калибану, ибо вкладывает в его уста настоящую поэзию:

Be not afeared; the isle is full of noises,

Sounds and sweet airs that give delight and hurt not,

Sometimes a thousand twangling instruments

Will hum about mine ears; and sometime voices,

That if I then had wak 'd after long sleep

Will make me sleep again: and then in dreaming

The clouds methought would open and show riches

Ready to drop upon me; that, when I wak 'd

I cried to dream again.

(He бойся: этот остров полон шумов

И звуков, нежных, радостных, невнятных

Порой. Сотни громких инструментов

Доносятся до слуха. То вдруг голос,

И сам он меня от сна пробудит,

Опять навеет сон; во сне же снится,

Что будто облака хотят, раздавшись,

Меня осыпать золотом. Проснусь

И вновь о сне прошу[231].)

Надо отметить, что алогичное сочетание времен тут формирует идеальное представление о времени.

Донн слепо поклонялся Белой Богине в обличье женщины, которую он сделал своей Музой. Он настолько был не в состоянии вспомнить ее внешность, что написал лишь, как видел свои влюбленные глаза в ее глазах. В «Лихорадке» он зовет ее «душою мира», потому что если она покинет его, то мир будет всего лишь ее трупом. И еще:

Thy beauty and all parts which are thee

Are unchangeable firmament.

(Твоя красота и все, что тебя составляет,

Неизменный небесный свод.)

Джон Клэр писал: «Сны о красоте, о женском божестве внушали моему воображению самое возвышенное представление о прекрасном; вот и прошлой ночью богиня явилась мне столь живо мечтою моих снов, что мне больше не приходит в голову сомневаться в ее существовании. Поэтому я записал свои видения, не желая расставаться со счастливой верой в нее, как в моего ангела-хранителя».

Китс видел Белую Богиню как La Belle Dame Sans Merci. У нее длинные волосы, легкие шаги и дикий огонь в глазах, но Китс, что интересно, лилеи с ее чела переносит на чела её жертв и заставляет рыцаря сажать ее на своего коня, вместо того чтобы садиться на ее коня, подобно Ойсину, которого увезла с собой Ниав Золотоволосая. Любопытно также, что Китс писал с жалостью о Ламии, богине-змее, словно она была несчастной Гретхен или Гризельдой.

Стихотворение «La Belle Dame Sans Mersi» требует детального рассмотрения в свете Темы. Я привожу его здесь в таком виде, в каком оно впервые появилось в печати, взятое из письма Китса брату Джорджу в Америку, с несколькими шутливыми замечаниями. Зачеркнутые слова заключены в скобки:

Вечер, Среда[232]

La Belle Dame Sans Mersi[233]

О What can ail thee Knight at arms

Alone and palely loitering?

The sedge is withered from the Lake

And no birds sing!

О What can ail thee Knight at arms

So haggard and so woe begone?

The squirrel's granary is full

And the harvest's done.

I see [death's] a lily on thy brow

With anguish moist and fever dew,

And on thy cheeks a fading rose

Fast Withereth too —

I met a Lady in the [Wilds] Meads

Full beautiful, a faery's child

Her hair was long, her foot was light

And her eyes were wild —

I made a Garland for her head,

And bracelets too, and fragrant Zone,

She look 'd at me as she did love

And made sweet moan —

I set her on my pacing steed

And nothing else saw all day long,

For sidelong would she bend and sing

A faery's song —

She found me roots of relish sweet

And honey wild and [honey] manna dew,

And sure in language strange she said

I love thee true —

She took me to her elfin grot

And there she wept [and there she sighed]

and sighed full sore,

And there I shut her wild wild eyes

With kisses four.

And there she lulled me asleep

And there I dream 'd Ah Woe betide!

The latest dream I ever dreamt

On the cold hill side.

I saw pale Kings, and Princes too

Pale warriors death pale were they all

Who cried La belle dame sans mersi

Thee hath in thrall.

I saw their starv 'd lips in the gloam

[All tremble]

With horrid warning [wide agape] gaped wide,

And I awoke, and found me here

On the cold hill's side

And this is why I [wiher] sojourn here

Alone and palely loitering;

Though the sedge is withered from the Lake

And no birds sing — …

La Belle Dame Sans Mersi

1

«Зачем, о рыцарь, бродишь ты

Печален, бледен, одинок?

Поник тростник, не слышно птиц,

И поздний лист поблек.

2

Зачем, о рыцарь, бродишь ты,

Какая боль в душе твоей?

Полны у белок закрома,

Весь хлеб свезен с полей.

3

Смотри: как лилия в росе,

Твой влажен лоб, ты занемог,

В твоих глазах застывший страх,

У вяли розы щек».

4

Я встретил деву на лугу,

Она мне шла навстречу с гор.

Летящий шаг, цветы в кудрях,

Блестящий дикий взор.

5

Я сплел из трав душистых ей

Венок, и пояс, и браслет

И вдруг увидел нежный взгляд,

Услышал вздох в ответ.

6

Я взял ее в седло свое,

Весь долгий день был только с ней.

Она глядела молча вдаль

Иль пела песню фей.

7

Нашла мне сладкий корешок,

Дала мне манну, дикий мед.

И странно прошептала вдруг:

«Любовь не ждет!»

8

Ввела меня в волшебный грот

И стала плакать и стенать.

И было дикие глаза

Так странно целовать.

9

И убаюкала меня,

И на холодной крутизне

Я все забыл в холодном сне,

В последнем сне.

10

Мне снились рыцари любви,

Их боль, их бедность, вопль и хрип:

«La belle dame sans mersi

Ты видел, ты погиб!»

11

Из жадных, из разверстых губ

Живая боль кричала мне,

И я проснулся — я лежал

На льдистой крутизне.

12

И с той поры мне места нет,

Брожу, печален, одинок,

Хотя не слышно больше птиц

И поздний лист поблек.

(Перевод В. Левика)

Почему четыре поцелуя, скажете вы, почему четыре поцелуя? Да потому что я хотел обуздать опрометчивую безудержную пылкость моей Музы, ведь она готова была сказать двадцать, не портя мне рифму, но мы должны держать Воображение в узде, как сказали бы Критики, вынося свой Приговор. Мне нужно было выбрать такое число, чтобы обоим глазам досталось поровну, и, если честно, по два — то, что надо. Представляешь, я бы сказал «семь», тогда получилось бы по три с половиной и было бы ужасно с моей стороны…

Это стихотворение обсуждается подробно в «Жизни Китса» сэра Сидни Колвина. Китс прочитал перевод, который приписывался Чосеру, «La Belle Dame Sans Merci» Алана Шатье, в котором «кавалер, не добившись расположения дамы, умирает в печали». В переводе на английский язык эти строки звучали так:

I came into a lustie green vallay

Full offlouers… Riding an easy paas

I fell in thought of joy full desperate

With great disease and paine, so that I was

Of all lovers the most unfortunate.

(Я оказался в красивой зеленой долине,

Полной цветов… Спокойно сидя на коне,

Я задумался о радости, полный отчаяния

Из-за великого несчастья и боли, ибо я был

Из всех влюбленных самым неудачливым.)

Есть и другие литературные источники баллады. В «Королеве фей» (II. 6) Спенсера волшебницу Федрию видит в лодке рыцарь Кимохил, когда идет по берегу. Он принимает ее приглашение войти в лодку, и они хорошо проводят время вместе. Она поет, шутит, надевает венок на голову, а потом — цветочную гирлянду на шею к большому удовольствию рыцаря. Когда они высаживаются на остров в «Покойном озере», дама уводит рыцаря в тень, убаюкивает его, положив его голову себе на колени, а потом оставляет его. Точно так же в «Смерти Артура» (IV.1) Мэлори поэт-пророк Мерлин «до безумства влюбился» в волшебницу Ниневу, которая завела его в грот и там заточила.

Эми Лоуэлл нашла еще один источник стихотворения в сказании «Пальмирин Английский», которое Китс, как известно, с жадностью читал. Пальмирин безумно влюблен в Полинарду, которую, как ему кажется, он обидел, и он изливает свою печаль, стоя на берегу под деревьями… «Такая сильная страсть завладела им, что ослабело его сильное сердце такую власть взяли над ним фантастические измышления, что он упал под ивами, словно мертвый». В другом эпизоде Пальмирин «увидел скачущую к нему на белой лошади девицу с развевающимися волосами и в смятых одеждах; а по дороге она кричала и плакала, наполняя небо печальными воплями». Ее подослала колдунья Евтропа, чтобы заманить рыцаря к себе. А ближе к концу сказания появляется описание королей и принцев, покоящихся в усыпальнице на Опасном острове, и это, похоже, и есть описание «pale Kings and Princes too» Китса.

В «La Belle Dame Sans Mersi» есть отголоски «Кубла Хан» Кольриджа (поющая девица и поэтическая медовая свежесть — «honey wild and manna dew» у Китса), строки Вордсворта («Her eyes are wild») и строки из «Пасторалей» Уильяма Брауна «Let no bird sing…» Однако самый значительный источник — баллада «Томас Рифмач», один из вариантов которой был опубликован сэром Вальтером Скоттом в «Песнях шотландской границы», а другой — Робертом Джеймиесоном в «Народных балладах». Томас из Эрселдауна был увезен королевой Волшебной страны на молочно-белом коне в сад, где она накормила его хлебом и напоила вином, укачала его на своих коленях и одарила поэтической проницательностью, но предупредила, что его принесут в качестве субботней жертвы аду, если он ступит на дорогу, что «лежит в стороне от морозного склона горы».

Китсу было двадцать четыре года, и у него ничего не ладилось. Ради литературы он забросил медицину, но начал сомневаться в том, что сможет себя содержать ею. «Ленивая праздность» завладела им. Он горел ревнивой собственнической страстью к «прелестной и элегантной, изящной, глупенькой, модной и непонятной… кокетке» Фанни Броун. Ей, несомненно, нравились его посвящения, и она хотела иметь его своим поклонником, но ее кокетство причиняло ему боль тем большую, что он не мог сделать ей предложение и потребовать от нее верности. «Четыре поцелуя» в стихотворении (обычное балладное число поцелуев — три), похоже, автобиографичны: вряд ли они выдуманы поэтом ради рифмы. Однако Фанни, по-видимому, частенько была безжалостна в ответ на его хозяйские замашки и даже, как он жалуется в письме, превратила его «сердце в футбольный мяч, кокетничая с Брауном», его другом. Таким образом, Belle Daте — отчасти волшебница Фанни Броун, которую Китс, используя метафору, посадил на своего Пегаса: ей и правда очень нравились его стихи, и она переписала одно или два из них в свой альбом.

Китс, когда писал своему брату Джорджу, который сам испытывал серьезные затруднения и был далеко от дома, всеми силами хотел скрыть, как сильна его страсть к Фанни и как плачевно состояние его здоровья вдобавок ко всем остальным неприятностям. Шестью месяцами раньше, во время изнурительного путешествия по Шотландии, он заболел туберкулезом, а вернувшись, обнаружил, что от той же болезни умирает его брат Том. Бывшему студенту-медику было известно, что от туберкулеза лекарства нет. Он видел лилеи на лбу Тома, чахоточные розы на его щеках, открытый рот, предупреждавший его об опасности, и он закрыл дикие глаза брата монетами, а не поцелуями.

В том же письме, в котором была записана баллада «La Belle Dame Sans Mersi», Китс упоминает о своей встрече с Кольриджем, прогуливавшимся возле Найгетских прудов с Грином, его бывшим преподавателем медицины. Сохранилась и запись Кольриджа об этом. Китс попросил разрешения пожать ему руку, желая унести с собой воспоминание об их встрече, и когда он ушел, Кольридж сказал Грину: «В его руке смерть». Он написал, что рука была «горячая и влажная», по словам самого Китса — это «лихорадочная роса» («fewer dew»). Таким образом, Belle Dame была также Чахоткой, чьи жертвы напоминали ему, что и он теперь входит в их число. Хотя еще целый год прошел до «смертельного предупреждения», то есть сильного легочного кровотечения, Китс наверняка уже понял, если бы он и мог содержать Фанни, то все равно с его стороны было бы неблагородно просить ее выйти за него замуж, тем более его чахотка осложнялась венерическим заболеванием, подхваченным за два года до этого в Оксфорде, где он навещал своего друга Бэйли, студента-богослова. Вот почему лицо Belle Dame бледно и тонко, как лицо Фанни, но при этом насмешливо и жестоко: оно было лицом жизни, которую Ките любил (в письмах к Фанни он называет ее Жизнью и Любовью), и лицом смерти, которой он боялся.

Но этот персонаж из ночного кошмара имеет и третье составляющее — дух Поэзии. Главным утешением Китса в его несчастьях, его всепоглощающей страстью и мощным оружием, которым он мечтал расчистить себе путь к любви Фанни, были его поэтические амбиции. Теперь Поэзия стала не доброй госпожой. В смятенном состоянии сердца и ума он не мог заставить себя сесть за романтическую поэму, которой, по примеру Мильтона, надеялся добыть себе славу. Незадолго до этого он прекратил работу над «Гиперионом», написав две с половиной книги, и признался своему другу Вудхаузу, что недоволен плодами своих трудов.

То, что Belle Dame представляла одновременно Любовь, Смерть от Чахотки (современной проказы) и Поэзию, подтверждается изучением сказаний, из которых Ките черпал образы для своего стихотворения. Похоже, он интуитивно чувствовал (не зная этого наверняка), что все они основаны на одном античном мифе. Королева Волшебной страны в «Томасе Рифмаче» была средневековой преемницей предкельтской Белой Богини, которая увозила священного короля в конце его семилетнего правления на свой остров Элисиум, где он становился пророчествующим героем. Сюжет о пророке Мерлине и волшебнице Ниневе имеет то же происхождение, что и сюжет о Пальмирине и волшебнице Федрии. Она — Смерть, дарующая поэтическое бессмертие жертвам, которых она соблазнила своими любовными чарами.

Что касается Томаса Рифмача, или Томаса из Эрселдауна, то это особый случай. Этот поэт начала тринадцатого столетия объявил, что получил поэтическую проницательность от королевы Волшебной страны, неожиданно явившейся ему, когда он лежал на берегу Хантли, и выбравшей его своим возлюбленным. Именно по этой причине его пророчества были высоко ценимы шотландцами. (Томас Чемберс в 1870 году говорил, что они получили «широкое распространение среди крестьян».) Хотя на первый взгляд может показаться, что Томас попросту украл гаэльский миф об Ойсине и Ниав Золотоволосой, артуровский вариант которого представлен в сюжете об Ажье Датчанине[234] и Моргане ле Фэй, и приложил его к себе, на самом деле это не так. По-видимому к нему на берегу подошел не фантом, а живая женщина, носившая титул «королевы Волшебной страны», — тогдашняя инкарнация Гекаты, богини ведьм. Она заставила его отречься от христианской веры и посвятила его в культ ведьм под новым именем «Честный Томас».

Насколько нам известно из ведьминских процессов, то же самое приключалось и с другими юными шотландцами три-четыре века спустя. В Абердине в 1597 году, например Андро Мэн покаялся в плотских утехах с тогдашней королевой Волшебной страны, которая «властвовала над всеми ремеслами» и на белой лошади приехала на ежегодный праздник урожая в Бинхилле и Бинлохте. «Она очень красивая и может быть старой или молодой по своему желанию. Она делает королем любого, кто ей понравится, и спит со всяким, с кем пожелает». (Старая и молодая она была естественно потому, что представляла богиню луны в разных фазах.) Позднее Уильям Бартон из Кирклистона тоже, как он признался на процессе в 1655 году, стал возлюбленным Королевы, отверг христианскую веру, был наречен Иоанном Крестителем и получил знак дьявола. Но к тринадцатому веку короля на седьмой (субботний) год правления уже не приносили в жертву или, если приносили, то символически, ибо в саду, куда Королева привела Томаса из Эрселдауна, она пригрозила ему смертью, если он будет рвать яблоки, которыми, как считалось, питались умершие пророки. Если бы Томас съел яблоко, он не выжил бы, чтобы поведать нам свою историю, и не сохранил бы «зеленые башмаки и бархатный плащ» — одежды королевского поэта. Описание его таинственных приключений совпадает с тем, что нам известно о церемониях инициации в ведьминском культе. Как и Ажье Датчанин, Томас поначалу ошибочно принял Королеву за Деву, но это простительная ошибка, поскольку (согласно признанию ведьмы Марион Грант из Абердина, подруги Андро Мэна) ведьмы ее называли «наша госпожа» и одета она была во все белое.

Китс в своих письмах к Фанни откровенно пишет, что хотел бы стать ее возлюбленным в полном смысле этого слова, в каком Томас из Эрселдауна был возлюбленным королевы Волшебной страны, и готов с радостью получить Знак и кровью подписать договор, согласно которому его душа пойдет в ад. Он не был христианином. «Моя религия — Любовь и ты — ее единственный догмат», — писал он Фанни.

Однако Фанни не пожелала играть предназначенную ей роль. Пусть поначалу, подобно королеве, которую Уильям Бартон встретил на своем пути, она делала вид, будто «злится и радуется», когда он предлагал ей свою любовь, а потом жалела его в его несчастье и немного иронизировала над ним, все же очевидно, что она никогда «не собиралась делать ничего такого, о чем противно слышать христианскому уху».

У Кольриджа в лучшие его времена было более ясное поэтическое сознание, чем у Китса. Хотя вторая часть поэмы «Кристабель» противоречит лунной магии первой части, в «Старом мореходе» в образе женщины, играющей на корабле-фантоме в кости со Смертью, Белая Богиня изображена со всей преданностью:

Her lips were red, her looks were free,

Her locks were yellow as gold,

Her skin was white as leprosy.

The Nightmare Life-in-Death was she,

Who thicks man's blood with cold.

Кровавый рот, незрячий взгляд,

Но космы золотом горят.

Как известь — кожи цвет.

То Жизнь-и-в-Смерти, да, она!

Ужасный гость в ночи без сна,

Кровь леденящий бред.

(Перевод В. Левика)

Английские сочинители баллад, оставшиеся неизвестными, постоянно славили красоту Богини и ее страшную власть. Она вдохновила анонимного автора на создание «Песни Тома О'Бедлама»:

Луна — мой друг сердечный,

И филин тут как тут,

Да селезень зеленый

С крикливою вороной

Печаль мою поют.

(Перевод А. Шараповой)

Также и в «Святой земле Вальсингам»[235]:

— Я встретил светлую деву —

Словно ангел Господа Бога,

Как нимфа или царевна

Стояла она у порога.

— Ушла и меня одного,

Как незнакомца, оставила.

А когда-то во мне души

Эта дева не чаяла.

(Перевод А. Шараповой)

«Святая земля Вальсингам» напоминает полное нежности описание Богини в древнеирландском сказании «Болезнь Кухулина», сочиненное Лаегом после посещения крепости сидов:

В красивом доме девица живет,

Прекраснее всех жен ирландских

И легкостью шагов, и золотом кудрей,

Но и умом, и смелостью, и блеском.

Со всеми говорит она в черед,

И речь ее столь сладкозвучна,

Что тотчас же сердца мужей

Переполняются любовью к ней.

Но хотя Богиня любит губить, губит она только тех, кто хочет быть погубленным.

Упоминание Кольриджа о проказе (white as leprosy) на удивление точно. Белизна Богини всегда была двоякого свойства. С одной стороны, это прелестная белизна жемчуга, женского тела, молока, нетронутого снега, а с другой — ужасная белизна трупа, призрака, проказы. Недаром в Левите (14:31) излеченный от проказы первым делом благодарит богиню-мать «приношением хлебным», то есть ячменной мукой. Алфито, как мы уже говорили, все это в себе соединяла, ибо alphos — белая проказа, что поражает лицо, a alphiton — ячмень, и Алфито жила в вечных снегах на скалах Нонакриса. Павсаний связывает слово leprosy, означающее «чешуйчатость», что является характер ной чертой настоящей проказы, с городом Лепреем, который стоит на берегу реки Алфей в районе Трифилии (клевер), где была колония прокаженных, основанная богиней по имени Лепрея. Потом она перешла под покровительство «Зевса белого тополя», поскольку leuce- другое название проказы — означает также «белый тополь». Таким образом, мы связываем несколько нитей. О белом клевере, который растет там, где правит богиня любви Олвен, можно сказать «белый, как проказа». И еще получается, что листья белого тополя (осеннее дерево «Beth-Luis-Nion»), который все еще растет в долине Стикса, использовались как профилактическое средство против проказы, ибо albus и albulus на латыни имеют все значения греческого слова alphos. Когда Эвандр пришел из Аркадии в Италию, он принес с собой название реки Алфей: Albula — старое название реки Тибр, хотя его желтые воды заработали бы ему название Xanthos или Flavus, если бы не вмешательство Белой Богини, способствовавшей миграции.

Священнослужительницы Белой Богини в древние времена, видимо, красили лицо мелом, подражая белому диску луны. Похоже также, что остров Самофракия, знаменитый своими мистериями в честь Белой Богини, получил название от чешуйчатой проказы, так как Samo — белый, а старо-гэльское слово, обозначавшее этот вид проказы, — Samothrusc. Страбон в «Георгиках» подтверждает это предположение, цитируя Артемидора, который писал, что «возле Британии есть остров, где отправляются те же обряды в честь Цереры и Персефоны, что в Самофракии».

В «Старом мореходе» Ночная Кобыла, «Жизнь-в-Смерти» выигрывает игру:

«The game is done, I've won, I've won»,

Quoth she and whistles thrice.

И с хохотом вскричала та,

Чьи красны, точно кровь, уста:

«Моя взяла, моя!»

(Перевод В. Левика)

Она трижды свистнула («whistles thrice»), призывая ветры, чтобы спасти жизнь Морехода, и здесь опять Кольридж на диво точен. Белая Богиня Кардея, как уже говорилось, властвовала над четырьмя главными ветрами. В мифологии главным был Северный ветер, за спиной которого располагался ее звездный замок — возле дверных петель Вселенной. Тот же ветер подул в ответ на последнюю загадку Гвиона в «Сказании» и помог освободить Элфина, именно он, согласно Гекатею, дал название гиперборейским жрецам Аполлона. Свистеть три раза в честь Белой Богини — традиционный способ поднять ветер, — отсюда поверье, что «кудахчущая курица и свистящая девица» сулят несчастье. «Я позову ветер». — «А я другой». Так ведьмы говоря в «Макбете»… Тесная связь ветров с Богиней являет себя в широко распространенном народном веровании, будто свиньи и козы (ее священные животные) — единственные способны видеть ветер, а кобылы легко могут стать невидимыми, повернувшись задом к ветру.

Самое раннее классическое упоминание этого поверья насчет кобыл встречается в «Илиаде», когда Борей воспылал любовью к трем тысячам кобыл Эрихтония, сына Дардана. Он встретил их на поле возле Трои и обрюхатил двенадцать из них. Ученые видели в этом аллегорическое описание быстроты двенадцати священных лошадей, посвященных Борею. Однако миф куда сложнее. Борей жил вместе с тремя братьями — Южным, Западным и Восточным ветрами-в священной пещере на горе Гем во Фракии, что находится к северу от Трои, но его также почитали в Афинах. Афиняне дали ему почетный титул «зятя», и их древнее уважение к нему еще более усилилось, когда он спустился с горы Гем во время персидского вторжения в Грецию и потопил большую часть кораблей Ксеркса возле мыса Сепий. На знаменитом резном ларце Кипсела можно увидеть Борея в виде получеловека-полузмея, и это должно служить напоминанием о том, что ветры подчинялись богине смерти и вылетали из нор или пещер прорицателей. Он показан уносящим нимфу Орифию, дочь другого Эрихтония[236], первого царя Афин (который изобрел колесницу, запряженную четверкой лошадей) в свой горный дом во Фракии.

Это дает ключ к пониманию происхождения культа Северного ветра. Кобылы Эрихтония на самом деле были кобылами самого Борея, ибо Эрихтоний — тоже получеловек-полузмей. Эрихтоний, которого называли «коренной житель земли» (autochthon, «тот, кто вырос из земли»), был первоначально сыном Афины и демиурга Гефеста, но потом, когда Афина стала символизировать девственность в Афинах и это сделалось гражданской гордостью жителей города, его отцом оставили Гефеста, а матерью сделали богиню земли Гею. Имя Орифии, то есть нимфы, которую он похитил, значит «та, что беснуется в горах», — и она, очевидно, богиня любви из священной триады, где Афина была богиней смерти. Это объясняет, почему Борей — зять Афины, а следовательно, зять всех афинян, чья давняя дружба со жрецами Борея из Гипербореи упоминается Гекатеем. Но так как северные ветры не могут дуть на север, сюжет о Борее, унесшем Орифию во Фракию, наверняка относится к переносу во Фракию оргиастического культа Афины, Тройственной Богини-козы, и ее возлюбленного Эрихтония, alias Офиона, и адаптации этого культа там, неподалеку от Трои, к оргиастическому культу Тройственной Богини-кобылы. Двенадцать священных кобыл Борея дали ей три запряженных четверкой колесницы. Так как Эрихтоний вскоре после рождения сбежал от своих преследователей в эгиде Афины — мешке из шкуры козы Амалфеи, — скорее всего он явился с ней вместе из Ливии, где его любили, по-видимому, больше, чем в Греции. Северные ветры летом холодят утренний воздух по всему побережью Ливии, и Гесиод называет Борея сыном Астрея (звездный) и Эос (заря). То, что португальские кобылы беременели от зефира — согласно Варрону, Плинию и Колумелле — очевидная ошибка, связанная с крайне западным paсположением Португалии. Философ Птолемей совершенно справедливо приписывает «ветры, которые оплодотворяют» только планете Зевса (Юпитеру), который властвовал над севером, и Борей — другое имя Зевса[237]. Лактанций, один из отцов церкви конца тринадцатого столетия, считал подобное оплодотворение кобыл аналогией таинственного оплодотворения Девы Марии Святым Духом (иначе «дыхание»), кстати, в то время это сравнение не считалось проявление плохого вкуса.

Сцена, где Филомеле вырезают язык, показывает жрицу, которая впадает в пророческий транс, жуя листья лавра. Ее лицо говорит об экстазе, а не о боли, и вырезанный язык — всего-навсего лавровый лист, который слуга подает ей.

Сцена, где она вышивает буквы на пеплуме, показывает жрицу, которая делает пророческие стежки на белой ткани по кельтскому обычаю, описанному Тацитом. Эти стежки похожи на буквы, которые она интерпретирует.

Сцена, где Терей ест мясо Итиса, показывает жреца, читающего будущее по внутренностям принесенного в жертву младенца.

Сцена, где Терей посещает оракул, скорее всего показывает, как он спит на овечьей шкуре в храме и видит пророческий сон. Греки отлично поняли бы содержание этой картинки.

Сцена убийства Дрианта показывает дуб и жрецов, которые пророчествуют под ним в манере друидов, глядя, как падает умирающий человек.

Сцена, где Прокна превращается в ласточку, показывает жрицу, которая читает будущее по полету ласточки.

Сцены, где Филомела превращается в соловья, а Терей — в удода, имеют то же значение.

Две следующие сцены показывают пророчествующего героя с хвостом змея вместо ног, вглядывающегося в кровавые жертвоприношения, и юношу, советующегося с пчелой-оракулом. Это Эрехтей и Бут (самый известный пчеловод в древности), братья Прокны и Филомелы. Их матерью была Зевксиппа (та, которая запрягает лошадей), очевидно, Деметра с головой кобылы.

Согласно «Одиссее», домом ветров, то есть центром культа Борея и его братьев, была не гора Гем, а один из Эолийских островов, — возможно, остров Тенос, который находится чуть севернее Делоса: имеющийся на нем мегалитический камень считают памятником, поставленным Гераклом Калаиду и Зету, героическим сыновьям Борея и Орифии. Однако культ Борея распространился из Афин на запад и на север — известно, что в Италии поклонялись ему — и, похоже, достиг Испании благодаря греческим колонистам. В поздне- классические времена гомеровским «эолийским островом» считался Липари, который был колонизирован эолийцами. Липари находится к северу от Сицилии, где, по-видимому, и возникла эта версия.

Слегка христианизированное ирландское стихотворение, напечатанное в томе II «Публикаций Оссианского общества» (1855), дает представление о характере четырех главных ветров. Оно не только показывает связь ветров с судьбой, но и рисует ребенка, который рождается, когда дует северный ветер, как одного из Гераклов.

Ветры судьбы

Малыш, родись под ветра западного вой,

Накормлен будет, будет он одет;

Но не получит он от властелина —

Сверх пищи и одежды — ничего.

Малыш, родись под ветра северного вой,

Узнает вкус побед и поражений.

Его изранят, многих ранит он,

Пока на небо к ангелам уйдет.

Малыш, родись под ветер южный,

Получит мед и фрукты всех сортов,

И в доме у него найдут усладу

Епископы и музыканты.

С востока ветер золотой,

Он лучше ветров всех других:

Малыш, в его рожденный время,

Дышать лишь им захочет целый век.

А вот когда не дует ветер

И не колышет вереск на горе,

И не колышет траву на равнине,

Малыш родится дураком.

Здесь нам придется прояснить несколько важных моментов. Если афиняне поклонялись Северному ветру в самые давние времена и принесли его культ из Ливии, тогда первые гиперборейцы, «люди-жившие-за-спиной-Северного-ветра», жрецы, связанные с северным «иным миром», были ливийцами. Это объясняет странный пассаж Пиндара о том, что Геракл принес дикую оливу с далекого севера. На самом деле он принес ее с юга, возможно, из египетских Фив, где она все еще росла рядом с дубами и священными фруктовыми деревьями во времена Плиния. Да и горгона, которую Персей убил во время своего посещения гиперборейцев, приносивших в жертву ослов, была южной богиней Нейт Ливийской. Тут речь идет о другом — не о Геракле, герое-дубе, а о фаллическом большом пальце, предводителе пяти дактилей: именно он, согласно существовавшей в Элиде и ставшей известной Павсанию легенде, принес туда такое количество диких олив из Гипербореи, что после состязания в беге, устроенного его братьями, и награждения венком победителя все они спали на свежих листьях. Павсаний, хотя и называет соперников, не говорит, кто выиграл, но наверняка это был Пеон, указательный палец, который всегда оказывается первым, стоит вам пробежать пальцами по столу, ибо раеаn или paeon означает «победная песня». Более того, Павсаний говорит, что в честь принесения оливы Зевс боролся с Кроном и победил его. Зевс — бог указательного пальца, а Крон — среднего, или дурацкого, пальца. Дактилем, который пришел вторым, был, по-видимому, Эпимед, «тот, который долго думает», дурак, ибо Павсаний ставит имена в таком порядке: Геракл, Пеон, Эпимед, Иасий и Ид.

Дикая олива, в таком случае, увенчала Пеона, указательный палец, и это подразумевает, что его гласную О, представленную утесником «Onn» в «Beth-Luis-Nion»-алфавите, в греческом алфавите деревьев представляла дикая олива. Это объясняет, почему в античные времена оливу использовали во время весеннего праздника (в Испании это продолжают делать во время праздника Рамос — ветки); да и Гераклова дубинка из оливы означает, что солнце впервые вооружает себя во время весеннего равноденствия, а оливковая ветвь в клюве голубя Ноя символизирует осушение земли весенним солнцем. Это также объясняет, что Пеон — титул Аполлона Гелиоса, бога молодого солнца, который он, по-видимому, отобрал у богини Афины Пеонии, первой принесшей оливу в Афины, а также название пиона (реоniа), средиземноморского дикого цветка, распускающегося только во время весеннего равноденствия и быстро увядающего.

