Таня Хайтманн

Оборотень

Демоническая серия — 2

OCR: Аваричка; SpellCheck: tatjana-yurkina

Таня Хайтманн «Оборотень»: ООО «Книжный клуб "Клуб семейного досуга"», Белгород, 2010

Оригинальное название: Tanja Heitmann «Wintermond», 2009

ISBN 978-5-9910-1167-9

Перевод: Екатерина Бунина

Аннотация

В городе, где нельзя доверять даже теням, нет места для любви между человеком и оборотнем…

В Давиде спит дух волка, но он осмелился полюбить Мету, обычную девушку. Однако его стая имеет на нее собственные планы. Чтобы сохранить ей жизнь, Давид восстал против стаи и ослушался приказа вожака. Расплатой за отступничество станет смерть…

Смогут ли герои сохранить свои чувства и выжить в смертельной битве?

Таня Хайтманн

Оборотень

Голубоглазому Юстусу.

В его словах, простых и неприметных,

Таятся властность и очарованье.

И с каждым вдохом воздуха все меньше.

Он убивает, даже не касаясь.

Гуго фон Гофмансталь

Пролог

Конец лета

Днем этот квартал города словно вымирал, улицы были пустынны. Металлические двери были заперты, витрины скрыты за решетками и жалюзи, а неоновые рекламы выглядели мрачно и неприглядно. И только мусор, не замеченный службой уборки после минувшей ночи, рассказывал кое-что о втором лице этого района: поспешно наклеенные и тут же сорванные плакаты и флаеры лежали теперь, украшенные отпечатками обуви, в сточной канаве. Если присмотреться повнимательнее, то можно заметить и другие предательские следы — вроде сломанного каблучка или скомканной бумажки с номером телефона.

И только в сумерках хитросплетение улиц, подобно ночному цветку, раскрывалось во всем своем великолепии. Внезапно перед входами появлялись пальмы в горшках, а светящиеся трубочки рекламных щитов с негромким жужжанием загорались и окутывали витрины ярким светом. Перед барами выставляли столы и стулья, чтобы успеть захватить ускользающее тепло. Небольшие бистро, которые могли предложить в лучшем случае шесть столиков, распахивали двери только сейчас, но зато оставляли их открытыми до поздней ночи. Включались музыкальные автоматы, и самые разные мелодии и ритмы сливались в неповторимый звуковой фон: звуки многообещающей ночи.

Чем дальше, тем все больше наполнялись улицы и тротуары, пока уже было невозможно пройти. Хотя жители города обычно крайне неохотно находились вне помещения, сейчас они в отличном настроении просто стояли перед кафе и ресторанами, если внутри уже не было мест. Автомобили продвигались в лучшем случае со скоростью пешехода, а любому гуляке, пожелавшему сменить место, приходилось протискиваться сквозь множество тел. Некоторые гуляющие стояли небольшими группками и болтали, другие просто смотрели по сторонам. Жители заполнили улицы, но это, казалось, никому не мешало. Ночные бабочки тоже не скучали: то бросят презрительный взгляд, то подарят милую улыбку. Казалось, все хорошо понимали, что этой ночью с ними прощается лето. Ветер посвежел и, хотя еще ласково касался оголенных рук и ног, но в нем уже чувствовались первые признаки прохлады и опадающей листвы. Похоже, все хотели в последний раз воспользоваться возможностью покрасоваться загорелыми плечами и отдаться на волю чувства, которое вызывает отступающая жара: приятное изнеможение в сочетании со странным щекочущим ощущением обещания приятных возможностей.

Все больше и больше людей, привлеченных светом и музыкой, забредало в этот квартал. Необычное состояние для этого города, часто казавшегося вымершим. Даже в самые отдаленные боковые улочки проникала атмосфера веселья. Ветер носил голоса и обрывки музыкальных фраз, а асфальт дрожал от басовых и барабанов. Любовную парочку не отпугнул даже затхлый запах, задержавшийся, несмотря на многонедельную жару, между стоящими вплотную домами. Обнявшись, полностью поглощенные игрой, они удалились в переулок, подальше от любопытных глаз.

Парочка, тихонько переговариваясь, скрылась в темноте. На женщине был красный шелковый платок, резко контрастировавший со скорее неброской одеждой, и мужчина попытался стянуть его, чтобы пройтись по ее шее губами. Женщина с наслаждением запрокинула голову и уже хотела было закрыть глаза, как вдруг заметила что-то необычное: из темноты совершенно бесшумно появился силуэт сильного хищного зверя. Зверь пригнулся и напряг мускулы, готовясь к прыжку, к атаке. Но вдруг застыл и повернул массивную голову, словно услышав зов.

Когда женщина наконец издала спасительный вопль, тень уже, словно безумная, мчалась за угол.

Глава 1

Манящие тени

Ее губы впитали сладость коктейля, и хотя Мета пыталась незаметно облизнуть их, она упрямо сохранялась. Когда Мета проводила кончиком языка по губам, они казались очень гладкими. Засахаренные фрукты гораздо лучше любой сладости, предложенной в меню небольшого ресторана.

Мета негромко рассмеялась и в следующий миг осторожно прикрыла рот ладонью. Если кто-то из подруг заметит, что она в достаточной степени под хмельком, чтобы глупо хихикать, то недолго думая посадит ее в следующее же такси. Однако ехать домой в одиночестве — это было последнее, о чем мечтала Мета в этот вечер. Нет, она хочет остаться здесь, наблюдать за флиртующими людьми и пить коктейли.

Уже само по себе было странно то, что эти неразлучные, словно четырехлистник клевера, девушки из высшего общества очутились именно в тапас-баре. На выкрашенных красной краской стенах были нарисованы кактусы, очертания которых казались обведенными лучами солнца. Кто бы ни создал подобное произведение искусства, он точно знал, что делает. Но это мнение Мета благоразумно оставила при себе, потому что три другие женщины смирились с этой в общем-то вполне приличной обстановкой только после нескольких бокалов вина. Не особенно способствовало этому и то, что остальные посетители не стесняясь рассматривали богато одетых подруг. Или то, что все насмешливо посматривали на женщин, очень прямо сидевших на деревянных стульях и отправлявших еду назад, даже не притронувшись к ней. Не то чтобы они придирались к имевшемуся в тапас-баре выбору — он был просто-напросто убийствен для стройных фигур.

Открытие галереи, на котором побывали четыре женщины до этого, оказалось до ужаса утомительным. Да и что можно было понять по выставленным работам — пирамидам маленьких голубеньких коробочек из плексигласа с разлагающимися объектами внутри, которые наверняка в скором времени начнут неприятно пахнуть? То, что гости, тем не менее, пришли и после нескольких бокалов шампанского уже не особенно переживали по поводу этих странных произведений искусства, наверняка было связано с расположением новой галереи: она открылась в сердце самого оживленного квартала города. Пара, руководившая галереей и сама занимавшаяся искусством, поздравила себя с этой идеей, потому что теперь не стоило переживать по поводу того, что выставочные залы открывались только в сумерках, — раньше все равно никто не придет.

Четыре женщины поперекрикивались через громкую музыку со всеми важными гостями и решили спасаться бегством в один из небольших ресторанов на этой же улице. При этом посещение тапас-бара выглядело как открытие новых земель и показало Мете, насколько сильно за последние несколько лет они превратились в снобов. Она поймала себя на том, что критически осматривает деревянный стул, прежде чем присесть. Ночи, когда они пили пиво прямо из бутылок на задних дворах, где слонялись какие-то художники, не просто прошли, но были давно и прочно позабыты.

Время от времени действительно нужно немного отвлечься, подумала Мета, незаметно слизывая остатки соли с края бокала. Шикарные рестораны и до конца жизни распланированные обеды у знакомых, квартиры которых с каждым годом все больше напоминают выставочные залы, не могут не надоесть.

Воодушевленная такими мыслями, Мета позволила себе улыбнуться Еве, которая как раз скользнула по ней взглядом. На какой-то миг в тщательно подведенных глазах Евы сверкнуло что-то похожее на неприязнь, но потом она ответила на улыбку и придвинулась вместе со стулом поближе. Мари и Сью, погруженные в болтовню с множеством восклицательных знаков, тут же подняли глаза.

Ева склонилась к ней через спинку стула, и Мета тут же пожалела, что зацепила ее. Потому что вынуждена была признать, что уже достаточно пьяна и потому предпочла бы просто посидеть, чем спорить с острой на язык Евой. Кроме того, она чувствовала себя нехорошо, когда эта женщина с резкими духами оказывалась слишком близко. Словно прочитав ее мысли, Еве придвинулась еще ближе и положила руку ей на талию. Вот ведь вредная! Улыбка Меты распалась на жалкие осколки — она с трудом сдерживалась, чтобы не начать хватать ртом воздух.

Если бы она смогла быть честной до конца — а после четырех «Маргарит» на пустой желудок она почти такой и была, — то призналась бы, что терпеть не может Еву. Ей не нравилась самовлюбленность, которой Ева окутала себя, словно панцирем, презрительный взгляд, которым та окидывала все вокруг, чтобы потом разложить по ящичкам с аккуратно наклеенными этикетками. Все это пробуждало в Мете желание сделать что-нибудь неожиданное, что пошатнуло бы миропорядок Евы хоть на несколько секунд. Но поскольку она была не особенно искушенной в том, как вести себя неподобающим образом, ей оставалось довольствоваться только мечтами.

— А ты храбрая девочка, должна признать! — щебетала Ева ей на ухо. Мета вопросительно взглянула на нее, и та открыла в улыбке свои белоснежные, несмотря на красноватый сумеречный свет, зубы. — То, что ты можешь оставаться с Карлом в дружеских отношениях, я нахожу свидетельством зрелой личности. Нет, вообще-то скорее… ну, ты поняла… великодушия.

Одно имя Карла привело к тому, что желудок Меты предпринял попытку отправить коктейли обратно. Хотя она была готова к тому, что в этот вечер Карл станет предметом обсуждения, ее смутило то, какие слова подобрала Ева.

Тем временем Мари и Сью перестали притворяться, что болтают между собой, и, обеспокоенно наморщив лбы, уставились на Мету. Если бы она не была хорошо воспитанной девушкой, то пожала бы плечами и спряталась за бокалом с коктейлем, чтобы прогнать неприятные мысли. Но подруги окружили ее заботой и ждали ответа.

— Мы с Карлом уже не первый раз расстаемся на некоторое время, поэтому я не чувствую себя особенно несчастной. До сих пор после этого становилось немного лучше. Время от времени нам нужно разъезжаться, чтобы заново открыть друг друга.

Это объяснение Мета отшлифовывала на протяжении проведенных с Карлом лет. Оба были требовательными интеллектуалами, и неудивительно, что они вели себя не так, как женатые парочки из пригорода. О том, скольких часов сна стоили ей эти регулярные и сопровождаемые многочасовыми дискуссиями расставания, как часто она ловила себя на том, что неподвижно сидит за обеденным столом, глядя на бокал вина, вспоминать не хотелось. А может, ей просто ничего другого в голову не приходило, потому что блеск совместного с Карлом времяпрепровождения постепенно тускнел.

— Ты права, Мета, — поддержала ее Мари, но все-таки прижала украшенную браслетами руку к груди, словно испытывая сильную боль. — Ты ведь тоже сейчас развлекаешься, правда?

— Развлекаюсь?

Мета повертела слово на языке, словно какое-то чужеродное тело. Что ж, после напряженного дня, проведенного в основном в обществе ужасно ординарного бизнесмена и его консультанта по капиталовложениям, она как следует выпила и теперь просто хотела посидеть расслабившись. А почему бы и нет? В конце концов, после того как они ушли из галереи, ее подруги говорили только об обстановке и последних сплетнях из мира искусства. Тем сильнее задела Мету эта внезапная смена темы. Однако, как показали сочувственные взгляды, которыми обменялись подруги, отступать было поздно.

— Значит, Карл развлекается? — неуверенно спросила Мета. — Я благословляю его.

— В самом деле? — Ева не скрывала того, что не принимает этих лицемерных слов. Ее губы превратились в узкую щелочку, но рука, железной хваткой державшая Мету за талию, заметно расслабилась. — Тогда нам не стоит задумываться над тем, что он развлекается в горизонтальной позиции с милой Резе Альтенберг, вместо того чтобы восхищаться дурацкой масляной мазней, которую она унаследовала от одного из своих многочисленных родственников.

В последний миг Мета проглотила вопрос, уже вертевшийся на языке. Лица подруг выдавали ответ. Губы Евы по-прежнему напоминали узкую линию, что не означало ничего иного, кроме как то, что Мета получила по заслугам. Сью водила кончиком пальца по краю стола, а Мари сочувственно смотрела прямо на нее.

Как мило, подумала Мета. И они говорят об этом только сейчас, после того как мы провели вместе целый вечер. Может быть, несколько часов назад это вылетело у них из головы? Или они искали на моем лице следы того, что я уже все знаю?

Она взяла очередную «Маргариту», которую любезно заказала Сью, и выпила до дна. Желудок резко и болезненно сжался, но потом и он слишком опьянел, чтобы продолжать жаловаться.

— Карл может развлекаться с кем угодно. В конце концов, в настоящее время мы не вместе. — Мета вызывающе подняла подбородок, но даже ей эти слова показались ребячеством. Хуже того, она не могла скрыть того, что услышанное ее задело.

— Что ж, он этим и занимается, судя по разговорам, — ядовито заметила Ева, и за один только этот тон Мета охотно вылила бы ей на голову коктейль, если бы в бокале осталось еще хоть что-то.

— Нам просто не хотелось, чтобы ты узнала об этом слишком поздно. Кроме того, нам важно понять, не слишком ли тебя расстраивают выходки Карла. — Сью говорила, и все ее внимание было приковано к собственным ногтям, словно под ними что-то застряло. При этом ее тренированный на аукционах голос легко перекрывал шум ресторана, смесь сальсы, звона посуды и обрывки разговоров.

Наверное, телефонные разговоры о любовных интрижках Карла и моем неведении скрасили вам немало вечеров, раздосадовано подумала Мета. Но уже в следующий миг из глаз ее хлынули слезы, а когда Мари, утешая, провела рукой по ее волосам, Мета почти расклеилась. Как легко было бы просто плакать и позволять подругам шептать себе на ухо слова утешения! Как приятно было бы ощущать доверие и дружеское участие, подтверждающие, что она имеет право страдать от бессердечности Карла! И неважно, вместе они сейчас или нет. Но Мета слишком хорошо знала подруг и запросто могла предсказать их мнение по этому поводу: такого мужчину, как Карл, нужно держать на длинном поводке, а Мете совсем не к лицу бьющие через край чувства.

И словно в подтверждение мыслей Меты Мари мягко сказала:

— Все ведь именно так, как ты и говорила. Ты и Карл… в данный момент вы не вместе.

— Да, — тихо ответила Мета и разозлилась на себя из-за того, что голос дрожит. Не дожидаясь дальнейших комментариев, она встала и взяла сумочку, чтобы вынуть несколько банкнот. — Не сердитесь, но мне хотелось бы уйти.

— Подожди, — сказала Мари и попыталась подняться, но узкая юбка помешала ей это сделать. — Мы можем поехать на такси вместе, как обычно.

Но Мета уже шла к выходу.

— Оставь. Ночь чудесная, и я хочу немного пройтись.

— Пройтись? Ты это серьезно?

Мета, не обращая внимания на недовольство подруг, поспешно вышла из бара.

Ночь и вправду была чудесная. Между домами еще сохранялось дневное тепло, но уже поднялся легкий ветерок, охлаждавший разгоряченных ночных бабочек. Выбросив из головы все мысли, Мета отдалась на волю толпы. Сверкающие огни привлекли было ее внимание, но тут у нее закружилась голова, все чувства спутались, и ей вдруг захотелось на кого-то опереться, захотелось опоры, которой не было в ее жизни, хотя внешне все шло великолепно. Ее образцовая семья, ее увлекательная профессия, Карл, который вскоре наверняка снова постучится в ее дверь…

Прежде чем мысли о неприятностях последних недель снова обрушились на нее, Мета ускорила шаг, когда внезапно заметила брешь в толпе… словно люди, сами того не замечая, расступились, чтобы открыть ей тайный путь. Подвал… темное место, магически притягивавшее ее… Неожиданно для себя она оказалась в баре, с полупустым бокалом «Маргариты». Мета удивленно огляделась по сторонам. Очевидно, она зашла в один из клубов, которых в подвальных помещениях на этой улице было множество. Здесь тоже яблоку негде было упасть, и покачивавшиеся в ритме танца тени прижимались друг к другу. Хотя бар — если не обращать внимания на яркий, напоминающий вспышки молнии свет — был погружен в полумрак, здесь было шумно и невыносимо душно, но именно это и понравилось Мете. Полная противоположность галерее и ее стильной квартире, где каждый шаг отдавался эхом.

Руки ее задрожали, жидкость выплеснулась из бокала, и Мета попыталась подавить приступ тоски.

— Развлекаться! — сказала она себе.

Хороший девиз. Развлекаться — это гораздо лучше, чем сидеть дома, обливаясь слезами.

Она почувствовала чье-то прикосновение и подумала, что встревоженная Мари отправилась за ней. Но это был какой-то незнакомец, оказавшийся возле стойки рядом с ней и теперь повернувшийся, чтобы уйти. Мета успела только увидеть его темные волосы и такую же темную футболку, но след его запаха остался и вызвал в ней поток воспоминаний. Свежеповаленное дерево и листва… И что-то еще — тяжелое, говорящее о движущемся теле… Настойчивый, может быть, даже слишком пряный запах — настолько, что даже в носу защипало. Мета покачала головой. Нет, аромат идеален. Хотя он и казался необычайно интенсивным, она не связала его с дорогим лосьоном после бритья с нотой мускуса. Он был естественным, очень естественным.

Губы Меты дрогнули в улыбке. Множество образов кружилось в ее голове, вызванных запахом чужого мужчины. Некоторые из них были настолько чувственными, что она смущенно огляделась, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь за ней и не читает ли ее мысли по лицу.

Боже мой, подумала она. Коктейля больше не нужно, не то она начнет тереться о чужого мужчину. Хотя стоп: а почему бы, собственно говоря, и нет? Немножко удовольствия не повредит, сказала она себе и огляделась по сторонам. Клуб тонул в приглушенном золотистом свете, в котором кружившиеся пары отбрасывали мягкие тени. Кроме того, Мете было трудно сосредоточить взгляд. Все двигалось, все перемешивалось, отдельные лица и блестящие украшения возникали и тут же снова исчезали. Ощутив легкое головокружение, Мета вернулась к своему коктейлю.

Но надолго у стойки она не задержалась. Аромат незнакомца разбудил в ней вкус к жизни, и она обеспокоенно поерзала на стуле. Когда она наконец протолкалась через заполненный посетителями клуб, то обнаружила, что все еще держит в руках уже опустевший бокал из-под коктейля. Она сделала попытку поставить его на один из столиков, но промахнулась. Бокал упал на пол и разбился. Какая-то женщина, в ногу которой попал осколок, принялась громко возмущаться. Мета пробормотала фальшивые извинения и скрылась среди танцующих. Она была рада оказаться в тесноте, поскольку не думала, что сумеет долго продержаться на ногах.

Мета двигалась в пульсирующем ритме музыки, и в ее воображении вставала картинка мягко покачивающегося ковра из водорослей. Хотя у нее и возникли проблемы с равновесием, она вытянула руки вверх, и на миг ей показалось, будто она видит, как солнце разбивается о поверхность воды и на нее опускается голубое сияние. Она откачнулась назад и рассмеялась. Кто-то подхватил ее под локоть. Прежде чем Мета успела поблагодарить, в нос ей ударил тот самый аромат, исходивший от футболки из темной ткани.

— Привет! — протянула Мета и, недолго думая, прислонилась щекой к футболке, чтобы быть ближе к этому трансцендентному запаху.

Было приятно, тепло и потно. А под всем этим, похоже, скрывалось мужское тело, пропитанное манящим ароматом.

Мета закрыла глаза и отдалась на волю легкого головокружения, а мужчина, стоявший совсем рядом с ней, вдруг рассмеялся. Она еще почувствовала, как ее схватили за плечи, а потом в голове у нее все смешалось.

Трудно сказать, сколько она простояла так, с закрытыми глазами. В бархатной темноте она чувствовала себя в безопасности, в то время как тело казалось удивительно тяжелым. Она заставила веки подняться только тогда, когда почувствовала щекой колючую щетину. Музыка была уже не настолько громкой, превратившись в ритмичное постукивание на заднем плане, от которого содрогалось ее тело, а свет внезапно стал мягким и мглистым.

Мета попыталась сконцентрироваться — в первую очередь потому, что объятия, которые поддерживали ее, вдруг ослабели. Она обнаружила, что совсем рядом с ней незнакомец стягивает через голову футболку. Она еще больше удивилась, когда хранящая тепло тела ткань коснулась ее голой груди, и смущенно обнаружила, что ее платье лежит у ног, а она стоит на танцполе только в трусиках-слипах и босоножках.

От ужаса она едва не рухнула на пол, а потом осознала, что уже давно танцует не в переполненном клубе. Перед ней в свете, падавшем с противоположной стороны, виднелся мускулистый торс и грудь, покрытая темными волосками. Ух ты! — пронеслось в голове Меты. При этом она терпеть такого не могла. Слегка покачиваясь, она вытянула руку, чтобы зарыться пальцами в волосы.

Следующее, что она осознала, были сильные пальцы у нее во рту, которые она страстно облизывала. Они были на вкус как «Маргарита» и что-то еще. Но прежде чем Мета проникла в эту тайну, язык пощекотал ее ниже живота. От удивления она напрягла мышцы пресса. Тут же к горлу подступила тошнота, и воспоминания о «Маргарите» перестали вызывать страсть.

Мета со стоном выпрямилась и только тогда поняла, что лежит на спине, совершенно голая, с разведенными ногами. Она ухватилась за темные волосы незнакомца и убрала его голову, чтобы повернуться на бок. Она глубоко вдохнула и вцепилась пальцами в красную батиковую постель, которую никогда в жизни не видела. Матрас под ней пришел в движение, и потное тело оказалось у нее за спиной, коснулось ее ягодиц. Она чувствовала спиной дыхание незнакомца, который принялся страстно целовать ее. Время от времени он легонько покусывал ее, в то время как его рука пробиралась у нее между ног.

Несмотря на тошноту, Мета отдалась ласке. И неизвестный любовник, неправильно расценив ее поведение, недолго думая перевернул ее на живот. Не успев воспротивиться, она бессильно опустилась на подушки.

Когда Мета снова очнулась, то оказалось, что она стоит на четвереньках и руки ее вот-вот подогнутся от ритмичных ударов. Тем не менее взбунтовавшийся было желудок был позабыт. Все ее тело пылало от толчков, желало еще проникновений незнакомца. Мета отдалась страсти и снова осознала себя только тогда, когда он опустился на нее. Она почувствовала, как щетина уколола ее плечо, на которое он положил голову. Она чувствовала потный жар его тела и глубокое дыхание, когда его грудь поднималась и опускалась от изнеможения. Потом Мета уснула.

Глава 2

Пробуждение осени

Из музыкального автомата, прерываемое негромкими щелчками, доносилось:

— Jesus walking on the water, sweet Jesus walking in the sky [1].

Кто это пел, «Violent Femmes»?

На мгновение в голове Меты возникла сумасшедшая мысль о путешествии во времени: может быть, она снова стала студенткой-искусствоведом, соседки которой по квартире не могут не слушать рок-музыку даже ранним утром? Но это предположение было тут же изгнано глухо пульсирующей болью, хорошо знакомой Мете. Равно как и сухость во рту, и неприятное ощущение в желудке. Пульсация между ногами напомнила о том, что ей предстоит не только ужасное похмелье, но и встреча с незнакомым любовником прошлой ночи. Потому что о том, что ночь закончилась, говорил монотонный гул транспорта, долетающий в комнату вместе с прохладным воздухом.

Мета неохотно открыла глаза и поморгала на свет серого утра. К своему огромному облегчению, в постели она была одна. Точнее, на лежащем на полу матрасе, тут же поправила она себя. Узкая комната с высокими, грубо побеленными стенами и старющими двойными окнами, одно из которых было приоткрыто. В углу, рядом со стереоустановкой, из которой доносилась неприятная музыка, стояла коробка, забитая, очевидно, одеждой. В какую же съемную квартиру ее занесло?

На кафельном полу Мета с облегчением увидела свое платье. Но когда она поспешно села, чтобы взять его, на нее тут же обрушилась тошнота, и она медленно опустилась обратно на подушки.

Пока она боролась со своим строптивым телом, взгляд ее упал на открытую дверь, из которой валил пар. С гулко бьющимся сердцем она рассмотрела в нем очертания мужчины. Голый торс, джинсы, босые ноги… Мета приподнялась и заметила руку, на локте которой красовался темно-фиолетовый синяк. Потом, взглянув в зеркало, она увидела лицо мужчины, который брился.

Запрокинув голову, он снимал лезвием пену с подбородка — медленным, задумчивым движением, ведя бритву снизу вверх. Хотя глаза его были устремлены в зеркало, казалось, он не видит себя. То, что Мета зашевелилась, от него, похоже, тоже ускользнуло. Он сосредоточенно промыл лезвие под проточной водой, прежде чем продолжить свое занятие.

Мета, натянув одеяло на грудь, рассматривала его, опасаясь, что не отважится посмотреть незнакомцу в глаза. Только не после этой ночи! Так что пусть любопытство снедает ее потом.

То, как этот полуголый мужчина брился перед зеркалом, возбудило ее. Она попыталась представить себе это в виде картины. Картины, для которой ее коллеги не нашли бы покупателя: слишком старомодно и слегка архаистично, искусство чистого эроса. Что можно сегодня сделать с таким антикварным образом мужественности? Она словно слышала их философские рассуждения. Мужчины, которыми обычно окружала себя Мета, были совершенно другого сорта: образованные, худощавые и гибкие — мужчины светские, современные. Тем не менее она не могла отвести взгляда от этого странного экземпляра.

У него были темные волосы длиной едва ли со спичку, сейчас стоявшие торчком. Во время бритья он забыл о своих бакенбардах, и те получились слишком длинными и широкими. Черты его лица были очень резкими: высокие скулы, прямые черные брови и довольно крупный нос. Мета не могла оторваться от его близко посаженных глаз в ореоле черных ресниц. Они настолько привлекали к себе внимание, что у нее дрожь пробежала по спине. Его веки слегка припухли, что неудивительно после такой ночи. Но вот мужчина повернул голову в сторону, и Мета заметила, что у него не просто круги под глазами. Под левым глазом красовался кровоподтек, а довершал картину покрытый струпом ушиб. Потрясенная видом раны, Мета снова откинулась на подушки.

Мгновением позже мужчина отложил бритву в сторону, взял полотенце и вошел в комнату. Вытирая с лица остатки пены, он молча глядел на Мету.

«Насмотрелась?» — казалось, спрашивал он.

Итак, он все же заметил любопытный взгляд и дал ей время как следует рассмотреть его.

В полном молчании он повесил полотенце на спинку деревянного стула, стоявшего возле двери, и направился к коробке. Взгляд Меты был прикован к нему, и когда она увидела следы царапин на его спине, то схватила платье и сбежала в ванную.

Давай-давай! — приказывала себе Мета, поспешно принимая душ и ощупывая себя дрожащими руками. Все в порядке, облегченно вздохнула она. И так все и останется. По крайней мере, всплеск адреналина положил конец ее похмелью.

Стерев кончиками пальцев испарения с зеркала, она оглядела себя. Ее узкое лицо было бледным, как всегда, только губы слегка припухли. Пригладив пальцами волосы, спускавшиеся до шеи, она убрала их за уши.

Сейчас ты наденешь платье, схватишь сумочку и туфли, бросишь через плечо «чао» и поймаешь на улице такси, велела она своему непрезентабельному отражению. И эта ночь, прошедшая под девизом «на одну ночь — никому не рассказывай», будет забыта.

Когда Мета выглянула в дверь, темноволосого мужчины нигде не было видно. На расправленном одеяле лежала ее украшенная кристаллами сумочка, рядом с матрасом стояли босоножки, словно ей следовало вскочить в них и бежать на свободу через дверь в противоположном конце комнаты.

Из комнаты рядом с ванной послышался звон посуды, и Мета услышала аромат кофе. Прежде чем она успела что-то сообразить, как уже стояла в дверном проеме и глядела в кухню, напоминающую чулан, хотя через окно и падал солнечный свет. К ее огромному разочарованию, мужчина уже натянул рубашку. Бросив быстрый взгляд через плечо, он взял с полки вторую чашку и налил в нее кофе. Очевидно, он не предполагал, что Мета забредет в кухню, когда он предоставил ей возможность спокойно уйти.

— Доброе утро, — произнес он, протягивая чашку.

Он попытался улыбнуться, но глаза его оставались серьезными. Они светились темно-синим светом, окруженные ободком, напоминавшим по оттенку линию, обозначающую горизонт. Головокружительное сочетание!

— В любом случае кофе делает его гораздо лучше, — ответила Мета, не зная, что еще сказать. Чтобы справиться со смущением, она отпила глоток и с облегчением поняла, что желудок с радостью принял теплую жидкость. — Кстати, меня зовут Мета.

— Давид.

Низкий голос, а тон сдержанный, заставлявший предположить, что мужчина предпочитает говорить тихо.

Мета вынуждена была признать, что, даже только что выйдя из душа, Давид все равно пахнет возбуждающе. Она смотрела, как он пьет кофе, и внезапно поняла: он на пару лет моложе ее, ему максимум двадцать пять. Из-за его темных волос и серьезного вида можно было ошибиться, но теперь, в утреннем свете, сомнений не оставалось. Студент, подумала Мета. Или того хуже: какой-нибудь опустившийся боксер, если принять во внимание его старые и свежие раны.

Она смущенно оглянулась на спальню, где по-прежнему играли «Violent Femmes», и взгляд ее упал на картину, стоявшую у стены под окном. Строго геометрически поделенная картина с точно очерченными плоскостями, которые казались вырезанными хирургическим инструментом и тщательно пригнанными друг к другу. Цвета блеклые, практически без акцентов, не говоря уже об игре света. Мете показалось, что она смотрит на современное строение с непривычной перспективы. В картине было что-то знакомое, и она вот-вот должна была понять, что именно.

— Очень интересно… Чье это? — спросила она и хотела было пройти к картине, но внезапно почувствовала, как его настроение с напряженного сменилось плохо скрытым нетерпением.

Она тут же пожалела о своем появлении в кухне.

Давид поставил чашку и задумчиво посмотрел на Мету.

— Мне действительно очень жаль… — начал он. — Я знаю, что это напоминает дешевую отмазку, но у меня назначена встреча и мне пора выдвигаться. Очень важная встреча.

Мета почувствовала себя так, словно он ее выругал. Уголки ее губ дрогнули, пытаясь сложиться в искусственной улыбке, но даже это ей не удалось. Небрежным жестом поставив чашку, она направилась к своим вещам.

Давид остановился в дверном проеме со скрещенными на груди руками.

— Если бы не встреча, мы могли бы спокойно…

— Нет, довольно, — оборвала его Мета и быстро прошла к двери.

— Почему бы тебе не оставить свой номер телефона? — спросил Давид.

Мета бросила на него насмешливый взгляд, о котором тут же пожалела. Было очевидно, что парень раскаивался в резкости, с которой отшил ее. Не стоило реагировать так обиженно, правда, сказала себе Мета, стоя у открытой двери. В конце концов, сама напросилась.

— Всего хорошего, — сказала она настолько приветливо, насколько такое было возможно в этой ситуации, и позволила себе еще раз взглянуть в его выразительные голубые глаза.

А потом, прежде чем Давид успел что-то сказать, захлопнула за собой дверь и поспешила вниз по запущенной лестнице. На улице ее встретил прохладный ветерок. Лето наконец-то закончилось.

Глава 3

Расплата

Давид повернул за угол и порадовался тому, что, несмотря на спешку, все же захватил куртку. В какой-то момент ночи ветер заметно посвежел и теперь дул в лицо настолько резко, что ноющая головная боль от водки была моментально забыта.

Давид невольно провел кончиками пальцев по своим опухшим губам, ощущая, как ткань рубашки при каждом движении касается искусанной груди, — в порыве страсти Мета обошлась с ним не очень-то нежно. Если бы он не был настолько пьян, то, возможно, ушел бы в смущении. Но прошлой ночью все казалось правильным — с того самого момента, как она прижалась к его груди.

При воспоминании об этом Давид замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он снова увидел, как она лежит голая на его постели, вытянув руки за голову, выгнув спину. Бледное, слишком филигранное тело. Хитросплетение пульсирующих вен прямо под кожей. Все в ней только и ждало того, чтобы он наконец лег и коснулся ее. Он даже не задумывался над тем, насколько нереально так сблизиться с совершенно чужой женщиной, насколько ощущение того, что ему знаком каждый сантиметр ее кожи, соответствует действительности. Он не видел ни малейших препятствий.

Почувствовав прикосновение к своей ноге, Давид от удивления отпрыгнул, но уже в следующее мгновение взял себя в руки и сурово взглянул на собаку, которая, смущенно поджав уши, смотрела на него.

— Бурек, если ты еще раз так подкрадешься, получишь пинка. То же самое касается и тебя, Янник, — приветствовал Давид своего друга, как раз остановившегося рядом.

— Ты чертовски опоздал, — заявил Янник, мимоходом погладив пса по голове.

Он застегнул молнию на своей куртке до конца, и стоячий воротник закрывал его подбородок. Руки в карманах, голову втянул в плечи, словно вот-вот замерзнет. Но все было совсем не так: Янник считал такую позу выражением крутизны, хотя у Давида она вызывала ощущение, что он имеет дело со школьником.

Янник улыбнулся.

— Кроме того, от тебя все еще пахнет сексом и алкоголем — редкая смесь в последнее время.

— Знаю.

Давид еле сдерживался. Ему не нужно было смотреть на часы, чтобы знать, что он потерял много времени. По спине бегали мурашки, которых станет еще больше, если он не пойдет быстрее.

— Они тебя вздернут.

— Знаю! — отрезал Давид. — Но я уже ничего не могу исправить, верно?

Янник смущенно рассмеялся, пытаясь идти в ногу с Давидом.

— Прошлой ночью она привела их в бешенство, этих старых пердунов. Я еще и не проснулся толком, как они уже начали орать. Здорово, должно быть, вы потрахались, если я правильно понял. Как насчет коротенького отчета?

— Оставь меня наконец в покое! — отрезал Давид, но потом, прикрывшись козырьком бейсбольной кепки, негромко рассмеялся.

Янник, однако, не собирался скрывать от мира свою улыбку. Черты его лица были словно специально созданы для выражения хорошего настроения. Пока Давид размышлял об этом, вся веселость его улетучилась. В конце концов, они оба живут не в том мире, где можно безнаказанно бродить по улицам и болтать о своих эротических фантазиях. Хотя бесхитростный характер Янника располагал к этому, Давиду казалось, что он из озорства прыгнул на люк, который в любой момент может открыться. Когда в непрерывной череде фасадов зданий показалась их цель, больше всего ему хотелось ударить беззаботно ухмыляющегося Янника локтем в бок.

Хотя район располагался в стороне от главной магистрали города, здесь постоянно сновали автомобили. Только тротуары были пустынны — отличительная черта этого города, в котором почти никто не чувствовал желания прогуляться. Все предпочитали мариноваться в автобусах и метро, словно это могло нивелировать все неприятное. Но на той улице, куда направлялись Давид и Янник, необъяснимым образом стихало и дорожное движение. Она выглядела покинутой. Несмотря на бессчетное количество окон, мысль о том, что за ними кипит жизнь, казалась странной. Создавалось впечатление, что здесь есть только асфальт и каменная кладка. Даже небо выглядело серым, словно грязная побелка.

Они стояли перед городским дворцом, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Давид с недоверием осматривал здание: большинство строений в городе выглядели менее презентабельно, поскольку грязь и выхлопные газы оседали на фасадах подобно патине. Дворец, примыкавший с двух сторон к обычным домам со съемными квартирами, производил впечатление чужака, и каждый раз, оказываясь перед ним, Давид недовольно кривился. Застройщик, должно быть, страдал ностальгией и навязал архитектору свои расплывчатые представления о венецианском палаццо. В результате все это выглядело дурной шуткой. Медленно распадающейся шуткой, как свидетельствовала осыпающаяся штукатурка. С другой стороны, здание было окружено негативной аурой, слишком сильной даже для этого города. Сюда никто по своей воле не приходил.

— А ты таки опоздал, — сказал Янник, глядя на Давида. Тому с трудом удалось удержаться от грубого ответа.

Конечно, Янник прав. Давид вытер влажные ладони об джинсы.

— Не хочешь подождать меня внутри? — спросил он, направляясь к входу.

Янник только отмахнулся, сел на нижнюю ступеньку, посадил Бурека между колен и принялся скручивать сигарету. Давид бросил на него завистливый взгляд, поскольку друг не обязан был идти с ним, распахнул висящую на петлях дверь и исчез в темном холле.

— А, неудачник! — приветствовал его Малик, сидевший в фойе на стуле и листавший спортивный журнал. — Что за вечеринка вчера была? Его высочество ждет не дождется, когда можно будет вцепиться в тебя. Он приглашает тебя в зал для аудиенций. Надеюсь, у тебя найдутся достаточно веские оправдания. Но судя по тому, как ты пахнешь, об этом ты не думал.

Коротко кивнув, Давид поднялся по лестнице — точнее, по тому, что от нее осталось. В какой-то момент, видимо, решили охватить и внутренности дворца, но работы не были доведены до конца. У широкой лестницы, сердца этого здания, отсутствовали перила, а то, что некогда покрывало ступени, оставило на цементе только следы клея. Высокие стены в прошлом были божественно-голубыми, но кто-то совершенно бессистемно заляпал их красками — словно искал подходящую, но так и не нашел. Коридоры, фойе и лестница были в свое время наполовину готовы, но уже совершенно потеряли вид.

Давид вошел в зал для аудиенций, занимавший большую часть второго этажа, и с облегчением обнаружил, что там пусто. Эхо собственных шагов неприятно отдавалось у него в ушах. Благодарный за каждую минуту отсрочки, он огляделся по сторонам. Его вызывали сюда всего лишь несколько раз, и у него никогда не было возможности составить представление об этой большой полупустой комнате.

Несмотря на множество высоких окон, сюда попадало совсем мало света, поскольку расположенный напротив дом был выше дворца. По стенам дымчатого лавандового цвета тянулась оголенная проводка. Посреди зала стоял массивный стол, на котором было расстелено меховое покрывало с дырами от ожогов и пятнами грязи.

Чтобы бороться с прохладой, в помещении работал тепловентилятор. Воздух здесь был тяжелым из-за букета лилий, стоявшего у стены рядом с дизайнерской стереоустановкой. От сладковатого запаха разложения Давида тут же потянуло на рвоту. Его внимание привлекло одеяло, лежавшее скомканным в углу. Или прикрывавшее что-то. Давиду не хотелось знать наверняка. Чем дольше он находился здесь, тем сильнее докучал ему въедливый запах, пока он наконец не понял, что чувствует кое-что еще… что-то горелое.

В тот самый миг, когда Давид поймал себя на том, что медленно пятится к выходу, боковая дверь открылась и в комнату вошел Хаген. Не позволяя разобраться в том, что происходит у него в голове, он пристально рассматривал Давида. Потом закрыл дверь и остановился у стола. Он по-прежнему не отводил взгляда от Давида, замершего с глупым выражением лица и открытым ртом.

Через боковую дверь доносился голос женщины, которая что-то рассказывала. Очевидно, Амелия разговаривала по телефону, и Давид был ей за это крайне признателен. Вполне достаточно того, что он оказался отданным на растерзание плохому настроению Хагена, — от публики он готов был с удовольствием отказаться. Особенно если речь шла о спутнице его начальника, известной своими резкими комментариями.

Необычайно сильные пальцы Хагена прошлись по испачканному меху. Давид, не двигаясь, ждал первого хода своего визави. Но Хаген углубился в поглаживание меха, и чем дольше Давид смотрел на его руку, тем сильнее становились мурашки, бежавшие по спине. Словно кто-то гладил его. Кто-то, кто хотел возбудить его. Он раздраженно стиснул зубы и, когда Хаген наконец улыбнулся ему, едва сумел улыбнуться в ответ.

— Может быть, тебе холодно, Давид? Нет? Тогда почему бы тебе не снять куртку и не подойти ближе?

Баритон Хагена, как обычно, звучал слишком громко для ушей Давида, и при мысли о том, что нужно будет, приблизиться к этому человеку, внутри у него все сжалось. Вид Хагена, с его показной мужественностью — на лице щетина, темная одежда, сапоги из грубой кожи, — только подстегивал недоверие. Посмотрите-ка, казалось, говорил он, я такой порядочный, прирожденный вождь, прямолинейный и респектабельный, вы можете доверять мне! Но Давид ему не верил. Странный дворец и грязное меховое покрывало говорили о характере Хагена гораздо больше. Причем нечто такое, что Давид с трудом сумел бы облечь в слова.

Вдруг Хаген одним прыжком перемахнул через стол, оказался прямо перед Давидом и выжидающе уставился на него. От гнева его губа приподнялась, обнажая зубы. Внезапно Хаген с быстротой молнии нанес ему сжатым кулаком удар в лицо. Костяшки его пальцев ударились об скулу Давида, заставив только зарубцевавшуюся рану снова открыться.

Давид попятился назад, но подавил желание ощупать горящее место или начать обороняться. Он стоял, демонстративно опустив руки, потому что ни в коем случае не хотел бросать вызов Хагену. А тот уже совладал со своим гневом и снова смотрел на Давида изучающим взглядом, который был еще более неприятным, чем неконтролируемая грубость.

— А теперь не мог бы ты проявить вежливость и снять куртку? — спросил Хаген, массируя пальцы.

Давид неохотно снял кожаную куртку и бросил ее на пол. Хаген довольно ухмыльнулся, подошел к столу и прислонился к нему. Когда Хаген поманил его к себе, Давид подчинился, на этот раз без колебаний, хотя и сохранил определенное расстояние. Он уже понял, что запах горелого, все сильнее и сильнее докучавший ему, исходил от Хагена, словно этот человек только что побывал в огне. Но Давид предполагал, что это зловоние вызвано чем-то гораздо более неприятным, чем бушующее пламя.

— Ну-ка расскажи, почему во время выполнения вчерашнего поручения ты не придерживался моих указаний. В конце концов, я сформулировал все так, что понять их превратно невозможно: старого доброго Розенбоома нужно было подтолкнуть к тому, чтобы он задумался над своим решением чувствовать себя обязанным фармацевтической фирме, а не нашим деловым партнерам. Ты ходил к нему, я это знаю. Но ты не подтолкнул его. Наши деловые партнеры сказали, что сегодня утром во время переговоров он вел себя очень грубо.

Давид скрестил руки, потому что прикосновение ткани к груди внезапно стало ему неприятным и показалось слишком интимным.

— Я поговорил с тем парнем, и он показался мне благоразумным. Не было причин выражаться более однозначно.

— Давид, почему ты ведешь себя как идиот? — поинтересовался Хаген, сочувственно качая головой. — Я же сказал: действуй наверняка. Этот маленький чистильщик обуви Розенбоом думает, что может всех нас поставить раком. А ты что делаешь? Ты немного поговорил с ним, наши деловые партнеры немного поговорили с ним, а потом мне приходится посылать Матоля и Лойга. Как ты думаешь, каково сейчас твоему другу Розенбоому?

Давид опустил голову. После того как он ушел от потеющего и отвечающего «да» и «аминь» на все вопросы Розенбоома, ему стало ясно, что еще ночью тот передумает. Но вместо того чтобы вернуться, он отдался ночной жизни города, пока наконец не очнулся вдрызг пьяным на танцполе с прижимающейся к его груди блондинкой.

Очевидно, Хаген пришел к похожим выводам, потому что в его серо-голубые глаза закралась предательская тень.

— По крайней мере, сегодня ночью тебя не мучила совесть, хотя ты и профукал свое задание, — подтвердил он предположение Давида. — Мы все очень хорошо развлекались за твой счет. Если бы Амелия не была сейчас так занята, то наверняка в благодарность поцеловала бы тебя в щеку.

Взгляд Хагена затуманился. Он схватил Давида за край рубашки и слегка притянул к себе. Руки Давида инстинктивно сжались в кулаки, и он принялся буровить взглядом треснувшую стену за плечом Хагена.

— Что мне с тобой сделать? Ты провалил задание, которое должно было продвинуть тебя, во время которого ты должен был доказать, что достоин доверия. Вместо того чтобы загладить ошибку, ты напиваешься неизвестно где и спариваешься непонятно с кем. И в довершение всего ты появляешься здесь с опозданием на полдня. Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты чувствуешь себя прекрасно, когда бегаешь по улицам, держась за ручки со своей подружкой Янником, и улаживаешь свои мелкие делишки. Будет пустой тратой времени давать тебе шанс подняться, потому что ты чувствуешь себя вполне уютно в самом низу карьерной лестницы, — Хаген медленно отпустил смятый уголок рубашки Давида и расправил его. — Поэтому в дальнейшем я не буду перегружать тебя, — задумчиво продолжал он, держа одну руку на плече Давида, а второй поглаживая мех. — Вы можете снова вместе приниматься за дерьмовую работу. Там, в углу, как раз такая и валяется. Попрошу убрать!

Когда чуть позже Давид вышел из покосившейся двери палаццо, Янник все еще сидел на ступеньках и бросал на тротуар теннисный мячик, за которым, словно стрела, устремлялся Бурек. Давид застегнул молнию на куртке, потому что после разговора с Хагеном изрядно вспотел, а ветер тем временем усилился. Потом он сел рядом с Янником, который притворялся, что наблюдает за резвящейся собакой.

Но слишком долго сохранять равнодушный вид ему не удалось.

— Ну как, все части тела на месте, или Хаген заимел себе трофей?

Давид невольно притронулся к ране под глазом, которая все еще слегка кровоточила.

— Я, похоже, дешево отделался.

Янник повернулся и принялся задумчиво разглядывать его, а потом смущенно провел рукой по волосам и принялся теребить себя за прядь. Он стриг свои темно-русые волосы очень коротко, и только на затылке торчал маленький островок с длинными сбившимися прядями. Давид предполагал, что Янник надеется с этой прической выглядеть дерзким и излучать флюиды опасности. На самом же деле это было больше похоже на неудавшуюся мальчишескую стрижку.

— Хаген питает к тебе слабость, — произнес наконец Янник, и лицо его слегка дрогнуло, словно он ожидал удара в ответ на свои слова.

Но Давид только пнул окурок, который бросил на тротуар Янник. Некоторое время он размышлял над тем, не поделиться ли с другом расплывчатым чувством стыда, которое он испытывал в присутствии Хагена. Каждый раз, когда они стояли напротив друг друга, Хаген делал что-то такое, что неприятно его поражало. Словно Хаген не только хотел дать понять, что должен парировать все, сказанное Давидом, но и намекнуть, что может доминировать и в совершенно других плоскостях. Если, конечно, захочет. Впрочем, Давиду не удавалось найти подходящее описание этому чувству. Вдобавок ему было неприятно, что Хаген играет с ним в такие странные игры.

— Я не удивлюсь, если в следующий раз Хаген наденет на меня собачий ошейник, чтобы вывести гулять, — заявил он, пытаясь описать свое неясное чувство.

Янник рассмеялся и попытался хлопнуть приятеля по плечу, но Давид увернулся.

— Это не смешно, — сказал он и улыбнулся, наслаждаясь чувством облегчения.

Когда Бурек, привлеченный хорошим настроением хозяина, подбежал к ним, Давид вытянул руку, чтобы погладить его. Но пес внезапно остановился и оскалил зубы. Давид замер в недоумении, а потом сообразил, что пробудило собачьи инстинкты.

— Хагену пришла в голову милая идея по поводу того, чем нас занять: мы должны убрать остатки от небольшого частного праздника. Я уже вынес все на задний двор, чтобы мы могли погрузить их в машину. Отвратительное свинство! Когда я спускался по лестнице, из свертка выпала рука. У Малика едва инфаркт не случился. Он, вероятно, не замечает всей этой пачкотни на цементном полу. Я сказал, чтобы он держал рот на замке, — в конце концов, эта штука и так протекла на пол в зале для аудиенций. Если он так волнуется из-за некрасивых пятен, может спокойно сжечь весь дворец.

На лице Янника отразилось отвращение, которое он даже не пытался скрыть, — в принципе, это было одной из причин, почему парень так плохо устроился в жизни. У него просто-напросто не получалось сделать в решающий момент непроницаемое лицо. Давид уже прекратил попытки объяснить Яннику, почему не всегда полезно выставлять напоказ движения своего сердца. Янник оказался стойким относительно добрых советов и продолжал удивляться тому, почему все держат его за мальчика на побегушках.

— Вот дерьмо, мы должны увезти это на машине? Давид мрачно кивнул. Ни один из них не терпел машин или других средств передвижения.

— Сильно воняет разложением? — со слабой надеждой в голосе поинтересовался Янник. — Ты же знаешь, Бурек с ума сходит, когда чует такое. Он нам все уши пролает во время поездки.

Давид поднялся и отряхнул с джинсов пыль. Собака продолжала с ворчанием скакать вокруг него.

— Тогда сделай одолжение и запри пса в одной из пустых комнат. Когда пригоним машину обратно, заберешь его.

После этого предложения лицо Янника приобрело такое упрямое выражение, что Давид знал ответ прежде, чем приятель открыл рот.

— Что за бредовая идея: запереть Бурека здесь, во дворце! Чтобы Малик тут же разжег огонь в камине и зажарил моего пса на вертеле? Ты ведь не серьезно, правда?

Но Давид уже повернулся и поднялся по лестнице. Он только устало отмахнулся. Ладно, пусть Бурек сводит их с ума своим воем. Может, в этом есть и что-то хорошее: при таких обстоятельствах ему не придет в голову размышлять о событиях последних часов.

Давид невольно остановился, когда на него нахлынули воспоминания о тонких светлых волосах между пальцами. Он тут же ощутил тоску, к которой примешалось сожаление: неважно, насколько волнующей была эта ночь, повторения не будет, об этом он позаботился. А судя по тому, как была одета эта Мета, ей наверняка не покажется интересным поваляться на его матрасе еще раз.

В груди возникло щекочущее напряжение, заставившее Давида позабыть о мрачных мыслях. Очевидно, он был не единственным, кого захватили воспоминания о прошедшей ночи. К его удивлению, это была не жадная охотничья фантазия, появившаяся при мысли о Мете, а радость от предстоящей встречи со сногсшибательной женщиной. Давиду не верилось. Хищник, преодолевший свои инстинкты? Никогда. Ни за что на свете.

Глава 4

Напрасный труд

Оставив позади манящую реку и склон, он помчался, не разбирая дороги, по покрытому трещинами бетонному настилу. Просто помчался, отпустив свои чувства, жадный до всего, что могла предложить в качестве следов жизни эта скупая местность. Даже выхлопные газы и шум несущегося высоко над ним транспорта наполняли его удовольствием. У моста он наткнулся на спрятанное под одеялами и досками тело, которое при виде его издало резкий, но внезапно оборвавшийся пронзительный звук. Однако сегодня эта легкая добыча не была ему интересна. Равно как и своры бродячих псов, в панике бросившихся в разные стороны, — он только с любопытством посмотрел им вслед, не останавливаясь, на бегу. Прошлой ночью он получил подарок, и ничто не могло усилить ощущение того, что он жив.

Уступая своей прихоти, он остановился, почесал спину и плечо о шероховатую поверхность столба, наслаждаясь электризующим чувством, возникшим от соприкосновения. Однако именно в этот идеальный момент его настигло безжалостное раздвоение, и он едва не рухнул около столба. Момент свободы остался позади, его очертания уже начали угрожающе расплываться. И едва переносимая пустота внутри расширилась, чтобы поглотить его без остатка. Не в силах сделать с этим хоть что-то, он потерял свое место в этом мире. Но прежде чем стало слишком поздно, он, преисполненный отчаяния, бежал в единственную гавань, которая могла его приютить, — хотел он того или нет.

У канала царило спокойствие, которое нельзя было обрести больше нигде в городе. Выпрямленные бетонными опорами берега и узкая мощеная тропа, рядом с которой поднимался заросший сорняками откос, не особенно располагали к прогулкам. На противоположной стороне находился пустырь, а сквозь вечернюю дымку доносились едва различимые шорохи далекой многоголосой улицы и лай собак.

Выполнив поручение Хагена, вычистив машину и вернув ее на место, Давид кивнул Яннику, прощаясь с ним. В другой день ему не удалось бы так легко избавиться от приятеля, но Янник был занят тем, что успокаивал разнервничавшегося пса. Давид воспользовался возможностью и поспешил выскользнуть через ворота на заднем дворе, прежде чем Яннику пришла в голову мысль пойти с ним и, возможно, задать еще парочку двусмысленных вопросов о событиях прошедшей ночи.

Руки Давида ощупывали неровную поверхность парапета, в то время как он задумчиво смотрел на темную воду, неторопливо движущуюся по направлению к гавани. Хотя он стоял так, прислонившись к стене, довольно долго, еще ни одна баржа не вошла в канал. Только два мальчишки на велосипедах ВМХ проехали мимо, когда солнце как раз исчезало на западе за хитросплетением высоких мостов. Они остановились, мгновение потаращились на него, наверное, размышляя над тем, не стоит ли он в этой глуши, чтобы продать дозу. Давид уже был готов к тому, что придется задать им взбучку, чтобы они испарились, когда мальчишки исчезли сами. С тех пор на горизонте показывались только чайки, нарезавшие круги над водой.

Внезапно Давид оперся на локти — его кожаная куртка при трении об парапет издала такой звук, словно скребут наждачной бумагой, — и со стоном закрыл лицо руками. Как он ни старался, ему не удавалось взять под контроль неразбериху, царившую в голове. Обрывки воспоминаний мучили его, и впервые за долгое время чувства снова грозили взять над ним верх. Было ошибкой отдаться на волю страсти прошлой ночью. Он должен был помнить о том, насколько трудно уничтожить последствия этого на следующий день.

Он невольно ощутил разочарованный взгляд Конвиниуса. Контроль над мыслями и миром своих чувств был темой одной из важнейших лекций, которые он читал Давиду. Возможно, даже самой важной из всех. Тогда Давид был всего-навсего упрямым школьником, которому казалось, будто он убьет часть себя, если будет немедленно давить все, что расцветает в нем. И только оказавшись перед Хагеном, Давид понял, насколько в действительности важна была та беседа. С тех пор он принимал ее во внимание.

Вплоть до прошлой ночи. Проблемой был не тот факт, что он сознательно испортил поручение, и не спиртное, и не женщина, оказавшаяся в его постели. Мета коснулась чего-то, что находилось глубоко внутри него. Сначала он приписал это своей подогретой алкоголем импульсивности. С таким количеством водки в крови любая женщина, прижавшаяся к нему, станет чем-то особенным.

Но и на следующее утро, когда она еще спала на смятых простынях, его восхищение изменилось так же мало, как и его непреодолимое желание привязать ее к себе словами и прикосновениями.

Янник и другие могут, конечно, думать, что это было всего лишь его мужское естество, вставшее в нужный момент, но Давиду лучше знать. Всем им знакома с трудом преодолимая дистанция, возникавшая тогда, когда они стояли перед человеком, не принадлежащим к стае. Чувство быть навеки чужим для другого, вкупе со страхом, что собеседник может пробудить в нем охотничий инстинкт. Но в присутствии Меты это знакомое до боли чувство не возникло, напротив: Давид чувствовал себя настолько хорошо, что даже забыл о своей тайне, — и именно это и беспокоило его больше всего. Тот факт, что он уже не в первый раз хотел проследить след Меты, было доказательством того, что что-то здесь не так. Он испытывал предвкушение, у которого был иной источник, чем у его собственного желания. Это предвкушение было необузданным и в то же время таким невинным, совершенно не подходившим к его мыслям об этой женщине. Пойди к ней, казалось, нашептывало оно ему, прижмись к ней, почувствуй себя хорошо. Давид остановился и, призвав на помощь всю свою силу воли, отодвинул искус в сторону. Мета… Это звучало не только как эксцентричное имя, но и как по-настоящему крупные сложности. Красивая женщина, живущая в богатом квартале, которые в этом городе можно пересчитать по пальцам. Из так называемой хорошей семьи, образованная… Эта женщина наверняка только и ждет, чтобы встретиться с кем-то вроде него. Давид почувствовал, как эта циничная мысль задела его. Вот до чего он уже докатился!

Он одним прыжком вскочил на ноги и на миг растерялся, не зная, что делать с накопившейся фрустрацией. Больше всего ему хотелось ударить кулаком о бетон и на пару секунд отдаться боли. Но он взял себя в руки. Ярость — сильное чувство, и если за ним не следить, оно внезапно превратится во что-нибудь другое.

Давид скрестил руки за спиной и глубоко вздохнул. Он немедленно оставит какие бы то ни было мысли об этой женщине. В этом состояла единственная возможность забыть ее и больше не заниматься этим делом. Так он начал поступать со всем, с тех пор как его захватил Хаген. И всегда хорошо с этим справлялся.

Эта Мета наверняка ведет жизнь, наполненную роскошью и всякими приятными моментами, с подходящим мужчиной рядом. Чем именно он может убедить ее удостоить его второго взгляда? Если забыть о том, что Хаген сломает ему шею за любовную интрижку. Кроме того, он не был уверен, что вообще удастся взять ее угасающий с каждым часом след… вот она опять, эта полная надежды мысль.

Издав сдавленный рык боли, Давид обрушил кулак на бетонный парапет, но жжение, пронизавшее руку, было ничто по сравнению с отчаянием, бушевавшим внутри. Если он срочно не совладает с собой, то сам заведет себя в ловушку и окажется в руках у Хагена, словно какой-то жалкий идиот. И, судя по всему, не существовало ничего такого, что могло бы его от этого удержать.

Глава 5

Подарок

Мета не могла сказать, сколько она простояла в этот день перед витриной галереи, глядя на дождь. Ветер бил моросью в окна, размывая происходящее на улице в серое однообразие. Несмотря на это, она не могла оторваться от окна. Скрестив на груди руки, озябнув, она стояла и размышляла. Она чувствовала себя бесконечно опустошенной, хотя день тянулся без напряжения. Парочка ничего не значащих звонков, входная дверь галереи открылась всего несколько раз, в основном только для сотрудников службы доставки, которые по ошибке зашли с парадного входа. Как правило, Ева обрушивалась на выглядевших такими несчастными людей и объясняла им специально заготовленным для низкооплачиваемых подсобных рабочих командным тоном, что посылки нужно доставлять с другой стороны здания, даме из бухгалтерии. Нет, она ни в коем случае не примет посылку. Это нужно заносить через заднюю дверь, для посыльных, а теперь — брысь, прочь отсюда! В конце концов, сейчас может прийти важный клиент, который хочет насладиться искусством. И он не должен сталкиваться с удрученного вида работягой и коричневой упаковочной бумагой.

На все это Мета взирала с удивительным спокойствием, хотя целый день находилась в подавленном состоянии: вчера вечером она как раз разогревала в микроволновке тарелку супа-мисо, когда вдруг зазвонил телефон. Стоило ей взглянуть на номер звонившего, как желудок превратился в комок льда. Ей пришлось в буквальном смысле слова заставить себя снять трубку. С гораздо большим удовольствием она осталась бы стоять перед жужжащей микроволновкой, наблюдая за тем, как поворачивается внутри тарелка с супом. Однако Карл слишком хорошо знал ее распорядок дня, чтобы понимать, что сейчас она дома. Вполне возможно, он покачает головой, размышляя о ее нерешительности, и оставит соответствующее сообщение. Поэтому Мета сняла трубку, прежде чем включился автоответчик.

— Я просто хотел узнать, как прошла неделя, — произнес Карл свою обычную формулу приветствия. Его голос был уверенным и звучал как обычно приятно, безо всякой тени неуверенности. — Я встретил в «Лавине» Сью с коллегами, и она сказала, что ты сейчас, похоже, испытываешь некоторое напряжение. Вы вместе пошли развлечься, и ты страшно напилась.

Мета, которая стояла в своей пахнущей моющими средствами и ароматизированными свечами гостиной, поймала себя на том, что снимает с волос обруч и поправляет прическу, словно Карл сидит напротив. Что, черт возьми, он хочет услышать? Что она узнала о его похождениях и от отчаяния потеряла над собой контроль? Может, стоит рассказать о том, что она нашла довольно действенное средство против стресса, который испытывала от их хаотических отношений? По крайней мере, на одну ночь.

Вместо этого она несколько вяло ответила:

— Ах, ну ты же знаешь, как это бывает… Канделанц, король крупной адвокатской конторы на востоке города, искал несколько работ для новых помещений. Я просто переутомилась.

— Может, нам стоит поужинать вместе на днях? Неделя может выдаться тяжелой, но я выкрою время. Дина позвонит тебе, и вы договоритесь. Сокровище мое, сделай одолжение, не пей так много. Мне не хотелось бы думать о том, что может случиться, если ты, пьяная в стельку, будешь бродить ночью по городу.

После этого телефонного разговора Мете как никогда понадобилось выпить. Вытаскивая бутылку мартини, она размышляла над тем, как Карлу всего парой предложений удалось обставить все так, словно она умоляла его о встрече, потому что иначе просто сопьется. Карл, благородный рыцарь… Вероятно, его интрижка с Резе Альтенберг не настолько горяча и пришло время обставлять возвращение к прежней любви.

Уже не впервые Карл пользовался перерывом в их отношениях, чтобы развлечься на стороне. Кроме того, он никогда не делал особой тайны из своих похождений. Мета даже испытывала нехорошее подозрение, что ему было только на руку, что она узнала об этом. В конце концов, он — мужчина в полном расцвете сил, по современным понятиям которого моногамия была признаком плохого позиционирования на рынке. Поскольку Карл был хорошо воспитанным человеком и придавал мало значения дурацким сплетням, то регулярно устраивал перерывы в отношениях с Метой. Конечно, он никогда не формулировал это настолько однозначно, а находил замечательные отговорки, но на протяжении последних лет этот узор становился все более и более плотным. К сожалению, расставания с Карлом становились все продолжительнее и продолжительнее.

Хотя гордость запрещала Мете думать об этом, она надеялась, что Карлу действительно надоела Резе Альтенберг, эта коза, любительница восклицательных знаков и леопардовых пальто. О да, Резе принадлежала к тому сорту людей, семья которых настолько давно купается в роскоши, что им уже не нужны ни вкус, ни стиль жизни. Вполне вероятно, что Карл показался себе слишком экстравагантным, когда стал спать с такой личностью.

В следующее мгновение Мета едва не укусила себя за руку за такие мысли: она критикует Резе за нехватку стиля и таким образом исключительно из ревности опускается до уровня конкурентки. Но что это вообще значит — конкурентки? Резе для Карла — не более чем увлечение. Равно как и тот мальчик для нее — самоутверждение в сочетании с удовольствием в постели без последствий.

Но если речь идет только об этом, то почему она уже целую вечность стоит у окна и смотрит на дождь? Вместо того чтобы распускать нюни, нужно было просто взять две чашки кофе, присоединиться к Еве и рассказать ей о ночи с юным любовником. Причем со всеми грязными подробностями, чтобы добрая Ева по-настоящему поняла, насколько ей было хорошо.

От одной мысли об этом Мета прижала руку к сердцу, потому что оно вдруг сделало невероятное сальто. Что бы ни сказала Ева по поводу пьяной ночи с соблазнительно пахнущим парнем, слышать этого Мета не хотела. Потому что ей было на удивление тяжело рассматривать ночь с Давидом с этой точки зрения. Она была даже рада тому, что, возвращаясь на следующее утро домой на такси, не обратила внимания на квартал, где находилась его квартира. Если бы она запомнила улицу, то еще, чего доброго, испытала бы искушение сходить в гости. Было невозможно отрицать, что он оставил по себе хорошее впечатление, — и, к сожалению, не только благодаря своим физическим данным.

Мета провела ладонью по лицу, стараясь не размазать помаду. Она стоит и ломает себе голову по поводу человека, с которым знакома большей, а точнее, меньшей частью по его квартире, хотя с нее было довольно сложных отношений с Карлом. При этом она вообще-то надеялась, что уже выросла из того возраста, когда главную роль играют запутанные любовные истории.

Отпраздновав свой тридцатый день рождения, она сосредоточилась на том, чтобы отдаться целиком и полностью улучшению своей карьеры и интерьера своих апартаментов, которые достались ей с немалым трудом. Всю нерастраченную энергию она собиралась вложить в свою семью, поскольку жила в том городе, где родилась. При этом довольно быстро стало ясно, что члены семьи не обязательно сблизятся, если будут проводить вместе много времени. А ее великолепные апартаменты под строгим руководством Карла превратились в ледяной дворец, в котором сама Мета ходила на цыпочках, потому что звук собственных шагов нервировал ее. Так что оставалась только карьера.

Мета энергичным шагом пересекла широкое фойе галереи и окинула взглядом полотна большого формата, на которых были в ядовитых цветах и дилетантской технике представлены сцена пробуждения и адский огонь. Как обычно, она с трудом удержалась от того, чтобы не вздрогнуть. Рядом с бронзовой скульптурой высотой по грудь она наконец обнаружила Еву, задумчиво царапавшую край сотового телефона.

Все лучше, чем царапать свои покрытые бежевым лаком ногти, сердито подумала Мета. Если Ева проглотит что-то из этого, придется прочищать ей желудок, чисто из соображений здоровья. Ее собственный желудок тут же отреагировал, потому что в нем еще с юности жила неспокойная совесть. Но что-то в Еве раздражало ее, вызывало обычно столь слабо выраженный негатив.

— Какой ужасно мрачный день… — сказала Мета, мимоходом касаясь плеча Евы, скорее в качестве попытки загладить собственные подленькие мысли. — Если сегодня к нам все же забредет интересующийся искусством человек, то он, наверное, будет в подходящем настроении, чтобы купить те жуткие картины из фойе. А Ринцо все продолжает клясться, что они великолепны.

Кислая физиономия Евы говорила о том, что она тоже не может улыбаться этому бесконечному дождю.

— Подобная интерпретация веры сейчас является очень актуальной темой — у Ринцо на такое нюх. Или ты собираешься утверждать обратное?

Мету так и подмывало сказать, что нюх Ринцо сильно опередил свое время. Причем настолько, что настоящее до сих пор не догнало его, хотя картины были выставлены еще несколько месяцев назад. Однако в своем теперешнем настроении Ева расценит любую шутку Меты как государственную измену меценату-интригану и даже может разболтать об этом всем на свете.

Поэтому Мета попыталась поднять другую тему:

— Вообще-то я хотела спросить, не смотрела ли ты фотографии акварелей той художницы с окраины. Мне интересно, как ты оцениваешь ее работы.

— Нет, еще не смотрела. — Ева потерла переносицу, словно внезапно почувствовала головную боль. — Послушай, акварели, окраины… Мета, ты здесь затем, чтобы продавать, а не находить новые таланты. Можно заниматься только чем-то одним: объяснять людям, почему они должны купить картину или сколько должны за нее заплатить, либо иметь нюх на развитие рынка искусства и, как следствие, талант привязать художника с большим потенциалом к галерее.

— Ты имеешь в виду, что меня хватает как, раз на то, чтобы доверять инстинкту Ринцо и выбивать деньги?

Мета, хотя и знала, что это не так, не смогла скрыть горечи в голосе.

Впрочем, Ева, похоже, ничего не заметила. Она пожала плечами и, открывая телефон, сказала:

— Ты отличный продавец, вот и гордись этим. А еще ты умеешь организовывать великолепные вернисажи. Этим ты тоже можешь гордиться.

Это прозвучало как оскорбление. Но Ева уже с головой погрузилась в телефонный разговор, так что Мете не пришлось высказать свое мнение. Предоставленная самой себе, она принялась рассматривать бронзовую фигуру, представлявшую собой непристойную копию «Давида» Микеланджело: у этого слишком маленького человечка только одно место было пропорциональным. Либо Ринцо рассчитывал на, покупателей с искаженным чувством юмора, либо на тех, кто ничего не понимает в скульптуре, потому что работа была выполнена крайне грубо. Впрочем, Мета подозревала, что скульптор настолько исказил форму именно потому, что не мог сделать лучше.

Одна мысль об этом граничила с ересью, и она автоматически услышала в мыслях голос Ринцо:

— Конечно, можно говорить о том, что искусство ремесленников снова в моде, но ведь в центре всегда стоит идея. И эта идея гениальна: кто при виде Давида не размышлял о величине его самой лучшей части?

Впрочем, Мете не очень хотелось вести эту дискуссию. Имя Давид щекотало ей язык, и она поймала себя на том, что негромко произносит его. К счастью, Ева все еще разговаривала по телефону, так что этот всплеск девичьих чувств прошел для нее незамеченным. Тем не менее щеки Меты вспыхнули, и она решила ретироваться в туалетную комнату, чтобы проверить, не испортила ли она себе макияж.

В обрамленном черным мрамором зеркале она увидела на удивление юное лицо с сияющими зелеными глазами. Глазами, которым хотелось приключений. То есть совсем не того, что Мета запланировала себе на будущее. Ее тело охватил жар, бороться с которым она была не в силах. Она сняла лодочки, наслаждаясь прохладой, когда босые пальцы коснулись мраморного пола. Нужно срочно заземлиться, это однозначно.

Она поспешно вымыла руки и поправила прическу так, что получился идеальный «боб». Потом расправила складки на платье. Контрольный взгляд в зеркало подтвердил, что дама из галереи вернулась: все сидело безупречно, на лице — ни следа волнения. Впрочем, хватило одной мимолетной мысли о Давиде, о том, как он брился перед запотевшим зеркалом, и ее уголки губ, словно по мановению волшебной палочки, растянулись в улыбке. Это было нехорошо.

И как раз в тот момент, когда Мета хотела выйти, голос Евы заставил ее вздрогнуть:

— Не тот вход, господи!

Мета выглянула в фойе, где Ева строевым шагом неслась к посыльному. Но в отличие от своих коллег тот не втянул голову в плечи. Вместо этого он продолжал идти к ней, так что Ева с разгону едва не налетела на него. Он вручил ей завернутый в коричневую промокшую от дождя упаковочную бумагу пакет, очертаниями напоминающий вставленное в рамку полотно.

На мгновение Мета испугалась, что это какой-нибудь наивный художник, решивший представить свою работу. Этот тип жертв Ева любила еще больше, чем посыльных. Исключительно от смущения Мета остановилась и с облегчением поняла, что отсюда не слышно ни слова из разговора, который вели Ева и жертвенный агнец.

Она размышляла над тем, не подняться ли бесшумно по лестнице, которая вела в верхние выставочные залы, когда мельком увидела лицо мужчины в фойе. Она инстинктивно отступила на шаг, чтобы спрятаться за дверью. Там стоял промокший до нитки Давид в бейсбольной кепке на голове и в потрепанной кожаной куртке и отказывался преклонить колена перед Евой. Несмотря на высокие каблуки, той пришлось запрокинуть голову, чтобы возмущенно сверкать на него глазами.

Внезапно Ева повернулась и указала на бронзовую статую, рядом с которой недавно оставила Мету. Оба какое-то мгновение смотрели на покинутое место. Когда Давид попытался вручить пакет, Ева демонстративно скрестила руки на груди. Она даже слегка откачнулась, чтобы наказать его за дерзость. Но когда она хотела просто пройти мимо, он схватил ее за руку.

Мета видела лицо Евы: ее подруга растерялась оттого, что этот плохо воспитанный мальчик на побегушках осмелился быть настолько наглым. На миг она увидела Давида глазами Евы: молодой человек, излучающий спящую агрессию. Никто, воплощение всего ничтожества, какое только могло найтись в городе. Слушая строгий голос Евы, Мета презрительно кривила губы.

В этот миг ее настиг ищущий взгляд Давида. Темно-синий цвет вспыхнул, показалась улыбка и тут же угасла. Он заморгал, словно выражение ее лица нанесло ему удар, и опустил голову. Прежде чем Мета пришла в себя, он вручил сопротивлявшейся Еве пакет и исчез за дверью.

Мета сглотнула. Потом, когда кончики пальцев и треугольник между лопатками словно загорелись, сглотнула снова. Вот это… это было неправильно. Как такое могло случиться? Она должна была без колебаний подойти к Давиду, обменяться с ним парой слов… по крайней мере, ответить на его улыбку!

Разочаровавшись в себе, Мета застонала, потом мысленно прокрутила случившееся. В тот миг, когда взгляд Давида нашел ее, что он увидел, что так его обидело? Женщину, прятавшуюся за дверью и смотревшую, как мужчину, который искал ее, выпроваживали по всем правилам искусства. Он подумал, что мне будет неприятно, если меня с ним увидят, решила Мета. Но смогла бы она действительно подойти к нему, пока рядом стояла Ева? Этого сказать она не могла.

Тем временем Ева гордо направилась к ней, держа промокший пакет на безопасном расстоянии перед собой.

— Что ты делала в туалете? — спросила она и оглядела Мету с ног до головы — в буквальном смысле слова с ног, как с удивлением обнаружила молодая женщина. Потому что она совершенно забыла о том, что нужно надеть лодочки. Она стояла босиком на белом кафельном полу, предлагая Еве великолепную историю, которую та при случае с пылу с жару преподнесет Карлу.

Ева сунула Мете в руку пакет, и ее пальцы без усилия прошли через оберточную бумагу.

— Это прекрасное нечто передал для тебя Давид — подарок, как он сказал. Еще одна восходящая звезда с окраины?

— Не совсем, — бесцветным голосом ответила Мета.

Ее растерянность сменилась холодной яростью. Что Ева себе позволяет? Вот так просто брать и смешивать с грязью все, что ей дорого? У нее не было ни малейшего желания царапать гладкий фасад, провоцировать ее в ответ. Холодная улыбка появилась на губах Меты.

— Это был мой знакомый. А это эскиз его лучшей работы, нечто совершенно потрясающее. Может, развернуть сразу? Ты обязательно должна посмотреть.

Хотя Ева, столкнувшись со столь неожиданной наглостью, промолчала, но лицо у нее предательски дрогнуло.

— Тебе стоило бы договориться с Карлом о встрече, чтобы все опять стало хорошо. Я начинаю беспокоиться о тебе, дорогая моя. Этот Давид выглядел так, словно ищет по вечерам легкую добычу. Ты ведь не хочешь, чтобы он нашел тебя, правда?

— Похоже, это «нет» в ответ на мое милое предложение? — спросила Мета и сладко улыбнулась, хотя чувствовала слабость от волнения.

Сварливость была непривычной для нее чертой: обычно она вела себя очень воспитанно и даже не думала защищаться.

Ева обиженно зашагала обратно. Мета, несмотря на свою маленькую победу, тут же о ней забыла, потому что пакет, который она держала в руках, напомнил о том, что сейчас произошло нечто гораздо более важное. Не зная, что с этим делать, она смотрела на него.

Глава 6

Раскаяние

Спрятав руки глубоко в карманы куртки и втянув голову в плечи, Янник пытался идти в ногу с Давидом. Одновременно он занимался тем, что уворачивался от фонтанов, которые поднимал вечерний поток машин. Хотя он все равно уже промок до нитки, но каждый раз казался себе жертвой, и это впечатление только усиливалось равнодушными лицами водителей. Пусть возьмет такси, как любой нормальный человек, казалось, думали все эти люди. Но точно так же, как и Давид, Янник предпочитал скорее промокнуть, чем сесть в автомобиль.

Переступая с ноги на ногу, он ждал друга перед галереей, на расстоянии нескольких шагов от ярко освещенных окон, напоминавших наполненные светом шлюзы в другой мир. Все его чувства целиком и полностью были устремлены на Давида. Он ощущал; что тот сначала чувствовал себя неуверенно и был раздражен, а потом на него нахлынула волна разочарования. Янник подошел к окну, по которому стекали потоки воды. Окруженный больничной белизной Давид передал картину женщине с множеством браслетов на запястьях и быстро покинул фойе.

И только когда он снова оказался на мокрой от дождя улице, Янник сумел перевести дух. Но друг не удостоил его даже взглядом, не потрепал по голове виляющую хвостом собаку.

— Эта Мета выглядела не особенно счастливой, — вырвалось у Янника, который не мог уже больше выносить молчание Давида.

Он попытался незаметно обогнать друга, чтобы заглянуть ему в лицо. Вообще-то это было лишним, потому что недовольство окутывало Давида темным энергетическим полем. Янника снедало любопытство, ведь Давид очень редко позволял себе какие-то чувства. Однако прежде чем он успел забежать вперед, Давид внезапно остановился и раздраженно уставился на него.

— Это была не Мета, а ее коллега, — пояснил он и пошел дальше, словно хотел как можно скорее увеличить расстояние между собой и галереей.

Яннику это было только на руку, потому что эта пустынная местность щекотала его нервы. Он предпочел бы шататься по чужим местам — по крайней мере, это соответствовало его привычному окружению. Здесь же дома вздымались, словно стеклянные великаны. Сталь и зеркальное стекло производили впечатление элегантности, однако слишком большое количество таких зданий сводило впечатление на нет. Как и вездесущая пыль, которую дождь швырял на окна и заставлял стекать вниз мутными потоками. Эта часть города была наполнена вибрацией компьютеров, телефонов и неоновых трубок. В витринах, декорированных настолько сдержанно, что они казались пустыми, были выставлены эксклюзивные наряды и украшения, хай-тек и предметы старины. Но на улицах не было никого, чтобы завладеть этими покинутыми роскошными клетками. Магазины, вплотную прилегавшие друг к другу, казались выставочными экспонатами. Яннику, даже если он и не признавался в этом, было не по себе от этих искусственных миров. В принципе, он пошел бы за Давидом куда угодно, но чем скорее они покинут эту странную часть города, тем лучше.

Еще два квартала Янник переваривал информацию о том, что Давид передал пакет коллеге своей возлюбленной, и пытался сопоставить ее с эмоциями друга по время посещения галереи. Столько разочарования только из-за того, что там не оказалось женщины, с которой он развлекался всего лишь одну ночь?

Когда Давид рассказал ему о своем плане отыскать Мету и подарить ей что-нибудь, чтобы загладить свою грубость, он с радостью согласился. Умный ход. Если бы все прошло хорошо, то дама, вполне возможно, позволила бы «на бис». Против этого Янник ничегошеньки не имел. Потому что если Давид будет доволен, то и ему что-нибудь перепадет. Приятное разнообразие, поскольку мир чувств Давида обычно напоминал скорее мрачную трясину.

— Ты хоть положил в пакет карточку со своим адресом или еще что-нибудь? — спросил наконец Янник в надежде, что еще не все потеряно.

Давид замедлил шаг, словно этот вопрос заставил его опустить паруса.

— Нет. Я исходил из того, что поговорю с ней и пойму, хочет она встретиться со мной еще раз или нет.

Янник застонал и тут же был вознагражден сердитым взглядом друга. Однако в этот момент ему было абсолютно все равно, что Давид едва не скрежещет зубами от ярости. Они оба рвали задницы, пытаясь пройти по следу Меты, который спустя неделю был каким угодно, только не четким. Но они нашли его и последовали за ней в этот жалкий квартал стеклянных витрин. После всех предпринятых усилий Янник ожидал большего, чем анонимный подарок.

— Ты хочешь сказать, что у нее нет возможности связаться с тобой? Давид, зачем ты все усложняешь?

— Судя по тому, как Мета смотрела на меня в галерее, у нее вряд ли возникнет желание увидеться со мной снова.

— Постой-ка, так она была там?

Яннику не нужно было слышать ответ, потому что на него уже обрушилось с трудом сдерживаемое разочарование Давида, которое в любой миг могло превратиться в ярость. И в нем разлился страх, по ощущениям похожий на то, как если бы он проглотил множество долек лимона сразу. Хотя Янник совершенно точно знал, что Давид не станет вымещать на нем свою фрустрацию, он невольно втянул голову в плечи. Испуганный визг внутри него, который мог слышать только Давид, издавало существо, совершенно не убежденное в безопасности ситуации. Давид бросил на друга понимающий взгляд и похлопал его по плечу.

Некоторое время они молча бежали по улицам. Вода заливалась за воротники, мокрые брюки прилипали к ногам. И это заметно меньше беспокоило Янника, чем Давида, который по-прежнему выглядел мрачнее тучи. Янник злился только из-за того, что не может закурить под дождем. Бурек бежал в нескольких шагах впереди, вроде авангарда, прижимаясь к стенам домов, чтобы хоть как-то укрыться от непогоды. Он сложил уши, поджал хвост и постоянно оглядывался на обоих мужчин, словно тишина действовала ему на нервы.

— Мета увидела меня и даже узнала, — сказал наконец Давид. Он опустил голову, словно не хотел давать дождю возможность хлестать его еще и по лицу. — И вдруг на ее лице появилось такое выражение, словно она увидела шелудивую дворнягу. Возможно, в этот момент она поняла, с кем связалась. И решила, что разумнее держаться подальше, пока коллега вышвырнет на улицу это ничтожество… Что за идиотская идея — подарить ей именно картину. Галерея, черт побери! Ты ведь видел эту лавочку — жуть до чего шикарно! А я, идиот, все равно вошел и попытался наудачу…

Рука Янника непроизвольно потянулась к пучку волос на затылке и подергала мокрые пряди.

— По поводу галереи ты знать не мог, — сказал он, пытаясь хоть как-то успокоить друга. — Послушай, мы бродили целый день, вломились даже на территорию Мэгги, чтобы найти дом, где живет Мета. И что мы должны были делать? Просто тупо стоять, ожидая, что парни Мэгги вот-вот схватят нас за зад? Чувак, галерея хоть на нейтральной территории находится.

Но Давид не производил впечатление человека, которого что-то могло успокоить.

— Если все будет по-настоящему плохо, то она решит, чего доброго, что я пытаюсь навязать ей свои картины. Зачем, черт возьми, я пошел туда? Если бы я хоть минутку подумал…

— Да ладно тебе, — сказал Янник и вытянул из кармана руку, чтобы коснуться рукава Давида, но остановился на полдороги.

То, что он хотел сказать, наверняка не понравится его другу. Но если он правильно оценил поведение Давида, тому нужен был выстрел с кормы, пока он окончательно не запутался в этой дурацкой истории.

— То, что было между тобой и той женщиной, это просто немножко секса. Во второй раз, похоже, не получится, ну и что? Лучше так, чем если бы она надеялась на любовную историю. Это только усложнило бы дело.

Янник забеспокоился, когда Давид лишь неопределенно кивнул, не ответив на его взгляд. По-настоящему убежденным он не выглядел. Если Давид действительно надеялся на что-то в этом роде, то лучше сразу сказать, чтобы он выбросил это из головы. Гораздо лучше, чем собирать останки, когда Хаген с ним покончит.

— Любовные истории не для нас, Давид, — тихо произнес Янник. — Ночку покувыркаться, это ладно. Все остальные посмеются, почешут друг другу яйца, рассказывая пошлые анекдоты. Но если ты начнешь встречаться с кем-то не из нашего круга… Ты знаешь так же хорошо, как и я, чем это заканчивается.

Давид по-прежнему не поднимал головы, но потом все-таки посмотрел на друга.

— Возможно, не стоило так легкомысленно отказываться от предложения Хагена подняться выше, — хриплым голосом сказал он, словно слова давались ему с трудом.

Янник отступил на шаг и уставился на него.

— Ты ведь не серьезно…

— Это мы еще посмотрим.

Глава 7

За чашкой кофе

— Привет! Я хотела спросить, нет ли у тебя времени и желания выпить чашечку кофе? Чтобы подсластить перерыв, я даже могу захватить пару трюфелей. — Рахель остановилась в дверях и подняла вверх прозрачный целлофановый пакет с шоколадными конфетами светло-коричневого цвета. — Малина-чили — это достаточно шикарно для тебя?

Мета, не отрывая взгляда от письменного стола, только махнула рукой. Этого Рахель оказалось достаточно, и она проскользнула в офис, при этом нечаянно пролив кофе. Она поспешно поставила обе чашки на письменный стол, проигнорировав недовольный вздох Меты по поводу пятен.

Рахель с наслаждением опустилась в мягкое кресло для посетителей и вытерла руку бумажной салфеткой. Если бы Мете пришлось описывать эту женщину из бухгалтерии, то сегодняшняя картина подошла бы как нельзя лучше. Потому что именно такой Рахель и была: раскованная, прагматически настроенная женщина с темными волнистыми волосами, которые уже — хотя ей было лишь слегка за тридцать — серебрились первыми седыми прядями. Рахель не обращала внимания на подобные мелочи, которые были в ее глазах пустой тратой времени.

Равно как и на свои пышные бедра и животик, как раз выглянувший из-под поло. Для Меты, наказанной кругом знакомых, для которых рубенсовские фигуры были столь же отвратительны, как и почерневшие корни зубов, Рахель стала символом отдыха от напряженных будней. Эти совместные перерывы вошли у них в привычку несколько месяцев назад. Сейчас Мета не смогла бы сказать, каким образом так получилось, равно как и то, о чем они могли говорить. Казалось, не могло быть более различных женщин, в жизни которых не было никаких точек соприкосновения. Тем не менее время перерыва проходило быстро и очень весело. Они смеялись не тем резким смехом, во время которого каждый старается рассмеяться погромче, потому что анекдот до ужаса смешной, а скорее свободно хихикали.

— Малина-чили? — машинально повторила Мета, и в ней возникла смесь желания с легким налетом паники. Под кремовой оболочкой обозначилось нежно-розовое зерно. Устоять невозможно. — Н-да… Значит, сегодня вечером опять будет только суп-мисо.

Рахель наблюдала за тем, как Мета перегнулась через слишком большой стол, чтобы выудить из пакетика трюфель и взять кофейную чашечку.

— Он с цельным молоком, — сказала она и тут же пожалела о своем комментарии, потому что Мета уже собралась отставить чашку. — Брось, это была шутка. Но в этом широком прямом платье ты выглядела бы гораздо лучше, если бы на ребрах было чуточку больше мяса.

Мета обиженно заморгала, потому что вообще-то признавала правоту Рахель: сама Мета терпеть не могла свои неуклюжие ноги и худощавое декольте. Но еще меньше ей нравилось не соответствовать образу привлекательной женщины, преобладавшему в ее окружении. Словно прочтя ее мысли, Рахель сказала:

— Однако что я могу понимать в моде, которая выглядит словно пара сложенных отрезов ткани? — При этом блеск в глазах выдавал, что Рахель тоже осознает различие между ними двумя.

Мета представила, как Рахель вечером устраивается на диване с несколькими подружками, а по телевизору показывают старый художественный фильм. В руках женщины держат бутылки с пивом, и между ними лежит разорванная упаковка чипсов.

Может быть, в такие моменты Рахель пытается описать своим подругам Мету:

— Лунки на ногтях слегка голубоватые, потому что кроме кофе у нее в желудке ничего нет и потому что она мерзнет в этих простеньких открытых платьях. Но ведь невозможно стоять в галерее в брючном костюме, словно в банке. Искусство — это шикарно, и нельзя приходить в таком виде, как будто ты выполняешь рутинную работу.

— Итак, единственное, что вас объединяет, — это совместные посиделки за чашкой кофе, — наверное, говорит одна из женщин, светлые волосы которой напоминают шерсть дворняжки. Скорее всего, решила Мета, она прозябает в страховой компании. — Это немного.

— Что ж, — отвечает Рахель, словно ей сложно облечь их отношения в слова. — В каком-то смысле нам это подходит.

Вот именно, в каком-то смысле подходит, пусть даже Мету никогда не приглашали и не пригласят на этот диван. Но у них обеих достаточно подруг. И выглядят они настолько похоже, что иногда кажется, словно смотришься в зеркало. Для этого Рахель ей не нужна.

Пока Мета предавалась фантазиям, понемногу откусывая шоколадную конфету, Рахель сделала несколько глотков кофе, а потом указала на мокрый пакет, на котором по-хозяйски лежала рука Меты.

— Это уже само по себе произведение искусства или там есть что-то еще?

На бледное лицо Меты вернулись краски, и она расправила разорванную бумагу.

— Это подарок, — сказала она и вдруг ощутила потребность рассказать Рахель о Давиде.

Но это было невозможно здесь, в чистеньком офисе, с тщательно подобранными работами на стенах и панорамным окном, выходившим прямо на стену соседнего дома. Ринцо, который устраивал галерею, это показалось ужасно смешным: вид на бетон, ха-ха! Но при этом он не захотел расположиться в этом офисе сам.

— И ты не хочешь его распаковывать?

— Думаю, я и так знаю, что внутри.

— Ну и что?

Мета неохотно принялась снимать бумагу. Открылась картина высотой в добрый метр, которую она видела в квартире Давида. Вблизи она оказала на нее такое же воздействие, тем не менее Мета сразу увидела, что акриловая краска наложена не в особенно искусной технике. Она разочарованно отметила, что подписи нет. На обратной стороне полотна ее тоже не было.

— И никаких слов о любви? — поинтересовалась Рахель.

Она протянула руку к картине, а когда Мета заколебалась, предложила ей в обмен трюфель. Мета склонила голову на бок, но в конце концов согласилась на обмен. Нахмурив лоб, Рахель принялась разглядывать полотно. Через некоторое время она повернула его на бок, потом совсем перевернула, и все равно на ее лице не обозначилось и следа понимания.

— Для меня это словно рисование под счет.

Сидя с набитым малиной ртом, Мета обиженно протянула руку, но Рахель не обратила на нее внимание.

— Ты неправильно ее держишь, — с трудом выговорила Мета и взяла свою чашку кофе. — Если держать так, то получится, что здание стоит на крыше.

— И откуда ты знаешь? Может, здесь есть какие-то скрытые указания, невидимые для людей из бухгалтерии?

Мета раздраженно вскочила и забрала картину. Она прижала ее к груди, словно сокровище, как будто боялась, что Рахель ее отнимет.

Рахель озадаченно посмотрела на нее, потом улыбнулась.

— У этой картины какой-то странный запах. Очень легкий, но не заметить его нельзя, — заявила она. — Он входит в комплект? Я имею в виду, это какой-то трюк художника?

Мета мечтательно улыбнулась. Отголосок того удивительного аромата, который был первым, что она заметила в Давиде, она тоже уже успела услышать.

— Пахнет великолепно, правда? И чем пахнет, как ты считаешь?

Рахель почесала затылок.

— Не знаю… как-то… Ух ты! — В ответ на кивок Меты она засмеялась. — Знаешь, мне очень хочется знать, что же такое с этим таинственным подарком. Или, точнее, с дарителем. Я впервые вижу тебя настолько взволнованной. Хотя ты сохраняешь спокойствие даже тогда, когда один из художников Ринцо перед всем обществом мочится на собственные картины, потому что думает, что таким образом произведет более сильное впечатление. Что скрывается за этой картиной?

Мета замерла, словно ее поймали на месте преступления, а потом как на духу выложила историю о том, как пьяная оказалась в постели Давида и проснулась на следующее утро. Как увидела картину и уже через мгновение ее выставили за дверь. Когда она закончила рассказ на слабо запомнившейся поездке в такси, то, несмотря на прохладу в комнате и платье без плеч, щеки ее пылали. Смотри-ка, подумала она. Настолько смущенной и в то же время неприятно задетой она чувствовала себя в последний раз тогда, когда рассказывала своей сокурснице Беа в промежутке между двумя семинарами о приключении с профессором.

Все это время Рахель смотрела на нее с оттенком восхищения и ни разу не перебила. Возможно, Мета выболтала все потому, что не привыкла, чтобы ей давали так много времени, чтобы высказаться. Обычно в их кругах ее останавливали вздохами, толчком в бок или скучной сменой темы.

— Похоже, у Карла появился серьезный конкурент, — наконец сказала Рахель с улыбкой. — Молодой, цепкий парень.

— Нет, нет, все не так! — тут же заявила Мета. — Это было всего лишь развлечение. Я имею в виду, почему нашими расставаниями должен наслаждаться только Карл? Кроме того, Давид гораздо моложе меня, и я думаю… Я знаю, что это звучит невероятно, но он живет очень скромно. Не то чтобы он из-за этого нервничал или стеснялся. Дело просто в том, что если Карл увидит Давида, то, скорее всего, просто высмеет его. Для него это будет не любовное приключение, а фарс. — Мете стало неприятно от собственных слов.

По лицу Рахель промелькнула тень, но о чем именно она подумала между этими двумя фразами, она предпочла оставить при себе. Вместо этого она поднесла ко рту чашку кофе и разочарованно вздохнула, потому что та оказалась пустой.

— Какая, однако, увлекательная история… — задумчиво сказала она. — Я люблю хэппи-энд, в этом отношении я очень старомодна. Но интересно, что Давид появился в галерее, чтобы подарить тебе картину, лишь неделю спустя.

Вместо ответа Мета примирительно улыбнулась. Теперь, когда она рассказала кому-то эту историю, та приобрела романтический оттенок. Потому что подарок бросал совершенно другой свет на ту единственную ночь. Если бы тогда все и закончилось, она ни в коем случае не рассказала бы ничего Рахель.

— Да, это действительно меня очень тронуло. Особенно потому, что я не ожидала увидеть его снова. Прощание на утро было очень поспешным.

— А как он вообще нашел тебя? Ты рассказала ему, что работаешь в этой галерее, или оставила визитку? — совершенно прозаичным тоном спросила Рахель, словно они говорили о результатах месячных расчетов.

— Нет, визитки не было. — Мета закусила губу, поглаживая растрескавшуюся деревянную раму. — По поводу ночи, как я уже сказала, у меня провалы в памяти. Но клянусь, говорили мы и вправду немного. Максимум парой фраз обменялись. И я даже не могу представить, что мы говорили о работе.

— Тогда этот парень должен быть очень находчивым, раз разыскал тебя. Может, он ждет от тебя чего-то подобного? В конце концов, он ведь не оставил номер телефона… да ничего.

— Вероятно, он исходит из того, что я помню, где он живет.

Плечи Меты поникли. Вообще-то она считала, что знает родной город вдоль и поперек, но в квартал Давида во время своих ночных вылазок она никогда не забредала. В его квартале съемные дома ютились вплотную друг к другу, бордюры тротуаров были в ужасном состоянии. Квартал, полный казарм. Совершенно невозможно сориентироваться там утром, после бесчисленного количества выпитых «Маргарит». Каким бы романтичным ни казалось все Мете еще только что, теперь она выглядела как в воду опущенной: она не сможет поблагодарить Давида за картину! И судя по взгляду, которым он одарил ее уходя, он наверняка не зайдет сюда еще раз.

Глава 8

Правая рука Хагена

Кухня дворца по своим размерам приближалась к кухне виллы крупного буржуа прошлого столетия, где могло расположиться множество слуг, готовых исполнять желания своих господ, и в которой можно было обедать за очень длинным столом. Сейчас ее предназначение было утрачено. В этой кухне находилась только ржавая газовая плита, и половина жильцов понятия не имела, как ею пользоваться, протекающая раковина и несколько столов от компании «Резопал», излучавших шарм большой столовой. Зато холодильник высотой с человеческий рост сиял, словно драгоценный камень из царской короны. Натанель как раз копался в его недрах, и то, что он обнаруживал, вызывало только утробное ворчание.

Давид остановился в дверном проеме, глядя на человека, одетого в потрепанную фланелевую рубашку, рабочие брюки и сапоги на шнуровке. Через какое-то время Натанель выпрямился и принялся рассматривать завернутый в упаковочную бумагу кусок мяса. Заметно хромая, он отступил назад, и дверца холодильника с шумом захлопнулась.

Натанель задумчиво взвесил мясо в руке и бросил взгляд на Давида.

— Как думаешь, сколько оно уже лежит здесь, в холодильнике?

— Ну, раз оно не выскальзывает само по себе из рук… — ответил Давид.

Поскольку он все еще продолжал стоять в дверном проеме и, похоже, не собирался его покидать, Натанель кивнул ему, давая понять, что он может подойти ближе. При этом седая прядь упала на его лицо, коснувшись ястребиного носа. В следующий же миг ее убрали за ухо.

Натанель ни в коем случае не был видным мужчиной: его лицо было чересчур изможденным, а губы — слишком тонкими. Зато кустистые брови торчали ежиком, оттеняя пронзительно-голубые глаза. Он был высоким, с широкими плечами, но при этом донельзя худым. Иногда Давид, сидя напротив него, думал о том, что лет через тридцать будет выглядеть, наверное, точно так же. Ну, не считая слегка обвислой левой стороны лица. Совершенно изможденным и в то же время готовым оказать сопротивление, словно дубленая кожа. Он никогда толком не знал, что делать с этой мыслью.

Из духовки Натанель извлек старую сковороду, потом поискал на полупустой полке спички или зажигалку, чтобы разжечь плиту. Требовательно взглянул на Давида, который присоединился к нему, соблюдая дистанцию в несколько шагов, но тот только пожал плечами.

— А где твоя маленькая болонка? Он еще дымит как паровоз.

— Янник выполняет кое-какие поручения для Амелии.

— Очень полезно, — проворчал Натанель.

Наконец он нашел спички в коробке из-под моющего средства. Только после нескольких неудачных попыток ему удалось зажечь спичку, потому что его левая рука все еще была парализована и толку от нее было мало. Тем не менее Давид не спешил предлагать ему помощь, для этого он слишком хорошо знал Натанеля. Они молчали до тех пор, пока тот не поджарил мясо и не съел его.

Давид смотрел в окно, хотя через гардину почти ничего не было видно. От усилий не думать ни о чем особенном у него вспотели руки, и он попытался незаметно вытереть их об джинсы. При этом он и не мечтал, что его нервозность ускользнет от Натанеля. Мужчина с ястребиным носом был правой рукой Хагена и во многих вещах разбирался лучше, чем все они, вместе взятые. Без сомнений, Натанель совершенно точно знал, что молодой человек от него что-то скрывает.

— Мне очень жаль, что я не навещал тебя в Рехе, — сказал Давид, когда Натанель отложил прибор и откинулся на спинку стула. — Но время пролетело настолько быстро, что я просто не успел.

Натанель только отмахнулся.

— Чувство времени — не самая сильная наша черта. Кроме того, Хаген наверняка посмотрел бы косо, если бы ты покинул территорию. Да и зачем? Не так и плохи были мои дела.

Давид кивнул. По крайней мере, Натанель имел в виду именно то, что говорил. Но Давида удержало от посещения не отсутствие интереса, а страх, который вызывал в нем этот изможденный человек. Хотя Натанель никогда не выказывал к нему отеческого интереса, он напоминал Давиду Конвиниуса. Точнее, ту роль, которую, как мальчик ожидал, будет выполнять в его жизни Конвиниус. Кто-то, кто объяснит ему ту странную жизнь, в которую его забросило. Кто-то, кто даст ему близость, которой так не хватало ему в собственной семье. Которой ему не могли там дать, потому что он был совершенно иным. То, что он все еще испытывал эту потребность, рассердило Давида. Поэтому он и не навестил Натанеля в Рехе, когда того разбил апоплексический удар и его нашли на заднем дворе дворца. При этом Натанель из последних сил звал именно его. Хаген потом долго мучил Давида расспросами, как это так получилось, что он оказался возле умирающего, прежде чем все остальные успели что-либо понять. Но Давид умолчал о том, что Натанель звал на помощь, и списал все на случайность. По-другому и быть не могло, ведь с поручениями Натанель постоянно обращался к Давиду, но в целом ни капельки им не интересовался. Даже случившееся ничего не изменило: Натанель передал ему благодарность через Хагена, и на этом, похоже, все и закончилось. Давиду это было только на руку.

— Ты уже говорил с кем-нибудь? Я имею в виду о том, что происходило здесь за последние месяцы? — осторожно спросил Давид и поймал себя на том, что снова вытирает руки об джинсы. Демонстративно положив их на столешницу, он поклялся себе, что на протяжении всего разговора они там и останутся. Натанель поковырял спичкой в зубах.

— Ты имеешь в виду стоны по поводу мании величия Амелии, болтовню о ритуальной жертве или тот факт, что ты из-за какой-нибудь шальной пули вообще никогда не придешь в себя?

Пальцы Давида предательски дрогнули, и он сосредоточился на том, чтобы снова расслабиться. Но, похоже, Натанель не придал особого значения его реакции. Да и зачем? В конце концов, он знал, как обстоят дела с Давидом, и неважно, сколько энергии он потратит на то, чтобы скрыть свои переживания. Это было напрасной тратой времени, но Натанель умел ценить эти старания. Большинство из них даже не пытались оградить свою интимную сферу от остальной стаи.

— Успокойся, — сказал Натанель. — Я не собираюсь ни развлекаться за твой счет, ни читать тебе мораль. Ты достаточно опытен, чтобы понимать, чем заканчиваются подобные любовные истории.

Он неторопливо направился к раковине, налил стакан воды и залпом ее выпил. При этом Натанель повернулся к Давиду спиной, и тот воспользовался представившейся возможностью, чтобы рассмотреть его. Но как бы сильно он ни концентрировался, ему не удавалось заглянуть этому человеку в душу. В отличие от Давида он обладал даром закрываться от любопытства других.

Наконец Натанель повернулся.

— Не стоило так легкомысленно отказываться от предложения Хагена. Если бы ты согласился, то сейчас смог бы не только лучше оценить мое отношение, но и лучше скрывать свои очевидные потребности. Может, ты думал, что ускользнешь от Хагена, если он в тебе разочаруется?

— Скажем так, мне просто не хотелось есть трупы только потому, что это подходит Хагену. — Давид упрямо сдвинул брови.

— Есть трупы? Ты придерживаешься ритуала? — Натанель покачал головой, словно не мог понять подобной глупости. — Чему же учил тебя этот идиот, с которым ты так долго прятался на ничейной территории?

Давид уже совсем было собрался возразить, но Натанель внезапно показался ему очень усталым.

— Впрочем, забудь. Все это меня не касается. К тому же нам стоит поторопиться, пока Хагену не пришла в голову идея проверить, чем мы тут так долго занимаемся, когда он дал нам поручение.

Давид отступил на шаг и этим привлек к себе внимание Рене Парласа. Хотя под сшитым на заказ костюмом скрывалось ухоженное и тренированное тело сорокалетнего мужчины, легкий поворот корпуса заставил его покрыться потом. Он грозно смотрел на Давида, стоявшего неподалеку от двери, пока Натанель, хлопнув в ладоши, не положил руки на журнальный столик. Парлас неохотно повернулся к собеседнику, достал носовой платок и вытер лоб. Нисколько не улучшал его настроения и тот факт, что он не смог скрыть свое раздражение, хотя постоянное спокойствие входило в его имидж делового человека. Впрочем, намеки Натанеля уже вывели его на границу допустимой нагрузки, больше он давить не хотел.

— Я знаю, что вы поставили этого парня там, чтобы позлить меня. Очень хорошо понимаю. Это старая и очень популярная тактика. Наверное, было бы достаточно, если бы он остался за дверью. Я ведь уже понял, что если не буду стараться выполнить свою задачу, вы в любой момент можете натравить на меня этого большого опасного парня. Но его присутствие не мотивирует меня, а только отвлекает. А ведь мы хотим как можно скорее закончить этот разговор, не так ли?

Встреча с самого начала проходила под несчастливой звездой, потому что Натанель и Давид появились в доме посредника слишком рано. Госпожа Парлас, исключительно юная и привлекательная женщина, которая открыла дверь, с удивлением наблюдала, как ее муж провожает этих опустившихся людей в гостиную.

— Я нахожу, что парень стоит там как нельзя кстати, — заявил Натанель, бросая на Давида строгий взгляд.

Давид демонстративно спрятал руки в карманы. Обычно он не придавал особого значения такого рода работе, которая, собственно говоря, заключалась в том, чтобы стоять и максимум один раз грубо схватить кого-нибудь за плечо. Таким образом он давал собеседнику Натанеля понять, кто задает тон в разговоре. В этом было одно из преимуществ того, чтобы находиться в самом низу иерархии Хагена: хотя и приходилось выполнять грязную работу, но по-настоящему пачкать руки не нужно было.

Парлас сокрушенно вздохнул.

— Тогда пускай, по крайней мере, стоит тихо. А то переминается с ноги на ногу и сбивает меня с толку.

Рене Парлас был посредником, через которого Хаген поддерживал контакты с конкурентами. Человеком, который зарабатывал на жизнь языком, передавая в смягченном виде грубые приказы своих работодателей. В этот день Давиду вообще-то не стоило опасаться того, что Натанель внезапно прикажет ему вразумить господина Парласа парой хорошо нацеленных ударов. Этого не опасался даже сам Рене Парлас, поскольку не настоял на втором человеке со своей стороны. Кроме того, его костюм не топорщился подозрительно, что можно было бы расценить как попытку спрятать оружие. Да и не помогло бы оно ему в такой компании.

Тем не менее у Давида никак не получалось вести себя тихо и просто рассматривать кремовую обстановку, излучавшую шарм дизайнерского каталога. Втайне он злился из-за того, что Натанель отказался от предложения оставить его перед пентхаусом. Давиду было неинтересно их слушать: слишком много конфиденциальной информации, слишком много политики. Он не хотел становиться свидетелем, не хотел задумываться над тем, что запланировал на будущее Хаген.

Натанель не обращал на это внимания. Может быть, он придерживался того мнения, что Давид все равно не слушает, потому что равнодушен к разговору, состоящему из намеков и запутанных деталей. В конце концов, он при любой возможности доказывал, что не обладает ни умом, ни тщеславием. В этот миг Давиду не хотелось ничего другого, как быть настолько тупым, насколько его считали. Он не мог закрыть уши и не слушать, как бы ни старался. Сеть его восприятия была слишком мелкой, и в ней постоянно застревали обрывки разговоров.

— То, что задумал Хаген, может закончиться только кровопролитием, — как раз говорил Парлас. — Он слишком перегибает палку, и не только своими темными делишками. Неужели он действительно хочет бросить вызов Саше?

Давид в отчаянии сосредоточился на картине маслом в простой раме, на которой была изображена полная обнаженная женщина. Кожа ее была слегка сероватого оттенка, контуры казались размытыми. Глаза женщины были закрыты, но она, тем не менее, не спала. Перед мысленным взором Давида невольно всплыли воспоминания, свидетельства его прошлого, которое он так старательно гнал прочь. А теперь… истекшие кровью трупы, с кожей сероватого оттенка, на зеленом фоне, со странно искривленными конечностями и зияющими ранами, открывающими взору хитросплетение внутренностей. Ощутив тяжесть в животе, он, тем не менее, совладал с желанием поднести руку ко рту.

— Саша не должен смотреть на все так узко, — ответил Натанель, сосредоточив внимание на поднимающихся пузырьках воздуха в стакане воды. Рене Парлас мог чувствовать давление, а Давид нервно прятать руки в карманах куртки, но Натанель сидел расслабившись на диване, окруженный морем кремовых подушек. Несмотря на роковые новости, он казался удивительно спокойным, и это сбивало с толку. — Его стая такая же, как и десять лет назад, там ничего не меняется. У Хагена все иначе, и ему нужно смотреть, где он окажется.

— Боюсь, я не успеваю за ходом ваших мыслей, — заявил Парлас, подливая Натанелю воды. Его собственный стакан стоял нетронутым. Вероятно, в данный момент ему было не до питья.

Натанель поблагодарил его кивком и сказал:

— Вовсе не удивительно, что Хаген хочет усилить свою позицию. Это заложено в природе лидера и заставляет его двигаться вперед. Кроме того, стае хочется кое-чего еще, о чем мы оба очень хорошо знаем. Как иначе должен Хаген удовлетворять потребности своих близких? Нет такого пути, который не вел бы к расширению территории. Интерпретировать это как агрессивный вызов глупо. На месте Хагена Саша поступил бы точно так же.

— Значит, только из-за того, что Хаген следует своей натуре лидера, Саша должен расценить дерзкую претензию на его территорию как естественную неизбежность и просто отступить? — Казалось, Парлас веселится, но сжатые кулаки говорили о том, что ему страшно.

— Что ж, еще он может подумать над тем, чтобы присоединиться к Хагену.

Услышав эти слова, Давид не смог сдержать стон. То, что предлагал Натанель, было чудовищно.

Парлас снова подпрыгнул в кресле. Его указательный палец обвиняюще указывал на Давида.

— Пусть этот парень наконец успокоится! — Его голос сорвался.

Внезапно Давид ощутил желание нанести этому человеку удар в лицо, пусть лишь затем, чтобы избавиться наконец от напряжения. Он сделал шаг вперед и уже сжал руки в кулаки, но Натанель заставил его остановиться. Будучи старше и опытнее, он понимал, что творится в голове у Давида. За его спиной появилась тень, словно он на долю секунды вышел из круга света. Очертания этой тени, только что еще невидимой на светлом фоне дивана, изменились. Тень поднялась. Ее размытые контуры говорили о том, что она уже не копирует силуэт человека. И она уже изготовилась к прыжку.

Шансов защититься не было. Давида настолько сильно схватили за шиворот, что у него из глаз полились слезы. Опасно острые, все разрывающие клыки готовы были прокусить кожу. Под грузом тени он опустился на пол, хотя разум говорил ему, что она не может быть тяжелее перышка. Но Давиду лучше было знать. Не понадобилось даже угрожающего рыка, чтобы привести его в чувство. До этого противника, казавшегося в свете дня не более чем миражом, он ни в коем случае не дорос. И только когда он расслабил мускулы, тем самым признавая свое подчинение, хватка на его горле ослабела.

Парлас тоже услышал устрашающее хрипловатое рычание, от которого содрогнулись стены. Поток его слов тут же иссяк, и только рот продолжал открываться и закрываться снова.

Тень, быстро тающий силуэт которой напоминал волка, устремилась к хозяину, коснувшись при этом плеча Парласа. Тот вздрогнул настолько сильно, что колени подскочили к подбородку. Замерев в этой несуразной позе, он широко открытыми от ужаса глазами смотрел на Натанеля. Только высшие чины стаи обладали умением отделяться от волка и снова сливаться с ним. Остальные были навсегда слиты с ним воедино.

— Тебе вовсе не нужно было отделяться от своей тени, это привилегия предводителя, — пробормотал Парлас. — Никто больше не может этого делать, это слишком сложно.

Натанель пожал плечами и со стоном поднялся с дивана. Тень последовала за ним. Ему понадобилось мгновение, чтобы выпрямиться и снова обрести равновесие.

— Отложим этот разговор, — сказал он, и его руки дрожали от изнеможения, когда он убирал за ухо прядь волос. — Не вставайте, Парлас. Мы сами найдем выход. Следуй за своим носом, так сказать.

Проходя мимо Давида, он хлопнул его по плечу, призывая отправляться в путь. Рене Парлас не двинулся с места, только проводил их взглядом.

Хотя пентхаус Парласа располагался на девятом этаже, а у Натанеля были проблемы со здоровьем, да и Давид еще не оправился от того, насколько грубо его поставили на место, вместо того чтобы воспользоваться лифтом, они пошли по лестнице. На улице их встретил моросящий дождь. Натанель выругался и принялся натягивать куртку, в то время как Давид с безучастным видом наблюдал за движением машин.

— Перестань вести себя словно маленькая девочка, — сказал наконец Натанель. При этом он пытался застегнуть одной рукой куртку, что получалось плохо. — Нет никаких причин обижаться на то, что я взял тебя на поводок. — Давид наконец-то метнул на него сердитый взгляд, на который тот отреагировал вздохом. — Ты хотел прыгнуть Парласу на лицо.

— Я овладел собой, — принялся утверждать Давид.

— Не сказал бы…

— Вот как?

Натанель наблюдал за тем, как руки Давида сжались в кулаки. Он снова принялся сражаться с кнопками на куртке, потом сдался. Не так уж и противен был этот моросящий дождь.

— Для того, с какой охотой ты притворяешься половичком Хагена, ты слишком чувствителен к тому, что тебя немножко попинают. Покорность и горячий темперамент совершенно не сочетаются. По крайней мере, так говорят.

На мгновение Давид решил просто оставить его и уйти. Он испытывал слепой гнев, который необходимо было несколько поубавить. Будь рядом Янник, он наверняка использовал бы его для дружеской потасовки. Но с Натанелем подобного делать нельзя: с одной стороны, его отмеченное апоплексическим ударом тело было слишком хрупким для телесных споров, с другой стороны, Давид знал, что не дорос до этого человека. Его собственный волк совершенно отчетливо показал это, когда тень схватила его за горло: было слышно только раболепное повизгивание. Кроме того, сила, стоявшая за укусом силуэта волка, при помощи которого Натанель его вразумил, была более чем однозначна. Места, где бесплотные клыки коснулись его кожи, все еще горели. Натанель схватил его, словно невоспитанного щенка, и Давид злился на него за это унизительное обращение. Впрочем, это не позволило ему забыть чувство глубокого уважения к старику.

— Как тебе реакция Парласа? — смахивая с ресниц дождь, сменил тему Натанель.

— Да никак, — ответил Давид.

Свое мнение у него имелось, но он поостерегся высказывать его правой руке Хагена.

Натанель испытующе посмотрел на него, и Давиду захотелось зарычать. Рот Натанеля искривился в понимающей улыбке, но от комментариев он воздержался.

— Итак, все это тебя больше не интересует, — сказал он. — Вообще-то я предполагал, что ты являешься поборником равновесия.

— Какого равновесия?

— Между стаями, — прямо ответил Натанель. — Так многие в глубине души и думают. Мы склоняемся к умеренности, поэтому продвижение Хагена вперед так нас удивляет. Я вполне могу себе представить, что Саше понадобится некоторое время, прежде чем он по-настоящему осознает степень изменений. Он, впрочем, тоже не такая уж душка и зациклен на идее, что право всегда на стороне сильнейшего. Но планы Хагена слишком невероятны для волка, чтобы он мог их разгадать. И этот Пар лас в любом случае приложит все усилия к тому, чтобы до него это дошло. Он чрезмерно чувствителен, этот человек. Если от него начнет исходить страх, никто не станет воспринимать его всерьез. И вот об этом следует задуматься, потому что отсутствие равновесия между стаями может иметь ужасные последствия.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросил Давид, чувствуя, как внутри поселилось беспокойство. Он не хотел быть втянутым в политические интриги, охотнее всего он бы о них даже не знал. Его жизнь и без того была достаточно сложной.

— Да я просто так, сам с собой говорю, потому что встревожен. — Натанель задумчиво смотрел в никуда и, похоже, намеренно игнорировал беспокойство, прозвучавшее в вопросе Давида. — Я просто хочу, чтобы Саша понял, что его ждет. Ты же знаешь, что бывает, когда волка чересчур усердно загоняют в угол: он кусается и тем самым наносит излишний вред. Парлас — тряпка, он наверняка не заставит Сашу бороться с происходящими изменениями. Пожалуй, стоило бы кому-нибудь поговорить с Мэгги — в конце концов, речь идет о ее улицах. Если дойдет до того, что придется мериться силами, ее маленькая территория превратится в театр боевых действий, ведь так?

Некоторое время его слова словно висели в воздухе. Прежде чем Давид успел необдуманно ляпнуть что-нибудь, Натанель схватил его правой рукой за воротник и устало сказал:

— Мы сделали то, что поручил нам Хаген. Теперь я вернусь во дворец и немного посплю. А ты можешь побродить по городу. Но лучше не заходи в неправильные районы.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и, слегка прихрамывая, побрел прочь. Давид остался на месте, хотя мысли буквально бурлили в его голове, словно хотели заставить его составить собственное мнение о происходящем. Но именно этого он всеми силами старался избежать. Пути стаи определял Хаген. Он не собирается в это вмешиваться. Вместо этого он отправится на поиски Янника. Его товарищ наверняка будет рад слушателю, на которого можно обрушить поток рассказов о божественном поведении Амелии. Может быть, он еще не все ее поручения выполнил, так что Давид сможет помочь ему. Что угодно, что поможет немного отвлечься.

Приняв это решение, Давид почувствовал, как в нем поднимается чувство, от которого кровь прилила к щекам. Он довольно часто испытывал его, особенно в последние недели. Однако сегодня это всепроникающее чувство стыда не уходило так легко, как обычно. Пока он брал след Янника, оно неотступно терзало его и шепотом спрашивало, сколько еще ему удастся скрывать силу волка. Сколько он сможет лгать самому себе, позволять другим членам стаи опекать его? Когда он наконец сломается?

Не сегодня, еще не сегодня, стиснув зубы, решил Давид, и пошел быстрее.

Глава 9

Семейная банда

Потолочный светильник был сделан настолько изящно, что казалось, будто смотришь на залитое солнцем небо, на котором, играя на крохотных арфах, парят пухленькие ангелочки. При этом изогнутый потолок «Деа» был высотой в лучшем случае метров пять. Мета все пыталась разгадать, кому владелец ресторана заказал эту работу. Впрочем, гораздо интереснее было узнать, кто установил столь идеальное освещение. Этого человека нужно заполучить, чтобы он занялся галереей, где источники света были расставлены настолько неудачно, что белые плитки отражали свет и отвлекали внимание от экспонатов.

Мета увлеклась этой идеей и не сразу заметила, что что-то не так. Обстановка в ресторане изменилась. Мета отвела взгляд от потолка, причем боль в шее сказала о том, что она слишком долго любовалась недосягаемым раем, и посмотрела на лица членов своей семьи.

Ее брат Георг путешествовал со своей женой Антонией, что, однако, не наносило особого ущерба встрече. Если Георг не мог говорить о финансах, то вообще молчал. Антонии, несмотря на три года брака, пока не удалось найти слушателей в семейном кругу, и, вероятно, напрасно: Мета предполагала, что ее скромная невестка обладала изюминкой. Но Георг охранял жену так же властно, как и остальные свои достижения, заработанные в поте лица, и у Меты до сих пор не было шанса лучше познакомиться с Антонией.

Напротив Меты сидела ее мать Элиза, внешность которой они с сестрой унаследовали: грациозная фигура, необычайно правильные черты лица и натуральные белые волосы. Именно у матери Мета научилась считать калории, поскольку данное природой эфирное тело ни в коем случае нельзя было разрушать. Человек может выделиться из общей массы только благодаря выступающим скулам, узким плечам и тонким запястьям.

Мете понадобилось мгновение, чтобы увидеть, что скромно накрашенные губы матери поджаты. Итак, это она вырвала ее из мечтаний. Элиза прервала свой подробный отчет о поездке на выходные к морю, потому что в «Деа» пришла известная пара с отпрыском. Сын, которому было, пожалуй, лет четырнадцать, побрил себе половину головы. Выглядел он так, словно мать ворвалась в ванную комнату на середине процедуры и вырвала из его рук бритву. Другую половину головы украшали светло-русые локоны до плеч.

Элиза казалась настолько погруженной в созерцание, что просто забыла о своем маленьком докладе, — равно как и о ризотто, и о своей молчаливой семье.

— Наталии следовало бы каждый вечер подсыпать своему сорванцу седативное в пиццу, это избавило бы ее от массы хлопот. При случае я намекну ей на это, — задумчиво произнесла Элиза, в то время как ее пальцы поглаживали льняную скатерть. Она испытывала слабость к скандалам, хотя ни за что не признала бы этого. Слишком ординарно.

Слева от Элизы сидел ее муж, отец Меты, Лоренц, поглощенный своим стейком с кровью. Хотя ему было уже далеко за шестьдесят, он представлял собой великолепный образец мужчины: высокий и широкоплечий, сохранившиеся волосы все еще темные. Все в нем производило впечатление силы — от голоса, рассуждающего о семейном древе, и до счета в банке. Воплощенное слово «видный». Иногда Мета начинала подозревать, что из всех молодых девушек, которые, по словам ее матери, строили ему глазки, он выбрал именно Элизу, потому что ее изящная, хрупкая фигурка выгодно подчеркивала его статность. Его тщеславие тоже было довольно внушительным, но он сглаживал его при помощи суховатого юмора. Как обычно, когда родители сидели рядом, Мета удивилась тому, насколько они разные и как чудесно дополняют друг друга.

Лоренц почувствовал взгляд Меты и указал на тарелку с картофелем и розмарином.

— Можешь взять себе немного, — предложил он и снова вернулся к стейку.

Мета поспешно отвела взгляд от аппетитного картофеля. Справа от нее сидела ее младшая сестра Эмма. В одной руке она держала вилку с кусочком курятины, в то время как другая постоянно перебирала под столом оставшиеся в пачке сигареты. На ее обнаженных коленях лежала донельзя истрепанная упаковка. А платье задралось настолько, что не заметить этого не мог даже официант, который как раз подливал ей воды.

Мета часто задавалась вопросом, насколько все жесты Эммы продуманы и долго ли все это будет сходить ей с рук. Отрешенный взгляд, с которым Эмма шла по жизни, указывал на последнее, но чем больше времени Мета проводила с сестрой, тем становилась все менее уверенной в этом. Когда они были еще детьми, Мете никогда не удавалось сблизиться с сестрой. Равнодушным пожатием плеч Эмма отвергала все подобные попытки, но тогда она приписывала это разнице в возрасте, составлявшей почти восемь лет. И Мета приняла ее поведение, потому что с остальными членами семьи сестра обращалась точно так же.

Позже Мета выяснила, что расшевелить Эмму все-таки можно. Например, если ее школьные товарищи прочтут высокопарные записи в дневнике ее старшей сестре. Это понравилось Эмме, а злость Меты и возмущение просто отскочили от нее. В итоге Мете еще и пришлось стыдиться своих слез, потому что они доказывали ее беспомощность.

По этой причине Мете иногда казалось, что кажущаяся не честолюбивой и часто выглядящая апатичной Эмма на самом деле — продувная бестия, которая находит удовольствие в подлости. Это впечатление усилилось после того, когда она, уже взрослой, увидела Эмму вне семейного круга.

Воспоминания об открытии галереи три года назад вогнали Мету в краску. Тогда Эмма уединилась в нише с одним художником и даже не особенно старалась скрыть торопливый секс от других гостей. Жена художника побелела, словно кафель галереи, когда поняла, кто ведет себя настолько бесстыдно. Она не сказала ни слова и не сдвинулась с места, когда муж с разгоряченным лицом взял ее под локоть. Но уже спустя пару часов все работы этого художника были проданы, и Ринцо потирал руки от восхищения. На возмущенный вопрос Меты, чем она думала, вытворяя подобное, Эмма ответила:

— В этом трюке было больше искусства, чем во всем выставленном здесь дерьме.

Карл тогда очень смеялся над этим дерзким поступком. Однако когда позже Эмма во время ужина с общими знакомыми взялась утверждать, что Карл во всем добивается хороших результатов, потому что лучшая его часть слишком мала, он так грубо схватил ее за руку, что Эмма удивленно вскрикнула. Когда речь шла о его чести, шуток Карл не понимал. Мета сдержалась, когда позже он обозвал ее сестру лживой сучкой, потому что подозревала, что слова Эммы должны были не столько задеть Карла, сколько шокировать ее. Она предполагала, что для сестры нет ничего легче, чем выяснить действительный размер лучшего органа Карла. Очевидно, Эмма получала удовольствие, унижая сестру.

— Как дела у Карла? — спросила в этот миг Эмма своим вечно скучающим голосом.

Потом с шумом бросила вилку на тарелку и удивленно оглядела собравшихся, словно не понимая, почему вдруг все взгляды обратились на нее.

— Хорошо, — машинально ответила Мета. — Мне так кажется.

— Нужно было взять его с собой, сокровище мое. Вся, эта возня между вами постепенно надоедает.

Элиза торопливо набрала на вилку ризотто, чтобы скрыть, насколько ее задевает эта тема. Она была в восторге от Карла. В ее глазах он был идеальным зятем — если забыть о том, что он периодически бросает ее дочь.

— Лоренц, ты, кажется, недавно встречал его на сквоше. Почему же ты не пригласил его?

Отец Меты равнодушно пожал плечами. С тех пор как Карл официально взял первый отпуск от Меты, парень утратил его расположение. Ветреник, разбирающийся в благородных сортах минеральных вод. Похоже, таких полон город, и пока Мета не решится привести в дом настоящего парня, он отказывался говорить на эту тему.

— Наверняка дела у Карла идут суперски, — продолжала Эмма, немало не смутившись.

— Что ты имеешь в виду? — Волоски на коже Меты встали дыбом.

— Такому мужчине, как Карл, нельзя позволять метаться из стороны в сторону. Тебе следовало бы знать это, дитя мое! — продолжала Элиза, словно и не было только что небольшой перепалки между ее дочерьми. Но на ее щеках появилось два ярко-красных пятна, которые не мог скрыть даже тщательно нанесенный макияж.

— Я и не позволяю ему метаться, — заявила Мета, которой гораздо больше хотелось выведать, что знает сестра, чем успокаивать мать. — Карлу нужно было отдохнуть… И я считаю, что пусть себе отдыхает! — Постепенно Мета начинала ненавидеть слово «отдыхать».

— Он говорит, что ты избегаешь его. — Элиза поднесла руку ко рту, словно не должна была этого говорить.

Так вот откуда ветер дует, подумала Мета. Они говорили об этом. Ну-ну.

Рядом с ней что-то зашелестело. Это Эмма поднялась и расправила металлически поблескивавшую ткань платья.

— Извините меня, — сказала она и с пачкой сигарет удалилась по направлению к туалету.

Охотнее всего Мета последовала бы за ней, но мать еще не закончила разговор о Карле. Что ж теперь, когда она все равно проговорилась…

— Он понимает, что происходящее действует тебе на нервы. И опасается, что отчуждение станет усиливаться, если вы не будете встречаться.

Мета негромко застонала. Это был разговор, которого она терпеть не могла.

— Подобный «отпуск» подразумевает как раз то, что люди не встречаются, мама, — подчеркнуто спокойно произнесла она, но при этом так сильно сжала вилку, что ногти вонзились в ладонь.

Лоренц, заметивший это, заботливо положил руку ей на плечо, но ничего не сказал.

— Детка… — Элиза запнулась, потом выпрямила спину и нахмурилась. Мета тут же почувствовала себя маленькой девочкой, которую мать распекает за проступок. — У тебя есть кто-то другой?

Удивленная Мета взглянула на отца, который откинулся на спинку стула и задумчиво смотрел на нее. Было очевидно, что ответ интересует его так же, как и мать. Мета едва не расхохоталась и не сказала: «Да, я влюбилась в молодого опустившегося парня. Так вышло. Поэтому Карл может отдыхать, пока не почернеет, неверный ублюдок!»

Но все было не так просто. С одной стороны, они очень долго были вместе, у них был общий круг друзей и так много воспоминаний и интересов, что Карла нельзя было так просто исключить из своей жизни. Несмотря на все случившееся, Мете его не хватало. С другой стороны, прошло уже две недели, как Давид принес картину в галерею. С тех пор он не появлялся. Итак, вот уже две ужасные недели она ломала себе голову над тем, увидит ли его еще раз. Постепенно он превращался в размытое видение, о котором она думала днями напролет и которое ночью согревало ее в постели.

— Мета, золотко… — раскатистый голос Лоренца вырвал ее из задумчивости. Она бросила на отца виноватый взгляд, на который тот ответил теплой улыбкой. Если отец снисходит до того, чтобы говорить об этом, значит, он настроен серьезно. — Ты знаешь, что лично мне Кард глубоко безразличен, но я беспокоюсь о тебе. В последнее время ты выглядишь усталой и на удивление неуравновешенной. Если твое состояние объясняется не тем, что ты влюбилась в другого мужчину, то… Может быть, тебе не хватает Карла больше, чем ты готова себе признаться.

Мета растерянно смотрела на него. Мать согласно кивнула. Но когда Элиза попыталась протянуть руку через стол и ласково коснуться дочери, Мета встала настолько быстро, что толкнула стол и полный бокал вина, оставленный Эммой, опрокинулся. Воспользовавшись всеобщим замешательством, Мета извинилась и сделала вид, что идет в туалетную комнату.

Вместо этого она завернула к бару, но вовремя увидела там Мари с мужем и нескольких знакомых. Не очень элегантно отступив назад, она направилась в вестибюль ресторана и, не обращая внимания на швейцара, удивленно открывшего дверь, вышла на улицу. Свежий осенний ветер, принеся с собой запах табака, бурно приветствовал ее голые руки и ноги.

Эмма сидела на бордюре, закинув ногу за ногу. В одной руке она держала тлеющую сигарету, в другой — бокал. Не говоря ни слова, Мета взяла его и залпом выпила золотистое содержимое. Виски обожгло ей горло, но напряженные нервы немного успокоились. Эмма смотрела на нее с неподдельным удивлением: такое поведение никак не подходило ее уравновешенной сестре.

— Что значат глупые слова о том, что дела у Карла идут суперски?

Вместо ответа Эмма только пожала плечами. Однако Мета не испытывала желания просто так спускать ей этот удар ниже пояса. В последние годы Эмма слишком часто делала подобное, не получая сдачи в ответ.

— Это ты позаботилась о том, чтобы ему было суперски?

— Ах, ерунда какая! — подчеркнуто равнодушно пропела Эмма и прицельно швырнула, окурок в сторону входной двери из оливкового дерева. — Что Карлу со мной делать? Он же интересуется только самим собой.

— В этом смысле вы прекрасно подошли бы друг другу! — отрезала Мета, вручая сестре пустой бокал.

И вернулась в ресторан.

Указательный палец Меты снова скользнул по заметкам. Несколько дней назад она выставила четыре работы художника по имени Циглер, недавно начавшего сотрудничать с ними, и о трех картинах уже спрашивали. Ей нужно было хорошенько подумать, чтобы понять, обладают ли переговоры динамикой и можно ли поднять цены или все окажется выстрелом вхолостую.

Другая галерея уже пыталась продать несколько его работ о «теле и формах в движении», и, мягко выражаясь, дело не увенчалось успехом. Тогда за художника взялся Ринцо, и благодаря этому с Циглером случилось неожиданное превращение: из студента школы изобразительного искусства, в кармане которого была рекомендация профессора, а голова — теория и история искусств, буквально за одну ночь получился индивидуум, увековечивший дешевое искусство на краденом картоне. Punk sells [2] — особенно когда имеешь дело исключительно с клиентами-мещанами. Обычно банкноты так и сыплются. Что касается чутья Ринцо на деньги, то оно было еще более легендарным, чем чутье на талант.

Мета закрыла блокнот, и ее одолели угрызения совести. Хотя для псевдодилетантства, как она про себя называла работы Циглера, молодая женщина сделала все, чего от нее ожидали, но больше и пальцем не хотела шевелить. Когда она подчеркивала потенциальным покупателям сенсационность работ Циглера, то втайне удивлялась, как это никто не замечает, что она вот-вот умрет от скуки.

Может быть, она не хотела этого потому, что неделя обещала гораздо более интересные события. Хотя Ева наверняка запретила бы это, она приняла художницу из пригорода и представила несколько ее акварелей. Размытые, едва угадывающиеся прибрежные ландшафты… Мета разглядывала небольшие картины, и у нее возникало ощущение, будто она находится в пронизанном светом сне.

Подобные картины Ринцо презрительно называл открыточными видами. Такой стиль живописи противоречил основным положениям галереи, положениям, за которые Мета с таким удовольствием голосовала, когда после учебы работала на аукционе. Но в ее душу все чаще закрадывалось подозрение, что ее вкус на самом деле не настолько светский, как она считала. Постепенно она становилась любительницей красиво выглядевшей душевности, и за подобное признание Ева наверняка тут же выгнала бы ее из галереи.

Тем не менее Мета взяла акварели и даже нашла на них покупателя — пожилого господина по фамилии Мерингер, заглядывавшего в галерею каждые два месяца и умевшего поговорить на самые разные темы. В прошлом году Мета продала ему великолепный мраморный бюст. При этом он подробно описал ей дом на побережье, в котором в теплое время года жил со своей болезненной женой. Об этом доме Мета подумала, когда смотрела на картины художницы, и интуиция ее не подвела. Седой как лунь господин был в восторге, и хотя продажа двух акварелей не принесла целого состояния, Мета была очень довольна собой.

Она хотела сохранить продажу в тайне, но в этот день Ева вдруг сунула нос в бухгалтерию Рахель.

— Об этих картинах я ничего не слышала. И кто такой, скажи на милость, этот Эрнест Мерингер, который их купил? — Начиная допрос, Ева подошла к Мете настолько близко, что та невольно отступила на шаг.

— С каких это пор ты стала противницей денег? — ответила Мета, пытаясь сохранить невозмутимый вид.

— Пара грошей? Да это ничто по сравнению с ущербом для нашего имиджа, если клиентам станет известно, что мы выставляем подобную чушь.

— Значит, ты все-таки знаешь, о каких картинах идет речь. — Мета постепенно обрела уверенность в себе, а вместе с ней пришла злость на бесцеремонное поведение Евы. — Почему не сказать прямо, раз ты уже посмотрела список продаж?

Ева закусила нижнюю губу, словно хотела наказать себя за неосмотрительность. Но ее не так-то легко было сбить с толку.

— Я еще не говорила с Ринцо о твоем пристрастии к кичу… — начала она, но Мета перебила ее:

— Не стоит опускаться до шантажа, Ева! Похоже, ты забываешь, что это я создала галерею вместе с Ринцо, а твоя работа в первую очередь состоит в том, чтобы опекать случайных покупателей. Неприятно говорить об этом, но мне начинают надоедать странные игры, которыми ты в последнее время увлекаешься.

— Вот как… — задыхаясь от возмущения, произнесла Ева, но похоже было, что она не знает, что сказать. На ее щеках вспыхнули лихорадочные пятна, губы подрагивали. — Напоминание о моих обязанностях было излишним, — выдавила она наконец.

— Неужели? А у меня создалось впечатление, что ты о них забыла. — Внезапно Мета пожалела о ссоре, и то, что она указала Еве ее место, не добавило радости. — Не нужно утруждать себя отчетом Ринцо. Я сама поговорю с ним. Мне жаль, но в дальнейшем ты будешь вынуждена продавать кич.

Ева ушла из галереи на удивление рано. У Меты остался от разговора неприятный осадок, вызванный сознанием того, что за эту победу ей еще придется расплачиваться. Она задумчиво отпила кофе и скривилась, потому что он уже остыл. Равно как и ее офис, констатировала она в приступе меланхолии.

Галерея казалась покинутой. Какое-то время назад Рахель, сунув голову в дверь, сказала ей, что хочет попасть на театральную репетицию и уже включила сигнализацию в выставочных залах.

— Давай-ка отправляйся домой. Расслабься в ванной или сделай для себя что-нибудь приятное, — настойчиво попросила она.

Но Мету мало привлекала идея сидеть в пустой квартире и подливать себе вина, и она осталась в галерее.

На улице царила непроглядная темень. От долгого сидения за столом у нее заболела спина. Она хотела встать, чтобы сделать себе еще кофе, когда вдруг увидела свет под дверью. Хотя мысль о грабителях казалась глупой, Мета почувствовала, как сердце гулко забилось где-то в горле. Она напряглась и замерла, прислушиваясь. Когда в дверь постучали и следом она распахнулась, Мета вскрикнула и изо всех сил вцепилась в столешницу.

Карл, закрывая за собой дверь, уставился на нее.

— Надеюсь, я не слишком напугал тебя?

Мета только молча покачала головой, не в состоянии справиться с испугом.

Карл поднес руку к лицу, словно хотел скрыть смущение, и ему удалось даже обаятельно улыбнуться. В уголках его губ образовались ямочки, а нос слегка изогнулся — фамильная черта, которой он очень гордился. Мета смотрела на него, надеясь, что он не захочет ее обнять. Карл и вправду направился к ней, но слишком близко подойти не решился. Вместо этого он остановился перед ее письменным столом и растерянно пожал плечами.

— Мне очень жаль, что я ворвался так, без предупреждения. Но у тебя дома я уже побывал, и поскольку у меня остался ключ от галереи, то решил попытать счастья здесь и заодно узнать, нет ли у тебя желания выпить.

Карл стоял в своей характерной самоуверенной позе, и кончики его пальцев нервно барабанили по столешнице. Под расстегнутым пальто на нем был темный костюм с галстуком, говоривший о том, что после работы он не отправился сначала домой, чтобы переодеться. Правда, узкий галстук сидел чуть криво, а обычно идеально причесанные волосы спадали на лоб. Похоже, Карл очень торопился, что было не типично для него.

— Я подумал, что нам обоим пошло бы на пользу посмотреть в глаза друг другу. В последнее время ты говоришь по телефону как-то отстраненно, — продолжал он слегка запинаясь, потому что Мета все еще отказывалась сжалиться над ним и сказать что-нибудь приветливое. — Ты сердишься на меня, да? Честно говоря, я не могу тебя за это винить. Вероятно, одна из наших общих подруг не смогла сдержаться и рассказала тебе обо всем.

Карл остановился, словно ему требовалась передышка перед тем, что он собирался сказать. Теперь его лицо выглядело очень строгим, потому что улыбка больше не озаряла его. Под скулами залегли тени, а серые глаза вдруг стали казаться усталыми. Мета подумала о том, чувствует ли он себя таким же измученным, как выглядит, — вряд ли Карл согласился бы признать, как сильно изматывает его жизнь.

— Эта история с Резе… — осторожно продолжил он. — Это было всего лишь приключение. Я даже не знаю, что мною двигало. Ты ведь ее знаешь — абсолютная противоположность тебе. Вероятно, именно это меня и завело, ничем иным я объяснить этого не могу. Все это закончилось уже несколько недель назад, и, можешь поверить, мне очень стыдно.

— Забудем, Карл.

Внезапно Мета поняла, насколько мало значит для нее это признание. Как мало вообще трогает ее вид Карла. Она могла разглядывать его выразительное лицо, не представляя, как он приближается к Резе Альтенберг. Вопреки ожиданию, ее сердце не забилось сильнее, у нее не возникло желание обругать его или в слезах опустить голову на стол. Все предыдущие примирения были очень драматичны, и, несмотря на пережитое унижение, Мета была счастлива, когда Карл возвращался к ней. Теперь она чувствовала себя загнанной в угол.

— Ты не обязан отчитываться о своих отношениях с Резе. В конце концов, мы больше не вместе.

Брови Карла сошлись на переносице, и его обычно такой открытый взгляд стал недоверчивым.

— А я и не знал, что мы больше не вместе.

— Когда замораживают отношения и пускаются в авантюры, обычно это приводит к разрыву.

Лоб Меты покрылся испариной. Она до сих пор не решила, рассказывать ли Карлу о ночи с Давидом, поэтому не знала, как вести себя дальше. И причем именно с Карлом.

Безрадостно рассмеявшись, Карл покачал головой, опустился в кресло для посетителей и сел, расставив ноги и положив руки на подлокотники. Некоторое время он пристально рассматривал Мету, и ей стоило немалых усилий выдержать этот взгляд.

— Сколько мы были вместе? — спросил Карл, и голос его вдруг охрип.

— Лучше было бы спросить, что из этого вышло, — ответила Мета. Она отпустила столешницу, поправила прическу, потом сложила руки — очевидное доказательство того, что она напряжена. — Мы достигли того момента, когда, вероятно, следует признаться себе, что ждать больше нечего.

— Что-то я не прихожу к аналогичным выводам. — Мета недоверчиво изогнула брови, и Карл тут же примирительно поднял руки. — О'кей, возможно, все не идеально, потому что я при случае отклонялся от курса. Но при этом мы великолепно подходим друг другу, Мета, а в некоторых вещах просто невероятно похожи!

— А вдруг ты ошибаешься? Я имею в виду, что люди меняются, меняются их желания… — Мета внезапно ощутила странное беспокойство, которое не могла скрыть.

Карл пристально посмотрел на нее, и его лицо заметно ожесточилось.

— На протяжении последних недель мне действительно было плохо. И я готов работать над собой, чтобы стать лучшим партнером для тебя. Больше никаких отпусков, никакой отдельной квартиры… — Он остановился в ожидании реакции на свои слова. Когда ее не последовало, он хлопнул ладонью по подлокотнику. — Может быть, это эгоистично, но мне кажется, что ты должна сказать, если кто-то занял мое место. В конце концов, я попросил отпуск не потому, что больше не люблю тебя.

Мета растерялась. Такого признания она ждала несколько лет, а теперь, когда Карл наконец-то сказал это, ее охватила паника. Она несколько раз судорожно сглотнула, прежде чем снова обрела дар речи.

— Тебе никогда не хватало того, что было между нами. Иначе зачем было постоянно уходить?

— Ты уклоняешься от ответа, Мета.

Опершись на колени, Карл подался вперед, и на какой-то миг Мета испугалась того, что он может вскочить и как следует встряхнуть ее.

В конце концов он овладел собой, хотя было видно, что это стоило ему некоторых усилий.

— Мне очень жаль, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла печальной. — Похоже, придется признать, что в настоящее время ты не хочешь возобновления наших отношений. Может быть, я слишком давил на тебя. Но все же я думаю, что мы созданы друг для друга. Поэтому стоит, возможно, поддерживать дружеские отношения, как ты считаешь?

С одной стороны, Мета испытывала огромное желание возразить Карлу, с другой — ее все еще многое с ним связывало.

— Дружба — это звучит очень мило, — с трудом выдавила она из себя.

Увидев на лице Карла облегчение, она обрадовалась принятому решению.

— Как ты относишься к тому, чтобы на следующей неделе встретиться с остальными и просто поболтать? Если тебе не хочется никуда идти, мы могли бы провести вечер у тебя дома. Скажем, в среду?

Сначала Мета хотела покачать головой. Мысль о том, что их общие друзья соберутся у нее в гостиной, нравилась ей примерно так же, как визит к зубному врачу. Но Карл выглядел таким обнадеженным, черты его лица приобрели нечто юное и ранимое, и она не смогла отказаться.

— Милый вечер у меня дома… Это звучит очень даже… мило.

Глава 10

Барщина

Давид запрокинул голову и прикрыл глаза. Матоль за его спиной прислонился спиной к выложенной из кирпича стене склада, позвякивая монетами в кармане брюк и одновременно кряхтя в ужасающе нервирующем ритме. Было ли это просто причудой или способом разозлить окружающих, сказать сложно. Давид попытался по мере сил отключить этот звук, но охотнее всего он отключил бы Матоля целиком. Этот человек, лицо которого состояло, казалось, только из желтых зубов и покатого лба, вызывал у него глубокое отвращение. Хотя до сих пор ему редко приходилось иметь дело с любимым бойцом Хагена, но злобная аура Матоля полностью подтверждала истории, которые о нем рассказывали: это был жестокий холерик, которому не требовалось особой причины, чтобы спустить с поводка свои низменные инстинкты. Вообще-то к такому не стоит поворачиваться спиной, но в данный момент Давида столь же мало интересовал Матоль, как и его лучшая половина — Лойг. Мускулистому парню с зачесанными назад черными волосами ожидание показалось чересчур утомительным: он скользнул по стене вниз и теперь, прикрыв глаза за стеклами очков, дремал, сидя на корточках. В данный момент его услуги, состоявшие в том, чтобы убирать за Матолем, были не нужны. Его большие, похожие на лопаты руки расслабленно повисли, лицо скрывалось в тени.

Натанель исчез на складе вместе с нервничающим Янником еще добрый час назад, чтобы обсудить кое-что с бригадиром, который занимался грязной, но очень выгодной подработкой. Они впятером пришли в гавань вечером, когда в этой части доков никого не было. Лишь время от времени в слабом свете расположенных вдалеке прожекторов над покрытыми жестью крышами виднелся кран.

С наступлением темноты от воды поднялся влажный холод, оставивший на губах Давида соленый след. Он не видел моря, но если сосредоточиться, то можно ощутить чудесную энергию, исходившую от него. Он целиком отдался этому чувству — впрочем, не потому что любил море, а чтобы таким образом испортить задумку надоедливого Матоля, который постоянно хотел проникнуть в его мысли. Ничто из того, чем занимался мозг Давида практически вопреки его воле, этого негодяя не касалось.

Однако долго оставаться сосредоточенным он не мог. Его начинало нервировать то, что переговоры так затянулись. Нужно было настоять на том, чтобы сопровождать Натанеля, что, в общем-то, и соответствовало его задаче. По Яннику же было видно, что он с удовольствием бы испарился. Вряд ли его можно считать серьезным тылом. Но Натанель только отмахнулся. Нужно было поговорить о довольно сложном деле, и лучше в ненапряженной обстановке. А для этого безобидный на вид Янник подходил гораздо больше. Сейчас Давид размышлял над тем, не войти ли в этот склад без окон и не посмотреть, все ли в порядке.

— Эй ты, слабоумный! — скрежещущий голос Матоля раздался подозрительно близко за спиной Давида. — Натанель сказал, чтобы ты ждал здесь. Или забыл? — Он положил руку на плечо Давида и болезненно стиснул его.

Давид медленно повернулся, изо всех сил стараясь выглядеть расслабленно. Он даже подавил в себе желание стряхнуть его руку с плеча.

Матоль, используя свои таланты, подобрался к нему совершенно бесшумно и теперь, оскалив в ухмылке желтые зубы, стоял с выражением ожидания на лице. Давид понимал, что этот человек надеется скрасить ожидание при помощи потасовки. Хотя Давид с удовольствием пошел бы на это, он взял себя в руки. Он не доставит Матолю удовольствия повеселиться за свой счет, потому что в этой драке ему придется сдерживаться. Ведь этот боец гораздо выше его по рангу.

— Что, язык проглотил?

В вопросе слышалось разочарование, а давление руки на ключицу Давида все усиливалось. Матоль подошел ближе. Давид знал, что ему вообще-то следует отпрянуть и сказать что-нибудь примирительное, но вместо этого ответил на вызывающий взгляд.

Словно он только и ждал этого знака, волк в Давиде выпрямился и занял выжидательную позицию. Внезапно все чувства Давида смешались и странным образом обострились. Возникло ощущение, что кожа живет своей собственной жизнью. Волк просто ждал, повинуясь зову, когда можно будет слиться с ним воедино, чтобы наконец-то поставить Матоля на место. Но Давид стоял, опустив взгляд. Каким бы соблазнительным ни было предложение демона, он не станет давать ему возможность подняться по иерархии при помощи драки. Вступая в стаю Хагена, Давид для себя решил, что никогда не покинет самой нижней ступеньки, пусть даже волк станет настойчиво требовать этого.

— Ну-ну, неженка… Что, это и все? Не будет даже негромкого рычания?

Матоль громогласно расхохотался, но разочарование его было почти ощутимым. Столь поспешное подчинение было не в его вкусе и совсем не отвечало его ожиданиям по отношению к любимчику Натанеля. Этот молодой парень, делающий вид, будто не может сосчитать до трех, излучал силу, которую Матолю непременно хотелось сломать. Похоже, нужно принимать более суровые меры, чтобы вывести его из себя!

Ни на что особенно не надеясь, он врезал тупо смотревшему в пол Давиду под ребра, на что тот не отреагировал. Матоль обернулся к Лойгу, который вышел из оцепенения и теперь, не изменившись в лице, наблюдал за происходящим.

Матоль поднял обе руки, словно хотел сказать: ну что я могу поделать? А потом развернулся, собираясь отвесить Давиду звонкую оплеуху. Но тот неожиданно ловко уклонился, и удар пришелся в пустоту. Едва оправившись от неудачной атаки, Матоль бросился к переминавшемуся с ноги на ногу Давиду, который невольно сжал кулаки и вызывающе посмотрел на противника.

— Чего таращишься? — взбеленился Матоль. — Строишь тут из себя, а как дело доходит до драки, сразу хвост поджимаешь?

Побледнев от злости, он размахнулся, собираясь нанести новый удар, но Давид встал так, что Матоль едва не налетел на него.

— Только попробуй сделать это еще раз, и я сломаю тебе запястье! — пригрозил Давид, и его волк возбужденно завыл.

От неожиданности Матоль попятился. Но прежде чем он успел овладеть собой, его отвлек зов, противиться которому он не мог. Давид, который только что воспринимал только своего противника, тоже подскочил на месте. Оба отреагировали подобно хорошо выдрессированным собакам, которым свистнул хозяин. Да так оно и было: во двор вышел Натанель в сопровождении приземистого человека в синем комбинезоне и, слегка покачиваясь, направился к ним.

Натанель молчал, но излучал нечто, от чего по спине Давида побежали мурашки. Он машинально опустил голову, расслабил мускулатуру плеч, которая только что готова была рвать на части, и сосредоточился на носках своих сапог. Он с большим трудом устоял против искушения подбежать к Натанелю и встать рядом с ним. Матоль же шмыгнул к своему напарнику, который все еще сидел на корточках, притворяясь, что дремлет. Натанелю не нужны были широкие жесты для того, чтобы вызвать уважение.

— Меня радует, что вы, ребята, прямо горите желанием действовать! — сказал он, и голос его был хриплым от насмешки. — Сегодня нам нужно разобраться еще с одной фурой. Наш друг Бремен пригнал нам по реке нового партнера, с которым мы впервые будем иметь дело. Поэтому все происходило немного дольше, чем обычно. Мы должны были сначала согласовать свои действия. Тур в пограничную область, в конце концов, заслуживает надбавки за риск.

— Ростовщичество, — сказал Бремен, почесав небритый подбородок.

При этом он не выглядел рассерженным. Более того, похоже, упорный стиль ведения переговоров Натанеля вызывал у него уважение.

Натанель криво усмехнулся и снова повернулся к остальным, внимание которых было приковано исключительно к нему.

— Мы разделимся: Матоль и Лойг берут на себя оба известных маршрута, Янник и я — путь к реке, чтобы я смог как следует рассмотреть нового коллегу. А Давид отнесет бонус во дворец.

— А почему бы Яннику не уладить дело с бонусом, а мне не проводить тебя к реке? — Давид пытался казаться равнодушным, но все-таки не удержался и поднял голову.

— Потому что я не хочу, чтобы бонус обрел самостоятельность по дороге во дворец, — пожав плечами, ответил Натанель, не обращая внимания на нервно переминавшегося с ноги на ногу Янника. — Кроме того, ты ведь любишь чувствовать себя волком-одиночкой. Так что в путь.

Бремен проводил их по слабо освещенному коридору, который вел к двери в подвал, расположенный под офисной вышкой складских помещений. Натанель и Бремен шли впереди, а Давид замыкал процессию. Несколько раз ему пришлось даже подтолкнуть Янника, который постоянно оборачивался и вопросительно смотрел на него. Один раз обернулся и Матоль, скорчив при этом отвратительную гримасу и обнажив зубы. Но Давид оставил угрозу без внимания. После того, что произошло, ему все равно придется помериться силами с этим упрямым мерзавцем. Сознание того, что при этом он вынужден будет уступить, если хочет придерживаться первоначального плана, задевало его самолюбие. На миг Давид даже усомнился, идет ли речь о его собственной гордости или же о гордости волка.

Выругавшись, Бремен с трудом открыл замок бронированной двери и впустил их в комнату. Потолок был настолько низким, что Давиду пришлось втянуть голову в плечи. Запахи и впечатления с такой силой обрушились на него, что он невольно отступил на шаг. Сигаретный дым, потные тела, страх и наскучившее ожидание. А под ними было что-то еще. Что-то, что он не мог так просто определить: не совсем зажившие раны, наркотики и покорность под давлением силы и угроз.

Как может Хаген пачкать руки торговлей людьми? При этом Давид хорошо понимал, почему его командир пошел на это и потянул в болото своих людей. И словно по знаку в его груди разлилось напряжение: охотничий инстинкт волка пробудился при виде добычи, и Давиду стоило немалых усилий проигнорировать его.

В комнате на деревянных лавках сидели одиннадцать женщин. Некоторые при виде мужчин поспешно ткнули сигаретами в переполненных пепельницах, другие даже не шевельнулись. Темные волосы, светлые волосы — здесь было все. И только одно общее обнаружил Давид: все женщины были очень молоды. Со второго взгляда он заметил, что по меньшей мере одна из сжавшихся в комок женщин на самом деле была молодым человеком с нежными чертами лица. Впрочем, Давиду не хотелось даже знать этого.

— Хорошо, — сказал Натанель, на которого безмолвные взгляды загнанных людей не произвели никакого впечатления. — Матоль и Лойг сразу берут свою долю груза, друг Бремен хочет закончить работу.

Бремен усердно закивал, и при мысли о предстоящих часах взгляд его стал мечтательным. Бурритос и пиво перед телевизором… Все происходящее здесь было для него не более чем рутинной работой.

— Вы возьмете транспортер. Смотрите, не болтайте о сумме за поставку. Вам первый ряд. — Махнув рукой, Натанель разделил группу на две половины. — Мы с Янником возьмем вон тех. Подъем, девочки!

Натанель нетерпеливо взмахнул рукой, словно погоняя стадо коров. Молодые женщины повиновались неохотно, словно эта душная, переполненная комната полюбилась им и стала домом. Они одергивали одежду, поправляли волосы и оглядывались назад, проверяя, не оставили ли чего на скамейках.

Янник стоял рядом с Давидом и умоляюще смотрел на него. А тому не нужно было отвечать на взгляд, чтобы знать: друг все еще надеется, что их не разлучат. Неуверенность Янника была настолько заметной, словно он хотел, чтобы все присутствующие ощутили ее.

Матоль, само собой разумеется, не мог оставить такой вызов без внимания.

— Где ты потерял своего щенка? — спросил он, и в глазах его заплясали нехорошие искорки.

— Тебя это не касается, — ответил Янник настолько быстро, что его страх не успел взять верх. Когда речь заходила о Буреке, он оказывал удивительное сопротивление.

Но Матоль только мерзко ухмыльнулся.

— Тварюка наверняка опять лежит на диване перед старой Рут. Как всегда, когда тебе запрещают брать его с собой. Как думаешь, кто из нас раньше справится с работой и первым будет у нее?

— Матоль, заткнись наконец и выдвигайся со своим отрядом! Здесь до ужаса тесно, — вмешался Давид, нервы которого начинали сдавать.

Когда Матоль не отреагировал, а только демонстративно облизнулся, он едва не врезал ему по губам, чтобы тот на протяжении нескольких дней и думать не мог о еде.

И именно в этот момент Натанель потребовал его внимания.

— Вон та девочка в углу принадлежит тебе, Давид.

Он указал на хрупкое создание максимум двадцати лет, светлые волосы которого прядями свисали на лицо. Внезапно девушка подняла глаза и отстраненно посмотрела на Давида своими бирюзовыми глазами.

Давид отступил на шаг, словно его ударили. Это замученное создание на первый взгляд было похоже на Мету. Даже когда она неохотно подошла к нему и он заметил, что ее нос гораздо шире, лицо скорее круглое, чем овальное, а корни волос — темные, он все равно никак не мог успокоиться. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, не в состоянии сказать хоть слово. Стоять напротив женщины, невероятно похожей на Мету, в узкой комнате, вызывавшей чувство клаустрофобии, в то время как Матоль и Лойг довольно хохочут, было выше его сил.

Давид хотел повернуться и уйти, но тут Натанель позвал его по имени. При этом ни один звук не сорвался с его губ с опущенными уголками. Он позвал его так, что Давид не мог ослушаться. Он тут же забыл о желании сбежать и направился к Натанелю, которому, казалось, было совершенно наплевать на свое только что продемонстрированное превосходство. Вообще-то Давид должен был быть ему благодарен, но почему-то такое обращение задело его. Натанель позвал — он повиновался, вот как это выглядит. Хорошо хоть остальные ничего не заметили, иначе Матоль наверняка повеселился бы.

— Твоя задача состоит в том, чтобы отвести девочку во дворец и позаботиться о том, чтобы там она и осталась, — пояснил Натанель тоном, каким отдавал предыдущие приказания.

Молодая женщина уже стояла рядом с Давидом. И хотя ее сопротивление было довольно явным, прижалась к нему, словно ища поддержки. Давид справился с желанием отодвинуться от нее, но все-таки сунул руки в карманы и сжал кулаки. По меньшей мере, ее запах не был похож на запах Меты, и его волк, похоже, не видел в ней ничего иного, кроме возможной добычи.

— Она для Хагена? — спросил Давид и тут же рассердился на себя за этот вопрос.

Натанель задумчиво посмотрел на него и медленно повторил:

— Просто отведи ее во дворец и позаботься о том, чтобы там она и осталась.

— Хорошо. — От напряжения Давид едва сумел разжать зубы. — А как мне, черт возьми, ее туда вести? Вы с Янником, наверное, возьмете машину. Или, может, пойдете к реке пешком?

Натанель только пожал плечами.

— Это твоя проблема.

— Можешь на ней поскакать, — предложил Матоль, вместе со своей группой покидая тесную комнатушку.

Давид подождал, пока остальные пройдут через дверь, и кивнул девушке, приглашая следовать за собой. На ней было лиловое платье чарльстон из потрепанного полиэстера и танцевальные туфельки. Она перебросила через руку курточку из искусственного меха, а на плече болталась набитая сумочка. На миг он задумался над тем, может ли в ней быть что-то, что защитит женщину от холодной ночи.

Наверху их ждал Бремен, чтобы закрыть склад. Автомобиль как раз разворачивался, и Давид мельком увидел бледное от напряжения лицо Янника. Потом машина исчезла за углом. Матоля и его группы давно и след простыл — вероятно, он действительно попытается перехватить Янника перед домом Рут. Похоже, молодому человеку предстоит пережить не только испуг, но и причитающуюся взбучку. Тем более стоит поторопиться, подумал Давид, снова бросив взгляд на танцевальные туфельки своей презрительно смотревшей в сторону спутницы.

Бремен откашлялся, напоминая о своем присутствии.

— Я мог бы отвезти вас в город, — предложил он. Давид выжидающе посмотрел на него, и тот поднял вверх руки. — Она могла бы быстренько отработать поездку.

Брови Давида сошлись на переносице, но он остался стоять в той же позе, держа руки в карманах. Молодая женщина плюнула на пол. Бремен махнул рукой, на лице его было написано разочарование. Идя к своей машине, он крикнул через плечо:

— Тогда пробегитесь как следует, красавчики! Сначала вдоль набережной, потом все время прямо. Через час пешим ходом доберетесь до метро, но я понятия не имею, открыто ли оно в это время.

Давид воздержался от комментариев. Было холодно и туманно, но он ничего не имел против прогулки по ночному городу. Хотя им придется пройти приграничную территорию, об этом он не думал. Если танцевальные туфельки прикажут долго жить, он остановит такси — правда, эта идея ему не особенно нравилась. Он терпеть не мог водить машину сам, а если сидел рядом с водителем, то покрывался потом от страха.

Молодая женщина натянула курточку и достала из сумочки сигареты. При этом оттуда выпали набор для макияжа и небольшая записная книжка, которую она поспешно затолкала обратно, словно не хотела привлекать лишнего внимания.

Решив наконец тронуться в путь, Давид легонько подтолкнул ее, но она неожиданно схватила его за руку. Он удивленно наблюдал за тем, как она сделала несколько затяжек, негромко разговаривая сама с собой. Ее страх удивительным образом сочетался с упрямством. Давид чувствовал едва сдерживаемую ярость, похожую на тлеющий уголек. Прежде чем она успела что-нибудь учудить, он схватил ее за руку и потащил вперед.

Но было уже поздно: женщина принялась ругаться на каком-то незнакомом языке и вырываться. При этом она держала в руке горящую сигарету, и ее огонек коснулся лица Давида. Хотя в следующий миг он уже контролировал обе руки, но жжение на лице и ее попытки вырваться заставили его быть грубым.

Ее ругань вдруг перешла в визгливую мольбу, и Давид с трудом совладал с желанием швырнуть ее на землю и придавить своим телом. Он отчетливо представил себе образ подчинения — извивающееся женское тело, внезапно дернувшееся и замершее. Давид вдруг понял, чье видение собирался воплотить в жизнь, и отпустил запястья женщины. Проклятый волк!

Он хватал ртом воздух, подольше задерживая его в легких, а девушка, всхлипывая, потирала запястья. Не оставалось сомнений, что назавтра там будет полно кровоподтеков. Когда она наконец взглянула на Давида, в ее взгляде уже не было упрямства, но и такого страха уже тоже не было. Молодая женщина определила границы. Давиду потребовался всего лишь миг, чтобы снова овладеть собой, а потом он пошел вперед, уверенный в том, что она следует за ним. При этом он радовался каждому шагу, который приходилось делать, и был благодарен прохладному ветру, овевавшему лицо.

Глава 11

Приманка

Мета беспокойно бродила по своей квартире. Картина, которую подарил ей Давид, стояла у стены в спальне — так, как было у него. Она твердо решила не заходить в эту комнату на протяжении дня. Многочасовое изучение картины с кровати не приводило ни к чему, кроме размышлений о том, что она может сказать о создавшем ее человеке. Скромные краски, заброшенные здания… В конце концов, Мета не была до конца уверена в том, что ее вообще нарисовал именно Давид.

Этот странный подарок все больше и больше кружил ей голову. Одна ночь с неприятным исходом со временем превратилась во встречу с таинственным человеком, по которому она тосковала с совершенно смешной силой. То, что она знала о Давиде — что он был молодым, слегка запущенным молодым человеком, на теле которого были как старые, так и новые раны, которому необъяснимым образом удалось найти ее в этом огромном городе, — было ничто по сравнению с тем, что она испытывала к нему.

А что она чувствовала? Этого вопроса Мета изо всех сил старалась избежать. Все казалось ей слишком абсурдным. Если бы она была лет на двадцать старше, то приписала бы подобный эмоциональный хаос кризису среднего возраста, потребности снова подняться, прежде чем признаться себе, что времена безумств миновали окончательно и бесповоротно.

Хотя солнце в это утро было не более чем молочным пятном на небе, Мета задернула шторы в своей большой квартире, потому что от света у нее болели глаза. Полумрак ей нравился: он приглушал яркие краски, воцарившиеся здесь вместе с Карлом. Взгляд ее упал на кораллово-красный светильник из муранского стекла на потолке. Он отвлекал взгляд от декоративной ширмы, на которой был изображен пейзаж в пастельных тонах, — бабушкино наследство. Чересчур мило, сказал о ней Карл, нужно как-то разбавить. Вопреки своему желанию, Мета согласилась повесить этого монстра. Во время новоселья комплименты по поводу такого решения сыпались словно из рога изобилия, но на ее губах играла горькая улыбка.

Вообще-то Мета твердо решила обставить собственное жилье по своему усмотрению и не обращать внимания на какие-то вкусовые параллели. В конце концов, она проводила большую часть времени с людьми, которые постоянно рассуждали о том, что в данный момент шикарно, а что никуда не годится. Поэтому Мете необходимо было место, где она могла бы отдохнуть и не заботиться о том, чтобы кому-то нравиться. Где не было бы ничего, что задавало вопросы или провоцировало. Только покой и защищенность.

Ее сопротивление было сломлено до обидного быстро. Хватило одного обиженного взгляда Карла на лавандового цвета диван с шелковистой обивкой, чтобы вызвать у Меты желание принять все его предложения без обсуждения. В итоге она чувствовала себя чужой в собственном доме. Повсюду глаз натыкался на вещи, которые не вызывали ощущения того, что она свила себе гнездышко. Только в спальне она не позволила вкусам Карла диктовать условия, обставив ее так, как самой хотелось. В итоге Карл ни разу не упустил возможности искусными намеками ткнуть ее носом в светло-голубые стены.

Скрестив руки, Мета смотрела на отвратительный светильник из муранского стекла, раздумывая над тем, не снять ли его вообще. Она положит его в коробку и отошлет Карлу. Если эта штука по дороге сломается, ничуть не жалко. Но каким бы соблазнительным ни казался подобный поступок, Мета не могла заставить себя привести его в исполнение.

Внезапно почувствовав усталость, она направилась к дивану и растянулась на нем. Ее пальцы нащупали пульт дистанционного управления стереосистемой, и секундой позже большую комнату наполнили «Ich bin der Welt abhanden gekommen [3]» Малера. Обычно не существовало лучшего лекарства для ее напряженных нервов — если не считать крепенького. На этот раз это не сработало, но она продолжала лежать, прикрыв глаза рукой и свесив одну ногу с дивана.

Что же с ней такое? Уже несколько дней она чувствует себя так, словно подхватила вирус гриппа, который может проявиться в любой момент. Покалывание в конечностях, из-за которого она стала раздражительной. И постоянное навязчивое чувство, что она должна что-то сделать, пока еще есть время.

Когда отзвучали последние звуки песни, Мета вскочила и снова принялась расхаживать по комнате. Поправила какие-то предметы на комоде, бросила сквозь шторы быстрый взгляд на небо, постепенно темневшее от туч. Не позднее обеда наверняка пойдет дождь. Потом остановилась перед скрытой полкой с дисками. Провела пальцами по рядам, не зная, что, собственно говоря, ищет. Тем не менее нашла. Название одного из сборников бросилось ей в глаза. Этот альбом ей подарила соседка по квартире еще в студенческие времена, якобы рок-музыка для студентов. Она в нерешительности просмотрела список композиций, но ни одна из них не вызывала воспоминания, объяснившего, почему при виде этого диска у нее так радостно кольнуло в груди.