Белая Богиня Спенсера — артуровская Дева Озера, которую также называют Белой Змеей, Ниневой и Вивьен и которую профессор Рис в «Артуровской легенде» отождествляет с Хрианнон. Она — возлюбленная Мерлина (Мертин), которая предательски заточила его в волшебной пещере после того, как он, подобно Хлеву Хлау, Самсону и Курою, открыл ей некоторые из своих тайн. Однако в ранней валлийской версии «Диалог Гвентит и Мертина» она говорит ему, чтобы он вышел из тюрьмы и «без страха открыл книгу Вдохновения». В этом диалоге она называет его «братом-двойняшкой», что указывает на нее, как на Олвен; ее же саму именуют Gwenddydd wen adlam Cerddeu (Белая дама дня, прибежище стихов), что доказывает: она — Муза, Кардея-Керридвен, которая вдохновляет cerddeu (стихи), по-гречески: cerdeia.

Что такое вдохновение? Этот вопрос задают постоянно. Происхождение слова предполагает два ответа. «Вдохновение» может означать вдыхание поэтом возбуждающих паров из опьяняющего котла, Awen из Котла Керридвен — смесь ячменя, желудей, меда, бычьей крови и священных трав: плюща, чемерицы[238], лавра; или зловонных паров из подземелья, как, например, в Дельфах; или паров, которые человек вдыхает, когда жует поганки. Эти пары вызывают параноидальный транс, когда время останавливается, а разум продолжает действовать и может продуцировать поэтические внедрения в будущее или прошлое. Однако термин «вдохновение» также может относиться к доведению себя до похожего состояния слушанием ветра, посланца богини Кардей, в священной роще. В Додоне поэтические оракулы произносились в дубовой роще, а в пророческий транс жрицы черной голубки, которые владели святилищем, входили, по всей видимости, жуя желуди. В любом случае, комментатор Лукана замечает, что этот метод был распространен среди галльских друидов. В Ханаане первым деревом-оракулом была акация — «неопалимая купина», о которой мы говорили в главе пятнадцатой, и в Первой книге Паралипоменон (14:15) о вдохновении сказано:

…и когда услышишь шум как бы шагов на вершинах тутовых деревьев, тогда вступи в битву…

Вместо «тутовых деревьев» здесь должны стоять акации. Иегова сам присутствовал в порыве ветра, и контекст — изгнание Давидом филистимлян от Гивы до Газы — показывает, что ветер дул с севера. Этот сюжет датируется временем, когда Иегова еще не был вездесущим Богом, но жил, как Борей, на горе на дальнем севере. Он был тогда белым богом-быком Ваалом Зефоном (властелин Севера), который позаимствовал свой титул у своей богини-матери Ваалтиды Запуны, имя которой есть в надписи из Гошена, где когда-то обитало племя Иосифа. Ханаанеи поклонялись ему как царю северного «иного мира», и филистимляне Аккарона взяли себе его культ. Он был богом пророчеств и плодовитости. Другой его титул — Ваал-Зевул, «повелитель обиталища на Севере», стал именем колена Завулонова, поклонявшегося ему на горе Фавор. Когда царь Охозия Израильский советовался со своим оракулом в Аккароне (Четвертая книга Царств 1:1–4), он заслужил упрек от Илии за то, что не посоветовался с настоящим израильским оракулом, наверное на горе Фавор. Я подозреваю, что Ваал-Зевул — осенний Дионис, чьи приверженцы вдохновлялись грибом amanita muscaria, который все еще растет на той горе. Библейское название этих поганок «лисенята»[239]. Ко времени Иисуса, который был обвинен в сношениях с Веельзевулом, царства Израильское и Филистимское уже давно перестали существовать и святилища Аккарона и Фавора были разрушены. Функции Ваал-Зевула перешли к архангелу Гавриилу, а сам он пpeвратился просто в дьявола, иронически называемого Ваал-Зебуб[240] (повелитель мух). Все же мясники-левиты не забыли старый обычай при жертвоприношении поворачивать голову жертвы на север.

Акация все еще считается священным деревом в Аравийской пустыне, и там до сих пор верят, что отломивший ветку акации умрет в течение года. Обычное классическое изображение — Муза шепчет на ухо поэту — относится к вдохновению, полученному на верхушке дерева: Муза — это driad (дриада, фея дуба), или melia (фея ясеня), или melia (фея айвы), или caryatid (фея ореха), или hamadryad (лесная фея), или heliconian (фея горы Геликон, которая взяла свое имя отчасти у halice — посвященной поэтам ивы, а отчасти у реки, которая там течет).

Теперь поэты редко пользуются дополнительными средствами, чтобы обрести вдохновение, хотя шум ветра в ветках ивы или в лесу все еще странным образом воздействует на них. «Вдохновением», таким образом, может быть любое средство, вызывающее поэтический транс. Однако есть шарлатаны, которые пробуют автоматическое письмо или спиритизм. Неплохо бы им знать о древнем иудейском разделении пророчеств на законные и незаконные — «пророчество» имеет значение вдохновенной поэзии, в которой не обязательно, но обыкновенно предсказывается будущее. Если пророк вошел в транс и не знал потом, что он набормотал, это считалось незаконным. Но если он не терял способности критически оценивать свое состояние, то пророчество признавалось законным. Сила поэта укреплялась «пророческим духом», так что слова его превращали его жизненный опыт в несравненный поэтический алмаз, однако, милостью Божьей, он добивался этого самостоятельно и осознанно. С другой стороны, спиритический медиум, чья душа уходила неизвестно куда, так что демонические силы могли владеть его телом и беспрепятственно говорить его устами, вовсе не считался пророком и «изгонялся из сообщества», если обнаруживалось, что он умышленно доводил себя до подобного состояния экстаза. Очевидно, автоматическое письмо тоже было под запретом.

Глава двадцать пятая. Война на небесах

Обязательно ли поэзии быть оригинальной? Согласно аполлонийской, или классической теории, необязательно, поскольку признаком хорошего поэта считается его способность выразить утвержденные временем чувства в почитаемых временем формах, но с большей живостью, очарованием, звучностью и умением, чем его соперники. Только так поэт может завоевать Кресло Барда. Аполлонийская поэзия в основном придворная поэзия, которая создается для того, чтобы продемонстрировать тот почет, которым одарил поэтов король (Roi Soleil, вице-регент Аполлона), понимающий, что они прославляют для современников и потомков его величие и суровость. Поэтому поэты пользуются архаичным языком, принятой орнаментальностью, четким, звонким стиховым метром и довольно часто совершают экскурсы в прошлое. Их похвалы удивительно похожи. Ацтеки славили своего патриархального Повелителя как «откормленного ястреба, всегда готового к битве», и этот же образ совсем заболтали валлийские поэты во времена средневековья.

Классическая техника, которую довели до совершенства валлийские придворные барды, французские поэты эпохи Людовика XIV, или английские поэты августовской эпохи начала восемнадцатого столетия, — точный знак политической стабильности, покоящейся на военной мощи. И чтобы стать оригинальным в это время, надо быть нелояльным гражданином или бродягой.

Августовской эпохой называют то время, когда поэты славили обновление сильной центральной власти после беспорядков и волнений, приводивших к казни или изгнанию монарха, как римские поэты (по приказанию Мецената, министра пропаганды и искусства) славили триумф Августа после окончания римских гражданских войн. Новая поэтическая техника основывалась отчасти на опыте французских стихотворцев — как раз наступал «золотой век» французской поэзии — и отчасти на прошедшем «золотом веке» латинской поэзии. Модное десяти-двенадцатислоговое ямбическое двустишие, точно сбалансированное и насыщенное антитетическим остроумием, имело французское происхождение. Использование «поэтического перифраза» как формального украшения было латинским. От поэта ждали обращения к морю, например, как к «соленой толще» или «царству рыб», а к огню — как к «пожирателю». Истинная причина такого всеобщего согласия уже забыта, но, по-видимому, это явление связано с религиозным табу на прямое называние чего- либо опасного и могущественного. (Это табу до последнего времени существовало в оловянных копях в Корнуолле, где страх перед феями заставлял шахтера воздерживаться от таких слов, как «сова, лиса, заяц, кошка, крыса, разве что обозначая их как-то по-своему», а в Шотландии и Северо-Восточной Англии — среди рыбаков, которые точно так же боялись потревожить фей упоминанием свиней, кошек или священников.) Так как у римских поэтов была к тому же особая поэтическая манера выражения с особым словарем и особым синтаксисом, запретным для прозаиков, которая помогла им приспособить латынь к греческому гекзаметру или элегическому двустишию, то и английские августинцы постепенно выработали похожую манеру, которую нашли полезной для разрешения некоторых метрических проблем.

Прихотливое использование перифраза встречалось и в период викторианского классицизма. Льюис Кэрролл удачно пародирует поэтов своего времени в «Poeta Fit, Non Nascitur» (1860–1863):

Описывая словом

Звук, образ или цвет,

Не будьте слишком просты:

Намеком жив поэт.

Надо с мысленным прищуром

Подходить к любым натурам.

Допустим, я хочу пирог

С бараниной представить:

Кто в тесте облаков гряду

Томиться смел заставить?

«Удачный троп, — сказал старик. —

Он нам весьма подходит!»

(Перевод А. Шараповой)

Романтическое возрождение ввело в моду в высшей степени архаичную манеру. Считалось неправильным написать:

Зачем тебе, красотка, знать,

Где ветер западный искать?

Правильно было писать:

Зачем, о неземной красы девица,

Зефиров ищешь ты приют, царица?

И «ветер» (wind) должен обязательно рифмоваться с «ум» (mind), а не с «грешный» (sinned). Однако викторианский классицизм заразился идеями прогресса. Скучная и надежная августианская «лошадь-качалка» александрийского и героического двустишия была оставлена, когда Китс обругал ее, и поэт был вдохновлен на поиски и эксперимент с метром и темами. Эта перемена подтвердила нестабильность социальной системы: угроза чартизма, непопулярность монархии, ежедневные посягательства на права земельной аристократии со стороны магнатов индустрии и набобов Восточно-Индийской компании. Оригинальность стала цениться как достоинство: в викторианском представлении она подразумевала «духовное косоглазие», которое увеличивало поэтическое поле, распространяя поэтические чары на такие полезные, но вульгарные предметы, как пароходы, баранина, торговые документы и газовые лампы. Но поэзия также заимствовала темы из персидской, арабской, индийской литератур и прививала стих Сафо и Алкея, рондель и триолет к английским метрам.

Истинный поэт должен быть оригинальным, но в другом смысле: он должен обращаться только к Музе — не к королю, не к верховному барду, не к народу — и говорить ей правду о себе и о ней собственными страстными словами. Муза — божество, но она также женщина, и если влюбленный объясняется ей затасканными словами или с помощью неискренних уловок, которыми ублажал ее сына Аполлона, она отвергнет его решительнее, чем косноязычного или трусоватого растяпу. Муза никогда не бывает полностью довольна. Лора Райдинг сказала о ней в трех запомнившихся мне строчках:

Прости, даритель, если дар твой сокрушу:

Он близок так к тому, что нужно мне,

Что я его улучшить захочу.

Поэт не может оставаться поэтом, если знает, что Муза в его постоянной власти, всегда его, стоит ему только ее позвать.

Ирландцы и валлийцы точно различали поэтов и сатириков: задача поэта творческая или целительная, а сатирика — разрушительная или вредная. Ирландский поэт мог сочинить aer, или сатиру, от которой сохли посевы и скисало молоко, вскакивали прыщи на лице жертвы или навсегда портился ее характер. Согласно «Ученым слушаниям», один из синонимов «сатиры» был Brimon smetrach, то есть «словоискусства-ухо-ногу-щипающее»:

Дружеской шуткой поэтов, когда они читали свои сатиры, было ущипнуть за мочку уха свою жертву, которая, поскольку в мочке уха нет кости, не могла требовать возмещения морального ущерба…

Вот если бы поэт ущипнул свою жертву за нос, то она могла бы призвать его к ответу. Но и в таких случаях применять силу не дозволялось, так как поэт был неприкосновенен, но если он насмехался незаслуженно, на лице его вскакивали прыщи и он умирал, как случилось с поэтами, которые напали на безгрешных Луана и Кагира. Эдмунд Спенсер во «Взгляде на современное положение Ирландии» писал об ирландских ollave его времени:

Никто не смеет раздражать их из страха впасть к ним в немилость и сделаться притчей во языцех.

Шекспир тоже упоминает об их способности «стихами довести крысу до смерти», услыхав где-то о Сеанхане Торпесте, жившем в седьмом веке учителе-поэте Ирландии, который, обнаружив однажды, что крысы съели его обед, произнес aer, сразу убившую десять из них:

Острые зубы у крыс,

Но как воины они плохи…

В Греции метры, отданные сатирикам, считались неудачными. Сатиру можно назвать поэзией, писанной левой рукой. Луна идет слева направо, так же идет солнце, но по мере того, как луна стареет и слабеет, она каждую ночь поднимается немного левее; растения же под прибывающей луной растут лучше и быстрее, чем под убывающей луной, вот и правая рука всегда ассоциируется с силой и созиданием, а левая — со слабостью и разрушением. Кстати, общегерманское слово «левый» само по себе значит «слабый, старый, беспомощный». Счастливые хороводы приверженцы Луны, следовательно, вели по часовой стрелке, чтобы напророчить богатство и процветание, а те, которые должны были накликать беду или смерть, они вели в другую сторону, то есть справа налево. Огненное колесо, или свастика, повернутое по часовой стрелке, считалось счастливым, а повернутое в другую сторону, как у нацистов, — несчастливым. У индийской богини Кали есть два лика: правая Кали — благодетельница и всеобщая мать, левая Кали — фурия и людоедка. Слово sinister (злой, зловещий) стало значить больше, чем просто левая рука[241], потому что в Греции птица по левую руку толковалась как злое предзнаменование.

Слово «проклятие» (curse) произошло от латинского cursus (бег) — бег по кругу, как во время соревнований колесниц, — и оно представляет собой укороченную форму cursus contra solem. Маргарет Балфор, осужденная как ведьма в Шотландии в шестнадцатом столетии, обвинялась в левых танцах вокруг домов, причем в совершенно голом виде. Мой друг А. К. Смит однажды подсмотрел, как обнаженная индийская ведьма творила то же самое в Южной Индии. Музы-жрицы на Геликоне и Пиерии, будучи в мрачном настроении, наверное, девять раз проходили в танце вокруг объекта, который они хотели проклясть, или вокруг чего-то, его символизирующего.

Большинство английских поэтов, бывало, позволяли себе леворучные сатиры (среди них Скелтон, Донн, Шекспир, Кольридж, Блейк), но те, кто составили себе репутацию на сатирах или пародиях (Сэмюэл Батлер, Поп, Свифт, Калверли), вряд ли могут по праву носить это имя. Никто не сравнится в поэтической мстительности с ирландскими поэтами, разве что англо-ирландцы. Техника пародии напоминает методы русских ведьм: они тихонько идут позади жертвы, в точности копируя ее движения, и когда достигают полного совершенства, мягко падают на землю, а жертва при этом падает со всего маху. Мастерская пародия принижает пародируемые стихи, иногда на долгое время, как в случае со стихами, помещенными в школьные хрестоматии, спародированными Льюисом Кэрроллом в «Алисе в стране чудес».

Цель сатиры — уничтожить все громоздкое, неточное и скучное и освободить место для новых посевов. Киприоты постигали тайну Бога Года, называя его amphidexios, что имеет значение «владеющий обеими руками», «двусмысленный», «амбивалентный», а также давая ему оружие в обе руки. Он есть он, и в то же время он — свое собственное «Другое я» — царь и вытеснитель, жертва и убийца, поэт и сатирик — его правая рука не знает, что делает левая. В Месопотамии в качестве Нергала он был одновременно Сеятелем, который нес богатство полям, и Жнецом, богом мертвых. Но в других местах, видимо для упрощения мифа, его представляли братья-близнецы. Это упрощение породило через дуалистическую теологию теорию, говорящую о том, что смерть, зло, гниение, разрушение — ошибочны и что Бог Правой Руки когда-нибудь их уничтожит. Аскеты пытаются парализовать левую руку или вовсе забыть о ней, славя правую, но поэты-то знают, что близнецы берут верх по очереди в своей бесконечной рыцарской войне за милости Белой Богини, как герои Гвин и Гвитир ап Грайдаул сражались за благосклонность Крайтилад или герои Мот и Алейн — за благосклонность Анаты из Угарита. Война между Добром и Злом велась таким нехорошим и болезненным образом в течение двух последних тысячелетий, потому что теологи, не будучи поэтами, запрещали Богине стать посредницей и заставляли Бога предъявлять дьяволу неприемлемые условия сдачи.

Женщину нельзя исключать из сообщества поэтов, и это было одним из мудрых правил в Дьявольской таверне на Флит-стрит в те времена — перед самой Пуританской революцией, — когда Бен Джонсон изложил поэтические законы для младших современников. Он понимал, как рискуют аполлонийцы, желая стать совершенно независимыми от женщин: они впадают в идейный гомосексуализм. Едва поэтические законы начинают писать гомосексуалисты и появляется «платоническая любовь» — гомосексуальный идеализм — Богиня задумывает месть. Помните, Сократ хотел изгнать поэтов из своей отвратительной республики? Альтернатива женской любви — монастырский гомосексуализм, результаты которого скорее трагичны, чем комичны. Однако женщина — не поэт. Она или Муза, или никто[242]. Это вовсе не значит, что женщине не надо писать стихи, просто она должна писать как женщина, не представляя себя мужчиной. Поэт первоначально был mystes, или экстатическим приверженцем Музы. Женщины же, принимавшие участие в ее обрядах, являлись ее представительницами, как девять танцовщиц на изображении в когульской пещере или девять девиц, согревающих Котел Керридвен своим дыханием в «Preiddeu Annwm» Гвиона. Поэзия в архаичном мире выступала как нравственный или религиозный закон, данный мужчине Музой девяти ипостасей, или же как экстатическое высказывание мужчины в поддержку этого закона и прославление Музы. Имитация мужской поэзии порождает фальшь в работах большинства пишущих женщин, ибо женщина, связавшая себя с поэзией, должна, насколько я понимаю, или быть молчаливой Музой и вдохновлять своим женским присутствием поэтов-мужчин, как королева Елизавета или графиня Дерби, или стать Музой в полном смысле этого слова: стать Арианрод, Блодайвет и старой свиньей из Майнаур Пенарт, которая поедает свое потомство, и писать в любом из этих качеств с античной уверенностью в себе. Она должна стать видимой луной: бесстрастной, любящей, жестокой, мудрой.

Сафо была такой. Не стоит верить злой лжи аттических комедиографов, которые карикатурно изображали ее ненасытной лесбиянкой. Качество ее стихов подтверждает, что она была истинной Керридвен. Как-то я спросил моего, скажем так, морального наставника в Оксфорде, классического ученого и аполлонийца: «Скажите мне, сэр, вы считаете Сафо хорошим поэтом?» Он огляделся (дело было на улице), словно проверяя, не подслушивает ли нас кто, а потом доверительно проговорил: «Да, Грейвс, в этом-то все несчастье, она очень, очень хороша!» Как я понял, он видел удачу в том, что ее стихов сохранилось мало. Валлийская поэтесса шестнадцатого века Гвервил Мехайн тоже как будто играла роль Керридвен: «Я — хозяйка отличной таверны „Ферри“, я — белая луна, радующаяся любому мужчине, который приходит ко мне с серебром».

Главная тема поэзии, если всерьез, — отношения мужчины и женщины, а не мужчины и мужчины, как представляют дело аполлонийцы. Истинный поэт — тот, кто идет в таверну и платит серебром Блодайвет, чтобы перейти через реку и приблизиться к своей смерти. Как в легенде о Хлеве Хлау: «…и до утра они проговорили о своей любви, которая расцвела всего за одну ночь». Этот рай длится только от Майского дня до кануна дня святого Иоанна. Потом затевается заговор и летят отравленные копья, но только поэт знает, что иначе быть не может. Для него нет другой женщины, кроме Керридвен, и он желает ее любви так, как не желает больше ничего на свете. В качестве Блодайвет она рада отдать ее ему, но цена — его жизнь. Эту плату она возьмет обязательно и в срок. Другие женщины, другие богини как будто подобрее. Они продают свою любовь за разумную цену. Иногда даже отдают бесплатно. Но не Керридвен: с ней любовь оказывается сильнее мудрости. Но как бы ни обижался на нее поэт в свой горький час (лучший пример этого Катулл), он сам причина своего несчастья и не имеет права обвинять ее.

Керридвен ждет. Поэзия берет свое начало во временах матриархата и свое волшебство — у луны, а не у солнца. Ни один поэт не может рассчитывать на понимание природы поэзии, если не видел мысленным взором обнаженного короля, распятого на обрубленном дубе, и танцоров с глазами, красными от дыма священного костра, вышагивающих в такт и наклоняющихся вперед с монотонным припевом: «Убей! Убей! Убей!» — и: «Кровь! Кровь! Кровь!»

Обычное невежественное употребление фразы «добиваться расположения Музы» исказило ее поэтический смысл: внутреннюю связь поэта с Белой Богиней как источником истины. Истину поэты могут представлять как обнаженную женщину: женщину без одежд и украшений, которые так или иначе определяют ее положение во времени и пространств ве. Сирийская богиня луны изображалась именно так, но со змеей вместо головного убора в качестве напоминания ее приверженцам о том, что она — Смерть, и со львом, настороженно устроившимся возле ее ног. Поэт любит Белую Богиню истинной любовью: его сердце разбивается от страсти к ней. Она — Богиня-цветок Олвен или Блодайвет, но она же — Блодайвет-сова с горящими глазами, которая внушает страх своими криками и устраивает вонючее гнездо в дупле засохшего дерева, она же — безжалостная соколиха Кирка, и Ламия с дрожащим язычком змеи, и хрюкающая Богиня-свинья, и Хрианнон с головой кобылы, питающаяся сырым мясом. Odi atque amo: любить то же, что ненавидеть. Желая избавиться от этого, аполлониец учится презирать женщину и учит женщину презирать себя.

Мудрость Соломона горька и коротка (Притчи Соломоновы 30:15): «У ненасытимости две дочери: давай, давай!»[243] Конская пиявка водится в проточной воде, родственна обычной медицинской пиявке и у нее тридцать зубов. Когда животное подходит к воде напиться, она вплывает ему в пасть, прилепляется к мягкому небу, после чего пьет кровь, пока не раздуется, а животное тем временем приходит в бешенство. В качестве символа жадности она дала свое имя Алуке, хананейской Ламии, или Суккубе, или Вампиру. Две дочери Алуки ненасытны, как сама Алука: и их зовут Шеол и Чрево или Смерть и Жизнь. Другими словами, Соломон говорит: «Женщины жадны до детей, они высасывают жизнь из своих мужчин, как вампирши, они ненасытны на ложе, они напоминают конских пиявок, которые мучают лошадей. Зачем мужчины рождаются у женщин? Чтобы в конце концов умереть. Могила и женщина одинаково ненасытны». Однако Соломон в Притчах был угрюмым философом, а не романтическим поэтом, как галилейский «Соломон» Песни Песней, который на самом деле был Салмаахом, кенейским Дионисом, любившим, как было принято в эллинистическую эпоху, свою сестру-близнеца, Майскую Невесту Шулема.

Причина, по которой в наши дни так мало поэтов продолжают публиковать свои стихи после того, как им исполняется двадцать, заключена совсем не в том, как я думаю, что они не могут найти себе покровителя и зарабатывать достаточно денег этой своей профессией. Есть несколько способов поддержать свое существование, так или иначе связанных с поэзией, да и печатать стихи совсем несложно. Причина состоит в том, что в поэте что-то умирает. Возможно, он идет на компромисс, ставя некое другое занятие — религию, философию, политику, театр — выше поэтического. Но также возможно, что он теряет веру в Белую Богиню: женщина, которую он избрал своей Музой, превращается в обыкновенную жену, делая из него обыкновенного мужа. Чувство долга мешает ему уйти от нее, особенно если она — мать его детей и гордится своей ролью доброй жены. Но если нет Музы, то нет и поэта. Английские поэты в начале девятнадцатого века, когда читающая стихи публика была очень многочисленной, уже учуяли эту проблему, и многие, среди них Саути и Патмор, постарались опоэтизировать семейную жизнь, но успеха не добились. Белая Богиня — антидомашняя богиня. Она всегда «другая женщина», и играть ее роль более нескольких лет мало кто в силах, поскольку в сердце любой менады или музы живет искушение совершить самоубийство, обратившись к радостям домашнего очага.

В седьмом веке нашей эры некая Лиадан из Коркагойнея, женщина благородного происхождения и ученая поэтесса, предприняла неудачную попытку разрешить эту проблему. Вместе с двадцатью четырьмя поэтами-учениками она отправилась, как предписывал обычай, в поэтическое cuairt — путешествие с визитами; в частности они навестили поэта Куритира, который устроил для нее пир с элем. И она влюбилась в него. Он тоже влюбился и спросил ее: «Почему бы нам не пожениться? Наш сын будет знаменитым». Она ответила: «Не сейчас. Я еще не завершила поэтическое путешествие. Приезжай за мной в Коркагойней». Потом она принялась обдумывать его слова, и чем дольше она размышляла о них, тем меньше они ей нравились. Он говорил не об их любви, а об их славе и о славе сына, который, может быть, у них родится. Почему сын? Почему не дочь? Неужели он ставит свой дар выше ее дара? Почему надо заботиться о будущих, еще не рожденных поэтах? Почему Куритиру не довольствоваться своей поэтической славой в ее поэтическом обществе? Вынашивать детей для такого мужчины было бы грехом по отношению к себе самой, думала она, хотя любила его всем сердцем и искренне обещала стать его женой.

Итак, когда Лиадан завершила свои визиты к королям и вождям Коннаугта, обменялась поэтическими премудростями с поэтами, которых нашла там, и получила дары от принимавших ее хозяев замков, она дала обет чистоты, который не могла нарушить под страхом смерти, и сделала это не из религиозных соображений, а потому, что была поэтессой и понимала — брак с Куритиром разрушит их поэтическую связь. Он все же приехал за ней, и она последовала за ним, как обещала, но, верная своему обету, не стала с ним спать. Охваченный отчаянием, он тоже дал обет плотской чистоты. Тогда они отдались под покровительство жестокого и подозрительного святого Куммине, который предложил Куритиру выбирать: видеть Лиадан, но не говорить с ней, или говорить с ней, но не видеть ее. Как поэт он выбрал второе. По очереди они ходили вокруг келий друг друга в монастыре Куммине, не имея возможности повидаться. Когда же Куритир уговорил наконец Куммине несколько ослабить путы, тот немедленно обвинил их в нарушении обета и изгнал Куритира из монастыря. Куритир отрекся от своей любви и стал пилигримом, а Лиадан умерла, раскаявшись в ненужной победе, которую одержала над ним.

Ирландцы знали о любовных проблемах поэтов еще с дохристианских времен. В «Болезни Кухулина» поэт и герой Кухулин покинул свою жену Эмер и стал жертвой волшебства Фан, царицы сидов. Поначалу Эмер была его Музой, и во время своей первой встречи они вели поэтическую беседу, из которой никто, кроме них, не понял ни слова. Однако в браке они отдалились друг от друга. Эмер в ярости явилась в замок к Фан требовать Кухулина обратно, и Фан заявила, что Кухулин принадлежит Эмер по праву, что ее, Фан, он не любит по-настоящему и что ему лучше вернуться к Эмер:

Благородная Эмер, он твой.

Увы, он покинул меня,

Хоть я не могу не желать

Того, кого удержать не в силах.

Кухулин возвращается, но победа Эмер так же бессмысленна, как победа Лиадан из Коркагойнея. Древняя ирландская «Триада» права: «Смертельно смеяться над поэтом, смертельно любить поэта, смертельно быть поэтом».

Настало время поговорить о Суибне Гейлте, короле-поэте из Дал Аройде, о котором некий неизвестный ирландский автор девятого века сочинил прозаическое повествование «Безумие Суибне», включившее в себя несколько драматических поэм, основанных на реально существовавших поэмах седьмого века, приписывавшихся самому Суибне. В повествовании, как оно дошло до нас, Суибне обезумел, потому что дважды обидел святого Ронана: в первый раз, помешав святому, когда он, не имея королевского разрешения, подыскивал место для новой церкви, и бросив его псалтырь в реку, а во второй — метнув в святого копье, когда тот пытался примирить верховного короля Ирландии с повелителем Суибне перед битвой у Маг Рат. Копье задело колокольчик Ронана, но ему самому не причинило никакого вреда. Однако святой Ронан проклял Суибне, накликав на него безумие. Свидетельства тому легко отыскать в трех ранних хрониках, однако из них следует, что Суибне хотел поразить копьем не святого Ронана, a ollave, священного, неприкосновенного поэта, который накануне битвы у Маг Рат хотел примирить соперников-главнокомандующих, короля Домнала Шотландского и Домнала, верховного короля Ирландии. В седьмом веке такие примирения входили в обязанности не священника, a ollave. Возможно, копье Суибне задело ветку с золотыми колокольчиками — знаком ollave, — после чего мстительный поэт бросил Суибне в лицо «соломенный жгут безумия» (волшебный пучок соломы), который заставил его бежать в умопомрачении с поля боя. Как бы там ни было, Эоранн, жена Суибне, пыталась удержать его от этой глупости и смягчила проклятие. Летучее безумие описано таким образом: тело человека становится легким, и он может лететь над верхушками деревьев, делая прыжки в сто шагов или даже больше и не причиняя себе вреда. (Средневековые философы-латиняне описывали это состояние как spiritualizatio, agilitas, subtilitas и применяли это описание к случаям левитации впавших в экстаз святых.) На теле Суибне выросли перья, и он стал жить как дикий зверь: ел он плоды терна, падуба, водяной кресс, желуди, спал на тисе или в расселинах заросших плющом скал или даже в кустах боярышника и ежевики. От малейшего шума он бросался бежать и из-за проклятия не мог довериться ни одному человеку.

У Суибне был друг Лойнсеахан, который все время следовал за ним, желая поймать его и вылечить. Три раза он был близок к цели, но потом Суибне опять впадал в безумие: фурия, известная под именем «Ведьма с мельницы», принуждала его возобновлять свои отчаянные прыжки. Во время одной из передышек, случившейся через семь лет, Суибне пришел к Эоранн, которая была вынуждена стать женой его преемника, нового короля, и одна из самых трогательных драматических поэм запечатлевает их беседу:

Суибне:

Счастливая ты, Эоранн,

С возлюбленным на ложе;

Суибне участь другая -

Бродить он обречен навечно.

Когда-то, Эоранн,

Шептала ты слова любви:

«Не буду жить, — ты говорила, —

В разлуке с дорогим Суибне».