Она задумчиво разглядывала картинку: в мягких серых тонах, на расстоянии ладони, повернувшись лицом друг к другу, стоят двое. Женщина положила мужчине руку на плечо. Впрочем, было неясно, означает этот жест дружеское приветствие или же прощание. И что ей с этим делать? Мета вовсе не испытывала потребности слушать рок-музыку именно сейчас. Да она никогда и не любила ее. Тем не менее подошла к стереоустановке и поставила диск.

В тот миг, когда раздалась песня, она поняла, почему ей захотелось послушать ее: голос певца был так похож на голос Давида. Сильный, но с оттенком застенчивости. Спокойный, уравновешенный, слегка хрипловатый. Такой голос не требует к себе внимания, не выходит на драматические тона.

Мета недоверчиво покачала головой и села на пол, обхватив колени руками. Те немногие слова, которые сказал Давид, похоже, засели очень крепко. Произведенное им впечатление было гораздо сильнее, чем она хотела себе признаться. Мета отбросила мысли в сторону и отдалась песне. Голос был красив, по-мужски красив. Он задевал что-то в душе Меты или, скорее, освобождал.

Night falls

And towns become circuit boards

We can beat the sun as long as we keep moving [4].

Словно зачарованная, Мета направилась в спальню, сняла халат и натянула через голову платье, висевшее на спинке кресла-качалки еще со вчерашнего дня. Когда она застегивала молнию, взгляд ее упал на картину, которая теперь была большей частью в тени. Она даже не подумала о том, что нужно надеть чулки, просто скользнула в туфли-балеринки, а на выходе схватила плащ с поясом и сумочку. Останавливая на улице такси, она не была даже уверена, что закрыла за собой дверь квартиры.

Она мало что помнила, поэтому велела водителю просто ехать в квартал, где жил Давид. Найти дом не получилось, и Мета решила выйти на перекрестке. Некоторое время она стояла на тротуаре, держа руки в карманах и оглядываясь по сторонам.

За спиной у нее находился один из безымянных круглосуточных супермаркетов, где нейлоновые чулки лежат рядом с детскими игрушками и продаются овощи в банках. Из раздвижных дверей то и дело выходил кто-нибудь с полными пакетами, но для воскресного утра было довольно тихо. Светофор непреклонно исполнял свои обязанности, хотя на дороге почти не было машин и никто не бродил по тротуарам с таким видом, словно у него в запасе было все время мира. Здесь почти не было видно играющих детей или подростков, сидящих на корточках и о чем-то беседующих.

Отчего она тоскует по всему этому, Мета не понимала. Ведь в тех районах города, которые были ей родными, тоже не царило оживление. Там все занимались своими делами, и те, кто не мог позволить себе иметь автомобиль, старались побыстрее проскользнуть в одну из станций метро, потому что в этом городе пешком ходить не любил никто.

Внезапно в голову Мете пришла сумасбродная мысль, что людям хитросплетение улиц должно казаться незагороженным участком для охоты, поэтому они предпочитают находиться под защитой крепких стен или своих жестянок-автомобилей. Да, потому что на открытой местности они, наверное, кажутся сами себе легкой добычей. Подобное странное чувство охватывает человека, оказавшегося на пустынной улице. Древние инстинкты, успокоила себя Мета. Мы живем в большом городе, но по-прежнему верим в дикие джунгли. При этом она даже не могла с уверенностью сказать, существует ли в других городах эта утрированная потребность в безопасности. Сама Мета ощущала ее только потому, что окружающие постоянно напоминали ей об этом.

Она потуже затянула пояс плаща, чтобы ветер не казался пронизывающим. Никогда прежде для нее не имело значения то, что она идет по переулкам, в которых гнездятся тени, а свет становится все слабее и слабее. Она решила, что просто вызовет такси, если у нее исчезнет желание прогуляться.

Улыбнувшись, Мета начала прогулку по улицам, которые казались ей одинаковыми. Одинаковые дома со съемными квартирами, хотя в них находят приют совершенно разные личности. Даже пройдя мимо двери дома Давида, она наверняка не заметит этого. То, что двигало ею, было, без, сомнения, абсурдным. В лучшем случае эта маленькая вылазка станет лекарством для ее депрессивного состояния. В понедельник она соберет мужество в кулак и расскажет обо всем Рахель. Та хотя и поймет ее, но сразу заявит, что Давид для Меты потерян, — если, конечно, он не появится сам. Может быть, она даже скажет, что после бесконечных недель ожидания самое время забыть об этом призраке.

Ветер, торопливо нагоняя тяжелые дождевые тучи, заметно посвежел. Солнцу изредка еще удавалось послать на землю лучи, но в целом было ощущение, что вот-вот разразится ливень.

Голые ноги Меты покрылись гусиной кожей, и она подняла воротник плаща. Ремешок сумочки соскользнул с плеча, и теперь она повисла на сгибе локтя. Дождя ее туфли ни за что не переживут. На противоположной стороне улицы показалось такси, но она пропустила его, даже не подняла руку. Это должно прекратиться, причем немедленно! Она и так пошла на большее, чем могла себе представить. Она сядет в метро и больше не станет оглядываться назад.

Она решительно повернулась и наткнулась на кожаную куртку. Прежде чем Мета успела поднять глаза, аромат подсказал, кто именно возник перед ней. Давид… Этот запах, от которого Мета терялась, описать было невозможно. Он был чем-то большим, чем щекочущий аромат вербены или пленительный запах возбужденного мужчины. Его влияние на чувства Меты было многослойным, словно она могла одновременно почувствовать его на ощупь и на вкус.

Не в состоянии справиться с собой, Мета улыбнулась ему, сияя от счастья. Давид отступил на шаг и сдержанно посмотрел на нее. Под подбородком у него зияла ярко-красная рана в форме полумесяца.

Ни тени улыбки, разочарованно заметила Мета. По выражению лица Давида нельзя было сказать, что эта случайная встреча вызвала у него интерес. Он казался напряженным, даже слегка раздраженным.

— Кто бы мог подумать… — неуверенно начала Мета и замолчала, не зная, что сказать дальше.

— Да, вот как… — протянул Давид, глядя себе под ноги.

— У тебя здесь дела?

Какой дурацкий вопрос, набросилась на себя Мета в тот самый миг, когда произнесла эти слова.

— Что-то в этом роде. — Давид, по-прежнему не поднимая глаз, провел рукой по лицу. — Здесь моя территория, — добавил он.

Прежде чем Мета сумела переварить непривычное выражение «территория», Давид ей улыбнулся. Было такое ощущение, что он отбросил свою отстраненность в сторону, словно змеиную кожу. И под ней проглянуло то, о чем она до сих пор только догадывалась: естественная самоуверенность, очень подходившая к его манящему запаху.

Не осознавая, что делает, Мета расстегнула воротник своего плаща и провела рукой по вдруг загоревшейся коже. И почувствовала, как бешено бьется под пальцами пульс.

Давид наклонился и убрал прядь волос с ее лица. Потом снова опустил руку.

— Сейчас пойдет дождь, — спокойно сказал он, но не тронулся с места.

А Мета просто стояла и вбирала его в себя. На холодный ветер и надвигающийся дождь она внимания не обращала. Она хотела только, чтобы Давид преодолел расстояние между ними, чтобы она наконец смогла снова ощутить его.

На лицо ее упали первые капли дождя. Давид повернул голову, словно в поисках укрытия или такси, которое могло бы отвезти ее домой.

Мета решительно сделала шаг и обвила руками его шею. Беспомощный жест, но… Когда его волосы защекотали ее ладони, Мете показалось, что ее ударило током.

Давид поднял руки и схватил ее за запястья. Потом бросил на нее раздраженный взгляд, и его темные брови сошлись на переносице так, что посредине лба образовалась вертикальная морщина. Но он не заставил ее разжать объятия.

— Давид… — прошептала Мета, не зная, что пугает ее больше: то, что он прогонит ее, или то, что ответит на ее желание.

Он обнял ее с такой силой, что от ужаса она застонала. И тут же его губы нашли ее рот. Ее руки отпустили его шею и вцепились в кожаную куртку, чтобы выстоять перед этим натиском. Руки Давида скользнули по ее бедрам, и он еще сильнее прижал ее к себе.

Над ними прозвучало низкое рычание, и внезапно начался ливень. Давид прервал поцелуй, взглянул вверх и заставил Мету сделать несколько шагов назад, к стене.

Быстрота и сила, рвавшиеся из каждого его движения, вызвали у нее удивление.

Его лицо, когда он пристально смотрел на закрытую дверь, было сосредоточенным. Прежде чем Мета успела сказать «нет», Давид нанес по двери сильный удар, от которого та с треском распахнулась и ударилась об стену. Выступавший язычок замка оказался погнутым, вся поверхность — в углублениях.

Мету пронзил поток энергии, словно ее легонько ударило током. На коже осталось щекочущее ощущение, волнующее и пугающее одновременно.

Обеспокоило ее и кое-что другое. Ей показалось, что она что-то увидела, чего просто быть не могло: когда Давид ударил по двери ладонью, из нее выскользнуло что-то вроде тени. Словно не сила Давида, а эта тень заставила дверь распахнуться — или словно дверь поддалась под ударной волной. Этого не может быть, тут же успокоила себя Мета. Она это придумала.

Давид подталкивал ее по темной лестнице, и она отодвинула мысли о тени на второй план. Он уже нашел ее губы, и Мета с удовольствием подчинилась их требовательности.

На мгновение Давид отстранился, чтобы снять куртку, и она успела заглянуть за ворот его рубашки. И сразу же дверь была позабыта. Мелькнувшая ключица и ямка под ней заставили Мету задрожать. Они напомнили о мускулистой груди, покрытой темными волосками, так ей запомнившейся.

Прежде чем Давид успел прижать ее к себе, руки Меты скользнули ему под рубашку. Он уперся обеими руками в стену, а она гладила его грудь, и ее губы скользили по грубоватой от щетины шее. То, что она ощутила при этом, едва не лишило ее рассудка: солоноватая пленка, причем она даже не была уверена в том, как воспринимает ее — на вкус или на запах.

Она нетерпеливо подергала за воротник его рубашки, расстегнула ее и прижалась лицом к его груди. Руки ее нащупали застежку его джинсов и скользнули под нее. Пока ее пальцы пробирались под тканью, Мета смотрела в напряженное и одновременно расслабленное лицо Давида, на лихорадочный блеск его глаз и едва заметное подрагивание нижней губы.

Давид рывком оторвался от стены, опустился на колени и приподнял подол ее платья. Мета услышала, как тихонько рвется шелк, когда Давид растянул тончайшую кромку ее слипов. Потом его руки обхватили ее бедра и немного приподняли.

Мета закрыла глаза и запрокинула голову. Ее лопатки терлись о шероховатую стену, но она этого не замечала. Она приоткрыла рот и снова почувствовала губы Давида. Ее руки обхватили его шею, и на миг она разозлилась на себя за то, что вовремя не сбросила плащ. Сейчас она готова была отдать душу за то, чтобы ощущать его разгоряченную кожу. Но когда Давид наконец вошел в нее, Мета забыла обо всем на свете и целиком отдалась пьянящему желанию.

Глава 12

Рейд

Давид, опустив голову на сгиб локтя, лежал на промокшей от пота простыне. С каким удовольствием он погладил бы одеяло, под которым виднелись очертания спины и мягкий изгиб бедер Меты. Она дремала, лежа на животе, положив руки под грудь, как ребенок.

Но Давид сдержался. Подобные любовные жесты не сочетались с грубой страстью, с какой они любили друг друга в подъезде, а потом — в его постели. Там не было места нежности — настолько сильна была потребность в слиянии и быстром удовлетворении. Не то чтобы Давиду мешала эта поспешность, но теперь ему было очень трудно просто коснуться Меты, без желания возбудить ее. Он боялся, что это будет неверно понято или — того хуже — отвергнуто.

Давиду не хотелось ни о чем думать, и по примеру Меты он закрыл глаза. На улице все еще лил дождь. Он напомнил Давиду о том, как чудесно пахла кожа Меты, когда он снимал с нее мокрое платье. На ощупь она была холодной и гладкой, а мгновением позже ее охватил жар.

Давид попытался сосредоточиться на дожде, но глубокое, слегка болезненное биение внутри не позволяло сделать это. Какая удача, что он почуял след Меты сегодня недалеко от своего дома! Лежа с закрытыми глазами, он восстанавливал в памяти события прошедшей ночи.

После неприятной для всех участников поездки в такси он вложил удивленно глядевшему на него таксисту в руку пару банкнот. Потом, все еще слегка оглушенный, проводил молодую женщину во дворец и тут же попался на глаза Амелии.

— Она принадлежит тебе? — спросила та с чарующей улыбкой, касаясь кончиками пальцев своих изогнутых, словно лук Амура, губ.

Давид с большим удовольствием ударил бы ее по руке. Этот наигранный жест злил его, ведь он слишком хорошо знал привычки любовницы Хагена. Но именно поэтому он сдержался. Хрупкость Амелии, от которой исходила будоражащая чувственность, не имела бы значения, дойди дело до того, что ему пришлось бы мериться с ней силами. Она была рядом с Хагеном, потому что во многом не уступала их предводителю. Но если Хаген вызывал у стаи страх своим непредсказуемым поведением и внезапными приступами ярости, то Амелия была двулика. Она могла источать мед и патоку, а в следующий миг — страшно унизить. Хаген склонялся к жестокости, Амелия же была коварна.

Поэтому Давид тщательно подбирал слова, прежде чем ответить.

— Я просто привел девушку сюда. — Когда же Амелия разочарованно надула губы, он поспешно добавил: — Так хотел Натанель.

— И что Натанель хотел, чтобы ты с ней сделал?

Амелия отвела волосы с лица молодой женщины, и на какой-то миг Давиду показалось, что девушка вот-вот укусит ее за руку. Но когда имеешь дело с Амелией, лучше подумать дважды, прежде чем что-то сделать, — это девушка поняла инстинктивно.

— Я присмотрю за ней, пока не вернется Натанель. А потом уйду.

— Такую красивую добычу не стоит оставлять без внимания.

Амелия снова одарила его улыбкой, в которой не было ничего дружелюбного. Она напомнила Давиду звериный оскал.

Но прежде чем она успела прочесть его мысли, молодой человек опустил глаза и направился вместе с девушкой, старательно державшейся поближе к нему, в одну из дальних комнат. Там девушка осмотрела свои израненные ноги, а потом улеглась на ложе из одеял и заснула. Давид сел у двери и попытался забыть об усталости. Спустя несколько часов появился измученный Натанель.

— Мне жаль, что тебе пришлось так долго дожидаться, но я решил проводить Янника к его псу. Я не совсем уверен, но когда мы стояли перед дверью Рут, где-то в темноте раздалось рычание. Похоже, это Матоль разозлился из-за эскорта в виде меня — он не очень-то любит, когда ему мешают забавляться. Пожалуй, тебе стоит в ближайшие дни почаще составлять компанию своему юному другу, это пойдет на пользу вам обоим, — мрачно заявил Натанель.

— Спасибо!

Беспокойство Давида по поводу Янника возрастало с каждым часом ожидания, и сейчас от облегчения он даже ударил кулаком по стене. От шума молодая женщина негромко застонала во сне, и Давид виновато вздрогнул. Ему очень хотелось бы знать, что с ней будет дальше. Но одного взгляда на лицо Натанеля было достаточно, чтобы понять, что больше услуг от него не дождешься. Поэтому Давид поспешно ушел, не желая ни с кем встречаться.

Обычно члены стаи находились во дворце. Или, если не хотели лишний раз попадаться на глаза Хагену, в одном из прилегающих домов. А чтобы как-то поддержать настроение, рассказывали всяческие истории — пусть даже всегда одни и те же, — потому что большинство членов стаи вели уединенный образ жизни. В основном разговоры велись о сверхчеловеческих силах, о с трудом сдерживаемых желаниях и о власти, которую давала собственная тень. В общем-то, большая часть существования стаи заключалась в мрачном сосуществовании, вдруг посетила Давида трезвая мысль. Он не выносил этой вынужденной близости и иерархического мышления, хотя его волк тоже подталкивал его к тому, чтобы находиться вблизи стаи. Отстраненность Давида была странностью, которой одни удивлялись, а другие — относились скептично. Янник, по своей природе общительный, плохо понимал его в этом отношении. Хотя обычно ему было достаточно присутствия Давида, но стоило тому захлопнуть за собой дверь квартиры, как Янник прямиком бежал во дворец или в одно из ближайших укрытий.

Поначалу все выглядело так, что вожак стаи не позволит Давиду обзавестись местом, где он может оставаться один. Разговор об этом вызвал бурю ярости. Чтобы остыть, Хаген выскочил из дворца, и Натанель, в то время еще пышущий здоровьем, едва поспевал за ним. То, что именно этот человек последовал за Хагеном, давало Давиду надежду, и он побежал следом, словно щенок. Он не знал, что делать дальше, если Хаген откажет ему в праве иметь собственный дом в нескольких кварталах от логова стаи.

— Не понимаю, почему я должен выслушивать этот бред! — Хаген на бегу схватил с прилавка яблоко и надкусил его. — В иерархии стаи Давид находится в самом низу. Вообще-то он должен кататься по полу от счастья, что я терплю его присутствие. Отказаться от комнаты во дворце… Маленький засранец!

Не останавливаясь, Хаген обернулся и швырнул огрызком яблока в Давида.

— Ты привел его в стаю, хотя точно знал, как он жил, — возразил Натанель. — Мальчик ослеплен учением Конвиниуса. Наверное, ему нужно время, чтобы научиться выдерживать присутствие стаи круглые сутки.

Хаген остановился так внезапно, что Давид едва не врезался в него.

— И только потому, что Конвиниус был слабоумным, я должен позволять его волчонку делать глупости, вместо того чтобы взяться за него как следует? Дерьмовые же советы ты даешь!

Натанель только пожал плечами.

— Ты шеф. Но иногда длинный поводок — самое эффективное средство. Ты можешь его, конечно, сломать, но кому он тогда будет нужен?

Еще несколько дней Хаген поворчал, а потом Давид со всеми своими пожитками перебрался в собственную квартиру. Когда он в нескольких словах поблагодарил Натанеля за поддержку, тот сердито засопел:

— Я хочу спокойствия в стае, а пока ты бегаешь здесь, словно в клетке, это невозможно. Сделай одолжение, разберись со своим волком. Еще раз Хагена не удастся так просто сбить со следа.

Давид молча кивнул. С течением времени подтвердились его подозрения по поводу того, что Натанель догадывается: способности Давида не соответствуют его рангу. И это притом что Давид использовал большую часть силы для того, чтобы держать своего волка под замком.

Облегченно вздохнув, Давид вышел из дворца, радуясь тому, что снял с себя ответственность за незнакомую девушку. Привлеченный свежим воздухом, наружу рванулся его волк, и внезапно все вокруг Давида слилось в мелькающую череду бесконечного множества следов. И каждый из них имел собственную историю. Некоторые манили, другие искрились красным, излучая предупреждение. Звуки превращались в цвета, запахи — в ощутимые следы, четкие формы мира рассыпались, словно упавшие на пол пазлы. Как обычно, Давид растерялся: что делать, наслаждаться бесконечной путаницей или уйти из другого мира, который открывал ему демон?

Его волк был очень энергичным и не упускал малейшей возможности привлечь внимание своего хранителя к неиспользованным возможностям. Почему это так, Давид пока еще не понял. Именно он, которого так долго учили подавлять своего демона. Только начав жить под руководством Хагена, Давид понял, что не каждый волк предназначен для того, чтобы усиливаться. Большинство волков стаи отличались подчиненной природой — как, например, волк Янника. Если не считать Хагена и его верных соратников, большинству демонов не удавалось занять высокое положение в стае, потому что они выражали потребность только в том, чтобы ими руководили. Они прятались в норах, каковыми были для них их хранители, и, пока сильный вожак руководил ими и позволял принимать участие в своей жизни, были всем довольны. То были люди, которые тосковали по сильному демону и рассказывали друг другу о поступках, которых никогда не совершали. Не то чтобы Давид не мог понять этой тяги к похвальбе, но гордость, которую испытывали члены стаи по отношению к собственному волку, была ему чужда.

Обычно Давид позволял демону взглянуть на мир, а потом снова сосредоточивался на человеческом восприятии. Он постоянно следил за тем, чтобы волк не получил слишком большую свободу, хотя от этого было больно им обоим. Поэтому он поскорее закрыл глаза, мешая тем самым волку глядеть на мир. В прошлом у него был печальный опыт, показавший, что чем дольше он сохраняет волчье зрение, тем больше приближается к демону. Хотя в этом соприкосновении было кое-что приятное, Давид ему не доверял. Слишком долго он слушал воззрения Конвиниуса на демона, чтобы не впитать инстинктивное отвращение к слиянию с волком. Впрочем, демоническое восприятие никогда не удавалось отсечь полностью — оно покрывало все вокруг, словно прозрачная пленка.

Когда он оставил дворец позади, из путаницы следов людей и животных ему в буквальном смысле слова бросился в глаза один, такой знакомый. Несколько недель назад он уже шел, сосредоточившись на слабом, едва уловимом, исчезающем следе, пока не выучил его наизусть. Идти по следу Меты было словно разбирать слой за слоем сложную картину, пока на полотне не останется один-единственный мазок кистью. И волк так помогал ему в этом, что Давид пару раз останавливался. Вопреки опасениям, волк ни разу не попытался подтолкнуть его к охоте. Более того, ему казалось, что демон разделяет его тоску по этой женщине.

След в это утро был настолько отчетливым, что Давид едва не лишился рассудка. Ужас прошлой ночи, когда на миг ему показалось, будто он узнал в безымянной незнакомке Мету, еще крепко сидел в нем. Как был свеж в его памяти взгляд, брошенный на него Метой в галерее, и презрительная складка в уголках ее губ. Он не мог даже предположить, что она оказалась здесь из-за него. Или все-таки… Иначе что ей здесь делать? С одной стороны, он с большим удовольствием выяснил бы этот вопрос, с другой — не хотел снова получить отказ. Последние недели и так выдались достаточно тяжелыми, язвительные замечания и расспросы, когда он снова приступит к действиям, оставили свой след.

Пока он принимал решение, его тело взяло верх и помчалось по улицам. В тот миг, когда Мета внезапно обхватила руками его шею, последние остатки рассудка унеслись прочь. Похоже, язвительные замечания теперь долго не утихнут.

Нечистая совесть заставила Давида открыть глаза. Из-за неспособности скрыть важные мысли и чувства, он подставил Мету жадным взглядам стаи. Он сделал ее достоянием толпы. Любой, кто выше его рангом, а официально это были почти все, мог почувствовать, каково это — любить эту женщину.

Со стоном сел Давид на матрасе и в отчаянии провел ладонью по волосам. Мета зашевелилась и бросила на него сонный взгляд.

Все в порядке? — спросила она, не отрывая головы от подушки.

— Может, принести чего-нибудь из кухни, к примеру кофе? — Давид отбросил одеяло в сторону и постарался уйти прежде, чем она заметит краску стыда на его щеках.

— С удовольствием, — услышал он ее ответ, но прозвучало это так, словно торопиться не стоило.

В кухне Давид несколько раз прошелся взад-вперед, злясь, что квартира такая маленькая. Он просто не мог поверить, что позволил так с собой поступить. Большинство членов стаи не ввязывались в любовные истории, и этому существовало объяснение: для них не было настоящего интима. По крайней мере, Давид не был готов заплатить цену, которую потребует за это волк: наконец-то подняться в иерархии стаи.

Нахмурившись, Давид посмотрел на постель, где под одеялом виднелся силуэт Меты. Над парочкой движимых страстью встреч Хаген еще посмеется, поглаживая Амелию по спине. Но случись что-то большее…

Конечно! — раздался внутри Давида насмешливый голос. Принцесса, лежащая на твоем ложе, наверняка придет в восторг, когда ты пригласишь ее в кино, а потом к азиату на углу, дешевую жратву которого даже Янник не в состоянии проглотить без содрогания.

Погруженный в свои мысли, Давид занялся приготовлением кофе, а заодно, пока закипала вода, обшарил холодильник. Нашел кусок старой пиццы, покрывшийся коричневыми пятнами банан и пакет рубленого мяса, неизвестно каким образом попавшего сюда. Обыскав все шкафы, он отыскал еще пакетик собачьего печенья и плитку шоколада, которую когда-то купил для Янника и уже успел об этом забыть.

Держа в руках две чашечки кофе и шоколад, Давид вернулся в спальню, где на постели, прислонившись к стене, сидела Мета. Она пригладила растрепанные волосы и тщательно обернула одеяло вокруг груди, так что Давид тут же осознал свою наготу. Взгляд, которым она его одарила, не упростил ситуацию. Но, похоже, то, что она видела, ей нравилось. Давид вызывающе посмотрел на нее, и она ответила улыбкой, от которой по спине у него побежали мурашки.

Он присел на край матраса и поставил обе чашки на пол. Потом протянул ей плитку шоколада.

— Порция сахара наверняка будет нелишней, — сказал он, когда Мета скептично поджала губы. Поколебавшись, она сказала:

— Может быть, ты и прав.

Пока она медленно разворачивала фольгу, Давид отпил кофе и спросил себя, что делать дальше. Мета занялась шоколадом и, казалось, совершенно забыла об обнаженном мужчине, сидевшем рядом. Давид украдкой разглядывал округлую линию ее плеч, светлую кожу, благодаря которой она выглядела такой ранимой, и легкое покраснение на груди. Ощутив желание, он отвернулся и принялся за кофе.

— Давид?

Голос Меты звучал, пожалуй, несколько отстраненно для женщины, которая еще так недавно была преисполнена страсти. На какой-то страшный миг ему показалось, что она заметила его возбуждение и теперь скажет, что ей пора. Он невольно напрягся.

— Я хотела поблагодарить тебя за картину… Это было действительно… Я очень обрадовалась.

Давид поставил чашку и скрыл в ладонях улыбку облегчения. Мета прижалась к нему и принялась покрывать его спину поцелуями. При этом ее губы избегали кровоподтеков, оставленных жесткой хваткой Матоля, равно как и шрамов на его плечах. Похоже, она даже не осознавала этого, но ее руки уже скользнули по его телу.

— Может быть, тебе тоже нужно немножко сахара? — мягко спросила она.

И нашла ответ, прежде чем Давид успел что-то произнести.

Глава 13

Очертить границы

— Совершенно дерьмовая идея! — заявил Янник, проводя рукой по каменному фасаду гигантского комплекса зданий.

Давид только криво улыбнулся.

Они пересекали одну из тех местностей, где каждое здание нашпиговано офисами. Удивительно серый мир, который, тем не менее, мог позволить себе роскошь площадей, на которых могли бы разместиться самые разные объекты и банки. Однако никто не откликнулся на приглашение, и площади пустовали. Те, кто торопился, — а здесь торопились все, потому что в голове у каждого тикали контрольные часы, — избегали этой местности и не пользовался ею даже чтобы сократить путь. Но сегодня Давиду, похоже, было не до таких тонкостей, потому что он, недолго думая, направился по забетонированной площади. Он был в настолько приподнятом настроении, что прошелся даже по краю фонтана, вместо того чтобы обойти его. Янник, напротив, старался держаться подальше и только косо смотрел на воду. На выкрашенном в голубой цвет дне лежала банка из-под напитка.

— Послушай-ка, супермен! — снова начал Янник, хватая Давида за рукав. Но тот отказался останавливаться. — Ты, похоже, развеселился после того, как смог еще раз полакомиться этой телочкой. О'кей, рад за тебя. Теперь ты нашпигован телесным наркотиком, но стоит ли так хвастаться? Натанель хочет, чтобы сегодня вечером мы нанесли визит на территорию Мэгги. Это и так довольно тяжело, а выяснять у нее что-то — вообще полнейшая чушь. Не говоря уже о том, что это не было запланировано. Ты даже знать Мэгги не должен — как и положено по твоему статусу. И тебе уж вовсе не должно быть известно, как с ней связаться. Если Хаген об этом узнает…

— Но Хаген об этом не узнает, — перебил его Давид и потянул за пучок волос, торчавший у Янника на затылке. — Здесь ничейная территория, так что мы вне его радара. Но если ты считаешь, что не сможешь сдержаться и все выболтаешь, то лучше не бегай за мной.

— Я не бегаю за тобой, — обиженно ответил Янник, но все-таки отвел взгляд в сторону, когда Давид насмешливо посмотрел на него. Бурек, вывалив язык, остановился, и Янник едва об него не споткнулся. — Великолепно, Буреку здесь тоже нравится. Если посмотреть на вас двоих, то можно подумать, что эта независимая территория вам по вкусу. Оба господина стали вдруг такими свободными, прямо жизнь бьет ключом.

— В отличие от тебя, тряпка.

Янник показал другу средний палец, но Давид только засмеялся в ответ.

— Здорово, что у тебя такое хорошее настроение. Но все изменится, как только Хаген из-за этой самодеятельности возьмет тебя за яйца. Одно могу сказать наверняка: Натанель будет молча стоять рядом, когда Хаген станет тебя натягивать. Такая вот дерьмовая идея.

— По меньшей мере, мне не придется страдать в одиночестве. Ты же знаешь: грех пополам и беду пополам.

Хаген будет в восторге от возможности вызвериться на нас обоих. Так что соберись, потому что все пройдет без сучка без задоринки.

Янник недовольно заворчал.

— Нейтральная территория, повадки вожака… — шептал он в поднятый воротник, хорошо понимая, что продолжать отговаривать приятеля бесполезно.

Вчера вечером состоялось совещание в узком кругу по поводу запланированного перехода границы на территорию соседней стаи.

— Чтобы проверить возможности, — так сформулировал задачу Натанель.

Строго говоря, это означало, что кое-кому из них придется пройти на территорию Мэгги и оставить свой след. В принципе, задача неприятная, потому что это противоречило их инстинктам. Тем не менее на лицах некоторых Янник видел радость предвкушения, что очень его обеспокоило. Очевидно, они придерживались мнения, что это будет правильно, как будто территория Мэгги должна принадлежать им. Или словно они радовались предстоящей стычке с соседями.

Запыхавшийся Давид едва успел на это совещание. Натанель отвел его в сторону, чтобы прошипеть несколько слов, — на большее времени не оставалось.

— Ты должен как следует подумать над тем, хочешь ли и дальше видеть эту женщину. Если ты будешь строить отношения вне стаи, Хаген настоит на своем праве.

Янник, который в угнетенном настроении прислушивался к их разговору, согласно кивнул. Он очень хорошо представлял себе, как Хаген отреагирует на то, что один из его подчиненных строит жизнь на стороне. Причем именно Давид, к которому вожак проявляет особый интерес, хотя тот держится настолько отстраненно, насколько позволяет демон.

Давид, будучи в хорошем настроении, отстранил Натанеля.

— Ну и что Хаген сделает? Может, ляжет между нами, когда я буду с Метой?

Он рассмеялся, и Янник присоединился к нему просто потому, что Давид смеялся очень заразительно. Натанель задумчиво посмотрел на него.

— Не стоит недооценивать Хагена, Давид. Он недаром занимает свое место. Либо ты подчиняешься, как подобает на твоем уровне, либо постепенно становишься на ноги. Только боюсь, Хаген тебе этого не позволит. И в первую очередь потому, что ты бросаешь ему вызов перед всей стаей.

Давид только отмахнулся, хотя отношения между ним и Хагеном были натянутыми. А с тех пор как появилась эта женщина, напряжение заметно возросло. Теперь было только вопросом времени, когда разразится буря. Янник не верил, что для Давида все закончится хорошо. И тогда взбучка, которую он получил от Натанеля, покажется просто шуткой… Но об этом Яннику даже думать не хотелось.

Чтобы отвлечься, он принялся рассматривать своего друга, такого довольного, что Янник едва ему не позавидовал. Встречи с Метой, вне всякого сомнения, многое дали Давиду: он расцвел в буквальном смысле этого слова. Он выглядел раскованным и полным сил, а когда говорил, то жестикулировал, вместо того чтобы сжимать кулаки. А еще он смеялся. И это был совсем не тот горький звук, который он обычно издавал, когда притворялся, что ему абсолютно безразлично то, что на самом деле его задевает. Это был настоящий смех, звучный и теплый, правда, несколько отстраненный, но это определяло и характер Давида. Слышать этот смех было все равно что видеть, как из-за туч пробивается луч солнца.

— Что это за смешной платок ты повязал вокруг шеи? — спросил Янник.

Давид удивленно заморгал, потом подергал бывшую когда-то серой ткань, теперь испещренную светло-розовыми полосками.

— Кто-то забыл красную футболку в стиральной машине в прачечной. Ты бы видел мое постельное белье…

— Все-таки в душе ты хиппи, — заявил Янник, уворачиваясь от тычка под ребра.

Наконец они покинули широкую площадь с блестящими фасадами и службой безопасности в каждом холле. Улицы стали уже и непригляднее. Здесь тоже, пожалуй, никто не жил. В этом районе располагались небольшие офисы и закусочные. Янник глубоко вздохнул. Здесь он чувствовал себя уютнее. Если уж ничейная территория, так пусть хотя бы будет похожа на родную. Несколько холодных капель упали сверху. Он запрокинул голову и посмотрел на затянутое тучами небо. Самая настоящая осень, подумал он. Дождь и ветер.

Сильнее, чем это было необходимо, Давид толкнул дверь в бистро, столы в котором большей частью стояли пустыми. Серая стена ливня закрыла дневной свет, и из-за этого тесное помещение казалось особенно жалким. Официант, сидевший на табурете перед барной стойкой и смотревший по телевизору повторение спортивной передачи, не улучшал впечатления. У единственного окна здоровенный парень поглощал нечто похожее на свернутую в трубочку пиццу. Напротив него, спиной к двери, сидела женщина. Огненно-рыжие локоны украшали ее голову.

— Что-то вдруг запахло мокрой собачьей шерстью, — сказала она не оборачиваясь.

Янник, следовавший за Давидом по пятам, невольно огляделся в поисках Бурека, но пес предпочел, как обычно, подождать их перед зданием. Давид покачал головой и улыбнулся Яннику. Потом подошел к столу и склонился над женщиной.

— Привет, Мэгги! Тебе хотелось бы, чтобы в качестве приветствия я обнюхал тебя и потерся о твой бок?

Прежде чем ответить, она развернулась, чтобы как следует рассмотреть Давида. Те же голубые глаза, что и у Давида, и у Янника — как у них всех. Лицо Мэгги с острым подбородком, с сеточкой тончайших линий вокруг глаз выдавало как сильную личность, так и глубокую усталость. Абсолютно точный признак того, что Мэгги стоит во главе своей стаи уже очень долго.

— Лучше не задавайся, сокровище мое! — протянула она певучим голосом, и Давид не понял, что имелось в виду. — Если не ошибаюсь, не так давно одна женщина тебя уже укатала. Так что скачку со мной тебе не выдержать, хоть ты и очень способный мальчик.

К удивлению Янника, Давид только пожал плечами и сел рядом с рыжеволосой, указав другу на свободный стул рядом с продолжавшим спокойно жевать пиццу мужчиной. Янник, однако, предпочел остаться на ногах.

Если бы это не было ему неприятно, он встал бы даже рядом с входной дверью. А еще лучше, за ней. Давид, похоже, ничегошеньки не опасался, потому что без спроса выудил несколько жареных ломтиков картофеля из тарелки женщины.

Мэгги невозмутимо наблюдала за ним.

— Ничего не понимаю: я слышала, что тебя наконец-то должны продвинуть, Давид. Что Хаген приберег для тебя следующую ступень, чтобы твой волк смог наконец раскрыть свой потенциал. Но ты все тот же, что и раньше. Если присмотреться, я даже увижу, что делала с тобой вчера эта блондинка. В чем у тебя проблема с ритуалом? Неужели тебе нравится подставляться Хагену, хотя ты мог бы избежать этого?

— Ах, Мэгги, тебя это не касается, — сказал Давид, пытаясь придвинуть тарелку к себе, в чем ему, однако, легким движением руки было отказано. — Вообще-то я хотел поговорить с тобой о той области у реки. Река — очень хорошая граница. Почему вы на нее не соглашаетесь?

Мэгги скривилась.

— Приходит тут какой-то половичок Хагена и всерьез думает, что может обсуждать со мной вопросы границ. А ты и вправду наглец! Да в первую очередь, потому что твое племя хочет расширить свою территорию за наш счет.

— Ты действительно хочешь обоссать меня с высоты своего положения в иерархии?

— Нет, — ответила Мэгги, и ее голос внезапно прозвучал устало. Она придвинула Давиду тарелку с картошкой фри. — Моя стая не особенно интересуется разговорами о рангах, хотя из-за агрессивного поведения Хагена все может измениться. Так получается, когда с одной стороны тебя теснит Хаген, а с другой у тебя Саша и его стая, которая верит в право сильного. Совсем непросто возглавлять небольшую стаю, которая всего-навсего хочет жить в мире. Тем не менее я рада, что ты не забыл о предложении связаться со мной в любое время дня и ночи. Хотя, честно говоря, боюсь, что в этом случае обсуждать особенно нечего: если Хаген будет продолжать настаивать на том, что его люди будут метить наши углы, мы нанесем ответный удар.

Давид молча ел, в то время как Янник предпочел бы уйти. Такого рода разговоры были ему противны, и он подозревал, что чужой запах, который источают эта женщина и ее партнер, приклеится к нему, словно невидимое тавро. Кончики его пальцев начало покалывать от нервозности, и он почувствовал потребность отлить за ближайшим углом.

Вообще-то Янник понятия не имел об устройстве других стай. Он знал, где проходят границы. Точка. Он слышал о Мэгги, о том, что она возглавляет небольшую стаю. Совсем незначительную, если не считать того, что она представляла собой бастион между доминирующими стаями Хагена и Саши. Хрупкое равновесие, которое нарушалось теперь из-за растущих потребностей Хагена.

— Ты знаешь, что произойдет, если ты не пойдешь на сделку с Хагеном: твоя территория вмиг будет объявлена зоной боя, — снова завел разговор Давид. — Вот только силами мериться там будут Хаген и Саша. А перед этим тебя поглотит один из них или же тебе придется отойти на задний план.

— Расскажи что-нибудь новенькое… — скучающим голосом протянула Мэгги, но даже от Янника не ускользнуло, что она нервно скомкала бумажную салфетку. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, насколько сильно постоянная неопределенность действует ей на нервы. — Ты просил об этой встрече для того, чтобы я еще раз уступила Хагену ради драгоценного мира? Я и так слишком часто уступаю, и что это дало? Рано или поздно война все равно начнется.

— Но ты ведь не хочешь этого для своей стаи, — попытался урезонить ее Давид.

Но женщина не собиралась держать себя в руках, слишком сильно волновала ее эта тема.

— Откуда тебе знать, что хорошо для стаи? Ни один из тех идиотов, под кнутом которых ты жил, не учил тебя этому. Ты такой же дикий, как они.

Давид вдруг наклонился к Мэгги настолько близко, что это могло быть расценено как вызов. И хотя ей, конечно же, было неприятно, Мэгги не отстранилась, а только сердито посмотрела на него. Ее компаньон, до сих пор стоически не обращавший на разговор внимания, перестал жевать, но, прежде чем он успел встать, Давид снова опустился на стул. Примирительно поднял руки, потом скрестил их за спиной. Знак того, что он контролирует себя.

Мгновение Мэгги раздраженно смотрела на него, потом сказала своему спутнику:

— Все в порядке, Антон. Пусть расскажет, что его сюда привело.

— Есть кто-то, кто считает, что в последнее время Хаген стал слишком жадным, — осторожно сказал Давид, словно пробуя каждое слово на слух. — Множество жертв, глупые разговоры о власти волка и возникновении естественного порядка. Долго это продолжаться не может. Если ты подождешь еще немного, вполне возможно, что проблема решится сама собой.

Давид слышал, как позади него хватал воздух ртом Янник, и на долю секунды пожалел о том, что привел друга с собой. Янник имел о политике примерно такое же представление, как и о вождении, и слова Давида должны были показаться ему предательством.

— Ах, вот как? — спокойно сказала Мэгги. — И кто же должен в ближайшее время расправиться с этим негодяем? Натанель после удара вряд ли на это способен, да и вообще он всегда интересовался только вторыми ролями. Когда Хаген прорывался наверх, он, во всяком случае, не встал у него на пути. А остальные бодро пляшут под его дудку, хотя втайне рычат. Не говоря уже о новеньких, которых он принял в стаю недавно. Эта малышня, которую он собрал, наверняка не станет нападать на него сзади. — Мэгги остановилась и пристально посмотрела на Давида. — Н-да, остаешься еще ты. Но ты постоянно отказываешься усилить своего волка.

Давид упрямо выпятил подбородок.

— Мне просто не интересно кормить волка. Достаточно посмотреть на Хагена, чтобы понять, что из этого получается. Допустим, сначала демон, возможно, и расцветает, но в какой-то момент для него начинают существовать только охота и убийство. Или растерзание. И тогда вдруг превращаешься в не что иное, как брызжущего слюной монстра, у которого пропала тень.

— Мальчик мой, ты просто оказался не в том лагере, — заявила Мэгги. Она продолжала сохранять невозмутимость, но в голосе появились нотки нежности. — Ты должен был пойти ко мне, когда я предлагала.

— Хаген искал меня и нашел.

— Ты имеешь в виду, что после смерти Конвиниуса он наткнулся на тебя, словно на легкую добычу. И привязал тебя байками о том, что твой названный отец когда-то был в его стае.

— Конвиниус был членом стаи, это бесспорно.

Мэгги горько рассмеялась и положила Давиду руку на колено, на что тот ответил негромким ворчанием. Он выглядел каким угодно, только не успокоенным.

— Но не под предводительством Хагена. Вот об этом тебе стоит поразмыслить на досуге.

Давид отвел взгляд, лицо его ничего не выражало.

— Как угодно. А ты в свою очередь подумаешь над тем, что я сказал?

— Да, — ответила Мэгги, убирая руку. — Кроме того, обещаю, что следующие несколько дней буду сидеть тихо, если ты скажешь мне вот что: если у тебя с блондинкой отношения станут более серьезными, положишься ли ты на волка, чтобы защитить ее?

Не успев как следует подумать, Давид кивнул. В следующий же миг он готов был локти кусать себе за это искреннее признание. Получается, он делал вид, что хочет восстать лично против Хагена. Он поспешно поднялся и попрощался, прежде чем ему пришлось отвечать на приветливую улыбку Мэгги.

Едва оба вышли на улицу, как Бурек, виляя хвостом, подбежал к ним и с огромным интересом обнюхал. И только когда бистро скрылось из вида, Янник отважился по-настоящему открыть рот.

— Это что еще такое было? — Он махнул рукой назад, а на лице его было такое выражение, словно он заглянул в ад.

— Немного вышло из-под контроля, — ответил Давид сквозь зубы.

Ему стоило невероятных усилий вообще что-то сказать — настолько сильно он был взволнован.

— Вот дерьмо, я ведь это и имел в виду! Ты сказал, что хочешь немного провентилировать, чтобы мы не стали живым мясом, когда Хаген решит поставить нас в первые ряды в борьбе за территорию. А вместо этого речь вдруг пошла о… — Янник взмахнул руками, подбирая слова. Потом остановился, задумчиво посмотрел на Давида и сказал: — А, да черт с ним. Но ты угостишь меня пивом.

Глава 14

Девичник

В нерешительности Мета остановилась перед красным кирпичным домом с простым фасадом. Она насчитала четыре этажа. В некоторых окнах виднелись картинки с ведьмами и привидениями и гирлянды из листьев. На подоконниках стояли горшки с вереском и уродливая птичья клетка. Над гардиной уже — или еще — мигала огоньками новогодняя гирлянда. Рядом с входной дверью кто-то поставил на соломенном коврике две огромные мускатные тыквы.

Смеркалось. В некоторых квартирах уже включили свет, и Мета получила возможность заглянуть в одну из кухонь, где семья занималась приготовлением ужина. Мать, крепкая женщина, с каменным лицом терла свитер малыша, который, очевидно, заинтересовался содержимым бутылки из-под кетчупа и теперь расплачивался за это. На заднем плане ребенок, сидящий на высоком стульчике, пытался дотянуться до миски с салатом, на что сновавший туда-сюда отец не обращал внимания.

Бумажный пакет с бутылками, который Мета держала в руках, казалось, значительно потяжелел, ноги болели. День был суматошным. Она бегала с одной встречи на другую, по дороге заглядывая в мобильный телефон и опасаясь, что пропустила звонок Давида. Потом провела битый час в винном магазине, потому что не могла решить, что будет самым подходящим для сегодняшнего вечера. Кроме того, нужно было еще сделать заказ для чертовой вечеринки у нее дома, в которую должны были выродиться свободные отношения с Карлом и несколькими друзьями.

Услышав грохот, детский вопль и ругань матери, она наконец сумела оторваться от семейной сцены. По крайней мере, от этого я по вечерам избавлена, подумала Мета, читая надписи у звонков. Однако по-настоящему эти слова не убедили даже ее саму.

Идя по пахнущим пылью лестничным пролетам, она снова испытала то внушавшее опасения чувство, которое посещало ее, начиная со второй половины дня. Как только появилась возможность, Мета ненадолго забежала в кабинет Рахель и, задыхаясь от волнения, рассказала ей, что встретила Давида.

— И? — с улыбкой спросила Рахель.

В то же мгновение Мете стало ясно, что, с одной стороны, она ведет себя как влюбленный подросток, а с другой — совершенно не в состоянии произнести, что именно они делали с Давидом сразу же после встречи. Хотя, конечно, все происшедшее можно было описать в нескольких словах.

Однако Рахель и так поняла ее. Оттолкнувшись ногой, она крутнулась на своем вращающемся кресле, воскликнув:

— Невероятно, поросята вы такие!

Мета тут же вспотела и принялась обмахиваться краешком шифоновой блузки. Ей вдруг показалось, что она сдает отчет. Рахель обернулась в кресле еще раз, потом притормозила, опершись локтями на письменный стол, заваленный бумагами и заставленный кофейными чашками, и с улыбкой посмотрела на Мету.

— Знаешь, что мы будем делать сегодня вечером? Мы будем пить и есть. А когда ты как следует расслабишься и обалдеешь от количества калорий, то расскажешь мне все самые грязные подробности.

— Боже мой! — воскликнула тогда Мета, но теперь она минута в минуту стояла перед дверью квартиры Рахель.

Щеки ее раскраснелись, причем она сама не знала, то ли от усталости, то ли от волнения. Рахель впервые пригласила ее к себе, и в глубине души Мета надеялась, что это будет не в последний раз.

Распахнув дверь, Рахель появилась на пороге в футболке и пятнистых льняных брюках. Волнистые волосы были собраны в пучок на затылке, и Мете показалось, что вместо шпильки они заколоты карандашом. Надо было надеть спортивный костюм вместо шелковой юбки, огорченно подумала Мета.

— Добрый вечер, — приветливо кивнула она, держа перед собой пакет как щит.

— Давай заходи уже! — скомандовала Рахель, втаскивая ее за руку в узкую прихожую. — И сними туфли. В комоде в спальне есть шерстяные носки. Потом приходи в кухню. Ты не ошибешься, здесь всего две комнаты. Мне нужна помощь, так что выбери себе подходящую футболку. Ты ведь не хочешь испортить это воздушное нечто?

Треща, словно ткацкий станок, Рахель взяла у Меты пакет с бутылками и втолкнула ее в комнатку, полную подушек и одеял. Она не обратила внимания на попытки Меты для начала объяснить ей свой выбор вина и в следующий миг уже исчезла.

Мета смущенно огляделась. Спальня выглядела совершенно типично для Рахель и представляла собой полнейший хаос, что не совсем обычно для бухгалтера. Повсюду лежала одежда, книги громоздились прямо посреди комнаты, а на стене висел приколотый булавками джазовый плакат.

Из открытого ящика комода Мета выудила пару шерстяных носков и присела на кровать. Сбросив туфли на шпильке, она не смогла сдержать облегченного стона. Воодушевленная, она выбрала футболку с длинными рукавами и натянула ее, предусмотрительно избегая взгляда в стоящее на полу и завешенное гирляндами цветов зеркало.

Она обнаружила Рахель в почти квадратной комнате, где располагались кухня и мягкий уголок. Балконная дверь говорила о том, что хозяйка этой маленькой квартирки может себе позволить роскошь выходить на улицу, — редкость в этом городе, тем не менее большинство счастливых обладателей не пользовались даже этой возможностью. Заманчиво выглядевший диван стоял на деревянных чурбачках, чтобы было удобнее доставать до окрашенного в красный цвет кухонного стола. Кроме того, здесь было еще два разных деревянных стула, которые Рахель поставила у стены, чтобы иметь достаточно места для применения своих кулинарных талантов. Над диваном висело изображение поедающей дыню женщины, выполненное в желтых и зеленых тонах.

— Мне нравится, — с видом знатока произнесла Мета.

— Это радует, — ответила Рахель, вручая ей тарелку с дымящимися помидорами. — Кожуру снять, зернышки вынуть. Но сначала выбери музыку, которую хотела бы послушать. Пластинки там. А вот, — она протянула Мете бокал вина, — кое-что выпить. В конце концов, здесь только мы вдвоем. Хорошо, что ты пришла.

— Да, — с улыбкой ответила Мета. — Я тоже так считаю.

Под руководством Рахель Мета приняла активное участие в рождении салата с козьим сыром, потрясающего итальянского супа и лимонного щербета. Когда от щербета почти ничего не осталось, а бутылка красного вина подходила к концу, обе женщины сидели на диване и довольно беседовали. Пластинка в который раз звучала с начала, но наслушаться «Stella by Starlight» было просто невозможно.

Мета не могла припомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько уютно. Наверное, еще тогда, когда десятилетней девочкой ела кексы в постели со своей подругой Леной и вела философскую беседу о мюзикле «Cats», вместо того чтобы спать, как уже в который раз требовала мать. Интересно, что стало с Леной? Мета лениво качнула бокалом вина. Рахель как раз говорила о возможностях и выразительности человеческого тела в скульптуре. Она разбиралась в этом действительно хорошо, иначе ни за что не оказалась бы в галерее — даже с учетом всех смешных фигур, которые там обретались.

— Но мой любимец, мой абсолютный любимец — это тот голый парень, ну, ты поняла…

Рахель ткнула в Мету бокалом вина. От резкого движения оно плеснуло через край и забрызгало ей юбку, на что она, впрочем, не обратила внимания.

— М-м…

— Да брось ты, девочка. Самый прекрасный мужчина, которого когда-либо изваяли в мраморе. Его звали Микеланджело? Погоди-ка…

Мета выразительно закатила глаза и отпила немного вина. К ее собственному удивлению, она не была настолько сильно пьяна, как обычно это бывало после пяти бокалов. Однако обычно и ее желудок не был таким полным, как в этот вечер. Она поспешно прогнала эти мысли прочь.

— Того голого парня зовут Давид, — сказала она, с трудом сдерживая улыбку и делая еще один глоток.

— Ах да, — сказала Рахель, почесав затылок, словно только что вспомнила. Она была очень плохой актрисой. Неудивительно, что в любительском театре ей находили миллион заданий, только чтобы держать ее подальше от сцены. — Как и твоего голого парня, если не ошибаюсь.

Мета громко рассмеялась и тут же закашлялась, подавившись вином. Вытирая слезы с глаз, она начала рассказывать Рахель о своей вылазке в квартал Давида. Все закончилось тем, что вечером она, совершенно измотанная, упала на заднее сиденье такси. Они с Давидом настолько обессилели, что Мета даже не обиделась, когда он вдруг объявил, что ему пора уходить. С трудом шевеля губами, она назвала ему номер своего мобильного, который он записал на ладони. Она не удивилась даже тогда, когда услышала, что у него нет телефона.

— Все это очень пикантно, — заметила Рахель, щеки которой раскраснелись от волнения. Похоже, эта история была вполне в ее вкусе. — Что ж, когда вы набеситесь в следующий раз, может быть, стоит переброситься парой фраз? Или ты считаешь, что это будет слишком, если Давид раскроется как личность?

Мета отмахнулась.

— Ах, это меня, честно говоря, не так чтобы интересует. Я ничего не имею против того, чтобы переспать с ним еще пару раз, но на большее нас вряд ли хватит. — Еще не договорив, Мета ощутила гложущее сомнение. И, чтобы убедить скорее себя, чем Рахель, добавила: — Может быть, мне просто нужно разнообразие, как и Карлу.

На какую-то долю мгновения по виду Рахель можно было предположить, что она призадумалась над невероятным хладнокровием Меты, но потом, вероятно, передумала. Какой смысл тыкать Мету носом в ее неуверенность и снобистское мышление, если она и так испытывает достаточно сомнений. Лучше подпилить стул Карла — по крайней мере, это обещает некоторое развлечение.

Рахель была представлена Карлу в первые дни после открытия галереи, во время одного из вернисажей. Карл мило приветствовал ее, но уже в следующее мгновение потерял интерес к женщине с буйными кудрями. Просто бухгалтеры были не в его вкусе. Хотя Рахель ничего не говорила по поводу подобной бестактности, неприязнь была написана у нее на лице. Вполне вероятно, она считала Давида даром небес уже только потому, что он способен был остудить Карла.

— Давид против Карла Великого — в постели это должен быть очень сильный контраст, — забросила наживку Рахель, и Мета согласно кивнула. — Может быть, я и ошибаюсь, но, полагаю, право спать с Карлом нужно зарабатывать тяжким трудом, — подлила она масла в огонь.

Мета отреагировала без колебаний:

— Ни единого волоска в тех местах, на которых, по мнению Карла, у желанной женщины их быть не должно. При невыгодном освещении следить, чтобы задница представала в самом выгодном свете. Рано утром быстренько сбегать в ванную, пока любимый не открыл глаза, почистить зубы, причесаться, умыться и, когда он пошевельнется, притвориться, что только что проснулась.

Покачиваясь, Мета встала с дивана и прошла к буфету, чтобы взять последнюю бутылку вина — «Мерло», 12,5 оборотов. Ну да завтрашний день все равно потерян. Пока она загоняла штопор в пробку, а Рахель наколдовывала тарелочку орехов, Мета впервые поняла, насколько тяготили ее любовные отношения с Карлом. И каким смешным казалось все теперь.

— Секс с Карлом требует дисциплинированности, и ни в коем случае нельзя ни на миг расслабляться. — Мета помахала штопором перед носом Рахель, так что та на всякий случай вжалась в мягкий уголок. — Потому что если Карл — вопреки собственной привычке — позволит себе лишнее, незапланированное объятие, то все, что не вписывается в образ привлекательной женщины, будет иметь разрушительные последствия. Трусики из хлопка? И все, сексуальная привлекательность погасла навеки.

Мета подчеркнула свои слова звонким щелчком пальцами, устало опустилась на диван и положила подушку на колени. Вообще-то до сих пор у нее не было причин жаловаться, поскольку Карл педантично следил за тем, чтобы и самому соответствовать высоким требованиям. То, что было между ней и Карлом, работало без вопросов. В конце концов, оба без слов пришли к согласию по поводу того, как все должно быть: сексуально и современно, сиречь безудержно и разносторонне. Но бездумно отдаться? Животная страсть? Забыть, где верх, а где низ? Такого с Карлом не было, это точно. Сексом они занимались так, как будто их снимали на камеру. Любой номер — творение для потомков.

— Когда я с Карлом, иногда мне кажется, будто моего тела на самом деле нет, а есть только… не знаю… идея. Урчание в животе, волдыри на ногах от туфель на высоких каблуках — подобные вещи в мире Карла не имеют права на существование.

Мета испугалась безутешности в своем голосе. Она никогда бы не подумала, что признается в этом постыдном чувстве. Но рядом с Рахель, которая не перебивала ее и даже лицемерно не гладила по руке, втайне хихикая в кулачок, она могла отдаться на волю чувств. Мета несмело улыбнулась подруге, которая ответила на ее улыбку.

— Так оно всегда и бывает с такого рода парнями, — сказала Рахель, и в голосе ее послышалась горечь. — Они, конечно, никогда не говорят прямо о том, чего ждут. Нет, для этого они слишком утонченные. Мужчины, подобные Карлу, пользуются более тонкими методами, которые гораздо лучше работают с такими интеллигентными и образованными женщинами, как ты. Рассказать историю о том, насколько бестактна была его бывшая… Мимоходом заметить, что так поступает общая знакомая и что это совершенно никуда не годится… Или указать на фотографию в журнале и высоко поднять брови… Как я уже говорила, Мета, умные девочки вроде тебя учатся особенно быстро. Кто же захочет, чтобы ее друг, этот исключительный представитель мужского рода, смотрел на нее сочувствующим взглядом, когда она самым жалким образом ошибается в выборе пикантных фраз во время любовных игр? Нет, от этого лучше отказаться и старательно слушаться.

— А ты хорошо разбираешься в этом, — сказала Мета.

Описания были точны, почти как в обвинительном акте. И она подавила желание отреагировать более едко только потому, что почувствовала себя загнанной в угол. Рахель действительно думала то, что говорила, и Мета была ей за это благодарна.

— Мета, — нежно сказала Рахель, — всегда просто судить о жизни других. Тебе не обязательно прислушиваться к моим словам — возможно, что мы еще недостаточно хорошо знаем друг друга. Но не может ли оказаться, что за пару часов, что ты провела с Давидом, он дал тебе то, на что Карл не способен в принципе? — Мета недоверчиво посмотрела на нее, и Рахель подняла руки, защищаясь. — О'кей, до сих пор у вас был только секс, но разве он не говорит о многом?

Хотя на языке и вертелось колкое замечание, Мета сдержалась и решила поговорить серьезно. На дворе уже была ночь, а по отдаленной улице, на которой жила Рахель, такси проезжали очень редко. Над крышей дома напротив виднелась полоса беззвездного неба, на подоконнике догорали свечи, которые Рахель зажгла еще перед ужином. Мета задумчиво смотрела на мягкое пламя, отражавшееся в оконном стекле.

Хотя это было ей не по вкусу, Мете пришлось признать, что Рахель права. Когда она ложилась в постель с Карлом, то совершенно точно знала, как все будет происходить. Сегодня — быстро и жестко, завтра — небольшой стриптиз, небольшая инсценировка. Настоящая нежность и готовность отдаться были забыты.

— Давид сбивает меня с толку, — неуверенно сказала она Рахель. — Его желание не вписывается в известные мне правила. Он весь отдается страсти, раскрывается навстречу желанию. Когда я с ним, то могу просто плыть по течению, не думая о том, как выгляжу. До сих пор это было мне незнакомо, и, честно говоря, я не уверена, не слишком ли для меня такая страсть. Но есть и кое-что другое… То, как он на меня смотрит.

Мета замолчала и посмотрела на Рахель. Может ли она осмелиться на это? Она уже и так рассказала о себе невероятно много. Серьезно говорить о Карле было само по себе достаточно болезненно, но признаваться в своих чувствах к Давиду казалось ей невероятно опасным. Мете хотелось, чтобы Рахель сделала что-то, что сняло бы с нее необходимость принимать решения. Но та просто сидела и терпеливо ждала, держа в руке бокал вина.

— После того как мы с Давидом закончили, мы отправились под душ. Мы были совершенно измотаны, можешь поверить. Поэтому сели рядышком на пол, и теплая вода стекала по нам, словно дождь. Хотя я наверняка выглядела ужасно — с мокрыми волосами и растекшимся макияжем, мне было совершенно все равно. Желание быть королевой красоты пропало. Я просто сидела рядом с ним, ни о чем не думая, молча. Когда позже я вытиралась, он смотрел на меня загадочным взглядом. Я с трудом выдержала это… этот интим без слов. Но с тех пор, как мы распрощались, мне чего-то не хватает. И я не имею в виду ту штуку, которая у него между ногами.

Рахель издала сухой короткий смешок, но тут же снова посерьезнела.

— Тем не менее, ты не хочешь дальнейшего развития отношений. В чем дело? Он для тебя недостаточно утонченный, чересчур молодой, слишком необразованный?

Сначала Мета хотела просто отмахнуться, но потом задумалась. В перечисленных Рахель причинах наверняка что-то было. Свяжись она с Давидом — при условии, что его это вообще интересует, — и вся ее жизнь перевернется с ног на голову. Карла удар, наверное, хватит, так он будет смеяться над своим преемником, а их общие друзья сначала отреагируют в лучшем случае с улыбкой. Но если их отношения окажутся не прихотью, а чем-то более серьезным, все очень быстро утратят чувство юмора. Мама тяжело вздохнет, у отца лицо вытянется так же, как при виде Карла. А Эмма… Черт его знает, как отреагирует на Давида ее сестра. Но все это неважно по сравнению с загадочностью, окружающей Давида, и невообразимым притяжением, которое она к нему испытывала. Мете даже начинало казаться, что она действует, руководствуясь исключительно инстинктами, а не разумом.

— При мысли о том, что я буду с Давидом, мне становится страшно. На первый взгляд он кажется обычным человеком, живущим в бедном квартале, — размышляла вслух Мета. — Но я не могу объяснить себе, каким образом он нашел меня после нашей первой ночи. То, что он вдруг появился в галерее, кажется мне все более и более странным. А все эти шрамы, эти раны!.. Я имею в виду, чем же он занимается, что с ним постоянно что-то случается?

— После того, что ты рассказала, Давид не кажется мне бойцом по натуре. Может быть, всему существует вполне понятное и простое объяснение: он занимается борьбой или работает вышибалой. А как он тебя нашел? Просто расспросил твоих коллег.

Хотя сказанное звучало разумно, Рахель нахмурилась. Вполне вероятно, что ей в голову пришли и не очень приятные объяснения.

Мгновение Мета боролась с собой, размышляя, рассказать ли о других своих наблюдениях или это будет уже слишком. Но если она не может рассказать это Рахель, то кому же еще?

— Когда мы прятались от дождя, Давид открыл дверь силой.

Рахель задумчиво кивнула, давая понять, что припоминает эту часть истории.

Мета начала нервно разглаживать свою безнадежно испорченную юбку.

— Это была довольно массивная дверь, и Давид не толкал ее, не вышибал. Один удар — и она слетела с петель.

Рахель резко выпрямилась. Взгляд ее был ясным и трезвым, словно она сидела над колонками цифр в своем кабинете.

— Что ты хочешь этим сказать? — хриплым голосом спросила она, и Мета невольно отпрянула. — Опиши точнее, что ты видела.

Мета заколебалась — внезапная настойчивость Рахель испугала ее, — но потом сказала:

— Я знаю, это прозвучит абсурдно, но лучше описать я не смогу: словно что-то вышло из руки Давида и усилило его удар. Что-то темное, похожее на тень.

Услышав эти слова, Рахель побледнела как полотно, подчеркнуто медленно поставила бокал вина на стол и замерла. Потом откинулась на подушки.

— Я даже не знаю, что сказать… — Она с трудом подбирала слова.

Мета отвернулась и провела рукой по лицу, чтобы скрыть горечь.

— Мне стыдно, что я говорю такую ерунду. Это выглядит так, словно меня устраивает любая отговорка, чтобы без зазрения совести спать с Давидом.

Когда Рахель наклонилась и взяла Мету за руку, та вздрогнула, но Рахель не отпускала.

— Мне кажется, инстинкт подсказывает тебе, что в Давиде таится нечто опасное. Если я не ошибаюсь, все это гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Не знаю, должна ли я отговаривать тебя встречаться с ним. Все это действительно очень сложно.

Мете хотелось возразить, но потерянное выражение лица Рахель заставило ее остановиться. Ее подруга имела в виду именно то, что сказала.

Глава 15

Ритуал

Малик шел по испачканному полу вестибюля. За последние полчаса через него прошло множество ног. Швейцар постоянно потирал руки, пытаясь таким образом сбросить напряжение, которым кишел дворец. Сегодня вечером будет не просто встреча, это понятно. Что бы ни собирался объявить Хаген во время сбора, это будет иметь для стаи ощутимые последствия.

На руках Давида, когда он прошел через обшарпанную дверь, поднялись все волоски — верный признак того, что стая собралась и волнуется. На улице ему попался Бурек, но вместо того чтобы радостно приветствовать его, пес поджал хвост и спрятался в подворотне. Плохой знак, подумал Давид и, несмотря на опоздание, задержался перед входом, борясь с нестерпимым желанием повернуть назад.

Прежде чем подняться по лестнице в верхние комнаты, он встретился взглядом с Маликом. Вопреки привычке, пребывавший в постоянно плохом настроении швейцар ничего не сказал. Он только посмотрел на молодого человека и пробормотал что-то невнятное.

Но у Давида не было времени размышлять над тем, почему на этот раз его избавили от насмешливых комментариев. Его отвлек настойчивый зов, настигший его совершенно неожиданно. Он должен был выяснить, какие у Меты планы на вечер понедельника. Он пытался дозвониться ей еще в обед, но нарвался на голосовую почту.

Требование Хагена немедленно появиться во дворце заняло все его мысли. И он отодвинул личные дела до того момента, когда войдет в зал для аудиенций, откуда доносилось многоголосое бормотание. Его тут же охватил жар, и молодой человек обрадовался тому, что надел только куртку с капюшоном. Комната, полная тел, накачанных адреналином пополам с волчьим возбуждением, очень скоро превратится в сауну.

Хотя зал по диаметру был большим, он казался переполненным. Это было связано с тем, что вся стая старалась держаться подальше от огромного стола. Все прикладывали максимум усилий, чтобы сохранять определенное расстояние до этого символа власти Хагена, и в буквальном смысле наступали друг другу на ноги.

Стоя в дверном проеме, Давид пробежался взглядом по залу, и величина стаи, как обычно, вызвала в нем неприятное чувство. Нас слишком много, подумал он, чувствуя, как пальцы от напряжения до боли впиваются в дверную ручку. Ни одна стая не должна быть настолько большой, потому что ни одному вожаку не удалось бы держать ее в равновесии. Впрочем, Хаген не похож на других вожаков. Так что ломать над этим голову бесполезно.

Давид заметил знакомые лица, но сдержался, хотя его и тянуло к ним. В принципе, в стае были несколько личностей, рядом с которыми он чувствовал себя хорошо, но ему никогда не удавалось открыться им. Это демон хочет их общества, каждый раз раздраженно думал Давид. Поэтому он держался отстранение, хотя такая позиция делала его чужим в обществе, которое у него только и оставалось.

Давид предпринял попытку послать Яннику знак, чтобы они смогли найти друг друга. Янник был единственным членом стаи, от которого он не мог отстраниться. Просто от этого парня, когда он к кому-то расположен, отделаться еще сложнее, чем от собственной тени. Но Давид быстро понял, что не сможет пробраться к Яннику: зов Хагена, словно свинцовая пелена, висел над ними всеми и поглощал все остальное. Охотнее всего он незаметно забрался бы в угол, чтобы с безопасного расстояния посмотреть, что задумал Хаген.

Сердце Давида едва не выпрыгнуло из груди, когда ему пришла в голову мысль, что Янник не смог удержать в себе их с Мэгги разговор и что теперь ему придется отвечать перед всей стаей. Нет, этого не может быть, решил Давид. Если бы Хаген узнал что-то о той встрече, то наверняка устроил бы по этому поводу целый спектакль. Матоль и его твердокаменный товарищ Лойг тут же с наслаждением взялись бы за него, да и Хаген не отказал бы себе в удовольствии приватной аудиенции, прежде чем швырнуть его на растерзание стае. Нет, речь пойдет о перетягивании каната между Хагеном и Сашей, о чем же еще?

Можно еще предположить, что сегодня им предстоит ритуал. Он будет первым за долгое время, когда участие принимает вся стая. Стая может охотиться, но только вожаку принадлежит право забить жертву. Чем дальше, тем реже прибегали вожаки к этому праву, и тому были свои причины. Демон-волк давал хранителю сверхчеловеческие силы и обострял чувства, но бессмертия не дарил. Поскольку рождалось очень мало детей с предательски голубыми глазами, разумно было не убивать слишком много людей. Это привлекло бы излишнее внимание к остальным. Те же, кто не мог контролировать своего волка, очень быстро становились жертвами законов собственной стаи.

Давид еще раз глубоко вздохнул, вошел в переполненный зал и увидел множество глаз такого же пронзительно-синего цвета, как и его собственные. Он инстинктивно уставился в пол и стал частью толпы — по крайней мере, пока его не вырвал оттуда резкий голос Матоля.

— Смотри-ка, — сказал боец Хагена, который даже в такой толпе сумел отвоевать себе достаточно места. — Наш звездный гость, король сегодняшнего вечера, наконец-то явился.

Давид слегка поклонился. С тех пор как Мета села в такси и уехала, у него было время осознать, что в течение наступающей ночи ему придется каким-то образом поплатиться за проведенные с ней часы. Но даже сейчас, когда он стоял напротив злорадствующего и заметно раздраженного Матоля, его уверенность, что это того стоило, не поколебалась.

— Здорово было, а? Твоя маленькая сладкая дамочка довольно вынослива, — забросил наживку Матоль, делая шаг ему навстречу.

Давид вдруг заметил, что уже не стоит плечом к плечу с остальными, что они незаметно отодвинулись от него подальше. Он бросил быстрый взгляд по сторонам. Большинство безучастно терли глаза или смотрели в пол, отступая все дальше и дальше. Некоторые, тем не менее, наблюдали за конфликтом с интересом и сверкали глазами в предвкушении того, что станут свидетелями чужого унижения.

Давида охватило отвращение, и он снова обернулся к Матолю.

— Наверное, то, что в постели можно получать удовольствие, для тебя новость, иначе ты бы так не возбудился.

Глаза Матоля превратились в щелочки, и он грубо оттолкнул в сторону стоявшую на дороге молодую женщину, не обращая внимания на ее удивленный вскрик.

Хотя Давид знал, что будет, если Матоль преодолеет оставшееся между ними расстояние, он направился к нему, напрягая мышцы на руках и спине, сжав руки в кулаки. И если, поднимаясь по лестнице, он испытывал боль в бедре после упражнений последних часов, то теперь его тело наполнила горячая энергия, принадлежавшая волку. Каким бы непривычным ни было это состояние, Давид не стал отказываться от предложения демона. Он решил воспользоваться его силой — по крайней мере, чтобы Матоль не сразу его опрокинул.

Волк тут же поднялся. Радостно взвыв, он охватил Давида, словно плащ в бурю, и эхо пробежало по залу, заставив обернуться даже стоявших в последних рядах. Хотя Матоль был выше его рангом, волк Давида, казалось, не боялся сражения.

В лице Матоля что-то дрогнуло, и он, обнажая массивную челюсть, раздвинул губы в ухмылке.

— Ах ты, маленький ссыкун! — прорычал он, одним прыжком оказался перед Давидом и нанес ему сильный удар в грудь.

Давид попятился, но взял себя в руки и отразил удар кулака, нацеленного прямо в лицо. Получив такой вызов, волк хотел взять управление в свои руки, но в последний миг Давид отозвал его. Он боялся того, что может натворить демон, если предоставить ему возможность действовать по собственному разумению.

Атаки Матоля были жестокими и следовали с такой скоростью, что Давид с трудом понимал, как вообще их отражает. Но когда Матоль с раскрасневшимся искаженным лицом отступил на шаг, чтобы набрать в легкие воздуха, он все еще стоял на ногах. Чудо, которого Давид толком не мог осознать. Матоль снова устремился к нему, выставив вперед руки, словно клешни, и вцепился в ткань куртки, чтобы, применив всю свою силу, заставить его рухнуть.

— А ну на пол! Я тебе покажу, что доставляет удовольствие! — прорычал он, и с губ его закапала слюна.

Давид пытался стряхнуть с себя Матоля и одновременно держать под контролем своего взбесившегося от ярости волка. Но как он ни старался, Матоль не собирался отставать. Вдруг он схватил Давида зубами за предплечье и укусил. Тот взревел от ярости, наступил Матолю на ногу, и оба рухнули на пол.

Матоль уставился на противника, прижимавшего его всем своим весом, и наконец разжал руку. Хотя волк подталкивал Давида к тому, чтобы окончательно победить лежащего на полу мужчину, тот колебался. Весь маскарад окажется напрасным, если он сейчас подчинит себе этого негодяя. Уже только поэтому он решил отпустить его. Вдруг уголки губ Матоля предательски дрогнули, и, поднимаясь, он попытался схватить Давида зубами за горло. Но тот среагировал быстро и остановил атаку Матоля, ударив его головой в переносицу. Рыча от боли и ярости, Матоль рухнул на пол. И прежде чем Давид успел размахнуться для следующего удара, чтобы разбить ему что-нибудь еще, кроме носа, кто-то схватил его за шиворот.

Волк Натанеля отшвырнул Давида в сторону, а потом с громким рычанием встал между ними. Правда, Матоль не собирался снова нападать, хотя было видно, как трудно ему сохранять самообладание с учетом сломанного носа.

Мгновение спустя подошел Натанель и слился со своей тенью.

— С этого момента все внимание на Хагена! — сказал он очень спокойно, словно не было и тени сомнения в том, что оба борца подчинятся приказу.

И точно — никто не позволил себе комментария или угрозы. Натанель очень убедительно продемонстрировал доказательство своей силы перед всем залом, потому что кроме него и Хагена никто другой в стае не умел отделяться от своей тени. Это разделение требовало слишком большой силы — в равной степени и от волка, и от человека.

В то время как Матоль недовольно поднимался за спиной Натанеля, Давид продолжал сидеть на полу, погруженный в борьбу с раненой гордостью и продолжавшим попытки подняться волком. Он уже готов был забыть о приказе Натанеля, когда боковая дверь зала для аудиенций распахнулась и в зал вошел Хаген в сопровождении Амелии.

Хотя Амелия была далеко не маленького роста, рядом со своим импозантным спутником она казалась почти изящной. Блестящее платье цвета темного золота, которое она надела в тот вечер, подчеркивало мрачность Хагена. Это выглядело запланированной инсценировкой: они словно воплощали собой свет и тень. Давид подозревал, что за закрытыми дверями Хаген издает пронзительный, почти ломкий смех, не соответствовавший его статусу вожака стаи, но бесконечно ужасающий. Что-то в этом человеке указывало на глубокую трещину, которую он всеми силами пытается скрыть.

Он не настоящий вожак стаи, вдруг пронеслось в голове у Давида. На миг он испугался, что высказал эту мысль вслух. Но единственным, кто бросил на него внимательный взгляд, был Натанель. Несколько ударов сердца Давид опасался, что его раскроют, но пожилой мужчина уже снова отвернулся. На лице его ничего не дрогнуло, когда он тихо заговорил с ругающимся под нос Матолем. Тот согласно скрежетнул зубами, прошел сквозь застывшую толпу и исчез. Прежде чем тоже повернуться и уйти, Натанель кивнул Давиду, по-прежнему сидевшему на полу. Только тогда тот встал и попытался разгладить складку на куртке. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что складка, которую он усиленно разглаживал, на самом деле разрыв на ткани. Очевидное доказательство неистовства Матоля. Он снял куртку и швырнул ее на пол.

Мгновение спустя кто-то опустился рядом с Давидом на корточки, и он инстинктивно издал предупредительный рык. Однако это оказался всего лишь Янник, поднявший куртку. Он смущенно улыбнулся Давиду, но на лице его был отчетливо виден страх, и Давид почувствовал в друге смесь стыда и возбуждения.

— Это было мощно, — негромко сказал Янник.

Давид кивнул и, прикусив нижнюю губу, с удивлением почувствовал вкус крови. Он смотрел на Хагена, который шел сквозь толпу с ничего не выражающим лицом, словно был естественной частью группы. Но оттого, что все слегка отстранялись от него, он производил впечатление хищника, пытавшегося затесаться в стадо мирно пасущихся овец.

Давид, пытаясь прогнать эти мысли, несколько раз моргнул. И сразу же встретился со взглядом Хагена. Тот скривился в улыбке, и Давиду показалось, что он увидел в ней что-то неискреннее. Хаген обменялся с Натанелем парой фраз и подошел к Давиду.

— Мне нравится то, что ты притащил, — сказал вожак стаи, опустив голову, так что Давид вынужден был смотреть ему в глаза. Прошло некоторое время, прежде чем он понял, о чем говорит Хаген. Он ожидал жесткого наказания за проведенные с Метой часы или за борьбу с Матолем. О безымянной женщине, которую он привел во дворец прошлой ночью, он совершенно забыл.

— Так хотел Натанель, — ответил он, пытаясь сохранять на лице невозмутимое выражение.

Улыбка не покидала лица Хагена.

— Амелия сказала, тебе трудно признаться в том, что ты поймал жертву.

— Можно подумать, что Давиду легче оплодотворить женщину, чем убить ее. Хороший волк должен уметь делать и то и другое.

Амелия словно по команде присоединилась к ним и прижалась к своему возлюбленному. Взгляд, которым она одарила Давида, понравился ему еще меньше, чем ее слова. Амелия рассматривала его с неприкрытым злорадством, словно знала что-то, что ему до сих пор было неизвестно. Он бросил вопросительный взгляд на Натанеля, но тот демонстративно смотрел в сторону.

— Давид, почему бы тебе не выйти вперед? То, что мы должны обсудить этой ночью, может тебя заинтересовать, — вежливо предложил Хаген, словно Амелия и не делала двусмысленных намеков.

Давид некоторое время раздумывал над тем, чтобы вежливо отказаться и встать рядом с Янником, поближе к выходу. Но потом понял, что это не приглашение, а приказ. Янник, осознавший это гораздо быстрее, криво улыбнувшись ему, уже ретировался.

С плохо скрытым недовольством Давид последовал за вожаком к большому столу, на котором, как всегда, было расстелено меховое покрывало. Хаген встал за стол и оперся на него обеими руками. Амелия уселась, закинув ногу за ногу, и ленивым жестом отбросила назад золотисто-каштановые волосы. Натанель прислонился к стене, борясь с усталостью.

Попытка Давида затеряться в рядах стаи была пресечена невесть откуда взявшимся Лойгом, который словно стена встал позади него. Сжав зубы от ярости, Давид повиновался и подошел к Натанелю, который по-прежнему не обращал на него внимания. Матоля тем временем и след простыл.

Хаген обежал взглядом около сорока лиц своей стаи, среди которых были как мужские, так и женские, причем больше молодых, чем старых, поскольку что-то в демоне и стайном образе жизни мешало им прожить долгую жизнь. Большинство из них были неприметными фигурами, по-своему странно симпатичными. Обычные лица, не привлекающие к себе внимания. Глаза опущены, словно чтобы скрыть их небесно-голубой цвет. Только некоторые выделялись из этой серой массы. Очевидно, они пытались перещеголять друг друга, подражая мрачному виду Хагена.

Впрочем, сегодня вожак стаи не остановился взглядом на лицах тех, кто обычно окружал его. Он сосредоточился на тех, кто опускал глаза и от неуверенности прятался в толпу. Вместо тепла и доверия к Хагену вернулась волна привычной взволнованной настороженности, но ничего другого он и не ожидал. Он не принадлежал к числу тех лидеров, кто придает большое значение расположению и честно заработанному уважению. С тех пор как он принял руководство стаей, стало практически неважным сделать совместное пребывание в одном теле человека и волка терпимым. Для него главным было усилить свое влияние как вожака — причем за пределами стаи. Это было для Хагена необходимо.

Этим он и отличался от своих предшественников, а также от вожаков других стай города. Это стремление толкало его на увеличение охотничьей территории, чтобы удовлетворить свое непомерно возросшее за все эти годы желание убивать. Некоторые украдкой говорили о том, что во время ритуалов для него важно не удовлетворить охотничьи инстинкты стаи и усилить волка, чтобы он мог утвердиться на своей территории. Нет, все сводилось к тому, чтобы сломать демона, сделать из него что-то такое, чем он не был: кровожадным чудовищем.

Когда об этом заходил разговор, Давид предпочитал отмалчиваться. Потому что в голове тут же начинал звучать голос Конвиниуса, предупреждавшего его о том, что волк, без сомнения, является убийцей и противоестественным существом. Члены стаи, всегда презрительно говорил Конвиниус, убеждают друг друга в том, что имеют дело с чем-то, что является естественной частью их самих и имеет сходство с волком. Но Конвиниус считал волка демоном, ужасным проклятием, обрекающим на одиночество. Долгое время Давид верил ему, но постепенно в его душу закралось сомнение. Хотя он и жил, так сказать, с самого краю стаи, но мог видеть, что многие из них больше стремились к спокойствию и уюту, чем к поиску жертв.

Давид ненавидел эти размышления, потому что вообще не хотел об этом думать, равно как и заниматься своим собственным волком. Поскольку он не звал его и проводил большую часть боев без его участия, в последние годы демон проявлялся очень редко, прячась в глубине своего хранителя, словно в темной пещере. Сиротливое, прирученное существо — до сих пор. С тех пор как в жизни Давида появилась Мета, волк однозначно оживился. Его бурное восстание во время битвы с Матолем было лучшим тому подтверждением. Казалось, Мета выманила волка. Давиду часто казалось, что демон, как и он, хочет, чтобы она была рядом. То, что при мысли об этом он чувствовал уколы ревности, запутывало все еще больше. С той ночи, которую он провел с этой страстной и в то же время холодной женщиной, равнодушие, с которым он шел по жизни, куда-то пропало. Хотя отношения с Метой, несмотря на косые взгляды товарищей, казались ему подарком, живой интерес к ней собственного волка ему совершенно не нравился. Это демон виноват в том, что он уже не может устраивать собственную жизнь по своему разумению.

Когда Хаген приветствовал всех, объявляя собрание открытым, Давид изо всех сил старался не обращать внимания на рычание волка, звучавшее в ушах. По крайней мере, хоть отвращение к этому человеку они разделяли.

— В последнее время мы редко собирались, но это как раз добрый знак: все идет лучшим образом, наша стая процветает. Процветает настолько, что мы даже можем приветствовать в своих рядах новых товарищей. Тех, кто, услышав наш зов, отринул одиночество, и тех, кто перерос свою стаю.