Теперь как день мне ясно,

Как мало ты меня любила;

Лежишь на мягком ложе ты,

Но мерзнет до рассвета он.

Эоранн:

Приди, Суибне простодушный,

Любимый мой Суибне!

На мягком ложе я лежу,

Но горе спать мне не дает.

Суибне:

Другого ты милуешь короля,

Ведь он к столу тебя ведет.

Ты выбрала его себе в мужья,

Забыв об узах прежних дней.

Эоранн:

Пусть он к столу меня ведет,

Но я мечтаю о другом,

Готова спать я на земле,

Суибне, но с тобой, мой муж.

Могла бы выбирать я из мужей

Ирландских иль шотландских,

Тебя бы выбрала, безвинный,

Чтоб жить с тобою под кустом.

Суибне:

Суибне путь не безопасен

Для нежной Эоранн -

Холодный дом в Ард Авла,

Да и другой такой же.

Уж лучше короля любить,

Женой которого ты стала,

А не безумного бродягу,

Голодного, босого.

Эоранн:

Мне жаль тебя, безумец,

Голодный, грязный странник,

Мне жаль твоих мучений

В зной, холод, снег и слякоть.

О, были бы мы вместе,

Пусть я такой же стала б,

То днем и ночью темной

Бродили бы мы рядом!

Суибне:

Раз спал я на веселой Морне,

Был в устье милом Банна,

Всю землю из конца в конец узнал…

Повествование продолжается:

Едва Суибне проговорил эти слова, со всех сторон в лагерь вошло войско. В ужасе он умчался, как это случалось с ним прежде, а когда взлетел ввысь и уселся на увитую плющом ветку, то рядом села Ведьма с мельницы. Тогда сочинил Суибне эти стихи о деревьях и травах Ирландии:

Ветвистый дуб, зеленый дуб,

Ты выше всех деревьев.

Орешник милый, ты поменьше,

Но вкусные орехи у тебя.

Ты не жестока, о ольха,

Сверкаешь ты красиво,

Не колешь, не занозишь

В своем владенье ты.

О терн колючий, дашь мне

Ты ягод черных вволю.

Кресс водяной растет в ручье,

Где черный дрозд пьет воду.

О яблоня, тебя от века

Трясут кому не лень;

Рябина плодовитая,

Прекрасна ты в цвету!

Шиповник нависающий,

Нечестен ты со мной;

Ты ранишь плоть мою,

И кровь мою ты пьешь.

О тис, о тис, ты, как всегда,

Растешь в саду церковном;

Ты, плющ, растешь вьюном

В лесу глухом и темном.

О падуб величавый,

Защита от ветров;

Злой ясень — наконечник

Для меткого копья.

И добрая, и гордая,

И гладкая, и звонкая,

Приятен вид твоих ветвей,

Береза, в вышине…

Одно несчастье ведет за собой другое, и однажды, когда Суибне хотел набрать водяного кресса в ручье возле Рос Корнойна, жена монастырского бейлифа прогнала его прочь и не оставила ему ни листочка, что ввергло его в еще большее отчаяние:

О, жизнь моя мрачна,

Постель моя жестка,

Мне холодно в мороз,

И ветер бьет меня.

Холодный ветер, злой,

И солнца нет согреться,

На дереве в горах

Приют я лишь найду.

То дождь, то снег.

Иду тропой оленьей

И в летний день,

И в день зимы морозной.

Ревут олени поутру,

Тревожат эхом лес,

И рев могучий их

Морскому не уступит…

На берегу сыром Лох Эрне

Лежу я в ожиданье,

Когда взойдет на небо солнце,

Когда наступит новый день.

Потом Суибне вновь стал думать об Эоранн. Повествование продолжается:

Вновь Суибне пошел туда, где была Эоранн со своими прислужницами, и встал возле ворот, и сказал:

— Ты отдыхаешь, Эоранн, а для меня нет нигде покоя.

— Воистину так, — отозвалась Эоранн. — Входи же.

— Нет, — отказался Суибне, — если только воины не заточат меня в твоем доме.

— Похоже, разум не вернулся к тебе, и если ты не хочешь остаться с нами, то уходи и не являйся сюда больше, ибо нам будет стыдно, если увидит тебя в позоре тот, кто видел тебя в славе.

— Горе мне! — воскликнул Суибне. — Горе тому, кто поверит женщине…

Суибне опять стал скитаться и жил так, пока не подружился с женой пастуха, которая втайне наливала ему молоко в след, оставшийся от ее пятки на полу коровника. Суибне с благодарностью пил это молоко, но однажды пастух принял его за любовника своей жены, взял копье и смертельно его ранил. Тут к Суибне вернулся разум, и он почил в мире. На его могиле положен красивый камень, доставленный сердечной щедростью святого Молина…

В этом неправдоподобном сюжете скрыт другой сюжет о поэте, которым завладела Ведьма с мельницы, иначе говоря Белая Богиня. Он называет ее «белой, в муке, женщиной», подобно тому как греки называли ее «Алфито, богиня ячменной муки». Этот поэт ссорится и с Церковью, и с бардами-академиками, и они изгоняют его. Ему приходится уйти и от своей жены, когда-то бывшей его Музой, и хотя она жалеет его и признается в своей любви к нему, он не может довериться ей. Он никому не верит, даже своему лучшему другу, и ни с кем не водится, кроме как с черными дроздами, оленями, жаворонками, барсуками, лисами и деревьями в лесу.

К концу повествования Суибне теряет даже Ведьму с мельницы, которая ломает себе шею, прыгая с ним, и это означает, насколько я понимаю, что Суибне перестает быть поэтом, сокрушенный одиночеством. Несчастный Суибне возвращается к Эоранн, но её любовь умерла и она холодно гонит её прочь.

Эта история была придумана как иллюстрация «Триады», то есть «смертельно смеяться над поэтом, смертельно любить поэта, смертельно быть поэтом». Для Суибне оказалось смертельным смеяться над поэтом и быть поэтом, для Эоранн оказалось смертельным любить поэта. Только после того, как несчастный Суибне умирает, к нему вновь возвращается слава.

Пожалуй, это самая горькая и жестокая история о предназначении поэта во всей европейской литературе. Предназначение поэтессы описано почти в такой же печальной истории «Любовь Лиадан и Куритира», о которой мы уже говорили.

Однако не стоит говорить только о несчастьях и безумии. Поэт пишет, как правило, пока он еще молод и находится под чарами Белой Богини.

Любовь, чье имя странным было,

Ни с чьим не схожим бытие…

Отчаяние породило

Для безнадежности ее.

(Перевод А. Шараповой)

В результате он или совсем теряет девушку, чего он и опасался (справедливо) с самого начала, или женится на ней и теряет ее частично. Все правильно. Если она становится ему хорошей женой, зачем ему заниматься поэзией и губить себя? А если поэтесса может родить здорового ребенка в обмен на свой поэтический дар? Владычица Белая Богиня отпускает обоих с насмешливой улыбкой и никогда не наказывает, насколько мне известно; но она так же не хвалит, не балует и не награждает орденами тех, кто ей служит. Нет позора в том, чтобы быть бывшим поэтом, если рвать с нею совсем, как Рембо или (недавно) Лора Райдинг.

И все же неужели пропасть между служителем Белой Богини и почтенным гражданином так глубока, как говорили о том ирландские поэты? Суибне одержим поэзией, и Лиадан тоже. А есть ли у того или другой чувство юмора? Несомненно, нет, иначе они не наказали бы себя столь жестоко. Юмор — это дар, помогающий мужчинам и женщинам пережить напряжение городской жизни. Если у поэта есть чувство юмора, то он может красиво сходить с ума, красиво переживать свои любовные неудачи, красиво отказываться от благополучия, красиво умирать и не будоражить общество. Он сам не жалеет себя и не желает внушать жалость тем, кто его любит. И это точно так же относится к поэтессам.

Юмор вполне совместим с поклонением Белой Богине, как, скажем, и с идеальной святостью католического священника, чьи радости и надежды ограничены куда жестче, чем у поэта, и чья Библия не содержит ни одной улыбки от Книги Бытия до Откровения. Андро Мэн в 1597 году сказал о королеве Волшебной страны: «Она может быть старой или молодой по своему желанию». И правда, Богиня приберегает прелестный девчоночий смех для тех, кого не запугивает ее привычный мраморный блеск. Она даже может позволить своему поэту счастливый брак, если он достаточно пострадал от нее. Пусть, по определению, она не земная женщина, все же она не совсем неземная. Суибне сокрушается по поводу снежной бури, заставшей его голым на дереве:

Сегодня плохо мне,

Терзает ветер тело,

Все ноги в ранах,

О Боже мой, за что?

Но не вся его жизнь состоит из страданий. Когда погода улучшается, ему совсем неплохо: он ест вдоволь земляники и голубики, движения его быстры, так что он обгоняет голубя, да заодно он может покататься на рогах оленя или на спине грациозной лани. Он даже способен сказать: «Мне не доставляет удовольствия любовная беседа мужчины с женщиной, ибо куда приятнее для моего слуха песня дрозда». И никто не осудит Эоранн за то, что она вежливо попросила Суибне покинуть ее, когда он достиг этой стадии. Что помогло ей сохранить себя? Чувство юмора. Чего не было у него? Чувства юмора. Желание Эоранн насчет птичьего оперения, которое дало бы ей возможность летать вместе с Суибне, высказанное вначале, говорит о том, что и она была поэтессой, но разумно отказалась от этого занятия, когда время поэзии прошло.

Можем ли мы остановиться на этом? И должны ли? В погоне за косулей, подобно Трем Веселым Охотникам:

Весь день мы весело скакали по горам и долинам.

Не хватит ли нам рассуждать о том, какой необычный ход мыслей у поэтов, каким странным образом выживали древние образы и сюжеты, как можно по-новому прочитать старые мифы и священные тексты? А что дальше? Или сочинить кредо поэта, чтобы поэты обсудили его пункт за пунктом, пока оно не покажется им отвечающим их сиюминутным нуждам и достойным подписания? Но кто осмелится избрать совет поэтов и председательствовать на его конгрессах? Кто осмелится назвать себя главным поэтом и надеть расшитую мантию, которую древние ирландцы называли tugen? Кто осмелится хотя бы назвать себя ollave? В древней Ирландии ollave владел ста пятьюдесятью огамами или вербальными шифрами, которые позволяли ему разговаривать с такими же поэтами даже в присутствии чужих; мог с ходу воспроизвести любое из трехсот пятидесяти традиционных сказаний, вместе с поэтическими вставками и обязательным музыкальным сопровождением, помнил немыслимое количество стихов; знал философию, юриспруденцию, современный, старый и древний ирландский языки со всеми производными и изменениями значений слов; был знатоком в музыке, искусстве предсказания, врачевании, математике, географии, всеобщей истории, астрономии, риторике и иностранных языках и сочинял стихи в более чем пятидесяти метрических системах. Невозможно даже представить, что хоть кого-то могли бы сейчас называть этим именем. Кстати, выходцы из семей ollave как правило заключали браки между собой. Любопытно, что похожий обычай существовал у маори в Новой Зеландии, чьи поэты поражали губернатора Грея и других британских чиновников своей способностью запоминать, понимать, объяснять и импровизировать.

И опять же, если бы этот гипотетический совет, или синод, был организован для поэтов, чей родной язык английский, у кого из них хватило бы терпения и честности, чтобы создать достойный документ в ответ на призыв? И даже если бы синод состоялся, разве не стала бы сразу ясна разница между приверженцами Аполлона и приверженцами Белой Богини? Наша цивилизация — аполлонийская цивилизация. Несомненно, что в англоговорящих странах социальное положение женщины сильно улучшилось за последние пятьдесят лет и, похоже, еще улучшится, ведь теперь бoльшая часть национальных богатств находится в руках женщин (в Соединенных Штатах больше половины), однако время религиозных откровений осталось позади и социальная безопасность так тесно связана с браком и семьей (даже там, где преобладает обыкновенная регистрация), что Белая Богиня с ее оргиастической природой, похоже, не имеет шанса вернуться, пока самим женщинам не надоест декадентский патриархат и они вновь не станут бассаридами. Пока на это непохоже, хотя архивы с описаниями патологических случаев полны историями бассарид. Английская или американская женщина в нервном срыве на сексуальной почве довольно часто воспроизводит (инстинктивно) точные и отвратительные подробности древнего дионисийского ритуала. Я сам с беспомощным ужасом наблюдал это.

Аскетичный бог Громовержец, который стал вдохновителем Пуританской революции, вновь уступает верховенство Небесному Гераклу, первому покровителю английской монархии. Все основные праздники в христианском календаре связаны либо с Сыном, либо с Матерью, но не с Отцом, хотя молитвы о дожде, о победе, о здоровье короля или президента все еще полуискренне обращены к Нему. Только родство с Иисусом, отраженное в Евангелиях, не позволило Отцу уйти по «пути всей плоти» — пути его предшественников Сатурна, Дагды и Кая[244] — и завершить его в качестве главного повара и комика на зимнем маскараде. Таким мог бы быть конец Отца в Британии, если бы религия развивалась в традиционном русле. Зловещий знак — превращение святого Николая, покровителя моряков и детей, чей день приходится на 6 декабря, в белобородого Санта Клауса, комического покровителя праздника. Ранним утром, одетый в старую красную шубу, он наполняет детские чулки орехами, изюмом, печеньем и апельсинами, а пока все семейство в церкви славит в гимнах нового короля — следит на кухне за индейкой, ростбифом, пудингом, сладкими пирожками и в конце, когда гаснут свечи на рождественской елке, уходит со старческими стонами в снег или дождь, унося с собой пустой мешок.

Наша цивилизация — цивилизация кокни, и самые обычные обращения к природным явлениям в традиционной поэзии, которая создавалась селянами для селян, теперь становятся непонятными. Вряд ли хоть один английский поэт из пятидесяти может назвать самые обыкновенные деревья из «Beth-Luis-Nion»- алфавита или отличить косулю от лани, аконит от плевела, вертишейку от дятла. Лук и копье — устаревшее оружие, корабли перестали быть игрушкой ветра и волн, страх перед привидениями и домовыми теперь испытывают лишь дети да немногие старые крестьяне, журавли больше не «пишут буквы, когда летят», — последнего журавля застрелили в Англси в 1908 году.

Мифы тоже выходят из употребления. Когда английский язык только формировался, все образованные люди мыслили в рамках христианского мифологического цикла, который был иудейско-греческого происхождения с бесчисленными языческими вставками под видом житий святых. Протестантская революция отвергла почти всех святых, а укрепление рационализма со времени Дарвина так ослабило Церковь, что библейские мифы больше не служат надежным основанием для поэтического творчества. Сколько сегодняшних людей может узнать цитаты, входившие в религиозную церемонию середины девятнадцатого столетия? Более того, греческие и римские мифы, которые всегда были так же важны для поэтов (по крайней мере профессиональных), как христианские, теперь теряют свое значение. Только строгое классическое образование способно внедрить их в детскую голову достаточно глубоко, чтобы вызвать эмоциональную реакцию, а классицисты больше не властвуют над школьной системой ни в Британии, ни в Соединенных Штатах. У нас нет даже официального списка книг (предположим, трехсот), которые должен внимательно прочитать любой образованный человек, а неофициальный список включает в себя много книг знаменитых, но довольно редко читаемых, например, «Видение Петра Пахаря» Ленгленда, «Утопию» Томаса Мора и «Эвфуэса» Лили.

Только два английских поэта имели необходимые знания, поэтический талант, достоинство и независимость мысли, чтобы считаться верховными поэтами, — Джон Скелтон и Бен Джонсон. Оба по заслугам носили лавровые венки. Скелтон, будучи накоротке с Генрихом VIII, своим бывшим учеником, ставил себя и как ученого, и как поэта выше полубразованного выскочки, но зато церковного главы кардинала Уолси, на которого, рискуя головой, публиковал самые; острые сатиры; в результате последние годы жизни Скелтон провел в Вестминстерском аббатстве, отказываясь отречься от своих сочинений. Джонсон совершал поэтические путешествия, подобно ирландскому ollave, иногда с учениками, «носящими печать племени Бена», и со знанием дела говорил на любую профессиональную тему. Принимавший его второй лорд Фолкленд писал о нем:

Он чистым был по-детски и невинным,

Но мудрость в нем была под стать сединам;

Как юноша был храбр, но не строптив;

По-старчески не хмур, но терпелив;

Всем возрастам внушали уваженье

В нем дар учительства и толк в ученье…

(Перевод А. Шараповой)

Эти строки запоминаются как резюме идеального поэтического темперамента. После Джонсона не было поэта, достойного звания верховного поэта, — ни официального, ни неофициального.

Единственный поэт, насколько мне известно, который всерьез пытался стать бардом Англии, был Уильям Блейк: он задумывал свои «Пророческие книги» как полный корпус поэтической мудрости, но из-за отсутствия знающих коллег ему пришлось самому стать целой школой бардов, не делая попыток сохранить традицию после своей смерти. Не желая стеснять себя белым стихом или героическим двустишием, он смоделировал свой собственный стиль, пользуясь свободным стихом Джеймса Макферсона, который тот позаимствовал из гаэльских легенд об Ойсине и у иудейских пророков, высокопарно переведенных в канонической Библии. Некоторые из его мифологических персонажей — великан Албион, Иов, Эрин, ангел Уриил — были основными фигурами средневековой поэзии, другие являют собой анаграммы ключевых слов, найденных в многоязычной Библии, например, Лос вместо Сол (бог солнца). Блейк строго держался своей системы, и лишь изредка появляются в его пророчествах персонажи, которые как будто принадлежат его личной жизни, а не мировой литературе. И все же ведущий английский критик писал о читателях Блейка, которые обожали «Песни невинности»: «Немногие способны на большее, чем нырнуть в пророческие стихи и пару раз взмахнуть руками в морях меняющихся символов и притч». Далее он цитирует строки из «Иерусалима»:

Холодный спит на скале Альбион, кругом лишь ветер и снег;

Выше — кузня, звезд колесница, вечный покой.

Смертные травы навечно опутали руки и ноги его,

Вечно его омывая, в ключ закипает волна

На белой скале, и Англии женская тень

Душит его, как будто руднический газ

Корнуолла иль Дерби, в туман возносясь, —

И побеждает того, с кем шторм не смог совладать.

И колесницы Сынов Великанов летят мимо них,

Кузни Лоса над ними, и вечный обстал их покой.

Эрин, в гробу полулежа, взирает на них, —

И отделен ото всех народов земли Альбион.

И завис над ними голодный Орел;

Голод взвывает по-волчьи и черный ревет океан.

(Перевод Л. Шараповой)

И комментирует: «Чувства и привычки Блейка выдают в нем ремесленника. Его мировоззрение определяется классом, покой и благоденствие которого поставило под угрозу появление машин и представители которого были обращены в рабство процессом индустриализации. Вспомните, что колеса, кузнечные горны, печи, дым, „сатанинские мельницы“ в „пророческих книгах“ ассоциируются с печалью и муками. Кстати, вся жизнь Блейка сопровождалась постоянными войнами. Очевидно, что образы в этом отрывке, как во многих других, поднимаются из сублимированного представления Блейка о политических страстях. Альбион как мифическая фигура может символизировать Бог весть что. Обратите внимание на образы войны и машин…»

В обязанности популярных критиков Англии всегда входило судить поэзию по стандартам менестрелей. Вот и традиционная образность Блейка сразу отрицается как «Бог весть что», и его обвиняют в том, что он не знает, о чем пишет. Звездная колесница Белой Богини превратилась в двенадцать крутящихся знаков Зодиака, а духовные Кузни Лоса (Аполлона) и Гробница Албиона — alias Хлева Хлау Гафеса, который также появляется как отощавший Орел, — неправильно прочитываются как темные механистические образы капиталистического угнетения. Да и четкое разделение архаичного Альбиона и современной Англии тоже осталось без внимания.

Поэтов Британских островов в дохристианские времена объединяла клятва хранить профессиональную тайну, которую давали все ученики поэтических школ. Но едва Пес, Косуля и Чибис начали терять бдительность и именем всеобщего просвещения разрешили предать гласности секреты алфавита, календаря и счета, век познания закончился. Вскоре меч типа Александрова разрубил гордиев узел[245], школы были распущены, церковники объявили, что единственно они имеют право интерпретировать религиозный миф, литература менестрелей стала главной, и поэты, отказавшиеся стать придворными лакеями или лакеями Церкви и толпы, были вытеснены в пустыню. Там они с редкими перерывами с тех пор и пребывали, и хотя иногда после их смерти начинались паломничества к их пророчествующим могилам, пребывать им в пустыне еще невесть сколько.

В пустыне искушение неистовствовать, бредить, эксцентрично вести себя для многих оказывается слишком велико. Там нет верховного поэта или путешествующего ollave, чтобы указать им на то, как они позорят имя поэзии своими выходками. Они же неистовствуют, словно блаженные, пока их бред не обретает черты профессиональной аффектации и пока поэзия не теряет вовсе поэтический, прозаический и просто разумный смысл. Странное преображение. В античные времена художники брали свои темы у поэтов, хотя имели право писать что душе угодно, в рамках разумного и в пределах заданного; потом, когда поэзия сдала свои позиции, художники стали писать строго по заказу или что придется и в конце концов дошли до экспериментов с чисто декоративной росписью. А теперь приступы безумия у поэтов находят оправдание в аналогичных живописных экспериментах в самых невозможных формах и палитре. Так Сачеверелл Ситвелл писал в «Vogue» (август, 1945):

И вновь мы впереди европейского искусства…

Он перечисляет модных художников и скульпторов и добавляет:

Нетрудно отыскать соответствующие работы поэтов. Дилан Томас, чьи тексты не менее абстрактны, чем творения современных художников… Ему даже нет нужды объяснять свои образы, ибо они не должны быть полностью поняты.

И дело не в том, что так называемые сюрреалисты, импрессионисты, экспрессионисты и неоромантики хранят некую великую тайну, прикидываясь безумными подобно Гвиону. Они хранят, увы, отсутствие тайны.

Теперь нет поэтических тайн, если, конечно, не считать тайной то, что недоступно обычным людям, лишенным поэтического слуха от рождения или в силу образования (чего не происходит разве лишь в диком Уэльсе). Эти тайны, даже «Работа Колесницы», могут быть предметом беседы в переполненном ресторане или кафе, и никого не поразит молния: грохот оркестра, звон тарелок и шум сотен голосов утопят дерзкие слова… в любом случае, никто не будет их слушать.

Если бы это была обыкновенная книга, я бы, наверное, поставил здесь точку, как собирался вначале, однако дьявол появлялся в ней, и он не оставит меня в покое, пока я не отдам ему должного. Среди поэтических вопросов, на которые я не ответил, был вопрос Донна: «Кто рассек ногу дьявола?» И дьявол, который отлично знает свои священные книги, смеется надо мной потому, что я слишком поверхностно отнесся к некоторым элементам видения Иезекииля о Колеснице и обошел молчанием единственную тайну, на которую в Западной Европе все еще взирают со страхом. Так что мне придется вернуться, хотя я и устал, к Колеснице и историческому значению Битвы деревьев, а также к поэтическим проблемам, поставленным в начале этой книги. Поэтическая принципиальность требует никогда не надувать дьявола, рассчитывая, что он удовлетворится полуответом или ложью.

Иезекииль видел Мужа на Престоле в ореоле радуги, семь цветов которой соответствовали семи небесным светилам, властвовавшим над неделей. Символами четырех светил были четыре спицы в колесах Колесницы: Ниниб (Сатурн) — спица середины зимы, Мардук (Юпитер) — спица весеннего равноденствия, Нергал (Марс) — летняя спица, Набу (Меркурий) — спица осеннего равноденствия. А как насчет еще трех небесных тел — Солнца, Луны и планеты Иштар (Венера), соответствующих Капитолийской троице и троице, которой поклонялись в Элефантине и Гиераполе? Напомню, что метафизическое объяснение этого типа троицы, принесенное в Рим орфиками, заключается в том, что Юнона была физической природой (Иштар), Юпитер — оплодотворяющим или оживляющим началом (Солнце), а Минерва — направляющей мудростью вне Вселенной (Луна). Но эта концепция не нравилась Иезекиилю, потому что она ограничивала функции Иеговы бездумным отцовством, и хотя Солнце фигурирует в его видении в качестве крыльев Орла, ни Луны, ни Иштар нет и в помине.

Дьявол был прав. Видение Иезекииля нельзя объяснить, не открыв тайну Святой Троицы. Необходимо помнить, что в древних религиях каждой тайной «заведовал» определенный мистагог, который устно объяснял ее логику посвящаемым: часто он давал иконотропическое или ложное объяснение, но, по крайней мере, оно было исчерпывающим. Как я понял из «In Celsum» Оригена (второй век), в те времена Церковь объясняла некоторые тайны только ограниченному кругу старцев. Ориген говорит в запальчивости: «Почему бы нам не держать при себе наши тайны? Вы, язычники, поступаете так…» Логическое объяснение Троицы, которую рядовые христиане несмотря на всю ее кажущуюся нелогичность принимали на веру, было главной задачей мистагогов. Саму тайну никто не скрывает, о ней говорится в Символе Веры Афанасия; не секрет и вытекающая из первой вторая тайна: спасение мира инкарнацией Слова в виде Иисуса Христа. Не будь Коллегия кардиналов столь потрясающе немногословной в течение прошедших веков, первоначальное объяснение тайн, делающее Credo quia absurdum ненужным, не затерялось бы в далеком прошлом. Все же я верю, оно потеряно не навсегда, поскольку мы можем не сомневаться, что доктрина выкристаллизировалась из иудео-греческой мифологии, которая в конечном счете основывалась на единственной поэтической Теме.

Религиозная концепция свободного выбора между добром и злом, которая свойственна пифагорейской философии и пророческому иудаизму, развилась из манипуляций с алфавитом деревьев. В примитивном культе Вездесущей Богини, руководством к которому был этот алфавит, никакого выбора не предполагалось: приверженцы Богини принимали приятные и неприятные события, которыми она одаряла их, как неизбежную судьбу или как естественный порядок вещей. Перемена произошла, когда Богиню вытеснил Вездесущий Бог, и она исторически связана с насильственным удалением согласных Н и F из греческого алфавита и их включением в тайное восьмибуквенное имя Бога: по-моему, ясно, что пифагорейские мистики, которые спровоцировали перемены, принимали иудейский миф Творения и рассматривали эти две буквы как особенно священные и непричастные несовершенствам материальной вселенной. Поэтому, хотя в старой мифологии Н и F фигурировали в качестве месяцев, посвященных жестокой богине-боярышнику Kpaнае и ее обреченному партнеру Крону, в новой они представляли первое и последнее деревья священной рощи, первый и последний дни Творения. В первый день ничего не была сотворено, кроме не имеющего формы света, а в последний — и вовсе ничего. Таким образом, три согласных буквы Слова, «восьмикратного Города Света»: J — буква новой жизни и власти; Н — буква первого дня Творения, «Да будет Свет»; F — буква последнего дня Творения, «Да будет Покой», вместо которой в тетраграмматоне JHWH стоит W. Примечательно, что эти три буквы-месяца соотносятся с тремя коленами Южного царства — Вениамина, Иуды и Левия; а три драгоценных камня, приписанные этим родам в последовательности камней, — янтарь, огненный гранат («изумительный кристалл») и сапфир. Все три камня упоминаются Иезекиилем в связи с сиянием Бога и с Его Престолом. Муж на Престоле — не Бог, как можно предположить: Бог никому не позволяет зреть Его лик и жить после этого. Он — Божий образ, отраженный в одухотворенном человеке. Итак, хотя Иезекииль сохраняет традиционные представления о неизменном боге-солнце, который с вершины светового конуса правит четырьмя областями круглой вселенной — орел над четырьмя зверями, — и вечноизменчивом быке-тельце Небесном Геракле, он тем не менее убрал Иегову из старой Троицы — Солнце (Q're), Луна (Ashima) и Иштар (Anatha) и утвердил его как Бога, который требует национального совершенства, чьим двойником является священное Существо, полу-Вениамин-полу-Иуда, восседающий на Престоле Левия. Это объясняет, почему Израиль — «избранный народ»: текст Второзакония написан примерно в то же время, что видение Иезекииля, он посвящен избранному Священному Богу с новым именем, взятым из новой поэтической формулы, которая записывается как Жизнь, Свет и Покой.

Я предполагаю, что религиозная революция, вызвавшая изменения алфавитов Греции и Британии, была иудейской, инициированной Иезекиилем (622–570 гг. до н. э.), — ее поддержали грекоговорящие иудеи Египта, у которых позаимствовали новые идеи пифагорейцы. Пифагор, ставший известным в Кротоне в 529 году до нашей эры, как считают его биографы, учился у иудеев и у египтян, и, возможно, именно он интернационализировал восьмибуквенное Имя. В Британию это Имя пришло, по-видимому, через Южную Галлию, где довольно давно обосновались пифагорейцы.

Последствия обращения к этому богу чистой медитации, универсальному разуму, как называют его наиболее почтенные современные философы, и водружения его над природой как истинной Правды и Добра не во всем были благотворными. Многие пифагорейцы, подобно иудеям, страдали от неизбывного ощущения вины, и древняя поэтическая Тема упорно вновь и вновь утверждала себя. Новый Бог объявил себя чистой святостью, чистой благостью, чистой логикой, вездесущим как альфа и омега, начало и конец, способным существовать без женщины, однако естественно было отождествить его с одним из первоначальных соперников Темы и объединить женщину и другого соперника против него. В результате возник философский дуализм со всеми трагикомическими трудностями, характерными для духовной дихотомии. Если Истинный Бог, Слово, был чистой мыслью, чистым благом, откуда же тогда зло и несовершенство? Появились два отдельных творения: истинное духовное и ложное материальное. В терминах небесных светил — Солнце и Сатурн объединились против Луны, Марса, Меркурия, Юпитера и Венеры. Пять небесных светил, оказавшиеся в оппозиции, составили сплоченное содружество с женщиной в начале и женщиной в конце. Юпитер и богиня Луны стали править материальным миром, любовники Марс и Венера покровительствуют плотским радостям, а между ними — Меркурий, то есть дьявол, космократ или автор ложного творения. Именно эти пятеро составляли пифагорейскую hyle, лес пяти материальных чувств, и духовные люди, видя в них источник ошибок, пытались стать выше их с помощью чистой медитации. Подобные представления были доведены до абсурда богобоязненными ессеями, которые жили аскетами в своих монашеских поселениях за изгородями из акации, куда не допускали женщин, культивировали в себе отвращение к собственным естественным отправлениям и отворачивались от мира, плоти и дьявола. Хотя они сохранили миф о быке-тельце, известный со времен Соломона как символическое изображение духовной жизни смертного человека, и связывали его с семибуквенным Именем Вечного Бога, ясно, что посвященные в высшие таинства почитали восьмибуквенное Имя (или расширенное Имя из семидесяти двух букв) и предавались исключительно медитациям, направляемые акацией и гранатом, воскресеньем и субботой, Светом и Покоем.