При этих словах по залу прошелся едва уловимый гул, к которому невольно присоединился и Давид. Однако он не мог избавиться от смутного ощущения недовольства. Конечно, иногда случалось, что кто-то переходил из одной стаи в другую: проигранные бои, любовные истории… Но новичков, о которых шла речь, привлекал запах крови, подобно темному сиянию окружавший Хагена. Хотя они и стояли среди своей новой стаи, но казалось, что они сами по себе. Их это мало заботило, потому что все равно все смотрели только на Хагена, повелителя жизни и смерти в этом городе, полном жертв. Что ж, многие люди чувствовали присутствие демона и вели себя на улицах города осторожно. А при наличии фотоаппаратов, мобильных телефонов и других электронных штук все становилось сложнее. Нужно было аккуратно выбирать жертву, чтобы не привлечь внимания. А Хаген знал, как подобраться к жертвам, которыми никто не интересуется. Какие связи задействовать, чтобы привести к себе людей, имен которых никто не знает и которые не оставили в городе следов.

При мысли об этом Давид вспотел. Перед его мысленным взором возникла женщина в потрепанном платье и с растертыми в кровь ногами, спавшая на матрасе. Знать, что эта женщина существует, было ценой, которую он должен заплатить за то, что был частью стаи. В конце концов, Конвиниус постоянно втолковывал ему это — по-своему, и следы этих уроков Давид по-прежнему носил на своем теле. Тот, кто является частью стаи, принимает охоту, которой занимается вожак как представитель своих волков. Именно это и сделал Хаген, когда потребовал безымянную в качестве платы за услуги. Он загнал ее для стаи и разорвал жертву, чтобы усилиться, чтобы никакой другой стае не пришло в голову мериться с ним силами. Волк был демоном, хищником, инстинкты которого нужно удовлетворять, — в этом состояла главная задача вожака. Тот, кто отказывался от охоты, невольно выбирал одиночество. В отличие от Конвиниуса, Давид одиночества не переносил.

Похоже, внезапно охватившее его чувство стыда пробилось сквозь присутствие Хагена к Натанелю, и тот бросил на него задумчивый взгляд. Давид поспешно уставился в пол.

Хаген не обратил внимания на ворчание стаи, а даже в некотором роде уступил ему — в доказательство своей власти. Но стоило ему заговорить, как стало тихо.

— В стае ничего нельзя долго скрывать. Пожалуй, все знают, что нам нужно провести новые границы территории. Благодаря нашим, как некоторые говорят, кровавым обычаям мы стали сильнейшей стаей в этом городе. — В голосе Хагена послышалось волнение, его пальцы внезапно вцепились в меховое одеяло. — Город принадлежит нам, он — наша территория!

Абсолютная убежденность, которую он излучал, передалась стае, и атмосфера в зале словно наэлектризовалась.

Там, где стая стояла особенно плотно, Давид видел руки, рванувшиеся в стороны, чтобы коснуться соседа, тела, качнувшиеся вперед и назад, плечи и бедра, трущиеся друг об друга. Желание слиться с кем-то быстро распространялось. В толпе он увидел Янника, который стоял с закрытыми глазами, положив голову на плечо женщине постарше, и Давид подумал, что это и есть Рут. Но видел он только ее спину, потому что она стояла в объятиях мужчины. Он тоже ощутил это всеобъемлющее желание и поймал себя на том, что попытался придвинуться ближе к Натанелю, — так близко, что они неминуемо должны были коснуться друг друга. Словно прикосновение могло смягчить то странное возбуждение, которое пробудил в нем зов Хагена.

Это было признание в необходимости друг другу. Это высвобождалась присущая волку энергия, которая связывала их. Чудесное, приятное чувство, придававшее телу сил, а жизни — смысл. Эта связь была одной из причин, почему после смерти Конвиниуса Давид не отверг предложение Хагена присоединиться к стае. Он тосковал по чувству принадлежности, и неважно, насколько высокой была цена за это.

Однако прежде чем Давид действительно отдался своей потребности и подошел к Натанелю, по-прежнему в одиночестве стоявшему у стены, он снова вспомнил ту девушку. Знание цены за эту принадлежность кольнуло его.

Тем временем Амелия перебралась через стол к Хагену и, когда он снова заговорил, прижала губы к его уху, словно шепча что-то.

— Думаю, путь, на который мы вступим, ясен всем присутствующим: мы предложим Мэгги присоединиться к нам. В ближайшее время мы покажем ей, что она не в силах удержать границы. Она может, конечно, делать вид, что ничего не происходит, но мы заставим ее перестать игнорировать нарушения границы членами нашей стаи. — Хаген провел рукой по спине своей подруги. При этом он опустил взгляд, словно излагал план самому себе. — Потом посмотрим, что скажут по поводу сложившейся ситуации Саша и его стая. Будут сидеть тихо — хорошо. Начнут рычать — еще лучше. Нас много, и мы достаточно сильны, чтобы выгнать их из города. По поводу маленьких стай из пригорода беспокоиться не стоит — мы сможем заставить их не совать нос в наши дела. А со временем мы позаботимся и о них.

Хаген замолчал и огляделся по сторонам. Никто не выражал ни недовольства, ни восхищения. По этому поводу все были одного мнения, и неважно, что думали отдельные личности. Хаген пошел по этому пути уже давно, и тот, кто выражал сомнение, либо умолкал, либо покидал территорию — по собственной воле или, если верить слухам, с чьей-то помощью. Во время таких встреч говорилось только о том, о чем все уже давно подозревали. Они втянут Сашу в войну. Какой ценой? Об этом умалчивалось. Напряжение не ослабевало, словно все ждали кого-то, кто еще не пришел на встречу. Губы Хагена скривились в улыбке. Он проворно взобрался на стол и присел в выжидательной позе. Толпа невольно придвинулась ближе, надеясь, что он наконец нырнет в них и всех объединит.

— Нам предстоят непростые времена, поэтому необходимо расширить круг приближенных ко мне лиц.

Хаген медленно повернулся, и его взгляд остановился на Давиде. Тот инстинктивно отпрянул, но наткнулся на Лойга, который, не обращая внимания на сопротивление, молниеносно завел ему руку за спину.

— Время уходит, как песок сквозь пальцы, Давид, — заявил Хаген ласковым голосом, но жадный блеск его глаз говорил совсем о другом. — К сожалению, я не могу больше считаться с твоим нежеланием. Я так старался заманить тебя в эту стаю, и теперь ты сделаешь то, что нужно, чтобы стать ее серьезным членом. Если бы ты не был таким строптивым, мы могли бы пройти этот путь шаг за шагом. А сегодня ночью, боюсь, тебе придется сделать прыжок.

Давид застыл. Слова постепенно достигали его, словно изломанное эхо, с трудом собираясь вместе. И хотя разум еще не осознал их значение, на него уже волной устремилась радость стаи: сегодня ночью один из волков совершит прыжок. Восхищение нарастало, охватывая даже тех, кто обычно не подчинялся охотничьим инстинктам демона с такой легкостью.

Давид уже слышал несколько охотничьих историй, потому что когда стая собиралась вместе, то рассказывали много и с удовольствием. Но ему еще не доводилось стать свидетелем подобного — до сих пор он видел только ужасные останки на следующее утро, после того как Хаген набесится вволю. В этой стае ритуал был ревностно охраняемой привилегией, которую совершал вожак в присутствии немногих избранных. Что ж, еще когда Давид жил с Конвиниусом, он узнал, каково это — отпускать демона. От такой привилегии он с удовольствием отказался бы. Хотя его волку и хотелось охоты, хотелось помериться силами с себе подобными, желания крови и смерти он никогда не выказывал.

Давид попытался вырваться из хватки Лойга и посмотрел на Натанеля в поисках поддержки. Тот не отвел взгляд, но в нем была только отстраненная холодность. Давиду с трудом удалось скрыть разочарование, и, услышав совсем рядом смех Хагена, он не отважился посмотреть на него.

А Хагену, казалось, хотелось усилить его смущение.

— Скажи Натанелю спасибо. Он высказал мнение, что с тобой нужно поторопиться.

Говорил он негромко, но в голосе слышалась ненависть.

Мгновение Давид размышлял над тем, чтобы наброситься на Хагена и отомстить за то, что с ним сейчас сделают. Но потом взял себя в руки. Стоявший за его спиной Лойг знал, что следует делать, чтобы дело не дошло до нападения. Вполне вероятно, что своей несдержанностью он лишь дает Хагену очередной повод для насмешки.

Внезапно внимание стаи переключилось, и Давид вдруг почувствовал, словно его тянет куда-то. Вызвал это ощущение пробивавшийся сквозь толпу Матоль. С ним была молодая женщина, которую привел во дворец Давид. Она казалась оглушенной, но не оттого, что ее накачали наркотиками, — просто душа ее от ужаса забилась в самый дальний уголок. Матоль грубо держал ее за руку, хотя она, не оказывая сопротивления, и так брела рядом.

При виде ее посеревшего лица и изорванного платья Давиду стало нехорошо. Страх охватил его, нанеся сильнейший удар, и он перестал различать, где его собственные переживания, а где ее. Матоль подтащил девушку к огромному столу, приподнял и усадил на него. Она не сопротивлялась. В стае послышался с трудом сдерживаемый стон, движимое инстинктом желание не сдерживать свою потребность, а броситься вперед и начать охоту. Но никто не решился позволить себе такое.

Хаген, взгляд которого тоже был прикован к девушке, отступил на шаг и широко раскинул руки. Церемониймейстер, открывающий бал…

— Ну что, Давид, как тебе мой подарок? Амелия выбрала ее для тебя. Ей показалось, что ее внешность должна тебя подстегнуть. Хрупкая, светловолосая… У меня такое чувство, будто я уже видел эту девушку. — Раздался сухой смешок, и некоторые присоединились к нему. — Согласно традиции она, конечно же, твоя добыча. В конце концов, привел ее сюда именно ты. Так что приступай. — Хаген двусмысленно улыбнулся.

Не обращая внимания на боль в плече, Давид, насколько позволяла железная хватка Лойга, наклонился к нему.

— Ты не можешь заставить меня сделать это, — тихо сказал он.

И в его голосе было столько уверенности, что уголки губ Хагена угрожающе опустились.

— Я что, должен марать об тебя руки? — рявкнул он, но все же схватил Давида за волосы и грубо потянул вперед. Лойг от удивления вскрикнул и вынужден был отпустить руку Давида.

Давид, зажмурившись от боли, сделал несколько шагов. Он чувствовал себя так, словно Хаген пытается голыми руками снять с него скальп. Потом изо всех сил ударился о столешницу и рухнул вперед. Хаген сжал пальцами шею Давида и надавил, погружая его лицом в мех.

От меха исходил странный запах, и прикосновение к нему совершенно не напоминало прикосновения к мертвой ткани. Давиду показалось, словно его силой ткнули лицом в колени демону, и тот теперь упирается. От ужаса он открыл рот, чтобы закричать, и на губы тут же налипло множество шерстинок. Он хотел было отпрянуть, но Хаген стоял прямо позади него, не позволяя сбежать. Давид попытался вырваться, но он снова без усилий опустил его лицом в мех.

Волк измученно взвыл, отступая в самый отдаленный уголок души Давида, но вдохнуть он не мог, слишком сильно было отвращение перед мехом. Прикосновение к нему вызывало такое сопротивление, что он не мог взять себя в руки, да и ноги грозили вот-вот отказать. Где-то вдалеке он чувствовал возбуждение стаи, но не надеялся, что кто-то бросится к нему на выручку, — никто не мог равняться с Хагеном, и все это хорошо понимали. Кроме того, кто же присоединится к восставшему против вожака?

Давид не мог сказать, почему он прекратил борьбу: то ли от недостатка кислорода, то ли оттого, что наконец подчинился воле Хагена. Мгновением позже хватка у него на затылке ослабела, хотя Хаген продолжал угрожающе возвышаться за его спиной. Некоторое время ему было все безразлично. Его заботила только возможность повернуть голову в сторону и наполнить легкие кислородом. Потом он осторожно поднялся, но тут выяснилось, что Хаген почти не оставил ему места для маневров. Он неловко взобрался на стол и посмотрел на толпу. Все взгляды были направлены на него. Он видел жадность, жажду охоты, которую затеял Хаген и которую он сейчас начнет, погнавшись за безымянной женщиной. Он поискал Янника и нашел его бледное лицо в одном из последних рядов. В мальчике боролись ужас и лихорадочное возбуждение, которым была охвачена вся стая. А еще — следы стыда из-за того, что он не пришел на помощь другу. Янник опустил глаза, да и Давид уже не мог смотреть на него.

Рядом с ним зашевелилась женщина. Давид отреагировал на ее движение, прежде чем успел осознать это. Она натянула задравшийся подол платья на колени и, заметив торопливое движение Давида, вздрогнула. Когда она убрала волосы за уши, ее лицо показалось Давиду до боли похожим на лицо Меты, и от горечи он едва не застонал. Даже зеленые глаза не могли исправить ситуацию, и в первую очередь потому, что в них наряду со страхом плескалось презрение. Давид придвинулся, желая накрыть ее ладонь своей, чтобы как-то успокоить, но рука ее рванулась вверх, указывая куда-то. Давид замер и посмотрел на нее.

Женщина открыла рот, но только со второй попытки ей удалось спросить:

— Чего ты хочешь? Трахнуть меня здесь? На этом мехе, перед всеми?

— Было бы здорово, а? — вмешался Матоль, по-прежнему стоявший рядом с ней. — Нет, девочка. Этот парень сейчас тебя сожрет! — Он наклонился вперед и с такой силой схватил своими огромными зубами воздух, что они щелкнули. — Соберись, Давид, публика жаждет зрелища.

Когда Матоль, у которого все еще шла носом кровь, склонился к ней, женщина, пронзительно вскрикнув, отпрянула и наткнулась на Давида. Словно загнанный в угол зверь, она переводила взгляд с одного на другого.

Похоже, ситуация очень нравилась Матолю — он даже издал довольное рычание, от которого волоски на коже Давида встали дыбом. Одно дело, охотиться на жертву и загонять ее в угол. Но мучить ее — это совершенно не соответствует природе волка. Очевидно, стая думала точно так же, потому что комнату наполнила волна недовольства.

Внезапно между Матолем и столом появилась Амелия. Она коснулась плеча женщины и приказала:

— Беги! Беги изо всех сил!

Та, словно только и ждала этих слов, вскочила со стола, однако, едва ее ноги коснулись пола, споткнулась и упала на колени. Она попыталась уползти, но, схватившись за вывихнутую лодыжку, замерла с искаженным от боли лицом.

Стая разрывалась между желанием ринуться вперед и приказом вожака оставаться на месте. Матоль, скрежеща зубами, стоял позади Амелии, крылья носа которой трепетали при виде жертвы. Неприкрытая жажда охоты исказила ее тщательно накрашенное лицо.

Давид воспользовался моментом, чтобы слезть со стола, все больше напоминавшего жертвенный алтарь. Но Хаген не позволил себе отвлечься и сделал угрожающий шаг в его сторону. При этом он воспользовался всем авторитетом, который мог дать ему волк. Он схватил Давида за руку с такой силой, что, казалось, кости затрещали. Когда Хаген заговорил, верхняя губа его дрожала от напряжения.

— Сейчас ты ее схватишь. Или я заставлю привести сюда ту дрянь, которая за последние несколько недель свела тебя с ума. А потом я позабочусь о том, чтобы ты сломал ее чертову шею, — прошептал он настолько тихо, что Давид с трудом разобрал слова. — Мне совершенно все равно как, но ты усилишь своего волка сейчас, черт побери, сейчас!

Давид покачал головой, равнодушный к тому, что по лицу Хагена ползла тень, которая могла уничтожить его. Но вдруг все его чувства окрасились в серый цвет, а мир стал казаться гораздо живее. Он не просил, однако демон пришел ему на помощь. Давид поспешно закрыл глаза, когда его волк слился с ним.

— Итак, ты хочешь, чтобы я убил жертву, ведь главное, чтобы демон во мне стал сильнее? — спросил Давид вожака, который уже готов был потерять терпение. — Любую жертву?

— Да, — ответил Хаген голосом, в котором не было ничего человеческого. — Немедленно.

Одним прыжком Давид взлетел на стол и в два шага пересек его.

— Сюда, Матоль! — крикнул он, и это прозвучало как приказ.

Тот, кому он предназначался, неохотно отвел настороженный взгляд от заливавшейся слезами женщины, за которой он, сантиметр за сантиметром, шел к выходу из зала.

— Закрой рот! Ты мог взять ее себе, а теперь она моя! — прорычал Матоль, но все же вернулся к столу.

— Я не хочу ту женщину, я хочу тебя, — ответил Давид и недолго думая нанес ему удар ногой в лоб.

Пока Матоль с ошарашенным лицом падал назад, Давид спрыгнул на пол, с изрядной долей удовольствия оттолкнув Амелию со своего пути. Казалось, Амелия бросится на него, чтобы отомстить за дерзость, но потом она остановилась, поняв, что собирается делать Давид. На ее лице отразились восторг и радость, и она послала Хагену, наблюдавшему за бешеной атакой Давида на Матоля, воздушный поцелуй.

Матоль молниеносно перевернулся на бок, пытаясь попасть в Давида своими тяжелыми сапогами, но тот ловко уворачивался. Мягкими движениями он кружил вокруг поверженного врага, не решавшегося подняться.

— Проклятый засранец! — кричал Матоль вне себя от ярости.

Стая, дрожа от волнения, образовала вокруг них круг. Некоторые даже подбадривали Давида. Матоля ненавидели за жестокость и за то, что он находил удовольствие в том, чтобы мучить слабых. Никто не хотел пропустить ни секунды того, как Давид проучит этого негодяя.

Матоль, с трудом переносивший унижение, настолько разозлился, что, бросившись в атаку, совершенно забыл о защите. А Давид только этого и ждал. Но когда он устремился вперед, чтобы схватить Матоля, то в последний момент получил жестокий удар по почкам. Силы оставили его, и от боли он упал на колени. Все же ему удалось увернуться, прежде чем был нанесен следующий удар. Тяжело дыша, он поднялся на ноги и увидел Лойга, который вопреки правилам ударил его сзади.

Тем временем Матоль поднялся и занял позицию атакующего.

— Если будешь вести себя тихо и подставишь мне горло, то, может быть, я прокушу тебе что-нибудь другое, — заявил он и принялся кружить вокруг Давида, так что тот оказался между ним и Лойгом.

Но Давид проигнорировал это требование, равно как и застывшую в ожидании стаю, молчаливое нетерпение Хагена, возбуждение Амелии и всепроникающий афродизиак, который был не чем иным, как страхом обреченной стать жертвой женщины. Вместо этого он отбросил все возведенные препятствия и призвал своего волка. Когда демон принял образ, то он не удержал его, а позволил остаться, пересекая границу между внутренним и внешним миром. И прежде чем один из мужчин успел напасть на него, сотканный из тени волк Давида бросился на Лойга, в оцепенении рухнувшего под призрачным нападающим.

Давид швырнул на пол Матоля, прежде чем тот успел понять, что вообще происходит. С нечеловеческой силой, питавшейся яростью, Давид прижал врага к полу. Его пальцы впились в ткань и плоть, и он почувствовал, как поддаются и ломаются кости. Он уставился на Матоля, готовый убить.

Волк-призрак Давида вернулся и встал у Матоля за головой. Губы его приподнялись, обнажая клыки хищника, под серой шерстью обозначились напряженные мускулы, вооруженные когтями лапы уперлись в пол, не производя ни малейшего шума, — тень и одновременно хищное животное, готовое вонзить клыки в живую плоть.

Давид незаметно кивнул волку. Когда мгновением позже в лицо ему брызнула кровь, он даже не вздрогнул, только продолжал сжимать руками плечи Матоля, с безучастным видом наблюдая, как под ним, сотрясаемый судорогами, истекает кровью человек.

Сначала глаза Матоля были широко раскрыты, хотя и затянуты красной пеленой. Потом веки затрепетали и некогда яркая синь зрачков погасла. Давид смотрел в его пустые глаза, где мгновением позже проявилась безжизненно застывшая коричневая радужка.

Он отпустил его и с трудом поднялся. Матоль лежал вытянувшись, глубокая рана на его шее была залита кровью. Дрожащими пальцами Давид взялся за край своей футболки и вытер лицо. Когда он поднял взгляд, его волк замерцал, словно по ночному небу промелькнула молния. Контуры огромного зверя дрожали, но прежде чем раствориться, он сделал прыжок и слился со своим хранителем. Давид захрипел и невольно отступил на шаг. В тот же миг под кожей разлилось жжение, словно там что-то закипело. Метка, с отвращением понял он, сдерживая желание клочьями содрать с себя зачумленную кожу. В отчаянии он сосредоточился в глубине себя, но наткнулся на пустоту, как будто только что пережитое случилось много веков назад и оставило после себя пустыню. Словно издалека он чувствовал, как осторожно приближаются к нему члены стаи, слышал биение их сердец, чувствовал их затаенное дыхание. Молчаливое благоговение. Давид посмотрел на залитое кровью тело под ногами, которое внезапно окутала тень. Все новые и новые темные полосы сплетались в сеть, разрастаясь, словно серый саван, пока очертания тела Матоля стали едва различимы. Пока Давид в растерянности наблюдал за происходящим, тень превратилась в голову волка, затянувшего оглушительную жалобную песню.

От боли Давид закрыл глаза, и за веками раздался взрыв, от которого было не уйти. Он с трудом понимал, что происходит. Хотя вспышка казалась очень яркой, Давид знал, что это не свет, а все сгущавшаяся безграничная чернота. Часть его унесло в эту тьму, а затем она родилась заново — он почувствовал это. Вдалеке он слышал вой своего волка, но не понимал его значения. Это было царство теней, из которого он пытался бежать, которое приютилось в груди человека, рядом с его душой, и с ее помощью смотрело на мир.

Давид снова открыл глаза, не понимая, сколько он пробыл в царстве теней. Зато картина, отражавшая происходившее вокруг, стала более детализированной: члены стаи теперь виделись ему в ином аспекте, а их ощущения были так же ясны, как и их потребности. Все движения стали словно вибрирующими, темные уголки внезапно обрели контуры, а комната — странное измерение. Он увидел испуганного волка Лойга и только потом человека, обеими руками державшегося за кровоточащую рану на шее. Давиду стало дурно. Он покачнулся, но волк внутри него выпрямился и придал ему новых сил.

Неожиданно Давид заметил рядом с собой темную тень, от которой исходил отвратительный запах. Опаленные волосы, свернувшаяся от жара кровь… Хотя демон Хагена был скрыт от него, Давид увидел своего вожака в новом свете. Его волк, ошарашенно подумал Давид. Глубоко внутри он услышал эхо согласного рычания. Когда Хаген подошел вплотную, он попытался отпрянуть, но тело его, все еще во власти ужасов превращения, не способно было принять вызов.

— Что ж, — сказал Хаген, беря Давида за подбородок и пристально вглядываясь в его лицо. — Хотя я представлял себе все несколько иначе, такой путь, несомненно, тоже дает возможность подняться по иерархической лестнице стаи. Причем очень высоко. Я и не догадывался, что тебе так сильно хочется получить место Матоля и что ты разорвешь ему глотку. Отделяться от волка — чудесный трюк. Тебе, должно быть, стоило немалых усилий скрывать эту способность от стаи. Почему ты никогда не показывал, на какое положение можешь претендовать благодаря своей силе? Если бы я знал, вся эта комедия была бы не нужна, ведь ты уже знаешь, как вызывать волка и придавать ему форму.

На миг Хаген застыл, словно размышляя, не добавить ли что-нибудь еще, но потом повернулся и сосредоточил взгляд на молодой женщине, которая свернулась от ужаса в клубочек посреди стаи, совершенно забывшей о ее присутствии. Заметив жадный взгляд Хагена, все поспешно расступились. Никто не хотел оказаться на дороге у вожака, когда тот обрушится на свою жертву.

Давид напрягся, чтобы удержать Хагена. Но прежде чем он успел что-то предпринять, воля вожака, словно кулак, ударила его в грудь. Легкие обожгло огнем. Пока Давид пытался подавить крик боли, Хаген с улыбкой смотрел на него, наслаждаясь доказательством своей власти. Неважно, насколько силен демон Давида, Хагена ему не победить.

— Пришло время охоты, — прошептал Хаген, в полной мере насладившись триумфом.

И обрушился на беззащитную женщину.

Давид стоял, подавленный авторитетом Хагена, не способный пошевелиться. Его волк тоже застыл, словно доказательство силы Хагена отняло у него все силы. Слышалось лишь тихое поскуливание. И только когда смолкли крики женщины и к нему приблизился бледный от ужаса Янник, оцепенение спало. Янник протянул ему разорванную куртку, и Давид без лишних слов взял ее. Молодой человек смотрел на него умоляюще. И хотя Давид в буквальном смысле слова ощущал на языке вкус страха, испытываемого Янником, он отвернулся и пошел прочь.

Он бросил мимолетный взгляд на Хагена, наблюдавшего за Амелией и другими, в то время как они разделывали обе жертвы. Натанель по-прежнему стоял, прислонившись к стене, словно за все это время так ни разу и не шелохнулся. Вопреки желанию Давид потянулся к нему, но не ощутил ничего. По крайней мере, ничего такого, что позволил бы ему ощутить Натанель. Предатель, подумал Давид, чувствуя болезненный укол.

Он был уже довольно далеко позади, когда его настиг зов вожака. Хаген наконец осознал, что только что получивший силу волк его стаи покинул праздник без разрешения. Требование Хагена повернуть назад становилось все настойчивее, и Давид перешел на бег. Он не вернется, и неважно, чего это ему будет стоить.

Глава 16

Гость

Дни стали заметно короче, и когда покрывало облаков — вот как сейчас, ранним вечером — закрывало небо, начинало казаться, что наступила глубокая ночь. Ну, может быть, на улице не так уж и темно, потому что искусственное освещение окутывало город, словно желтым коконом. Тем не менее, подумала Мета, темнота кажется угрожающей. Она приоткрыла окно в кухне, и осенний воздух проникал сквозь легкую ткань ее туники и гладил ее по рукам. Она радовалась тому, что сегодня больше не придется выходить.

Эхо искусственного смеха Евы оторвало ее от размышлений, и она поспешно закрыла окно. Обернувшись к подносу, нагруженному салатницами и креманками, она заметила Карла, который, стоя в дверном проеме, беззастенчиво ее разглядывал.

— Ты очень хорошо выглядишь сегодня вечером, — заявил он с серьезным лицом, словно речь шла не о комплименте, а о признании с далеко идущими последствиями.

В последний момент Мете удалось подавить милую улыбку, автоматически появлявшуюся на губах, когда ей делали подобные комплименты. Ей даже показалось, что ее тело придерживается мнения, что в этой ситуации женщина должна слегка покраснеть и захлопать ресницами.

На самом же деле ее раздражал жадный взгляд, которым смотрел на нее Карл.

— Большое спасибо, — резко ответила она и занялась салатницами, расположение которых на подносе все еще не было идеальным.

Еще не так давно Мета каждое утро стояла перед зеркалом и раздумывала, что надеть, чтобы он уделил ей столько внимания. Но сегодня вечером она, напротив, перед самым приходом гостей сменила повседневную рабочую одежду на вышитую тунику, которая вообще-то была слегка коротковата. И поскольку уже не оставалось времени на настоящую прическу, она просто подняла волосы и закрепила их гребешками. В конце концов, ей пришлось после прихода из галереи самой готовить ужин, а вклад Карла заключался исключительно в приглашении гостей. Он появился с большим опозданием, с роскошным букетом роз и жалобами на то, что в последние дни был очень загружен работой. Все это было как нельзя более кстати, потому что, с одной стороны, Мета, несмотря на обещание постараться наладить дружеские отношения, испытывала некоторое нежелание находиться рядом с Карлом. С другой стороны, постоянная занятость этим вечером отвлекала ее от того, чтобы прислушиваться к мобильному телефону.

В понедельник Давид оставил на голосовой почте сообщение, что свяжется с ней на днях, потому что ему нужно кое-что уладить. Его голос звучал несколько смущенно, словно ему было неприятно звонить ей. При мысли о том, что Давид чувствует себя обязанным звонить, каждый квадратный сантиметр кожи Меты болезненно сжался. Но, отойдя в переулок и зажав папку с документами между колен, еще трижды прослушав сообщение, она пришла к выводу, что он просто не любит голосовую почту. Вполне вероятно, он терпеть не может телефонов, что объясняло также отсутствие оного у него. Окрыленная этими мыслями, она вошла в ближайший винный магазин, чтобы сделать заказ на завтрашний вечер.

Вопреки своему обыкновению, она оставляла телефон включенным даже во время важных деловых встреч, чтобы сразу принять следующий звонок Давида. Впрочем, он больше не предпринимал попыток связаться с ней. Хотя сегодня была только среда, нервозность ее все возрастала. Поэтому Мете трудно было реагировать на Карла, который подошел слишком близко, чтобы заглянуть ей за плечо, хотя бы с малейшим намеком на шарм. Мета чувствовала запах его одеколона после бритья, ноту свежескошенной травы. Приятный, но ничего особенного.

— Ты помнишь, где мы нашли эту кобальтовую тарелку для риса с узором вишневого цвета? — мягко спросил Карл, указывая на салатницы, наполненные соусами из авокадо, сальса и карри. — Мы позаимствовали на выходные старый спортивный «кабрио» у Карол и отправились за город. И ехали, пока не отпала выхлопная труба. Целый день, при прекрасной солнечной погоде, мы проторчали в захолустье, где только и было, что магазинчик со всякой всячиной. Просто невероятно, какие удивительные вещи можно было там найти. А потом мы, пропыленные, но очень довольные, сидели в ресторане быстрого питания. Я только что вспомнил об этом.

— Да, — сказала Мета. — То был хороший денек.

Внезапно она ощутила укол совести, которая нашептывала, что она была не права, рассматривая свое отношение к Карлу в последние недели только в свете его похождений и завышенных требований. Она совершенно забыла о том, что Карл мог делать необыкновенные вещи. У него было удивительное чутье на то, что хорошо, и он мог целиком отдаться моменту. По крайней мере, если все компоненты идеально совпадали, тут же добавил ядовитый внутренний голос. Слово «идеально» было для Карла ужасно важным.

Когда Карл осторожно положил руку на ее плечо, Мета поспешно схватила поднос и одарила его приветливой улыбкой, правда, чуть кривой.

— Возьми две бутылки шампанского из холодильника. Похоже, Еве нужен еще бокал, чтобы ее смех звучал хоть немножечко искреннее.

Во взгляде Карла появилась обиженная нотка, которой раньше Мете видеть не доводилось. Она на миг застыла в растерянности, прежде чем вернуться в просторную гостиную, где Ева как раз хохотала над анекдотом, рассказанным стоящим посреди гостиной Ринцо. Эта женщина была бы великолепной актрисой, подумала Мета и остановилась в дверном проеме, разделявшем столовую и гостиную.

Не то чтобы Ринцо нужна была поддержка: он был сама уверенность во плоти и обладал твердым убеждением, что все внимание принадлежит ему по праву рождения. И этому не мог помешать даже невысокий рост. Более того, он подчеркивал свое кругленькое тело узкими костюмами, остроносыми модельными туфлями и — при виде этого Мета каждый раз с трудом сдерживала улыбку — вышитыми носовыми платками ярких расцветок. Следовало признать, впрочем, что он действительно великолепно создавал театр одного актера — по крайней мере, сам готов был сидеть часами, старательно ему кивая. Однако наряду с шармом и беспокойным характером, заставлявшим его бросаться от одной идеи к другой, Ринцо обладал холодным, расчетливым умом. Он мог разыгрывать из себя простака, но Мета слишком хорошо знала, что за каждой похвалой и кажущимися безобидными намеками крылась задняя мысль. Ринцо был просто директором цирка и крепко держал в кулаке любителей искусства и тех, кто готов был за него платить. Сейчас Ринцо обмахивался платком фисташкового цвета.

После ужина, который Мета заказала во французском ресторане на углу — блюда собственного приготовления принимались с неохотой, — все перебрались в гостиную. На первый взгляд — смешанная группа разных стилей одежды и фигур. Здесь был одетый в сшитый на заказ костюм адвокат Асам, в приспущенном галстуке развалившийся на диване и рассуждавший о только что полученном в наследство хрустале прошлого века. Рядом сидела его жена Мари, которая смеялась над истерично-тщеславными родителями в детском саду, куда ходила ее дочь, причем складывалось впечатление, что она рассказывает о себе. Сью, завернутая в узкое шелковое платье, напоминала канарейку и за столом лишь чуть поклевала еду, так что Мете, исключительно из-за угрызений совести, пришлось тоже проигнорировать свою тарелку. Мысль о заметно округлившихся за последние недели бедрах и так донимала ее. Она определенно проводила слишком много времени в обществе окруженной всякими вкусностями Рахель. А еще здесь была Эмма, из-за своей юности и слишком большого винтажного платья казавшаяся за столом инородным телом.

Первое впечатление часто обманчиво: собравшихся в стильно обустроенной гостиной Меты людей объединяло намного больше, чем разделяло. Похожие семьи и образование, общие друзья, любовь к одним и тем же летним резиденциям и городским кварталам. Вероятно, они будут даже одинаково называть своих детей, полагая, что выбрали очень удачное и редкое имя. В конце концов, все они тщательно следят за тем, чтобы при первой же возможности выставить напоказ свою уникальность.

Один соблазнительный миг Мета предавалась мечтам о том, как нажмет на скрытый рычаг, в полу откроется люк и весь этот старательно болтающий народ исчезнет. И тогда она сможет рухнуть на диван и безо всяких ограничений наслаждаться соусом из авокадо. В этом видении ей, правда, не хватало кого-то, кто будет гладить ее по спине и источать чудесно-мужественный аромат.

Прежде чем Мета успела представить себе дальнейшее, ее легонько толкнули. Карл, который нес две открытые бутылки шампанского, проходя мимо, не удостоил ее даже взглядом. Мета последовала за ним.

Эмма, стоявшая с сигаретой у стены, одарила ее насмешливой улыбкой.

— Что с твоим лицом, Мета? Крекеры оказались не той марки или Карл слишком быстро справился?

Ева, которая и так была в ударе, тут же расхохоталась над этим двусмысленным замечанием, одновременно буквально сканируя лицо Меты в поисках предательских признаков того, что в словах Эммы есть доля правды. Ну, подумала Мета, с вежливой улыбкой ставя поднос на один из столиков, чтобы Еву было легче переносить, нужен не бокал шампанского, а хороший удар бутылкой по затылку.

— Я никак не могу отделаться от ощущения, что тебе доставляет какое-то извращенное удовольствие конфузить меня. Может быть, все дело в комплексе младшей сестры? В остальном ведь ты такая классная девчонка!

Мета набрала пригоршню арахиса и села на табурет для ног, игнорируя свободное место рядом с Карлом.

На мгновение повисла напряженная тишина — очевидно, ответный маневр получился слишком личным. Кроме того, такое было несвойственно обычно сдержанной Мете. Однако Эмме, похоже, было все равно. Она утопила дымящуюся сигарету в наполненном до половины бокале вина и села рядом с Карлом, причем платье опасно сползло с ее плеча.

— Лучше уж классная, чем капризная! — легкомысленным тоном заявила она. И обернулась к Карлу: — Я тоже хочу бокал шампанского, кроме него здесь ничегошеньки не вставляет.

Карл покачал головой, словно с трудом перенося подобную свободу в выражениях, тем не менее протянул ей бокал и налил шампанского.

Мета уже пыталась предложить Эмме развлекаться где-нибудь в другом месте, если здесь ей неинтересно. Ощущая на языке солоноватый привкус арахиса, она призналась себе, что вечер действительно получился скучным. И словно желая подчеркнуть это, Асам начал рассказывать о своих поисках студии фитнеса, где была бы в придачу еще и парковка.

Мета тоскливо разглядывала бокал вина, но потом взяла себя в руки. Весь вечер Карл бдительно следил, сколько она употребляет алкоголя, словно в поисках доказательств того, что без его крепкого плеча она бредет по жизни спотыкаясь. Теперь Мета взвешивала, что хуже: если Карл примет ее за отчаявшуюся алкоголичку или если ей придется оставаться трезвой на протяжении всего вечера?

Да что с ней случилось? Хотя подобное общество никогда не вызывало у нее восхищения, она всегда воспринимала как должное, что такие вечера являются неотъемлемым атрибутом ее стиля. Впрочем, ей гораздо больше нравилось сидеть на диване Рахель и болтать с ней о жизни. Может быть, стоит выбирать друзей не по внешним признакам, мрачно подумала Мета. Тем временем Ринцо снова взял в свои руки упущенную было нить разговора, поскольку решил, что голос Асама звучит уже достаточно долго.

— Твое восприятие закостенело, хороший мой, потому что ты с раннего утра и до позднего вечера окружаешь себя только коллегами-адвокатами и этими ужасными клиентами, — пояснил он, запивая крекер шампанским. — Не пойми меня превратно, но наследственное право… Оно не в состоянии заставить сверкать творческую сторону человека. Вот посмотри на меня: мой хлеб насущный — общение с людьми творческими, людьми, которые привыкли рассматривать все с иной точки зрения. Это выдвигает серьезные требования, заставляет жить в движении. А ты застываешь, вот в чем твоя проблема. Что тебе нужно, так это разнообразие. Оно творит чудеса.

— И это говорит человек, за двадцать лет ни разу не покидавший города, — сказала Мета и испугалась собственной решительности.

Однако Ринцо оказался невосприимчивым к разоблачениям такого рода.

— А зачем мне это? Этот город идеален, здесь можно найти абсолютно все. Так зачем мне уходить, если интересные люди буквально притягиваются сюда?

— Возможно, ты прав, Ринцо. — Хотя Мета понимала, что ступает на тонкий лед, но остановиться уже не могла. — Ты всегда знаешь, что именно увлекает. Вдобавок все, что тебя интересует, происходит здесь, на твоей арене. А если бы ты поехал куда-нибудь, то встречал бы только одинаковых людей — потому что всех остальных ты просто затмишь.

— Мы раздражены, моя дорогая? — зажмурившись, спросил Ринцо, и в этот миг он мог быть кем угодно, а не только исполненным вдохновения директором цирка.

Раздался звонок в дверь, но прежде чем Мета успела воспользоваться шансом уклониться от надвигающейся ссоры, Сью, нервно рассмеявшись, вскочила.

— Я пойду. Это наверняка фруктовый салат, который забыли доставить из «Ле Фрог», — сказала она и умчалась, словно это была последняя возможность сбежать от надвигающегося пожара.

Ринцо, на которого не произвела впечатления такая прозаичная вещь, как звонок в дверь, провел рукой по своим тоненьким усикам.

— Я понимаю, что ситуация в последнее время складывается несколько напряженная, — сказал он, бросив мимолетный взгляд на Карла, и тон его стал ровнее, словно он давал добрый совет. — Но тебе следовало бы разобраться с этим, вместо того чтобы ставить все под сомнение. Ты заметно черствеешь, потому что не в состоянии подойти к происходящему творчески. Ты переносишь неудачи на другие сферы своей жизни, поскольку пришла к выводу, что менять нужно что-то именно там. Поверь мне, от этого все станет только хуже.

Мгновение Мета удивленно моргала, пытаясь понять, что скрывается за спонтанной на первый взгляд речью Ринцо.

— Ты что, сердишься, что я приняла ту художницу и даже продала ее работы?

Откуда-то сбоку раздалось презрительное фырканье: Ева не могла ни секунды выносить критику своего господина и повелителя. И как бы Ринцо ни любил выступать, на этот раз он отдал защиту себя любимого в чужие руки.

— Я не хочу снова говорить о том, что могут сделать с репутацией галереи те провинциальные шедевры, которые ты раскопала. Твое поведение является скорее выражением прогрессирующего кризиса среднего возраста. Ты не можешь удержать своего партнера. Работа, которая идеально соответствует твоим способностям, тебя уже не удовлетворяет. Ты обижаешь людей, с которыми дружила годами и которые желают тебе только добра. Кроме того, ты сильно поправилась, а это явный признак, что что-то не так. — Ева с наигранной грустью покачала головой и посмотрела на Карла, с таким интересом наблюдавшего за перебранкой, что ему даже не удалось сделать вид, что он уязвлен. — Карл, тебе стоило бы подвести наконец черту под всем этим безобразием. Пожалуйста, возьми Мету назад, хорошо?

Мета растерялась. Ничего не понимая, она наблюдала за тем, как Карл опускает взгляд, стараясь скрыть довольную улыбку. Вероятно, он тоже пришел к выводу, что сейчас самое время как следует унизить строптивую подругу, чтобы в дальнейшем она вела себя как можно лучше.

Прежде чем Мета обрела дар речи, раздался звонкий смех Эммы.

— Чушь какая! — выдавила она и снова затряслась от смеха.

Мета хотела было поддержать ее, когда раздался стальной, вышколенный аукционом голос Сью:

— Здесь… гость.

Последнее слово прозвучало скорее как вопрос.

В шаге от Сью стоял Давид. Ужасно выглядевший Давид в покрытой пятнами куртке с капюшоном и рваных джинсах. Волосы всклокочены, под глазами глубокие тени, неестественно подчеркивавшие синеву радужки. Темная трехдневная щетина придавала ему какой-то дикий вид.

Мета с ужасом заметила несколько синяков, отчетливо проступивших на загорелой коже. Мари наклонилась вперед, чтобы лучше видеть, и ее озадаченная физиономия говорила о том, что от ее взгляда они тоже не укрылись. Все общество замерло от любопытства.

Давид переносил изучающие, слегка растерянные взгляды без заметного волнения. Он стоял сгорбившись, словно испытывая глубокую опустошенность, делавшую его неуязвимым для всех остальных чувств. Его глаза только усиливали это впечатление, потому что неважно, насколько сильно они сияли, — царила в них невыносимая пустота.

Боже мой, что случилось? — пронеслось в голове у Меты. Она вскочила и бросилась к Давиду, который, казалось, увидел ее только тогда, когда она остановилась прямо перед ним. Сью поспешила вернуться к остальным.

Давид несколько раз с усилием сглотнул и сказал:

— Нехорошо, что я так запросто заявился. — Он неуверенно поднял руку, и на миг Мете показалось, что он хочет коснуться ее лица. Но он этого не сделал. — Лучше я пойду.

Она хотела возразить, сказать, как рада видеть его. Но что-то изменилось в Давиде с тех пор, как они виделись в последний раз, и она смогла только слабо покачать головой. В этой комнате он казался единственной реально существующей личностью, от него исходила сила, магическим образом притягивавшая Мету. С большим трудом ей удавалось сохранять спокойствие и не броситься к нему.

Ринцо воспользовался всеобщим молчанием.

— Один из открытых тобой художников?

Вопрос был излишним, однако в нем крылась смутная надежда, что молодой человек окажется более утонченным, чем выглядел на первый взгляд.

— Голодный?

Он положил руку на плечо Давида. Но тот искоса взглянул на него, и Ринцо убрал руку с такой скоростью, словно его что-то укусило. На его лице появилось выражение столь непривычного для него неудовольствия, и он отступил на шаг.

— Давид, на тебя напали?

Собственный голос показался Мете глухим. Ей очень хотелось, чтобы все поднялись и немедленно ушли, но никто не хотел оказать ей такую услугу. Этот избитый молодой человек своим появлением спас вечер, и если все пойдет хорошо, то даже несколько недель спустя у них будет тема для разговора.

Давид на миг прикрыл глаза, словно пытался сосредоточиться и ответить. Но его пустой взгляд сказал Мете, что он не может придумать ничего безобидного, чтобы успокоить всех. И она с удивлением поняла, что именно на это и надеялась.

— Не совсем напали, но что-то в этом роде. В ближайшее время мне не стоит показываться у себя на квартире. Честно говоря, я бы предпочел вообще больше не появляться в том квартале.

Хотя Давид, что вполне соответствовало его стилю, говорил тихо, направлявшийся к ним Карл, очевидно, все понял.

— Если на вас напали, следует немедленно обратиться в полицию.

Карл держался неестественно прямо, словно хотел быть одного роста с ним. Но хотя Давид и стоял ссутулившись, он был выше Карла на добрых полголовы. Карл мог бы целиком укрыться в его тени. Вероятно, это обстоятельство усиливало его неприязнь к нежданному гостю, потому что когда он продолжил говорить, голос его стал на тон ниже.

— Кроме того, если вы полагаете, что находитесь в опасности, это была не очень хорошая идея — появляться здесь, у Меты. Ненароком тот, кто с вами дрался, окажется перед дверью.

Мгновение Давид рассматривал Карла, а когда заговорил, то выглядел так, словно ему стоит некоторых усилий вообще давать ответ этому очевидно раздраженному мужчине.

— Это вряд ли произойдет. Квартира Меты находится за пределами их территории.

Карл нахмурился и попытался презрительно улыбнуться, но это получилось у него не очень уверенно.

— Территория? Что за чушь! Может быть, сегодня утром вы забыли принять лекарство?

Ринцо, на удивление долго молчавший, вмешался в разговор. Впрочем, взгляд Давида продолжал удерживать его на расстоянии.

— Территория — это что-то вроде бандитского сленга, не правда ли? А я и не знал, что у нас в городе есть банды. Может быть, на дне. Вам нравится граффити?

Поскольку ситуация постепенно становилась неоднозначной, Мета вышла из оцепенения, в которое ее повергло появление Давида. Хотя он все еще был словно оглушен, и даже та салонная чушь, которую от нервозности выдал Ринцо, не пробилась к нему. Но она боялась, что он может повернуться и уйти, если она как можно скорее не предложит ему остаться. А хочу ли я вообще, чтобы он остался? — спросила она себя и заколебалась.

Но тут Давид поднял руку, чтобы погладить ее по спине, и Мета отбросила все сомнения. То, как он двигался — сдержанно, но грациозно, — сделало так, что ее губы зашевелились словно сами собой:

— Снимай куртку и оставайся с нами.

Какой-то ужасный миг Давид не реагировал на ее слова. Она уже начала бояться, что заговорила слишком поздно, когда он вдруг расстегнул змейку и стянул с себя куртку. В этот миг Мета пожалела о своих словах. Его светло-серая футболка была не только разорвана, но и насчитывала немало коричневых пятен. Некоторые из них — мелкие, словно искры, другие — крупные. Впереди она была чем-то испачкана. Что-то вязкое настолько пропитало ткань, что она топорщилась. Инстинкт шептал Мете, что от футболки исходит тяжелый запах, который, вероятно, напомнил бы ей медь, если бы Давид не был окружен своим чудесным ароматом. Взгляд на джинсы не выявил новых пятен, но это могло зависеть исключительно от того, что они были темного цвета.

Похоже, Карлу пришли в голову те же мысли, потому что он побледнел. Мета сжала зубы настолько, что ощутила давление в затылке. Судя по тому, как выглядели эти пятна, кровь у Давида шла не только носом.

Он не заметил их оцепенения, потому что с силой тер опухшие от усталости глаза. На предплечье его красовалась рана от укуса, покрытая запекшейся кровью. Только потом он обвел взглядом общество, прятавшееся за спиной Меты. На него смотрело пять беззастенчиво-любопытных пар глаз.

И тут волк в Давиде заворчал. Это было низкое ворчание, не имевшее ничего общего с угрожающим рыком настоящего волка. Это был не тот звук, который доносится до барабанных перепонок. Нет, у него было более жуткое происхождение. Он скрывался прямо за стволом мозга и пробуждал древние рефлексы бегства, которые не умирали в современном обществе. Никто не мог защититься от этой угрозы. Мгновением позже все сбились в кучу, и каждый норовил спрятаться за спиной соседа. Впрочем, никто не решался пройти в прихожую мимо Давида. Каким бы сильным ни было желание оказаться в безопасности, лишний раз провоцировать хищника не хотелось никому.

И только у Меты был иммунитет к этой угрозе, она ее даже не распознала. В ее восприятии в рычании было что-то безутешное, скорее похожее на глубокое отчаяние. И это чувство было настолько сильным, что Мета не знала, как отреагировать. Она испытала потребность утешить Давида. Нежного жеста будет недостаточно, но все в ней стремилось помочь ему. Только как это сделать, Мета не знала.

Наконец Ева, лицо которой было искажено ужасом, отделилась от группы, прошмыгнула мимо неподвижного Давида и спряталась за Ринцо, рассматривавшего молодого человека как крайне интересный объект. Тем временем Карл взял себя в руки и схватил Мету за локоть, чтобы оттащить ее от этого страшного существа. Только тогда Давид сбросил с себя оцепенение и расправил плечи. Глаза его уставились на руку Карла, и в них вспыхнуло что-то, по силе превосходившее странное рычание.

Мета прекрасно понимала, что если она срочно что-то не предпримет, угрозой дело не ограничится.

— Давид, — сказала она таким твердым голосом, что сама испугалась. — Там моя спальня. Иди туда, ложись и поспи. А я пока попрощаюсь с гостями.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к Карлу и осторожно убрала его руку. Потом подтолкнула его к Ринцо и Еве.

Какое-то мгновение Давид стоял в растерянности, потом повернулся и направился в комнату, на которую указала Мета. Когда он закрыл за собой дверь, Асам издал нервный смешок.

— А ведь он непредсказуем, а?

— С ним приключилось что-то ужасное. Да вы и сами должны были это заметить.

К несчастью, уверенность так же быстро исчезла из голоса Меты, как и появилась. Теперь она чувствовала только усталость и опустошенность. А еще ей хотелось, чтобы вся компания без разговоров удалилась.

— Этот парень рычал на нас!

— Да брось, Асан! Давид просто хотел вас позлить, потому что вы таращились на него, словно на диковинного зверя.

— Чем он и является, — подала с дивана голос Эмма, наливая себе еще шампанского.

С бокалом в руке она подошла к остальным, и на лице у нее была радость от такого неожиданного поворота событий. Очевидно, угроза Давида больше развеселила ее, чем напугала. Она слизнула пену с ладони и сказала:

— Ты ничего не имеешь против того, чтобы я произвела вылазку в спальню и проверила, рычит ли твой гость, когда ему почесывают животик?

Но когда она попыталась пройти мимо сестры, та крепко схватила ее за руку. Эмма возмущенно вскрикнула, но Мета не отпускала.

— На сегодня с меня хватит твоего бесстыдства! — с нажимом сказала она.

— Не хочешь поделиться по-сестрински?

Эмма невинно похлопала накладными ресницами, но бокал с шампанским все-таки поставила. Реакция Меты произвела на нее более сильное впечатление, чем она готова была себе признаться.

Мета совсем уже собралась произнести подходящую реплику, когда Ева, задумчиво сведя брови, сказала:

— Я знаю, кто это. Это тот наглый тип из галереи, который намалевал для тебя в качестве подарка собственную эрекцию. Один из твоих собственных художников. — Слово «художники» она произнесла так, будто это было что-то отвратительное. — Вы что же, запланировали это появление? Что-то вроде перформанса?

Ринцо восхищенно уставился на нее, но Мета покачала головой. В следующий миг она готова была убить себя за это, потому что сама отмела возможность элегантной отговорки.

— Если он не художник, то кто же? — спросил Карл таким громким голосом, что Мета испугалась, что Давид сейчас появится в гостиной, разбуженный яростью, сквозившей в этом вопросе.

— Давид… Он…

Она пыталась ответить, но у нее ничего не вышло. Она чувствовала на себе взгляды остальных и догадывалась, что творится у них в головах. Что же делать? Ложь просто не хотела срываться с губ, для этого она была слишком неравнодушна к Давиду, но молчание остальные умели расценивать правильно.

Карл презрительно фыркнул.

— О'кей, это кое-что объясняет. Всеми этими разговорами о никчемности наших отношений ты просто-напросто водила меня за нос. Ты спариваешься с этим жеребцом, в то время как я ломаю себе голову, как тебя вернуть. Ты решила отомстить, не так ли? Хочешь доказать мне, что все еще желанна? Поэтому он такой молодой?

Мета чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Она не ожидала от Карла такой низости, хотя и знала о его самоуверенности. Но злорадство, которое она увидела на лицах других, упрощало принятие решения.

— Давид — спокойный и в то же время восхитительный мужчина. То, что сегодня ночью я не прогоняю его, поскольку он ранен и растерян, зависит, конечно, не только от его умения как любовника.

— Твой Давид — забрызганный кровью рычащий безумец. И я не валялся у тебя в ногах из-за того, что имел отношения с Резе Альтенберг. При этом у Резе, в отличие от этого парня, есть стиль. По крайней мере, она в состоянии следовать нормам приличия. Или ты находишь особую прелесть в том, что этот Давид ведет себя как зверь?

Пока Карл говорил, Мета в ярости смотрела на него, почти готовая к тому, что на прощание он плюнет на пол. В это мгновение она окончательно порвала с человеком, о котором думала, что он на ее стороне. И весь этот спектакль, который устроили сегодня вечером ее якобы друзья, был ей противен. Вопреки многолетней привычке Мета сбросила маску вежливости и продемонстрировала свое презрение, отвечая на взгляд Карла.

Очевидно, он ждал иной реакции.

— Объяснений не будет?

— Нет. Я хочу, чтобы ты ушел. Я тебя знать больше не желаю.

Карл опустил голову, направился к гардеробу и взял пальто. В дверях он задержался. Остальные торопливо попрощались с Метой и последовали за ним. И только Эмма, казалось, никак не могла решиться уйти. Она оценивающе посмотрела на сестру и взяла Карла под руку, чего тот даже не заметил.

— Может быть, позже я пожалею о том, что сейчас скажу, — начал Карл, и губы его дрогнули. — Позвони мне, когда набесишься с этим парнем. И тогда посмотрим.

Мета, скрестив руки на груди, еще долго стояла после того, как закрылась дверь за Ринцо, который с любопытством ее разглядывал. Вероятно, он сказал бы что-нибудь, если бы Ева с присущей ей решительностью его не утащила. Мета нервничала, не зная, что думать и делать дальше. Намеренно вызванный конфликт требовал разрядки. Мету охватила тоска, но она знала, что избавление от нее совсем близко: мысль о теплой, приятно пахнущей коже Давида заставила забыть о ссоре. Она представила, как прижимается к нему и просто лежит рядом, пока тоже не уснет.

Прежде чем разум успел нашептать ей что-то, что заставило бы ее усомниться в правильности своего поступка, она вошла в спальню. В комнате было темно, но Мета без проблем нашла дорогу к кровати — аромат пудры и роз чудесным образом смешался с запахом Давида. Ее пальцы нащупали кнопку ночника. Мета на миг задумалась, но все-таки нажала ее. В полумраке Давид лежал поверх одеяла. Очевидно, он успел только разуться, прежде чем, зарывшись лицом в подушку, погрузиться в сон.

Мета бесшумно сняла тунику и белье, надела ночную сорочку и с улыбкой исчезла в ванной.

Чуть позже она стояла около кровати, раздумывая, что удерживает ее от того, чтобы лечь рядом с Давидом. В конце концов все стало ясно: на нем все еще оставалась залитая кровью футболка, на которой со спины видны были только коричневатые потеки. Мета не могла заставить себя прикоснуться к ней, словно там было что-то грязное, что передастся и ей, если она подойдет слишком близко. Она осторожно забралась на постель и попыталась кончиками пальцев стянуть футболку, но Давид оказался чересчур тяжелым.

Пока Мета думала, что же делать, он внезапно вздрогнул и возмущенно произнес:

— Отстань!

При этом он схватил себя за шею, словно что-то держало его там. Мета тут же отдернула руки. Ей показалось, что что-то странное коснулось ее, отчего волоски на руках встали дыбом. Давид медленно сел и заморгал.

— Я не тебя имел в виду, — сонным голосом сказал он и потер глаза, словно с трудом заставлял себя держать их открытыми.

Мете очень хотелось переспросить, кого же он имел в виду. Но судя по Давиду, он готов был снова провалиться в сон, поэтому она поспешно сказала:

— Может, снимешь футболку?

Негромко заворчав, Давид стянул ее через голову, и Мета увидела лиловые кровоподтеки на ребрах и плечах, черные следы от пальцев на руке. Давид устало улыбнулся ей, и Мета отбросила бесчисленное множество вопросов в сторону. Едва он лег на спину, как она устроилась под боком и положила голову ему на грудь, следя за тем, чтобы не коснуться кровоподтека под ключицей.

— Доброй ночи, — тихо сказала она, но Давид уже снова уснул.

Глава 17

Новая гавань

Подобно дождю искр она спустилась в его царство и подарила ему тепло. Каждый миг рядом с ней был словно подарок. Как и его хранитель, он мечтал о том, чтобы обернуться вокруг этой женщины и вобрать в себя то, что она может предложить, — тепло и счастье. Поэтому он допустил, что они отделились от стаи, и неважно, что ему не хватает этой близости. Он знал, что ее присутствия для него будет достаточно. Он и представить не мог, что она, опустившись глубоко в царство снов, откроет врата, через которые он сможет пройти. Не колеблясь, он внял приглашению, нырнул в нее и сквозь нее, чтобы совершенно неожиданно обрести форму, в то время как его хранитель даже не пошевелился во сне.

Он уже довольно долго стоял возле кровати и ждал, что ощутит расслаивание, которое отнимет у него форму, грозя уничтожить его, если он немедленно не вернется к хранителю. Но ничего не происходило. Он слушал дыхание людей и биение их сердец, ощущал тепло, которое источали их спящие тела. Снаружи еще царила глубокая ночь, но он уже чувствовал первые признаки пробуждения города.

Он осторожно приблизился к лицу спящей женщины. Она лежала неподвижно, но ее глазные яблоки двигались под опущенными веками. Скоро она покинет эту фазу сна, и врата снова закроются — это он понял только что. Тогда он должен будет вернуться, и только ее дождь искр сделает темноту для него более терпимой. А пока он положил голову на подушку рядом с ней и принялся впитывать ее всеми чувствами.

Когда Давид проснулся, утро было в самом разгаре. Не открывая уставшие глаза, он представил себе лицо Меты, расслабленное, сонное, и подумал о том, как хорошо было бы оказаться рядом с ней. Эта картина внезапно показалась ему единственно реальной, а окружающий мир, с его шумом и светом, вдруг стал чужим. Давид понятия не имел, где он находится, не помнил, что случилось перед тем, как он провалился в глубокий сон.

Он повернулся на бок и провел рукой рядом с собой, потом неохотно открыл глаза. Потребовалось какое-то время, прежде чем он понял, что эта комната ему незнакома. Стены, выкрашенные в светло-голубой цвет, были украшены рисунками в простых рамках. Покрытая почти прозрачной белой краской деревянная мебель и букет свежих чайных роз на комоде несли в себе что-то настолько женственное, что он невольно улыбнулся. Аромат роз подсказал, у кого он нашел убежище. Так вот как выглядит спальня внешне такой церемонной Меты! Комната ему очень понравилась. И он не нашел ничего лучшего, как снова зарыться лицом в подушку и глубоко вздохнуть. Его чувства отреагировали на это с такой интенсивностью, что он даже не мог представить, сколько пролежал так, ничего не делая.

Наконец Давида посетила мысль, от которой он моментально подскочил на постели. Зачем довольствоваться ароматной подушкой, если Мета где-то недалеко?

Свесив ноги с кровати, он с трудом подавил болезненный стон, напомнивший ему о собственном израненном теле. На долю секунды перед ним промелькнули воспоминания о зале для аудиенций, но Давид позволил им исчезнуть, словно они не имели к нему никакого отношения. Зов Хагена следовал за ним еще долго после того, как он покинул границы территории, и несколько раз он ловил себя на том, что хочет вернуться во дворец. Отделение от стаи с каждой секундой становилось все более ужасным, словно он по собственной воле отрезал у себя часть тела. Тем не менее Давид шел дальше. Так он и провел время после ритуала: избегая мыслей, бродя неизвестно где, а набравший силу волк все сильнее окрашивал его восприятие новым светом.

После ритуала демон бросил его тело и душу в пучину хаоса, и из этого медленно вырастало что-то новое — что именно, сказать Давид пока не мог. Его чувства обострились, и ему казалось, что он отчетливо чувствует присутствие волка, словно речь идет о реальном существе, а не о тени, которая прячется внутри него и ждет своего шанса. Давид полагал, что набравший силу волк попытается доминировать, но он до сих пор вел себя как друг, приняв даже решение Давида уйти из стаи.

Всплыло размытое воспоминание, от которого улыбка на лице Давида тут же погасла. Вчера ночью волк разбудил его, схватив за шиворот. Это было из-за Меты… Она что-то хотела от него…

Воспоминания о прошедшем вечере медленно возвращались. Давид закусил нижнюю губу, вспомнив те любопытные взгляды, молчаливый вызов, когда он, не предупредив, появился перед дверью Меты. Его привело сюда не сознательное решение, скорее — что-то неуловимое.

Он не задавался никакими вопросами, потому что чувствовал себя таким усталым и отчаявшимся, что обстановка, источавшая аромат Меты, казалась ему избавлением. Поэтому, когда дверь открыла незнакомая женщина, он без колебаний вошел. То, что неожиданным визитом он может поставить Мету в неловкое положение, даже не пришло ему в голову. На присутствие у нее гостей он тоже не обратил внимания. Быть рядом с Метой казалось ему освобождением, словно после странствия он наконец обрел свою гавань.

Теперь, на утро после бездумного появления, выспавшийся и пришедший в себя, он осознал, что ее друзья однозначно не пришли в восторг от его поведения, — не требовалось много фантазии, чтобы прийти к этому выводу. И все-таки Мета оставила его у себя и даже спала рядом с ним.

Эта мысль придала Давиду достаточно сил, чтобы встать с постели. Он огляделся в поисках футболки, но не нашел ее. Вместо этого он обнаружил свою картину, поставленную у стены так, чтобы ее можно было рассматривать, лежа на кровати. На его лице снова появилась улыбка, а когда он попытался прикрыть ее ладонью, кончики его пальцев наткнулись на щетину. Ему нужна была не испачканная футболка, а душ и бритвенное лезвие. В прилегавшей к спальне ванной он обнаружил и то и другое, равно как и уйму полотенец и мужской халат, по запаху напомнивший ему того раздраженного мужчину, который так по-хозяйски положил руку на плечо Меты.

Когда позднее, завернувшись в полотенце — он просто не сумел заставить себя надеть халат, — свежевыбритый, он вышел в холл, навстречу ему показалась улыбающаяся Мета. На ней было простое льняное платье, подпоясанное широким кожаным поясом, на ногах — фетровые тапочки. Ее волосы придерживал обруч. Давид невольно усмехнулся: это была совсем не та Мета, которую он знал до сих пор. Тем не менее так она больше походила на хозяйку с любовью обставленной спальни. Она заметила его взгляд, но глаз не опустила.

— Доброе утро. Халат оказался маловат или ты просто решил похвастаться своей фигурой?

— И то и другое, — ответил Давид, следуя за ней в кухню.

На столе уже стоял завтрак: свежий апельсиновый сок, кофе, круассаны, фрукты, повидло и мед.

Давид чувствовал, что ему хочется если не обнять Мету, то хотя бы провести пальцами по ее руке. Но вдруг она поймет его превратно, расценит это как требование большего. И тут он удивился сам себе: сегодня утром ему хотелось просто сидеть рядом с ней за завтраком и разговаривать. Потому что с прошлой ночи между ними возникло доверие, которое казалось совершенно естественным.

— Надеюсь, ты не принадлежишь к числу мужчин, которые на завтрак могут съесть слона, — сказала Мета, направляясь к плите, чтобы разбить яйца на сковороду. — Больше у меня в холодильнике ничего нет.

Хотя желудок Давида был настолько пустым, что, похоже, вот-вот собирался проглотить сам себя, он негромко рассмеялся и сказал:

— Все очень здорово! Я уже и не помню, когда последний раз сидел за накрытым к завтраку столом.

Несмотря на комплимент, Мета еще раз заглянула в холодильник.

— Еще у меня есть баночка жареных бобов. По крайней мере, мне кажется, что это так. Это из моей последней поездки. Должна где-то стоять…

Она выложила яичницу на тарелку Давида, удивленно посмотревшего на нее.

— Спасибо. А что будешь есть ты?

— Я поем фруктов, — заявила Мета, и голос ее звучал довольно жалобно, что неудивительно, учитывая свежеиспеченные круассаны.

— Да брось! — сказал Давид, выплескивая на яичницу половину бутылки кетчупа, чтобы залить пригоревшие края. — Есть одному неинтересно.

Мета посмотрела на него взглядом загнанной лани и взяла круассан, однако когда откусила кусочек, расслабилась. За столом воцарилось молчание — оба принялись за еду. Но вот Мета начала беспокойно ерзать на стуле, и Давид посмотрел на нее, подняв брови. Мета колебалась еще миг, прежде чем сказала:

— После завтрака мне нужно убегать. У меня встреча с художницей. Я не успела ее отменить.

Давид положил вилку на тарелку. Было видно, что он готов к тому, что его немедленно вышвырнут вон. Мета поспешно добавила:

— Когда я проснулась, эта женщина уже села в поезд, иначе бы я отложила встречу. Я знаю, нам нужно поговорить… И мне не хочется никуда уходить…

Поскольку Давид все еще смотрел на нее с сомнением, Мета протянула руку и коснулась его. Давид замер, а потом взял ее руку в свою и внимательно посмотрел на Мету.

— Слушай, — продолжала Мета с видимым облегчением, — ничего страшного, что я уйду. Пока меня не будет, ты включишь стиралку и еще немного поспишь. Это наверняка пойдет тебе на пользу, ты выглядишь измученным. На столике в прихожей лежат карточки службы доставки. Если захочешь пройтись, найдешь там второй ключ. Потому что, честно говоря, не думаю, что ты наелся парой яиц. А сегодня вечером… Что ж, сегодня вечером мы подумаем, что делать.

Немного подумав, Давид согласно кивнул.

— Сегодня вечером — это хорошо. Мне нужно еще кое-кого навестить и, кроме того, поискать себе новую одежду.

Прощаясь, Мета прижалась к нему и нежно поцеловала в щеку. Хотя ощущение было чудесным, ответить на ласку Давид был не в состоянии. В этот миг он осознал, что не сможет вернуться вечером, если запланированный разговор с Мэгги окажется безуспешным.

Может быть, так будет даже лучше, шепнула ему на ухо совесть. Если ты останешься с Метой, Хаген рано или поздно найдет тебя. И тогда не остановится не перед чем, лишь бы вернуть тебя в стаю.

Но эту мысль он поспешно отмел прочь.

Глава 18

Убежище

Он мог бы просто позвонить Мэгги, как сделал это в прошлый раз. Вежливо попросить аудиенции. Но поступить таким образом показалось ему неправильным — в конце концов, он давно уже без разрешения вторгся на ее территорию. То, что Мэгги еще не послала парочку помощников, чтобы те ткнули его носом в границу, свидетельствовало о том, что она терпит его присутствие здесь. И это будет ему чего-то стоить, в этом он был уверен.

Давид надел выстиранную одежду и вышел из квартиры. Выглянув на лестничную клетку, он проверил, не идет ли кто из жильцов, — он не хотел видеть их скептические ухмылки. Он понимал, что в разорванной одежде, с лиловыми и сине-зелеными кровоподтеками на лице не выглядит вызывающим доверие. Хотя он привык к тому, что на его лице довольно часто бывают следы насилия, в своем родном квартале своим видом он хотя бы не бросался никому в глаза.

Он вышел из подъезда дома навстречу бледному дневному солнцу и почувствовал себя неким инородным телом. Квартира Меты располагалась в престижном квартале, дома в котором хотя и насчитывали несколько этажей, но своими богато украшенными фасадами создавали какой-то уют. Одно то, что здесь были раскидистые деревья, похоже, взвинчивало цены до небес. Кроме того, отсюда было не слишком далеко до Сити, где большинство жителей этого квартала, без всякого сомнения, занимались своими повседневными делами.

Хотя дорожки вдоль домов так и манили пройтись, кроме Давида на улице никого не было. Точно так же, как и в других кварталах. Люди поспешно пробегали от порога дома до автомобиля или спешили укрыться на ближайшей остановке транспорта. Давид знал, в чем дело. Однажды они говорили об этом с Янником, который, поскольку родился здесь и никогда не пересекал границу, считал подобную поспешность вполне нормальной.

— Эти люди постоянно бегут. Даже на территории Саши, около центра развлечений, они сбиваются в группы. И только пьяные отделяются от стада, — объяснял Давид, когда они в очередной раз сидели на ступеньках дворца. — Такой город, как этот, должен был бы, по идее, быть Меккой для бездомных и лоточников. Но нет. На улицах можно встретить только сумасшедших или тех, у кого просто нет другого выхода. И даже таких мало, если подумать.

— Когда Хаген идет по улицам, его волк вряд ли в состоянии отказаться от легкой добычи, — с умным видом заметил Янник.

Давид выжидающе посмотрел на него и продолжил только тогда, когда стало ясно, что Янник не улавливает смысла его слов.

— Люди в этом городе чувствуют присутствие демона, — спокойно пояснил он.

— Волк — это вовсе не какой-то там чертов демон!

— Инстинкт подсказывает им, что по улицам бродит что-то угрожающее, неестественное. Тот, кто хоть немного в своем уме, будет следить за тем, чтобы находиться там, где бродят хищники, на улице, как можно меньше. Ты никогда не задавался вопросом, почему все мы в большей или меньшей степени зависим от Хагена?

Янник молча покачал головой, и по его виду нельзя было сказать, что ему очень хочется узнать ответ.

— Потому что в нормальный мир мы вписываемся с трудом. Кто купит машину у человека, от взгляда которого у покупателя мурашки бегут по спине? Или впустит в дом рабочего, который, похоже, только и думает, как бы оторвать хозяину голову, потому что чувствует его страх? Я знаю, об этом в стае почти не говорят, потому что никто особенно не интересуется внешним миром, пока Хаген говорит нам, что делать. Но ведь нельзя не заметить, что люди избегают нас. Словно они по запаху могут определить, что ты на самом деле — переодетый волк, затесавшийся в стадо овец.

Хотя Янник демонстративно отвернулся, Давид не остановился. От его слов исходила сладковато-горькая притягательность, говорящая о том, что выхода нет.

— Может быть, один-два человека и подойдут к нам, но как только они продемонстрируют слабину и волк отреагирует, они отпрянут. Почему, как ты думаешь, большинство из нас редко общаются со своими семьями? Потому что нет ничего хуже, чем видеть страх в глазах близких.

Давид умолк, охваченный воспоминаниями. Его молчание позволило Яннику взять себя в руки и даже улыбнуться дрожащими губами.

— Я не очень хорошо разбираюсь в семейных делах, потому что вырос в приюте. Но кому нужна семья, когда есть стая?

Этот вопрос эхом звучал в голове Давида, когда он, оставив позади жилые дома, вошел в окруженный стеной городской парк. Хотя он и находился в самом центре квартала, но выглядел заброшенным. Посыпанные мелкой галькой дорожки позарастали травой, никто не удосужился накрыть клумбы перед надвигающейся зимой. Впрочем, цветов здесь было мало, большую часть парка составляли кусты и деревья. Забытый заповедник посреди большого города.

Можно было подумать, что две крупные стаи города дрались за этот запущенный клочок земли, но на самом деле они охотно передали парк Мэгги. Пока Давид размышлял над этим, его волк, который все утро вел себя тихо, подал знак, настойчиво пытаясь поглядеть сквозь глаза Давида на мир из веток и теней. Давид уже понял, что причина отсутствия интереса к парку заключается в вожаках: и Хаген, и Саша предпочитали охоту, означавшую силу и власть. Для этого им нужен был город. Любому вожаку, руководившему своей стаей как стадом покорных подчиненных, нужен был город.

После ночного ливня земля источала тяжелый запах. От палой листвы исходил пряный аромат, который, тем не менее, не мог скрыть того, что за старыми дубами пряталось нечто опасное.

Говорили, что стаю сменить так же сложно, как и семью. Давид оставил мать и двух сестер, когда детство близилось к концу и волк предъявил свои права. Кроме того, он потерял названного отца, который, хотя и доставлял немало неприятностей, многое дал ему. А теперь он порвал со своей стаей. Тем не менее он впервые чувствовал себя не лишенным всех связей, неспособным принимать решения ничтожеством. Он точно знал, что ему нужно, и собирался сделать это, а Мэгги пусть думает что хочет. Мучило его только одно: что, если Мета узнает, кто он на самом деле? Но каждый раз, когда эта назойливая мысль обретала форму, Давид чувствовал внутри негромкое, успокаивающее ворчание, словно волк обещал ему, что этого не случится. И что самое удивительное, Давид верил ему.

Замершие в ожидании фигуры за обвалившимся павильоном заметили Давида прежде, чем он увидел их. Хотя сила волка и увеличилась после смерти Матоля, Давид еще не научился обращаться с новыми умениями и не мог делать правильных выводов из следов, которые обнаруживал волк. Однако почувствовал агрессивное напряжение, сдерживаемое чьей-то более сильной волей.

Когда он вышел из-за угла, молодая женщина с короткими жесткими волосами от удивления вскрикнула. Но когда ее спутник неторопливо поднялся, тут же успокоилась. Поскольку ее волк был очень слабым, как у Янника, Давид обратил все свое внимание на здоровяка, в котором узнал спутника Мэгги во время встречи в бистро. Антон. Похоже было, что его мало беспокоит внезапное появление Давида.

Немного в стороне стоял мужчина примерно такого же возраста, как и Давид, внешне скорее незаметный, в темной одежде. Но все это не позволяло обмануться относительно того, что именно он был источником агрессии, которую заметил Давид. Длинные, до плеч, волосы падали ему на лицо, но, похоже, абсолютно не мешали пристально рассматривать Давида. Слишком пристально, решил волк и проявился тенью на внутренней границе. На миг Давид почувствовал, что ему хочется поддаться желанию волка, но он взял себя в руки. Никогда он не любил этого дурацкого «помериться силами», и уж точно не стоит начинать делать это сейчас.

— Мой сын Тилльманн, — раздался прямо позади него голос Мэгги. Давид испуганно обернулся и, увидев вожака стаи, сделал несколько шагов назад. — Меня радует, что ты не напал на него в качестве приветствия.

На миг Давид прижал ладонь к губам, потом улыбнулся.

— Привет, Мэгги! Вам удалось окружить меня по всем правилам, как сказано в учебнике.

При этом тот факт, что он оказался в ловушке, казался Давиду не очень смешным.

— Если бы я догадалась, насколько твой волк набрал силу, то загнала бы тебя в одну из наших нор.

По виду Мэгги нельзя было сказать, что встреча обрадовала ее. И настроение вожака угрожающим образом передалось ее спутникам. Давид чувствовал, как растет напряжение в их телах. Даже Антон, казалось, не мог противиться этому повороту событий, хотя обычно склонялся к действиям только тогда, когда это было действительно необходимо.

— Меня удивляет, что Хаген тебя отпустил, — продолжала Мэгги. — Волк приобретает гораздо больше сил, когда убивает кого-то выше себя по рангу, чем когда загоняет человеческую жертву. Хагену следовало бы это знать. В конце концов, именно этому он обязан своим положением вожака стаи.

Мэгги была необычайно высокой женщиной, хотя и ниже Давида, худощавой и стройной, что ничего не меняло в силе, которую она излучала. К своему удивлению, Давид воспринимал ее присутствие яснее, чем раньше. Впервые он осознал, что она прирожденный вожак, и ни он, ни его волк не испытывали по этому поводу ни малейших сомнений — в отличие от Хагена. Может быть, это зависело от того, что Мэгги не нужно было постоянно напоминать о своем авторитете.

— И кого же из гвардии Хагена ты прикончил, чтобы так ловко суметь спрятать себя и своего волка от Антона? — спросила Мэгги, держа руки в карманах.

Давид чувствовал, насколько сильно она сосредоточена на его мыслях, но, к своему удивлению, ему удалось отразить этот натиск.

Мэгги огорченно вздохнула. Давид промолчал, и она сказала:

— Надеюсь, это был законченный идиот Матоль. Может быть, для Хагена даже хорошо, что он наконец избавился от этой свиньи. Если верить слухам, Матоль испытывал слишком большое удовольствие от кровопролития. А в вашей шайке это приличествует исключительно королю.

— В таком случае тебе известно больше, чем мне, — ответил Давид.

Он сердился на себя из-за того, что от испуга повернулся и теперь видел только Мэгги. Хотя благодаря волку он чувствовал остальных у себя за спиной, но предпочел бы не выпускать их из виду. Впрочем, сосредоточенное выражение лица Мэгги говорило о том, что в данный момент она не позволит сменить позиции. При других обстоятельствах Давид наверняка счел бы то, что она считает его серьезным противником, подхалимажем, но сейчас это сильно усложняло его положение.

— Должно же быть объяснение тому, что Хаген отпустил тебя, — продолжала Мэгги.

— Может быть, он просто не сумел меня удержать. — Едва произнеся эти слова, Давид пожалел об этом. — Или это служит доказательством того, что я недостаточно важен для него, — предпринял он попытку сгладить допущенную бестактность, но было поздно.

Мэгги задумчиво кивнула.

— Боюсь, у нас проблема, Давид.

— Я совершенно не собираюсь создавать тебе проблемы, Мэгги…

Чтобы придать своим словам вес, Давид сделал шаг в ее сторону, но наткнулся на невидимую стену. Волк Мэгги с такой скоростью возвел барьер, что тело Давида вздрогнуло, словно от удара током. Он отступил на шаг и взмахнул руками, огорченный таким отпором. Впрочем, это грубое средство было лучшим доказательством того, что Мэгги действительно считает его серьезным противником. Хуже быть и не могло, потому что с чего бы это Мэгги терпеть на своей территории сильного демона в волчьем облике, который не хочет присоединяться к ней? Будет очень нелегко убедить ее в том, что он не станет создавать сложностей просто потому, что может это сделать.

— Даже не знаю, как тебе объяснить, Мэгги… Я не хочу и дальше жить так, как до сих пор. Быть в стае, подчиняться и притворяться, будто для меня не существует ничего, кроме желаний демона… Я пришел к тебе с очень простым планом: я поищу себе нормальную работу и с настоящего момента буду вести себя как нормальный человек, — пояснил Давид, сжав зубы. Неприятное чувство, оставшееся после того, как он наткнулся на границу Мэгги, не отпускало. — Я не собирался усиливать своего волка, потому что не хотел иметь ничего общего с политикой стаи. Но Хаген не оставил мне выбора, и я, наверное, должен быть ему за это благодарен, потому что иначе вряд ли сумел бы уйти от него.

— Ты будешь рассказывать мне сказки о том, что порвал со своей стаей и не собираешься возвращаться?

Давид кивнул. Сзади послышался безрадостный смех.

— Это не что иное, как хитрость, при помощи которой Хаген собирается напасть на нас. Посылает этого наглого парня, который только что прошел ритуал, и думает, что мы достаточно глупы для того, чтобы позволить ему бродить по нашей территории, не приняв его в свою стаю, — насмешливо заявил мужской голос, который Давид безо всяких усилий идентифицировал как голос сына Мэгги, Тилльманна. И немедленно пожалел, что не оставил этому пареньку памятки. Но, вероятно, это было бы началом конца, потому что Мэгги наверняка не стала бы просто стоять в стороне и смотреть.

К счастью, Мэгги не пришлось долго размышлять над обвинением своего сына.

— Для этого Давид слишком плохой актер, — заявила она и огляделась, словно в поисках места, чтобы присесть.

Мгновением позже Давид ощутил странное изменение — это Мэгги убрала границу, которая должна была держать его на расстоянии.

— Итак, ты ушел от Хагена и явился сюда. Впрочем, не ко мне, а к той женщине… Я права?

Давид молча кивнул.

Если для Мэгги это что-то и значило, по ее лицу ничего прочесть было нельзя.

— Просто для того, чтобы я все правильно поняла: ты просишь, чтобы я предоставила тебе убежище, но не хочешь становиться членом моей стаи?

— Ты знаешь, как я отношусь к тебе и твоей стае, но не думаю, что сейчас подходящее время… — Давид полагал, что подходящее время не наступит никогда, но надеялся, что Мэгги не станет его в этом винить. — Хаген вряд ли примет это. Кроме того, похоже, после ритуала мне стало легче ладить с волком. Его присутствие уже не так тяжело переносить. И, думаю, он не станет навязывать мне жизнь в стае.

Мэгги устало поглядела на него.

Он испугался, что она просто повернется и предоставит его произволу своей охраны, но потом понял, что Мэгги ни за что не сделает такого. Хотя она этого и не говорила, но он всегда чувствовал, что нравится ей и она готова в любое время принять его в стаю. Давид удивился тому, насколько ему тяжело держать Мэгги на расстоянии и выносить ее разочарованный взгляд. Хотя после смерти Конвиниуса он полагал, что никогда больше не испытает подобных чувств. Разница заключалась лишь в том, что Конвиниус смотрел на него так, когда он поддавался власти демона. Мэгги же была разочарована оттого, что он не умел ценить даров волка.

— Давид, если ты полагаешь, что можешь держать волка внутри себя, словно прирученное домашнее животное, чтобы жить с этой женщиной, то ты ничего не понял. Благодаря ритуалу волк стал гораздо сильнее, поэтому тебе стало легче переносить его присутствие. Теперь он часть тебя — и более чем когда-либо. Но ты просто не хочешь этого понимать! Как думаешь, почему волк — наша тень? Без него мы неполноценные, так уж вышло. Кроме того, ты еще не научился обращаться с изменениями, произошедшими после ритуала. Если ты не займешься этим, волк возьмет контроль на себя.

— Нет, — возразил Давид резче, чем собирался. — То, что я смог уйти и волк подчинился, — это благодаря Мете. Впервые с тех пор, как я оставил семью, кто-то значит для меня больше, чем стая. И волк не вставляет мне палки в колеса. Может быть, она как лекарство.

— Давид, ты себя обманываешь! Это крайне опасно, нельзя отворачиваться от своего волка. И уж тем более когда он так силен, как твой. Чудо, что он не делает все возможное, чтобы заставить тебя быть в стае. Общество обычного человека не может отвечать потребностям волка, если только…

Мэгги, замолчав на середине фразы, принялась задумчиво покусывать ноготь большого пальца. Напряжение возросло невыносимо. Но вот она подняла голову, и Давид, увидев, что взгляд ее синих глаз остановился на нем, почувствовал желание склониться перед ее волей. И тут же понял, что Мэгги не требует подчинения.

— Можешь пока оставаться на моей территории. По крайней мере, до тех пор, пока она еще принадлежит мне, — тихо сказала она.

Потом отвернулась и исчезла так же быстро, как и появилась.