На небесах была объявлена война. Михаил и архангелы сражались против дьявола, то есть космократа. Так как Бог, с учетом нового порядка, не мог отдать всю рабочую неделю дьяволу, то он назначил архангелов своими представителями, выделив каждому по одному дню, и это были архангелы ессеев. Михаилу досталась среда, так что ему пришлось и собирать прах для создания Адама, и сражаться против дьявола, оспаривавшего у него этот день. Дьявол был Набу, изображавшийся как крылатый козел летнего солнцнестояния, так что ответ на поэтический вопрос Донна о дьяволе может быть таким: «Пророк Иезекииль». Победу Михаила следует рассматривать скорее как пророчество, чем как констатацию факта: пророчество, которое Иисус старался воплотить, объявляя о своей полной покорности Богу и о своем отрицании мира, плоти и дьявола. Он укорял самарянку в Сихаре (изъясняясь с ней притчей, которую она то ли поняла, то ли не поняла) за то, что у нее было пять мужей, то есть пять физических, материальных чувств, а теперь у нее муж, который не муж ей, то есть космократ или дьявол. Еще он сказал, что спасение придет, но не от бога-тельца, которому ее предки поклонялись на горе Гевал и горе Гаризим, а от Вездесущего Бога иудеев — Бога Иуды, Вениамина и Левия. Он верил в то, что если весь народ откажется от ложного поклонения материальному миру и от сексуальной или квази-сексуальной жизни, то народ этот победит смерть и проживет тысячу лет, после чего станет равным с Истинным Богом.

Иудеи не были готовы к такому шагу, хотя многие одобряли подобные идеи в принципе; консервативное же меньшинство, офиты, продолжали отрицать новую религию, настаивая на том, что истинный бог — бог среды (которого они изображали в виде щедрого Змея, а не козла), а бог-Слово — самозванец. Они ссылались на менору, использовавшуюся в ритуалах еще до изгнания, у которой семь ответвлений расходились от центрального миндального корня, символизировавшего среду. В самом деле, новое представление, зафиксированное в Талмуде, будто корень этот — символ субботы, не имело никакого поэтического или исторического смысла. Змей первоначально был Офионом, с которым, согласно мифу Творения орфиков, Белая Богиня соединилась в облике змеи, и Меркурий-космократ поэтому пользовался жезлом в виде соединявшихся змей как символом своей власти. Теперь понятно, почему Иезекииль изменил двух из четырех планетарных зверей своего видения: он ввел орла вместо козла с орлиными крыльями и человека вместо змея с ликом человека. Он не хотел показывать космократа ни в виде Козла, ни в виде Змея. Вполне возможно, что именно Иезекииль включил иконотропический рассказ о Змее как соблазнителе Адама и Евы в миф Творения в Книге Бытия, и как только рассказ этот был признан каноническим в четвертом веке до нашей эры, точка зрения офитов превратилась в еретическую. Нужно особо отметить, что рассказ о семи днях Творения в Книге Бытия основан на символике меноры — реликвии, оставшейся от египетского культа солнца, а не на вавилонском мифе Творения, в котором Создателем является бог-громовержец Мардук, победивший морское чудовище Тиамат и разрубивший ее пополам. Мардук — Бел в ранней версии — был богом четверга, а не Набу — богом среды, и не Самасом — богом воскресенья. Сходство этих двух мифов весьма поверхностное, хотя рассказ о Потопе в Книге Бытия был взят, несомненно, из вавилонского сказания, а Иезекииль его отредактировал[246].

В раввинской традиции дерево познания добра и зла, плод которого Змей дал Еве в Книге Бытия, представляет coбoй одновременно несколько деревьев. Это значит, что хотя люди были невинны и святы поначалу, Змей искусил их радостями физических чувств. Ива понедельника и кермесоносный дуб (или падуб) вторника не дают съедобных плодов, но люди могли есть миндаль (орехи) среды, фисташки (или съедобные желуди) четверга и айву (или дикие яблоки) пятницы. Поэтому Бог изгнал людей из рая деревьев, боясь, как бы они не покусились на дерево жизни — скорее всего воскресная акация, привитая субботнему гранату, — и не увековечили тем самым свой грех. Такое прочтение мифа подкрепляется древней ирландской легендой, впервые опубликованной в «Eriu» (IV, part 2), о великане Трефойлниде Тре-эохойре (тройственный держатель тройственного ключа, очевидно, ирландский двойник Гермеса Трисмегиста), который появился в Ирландии в начале первого века нашей эры, причем с невероятной пышностью и на великом совете в Таре. В правой руке он нес ветку из Ливанского леса с тремя сортами плодов — орехами, яблоками и съедобными желудями, которые полностью удовлетворяли его нужду в еде и питье. Он сообщил собранию, что в тот день солнце не взошло на Востоке из-за того, что был распят очень важный человек (Иисус). Когда великан уходил, некоторые плоды упали на землю в Восточной Ирландии и из них выросли пять деревьев — пять человеческих чувств — которые погибли только с торжеством христианства. Мы уже говорили об этих деревьях, когда речь шла об алфавите. Великое дерево Мугны выросло похожим на ветку великана с яблоками, орехами и съедобными желудями. Другие, похоже, подгонял под аллегорию какой-то поэт более поздних времен. Дерево Торту и раскидистое дерево Дати — ясени, очевидно, представлявшие ложное волшебство бретонского и датского культов ясеня. Дерево Росса — тис, представлявший смерть. Я не смог узнать, чем было древнее Дерево Успеха — возможно, терном, символизировавшим борьбу, раздор[247].

Доктрина Святой Троицы возникла в дохристианские времена и основывалась на видении Иезекииля: Троица состояла из трех главных элементов тетраграмматона. Первая ипостась — истинный Создатель, Всеобщий Отец, «Да будет Свет», представленный буквой Н, акацией, деревом воскресенья, деревом Левия, ляпис-лазурью, символизирующей чистое голубое небо без небесных светил, и отождествленный еврейскими пророками с Ветхим Днями в видении Даниила, — более поздним и менее значительным пророчеством, которое датируется эпохой Селевкидов. Вторая ипостась — Муж на Престоле из видения Иезекииля, духовный человек как образ Бога, человек, живущий в полном покое, отказавшийся от опасных радостей ложного творения и предназначенный вечно царить на земле; его представляют буква F, огненный гранат, и субботнее гранатовое дерево — оно же дерево Иуды. Пророки отождествляли его с Сыном Человеческим из видения Даниила. Но только нижняя часть тела Мужа была гранатовой: мужская часть. Верхняя часть была янтарной[248]: царская часть, соединявшая его с третьей ипостасью. Третья ипостась включила в себя оставшиеся шесть букв имени, а шесть — число жизни в пифагорейской философии. Эти буквы первоначально были гласными Белой Богини — AOUEI — и представляли дух, который носится над водою в Книге Бытия; но гласную смерти I вытеснила Царская согласная J, янтарь, буква Вениамина, буква Святого Младенца, рожденного в День Освобождения, а гласная «рождения рождений» «omega» заменила гласную рождения «alpha». Таким образом, третья ипостась — андрогин: «дева с младенцем», ответственная за удвоение буквы Н — в JHWH тетраграмматоне. Вторая Н — Шекинах, Сияние Бога, мистическая женская эманация Н как первой мужской ипостаси, не существующая без него, но идентифицируемая с Премудростью — сиянием Его разума, — которая «вытесала семь столбов» истинного творения и которая рождает «мир Божий, который превыше всякого ума»[249], когда Свет соединяется с Жизнью. Смысл этой тайны раскрывается в благословении Аарона (Числа 6:24–26), которое можно произносить только священнослужителям:

Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!

Да призрит на тебя Господь светлым лицем

Своим и помилует тебя!

Да обратит Господь лице Свое на тебя

и даст тебе мир!

Это благословение, сочиненное не раньше времен Иезекииля, объясняет последний стих главы как формулу, заключающую в себе тетраграмматон:

Так пусть призывают [Аарон и его сыновья] имя Мое на сынов

Израилевых, и Я [Господь] благословлю их.

Первые два благословения, в сущности, являются одним и представляют третью ипостась Троицы, Жизнь и Сияние, J Н. Третье благословение являет первую ипостась, Свет, Н. Четвертое благословение являет вторую ипостась, Покой, W. Эта Троица — неделимый Бог, потому что, стоит упустить хоть одну букву, Имя теряет свою силу и потому что все три ипостаси взаимозависимы. Вторая ипостась — это тот, кто «рожден Отцом до всего остального», в том смысле, что он появился раньше, чем ложное творение. Наша интерпретация JHWH как «Свет и Слава, Жизнь и Покой» также объясняет, почему священнослужители иногда увеличивали количество букв до 42. В пифагорейской системе 7, написанное как Н-аспирант, было числом Света, а 6, написанное как «Digamma» F (W у иудеев), было числом Жизни. Но 6 означало также Славу, а 7 — Покой как седьмой день недели, поэтому шестью раз семь, то есть 42, представляет Свет, Славу и Покой, множимые Жизнью. Хотя иудеи обычно применяли финикийскую запись букв-чисел, похоже, что в своих таинствах они пользовались древнегреческим языком, как пользовались греческим «Boibalos», календарем-алфавитом.

Менора символизировала полноту творения Иеговы, хотя в ней не было первой из четырех букв тетраграмматона и ее отростки напоминали о семибуквенном Имени, а не о восьмибуквенном. Однако во время Праздника Обновления (От Иоанна 10:22 и «Древности» (XII.7–7) Иосифа Флавия), древнего иудейского праздника зимнего солнцестояния, в синагогах до сих пор пользуются подсвечником с восемью отростками — ханукой. Раввинская точка зрения такова: восьмидневный праздник, который начинается на двадцать пятый день месяца Кислев, был учрежден Иудой Маккавеем в честь чуда: во время освящения Храма он нашел маленький пузырек священного масла, припрятанный предыдущим первосвященником, и оно горело восемь дней. Этой легендой авторы Талмуда хотели предать забвению древность праздника, который первоначально посвящался рождению Иеговы как бога-солнца и известен по крайней мере со времен Неемии (Маккавеи 1:18). Антиох Эпифан принес жертву олимпийскому Зевсу за три года до того, как Иуда восстановил этот праздник — в то же время и на том же месте: рождение Зевса тоже приходится на зимнее солнцестояние, как и рождение персидского бога-солнца Митры, чей культ весьма повлиял на иудеев во времена Кира. Согласно раввинскому обычаю, в каждый день праздника зажигали по одной новой свече, пока не загорались все восемь, тогда как более ранний обычай предписывал зажигать все восемь свечей и гасить по одной каждый день.

На хануке (у марокканских евреев, сохранивших традицию в чистоте, украшенной маленьким гранатом) восемь подсвечников расположены в ряд, как на меноре, но еще одна ветка выступает из основания, и от ее свечи зажигают все остальные свечи. Восьмая свеча в ряду символизирует лишний день года, день буквы J, который прибавляется после зимнего солнцестояния, ибо гранат — знак не только седьмого дня недели, но и планеты Ниниб, правительницы зимнего солнцестояния, и таким образом получается, что этот подсвечник — та же менора, но увеличенная, чтобы включить все буквы тетраграмматона, то есть, говоря иначе, «Восьмикратный Город Света», в котором пребывает Слово. Число «восемь», число солнечного возрастания, напоминало о приказе Иеговы плодиться и размножаться, но восемь свечей могли также символизировать (мы еще скажем об этом) восемь Заповедей.

В синагогах диаспоры использовали только хануку, потому что постановление Синедриона запрещало копировать менору или другой священный предмет из Святая Святых. Это имело своей целью не допустить основание храма, который мог бы соперничать с Иерусалимским, но также было направлена против офитов, которые оправдывали свои ереси центральным положением четвертого отростка (принадлежавшего мудрому Змею Набу) на семисвечнике — у хануки же центрального отростка не было. Отдельно стоящая свеча, возможно, символизировала единственность Иеговы по контрасту с многообразием его творений и доводила число свечей до девяти, то есть трижды Святой Троицы. Значение граната наверху марокканские евреи забыли и теперь считают его простым украшением, хотя согласны, что он явился из глубокой древности. Центральноевропейские евреи заменили его шишкой, на которой расположили Звезду Давида. Марокканские евреи также помещают гранат на концах палочек, на которые накручивают святой свиток Торы, и эти палочки называются Es Chajim (дерево жизни). У центральноевропейских евреев гранат превратился в корону, образованную его высохшей чашечкой. Paзумное объяснение дают раввины святости граната — он единственный плод, который не портят черви.

Десять Заповедей, относящиеся к более поздним добавлениям к Пятикнижию, составлены как толкования той же тайны. Странный их набор, похоже, поражал Иисуса, когда он цитировал «возлюби Господа своего» или «возлюби ближнего своего», наделяя их духовной ценностью. Однако они составлены куда более продуманно, чем может показаться на первый взгляд. Заповедей всего восемь, а не десять, по числу букв в Имени, и они распадаются на две группы: одна состоит из трех повелений, связанных с истинным Творением, а другая — из пяти запрещений, связанных с ложным творением, и обеим группам предшествует предупреждение (Исход 20). Порядок, что вполне естественно, нарочно нарушен.

Первая группа соотносится с буквами тетраграмматона, поэтому предупреждающие строки следующие (Исход 20:7):

«Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно…»

V: Почитай отца твоего и мать твою…

(То ecть J H: Жизнь и Сияние.)

IV: Помни день субботний…

(То есть W: Покой.)

I. Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим

(То есть Н: Свет.)

Вторая группа соотносится с властью пяти планет, исключенных из Имени, отчего предупреждающие строки следующие (Исход 20:4): «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли».

X: Ворожеи не оставляй в живых[250]

(Луна как богиня колдовства.)

VI: Не убивай

(Марс как бог войны.)

VIII: Не кради

(Меркурий как бог воров, который украл человека у Бога.)

IX: Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего

(Юпитер как ложный бог, именем которого клялись.)

VII: Не прелюбодействуй

(Венера как богиня плотской любви.)

Вместо восьми заповедей оказывается десять из-за вводных предупреждений; первая серия заповедей — та, что помещена в Исходе (34:14–26), тоже состояла из десяти заповедей.

Согласно Талмуду, этот новый Декалог был начертан на двух скрижалях из Sappur (ляпис-лазурь), а в Книге пророка Исайи (54:12) врата идеального Иерусалима были из «огненных камней» (пироп или огненный гранат). Итак, поэтическая формула:

Свет — мой первый день Творенья,

Покой за трудами — седьмой день,

Жизнь и Слава — день из дней.

На сапфировых дощечках

Начертан мой Закон,

Иерусалим сверкает огненными воротами,

Четыре херувима несут янтарь,

Акация растет для моего Ковчега,

Гранат украшает мои одежды,

Иссоп брызжет кровью у всех дверей.

Свято, Свято, Свято мое Имя.

Мистический Бог отличается не только от вавилонского Бела или Мардука, но и от Ормазда, верховного бога персидских зороастрийцев, с которым некоторые иудейские синкретисты его отождествляли, тем, что он ушел от ошибочного материального мира, чтобы вести одинокую жизнь в абстрактном Городе Света. Ормазд был кем-то вроде трехголового Гериона — обыкновенной арийской мужской троицей, которая сначала взяла в жены Тройственную Богиню, а потом, лишив ее всего, расхаживала в трех ее цветах — белом, красном и темно-синем, как телка у Суида, исполняя обычные функции Богини. Ормазд являлся в священнических белых одеждах, чтобы творить (вновь творить) мир, в воинских красных — чтобы сражаться со злом, в темно-синих семейного человека — плодить потомство.

Дохристианские иудейские пророки, возможно, под влиянием религиозной теории, привезенной иудейскими торговцами из Индии вместе с ethrog, ожидали рождения Священного Младенца: младенца, предсказанного сивиллой, который очистит мир от греха. Это говорило о том, что Михаил и архангелы, которым новый идеалистический Бог делегировал немедленную заботу о человечестве, оказались не в силах противостоять более могущественным миру, плоти и дьяволу. Единственное решение состояло в том, чтобы Принц Мира, то есть вторая ипостась, Сын Человеческий, который до того не существовал независимо[251], воплотился в совершенного человека — Мессию, рожденного от Иуды, Вениамина и Левия. Показав тщету материального творения, он должен был привести весь Израиль к покаянию и таким образом основать тысячелетнее Царство Божие на земле, к которому в конце концов присоединились бы и неевреи. В это верил и Иисус, потомок Иуды, Вениамина и Левия, который прошел ритуал рождения от Бога во время коронации: он ожидал реального, исторического появления Сына Человеческого на Масличной горе, которое последует за предопределенной ему, Иисусу, смертью от меча, и уверял своих учеников, что многие из живущих никогда не умрут, но войдут в Царство Божие. Пророчество не исполнилось, потому что было основано на смешении поэтического мифа и исторической реальности, и надежды на тысячелетнее Царство не оправдались.

Греки же не считали эти надежды преждевременными и утверждали, что Иисус на самом деле был второй ипостасью Троицы и Царство Божие близко: по крайней мере, ужасные знаки, возвещавшие его приход, — страдания Мессии — явлены. Но когда христианство отделилось от иудаизма и Иисус как царь Израиля стал смущать христиан, которые пожелали очиститься от всякого подозрения в причастности к иудейским националистам, было постановлено, что он родился как вторая ипостась не во время коронации, а при своем физическом рождении, хотя духовно был зачат до Сотворения Мира. Дева-Богоматерь, таким образом, превратилась в идеальное человеческое вместилище Жизни и Сияния Божьего, то есть третьей ипостаси Троицы, и тогда пришлось признать, что она тоже была рождена в чистоте ее матерью святой Анной. Это породило бесчисленные ереси, и вот мы опять приходим к тому, что Тема вновь заявила о себе — с Девой как Белой Богиней, Иисусом как Богом Прибывающего Года и дьяволом как Богом Убывающего Года. Здесь нет места для Бога-Отца, разве что в качестве мистического приложения к Иисусу: «Я и Отец Мой — Одно» (От Иоанна 10:30).

Глава двадцать шестая. Возвращение Богини

Каково же будущее религии на Западе? Сэр Джеймс Фрэзер приписал дефекты европейской цивилизации «эгоистической и аморальной доктрине восточной религии, которая проповедует единство души с Богом и ее спасение как единственное, ради чего стоит жить». Это, утверждает он, разрушило неэгоистичный идеал греческого и римского общества, согласно которому индивидуум подчинял себя благу государства. Позднее Адольф Гитлер выразился четче: «Во всех наших бедах виноваты евреи». Оба утверждения, тем не менее, исторически ложны.

Фрэзеру, знатоку греческой религии, наверняка было известно, что идея спасения, бытовавшая у греческих орфиков, — фрако-ливийского происхождения, а не восточного, и что задолго до того, как евреи диаспоры познакомили греческий мир с фарисейской доктриной единства с Богом, городской идеализм подточил себя изнутри. Едва умозрительная философия сделала скептиками всех образованных греков, которые не принадлежали к орфикам и другим мистическим братствам, общественная и личная вера начали разрушаться, так что, несмотря на потрясающие победы Александра, Греция была легко завоевана полуварварскими римлянами, которые соединяли религиозный консерватизм с национальным esprit de corps. Римская аристократия пошла в учение к грекам и подхватила философскую заразу: их собственный идеализм улетучился, и только полковой esprit de corps необученных легионов в соединении с поклонением императору на восточный манер спасли империю от гибели. В конце концов, в четвертом веке нашей эры, обнаружилось, что наступления варваров на границы стали почти неотразимыми, и лишь обратившись к искреннему христианству, римляне сумели спасти остатки империи.

Слова Гитлера, отнюдь не оригинальные, относились к признанному экономическому влиянию евреев в Европе. Однако он не был честен: с приходом христианства евреям многие века запрещалось владеть землей и быть членами обычных гильдий ремесленников, так что им пришлось жить своим умом. Они становились ювелирами, лекарями, ростовщиками и банкирами, а также основывали новые высокотехничные производства, например оптики и лекарств. Стремительная коммерческая экспансия Англии в семнадцатом столетии инициировалась добрым отношением Кромвеля к датским евреям, которые привезли с собой в Лондон современную банковскую систему. Если же европейцам не нравится капитализм и промышленный прогресс, пусть винят самих себя: евреям изначально требовалась денежная мощь, чтобы защититься от давления неевреев. Моисеев закон запрещал евреям давать деньги в рост евреям и бесконечно наращивать проценты (в конце седьмого года должник освобождался от долга), и не их вина, что деньги, перестав быть практическим средством купли-продажи товаров и услуг, обрели в нееврейском мире божественный статус.

Однако Фрэзер недалек от истины, которая заключается в том, что первые неевреи-христиане заимствовали у иудейских пророков две религиозные идеи, до тех пор неизвестные на Западе, которые стали главной причиной нашего непокоя: идею патриархального Бога, который не пожелал иметь ничего общего с богинями и объявил себя самодостаточным и всемудрым, и идею теократического общества, отвергающего помпу и мирскую славу, в котором всякий исправно отправляющий гражданский долг является «сыном Божьим» и заслуживает спасения вне зависимости от положения или богатства, но единственно прямой связью с Отцом.

Обе эти идеи живо оспаривались внутри самой Церкви. Как бы искренне обитатели западного мира ни возлюбили ненарушимую приверженность Иисуса далекому, пресвятому Вездесущему Богу иудейских пророков, немногие со всей душой приняли антагонизм плоти и духа, заложенный в его культе. И хотя новое Божество казалось с философской точки зрения неопровержимым, едва воинственный и нетерпеливый Зевс-Юпитер с его любовными похождениями и скандальной олимпийской семейкой потерял уважение образованных людей, Отцы Церкви обнаружили, что человек еще не готов к идеальной анархии: Вездесущий Отец, чисто духовный патриарх, который реально не вмешивается в земные дела, должен время от времени вспоминать о громе, чтобы не потерять уважение смертных. Даже от коммунистического принципа, за нарушение которого Анания и Сапфира (Деяния 5) приняли смерть, пришлось отказаться. Как только власть папы была признана выше власти королей, папам немедленно понадобилась земная пышность, они стали принимать участие в политике и войнах, продавать и дарить богатым и высокородным индульгенции в этом мире и обещания особого отношения в мире ином, а также предавать анафеме уравнительный принцип своих простоватых предшественников. Но иудейский монотеизм в Риме смягчился постепенным утверждением культа Девы, при том что обыкновенный католик был довольно долго лишен непосредственного общения с Богом, так как ему приходилось каяться в своих грехах и разбираться в смысле Слова Божьего только при посредстве священника.

Протестантство стало мощным утверждением двух отвергнутых идей, которым иудеи всегда оставались верны и которым точно так же верны мусульмане. Исход гражданских войн в Англии решила воинственность ненавидевших Деву пуритан, которые считали, что идеальное теократическое общество — это то, в котором совсем нет пышного священничества и епископата, а каждый человек сам читает и интерпретирует Священное Писание как ему нравится, впрямую обращаясь к Богу-Отцу. Пуританство пустило корни и прижилось в Америке, а доктрина религиозного равенства, которая включала в себя право независимого мышления, обернулась социальным равенством, или демократией, то есть теорией, властвующей над западной цивилизацией. Мы находимся теперь на той ступени, когда простые люди христианского мира, подстрекаемые разными демагогами, вдруг до того возгордились, что не хотят больше удовлетворяться ролью рук, ног, носа политического тела, но желают быть мозгом тоже — по крайней мере до такой степени, чтобы удовлетворить свои аппетиты. В результате почти все растеряли религиозный идеализм — и католики, и протестанты — и пришли к выводу, что деньги хотя и являются корнем всего зла — единственное практическое средство выражения цены чего-то или утверждения социального преимущества, что наука — единственное средство точного описания того или иного феномена, что честность не имеет отношения к любви, войне, бизнесу и политике. И все же их не покидает чувство вины, поэтому они посылают своих детей в воскресные школы и со страхом смотрят на Восток, откуда им угрожает юный религиозный фанатизм.

Главная беда сегодняшнего христианства в том, что оно не является религией, основанной на одном мифе. Это целый комплекс юридических решений, принятых по политическим соображениям в давней борьбе за религиозные права приверженцев Богини-Матери, когда-то правившей на Западе, и приверженцев узурпировавшего власть Бога-Отца. Разные сообщества принимали разные решения, и теперь не существует высшей юридической власти. Теперь, когда даже евреи отходят от Моисеева закона и идут за ложными богами, христиане совсем отвернулись от аскетической святости, к которой Иезекииль, ессеи и Иисус, последний из иудейских пророков, надеялись привести мир. Хотя Запад все еще номинально христианский, нами в действительности правит совсем не святой триумвират — Плутон, бог богатства, Аполлон, бог науки, и Меркурий, бог воров. Но что еще хуже — эти трое постоянно скандалят и яростно ревнуют друг к другу. Меркурий и Плутон поносят один другого, а Аполлон завладел атомной бомбой, словно это гром, так как с Эпохи Разума, которая была провозглашена его философами в восемнадцатом столетии, он уселся на пустой трон Зевса (временно покинувшего его) в качестве назначенного тройкой регента.

Пропагандистские службы Запада постоянно твердят, что единственный способ решения современных проблем — это вернуться к религии, но признают, что религия не должна быть строго канонической: ничего хорошего не выйдет из обнародования противоречий между главными религиями и множеством враждебных друг другу сект, неправильных положений в их доктринах, позорных акций, которых не избежала ни одна из них в разное время. Необходимо вспомнить о национальной и интернациональной морали, а не требовать от каждого возвращения к детской вере, которое, если будет проделано с энтузиазмом, несомненно, приведет к возобновлению религиозных войн, ведь только с ослаблением религии соперничающие священники согласились на добро- соседские отношения. Тогда почему бы не сказать прямо о морали, ведь ясно, что писатели и проповедники за немногими исключениями сами не имеют глубоких религиозных убеждений? Потому что мораль должна быть почерпнута в религии, в Десяти Заповедях, и очевидно аморальное поведение коммунистов относится на счет их отрицания религии; а еще потому, что сосуществование противоречивых конфессий в пределах одного государства утверждается некоммунистами как доказательство политического здоровья общества, и поход против коммунизма может быть предпринят только под знаменем религии.

Коммунизм — это вера, а не религия, и в ее основе псевдонаучная теория. Она очень проста, уравнительна, щедра и интернациональна в своей первоначальной сути, однако ее приверженцам пришлось, как ранним христианам, повременить с тысячелетним царством и заняться практическими делами, чтобы, по крайней мере, гарантировать собственное выживание во враждебном мире. Средоточием коммунистической веры является Кремль, а при том, что славяне такие, какими их сделал безжалостный климат, партия легко перешла на позиции авторитаризма, милитаризма и политической софистики, которые повлекли за собой фальсификацию истории и вмешательство в дела искусства, литературы и даже науки, хотя, как утверждают коммунисты, это всего лишь временные защитные меры.

Ну вот. Если коммунистическая вера, какой бы фанатичной она ни была, не является религией, а все современные религии противоречат одна другой, пусть даже вежливо, в своих трудах о вере, то можно ли вывести определение религии, которое устроило бы всех и решило современные политические проблемы?

Словари дают этимологию этого слова с пометкой «сомнительная». Цицерон связывал его с relegere (читать правильно), то есть «глубоко постигать» священное знание. Примерно через четыре с половиной века святой Августин счел его происшедшим от religare (привязывать, переплетать) и высказал предположение, что это слово несло в себе значение благочестивого подчинения святому закону. С тех пор религию так и объясняли. Догадка Августина, как и Цицерона (хотя Цицерон ближе подошел к истине), не принимает во внимание долготу первого слога religio в ранней работе «De Rerum Natura» Лукреция или альтернативное написание этого слова как relligio. Слово relligio могло образоваться только от фразы rem legere (выбирать правильно), да и сама религия для древних греков и римлян представляла собой не подчинение законам, а средство защиты племени от зла активным противодействием добра. Она была в руках знакомых с волшебством священнослужителей, долгом которых было предложить то действие, которое понравилось бы богам в том или ином случае. Когда, например, бездна открылась на римском форуме, они прочитали это как знак, что боги требуют в жертву лучшее, что есть в Риме. Некий Марк Курций решил, что он призван спасти Рим, и в полном вооружении прыгнул на коне в пропасть. В другой раз, когда городской претор Аэлий Туберо отправлял правосудие, на форуме появился дятел, сел ему на голову и позволил ему взять себя в руку. Поскольку дятел — священная птица Марса, то его необычная покорность испугала авгуров, и они заявили, что если отпустить дятла, на Рим обрушатся страшные беды, а если претор убьет его, то умрет сам, поскольку нарушит священный запрет. Аэлий Туберо из патриотических соображений свернул птице шею и вскоре сам принял жестокую смерть. Эти неисторические анекдоты, по-видимому, сочинялись коллегией авгуров как примеры прочтения знаков и поведения римлян в том или ином случае.

Сюжет об Аэлии Туберо — отличная иллюстрация не только relligio, но и разницы между табу и законом. Суть табу в том, что жрецы и жрицы объявляют некоторые деяния запретными для определенных людей в определенное время (хотя они не обязательно запретны для других людей или в другое время), и наказание за нарушение табу налагает на нарушителя не судья племени, а он сам, ибо осознает свою вину. Он либо умирает от стыда или от горя, либо бежит в другое племя и как бы меняет свою личность. В Риме понимали, что дятла как птицу Марса может убить только царь или во времена республики его ритуальный преемник, и только один раз в году, когда дятла приносили в жертву Богине. В менее примитивном обществе Туберо был бы публично судим за убийство священной птицы и казнен или отправлен в тюрьму, а тут нарушение табу было оставлено суду его собственного понимания божественной мести.

Древняя религия Рима тесно связана со святостью монархии: царь был окружен бесчисленными табу ради удовольствия многоименной Богини Мудрости, которой он служил, и членов ее божественной семьи. Похоже, что в обязанности его двенадцати священников-спутников (по одному на календарный месяц), которых называли lictores, или «выбирающие», входило защищать его от неудач и ошибок и удовлетворять его желания. Одной из их задач наверняка являлось relictio, или «внимательное чтение» знаков, примет, предсказаний и selectio, выбор его оружия, одежды, еды, а также трав и листьев его lectum, или ложа[252]. Когда монархия была упразднена, чисто религиозные функции царя перешли к жрецу Юпитера, а карательные функции — к консулам, и ликторы стали их почетными стражами. Слово «ликтор» соединилось тогда в сознании людей со словом religare (вязать), потому что обязанностью ликтора было вязать тех, кто восставал против власти консулов. Вначале не было ни двенадцати таблиц, ни другого кодекса римских законов, существовала лишь устная традиция, основанная на внутреннем понимании добра и особых знаниях, полученных посредством волшебства. Марк Курций и Аэлий Туберо не подчинялись определенному закону. Они действовали, как им подсказал их собственный нравственный выбор.

Необходимо пояснить, что слово lex (закон) первоначально имело значение «избранное слово», или волшебное решение, и, подобно слову lictor, в дальнейшем было неправильно соотнесено со словом ligare. Закон в Риме вырос из религии: отдельные решения обрели со временем силу и стали юридическими принципами. Но как только религия в ее изначальном смысле начинает интерпретироваться как свод социальных обязательств и регламентироваться сведенными в таблицы законами, как только Аполлон-организатор, бог науки, узурпирует власть своей матери Богини, вдохновенная магия уходит и остается теология, церковный ритуал и основанная на страхе мораль.

Тех же, кто хочет избежать дисгармонии, тупости и насилия в социальной сфере (и в литературе), должен каждую проблему рассматривать как уникальную и делать правильный выбор, основываясь на заложенном природой нравственном чувстве, а не соотнося ее с кодексом или суммой прецедентов. И если все же единственный выход из наших политических трудностей — возвращение к религии, то религию надо как-то очистить от теологических наносов. Позитивный правильный выбор, базирующийся на нравственном принципе, должен стоять впереди диктуемого страхом почтения к закону, который при том, что за ним государство, стал таким громоздким и сложным, что даже опытный юрист не может знать больше одной его отрасли. Желание поступать правильно может быть внушено большинству людей, если начать достаточно рано, но совсем немногие имеют возможность делать правильный нравственный выбор между ситуациями и действиями, на первый взгляд, одинаково значительными, а потому главная религиозная проблема западного мира, если коротко, — в замене демагогократии, замаскировавшей себя под демократию, ненаследственной аристократией, чьи лидеры будут вдохновляемы на правильный выбор в каждом отдельном случае вместо того, чтобы слепо следовать авторитету прецедента. Русская коммунистическая партия внесла путаницу в этот вопрос, представив себя подобной аристократией и заявив о своей вдохновенности в выборе политики, но ее решения не имеют отношения к истине, мудрости или добропорядочности — все они авторитарны и направлены единственно на сиюминутное исполнение экономических пророчеств Карла Маркса.

* * *

Есть два отдельных и взаимно дополняющих друг друга языка: древний, интуитивный язык поэзии, отвергнутый коммунистами и извращенный в остальном мире, и более современный, рациональный язык прозы, принятый повсюду. Миф и религия облечены в поэтическую форму; наука, мораль, философия, статистика — в прозу. Мы находимся на той стадии, когда всеми принято, что эти два языка не надо соединять в единую формулу, хотя доктор Варне, либеральный епископ Бирмингема, сетует (Февраль 1949 года), что большинство реакционных епископов предпочли бы веру в каждую букву, даже когда речь идет о Ноевом Ковчеге или Ионе во чреве кита. Епископ прав, оплакивая то, что эти почтенные религиозные символы неправильно интерпретируются для решения дидактических задач, но еще сильнее стоит плакать над тем, что Церковь увековечивает притчи в качестве истинных событий. Сюжет о Ковчеге взят, по всей видимости, из азиатской картины, на которой Дух Солнечного Года изображен на лунном корабле проходящим через обычные новогодние превращения — бык, лев, змея и так далее; а сюжет о ките — из подобной же картины, изображающей того же Духа, но проглоченного в конце года лунной-и-морской-богиней в виде морского чудовища, чтобы он мог родиться вновь как новогодняя рыба или козел с плавниками. Чудовище Тиамат, которая в ранней вавилонской мифологии проглотила бога солнца Мардука (хотя он потом претендовал на то, что убил ее мечом), была превращена авторами Книги Ионы в символ власти порочного города, мать шлюх, проглотившую, а потом выплюнувшую иудеев. Картина, известная в Восточном Средиземноморье, уцелела в искусстве орфиков, где она представляет ритуальную церемонию инициации: Универсальная Мать, морское чудовище, проглатывала посвящаемого, а потом он рождался вновь как бог солнца. (На одной из греческих ваз персонаж наподобие Ионы назван Ясоном, потому что история плавания Ясона на «Арго» к тому времени была соотнесена со знаками Зодиака, вокруг которых солнце совершает за год свое путешествие.) Иудейские пророки знали Тиамат как лунную-и-морскую-богиню Раав, но отвергали ее как покровительницу всякой плотской порчи. Вот почему в аскетичном Откровении верным обещано: «Моря уже нет».

Доктор Варне привел сюжеты о Ковчеге и о ките как очевидно нелепые, но в то же время он предупредил своих коллег-епископов, что среди образованных людей мало кто верит даже и в чудеса Иисуса. Обыкновенный агностицизм: «Может быть, он и поднялся на небо, но у нас нет аргументов ни за, ни против», — уступает место откровенно враждебному отношению: «Это ненаучно». Новозеландский ученый-атомщик заверил меня как-то, что христианство получило самый сильный удар в 1945 году: фундаментальный догмат Церкви, заключающийся в том, что физическое тело Иисуса дематериализовалось во время Вознесения, был, как он сказал, эффектно опровергнут в Хиросиме и Нагасаки — любой человек, хоть немного знакомый с физикой, понимает, что для этого понадобился бы взрыв, который стер бы с лица земли весь Средний Восток.

Теперь ученые говорят так: у христианства нет шанса руководить правящими классами, если историческая часть религиозной доктрины не будет отделена от мифологической, то есть без строгого разграничения исторической концепции «Иисуса из Назарета, царя Иудейского» и не менее ценных мифологических концепций «Христа» и «Сына Человеческого», в терминах которых имеют неоспоримое значение Дева-Богородица, Вознесение и чудеса. Если это произойдет, то христианство превратится в чисто мистериальный культ с Христом, отделенным от его земной истории и платящим Деве, Царице Небесной, сыновней покорностью, которую Иисус из Назарета приберегал для своего Непостижимого Отца. Ученые, вероятно, будут приветствовать перемену как удовлетворяющую психологическим запросам масс, не несущую в себе очевидных нелепостей с научной точки зрения и оказывающую успокоительное воздействие на современную цивилизацию. Одной из точек преткновения христианской доктрины было то, что Евангелие предвещает немедленный конец света и поэтому не дает человеку ощущения духовной защищенности. Мешая языки прозы и мифа, авторы Евангелия объявляли, что последнее откровение свершилось: все должны покаяться, презреть мир и покориться Богу в ожидании близкого Суда. Мистический Христос, рожденный Девой, отвергший иудейскую эсхатологию и не привязанный более к Палестине первого века, мог бы вернуть религии самоуважение.

Однако религиозные перемены невозможны в современных условиях: любая неоарианская попытка низвести Иисуса до человека будет отвергнута как преуменьшающая значение его этического послания любви и мира. Да и миф о Матери-и-Сыне так связан с природным годом и вечно повторяющимся циклом в жизни растений и животных, что для горожанина, который замечает смену сезонов по счетам за электричество и количеству нижнего белья, он не имеет эмоционального значения. Горожанин по-рыцарски относится к женщине, но мыслит прозой. Единственная религия, которую он приемлет, — логическая, высокоморальная и абстрактная, которая взывает к его интеллектуальной гордыне и ощущению отрезанности от дикой природы. Богиня — не горожанка: она Повелительница Всего Дикого, которая рыщет по лесистым вершинам гор — Венера Глуацина, «та, которая очищается миртом», а не Венера Глоацина, «покровительница оросительной системы», какой она впервые появилась в Риме: и хотя горожанин начинает говорить о том, что надо ограничивать наступление города и децентрализовать его (переделать большой город в маленькие независимые сообщества, отделенные друг от друга), все же он хочет урбанизировать деревню, а не наоборот. Сельский труд в Англии, этой мировой социальной лаборатории, быстро превращается в промышленное производство, и последние языческие праздники, посвященные Матери и Сыну, исчезают, несмотря на искреннее стремление сохранить зеленый пояс, парки и частные сады. Только на задворках Южной и Западной Европы все еще что-то выживает.

Нет. Похоже, нет спасения от наших проблем, пока промышленная система по какой-то причине не даст сбой, как это случилось в Европе во время второй мировой войны, когда природа утвердила себя среди руин.

Протестантские церкви разделяются на либерально-теологические и фундаменталистские, но Ватикан уже принял решение относительно сегодняшних проблем. Протестанты хотят, чтобы два противоборствующих направления мысли сосуществовали внутри одной Церкви: авторитарное, или патриархальное, или логическое, с помощью которого пастырь может удерживать свою паству от свободомыслия; и мифологическое, матриархальное, сверхлогическое, уступка Богине, без которой протестантская религия потеряет свой романтический ореол. Протестанты видят в Богине живую, изменчивую, вечную идею, которая глубоко сидит в сознании европейского крестьянина и которую невозможно оттуда вытеснить, но они точно знают, что наша цивилизация урбанистическая, поэтому авторитарная и поэтому патриархальная. Я согласен с тем, что в последнее время женщина стала главой дома во многих частях западного мира, владеет кошельком и может избрать любое поприще, какое только пожелает, но непохоже, чтобы она отвергала современную систему, несмотря на ее патриархальность. Не взирая на все недостатки системы, женщина имеет в ней куда большую свободу, чем мужчина, и хотя интуитивно она, наверное, понимает, что систему следует менять, ей совсем ни к чему торопить события. Ей проще еще немножко поиграть в мужскую игру, пока ситуация не станет совсем нелепой. И Ватикан тоже ждет.

Тем временем наука в затруднении. Научные исследования стали такими сложными и требуют такого оборудования, что только государство или очень богатый покровитель могут оплатить их, а на практике это означает: бескорыстному поиску мешают требованием результата, который оправдал бы затраты, и ученый превращается в шоумена. Кроме того, чтобы воплотить идею в реальность, нужен огромный штат технических работников, администраторов, и их тоже называют учеными. И все же, как пишет профессор Ланселот Хогбен[253] (один из немногих ученых, работающий в фундаментальных науках, обладающий достаточными познаниями в истории и других гуманитарных дисциплинах, чтобы объективно видеть ситуацию), они всего-навсего «спутники» — карьеристы, оппортунисты, чиновники. Некоммерческие благотворительные учреждения, подобные «Nuffield Foundation», говорит он, не менее своевольны по отношению к ученым, чем финансовая служба правительства. Кстати, чистая математика — едва ли не единственная наука сегодня, не имеющая отношения к коммерции. Более того, корпус научных знаний, например в праве, стал таким громоздким, что ученые стали совершенно невежественными в каких бы то ни было областях, кроме своей, да и в ней не успевают следить за всеми публикациями и принимают на веру многое из того, что надо проверять. Сидящий на Зевсовом троне Аполлон-организатор, несомненно, начинает не доверять своим министрам, уставать от своих придворных, своих регалий, своих царских обязанностей, и система правления сбивается от сверхорганизованности. Он уже жалеет, что до такой степени увеличил свои владения, и уступает дяде Плутону и его единокровному брату Меркурию часть обязанностей, не смея ссориться с ними из боязни худшего и даже делая попытку переписать конституцию с их помощью. Богиня иронически ухмыляется, глядя на него.

Это «прекрасный новый мир», над которым посмеялся Олдос Хаксли — поэт, ставший философом. А что предлагает он сам? В «Perennial Philosophy» он рекомендует священный мистицизм небытия; женщина появляется лишь как символ подчинения души творческой страсти Бога. Запад, пишет Хаксли, приходит в упадок, потому что его религиозные чувства слишком долго были связаны с политическим идеализмом или погоней за удовольствиями. Теперь Запад должен оглянуться на Индию, чтобы она научила его суровой дисциплине аскетизма. Вряд ли существовало что-то известное индийским мистикам и неизвестное Хони, рисующему круги[254], или другим ессейским терапевтам, с которыми был близок Иисус, или магометанским мистикам. Однако говорить о мистическом слиянии Дальнего Востока и Дальнего Запада модно, и мистер Хаксли поэтому предпочитает изображать из себя приверженца учения Рамакришны, одного из самых известных индийских мистических течений современности.

Рамакришна, тем не менее, весьма занятная фигура. Он жил в Дакшинесваре, что на берегу Ганга, рядом с храмом Белой Богини Кали, а в 1842 году в возрасте шести лет, увидев красоту журавлиной (ее птицы) стаи на фоне туч, упал в обморок. Поначалу он с истинно поэтическим энтузиазмом посвятил себя поклонению Кали, подобно своему предшественнику Рампрасаду Сену (1718–1775), но став взрослым, позволил себя соблазнить: ученые брамины неожиданно объявили его инкарнацией Кришны и Будды и уговорили его стать ортодоксальным святым. Ну, он и стал святым аскетом привычного типа с преданными ему учениками и проповедью нравственности, опубликованной посмертно. Ему повезло жениться на женщине одних с ним взглядов, которая, согласившись воздерживаться от физической близости, помогла ему своей жизнью проиллюстрировать возможность чисто духовного союза полов. Хотя ему было ни к чему объявлять войну Женщине, как это сделал Иисус, он мученически старался «развеять видение Богини», чтобы достигнуть максимального блаженства самадхи, или единения с Абсолютом, ведь Богине, которая одновременно завлекала в ловушку и освобождала физического мужчину, как он считал, не было места в отдаленных эзотерических Небесах. Позднее он попытался доказать на опыте, что христиане и магометане тоже могут обрести подобное же блаженство: сначала он обратился в христианство и слушал католическую литургию, пока ему не явился Иисус Христос, а потом сделался мусульманином и узрел Магомета — результатом обоих опытов было самадхи.

Что же такое самадхи? Это психопатическое состояние, духовный оргазм, неотделимый от описанного Достоевским несказанно прекрасного мгновения, которое предшествует эпилептическому припадку. Индийские мистики провоцируют его по собственной воле голоданием и медитацией, как делали ессеи, и ранние христиане, и мусульманские святые. Рамакришна, по-видимому, не сумел стать поэтом и поэтому стал психологом и религиозным политиком, предававшимся самой изысканной форме отшельнического порока, какую только можно вообразить. Рампрасад никогда не позволял себе отвлечься от поклонения Богине ради духовных амбиций. Он даже отверг ортодоксальную надежду на «небытие» через мистическое растворение в Абсолюте как несовместимую с ощущением индивидуальной целостности в качестве сына и возлюбленного Богини.

Сахар я люблю, но сахаром

Не желаю стать.

Он провидел неизбежную смерть с поэтической гордостью:

Зачем боишься смерти,

Рожденный Матерью Всего Живого?

И ты, змея, и вы, лягушки?

Однажды, в день Кали, он последовал за видением Богини в воды Ганга, пока они не сомкнулись над его головой.

История о преданности Рампрасада богине Кали звучит естественно для западного романтика. Самадхи, нерыцарское отрицание Богини, не найдет дорогу к сердцу даже западного горожанина. Также и другие формы поклонения Богу-Отцу, аскетические или эпикурейские, автократические или коммунистические, либеральные или фундаменталистские, не способны решить наши проблемы. Я не жду перемены к лучшему, пока не станет совсем плохо. Только после окончательной политической и религиозной дезорганизации может быть наконец удовлетворено желание западных народов обратиться вновь к поклонению Богине с ее любовью, не ограничивающейся лишь материнским добросердечием, и ее иным миром, в котором есть место морю.

Как же ей тогда поклоняться? Донн предвидел эту проблему в своем раннем стихотворении «Первоцвет». Он знал, что первоцвет посвящен Музе и что «таинственное число» его лепестков — знак женщины. Должен ли он любить шестилепестковую или четырехлепестковую Богиню, которая не больше и не меньше, чем земная женщина? Он выбрал пять лепестков и наукой чисел доказал, что женщина, если хочет, может иметь полную власть над мужчиной. Но об увенчанной лотосами Богине в коринфских мистериях говорилось задолго до того, как эта фраза была отнесена на счет идеально доброго Бога-Отца: «Служение ей есть идеальная свобода»[255]. И вправду, Богиня никогда ни к чему не принуждала, но дарила или отнимала свою милость в зависимости от того, — правильные или неправильные подарки несли ей ее сыновья и возлюбленные — и эти подарки они выбирали по собственному усмотрению, а не под ее диктовку. Ей должно поклоняться в ее пяти ипостасях (считайте хоть лепестки лотоса, хоть примулы): Рождение, Инициация, Совершенство, Покой, Смерть.

Можно возразить, что мужчина так же достоин божественности, как женщина. Это правильно, но только в одном случае. Он божествен не как одно существо, а только как один из двойни. Например, Осирис, Дух Прибывающего Года, всегда ревнует к своему двойнику Сету, Духу Убывающего Года, и наоборот. Он не может быть ими обоими одновременно, разве что интеллектуальным усилием, которое разрушает его человеческую сущность, и это главный порок культа Аполлона или Иеговы. Мужчина — полубог, потому что всегда стоит одной ногой в могиле, а женщина божественна, потому что может держать обе ноги в одном месте, будь то на небе, или под землей, или на земле. Мужчина завидует ей и лжет себе о своей целостности, отчего делает себя несчастным, ибо если он божествен, то она даже не полубогиня, а обыкновенная нимфа и его любовь к ней оборачивается насмешкой и ненавистью.

Женщина поклоняется младенцу мужского пола, а не взрослому мужчине: это доказательство ее божественности и зависимости мужчины от нее в течение всей жизни. Тем не менее, она страстно заинтересована во взрослых мужчинах, потому что любовь-ненависть, которую Осирис и Сет питают друг к другу из-за нее, — дань ее божественности. Она старается удовлетворить обоих, но может сделать это лишь с помощью поочередного убийства, а мужчина видит в этом свидетельство ее неколебимой лживости, а не своих собственных противоречивых притязаний на нее.

Довольно часто поэты протестовали против ее власти, например Аллан Рамсей в «Богине ленивых» («Ласковый пастух», 1725):

Богиня суетных, слепых и вялых!

В алтарь и храм в профанных ритуалах

Твой грешный дух входил и осквернял их.

Алтарь? Он стал святилищем, но скверны!

Под маскою святыни лицемерно

Лицо таится похоти безмерной!

О низменная! Следом за тобою

Нижайшие тебя идут гурьбою:

Ты — повод к их распутству и разбою.

Души и тела порча ты. Врагиня

Рассудка и любовных краж богиня.

Куда ни ступишь ты — везде пустыня.

Ты с дочерью сравнима океана:

Маня водой спокойной капитана,

Его ты губишь в шуме урагана.

Вихрь вздохов, водопады слез соленых

И волны упований сокрушенных

Ты для людей готовишь обреченных.

Ты — власть, и повеленьями своими

Заставила бы мир сменить ты имя,

Будь благодатными они — не злыми.

Мать бурь и гнева! Се — влюбленных двое,

Подумай, горе им несешь какое!

Не хвастай силой, их оставь в покое.

(Перевод А. Шараповой)

Но чем дольше откладывается ее приход, чем истощеннее становятся стараниями человека земля и море, тем немилосерднее будет ее пятиликая маска, тем меньше свободы она даст полубогу, которого изберет своим временным представителем. Попробуем представить ее заранее, вообразив все самое худшее:

Вверху Полярная Звезда,

Путь Млечный и Медведицы;

Внизу лягушки у пруда

В испуге Страшного Суда

Сошлись, чтоб исповедаться.

Там тень ольхи — как пред Крестом

Тень Господа склоненная,

Глаз филина горит огнем,

От их скачков круги кругом —

И льется песнь бессонная.

Но цапля с красною серьгой

С утра придет охотиться

И клювом, точно острогой,

Десяток уложив, другой,

В дом, сытая, воротится.

(Перевод А. Шараповой)

Мы задолжали ей сатиру в память человека, который первым поколебал равновесие европейской цивилизации, посадив на трон капризного и деспотичного мужчину по имени Зевс и лишив трона Фемиду с ее чисто женским стремлением к порядку. Греки знали его как Птерсея Разрушителя, убившего горгону воинственного царя из Азии, дальнего предка разрушителей Александра, Помпея и Наполеона.

То меченосец узкогубый,

Губитель ближних узкобедрый,

Шутами славимый сугубо:

Покров его — броня стальная,

Он путь на запад держит бодро,

Красою колесниц блистая…

Таков ли ты, стяжатель трона

Любвеобильного владыки,

Сложившего Луне исконно,

Хромец, всегда обутый в злато,

Большой петух, манок великий

Для каждой курицы хохлатой!

Ты в капюшоне златолунном,

Как будто дурень одичалый,

Позволил стыть печам чугунным

И меч свой отдал при набеге —

Страж поля, где земля пускала

Единодушные побеги.

Наложница твоя украдкой

С ростовщиками веселится,

И вечером на пир ваш гадкий

На звере с головой людскою

Священник бледнолицый мчится —

Луна смеется над тобою.

(Перевод А. Шараповой)

[1] Английское слово litter, производное от lectum, имеет двоякое значение ложа и постельных принадлежностей, и в обязанности владельца манора Отерарси во времена Ангевина входило «служить королю приготовлением постели летом из трав и листьев, зимой — из соломы».

[2] The New Authoritarianism, Conway Memorial Lecture, 1949.

[3] Хони, рисующий круги, — законоучитель и чудотворец, живший в I в. до н. э. Принадлежал к ессеям. О нем рассказывают такую легенду. Была засуха, стране угрожал голод. Люди попросили Хони заступиться за них перед Богом. Хони помолился, но дождь не пошел. Тогда он начертил круг и, встав в середине, воззвал к Богу: «Владыка всех миров, Твои дети обратились ко мне, считая меня вроде бы близким к Тебе человеком. Клянусь Именем Твоим великим, что я не тронусь с этого места, пока Ты не смилуешься над Твоими детьми!» Стал накрапывать дождь. «Не того просил я, — воскликнул Хони, — я желаю такого дождя, чтобы все бочки наполнились водою». Началась страшная гроза. «Не этого хотел я, — закричал Хони, — я хотел дождя, благоволения и благодати». Тогда пошел ласковый дождь, и он шел не переставая день, другой, неделю — пока народ не попросил Хони помолиться о прекращении дождя. После этого глава Синедриона послал к Хони гонца с одною фразой: «Хони, не будь ты Хони, я бы предал тебя анафеме!»

[4] Фраза заимствована святым Августином из обращения Лусия к Исиде в «Золотом осле» Апулея, а теперь стала частью протестантской литургии.

Глава двадцать седьмая. Постскриптум 1960 года

Меня часто спрашивают, как я взялся писать «Белую Богиню». История такова.

Хотя по призвании я поэт, но на жизнь зарабатываю прозой — биографиями, романами, переводами с разных языков. С 1929 года мой дом на Майорке. Временно покинув остров из-за гражданской войны в Испании, я колесил по Европе и Соединенным Штатам, и вторая мировая война застала меня в Англии, где я оставался до конца войны, а потом вернулся на Майорку.

В 1944 году в деревне Галмптон в Девоншире я уходил от современности, работая над историческим романом об аргонавтах, как вдруг совершенно неожиданно моя работа прервалась. Некая навязчивая идея вынудила меня заняться предметом, которого я тогда совсем не знал и не понимал. Я прекратил прокладывать на огромной военной карте Черного моря курс (по подсказке мифографов) корабля аргонавтов, которые плыли из Босфора в Баку и обратно. Вместо этого я стал думать о загадочной Битве деревьев, которая случилась в древней Британии, и всю ночь не мог найти покоя, и весь следующий день, так что мое перо едва поспевало за моими мыслями. За три недели я написал книгу в семьдесят тысяч слов и назвал ее «Косуля в чаще».

Я не мистик и всегда избегал участия в колдовстве, спиритических сеансах, упражнениях йоги, не слушал предсказаний, не верил в автоматическое письмо и так далее. Я веду простой нормальный крестьянский образ жизни в кругу моей семьи и большого числа психически здоровых и умных друзей. Я не принадлежу ни к религиозному культу, ни к тайному обществу, ни к философской секте, и я также не доверяю своей исторической интуиции, если ее нельзя проверить фактами.

Занимаясь книгой об аргонавтах, я обнаружил, что Белая Богиня Пелиона становится все более важной для моего повествования. Кроме того, в моей рабочей комнате хранилось несколько западноафриканских медных вещичек (я купил их в Лондоне) — гирек для золотого песка, в основном фигурки животных, и среди них — горбун, играющий на флейте. Еще у меня была медная шкатулка с крышкой для хранения (как сказал торговец) золотого песка. Горбуна я поставил на шкатулку. Он и теперь там. Но я десять лет ничего не знал ни о нем, ни об изображении на крышке шкатулки. А потом я узнал, что горбун был герольдом у царицы-матери некоего Аканского государства и что каждая царица-мать (даже сегодня их есть несколько) объявляет себя инкарнацией Тройственной Богини луны Нгаме. На крышке же шкатулки была изображена спираль, касавшаяся одним концом прямоугольной рамки, которая имела по девять зубцов на каждой стороне, и это значило: «Нет никого могущественнее во вселенной, чем Тройственная Богиня Нгаме!» Фигурки и шкатулку сделали до того, как британцы захватили Золотой берег, мастера, служившие Богине, и они считались магическими.

Ладно. Считайте это совпадением. Не думайте о связи между горбуном-герольдом на шкатулке (возвещающим верховную власть аканской Тройственной Богини и стоящим в круге медных зверушек — аканских клановых тотемов) и мной, который вдруг подпал под власть европейской Белой Богини, написал о ее тотемах в контексте истории об аргонавтах и погрузился в древние тайны ее культа в Уэльсе, Ирландии и по всему миру. Я совершенно не представлял, что шкатулка прославляла богиню Нгаме и что греки Эллады, включая древних афинян, были одних корней с людьми Нгаме — ливийскими берберами, известными как гараманты, ушедшими в одиннадцатом веке нашей эры на юг к Нигеру из Сахары и там ассимилировавшимися с неграми. Не представлял я и того, что Нгаме — богиня луны и что греческая и западноевропейская Белая Богиня имели с ней общие черты. Мне было известно лишь то, что Геродот считал ливийскую Нейт — Афиной.

Возвратившись на Майорку сразу после войны, я вновь стал работать над книгой «Косуля в чаще», которую назвал теперь «Белая Богиня», и написал подробнее о священном царе как божественной жертве богини луны, помня, что любой поэт, почитающий Музу, должен в каком-то смысле умирать за свою Богиню, которую он обожает, в точности как умирал царь. Старый Георг Шварц, еврейско-немецкий собиратель древностей, завещал мне еще пять или шесть аканских фигурок, среди которых была непонятная фигурка с одним большим глазом. Позднее специалисты по западно-африканскому искусству идентифицировали ее как жреца-okrafo аканского царя. В своей книге я высказал предположение, что в древнем средиземноморском обществе царя приносили в жертву в конце срока его правления. Но потом (судя по греческим и римским мифам) он обрел исполнительную власть как главный министр царицы и привилегию приносить в жертву свою замену. Та же управленческая перемена, как мне стало известно с тех пор, произошла после того, как матриархальные акане прибыли на Золотой берег. В Боно, Асанте и других местах неподалеку жертва, заменявшая царя, называлась жрец-okrafo. Кьерсмейер, известный датский знаток африканского искусства, у которого есть десять тысяч таких фигурок, сказал мне, что никогда не видел таких, как у меня. Если хотите, не обращайте внимания, как на случайное совпадение, на то, что okrafo лежал рядом с герольдом на золотой шкатулке, пока я писал о жертвах Богини.

Когда «Белая Богиня» уже вышла в свет, один антиквар в Барселоне прочитал моих «Клавдиев» и пригласил меня к себе, чтобы я выбрал камень для печатки из недавно попавшей к нему коллекции римских самоцветов. Среди них был чужак — сердоликовая с ободком печать, относящаяся к эпохе аргонавтов, на которой были выгравированы царский олень, бегущий по направлению к лесу, и сбоку полумесяц! Это тоже можно счесть случайным совпадением!

Подобные случайности весьма частые гости в моей жизни, и если вы не хотите, чтобы я называл их знаками свыше, то пусть они будут некоей привычкой. Мне не очень-то нравится слово «свыше»: но я считаю такие случайности явлением естественным, хотя и в высшей степени ненаучным. С точки зрения науки нельзя доказать существование бога, можно только утверждать, что существует вера в него, и наблюдать воздействие этой веры на ее приверженцев. Идея творящей Богини была отвергнута христианскими теологами почти две тысячи лет назад, а иудейскими теологами и того раньше. Большинство ученых, по мотивам социального удобства, поклоняются Богу, хотя я не понимаю, почему вера в сотворение вселенной Богом-Отцом кажется им более научной, чем вера в создание этой искусственной системы Богиней-Матерью. Если поверить в одну метафору, то почему бы не поверить в другую? Если это, конечно, метафоры…

Истинно поэтическое творчество подразумевает такую таинственную настроенность и озаренность разума, что, благодаря цепочке таких вот случайностей, он может формировать слова в нечто живое — в стихотворение, которое начинает жить собственной жизнью (и она будет продолжаться, возможно, много веков после смерти автора), поражая читателей заключенным в нем волшебством. Поскольку источник созидательной силы поэзии — не научная образованность, а вдохновение (что бы ни говорили ученые), то почему бы не назвать источником его лунную Музу, поскольку это самый древний и самый общеупотребительный в Европе термин, определяющий источник вдохновения? Согласно древней традиции, Белая Богиня являет себя в людях — в жрице, пророчице, царице-матери. Ни один поэт, преданный Музе, не думает о самой Музе, но думает о женщине, в которой хотя бы частично воплотилась Богиня, в точности как аполлонийский поэт не может исправно исполнять свои функции, если не живет под властью монархии или квазимонархии. Поэт, подчиненный Музе, всегда искренне и всем сердцем любит, и эта истинная любовь есть для него воплощение Музы. Как правило, способность так влюбляться скоро покидает его, и, как правило, потому, что женщина теряется, почувствовав свою власть над влюбленным в нее поэтом, и отказывается от этой власти. Разочарованный, поэт уходит к Аполлону, который, по крайней мере, может дать ему свежие впечатления и духовные развлечения, и отрекается от себя в двадцать с небольшим. Однако тот, кто по-настоящему поклоняется Музе, умеет различать Богиню как высшее воплощение власти, славы, мудрости и женской любви и обыкновенную женщину, которую Богиня делает своей представительницей на месяц, на год, на семь лет или даже больше. Богиня вечна, и, возможно, ему снова удастся познать ее через другую женщину.

Влюбленный поэт не слеп к жестокости женщины, и многие поэты, поклоняющиеся Музе, безнадежно рисуют эту сторону ее натуры, когда их любовь остается безответной:

— На пути из Святой Земли,

На дороге из Вальсингама,

Не повстречал ли ты ту,

Которая дорога мне?

— Много девушек мне встречалось:

Шли туда и оттуда,

И какая из них твоя,

Теперь угадать мне трудно.

— Она не светла, не темна,

Но как небеса прекрасна,

В красоте и ангелам с ней

Состязаться, увы, напрасно.

— О, я встретил светлую деву —

Словно ангел Господа Бога:

Как нимфа или царевна

Стояла она у порога.

— Ушла и меня одного,

Как незнакомца, оставила,

А когда-то души во мне

Эта дева не чаяла.

— Отчего же она решила

Оставить тебя одного,

Если больше в целой Вселенной

Не любила так никого?

— Я любил ее молодым,

Но старость ко мне грядет.

Любовь не яблоня на ветру

И не упавший плод.

(Перевод А. Шараповой)

Надо сказать, что поэт, совершивший паломничество в Вальсингам к средневековой святой покровительнице влюбленных Марии Египетской, всю свою жизнь обожал одну женщину, и теперь он стар. А она не постарела. Почему? Потому что он писал скорее о Богине, чем о земной женщине. Или возьмем Уайетта:

Они бегут меня, но ведь я помню

В моем покое ножки их босые…

Он пишет: «Они бегут меня», — а не: «Она бежит меня». Потому что имеет в виду тех женщин, которые одна за другой были освещены для Уайетта лунным лучом, повелевавшим его любовью — как Анна Болейн, впоследствии несчастная жена Генриха VIII.