Давид постоял еще несколько мгновений, пока его грубо не схватили за плечо. Оглянувшись, он встретил злобный взгляд Тилльманна.

— Может, моя мать и потерпит тебя на своей территории, но в будущем тебе следует быть осторожным, когда будешь ходить по нашим улицам.

— С чего это?

Волк Давида выпрямился, издав рычание. Ему очень хотелось выяснить, насколько на самом деле силен этот Тилльманн. Но Давид отогнал его. Это он может выяснить и сам. В конце концов, сын Мэгги разошелся только из-за того, что мать повела себя великодушно. Может быть, он даже ревнует.

— Можешь расслабиться, Тилльманн. Мне не интересно ни меряться с тобой силами, ни оспаривать твое место в стае. Честно говоря, я надеюсь, что в будущем мы больше не встретимся.

— Ты действительно думаешь, что в этом все дело, придурок? Из-за того что Мэгги разрешила тебе ползать по нашей территории, у Хагена просто появился еще один повод перейти границы.

Тилльманн явно разошелся. Давид хотел было схватить его за руку, но тот проворно увернулся и нанес ему удар, от которого Давид попятился. Удостоверившись, что Антон и молодая женщина не собираются вмешиваться, он упреждающе выставил вперед руки, чтобы Тилльманн окончательно не вышел из себя и не начал нагнетать обстановку.

— Все так, как я сказал Мэгги: я ушел из мира волков, и вся эта политика меня не касается! — И без того низкий голос Давида от сдерживаемой ярости звучал глухо. — Но если тебя это успокоит, могу заверить: твоя мать очень умная женщина. В противном случае она не смогла бы так долго противостоять Хагену. Она найдет решение, в этом я уверен.

— Мне этого мало.

Давид уставился на него и смотрел до тех пор, пока Тилльманн не опустил глаза.

— В следующий раз, когда ты перебежишь мне дорогу, я дам тебе пинок под зад. И плевать, что подумает Мэгги.

— Ты что же, думаешь, что после ритуала тебе никто ничего не сделает?

— Вот ты это и выяснишь.

Уходя, Давид ни разу не обернулся. Он ощущал чувства трех стражей, которые нашли его еще неведомым ему способом. Ему придется смотреть в оба, когда они с Метой будут ходить по улицам территории Мэгги. Волк, которому бросают вызов, найдет возможность проявить себя. Волк Тилльманна, может, и был слабее в бою, но его хранитель наверняка достаточно ловок, чтобы оказаться в выигрышной ситуации.

Глава 19

Трудные решения

Вообще-то день с тех пор, как она вышла из квартиры после завтрака с Давидом, и до этого момента проходил довольно приятно. Когда Мета в сопровождении художницы Камиллы пришла в галерею, Сол уже был там. Молодой человек был сущее загляденье, фигура — удивительно пропорциональная и гармоничная. К выразительному лицу очень подходили очки в черной роговой оправе с овальными стеклами, сделанные словно специально для него. Сол был одет в костюм и при виде женщин пустил в ход все свое обаяние. Его темные глаза засветились от радости, и он даже всплеснул руками, словно ничего не ждал так, как их появления.

Мета наняла молодого человека, который только что закончил университет, по собственной инициативе, после того как в последние несколько недель Ева стала проводить в галерее на удивление мало времени, считая себя в значительной степени правой рукой Ринцо. Кроме того, Мета быстро оценила его честность как по отношению к искусству, так и к покупателям.

Камилла, акварели с прибрежными пейзажами которой Мета не так давно продала, относилась к тем прозаично настроенным людям, от которых шарм отскакивает, словно от стенки. Вместо того чтобы ответить на болтовню Сола, она только заметила, что тоже считает погоду приятной и не откажется от кофе. Еще какое-то время с губ Сола не сходила улыбка.

— Кофе — очень хороший выбор, — сказал он наконец.

— Милый мальчик, — заметила Камилла, даже не изменившись в лице, тем не менее Мета услышала в ее голосе веселые нотки.

Хотя в нейтральном тоне Камиллы было очень сложно выделить оттенки, казалось, что в нем проглядывает черно-белая гамма. Эта пожилая женщина с округлыми формами и практичной короткой стрижкой имела своеобразное, но суховатое чувство юмора.

После экскурсии по галерее они удалились в кабинет, чтобы обсудить выставку работ Камиллы. Когда Мета отправилась к кофеварке, чтобы налить себе еще чашечку, к ней, улыбаясь, подошла Рахель.

— Я только хотела спросить, как прошел вчерашний ужин. Ты опять по уши влюблена в Карла?

После того вечера, когда они уютно посидели за бутылкой вина на кухонном диване и обменялись тайнами, Мета видела Рахель только мельком. Последние дни были очень напряженными: Мета занималась подготовкой к ужину, а Рахель по звонку убегала на репетицию, поскольку дело близилось к премьере. Если им все же удавалось обменяться парой фраз, Рахель была приветлива, как обычно. Тем не менее Мете казалось, что с того вечера что-то изменилось. Рахель вдруг стала на удивление отстраненной, что ей не удалось скрыть даже прямым вопросом о Карле.

— Ах, Карл… — начала Мета и запнулась, не зная, что и сказать.

С тех пор как этот мужчина вышел из ее квартиры вчера вечером, она не тратила времени на размышления о нем. Все ее мысли были тесно связаны с другим представителем мужского пола. Правда, вокруг Давида кружились только ее чувства, поскольку Мета запретила себе включать разум. Если она начнет думать о вчерашних событиях, то, пожалуй, не переживет этот день и, может быть, даже не найдет вечером дорогу домой, где ее будет ждать с разговором Давид. Разговором о забрызганной кровью футболке и о том, как им быть дальше. В приступе паники Мета снова сосредоточилась на Рахель.

— Наверное, Карл понял, что я не заинтересована в отношениях с ним, поэтому моментально потерял интерес к нашей дружбе.

Рахель попыталась улыбнуться, но у нее ничего не вышло.

— Если я верно все оцениваю, понадобилась настоящая демонстрация, чтобы до Карла дошло, что шансы его невероятно низки? — медленно спросила она, словно не была уверена в том, что хочет услышать ответ.

— Да, ты права. Но это запутанная история, а мне нужно возвращаться к своей гостье.

Мета искренне надеялась, что покрасневшие щеки не выдадут ее. С тех пор как она позволила себе рассказать Рахель о тени, которая якобы выскользнула из пальцев Давида, она всякий раз испытывала неловкость, когда они встречались. Возможно, в этом заключалась причина того, что они почти не говорили друг с другом.

— Хорошо, как скажешь, — сказала Рахель.

Тем не менее, она взяла Мету за локоть, когда та уже повернулась и собралась уходить, и добавила: — Мета, это, наверное, прозвучит несколько странно, но если этот Давид опять появится у тебя, скажи мне об этом, пожалуйста. Не то чтобы я хотела тебя напугать, но мне бы хотелось обсудить с тобой кое-что, прежде чем ты будешь продолжать сходить с ума по этому мужчине, хорошо?

Вместо ответа Мета бросила торопливый взгляд через плечо.

— О нет! Я оставила Камиллу в кабинете с работами этого порнографа, который считает себя фотохудожником. Я ведь совсем не хотела пугать добрую женщину!

Не обращая внимания на расплескивающийся кофе, Мета широкими шагами направилась в свой кабинет, где у окна, разглядывая бетонную стену, стояла Камилла. Она обернулась, и Мете показалось, что она хочет сделать замечание по поводу этого странного пейзажа. Но потом взгляд ее упал на стекающий по пальцам Меты кофе.

— Надеюсь, вы не обожглись?

Мета, вынимая из коробочки бумажное полотенце, только молча покачала головой.

Остаток дня она призывала на помощь железную дисциплину, чтобы не задумываться о Давиде и словах Рахель. Даже Ева, которая во второй половине дня появилась в галерее с похоронным выражением лица, к счастью, воздержалась от едких комментариев. Потому что максимально сосредоточенная деловая женщина, которая, прижимая к уху мобильный телефон, носилась по залам галереи, имела мало общего с той Метой, которая столь необычным способом ввела в общество своего молодого любовника. Что ж, у Евы еще будет возможность дать ей понять, что этот вечер она считает полным провалом.

Взгляд в никуда, которым вооружилась Мета, исчез только тогда, когда она оказалась вечером перед своим домом. Теперь подавленные страхи мстили ей, разом набросившись на нее и устроив у нее в голове сущий кавардак. В какой-то миг она даже решила, что не найдет в себе достаточно сил, чтобы войти в дом. С другой стороны, никаких проблем, успокаивала она себя. Если не хочется, не нужно говорить о забрызганной кровью футболке. И это нечеловеческое рычание, которое он издал, не обязательно должно стать темой сегодняшнего разговора. Может быть, Давида вообще там нет.

О последней мысли Мета тут же пожалела, поскольку к ее трусости прибавился страх, что Давид мог просто исчезнуть, и это показалось ей хуже того, что придется вести разговор, в котором, судя по всему, будет мало приятного. Он там, это точно, повторяла она, словно мантру. Стоя перед дверью своей квартиры, она попыталась набросать план битвы, как вдруг на пороге показался Давид.

— Я уже начал опасаться, что ты учуешь результат моего кулинарного искусства еще на улице и быстренько сбежишь, — просто сказал он, но от Меты не ускользнули морщинки вокруг его глаз.

Она вошла и, пока Давид помогал ей снять пальто, с облегчением заметила, что на нем новая футболка.

В той неразберихе, которая царила у нее в голове, это показалось Мете спасительным якорем.

— Ты ходил за покупками? — спросила она, хватая его за край футболки и делая вид, что просто хочет прочесть слегка поблекшую надпись. На самом же деле она воспользовалась возможностью подойти поближе и успокоиться оттого, что он здесь, рядом с ней. — «Creedence Clearwater Revival [5]»: — не старовато для тебя?

— Да, но я ничего не имею против тех, кто немного староват для меня, — сказал Давид тихим, слегка хрипловатым голосом, от которого у нее, как всегда, по спине побежали мурашки. — В небольшом магазинчике в нескольких улицах отсюда действительно завалялось несколько пыльных экземпляров. Вероятно, они несколько десятилетий ждали своего покупателя. Надеюсь только, что продукты, которые я в нем купил, не пролежали там столько же.

Он мягко обхватил ее за талию и подтолкнул по направлению к кухне, но Мета прижалась к нему и запустила руку ему под футболку.

— Этот намек на «немного староват» был довольно дерзким. Если хочешь, чтобы я тут же об этом забыла, придется как следует поднапрячься.

Мета ухватила кончиками пальцев несколько волосков ниже его пупка и легонько потянула. Мгновение Давид выглядел так, словно хотел возмутиться, а потом поцеловал ее. Сначала нежно, почти поддразнивая, но вскоре так настойчиво, что Мета уже не могла больше укорять его. Кончики ее пальцев прошлись по теплой коже его спины, и она испытала невероятное облегчение. Разговор был отложен. Она не должна была ни задавать вопросов, ни принимать решений.

Бездумно водя зубной щеткой во рту, Мета прислушивалась к родео, которое устроил в кухне Давид. Когда вчера вечером они наконец оторвались друг от друга, ей еще удалось съесть несколько ложек жареной картошки, которую приготовил Давид, после она откинулась на подушки и уснула.

Возбуждение последних дней и усталость взяли свое, сказала себе Мета, когда проснулась. Но почему-то ее не оставляло неприятное чувство, что она пытается избегать Давида. Конечно же, это было глупостью, потому что ближе, чем она была к нему прошлой ночью, быть, наверное, нельзя.

Невольно нахлынули воспоминания: Давид лежит на ней, затем слегка приподнимается и смотрит на нее испытующим, чуть отстраненным взглядом. Он думает о чем-то, что ему не нравится, и ищет на лице Меты ответ на свой вопрос. Ей мешает дистанция между ними, она обхватывает его руками и притягивает к себе. Он не поддается, напрягается. Когда расстояние между их телами сокращается, он негромко ворчит. Их кожа соприкасается, согревая обоих. Она осторожно проводит губами по его щеке и облизывает уголок его рта, требовательно двигая бедрами. Она делает все, чтобы он больше не отстранялся от нее и не смотрел так задумчиво. Он должен забыться здесь и сейчас, отдаться страсти так же бездумно, как и она. Все остальное страшно пугает ее. Она тут же прижимается губами к его губам, немного грубо, но он не жалуется. Целуя его, она чувствует, как он закрывает глаза и отдается ей. Она обхватывает его ногой, проводит пяткой по его бедру. Но все это не помогает забыть о том, что внутри у нее появляется пустота, которую не может заполнить Давид.

Эту пустоту она должна заполнить сама, теперь ей это было ясно.

Мета открыла кран, подставила руку под струю холодной воды и медленно умылась. Потом выпрямилась, убрала мокрыми руками волосы назад, взяла заколку и закрепила их на затылке. Не шевелясь, она разглядывала в зеркале свое лицо, первые мелкие морщинки вокруг глаз, вертикальную линию у правой брови, которая углублялась каждый раз, когда она на что-то злилась. Тени под глазами, которые она каждое утро почти механически затушевывала, от природы бледно-розовые губы и овальную родинку на щеке, которая украшала и лицо Эммы. Сколько лет уже она смотрится в зеркало, не обращая на себя по-настоящему внимания? Это обманчивое удовлетворение, в котором она жила до сих пор, когда оно наступило? Где та точка во времени, которую пропустила восхищенная девушка, когда должна была сделать следующий шаг? Когда ее собственные мысли подчинились самовлюбленному Ринцо? Когда она впервые дала Карлу право перекраивать свою личность, вместо того чтобы идти по жизни путем, который давно уже осознала? А ведь яркий, пьяняще-живой мир искусства еще несколько лет назад, когда они с Ринцо только открывали галерею, казался ей раем. Никогда она не думала, что перерастет собственный стиль жизни — шикарные знакомые, интересные места и животрепещущие темы. Но с каждым годом, с каждым месяцем желание сделать следующий шаг становилось все сильнее. Однако она долгое время не делала этого шага, хотя всегда считала себя сильной личностью.

Мета в задумчивости отвернулась от своего отражения.

В кухне было пусто, только кофеварка работала. Из гостиной доносились звуки инструментальной версии одного из старых альбомов «Morcheeba». Держа в руках две чашки с кофе, она направилась к Давиду, который лежал на диване и листал каталог выставки импрессионистов. Он заметил ее, и на его губах показалась на удивление скромная улыбка. Мета подставила табурет и протянула ему одну из чашек.

— Ну что, нашел что-нибудь вдохновляющее?

Давид сделал глоток и поставил чашку на пол рядом с диваном. Его пальцы играли страницами каталога, словно он не мог от него оторваться.

— Эти картины… Они не бессмысленны, нет, но идея просто брать впечатления из повседневной жизни мне не очень нравится.

Тем не менее его взгляд довольно надолго задержался на освещенной солнцем сцене рыбной ловли, так что у Меты было время подумать над его словами. Сначала она хотела ответить заученной фразой о колоссальном значении импрессионизма для живописи в целом, но потом поняла, что речь сейчас идет о другом, что Давид пытается рассказать что-то о себе, и промолчала.

— Возможно, все дело в моей жизни… что работы импрессионистов мне не нравятся, — сказал наконец Давид, словно подтверждая мысли Меты. — Раньше я писал картины, которые должны были изображать противоположность тому хаосу, в котором я жил. А результат тебе известен. — Он кивнул на дверь в спальню. — Некоторое время это работало очень хорошо, но когда я отвлекался, то из моих тщательно структурированных картин быстро получались эскизы заброшенных кварталов. — Хотя он снова повернулся к Мете, взгляд его скользил мимо. По лицу Давида она видела, что перед его мысленным взором проплывают воспоминания, которые сильно задевают его. — Словно в кошмаре, когда бежишь по заброшенным панельным зданиям, где обвалились стены и лестницы, в полу — огромные дыры, пыль и провода. А в подвале — яма, арена для боев. Вот была бы тема для картины, да?

Давид крепко сжал губы, посмотрел на Мету и издал странный смешок.

Мета села на диван рядом с ним. Нежно погладила его по плечу, провела кончиками пальцев по ямочке за ухом, где кожа оказалась бархатистой на ощупь. Потом ее пальцы переместились на шею, к волосам, неожиданно мягким, несмотря на длину. Все это время Давид сидел неподвижно, но Мета чувствовала, как что-то в нем расслабляется, что он наслаждается ее нежностью, хотя, похоже, полностью ей не доверяет. Он боится, что я снова заманю его в постель, чтобы увильнуть от принятия решения, подумала Мета. Вероятно, он бы даже пошел на это…

В этот миг Мета поняла, что чувствует притяжение к Давиду, и эти первые осторожные узы, которые образовались в последние несколько дней, значат больше, чем просто совместные ночи. Она невольно вспомнила о последней летней ночи, когда нашла Давида в толпе. Нашла, удивленно подумала она. Не наткнулась случайно. Не понимая почему, она доверилась инстинкту, подсказавшему, что Давид принадлежит ей.

Мета легко поцеловала его в щеку и сказала:

— Я хочу, чтобы ты остался у меня. Независимо от того, можешь ты вернуться в свою квартиру или нет. — Давид бросил на нее удивленный взгляд, и Мета улыбнулась. — Да, я понимаю. Это странное предложение, ведь мы друг друга едва знаем и я понятия не имею о том, что с тобой приключилось. Но как бы ни выглядели наши жизни до этого, у меня такое ощущение, что нам дается шанс начать что-то новое. Вместе.

Произнеся эти слова, Мета испугалась, что Давид отодвинется от нее. Это не удивило бы ее, потому что она сама с трудом верила в то, что вдруг такое сказала.

Однако Давид не отодвинулся. Какой-то миг он пристально смотрел на нее, словно ждал, что она подмигнет, давая понять, что пошутила. Потом откинулся на спинку дивана и притянул ее к себе. Мета с радостью прижалась к нему. В комнате тихонько звучала музыка, она чувствовала теплое тело Давида и его равномерное дыхание. И не могла вспомнить, когда в последний раз испытывала такую защищенность.

Глава 20

Неожиданная близость

Янник незаметно огляделся. Улица была, как обычно, пустынна, лишь изредка появлялись прохожие с опущенными головами, старавшиеся как можно быстрее пройти мимо похожего на бродягу молодого человека с собакой. Тем не менее Янник пока не принял решение. Бурек смотрел на него, развесив уши: вероятно, он не мог представить себе лучшего места, чем эта широкая улица, по которой осенний ветер проносил в лучшем случае несколько газетных страниц.

— Еще минутку, какой же ты нетерпеливый! — успокоил пса Янник и запустил руку в мешочек с табаком.

Рядом с ним на земле стояла коробка с вещами Давида. Ему потребовалось немало мужества, чтобы вломиться в квартиру и отобрать вещи, которые, как он знал, были важны для друга. Стая Хагена постоянно прочесывала местность, но до сих пор его никто не призвал к ответу и не поинтересовался, что ему понадобилось в квартире отщепенца. Янник предполагал, что ему покровительствует Натанель. Впрочем, его это не интересовало. В конце концов, это старика вина, что Давид вообще оказался в такой ситуации.

В последние несколько дней практически невозможно было отделаться от слухов, которые распространялись в стае. При этом большинство по мере сил избегало единственного товарища Давида, словно он был болен заразной болезнью под названием «дезертирство». Если бы Натанель не жаждал, насколько это возможно, усилить волка Давида, Давид наверняка не сбежал бы. По крайней мере Янник убеждал себя в этом, равно как и в том, что возвращение Давида является теперь только вопросом времени. Никто не мог слишком долго противиться связи с другими. Волку было больно, словно его сажали в яму и лишали всего самого ценного в жизни.

Хотя благодаря времени, проведенному с Конвиниусом, Давид был выносливее, чем большинство членов стаи, он рано или поздно вынужден будет уступить желанию волка, если не хочет лишиться разума. Разве только Давид примкнет к другой стае, прошептал тихий голос, к которому Янник не хотел прислушиваться.

А двое — это уже стая?

Через большие окна галереи на другой стороне улицы Янник наблюдал за светловолосой женщиной. Она положила одну руку на талию, второй уперлась в бок. Время от времени она принималась жестикулировать, словно хотела подчеркнуть свои слова. Чем больше наблюдал за ней Янник, тем меньше понимал, что нужно Давиду от этой женщины, все тело которой было покрыто его следами. Ее движения казались жеманными, мимика — маловыразительной. Она выглядела скучной и, кроме того, слишком худой. Импозантный мужчина в костюме, с которым она разговаривала, придерживался, похоже, другого мнения. Что бы он ни видел в этой женщине, оно ему нравилось. Хорошо, он — тот тип мужчины, которого можно представить рядом с Метой. Но что, черт побери, нужно от нее Давиду?

Вздохнув, Янник бросил окурок в сточную канаву, после чего Бурек с надеждой залаял.

— Все в порядке, сейчас пойдем, — сказал Янник и взял коробку под мышку.

Не глядя по сторонам, он направился к галерее и ногой открыл дверь.

Бурек пулей пролетел мимо него, чтобы, виляя хвостом, подбежать к женщине и потереться носом об ее блестящее светлое платье. Мета замерла, довольно отметил Янник. А потом наклонилась и потрепала пса по загривку.

Янник с грохотом опустил ящик на пол и сказал:

— Мне очень жаль, что Бурек такой настырный, но ты сильно пахнешь Давидом.

Ее кукольное личико оживилось. Мета неуверенно рассмеялась, и кровь прилила к ее щекам. А она даже ничего, неохотно признал Янник.

Мета погладила повизгивавшую от удовольствия собаку и посмотрела на стоявшего рядом мужчину, который с непритворным интересом наблюдал за этой сценой.

— Итак, господин Канделанц, я велю отправить две акварели на ваш домашний адрес, и вы посмотрите, впишутся ли они в обстановку квартиры. Видите ли, есть разница, покупают ли предметы искусства для того, чтобы они украшали публичные места, такие как ваша канцелярия, или чтобы они были рядом в более спокойные моменты жизни. Такие работы не являются вложением капитала, а принадлежат к числу вещей, которые останутся людям, которые хорошо знали купившего их человека и поймут ценность картин.

Элегантный мужчина негромко рассмеялся, попрощался и, уходя, еще раз взглянул на Янника. К огромному удивлению того, взгляд этот не был презрительным, скорее просто любопытным. Вероятно, он думает, что я сделал что-то из того, что там развешано, подумал Янник, ухмыльнулся и принялся разглядывать полотно, покрытое какой-то яркой мазней.

— Если вам нужен Давид, то я охотно скажу, где его найти. Я имею в виду, ведь вы его друг?

При последних словах в голосе Меты послышалось смущение, словно ей вдруг пришла в голову мысль, что у ее любовника могут быть не только друзья. Янник многое отдал бы за то, чтобы узнать, что нагородил ей Давид, что она оставила его у себя.

Мета пристально посмотрела на него.

— Вы не родственник Давиду? — вдруг спросила она.

— Нет, в прямом смысле слова — нет. Я имею в виду, мы не прямые… не кровное родство… в этом роде…

Такой поворот разговора Яннику совершенно не понравился. Вообще-то он собирался только заглянуть в галерею, смутить эту женщину, потому что был на нее страшно зол, и просто оставить вещи Давида.

— Но мы друзья, — уверенным голосом добавил он, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Однако Мета не выглядела убежденной.

— У вас точно такой же цвет глаз, как у Давида, такой ярко-синий. Это ведь не может быть совпадением.

— Так, я пришел, чтобы передать шмотки Давида. На тот случай, если он вылезет из твоей постели. Надо ведь ему что-то надеть. — К сожалению, Мета никак не отреагировала на подковырку и продолжала рассматривать его. Янник смутился под ее взглядом. — Кроме того, было бы очень мило с твоей стороны сказать ему, что он спокойно может дать мне знать о себе. — Он поколебался и беспомощно оглянулся на Бурека, который был занят осмотром комнат. — А еще, что я в принципе понимаю, что произошло. Так что пусть просто объявится, хорошо?

Мета кивнула, и, стоя перед ней, Янник вдруг заметил нечто странное: его волк, это слабое, хилое создание, чувствовал себя в ее присутствии очень комфортно. Хотя он не шевелился, но и не пытался забиться в самый дальний угол и притвориться мертвым. Наверное, дело в следах Давида, которые обволакивают эту женщину подобно второй коже, подумал Янник. Но почему-то это разумное объяснение показалось ему чересчур безобидным, словно он не заметил чего-то очень важного, хотя оно было вполне очевидным.

— Да, — сказала Мета. — С удовольствием…

Она вопросительно посмотрела на него, и прошел миг, прежде чем он понял, чего она ждет.

— Янник, — собственное имя слетело с его губ. Вдогонку он послал несмелую улыбку. — Он что-нибудь говорил обо мне?

— Нет, пока не успел. Но Давид непременно сделает это, когда мы выберемся из постели.

К большому облегчению Янника этот комментарий сопровождался улыбкой, доказывавшей, что это было сказано не в обиду ему.

В принципе, настал подходящий момент, чтобы повернуться и уйти, но Янник не мог оторваться от этой женщины. Насколько неприятна была ему поначалу эта ничейная территория, эта ярко освещенная галерея с ее холодными обитателями, настолько уютно он чувствовал себя сейчас. Охотнее всего он посидел бы с Метой у стойки, выкурил сигарету и еще немного поболтал.

С небес на землю его спустил энергичный женский голос.

— Мета, было бы здорово, если бы ты все-таки перезвонила Ринцо. Ева вообще умчалась, Сол все еще тусуется в кафе с этой теткой из прессы, так что телефонные разговоры опять на мне. Так что или ты наконец наберешь номер Ринцо, или я иду домой. Что тебе больше нравится? — Милая женщина с темными волнистыми волосами, возраст которой Яннику определить не удалось, остановилась около них, вызывающе уперев руки в бока. — Кроме того, этот пес меня обнюхал.

Мета хлопнула себя ладонью по лбу.

— Вот дерьмо, я совершенно забыла про Ринцо. Мне очень жаль, Рахель.

— Дай-ка я угадаю, с чем это может быть связано? — спросила Рахель уже гораздо более мягким тоном.

Она посмотрела на Янника и улыбнулась ему. Но прежде чем он успел ответить на улыбку, губы женщины образовали испуганное «о» и она отпрянула от него. Волк Янника приподнял голову, очевидно, не зная, как отреагировать на этот внезапно возникший страх. Но поскольку женщина быстро совладала с собой, он решил не высовываться.

Тем временем Мета, похоже, совершенно не обратила внимания на эту смену настроения, поскольку была занята тем, что смущенно разглядывала свои ногти.

— Это Янник, друг Давида. Принес кое-какие вещи для него. Давид пока что живет у меня. Я в этой суматохе совсем забыла тебе рассказать…

— Да, забыла, — хриплым голосом ответила Рахель.

Хотя она не собиралась удостаивать Янника второго взгляда, смотреть на Мету ей хотелось настолько же мало. Какое-то время она постояла, потом повернулась, чтобы уйти.

— Позвони Ринцо, пока ты и об этом не забыла.

Сдержанно кивнув, Янник попрощался с Метой, которая пыталась выглядеть спокойной. Очевидно, короткий разговор с этой женщиной выбил ее из колеи, и когда она помахала Яннику рукой на прощанье, он понял: вокруг тайны волка Давида сжимается кольцо, которое оказывает влияние и на жизнь Меты. Эта Рахель каким-то образом догадалась, что любовник ее подруги более чем просто молодой парень, который не хочет говорить о своем прошлом. Она распознала опасность, которую представляет собой волк. Яннику очень хотелось, чтобы этого не было. Он очень редко выходил без стаи, и страх в глазах Рахель задел его.

С испорченным настроением Янник покинул деловой квартал, пересек видимую одному ему границу территории своей стаи и испытал почти физическое отвращение, когда его коснулась сила Хагена. Он резко остановился и несколько раз сильно сглотнул, пока желудок снова оказался под контролем. Бурек вопросительно посмотрел на него, но молодой человек в ответ только пожал плечами.

— Понятия не имею, что случилось, — пояснил он псу. — Но возвращение домой вообще-то должно быть более приятным.

Он посмеялся над собственными словами, но легче ему не стало.

Бурек, похоже, чувствовал себя точно так же, потому что внезапно пригнулся и попытался спрятаться за хозяином. Янник удивленно огляделся по сторонам и вскрикнул, когда рядом с ним вдруг появился Натанель.

— Грустно, что инстинкты пса лучше твоих собственных.

По тону Натанеля трудно было понять, что он на самом деле чувствует. Хотя тело его со времени болезни боролось с некоторыми недостатками, Янник полагал, что волк нисколько не пострадал. Некоторые недооценивали Натанеля, потому что он всегда держался особняком и в прошлом отказался от того, чтобы стать вожаком стаи. Но Янник считал, что правая рука Хагена способна на многое, например на наличие собственных планов. И один из них однозначно имел отношение к Давиду.

— Не можем же мы думать только об убийствах, — возразил Янник, причем голос его звучал гораздо более храбро, чем он себя чувствовал. — Мне мой волк нравится, — добавил он, чтобы отмести последние сомнения.

— Мне тоже, — ответил Натанель тем же нейтральным тоном, и его перекошенный рот на миг скривился в улыбке. — Эта женщина, к которой Давид испытывает такое притяжение, хорошо пахнет, правда? Как ты отреагировал на нее?

Янник тут же вспомнил приятное чувство, которое возникло у него в присутствии Меты. Но как облечь это в слова, особенно для вице-Хагена?

— Женщины определенного типа всегда пахнут хорошо, — сказал он, изо всех сил стараясь сохранить на лице нейтральное выражение.

— Да, пожалуй, это верно, — задумчиво кивнул Натанель, глядя на свои большие, слегка искривленные руки. — Но мне этот запах напоминает кое-что другое. То, каково это — быть рядом с кем-то, кто не пахнет твоей конюшней, но, тем не менее, тоже из нее. Это редкий дар.

Однако ждал я тебя не затем, чтобы обсуждать прелести любовницы Давида.

Хотя Янник внезапно вспотел и охотнее всего бросился бы бежать, он не решился отойти от Натанеля ни на шаг. Он слишком хорошо понимал, что не сможет уйти от этого мужчины, который приволакивал одну ногу. Для этого не нужно было даже прислушиваться к безнадежному повизгиванию своего волка.

— Что ж, — сказала Натанель, — мне хотелось бы, чтобы ты держал меня в курсе относительно всего, что касается Давида. Вопрос только в том, сделаешь ли ты это добровольно или мне нужно поселиться у тебя в голове?

Глава 21

Начать сначала

— Для меня загадка, как можно было настолько запустить такой великолепный дом.

Тучный мужчина провел рукой по лбу. Хотя в доме было очень холодно, короткий подъем по лестнице и отодвигание старого платяного шкафа, очевидно, заставили Хальберланда облиться потом.

— Посмотри-ка сюда, — сказал он, обращаясь к Давиду, и указал на довольно большое позеленевшее пятно на обоях. — Плесень ведь не вчера появилась. И никто даже не почесался… Вероятно, трубы в ванной, которая находится за этой комнатой, уже несколько лет никуда не годятся. А это очень плохо.

Давид кивнул и принялся, как ему было поручено, отдирать угол коричневого ковра, лежавшего на полу.

— И что там? — спросил шеф, все еще тяжело дыша и скептически разглядывая покрытую плесенью стену.

Давид оперся на колени и изо всех сил потянул за край ковра.

— Не знаю, чем они приклеивали ковер, но за все эти годы клей нисколько не утратил силу. Если я потяну сильнее, в руке у меня окажутся половицы.

— Дерьмо! — ответил Хальберланд. — Но под ним дерево, да?

Давид снова ухватился за край ковра, потянул изо всех сил, и ткань с жутким треском поддалась. Давид раздраженно и одновременно весело покрутил клочок в руках, а потом осмотрел уголок, который открылся под ковром. Взял в руки отвертку, отковырнул немного грязно-оранжевого лака и наконец кивнул.

— Точно, деревянные половицы.

— Да это же прекрасно! — Хальберланд наконец отдышался и присоединился к Давиду. Он присел, насколько позволял живот, и шумно вздохнул. — Это дуб, уж поверь мне. Так делали раньше: красивые, толстые дубовые половицы. Радуйся, парень. Если мы будем латать эту развалюху, для тебя найдется работа. Не зря мамочка вырастила тебя таким сильным. — Хальберланд похлопал его по плечу и рявкнул: — Сенткер, что там с балконом? Вот-вот рухнет?

Когда в ответ раздалось только невнятное бормотание, Хальберланд еще раз глубоко вздохнул и принялся за следующий лестничный пролет.

— Давид, а ты пока посмотри, что там с ванной, хорошо? И отбей пару плиток, чтобы понять, что нас ждет. Вероятно, под ними окажется еще один-два слоя. Чувак, я уже предвкушаю предварительную смету на реставрацию. Это будет праздник!

Давид с улыбкой посмотрел вслед шефу. Как только Хальберланд скрылся из виду, он снова ухватился за ковер и позвал волка. Едва уловимая тень образовалась между его пальцами, а мгновением позже он одним рывком освободил внушительный кусок пола. При виде этого волк довольно заворчал в унисон с хозяином. Давид осторожно скреб лак, пока не показалось дерево. Дуб. Хальберланд прав, этот человек свое дело знает.

Удовлетворенный, он направился в ванную, чтобы посмотреть, что там с плиткой. Та светилась искусственным коричневым светом, на некоторых виднелись силуэты пальм и моря. Давид недоверчиво скривился. Может быть, несколько десятилетий назад эта плитка и была модной, но, похоже, благодаря ретро-волне она пережила уже и вторую молодость. Эту гадость он сорвет даже бесплатно.

Безо всякого предупреждения волк изменил восприятие Давида, и ванная приобрела различные краски и формы, словно он смотрел сквозь призму: множество различных следов накладывались друг на друга. Впрочем, они рассказывали об обычных буднях, с некоторым разочарованием выяснил волк. Здесь уже давно не жили люди.

Вздохнув, Давид отогнал видение. Склонность волка к самостоятельности была непривычна, и он еще не знал, что об этом думать. Впрочем, следовало признать, что сосуществование с набравшим силы демоном было на удивление приятным. Как будто им обоим дали суверенитет, который облегчал совместное бытие. Словно после ритуала они стали жить в большем согласии друг с другом. Вообще-то само по себе это выглядело противоречиво: как может большая степень свободы привести к тому, что чувствуешь себя кому-то ближе? Как бы там ни было, Давиду стало на удивление легко общаться с людьми, хотя прежде он панически боялся, что вот-вот сорвется. Ему даже казалось, что Хальберланд видит его насквозь.

Давид подошел к окну, и ему потребовалось немало усилий, чтобы справиться с покосившейся деревянной рамой. Отсюда открывался вид на обнесенный стеной сад, жемчужину в огромном городе. От дождя покрытые опавшими листьями грядки словно светились. Летом старое, посаженное у самой стены дерево наверняка закрывало густой кроной половину сада, но теперь его голые ветки на фоне неба напоминали некое произведение искусства.

Давид осматривал сад, запах земли которого доносился до второго этажа, и вдруг его охватило какое-то странное чувство. Потребовалось время, прежде чем он сумел обозначить его как удовлетворение. Одна только перспектива получить этот заказ делала его счастливее, чем он был все эти годы. Хотя он был не более чем простым клиентом фирмы по временному найму, Хальберланд приглашал его вот уже неделю и был им доволен. Небольшое предприятие Хальберланда занималось реставрационными работами «все из одних рук», а в этом зажиточном квартале с его старинными домами дел было более чем достаточно. При этом Давид даже не смел надеяться на то, что найдет себе занятие на территории Мэгги.

Но самым удивительным были его отношения с Метой. При слове «отношения» Давид смутился, но до этого их связь уже однозначно доросла. Впрочем, для чувства удовлетворения была и другая причина. Раньше он всю энергию должен был направлять на то, чтобы держать в узде своего сильного волка. Но с тех пор, как он прошел ритуал, поведение демона-волка стало необъяснимым образом терпимее. Одно то, что он не заставлял Давида вернуться в стаю, граничило с чудом. Хотя превращение было головокружительным и болезненным, демон не приобрел неодолимую силу, которая заставляла бы его хранителя подчиниться. Чаще всего волк вел себя настолько тихо, что Давид просто забывал о его существовании, хотя всегда полагал, что получивший силу демон непременно будет пытаться проталкивать свои собственные интересы. Точнее, так утверждал Конвиниус, а поведение Хагена и его кровожадных приближенных подтверждало подозрения.

Может быть, поэтому мне так нравится быть рядом с Мэгги, подумал Давид, в то время как его пальцы обследовали крошащиеся швы вокруг оконной рамы. Эта предводительница стаи была иной… сильной, но неиспорченной. Он уже задавался вопросом, что стало бы с ним, если бы после смерти Конвиниуса его нашла Мэгги. Ее волк тоже был силен, но она не использовала его для того, чтобы подчинить более слабых и привязать их к себе с помощью крови. Одна только мысль о грязных делах, для которых использовал стаю Хаген, заставила Давида невольно сжать кулаки.

В последние годы стая все больше запутывалась в паутине насилия и преступлений. Хотя Саша тоже не считался человеколюбивым вожаком, Давид просто не мог себе представить, чтобы тот втягивал своих людей в подобные махинации. Ему даже казалось, что смерти, которых с отвратительной регулярностью требовали Хаген и его личная гвардия, притягивали к себе всю грязь города.

— Эй, Давид! Что там у тебя?

Хотя Хальберланд дышал так, словно у него сейчас случится инфаркт, в его голосе слышался восторг. Ведь каким бы прекрасным ни был фасад, внутри дом был сущей развалиной. Но одна зажиточная молодая пара уже готова была выложить за него уйму денег и теперь ждала, когда можно будет произвести впечатление на друзей и родных шикарно отреставрированной городской виллой.

— Все на слом, я бы сказал. И даже заплесневелую стену между ванной и соседней комнатой. Такие крохотные комнатушки — это же никуда не годится. Из них можно сделать роскошную ванную.

Мысль о том, что он станет свидетелем того, как дом, комната за комнатой, будет возрождаться, очень понравилась Давиду.

— Ага, в лице нашего юного друга на сцену выходит дизайнер интерьеров, — Хальберланд рассмеялся так, что аж закашлялся. Потом с трудом перевел дух и продолжил: — Мы с Сенткером побудем пока наверху. Балкон выглядит так, словно рухнет от одного косого взгляда. Однако это лакомый кусочек, и его непременно нужно сохранить. А второй этаж остается тебе. Новые хозяева появятся здесь через час, и мы должны будем предоставить им предварительную смету. Только без личной инициативы, я тебя очень прошу. Такого эти пижоны не выносят: советы они выслушивают только от людей, за мнение которых заплатили немалые деньги. А мы говорим об устаревшей электропроводке и прогнивших лестницах, ясно?

Давид равнодушно пожал плечами, но Хальберланд, похоже, и не ждал ответа. Скорее для развлечения он ткнул отверткой в покосившуюся розетку, которая тут же выпала из гнезда.

— По поводу проводки здесь есть о чем поговорить, — проворчал он.

Внезапно кожа Давида покрылась странными мурашками, которые обычно появлялись только тогда, когда он звал волка. Он недоверчиво наблюдал за тем, как его тень приобрела размытые контуры волка и скользнула по коричневой стенной плитке. В отличие от того дня, когда произошла драка с Матолем, волк не обрел четких контуров, а вел себя так, как и положено тени. Не считая того, что она перестала повторять силуэт своего хозяина.

— Что за… — пробормотал Давид и тут же умолк, поняв, что сказал это вслух.

Однако происшествие выбило его из колеи. Хотя волк отделялся от него довольно часто — Конвиниус научил его этому, но это было очень болезненно, — инициатива всегда исходила от Давида. Теперь же волк покинул его и растянул связь между ними настолько сильно, что она грозила вот-вот оборваться.

Что это, черт возьми, значит? — спросил Давид волка по ментальной нити, которая их связывала. Хотя контуры волка в послеполуденном свете казались слегка размытыми, выглядело это так, словно в ответ он смущенно завилял хвостом. Его желание вдруг сформировалось в сознании Давида яснее, чем когда-либо прежде: «Всего лишь небольшая прогулка, скоро вернусь…»

— Смотри, чтобы тебя не поймали, — сказал Давид и показался идиотом самому себе.

Тень задрожала, потом растворилась, словно дым, и исчезла. Остался только молодой человек, искренне надеющийся, что балкон надолго отвлечет Хальберланда и компанию, потому что без тени ему не хотелось показываться им на глаза. Существовала веская причина того, что большинство членов стаи не могли расстаться со своей тенью: без силы демона в образе волка положение в стае нельзя удерживать за собой достаточно долго. Когда тень уходила, человек становился беспомощным.

Всего лишь человеком. А это даже для Давида было странным ощущением.

Он осматривал остальные комнаты, которые были в таком же безрадостном состоянии, и ждал, что эхо, возникшее на месте волка, усилится и в течение кратчайшего времени превратится в оглушительный звук. И тогда он начнет чувствовать себя оболочкой, которая вот-вот лопнет. Однако ничего подобного не произошло. Хотя он ощущал отсутствие волка, но чувствовал также и связь с ним — едва уловимое жужжание, нить, касаться которой ему еще предстояло научиться. Это было в новинку.

Что бы там ни затронул ритуал, все было совершенно иначе, чем он ожидал. Если бы Давид догадывался об этом в то время, когда жизнь во дворце Хагена становилась для него все тяжелее, то, возможно, не сопротивлялся бы усилению демона. Но он знал слишком многих, волки которые казались ему извращенными. Например, Конвиниус, ненавидевший себя едва ли не сильнее, чем собственного волка… Хаген и его опустившаяся свора… И сам он, легкая добыча желаний своего демона, который не может существовать вдали от других волков.

При этом отсутствие стаи даже после смерти Конвиниуса мало что значило для Давида, а волк вызывал такое ощущение, словно его заперли в капсуле и погрузили в море. С каждым мгновением холод, от которого страдал в своей изоляции демон, становился все более невыносимым. Благодаря связи с волком Давид слишком хорошо знал, каково это, когда любая мысль, любое Движение чувств застывает, когда все превращается в ледяную пустыню, где слышишь только собственное Жалкое поскуливание.

Как выяснилось, беспокоился Давид напрасно: после ритуала он бросил жизнь в стае, и демон обходился без тесного контакта с себе подобными.

Интересно, что сейчас делает мой волк? — подумал Давид и представил, как тень трется об ноги Мэгги в поисках близости себе подобных.

Что ж, пока его отсутствие не свело меня с ума, надо этим пользоваться, подумал Давид. Чем меньше волк живет внутри него, тем лучше. Тем не менее он недовольно оглянулся, но тут же одернул себя, потому что отсутствие тени вообще не должно было его смущать.

Он невольно вспомнил о том, как, оторванный от собственной тени, чувствовал себя перед смертью Матоля. Пока он передвигал оставленную мебель по потертому ковру, воспоминание о той вынужденной разлуке стало настолько живым, словно это происходило сейчас. И тут же над ухом его раздался знакомый раздраженный голос Конвиниуса, который он не слышал уже несколько лет.

— Как тебе может быть больно отделяться от этого захватчика? Вместо того чтобы лежать в углу и скулить, ты должен наслаждаться своей свободой, такой кратковременной свободой.

С недовольным видом он склонился над Давидом, лицо которого только-только начало терять детские черты. Хотя Конвиниусу было, может быть, слегка за тридцать, в глазах Давида он выглядел стариком — изможденным и наполовину сожженным внутренним огнем. Единственно живыми на его бесцветном лице были голубые глаза — именно та часть, которую так сильно ненавидел Конвиниус. Хотя он был скорее хрупкого телосложения, а его неестественная худоба заставляла предположить, что он не справится с уже в юности высоким и крепко сложенным Давидом, мальчик по собственному опыту знал: саморазрушительное презрение к тому, чем он был и что не мог изменить, превратило Конвиниуса в непобедимого противника.

Это было одно из любимых упражнений Конвиниуса — вколачивать своему подопечному, что за демон сидит у него внутри: не безобидный спутник на четырех лапах, как с детства считал Давид, а своенравный захватчик, приветливость которого служит только ширмой, за которой скрывается не что иное, как паразит, проникающий в людей и оставляющий на них клеймо.

— Иначе отчего бы, — втолковывал Конвиниус строптивому пареньку, — твоя мать добровольно отдала тебя под мою опеку? Она чувствовала, что ты не ее ребенок, что ты принадлежишь кому-то другому.

Эти слова очень сильно задели Давида, поскольку оправдывались подозрения, мучившие его на протяжении всего детства: то, что его, словно кукушонка, подбросили в семью, что он крадет воздух, которым дышат его мать Ребекка и сестры. И все равно он упрямо уставился на мужчину, состоявшего, казалось, из одних костей и сухожилий.

— Ребекка согласилась, чтобы я пошел с тобой, потому что так захотел я. Я могу вернуться в семью в любое время.

— Ах, вот как? — На жестком лице Конвиниуса появилась печальная улыбка. — Возможно, она даже откроет дверь, если ты постучишь. Но какой будет цена за это? Та, что в один прекрасный день волк разорвет ей горло? Ты запятнан демоном, который живет в тебе, а отсюда исходит опасность, потому что ты не хочешь совладать с ним. Любой хоть сколько-нибудь разумный человек заметит, что от тебя не стоит ждать ничего хорошего, и поэтому мы ушли. У тебя ведь уже был подобный опыт, не так ли, Давид?

— Может быть, волк и злой, но он мой!

Хотя мальчик изо всех сил боролся со слезами, сдержать их он не сумел. Он чувствовал желание ударить Конвиниуса — в качестве расплаты за горе, которое тот причинил ему своими словами. Но волк успокаивающе заворчал — хорошо знакомое утешение, — и мальчик расслабился.

— Я стану старше и умнее, а когда сумею совладать со своим волком, то пойду домой!

— Если однажды это тебе действительно удастся, я буду очень рад. Но боюсь, что у тебя ничего не получится, пока ты будешь рассматривать волка в качестве союзника, а не противника, с которым нужно сражаться до последней капли крови. Демон обманывает нас, притворяясь, что он не более чем волк, вполне понятное существо. На самом деле он жаждет крови и власти. Пока ты не контролируешь его, ты не можешь жить среди людей.

Это было ключевым моментом, который пытался донести до него Конвиниус. При этом он пользовался не только словами, как о том свидетельствовали зарубцевавшиеся раны на спине Давида. В зависимости от настроения мальчик был в его глазах то слабой жертвой, бессильной перед умением демона соблазнять, то предателем, послушным лакеем, который добровольно отдается на волю волка, не думая о последствиях, которые будет иметь этот союз.

Громкий стук на этаже над головой, сопровождаемый громкими проклятиями, вырвал Давида из печальных воспоминаний. Он находился посреди пустой комнаты, пожелтевшие обои которой свидетельствовали о том, где когда-то стояла мебель. В нос ему снова ударил запах листвы, и прошло некоторое время, прежде чем он заметил, что на оконном стекле появилась тонкая трещинка.

Давид не мог заставить себя рассмотреть ее повнимательнее. Как и каждый раз, когда он думал о Конвиниусе, ярость от перенесенных страданий и унижений смешивалась со скорбью. Раньше Давид ругал себя за эти чувства, но со временем просто признался себе в них. Несмотря ни на что, Конвиниус был для него учителем. И совсем неважно, какими ужасными средствами жестокий сгорбленный мужчина доказал ему, что волк — это бестия, конец Конвиниуса был им не заслужен.

Конвиниус стал жертвой собственного искусства — способности отделяться от своей тени. После многих лет, в течение которых он всеми средствами пытался уничтожить собственную тень, на его ненависть ответили. Остался только растерзанный труп. Но хотя тень наконец-то покинула Конвиниуса, его чудесным образом не пострадавшие черты не выражали спокойствия и умиротворения. Бледно-серые глаза смотрели в никуда, словно даже в смерти не могли избыть печаль длиною в жизнь. Впустую потраченную жизнь…

С сопением, которое сделало бы честь паровозу, в комнату явился Хальберланд. Давид виновато вздрогнул и быстро отступил от окна. В темноте отсутствие у него тени не бросится в глаза.

— Два звонка… — прохрипел Хальберланд, не заметивший ни испуганного лица Давида, ни отсутствия у него тени. — Сначала — новый хозяин: он застрял где-то в пробке и по дождю не решается появиться здесь один. Осмотр дома перенесен на завтра. И мне это на руку, потому что уже темнеет. Второй звонок — от твоей подружки. Я должен передать, что тебе что-то оставили и оно в галерее. И чтобы ты зашел.

Лицо Давида прояснилось. Мысль о том, что он вот-вот увидит Мету, разом прогнала неприятные воспоминания.

— А я могу уйти прямо сейчас, раз сегодня ничего больше не будет?

— Вперед! — согласился Хальберланд. — В конце концов, скоро ничего не будет видно, а от проводки в этом случае лучше держаться подальше. Но вот скажи… Неужели фирма по найму забирает у тебя такую часть зарплаты, что ты не можешь позволить себе мобильный телефон?

Давид презрительно пожал плечами.

— Я просто терпеть не могу такие штуки.

— Как и автомобили, да? Значит, ты у нас не только дизайнер интерьеров, но и защитник природы.

— Да, что-то вроде этого, — сказал Давид и улыбнулся шефу.

Новая жизнь ему очень и очень нравилась.

Глава 22

Обещание

Вообще-то Рахель, которая на сегодня уже закончила работу, давным-давно могла уйти домой. Кроме того, этим вечером должна была состояться ответственная репетиция в любительской театральной студии. Но она никак не могла заставить себя натянуть куртку и покинуть галерею.

Юноша, приходивший к Мете во второй половине дня, развеял ее последние сомнения относительно природы Давида, и Рахель металась по своему кабинету словно заведенная. С тех пор как Мета упомянула о странном силуэте, вырвавшемся из рук ее таинственного любовника, она несколько раз собиралась рассказать подруге о людях, тени которых живут собственной жизнью. Но потом находила причины, одну за другой, почему было неразумно посвящать Мету в эти дела. Главная из них заключалась в том, что речь шла только о предположении, и неважно, насколько хорошо все вписывалось в общую картину. Конечно, этому мужчине удалось найти Мету в огромном городе, не имея хоть каких-то зацепок. С другой стороны, жизнь состоит из самых невероятных совпадений, успокаивала себя Рахель — до сегодняшнего дня.

При мысли о синих глазах, в которые она заглянула в галерее, Рахель немедленно почувствовала, словно кто-то сжал горло железной хваткой. Однако больше всего ей досаждали подступавшие слезы, которым она ни в коем случае не должна была позволить пролиться. Рахель поспешно провела рукавом по глазам, но это прикосновение все только испортило, потому что было хорошо знакомым детским жестом. Не плакать, не позволять себе этого! Проклятые волки…

Теперь у Рахель было необходимое доказательство. Она не могла больше ждать, нужно было раскрыть Мете глаза, и неважно, разрушит ли она этим только-только зародившуюся дружбу. А в том, что между ней и Метой установилась необычная связь, Рахель ни секунды не сомневалась. Она очень хорошо знала, как ведут себя люди, когда им рассказывают нечто, выбивающее их жизнь из привычной колеи. Именно этот страх и заставлял Рахель так долго колебаться. Хотя у нее хватало и знакомых, и родственников, дружба с Метой была чем-то особенным. Иначе она ни за что не стала бы так долго колебаться и позволить подруге приютить у себя человека, который принесет ей одни только неприятности.

Проведя по лицу руками, Рахель выяснила, что несколько слезинок все-таки скатились по щекам. Она вздохнула и решила ненадолго забежать в ванную комнату, прежде чем показаться Мете на глаза. С распухшим лицом и дрожащим голосом она вряд ли будет выглядеть убедительно.

Когда она наконец вышла из ванной комнаты, то услышала заливистый смех Меты. Непривычный звук в этих комнатах. Кроме того, Мета принадлежала к числу женщин, которые обычно подавляют смех или тактично прикрывают рот ладонью. Однако сейчас он раздавался открыто и звучал с несколько игривой ноткой. Хотя совесть и мучила Рахель, она приоткрыла дверь и осторожно выглянула в щелку.

Возле стойки, на зеркальной черной мраморной поверхности которой лежало всего лишь несколько каталогов, стояла Мета. Над ней склонился молодой человек, который сказал что-то, от чего она снова расхохоталась. Она тряхнула головой, и несколько прядей волос упали ей на лицо. Молодой человек осторожно отвел их в сторону и погладил ее по шее. Нежное прикосновение, свидетельствовавшее о доверии.

Рахель даже не нужно было дожидаться, пока молодой человек поднимет глаза и она увидит их цвет. Она и так знала, что это Давид флиртует с Метой. Слишком охотно поддалась ее подруга на эту игру. Она как раз приподнялась и что-то прошептала мужчине, отчего тот с притворным возмущением отпрянул, не убирая, впрочем, руки с ее шеи. Мета рассмеялась смехом любящей женщины и, запустив пальцы в карман его джинсов, снова притянула его к себе. В этот момент зазвонил мобильный телефон. Мета нетерпеливо схватила его, и Давид, улыбаясь, ущипнул ее за бок. Она шлепнула его по руке, но ее лицо заметно расслабилось.

— Привет, Ринцо! — заговорила она в трубку деловым тоном, что в присутствии молодого человека было для нее, очевидно, непросто. — Конечно, я нисколько не сержусь, что ты снова позвонил. Мило, что ты спросил… Но все именно так, как я уже говорила: я считаю, что это несерьезно — обещать художнику определенную рыночную стоимость, и совершенно неважно, восходящая это звезда или нет. О'кей, давай еще раз рассмотрим наши аргументы. Вопреки здравому смыслу, Рахель покинула надежное укрытие за дверью и направилась к тем двоим у стойки.

Рядом с темноволосым Давидом Мета казалась пятнышком света. Но и его суровые черты смягчала нежность, и это делало его удивительно привлекательным. Рахель подошла ближе, и Давид вздрогнул, очевидно, удивленный тем, что не заметил ее раньше. Н-да, подумала Рахель, когда находишься так близко от объекта своей страсти, чувства не могут быть настолько же остры, как обычно.

Давид быстро взял себя в руки и улыбнулся нерешительной улыбкой, на которую, она, к собственному удивлению, ответила. Лучащаяся привлекательность молодого человека перевесила все страхи, и Рахель сразу поняла, откуда она у него: Давид был влюблен по уши, а это чувство обладало своего рода магией, от которой трудно было увернуться. Делало ли это его опасным или же держало в узде, Рахель сказать не могла.

Мета тоже заметила подругу и усердно замахала ей рукой.

— Ринцо, секундочку, пожалуйста. Нет, Ринцо, просто подожди, пожалуйста, чуть-чуть, ладно?

Но Ринцо, похоже, в данный момент был не в состоянии остановиться даже на секундочку — он и так промолчал полдня, с тех пор как наконец-то поговорил с Метой по телефону.

Мета закатила глаза, потом бросилась к Рахель, потянула замершую в нерешительности подругу к стойке и указала на смущенного молодого человека. Между несколькими успокаивающими звуками, доносившимися из телефона и, очевидно, принадлежавшими Ринцо, Мета одними губами произнесла имена Давида и Рахель, довершив представление широким жестом.

Внезапно Мета напряглась, словно тетива, и над ее правой бровью появилась вертикальная морщинка.

— Ни в коем случае! — крикнула она в трубку, а потом прикрыла ее рукой. — Рахель, ты не могла бы позаботиться о Давиде? Ринцо вот-вот совершит финансовый полет камикадзе.

Едва Рахель согласно кивнула, как Мета, погладив молодого человека по руке, удалилась по направлению к своему кабинету.

Пока Рахель задумчиво взвешивала подвернувшуюся возможность, Давид сделал неловкую попытку поддержать разговор.

— Мета рассказывала, что вы играете в любительском театре. Над какой пьесой вы сейчас работаете?

— Мета и злой серый волк.

Слова были произнесены прежде, чем Рахель успела осознать, что говорит. Голубые глаза пробудили в ней старые воспоминания, на которые она знала как ответить. Хотя эта тактика и была сопряжена с определенным риском, она предпочитала провалить атаку, чем сдаться.

Давид издал короткий удивленный смешок, и по блеску его глаз Рахель поняла, что нечто в нем уже почуяло след. Собрав все свое-самообладание, она сказала:

— Я знаю, что ты такое. И не только глаза выдают тебя. Тебе придется представить мне чертовски убедительные объяснения того, почему я не должна немедленно отправиться к Мете и просветить ее насчет твоей истинной природы. Ты должен знать, что я даю тебе этот шанс, потому что вижу, насколько у вас все серьезно. Кроме того, ей хорошо с тобой, как бы странно это ни звучало. Так что ты можешь сказать в свое оправдание?

На миг Рахель испугалась, что, после того как она загнала Давида в угол, он может решить проблему кардинально. Однако молодой человек несколько раз моргнул, обдумывая услышанное, а потом прислонился к стойке и скрестил руки на груди. Черты его лица напряглись, в уголке губ появилась скорбная складка.

— Что ты можешь знать о том, что я такое?

Рахель с удовольствием сообщила бы ему, что вообще-то любой хоть сколько-нибудь нормальный человек должен заметить, что в нем таится нечто, чего там быть не должно. Эта неописуемая аура, окружавшая его и заставлявшая всех держаться на расстоянии, ощущение, что перед тобой чужеродное существо, которое только притворяется человеком. Но Рахель знала: Давид — человек, хотя в то же время и что-то другое. Как бы ей ни хотелось задеть его, отказывая ему в человеческом бытии, сказать этого она не смогла. Ей хотелось, чтобы он, видя, что она все знает, начал угрожать ей или, по крайней мере, зарычал на нее. Но то, что он просто закрылся, сделало все намного сложнее.

— Я знаю достаточно о тебе и подобном сброде, чтобы представить, чем закончится твой маленький тет-а-тет с Метой, — сказала она и тут же мысленно обругала себя за дрожащий голос. Хотя в Давиде не чувствовалось желания бросить ей вызов, она не хотела показать свою слабость. — Стая всегда побеждает. Я понятия не имею, какой ты, но рано или поздно ты отвернешься от Меты, потому что ее любовь держит тебя вдали от остальных.

— Я не сделаю этого!

Голос Давида внезапно стал очень громким, причем он испугался этого больше, чем Рахель, которая отпрянула за стойку, хотя этот кусок камня вряд ли мог защитить ее. Давид повернулся к ней и схватился за стойку с такой силой, что пальцы побелели.

— Нет, сделаешь, конечно, — прошептала Рахель, не в состоянии скрыть внезапно нахлынувшее сострадание — Ты — взрослый мужчина и знаешь, какие правила навязывает тебе волчья природа.

— Но я контролирую волка, — возразил Давид, по-прежнему не будучи в состоянии ответить на взгляд Рахель. — Я хочу быть с Метой и вести нормальную жизнь. И не вижу, почему я должен отказаться от нее только потому, что проклятый демон хочет играть по другим правилам.

— Демон? — озадаченно переспросила Рахель. — Так вот как ты это называешь… Но ведь волк — часть тебя, такая же, как тень. Ты не можешь просто прогнать его. Как ты себе это представляешь?

Давид поднял глаза, и Рахель вздрогнула, увидев в них гнев. Но это была всего лишь ярость мужчины.

— Вот видишь, как мало ты знаешь. Думаешь, волк — это что-то естественное, подобное психической болезни или генетической ошибке?

— Нет, конечно же, нет. Но это разделение, которое ты намерен осуществить, неправильное. Честно говоря, я думаю, что оно делает тебя еще более опасным для Меты, чем если бы ты просто покорился своей природе.

Давид презрительно усмехнулся и прислонился к стойке, собираясь дать Рахель достойный ответ. Но вдруг задумался.

— Откуда ты столько о нас знаешь?

В его вопросе не слышалась агрессия, скорее начинало проглядывать понимание.

— Кое-кто из моей семьи был таким же, как ты. — Рахель обхватила себя за плечи, словно пытаясь защититься от холода. — Он тоже с трудом причислял себя к стае.

Но человек и волк должны слиться друг с другом, таково правило стаи. Тот, кто восстанет против нее, подвергнется преследованиям.

Мгновение Давид с ужасом смотрел на нее, а потом на лице его отразилось сочувствие.

— До сих пор я только слышал об этом. В некоторых стаях действительно так, но не во всех, — спокойно сказал он, однако Рахель почувствовала, насколько неприятна ему мысль об этом. — Но здесь все иначе: наша стая настолько велика, что вожак вряд ли станет скучать по мне. К тому же мой волк легко поддается укрощению. Кроме того, похоже, ему нравится Мета. За те дни, которые я провел у нее, он ни разу не подталкивал меня вернуться к стае.

Прошло некоторое время, прежде чем Рахель по-настоящему осознала его слова.

— Ты уверен? — с сомнением спросила она.

— Да, — кивнул Давид. — Возможно, все дело в том, что я долгое время был под покровительством человека, который настолько хорошо совладал со своим волком, что жил вне стаи. Он знал, как победить демона, хотя это не сделало его счастливым. А вот я счастлив при мысли о том, что у меня может получиться вести нормальную жизнь с Метой.

— Значит, ты не собираешься рассказать ей о волке? — Рахель все еще колебалась.

Хотя мысль об этом, похоже, причиняла боль, Давид заставил себя улыбнуться.

— Зачем беспокоить ее, если мой волк ведет себя тихо?

Рахель все еще боролась с собой, когда вдруг заметила, что голос Меты затих. Сейчас появится ее подруга. Давид тоже посмотрел через плечо на дверь кабинета в другом конце холла, потом обернулся к Рахель и сжал зубы так, что кожей обозначились скулы.

— Я никогда не сделаю ей больно. Если она узнает о моем волке, я тут же уйду, обещаю!

В это мгновение Мета вышла из кабинета с раскрасневшимися от спора с Ринцо щеками. Она демонстративно выключила мобильник и с улыбкой положила его в сумочку.

— Даже если в следующие нескольких дней Ринцо будет капризничать и жаловаться на проблемы с пищеварением из-за стресса, это того стоит! Раз уж я должна выслушивать его заявления, будто я ничего не понимаю в искусстве, то и ему придется свыкнуться с мыслью, что он жалкий делец.

Мета обняла Давида, который стоял, опершись на стойку и прикрыв лицо рукой. Он сделал это из предосторожности, боясь выдать себя, и не отводил взгляда от Рахель, которая силилась улыбнуться, хотя предпочла бы заплакать и убежать. Видимо, проведенные на театральной сцене часы все-таки дали результат.

— О чем это вы так увлеченно беседовали? — Мета переводила взгляд с одного на другого, не зная, что и думать.

— Ну о чем я могу говорить не переставая? Конечно же, о пьесе. — Рахель состроила такую гримасу, словно уже сама себя терпеть не могла.

Морщинка над бровью Меты исчезла.

— Ну и как, удалось увлечь Давида возможностью поработать в качестве статиста или, быть может, осветителя?

— Нет, и швейцаром быть он тоже отказался. Тебе следовало бы лучше воспитывать этого мальчика, чтобы он прислушивался к тому, что ему говорят женщины постарше.

— Что ты подразумеваешь под словом постарше, Рахель? Не боишься перестать считаться моей подругой? — весело поинтересовалась Мета. — Я думаю, что победу над Ринцо нужно отпраздновать, и приглашаю вас в шикарный тайский ресторан. Что скажете?

Давид был еще не в состоянии собраться с мыслями, но Рахель отмахнулась от приглашения:

— Лучше уж вы, голубки, устройте себе приятный вечер. А мне еще нужно подправить платье исполнительницы главной роли — почему-то все доработки всегда тяну я. — Рахель сама удивилась тому, как хорошо удавалась ей роль подруги.

— Точно нет?

Мета, которая выглядела разочарованной, бросила вопросительный взгляд на Давида. Вполне вероятно, что молодому человеку еще предстоит допрос на тему, достаточно ли вежлив он был.

— Вы выглядите так, будто вам необходимо побыть одним. Что ж, у свежеиспеченных парочек такое бывает. Я присоединюсь к вам, когда волшебство немного рассеется.

Мета с улыбкой махнула рукой, поцеловала Рахель в щеку, а Давид тем временем взял коробку со своими вещами. Мета, вспомнив, что во время разговора по телефону сняла серьгу да так и оставила ее на письменном столе, отправилась в кабинет, Рахель воспользовалась возможностью снова поговорить с Давидом.

— Ты клянешься, что немедленно уйдешь, если волк начнет создавать проблемы?

Забывшись, она даже схватила молодого человека за локоть.

Давид серьезно посмотрел на нее.

— Я уйду, даже если у меня только возникнет подозрение, что он может причинить Мете вред.

Рахель кивнула, но отпустила рукав его куртки только тогда, когда Мета, весело болтая, присоединилась к ним. Еще долго после того, как пара ушла, она оставалась на месте, охваченная мыслями о прошлом, в котором было столько боли, но и много радости. Хотя она считала, что допускает ошибку, но лишить этого молодого человека его шанса не могла. Для этого ей пришлось бы забыть о страшной неудаче другого.

Глава 23

Хрупкие творения

Последние недели пролетели словно мгновение. Давиду очень хотелось запечатлеть каждый миг, сделать снимок каждой минуты и постепенно заменить ими свое злосчастное прошлое. Он вспомнил Ларису, у которой из-за беспокойного младшего брата не было ни одной спокойной минутки в маленькой съемной квартире. Его постоянно погруженная в свои мысли, вечно от чего-то страдающая сестра, которая в детские годы только и делала, что портила ему все… Как-то она мстительно прошептала ему на ухо, что неудивительно, что отец бросил их после его рождения. Кто же захочет жить с подкидышем? В их семье у всех глаза карие, словно шоколад с нежной горечью, кроме как у него одного. Но хотя тогда он просто скорчил Ларисе гримасу, ее слова запомнились и оставили после себя чувство стыда, от которого теперь он мечтал избавиться. Он сотрет это пятно со своей жизни чувством защищенности, которое вызывала у него Мета, бормочущая во сне и толкающая его в спину до тех пор, пока он не поворачивался и не обнимал ее. Да, так он и сделает. Вместо Конвиниуса, беснующегося из-за того, что Давид недостаточно противится своему демону, перед его мысленным взором появился Натанель. Давид невольно вздрогнул. Нет, не Натанель, а смеющийся Хальберланд, который хлопает его по спине и смеется над собственной соленой шуткой.

Всплывали все новые воспоминания, которыми Давид не хотел себя слишком долго мучить. Его с трудом укрощаемый волк, который увидел жертву, которую хотел хотя бы погонять, без колебаний был заменен чудесным образом расслабленно лежащей в ванне Меты.

Отказаться от прошлого — в этом было истинное освобождение, и Давид взялся за самое болезненное воспоминание, посещавшее его в кошмарных снах: широко распахнутые от ужаса глаза его матери Ребекки и волк, который угрожающе поднял лапу, а сквозь серое тело отчетливо угадывались очертания кухни. О только что вопящем от злости мальчике, который держался за покрасневшую щеку и от страха не мог дышать, Давид не хотел даже думать. Для волка Ребекка в этот миг была просто человеком, которого нужно поставить на место. Он не собирался ее обижать. Однако для матери, которой много чего пришлось перенести из-за своего трудного ребенка, мир рухнул. Того, что Давид не приказывал волку атаковать ее, она не поняла. Вполне вероятно, что именно эта ссора заставила ее принять предложение Конвиниуса и отдать мальчика ему… Давид больше не хотел вспоминать дрожь в руках Ребекки, и то, как она отводила взгляд, который говорил о том, что он стал чужим. Он, словно защитное покрывало, набросил на эти мгновения своего прошлого воспоминание о том, как Мета предложила ему остаться у нее.

Это работало, хотя и не очень долго. Всяческие сомнения по поводу того, что новая жизнь может пострадать оттого, что он не сможет выкорчевать свое прошлое, Давид отбросил в сторону. Он был влюбленным мужчиной, перед которым открывался чудесный мир, и было очень просто забыть обо всем неприятном. Часы, полные сомнений, одиночества и самоотрицания? Они погребены под моментальными снимками его новой жизни. Вот как все просто.

От мысли об этом Давид невольно улыбнулся и вылез из грязных сапог, прежде чем открыть дверь. Он по-прежнему чувствовал себя инородным телом в клинически чистом холле Метиной квартиры, но с этим он быстро смирился. Равно как и с удивленными взглядами соседей по дому, когда они встречали его в рабочей одежде.

— Вы занимаетесь ремонтом в квартире наверху? — каждый раз спрашивал сгорбленный господин, когда, направляясь на вечернюю прогулку, встречал Давида в фойе. Он отмел скромное предположение пожилого жильца, что является нанятым Метой рабочим, и эта информация потрясла доброго старичка. Потому что подобный парень никак не мог жить под одной крышей с таким изысканным джентльменом, как он, а тем более — рядом с такой женщиной, как Мета.

Хотя, войдя в квартиру, Давид сразу понял, что Меты нет, он был счастлив. Вот, оказывается, каково это — приходить домой, хотя ощущение сопровождалось странными мурашками. В принципе, пожилой господин с нижнего этажа не так уж и не прав: квартира действительно походила на стройплощадку. Но все было не так плохо, как несколько дней назад, когда Мета, словно обезумев, сорвала с потолка красный стеклянный светильник и он разбился на тысячи осколков. Аналогичное произошло и с некоторыми предметами мебели, и Давиду пришлось попотеть, чтобы успевать за темпом, в котором крушила все вокруг его возлюбленная. В огромной гостиной со временем остался только диван, почти пустой стеллаж для книг, стереоустановка и мольберт, подарок Меты.

На стенах были наклеены листы бумаги самых различных цветов: бледно-фиолетовый, липово-зеленый и даже вишнево-красный. Однако Мета до сих пор не определилась с тем, какой цвет кажется ей наиболее уютным. Давид старался не принимать участия в дискуссии, хотя Мета и просила его высказать свое мнение. Интуиция подсказывала, что демократия здесь поверхностная и неверное замечание может дорого ему стоить.

— Я пока даже не знаю, какую краску нанести на холст, — выкручивался он каждый раз.

В ванной Давид снял грязную рабочую одежду, предоставленную ему фирмой. После душа его потянуло к мольберту. Он бы с удовольствием отбросил в сторону угрызения совести, если бы Мета каждый вечер не смотрела на него так выжидающе. Жуя яблоко, он стоял перед ним и смеялся над собой. Если пустой холст — его самая серьезная проблема, то он воистину счастливый человек.

Он прошел к стопке дисков, которые Янник положил ему в коробку, и вставил один из них в стереоустановку. Послышалось довольное ворчание — похоже, кто-то еще очень любит громкую музыку. Поддавшись настроению, Давид взял кусок рулона бумаги из тех, с помощью которых Мета проводила свои эксперименты с цветом, принес ручку. Сел на диван, потом снова вскочил, чтобы взять толстый каталог с картинами импрессионистов, и, раскрыв, положил его на колени в качестве подставки, еще понятия не имея, что хочет нарисовать.

Давид был настолько поглощен своим занятием, что не заметил, как в комнате появилась Мета.

— Неужели в таком кавардаке на тебя нашло вдохновение? А музыка так вообще какая-то хаотическая. — Она уперлась руками в бока и запрокинула голову, как делала всегда, когда пыталась напустить на себя неприступный вид, хотя на самом деле происходящее ее трогало.

— Сказала бы просто, что тебе не нравится музыка Леона, — улыбнулся Давид.

Но поскольку критика все-таки задела его, он остался сидеть, вместо того чтобы заключить Мету в объятия.

Однако Мета не собиралась сдаваться.

— Она начала действовать мне на нервы еще на лестничной клетке. А что ты делаешь?

— Не будь такой любопытной, — ответил Давид, по-прежнему улыбаясь, и снова сконцентрировал все свое внимание на листке бумаги, покрытом множеством синих штрихов.

Потом нахмурился, словно видел эскиз впервые.

Мета вздохнула и обошла диван, чтобы сделать музыку потише. При этом она предприняла попытку взглянуть на рисунок, но в последний момент Давид захлопнул каталог и прижал его к груди.

— Задавака, — тихо сказала Мета, уселась на диван рядом с ним и в промежутках между несколькими поцелуями поинтересовалась: — Ты мне покажешь?

Давид нерешительно убрал каталог, и Мета осторожно взяла в руки исчерканный ручкой лист бумаги. Ей пришлось держать его на некотором расстоянии от себя, чтобы понять, что там нарисовано. Каркас многоэтажного дома, составленный из множества штрихов, отчего казалось, будто он мерцает. Наклоненный ветром, филигранный. На фоне ночного неба.

— В принципе чепуха… — Давид прикрыл глаза, словно не мог выносить своего творения. — Я просто хотел поймать настроение, сделать рисунок, который показывает, как я сейчас себя чувствую. Но это больше похоже на прошлое.

— Это здание производит впечатление, будто не может решиться, упасть или стоять вопреки всему, — сказала Мета, разглядывая эскиз.

— Мне стоило бы бросить рисовать! — вдруг как-то слишком пылко заявил Давид. — Мне хорошо, я доволен. Размышления о том, что я мог бы нарисовать, действуют мне на нервы.

— Но ведь этот эскиз не является результатом раздумий, правда?

Давид умолк и бросил беглый взгляд на изображенное здание. В действительности на протяжении последних нескольких дней он часто думал о том, что, может, стоит снова начать рисовать. Не затем, чтобы произвести впечатление на Мету, потому что он скорее опасался разочаровать ее… Но мысль о том, как хорошо становилось раньше, когда он сосредоточивался на рисовании, чтобы отрешиться от требований Конвиниуса и вечного томления волка, не оставляла его. Рисование всегда было для него родиной, принадлежащей ему одному. И пусть сегодня ему не нужно было отграничиваться, он чувствовал желание самовыразиться. Хотя на ум приходили различные темы, ни одна не закрепилась в достаточной степени для того, чтобы он по-настоящему воплотил ее в жизнь.

Этот странный мотив возник сам собой, и чем дольше Давид смотрел на рисунок, тем хуже себя чувствовал. Он подозревал, откуда взялся этот сюжет, но думать об этом ему не хотелось. Его новая жизнь была слишком хрупкой, чтобы подвергать ее проверке на прочность. Чем меньше он занимается своим прошлым, тем меньше риск того, что настоящее утечет у него между пальцами. По крайней мере Давид убеждал себя в этом, прогоняя мысли о покинутом Яннике и о положении, в котором оказались Мэгги и ее стая. Что бы ни нашептывала ему совесть, он считал, что заслужил кусочек счастья!

Давид бросил эскиз вместе с каталогом за спинку дивана и притянул Мету к себе. После непродолжительной борьбы она с наигранной неохотой устроилась у него на коленях и, пока Давид сидел, откинувшись и подложив руку под голову, водила пальцем по его груди.

— Как прошел день? — поинтересовался он.

Мета нарисовала несколько восьмерок на ребрах Давида, но когда выяснилось, что он не чувствителен к щекотке, пожала плечами.

— Кульминационной точкой стал звонок мамы. Очевидно, она встретилась с Карлом.

Мета бросила испытующий взгляд на Давида, но тот сидел с невозмутимым выражением лица. Она кое-что рассказывала ему о своей последней связи и о том, что ее бывший исходит из того, что рано или поздно она к нему вернется. Тогда Давид, пожав плечами, выслушал все это, но Мета подозревала, что втайне он опасается, как бы Карл не оказался прав. Тщательно взвешивая каждое слово, она продолжила:

— Поскольку мама не хотела затрагивать эту тему в присутствии папы, то позвонила мне в рабочее время. Обычно она так не поступает. И очень сложным способом попыталась узнать, закончила ли я ремонт в квартире и не надоели ли мне новшества.

— Так вот как элегантно называется секс с ничтожеством, которое у тебя поселилось, — сдержанно рассмеялся Давид. — И как, не надоели?

Мета не сразу ответила, и он резко приподнял колено, но тут же опустил, поскольку она едва не упала. И когда Мета собралась с обиженной миной слезть с его колен, крепко обхватил ее за талию.

Мгновение Мета пыталась вырваться из его объятий, потом с достоинством выпрямилась и откинула волосы назад.

— Я в изысканных выражениях ответила маме, что непреходящая прелесть новизны заключается в том, что она имеет свойство длиться на удивление долго, поэтому я не вижу повода снова возвращаться к старой схеме. По крайней мере, пока моя новая любимая игрушка ведет себя хорошо.

Давид секунду с улыбкой смотрел на нее, а потом повалил звонко хохочущую Мету на диван.

Некоторое время спустя Мета задремала. Мысли Давида кружились вокруг телефонного разговора, который он хотел сделать уже несколько лет, однако до сих пор не мог решиться на это. В сотый раз он размышлял над тем, как отреагирует на звонок его мать. Узнает ли она его? Да и кем он вообще был для Ребекки? Сыном, которого она отдала незнакомцу по имени Конвиниус, потому что странные способности мальчика внушали ей страх? Или ребенком, который стремился к чему-то, чего она не могла ему дать, — зато мог дать незнакомец? Давид пока не мог преодолеть эту раздвоенность и чувствовал, что еще не в силах сделать шаг навстречу. Любила ли его Ребекка, несмотря ни на что? Этого он не знал. Он осторожно высвободился из объятий Меты, и та мечтательно улыбнулась во сне. Она нежно провела рукой по его спине и свернулась клубочком под шерстяным одеялом. Давид натянул джинсы и свитер и взял мобильник Меты. Когда он ступил босыми ногами на каменный пол длинного балкона, его встретили темнота и прохлада. Мгновение Давид не мог определить, кто больше радуется осеннему воздуху — он или волк, настолько единым чувствовал себя с ним. Где-то на заднем плане послышался голос Конвиниуса, напоминавший о том, что не следует доверять демону. Но он просто не хотел этого слушать.

На балконе не было ни горшков с цветами, ни складного стула. По словам Меты, ветер так неприятно обдувал здание, что выйти на балкон было все равно что выйти на улицу, так зачем же там сидеть? Но Давид уже понял, что Мета тоже подчиняется закону города и не любит находиться на улице.

Прошло некоторое время, прежде чем ему удалось выяснить номер телефона некоего бара, и еще подождать, пока на другом конце послышался голос Янника, недовольно назвавшего свое имя.

— Привет! Как дела? — спросил Давид и закусил от волнения нижнюю губу.

Он частенько вспоминал о друге, но до сих пор не мог заставить себя выйти с ним на связь. Хотя это, может быть, и трусость, нельзя было не принимать во внимание, что Янник — член стаи Хагена. Стаи, от которой исходила опасность, о чем Давиду не хотелось даже думать. Иначе он был бы обязан собрать свои вещи и исчезнуть из жизни Меты.

На другом конце воцарилось молчание, и Давид уже начал опасаться, что по ошибке нажал не ту кнопку, когда услышал тяжелый вздох Янника.

— А как ты думаешь, как у меня дела, после того как ты смылся?

— Мне очень жаль, но что я могу поделать?

— Может быть, вернуться?

Судя по всему, Янник не рассчитывал на положительный ответ. В его голосе слышалась горечь, которая была ему совершенно не к лицу.

— Послушай, Янник. Я не вернусь. Я уже говорил об этом Мэгги…

— Ты не хочешь возвращаться, это точно? — грубо перебил его Янник. И прежде чем Давид успел что-то ответить, добавил: — Тогда можешь поцеловать меня в зад!

И положил трубку.

Сначала Давид хотел набрать номер снова, но остановился. Волк зашевелился, предлагая передать Яннику сообщение, от которого он не сможет отвернуться так же легко, как от телефонного разговора. Но Давид колебался. Он мог понять друга. Он ушел в мир, где не было места для Янника, даже если бы тот решился переступить границы Хагена. Он задумался над тем, не отправить ли к нему волка, но потом отказался от этой мысли. Выхода не было — и Янник понял это первым. Любая попытка быть ближе только ухудшит ситуацию.

Давид обхватил себя руками за плечи и бесцельно уставился в ночь, не обращая внимания на утешительное поскуливание волка. Итак, на пути в собственную жизнь он обрубил все концы. Это уже случилось, и смысла оборачиваться назад не было.

Глава 24

Морозная ночь

Совсем скоро ему придется вернуться к хранителю, и он не мог этому сопротивляться. А в ней все было таким зовущим, таким согревающим. И он, прислушиваясь к стуку ее каблучков, к ее дыханию, высунулся сильнее. Ей нравилось гулять по темным улицам, которые — как обычно в этом городе — принадлежали ей одной.

Он по-прежнему не понимал, почему понадобилось так много времени, чтобы найти ее. Можно подумать, что такую силу излучения, которая была присуща ей, трудно заметить! Настоящий фейерверк в темноте. Однако прошло немало времени до той поздней летней ночи, когда он нашел ее, а она — его хранителя. Было ли это действительно случайностью?

Вдруг оказалось, что он высунулся слишком сильно. Она повернула голову в его сторону, но он не стал сливаться со спасительной тенью. Он хотел, чтобы она увидела его. Поглядывая на него краем глаза, она пошла дальше, причем не быстрее, чем раньше. Ее запах, который доносился с ветром, говорил о том, что страха она не испытывает. То, что она не собиралась бежать, даже не отпрянула, придало ему мужества. Ему стало просто необходимо пробежать рядом с ней несколько шагов, может быть, мельком дотронуться до нее, прежде чем вернуться к своему хранителю. Когда его шерсть коснулась ее ног, у него возникла безумная надежда, что, может быть, она приоткроет врата, которые до сих пор открывались только во сне. Потом он услышал ее негромкий смех и вдруг забыл о своих желаниях. Осталось только здесь и сейчас…

Мета стояла перед зеркалом в спальне и теребила бюстгальтер-балконетт, из которого ее грудь угрожала вот-вот вывалиться. С точки зрения фигуры совместная жизнь с Давидом была сущей катастрофой. И не только потому, что он умел ужасно хорошо готовить. Он еще и постоянно соблазнял ее, а она позволяла себе съесть лишнее. Кроме того, они с Рахель выяснили, что их роднит любовь к еде. Так они в составе веселого трио проводили богатые на калории вечера. Результатом стали отчетливо округлившиеся формы, что Давид с удовольствием подчеркивал в своих кормительных ариях, потому что в отличие от самой Меты ему ее новые формы очень даже нравились. Не то чтобы новая фигура в форме песочных часов казалась ей некрасивой. Но она превращала ее в другую женщину… Она чувствовала себя значительнее, решительнее и какой-то… более волнующей. В последнее время ей пришлось выслушать несколько ядовитых намеков от Евы, да и мама была обеспокоена тем, что дочь набирает вес, но с этим было на удивление легко смириться. Ведь втайне она огорчалась из-за каждого нетронутого блюда, которое ей пришлось отставить на протяжении всех этих лет. Так вот она какая, выходит, новая Мета: во многих смыслах просто ненасытная! Хорошо, что с тех пор они с Карлом больше не встречались. Он был единственным человеком, которого она считала способным одним лишь взглядом положить конец ее новому развитию.