Пророк типа Моисея, или Иоанна Крестителя, или Мохаммеда, вещая именем мужского божества, говорит: «Так сказал Бог!» Я не пророк Белой Богини и никогда не посмею произнести: «Так говорит Богиня!» Но с тех пор, как на свете появилась поэзия, поклоняющиеся Музе поэты обычно с любовью говорят: «Во всей Вселенной нет никого выше Тройственной Богини!»

Примечания

1

Первое издание «Белой Богини» поэта, прозаика, мифографа Роберта Грейвса (1896–1985) было осуществлено в 1948 году. Данное издание, снабженное комментарием, является первым переводом сочинения Роберта Грейвса на русский язык. В основе перевода: Robert Graves. The White Goddess. Faber and Faber, 1961.

Переводчик выражает искреннюю благодарность Берил Грейвс за предоставленную возможность работать в библиотеке Роберта Грейвса в их доме в Дее.

2

Браун, Томас (1605–1682) — врач и философ. Его сочинения о Боге, тайнах Творения и человеке пользовались большой популярностью, хотя папская власть включила их в Index Expurgotoris.

3

«Hydgiotaphia» — на стр. 240 Грейвс дает другое название этой книги «Urn Burial».

4

Подробная библиография изданий, посвященных греческой и римской мифологии и литературе, помещена в книге Роберта Грейвса «Мифы древней Греции».

5

В оригинале «Макбета» соответствующая строка гласит: «Root of hemlock digg'd in the dark». Hemlock — цикута.

6

Для знакомства с древней литературой и мифологией Британии, Ирландии и Уэльса можно воспользоваться следующими изданиями: Bromwich, Rachel. Trioedd Ynys Prydein. 1961; Guest, Charlotte. Mabinogion. 1910; Gregory, Isabella Augusta. Gods and Fighting Men. 1913; Gregory, Isabella Augusta. Cuchulain of Muirthemne. 1915; Quiller-Chouch, Arthur. The Oxford Book of Ballads. 1941; Joyce P.W. Old Celtic Romances. 1907.

Русские переводы: Исландские саги. Ирландский эпос. — М.: Худ. лит., 1973; Похищение быка из Куальнгё. — М.: Наука, 1985; Предания и мифы средневековой Ирландии. — М.: Изд-во МГУ, 1993; Английская и шотландская народная баллада. — М., 1988.

Все эти издания снабжены обширной библиографией.

7

По-английски это может быть проиллюстрировано следующим образом:

Billet spied,

Bolt sped.

Across field

Crows fled,

Aloft, wounded,

Left one dead.

Однако сочетание, например, ss в across и s в crows, которое в конце звучит как з, было бы оспорено пуристом.

8

Eisteddfod — в Уэльсе так называлось собрание бардов, где они обменивались знаниями и соревновались в мастерстве (своего рода аналог современных фестивалей). Такие собрания организовывались обычно под покровительством высшей знати. Известно, например, что король Гвинета Грифит ап Кинан проводил eisteddfod в Кайрвисе в 1110 г., а король Дехабарта Хрис ап Грифит — в Кардигане в 1176 г. Традиция eisteddfod была возрождена в Кармартене в 50-х годах XV века усилиями Грифита ап Николаса, сформулировавшего и записавшего законы поэтического метра.

9

Кимры (кимвры) — кельтское племя, считающееся основным населением древнего Уэльса.

10

Гаэлы (гэлы, гойделы) — одно из древних кельтских племен. Потомки гаэлов живут сейчас в основном в Шотландии и на Гебридских островах. Язык — гэльский.

11

При транслитерации валлийских имен и названий мы воспользовались консультацией профессора Балеардского Университета Дэвида Грифитса.

12

А. Э. Хаусман (1859–1936) — профессор латинского языка в Лондоне и Кембридже, редактор издававшихся в Англии сочинений римских писателей, а также автор нескольких стихотворных сборников.

13

Посидоний Стоик (ок. 135-51 до н. э.) — древнегреческий философ-стоик, глава школы на о. Родос, учитель Цицерона.

14

Грейвс использует игру слов. Английская идиома, соответствующая русскому «попасть пальцем в небо», — «to find a mare's nest», букв, «найти гнездо кобылы». Nightmare — ночной кошмар.

15

«Король Лир» III. 4. В переводе М. Кузмина строки звучат так:

Трижды Витольд святой приезжал

И девять чертовок с Марой встречал,

Слезть им велел,

И заклял от злых дел,

И пошла вон, ведьма, пошла!

16

Имеется в виду Книга Иова (39:27–30). В английской католической Библии короля Иакова (King James Bible) соответствующий текст гласит: «Doth the eagle mount up at thy command, and make her nest on high? She dwelleth and abideth on the rock, upon the crag of the rock, and the strong place… Her young ones also suck up blood: and where the slain are, there is she». В отличие от православной Библии, где говорится об орле, здесь речь идет об орлице.

17

В дальнейшем Грейвс использует то одно, то другое имя.

18

Согласно легенде, в заливе Кардиган лежал когда-то прекрасный остров Майс Гвитно — цветущая земля с шестнадцатью большими городами. Примерно в пятом веке остров ушел под воду.

19

Другая форма — dychymig dameg (загадка, загадка) — вроде бы объясняет непонятное выражение ducdame ducdame в «Как вам это понравится», которое Жак считает «греческим призывом к дуракам войти в круг». Возможно, это была любимая шутка валлийца-учителя Шекспира, которую он запомнил за ее необычность.

20

Аматаон — в «Мифах древней Греции» — Амафаон-ап-Дон.

21

Речь идет о косуле-самце.

22

В «Битве деревьев» все деревья-воины, конечно же, мужи.

23

Грейвс в данном случае не совсем обоснованно объединяет потомков Химафея (Hamathite) с выходцами из города Емаф (Hamath) — емафянами.

24

Грейвс пользуется перечнем из Библии короля Иакова. В православной Библии птицы несколько другие.

25

Напомню, что у Грейвса здесь — существо мужского рода.

26

Латен — культура второго периода железного века в Европе, существовавшая с середины V века до н. э. Свое название получила от названия места на восточном берегу оз. Невшатель (Швейцария), где было найдено множество предметов и орудий этого времени.

27

Атрибаты — племя, по-видимому, родственное галлам, поскольку галльское племя с таким же названием упоминает Цезарь.

28

Биллинсгейт — рыбный рынок в Лондоне, существующий уже более тысячи лет.

29

«Сыны Велиала» — «the Sons of Belial» в Библии короля Иакова упоминаются несколько раз, в частности в Книге Судей (19:22). В православной Библии сказано просто «люди развратные».

30

Здесь Грейвс неточен. Отца Артура у Мэлори звали Утер Пендрагон. Титул Пендрагон действительно связан с валлийским реп (голова), однако большинство исследователей (в том числе А. Д. Михайлов и Б. И. Пуришев, подготовившие издание «Смерти Артура» на русском языке (М.: Наука, 1974)), переводят его как «главный дракон», т. е. «вождь нескольких племен».

31

Неточность Грейвса. Имя племени аттакоти, упоминаемого Марцелином и св. Иеронимом, переводится как «древнейшие обитатели» и врядли имеет отношение к Котию.

32

Таллу принадлежит первая в истории запись о Распятии.

33

А. Р. Бурн в своей книге «Минойцы, филистимляне и греки» делает предположение, что все общепринятые даты до 500 г. до н. э. должны быть сдвинуты на пять шестых того промежутка времени, который отделяет их от этой границы, потому что греки считали, что за сто лет сменяются три поколения, в то время как четыре ближе к истине. Тем не менее, Вальтер Лиф утверждает 1183-й год до н. э. как дату падения Трои, потому что тысячелетнее проклятие, павшее на город Аякса в наказание за то, что Аякс изнасиловал троянскую жрицу Кассандру, было снято около 183 г. до н. э. Дата падения Трои, которой теперь придерживаются многие археологи, — 1230 г. до н. э.

34

Была третья Ортигия (перепелиное место). Согласно Тациту, эфесцы в своей просьбе к императору Тиберию дать им приют на территории храма Артемиды указывали, что культ великой богини Артемиды (которую римляне называли Дианой) пришел из Ортигии, где ее звали Лето. Доктор Д. Г. Хогарт помещает эту Ортигию в Арвалийской долине к северу от горы Солмиссос, однако его предположение вызывает сомнения, если только, подобно всем островкам с таким именем, это было место отдыха для перепелов во время их весенней миграции из Африки.

35

Белый холм, или холм Тауэр в Лондоне сохраняет память об Альбине. Башня, построенная в 1078 г. епископом Рандольфом, все еще называется Белой башней. Герман Мелвилл в романе «Моби Дик» красноречиво рассказывает о двойственных чувствах, возбуждаемых словом «белый»: красота и грациозность молочно-белых коней, белые жертвенные быки, снежно белые покрывала невесты, белые одеяния священнослужителей — и с другой стороны несказанный ужас, который вызывает вид альбиносов, прокаженных, посетителей в белых капюшонах и т. д., и замечает, что у американских туристов кровь стынет в жилах от слов: «Вот Белая башня», — а не от слов: «Кровавая башня». Кстати, Моби Дик — кит-альбинос.

36

Cerdo, говорят, произошло от Setula (маленькая свинья), однако сильная метатеза согласных, которая должна быть принята во внимание для подтверждения этой идеи, не находит аналогов в именах других домашних животных.

37

Говорят, Пифагор был тирренским пеласгом из Самоса. Это важно из-за тесной связи его философии с философией орфиков и друидов. Говорят, он воздерживался не только от бобов, но и от рыбы, и, путешествуя среди многих народов, по-видимому, развил религиозные догматы пеласгов. Его теория о переселении душ скорее индийского, нежели пеласгийского происхождения. В Кротоне его приняли, как и его последователя Эмпедокла, за воплощение Аполлона.

38

Платоники вполне материалистически объясняют свое нежелание иметь дело с бобами. Однако в сущности это ничего не меняет. Жизнь — это дыхание, и если человек выпускал газы после блюда с бобами, это служило доказательством того, что он будто бы съел живую душу. По-гречески и на латыни одни и те же слова — аnitа и рhеntа — обозначают газы, дыхание и душу, или дух.

39

Грейвс имеет в виду одну из легенд о герое, которого в Шотландии зовут Фионн Мак Камхайл, а в Ирландии — Финн Мак Коол и о котором сложено множество преданий и баллад. Герой этот, во многом похожий на Артура, был предводителем воинства-фениев — защищавшего Шотландию от нападений с севера. Он обладал великой мудростью и магической силой. Сыном его был Ойсин (Оссиан).

40

Слово ocur, подобно староиспанскому имени демона-каннибала Хуэрго или Уэрго, вероятно, родственно имени Орк (Orcus) римского бога мертвых, который поначалу был греческой свиньей-Деметрой — Форкис.

41

Епархия святого Давида — ныне город Сент-Дэйвидс, древняя резиденция святого Давида, покровителя Уэльса.

42

Гиральд Камбрейский (1146–1223) — валлийский государственный и церковный деятель. В 80-90-х годах XII века сделал блестящую карьеру, однако вскоре впал в немилость из-за своих постоянных попыток добиться независимости епархии святого Давида от Кентербери (и стать архиепископом в этой епархии). После этого обратился к литературным трудам, написав «Завоевание Ирландии» (1189), «Ирландскую топографию» (1189), «Путешествие по Уэльсу» (1191), «Описание Уэльса» (1194).

43

Бледри (Блехерис) упоминается авторами многих французских рыцарских романов после Кретьена де Труа как знаменитый сказитель из Уэльса. Томас Мэлори ввел его в свое повествование под именем летописца Блэза.

44

«The compact edition of the dictionary of national biografy» (Oxf. univ. press, 1975) указывает, что Гиральд Камбрейский умер в 1223 г.

45

Книга Еноха — апокрифическое произведение примерно II века до н. э. В ранней Церкви имела большой авторитет, потом исчезла из обращения. В 1186–1187 гг. найден большой ее отрывок на греческом языке (главы 1-32), в 1773 г. открыт эфиопский ее перевод. Книга содержит откровения, которые Енох — ветхозаветный праведник, взятый с земли на Небо, — получил во время своих странствий и из общения с духами. Современные исследователи считают, что Книга Еноха не могла быть написана одним человеком и представляет собой мозаику из сочинений разных авторов.

46

Св. Иероним (342?-420) — христианский богослов, создатель латинского перевода Библии — Вульгаты.

47

Грейвс употребляет слово seraph. Ни в православной Библии, ни в Библии короля Иакова в данном случае ни о каком seraph, или серафиме, не говорится.

48

Английское слово Galaxy означает одновременно Вселенная и Млечный Путь.

49

Рея — имеется в виду Рея Сильвия.

50

Гауэр, Джон (ок. 1330–1408) — поэт, современник и друг Чосера. Писал на французском, латыни и английском. Его главное сочинение «Confessio Amantis» (ок. 1386) содержит сто сорок одну историю о любви.

51

Сигеберт Гемблосский (ок. 1030–1112) — средневековый хронист, монах бенедиктинского монастыря в Гембло. Его главные работы: «Хроники», составленные по множеству источников и «De Virus Illustribus», — церковная история, изложенная через жития деятелей Церкви.

52

Согласно легенде, Артур, будучи уверен в том, что сам сможет защитить королевство и ревнуя к чужой силе, выкопал похороненную на Белом Холме голову и уничтожил ее.

53

Связь Брана с Белым Холмом, вероятно, объясняет тот любопытный факт, что в Тауэре до сих пор живут ручные вороны, к которым тамошняя стража относится с суеверной почтительностью. Существует даже легенда о том, что безопасность Короны зависит от этих воронов, как вариант легенды о голове Брана. Ворон был пророчествующей птицей Брана.

54

Аванк — чудовище, получеловек-полуконь, живший в пещерах вблизи горных озер.

55

В православной Библии — Псалом 17.

56

Блэкстоун, Вильям (1723–1780) — английский юрист, с 1761 г. член королевского Совета. Его «Комментарий к английским законам» был опубликован в 1765–1769 гг.

57

Мы приводим также ответы на загадки в английском написании, что понадобится для понимания дальнейших рассуждений Грейвса.

58

В «Мифах древней Греции» Грейвс пишет, что Критской Короной называлось созвездие Северная Корона, видимо, имея в виду созвездие Corona Septentrionalis.

59

«Тринадцать драгоценностей», «Тринадцать королевских алмазов», «Тринадцать чудес Британии» и т. д., упоминаемые в «Mabinogion», скорее всего представляют шифры для обозначения тринадцати согласных британского «Beth-Luis-Nion»-алфавита.

60

В оригинале стоит слово Milesians. В «Оксфордском словаре английского языка» даны значения двух омонимов Milesians: первый — прилагательное по названию греческого города Милет; второй — прилагательное по имени Milesius — легендарного испанского короля, чьи сыновья завоевали древнее королевство Ирландии примерно в 1300 г. до н. э. В русской переводческой традиции этих завоевателей принято именовать «сыновья Миля», однако здесь мы употребляем слово «милеты», поскольку рассуждения Грейвса во многом построены на том, что английские названия народов одинаковы (как и в случае «данайцев»).

61

Rigor mortis (лат.) — твердость мертвых.

62

Кайр Видр (стеклянная крепость) — игра слов Гвиона. Город Гластонбери, как говорит Уильям Мальмсберийский, был назван в честь его основателя Гластейнга, который пришел с севера с двенадцатью братьями где-то около 600 года. Латинский эквивалент Gutrin — vitrinus, а саксонский — glas. Это слово означало цвет между темно-синим и светло-зеленым и может быть приложимо к кельтской синей эмали и римскому бутылочному стеклу. «Стеклянные» крепости ирландских, валлийских легенд и легенд острова Мэн, таким образом, являются или островными святилищами, окруженными стеклянно-зеленой водой, или звездными тюрьмами, помещенными как острова на темно-синее небо. Однако в средневековой легенде они были сотворены из стекла, и их связь со смертью и с богиней луны сохранилась в народном суеверии: не стоит смотреть на луну сквозь стекло.

63

Остров Шин, который находится недалеко от большого религиозного центра Карнака и наверняка имел с ним религиозные связи, очень долго сохранял свою волшебную репутацию. Это было последнее место в Европе, допустившее к себе христианство, которое принесли иезуиты в семнадцатом столетии. Женщины на острове носили самые высокие в Британии головные уборы — девять священнослужительниц, верно, носили одинаковые — и до последнего времени были известны тем, что колдовством отправляли моряков на скалы. На острове, где нет ни одного дерева, обнаружены два каменных мегалита, однако никаких археологических раскопок здесь не производилось.

64

Произносится как V.

65

Произносится как F.

Поскольку Грейвс во многом строит свои рассуждения, толкуя названия букв и их порядок, а также устанавливая их общность с различными латинскими или греческими словами, мы сочли уместным сохранить написание названий букв и передачу звуков латиницей, как это сделано у Грейвса. Здесь и далее названия букв пишутся в кавычках (например «alpha»).

66

Здесь и далее Грейвс пользуется латинской транслитерацией греческих букв.

67

Крест Святого Андрея — Х

68

Опускная решетка —

69

О 'Флаерти, Родерик родился в Галвее. Ведет свой род от Флойвеартаха, двадцать второго потомка Эохайда Муигмеадома, короля Ирландии, умершего в 366 г. О'Флаерти потеряли большую часть своих земель и богатств во время гражданской войны. Родерик учился в Галвее, в школе Александра Линча, с сыном которого Джоном Линчем, автором «Cambrensis Eversus», был в тесной дружбе. В 1685 г. опубликовал в Лондоне свое сочинение «Ogigia, seu rerum Hibernicarum chronologia», посвященное истории Ирландии с древнейших времен до 1684 г.

70

Здесь Грейвс неточен. Согласно «The compact edition of the dictionary of national biography» (Oxf. univ. press, 1975), Макфибрисы были потомственными историками рода О'Дубда. Дуальд изучал литературу и историю в Ормонде, потом вернулся домой в Тирераг (графство Силго), где жил до смерти своего отца и окончательного разорения О'Дубда в 1643 г. Тогда он переехал в Галвей, где познакомился с Родериком О'Флаерти и Джоном Линчем, которые впоследствии с большой благодарностью отзывались о его уроках. Дуальд скопировал для них отрывок ирландских анналов (571–910), а также написал историю ирландских семейств.

71

Английское написание этого имени — Araunah (2-я Царств 24:20).

72

Signified (англ., предвозвестил) — signs (англ., знаки). — Примеч. перев.

73

Возможно, сначала символ разрушения, заимствованный у богини луны, которой, как нам известно из библейских историй о Раав и Фамари, была посвящена красная нить; три цикады и красная нить упомянуты в эфиопской «Kebra Nogast» в качестве колдовских предметов, с помощью которых дочь фараона соблазнила царя Соломона. Миф о Титоне и Авроре, похоже, появился из неправильного прочтения священной картины, в которой богиня луны стоит рука об руку с Адонисом, а рядом встающее солнце как символ его юности и цикада как символ его близкой смерти.

74

Я узнал, что рукописная версия «Ученых слушаний» в Адвокатской библиотеке в Эдинбурге дает «Salamon» в качестве названия этой буквы.

75

Неточность Грейвса. В «Мифах древней Греции» он указывает более правильно, что Гера была доэллинской Великой Богиней — отсюда и ее связь со смертью.

76

Амасис умер в 528 г. до н. э.

77

О «пяти узлах» известно от бывшего в Китае арабского купца Сулеймана (851 г.). Он пишет, что «когда человека приговаривают к смерти, то связывают таким образом и бьют определенным количеством ударов, после чего, едва дышащего, его отдают тем, кто должен лишить его жизни».

78

Книга Товита — одна из библейских книг, не включенная в Септуагинту. В православной традиции ее относят к апокрифам, однако на западе, благодаря авторитету святого Августина, она, как и ряд других сочинений (Книга Иудифь, Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова и др.) получила канонический статус.

79

Фрэзер Джеймс. «Золотая ветвь». — М., 1983, с. 170. — Примеч. перев.

80

Обезьяна — священное животное, которое объединяло этого Геракла с создателем алфавита Тотом, — по-видимому, не прижилась в Западной Европе. В Египте Тот иногда принимал облик обезьяны, в Малой Азии он просто ходил с обезьяной, и эта традиция, вероятно, берет начало в Индии.

81

Битва у моста Кэттерик — сражение, о котором повествует поэма Анорина «Gododin» — в нем бритты из Эдинбурга были сокрушены воинами Берсии и Дейры.

82

Гемеро-баптисты — «купающиеся утром» — одна из сект ессеев. Они купались каждое утро до молитвы, чтобы произносить имя Бога с чистым телом. Иоанн Креститель, возможно, принадлежал к гемеро-баптистам.

83

Согласно «Оксфордскому словарю английского языка» слово baptize (крестить) происходит от греческого baptitheiv(окунать, орошать, совершать омовение).

84

Тайлтинские игры — ежегодные игры, учрежденные, по преданию, Лугом в честь победы сыновей Миля над племенами богини Дану.

85

Ниав Золотоволосая — в «Мифах древней Греции» — Ниамх-Златовласка.

86

Digamma — название греческой буквы, впоследствии удаленной из алфавита. О ней еще будет речь ниже.

87

Как алфавитное заклинание оно вполне ложится в английские стихи, если Kn поставить вместо Ng и J вместо Y:

B

ull-calf in

L

otus-cup

F

erried, or

88

Однако суть пляски деревьев может быть куда проще. Согласно Аполлонию Родосскому, дикие дубы, которых Орфей свел вниз с горы, все еще стоят в соответствующем порядке в Зоне, что во Фракии. Если они замерли, словно бы в танце, то, значит, это не было похоже на геометрически правильную фигуру, например на квадрат, треугольник или прямоугольник, а представляло собой нечто изогнутое. Зоне (женский пояс) предполагает хоровод в честь богини. Все же круг дубов, подобный завязанному женскому поясу, не производил бы впечатления пляшущего: дубы напоминали бы стражников в танцевальной зале. Пляска в Зоне скорее всего была оргиастическим «развязыванием пояса», ибо Зоне по-гречески также означает свадь6у, или сексуальный акт, или раздевание женщины. Похоже, таким образом, что широкий пояс дубов, посаженных двойным рядом, идет по спирали к центру, а потом опять из центра.

89

Афанасий Александрийский (ок. 295–373) — церковный деятель и богослов, епископ Александрии. Разработал учение о «единосущии» Бога-Отца и Бога-Сына, ставшее догматом на I (325) и II Вселенских Соборах.

90

Дикуил (ок. 825) — ирландский географ, по всей видимости, монах одного из ирландских монастырей на континенте, автор сочинения «Liber de Mensura Obris terrae».

91

Асшер, Джеймс (1581–1651) — архиепископ Армата, ученый, автор научных трудов, посвященных истории древней Ирландии и библейской хронологии. Его аргументы в пользу того, что Сотворение Мира можно датировать 4004 г. до н. э., многократно использовались в последующие десятилетия.

92

Сэр Флиндерс Петри считает, что Моисей — египетское имя, означающее «безотцовский сын царевны».

93

Creatrix (лат.) — виновница, мать.

94

Вольтер взял его за основу для своего «Кандида», и он также удостоен появления в списке книг в Мильтоновой «Аreopagitica» наряду со «Стихотворениями» Джона Скелтона как заслуживающий вечного запрещения.

95

Ошибка Грейвса. В Бытии (50:11) говорится, что Иакова оплакивали в Горенгаатаде и потому он получил такое имя. А похоронили Иакова — в Махпеле.

96

В Библии короля Иакова никаких объяснений по поводу значения названия «Беэр-лахай-рои» нет. В православной Библии говорится, что это название означает «Источник Живого, видящего меня» (Бытие 16:14).

97

Точно так же Иисус Навин взял в жены Раав, морскую богиню, которая в Библии появляется как Раав Блудница. В этом союзе, согласно «Sifrе», самой старой книге из Мидрашей, у них были одни дочери, от которых родились многие пророки, включая Иеремию. И Анна, мать Самуила, была воплощением Раав. История рождения Самуила заставляет предположить, что эти «дочери Раав» состояли в коллегии пророчествующих священнослужительниц, благодаря ритуальному браку с которыми Иисус Навин заполучил свой титул в Иерихонской долине. Поскольку Раав, как говорят, также взяла в мужья Салмона (и таким образом стала прародительницей Давида и Иисуса), не исключено, что Салмон — титул, который Иисус Навин получил благодаря женитьбе, ибо царская свадьба подразумевала ритуальную смерть и возрождение с переменой имени, подобно тому, как Иаков женился на голубке-священнослужительнице Рахиль и стал Иш-Рахиль, или Исраэль — «муж Рахиль».

98

В эфиопских «Легендах о Деве Марии», переведенных Бриджем, гностическая теория налицо. Анна («двадцатиколонный храм Скрижалей»), которая была матерью Девы Марии, — одна из трех сестер. Две другие — еще одна Мария и София. «Чистота сначала вошла в тело Сифа, сияя, как белая жемчужина». Потом она по очереди вошла в Еноса, Каинана… Иареда, Еноха, Мафусаила, Ламеха, Ноя… Авраама, Исаака, Иакова… Давида, Соломона… и Иоахима. «И Иоахим сказал своей жене Анне: „Я видел отверстые Небеса и белую птицу, слетевшую с них и покружившую над моей головой“. Значит, эта птица существовала уже в давние времена… Это был Дух Жизни в виде белой птицы и… он поселился во чреве Анны, когда жемчужина покинула чресла Иоахима, и… Анна приняла ее, то есть тело нашей Девы Марии. Белая жемчужина упомянута за свою чистоту, а белая птица — потому что душа Марии была прежде с Предвечным… Таким образом, птица и жемчужина подобны друг другу». Из тела Марии жемчужина, белая птица духа, вошла в Иисуса во время крещения.

99

Ошибка Грейвса. Как сам же он писал ранее, Зевс не кастрировал Крона (Сатурна), а сверг его и отправил в Тартар.

100

Переводчик «Мифов древней Греции» переводит английское fir (означающее «ель» или «пихта»), как «ель». Но поскольку в «Белой богине» Грейвс иногда называет это дерево silver fir («пихта благородная», abus alba), правильнее, наверное, считать, что Грейвс имел в виду пихту.

101

Календарь Колиньи представляет собой бронзовые пластины галлоримского времени, на которых сохранился 121 фрагмент надписей на древнекельтском языке. Назван так по имени общины Колиньи (Бургонь, недалеко от Лиона), где он был обнаружен. Состоит из 62 месяцев, размещенных последовательно в пяти годах по 12 месяцев.

102

Ошибка Грейвса. О календаре Колиньи см. комментарий выше.

103

Магическая связь луны с менструацией была широко известна. Гибельная лунная роса, которой пользовались ведьмы в Фессалии, — очевидно, первая кровь девицы, взятая на исходе луны. Плиний посвящает целую главу своей «Естественной истории» этому предмету и приводит длинный список злых и добрых возможностей женщины во время менструации. Своим прикосновением она может погубить виноградную лозу, плющ и руту, обесцветить пурпурные одежды, сделать черным белье в корыте, испортить медь, заставить пчел покинуть улей и кобылу — скинуть жеребенка. Однако она же может изгнать вредителей с поля, если обойдет его нагая перед восходом солнца, успокоить шторм на море, обнажив свои половые органы, вылечить нарыв, рожистое воспаление, водобоязнь и бесплодие. В Талмуде сказано, что если женщина во время менструации пройдет между двумя мужчинами, один из них cкоро умрет.

104

Даже у здоровых женщин менструальный период бывает и короче, и длиннее, чем принято полагать, то есть от двадцати одного дня до тридцати.

105

Aucupor (лат.) — ловить птиц, искать.

106

Приведена в пер. Стэндиша О'Грейди в «Гаэльской поэтической книге» Э. М. Халла. Очаровательная, хотя и урезанная версия известна в Дартмуре. Она рассказывает, какие деревья хорошо горят, а какие плохо.

Дуб, когда он стар и сух,

Хорошо горит;

У сосны приятный дух,

Но она искрит.

У берез кору срезай,

Чтоб огонь возжечь;

А боярышник бросай

Напоследок в печь.

Падуб будет пламенеть,

Словно воск свечной;

Вяз — невидно, тайно тлеть,

Как покров льняной.

Можно буком дом топить —

Зимовать тепло;

Но сырое древо сбыть —

Сделать людям зло.

Полнит яблонь, груш дымок

Ароматом дом;

Пахнет, как лесной цветок,

Вишня под окном.

Люб мне ясень голубой…

Все бери на вес —

Нынче с каждою зимой

Дорожает лес.

(Перевод А. Шараповой)

107

Приводя здесь версию Нэша, сам Грейвс в дальнейшем пользуется другим, более полным вариантом стихотворения.

108

Афиняне, однако, праздновали день Крона в начале июля, то есть месяца кронион, или гекатомбейон (ста мертвых), первоначально называемом «некусион» (месяц трупов) критянами, «гиацинтион» — сицилийцами (по имени Гиацинта — двойника Крона). Уборка зерна приходилась на июль, и в Афинах Крон был Сабазием, «Джоном Ячменное Зерно», который появляется из земли во время весеннего равноденствия. Его смерть весело празднуют после уборки урожая. Свою связь с ольхой он утерял давно, хотя все еще делит в Афинах храм с Реей, царицей года, охраняемой львами, которая была его летней женой и которой в Греции посвящен дуб.

109

Диониса называли Иинксом (кривая шея), потому что вертишейка использовалась в древности для любовного приворота. Поэт Каллимах, который жил в третьем тысячелетии до нашей эры, говорил, что вертишейка была гонцом Ио и привела Зевса в ее объятия, а современник Каллимаха Никандр из Колофона отмечает, что девять девиц из Пиерии, которые соперничали с музами, были превращены в птиц, и одна из них стала вертишейкой. Это значит, что вертишейка была посвящена богине луны с горы Пиерия в Северной Фессалии (см. главу двадцать первую). Она считалась священной в Египте и Ассирии.

110

Одно из английских названий боярышника — may.

111

Гальфрид Монмутский использует латинизированные версии всех имен.

112

В латинском тексте «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского, опубликованном в III томе труда Э. Фараля «La legende Arthuruenne» и воспроизводящем рукопись 1139 года, с которого сделан русский перевод (Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. — М.: Наука, 1984), эта фраза звучит иначе: «Они [Плеяды] не вернутся к своим обязанностям, и затворившись в своем чертоге, скроется Ариадна».

113

Красный дуб — Quercus coccinea или Quercus ilex. Терпентин — Pistacia terebenthis. Об обоих деревьях подробно рассказывается в книге Дж. Фрэзера «Фольклор в Ветхом Завете» — М.: Изд-во политической литературы, 1985, стр. 354–382.

114

В Библии короля Иакова (От Матфея 27:29) сказано: «And when they had platted a crown of thorns, they put it upon his head, and a reed (курсив мой. — 3. M.) in his hand and they bowed the knee before him, and mocked him, saying, Hail, King of the Jews!» «Reed» — камыш. В православной Библии сказано: «И, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и дали Ему в правую руку трость и, становясь перед Ним на колени, насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский!»

115

Игра слов, которую невозможно передать в переводе: witch- «ведьма», и в то же время одно из названий рябины.

116

Похоже, что Гвион знал о значении, которое имело число «пять» у пифагорейцев и их последователей. Пифагорейцы давали клятвы на священном tetractys — фигуре из десяти точек, поставленных так, чтобы получилась пирамида:

Верхняя точка означает место, две ниже — протяженность, три — поверхность, четыре в основании — трехмерное пространство. Пирамида, самый древний символ Тройственной Богини, философски интерпретировалась как Начало, Расцвет и Конец, а центральная точка фигуры присоединялась в качестве пятой к любой четверке точек. Пятерка символизирует цвет и многообразие, которыми природа наделяет трехмерное пространство и которые воспринимаются пятью чувствами, и называется для удобства «лесом»; это пять деревьев, расположенных в шахматном порядке. Разноцветный мир образован пятью элементами — землей, воздухом, огнем, водой и квинтэссенцией души, а эти элементы в свой черед соответствуют временам года. Символическое значение также приписывалось числам от 6 до 10: десять было числом совершенства. Tetractys может быть интерпретирован многими способами; например, как треугольник, в который вписан шестиугольник (шесть — число жизни) с центральной точкой, так что общее число оказывается семь, то есть «Афина» — число ума, здоровья и света.

117

Если судить по рисунку на стеклянном блюде времени Селевкидов, показывающему фасад Соломонова Храма, который был перестроен Зоровавелем по финикийскому типу, колонны со спиралями соответствуют Воазу, правому столбу Соломона, посвященному прибывающему солнцу, а колонны с вертикальным рисунком — Иахину, левому столбу, посвященному убывающему солнцу. Эти символы перепугались, когда иудеи решили совместить Новый год с осенним праздником урожая, ибо в этом случае колонны-столбы менялись местами, однако не все забылось: «Воаз к Иахину, что Гаризим к Гевалу, что благословение к проклятию». Гаризим и Гевал — две горы, укрывающие Ефраимово святилище Шехема. Гаризим — по правую руку, если смотреть от Шехема, Гевал — по левую, а Шехем был местом культа терпентина. Во Второзаконии (11:29–30) есть пророчество, приписываемое Моисею: «…произнеси благословение на горе Гаризим, а проклятие на горе Гевал… по дороге к захождению солнца, в земле Хананеев, живущих на равнине против Галгала, близ дубравы Море».

Так и должно быть. Твердый терпентин — хананейский эквивалент дуба — посажен посередине, Гевал — по левую, несчастливую, сторону, а Гаризим — по правую, счастливую.

118

«Пастырь Ермы» — сочинение, которое Климент Александрийский приписал некоему Ерме, римскому христианину, упомянутому святым Павлом в Послании к римлянам (16:14). Книга известна в пяти редакциях — в греческом подлиннике и переводах на латынь и эфиопский.

119

В Арли в Провансе культ Богини как Троицы или Пятерки Матерей дожил, маскируясь под христианский, до наших дней: ее праздник длится с двадцать четвертого по двадцать восьмое мая в середине месяца боярышника, или воздержанности, но теперь ей поклоняются в основном цыгане. Троица известна как Три Марии Прованса или Три Марии Моря, а для Пяти прибавлялись еще Марфа и апокрифическая служанка Сара. Похоже, это было христианизацией дохристианских рельефов на надгробиях в Арли (остров Аликам), на которых три или пять Богинь изображались на одном уровне, а возрождающаяся душа — на другом, ниже. Эту сцену трактовали как восстание Лазаря из мертвых. Даже во времена Данте на кладбище хоронили по старому обычаю. Тело клали в лодку, где уже лежали деньги, и отправляли ее в плавание по Роне до острова. Название острова Аликам объясняется как Елисейские поля, однако более правдоподобно, что Алис — древнее имя богини.

С мифологической точки зрения это разумно, потому что на острове Огигия, принадлежавшем Калипсо, были заросли ольхи. Alys, или Alis, или Halys — имя самой большой реки в Малой Азии еще доэллинской эпохи, о чем говорит название города Алиассуса (Aliassus, с принятым на Крите окончанием — assus), построенного на ее берегах — там, где она поворачивает на север, чтобы влиться в Черное море. Есть две реки под названием Hales, одна — в Ионии, другая — в Лукании, возможно, названные в честь богини. Одно из названий ольхи на немецком языке — else, и оно похоже на скандинавское слово elle. Датское Ellerkonge означает «король-ольха», Бран, который уносит детей в другой мир, но elle также имеет значение «эльф», то есть elethrad, фея ольхи. Так, в известной балладе Гете, основанной на «Stimmen der Volker» Гердера, Ellerkonge правильно переводится как «Erlkonig». Обыденное название ольхи на немецком языке — erle.

120

Грейвс нередко смешивает греческие и римские имена богов и богинь. Должно быть — Афродита.

121

Белый тополь — Populus alba; у нас его обычно называют серебристым тополем. Осина — Populus tremula (дрожащий тополь). Осокорь — Populus nigra (черный тополь).

122

Sed manendum, tum ista aut populina fors aut abiegina est tua. (Акт II).

123

«Макбет» IV. 1.27–28:

Кусочки тиса,

Отколотые во время лунного затмения.

124

Неточность Грейвса. Козла отпущения — Азазела — не приносили в жертву, а отпускали в пустыню, предварительно возложив на него руки, что означало сложение на него грехов народа.

125

Грейвс использует английские общеупотребительные названия пальцев: fore-finger, fool's-finger, leech-finger, ear-finger.

126

Грейвс, видимо, имеет в виду, что, согласно легенде, сундук, в который Сет заточил Осириса и потом пустил в море, выбросило на берег в тростниковых зарослях, где вокруг него вырос куст вереска (по другим версиям — тамариска). В этом кусте сундук и нашла Исида.

127

Британские моряки всегда делали себе татуировки в виде звезды в углублении ладони между большим и указательным пальцами, и в некоторых портах подобный обычай сохранился до сих пор. Первоначально это была дань Венере как богине моря и Юпитеру как богу воздуха, чтобы они позволили морякам живыми вернуться на берег. Звезда была символом надежды и послушания.

128

Еще один пятиконечный сакральный лист — лист лапчатки — является главным компонентом в летательной мази средневековых ведьм. В качестве замены можно было взять тополиный лист, естественно, пятиконечный (имеется в виду лист белого «серебристого» тополя.). Подобно fleur-de-luce (поэтическое название лилии, а также геральдическая лилия), используемому в этой мази за трехлепестковый цветок и красные семена в треугольной коробочке, он не вызывает опьянения, но им пользовались в честь Богини (вместе с сажей и маслом или детским жиром), чтобы усилить действие других ингредиентов, то есть петрушки, способствующей выкидышам, крови летучей мыши, помогающей летать по ночам, и весьма токсичных белладонны, болиголова и цикуты. Мисс Марри приводит формулы мазей в книге «Ведьминский культ в Западной Европе». Мистер Тривор Фёрз снабдил меня еще двумя формулами английского происхождения. (I) Жир новорожденного, eleoselinum (дикий сельдерей, который еще называют smallage или water parsley и в средние века использовали как средство от судорог), skiwet (дикий пастернак, листья которого считались ядовитыми, но использовались для припарок), сажа. (II) Кровь летучей мыши, взятая на восходе молодой луны, pentaphyllon (лапчатка ползучая), листья тополя, сажа. Вероятно, «петрушка» во французской формуле — на самом деле «сельдерей», защищавший ведьм от судорог во время полета.

129

Здесь Грейвс употребляет название white hazel, то есть Viburnum gem. Там же, где речь шла о калине как дереве буквы Р, использовалось название quelder-rose, то есть Viburnum opulus.

130

Болотный мирт — Myrica gale.

131

В Риме во втором веке до нашей эры священная роща могла быть срублена гораздо дешевле: за принесение в жертву одной свиньи. Катон Цензор в «De Re Rustica» цитирует умиротворяющую молитву, которую нуждавшийся в лесе фермер должен был вознести соответствующему божеству.

132

Скорее всего, ошибка. Должен быть падуб.

133

Сэр Томас Браун в «Urn Burial», называет среди «труднейших вопросов, которые все же имеют ответы», вопросы о том, «какую песню пели сирены и какое имя принял Ахилл, прячась среди женщин». Согласно Светонию, ученые мужи, с которыми император Тиберий беседовал по этому поводу, ответили «Керкисера» из-за прялки (kerkis), на которой работал Ахилл, «Исса» из-за его быстрых движений (aisso, наверное), «Пирра» из-за его рыжих волос, и это поддерживает Гигин. Я думаю, что Ахилл назвал себя «Дакриесса» (плачущая) или, что еще лучше, «Дросоесса» (росистая), так как drosos — поэтический синоним слез. Согласно Аполлонию, его первое имя «Лигурон» (плачущий) было изменено на «Ахилл» его учителем Хироном. Тогда можно предположить, что культ Ахилла пришел в Фессалию из Лигурии. Гомер каламбурит, связывая «Ахилл» с achos (несчастье), а Аполлодор производит его имя от а (не) и cheile (губы), что сэр Джеймс Фрэзер называет абсурдом, хотя «Безгубый» — вполне подходящее имя для пророчествующего героя.

134

В версии сказания, опубликованной в «Мабиногионе» Шарлотты Гест, на которую Грейвс ссылается в главе 17, такого эпизода нет.

135

Я обнаружил, что меня опередил Маймонид, испанский еврей двенадцатого века, который реформировал иудаизм и был заодно лекарем Саладина. В «Путеводителе по ошибкам» он толкует текст как предписание против участия в поклонении Аштарот.

136

В предисловии к «Царю Иисусу» я определяю иконотропию как технику умышленно неправильной интерпретации (из-за чего древние Ритуальные символы поменяли свое значение), призванную обосновать изменения в религиозной системе — обычно это переход от матриархальной власти к патриархальной — и придать новый смысл мифам. Я привожу примеры из мифов о Пасифае, Эдипе и Лоте.

137

Демоны и привидения — всегда отверженные боги или жрецы вытесненной религии, например греческие Empusae и Lamiae, которые во времена Аристофана рассматривались как эмиссары Тройственной Богини Гекаты. Ламии — красивые женщины, которые соблазняли путешественников, а потом пили их кровь, — были оргиастическими священнослужительницами ливийской богини-змеи Ламии. Эмпусы, демоны с одной ногой медной, а другой ослиной, — «реликты» культа Сета; лилим — дети Лилит, поклонявшиеся иудейской богине-сове, которая была первой женой Адама, имели ослиные ноги.

138

Свидетельством той же его функции в Древней Греции является общепринятый эпитет dios (божественный), который прилагается в «Одиссее» к свинопасу Евмею. Из-за страха, который свинопасы наводили на иудеев и египтян, и из-за презрения, которое, благодаря блудному сыну, долго испытывали к ним в Европе, это слово обычно переводится неправильно как «честный или достойный», хотя должно быть hapax legomenon. Это правда, что кроме одной-единственной ночи — полнолуния, ближайшего к зимнему солнцестоянию, когда свинью приносили в жертву Исиде и Осирису и мясо ее ели все египтяне, — на любое соприкосновение со свиньей налагалось табу, и оно было таким весомым, что свинопасов (согласно Геродоту), хотя они были здоровыми египтянами, обходили как чумных, отчего им приходилось заключать браки внутри своей касты. Однако это была скорее дань их святости, чем что-либо еще. Палачей также обходили стороной во Франции и Англии, но ведь они храбро брались, в интересах общественной морали, за на редкость ужасную и неблагодарную работу.

139

Сегодня на Крите отношения до брака могут закончиться только двумя способами: ножом между лопаток или срочной свадьбой. Немецкие Panzer Grenadiers стояли на Крите во время второй мировой войны, и если им хотелось поразвлечься, то они вынуждены были отправляться на гору Афос.

140

И, возможно, с женской грудью, как на среднеминойской печати из Закро, представленной во «Дворце Миноса» сэра Артура Эванса.

141

Послание к Титу 1:12.

142

Наверняка в ее честь (как богини темно-синего ночного неба и темно-синего моря) женщины и девушки Британии, согласно Плинию, раскрашивали себя вайдой для «определенных ритуалов», пока не становились темными, как эфиопки, и тогда расхаживали всюду голые. Случай, описанный в средневековом «Житии святого Киарана», доказывает, что и в Ирландии женщины раскрашивали себя вайдой и ни один мужчина не допускался на это таинство. Если такое же правило было во Фракии и Северной Эгее, то этим можно объяснить отвратительную вонь, которая, если верить Аполлодору, исходила от лемносских женщин и заставляла мужчин покидать их общество. Получение и использование краски сопровождается таким сильным запахом, что занимавшиеся им семьи в Линкольншире вынуждены были заключать браки внутри своего круга.

143

Английские названия деревьев похожи: боярышник (Crataegus охуаcantha) — whitethorn; терн (Prunus spinoza) — blackthorn.

144

Навязчивая идея мистиков-орфиков, у которых пифагорейцы взяли свою главную доктрину относительно священных чисел, отмечена Ямвлихом в его жизнеописании Пифагора: «Орфей сказал, что вечная суть числа — самый провидческий принцип вселенной, небес, земли и промежуточной природы, и, более того, это есть основа вечности божественной природы, богов и демонов». У пифагорейцев была пословица: «Нет ничего, что не уподоблялось бы числу». Ямвлих цитирует Пифагора, говоря, будто бы он писал в «Священном рассуждении», что «число — правитель всех форм и всех идей и первопричина богов и демонов». Числа 8 и 9 — любимые объекты поклонения у пифагорейцев.

145

Домашняя рябина — Pyrus domestica.

146

Пророчествующие Колеса Фортуны, приводившиеся в действие веревкой, все еще можно отыскать в некоторых старых континентальных церквях. Они ведут свой род от золотых iynges (вертишеек), которые были пророчествующими колесами, первоначально посвященными Белой Богине, и украшали среди прочих храм Аполлона в Дельфах. Филострат в «Жизни Аполлония Тианского» упоминает в связи с ними подобные же колеса, которыми пользовались вавилонские маги, и они же встречаются в египетских храмах третьего века до нашей эры. Знаменитый ирландский друид Мог Ройт из Керри (согласно «Coir Anmann») «взял свое имя, означающее Magus Rotarum, то есть колдун колес, у колес, которыми он пользовался для занятий магией». В «Silva Gadelica» О'Грейди есть описание дочери Мог Ройта, которая отправилась с ним на Восток изучать магию и там изобрела «гребное колесо».

147

Семьюдесятью двумя (а не семьюдесятью) александрийскими иудеями.

148

История Адама и Евы, изложенная в Бытии, является иконотропическим искажением. Ясно, что в первоначальном мифе Иегова не фигурировал. Там явлена Мать Всего Сущего в качестве триады, которая прогоняет Адама из своих изобильных владений, потому что он узурпировал частично ее власть, то ли посадив фиговые деревья, то ли посеяв зерно, если не взялся вершить суд и произносить пророчества. Он отправлен пахать землю в менее плодородный край. И это напоминает, по-видимому, переходную версию того же мифа: Триптолем, возлюбленный богини ячменя Деметры, отправлен из Элисиума в Аттику с зерном, чтобы научить людей земледелию, и он уезжает в телеге, запряженной змеями. Проклятие, которое в Бытии возложено на женщину (видите ли, она должна была воспротивиться Змею), здесь совершенно ни при чем. Оно должно было относиться к древнему соперничеству между священным царем Адамом и Змеем, боровшимся за благосклонность Богини. Адам разбивает Змею голову, а Змей кусает Адама в священную пятку, и оба они по очереди убивают друг друга раз в году. То, что Ева, Мать Всего Сущего, сотворена Богом из Адамова ребра, похоже на анекдот, который возник на основании изображения обнаженной богини Анаты из Угарита, наблюдающей, как Алейн, alias Ваал, ударяет изогнутым ножом под пятое ребро своего брата-близнеца Мота. Это убийство было иконотропически прочитано как удаление шестого ребра Богом Иеговой, который потом сотворил из него Еву. Братья-близнецы, которые сражались за милость Богини, были Богами Возрастающего и Убывающего Года.

149

В северной балладе «Старуха из Ашерз-Велл» мертвые сыновья возвращаются посреди зимы навестить мать, и у них на шляпах листья березы. Автор замечает, что дерево, с которого они сорвали листья, растет у входа в рай, где обретаются их души, как и следовало ожидать. Очевидно, что они носят березовые листья в знак того, что они не злые духи, которые должны оставаться на земле, а благословенные духи, получившие разрешение на отлучку.

150

Грейвс, по-видимому, не совсем точен. И в православной Библии, и в Библии короля Иакова говорится о том, что Илия сидел под кустом в пустыне, и там ему явился ангел, который повелел Илии идти на гору Хорив. Куст в обоих текстах назван можжевельником. (3-я Царств 19:3).

151

Грейвс приводит отрывок из «Золотой ветви», которого в русском переводе, сделанном с сокращенного английского издания, нет.

152

Ниниб, или ассирийский Сатурн, был южным богом, а значит богом полуденного солнца, а также середины зимы, когда солнце занимает самое южное положение и там останавливается на день. В обеих ипостасях он был богом покоя, ибо полдень — время отдыха в жарких странах. То, что Иегова откровенно отождествлялся с Сатурном-Нинибом в Вефиле перед северным пленением, подтверждается Книгой пророка Амоса (5:26), в которой «изображения» и звезда «бога вашего Ремфана» упоминаются как вносимые в святилище. То же самое было в Иерусалиме перед южным пленением, и это подтверждается видением Иезекииля (8:3,5), в котором идол Сатурна, «идол ревности» был поставлен у северных врат Храма, чтобы верующие смотрели на юг, поклоняясь ему, и совсем рядом (8:14) женщины оплакивают Адониса.

153

Кипарис появляется в загадочном списке Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова (24:13–20), где премудрость описывает себя следующим образом:

И укоренилась я в прославленном народе, в наследственном уделе Господа.

Я возвысилась, как кедр на Ливане и как кипарис на горах Ермонских;

Я возвысилась, как пальма в Енгадди и как розовые кусты и Иерихоне;

Я, как красивая маслина в долине и как платан, возвысилась.

Как корица и аспалаф, я издала ароматный запах и, как отличная смирна, распространила благоухание,

как халвани, оникс и стакти и как благоухание ладана и скинии.

Я распростерла свои ветви, как терпентин, и ветви мои — ветви славы и благодати.

Я — как виноградная лоза, произращающая благодать, и цветы мои — плод славы и богатства.

154

Семь Эпох, придуманные Неннием, сохранились в английском фольклоре:

Жизнь трех плетней — жизнь пса;

Жизнь трех псов — жизнь коня;

Жизнь трех коней — жизнь человека;

Жизнь трех людей — жизнь орла;

Жизнь трех орлов — жизнь тиса;

Жизнь тиса — длина борозды;

Семь борозд от Творения до Конца.

Плетень выдерживает 3 года, поэтому собака живет 9 лет, конь — 27. человек — 81, орел — 243, тис — 729. «Длина борозды», очевидно, ошибка, так как это перевод с монастырской латыни, где вместо aevum, эпоха, было написано arvum, борозда. Длина, продолжительность Эпохи примерно 729 лет, а все семь Эпох — 5103 года, что соответствует подсчетам Ненния.

155

В православной Библии — рубин.

156

Для сравнения приведем списки камней по православной Библии и по Библии короля Иакова:

Православная Библия:

Исход (28:17–20)

рубин,

топаз,

изумруд,

карбункул,

сапфир,

алмаз,

яхонт,

агат,

аметист,

хризолит,

оникс,

яспис

Откровение (21:19)

яспис, сапфир, халкидон, смарагд, сардоник, сардолик, хризолиф, вирилл, топаз, хрисопрас, гиацинт, аметист.

Библия короля Иакова:

Исход (28:17–20)

sardius,

topaz,

carbuncle,

emerald,

sapphire,

diamond,

ligure,

agate,

amethyst,

beryl,

onyx,

jasper

Откровение (21:19)

jasper, sapphire, chalcedone, emerald, sardonyx, sardius, chrisolite, beryl, topaz, chrysoprasus, jacinth, amethyst.

157

Гомер говорит, что Фарос лежит в одном дне пути от Египетской реки. Непонятно, почему все сочли, что река — Нил, но на самом деле это может означать лишь поток Египетский (Иисус Навин 15:4) на южной границе Палестины, хорошо известный ахейским участникам набегов тринадцатого-двенадцатого веков до нашей эры.

Та же ошибка сделана средневековым редактором «Кеbrа Nagast», эфиопской Библии. Он ошибочно представил бегство людей, укравших Ковчег из Иерусалима, как некое чудо, потому что они одолели расстояние от Газы до Египетской реки в один день, тогда как каравану требуется тринадцать дней. Отсутствие доисторических останков на острове свидетельствует, что кроме самого берега все остальное пространство было засаженным деревьями святилищем Протея, пророчествующего героя, насылающего ветра.

158

Сравните столь же путаный перечень трансформаций Загрея, данный Ионном: «Зевс в козлиной шкуре. Крон, творящий дождь, вдохновенный юноша, лев, конь, рогатый змей, тигр, бык». Фетида до свадьбы с Пелеем, согласно разным авторам от Пиндара до Цеца, могла превращаться в огонь, воду, ветер, дерево, птицу, тигрицу, львицу, змею, каракатицу. Превращения Там Лина в шотландской балладе — змей или тритон, медведь, лев, раскаленное железо и уголь, охлажденный в проточной воде. Зоологические элементы, характерные для всех четырех версий, то есть змея, лев и какие-либо другие звери (медведь, пантера, тигр), предполагают календарный цикл трех времен года, соотносящихся с львицей, козой и змеей карийской Химеры или с быком, львом и змеем вавилонского Sir-rush; и если это так, то огонь и вода подразумевают солнце и луну, которые делят между собой власть над годом. Возможно, однако, что звери из списка Нонна — бык, лев, тигр, конь, змей — формируют фракийско-ливийский календарь пяти, а не трех времен года.

159

Двойник Тифона в санскритской «Ригведе», сочиненной не позднее 1300 года до нашей эры, — Рудра, прототип индийского Шивы, злой демон, отец демонов непогоды; к нему обращаются как к «красному священному вепрю».

160

Влияние Пифагора на средневековых мистиков Северо-Западной Европы было очень сильным. Бернард из Клюни (cirса 1140), автор восторженной поэмы «De Contemptu Mundi», писал: «Прислушайтесь к опытному человеку… Деревья и камни научат вас большему, чем вы можете узнать из уст доктора теологии». Бернард родился в Бретани от английских родителей и писал стихи в ирландской поэтической традиции. Его экстатическому видению Небесного Иерусалима предшествует одна строка:

Ad tua munera sit via dextera, Pythagoraea.

(Может ли наш путь к твоему пифагорейскому благословению быть подозрительным?)

Он не поклонялся природе, однако думал, что мистические свойства избранных деревьев и драгоценных каменьев, изученные Пифагором, объясняют христианские тайны лучше, нежели это способен сделать святой Афанасий.

161

Элизия — потеря звука, слога, за счет слитного произнесения звуков, предшествующих ему или следующих за ним.

162

Хиатус — раздельное произнесение гласных, стоящих подряд в соседних словах или слогах.

163

Климент очень близок к правде и в другом. Из финикийского и иудейского алфавитов явно были изъяты все гласные, кроме «Aleph», присутствовавшие в греческом алфавите, с которым они связаны. Введение в иудейское письмо гласных в виде точек приписывается Ездре, который вместе с Неемией установил Новый Закон в 430 году. Похоже, что гласные изъяли в то время, когда Священное Имя Бога, который властвовал над годом, состояло из одних гласных. Доказательством того, что Ездра не изобретал гласных, а просто-напросто придумал безобидную запись того священного ряда, что долго существовал в устной традиции, служит последовательность, в которой он их ставил: I. E. E. U. P. A. OU. O. Это буквы Паламеда I. E. U. O. A. с добавлением еще трех гласных, чтобы довести их число до восьми — мистического числа возрастания. Поскольку точки, которые выбрал Ездра, чтобы представить их, не принадлежали алфавиту и не имели ценности, если их не прилагать к согласным, то и пользоваться ими можно было спокойно. Тем не менее, примечательно, что согласные, которые составляют тетраграмматон, то есть «Yod», «Не», «Vav», могут терять значение согласных, когда над ними ставятся значки гласных, так что JHWH произносится как IAOOUA. Этого свойства не имеет больше ни одна еврейская согласная, кроме «Аin», да и «Аin» не во всех диалектах. Климент неправильно назвал последнюю гласную — Е вместо А — потому, наверное, что знал: буква Н в еврейском языке известна как «Не».

164

42 — число детей, пожранных медведицами Елисея(см. 4-ю книгу Царств 2:24.). Это, очевидно, иконотропический миф, взятый из священного изображения ливийско-фракийско-пеласгийского ритуала Brauronia. Две девушки, одетые в желтые платья, делают вид, будто они медведицы. Они кидаются на парней, пришедших на праздник. Ритуал посвящен богине Артемиде Каллисто, лунной богине-медведице, а так как в жертву приносили козла, то, по-видимому, этот праздник приходился на середину лета. 42 — число дней от начала месяца Н, который является подготовительным к летней свадебной и смертной оргии, до середины лета. 42 — также число судей загробного мира, судивших Осириса: дней между его смертью в день середины лета и концом месяца Т, когда он достигал острова Калипсо, хотя это неясно из «Книги мертвых». Согласно Клименту Александрийскому, существовали 42 книги алхимических тайн.

165

Число появляется также в двух царских брошах — «царских колесах», найденных в 1945 году в «иберийском» захоронении бронзового века в Ллухе на Майорке, где существовал культ Черной Девы, датируемом примерно 1500 годом до нашей эры. Первая — диск семи дюймов в диаметре, который пристегивался к плащу, украшенный солнцем с девятнадцатью лучами. Солнце заключено в две «ветки», из которых внешняя украшена тринадцатью листьями пяти разных видов, возможно, дикой оливы, oльхи, колючего дуба, плюща и розмарина, повернутых по часовой стрелке и против часовой стрелки, и у всех, кроме двух, на черенках есть почки или бутоны. На внутренней «ветке» пять кружков на равном расстоянии друг от друга, а расстояния между ними заполнены парами листьев тех же растений, что на внешнем круге, кроме ольхи. Формула такова: тринадцать месяцев, пять богинь, властвующих над годом, девятнадцатилетнее правление.

По краю другого диска, поменьше, найденного в том же захоронении, располагается узор из девятнадцати полукружий; в центре — солнце с двадцатью одним лучом, а между солнцем и узором — две переплетенные «ветки» — на внутренней сорок пять маленьких шишек, на внешней — двадцать сердец. Головка булавки сделана в виде лебединой головы, наверное, как и на другой броши, но там она утеряна. Формула такова: девятнадцатилетнее правление с новой жертвой (двадцать сердец) в начале каждого года, двадцатая жертва — царь. Белый лебедь, его мать, унесет его в свой гиперборейский рай. Двадцать один — число лучей на солнце Эхнатона. Сорок пять — пять богинь года, умноженные на число девять, чтобы показать, что каждая — ипостась богини луны.

Насколько мне известно, в бронзовом веке и в начале железного века кузнецы, которые, как поэты и врачеватели, непосредственно подчинялись Музе, никогда не украшали свои работы бессмысленным орнаментом. Все, что они делали, — меч, наконечник копья, щит, нож, ножны, застежка, кувшин, кружка, ведро, зеркало — имело магические свойства, о которых говорили форма и размеры узоров. Немногие археологи думают об этом, отчего музейные описания — скучное чтение. Например, в «Каталоге древностей раннего железного века» (1905) Британского музея экспонат 140 являет собой бронзовую гривну из Лохар Мосс, Дамфришир. Об экспонате написано, что бусины на нем в форме дыни и из бирюзового цвета стекла, часто встречающегося в римской Британии. А надо было бы написать, что таких бусин тринадцать, на каждой семь граней, и рисунок на пластине, имеющей форму полумесяца, — переплетение девяти «5»: изобилие лунных символов. Точно так же с ажурным бронзовым диском (экспонат 122), найденным в Темзе у Хэммерсмита. Он интересен тем, что солнце на нем — с восемью лучами и перечеркнуто мальтийским крестом, но автор описания замечает лишь, что по стилю это напоминает ажурные бронзовые конские нагрудники из галльского захоронения колесницы в Сомм Бион (рlаtе III), один из которых украшен перечеркивающими крестами. Это кажется неуместным, если не обратить внимание на три свастики на нагруднике и на числа 9 и 13, типичные для орнамента на уздечке, найденной там же.

166

В Библии короля Иакова третий зверь — «coney» (кролик); в православной Библии — тушканчик.

167

Боадиция — жена вождя одного из племен восточных бриттов, возглавившая мятеж против римлян. Потерпев поражение, покончила с собой.

168

В православной Библии — «кожи синие» (см., например, Числа 4:6 и дал ее).

169

Cormorant, английское название баклана, употребляется в переносном смысле как прозвище жадин и обжор.

170

Лебедь-кликун (англ. whistling swan) — североамериканский лебедь (Cygnus columbianus), который гнездится в Арктике и зимует в США.

171

Лебедь-шипун (англ. mute swan) — обыкновенный евразийский лебедь (Cygnus olor).

172

См. Книга Судей 11.

173

Говоря о валлийском возрождении, Грейвс имеет в виду возрождение интереса к валлийской истории, культуре, традициям, характерное для второй половины XIX века.

174

В «Мифах древней Греции» Грейвс пишет, что Медея усыпила Талоса и вытащила бронзовую затычку, закупоривавшую единственную вену, тянувшуюся от шеи к щиколотке.

175

Олений мох — Lycopodium clavatum.

176

В египетском Зодиаке он изображен с рыбьим хвостом, который ставит его в oдин ряд с Водолеем и Рыбами как знак трехмесячного половодья. Однако разлив Нила в Египте происходит летом с таянием абиссинских снегов, так что Зодиак, должно быть, импортирован из какого-то другого региона.

177

Ошибка Грейвса. Как он сам указывает в «Мифах древней Греции», Фаэтон был сыном Гелиоса.

178

Доктор Рафаэль Патаи высказывает в «Hebrew Installation Rites» (Cincinnati, 1947) предположение, что попытка Саула убить своего сына Ионафана (Первая книга Царств 14), предотвращенная только благодаря случаю, и сожжение огнем с Небес двух сыновей Аарона в день посвящения его в священство (Левит 10:1–2) были ритуальными жертвоприношениями. Если он прав насчет Аарона, то эта история несколько сокращена: один из «сыновей», вероятно, был сжигаем в конце каждого года, а не оба — во время его посвящения.

179

Гвитир an Грайдаул-в «Мифах древней Греции» — Гвит.

180

Щетка — часть ноги над копытом.