Мета снова потеребила край кружева, но бросила это занятие и натянула через голову свитер с высоким воротником-стойкой. Было совершенно бессмысленно отрицать следующее: ей придется либо заказывать себе новое белье, либо расстаться с Давидом. При мысли о том, что она может подразнить его этим, на лице Меты появилась довольная улыбка. Ах, и еще одно: если так будет продолжаться и дальше, в скором времени от смеха у нее появятся морщинки. Поэтому она не позволила улыбке остаться, надела высокие сапоги, взяла с вешалки пальто и шарф и вышла из квартиры.

На лестничной клетке Мета встретила седого господина с нижнего этажа, который стоял, зажав под мышкой субботний номер газеты, и приветливо поздоровалась с ним. Мужчина некоторое время удивленно смотрел на нее, словно не мог понять, кто это. Потом поднял вверх указательный палец, словно вспомнив что-то важное.

— А где же ваш рабочий?

— Ему нужно заработать немного денег, прежде чем он встретит меня на рынке, — быстро сказала Мета и вышла на улицу.

Ночью первый в этом году мороз покрыл все молочной пленкой, от которой сейчас остались только следы. Мете показалось, словно что-то коснулось города, накрыло его небольшими пробелами и изменило звучание привычных звуков. Она наслаждалась обжигающим холодом, когда делала глубокий вдох, и задумалась, не пройти ли пешком те несколько улиц до кафе, где они договорились встретиться с Эммой. Однако тут же автоматически включилась лень, и Мета решила, что сейчас не то время, чтобы рвать со старыми привычками, и жестом подозвала такси.

К ее огромному удивлению Эмма уже сидела на высоком табурете перед столиком. Словно то, что сестра пригласила ее позавтракать вместе, не было достаточно необычным само по себе. Приветствие заключалось в двух поспешно запечатленных на щеках поцелуях, и Мета уже начала жалеть о том, что пришла. Каждый раз, когда они оказывались вместе, у нее рано или поздно возникало чувство, что она — страшно нудная личность. И это при том, что Эмма почти никогда не вносила своей лепты в разговор.

— Хорошо выглядишь, — начала разговор Эмма, и Мета уже приготовилась выслушать едкие комментарии, которых, однако, не последовало.

— Спасибо, ты тоже, — ответила она чуть запоздало. И только потом заметила осыпавшуюся тушь под глазами у Эммы. Сестра выглядела так, словно появилась на этом табурете из ночного клуба. — Что это ты делала прошлой ночью?

Эмма запрокинула голову, словно для того, чтобы думать, ей необходимо было напрячься, потом опустила голову и сказала:

— Готова спорить, у тебя было интереснее.

Так вот откуда ветер дует. Мета пробормотала что-то невнятное и, чтобы отвлечься, обвела взглядом оживленное кафе. На заднем фоне плескалась французская поп-музыка, смешиваясь со звуками кухни и возгласами повара. Стена за баром была выложена мозаикой из оранжевых и зеленых камней, и Мета не могла сказать точно, нравится она ей или кажется отвратительной. Они сидели у окна, и она с удивлением заметила, что на город упала мгла, придавая всему голубоватый оттенок. Но скоро должно было появиться солнце и прогнать остатки морозной ночи.

— Ну же, Мета, не заставляй себя упрашивать. Я разрываюсь на части от любопытства и мечтаю узнать хоть что-то о твоей личной жизни. Как думаешь, что могло подвигнуть меня на то, чтобы не натянуть одеяло на голову, а прийти сюда? — Эмма облокотилась на стол и умоляюще посмотрела на Мету. Она действительно должна была испытывать немалое любопытство, чтобы решиться на такой подвиг. — До нас доходят только слухи. Ты нигде не показываешься со своим парнем, хотя Ринцо совершенно точно знает, что он живет у тебя. Это видно по тебе, говорит он. Тебя словно подменили. И мне хотелось бы знать, что представляет из себя этот Давид, что ты вдруг так изменилась!

Столько слов за один раз она в присутствии Меты еще никогда не произносила. Эмма тоже, похоже, осознала это обстоятельство, потому что откинулась назад и, чтобы замять неловкое молчание, принялась изучать свои ногти. К обоюдному облегчению к столику подошел официант и попросил сделать заказ. Его голос был очень мягким и, пожалуй, слишком приятным для мужчины. Обе заказали кофе с молоком и бриошь. Он понял только половину сказанного и вежливо переспросил. Мета радовалась каждой секунде, которая оттягивала разговор.

Когда официант ушел, она уже справилась с собой и была готова дать Эмме отпор.

— Информация о Давиде тебя не касается, — непререкаемым тоном заявила она. — Но если я не появляюсь с Давидом в привычных местах, то дело тут совсем не в том, что я не хочу с ним нигде показываться. Просто мы занимаемся другими вещами.

Язвительная улыбка Эммы говорила о том, что следует немедленно подробнее рассказать о своих занятиях, пока у нее не возникло неверное представление.

— Давид великолепно готовит, то есть он недавно обнаружил, что умеет это делать, и теперь экспериментирует словно сумасшедший. Кроме того, нам обоим нравится небольшой кинотеатр на углу рядом с моим домом и…

— Нуда, конечно! — ухмыльнулась Эмма. Увидев, что Мета чуть не задохнулась от возмущения, она с довольным видом принялась дуть на пенку кофе, который только что поставил официант. — Вообще-то мне следовало бы ревновать: мама вне себя из-за твоего молодого любовника, этого криминального субъекта. Твои отношения для нее — настоящая драма, и она всерьез считает, что общество только об этом и говорит. Но не стоит переживать, я с ней поквиталась, во всех подробностях описав, как Давид зарычал на нас во время твоей вечеринки. Ее потрясенное лицо мне все возместило.

Мета, откусив бриошь, чтобы выиграть время, наблюдала за официантом, который, прислонившись к барной стойке, устроил себе перерыв, держа в зубах карандаш, словно сигарету. Вполне вероятно, что он только недавно бросил курить.

— В отличие от всего остального мира ты, очевидно, придерживаешься мнения, что между мной и Давидом что-то серьезное.

Эмма удивленно приподняла брови.

— Да это же было ясно сразу, когда ты этого типа, который был совершенно невменяем, послала к себе в спальню, вместо того чтобы просто выставить за дверь. Но как я уже говорила, что бы он там ни делал, все правильно.

С тобой наконец-то можно начинать что-то делать, особенно теперь, когда ты перестала быть просто разряженной куклой.

— Значит, ты не считаешь, что отсутствие благотворного влияния Карла крайне жалким образом отражается на мне?

— Да ты радоваться должна, что избавилась от Карла! Я имею в виду, что теперь вам обоим есть кого любить: тебе твоего Давида, а Карлу — самого себя. — В ответ на ободряющую улыбку Меты Эмма добавила: — Самый лучший секс у Карла получается наедине с собой. Он такой эгоист в постели!

Эмма остановилась и так смутилась, что у Меты смех замер в горле. Но потом она одумалась. Карл — это история, а Эмма… Что ж, Эмма была сама собой — негодяйкой. Но при этом она была ее сестрой, причем единственной. Прежде чем Эмма начала оправдываться, Мета протестующе подняла руки.

— Честно говоря, я ничего не хочу знать. Давай поставим на этом точку, хорошо? — Эмма с благодарностью закивала. — Одно я обещаю, сестричка: если ты и дальше станешь считать меня глупой, будь готова защищаться. Больше я не буду реветь, если ты начнешь дергать меня за косички. Я просто возьму ножницы и отрежу твои!

Эмма заставила себя улыбнуться.

— Не будь такой многословной!

Но Мета не дала сбить себя с толку и, изобразив пальцами ножницы, сказала:

— Чик-чик!

Примерно три секунды Эмма сдерживалась, а потом захихикала. Это был самый дурацкий звук, который Мете когда-нибудь доводилось слышать, и она с удовольствием ее поддержала. Она с улыбкой смотрела на Эмму и наслаждалась неведомым до сих пор чувством того, что ей было уютно в обществе младшей сестры. Уже только потому, что Эмма открыто смотрела ей в глаза, и от ощущения, что их действительно что-то объединяет, Мете захотелось укрепить эти отношения.

— Итак, я не хочу развлекать тебя постельными историями, но могу рассказать кое-что другое, довольно необычное, — начала Мета.

Эмма вытерла черные потеки от смеха на щеках и посмотрела на нее с таким неподдельным интересом, что Мета тут же отбросила все сомнения.

— Недавно, когда я возвращалась из галереи, за мной шел волк.

Эмма надула губы и недоверчиво вздохнула.

— Волк? Ты все-таки решила меня позлить!

— Я знаю, это звучит безумно. Но я в этом совершенно уверена. Настроение тем вечером было очень хорошее, и я, вместо того чтобы как обычно вызвать такси, решила прогуляться.

— Ты что, вправду шла пешком? — недоверчиво переспросила Эмма.

— Да, хотя совесть меня и мучила. Давид постоянно говорит, что я должна возвращаться на такси, если он сам не успевает встретить меня из галереи. — Мета наморщила нос. — Он по-настоящему обеспокоен, хотя наш район самый безопасный в городе. Но я уже несколько раз его не послушалась. Не спрашивай меня, каким образом, но он всегда узнает об этом и становится бледным как мел.

То, что Давид так реагировал на подобные прогулки, удивляло Мету, но она объясняла это его видом в тот вечер, когда он явился к ней домой.

— А я-то думала, что мама отучила тебя от бродяжничества, как и от остальных дурных привычек.

Мета вздрогнула.

— Бродяжничества?

— Только не говори, что ты забыла о своей страсти бродить по улицам. По крайней мере, я прекрасно помню истерики мамы, когда она в очередной раз ловила тебя на прогулке. «Мамочка, но это же так здорово — бегать по опавшим листьям!» — передразнила Эмма детский голосок. — Такая дурацкая идея никогда бы не пришла мне в голову. Бродить по улицам… Такого никто, кроме тебя, в городе не делает. И на то есть свои причины.

— Интересно, какие же? — спросила Мета, вспоминая расстроенную маму, что-то ей говорившую. Вообще-то она не понимала и сейчас — куда уж там в детстве! — из-за чего весь сыр-бор.

Очевидно, ответ на этот вопрос был не очень-то легким, потому что Эмма в задумчивости прикусила нижнюю губу.

— Откуда я знаю, просто это так. Потому что можно встретить волка, как ты только что сама сказала… Или я что-то неправильно поняла?

Мета задумчиво кивнула, и Эмма заерзала под ее взглядом.

— Ну, рассказывай уже, — попросила она сестру.

— Уже совсем стемнело, когда я вышла из галереи. День оказался довольно напряженным, и было очень приятно просто пройтись. Освещенных центральных улиц, перегруженных транспортом, я старалась избегать. Я хотела только слушать постукивание каблуков по мостовой и чувствовать, как меня подгоняет в спину ветер. Проходя по узкому переулку, соединяющему две улицы, я вдруг что-то заметила…

Мета остановилась, словно пытаясь вызвать воспоминание. Она никому не рассказывала об этом, потому что все случившееся выглядело совершенно нереальным. Иногда, когда она думала о пережитом, ей начинало казаться, что это был всего лишь сон. Внезапно она почувствовала острое желание утаить эту историю, однако продолжила:

— Я имею в виду, что действительно видела зверя. В переулке было темно, и он прятался в тени. Только один раз он мельком коснулся моих ног, и это было похоже на… Я не могу это описать. Это было нереальным, как сон… Словно все потеряло свои четкие очертания, слилось с тенями, и возникла сумеречная сфера, где все возможно.

— А потом?

Мете вдруг стало очень сложно сосредоточиться на том, что случилось дальше.

— Мне кажется, он еще какое-то время бежал рядом, как будто провожал меня… — Ей хотелось произнести слово «защищал», но сказать такое сестре казалось невозможным. — И исчез он так же внезапно, как и появился. По крайней мере, я так думаю.

— Волк?

К великому облегчению Меты в ее голосе слышалось удивление, но не сомнение. Оно возникнет, наверное, через час или два, но тогда они смогут вместе над этим посмеяться.

— Да, волк, — задумчиво сказала Мета и посмотрела в окно.

Глава 25

Час волка

Хотя еженедельный рынок в том районе, где жила Мета, был настоящим праздником и даже в холодное время года привлекал покупателей издалека, она совсем недавно впервые побывала на нем вместе с Давидом.

Площадь, на которой сейчас царило оживление, обычно выглядела как пустынная бетонная площадка с несколькими деревцами, не производившими особого впечатления. Но на несколько часов в первой половине дня субботы эта ничейная земля превращалась в театральную сцену. Люди вдруг осознавали, что в этом городе живут, кроме всех прочих, дети, а не только взрослые, у которых вечно нет времени. Целые семьи с наполненными до отказа полотняными сумками бродили по рынку в поисках чего-нибудь вкусненького на выходные. Обстоятельные мужчины держали в руках списки покупок для меню из четырех блюд, а домохозяйки, делая заказ, ухитрялись переброситься парой слов с продавцами. Здесь с одинаковым удовольствием делали покупки как студенты, так и повара лучших ресторанов.

На этом рынке можно было купить абсолютно все, и ярко-красные помидоры на овощном лотке привлекали больше внимания, чем некоторые из выставленных в галерее картин. Мете было странно, что она несколько лет жила совсем рядом с этим чудом и ни разу там не побывала. Полная самых ярких впечатлений, она купила пакетик поджаренного миндаля и устроилась в сторонке от лотка с чаем и экзотическими пряностями.

Они с Давидом не обговорили место встречи на рынке, только приблизительное время, но Мета не переживала по поводу того, как он найдет ее в толпе. Он обладал чудесным даром находить ее в любое время и в любом месте. Она как-то пошутила, сказав, что вообще-то это ей нужно было бы, словно собаке, идти по следу его фантастического запаха. Но к ее большому удивлению, Давид не посмеялся над этим замечанием, с застывшим лицом глядя мимо нее, в никуда. Это было совершенно не в характере Давида — заставлять ее натыкаться на стену, и настолько удивило Мету, что она больше об этом не заговаривала.

Приближался обед. Какое-то время казалось, что пелена туч вот-вот разорвется и солнце обрушит свои бледные ноябрьские лучи на город, но вместо этого небо затянуло еще сильнее. Теперь его закрывали свинцовые облака, однако это ни в коей мере не мешало оживлению на рынке. Усиливающийся холод с легким морозным ароматом, казалось, только улучшал настроение толпы.

Пока Мета размышляла над тем, из чего делается корочка на миндале — она была уверена, что слышит в ней легкую нотку корицы, — появился Давид и сразу же запустил руку в ее пакетик.

— Бессовестный ты человек! — засмеялась Мета и спрятала миндаль за спиной.

Давид улыбнулся, держа красноватое ядрышко между зубами.

— Хочешь забрать назад? — с вызовом поинтересовался он, обнимая ее.

Как выяснилось, Давид уже успел посетить один из лотков и теперь заставил Мету угадывать, что же он купил. Она взяла его под руку, и они беззаботно бродили по заполненной людьми рыночной площади. Давид пришел сюда прямо с работы на старой городской вилле, о которой он очень любил рассказывать, и на нем все еще были пыльные рабочие брюки. Хотя он старательно отмывал руки, на них оставались черные полоски. Похоже, рано утром, перед выходом из дома, у Давида не возникло желания побриться, и сейчас темная щетина придавала ему какой-то разбойничий вид. Но неважно, как он выглядел, — Мета не могла представить себе ничего лучше, чем идти с ним рядом. Давид все пытался добиться от нее ответа, и наконец она заявила:

— Хорошо, еще раз. Но вообще-то я уже сыта этими загадками по горло. Ты был на рыбном лотке, правильно? О, отлично! Усач, тунец, карп, угорь… Опять нет?

Прежде чем Мета успела раздраженно вздохнуть, Давид открыл пакет и позволил ей заглянуть в него. Там кишмя кишели щупальца и панцири. У Меты закружилась голова.

— Да они ведь еще живые… — прошептала она.

— Да, но это ненадолго, — заявил Давид и подтолкнул Мету локтем.

Та вздрогнула.

— Если ты рассчитываешь совершить массовое убийство в моей квартире, то сильно ошибаешься. Мы выпустим их обратно в реку.

Давид пожал плечами.

— Хорошо, тогда сегодня вечером я пойду к Рахель. Эта женщина, по крайней мере, понимает, что ради хорошей еды тоже нужно приносить жертвы.

— Я и так уже принесла достаточно жертв хорошей еде. Вчера, например, я отдала портнихе свою любимую юбку-карандаш, потому что спасти ее с помощью припусков было уже невозможно.

Хотя Мета и понимала, что ведет себя как ребенок, она надулась, но все-таки позволила Давиду взять себя за подбородок и поцеловать. И что удивительно — так ему удалось гораздо быстрее победить все ее сомнения по поводу фигуры.

Прежде чем они ушли с рынка, Давид подарил Мете букет кремовых роз, которые тесно прижимались друг к дружке своими похожими на шарики головками. Однажды ночью он проговорился, что аромат роз обозначил для него момент, когда началась его жизнь с ней. Хотя он не пояснил, что именно скрывается за всем этим, мысль эта Мете понравилась, и поэтому розы теперь значили для нее больше, чем просто романтичный подарок.

Нагруженные доверху и усталые, они вышли на главную улицу. Давид направился было к метро, но Мета потянула его за рукав.

— Сегодня такая чудесная осенняя погода! Почему бы нам немного не пройтись пешком? — спросила она, сама удивляясь тому, насколько трудно было это предложить.

Давид постоянно волновался из-за нее, и постепенно она начала понимать, что он боится чего-то, что может с ней случиться. Сам же он постоянно ходил пешком. Он испытывал странное отвращение к любым средствам передвижения, что, однако, не мешало ему вместе с Метой ездить на такси или в метро.

И сейчас его брови словно по команде сошлись на переносице.

— Если мы не поторопимся, ракообразные решатся на прорыв.

— Хорошо, тогда сначала мы занесем покупки домой, а потом погуляем. — Мета старалась говорить спокойно, словно не замечая его беспокойства. — Рядом находится городской парк с огромными старыми деревьями, в котором никогда никого нет. А еще через него протекает река. Там все такое заброшенное и таинственное… Вполне может быть, что деревья покрыты инеем… Поверь, тебе понравится!

Одного взгляда на окаменевшее лицо Давида оказалось достаточно, чтобы заставить Мету замолчать.

— Лучше давай пойдем домой пешком и немного подышим воздухом, — предложил он. — А потом мне нужно наконец снять эти грязные вещи и выпить чего-нибудь теплого. Насчет парка… Звучит, конечно, здорово, но сегодня, по-моему, слишком холодно для долгой прогулки. Кроме того, я устал после работы.

Хотя Мета ему и не поверила — до сих пор Давид ни разу не жаловался на холод, а утомительной работе еще ни разу не удалось сказаться на его удивительной энергии, — она согласно кивнула. В глазах Давида что-то вспыхнуло, когда она упомянула о парке. Что-то, отчего у нее по спине побежали мурашки. Они шли молча, погруженные каждый в свои мысли.

Давид нес покупки в левой руке, а правой обнимал Мету за талию. Он шел быстро, хотя на ней были сапоги на высоких каблуках, и Мета с трудом поспевала за ним. Иногда она бросала на него косой взгляд и видела сжатый от напряжения рот. Прежде чем она собрала все свое мужество, чтобы поинтересоваться причиной спешки, как в конце улицы увидела аллею, которая вела к их дому.

От Давида не укрылось, что они почти пришли, и он улыбнулся Мете, а напряженная складка постепенно начала разглаживаться.

— Не может ли такого быть, любимый мой, что ты наносишь визиты и другим женщинам этого квартала, а потому так торопишься пройти открытый участок? Я уже давно это подозреваю, потому что одна пожилая дама с большим сочувствием смотрит на меня, когда выгуливает своего мальтийца.

Как и ожидалось, Давид рассмеялся — какой чудесный звук! — и Мета ненадолго закрыла глаза. В следующий миг она едва не упала, когда Давида резко оторвали от нее, и обнаружила, что стоит в одном из боковых переулков.

Глава 26

Обнаженный

Очевидно, нападавшие только и ждали, когда он ослабит внимание. В то мгновение, как его смех эхом отразился от стен домов, Давид понял, что допустил ошибку. Он почувствовал присутствие другого сильного волка, но его рука, только что обнимавшая Мету за талию, уже оказалась вывернутой за спину. Он машинально сделал несколько шагов вперед и едва не упал на колени. Прежде чем он успел прийти в себя, нападающий развернул его, схватил за отворот куртки и с такой силой приподнял, что Давид закашлялся. Он поднял взгляд и увидел синие глаза сына Мэгги Тилльманна. Тот коротко кивнул, здороваясь, и ударил Давида головой в лицо.

Черный взрыв лишил Давида зрения, правая часть лица онемела. До его слуха донесся испуганный крик Меты, и волк тут же приготовился к прыжку. Но Давид не мог допустить, чтобы его тайна открылась Мете при таких обстоятельствах. Только если ничего другого не останется…

Поэтому он призвал на помощь всю свою силу, чтобы удержать демона от принятия формы и не дать ему броситься на того, кто в какой бы то ни было форме станет угрожать Мете. Тем не менее волк попытался вырваться. Давиду казалось, что его разрывает на части, и он перестал отличать желания демона от своих собственных. Если бы не страх Меты, Давид, наверное, забыл бы о грубом нападении Тилльманна, потрясенный тем, какую силу приобрел демон после ритуала. В течение последних нескольких недель волк вел себя настолько тихо, что он даже стал забывать о его постоянном присутствии. Теперь Давид понял, что Мэгги была права: он вряд ли способен справиться с силой демона. Но в тот самый миг, когда он уже готов был покориться воле волка, тот отступил.

Тилльманн по-прежнему крепко держал Давида, причем его пальцы впились в него так, словно искали обнаженную плоть. Давид был даже рад этому, потому что иначе просто упал бы на пол, будучи не в состоянии контролировать свое тело.

Потом Тилльманн надавил ему на подбородок, с силой запрокидывая его голову назад до тех пор, пока Давид не встретился с ним взглядом.

— Что это с тобой? Когда мы встречались последний раз, ты собирался играть в доминирование. А теперь сжимаешься, едва я к тебе притронулся… Неужели тебя так легко подчинить?

Хотя Давид и пытался произвести впечатление побежденного, Тилльманн распознал правду. Он ослабил хватку на горле Давида, и тот тут же оглянулся в поисках Меты. Но пространства, оставленного ему Тилльманном, не хватало, чтобы увидеть ее. Кроме того, кровь из брови, куда ударил его Тилльманн, заливала правый глаз. Давид готов был зарычать от отчаяния, но не отваживался принять помощь волка — даже для того, чтобы нанести Тилльманну достаточно сильный удар, чтобы тот наконец убрал от него свои лапы. Демон воспользуется любой возможностью для того, чтобы вырваться и принять форму. В этом случае Давид больше не сможет скрывать от Меты, кто он на самом деле.

Наблюдая за напряжением, отразившимся на лице Давида, Тилльманн сказал:

— Ты поджал хвост из-за бабы, я прав? Ну ладно, с ней ничего не будет, по крайней мере пока. Ягау присмотрит за тем, чтобы она не сбежала во время нашего разговора. Итак, у меня предложение: пока я говорю, ты ведешь себя тихо. А потом посмотрим.

Тилльманн медленно убрал руку, а когда удостоверился, что Давид пошел на сделку, внимательно посмотрел на него. Сила демона окружала Тилльманна, словно вибрирующее поле. Оно притягивало Давида, но в то же время сила волка Давида настраивала его агрессивно.

— Разве тебе не интересно узнать, почему я решил устроить небольшую засаду именно сегодня?

— Можешь оставить это себе, — негромко, но вызывающе заявил Давид.

Презрение в его голосе заставило Тилльманна размахнуться и нанести Давиду удар под ребра.

Где-то на заднем плане хрипло вскрикнула Мета.

От удара весь воздух, казалось, испарился из легких Давида, и потребовалось мгновение, прежде чем он смог выпрямиться. Боль снова вызвала на передний план волка, который уже с трудом сдерживался. По телу Давида разлилось горячее желание поставить этого парня на место. Даже если в Тилльманне кроется сильный волк, ни Давид, ни его демон не сомневались в том, что они сильнее. Но в отличие от своего волка Давид ни капельки не был заинтересован в том, чтобы принести жизнь рядом с Метой в жертву своей раненой гордости.

— Мэгги разрешила мне находиться в ее квартале. Разве что-то изменилось? — спросил Давид. Он искренне надеялся, что Мета услышит из этого разговора как можно меньше, хотя и понимал, что для этого она стоит слишком близко.

— Ты, наверное, имел в виду ее территорию, подонок! — ответил Тилльманн. И тут же громко и отчетливо добавил: — Вот только, к сожалению, это больше не территория Мэгги, потому что менее чем через двенадцать часов мы переходим под покровительство Хагена. Моя мать решила, что лучше продать душу дьяволу, чем позволить ему сожрать себя. Потому что именно это Хаген с ней и сделал бы, хотя Парлас высказался, конечно, гораздо дипломатичнее. Итак, Хаген становится не нашим новым господином и повелителем, а нашим защитником. По крайней мере, пока не выучит нашу территорию и не решится нанести Саше первый удар.

Это известие повергло Давида в шок, и он очень внимательно посмотрел на Тилльманна. За яростью молодого человека скрывалась глубокая обида, вызванная решением его матери и вожака стаи. И дело было не только в раненой гордости: он полагал, что его предали. В отличие от Тилльманна Давид понимал, что у Мэгги просто не было другого выхода. На мгновение его захлестнула волна сочувствия, и он даже забыл, что Мета находится совсем рядом и все услышит.

— Если бы Мэгги отказалась, Хаген убил бы не только ее, но и половину стаи. Любого, кто помешал бы исполнению его планов.

Тилльманн горько рассмеялся.

— Неудивительно, что Мэгги от тебя без ума — ты действительно мог бы быть ее сыном. По крайней мере, ты на нее похож больше, чем я. И от моего присутствия она спокойно может отказаться — в отличие от твоего. И она меня даже отлучила. Я ухожу в одну небольшую стаю за пределами города. По крайней мере, так договорилась мать. Но прежде чем я покину свою территорию, мне захотелось попрощаться с тобой. Сказать, почему это так для меня важно?

Похоже, Тилльманна оставили все чувства, кроме всепожирающей ярости. Казалось, он вот-вот потеряет контроль над собой и набросится на Давида. С трудом втянув воздух через сжатые зубы, он произнес дрожащим от злости голосом:

— Это твоя вина, черт побери, что Мэгги уклонялась от ответа до тех пор, пока уже ничего нельзя было сделать. Ты обещал, что проблема с Хагеном решится прежде, чем он нас переедет. Она тебе поверила, потому что ты достаточно силен, чтобы приструнить эту безумную свинью. Но все было ложью. На самом деле тебя интересует только роль комнатной собачкой для этой бабы. На твою собственную стаю тебе насрать, так что ж ожидать, что наша будет для тебя что-то значить?

Его слова причинили Давиду неожиданную боль. С этой точки зрения он ситуацию еще никогда не рассматривал. Слишком не похожим на своих он был. И только рядом с Метой он впервые в жизни почувствовал себя полноценным. Внезапно у последних нескольких недель, когда он ощущал себя счастливым, появился пресный привкус. И хотя Давид знал, что это не так, он почувствовал себя предателем.

— А твоя подружка знает вообще, кто ты такой? Нет? Даже не догадывается, кто согревает ей постель?

Он с ненавистью посмотрел на Давида.

Секундой позже Тилльманн получил удар в лицо и ошарашенно отступил назад. Из носа его хлынула кровь. Однако прежде чем Давид успел нанести еще один удар, возмущенно закричала Мета. Он тут же развернулся и увидел, что Ягау крепко схватил ее за левую руку. Мета с ужасом смотрела на человека, намеренно причинившего ей боль, когда она только хотела броситься на помощь Давиду.

Внезапно Тилльманн с нечеловеческой силой схватил его и заломил ему руку за спину. Воспринимая боль, пронзившую тело, словно далекий отблеск, Давид попытался вывернуться из хватки Тилльманна. Но молодой человек, под кожей которого плясала тень, не поддался.

— Если ты немедленно не успокоишься, мой друг сломает твоей красавице шею, причем сделает это прежде, чем ты успеешь добежать до нее. Неважно, насколько ты окажешься быстрым, он будет быстрее. Это понятно?

Вместо ответа Давид прекратил сопротивление, не отводя взгляд от Меты, которая смотрела на него полными ужаса и непонимания глазами. Бледная от испуга, она стояла между стеной дома и своим стражем, прижимая к груди букет роз, который Давид подарил ей, казалось, целую вечность назад, с таким видом, будто упадет, если не будет держаться за него изо всех сил.

— В глубине души у тебя все восстает при мысли о том, что приходится начинать человеческую жизнь со лжи, не так ли, Давид? — продолжал тем временем Тилльманн, и в голосе его послышалось скрытое удовлетворение. — Я окажу тебе услугу: я выманю твоего волка, чтобы твоя возлюбленная смогла полюбоваться на него. В конце концов, ты ведь обладаешь этим удивительным даром — отделяться от него. Это выглядит очень внушительно! Как думаешь, понравится ей волк-тень?

С этими словами Тилльманн отпустил руку Давида. Когда он подошел к Мете, Ягау выпустил ее руку и отступил на шаг. Тилльманн возвышался над замершей в неподвижности женщиной, скрестив руки за спиной и глядя на нее пристальным, оценивающим взглядом.

— Так вот как выглядят женщины, которые путаются с хищниками, вместо того чтобы бежать от них.

В его голосе слышалось что-то столь притягательное, что Мета оторвала взгляд от Давида, чтобы посмотреть на мужчину, который подошел так близко к ней.

Тилльманн злобно ухмыльнулся.

— Поразительно! Обычно вы обходите нас десятой дорогой, словно догадываетесь, что представляете для нас интерес в лучшем случае как забавная игрушка. Но, может быть, тебе нравится, когда с тобой поступают жестоко?

— Давид, о чем говорит этот человек?

Глаза Меты настолько широко распахнулись от страха, что в них открылись бездонные зеленые озера.

Ее паника и отвращение, устремившиеся к Давиду подобно черному потоку, едва не погребли его под собой. Он почувствовал, что теряет мужество. Даже если Тилльманн сейчас повернется и уйдет, Мета, как только первый испуг пройдет, бросит его. Он потерял ее! Отчаяние плюс ярость… И на этот раз Давид не стал ее подавлять. Волк моментально вышел и заплясал под его кожей, словно темный силуэт.

Давид угрожающе взглянул на Тилльманна.

— Не делай этого! — произнес он со спокойствием, с учетом его внутреннего состояния казавшимся невозможным.

Тилльманн колебался недолго.

— Ты сам в этом виноват, — сказал он и ударил Мету в висок.

Мета слабо вскрикнула, ударившись лицом и плечом о каменную кладку. Букет роз выпал из ее рук, и она наступила на него, когда, покачнувшись, оттолкнулась от стены. Тилльманн подтащил ее к себе и крепко прижал, чтобы она не упала.

Давид увидел, как окрасились красным лоб и щека Меты, как Тилльманн схватил ее за волосы и запрокинул голову назад. Его рука рванулась под стоячий воротник ее пальто, оттягивая ткань, пока не показалась нежная шея. И раньше чем Давид успел отпустить волка, демон самостоятельно вырвался на волю, причем с такой импульсивностью, что молодому человеку показалось, будто его вот-вот разорвет на части. Однако сейчас ему было совершенно все равно.

В тот миг, когда Давида с силой оттащили от нее, Мета даже не поняла, что на них напали. На протяжении всей жизни ей никогда не угрожали, не говоря уже о грубом обращении. Но гораздо больше, чем насилие, ее шокировало другое: глаза бандитов светились таким же небесно-синим цветом, как и у Давида. Как глаза того парня, который недавно приходил к ней в галерею. Что же это за люди? Боль, когда кулак Тилльманна отбросил ее к стене и она ударилась лицом о каменную кладку, заставила ее сбросить оцепенение. Ей нужна помощь, причем немедленно!

Мета почувствовала, как сильные руки схватили ее и потянули за волосы, запрокинув ее голову так, что она могла видеть только зимнее небо. Хватка была настолько сильной, что она даже не думала о том, чтобы попытаться вырваться. Вместо этого она сосредоточилась на том, чтобы позвать на помощь. Все стало неважным: боль, замешательство… Осталось только сознание того, что ее крик о помощи будет услышан, и Мета послала его безо всяких колебаний. Все, что ей нужно было сделать, это просто позвать. Собственный крик эхом прозвучал в ее ушах, и она с удивлением заметила, что даже не открыла рот. Тем не менее ответ пришел тут же, и это был оглушительный рев. Каждая клеточка ее тела отреагировала на этот невероятный звук, который она, казалось, воспринимала всеми органами чувств сразу.

За ее спиной Тилльманн издал нечеловеческое рычание, каким выражал свое неудовольствие и Давид. Тилльманн усилил хватку на ее горле, но прикосновение его изменилось: что-то прошло через его кожу. Какая-то необычайная волна энергии, от которой Мета содрогнулась, хотя она и показалась ей знакомой, — вернее, ей был знаком источник этой силы. Между рукой Тилльманна и ее кожей появилась тень, которая с легкостью могла разорвать ей горло. С такой же легкостью, с какой Давид открыл металлическую дверь.

Не понимая, что делает, какая-то часть Меты зачерпнула этой сгустившейся в силуэт энергии и пригласила ее. Когда тень приняла приглашение, в ее душе открылось пространство, о котором она до сих пор и понятия не имела. Пронизанное светом, широкое… Будто ураган пронеслась по нему тень Тилльманна, словно никогда прежде не чувствовала себя настолько свободной и счастливой. Сначала Мета хотела воспротивиться, снова закрыть дверь — потому что этого не должно было быть. Однако потом поняла, что ей просто непривычно носить в себе эту чужую силу, и позволила ей порезвиться. Когда тень наконец покинула ее, дверь в душе Меты хотя и закрылась, но не на засов.

Напряжение, которое испытывал Тилльманн, словно испарилось. Ослабла и хватка в ее волосах, так что Мета смогла опустить голову. В тот же миг Давид умоляюще вскрикнул:

— Не смотри!

Но она уже увидела гигантского волка, стоявшего прямо перед ней и готовившегося к атаке.

Мой волк, подумала Мета, узнавая его. Волк, который сопровождал меня во время прогулок по улицам… Потом она поняла, что стоящее перед ней животное не существует — по крайней мере, в том же смысле, что и она. Его фигура была не более чем силуэтом, напоминающим волка. Тем не менее он излучал невиданную силу. Его клыки и обозначившиеся под свинцово-серой шерстью мышцы были оружием, противостоять которому не мог никто. Все в сотканном из тени волке готовилось атаковать — однако не Мету, а Тилльманна, все еще стоявшего позади нее.

Мете с трудом удалось оторвать взгляд от изготовившегося к прыжку волка и перевести его на Давида, который замер в нескольких шагах позади этого существа. В чертах его лица читалось отчаяние, понять которое Мета не могла. Она хотела утешить его, заверить, что теперь все будет хорошо, но ее внимание было приковано к пляшущей тени. Мета смотрела в глаза существу, которое беззвучно говорило с ней, и вдруг в глубине ее, словно преодолев стену тумана, вспыхнули два синих огонька. И она поняла: это существо было частью Давида. И хотело стать частью ее. Просьба была такой настойчивой, что Мета едва не потеряла сознание. Это было больше, чем она могла вынести.

— Отзови своего волка! — срывающимся голосом потребовал от Давида Тилльманн, медленно отходя от Меты на несколько шагов. — Не знаю, что здесь только что произошло, но полагаю, что мы квиты.

Сначала Давид никак не отреагировал на его слова, потом кивнул и закрыл глаза. Сотканный из тени волк, стоявший перед Метой, который словно только и ждал, чтобы она к нему прикоснулась, неохотно повернулся и направился к своему хозяину. Мета в недоумении наблюдала за тем, как волк слился с Давидом.

— Понятия не имею, на что способна твоя дамочка. Но что бы это ни было, волку оно нравится. Ты действительно умеешь преподнести сюрприз, Давид. Я, кажется, понимаю, почему Мэгги от тебя без ума.

Тилльманн повернулся и вместе со своим товарищем исчез так же внезапно, как и появился.

Давид неподвижно стоял с закрытыми глазами, готовый принять все, что может произойти. Мета в отчаянии искала слова, чтобы достучаться до него, но ей не удалось сделать даже шаг. Слишком непонятными, слишком невероятными были последние несколько минут — весь ее мир перевернулся с ног на голову. И она все еще ощущала внутри себя пространство, которое теперь, когда тень вернулась к Тилльманну, казалось покинутым.

— Мне очень жаль… Я действительно думал, что смогу скрыть от тебя волка, — едва слышно произнес Давид.

Он подошел к Мете и наклонился. Она решила, что он собирается поднять букет роз, но он тут же выпрямился. Ни взгляда, ни прикосновения.

— Теперь тебе нечего бояться, Тилльманн ушел и больше не станет тебе докучать. Ни один из нас больше не сделает этого.

Давид повернулся и пошел прочь.

Нет, останься! — хотела крикнуть ему Мета, но ее губы словно склеились.

Когда же она, наконец сбросив с себя оцепенение, хотела побежать за Давидом, то споткнулась о букет роз и упала на колени. И, не имея сил подняться, расплакалась.

Глава 27

Свободное падение

Наконец Мета нашла в себе силы, чтобы подняться и пойти домой, хотя даже не чувствовала, как ноги касаются земли. Все ее тело содрогалось, а ей казалось, что оно омертвело. Но Мете было наплевать на себя: от горя и отчаяния она едва осознавала, что творится у нее внутри. Бесконечной чередой, совершенно не подчиняясь ее воле, тянулись воспоминания: наглое нападение на них с Давидом, неведомые Мете доселе страх и боль, появление волка, который пришел на ее зов… Она ощущала отголоски тени, которую вызвала у Тилльманна, чтобы он не задушил ее. Видела тело Давида, принимавшее в себя тень. Давида, отворачивающегося от нее.

Мета всхлипнула. Перед ее мысленным взором возник силуэт волка, готового следовать за ней, который через мгновение снова слился с Давидом. Мета тряхнула головой, словно прогоняя видение. При этом она осознавала, что сотканный из тени волк был частью Давида и в то же время чем-то иным. Она инстинктивно поняла это, словно истина мерцала внутри нее, только и ожидая момента, когда сможет наконец открыться. Так и должно было быть, потому что отреагировать на это существо было так же просто, как дышать… Озадаченная Мета отмела эту мысль в сторону, и осталось только воспоминание о том, как Давид повернулся к ней спиной.

Если бы у Меты еще оставались силы, от отчаяния она закричала бы и кричала до тех пор, пока не сорвала голос. Но она смогла только закрыть за собой дверь и опуститься на пол. Она сидела, не в состоянии поднять взгляд. Да и некуда было смотреть: квартира в мгновение ока превратилась в символ заброшенности. Хотя в гостиной еще лежали диски Давида, а в платяном шкафу оставалась часть его немудреного гардероба… Те несколько недель, что они провели в этих стенах вместе, оставили совсем мало следов. Тем не менее это означало, что квартира принадлежала им двоим, что она делила с Давидом это жизненное пространство.

При мысли об этом на Мету обрушилась вторая волна отчаяния, и она свернулась клубочком у двери. Давид ушел… Эти слова словно ужасная мантра звучали у нее в голове. Он не вернется, не спасет ее, она его потеряла. Почему? Она не понимала. Он ускользнул от нее в этой безумной череде насилия и абсурдных переживаний. Что-то разорвало связь между ними, но она не понимала, что именно. Перед ней вдруг вспыхнули голубые глаза, и тут же она ощутила на шее железную хватку Тилльманна. Страх изгнал тепло из ее тела. Вот это — тот мир, от которого хотел защитить ее Давид? Поэтому он и ушел?

Бледный дневной свет за окнами квартиры постепенно превратился в темно-серый и наконец исчез совсем, сменившись ночью. Когда темнота накрыла все вокруг, Мете наконец удалось глубоко вздохнуть. И тут же горячий шип пронзил ее грудь. На миг ей показалось, будто она вот-вот задохнется. Однако боль очень скоро сменилась теплой пульсацией, словно жизнь снова вернулась в ее тело, и Мета расплакалась. Сначала тихо, почти безмолвно, затем все громче, пока остановиться уже не осталось сил. Она зарылась лицом в колени и перестала плакать только тогда, когда слез совсем не осталось. Шок подобно вору отнял у нее все силы.

Когда поздней ночью раздался звонок в дверь, Мета все еще сидела в прихожей. Прошло немало времени, прежде чем она сумела понять, что это за звук, и еще больше — пока смогла подняться, чтобы нажать на кнопку и открыть дверь. Она была выжата как лимон, и даже стоять на дрожащих ногах оказалось довольно трудно. Она еще подумала, кто бы это мог прийти в такое время. Не осталось даже слабой надежды, что это может быть Давид, — Мета слишком хорошо понимала, что он ее бросил.

Хотя она и прислушивалась к шагам по гранитному полу холла, но все равно вздрогнула, увидев пепельно-серое лицо Рахель. Мета негромко рассмеялась, и смех этот напоминал еле слышный скрежет. Подруга выглядела почти так же ужасно, как Мета себя чувствовала: волнистые волосы всклокочены и торчат во все стороны, сжатые губы превратились в бесцветное нечто, а под глазами — черные круги. Казалось, Рахель покинули все жизненные силы, осталась только усталая оболочка.

На миг Мета прикрыла глаза.

— Ты знаешь? — спросила она хриплым от слез голосом.

Рахель беспомощно всплеснула руками.

— Давид позвонил мне и рассказал, что на вас напали. Мета невольно прикоснулась к пульсирующему виску — там, куда Тилльманн ее ударил.

— И он сказал, что ты видела его волка. Я пообещала ему позаботиться о тебе. А еще я должна передать, чтобы ты не беспокоилась. Сегодня ты первый и последний раз в жизни столкнулась с насилием. И он не вернется…

При этих словах Мете показалось, что в ее сердце вонзили нож, и она едва не упала. Рахель в последний момент успела подхватить ее и отвела в спальню. Там Мета зарылась в подушки, еще пахнущие Давидом, и забылась сном.

— Значит, ты знала, что это… — Мета запнулась. — Я даже не знаю, как это назвать.

Рахель стояла на балконе, запорошенном мелким снежным крошевом, придававшем мрачному утру налет невинности. После нескольких часов сна на диване она выглядела еще более измученной, чем прошлой ночью, — если это вообще было возможно. Она посмотрела на Мету покрасневшими глазами и снова перевела взгляд на свинцово-серое небо.

— Это волк, но Давид называет его демоном. Словно он одержим им.

— Значит, ты знаешь этого демона-волка?

Хотя дул сильный ветер, Мета тоже вышла на балкон. Глубоко вздохнула и встала возле Рахель, коснувшись ее плечом. Рахель улыбнулась.

— Да, я знаю об этом демоне, — сказала она, и Мета поняла, что ей приходится делать нечеловеческие усилия, чтобы сдержаться. — Мой младший брат Августен появился на свет с такими же прекрасными синими глазами. Поэтому я сразу поняла, кто такой Давид. Мне привелось увидеть, что волк делает с человеком, в какие рамки его загоняет… Я должна была сказать тебе об этом, но не смогла. Давид настолько сильно влюбился, что я не посмела вмешаться. Кроме того, он пообещал, что бросит тебя в тот же миг, как волк вырвется на свободу, и я ему поверила. Я совершила ошибку, да? Мета покачала головой.

— Нет! Хорошо, что у нас с Давидом было время, которое мы смогли провести вместе. Так у меня появилась возможность натыкаться на одну странность за другой, не сталкиваясь сразу с его страшной тайной. Если бы ты рассказала мне все, от ужаса я, наверное, сразу порвала бы с Давидом.

Рахель с удивлением посмотрела на Мету.

— Ты же не всерьез! — вырвалось у нее. — Ты видела волка, но все равно думаешь о том, как вернуть Давида?

Потрясенная реакцией Рахель, Мета вздрогнула. Насколько бы страшным ни было случившееся в переулке, каким бы абсурдным ни казалось существование волка, она ни на миг не усомнилась в том, что хочет, чтобы Давид был рядом. Поэтому слова Рахель так задели ее. Очевидно, подруга считала, что в ту же секунду, как Мета узнает тайну Давида, она отвернется от него. Словно не стоило даже раздумывать над тем, сможет ли она терпеть волка. Успокоившись, Мета сказала:

— Да, я сделала выбор в пользу Давида, и существование демона ничего не меняет.

По лицу Рахель, стирая напряжение, превратившее его в маску, промелькнула тень надежды. Она обняла плечи измученной, дрожащей от холода подруги и повела ее в квартиру.

— То, что ты не посылаешь Давида к черту, делает тебе честь даже больше, чем ты сама думаешь. Но мне кажется, что, прежде чем принять такое серьезное решение, ты должна узнать о волке побольше. Сейчас я заварю чаю и расскажу тебе то, что знаю сама. Если ты, хорошенько подумав, по-прежнему будешь мечтать о Давиде, я помогу тебе и даже — а почему бы и нет? — стану крестной матерью вашего волчонка. Договорились?

Мета бросила на нее растерянный взгляд, но в тепле квартиры решила пропустить шутку насчет волчонка мимо ушей. Рахель отправилась в кухню, чтобы нагрузить поднос печеньем и посудой, а Мета, завернувшись в шерстяное одеяло, устроилась в уголке дивана. Голова нещадно болела, на лице расплылся синяк размером с ладонь — в том месте, где она ударилась об стену. Запястье тоже опухло, и она с трудом могла пошевелить рукой. Но какая-то часть ее все еще отказывалась верить в то, что произошло. Такого в ее мире просто не могло быть. Но в мире Давида… Там, очевидно, насилие было буднично-повседневным. Мета вспомнила шрамы — старые и новые, которыми было покрыто его тело. Куда же он ушел? Беспокойство охватило ее горячими пальцами. Хотя Тилльманн и говорил, что они квиты, но действительно ли Давид в безопасности?

Рахель вернулась с подносом, Мета быстро отогнала эти мысли. Если она проговорится, что, возможно, Давиду угрожает опасность, Рахель может забрать назад свое предложение помочь в его поисках. Теперь разумные решения Мету не интересовали.

Вопреки ее слабым возражениям, Рахель положила в чай сахар и налила сливки. Потом, взяв в руки чашку, села напротив Меты на диване и сунула ноги под одеяло. Потребовалось выпить несколько глотков чая, прежде чем Рахель приступила к рассказу, и все это время Мета от волнения с трудом сдерживалась.

— Как я уже сказала, мой брат Августен появился на свет с точно такими же предательскими глазами. Не то чтобы мы тогда понимали, что скрывается за этим генетическим чудом. В нашей семье вообще нет таких лучистых синих глаз. — Рахель печально усмехнулась. — Сейчас я знаю, что демон-волк от рождения связан с человеком. Никто не может сказать, когда происходит слияние, в какой момент демон перебирается в человека. Некоторые полагают, что человек и волк с самого начала существуют вместе, хотя лично я так не считаю: Августен еще оставался ребенком, а волк был уже взрослым и скорее его защитником, чем товарищем по детским играм. И я не считаю, что такие люди одержимы демоном, — в конце концов, он никого не заставляет всерьез причинять зло.

— Одержимы демоном? Эти слова знакомы мне только в связи с экзорцизмом, — неуверенно вставила Мета.

Хотя она понимала, почему Рахель так обстоятельно подходит к теме, но не догадывалась, к чему клонит подруга.

Рахель взволнованно отбросила растрепанные волосы со лба.

— Именно это и является основной проблемой: волка изгнать нельзя. Если ты займешься этим вопросом, то очень скоро выяснишь, что такие попытки время от времени предпринимались. Однако волк — это часть человека, и большинство таких людей чувствуют, что настолько связаны с ним, что не могут отличать собственные желания от желаний волка. Вероятно, таким легче всего.

— А что этому волку вообще нужно?

— Если не говорить о том, что волк изменяет восприятие и дает человеку неестественную силу, то немного: он любит охотиться, но желание подкарауливать и гнать жертву не имеет ничего общего с жаждой убийства. Хотя, конечно, нет ничего приятного в том, когда родной брат гоняет тебя по всему дому…

Рахель негромко рассмеялась, и это прозвучало настолько печально, что у Меты на глаза навернулись слезы. Она придвинулась к подруге и нежно обняла ее.

— Ты видела волка. Это силуэт, в лучшем случае, намек на волка, — продолжала Рахель, откашлявшись. — Можно даже подумать, что он принял эту форму только идя навстречу человеческой фантазии. Во всем неизвестном мы ищем привычные формы. И волк здесь подходит лучше всего, поскольку действительно обладает некоторыми качествами этого зверя. Демон жаждет общества себе подобных и хочет жить вместе с ними. Поэтому те, кого это касается, говорят о стаях и территориях. Ему необходимо чувство общности, тем не менее он всегда одинок, поскольку не может объединиться с другими волками. То есть ему присуще противоречие, которое так хорошо знакомо нам, людям: с одной стороны «я», с другой — «мы». Происходит постоянный конфликт, и человек как бы теряется между двумя мирами. Может быть, демон именно поэтому и гнездится в людях. Итак, волки собираются в стаи, и каждый должен отыскать внутри группы место, соответствующее его природе, — такое поведение среди людей называется иерархическим сознанием. Кто зверь-альфа? Кто самое слабое звено в цепи?

Рахель прикрыла ладонью рот, чтобы скрыть негромкий смешок.

— Вообще-то волк самый настоящий обыватель. Однако при этом все всерьез полагают, что демон воплощает в себе абсолютное зло и испытывает страсть к хаосу и разрушению. Что ж, этот демон любит хорошую потасовку, а еще — теплое место у печки.

Мета подхватила шутку, но ее смех прозвучал довольно резко.

— Думаю, с этим я как-нибудь справлюсь, — сказала она, как за соломинку хватаясь за надежду, что все самое страшное уже позади.

Однако серьезное лицо Рахель сказало ей о том, что до конца еще очень далеко.

— Августен был милейшим ребенком… с одной стороны. — Рахель запнулась, словно боясь того, что не сумеет найти подходящие слова. — Но часто возникало ощущение, что он говорит не на том же языке, что и мы. После всего, что я узнала за последние годы о волке, я сказала бы, что для Августена в детстве волк был чем-то естественным, что не поддается сомнению. Призрачный компаньон, который изменяет его взгляд на мир. Когда его сердили, мой брат мог на кого-нибудь зарычать так, что волосы вставали дыбом. И его лучше было не загонять в угол, потому что волк умел защитить своего хранителя. Если он замечал, что Августен в нерешительности или испуган, от его пассивности не оставалось и следа. И он принимал форму.

— Форму волка-тени, — тихо, почти неслышно сказала Мета.

Рахель кивнула.

— Пока его хранитель еще ребенок, тень может принимать форму волка. Позже эта способность утрачивается, и только немногие способны предоставлять волку эту степень свободы. То, что сделал вчера Давид, было чем-то особенным, Мета. Его демон, должно быть, очень силен. Вернее, Давид, должно быть, очень силен.

У Меты вертелось на языке, что тень приняла форму, повинуясь ее зову. Но одного только упоминания об этом, наверное, оказалось бы для Рахель слишком. Да и Мета не испытывала желания усложнять все еще больше.

Поэтому она снова сосредоточилась на рассказе подруги о младшем брате.

— Августен тоже был сильным? — осторожно спросила она и представила себе мальчика с темными курчавыми волосами, с такими же открытыми чертами лица, как у Рахель: как он вытягивает руку и касается крупной головы волка, который ростом почти с него.

Рахель кивнула, убирая за ухо непослушные пряди.

— Ребенком Августен был сильным, потому что находился в гармонии с собой. А почему бы и нет? Волк был ему другом, доверенным лицом и каким-то непостижимым образом частью его самого. Мы с родителями тогда понятия не имели, с чем столкнулись. Хотя мы то и дело становились свидетелями проявлений волка, но чаще притворялись, что речь идет просто о необычайно настойчивом друге-фантазии. Запутанная история, о которой никто из нас не мог говорить. Августен рос и, понимая, что семья хранит мрачную тайну и страдает от этого, становился все более и более неуверенным. Он любил нас, но и своего волка он тоже любил. Это непреодолимое противоречие было необычайно болезненным для обеих сторон и оставило глубокие раны, которые так никогда и не зарубцевались. Вполне вероятно, что Давид может рассказать точно такие же случаи из своего детства.

Мета прикрыла глаза. Она приняла рассказ Рахель настолько близко к сердцу, что забыла о собственном горе. В то же время она ощущала близость к подруге и благодарность за доверие. Рахель, должно быть, было очень тяжело рассказывать историю своего брата, историю, полную потерь, — если Мета правильно истолковала дрожь в ее голосе. В то же время она поняла кое-что и о Давиде — то, чего не осознавала раньше. Отсутствие у него родственных корней и постоянная боязнь того, что она его прогонит… Желание близости, жившее в нем несмотря на необъяснимую отчужденность… Вполне вероятно, что у Давида с Августеном были сходными не только детские воспоминания.

Легкое прикосновение руки вырвало Мету из размышлений. Это Рахель предлагала ей еще чаю. Мета с благодарностью приняла ледяными руками горячую чашку и улыбнулась. Подруга с признательностью ответила на ее улыбку.

— Даже передать не могу, как я благодарна за то, что ты пришла и рассказываешь мне все это. Это настоящая дружеская услуга.

Рахель покачала головой.

— Я должна была сделать это ради тебя… и в какой-то степени ради себя. Ты должна понять, что, получая Давида, не просто получаешь мужчину с волком в придачу, а человека, чья жизненная история, вполне вероятно, полна ловушек.

Мета пристально поглядела на подругу. Со все возрастающим беспокойством она отметила, что, прежде чем продолжить говорить, Рахель закусила нижнюю губу.

— Давид не чувствует себя одним целым со своим волком, а это может быть очень опасно. Он оставил стаю — а я считала, что это невозможно, — и не заботится о своем волке… Не стоит полагать, что с волком очень легко иметь дело, по крайней мере в том случае, когда человек перестает играть по правилам. А самое важное правило гласит: живи в стае, и неважно, насколько она мала… или насколько испорчена. Волки нужны друг другу, и им нужен сильный вожак, который прокладывает для самых слабых путь в наш мир. Поэтому волк здесь: он хочет быть частью этого мира. С этой точки зрения Давид не так уж и не прав, когда называет волка демоном. Когда человек начинает отворачиваться от него, он превращается именно в это: чужую силу, которая захватывает тебя и выдвигает свои требования. Такое раздвоение выдержит не каждый.

Рахель закрыла лицо руками, и Мета услышала, как подруга тяжело вздохнула. Только через некоторое время она отважилась задать вопрос, который давно уже вертелся у нее на языке.

— Что стало с Августеном?

Рахель провела рукой по глазам, посмотрела на Мету, и во взгляде ее читалась причудливая смесь еле сдерживаемой ярости и печали.

— Когда Августен стоял на пороге юношества, в нашу семью пришла женщина — якобы мой брат случайно встретился ей и она увидела, как обстоит с ним дело. Она рассказала нам о его тайне и предложила принять его в свою стаю. После продолжительных дискуссий мои родители отдали ей Августена, который поначалу был более чем счастлив. Вероятно, он думал, что у него может быть и то и другое — и стая, и семья. Однако женщина-вожак оказалась очень властной и выходила из себя, если Августен покидал территорию, чтобы повидать нас.

Рахель на некоторое время умолкла и, погруженная в свои мысли, в растерянности оглядела комнату.

Мета беспокойно пошевелилась, не зная, как помочь подруге.

— Рахель, — осторожно сказала она, — если тебе настолько больно… Мне не хотелось бы, чтобы ты тревожила старые раны, чтобы помочь мне.

На миг Рахель застыла, словно ее силой вырвали из сна, потом с нежностью посмотрела на Мету.

— Хотя прошло немало времени, эта история по-прежнему причиняет мне невероятную боль. Но я рада, что есть кто-то, кому я могу все рассказать. Это так страшно — отрицать существование брата, потому что все, что касается его, представляет собой ужасную тайну.

Мета пыталась найти слова утешения, но Рахель понимающе погладила ее по колену. Так они и сидели, пока Рахель снова не заговорила.

— Как я уже говорила, волк — существо стайное, и ему нужны себе подобные. Одной из причин этого является то, что волки ментально связаны между собой и могут обмениваться впечатлениями и воспоминаниями.

Мета подняла руку, останавливая Рахель. Она не могла понять, как истолковать то, что только что услышала. Мысль о том, что кто-то мог проникнуть в воспоминания Давида, озадачила ее.

— Значит ли это, что остальные члены стаи могли знать о наших с Давидом встречах?

У нее вспыхнули щеки. Что именно знали члены стаи о их стремительно развивавшихся отношениях? Рахель понимающе кивнула.

— Сам по себе этот дар — это добро, которое может способствовать усилению стаи. Однако частенько им пользуются по праву сильнейшего. Вожак Августена пользовалась им для контроля. Когда брат приходил к нам, то не отваживался открыться. Я не думаю, что на него так уж сильно давили, — вполне вероятно, что так чувствовали себя и остальные члены стаи. Но мой брат страдал от внутренних противоречий. Мы с родителями понимали, что должны отпустить его, что он не выдержит этого напряжения. — Взгляд Рахель устремился в пустоту, а слова звучали так, словно она говорила с кем-то из прошлого, что-то ему объясняя. — Если бы мы потерпели пару лет, то вполне вероятно, что Августен стал бы достаточно сильным для двойной жизни, хотя по-настоящему я в это не верю. Но мы не могли от него отказаться. Когда семья хранит какую-то тайну, это усиливает связи внутри нее, и кажется неважным, к насколько плохим результатам это может привести. Когда Августен в очередной раз уходил от нас, мы настаивали, чтобы он как можно скорее пришел снова. Пока однажды он не пришел. Ни слова прощания, просто бесследно исчез. Августен больше не мог выносить блуждания между мирами.

Хотя Рахель этого не говорила, Мета чувствовала невысказанное: она считала Августена мертвым, навеки потерянным. Что бы ни произошло, демон потребовал за предательство очень высокую цену. Мета снова спросила себя, как мог выглядеть Августен. Что-то во внешности Давида — она чувствовала это — напомнило Рахель младшего брата и подтолкнуло к тому, чтобы дать другому волку шанс. И неважно, насколько мала была надежда.

— Надеюсь, теперь тебе ясно, почему так важно до конца понимать суть волка, — продолжала Рахель, хотя видно было, что у нее совсем не осталось сил. — Ты получаешь не просто Давида плюс волка. Часть Давида связана с чем-то большим, к чему ты не имеешь отношения. Если вы оба не признаете этого, демон повернется против вас. Поверь мне, он не может бросить стаю.

Мета молчала, и тогда Рахель выпрямилась и потянулась к ней. На миг Мета испугалась, что подруга схватит ее за плечи, чтобы немедленно вытряхнуть ответ. Она озадаченно моргнула, но Рахель просто положила руку ей на плечо и понимающе кивнула.

Наконец Мета сказала:

— Когда этот волк-тень вчера принял форму, Давид решил, что я не смогу его принять. Он даже не дал мне шанса.

Осознание этого причиняло сильную боль, и Мета испугалась, что снова разразится слезами. Но разве его вывод был таким уж неверным? Какая бы женщина смогла вынести такое — как бы ни любила? О чем же говорит то, что я не только могу и готова принять существование такого волка-демона, но и совершенно сознательно приглашаю в свою жизнь человека, который несет в себе этого демона? — задалась вопросом Мета и тут же испугалась ответа.

— Тень — это существо из другого мира, и что-то в нас чувствует это. — Рахель не обратила внимания на морщинки беспокойства, появившиеся на лбу Меты. — Мне достаточно только подумать о нем, и по спине начинают бегать мурашки. Оно противоестественно, незваный гость, и это пугает нас, людей, больше, чем все те ужасы, которые он может натворить. Для Августена было невыносимым то, что он вызывает у своей семьи страх и неприятие. Но ни родителям, ни мне не удалось принять тень без страха, — с болью в голосе созналась Рахель.

— Когда я вместе с Давидом, я не испытываю страха — и неважно, вижу я волка или нет… — осторожно начала Мета. — Этот жестокий Тилльманн напугал меня. Гнев, который испытывал волк Давида, напугал меня, потому что я думала, что он может потерять самообладание и разорвать Тилльманну глотку. Но я совершенно не боялась, что волк может причинить вред мне. В конце концов, это я его призвала.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь призвала? — озадаченно перебила ее Рахель.

Мета только развела руками.

— Не знаю, как это объяснить. Я позвала его, и он пришел. Кроме того, я уже встречалась с волком Давида раньше. Он бежал рядом, словно принадлежал мне. Почему-то именно такое чувство и возникало.

Некоторое время Рахель задумчиво смотрела на нее, а потом сказала:

— В таком случае ты обладаешь даром, о котором до сих пор мне доводилось только слышать: ты можешь вызывать волка, хотя он и не является частью тебя, поэтому он тебя не пугает. Насколько я понимаю волка, его хранитель является чем-то вроде портала, откуда он может выходить в наш мир. Поэтому люди, которые не несут в себе волка, в его глазах представляют собой в лучшем случае добычу. Однако должны существовать также люди, которые могут превращаться в порталы, то есть не только притягивать к себе демона, но и предоставлять ему убежище. Поэтому неудивительно, что Давид смог оставить стаю и жить с тобой. Боюсь только, что этот дар в равной степени и благо, и проклятие.

Ничего не понимая, Мета покачала головой. Как может дар, который дает ей возможность быть вместе с Давидом, оказаться проклятием?

Похоже, Рахель разгадала ее мысли, поскольку сказала:

— Вожак стаи Августена была очень властной и ревнивой, хотя именно к ней он всегда и возвращался. Но если волк Давида испытывает к тебе притяжение, то ты представляешь собой невероятно сильную конкуренцию для его стаи. А ты знаешь, как ведут себя волки, которые чувствуют, что им бросают вызов. А что произойдет, если ты встретишься с волком, который захочет воспользоваться твоей силой? В любом случае, потенциально ты подвергаешься большей опасности, чем кто-либо из нас.

Глава 28

Темные пути

Натанель попытался попасть носком туфли в маленький камешек, однако это удалось ему только со второй попытки. И без того четко очерченные скулы на его лице выступали сильнее, чем обычно, превращая синие радужки в две темные бездны. Тело Натанеля казалось изможденным, одежда болталась на нем. Тем не менее он излучал вибрирующую энергию, источник которой никогда не пересыхал. Он смотрел вслед камешку покрасневшими глазами и, даже когда тот остановился, не мог отвести от него взгляд. Спустя некоторое время даже стоически выдерживавшему все Антону, правой руке Мэгги, надоело стоять на месте, и он забурчал. Натанель вздрогнул. Видно было: он недоволен тем, что его оторвали от размышлений.

— Вся эта беготня ничего для меня не значит.

Антон воздержался от комментариев, потому что был слишком опытным для того, чтобы недооценивать этого старика. Одно то, что Натанелю удалось найти дом, в то время как Антон не мог даже нащупать след, говорило о силе и умении, живших в изможденном теле.

Натанель запрокинул голову и посмотрел на пустой дом, в слабом послеполуденном свете производивший особенно мрачное впечатление. Воскресная тишина ни сколько не упрощала дело — не хватало привычного шума машин. Он изучил дом и выяснил, что времена его упадка остались позади. Несколько дней назад дом посещало множество людей. Вероятно, скоро появятся машины специалистов по реставрационным работам, чтобы помочь старой городской вилле обрести блеск. Интересное представление…

Натанель сосредоточился и выяснил, что ни местная молодежь, ни бомжи не воспользовались шансом разбить окно и заявить свои права на заброшенный дом. Вероятно, дело заключалось в том, что этот престижный квартал отправлял свое молодое поколение в интернаты, а немногим оставшимся в городе бродягам и наркоманам шикарная обстановка была не по нутру. Неудивительно, что сильные стаи никогда не пытались прибрать к рукам красивый квартал Мэгги: он просто не соответствовал их представлениям об идеальных охотничьих угодьях. Хотя аура беспокойства, которой был окружен дом, угрожала перекрыть все остальное, в восприятие Натанеля осторожно прокрался и другой след, и на его узких губах обозначилась улыбка. Не то чтобы Янник имел какие-то шансы скрыть от него свое присутствие, но он, по крайней мере, оказался достаточно умен и держался на определенном расстоянии, чтобы Натанель не схватил его за шиворот и не отослал домой. Хороший знак, что после всех этих недель, когда юноша, словно раненый зверь, прятался в доме Рут, теперь он набрался мужества и последовал за ними. Кроме того, Натанеля успокаивало то, что Янник будет рядом, когда он доведет свой план до конца. — Хочешь подождать меня здесь, на улице? — вежливо поинтересовался Натанель у дышавшего ему в затылок Антона, прежде чем повернуться и уйти.

Антон пожал плечами.

— А Мэгги хотела бы этого? В конце концов, она послала меня для того, чтобы я присматривал за тобой.

— Как хочешь, — сдался Натанель и принялся исследовать запертую входную дверь.

Мэгги и ее гвардия встретили Хагена на границе и пригласили на территорию, чтобы определить, каким образом лучше защитить ее от вторжения со стороны Саши, — по крайней мере, так обставил вторжение Хагена дипломатичный Рене Парлас. Натанель с разрешения Хагена отправился осмотреться, и Мэгги заботливо приставила к нему молчаливого Антона. Обе стороны хорошо понимали, кого на самом деле ищет старик. И оставлять его при этом одного Мэгги не хотела.

Дверь дома оказалась массивной и замечательно запертой, однако когда Антон предложил открыть ее силой, Натанель от его услуг отказался и принялся возиться с замком с помощью складного ножа.

— Он ведь все равно поймет, что мы здесь, — заявил Антон.

Натанель с трудом выпрямился и убрал за уши пепельно-серые волосы.

— Да, конечно, но раздражать его лишний раз я не хочу. Раненый волк особенно опасен. У меня нет желания сносить эту дверь с петель, чтобы в следующий миг на нас напали.

Антон посмотрел на него так, словно сомневался, что с Натанелем может случиться нечто подобное, но все-таки предложил:

— Я сделаю это плечом, тогда она просто разок хрустнет.

Натанель отошел в сторону, и мгновением позже они вошли в пахнущий плесенью холл. Внутри дом излучал ту же вызывающую беспокойство энергию, которая привлекла внимание Натанеля. Однако отчетливого следа по-прежнему не наблюдалось. Он ненадолго замер, а затем сказал:

— Мы начнем сверху, из-под крыши. Если не ошибаюсь, оттуда открывается чудесный вид на небо. В полной луне есть нечто успокаивающее.

Когда Натанель открыл дверь из тонкой фанеры в конце лестницы, то выяснилось, что он был прав в своем предположении: Давид сидел, прислонившись спиной к деревянной балке, и глядел в чердачное окно. Большие резервуары для воды стояли пустыми, пол был покрыт слоем пыли, в некоторых местах окрасившейся темным, — там, где сквозь старую кровлю протекла вода.

Натанель вошел — Антон предпочел остаться внизу, — но Давид только ненадолго поднял взгляд, не будучи ни удивленным, ни неприятно пораженным присутствием нежданных гостей. Натанелю было бы необычайно сложно описать свое восприятие этого момента: на корточках, погруженная в себя, сидела его последняя надежда, и глаза у нее были пугающе пустыми.

Бровь Давида была разбита и покрыта запекшейся кровью — свидетельство стычки с Тилльманном. В качестве подарка сын Мэгги оставил вторгшемуся на их территорию Хагену и остальным непрошенным гостям воспоминания об унижении Давида в головах своей стаи. На щеке Давида виднелись темные следы — это текла кровь из раны на щеке, а он вытирал ее ладонью. Очевидно, у него не хватило сил на то, чтобы полностью все убрать. Хотя дух Давида был недосягаем для Натанеля, ему удалось понять, что молодой человек пришел сюда сразу же после стычки с Тилльманном.

— Эта блондинка, похоже, не очень обрадовалась, сведя знакомство с твоим волком?

Натанель не стал делать над собой усилие, чтобы скрыть разочарование в голосе. Хотя он хорошо понимал, к чему идет дело, какая-то часть его надеялась, что эта история закончится иначе. Значит, должно быть другое объяснение тому, что Янник и его волк чувствовали себя удивительно хорошо в присутствии возлюбленной Давида.

Давид воздержался от ответа и снова устремил взгляд в окно.

— Что ж, есть и положительные моменты в том, что твое увлечение закончилось. В каком-то смысле Тилльманн даже оказал тебе услугу, потому что в противном случае однажды перед дверью ее квартиры оказался бы Хаген. И что тогда? Для женщины так проще. Пусть даже это было самым страшным событием в ее жизни, это все же лучше, чем оказаться лицом к лицу с жаждущим отомстить вожаком стаи, который пришел требовать свое по праву.

Давид негромко вздохнул, но был по-прежнему напряжен, как обеспокоенно отметил Натанель. Хотя он и сам толком не знал, кого ожидал увидеть. Воина, горящего желанием отправиться в бой, после того как только что разбили мечту всей его жизни? Испуганного щенка, который после неудачного выхода в мир людей надеется на то, что его снова примут в лоно стаи? Натанель был слишком стар и слишком опытен, чтобы быть настолько наивным. Перед ним сидел влюбленный молодой человек, у которого не было ни малейшего желания восставать против судьбы.

На миг Натанель закрыл глаза. Путь, на который ему предстояло вступить, лежал перед ним — ужасный и ясный. Понимание того, что в конце Давид снова воссоединится со стаей, настоящей стаей, утешало мало. Слишком велик был риск того, что этот мальчик может стать очередной жертвой в списке Хагена. Впрочем, другой возможности не было, время убегало у Натанеля между пальцами. Если он хочет уберечь стаю от гибели, нужно действовать — причем здесь и сейчас. Для чувств и угрызений совести времени нет. Колеблющийся проиграет в борьбе за первенство. Этот опыт он тоже приобрел весьма болезненным образом. Поэтому Давида придется загнать в угол, даже если при этом в нем что-то сломается.

— Ты не находишь, что цена за предательство Хагена слишком высока? — спросил Натанель.

Он с трудом подбирал слова, расхаживая по чердаку.

Давида мало интересовало то, что Натанель оказался в более выгодном положении. Очевидно, он не боялся нападения. Более того, ему это было безразлично.

Под глазами Натанеля легли глубокие тени, и одновременно он с легким содроганием заметил, как его опутывает сила волка. Она превращала его ранимое, больное тело в непобедимое оружие.

— Я еще могу понять, что ты готов заплатить кровью за испытанное счастье. Но то, что ты без борьбы отдаешь Хагену женщину, с которой у тебя зашло так далеко, у меня просто в голове не укладывается.

Глаза Давида оживились.

— Хаген нацелился на Мету, хотя я с ней расстался?

— Да.

Этот ответ менял все. Давид вскочил на ноги с твердым намерением бежать. Однако Натанель ожидал такой реакции. Его тень устремилась к молодому человеку и, прежде чем тот успел сориентироваться, опрокинула его на пол. Тело Давида с грохотом ударилось о половицы, из горла хлынула кровь. Он приготовился защищаться, но тень уже вернулась к своему хозяину.

Привлеченный шумом, на чердак поднялся Антон и, нахмурившись, посмотрел на Натанеля. Маленькая демонстрация силы, похоже, произвела на него впечатление. Давид с трудом приподнялся и прижал руку к раненому горлу. Казалось, помощник Мэгги собирается протянуть ему руку, но Натанель издал предостерегающий рык, и здоровенный парень остановился с ничего не выражающим лицом, безвольно опустив руки.

Внезапно на одном из нижних этажей послышался глухой грохот. Натанель, закатив глаза, повернулся к Антону:

— Будь так добр, задержи этот неловкий полтергейст, но только аккуратно. И подождите нас внизу. Сейчас мне не до раздражителей.

Едва Антон скрылся за дверью, как Натанель снова устремил взгляд на Давида. На лбу у того образовалась такая глубокая морщина, что ранка на брови угрожающе натянулась.

— Если хочешь спасти эту женщину, тебе не остается ничего другого, кроме как остановить Хагена. Думаю, ты уже это понял, — сказал Натанель, в то время как Давид подтянулся на сырой балке чердачного перекрытия. — Никто в стае не в состоянии выступить против него. Только ты и я обладаем даром вызывать волка.

— Тогда почему же ты просто не пошлешь своего волка, чтобы он рассчитался с Хагеном? — хрипло поинтересовался Давид. Очевидно, то, что его поставили на место, вызывало немалое раздражение. — У тебя достаточно легко получается указать мне подобающее место.

По лицу Натанеля ничего нельзя было сказать о его мыслях, когда он ответил:

— Мой волк не сильнее тебя, Давид. Ты хорошо это понимаешь. Ты подчиняешься только потому, что тебе нужна фигура отца. Твое желание говорит о тебе больше, чем тебе того хотелось бы, потому что это делает тебя предсказуемым.

Давид тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху.

— В данный момент мне это, честно говоря, до задницы. Сейчас я отправлюсь к Мете и позабочусь о том, чтобы она уехала из города. Поищи себе другого исполнителя на роль убийцы тирана. Вон, Антона спроси: может, у него найдется время для такой дурости.

Но прежде чем Давид успел сдвинуться с места, Натанель рыкнул на него. И словно его тело повиновалось неписаному закону, Давид остановился и сердито посмотрел на старика.

— В данный момент Хаген с Мэгги, и они вместе обходят границу с территорией Саши, — невозмутимо заявил Натанель. — Поэтому у нас есть еще немного времени, прежде чем Хаген займется делами сердечными и покажет твоей милой, на что способен вожак стаи, который чувствует себя преданным и отвергнутым.

— Звучит так, словно Хаген — какой-нибудь обиженный любовник. А ведь я не первый, кто оставил стаю. Ты извинишь меня? Я потратил достаточно много времени, таращась на небо, вместо того чтобы позаботиться о безопасности Меты. Ради болтовни с тобой я не стану рисковать и гадать, не отправил ли уже Хаген свою команду, чтобы познакомиться с ней.

— Давид, неужели так сложно понять, что для Хагена ты не просто рядовой член стаи?

Давид только отмахнулся и направился к двери, которая вела на лестницу. Натанель продолжал:

— Когда-то ты принадлежал Конвиниусу. Приемный отец не только передал тебе редчайший дар, но и оставил на тебе несмываемое клеймо — такое, которое обычно ставят только родители.

Услышав имя Конвиниуса, Давид замер. Выругавшись, он провел ладонью по волосам и повернулся к Натанелю, который, очевидно, был готов к такой реакции. Внезапно, без какого бы то ни было желания со стороны Давида, под его кожей оказалась тень волка, вызвав горячее покалывание.

— Какое, черт побери, отношение имеет ко всей этой истории Конвиниус? Натанель, если ты просто пытаешься меня удержать, я забуду об уважении и сломаю тебе шею, прежде чем ты успеешь послать на меня своего чертового волка.

По губам Натанеля скользнула улыбка, отчего его изможденное лицо исказилось.

— Расслабься, у нас достаточно времени, поскольку Хаген наверняка не откажет себе в удовольствии поймать дамочку лично.

— Ее зовут Мета!

Натанель только пожал плечами.

— Как пожелаешь. Для меня все люди одинаковы, все они словно тени. В отличие от тебя, я никогда ими не интересовался. — Давид попытался протестовать, но он строго посмотрел на него, и, повинуясь привычке, молодой человек промолчал. — Я хочу рассказать тебе кое-что о прошлом Конвиниуса. Вероятно, мне следовало сделать это гораздо раньше, тогда всего этого не произошло бы. Что ж, если задуматься, это не первая моя ошибка. — Натанель покачнулся, но справился с собой. — Неужели ты не мог выбрать уголок поуютнее? — спросил он, но Давид только нетерпеливо заворчал в ответ. — Как ты и сам знаешь, когда-то Конвиниус был в стае. Он пришел к нам в очень юном возрасте, еще совсем ребенком. В моих воспоминаниях он был беззаботным парнем, чувствовавшим себя в волчьей шкуре очень привольно. На голове у него было что-то вроде светлых кудрей, штопором торчавших во все стороны. Несколько десятилетий спустя я стоял перед его растерзанным трупом, и вид его наголо обритой головы произвел на меня огромное впечатление. Когда Конвиниус только прибился к нашей стае, я и представить не мог, что жизнь так изменит это жизнерадостное создание. С его закадычным другом Хагеном дело обстояло совершенно иначе.

Услышав эти слова, Давид озадаченно приподнял брови, и Натанель негромко рассмеялся.

— Верится с трудом, правда? Конвиниус и Хаген — воплощенные противоположности. Но что остается двум молодым людям, которые находятся в самом низу иерархии, как не держаться друг друга? Сложная ситуация — это сближает. Такая дружба не обращает внимания на различия. Тогда я совершил первую ошибку: я надеялся, что дружба с Конвиниусом направит Хагена по правильному пути.

Нетерпеливо махнув рукой, Давид прервал рассказ Натанеля.

— Все это действительно очень интересно, но, может, мы отложим экскурс в историю до другого раза?

— Нет, — сурово ответил Натанель. — Чтобы справиться с Хагеном, ты должен понять, кто он есть. Например, ты знал, что его воспитала другая стая, которая впоследствии его прогнала? — Давид только равнодушно пожал плечами, но это не остановило Натанеля. — Потому что волк убежал от него — так они это объяснили. В принципе, ничего удивительного, в юном возрасте волк еще способен самостоятельно принимать форму тени и заниматься собственными делами. Однако Хаген давно переступил порог возмужания. Вот только в глазах нашего тогдашнего вожака Пирошки он был совсем еще ребенком, и ее не волновало, что у него уже растут усы. Нам следовало быть настороже. Однако сначала все шло хорошо. Когда же на нашей территории начали происходить странные вещи, то, вероятно, лишь таланту Конвиниуса Хаген был обязан тем, что подозрение никогда не падало на него.

Натанель не мог больше сдерживать болезненный стон. Последние недели потребовали мобилизации всех его небольших резервов, и поиски Давида их исчерпали. Он трудом опустился на пол и провел ладонью по лбу, покрытому холодным потом. Где-то внутри, несмотря на беспокойство, охватившее демона, негромко утешающе взвыл волк.

Натанель в очередной раз осознал, насколько сильно страдает его спутник от того, что хранитель постепенно теряет силы. Оба давно уже понимали, что скоро им предстоит расстаться, но это нисколько не упрощало дело. Натанель слился со своим волком более чем кто бы то ни было в стае, а потому осознание того, что разлука скоро наступит, делало мысли о смерти невыносимыми.

Поколебавшись, Давид подошел к Натанелю и опустился перед ним на корточки. Злость в его взгляде сменилась беспокойством, хотя он по-прежнему не решался прикоснуться к старику. Натанель понял, что его состояние беспокоит парня. Что бы он ни делал, Давиду не удавалось отвернуться от него. Как бы ни гордился Натанель этим доказательством привязанности, в его планы она не входила. А он намерен был их придерживаться — на этот раз он не имеет права на ошибку.

Натанель медленно открыл свой дух и выпустил на волю воспоминания. При этом он глядел в широко распахнутые глаза Давида, который впервые столкнулся с этим даром демона. Давид привык к тому, что более сильные волки вторгаются в его воспоминания, чтобы контролировать и унижать его. Однако теперь ему открылся истинный смысл этого дара — объединяющий момент, который мог связать стаю воедино. И этот дар Хаген превратил в оружие для подавления.

Давид погружался в прошлое Натанеля, и лицо его окрасилось в серый цвет, словно его оставили все силы. Демон охватил его, окутал тенью. Наконец Натанель закрыл глаза и тоже погрузился в прошлое, чтобы отвести молодого человека туда, куда следовало.

Глава 29

Убийство короля

Добрых два десятилетия тому назад времена для стаи были непростыми: размеры города были несопоставимы с теперешними, существовал даже отток жителей. Многие люди уходили в окраинные районы, туда, где развивалась промышленность и где семьи могли заплатить за землю. Центр с его многоэтажными домами и съемными квартирами по вечерам напоминал город призраков. Плохие охотничьи угодья. Волку нравилось, когда вокруг него все вибрировало от множества следов, когда дороги были полны ритма стучащих сердец. Кроме того, стая насчитывала хорошо если дюжину волков. Было похоже, что демон, которым были одержимы они все, отступал из города, словно чахнущие угодья удерживали его от того, чтобы и дальше иметь дело с людьми.

Пирошка, их вожак, подумывала о том, чтобы оставить город. Те, кто не хотел уходить, должны были примкнуть к одной из стай, которые еще оставались в тени города. Некоторые, и в числе их был Натанель, восприняли эту идею как то, чем она, собственно, и являлась — признаком слабости. Вожак, которая готова распустить собственную стаю, никуда не годится. Вместо того чтобы расширять территорию, она согласна потерять стаю. Однако времена были тяжелые, а стая — маленькая.

За годы, прошедшие с того лета, когда жара навалилась на город свинцовым покрывалом, из-за чего он казался еще более безжизненным, чем обычно, Натанель не раз задавался вопросом, почему сам не попытался тогда стать вожаком стаи. И когда он бывал честен с самим собой, то признавался, что просто не создан для этого. Он был человеком второго ряда, ему недоставало таланта делать шаг вперед и тащить за собой остальных. Он крепко верил в то, что для стаи будет лучше, если руководить ею станет сильный волк. Вот только в то лето за силой потянулся не сильный волк — и выиграл.

Когда Пирошка созвала стаю, уже смеркалось, но покрытие лежавшего в стороне стадиона еще сверкало в последних лучах солнца. Размягченное жарким днем, оно прилипало к подошвам, смешиваясь с пылью города.