181

Возможно, однако, что бой быков появился в Испании благодаря иберийским переселенцам третьего тысячелетия до нашей эры, общавшимся, как известно, с фракийцами. Археологические изыскания на Крите свидетельствуют, что fiesta первоначально была ежегодной демонстрацией укрощения быка с помощью акробатических трюков богинями луны после того, как ему позволяли утомить себя преследованием и убийством мужчин. Бык заменял священного царя. Однако ни в одном живописном или скульптурном изображении минойской эры нет финального эпизода fiesta, в котором быка разрубают мечом на куски. Возможно, этого не делали на Крите, так же как в Провансе. Даже в Испании, где быка всегда убивают и где fiesta — королевское установление, прославляющее мужество (пребывающее в яичках), продемонстрированное в честь дам (в первую очередь в честь королевы, и Изабелла II не постыдилась взять в любовники самого знаменитого тореадора своего времени), — сохранилось традиционное появление женщины-тореадора. Когда принц Чарльз отправился в 1623 году в Мадрид делать предложение инфанте, он видел женщин-тореадоров, которые умело и красиво убивали своего быка, и сейчас есть несколько женщин, профессионально занимающихся этим делом.

182

В православной Библии — Горен-гаатад.

183

Перепел, посвященный дельфийскому Аполлону и Гераклу Мелькарту, таким же образом заманивался в ловушку и имел такую же «эротическую» репутацию. Поучительный рассказ о стае мигрирующих перепелов, которые оказались в израильском лагере в пустыне, тщательно записан в Числах (11:33, 34). Если в Исходе (16:13), более ранней версии, израилиты съедают их без очевидных плохих последствий для себя, благодаря обещанию Бога, то в Числах автор не позволяет им даже пожевать мясо, однако сообщает, что Бог наслал на них болезнь в том месте, которое называется Киброт-Гаттаава, «ибо там похоронили прихотливый народ». Он в аллегорической форме предупреждает своих современников, переживших изгнание, чтобы они отреклись от поклонения Мелькарту.

184

Гефест, согласно Гесиоду, был партеногенетическим сыном Геры, другими словами, он принадлежал доэллинской цивилизации, и даже авторитет Гомера, утверждавшего, что отец Гефеста — Зевс, не имел веса для более поздних мифографов. Сервий ясно указывает на это в «Комментариях к „Энеиде“» (VIII. 454).

185

«Фавор» — в «Мифах древней Греции» — Табор.

186

Дж. Н. Скофилд в «Историческом фоне Библии» делает предположение, что он уничтожил его из политических соображений, так как культ змея был египетского происхождения, а Езекия желал заявить о своем возвращении к подчинению ассирийцам.

187

В православной Библии — кипарис.

188

Ethrog — плод цитрусового дерева, который несли в правой руке; lilab, тирс из веток айвы, ивы и мирта, несли в левой руке. Выше Грейвс сам упоминает об этом.

189

Гауэр производит слово filbert, фундук, от этой Филлиды, хотя общепринятое объяснение заключается в том, что фундук поспевает ко дню святого Филберта (22 августа по старому стилю).

190

Это решение основывается на еврейском алфавите. «Nun»=50; «Resh»=200; «Vav»=6; «Nun»=50=Neron. «Koph»=100; «Samech»=60; «Rech»=200= Kesar. Однако Нерон на еврейском так же, как на латыни — Nero, а слово кесарь (Kaisar: на латыни «голова с волосами» и на еврейском «корона», и оба слова, возможно, заимствованы из одного эгейского источника) должно писаться через «Kaph» (=20), а не через «Koph», но тогда сумма будет 626.

191

Луций Сергий Павел упоминается в Деяниях апостолов 13.

192

Грейвс употребляет английское обращение Your Excellency. Поскольку в этом он следует литературной традиции, а не историческим фактам, переводчик счел возможным использовать слово «прокуратор», заимствовав его у М. Булгакова.

193

«Прет» — более раннее написание слова, которое значит «ранний человек» и образовано от наречия proi или pro.

194

Purpureus — удвоение слова purus (очень, очень чистый).

195

Афродита цепко держится за Пафос. В деревне Конклия, как ее теперь называют в честь морской раковины, в которой Афродита приплыла к этим берегам, грубый камень, ее изображение эпохи неолита, находится на месте давнего греческого святилища и все еще вызывает благоговейный страх у местных жителей. Недалеко стоит франкская церковь, перестроенная примерно в 1450 году в обычную греческую, где святая — золотоволосая красавица Панагия Крисополитисса, «святая золотистая женщина города», — великолепное изображение Афродиты с маленьким Эросом на руках. Мистер Кристофер Кининмонт, который снабжает меня подобными сведениями, говорит, что побережье там на диво красивое и римляне, которые вместо греческого здания поставили огромный и безвкусный храм Венеры, не проигнорировали древний каменный памятник, а наоборот, включили его в свое святилище.

196

Варнава — согласно Деяниям апостолов, соратник Павла.

197

Возможно, Грейвс имеет в виду Менахема Ессея, упоминаемого Иосифом Флавием. Говорят, он предсказал царю Ироду его судьбу, когда тот был еще мальчиком. Достигнув вершины своей славы, Ирод призвал Менахема к себе, и Менахем какое-то время был его приближенным.

198

Имеется в виду Ирод Антипа, правитель Галилеи и Персии (4-39). Упоминается в Евангелиях как царь Ирод.

199

В Библии короля Иакова говорится: «Yea, a sword shall pierce through thy own soul also…»

В православной Библии: «И Тебе Самой оружие пройдет душу…».

200

«Илиада» XIV.271–274; 277–278. Перевод Н. И. Гнедича.

201

«Илиада» VIII.365–369. Перевод Н. И. Гнедича.

202

Сафо, она же — Сапфо.

203

Павсаний, очевидно, был в Лусе в неудачное время года, так как в сезон мухи-однодневки форель действительно издает сухие «крики», когда в экстазе выскакивает из воды и наполняет жабры воздухом. Ирландская легенда о «поющей форели» наверняка относится к эротической весенней пляске в честь Белой Богини рыб-нимф, которые подражали прыгающей и кричащей форели. Ирландская принцесса Дехтире понесла своего сына Кухулина, инкарнацию бога Луга, проглотив муху-однодневку, поэтому он мог, едва родившись, плавать, как форель. Греческим двойником Кухулина был знаменитый пловец Эвфем (сладкозвучный), сын богини луны Европы, родившийся на берегу реки Кефис в Фокиде, но его святилище находилось на мысе Тенар, где был главный пелопоннесский вход в Подземное Царство. Эвфем плавал, как форель, прыгая из волны в волну, и в классические времена его отцом считался бог рыб Посейдон.

204

Говел Добрый (910–950) — валлийский король, составитель первого свода законов Уэльса.

205

Это интересно. Если речь идет об Авимелехе, сыне Амалика, сына Ваала, и Анафы, то это подтверждает легенду о семье бывших властителей хананейского Шехема. Когда израилитское племя Ефраима осело в городе Шехеме, который в песне Деборы называется прежде принадлежавшим племени Амалика, то союз был подтвержден браком вождя ефраимитов Гидеона, получившего имя Иероваал (пусть Ваал борется), и местной наследницы, вероятно, жрицы богини-львицы Анафы. Ее сын получил право на престол как сын своей матери после убийства всех его соперников и взял себе хананейский титул Авимелех, утверждая свое право с помощью родичей матери и бога Ваал-Верифа.

206

В главе восемнадцатой я писал об Аттисе, сыне Наны, как о фригийском Адонисе и упоминал, что Нана понесла его, будучи девственницей, проглотив то ли спелый миндаль, то ли ядрышко граната. С точки зрения мифа, это разные вещи. Гранат был посвящен Аттису как Адонису — Таммузу — Дионису — Риммону, а в Иерусалиме, как мы говорили, культ граната соединился с культом Иеговы. Миндаль тоже, по-видимому, посвящался Аттису как Набу — Меркурию — Гермесу — Тоту, и его культ тоже соединился с культом Иеговы, что объясняет миф, записанный сицилийским скептиком Евгемером, будто Гермес, предписывавший звездам их путь, был учен астрономии его матерью Афродитой, то есть, лучше сказать, его матерью Наной, которая дала свое имя планете Венере. Таким образом, Нана как мать Иеговы в двух его обличьях может быть названа бабкой с отцовской и материнской стороны Единственного Сына Иеговы.

207

В Библии короля Иакова (Бытие 36:24) говорится: «…this was that Anah that found the mules (курсив мой. — 3. M.) in the wilderness, as he fed the asses of Zibeon, his father». В православной Библии: «…это тот Ана, который нашел теплые воды в пустыне, когда пас ослов Цивеона, отца своего».

208

Дополняющим эгейским словом, по-видимому, является слово Tar (запад или умирающее солнце). Тартесс в Атлантике был самым западным торговым пунктом эгейцев, как Салмидесс — самым восточным. Таррако — порт на крайнем западе Средиземноморья, Тарра — главный порт западного Крита. Удвоение tar-tar (запад-запад), очевидно, дало название Тартару, царству мертвых. Ибо, хотя Гомер в «Илиаде» называет Тартар «столько Далекий от ада, как светлое небо от дола», Гесиод делает из него обиталище Крона и титанов, которые, как нам известно, ушли на запад после победы Зевса. Таранис был галльским божеством, о котором говорит Лукан. Ему посвящали еще более ужасные обряды, чем скифской Диане, то есть таврической Артемиде, которая любила человеческие жертвоприношения. Хотя римляне отождествляли Тараниса с Юпитером, по-видимому, вначале это была богиня смерти, то есть Тар-Анис, Аннис с Запада.

209

Англо-саксонская основа английского языка не дает возможности использовать классический дактиль в качестве основного метра. Стихи, написанные дактилем и анапестом в начале и середине девятнадцатого столетия Байроном, Муром, Гудом, Браунингом и другими, были слишком цветистыми и даже вульгарными, хотя школьникам они нравятся. То, что постепенно стало характерным английским метром, — компромисс между ямбом (заимствованным у французов и итальянцев, тем самым у греков) и вёсельным ритмом англо-саксов. Показательна в этом смысле постепенная модификация Шекспиром ямбической десятистопной строки, которую он взял у Уайетта и графа Серрея.

Вот первые строки из «Короля Джона»:

King John:

Now say, Chatillon, what would France with us?

Chatillon:

Thus, after greeting, speaks the King of France,

In my behaviour, to the majesty,

The borrowed majesty of England here…

Пятнадцать лет спустя в «Буре» после первой сцены, которая написана почти полностью прозой, Миранда обращается к Просперо:

If by your art, my dearest father, you have

Put the wild waters in this roar, allay them!

The sky, it seems, would pour down stinking pitch

But that the sea, mounting to the welkin's cheek

Dashes the fire out. O, I have suffered…

Многие думают, что Шекспир сознательно создавал то, что называется ритмической прозой. Мне кажется, это неправильно. Основательно разрушив ямбическую десятистопную строку как норму, он постоянно возвращался к ней, словно напоминая себе, что должен писать стихи. Иначе он просто не мог. Вот и Миранда, выплеснув свой ужас, переходит к нормальному метрическому стиху.

210

То, что год Осириса первоначально состоял из тринадцати двадцативосьмидневных месяцев с одним лишним днем, подтверждается легендарным правлением Осириса — двадцать восемь лет (в мифах годы часто называются днями, а дни — годами) — и количеством частей, на которые он был разорван Сетом, то есть тринадцать, не считая фаллоса (лишний день). Когда Исида соединила части, фаллос исчез, ибо его проглотила рыба лепидот. Может быть, из-за этого в Египте существовало табу на рыбу, которую жрецам разрешалось есть только один день в году.

211

Это колдовство сохранилось в северном ведьминском культе. В 1673 году Анна Армстронг, нортумбрийская ведьма, призналась на суде, что время от времени ее хозяйка Анна Форстер из Стокфилда превращала ее в лошадь, Надевала на нее уздечку и скакала на ней на шабаш ведьм в Райдинг-Милл-Бридж-Энд.

212

Мы недостаточно уделили внимания форме кремневых наконечников стрел, которая связана скорее с магией, чем с практическими потребностями. Хвостатый наконечник в виде пихтовой ветки, например, требует нескольких слов в объяснение. Его очень трудно чеканить, не ломая шипов, но никаких преимуществ на охоте перед простыми наконечниками в виде ивового или бузинового листа у него нет. Ибо, хотя узкий бронзовый наконечник с четырьмя шипами нелегко вытащить, наконечник с двумя шипами держится не крепче, чем наконечник в форме листа ивы или бузины, если им стреляют с достаточной силой. Следовательно, наконечник в форме ветки пихты требовался для магических нужд: для задабривания Артемиды Ликующей — Дианы Охотницы, богини пихты, чтобы она направила стрелу, Вероятно, наконечник смазывали парализующим ядом, и стрела становилась «милосердной», как положено стреле богини. Подобный ирландский наконечник, который есть у меня, найденный в захоронении железного века, нельзя всерьез рассматривать как оружие. Белый кремень, из которого он выточен, нелепо изогнут, слишком тяжел и короток, так что наконечник годился только для захоронений.

213

Древние знали о частых изменениях божественных функций Аполлона. Цицерон в эссе «О природе богов» различает четырех Аполлонов в порядке убывания их древности: сын Гефеста; сын критского Корибанта; аркадский Аполлон, который дал Аркадии законы; сын Латоны и Зевса. Он мог увеличить свой список до двадцати-тридцати Аполлонов.

214

Шведская святая Бригида, или Бригита, четырнадцатого века, которая основала орден святой Бригиды, не была, конечно, той самой святой, хотя некоторые части Ордена с удовольствием вернулись в язычество.

215

На английском «мороз» (frost) рифмуется с «Духом» (ghost). — Примеч. перев.

216

Самоe раннее написание имени Девы на английском языке — Маrian, а не Маriar (греческая форма, использованная в Евангелиях).

217

Она была матерью Адониса, поэтому александрийский грамматик Ликофрон называет Библ «Городом Мирры».

218

Yorkshire Archaelogical Journal, 141, 1944.

219

Том О'Бедлам — в английском языке прозвище, означающее «безумец».

220

То же слово morris, которое вместе с pike название мавританского копья, поначалу писалось как mаris. Похоже, что веселые парни (morris rеn) были парнями Марии (Мэри), а не маврами, как обычно думают. Невинное словечко mеrrу обмануло составителей «Оксфордского словаря английского языка», так как они сочли, что оно происходит от индоевропейского корня margjo, который значит «короткий» и говорит о том, что веселье быстро проходит, но для этого у них не было особых оснований, ведь mirgjо совсем иначе ведет себя в других языках.

221

Хоть и непрост он и знал свой прок,

А все ж прибежал на ее свисток.

Тоскуя, печалясь и в дрожь бросаясь,

Я сделаюсь с виду как серый заяц,

И пребуду им, чертом тебе клянусь,

Пока домой не вернусь.

— Остерегись, длинноногий заяц:

Я быстрая, словно ветер, борзая,

Пречистая Дева не будет со мной,

Если ты не вернешься домой.

Хоть и непрост он…

Тосклива, печальна, чужда веселью,

Озерной сделаюсь я форелью,

И рыбой я буду, чертом клянусь,

Пока домой не вернусь.

— Поберегись меня, рыба-форель,

Я выдрой стану и выйду на мель,

Пречистая Дева не будет со мной,

Если ты не вернешься домой.

Хоть и непрост он…

С тяжелым сердцем, с печалью злой

Крылатой сделаюсь я пчелой,

И пчелой я буду, чертом клянусь,

Пока домой не вернусь.

— А я тогда превращусь в петушка,

Тебя я замечу издалека,

Пречистая Дева не будет со мной,

Если ты не вернешься домой.

Хоть и непрост он…

Тогда я стану хвостатой мышью

И к мельнику жить прибегу под крышу,

В амбаре за мельницей поселюсь,

Пока домой не вернусь.

— Побойся, мышка, меня, кота,

Когтей моих острых и жадного рта,

Пречистая Дева не будет со мной,

Если ты не вернешься домой.

Хоть и непрост он…

(Перевод А.Шараповой.)

222

В соответствующих британских мистериях Богиня произносила формулу, насмешливо обещая тому, кто изображал с нею священную свадьбу, что он не умрет «ни пешим, ни на коне, ни на воде, ни на земле, ни в воздухе, ни в доме, ни вне дома, ни в башмаках, ни без башмаков, ни одетый, ни раздетый», а потом, демонстрируя свою власть, она ставила его в такое положение, в котором ее обещание не имело силы, как в легенде о Хлеве Хлау и Блодайвет, где козел фигурирует в сцене убийства. Часть формулы сохранилась в масонском ритуале посвящения. Ученика «не голого и не одетого, не босоногого и не в башмаках, не имеющего при себе никакого металла, в опущенном на глаза капюшоне на веревке тащат к двери, словно он сопротивляется».

223

Странный парадокс, Мильтон, хотя он был первым поэтом, защищавшим парламент и казнь Карла I, а также лауреатом самого бога Громовержца, позднее пал жертвой чар «Северной Музы», Кристины Шведской, и в его «Второй защите английского народа» восхваления в ее адрес не только соперничают в экстравагантности со всем написанным в честь Елизаветы, но и, похоже, совершенно искренние.

224

Царь Птолемей Эвергет (добрые дела) обрек Феникса на смерть в 264 году до нашей эры, однако жрецы презрели его приказ реформировать календарь, так что Август стал его убийцей.

225

В Библии короля Иакова (Иезекииль 1:4) говорится: «And I looked, and, behold, a whirlwind came out of the north, a great cloud, and a fire infolding itself, and a brightness was about it, and out of the midst thereof as the colour of amber (курсив мой. — 3. M.) out of the midst of the fire». В православной Библии в этом месте янтарь не упоминается.

226

См. Фрэзер Джеймс. «Золотая ветвь.» — М., 1983, гл. 62.

227

У Гомера Одиссей залепляет уши воском не себе, а своим спутникам, а себя велит привязать к мачте, желая услышать пение Сирен.

228

Эта песня входит в описание скачек в конце истории о Талиесине, когда Талиесин помогает наезднику Элфина победить двадцать четыре лошади короля Майлгвина на равнине Хрианнет, благодаря двадцати четырем веткам падуба, которыми наездник бил по крупу каждую обогнавшую его лошадь, пока не обошел их всех одну за другой. Лошади символизируют последние двадцать четыре часа старого года, которыми правит царь-падуб и которые (с помощью магии) Священный Младенец оставляет позади один за другим. Следует помнить, что главное действие «Сказания о Талиесине» разворачивается во время зимнего солнцестояния.

229

«Буря», по-видимому, основана на ярком видении очень личного содержания, выраженном посредством путаных и плохо стыкующихся литературных реминисценций: не только «Сказания о Талиесине», но и девятой главы Книги пророка Исайи, испанского романа Ортунеза де Калахорры под названием «Зеркало царских деяний и рыцарства», трех описаний путешествий в Новый Свет, различных антииспанских и гугенотских памфлетов, магической книги «Steganographia», написанной на латыни монахом из Спанхейма, пьесы «Von der schonen Sidee» немецкого автора Айреpa. Калибан — отчасти Авагти из «Сказания о Талиесине», отчасти Равайак, иезуитски исполнительный убийца Генриха IV, отчасти адриатический дьявол из романа Калахорры, отчасти морское чудовище «в обличье человека», виденное возле Бермуд, когда там был адмирал Соммерс, отчасти собственный malus angelus Шекспира.

230

В переводе М. Кузмина говорится, что Сикоракса изгнана из Алжира.

231

«Буря». Акт 3. Сцена 2. Перевод М. Кузмина. — Примеч. перев.

232

Вероятно, 28 апреля 1819 года.

233

Безжалостная красавица. — Примеч. перев.

234

Позднесредневековая легенда об Ажье Датчанине доказывает, что Авалон представлялся островом мертвых авторам артуровского цикла. Ажье, как они говорили, провел на нем две сотни лет в замке Авалон, после того как побывал на Востоке. Потом он вернулся во Францию — во времена Филиппа I — с головней в руке, от которой зависела его жизнь, подобно аргонавту Мелеагру. Но король Филипп царствовал через две сотни лет после Карла Великого, которому служил Ажье, — другими словами, второй Ажье был реинкарнацией первого. Ничего нового в том, чтобы жить на Авалоне, для Ажье Датчанина не было. Его имя — это переиначенное «Огир Вран», что, как мы говорили в главе пятой, означает «Бран Злой», или «Бран, бог мертвых». Его северный двойник, Эгир (ужасный), был богом моря и смерти и играл на арфе на острове, где жил со своими девятью дочерьми.

235

Согласно легенде, леди Ричелдис, жене нормандского лорда, явилось видение, в котором Дева Мария отвела ее в дом Христа в Назарете, а потом повелела ей построить точную копию этого дома в графстве Уолсингем. Леди исполнила волю Богоматери и с тех пор Уолсингем (Вальсингам) стал местом паломничества для британцев и для всех европейцев. Вода в Роднике Девы, бьющем там, обладала великой целительной силой и даже Млечный Путь называли порой путем в Вальсингам, поскольку он тянулся по небесам к английскому Назарету.

236

Этот Эрихтоний, alias Эрехтей, фигурирует в сложном и бессмысленном мифе о Прокне, Филомеле и фракийском царе Терее из Давлиды, который, похоже, был сочинен фокидийскими греками, чтобы объяснить фракийско-пеласгийские религиозные изображения, которые они нашли в храме в Давлиде и не смогли понять. Сюжет таков. Терей, женатый на Прокне, дочери царя Пандиона Аттического, от брака с которой у него родился сын Итис, спрятал свою жену вне города, чтобы взять в жены сестру Филомелу. Он сказал ей, что Прокна умерла, а когда она узнала правду вырезал ей язык, чтобы она никому не могла ничего рассказать. Однако Филомела вышила несколько букв на пеплуме (верхняя женская одежда в Древней Греции), и Прокну нашли. Прокна вернулась и из мести убила своего сына Итиса, мясо которого подала на блюде Терею. Но Терей тем временем посетил оракул, и тот сказал ему, что Итиса убьют. Подумав, что убийцей будет его брат Дриант, Терей убил его. Сестры бежали, а когда Терей схватился за топор, боги превратили всех в птиц: Прокна стала ласточкой, Филомела — соловьем, а Терей — удодом. Прокну и Филомелу пережили их братья-близнецы Эрехтей и Бут.

Этот иконотропический миф, если его вернуть в изобразительный ряд, составит серию картинок-пояснений, каждая из которых повествует об одном из методов пророчества.

237

Следы палестинского культа Северного ветра отыскиваются в Книге пророка Исайи (14:13), Книге пророка Иезекииля (1:4), Книге Иова (37:29), Псалтыри (48:2). Божья гора расположена на крайнем севере, и ветры приходят оттуда. В самых ранних описаниях божественного небосвода Бел занимал северную его часть, Эа — южную. Бел был Зевсом-Юпитером, богом четверга, которого часто отождествляли с Иеговой, однако власть над севером он получил от своей матери Белили, Белой Богини.

238

Hellebore (чемерица), возможно, — Helle-bora, «пища богини Геллы» — Гелла была пеласгийской богиней, давшей свое имя Геллеспонту.

239

Грейвс, видимо, имеет в виду Песнь Песней Соломона (2:15): «Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете».

240

Ваал-Зебуб (Vaal-Zebub) — так в Библии короля Иакова именуется Вельзевул (см., например, 4-я Царств 1).

241

Латинское sinister означает «левая рука, левая сторона».

242

В английской литературе есть совсем немного упоминаний о Музах- мужчинах; почти все они появляются в стихах гомосексуалистов, и их следует отнести к тяжелой патологии. Однако Джордж Сандис в «Повествовании о начатом путешествии» называет Иакова I «коронованной Музой», наверное, потому, что Иаков вел себя более как королева, нежели как король по отношению к придворным фаворитам, и потому, что он опубликовал примитивный трактат о версификации. Мильтон пишет в «Lycidas»

Кто Музой быть рожден —

Дохнет на траур словом нежным,

И перед неизбежным

Красу смиренья явит он.

(Перевод А. Шараповой)

Однако это простое тщеславие. «Муза» здесь означает «поэта, оторым владеет Муза»: тот же Мильтон, точно следуя традиции, обращался к Музе-женщине:

Начнем, святой реки Сестрица…

243

В Библии короля Иакова говорится: «The horseleach hath two daughters, orying, Give, give». В православной Библии вместо horseleach (конская пиявка) стоит «ненасытимость».

244

Вулкан — еще один пример бога, который «шел путем всей плоти» к своему окончательному исчезновению. Последнее добавление к легенде о Вулкане было сделано Апулеем в «Золотом осле», где он рассказывает, как Вулкан готовит свадебный завтрак для Амура и Психеи.

245

Гордий располагался в Восточной Фригии, и, согласно древней традиции, любой, кто развязывал узел, становился властелином Азии. Александр, который не отличался образованностью или терпением, просто-напросто разрубил узел мечом. Это был узел из сыромятной бычьей кожи, завязанный на бычьей упряжи, принадлежавшей фригийскому крестьянину по имени Гордий; а Гордий был отмечен царским знаком, когда орел уселся на ту самую упряжь. Благодаря женитьбе на жрице из Тельмесса он стал царьком и постепенно завладел всей Фригией. Когда он построил крепость Гордий, то посвятил упряжь богу Зевсу, как говорят, и спрятал ее в цитадели. Крепость властвовала над главным торговым путем через Малую Азию от Босфора до Антиохии, так что очевидный смысл пророчества в том, что властвовать над Малой Азией будет тот, под чьей властью находится крепость Гордий. Именно там Александр начал свою вторую восточную кампанию, кульминацией которой стало поражение Дария в Иссе. Царь Гордий был отцом Мидаса, о котором мы уже говорили как о приверженце орфического Диониса, так что поначалу, возможно, упряжь посвящалась царю Дионису, а не отцу Зевсу. И тайна узла, вероятно, была религиозной тайной, ибо широко распространенный способ передачи информации помимо зарубок на палке или букв на глиняных дощечках — узлы на бечеве или полосках сыромятной кожи.

Гордиев узел на самом деле следовало «развязать», прочитав заключенное в нем послание, возможно, священное имя Диониса, представленное гласными буквами в «Beth-Luis-Nion»-алфавите. Разрубив узел, Александр покончил с древним религиозным законом, а так как этот акт остался безнаказанным, ибо Александр завоевал весь Восток до долины Инда, то он явился прецедентом возвышения военной власти над властью религии и просвещения. Точно так же меч Бренна Галльского, брошенный на весы, отмерявшие золото, которое по взаимному соглашению Рим выплачивал варварам, создал прецедент, согласно которому военная сила возвысилась над честью и справедливостью.

246

В вавилонском сказании Иштар, а не бог-мужчина, наслала Потоп. Гильгамеш (Ной) ввел в Ковчег по паре всех зверей и задал новогодний пир строителям Ковчега, открыв молодое вино (этот пир был осенним). Миф, по-видимому, иконотропический, ибо описание возлияний, которое в версии Книги Бытия появляется как нравоучительная история об опьянении Ноя и плохом поведении его сына Ханаана (Хама), напоминает миф о боге вина Дионисе. Захваченный этрусскими пиратами, Дионис превратил мачты их корабля в змей, себя — во льва, моряков — в дельфинов и все, что только было можно, обвил плющом. Первоначальная азиатская картина, на основе которой, по-видимому, возникли оба эти мифа, наверняка изображала бога в лунном корабле на празднике урожая, претерпевающего свои обычные новогодние превращения — в быка, льва, змею и так далее, и это подсказало вавилонянам идею зверей в Ковчеге. Пиратский корабль, наверное, назван этрусским, потому что на носу у него была фигура тельхина, пса с плавниками вместо лап, служившего богине Луны.

247

Согласно «Старине мест» («Предания и мифы средневековой Ирландии». — М.: Изд-во МГУ, 1993), перевод которой выполнен с Rennes Dindsenchas (Ed. W. Stokes). Revue Celtique. 1895–1896. XV–XVI, Дерево Успеха было ясенем.

248

В Библии короля Иакова (Иезекииль 1:27) говорится: «And I saw as the colour of amber, as the appearance of fire round about within it, from the appearance of his loins even downward, I saw as it were the appearance of fire, and it had brightness round about». В православной Библии янтарь не упоминается: «И видел я как бы пылающий металл…»

249

К Филиппийцам 4:7.

250

Ошибка Грейвса. Десятая заповедь гласит: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего». Фразы «Thou shalt not bewitch», которую Грейвс приводит как десятую заповедь, в Библии короля Иакова нет. Переводчик счел возможным заменить ее ближайшей по смыслу: «Thou shalt not suffer a witch to live» — «Ворожеи не оставляй в живых» (Исход 22:18).

251

Это было отвергнуто в 244 г. в Бостии как бериллианская ересь.

252

Английское слово litter, производное от lectum, имеет двоякое значение ложа и постельных принадлежностей, и в обязанности владельца манора Отерарси во времена Ангевина входило «служить королю приготовлением постели летом из трав и листьев, зимой — из соломы».

253

The New Authoritarianism, Conway Memorial Lecture, 1949.

254

Хони, рисующий круги, — законоучитель и чудотворец, живший в I в. до н. э. Принадлежал к ессеям. О нем рассказывают такую легенду. Была засуха, стране угрожал голод. Люди попросили Хони заступиться за них перед Богом. Хони помолился, но дождь не пошел. Тогда он начертил круг и, встав в середине, воззвал к Богу: «Владыка всех миров, Твои дети обратились ко мне, считая меня вроде бы близким к Тебе человеком. Клянусь Именем Твоим великим, что я не тронусь с этого места, пока Ты не смилуешься над Твоими детьми!» Стал накрапывать дождь. «Не того просил я, — воскликнул Хони, — я желаю такого дождя, чтобы все бочки наполнились водою». Началась страшная гроза. «Не этого хотел я, — закричал Хони, — я хотел дождя, благоволения и благодати». Тогда пошел ласковый дождь, и он шел не переставая день, другой, неделю — пока народ не попросил Хони помолиться о прекращении дождя. После этого глава Синедриона послал к Хони гонца с одною фразой: «Хони, не будь ты Хони, я бы предал тебя анафеме!»

255

Фраза заимствована святым Августином из обращения Лусия к Исиде в «Золотом осле» Апулея, а теперь стала частью протестантской литургии.

Content

Роберт Грейвс
Белая Богиня

Вступительное слово

Посвящение

Глава первая. Поэты и менестрели

Глава вторая. Битва деревьев

Глава третья. Пес, Косуля и Чибис

Глава четвертая. Белая Богиня

Глава пятая. Загадка Гвиона

Глава шестая. Визит в Башню со Спиралями

Глава седьмая. Загадка Гвиона решена

Глава восьмая. Геракл на лотосе

Глава девятая. Ересь Гвиона

Глава десятая. Алфавит деревьев (1)

Глава одиннадцатая. Алфавит деревьев (2)

Глава двенадцатая. Песня Амергина

Глава тринадцатая. Паламед и журавли

Глава четырнадцатая. Косуля в чаще

Глава пятнадцатая. Семь столбов

Глава шестнадцатая. Священное непроизносимое имя Бога

Глава семнадцатая. Лев с твердой рукой

Глава восемнадцатая. Бог с ногой быка

Глава девятнадцатая. Число Зверя

Глава двадцатая. Беседа в Пафосе — 43 год нашей эры

Глава двадцать первая. Воды реки Стикс

Глава двадцать вторая. Тройственная Муза

Глава двадцать третья. Мифические звери

Глава двадцать четвертая. Единственная поэтическая Тема

Глава двадцать пятая. Война на небесах

Глава двадцать шестая. Возвращение Богини

Глава двадцать седьмая. Постскриптум 1960 года

Примечания