Натанель пришел одним из последних. Спина горела от солнца, промокшая от пота рубашка прилипала к спине. Всю вторую половину дня он бегал по городу, хотя в такую жару даже дети не плескались в фонтанах. Однако беспокойство, охватившее город, смешалось с его собственным, так что он просто не выдержал бы сидения на одном месте. Когда его достиг зов Пирошки, он мгновение колебался. Вот до чего уже дошло!

Хотя Натанель чувствовал, что Пирошка хочет, чтобы он был рядом, он оставался в последнем ряду. Во время трибунала он не хотел стоять рядом с ней. Близость к ней была для него болезненной — с тех пор как она начала заговаривать о своих планах оставить город. Натанель понимал, что роль разочарованного любовника ему не к лицу, но просто не мог перестать быть самим собой — судьба стаи была для него на первом месте. Если Пирошка считает иначе, рядом с ней должен быть кто-то другой.

Едва Натанель занял свое место, как вокруг него начали собираться некоторые члены стаи. В то время как вожак, с первыми седыми прядями в волосах, стояла в стороне. Надлом обозначался все сильнее, однако он не задевал сознание Пирошки. Она достаточно хорошо знала Натанеля, чтобы понимать, что ему не нужно место вожака. В ее глазах он не был вызовом. Он был балластом, который придется сбросить в поисках нового теплого местечка.

Однако сегодня, похоже, речь пойдет о другом, хотя Натанель не догадывался, что может быть настолько важным. Когда они наконец собрались, Пирошка сделала шаг вперед, и все внимание тут же обратилось на нее. Натанеля всегда восхищал ее авторитет, и то, что он привлек и его тоже, причиняло боль.

— Вы наверняка догадываетесь, почему мы собрались сегодня. Над свежерастерзанным трупом у реки собираются мухи. Какой это труп по счету с начала лета? Что-то я уже сбилась со счета.

Под раздраженным взглядом Пирошки стая начала юлить, и даже Натанель почувствовал, как кровь прилила к щекам, словно его могли терзать угрызения совести. Хотя из-за немилосердного солнца почти никто не выходил из дома, на протяжении последних нескольких недель на улицах появлялись обезображенные трупы. Не только на территории стаи, но и в ничейных землях. Но прошло некоторое время, прежде чем возникло подозрение, что кто-то из них охотится. В принципе, в этом не было ничего необычного для волка, которому нравится идти по следу и загонять добычу.

Может быть, даже чувствовать ее страх. Но зверски убить человека?

— Теперь мы можем исходить из того, что убийца — в наших рядах. — Услышав эти слова, Натанель вздрогнул. Интересно, откуда Пирошка это знает? И словно угадав его мысли, она улыбнулась одними губами. — Мы можем исходить из этого потому, что я осмотрела труп, прежде чем появились люди. Охотник, оставляющий свою жертву, словно растерзанное произведение искусства, очень скоро сам превращается в гонимого. А ведь все мы согласны с тем, что не можем позволить привлекать к себе внимания. Поэтому за такое может быть только одно наказание: смерть.

По рядам пробежала волна недоуменного ворчания, поскольку некоторые не совсем уразумели слова Пирошки. Однако Натанель очень хорошо понимал, к чему клонит вожак: среди них появился убийца. Он быстро оглядел такие знакомые лица. Того, что сказала Пирошка, просто не могло быть. Никто из них не был способен так хорошо закрываться от вожака. Или она настолько пренебрегла своими обязанностями в последнее время? Вопрос вертелся у него на языке, но тут Пирошка заговорила снова.

— С тех пор как был обнаружен последний труп, у меня появились подозрения. Многие следы можно смыть в реке, но, к счастью, не все. На этот раз я проследила за нашим охотником.

— Ты наблюдала за тем, как он убивал эту женщину?

Натанель недоверчиво смотрел на вожака. В тот же миг авторитет Пирошки настиг его, словно удар в живот, но ему показалось, что в ее глазах промелькнуло волнение. То, что она видела, нисколько ее не испугало.

Пирошка снова сосредоточилась на стае, не решавшейся пошевелиться.

— Хаген, может быть, ты выйдешь добровольно? — спросила она с обманчивым спокойствием в голосе.

Но ничего не произошло, и рот ее искривился в суровой улыбке. Стая беззвучно расступилась. Вокруг молодого человека образовалась пустота. Даже Натанель, который только-только оправился от потрясения, тоже отступил. На расстояние, с которого мог наблюдать за внезапно начавшимся трибуналом.

Хаген отказался от того, чтобы оглянуться через плечо в поисках поддержки тех, к числу которых он только что принадлежал. С его губ не сорвалось ни единого слова. Он медленно опустился на колени, словно признавая приговор Пирошки, но при этом смотрел на подходившую женщину сквозь черные пряди, упавшие на лицо, холодным и оценивающим взглядом. Его худощавое тело, еще не набравшее полную силу, вздрагивало.

— Итак, ты не отрицаешь? — спросила Пирошка.

Натанелю показалось, что вожак радуется возможности как можно скорее покончить с этим делом, прежде чем будут заданы новые вопросы, которые заставят ее открыться в невыгодном свете.

Когда Хаген упрямо промолчал, она кивнула.

— Значит, ты принимаешь приговор. Мы приведем его в исполнение — здесь и сейчас.

Выжидая, Пирошка смотрела на Хагена, и тень уже плясала под ее светлой кожей. Она готова была ударить в любой момент.

Внезапно тишину прорезал крик:

— Подожди! Ты же не можешь просто взять и убить Хагена, прежде чем он признал свою вину.

Голос Конвиниуса дрожал от отчаяния, когда он вышел из толпы. Было похоже, что он хочет подойти к своему другу, может быть, даже встать рядом с ним. Но он только остановился, совершенно огорошенный происшедшим, не будучи в состоянии осознать все это.

— Хаген никогда бы не сделал этого! Может быть, ты ошиблась.

Пирошке не понадобилось много времени, чтобы найти ответ:

— Нет.

И она вызвала своего волка. Тень завибрировала в сумеречном свете и приблизилась к Хагену, который стоял на коленях с покорно опущенной головой, словно жаждал смерти. Однако прежде чем волк Пирошки успел вонзить клыки в шею Хагена, на него самого напали и швырнули на пол.

Натанель стоял словно завороженный, не в состоянии осознать, что только что сделал Конвиниус: он послал своего волка, чтобы тот остановил Пирошку. Однако этого не может быть! У кого, интересно, мальчик научился этому? В то время как все его внимание было направлено на дрожащего от напряжения Конвиниуса, у ног которого сражающиеся волки сплелись в клубок, Хаген подскочил к Пирошке. Удивленной женщине не удалось даже поднять руки, чтобы защититься. Она растянулась во весь рост, и тут же Хаген схватил ее за голову и с нечеловеческой силой ударил об асфальт. До Натанеля донеслось два глухих удара, третий сопровождался хрустом ломающихся костей черепа. И в это мгновение стаю пронзила уверенность в том, что их вожак мертв. Хаос, воцарившийся в тот же миг, Натанель воспринимал словно в тумане. Он успел заметить, как его пальцы вцепились в футболку Хагена, и он попытался приподнять молодого человека, чтобы нанести ему удар в лицо. А потом все смешалось — эффект пустоты, в которую готов был рухнуть демон, оставшийся без вожака. Последний жалобный вой волка Пирошки, когда тот прощался со своей хранительницей, едва не разорвал ему сердце.

Когда он снова пришел в себя, то увидел на полу корчащегося от последствий вынужденно проведенного ритуала Хагена. Рядом с ним стоял на страже Конвиниус. Никто из членов стаи не осмелился бросить Конвиниусу вызов. Уважение к нему было чересчур велико.

— Мы никогда не будем говорить о случившемся, — хриплым голосом произнес Хаген, и почти вся стая согласно кивнула. — Пирошка мертва, а значит, больше трупов на нашей территории не будет. Мы останемся здесь, в тени.

Натанель хотел заговорить, но его захватило единение стаи, принявшей нового вожака. Как мог одиночка что-то возразить? Он бросил последний взгляд на труп Пирошки, под головой которой все шире и шире растекалась темная лужа. Натанель опустился на колени, чтобы закрыть ей глаза, и в нем поднялась уверенность, что ими руководит сильнейший. Завоевал ли он это место хитростью — таким вопросом он не задавался.

И только один из них не забыл задать этот вопрос Хагену — Конвиниус. Когда стая, утомленная ужасами последних нескольких часов, разбрелась, он подошел к своему необычайно спокойному другу. От Натанеля, наблюдавшего за этой сценой с некоторого расстояния, не укрылось хмурое лицо Конвиниуса. Этот мальчик полагал, что поступил правильно, придя на помощь невиновному другу, и теперь хотел это услышать.

— Пирошка ошибалась, ведь так?

Хаген не колеблясь ответил на его взгляд.

— Если хочешь встать во главе стаи, надо быть сильнее других. Нужно усилить своего волка, предложить ему что-то, — спокойно ответил он, пытаясь в доказательство дружбы положить Конвиниусу руку на плечо, но тот отпрянул.

— Это не ответ на мой вопрос, — продолжал настаивать он.

Конвиниус заставил себя ответить на взгляд Хагена, однако по дрожанию его губ было ясно, что он очень хорошо понял ответ.

— Конвиниус… — начал Хаген, но друг уже отвернулся от него.

Он уходил, и Натанель каждой жилкой чувствовал, как Хаген зовет его — отчаянно и зло. Ответа он не получил.

Воспоминания медленно сливались в серое покрывало, пока оно не разорвалось перед внутренним взором Давида. Он снова очутился на чердаке, лицом к лицу с Натанелем. Веки пожилого мужчины были закрыты, словно он спал, однако Давид чувствовал, что тот просто дает ему время переварить увиденное. Давид чувствовал себя так, словно кто-то его разобрал, а потом неправильно собрал снова. Чувство времени тоже не хотело настраиваться. Он не мог сказать, сколько длилась эта экскурсия в прошлое. Он даже не знал, сколько времени просидел на корточках перед Натанелем, глядя в его лицо.

Давид с удивлением обнаружил, что обеими руками крепко держит Натанеля за плечи, словно боясь потерять равновесие. Ему потребовалось некоторое усилие, чтобы разжать пальцы, которые словно застыли. Потом Давид отошел на несколько шагов. Проведя руками по лицу, он заметил, что кожа у него неожиданно холодная, а губы пересохли. Когда он снова поднял взгляд, Натанель уже открыл глаза и теперь задумчиво смотрел на него.

— Вы должны были убить Хагена, — произнес Давид на удивление бесцветным голосом, словно часть него еще не вернулась из прошлого. При этом он никак не мог осознать, свидетелем чего стал. — Хаген добился своего места обманом. Без помощи Конвиниуса он никогда бы не справился с Пирошкой. Эта чертова стая допустила, что ее возглавляет кровожадный лжец!

Натанель согласно кивнул, однако подавленным он; не выглядел. Вместо этого он излучал достоинство, и Давид никак не мог понять, что его питает, — после всего того, что Натанель показал ему.

— Сейчас я тоже так считаю, но тогда полагал, что достаточно было превзойти действующего вожака. То, каким образом это сделано, казалось мне второстепенным. Я ошибся. — На лицо Натанеля упала седая прядь, но он, казалось, не заметил этого. Он внимательно смотрел на Давида, все еще ощупывавшего свое лицо. — Однако Хаген не дурак. Как бы ни кипели его нездоровые потребности, долгое время он держал их под контролем. Можно смело сказать, что первые годы он был вполне подходящим вожаком, — по крайней мере, держал стаю вместе. Кроме того, время сыграло ему на руку: развитие промышленности обеспечило приток в город новых людей, кварталы заполнялись, территория оживала. Стая росла и процветала — причин ставить под сомнение авторитет вожака не возникало. А потом кое-что произошло, пару лет назад… Хаген постепенно вернулся к своим старым интересам, но никто уже не обращал на это внимания. Никто не отваживался поставить под сомнение то, что вожак постоянно растущей стаи стремится к укреплению власти. А если бы кто-то и осмелился… Что ж, Хагену удалось собрать вокруг себя достаточно единомышленников.

— Ах, да брось ты, Натанель! Ведь ты не отказался от этой жертвы. Стая для тебя превыше всего, а? — Голос Давида дрожал от плохо сдерживаемого гнева, и он с трудом справился с желанием ударить по чердачной балке. — Все те люди, которых Хаген приносил в жертву ради отвратительных ритуалов, прикрываясь якобы возрастающими потребностями демона… Ты стоял рядом с Хагеном, когда он говорил об истинной природе волка, хотя знал, что все это только прикрытие для убийства. И здесь речь не идет ни о чем другом, кроме кровожадности. А всю вину Хаген возложил на стаю.

— А ведь ты — лучший пример того, что только слабые позволяют запудрить себе мозги. В конце концов ты восстал, — спокойно возразил Натанель.

Услышав эти слова, Давид опустил взгляд. Чувство вины, которое он прятал под плащом равнодушия со дня смерти Конвиниуса, были куда хуже, чем ярость и разочарование, которые вызывали в нем решения Натанеля. Спрятав дрожащие руки под мышками, он пытался отогнать ужасные воспоминания из своего прошлого, невольно всплывавшие перед глазами. Растерзанные женские трупы, обескровленная плоть серого цвета… Брошенные в лесах, где жили они с Конвиниусом… Он находил их и молчал.

— Мне не пристало судить тебя, — тихо сказал он. — В конце концов, в прошлом своей бездеятельностью я сам сделал себя виновным.

Некоторое время слова висели в воздухе, потом Натанель медленно заговорил:

— Ты намекаешь на жертвы, которые находил в последние недели своей жизни с Конвиниусом, не так ли? — Расценив озадаченное молчание Давида как согласие, Натанель кивнул. — Когда будешь стоять перед Хагеном, спроси его об этом. Если ты умный мальчик, то после того, что только что узнал, сумеешь принять решение. Ты сам сказал, что Хаген мошенничает.

Прежде чем Давид успел осознать, что делает, он уже шагнул к Натанелю.

— Ты знаешь о жертвах?

— Да, но я и так потратил слишком много времени на слова. Дело не терпит отлагательства, и мы должны сделать так, чтобы ты оказался серьезным противником для Хагена, когда выйдешь против него. Мы должны сделать кое-что для твоего волка.

Мгновение Давид раздумывал над тем, чтобы вытрясти из старика эту информацию, однако одного взгляда на Натанеля хватило, чтобы понять, что тот ничего не скажет.

— Хаген может хоть распять меня… Оставь свои тайны при себе, я иду к Мете.

— Ты что, действительно можешь вот так просто взять и уйти? — Сидящий на полу Натанель вдруг напомнил Давиду хищника, достаточно близко подобравшегося к своей жертве и теперь просто ждущего подходящего момента, чтобы нанести удар. — С тех пор как умер Конвиниус, а в нашей стае появился ты, Хаген еще больше вышел из-под контроля. Почему, думаешь, он так расширяет свою территорию? Его больше не устраивает охота на людей, он хочет травить волков. Хотя что это я: травить… Он хочет убивать. И ради удовлетворения его потребностей стая Мэгги поплатится первой. Неужели ты действительно можешь допустить это?

Выругавшись, Давид принялся расхаживать взад-вперед, не зная, что лучше: броситься к Мете, не тратя времени на размышления о мире волков, или свернуть Натанелю шею за то, что он ставит его перед таким ужасным выбором.

— Я помогу тебе сделать то, что нужно, — сказал Натанель, с трудом поднимаясь на ноги. — Стой на месте! — зарычал Давид.

Однако уже в следующий миг сокрушительный удар сбил его с ног. Волк Натанеля напал на него, и это было не пустой угрозой. Пока под кожей Давида растекался огонь, грозивший сожрать его легкие, он, покачиваясь, сделал несколько шагов по шаткому полу и ударился о скат крыши. Внезапно все озарилось ярким светом. Не понимая, где верх, а где низ, Давид попытался встать на четвереньки, и это у него получилось.

Он открыл глаза и увидел сквозь серый туман Натанеля, готовящегося к следующей атаке. Совсем еще недавно непослушные от истощения руки и ноги старика лучились жизнью, данной ему демоном, после того как волк вернулся.

— Нет, — тихо произнес Давид, пытаясь подняться, но Натанель уже бросился вперед, и они вместе рухнули на пол.

Волк Давида сделал попытку вырваться, чтобы отразить нападение, но Давид крепко держал его. Хотя сильный волк Натанеля заставлял его тело дрожать от боли, он не хотел причинить вред ослабленному возрастом и болезнью старику. Натанель повалил его и ударом локтя выбил из его легких воздух.

Давид захрипел, с ужасом глядя на нападавшего: в ярко-синих глазах Натанеля он видел не ликующего демона, а желание смерти. На миг Давид забыл о своем бушующем волке, потому что внезапно понял, каким образом Натанель хотел вооружить его для битвы с Хагеном. А его демону хватило мгновения, чтобы вырваться и принять форму тени.

Лицо Натанеля озарилось улыбкой. Он отпустил молодого человека и встал на ноги. Секундой позже волк Давида разорвал ему горло.

От ужаса Давид не мог пошевелиться, поэтому увидел, как Натанель упал навзничь, услышал удар тела о доски, отметил, что сердце еще бьется, хотя легкие уже ввалились. Потом волк вернулся к нему, и из горла Давида вырвался крик, оборвавшийся только тогда, когда он полностью погрузился в тень.

Глава 30

В паутине

Через большие окна, занимавшие весь фасад ресторана, можно было наблюдать за очередной попыткой наступающей зимы смести последние следы жухлой листвы. Пронзительный ветер гнал хлопья снега над гладью гавани настолько плотно, что маленькая моторная лодка, только что отделившаяся от грузового судна, была скорее похожа на силуэт. В воде отражалось серое небо, и казалось, что мир за окном оставили все краски. Яркий красный цвет, в котором был оформлен ресторан, равно как и множество болтающих посетителей и волнующие ароматы блюд арабской кухни, которые здесь подавали, ничего в общей картине не меняли.

Мета не могла оторвать взгляд от кружащихся снежинок, оказывавших какое-то странное, дурманящее воздействие. Когда Лайла наконец вернулась с подносом, где стояли два чая в филигранных стаканах и тарелочка с финиками, белые хлопья еще несколько секунд танцевали у нее перед глазами. Мета сосредоточенно заморгала, и Лайла одарила ее теплой улыбкой. От этого тонкие черточки вокруг глаз стали глубже, впрочем, нисколько не навредив ее красоте. Оттенок ее кожи напоминал тот, который получается, если сливки смешать с шоколадом, — он был и светлым, и темным одновременно.

— В это время я тоже всегда не в форме, — сказала Лайла, вытряхнув в свой стакан половину содержимого сахарницы. — Это поможет нам обоим выйти из затруднительного положения.

Потребовалось мгновение, чтобы Мета удостоверилась, что контролирует свой голос.

— Какие, интересно, травы они подмешивают в чай? Пахнет великолепно.

— Понятия не имею, но они явно знают, что делают. Мимические морщинки снова стали глубже. На этот раз Мете удалось даже ответить на улыбку.

— Я очень рада, что нам наконец удалось встретиться, а не только поговорить об этом, — произнесла она именно то, что думала.

Они познакомились несколько месяцев назад на вернисаже и сразу же прониклись друг к другу симпатией. Лайла работала в одной из конкурирующих галерей. И только сегодня Мета выяснила, что эта сорокалетняя женщина не только обладает исключительным художественным вкусом, но и ведет насыщенную жизнь: два брошенных перед самой защитой диплома вуза, потому что профессия вдруг показалась ей скучной, опыт работы барменом и экскурсоводом, банкротство аукционной фирмы, занимавшейся современным искусством, а в придачу еще ребенок, который ходит в школу для одаренных детей. То есть достаточно тем для рассказов — что Лайла и делала с огромным удовольствием, безо всякого принуждения.

При других обстоятельствах Мета, наверное, долго бы восхищалась и удивлялась, слушая эти истории, но сегодня она слишком устала. С тех пор как Давид оставил ее два дня назад, она, несмотря на помощь Рахель, была словно не в себе. Поэтому это внезапное приглашение на обед очень ее обрадовало.

Лайла беседовала с клиентом, который недавно приобрел картину у Меты и был просто восхищен ее художественным вкусом, и после этого решила зайти в галерею и пригласить Мету на обед.

Ева, наблюдавшая за Лайлой с лестницы, заметно разнервничалась. Вероятно, ей уже доводилось слышать немало историй об этой своенравной женщине, и теперь она опасалась, что Мета, после того как успешно претворила в жизнь идею о новом отделе в галерее, еще и приведет сюда коллегу. Или, может быть, даже заменит кого-то, кто ей не очень по нраву?

Вдобавок Мета, надевая пальто, подошла к Еве и тихо сказала:

— Ты не находишь, что тип красоты Лайлы будет представлять собой великолепный контраст с нашим белым кафельным раем? Я вполне могу себе представить, что захочу видеть ее чаще.

Ева только фыркнула в ответ, но это прозвучало далеко не так презрительно, как обычно. Ну, ну, призадумайся, злорадно подумала Мета.

На самом деле Лайла ни в коей мере не была заинтересована в новой работе, ей просто очень хотелось поговорить с кем-то, кто настолько же сильно любит искусство. И то, что вскоре они говорили обо всем, что только приходило в голову, сделало обед, несмотря на подавленность Меты, очень интересным. Время от времени Лайле удавалось благодаря своей бурной энергии даже рассмешить ее. Похоже, от Лайлы не укрылось ее состояние, но она была слишком тактична, чтобы заговорить об этом. И за это Мета была ей очень благодарна: так у нее появилась возможность по крайней мере на время обеда забыть о неприятностях, которые наполнили ее жизнь.

— Вполне может быть, что за нашу встречу Ринцо окрестит меня жалкой предательницей, — с наигранной серьезностью заявила Мета, после того как Лайла расплатилась по счету.

— Можно высказать свое мнение по поводу Ринцо и галереи? Мне кажется, сейчас самое время впустить туда глоток свежего ветра. Конечно, я ваш конкурент, а потому мне следовало бы молчать, однако если прислушаться к сплетням, то вашей галерее нужно что-то делать с самомнением Ринцо. Он много говорит о своей гениальности и о том, что он единственный в своем роде, но, похоже, ему есть дело только до денег. Немножко души, мужество смотреть не только на тех, кто всегда согласен с твоим мнением, — и тебе воздастся. Может, работы у бухгалтера и не прибавится, но ты расцветешь, а это тоже имеет значение. Такие переломные моменты, конечно, очень тяжелы, но ты все делаешь правильно.

На мгновение Мета испытала желание прижаться к плечу Лайлы и безудержно разрыдаться, но вместо этого храбро сглотнула и негромко поблагодарила. Эти слова дали ей больше, чем Лайла могла даже подумать. В свете того, что рассказала Рахель о волке-демоне, благоразумие нашептывало ей, что нужно оставить надежды на возвращение Давида и смириться с потерей. Однако к этому Мета готова не была.

Время перемен, сказала она себе, когда они сидели в небольшом холле ресторана в ожидании такси для Лайлы. Оно смущает, но оно пройдет. Как только я окажусь лицом к лицу с Давидом и скажу правильные слова, все минет. А потом… Однако это «потом» казалось таким невероятно далеким. Неспособность представить их встречу была едва ли не хуже, чем любовная тоска и боязнь того, что она не сумеет найти Давида. В его старой квартире она уже была, но ее сдали кому-то другому. У Хальберланда, своего шефа, Давид тоже не появлялся. Хотя мужчина и ругался на чем свет стоит, он попросил ее передать Давиду, чтобы тот пришел к нему, как только появится.

Подъехало такси Лайлы, и женщины сердечно попрощались. Из защищенного холла Мета наблюдала, как закутанная в пальто фигура пробежала сквозь метель, и машина, разбрызгивая грязь, умчалась. Мета в нерешительности остановилась перед дверью: попросить вызвать такси или отважиться на короткую прогулку к скоростной электричке? Хотя из-за навалившейся свинцовой усталости — не дававшей, тем не менее, спать по ночам — ее постоянно морозило, Мета внезапно ощутила беспокойство, распространившееся по телу волнами жара. При виде пустынных улиц она испытала страх от того, что где-то там ее может подстерегать Тилльманн. Но молодая женщина тут же отбросила эти мысли: ресторан был расположен у гавани, далеко от ее квартиры, а значит, и территории Тилльманна — если он вообще все еще в городе.

Когда подъехало очередное такси с посетителем ресторана, Мета вышла на улицу, где ветер и снег тут же рванулись ей в лицо. Она сбежала по ступенькам и едва не налетела на Карла. Потребовалось несколько мгновений, чтобы она узнала его, поскольку он закутался в шарф по самые глаза. Он же отреагировал значительно быстрее и схватил ее за плечи, словно пытаясь уберечь от падения.

— Здравствуй, Мета! Ты ведь еще не уходишь? — приветливо спросил он.

— Честно говоря, ухожу. Ева целый день сидит в галерее, потому что Сол отправился на семейную встречу. Если я сейчас же не сменю ее, она придет в бешенство.

Мета изо всех сил старалась говорить непринужденно, хотя больше всего на свете ей хотелось вырваться из этой крепкой хватки.

Брови Карла сошлись на переносице, и он смущенно посмотрел на нее.

— Честно говоря, Ева позвонила мне и сказала, что ты пошла сюда обедать. Я хотел приехать раньше, но, к сожалению, возникли неотложные дела. Почему бы тебе не составить мне компанию хотя бы на чашечку кофе?

— Ева позвонила тебе? — переспросила Мета, хотя ни капельки не сомневалась в его словах. — Что еще она тебе сказала?

Наконец-то Карл убрал руки.

— Давай поговорим об этом в тепле, — предложил он, демонстративно поднимая ворот пальто.

Мета воздержалась от ответа и спустилась еще на несколько ступенек. Карл негромко выругался и пошел за ней. Пока они быстрым шагом шли через мост, Мета смотрела на исчезающие в снегу портовые сооружения. Ей даже показалось, что где-то в снежной круговерти она увидела очертания крана. Карл пытался догнать ее, что заставляло Мету идти еще быстрее. Она не смотрела по сторонам и даже перестала понимать, где же, собственно, находится, когда Карл грубо схватил ее за плечо и заставил остановиться.

— Почему ты убегаешь от меня? — спросил Карл, с трудом сдерживая злость и раненую гордость.

— Я не убегаю от тебя, я просто не хочу больше иметь с тобой ничего общего!

Еще мгновение назад Мете ничего не хотелось сильнее, чем чтобы Карл бесшумно исчез в метели. Теперь же ей доставляло удовольствие выплеснуть на него всю правду. Она вызывающе посмотрела на него.

— Думаю, Ева и Ринцо сложили два и два и сообщили тебе свеженькую новость о том, что Давид меня бросил. А еще — что я сплошной комок нервов, если не ухожу с головой в работу.

Карл только кивнул.

— И что, ты собираешься меня утешать?

— Нет никакой причины набрасываться на меня, — заявил Карл, постепенно обретая привычную уверенность, после того как внезапное нападение Меты ненадолго выбило его из колеи. — В прошлом мы оба совершали ошибки. Тебе не кажется, что сейчас самое время подвести черту под этими нелицеприятными историями?

— С удовольствием! Подвести черту? Чудесно! Я могу идти?

— Может, тебе следовало бы подумать, каково мне бежать за тобой, после того как ты была с тем идиотом, который тебя еще и бросил. Это многое говорит о моих чувствах к тебе. Возможно, я заслужил нечто большее, чем такое обращение.

Мета с большим трудом сдерживала закипающий гнев. Ей доставило бы огромное удовольствие ударить Карла.

— Так вот, значит, каково твое представление о рыцарстве! — вместо этого сказала она подчеркнуто спокойно. — Пока ты развлекаешься с моей сестрой и не знаю уж какими еще женщинами, бракованным товаром оказываюсь я, потому что связалась с парнем не из того общества. И ты хочешь, чтобы я наградила тебя за бесконечное великодушие и готовность принять меня обратно?

Хотя от холода лицо его и так было бледным, услышав эти слова, Карл побелел еще больше.

— Значит, эта полоумная Эмма все тебе рассказала?

Так же внезапно, как и вспыхнула, ярость отступила.

Мета закрыла глаза и отчаянно захотела оказаться в постели, свернуться калачиком и вдыхать еще не выветрившийся чудесный запах Давида.

— Ты прав насчет черты, Карл. Давай забудем обо всех этих историях. То, что было между нами, уже позади. Не из-за Эммы, не из-за Давида. Просто нам с тобой нужны совершенно разные вещи. Давай согласимся с этим.

С озадаченным видом Карл снял шапку и провел ладонью по волосам, так что они встали торчком. Вопреки желанию, Мета пожалела его. Карл просто не привык быть отвергнутым. Со своей точки зрения он только что привел самое неопровержимое доказательство любви, на какое только был способен.

— Карл… — утешая, начала она, но тот снова улыбнулся.

— Все это не что иное, как дурная шутка… — Красивые глаза Карла говорили об обиде, которую она нанесла ему, но губы уже кривились в полной ненависти ухмылке. — Позволь, я угадаю, отчего ты никак не можешь забыть этого проклятого парня. Это его дерьмо…

— Да прекрати же наконец! — перебила его Мета. — Я уйду.

Карл в ярости схватил ее за плечо. Он держал так крепко, что Мета застонала. Завтра наверняка на этом чувствительном месте между плечом и шеей будет отпечаток его пальцев.

— Я прав? — хриплым голосом спросил он.

Мета попыталась оттолкнуть его, но Карл был значительно выше и сильнее. Он даже не дрогнул, когда она ударила его в грудь. Его пальцы все крепче сжимали ее плечо, пока она со стоном не упала на колени. Тем временем Карл, ругаясь, принялся расстегивать пальто.

— Тебе просто не хватало того, что у тебя было, не правда ли, Мета? Могу заверить, что ты ошиблась. Сейчас я докажу тебе…

Но прежде чем Карл успел сделать то, что намеревался, как внезапно захрипел и повалился лицом вниз. Вцепившиеся в плечо Меты пальцы ослабели. Она сбросила его руку и испуганно отступила на несколько шагов, глядя в искаженное от боли лицо Карла. Снег слепил ей глаза, оседал на ресницах, а она никак не могла стряхнуть его.

— Оставь все как есть, друг мой.

Голос казался чужим, да и профиль мужчины показался ей незнакомым. Неестественно узкий, с долей азиатских кровей, хотя глаза его были скрыты за темными стеклами очков. Мужчина, не обращая внимания на Мету, приподнял Карла за воротник и нанес ему два удара в живот.

— Мы просто поспорили… — Мета попыталась успокоить мужчину, когда тот как раз позволил Карлу выпрямиться между ударами. — Он возьмет себя в руки и больше не станет преследовать меня.

Худощавый азиат кивнул, но отпустить Карла и не подумал.

— В этом я уверен, — сказал он и ударил Карла кулаком в лицо, после чего тот окончательно скрючился и остался лежать на земле. — Просто потому, что ты пойдешь с нами, ангелочек.

Не понимая смысла услышанного, Мета отступила на шаг и наткнулась на еще одного незнакомца, который тут же обхватил ее руками. Мета застыла, потому что в нос ей ударил едкий запах, словно кто-то стоял слишком близко к огню. Она подняла взгляд и увидела глаза до боли знакомого ярко-синего цвета. Однако в их выражении было что-то настолько страшное, что у нее перехватило дыхание.

— Так вот как выглядит лакомый кусочек во плоти. О вкусах Давида просто невозможно спорить!

Исполинского роста мужчина скривил рот в ухмылке, и на его лицо упала предательская тень.

Мета закричала и все никак не могла остановиться. Мужчина за спиной, который по-прежнему не выпускал ее из рук, подхватил этот крик. Он был неестественно высоким и только иногда прерывался смехом, звучавшим еще страшнее.

Глава 31

Развязка

Темнота стала такой густой, что в ней, казалось, вот-вот захлебнется свет фонарей. Хотя в торце дома напротив был виден только пустой лестничный пролет, Мета упрямо не сводила с него глаз. Там, снаружи, в ночи, была реальность — об этом ей постоянно приходилось себе напоминать. Гигантский полупустой зал, в котором ее заперли, был не чем иным, как кошмарным сном.

Вопреки желанию взгляд Меты то и дело останавливался на похожем на алтарь столе, где был расстелен побитый молью мех. Мете казалось, что от него исходит животный и слегка едкий запах. Какая-то часть ее упрямо хотела рассмотреть этот артефакт, подбивая ее запустить пальцы в испачканный мех и причаститься к исходящей от него силе. Чем настойчивее становилось это желание, тем упрямее смотрела Мета на высокое окно.

Вне всякого сомнения, она вот-вот потеряет рассудок. Может быть, это началось в тот момент, когда она решила, что позвала на помощь призрачного волка? Или когда распахнула дверь в своей душе, чтобы смягчить исходившую от Тилльманна силу? А может быть, все началось гораздо раньше, когда она подумала, что в руке Давида таится тень, придающая ему невероятную силу…

Все было обманом. Так и должно быть, иначе объяснить себе весь этот бред она не могла. Ее душа сбилась с пути, устремилась окольными путями. А ведь мама предупреждала ее: никто, будучи в здравом уме, не ходит пешком по улицам этого города. Мета сжала губы с такой силой, что они заболели.

Только так ей удалось прогнать слезы, собравшиеся в уголках глаз. Новая волна усталости грозила вот-вот разлиться по телу, но была смыта сомнениями, которые терзали Мету вот уже целую вечность.

Она испорчена, поэтому последней летней ночью и нашла Давида. Она руководствовалась инстинктом, и он привел ее именно к тому мужчине, который перевернул ее жизнь с ног на голову. Причем способом, в котором не было и тени романтики. И вот теперь она здесь, в заброшенном зале, а по темным коридорам дворца крадутся тени, притворяющиеся волками. Нужно было хотя бы надеть красное платье, если уж у меня нет шапочки, подумала Мета в приступе черного юмора.

Однако когда дверь в зал распахнулась и тяжелые шаги сообщили, что похитители вернулись, весь ее сарказм и сомнения были забыты. Этот мужчина источал желание насилия, словно все барьеры, которые обычно налагает на себя человек, внезапно рухнули. Тем, что несколько часов назад он прямо на улице не разорвал ей горло, она была обязана отнюдь не проснувшейся совести. Нет, он затащил ее в свою империю, чтобы полнее насладиться тем, что может дать ему ее смерть. В его присутствии желание бежать становилось просто невыносимым. Но Мета не поддалась ему, потому что перевесило другое: похититель уставился на нее такими знакомыми синими глазами. Значит, этот пугающий человек нес в себе нечто, что делало его братом Давида. Что бы это ни значило в мире насилия и теней…

Мета медленно повернулась и увидела одетого во все черное мужчину. Он остановился позади нее, достаточно близко для того, чтобы можно было протянуть руку и коснуться ее. На его лицо упала длинная прядь черных волос, но он, казалось, даже не замечал этого, поглощенный созерцанием ее быстро поднимающейся и опускающейся от страха груди. Дверь позади него была слегка приоткрыта, и в щель падал неяркий свет. Очевидно, он не опасался того, что она сумеет уйти.

— Почему я оказалась здесь? — спросила Мета, когда уже не могла выносить молчание.

Собственный голос показался ей хриплым и на последнем слове сорвался.

Какое-то мгновение ей казалось, что мужчина предпочтет и дальше смотреть на ее грудь, вместо того чтобы ответить. Потом он негромко фыркнул.

— Малыш Тилльманн показал тебе, кто такой Давид. Волк. И прежде чем он решил забыть об этом и спрятаться под твоей юбкой, он был в стае. А во главе каждой стаи стоит вожак. Я — Хаген! — Он выжидающе поднял кустистые брови, но Мета молча смотрела на него. — В стае есть свои законы, четкие правила. Давид полагал, что если он уйдет с моей территории, то они перестанут на него распространяться. Ошибка. Давид принадлежит мне, а то, что принадлежит ему, тоже мое. А ты принадлежишь Давиду, верно?

— Я вместе с Давидом, — ответила Мета, не зная, понимает ли этот мужчина разницу.

Хаген довольно забурчал и почти бережно принялся расстегивать ее пальто. Словно завороженная Мета наблюдала за тем, как ткань распахнулась, открывая ее вышитое платье с фольклорным мотивом. Жестом, вызвавшим у нее эффект дежавю, он схватился за подол и притянул ее к себе, одновременно подталкивая к стене. Заметив ее ужас, Хаген остановился на миг и язвительно улыбнулся.

— Это милое воспоминание Давида о ваших совместных любовных играх мне особенно нравится. Подъезд дома… Я ничего не имею против того, чтобы повторить с тобой этот номер. Только по-своему.

Рука Хагена устремилась к ее бедрам, и Мета попыталась оттолкнуть его ударом в грудь. Но Хаген, похоже, ничего не имел против небольшого сопротивления.

— Почему бы тебе просто не довериться своим чувствам? — спросил он, и в его голосе прозвучали странно высокие нотки. — Спокойно, можно даже сильнее.

Поддаваясь панике, Мета принялась бить Хагена в грудь. Потом схватила его за руку, пытаясь убрать ее от своего бедра, потому что от его прикосновений кожа начинала гореть.

— Это все, что ты можешь мне предложить?

Его разочарование было неприкрытым, в то время как пальцы уже нащупывали кружево ее трусиков.

— Убери свои чертовы лапы! — закричала Мета вне себя от страха.

Она попыталась вывернуться, но Хаген крепко зажал ее между своим мускулистым телом и стеной. Когда он вторгся между ее бедер, Мета почувствовала, что ее отчаянное сопротивление ему очень нравится. И сразу перестала и успокоилась.

— Ты не имеешь права брать меня! — Слова давались ей с трудом. — Давид тебе не принадлежит.

— Этот маленький негодяй мой!

И он ударил Мету кулаком в лицо. Ее голова мотнулась в сторону, но эта боль была милее, чем прикосновение его рук к обнаженной коже. Тогда Хаген с силой потянул ее платье, чтобы разорвать его. Мета с ужасом подумала о том, что, когда ткань разорвется, его будет уже не остановить. Он удовлетворится только тогда, когда разорвет защищающую ее кожу, сломает грудную клетку и коснется еще бьющегося сердца. Она ощущала на своем лице его неестественно горячее дыхание, чувствовала себя замурованной за его жаждущим удовлетворения телом, по которому снова принялась бить руками и ногами. В ушах Меты еще звучал ее собственный яростный рев, когда Хаген ухватил ее за запястья и прижал к стене, чтобы она наконец перестала сопротивляться.

Но Мета и не думала сдаваться. Она заметила тень, плясавшую под кожей Хагена. Он снова попытался проникнуть между ее бедер, и Мета раскрыла пространство в своей душе, приглашая тень. Иди ко мне, позвала она. На миг ей показалось, что демон Хагена отвергнет предложение, но вдруг по ней пронесся порыв ветра. Теперь Хаген вознамерился проникнуть в нее. Свободной рукой он запрокинул ее голову и оскалил зубы, чтобы вонзить их в ее шею. И тут позади него раздалось устрашающее рычание волка.

Хаген застыл и немного отодвинулся от Меты, чтобы бросить взгляд через плечо. То, что он увидел там, заставило его забыть о беспомощной женщине: собственный волк-тень угрожающе возвышался за его спиной, поднятые губы обнажали клыки, по величине и остроте имевшие мало общего с настоящим волком. Это существо было хищником, порожденным кошмарным сном и имевшим одно только желание: атаковать.

— Что, черт возьми…

Он больше ничего не успел сказать. Волк прыгнул, увлекая его за собой. Исполинское тело Хагена глухо ударилось об пол. Поначалу это выглядело так, будто он хочет запустить пальцы в шкуру зверя, чтобы отшвырнуть его в сторону. Но тут тень снова слилась со своим хранителем, и его руки схватили пустоту. И словно возвращение зверя вызывало страшную боль, тело Хагена задрожало, как от удара током. И он остался лежать на полу, похожий на труп.

Мета была рада тому, что позади стена, иначе она вряд ли бы удержалась на ногах. Неловкими движениями она поправила платье, подол которого снова касался ее колен, и ощупала левое ухо, куда пришелся удар кулака Хагена и в котором теперь звенело. При этом она не сводила взгляда с неподвижно лежавшего на полу вожака.

Внезапно дверь открылась, и вошел коренастый мужчина. Молча посмотрел на Хагена, затем на Мету. Впрочем, он оказался не способным на большее, кроме как наморщить лоб. Он подошел к Хагену и пнул его носком ботинка. Сначала легко, потом так сильно, что звук удара услышала даже Мета.

Хаген болезненно застонал, перевернулся на бок и удивленно огляделся по сторонам. Пинавший его мужчина уже отошел на несколько шагов. Покачиваясь, словно пьяный, Хаген поднялся на ноги и натянул кожаные брюки. Опустив голову, он стоял, словно собираясь с силами, а потом хриплым голосом произнес:

— Я сверну твою дурацкую башку, если не укажешь убедительную причину, почему ты здесь оказался, Антон.

Здоровяк пожал плечами. Если угроза Хагена и обеспокоила его, то он сумел это очень хорошо скрыть.

— Меня послала Мэгги, чтобы я рассказал тебе о своем последнем поручении.

— Зачем? Разве Мэгги уже не может справляться со своим дерьмом сама? — слегка покачиваясь, выдавил Хаген сквозь сжатые зубы.

— Моя задача заключалась в том, чтобы сопровождать Натанеля во время его поисков беглого бродяги на нашей территории. Он нашел его.

— Хорошо. Но почему тогда я должен созерцать твою рожу вместо Натанеля?

Мужчина по имени Антон колебался несколько секунд.

— Натанель не вернется. Поэтому Мэгги хотела, чтобы я привел тебя.

Хаген выругался и неохотно, но согласно заворчал. Потом сказал, обращаясь к Мете, но при этом не глядя ей в глаза:

— Когда я вернусь, мы обойдемся без прелюдий. Ты дашь мне то, что я хочу, а потом я вываляюсь в твоей крови. Но для начала я пну твоего строптивого приятеля под зад. Если Давид будет вести себя хорошо, я убью его только после того, как он вдоволь насмотрится на нас с тобой.

Когда Хаген наконец закрыл за собой дверь, Мета с облегчением вздохнула. Ей действительно удалось выстоять против человека, который не ожидал серьезного отпора. Впрочем, сделала она это способом, который удивил ее саму. Все тело было словно налито свинцом, и ей начинало казаться, что она сейчас провалится сквозь пол. На то, чтобы придать форму волку Хагена, потребовалось много силы. Или это все из-за шока, испытанного от внезапного появления этой способности? Тем не менее Мета решила не поддаваться усталости. Угроза, высказанная Хагеном, не шла у нее из головы, только она не видела в ней смысла. Нужно немного отдохнуть, и тогда станет понятно, что делать дальше.

Глава 32

Феникс

Тень обернулась, подталкивая его, словно хотела слиться с ним. Преисполненная ярости и отчаяния, она рычала, выла, цеплялась когтями за пустоту. Тень, гонящаяся за тенью, — бессмысленная затея. Тем не менее этой другой, внезапно оставшейся без хозяина тени удалось вцепиться в него. После этого оба рухнули в пустоту. Все глубже и глубже погружались они в бесконечность, светящиеся голубым врата — не более чем смутный призрак, и, возможно, ему никогда их не достичь. Но он не мог сдаться и изо всех сил продолжал сражаться с ничейной тенью, которая не хотела его отпускать. Даже когда тень застила глаза и проникла в него, он еще пытался схватить своего противника. А потом все погрузилось во тьму.

Давид был не более чем измученным тяжестью рождения зверем. Все тело болело и в то же время словно онемело, глаза закрыты перед неизвестным миром, не обещающим ничего, кроме неприятностей. В груди горел огонь, словно его легкие впервые сделали вдох. Однако насколько ужасным ни был момент рождения, пережитое уже отступало. Опыт был слишком многогранным, чтобы уместиться в его душе. Осталась только догадка о том, что он столкнулся с чем-то неизмеримо большим, чем он сам.

Первое осознанное чувство, которое испытал Давид после смерти Натанеля, была ярость. Бессильная злость на судьбу, навязавшую ему это адское отродье в виде демона, которое, очевидно, каждый раз, когда в нем что-то ломалось, набирало силу. Злость на свою собственную неспособность изгнать это существо или, по крайней мере, сломить его силу. Ярость из-за утраченной связи с людьми, которых у него тем или иным способом отнял волк. Его семья, Конвиниус, Мета, а теперь еще и Натанель, который, несмотря на всю свою отчужденность, все же был так близок ему.

Давид рывком открыл глаза и сел. Резкая боль пронзила тело, словно у него были сломаны все кости и их заново соединили гвоздями. Все болело. Он просидел всего мгновение, как его охватила тошнота. Он даже не смог достаточно быстро сгруппироваться, а она уже нашла выход. Вот только его пустому желудку нечего было отдать, поэтому Давид просто болезненно срыгнул.

Кто-то принялся поглаживать его по спине. Хотя он догадывался, кто сидит сзади и изо всех сил пытается его утешить, он попытался сбросить с себя руку. Впрочем, сил ему на это не хватило. Когда позывы к рвоте прекратились, ему даже удалось не упасть ничком.

Натанель был мертв, и в ответе за это был он. То, что его волк самостоятельно решил напасть на старика, ничуть не улучшало ситуацию, а только показывало, какое чудовище скрывается внутри него. Итак, Конвиниус был прав: волк не что иное, как коварное чудовище, которое только и ждет возможности убить. Гнев, который испытал Давид из-за этого предательства, смягчился покровом печали. Что бы ни значил для него Натанель, теперь не самое лучшее время размышлять над этим.

Он неохотно задумался над тем, насколько другим на этот раз было превращение, такое интенсивное и основательное, что он на долгое время оказался без сознания. После смерти Матоля их с волком словно разорвало на части, и они блуждали впотьмах, не в состоянии сориентироваться в новой перспективе. Но что бы ни высвободила смерть Натанеля, она сделала демона Давида другим существом. Связь между ними усилилась, и ему с трудом удавалось удерживать волка на расстоянии от себя. Что бы ни хотел нашептать ему демон, он ни в коем случае не собирался его слушать. Второго шанса он этому убийце не даст, это однозначно.

— Да прекрати ты наконец гладить меня по спине, не то меня действительно стошнит, Янник.

Ритмичное похлопывание тут же прекратилось, но рука осталась лежать на плече Давида.

— Мне очень жаль, но я сижу здесь без дела уже целую вечность. Это сводит меня с ума! — Голос Янника срывался, но в нем уже слышалась радость от того, что его друг снова с ним.

— Что ты подразумеваешь под словом вечность? — спросил Давид, осторожно садясь.

— Столько, сколько понадобилось для того, чтобы раны Натанеля перестали кровоточить и лужа под ним почти загустела.

— Янник, черт тебя побери!

Давида снова стошнило, причем заметно сильнее, а тело никак не собиралось возвращаться под контроль. Все в нем устремлялось вперед, сознавая, что он непременно должен успеть спасти Мету. Мысль о том, что Хаген мог опередить его, не давала покоя.

А Янник продолжал болтать, причем создавалось впечатление, что он выговаривает все, что накопилось у него за последние недели.

— Я знаю, это звучит жестоко, но мне кажется, что для Натанеля так было лучше. Его тело больше ничего не хотело, и чтобы понять это, не нужно быть гением. Но меня, знаешь, это задело по-настоящему. Натанель привязал меня к себе, и это тяжело описать. Он прилепился к моему волку, чтобы знать, когда я свяжусь с тобой. Конечно, я оставил все как есть, я был бы хреновым другом, если бы позволил использовать себя в качестве жучка. Однако такая связь — это не улица с односторонним движением, понимаешь? Кое-что и я понял по поводу Натанеля. Точнее, больше по поводу его волка. Просто жутко сознавать, что существа скоро расстанутся. Не так, как ты умеешь, а навсегда. Никогда не быть больше вместе на том свете, что-то типа того. Теперь я знаю.

Не поднимая глаз, Давид размахнулся, и легонько ударил Янника в грудь. Молодой человек вскрикнул, но не обиделся.

— Может быть, для волка и нет никакого «того света». Это же просто ужасно, если даже собственная смерть не избавит от демона.

— Как ты можешь говорить такие гадости? — горячо воскликнул Янник, чем вызвал у Давида смех. — Ты просто хочешь бросить волка, чтобы он не визжал у тебя в ушах, когда ты спишь с Метой.

— Ох, Янник, чувак… — с трудом сдерживая смех, проговорил Давид, и ребра у него болезненно сжались.

В то же время он был бесконечно благодарен Яннику за эти необдуманные слова, потому что вместе с ними к нему вернулась жизнь. Когда он наконец почувствовал в себе достаточно сил, то поднял глаза и осмотрел чердак в поисках тела Натанеля.

Уже наступила, должно быть, полночь, потому что через слуховое окно видно было только беззвездное небо. Янник включил лампу под потолком, но ее слабого света не хватало на то, чтобы осветить огромный чердак. Тем не менее Давид безо всяких усилий разглядел очертания Натанеля, на тело и голову которого Янник что-то набросил — вероятно, свою куртку. Не считая темной лужи под трупом, вид убитого ужаса не вызывал.

К своему удивлению, Давид действительно смог смотреть на него, не раздираемый сознанием вины. Оно еще проявится, в этом не было никакого сомнения. Впрочем, он чувствовал потребность подойти к Натанелю, отбросить куртку и посмотреть, какого цвета стали у него после смерти глаза. Но потом он передумал. Никто из тех, кого он знал, не был настолько един со своим волком, как Натанель. Он даже пошел на то, чтобы принести себя в жертву на благо стаи.

Давид, расправляя затекшие плечи в надежде, что скоро сможет подняться, вдруг вспомнил о втором человеке.

— А куда это подевался Антон?

— Мешок… — со стоном сказал Янник, очевидно, прогоняя не совсем приятные воспоминания. — Он поймал меня, когда я хотел посмотреть, что там Натанель делает под крышей. Поймал меня, словно бродячую шавку. Ну, возможно, мне не следует жаловаться… С моей стороны было довольно глупо пытаться пробраться сюда. Но после того как он увидел труп Натанеля, то решил, что его задача выполнена, и свалил. Невероятно, правда?

К очевидному неудовольствию Янника, Давид оставил его слова без ответа. Вместо этого он посмотрел на лампочку, висевшую на голом кабеле.

— Это была плохая идея — включить свет, — произнес наконец он бесцветным голосом.

Янник нетерпеливо вздохнул.

— Да, конечно. А ты можешь себе представить, как страшно сидеть в темноте с мертвецом и потерявшим сознание другом? Если соседям больше нечего делать, то пусть зовут ищеек, мне все равно.

— Я не это имел в виду. — Взгляд Давида снова упал на Натанеля. — Дом стоит несколько особняком. Света никто не заметит. Но проводка здесь паршивая. Одно замыкание — и эта хибарка вспыхнет как спичка.

Едва произнеся эти слова, Давид принял решение. Они не оставят тело Натанеля на потеху любопытным. Для пары снобов, которые хотели поселиться в доме, после всех этих событий он все равно не будет представлять никакого интереса.

Глава 33

На распутье

В слабом свете зарождающегося дня вверх устремилось пламя, противясь мягкому снегопаду. Он окутал улицу белым покрывалом, на котором теперь полыхал ярко-красный костер. Языки пламени с шумом разрастались, выбрасывая в небо серые клубы дыма. Сухое дерево стропил окрылило пламя, но каменная кладка нижнего этажа ощутимо сдерживала его порыв. Хотя огонь и вгрызался в лестницы и деревянные полы, на то, чтобы обрушить дом, его силы не хватало.

Давид, стоявший с Янником в тени соседнего дома, с облегчением отметил, что огонь не перекинулся на сад. Проливные дожди последних нескольких недель и нагрянувший мороз не давали жадному пламени возможности причинить дальнейшие неприятности. Хотя Давид и убеждал себя, что все это его не касается, он надеялся, что дом снова отремонтируют, а не просто снесут. Несмотря на разрушения, он продолжал чувствовать себя правым в том, что похоронил Натанеля таким образом. В конце концов, дом стал всего лишь очередной жертвой демона. И судя по всему, Давиду придется принести еще одну жертву, прежде чем день подойдет к концу.

Когда подъехала пожарная команда и первые полицейские автомобили, оба молча отправились в путь. Бурек, ожидавший возвращения хозяина снаружи, бросился к ним, безумно радуясь, однако, заметив их подавленное настроение, поджал хвост и прижался к ногам Янника, за что был вознагражден успокаивающим ворчанием.

До квартиры Меты оставалось пройти несколько улиц, и при мысли о том, что его там ожидает, у Давида сжалось сердце. Оказаться лицом к лицу с Метой было почти так же страшно, как увидеть покинутую квартиру, в которой паутина следов говорила бы о том, что ее увели насильно. В том, что Хаген причинит Мете боль, как только она окажется у него в руках, Давид не сомневался. Он невольно перешел на бег, но пережитое превращение и страх помешали ему. Черные круги заплясали у него перед глазами, и он едва не упал. Остановившись, он задумался, не позвать ли на помощь источник энергии, который был за все это в ответе.

Но он устоял. Ведь это волк вырвался и убил Натанеля. Давид чувствовал себя испачканным, и сознание того, что убийца этого человека живет в нем, сводило его с ума. И пусть даже сила демона нужна ему сейчас как никогда в жизни, он был преисполнен решимости не обращаться к нему.

Едва Давид принял решение, как его захлестнуло ощущение, что вся жизненная энергия собирается в центре его тела. Но она текла к его тени, принимавшей форму волка. Волк остановился перед ним, и его морда дрожала от напряжения. Еще настойчивее, чем раньше, он сделал попытку пробиться к Давиду, что-то сообщить ему. Но Давид только измученно прислонился к стене и закрыл глаза. Единственное, чего он хотел, — это чтобы тень ушла и больше не возвращалась. И словно услышав его, волк исчез.

Вскоре к нему наконец присоединился Янник, который схватил за локоть и осторожно потащил вперед.

— Ты чего так бежишь, чувак? У тебя лицо белое как простыня. Если ты рухнешь в обморок перед дверью в квартиру Меты, то никому не поможешь.

Давид недовольно кивнул, однако не стал противиться медленному темпу, который предложил Янник. Спустя несколько минут показался дом, в который Давид так беззаботно входил на протяжении последних нескольких недель.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил он хриплым от нетерпения голосом.

— Нет, в самом доме ничего. В соседнем переулке какие-то волчьи следы… довольно старые и не из нашей стаи. Вообще-то ты должен был бы видеть лучше, чем я, друг мой.

Давид оставил его слова без внимания и повернулся к собаке, устроившейся между ними.

— Ну что, Бурек, что скажешь: есть тут кто-то, с кем нам лучше не встречаться? — Пес склонил голову на бок и приветливо замахал хвостом. — Пожалуй, это означает, что Хаген здесь не показывался. Иначе бы Бурек не чувствовал себя так комфортно.

— Почему ты просто не вызовешь волка и не удостоверишься? — уже открыто насмехаясь, поинтересовался Янник. — Ты паникуешь, верно? Чувак, я глазам своим не верю: ты изрубил Матоля в капусту, победил Натанеля, но не осмеливаешься вызвать своего волка!

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — негромко ответил Давид, бросая на Янника взгляд, после которого тот поспешно отпрянул.

Давид подошел к двери, ключ от которой все еще лежал у него в кармане. В холле он встретил пожилого господина с нижнего этажа, направлявшегося на утреннюю прогулку к булочнику. Тот вежливо приподнял шляпу.

— О, сегодня мы даже с подкреплением! — приветливо сказал он, чтобы тут же критично осмотреть сбившуюся шерсть Бурека. Вопреки обыкновению, собака вошла с ними в дом.

Дверь квартиры Меты была цела, и когда Давид вошел в еще погруженную в сумеречный свет прихожую, в нос ему тут же ударил приятный аромат, который в последние недели означал для него понятие «дом». Это было еще до того, как Тилльманн испортил все своей местью. Поспешный взгляд на вешалку сказал ему, что Меты нет дома, потому что пальто, которое она носила с начала ноября, там не было. Хотя это и не было похоже на нее, но скорее всего она ни свет ни заря отправилась в галерею.

Янник протиснулся мимо Давида, за ним последовал Бурек, который сразу же улегся на диван.

— Она не любит мебели? Или почему здесь так пусто? — спросил Янник, исчезая по направлению к кухне, где секундой позже раздался звук открываемого холодильника.

Вообще-то Давид собирался сразу же уйти, но знакомые комнаты манили его. Он и сам не заметил, как оказался в спальне. Кровать была застелена бельем лавандового цвета, как и несколько дней назад, и при мысли о том, что там еще чувствуются их смешавшиеся следы, сердце его сжалось. Взгляд в платяной шкаф сказал ему, что его вещи лежат на своих местах, нетронутые. И только букет роз на комоде, который они не сменили в субботу, напоминал о том, что их совместная жизнь была разрушена: увядшие лепестки опали, да так и лежали на покрытом белым лаком дереве.

Давид провел рукой по глазам и на мгновение замер. Потом взгляд его остановился на собственном отражении. На него смотрел опустившийся, измученный мужчина: глаза глубоко запали в глазницы, на лице следы запекшейся крови. Тут же он представил себе, как в таком виде появится в галерее и попытается убедить Мету в том, что ей нужно уехать в безопасное место. Потерявший свою тень безумец, от которого она, без сомнения, в испуге отвернется. И он поспешно бросился в ванную, чтобы вымыть голову под краном.

Тем временем Янник с тарелкой устроился на диване рядом с Буреком и, когда Давид наконец появился, улыбнулся ему.

— Здесь очень мило. Я бы быстро привык, особенно к полному холодильнику. Буреку, кстати, тоже нравится.

И он подбросил в воздух кусочек ветчины, которую собака тут же поймала.

— Это радует, — сухо ответил Давид и опустился на колени перед стереоустановкой.

Очевидно, последним Мета слушала альбом рок-музыкантов, где у певца, как она однажды сказала, голос очень похож на его, Давида. Чтобы скрыть улыбку, Давид закусил нижнюю губу. Как он ни искал, ничто не указывало на то, что Мета изгнала его из своей жизни. Вообще-то он ожидал увидеть перед дверью коробку со своими вещами, включая письменное требование никогда больше не попадаться ей на глаза. Однако на обеденном столе лежал даже эскиз падающего дома, который он нарисовал целую вечность назад.

— Итак, если тебе это интересно, здесь была сладкая подружка Меты, та, которая с множеством локонов, — заявил Янник, откусывая ветчину. — Женщины наверняка как следует перемыли тебе косточки, потому что ты не только лгал ей, но еще и смылся, когда тебя раскрыли. Наверное, это было не самое достойное зрелище.

Несмотря на подколки Янника, Давид испытывал облегчение. Похоже, Мета утром совершенно спокойно отправилась на работу, и ни Хаген, ни кто-либо из его свиты не трогал ее. День она проведет в галерее или каком-нибудь другом безопасном месте. Значит, у него достаточно времени для того, чтобы найти Мету, прежде чем Хаген захватит ее на территории Мэгги.

— Убери Бурека с дивана, пока он не запачкал еще что-нибудь, кроме покрывала, и будем выдвигаться!

Давид никак не мог дождаться момента, когда войдет в галерею. Даже если Рахель будет проклинать его за то, что он нарушил свое обещание держаться от Меты подальше. Это он как-нибудь переживет, равно как и страх в глазах Меты, которой придется терпеть его рядом с собой до тех пор, пока он не отведет ее в безопасное место.

Однако прежде чем Давид сумел поднять с дивана своего друга, поспешно набивавшего рот, Бурек вскочил и с визгом попытался спрятаться за Давидом. На лице Янника появилось выражение паники.

— Вот дерьмо… — прошептал он, роняя на пол тарелку. Давид направился было к двери, но вдруг остановился. Дверь с грохотом распахнулась, и в проеме показалась ярко-рыжая шевелюра Мэгги. Женщина устало улыбнулась ему.

— Доброе утро, Давид, — сказала она. — Я привела гостей.

За спиной ее показался человек лет сорока. Он был высокого роста, с широкими плечами и сильными руками — несмотря на вполне зимнюю температуру, на нем не было ничего, кроме рубашки с короткими рукавами и полотняных брюк. На запястье у него были тяжелые электронные часы, вполне подходившие к старомодной прическе «под ежик». Глаза его были скрыты тяжелыми веками, так что от предательской сини осталась только тень. Уголки губ его странно чувственного рта были опущены, а взгляд лениво скользил по сторонам. Мэгги не нужно было даже представлять находившегося рядом с ней мужчину, потому что Давид, хотя никогда прежде его не видел, знал, кто перед ним: Саша решился ступить на улицы, находившиеся сейчас под протекцией Хагена.

Рядом с Сашей появилась женщина, темно-русые волосы которой словно шторы занавешивали лицо, что подчеркивало и без того вытянутые черты. Хотя ее взгляд был направлен на Давида, она, казалось, смотрела мимо него. К своему удивлению он понял, что она пытается обнюхать его с помощью волка, но у нее ничего не выходит.

Что бы ни стало с демоном после смерти Натанеля, он защищал Давида от неожиданных выпадов со стороны других волков. И хотя даже сейчас Давид хотел бы отказаться от помощи волка, без прикосновения своего многолетнего спутника он чувствовал себя словно обнаженным.

Женщина отчаянно втягивала воздух, и это наконец вывело Сашу из состояния полудремы.

— Старик, очевидно, совершенно четко знал, что делает, когда позволял тебе убить себя, — с акцентом произнес он вялым голосом, заставившим Давида подумать о бескрайних лесах в сумеречном свете. — Обычно Лореен проникает к любому, и уж точно должна была суметь сделать это с тем, чей волк смылся.

Где-то на заднем фоне испуганно вскрикнул Янник, только сейчас заметивший, что у Давида нет тени.

Саша оставил его без внимания, но призадумался, прежде чем продолжить разговор.

— Очень жаль, действительно, очень жаль, что я не смогу присутствовать при том, как ты бросишь вызов Хагену.

При взгляде на этого хладнокровного человека Давид испытал сильнейшее желание без дальнейших разговоров выставить его за дверь. Саше была присуща омерзительная грубость, сдерживаемая только разумом. Но вместо того чтобы послушаться инстинктов, Давид решил сыграть по волчьим правилам: он сознательно отвернулся от Саши и сосредоточился на Мэгги, которой, в конце концов, все еще принадлежала эта территория.

— Почему бы тебе не войти вместе со своими новыми друзьями? Хотя одному из вас придется подпереть дверь, чтобы она окончательно не выпала из рамы.

К огромному удивлению Давида, Мэгги вошла и, проходя мимо, легонько коснулась его плеча — жест, сделанный с целью его успокоить.

— Мне очень жаль, что мы вломились с таким шумом, но твои следы были очень странными. И мы не были уверены в том, что ждет нас за дверью.

— Я гость на твоей территории, Мэгги. Как же я могу что-то сделать тебе? — спросил он и сам удивился теплым ноткам своего голоса.

Бросив на Давида быстрый взгляд, Мэгги подошла к обеденному столу, на котором лежал его рисунок. Некоторое время она изучала лист бумаги, не обращая внимания на присутствие Янника, беспокойно ерзавшего на диване. По его виду вполне можно было предположить, что он вот-вот спрячется за каким-нибудь предметом мебели вместе со своим поскуливавшим псом.

— Я не боюсь, что ты можешь причинить мне вред, вне зависимости от того, какую силу передал тебе волк, — произнесла Мэгги, ощупывая кончиками пальцев местами разорванную карандашом бумагу. — Но твое нежелание принять волка вынуждает меня к решению, которое мучит меня сильнее всего.

Самообладание Давида тут же испарилось. Прежде чем он успел понять, что делает, как уже оказался возле Мэгги и схватил ее за плечи. Ему удалось не встряхнуть ее. За спиной он услышал рычание Саши, но Мэгги жестом дала ему понять, что вмешиваться не стоит.

— Ближе к делу, Мэгги, — хриплым голосом потребовал Давид. — Ты знаешь, зачем я вернулся сюда. Единственное, что меня в данный момент интересует, — это то, как убрать Мету с линии огня, в которую превратилась твоя территория.

— Здесь не обошлось без вашего с Натанелем вмешательства. Я положилась на тебя и в конце концов осталась одна.

— Мне, честно говоря, это до лампочки!

Он отпустил плечи Мэгги и отступил на шаг.

— Правда? — Локон огненно-рыжих волос упал на ее лицо, и когда Мэгги убрала его, пальцы ее дрожали. — Если все мы передеремся, то ты будешь доволен тем, что нас стало меньше?

Давид рассерженно поднял руки, но отмахнуться от ее слов не сумел.

— Ты же знаешь, что я думаю о волке: если не держать его в узде, он превращается в кровожадного демона. Он только и ждет своего часа. Черт возьми, я только что испытал это на своей шкуре! Так с чего бы это мне думать о тебе и кучке твоих ребят?

— Ты меня знаешь, Давид. И все равно считаешь существом, способным допустить, чтобы живущая внутри меня бестия все больше набирала силы? Разве Натанель был таким? Ты несешь чушь, это Конвиниус запудрил тебе мозги!

Мэгги всем своим видом демонстрировала, насколько она обижена. Внезапно Давид пожалел, что отвернулся от Саши. Ссору с этим хладнокровным человеком выносить было бы легче.

— Чтобы понять, на что способен волк, нужно пожить в стае достаточно долгое время. — Губы Давида шевелились словно сами по себе. — Чем выше ранг, тем сильнее желание охотиться. А тот, кто охотится, рано или поздно начнет убивать. Так что не надо так на меня смотреть, Мэгги. Мы оба знаем, что делается ради усиления волка.

Но ее было не так-то просто сбить с толку.

— Охотиться не значит убивать, а убивать не значит истреблять. Мы бродяги между двумя мирами, а не чудовища. Нельзя считать Хагена эталоном. Его проблема — это не волк, а он сам.

Давид собрался возразить, когда к Мэгги внезапно подошел Саша. Его сильное физическое присутствие и тот факт, что он оказался слишком близко, вызвало у Давида желание оттолкнуть его. Тем не менее он замер на месте, хорошо понимая, что на провокацию Саши лучше отреагировать выдержкой.

— Все эти разговоры — пустая трата времени, — держа руки в карманах, заявил Саша, воплощенное спокойствие. И только легкое раздражение в голосе говорило о том, что он ни в коей мере не доволен ситуацией — ни тем, что на него так долго не обращают внимания, ни доверительными отношениями Мэгги и Давида. — Парень считает себя убийцей, потому что сократил старому волку время ожидания. Поэтому теперь для него все мы тоже убийцы. А нам это и на руку, пусть только устранит Хагена. Все равно на его совести уже второй человек в стае.

Услышав это, Давид напрягся, и только присутствие Мэгги удержало его от того, чтобы бросить вызов напрямую.

— Если ты настолько заинтересован в смерти Хагена, то и займись этим. Или тебя на это не хватит? — спросил он, прекрасно понимая, что лишний раз злит Сашу. Однако его нервы были слишком напряжены для подобных игр.

К большому удивлению Давида, Саша не набросился на него, а только устало улыбнулся.

— Я бы с большим удовольствием отправил Хагена, этого мерзкого сукиного сына, на тот свет. Однако не могу, ведь это все еще территория Мэгги. Считается, что меня здесь даже нет.

Давид не сразу понял, к чему клонит Саша. Очевидно, Мэгги не собиралась сдавать свою территорию без боя. Вместо того чтобы позволить одной из двух крупных стай растоптать себя, она собиралась натравить их друг на друга. Умница, подумал Давид. Потом презрительно взглянул на Сашу:

— Если тебя здесь нет, то и помалкивай.

На лице Саши не дрогнул ни один мускул, тем не менее секундой позже Давид покачнулся от удара. Кто-то прыгнул на него, но это была не тень. Он наугад выбросил руку и схватил извивающуюся Лореен.

— Ублюдок! — прошипела она. Своими удивительно острыми ногтями она расцарапала ему лицо, и если бы Давид вовремя не прикрылся, то пострадал бы и глаз.

Он с молчаливой неприязнью сжимал руки Лореен и отпустил ее только тогда, когда Мэгги негромко позвала его по имени. Под равнодушным взглядом своего господина Лореен опустилась на пол и прижала к груди ноющие запястья.

Заметив движение позади себя, Давид стремительно обернулся. Но это был всего лишь бросившийся ему на помощь Янник. Однако, похоже, мужество снова оставило его, потому что он отпрянул, встретившись со взглядом Давида.

— Почему она не позвала на помощь своего волка? — спросил Янник неестественно громким от волнения голосом.

Давид озадаченно заморгал, потом покачал головой. Он и сам не понимал. Вообще-то для Лореен не было ничего легче, чем заставить его разжать пальцы. В отличие от него, она в любое время могла обратиться к помощи демона. Ведь Саша не потерпел бы рядом с собой никого, чей волк был слабым.

— Лореен звала своего волка, — пояснила Мэгги, безучастно наблюдавшая за ссорой, — но он не пришел.

Демон знает, когда сталкивается с более сильным противником.

— С моим волком постоянно так, — вставил Янник, подавив неловкий смешок.

— Добро пожаловать в элитный класс! — сказал Саша таким тоном, словно тот никогда и не открывал рот. Все его внимание было сосредоточено на Давиде. — Теперь ты понимаешь, что бросить вызов Хагену — твое предназначение?

— Поцелуй меня в зад! — ответил Давид, впрочем, опуская взгляд, словно мысленно он был где-то совсем в другом месте.

От подобной дерзости на шее у Саши запульсировала жилка, а крылья носа раздулись. Он шумно вздохнул.

— Итак, ты не собираешься подвергаться риску и бросать вызов Хагену? На волка тебе наплевать, ты даже не хочешь принять его помощь, чтобы пойти по следу той женщины, вокруг которой — по словам Мэгги — все и завертелось? Что ж, тогда я открою тебе секрет: твоей подружки не было в этой квартире со вчерашнего утра. Ты догадываешься, что это означает? — Пока по лицу Давида разливалась мертвенная бледность, уголки губ Саши сложились в мрачную улыбку. — Она давно уже в лапах Хагена. И мы знаем его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он с ней сделает.

Давид бросился к двери, но Саша поймал его за плечо и швырнул на пол. Давид больно ударился боком и, проехав по полу, врезался в обеденный стол. Он вскочил так быстро, как только смог, но над ним уже возвышалась угрожающая тень.

— Отзови своего волка, — потребовал Давид от Саши.

Когда тот только пожал плечами в ответ, Давид заметил, что тени нет не у него, а у Мэгги. И осознание этого было для него подобно удару в живот.

— Что это, черт побери, означает?

Хотя, судя по виду, Мэгги готова была вот-вот упасть, на полный отчаяния взгляд Давида она ответила:

— Хаген ждет тебя в парке. Вообще-то он похитил эту женщину только для того, чтобы поставить тебя на колени. Но теперь, узнав, что случилось с Натанелем, он хочет твоей смерти.

— Выходит, Антон не терял времени и доложил Хагену о случившемся на чердаке.

Хотя настроение было такое, что он готов был кричать от отчаяния, Давид горько рассмеялся. Услышав этот неожиданный звук, волк-тень слегка отпрыгнул назад, обнажив призрачные зубы.

Мэгги кивнула и сделала едва заметное движение, после которого тень вернулась к ней.

— Хаген совершенно обезумел от мысли подчинить тебя себе. Ему нужно гораздо больше, чем просто убить тебя и тем самым избавиться от серьезного противника. Поскольку он не может приручить тебя, он хочет тебя сломать! — С каждым словом ее плечи опускались все больше и больше. — Ужасно жаль, Давид, но для меня это единственная возможность спасти свою стаю. Он настолько одержим своей идеей, что даже не думает о том, что я могу заманить его в ловушку. В отличие от Натанеля, который очень хорошо понял мои планы.

— Значит, ты не только собираешься принести Мету и меня, словно жертвенных агнцев, в жертву благополучию своей стаи, но еще и навязала Натанелю решение позволить мне растерзать его?

— Натанель понимал, что есть только один способ убрать с дороги Хагена, — нетерпеливо сказала Мэгги в ответ на упреки Давида.

— Нет, — вмешался Саша. — Есть и другой путь. Если этому твердолобому парню не удастся убить Хагена, то моя стая воспользуется возможностью — как мы и договаривались, Мэгги. Мы уже собрались на границе. Может быть, стая Хагена и превосходит нас по численности, но наши волки сильны и не такие одичавшие. На исходе этой ночи мы пересмотрим установившееся между стаями равновесие. Разница только в том, будет один убитый или много. Клан Хагена должен столкнуться с настоящей силой.

Мэгги сделала шаг по направлению к Давиду, и тот сжал кулаки. Однако Мэгги не позволила запугать себя.

— Теперь ты наконец понимаешь, в каком мы положении — ты и я? Сейчас речь идет не только о моих, но и твоих людях. Хотя тебе, кажется, все равно.

— И вовсе ему не все равно! — вмешался в разговор Янник и нервно дернул себя за волосы. Он бросил на Давида исполненный надежды взгляд, а когда друг не ответил, тихо добавил: — Ведь так, Давид?

Давиду казалось, что его выжгли. И только его оболочка осталась в этой комнате, наполненной слабым ароматом роз. Щека горела от свежих царапин, в ребре пульсировала тупая боль. Тревога за Мету уже не сводила его с ума, печаль о Натанеле ушла, а предательство Мэгги вдруг стало неважным, равно как и вера в него Янника. Он стоял, чувствуя, как уходит время, и надеясь, что это состояние никогда не изменится. Вокруг бушевал хаос, а безумие и угрозы накрывали его быстрее бушующего пламени. Когда Янник остановился рядом с ним и осторожно коснулся его локтя, он даже не сразу отреагировал.

— Давид, мы ведь тебе небезразличны? — снова спросил Янник.

Голос друга наконец пробился к нему, но прежде чем Давид успел покачать головой, ответил Саша:

— По крайней мере, ты ему небезразличен, малыш. Неожиданно быстрым движением Саша рванулся вперед и крепко схватил отбивающегося Янника. Давид собрался было броситься к ним, но Саша схватил Янника за подбородок и, повернув голову паренька в сторону, дал понять, насколько легко будет свернуть ему шею. Давид моментально остановился.

— Рассматривай это как повод разделаться с Хагеном, — заявил Саша голосом, полным презрения к молодому человеку, губы которого побледнели от еле сдерживаемого гнева. — Тебе следовало бы выглядеть чуть более благодарным, потому что если ты все сделаешь к моему удовольствию, то получишь обратно не только своего приятеля целым и невредимым, но и стаю. А может, и распотрошенные останки женщины, которую отнял у тебя Хаген.

— Когда я расправлюсь с Хагеном, то хорошо подумаю над тем, кто будет в моем списке следующим, — ответил Давид настолько тихо, что это напоминало скорее шепот.

Но Саша понял его. Он отпрянул и, похоже, впервые серьезно засомневался.

— Мы просто следим за тем, что нам принадлежит.

С этими словами он передал сопротивляющегося Янника Лореен, которая мгновенно позаботилась о том, чтобы для дальнейшей ругани в легких парня не осталось воздуха.

— Если вы что-нибудь сделаете с Янником, я не оставлю тебе возможности вернуться на свою территорию целым и невредимым.

— Когда ты убьешь Хагена и займешь в стае подобающее место, у меня не останется причин давить на тебя. Начинай наконец вести себя как волк!

Не тратя дальнейших слов, Саша последовал за Лореен и ее пленником к двери — впрочем, с опаской оглянувшись через плечо.

Мэгги на миг задержалась, не отваживаясь подойти к Давиду и коснуться его плеча.

— Мне очень жаль. Я буду ждать тебя в парке, — наконец сказала она и тоже ушла.

Глава 34

Притязание на владение

Когда Хаген оставил ее, измученная Мета погрузилась в сон без сновидений. Несмотря на отвращение к шкуре на алтаре, которая казалась ей частью Хагена, она легла именно там. Присесть было некуда, а ноги ее уже не держали. От шкуры исходила отвратительная вонь, но, несмотря на множество пятен грязи, мех приятно касался кожи.

Мету разбудили холод и жажда. Она с трудом поднялась. Каждое движение причиняло мучительную боль. Ее бил озноб, в ухе свистело, а плечо, за которое ее так грубо схватил Карл, пульсировало болью. Она никак не могла осознать того, что с ней произошло. В ее мире нападения существовали только в разговорах, на которые не стоило обращать внимание. События последних дней, преследование и нападение, что-то изменили в ней. Неужели теперь она станет одной из женщин, в глазах которых читается страх? Нет, решительно подумала Мета. Она сумеет защититься! Она будет держаться, хотя особый дар, как назвала его Рахель, и приводил ее в смущение.

Негнущимися пальцами Мета застегнула платье на груди, и при воспоминании о том, как Хаген постепенно расстегивал его, ей стало дурно. Соберись, сказала она себе. Лучше попытайся припомнить те немногие фразы, которыми обменялись Хаген и этот Антон. Она принялась расхаживать по огромному залу, чтобы согреться. Что сказал Хаген? Голова казалась набитой ватой, однако этого не могло быть хотя бы потому, что мозг с каждым шагом больно ударялся о кости черепа. Хаген говорил, о Давиде… Прежде чем уйти, он сказал, что отправится навестить Давида.

Мета резко остановилась, когда поняла, что собирался сделать Хаген: он подчинит Давида силой, если не убьет сразу! И Давид окажется слабее, ощущала она с болезненной ясностью. Она знала волков обоих мужчин, и волк Хагена однозначно был сильнее.

Мета быстрыми шагами направилась к двери и принялась дергать за ручку, но дверь оказалась заперта. Она подергала снова, поскольку не знала, что еще можно сделать. Когда сердцебиение перестало гулко отдаваться во всем теле, она попыталась собраться с мыслями.

Всего лишь за несколько дней ее мировоззрение было перевернуто с ног на голову, а пары часов, проведенных в этом зале, оказалось достаточно для того, чтобы воскресные обеды в кругу семьи стали казаться далекой сказкой. Теперь она жила среди теней — теней, меняющих свою форму и превращающихся в опасных хищников. Она, умненькая владелица галереи, жизнь которой почти ничем не отличалась от жизни подруг… Как же быть, как не сломаться среди этого безумия? То, что она знала ответ, нисколько не упрощало ситуацию: часть ее уже была связана с волком-призраком. Интересно, почему она может вызывать его и давать ему убежище? Даже придавать ему форму?

Мета осторожно приблизилась к самой большой боли, с которой ей нужно было справиться: расставание с Давидом. Впрочем, теперь она видела события в переулке совершенно в другом свете: он ушел, потому что не разглядел ее дара. Поэтому он был так уверен в том, что она, увидев его волка, отвернется от него. Кроме того, он пытался защитить ее, потому что вместе с ним из ее жизни должно было уйти насилие. Ему, очевидно, просто не пришло в голову, что волки уже взяли ее след. Как говорила Рахель: волк и стая должны быть вместе. Когда кто-то пытается разделить их, все заканчивается плохо. Все это время Давид прилагал усилия для того, чтобы скрыть от нее волка. При этом он забыл, что волк является частью чего-то большего и что она, очевидно, тоже является частью этого. Теперь мы оба должны будем за это поплатиться, с тоской подумала Мета.

Негромко скрипнув, дверь приоткрылась. Мета в ужасе отступила на несколько шагов, но потом от удивления остановилась. На пороге, наполовину скрытая тенью, стояла женщина и с любопытством наблюдала за ней. Мета замерла пытаясь понять, кто перед ней. Женщина была, пожалуй, примерно ее возраста, только немного выше, и силуэт, который совершенно не скрывала облегающая одежда, однозначно более женственный. Хотя свет в зале был очень слабым, лицо ее отливало бронзовым загаром, из-за которого синие глаза казались ненастоящими.

Женщина подмигнула Мете и закрыла за собой дверь.

— Хагену следовало поаккуратнее обращаться с твоим лицом, — медленно приближаясь, заявила она.

Мета невольно прикоснулась к щеке в том месте, куда ударил Хаген. Хотя женщина улыбалась и протягивала ей бутылочку с водой, она испытывала к ней отчетливое отвращение. Черты лица незнакомки говорили о жестокости, а вокруг губ залегла складка, словно улыбка не сходила с них даже при виде чего-либо отвратительного. Еле слышно прошептав «спасибо», Мета взяла бутылочку, но открывать не стала, хотя в горле пересохло.

— Меня зовут Амелия, и я полагаю, что в качестве спутницы Хагена должна извиниться за его грубое поведение, — продолжала женщина. — Иногда он забывает о том, что с имуществом нужно обращаться бережно.

Амелия подошла к ней настолько близко, что в нос Мете ударил запах ее духов: аромат лилий и опиума. Сладкий, почти липкий, он отравлял воздух. Мета отвернулась. Амелия истолковала этот жест превратно и издала довольный звук. Она мягко убрала волосы Мете за ухо и положила руку ей на плечо.

— То, что произошло между тобой и Давидом, мне понравилось, — прошептала Амелия. — Столько страсти… Стать свидетелем вашего соединения было наслаждением.

— В таком случае, у вас с Хагеном есть кое-что общее.

Тот тоже был в восторге.

Хотя Мете и удалось добавить в голос насмешки, на самом деле она боялась этой женщины. От нее исходило что-то, что мешало убрать руки, снова принявшиеся поглаживать ее волосы. На запястьях Амелии позвякивали золотые браслеты.

— Знаешь, чего я хочу? — Голос Амелии звучал мечтательно, и она нежно прижалась лбом к лицу Меты. — Чтобы Хаген подчинил себе Давида, но не убил. Тогда вы оба будете принадлежать нам. Разве это не чудесно? В тебе что-то есть… Не могу сказать, что именно, да это и неважно. Что бы ни делало тебя такой привлекательной, я хочу оставить это себе.

— Тогда разве не должна ты быть с Хагеном, чтобы помешать ему убить Давида из ревности?

Амелия лениво отстранилась от Меты. Та тут же воспользовалась возможностью и отпрянула. Амелия собрала свои каштановые волосы на затылке и, казалось, всерьез задумалась над словами Меты. Потом взяла одну прядь и принялась водить ею по своему лицу. Мета собралась повторить вопрос, однако Амелия ее опередила:

— В последние несколько недель для Хагена был важен только Давид. Этот неверный ублюдок едва не свел с ума моего злого волка. Нам с Натанелем стоило немалых усилий удержать его от того, чтобы просто вторгнуться на территорию Мэгги и забрать Давида. Но так даже лучше. Так правила стаи сочетаются с удовольствием.

Амелия снова улыбнулась, и Мета поняла, что ее подозрения оправдываются: эта женщина наслаждалась властью, дававшей ей возможность издеваться над другими. Не опуская взгляда, Мета медленно отступала, и с каждым шагом ей становилось все легче дышать. Амелия позволила ей это, хотя ее настороженный взгляд говорил, что она не разрешит ей отойти особенно далеко.

— Если Хаген действительно так зол на Давида, то я не понимаю, почему ты не отправилась с Хагеном, а пришла сюда.

Амелия сделала несколько шагов к Мете, и та едва не рассмеялась: казалось, они обе исполняют странный танец.

— Ты не понимаешь этого, потому что не знаешь собственного дара. Ты же ключик к Давиду, и не только потому, что он испытывает притяжение к тебе. Хаген после своего… так сказать, пошедшего не по плану рандеву с тобой и слушать об этом не хотел, но я поняла: ты можешь призывать волка.

Когда Амелия произнесла это, Мета вздрогнула, вспомнив об опасениях Рахель. Если встретится кто-то, желающий использовать ее только что открытый дар для своих целей, — что тогда будет?

Амелия внимательно смотрела на нее.

— Вижу, мы понимаем друг друга, — довольно произнесла она. — Тилльманн просто хотел показать тебе волка-призрака, чтобы развенчать Давида. При этом он понятия не имел, что пробудит в тебе своим идиотским планом мести. Но почему Давид бросил тебя? Испугался, как и Тилльманн? Я бы не удивилась этому: он не любит, когда его сажают на цепь. Ему нравится доминировать, и это делает его таким привлекательным в моих глазах. Рассказать тебе о моем плане? Я предпочитаю сильного волка, которого можно контролировать, могущественному вожаку стаи, в которого, вне всякого сомнения, превратится Хаген, если убьет Давида. Как видишь, ты — мой ключик к тому, чтобы контролировать как Давида, так и Хагена. Воистину в нашей стае настала пора смены лидера!

Мета облизала губы. Если Амелия понимает, на что способна Мета, лучше, чем она сама, то каковы же ее шансы защититься от этой женщины? Не особенно хорошие, если принять во внимание самоуверенное поведение Амелии.

— Чего ты от меня хочешь? — прямо спросила Мета.

На миг Амелия застыла, словно прислушиваясь к внутреннему голосу. Потом склонила голову на бок — жест, напомнивший Мете собаку, прислушивающуюся к слишком высокому для человеческого уха свисту.

— У нас не так много времени, Давид уже рядом с Хагеном, — подтвердила Амелия ее предположение. — Твой друг, по всей видимости, примет вызов. Кто бы мог подумать!.. Смерть Натанеля, наверное, вскружила ему голову.

Амелия принялась задумчиво покусывать нижнюю губу, и Мете впервые показалось, будто она видит следы сомнения на ее лице. Все говорило о том, что она уже не настолько уверена в том, что Хаген без всяких усилий выиграет эту битву.

В то время как Мета внезапно испытала прилив надежды, Амелия продолжала, словно у нее не было сомнений:

— Я хочу, чтобы ты вызвала волка Давида, когда Хаген вступит в битву. Поэтому я и вернулась сюда, вместо того чтобы наблюдать за спектаклем. Можешь поверить мне, дорогуша: если Давид будет сражаться без своего волка, Хаген ничего ему не сделает. А ведь именно этого мы обе и хотим, правда?

Хотя в голосе Амелии слышался убаюкивающий шепот, от Меты не ускользнула прокравшаяся в ее слова угроза — это был не вопрос, а утверждение.

— У меня есть идея получше, — заявила Мета. — Пусть они дерутся, а ты выпустишь меня через эту дверь, потому что иначе я позову твоего волка.

Если Амелия только что вела себя агрессивно, то теперь она замерла на месте. Потом рассмеялась. Тихим, довольным смехом, словно и не мечтала о таком повороте событий. Потом вынула нож-бабочку и умело раскрыла его.

— Мой волк останется там, где ему полагается быть, в глубине своей пещеры. А с тобой я справлюсь и так, потому что такая принцесса, как ты, вряд ли умеет обороняться. А со шрамами ты ничего не сможешь сделать, правда?

Пока Мета, замерев, смотрела на узкий клинок. Амелия подскочила и приставила нож к ее шее. Мета попробовала оттолкнуть руку с ножом, но Амелия увернулась и легонько полоснула по незащищенной коже. Мету пронзила резкая боль. Она покачнулась и сосредоточилась на лице Амелии в надежде увидеть появившуюся под кожей тень, чтобы пригласить ее к себе. Однако Амелия не дала ей этого шанса. Вместо этого она принялась загонять Мету в угол.

— Волк Давида… — шипела она. — Позови его! Амелия снова оказалась настолько близко к Мете, что от сладкого запаха ее духов у молодой женщины перехватило дыхание. Запах смерти, думала Мета, в то время как острие ножа вонзалось в мягкую ложбинку ее горла.

— Я вскрою тебя очень медленно, если не будешь делать то, что я говорю, — пригрозила Амелия и подчеркнула свою решимость, глубже вонзив острие клинка в шею Меты.

Раздался странный скрежещущий звук, от которого у Меты едва не подкосились ноги. Но она отказывалась даже думать о том, чтобы позвать на помощь. Эта женщина никогда не заставит ее предать Давида!

В глазах Амелии читалось понимание. Она отступила на шаг, обвиняюще нацелив окровавленный нож в грудь Меты.

— Ты еще пожалеешь об этом! — сказала она.

Внезапно послышался угрожающий рык. Амелия обернулась и издала пронзительный крик, тут же сменившийся победным смехом.

— А вот и наш друг! — сказала она, пытаясь схватить Мету.

При этом ее взгляд не отрывался от мерцающего силуэта волка-призрака Давида, и она не заметила, как Мета подняла руку и ударила ее по затылку бутылкой из-под воды. Амелия со стоном упала на колени, но быстро пришла в себя, с ужасом заметила Мета, которая спряталась за алтарь.

Когда Амелия с побледневшим от злости лицом направилась к ней, волк ринулся вперед и попытался схватить ее, но его клыки скользнули по Амелии, не причинив вреда. Он издал полный отчаяния вой, казавшийся не более чем далеким эхом. Волк терял очертания, растворялся, угрожая прекратить свое существование, словно выбеленная солнцем тень.

Мета беспомощно смотрела на него.

— Возвращайся к Давиду, — прошептала она волку, гонявшемуся за Амелией.

Но тот не отреагировал.

— Он хочет защитить тебя, даже если это будет означать, что он растворится сам, — сказала Амелия. — Я дам ему почувствовать, что этот героический поступок не был напрасным!

Ловким движением Амелия вскочила на стол, чтобы схватить ее, но тут Мета решительно ухватилась за меховое покрывало и изо всех сил потянула его на себя. Амелия потеряла равновесие и упала на пол. Мета совсем уже собралась схватить ее за плечо и попытаться выбить нож из руки противницы, как вдруг Амелия выгнулась дугой: падая, она вонзила клинок себе в грудь. Когда она дрожащими руками вынула его, из раны брызнул фонтан крови. Амелия захрипела и недоуменно уставилась на Мету. Мгновение та колебалась, потом отвернулась и направилась к волку-тени. Амелия еще несколько раз шумно втянула в себя воздух, и стало тихо.

Силуэт перед ней лишь отдаленно напоминал волка. Мета была в отчаянии. Возможно, она и умеет призывать волка, но совсем не умеет отсылать его обратно. По щекам ее побежали слезы. Она протянула руку и почувствовала только туман. Поэтому она сделала то, что могла, и позвала его. Мгновение спустя волк был уже внутри нее. Мета почувствовала, как ее охватывает паника. Странное давление угрожало разорвать ее в любой момент. До сих пор она позволяла демону пользоваться собой как вратами, но нести его в себе казалось ей невозможным. Кулаки ее сжались, словно пытаясь дать волку больше места, и Мета, тяжело дыша, закрыла глаза. Там, в темноте за ее веками что-то шевелилось. Тень. Прежде чем она поняла, что это волк, она уже следовала за ним.

Когда она вошла, он повернулся и подбежал к ней на несколько шагов. Безмолвное требование следовать за ним. В его царстве она была не более чем слабым, теплым огоньком. Однако этот огонек был чем-то таким, чего не знала эта бесконечная тьма. Как она пригласила его в себя, так и он впустил ее в свой мир. Теперь он позаботится о том, чтобы она не потерялась здесь, даже если из-за этого проиграет гонку со временем.

Глава 35

Арена

В течение утра снегопад прошлой ночи превратился в дождь, затянувший мир свинцовой пеленой. Еще всего лишь несколько часов назад такое толстое снежное покрывало растаяло, оставив несколько небольших островков и обнажив почерневшую листву между ними. Кора деревьев потемнела от влаги, ветви безмолвно тянули к небу свои голые пальцы. Где-то за непроницаемым слоем облаков солнце как раз прошло зенит, но ему никак не удавалось развернуться в полную силу. В воздухе висело предчувствие холода. Уже совсем скоро дождь снова перейдет в снегопад.

Давид вошел через кованые ворота в парк и задумался, не позвать ли волка, чтобы понять, где ждет его Хаген. Бурек, выбравшийся из своего укрытия за диваном только тогда, когда Саша и Мэгги оставили квартиру, стоял сзади, поджав хвост. Хотя все внутри Давида кричало о том, чтобы идти вперед, он опустился на колени рядом с псом и почесал его за ухом.

— Эй, Бурек! — шепнул он ему. — Не стоит так мучиться. На твоем месте я бы тоже не побежал за Янником. В конце концов, Саша выглядит так, будто совсем не прочь закусить собакой. Кроме того, небольшая помощь мне не помешает. Сейчас очень важно сделать так, чтобы мы получили своего товарища в целости и сохранности. Итак, где остальные из стаи?

Бурек, который несмотря на увещевания Давида выглядел каким угодно, только не успокоенным, принюхался и побежал. Давид последовал за ним, отгоняя все мысли по поводу того, что ему предстоит. Бурек отыскал тропку между голыми деревьями, обогнул густой кустарник и бросился к засаженному березами холму.

Оба были настолько поглощены поиском, что не заметили, как из-за деревьев показалось серое бетонное сооружение. Давид едва не врезался в него и сразу даже толком не понял, с чем столкнулся. Перед ним была стена здания высотой добрых три метра, округлого и без какого-либо намека на вход или проемы окон. До них доносился негромкий гул. Там явно кто-то был, скорее — волнующаяся публика. Похоже, Буреку пришла в голову та же мысль, потому что он вдруг принялся скулить.

Давид пожал плечами и сунул руки в карманы куртки. Очевидно, он был у цели, поэтому решил осмотреть здание.

Очень скоро он оказался у заброшенного черного хода, подъезд к которому был перегорожен ржавой цепью. Везде лежали горы пожухлой листвы, словно подтверждая предположение о том, что здание давно заброшено. Немного дальше виднелась небольшая терраса, на которую раньше, наверное, выставляли столики из кафе. Решетка, вероятно, ограждавшая застекленную часть здания, была с силой вырвана из петель и валялась неподалеку. На месте стекол зияла негостеприимная чернота. Вместо того чтобы войти, Давид направился к прилегавшей к зданию стене, высотой ему по плечо. Краска со стены давно уже осыпалась, но на ней еще сохранились очертания дельфина, прыгающего через красный обруч.

Давид ловко взобрался на стену, с которой была видна арена. Бурек завыл, но он все же соскочил по другую сторону стены и, продравшись через кустарник, достиг верхних рядов, оказавшихся не более чем бетонными ступеньками. Сердцем арены служил осушенный бассейн, пол которого, выкрашенный голубым, слабо мерцал. Над бассейном располагался навес, одной стороной примыкавший к зданию. Изогнутые стальные балки держали массивный стеклянный купол, покрытый мхом и покрывалом из листьев, так что увидеть что-то сквозь него было практически невозможно. Давид заметил, что во многих местах стекло почернело, словно кто-то разжигал внутри огонь, из-за которого оно покрылось копотью и растрескалось. И сейчас оттуда пробивались отсветы пламени. Чем дольше Давид смотрел, тем больше убеждался, что за стеклом мелькают тени. Похоже, зрители занимали места, с нетерпением ожидая начала представления.

Давид осторожно пробирался по скользким ступеням, испытывая привычное чувство одиночества. Всего лишь несколько дней назад его жизнь была идеальной, а потом земля постепенно начала уходить из-под ног. Теперь рядом с ним не было даже тени…

Давид пробирался к бассейну, пытаясь не думать о том, какой выбор ему предстоит сделать: Мета или стая — человек или демон? Благополучие обоих в данный момент зависело от Хагена, и Давид не видел иного выхода, кроме как сломать эту силу.

Давид остановился и вытер с лица капли дождя. Он подумал, не подняться ли снова наверх и еще раз попытаться рассмотреть хоть что-нибудь через стекло, но отбросил эту мысль. Что бы его ни ожидало, он должен войти. И он не имел права терять времени. С каждым мгновением возрастал риск того, что Мета поплатится за промедление.

Выходы, через которые дельфины заплывали в бассейн для выступления, были когда-то зарешечены. Но теперь одна из решеток оказалась сломанной, и в образовавшуюся дыру вполне можно было пролезть. Давид стоял перед этим темным проходом и единственным звуком, который он слышал, было его собственное шумное дыхание.

Ветер ласкал его вспотевшее, несмотря на холод, тело.

Давид уже собрался опуститься на колени, когда заметил движение позади себя и резко обернулся. Но это был всего лишь Бурек, от неожиданности отскочивший назад. Очевидно, пес нашел какую-то дыру и отправился следом за ним. Хотя от страха сердце едва не выпрыгивало из груди, лицо Давида расплылось в улыбке. Потом он лег на живот и принялся протискиваться внутрь.

Давид поднялся. Он не смотрел вокруг, но очень хорошо понимал, что в это мгновение на него устремлены все взгляды. Даже без волка он чувствовал энергию, высвобожденную собранием стаи. Волоски на его руках встали дыбом, по коже бежали мурашки, словно вязкий, испорченный запахом гари воздух проводил ток. Еще несколько мгновений Давид собирался с силами, а потом поднял глаза.

Разбросанные по рядам арены, в слабом свете, падавшем сквозь задымленный купол, сидели обе стаи. Их тела казались причудливо подрагивающими тенями, на их лицах плясали отблески трех жаровен, стоявших на краю бассейна. Впечатляющее освещение для летних ночей, но, как доказывал толстый слой гари на внутренней стороне, явно не предназначенное для того, чтобы освещать такое пространство.

Верхние ряды почти исчезали в темноте, и Давиду приходилось делать усилие, чтобы рассмотреть там хоть что-то. Похоже, люди Мэгги сидели рядом с теми, кто находился в самом низу иерархии Хагена. На лучших местах, у края бассейна, расположились фавориты Хагена, которые теперь, ухмыляясь, таращились на него. Впереди всех был Лойг с непроницаемым, как никогда, лицом. Внезапно он облизал губы, словно Давид был не более чем попавшей в западню добычей, которой он очень скоро наестся досыта. Тем не менее и он не отважился произнести ни слова. Все сидели неподвижно, глядя на Давида, который шел к центру бассейна. Бурек храбро держался рядом с ним, хотя от страха и поджимал хвост.

— Хороший выход.

Угрожающий голос раздался прямо из-за спины Давида. Он медленно обернулся и посмотрел на помост, где стоял Хаген. Черные волосы вожака стаи спадали на плечи аккуратными прядями, словно в течение последних нескольких часов он постоянно проводил по ним руками. Лицо раскраснелось от усилий, которые он прилагал, чтобы не напасть сразу. Из-за отблесков огня впечатление, что Хаген охвачен пламенем, только усиливалось. Этот человек впервые так открыто демонстрировал жажду насилия и смерти, плясавшую в его глазах. Либо Хаген более не считал нужным скрывать свою истинную природу, либо готов был вот-вот потерять рассудок. Возможно, ему не хватало Амелии, которая чудесным образом ухитрялась направлять его разрушительную энергию.

— Я оценил то, что по пути сюда ты не стал прятаться за спиной своего волка, — перекатываясь, гремел под куполом голос Хагена. — Но то, что ты появился здесь без своей тени, это уже чересчур. Мы знаем, насколько сильным ты стал после смерти Натанеля. Так к чему эта показуха, Давид?

Словно не замечая насмешки, Давид посмотрел на Мэгги, стоявшую за спиной Хагена и выглядевшую настолько жалко, что, казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Где Мета? — спросил он на удивление спокойным голосом.

Однако Мэгги только покачала головой и снова посмотрела на Хагена, который с каждой секундой все больше терял самообладание. Его желание убивать усиливалось, заражая членов стаи, не способных противиться водовороту ненависти. Слышались протяжные вздохи и нетерпеливое шарканье ногами, однако никто не осмелился поддаться инстинкту. Право провести ритуал принадлежало исключительно их предводителю — речь шла о его авторитете, и он готов был разорвать любого, кто встал бы у него на пути.

Зарычав, Хаген сделал шаг в сторону, и Мэгги совсем исчезла за его широкой спиной.

— Я забрал твою блондинку, сукин ты сын, и ты это знаешь. А если не знаешь, то почему не спросишь своего волка? Он мог бы рассказать тебе, какими следами покрыто ее тело. — Хаген издал язвительный смешок. — Я забрал ее, и теперь она моя, Давид. Но твоя любимая была всего лишь прелюдией. Теперь настало время главного блюда.

При мысли о том, что Хаген мог сотворить с Метой, Давид едва не обезумел, но по его лицу ничего нельзя было понять.

— Честно говоря, я не думаю, что ты убил Мету. Весь этот спектакль нужен исключительно для того, чтобы примерно наказать отщепенца на глазах у всей стаи и в то же время доказать свою власть. Следовало привести Мету сюда, если уж ты так хочешь унизить меня. Разве из воспоминаний Тилльманна ты не понял, чем можно задеть меня сильнее всего?

— Спасибо за дельный совет! — На мгновение баритон Хагена превратился в рычание. — Но я придумал кое-что получше, чем просто сломать тебя. Это мне уже давно не интересно. Серьезная жертва всегда таит в себе нечто особенно притягательное. А ты улучшил свою способность отделяться от волка. Если я распотрошу тебя, то часть этой силы перейдет ко мне. Кто бы мог подумать, что дружище Конвиниус преподнесет мне такой подарок!

— А я-то думал, что лучший подарок Конвиниус преподнес тебе тогда, когда позволил убить себя.

Хаген визгливо рассмеялся, и Давид невольно вздрогнул. Просто невероятно, что мужское тело Хагена может издавать такой звук.

— Натанель, старый сплетник… — сказал Хаген, когда отвратительный смех наконец стих. — Впрочем, полагаю, он рассказал тебе не всю историю. Когда я вторгся на территорию Конвиниуса, то вовсе не собирался устранять с дороги бывшего спутника. Вообще-то я просто хотел хоть одним глазком взглянуть на его потомство. Но мой старый друг оказался, к сожалению, несколько несговорчивым. Конвиниусу не повезло, что даже перед лицом смерти он не сумел простить своего волка. Его волк стоял и беспомощно ждал зова. Я вонзил зубы в его горло, и мне даже показалось, что старый приятель благодарен мне за то, что я наконец избавил его от мучений.

— Может быть, история закончилась бы совершенно иначе, если бы ты рассказал Конвиниусу о том, что разорванные девушки, которых находили на нашей территории, на счету вовсе не у его одичавшего волка.

Хотя большинство членов стаи с трудом понимали, о чем идет речь, по арене прошла волна беспокойного ворчания, начатая людьми Мэгги, инстинктивно следовавшими ощущениям своей предводительницы. Та стряхнула с себя оцепенение и потихоньку стала отходить от Хагена.

Настроение Давида тоже переменилось. Всего лишь пару минут назад он исходил из того, что Хаген победит его под улюлюкание стаи. Теперь он не был в этом уверен. Кроме того, слова Хагена что-то изменили в нем: Конвиниус ошибся — убийцей стал Хаген, а вовсе не его волк. Впервые после превращения Давид потянулся к пустоте, оставленной его волком, чтобы тут же отпрянуть. Ему придется убить, чтобы спасти то, что он любит! Он понял это только что. Но он еще не был готов позвать демона. И продолжал напирать на Хагена:

— Ты обманщик. Всего, что для тебя важно, ты добился обманным путем.

Несмотря на суровые слова, черты Хагена разгладились, придавая лицу почти умиротворенное выражение.

— Все, что важно, стоит там, внизу, и ждет, когда я ее забью.

— Не забьешь — убьешь. К волку все это не имеет никакого отношения.

Неожиданно лихорадочное состояние оставило Хагена, и он, вместо того чтобы ответить или даже напасть, опустил руки. Все возрастающее беспокойство в рядах зрителей, похоже, перестало его волновать. Его взгляд остановился на Давиде, который понял, что вожака больше нет. Хаген окончательно сбросил маску, за которой прятался столько лет. Если ему удастся убить Давида, то он начнет убивать тех, кто близок ему, пока не придет Саша, чтобы остановить его, — если это вообще еще будет возможно.

Лицо Хагена осветилось улыбкой, в которой проявилось что-то чужое, чего не было ни у одного демона.

— Ты убил Матоля и Натанеля, поэтому должен знать, каково это — убивать волка. Это пьянит гораздо больше, чем забивание жалкой, скучной человеческой жертвы. Когда ты убиваешь волка, то убиваешь вроде бы одного, хотя на самом деле — двоих. Для демона такая мука, когда его отрывают от хранителя и он не сможет быть ничем, кроме тени теней. Дар такой жертвы заключается не только в осознании того, что ты обладаешь абсолютной властью над созданием, отнимая у него жизнь, но и в том, что ты можешь получить и кое-что другое: одна жертва дает тебе возможность разрывать еще и еще.

В этот миг Давид понял, почему смерть Конвиниуса вызвала к жизни подавляемую столько лет жажду убивать. Он снова поискал взглядом Мэгги и, когда она ответила, кивнул ей. Несмотря на ловушку, в которую она его заманила, внезапно он сумел понять решение, которое она приняла, сама будучи вожаком: Хагена нужно убить! Мэгги слабо улыбнулась ему и отошла к собравшимся у края бассейна членам своей стаи, которые незаметно собирались за спинами сидящих в первых рядах.

Давид снял куртку и швырнул ее на пол.

— Я — не Конвиниус.

Неровные отсветы пламени превратили лицо Хагена в кроваво-красную маску из цвета и тени.

— Нет, ты не он, — произнес он настолько тихо, что слов почти не было слышно. — Но ты умрешь точно так же, как и он: без волка, который мог бы помочь.

И его маска исчезла за серой тенью. Хаген остановился в нескольких шагах от Давида и принялся кружить вокруг него.

Взгляд Давида был прикован к тени мужчины, принявшей очертания хищного зверя. Тень окутала Хагена, словно живой, постоянно движущийся панцирь, который могло пробить только одно — более сильный волк.

Давил принял решение: он доверится своему волку. И он позвал его.

Хаген напряг мышцы и ринулся в атаку.

Но волк Давида не откликнулся на зов своего хранителя.

Глава 36

Время волков

Хаген оказался рядом настолько быстро, что Давид не успевал следить за его движениями. Его схватили за горло и приподняли в воздух, так что пола он касался только носками ботинок. Тело пронзила парализующая боль, и Давид, пытаясь вырваться, инстинктивно ухватился за руку Хагена, хотя знал, что противостоять этой хватке невозможно. Однако воздух настолько быстро уходил из легких, что он ничего не мог с собой поделать.

Хаген выжидающе смотрел на него и, когда Давид перестал сопротивляться, отпустил руки. Молодой человек рухнул на пол, пытаясь отдышаться.

— Это еще что такое? — голос Хагена звучал хриплым шепотом. — Позови же на помощь своего чертова волка!

Кровь шумела в голове Давида громче всякого прибоя, но ему казалось, что он слышит молчание, воцарившееся на арене. Все ждали боя, даже он сам. На губах его появилась улыбка, тут же вызвавшая приступ кашля. Он снова позвал волка — и снова демон отказался последовать зову своего господина. Казалось, для него не важны ни собственный хранитель, ни возможность бросить вызов вожаку.

В следующее мгновение сапог с такой силой обрушился на плечо Давида, что он опрокинулся на спину. Перед глазами плясали черные круги. Он на миг закрыл их, а когда открыл снова, над ним по-прежнему, широко расставив ноги, стоял Хаген. Выражение лица выдавало гнев, пожиравший вожака. Его терпение, похоже, грозило вот-вот лопнуть. Хаген поставил на грудь Давида свой черный сапог и угрожающе надавил.

— Зови его!

Хотя Давид и опасался, что грудная клетка в любую секунду треснет, но все-таки хрипло ответил:

— Мне очень жаль, но, похоже, сегодня с двойным убийством ничего не выйдет.

Хаген зарычал как безумный, а Давид воспользовался моментом, чтобы откатиться в сторону. Его движение оказалось настолько неожиданным, что Хаген едва не потерял равновесие и отступил на несколько шагов. Сила, только что окружавшая его, растворилась. Прежде чем он снова взял себя в руки, Давид был уже на ногах. Но еще одну атаку без помощи демона ему не пережить, это было ясно.

Хаген приготовился к прыжку, но вдруг замер и недоуменно посмотрел на собаку, впившуюся зубами в его лодыжку. Это Бурек собрал все свое мужество и атаковал его. Хаген потянулся к нему, но пес уже отскочил и оскалился — впрочем, поджав хвост от страха.

— Смотри-ка! — непривычно веселым тоном произнес Хаген. — Похоже, твоя тень превратилась в дворняжку. Или это тайное подкрепление? Вшивый клубок меха, специализирующийся на том, чтобы прокусывать нападающим сухожилия, пока ты умоляешь своего волка прийти на помощь?

Поскольку Давид, который был занят тем, что пытался отдышаться, никак не отреагировал на эти слова, Хаген запрокинул голову назад и то ли заревел, то ли захохотал.

— Ты не хочешь позвать своего волка? Или не можешь? — Он медленно приближался к Давиду, и черты его лица уже снова были закрыты тенью. — Он убежал от тебя, да?

В несколько шагов Хаген оказался рядом с Давидом и обхватил его руками. Молодой человек попытался сопротивляться, но Хаген крепко прижал его к себе. Его окутанное тенью тело излучало жар, грозивший опалить Давида, но еще сильнее действовала на него пульсация крови под кожей. Он слышал стук сердца Хагена… Он никогда не думал, что окажется так близко от него! В нос ударил едкий запах с ноткой аромата роз. Давид захрипел.

— Да, это та самая пахнущая розами дрянь, причинившая нам столько хлопот… — сказал Хаген, без усилий сдерживая Давида. — Должно быть, твой волк у нее. Значит, Амелия была права.

Давид уперся изо всех сил, пытаясь оттолкнуть его от себя, и потерпел поражение. В отчаянии он взревел, но его крик утонул в окутанной тенью коже Хагена, словно Давид кричал в вакуум.

— Значит, Амелия была права, — почти с нежностью повторил Хаген. — Тогда можно несколько изменить наши планы: я убью тебя, но сначала немножко погоняю, причем своим, особым способом.

Он говорил, а его рука уже пробралась под рубашку Давида, прошлась по напряженным мышцам спины, словно решая, что делать: причинить боль или приласкать. В отчаянии Давид попытался наступить Хагену на ногу, но защита тени отбросила его, словно гранитная стена.

Хаген снова рассмеялся.

— В эту игру я сегодня играл уже с твоей любимой, пока она все не испортила. Начнем с того, где мы с ней остановились?

В следующий миг Хаген разжал объятия и нанес Давиду удар, от которого тот врезался в стену бассейна. Этого не должно было быть! — кричало все в Давиде, но Хаген уже снова протянул к нему руки.

— На эту мысль меня натолкнула твоя маленькая дрянь. Она думала, что ты не будешь моим. Сейчас я докажу, что ты мой.

Давид ударил его по руке, но причинил боль только себе, потому что скользнул запястьем по защищенному тенью предплечью. Уверенный в своей победе Хаген рассмеялся. Его рука прошлась по животу Давида, и тому невольно вспомнились растерзанные трупы, оставленные Хагеном. Выпотрошенные — однако не клыками зверя. Хаген вторгался в тела своих жертв голыми руками.

— Нет! — произнес Давид, когда пальцы Хагена начали обжигать ему кожу.

Прежде чем Хаген успел погрузиться в безумие, стеклянный купол с оглушительным грохотом рассыпался на осколки. Прижав ладони к вискам, Хаген попятился с искаженным от боли лицом. Давид с удивлением наблюдал за тем, как вожак корчится в муках, а обе стаи едва сдерживаются. Потом он поднял взгляд к металлической арке, которая теперь, казалось, поддерживала звездное небо. Шел снег. Взгляд его упал на помост посредине бассейна. Над ним, готовый атаковать, не сводя взгляда с оглушенного Хагена, возвышался его волк-тень. Рядом с необычайно четко видимым демоном стояла Мета и, бледная от ярости и ужаса, смотрела на вожака стаи.

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Давид тебе не принадлежит.

На губах Давида мелькнула улыбка — насколько бы невероятной она ни казалась в тот момент. Вид Меты моментально избавил его от страха, в сетях которого он оказался несколько часов назад. На лице ее были видны следы насилия, однако поза и решительное выражение лица говорили о том, что сломать ее Хагену не удалось. Их взгляды на мгновение пересеклись, и он увидел в ее глазах тоску, которую испытывал сам. Мета нерешительно улыбнулась ему и снова сосредоточилась на Хагене, только что оправившемся от демонстрации власти демона.

Ряды арены ожили. Осколки стекла сыпались сквозь дыру в стеклянном потолке вместе со снежными хлопьями, и обе стаи словно пробуждались ото сна. Давид, который только что лежал на полу в ожидании, что невероятное давление вот-вот разорвет его грудную клетку, теперь тянулся к своему волку, чтобы встретить внутри себя удивленного, но в то же время странно оживленного демона. Люди Мэгги собирались внизу лестницы, и вторая стая забеспокоилась. Фьялла, молодая женщина, особенно сильно страдавшая от Хагена, с горящими глазами проталкивалась к ним, однако прежде чем она успела оказаться у края бассейна, Лойг уложил ее ударом кулака.

— Всем не двигаться! — процедил он сквозь зубы. — Любому, который отважится спуститься по лестнице, я сломаю шею. Пока еще правила здесь устанавливает Хаген.

И словно сам до конца не верил собственным словам, Лойг украдкой посмотрел на Мету, не сводившую глаз с Хагена. А тот, выпрямившись во весь рост, переводил взгляд с Меты на Давида, а с него — на застывшего в ожидании возможности атаковать четко очерченного волка-призрака.

Когда Давид сделал несколько шагов к вожаку стаи, его волк изготовился к прыжку и мгновением позже слился со своим господином. Тяжело дыша, Давид опустился на колени и замер, опустив голову.

Глаза Хагена полыхнули жадным блеском, но в этот миг раздался голос Меты:

— Если ты собираешься напасть прежде, чем Давид будет готов сражаться, я натравлю на тебя твоего собственного волка, Хаген. И поверь, этим я окажу демону большую услугу. Он только и ждет того, чтобы вонзить когти в твою плоть, — после всех этих лет.

Давид не понимал, что происходит, однако его волк, должно быть, претерпел еще одно превращение. Слишком сильна была боль воссоединения, режущая и короткая. На какое-то время Давида окутала непроницаемая чернота, а затем все прошло. Когда он открыл глаза и запрокинул голову, то увидел окрашенное багрянцем ночное небо, на фоне которого плясали красные пятна. Он удивленно моргнул, но краснота не уходила. Волк зарычал, и впервые с детских лет Давид без колебаний позволил ему успокоить себя. Он даже разрешил волку изменить свое восприятие, опустив голову и наблюдая за Хагеном, выжидательно смотревшим на него. Тот стоял, сжав кулаки, но в его осанке чувствовалась нерешительность. Похоже было, что он вот-вот бросится бежать. А именно этого Давид не собирался допустить.

— Я готов, — сказал он, и порыв ветра швырнул его хриплый голос к самому куполу.

В этот миг где-то снаружи, в парке, раздался волчий вой, и все повернулись, глядя в окутанную снегом ночь. То был вызов, и это понял каждый.

— Сюда идет Саша.

Мэгги подошла к краю бассейна, словно собираясь спрыгнуть вниз, подбежать к Давиду и встать с ним рядом.

Хаген упрямо выпятил челюсть и сглотнул.

— Сюда идет Саша? Тем лучше. Уже только из-за того, что с тобой эта чертова баба, честной борьбы быть не может, Давид. Ты слышал, чем она мне угрожала: она будет манипулировать моим волком, вместо того чтобы позволить ему сражаться за свои права.

— В принципе, ты не заслужил честного боя, — сказал Давид. — Но если тебя это успокоит, я скажу: мы сразимся вдвоем, ты и я.

Давид посмотрел наверх, на Мету, которая заметно колебалась. В зале для аудиенций Хаген причинил ей немало страданий, и она жаждала мести. Кроме того, она опасалась, что измученный Давид, несмотря на помощь своего демона, не выстоит в битве. И тут ей вспомнились слова Рахель, что волк должен жить в стае. Что бы ни происходило на арене между Давидом и Хагеном, это касается только их двоих. Она не поможет Давиду, если вмешается. Кроме того, она едва владела недавно открытыми способностями, поэтому неохотно кивнула:

— Это дело стаи. Я не стану вмешиваться.

Словно желая потянуть время, Хаген поднял руку.

— Если я правильно понимаю, женщина, которая стоит там, наверху, позаботилась о том, чтобы твой проклятый волк завалил Амелию. Это ее сила только что перешла к тебе… — Хаген внезапно умолк, а потом издал жалобный вой, перешедший в смех. — Просто чудесно! Когда твой разорванный труп наконец-то будет подо мной, Давид, Амелия снова будет моей.

Давид только молча покачал головой. Он не собирался тратить время на то, чтобы выслушивать бредни Хагена, в то время как Саша, привлеченный властью демона, переходит границы территории Мэгги. Что бы ни означала для демона смерть Амелии, она не нужна ему для того, чтобы победить этого человека.

И прежде чем тень успела растечься под его кожей, Давид рванулся с места. Но Хаген уже проскочил через разбитое стекло. Выругавшись, Давид бросился в погоню. А за спиной его воцарился хаос, поскольку стая Хагена окончательно раскололась на две партии. Началась драка, во время которой предводительствуемые Лойгом пытались силой доказать свою правоту, — и каждый, кто хотел помешать им, почувствовал это. Очевидно, даже самые преданные сторонники Хагена исходили из того, что ему не выиграть эту битву, по крайней мере честным путем, и согласны были любой ценой отправиться следом, чтобы помочь ему остаться их вожаком.

Мета с ужасом наблюдала за происходящим. На рядах, едва различимые в дыму жаровен, люди дрались, швыряли друг друга на пол, рычали и отбивались. Некоторым удавалось выбраться из свалки и спрыгнуть в бассейн, где на них тут же набрасывались другие.

Только одному удалось наконец освободиться, и когда он в разорванной, покрытой пятнами крови одежде бросился вдогонку за Хагеном и Давидом, Мета узнала человека, помогавшего Хагену похитить ее. Кто-то сорвал с его переносицы темные очки, и его глаза оказались молочно-голубыми. Он незрячий, поняла Мета. Вероятно, он видит только глазами демона. Но слепота не помешает ему броситься на помощь своему вожаку, хотя это и означает пойти против всяких правил. Если ему представится шанс, он нападет на Давида сзади. Не колеблясь ни минуты, Мета принялась открывать пространство внутри себя, чтобы предоставить убежище демону этого человека. Однако в тот же миг кто-то схватил ее за плечо и потащил прочь. Высокая женщина с рыжими волосами, торчавшими во все стороны, словно огненный венец, заставила ее обратить на себя внимание.

— Забудь про Лойга, Давид с ним справится. Ты должна сделать кое-что прямо сейчас, прежде чем стая Хагена порвет друг друга на клочки. Успокой их! — потребовала она, перекрикивая шум драки.

Мета уставилась на нее. Как объяснить этой женщине, что она практически не понимает, что делает? Дать убежище волку — это у нее получается. Но сразу добрым трем дюжинам? Она слышала, как некоторые волки принялись жалобно выть, из-за чего их хранители приходили в ярость и начинали рвать на себе волосы. Мете с трудом удалось подавить желание закрыть уши руками в надежде на то, что ей удастся уменьшить давление, возникавшее от распадающейся стаи.

— Проклятье! — Недолго думая, женщина встряхнула Мету. — Просто делай то же, что сделала до этого. Когда разнесла этот чертов купол!

— Я не знаю, как это вышло, — жалобно сказала Мета.

Пальцы женщины больно впились ей в плечо. Потом черты ее словно расплылись, и в следующий миг образовалась тень в виде оскалившей клыки волчьей головы. Мета отпрянула и, распахивая врата в свое внутреннее пространство, от испуга позвала волка незнакомки. Когда секундой позже демон пронесся там, Мета заглянула женщине в глаза, и ей почудилось в них что-то знакомое. Что бы это ни было, оно заставило ее принять решение не закрываться. Вместо этого она позвала оставшуюся без вожака стаю Хагена и сразу же получила ответ. Натиск волков, последовавших ее зову, был невероятным. Мета пыталась устоять, но потерялась в водовороте чувств и эмоций, не принадлежавших ей.

Глава 37

Облава

Треск раскалывающегося льда, которым мороз затянул мокрую после дождя землю, для сверхчувствительного слуха Давида звучал словно гром. Под свежим слоем снега лежали листва и ветки, словно по мановению руки ставшие гладкими, как зеркало. Но он не стал сбавлять темпа и, несмотря на темноту и снегопад, несся сквозь лес по следу Хагена. Он не остановится, пока не догонит его. А потом? Видение, с лихорадочной ясностью призванное волком, оказалось более чем отчетливым: Хаген мертв.

Среди деревьев и кустарника Давид различил наконец очертания бегущего человека, хотя тот благодаря своей черной одежде и сливался с темнотой. Взгляду демона было все равно, для него Хаген лучился, словно облитый бензином и подожженный объект. Похожий на живой факел, он оставлял за собой напоминающий дым след, обжигавший легкие Давида, — знакомое ощущение, когда находишься рядом с Хагеном.

От Хагена тоже не укрылось, что его преследователь близко. Он бросил затравленный взгляд через плечо, из-за чего налетел на дерево и едва не упал. Еще пара метров — и Давид нагонит его.

Внезапно волк Давида издал предупредительный клич. Слишком поздно — под ним разверзлась земля.

Но прежде чем провалиться в темноту, он ухватился за края ямы. Давид выругался. Он попал в одну из ловушек Мэгги. Хотя земля и была мерзлой, под тяжестью Давида она начала подаваться. Он отчаянно пытался упереться ногами, но они соскальзывали с гладкой стены, прежде чем он успевал подняться. Волк взвыл, когда Давид едва не сорвался вниз при попытке подтянуться. Упершись ногами в стены, Давид замер, размышляя о своем жалком положении. Если он окажется на дне ямы, то, вне всякого сомнения, там и останется, — Мэгги знала, что делает. Тогда Хаген сможет на него даже помочиться, прежде чем вернется на арену и снова объединит свою стаю. При мысли об этом Давид почувствовал, что пытается послать волка в бой, хотя в одиночку он, вероятно, не выстоит против такого сильного противника.

Внезапно его волк зарычал, и в следующий миг Давид почувствовал, как кто-то наступил ему на пальцы. С трудом подняв глаза, он посмотрел в лицо Лойгу, изо рта которого стекала струйка крови.

— Пусть еще немного побарахтается, — послышался задыхающийся после бега голос Хагена. Он заглянул в яму с безопасного расстояния. — Как быстро все может измениться, а, Давид?

— Нужно позаботиться о том, чтобы он исчез в этой яме навсегда, и как можно скорее увести стаю на нашу территорию. В яме вода. Пока его найдут, он уже подохнет.

Лойг смотрел на своего вожака, ожидая команды, и все сильнее давил на руку Давида, который и так ужасающе быстро терял силу.

Судя по выражению лица Хагена, предложение ему не понравилось.

— Какой мне прок от того, что он просто подохнет там, внизу? Тогда его волк будет потерян.

— Если мы его вытащим… Его волк силен, да, силен… — ответил Лойг с заметной неприязнью в голосе, и его пальцы невольно тянулись к шраму, оставленному волком-тенью Давида.

Но Хаген не дал сбить себя с толку.

— Сам подумай: если я не приму силу волка Давида в себя, мы пропали. Или ты думаешь, что после всего, что произошло, Саша добровольно признает мое главенство?

От обрисованной перспективы на обычно невыразительном лице Лойга что-то дрогнуло, и это вызвало у Хагена кривую ухмылку.

— Когда Давид вызовет своего волка, ты станешь отвлекать тварь. И будешь делать это достаточно долго, чтобы я успел свернуть нашему другу шею. Если он оставит его себе, то посмотрим, сколько он продержится против нас двоих. Вот только… — Хаген грубо схватил за руку Лойга, который уже наклонился к яме. — Давида убью я! Если сунешься, превращения тебе не пережить.

Лойг молча кивнул и схватил Давида за запястья. Под его пальцами растеклась тень, и он одним рывком вытащил Давида из ямы.

Со сдавленным стоном Давид ударился животом о мерзлую землю и почувствовал колено у себя между лопаток. Чьи-то руки пытались обхватить его голову, но прежде чем человек успел взяться так, чтобы одним рывком сломать ему шею, волк Давида принял форму и кинулся на нападающего. Когда тот разжал пальцы, тень вернулась к Давиду и обволокла его подобно защитной оболочке.

Несмотря на ноющие мышцы, Давид одним сильным рывком поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Хаген вызывающе ухмыльнулся ему, отступая назад, а тень его, стоя между ними подобно брустверу, в это время принимала форму волка. За спиной Давид слышал прерывистое дыхание Лойга. Впрочем, мужчина стоял слишком далеко, чтобы удалось схватить его и швырнуть в яму. Давил оказался в ловушке, и единственное, что ему оставалось, — это нападать самому.

Давид сделал вид, что хочет шагнуть вперед. В ответ волк Хагена вздыбил шерсть на загривке и зарычал. Давид с восхищением отметил, что, несмотря на темноту, очертания его видны очень отчетливо, едва ли не четче, чем скрывающееся за деревьями здание. От него не укрылось, что волк слегка отпрянул. Может быть, после того огромного количества жертв, которыми накормил его Хаген, его волк и был силен, но инстинкт говорил ему, что в этой битве он окажется слабее.

— Твой мохнатый друг выглядит так, будто с большим удовольствием удерет, чем ринется в бой. Похоже, у вас действительно есть что-то общее, — сказал Давид, делая еще шаг по направлению к продолжавшему рычать волку, и в конце подошел на такое расстояние, что стало видно, как снежинки проходят сквозь его тело.

В этот миг снова послышался вой, говоривший о приближении Саши. И на этот раз он был пугающе близко. Давид невольно взглянул в сторону арены. Арены, где он оставил Мету…

Внезапно на него прыгнули сзади. Удар был такой силы, словно его зацепил башенный кран, но все же Давиду удалось перекатиться на бок. Прежде чем Лойг успел схватить его, он увернулся и ударил нападающего головой в живот. А сразу после этого размахнулся и нанес ему удар кулаком в висок.

Теперь на Давида набросился призрачный волк Хагена и вонзил клыки ему в руку. Взревев от боли и неожиданности, он попятился и едва снова не свалился в яму. Зубы волка безо всяких усилий пронзили тело. Впрочем, укус был недостаточно сильным для того, чтобы причинить серьезный вред, — для этого волк был уже слишком размыт. Тем, что вообще сумел напасть, демон был обязан исключительно силе воли Хагена. Давид попытался схватить волка за загривок, но рука его наткнулась на пустоту. Тень уже вернулась к своему хранителю, направлявшемуся к Давиду.

Хотя рана пульсировала болью, рука начинала неметь, а тело стонало от напряжения, Давид сосредоточился на Хагене, помня о том, что Лойг только и ждет возможности снова вмешаться.

Волк хотел было броситься на обидчика, но Давид удержал его, пользуясь его силой только для того, чтобы защититься. Хаген обрушился на него сверху, Давид упал, и они покатились по замерзшей земле, по камням и веткам, вцепившись друг в друга с единственным желанием победить.

Хотя его руки хватались за одежду, плоть и волосы, сжимались в кулаки и, как только предоставлялся шанс, наносили удары, Давид почти не чувствовал, что дерется. Его движения были слишком быстрыми и какими-то инстинктивными. Вдобавок ему никак не удавалось отвоевать хоть какую-нибудь дистанцию, чтобы целенаправленно атаковать Хагена. Однако этот вид борьбы оказался единственно верным. Более чем когда-либо Давид был одним целым со своим волком, полагаясь на его силу и чутье. Он сумел положить Хагена на лопатки и уперся коленом ему в грудь.

Но прежде чем Давид успел осознать свою победу, как получил страшный удар в спину. Захрипев, он повалился вперед, на Хагена, и, почувствовав новый удар, откатился в сторону. Тяжело дыша, он пытался не обращать внимания на боль, но не смог даже сесть. Не дожидаясь разрешения, демон принял форму волка и, защищая своего хранителя, встал перед ним.

Тем временем Хаген пришел в себя, ощупал челюсть в том месте, куда ему нанес удар Давид, и бросил Лойгу:

— Отвлеки его волка. Настало время покончить с этим!

Лойг кивнул, хотя на лице его был написан страх. Но прежде чем он успел атаковать волка, сильная рука легла на его плечо и запрокинула ему голову, обнажая кадык. Хаген издал рык, в котором не осталось ничего человеческого. Приподнявшись, Давид увидел, как из-за деревьев вышел Тилльманн и сделал знак человеку, державшему Лойга, оттащить его к яме.

— Нам с Ягау не хотелось вмешиваться, но во время битвы за место вожака все должно быть по правилам. Похоже, вы все-таки получите возможность расправиться друг с другом, — заявил Тилльманн, и в голосе его слышалось удовлетворение.

Давид попытался ответить, но ощущение было такое, словно Лойг вонзил в него клинок, да так и оставил его в ране. Боль не хотела отступать. Тилльманн не обращал на него внимания, разглядывая Хагена и тщательно следя за тем, чтобы находиться вне его досягаемости. Хаген уже справился с приступом ярости и смотрел на Давида так, словно готов был разорвать его. Где-то внизу раздался пронзительный крик, за которым последовали приглушенные проклятия, позволявшие предположить, что Лойг достиг дна ямы.

— Судя по всему, теперь вы можете продолжать бой. И поторопитесь. Будет разумнее, если ваша чертова стая получит вожака прежде, чем Саша постучит в дверь и возьмет это дело на себя.

— Отродье Мэгги! — выдавил Хаген сквозь зубы. — Надо было настоять на твоих внутренностях в качестве дани, вместо того чтобы послушаться Натанеля и дать тебе уйти. Кто же станет ожидать от такой старой шлюхи, как твоя мать, что она станет играть честно?

Мгновение казалось, что Тилльманн вот-вот потеряет терпение и бросится на Хагена, который, вне всякого сомнения, даже сейчас был сильнее его.

— Чертов кобель! — с трудом выдавил из себя Тилльманн, окутываясь силой демона.

Когда Хаген только презрительно улыбнулся в ответ, Тилльманн решил его атаковать, но это был такой предсказуемый ход, что он в любом случае провалился бы. В последний момент Давид, который уже успел подняться, удержал его, схватив за плечо. Тилльманн угрожающе зашипел, но Давиду было уже не до него: Хаген воспользовался благоприятным моментом и исчез в кустах.

Подгоняемый яростью, заставившей его забыть о собственном непослушном теле, Давид гнал горящий силуэт Хагена сквозь темноту. Это должно закончиться, причем прямо сейчас! Он не чувствовал, как ноги касаются земли, не замечал ни зарослей, ни ветвей, оказавшихся на пути, не обращал внимания на жжение в груди. Хаген совсем близко, и это было единственно важным! Давид вытянул руку, но не достал его. Он издал крик ярости, и его демон принял форму волка в прыжке, чтобы мгновением позже опрокинуть Хагена. В момент падения Давид оказался рядом и изо всех сил рванул его голову.

Когда Хаген ударился об землю, жизненная сила уже оставила его.

Охваченный дрожью, Давид перевернул его на спину. Посмотрел в застывшие глаза, на которые упали черные пряди. Даже в смерти в чертах его лица была уверенность в своей победе, Пока Давид наблюдал за тем, как хлопья снега опускаются на приоткрытые губы Хагена, волк вернулся к нему и негромко заскулил.

— Все хорошо, — сказал Давид и протянул руку, чтобы они снова смогли стать одним целым.

После того как волк вернулся к нему, он мгновенно понял, чего боялся демон: над трупом Хагена возвышалась туманная тень. В последний раз волк покинул своего хранителя.

Нет, подумал Давид, пятясь назад. Не надо больше превращений, я не выдержу.

Глава 38

Торговля кровью

Вообще-то Мете не хотелось открывать глаза. Она не могла сказать, что снаружи — тьма или свет. Она чувствовала себя невесомой, словно шелковые ленты держали ее в пустоте. Но ленты сдавливали все сильнее и сильнее, впивались в тело, и она уже не могла этого выносить. Когда она попыталась пошевелить словно налитыми свинцом руками и ногами, послышался странный звук, глухой и далекий. Ей не хотелось знать, что это, но звук все приближался.

— Не хочу, — прошептала Мета и испугалась, когда собственный голос прогрохотал в ушах.

Звук превратился в смех. Поначалу низкий, грудной, он становился все выше и звонче. Женский смех… Мета озадаченно открыла глаза и увидела бледное лицо и огненно-рыжие волосы. Женщина, которая сделала вид, что нападает на нее, чтобы она впустила волков, теперь держала ее в объятиях, крепко прижимая к себе, и голова Меты покоилась у нее на плече. От нее пахло свежеопавшей листвой и влажной землей, как в парке, где была арена. Жизнь моментально вернулась к Мете. Она осторожно высвободилась и вопросительно посмотрела на женщину. Та улыбнулась в ответ.

— Я — Мэгги, — сказала она, проводя рукой по волосам Меты, словно та была маленькой девочкой, которую нужно похвалить. — То, что ты сделала, просто великолепно! Я все еще не могу этого понять.

— А что я сделала? — спросила Мета, едва ворочая языком, который, казалось, увеличился в объеме раза в два и теперь заполнял весь рот.

Похоже, Мэгги снова собиралась заключить ее в объятия, но тут Мета, услышав далекий волчий вой, вздрогнула. Мэгги закусила нижнюю губу и поднялась, увлекая ее за собой, хотя Мета и пыталась протестовать.

— Ты не только успокоила стаю Давида, но и заново объединила ее, — пояснила Мэгги, поддерживая Мету.

— Стаю Давида?

Мета была еще слишком слаба, чтобы осознать события, случившиеся до и после того, как она потеряла сознание. Прошло, должно быть, не более двух минут после того, как Давид бросился за Хагеном, однако ей казалось, что прошло гораздо больше времени.

Мэгги, увидев растерянность в глазах молодой женщины и расценив ее как страх за Давида, прижала Мету к себе.

— Это будет стая Давида, когда он вернется. А он вернется, это я тебе обещаю.

В темноте Мета видела на рядах людей, которые стояли вплотную друг к другу, негромко переговариваясь. Некоторые зажимали кровоточащие раны. На полу она разглядела две искореженные неподвижные фигуры. Хотя Мета и не была в этом уверена, но ей показалось, что ряды стаи значительно поредели. Кое-кто сбежал, поняла она.

Они с Мэгги остановились впереди, и все взгляды устремились к ней. Мета читала в них доброжелательность, и у нее покраснели кончики ушей. Она что-то подарила этим людям, нет, этой стае, и тем самым, сама того не желая, привязала их к себе. Но прежде чем Мета успела обдумать эту мысль, что-то коснулось ее ноги: несчастного вида дворняга стояла рядом и вопросительно смотрела на нее. Мета наклонилась и погладила пса по голове.

— Вы слышали зов, сюда в любой момент придут Саша и его стая. — Голос Мэгги звучал ясно и отчетливо. Ничто не указывало на то, что женщина хоть сколько-нибудь сомневается в том, что говорит. — Мы встретим их снаружи и задержим до тех пор, пока не вернется Давид. Будет непросто оттащить Сашу от такой легкой добычи, поэтому обе стаи выступят вместе. Или мы можем сразу встать на колени и подставить Саше шеи, пусть кусает. От такого предложения он ни в коем случае не откажется. Итак, выступили!

По арене разнесся гул одобрения, и Мэгги взмахом руки подозвала к ним коренастого мужчину из своей стаи.

— Антон, притащи еще парочку канистр с маслом и разожги жаровни. Устроим Саше теплый прием! — Она обернулась к Мете, внимательно смотревшей на нее. — Нам придется снова воспользоваться твоей помощью. Когда Хаген наконец подохнет, стая почувствует это, и тогда ты должна будешь позвать Давида, потому что один он не справится с превращением.

Мета кивнула. Хотя она не знала, как выполнить просьбу Мэгги, но собиралась попытаться.

— Как ты можешь быть уверена, что Давид победит? — Слова вырвались прежде, чем Мета успела их осознать. — Он выглядит таким усталым…

— Все, к чему стремится Хаген, — это кровь и власть. Давид же хочет взять ответственность за свою жизнь в собственные руки, и этой ночью ему наконец предоставляется такой шанс. Он ухватится за него, уж поверь мне!

Мэгги излучала такую уверенность, что Мета не могла не согласиться с ней. Кроме того, ей хотелось, чтобы скорее наступил тот миг, когда стая просигнализирует о смерти своего бывшего вожака и она сможет послать зов… который, надо надеяться, примет Давид. Давид услышит его, это точно, пыталась успокоить себя Мета. Его волк услышит меня и приведет его — так же, как привел меня к Давиду. У нее закружилась голова, когда она вспомнила о том, как волк потащил ее за собой, возвращаясь к хранителю. Эти воспоминания были не более чем обрывками мимолетных снов. Но они позволили ей на собственном опыте почувствовать пробуждающуюся силу демона. При этом она не могла сказать, что это было как-то неправильно. Просто удивительно.

Обе стаи молча собрались на одной стороне арены. В жаровнях тем временем разгорался огонь. Хотя на улице было лишь чуть холоднее, чем под разбитым куполом и люди стояли настолько плотно, что чувствовалось тепло их тел, Мета дрожала. Негнущимися пальцами она подняла воротник пальто и спрятала руки в рукава. Согреваясь, она закрыла глаза и сосредоточилась на стае. Хлопья снега опускались на ее волосы и ресницы.

Касания, когда волки использовали ее в качестве портала, оставили свой след. Похожий на след Давида, по которому она шла вместе с волком-тенью, чтобы найти арену. Как тот, которым воспользуется она, чтобы позвать его, как только битва будет окончена. Скорее бы уже все было позади! Мысли путались, и она не знала, сколько еще сможет выдерживать такое напряжение. Слишком многое случилось в последнее время: все встало с ног на голову, причем не только в ее жизни, но и в душе, и в мировоззрении. С этого мгновения, в этом Мета была уверена, она может только идти вперед. Если она останется на месте, то сломается…

Мета чувствовала все возрастающий страх стаи, свидетельствовавший о том, что Саша приближается. Испуганная, она открыла глаза и увидела первые темные фигуры, которые перелезали через стену и медленно спускались вниз. Стая Саши собиралась в полном молчании. Их намного больше, чем нас, пронеслось в голове у Меты, и она невольно оглянулась в поисках пути к отступлению. За ее спиной нарастало волнение, которое, впрочем, через мгновение улеглось. Мета растерянно заморгала, а потом поняла: Мэгги воспользовалась своим положением, чтобы успокоить слабых. Так вот что имела в виду Рахель, когда говорила, что есть причины для того, чтобы вожак имел доступ к своим людям. Хороший вожак пользуется своей силой для того, чтобы руководить, а не манипулировать.

Вновь прибывшие неподвижно застыли у стены, словно слившись в одно тело. Их лица то озарялись светом пламени, то скрывались за завесой из темноты и снежных хлопьев. Ни намека на приветствие или агрессию, только молчаливая неподвижность, которая, однако, говорила о том, что они хотят помериться силами. Но чего хотел добиться Саша этой демонстрацией — панического бегства меньшей по численности стаи или того, чтобы Мэгги покорно пошла на переговоры, оставалось неясным. Вероятно, стая Давида все еще была под впечатлением объединения, пережитого с ее помощью. Мэгги, похоже, знает, что делает, подумала Мета, заметив, что тоже начинает успокаиваться.

Внезапно стая у стены расступилась и вперед вышел невысокий, но тем не менее производивший весьма внушительное впечатление мужчина. Казалось, он не замечает ни мороза, ни все усиливающегося снегопада. Он стоял, и легкая одежда, намокая, все плотнее облегала его тела, а игра света еще больше подчеркивала крепкую фигуру. Когда Мэгги выступила вперед, он кивнул головой, приветствуя ее.

— Саша… — По сравнению с этим излучающим силу и уверенность в себе мужчиной Мэгги казалась тенью, но Мета только что узнала, сколько в ней силы. — Я понимаю, что ты беспокоишься, но все-таки приходить сюда не было никаких причин. — Она старательно избегала слова «вторгаться», равно как и намека на то, что он вошел на ее территорию вместе со всей своей стаей. — Теперь вопрос нескольких минут, когда Хаген перестанет существовать как вожак и воцарится былой порядок.

На миг Мете показалось, что Саша не услышал ничего из того, о чем говорила Мэгги. Все его внимание было приковано к стаям, собравшимся у его ног, словно одним своим присутствием он мог заставить их подчиниться.

— Я не уверен в том, что в данный момент меня еще интересует Хаген, — произнес он низким голосом, не особенно стараясь говорить громко.

Но его понял каждый, и секундой позже Мета обнаружила, что ее окружили люди, которых она не знала, но которые, тем не менее, были ей знакомы настолько, что их прикосновения казались приятными.

— Эта женщина… Я хочу посмотреть на нее! — заявил Саша.

— Это решать не мне. Она принадлежит Давиду. Тебе придется подождать, пока он вернется, — ответила Мэгги таким тоном, словно разговаривала со слишком нетерпеливым партнером. Но по ее виду было ясно: она опасается, что не сможет долго противиться требованиям Саши.

На его лице появилась вежливая улыбка.

— Даже если этому упрямцу, на которого ты поставила, удастся убрать Хагена с дороги, превращение не отпустит его так быстро. И ты прекрасно это знаешь, Мэгги!

Услышав эти слова, Мета поняла, что Саша пойдет на конфликт только ради того, чтобы наложить на нее лапу.

Вдруг стая вздрогнула: Хаген был мертв. Мета с трудом перевела дух, она ждала этого знака. Она попыталась сосредоточиться на Давиде, но увидела, что Саша, нахмурившись, спускается по лестнице в сопровождении нескольких человек. Остальные его люди рассыпались в разные стороны. Боже мой, нас окружают! Мета испуганно отпрянула, но тут Мэгги обернулась и нашла ее взглядом. Сначала Мета не поддавалась — настолько завораживал ее медленно приближающийся Саша, но потом положилась на знакомые синие глаза. Несколько секунд спустя Мета послала зов, и от облегчения едва не расплакалась — настолько легко ей это удалось. Страх был забыт, и она больше не думала о том, что произойдет, если Давид ответит на ее зов сразу после того, как убил вожака.

Зов продолжал звучать, образуя светящуюся сферу, окружавшую Мету, словно кокон. Она больше не обращала внимания на внезапно возникшее беспокойство. Что бы ни происходило вокруг, теперь ей было все равно — до тех пор, пока не ответят на ее зов. Мета заметила, что люди вокруг зашевелились, кто-то рычал, кто-то ругался. Мгновение спустя страшной силы волна заставила всех рухнуть на колени. И только Мета, пошатываясь, сделала несколько шагов назад и от счастья закрыла лицо руками. Давид ответил.

Глава 39

Объединение

Тень, поднявшаяся над телом Хагена, уплотнилась, вытянулась и рванулась вперед. Но прежде чем она успела достичь Давида, тот разглядел свет, тонкую нить света, словно кто-то зажег свечу в темноте, чтобы он сумел найти дорогу домой. Давид с огромной охотой принял приглашение, и его тут же увлекло в уже знакомую тьму — мир демона. Бесконечное царство теней, в которое на этот раз кто-то принес свет. И к этому свету изо всех сил несся демон, пока тот не стал настолько ярким и теплым, что Давиду пришлось закрыть лицо руками.

И все закончилось так же внезапно, как и началось.

Давид осторожно вдохнул: запах гари исчез, вместо него ветер принес аромат роз. Он убрал руки от лица. У его ног уже не было трупа Хагена, только море опустившихся на колени людей. Перед ним была его прежняя стая, и Давид сбросил с себя оцепенение. Он с удивлением наблюдал за тем, как толпа пришла в движение, и неподалеку от себя разглядел Мету. Он отбросил с дороги человека, оказавшегося между ними и преграждавшего путь к ней, даже не догадываясь, что это Саша. Он действовал, повинуясь исключительно инстинкту, черпая силу волка, словно это было чем-то само собой разумеющимся, словно они воистину были едины. Давид вытянул руку, и только когда его пальцы коснулись ее холодной от мороза щеки, а ее губы беззвучно произнесли его имя, он понял, что все это правда.

В следующий миг превращение накрыло его темной волной, но на этот раз Давид не дал ему победить себя. Все, чего он хотел, что давало ему спокойную гавань в буре, устроенной демоном внутри него, было здесь. После всех этих лет он наконец-то мог принять волка — те ограничения, которые он на него накладывал, равно как и дары. Больше он не станет отворачиваться.

Давид не отрывался от Меты, а высвобожденная энергия превращения струилась сквозь него, разбиваясь, словно волна, о стаю, чтобы объединить ее. В тот миг им всем удалось с помощью Давида преодолеть внутреннюю раздвоенность — жажду единения с другими волками и в то же время желание быть одному.

Стоило Давиду обратить свое внимание на стаю, как та ответила на его зов, и все собрались вокруг него. Тесный круг людей, на коже которых плясали красноватые отблески постепенно затухающих жаровен. Не колеблясь ни минуты, Давид открылся, так что даже самые слабые смогли войти в этот круг. Он поделился своей силой, помогая им смягчить волка. Ему удалось уравнять оба мира, как это и должно было быть.

Саша, покачиваясь, поднялся и с негодованием отошел в сторону. Каждой клеточкой он чувствовал, что не является частью этой игры, в которой стая объединялась под началом нового вожака. Он притронулся к шее, к тому месту, где Давид схватил его с такой силой, что мышцы до сих пор болели, и тут же поспешно опустил руку, однако никто из его стаи не заметил этой слабости — все были заняты объединением, происходившим у них на глазах.

Саше стоило большого труда созвать своих людей, чтобы они собрались позади него. Мэгги бросила короткий взгляд в его сторону и встала в рядах своей маленькой стаи, словно от вторгшегося на ее территорию незваного гостя больше не исходила угроза.

Только когда Саша удостоверился в том, что в какой-то степени контролирует свои дрожащие руки, он поднял взгляд.

— Мои сердечные поздравления, Давид, — произнес он сквозь сжатые зубы.

Хотя в квартире Меты Саша и почувствовал силу Давида, но, в отличие от Мэгги, не верил ни в то, что молодому человеку удастся убить Хагена, ни в то, что впоследствии он сумеет защитить завоеванное. Он по-прежнему полагал, что может не считаться с ним.

— Ты сделал то, что от тебя требовалось. Хотя я не уверен, что победа над Хагеном принадлежит действительно тебе.

Положительная энергия единения тут же исчезла, а недовольство стаи предположением Саши стало почти ощутимым. Только Давид не шевелился. Погруженный в свои мысли, он стоял, обняв Мету, и, казалось, был преисполнен решимости никогда больше ее не отпускать. После всех сомнений, страхов и борьбы ему не было дела ни до кого, кроме нее.

Мета, от которой не укрылась плохо скрытая угроза Саши, погладила его по щеке. Если Давиду не удастся заставить Сашу признать его положение в качестве вожака, стая потеряет все — это Мета поняла, даже не будучи ее частью.

— Я люблю тебя, — тихо сказала она. — Но если ты не позаботишься о том, чтобы здесь стало спокойно и мы могли наконец пойти домой, у тебя возникнут настоящие трудности. И тогда тебе не поможет даже взгляд преданной собаки.

Давид удивленно моргнул.

— Взгляд собаки?

Он неохотно оторвался от Меты и подошел к Саше. Тот подчеркнуто холодно посмотрел на Давида, но агрессивные искорки в его глазах и напряженная поза говорили о тем, какая буря бушует у него внутри. Волк Давида, по-прежнему находившийся под впечатлением объединения, вздрогнул, почуяв угрозу. Видимо, ему было трудно так быстро принять новый вызов. То же самое касалось и Давида.

— Я хочу посмотреть на женщину, — сказал Саша, выдавливая из себя каждое слово. — Я хочу знать, на что она способна и могу ли я претендовать на нее.

Некоторое время Давид стоял молча, разглядывая его. Напряжение, возникшее между ними, ощущали все на арене, и поэтому каждый чувствовал себя не в своей тарелке. Наконец Давид засунул руки в карманы, причем лицо его на миг скривилось, когда рана отозвалась внезапной болью, и сказал:

— Нет.

Сказал не очень громко, но так отчетливо, что даже снегопаду не удалось заглушить его слова.

Саша дернулся, словно отказом Давид нанес ему удар, в уголках рта залегли складки, и он позвал своего волка, чтобы силой заставить противника подчиниться. Но тень только на долю секунды приняла образ волка и тут же исчезла, вернувшись к своему хранителю. Тот принял ее, недовольно прищурившись. Вместо того чтобы последовать зову своего хозяина, волк Саши принял решение подчиниться.

Однако даже этого, похоже, было недостаточно для того, чтобы сломить «менталитет победителя». Давиду казалось, что он слышит, как замедляется пульс привыкшего командовать Саши, к которому постепенно возвращалось привычное чувство уверенности. Задумчиво почесав подбородок, он пошел к Мэгги, смерившей его оценивающим взглядом.

— Хаген подверг сомнению мое положение вожака, тем самым подставив под удар благополучие стай в этом городе, — медленно сказал Саша, останавливаясь от Мэгги на расстоянии, которое, если бы пожелал, мог преодолеть без особых усилий. Если Мэгги и почувствовала опасность, по ее виду сказать этого было нельзя. Ее стая тоже оставалась спокойной. — Я и Мэгги очень хорошо знаем, каковы могут быть последствия того, что возникнет подобный дисбаланс. Поэтому мы вдвоем и приняли решение позволить этому пареньку убить Хагена. Судя по всему, мы ничего не выиграли. Эта женщина может вызвать волка, что нарушает равновесие существующих сил. В первую очередь потому, что она принадлежит только одному из нас.

Казалось, Мэгги слушает его вполуха, будучи мыслями где-то очень далеко. Ей пришлось даже откашляться, прежде чем ответить:

— Как я уже говорила, Саша, эта женщина принадлежит Давиду. Кроме того, я не считаю, что она вносит какой-то дисбаланс в существующее положение вещей. Возможно, так было бы, окажись она в твоих руках, но, к счастью, она не у тебя.

Саша поджал губы, словно собираясь зарычать на Мэгги.

— Пока я не узнаю точно, что она такое и что сделала сегодня вечером, я не признаю право Давида на власть.

— Забудь об этом! — Хотя Давид говорил спокойно, взгляды всех тут же обратились на него. — Я призвал Хагена к ответу и принял руководство стаей. Если ты испытываешь сомнения по поводу честности поединка, то можешь засунуть их себе в зад. — Он провел рукой по растрепанным волосам, а потом по покрасневшим глазам, словно пытался таким образом снять усталость. — Думаю, мы квиты. Хаген, его паталогическая жадность и воинственные планы остались в прошлом, поэтому больше нет причин толкаться на территории Мэгги. Это касается как твоей стаи, так и моей. А относительно Меты… Если тебе хочется посмотреть на нее, придется пройти мимо меня. А как мы только что видели, ты не можешь сделать этого.

— Возможно, в данный момент и не могу, пока… — прорычал Саша.

Он повернулся и сделал вид, что хочет вернуться к своим. Но когда он проходил мимо Давида, тот схватил его за руку.

— Не я затеял игру «Чей волк злее», чтобы разбудить твое тщеславие. В старом порядке есть свой смысл, я признаю. Поэтому мы сохраним его: три территории — три вожака. Пока однажды, возможно, нам перестанут быть нужны границы.

Некоторое время Саша стоял молча, а напряжение вокруг все нарастало. Потом на его губах мелькнула хитрая улыбка, тут же скрывшаяся под маской безразличия.

— Хорошо, — протянул он. — Но мне нужен залог, чтобы ты не забывал о том, что следует считаться со мной и моей стаей.

Давид сразу понял, куда клонит Саша.

— Я не могу отдать тебе Янника, — сказал он, и голос его стал жестким.

— А тебе и не нужно это делать! — Саша говорил с нескрываемым удовольствием, прекрасно понимая, как действуют его слова. — Он и так уже у меня.

Наслаждаясь победой, он хотел повернуться и уйти, но Давид не собирался отпускать его руку. Саша был вынужден остановиться, и по рядам его стаи прошла волна агрессии, на которую тут же ответили люди Давида. Хотя никто не решался сдвинуться с места, послышался легкий шум — все собирались с силами и становились поудобнее.

Мэгги подошла к ним и легонько похлопала Давида по руке. Поначалу казалось, что он не послушается ее. В конце концов он убрал руку, хотя глаза его вызывающе сверкнули, на что Саша ответил наглой ухмылкой. Волк Давида тут же возмущенно взвыл, впрочем, не делая попытки атаковать, — присутствие Мэгги произвело впечатление не только на его хранителя.

— Яне могу отдать ему Янника. Не только потому, что он из моей стаи, а еще и потому, что он мой друг. — Давид пристально смотрел на Мэгги, но та только улыбнулась.

— Пусть Саша уйдет, — сказала она.

Давид упрямо покачал головой.

— Мета ни для кого не представляет опасности, кроме тех случаев, когда кто-то сам нападет на нее. Я не собираюсь отказываться от Янника только потому, что это не укладывается в упрямой Сашиной голове.

Саша презрительно фыркнул, и Давид рассерженно повернулся к нему. Его терпение было на исходе, тело болело от перенапряжения и усталости, и он хотел наконец прижаться к Мете и уснуть.

— Ты собирался вернуть мне Янника, когда Хаген будет мертв, лживая свинья! Такой был уговор.

Мэгги снова встала между ними.

— Пусть Саша уходит, доверься мне.

— Проклятье! — Давид зажмурился так, что перед глазами замелькали яркие вспышки, и отступил на шаг.

Саша кивнул им на прощание и присоединился к своей стае. Ряды расступились, и они стали подниматься по лестнице. Когда Саша вместе со своей стаей достиг верхних рядов, Давид решил броситься за ним, но не успел сделать и шаг, как налетел на ментальную стену. Выругавшись, он повернулся и в ярости уставился на Мэгги. А та заговорщицки подмигнула ему. Давид озадаченно остановился. Секундой позже последний член Сашиной стаи перелез через стену и исчез в темноте.

— Мэгги… — угрожающе рявкнул Давид, но больше ничего сказать не успел.

Бурек, до сих пор храбро стоявший рядом с Метой, радостно залаял и помчался на арену. Ярость была забыта. Давид не колеблясь последовал за псом и едва не налетел на человека, гладившего ошалевшего от ласки Бурека.

— Ну что, псина, ты так же славно повеселился, как и я?

Не обращая внимания на лопнувшую губу, Янник улыбнулся псу, и эта улыбка превратилась в смех, когда он увидел потерявшего дар речи Давида. Янник с трудом поднялся на затекшие ноги и обнял приятеля.

В ответ Давид тоже обнял его, но когда Янник с болезненным вздохом отстранился, пристально посмотрел на товарища. На лице парня были кровоподтеки, нижняя губа снова начала кровоточить, на затылке виднелись остатки пучка волос. Что скрывалось под истрепанной одеждой, оставалось только догадываться. И все-таки Янник не переставал улыбаться.

— Эта унылая корова Лореен торчит, когда перед ней ползают на коленях, словно ты строптивый пес, которому нужно время от времени вставлять клизму. Чувак, я ее, похоже, сделал! — И, равнодушно пожав плечами, он повернулся к стоявшим в отдалении мужчинам. — Эй, от одного из вас пахнет табаком! Как насчет сигареты освобожденной жертве похищения?

Скривившись, Тилльманн выступил вперед и протянул Яннику пачку, из которой тот выудил сигарету и сжал ее губами. Так он постоял несколько мгновений, потом удивленно поднял брови.

— А огонек?

— А как насчет «пожалуйста»? — ответил Тилльманн, но все же полез в карман.

Мэгги и Мета подошли к ним.

Мета смотрела на Тилльманна широко открытыми глазами.

— Ты? — дрожащим голосом спросила она, не обращая внимания на Давида, обнявшего ее за талию.

— Да, я. — Тилльманн изо всех сил старался выглядеть спокойным, но при этом нервно облизывал губы. — По пути сюда мы с Ягау наткнулись в лесу на это несчастье и двух его стражей. Все было проще простого. Саша не счел нужным выставить тяжелую артиллерию ради этого недоразумения.

Янник сердито засопел, но на Тилльманна это не произвело никакого впечатления. Он был занят тем, чтобы как можно скорее предстать в роли спасителя, а то вдруг Мете придет в голову идея вызвать его волка. Одного раза с Тилльманна было вполне достаточно.

— Вероятно, он не решился отказаться от своих самых способных людей, когда отправлялся на арену, — примирительно сказал Давид, зарываясь лицом в волосы Меты. При этом он довольно заворчал, и сказать, кому принадлежит это ворчание — ему или его волку, было трудно. — Наше счастье, что стражам не удалось позвать Сашу на помощь.

— Так бывает, когда сосредоточишься исключительно на противнике и уже не хватает сил на то, чтобы общаться со своей стаей, одиночки вы мои дорогие, — насмешливо сказала Мэгги.

— В отличие от тебя? — поддел ее Давид.

— Поверь, тебе есть чему у меня поучиться. Руководить стаей означает идти с ней одним путем. — Мэгги бросила взгляд на догорающее пламя. — Однако на сегодня лекций уже достаточно. Ты по-прежнему мой гость, Давид. Так что делай, что хочешь. А я со своими пойду домой. Здесь чертовски холодно…

С этими словами Мэгги повернулась и пошла прочь, а когда Давид крикнул ей вслед «спасибо», только подняла руку, даже не обернувшись.

— Домой — это хорошо, — сказала Мета, у которой вдруг настолько отяжелели ноги, что она с трудом могла стоять.

Давид бросил на нее нерешительный взгляд, словно не совсем понимая, что она имеет в виду.

— Ты идешь со мной, ко мне. Или ты думаешь, я прошла через весь этот ад только для того, чтобы в конце концов прогнать тебя? Мы залезем под одеяло и будем греться. Я говорю достаточно ясно?

Давид с облегчением рассмеялся, и этот смех показался Мете таким теплым и притягательным, что она закрыла глаза.

Глава 40

Новое время

Едва Мета приблизилась к стереоустановке, как услышала стон.

— Неужели мне снова придется терзать свои уши этой классической скукотищей? — спросил Давид, ставя на стол тарелку с тертым пармезаном.

Мете даже удалось сдержаться и не поднять возмущенно брови. Поскольку дискуссия по поводу «правильной» музыки никак не желала прекращаться, она постепенно привыкала к подобным упражнениям, поэтому сделала глубокий вдох и с легкой улыбкой сказала:

— А как насчет компромисса?

Давид недоверчиво склонил голову на бок. А то, что он воздержался от насмешек и слов протеста, позволило Мете сделать навстречу на один шаг больше, чем она собиралась.

— Может быть, мы сойдемся на Томе Уэйтсе?

Давид кивнул, соглашаясь.

— Один из новых альбомов?

— Не перегибай палку! — заявила Мета и принялась искать диск.

Когда в просторной комнате зазвучали первые аккорды, она довольно огляделась. Стены были цвета слоновой кости с нежным узором из роз. На консоли, которую Давид обнаружил на чердаке старого дома и отреставрировал, в куче свечей, стеклянных шкатулок с высушенными лепестками и фарфоровых фигурок стояла покрытая узором пейсли чаша с букетом весенних цветов. Мете достаточно было посмотреть на эту композицию, чтобы представить себе, как Ева вздыхает: кич, чистейший кич… Впрочем, все это было уже в прошлом и в лучшем случае вызывало улыбку.

После случившегося она с головой ушла в работу и в последние несколько недель открыла в галерее новый отдел, а заодно занималась тем, что превращала свою квартиру в уютное гнездышко. Хотя Давид посильно помогал ей в этом и даже отважился воплотить в жизнь некоторые из своих идей — что, к его восторгу, выглядело очень органично, — большую часть времени он просил ее сделать наконец перерыв. При этом он выглядел настолько обеспокоенным, что у нее едва не разрывалось сердце. Но она просто не могла иначе. Мысль о том, чтобы успокоиться и задуматься о происшедших со времени нападения на нее Тилльманна событиях, вызывала в Мете чувство паники. Случилось — и все. Она хотела просто принять это, равно как и знание, что Давид проводит время не только на строительной площадке с Хальберландом и старательным Янником, но и вместе со своей стаей, членов которой он осторожно приучал к самостоятельной жизни. В попытках развить волка в каждом из них, чтобы им не так сильно требовалась непосредственная близость стаи, ему много помогала Мэгги. От помощи Меты он по возможности отказывался, поскольку в ушах его все еще эхом отдавались слова Саши о власти. Свою задачу он видел в том, чтобы позволить стае жить так, чтобы эта жизнь удовлетворяла как волка, так и человека. Это был настоящий вызов, потому что до сих пор не было подобных примеров, и сам Давид порой вздрагивал, видя перед собой незнакомцев, словно его вот-вот должны были разоблачить.

Хотя для Меты оказалось на удивление легко не только принять волка, жившего в ее любимом, но и радоваться ему, изменения и опыт, полученный в последние недели, были слишком серьезными, чтобы просто примириться с ними. Ее дар вызывать волка и служить ему хранителем вызывал страх, и она чувствовала, что Давид испытывает сходные чувства. В конце концов, он ведь тоже не заговаривал о событиях на арене, давших демону возможность полностью раскрыться. Ей даже казалось, что Давид пугается собственного потенциала. Теперь Мете все больше становилось не по себе от мысли, что же она такое на самом деле, чем когда она просто следовала своим инстинктам.

Давид все еще возился в кухне, и Мета вернулась к случившемуся в последние недели. Такие нелегкие недели…

Посреди разговора с клиентом она вдруг потеряла самообладание: внезапно ей показалось, что ее держат в темном подвале, из которого невозможно бежать. И тут же перед ее мысленным взором возникло окровавленное тело Амелии и закрыло собой все остальное. Мета плакала и не могла остановиться. К счастью, в кабинет вбежала Рахель и успокоила совершенно расстроенную подругу.

Следующие дни потребовали немалой выдержки: ее попеременно охватывали страх и паника в сочетании с яростью и безнадежностью.

Все это время Давид не отходил от нее и даже беседовал — а Мета и не заметила! — с ее истеричной матерью и всерьез обеспокоенным отцом. Хотя поначалу он чувствовал себя очень неловко с членами ее семье, поскольку они напоминали ему о том, что он до сих пор не решился позвонить собственной матери, со временем Давид научился ладить со всеми. И пусть родители были серьезно обеспокоены, тем не менее оставили Мету на его попечение.

В конце концов именно Рахель помогла ей справиться с этим, воспользовавшись старым как мир приемом: она дала подруге выговориться. Потому что поначалу у Меты не хватало духу рассказать Давиду о том, как Карл приставал к ней, как ее едва не изнасиловал Хаген и как умерла Амелия. О том, как жутко было осознать свой дар, и что теперь она не решается пользоваться им… Этот разговор был очень болезненным для обеих, но они справились, а еще больше окрепшая дружба стала подарком, как это бывает только в горести.

Every time I hear that melody

Something breaks inside… [6]

Слушая музыку, Мета стояла у окна и смотрела на молочно-белый солнечный свет. Хотя дни уже стали гораздо длиннее и аллея покрылась первой зеленью, солнце еще не успело набрать полную силу. И ей это нравилось: она хотела насладиться переходом из одного времени года в другое, словно нежным началом чего-то нового.

Позади нее Давид с негромким звоном поставил на накрытый стол графин с вином. Мета обернулась, и он улыбнулся ей манящей улыбкой. Она с охотой приняла приглашение, подошла и позволила себя обнять. Едва головокружительный аромат Давида ударил ей в нос, как она тут же забыла о только что предпринятых в ванной попытках придать себе внешность идеальной хозяйки. Для этого тело Давида под тонким свитером было слишком соблазнительным.

В то мгновение, когда ее пальцы скользнули ему под свитер, Мета вдруг вспомнила, кто еще приглашен сегодня на ужин, кроме ее семьи. Хотя члены стаи больше не могли вторгаться в мысли Давида, следы, оставленные их любовной игрой, мог прочесть даже Янник. А именно он объявил ее квартиру своим вторым домом.

Обычно она просто не обращала внимания на всепонимающую ухмылку Янника, когда он выходил покурить на балкон или прятался за открытой дверцей холодильника. Однако в присутствии родителей она этого не выдержит. Поэтому после поцелуя Мета неохотно отстранилась от Давида. Он нахмурился.

— Янник… — пояснила Мета, и на лица Давида тут же появилось понимание. Тем не менее Мета чувствовала легкое раздражение. — Хотелось бы установить несколько правил на время сегодняшнего ужина. Янник должен сдерживать свой неуемный аппетит, потому что его ужасные манеры за столом доставляют всем неудобство. А Буреку нельзя обнюхивать женщин, особенно Рахель. Пожалуйста, донеси это до своего четырехногого друга. Давид лениво улыбнулся, что еще сильнее рассердило Мету.

— А что касается тебя… Пожалуйста, на время ужина оставь повадки главного волка, если кому-то придет в голову покритиковать твои кулинарные таланты. Семья и друзья имеют право вести себя в соответствии со своим характером.

— Меня просто раздражает, что Рахель знает все лучше других, когда дело касается еды.

— И все-таки ты не будешь потихоньку рычать на нее.

— Ну, не нужно преувеличивать, — ответил Давид, хотя и почувствовал себя пойманным на месте преступления. — Я вполне нормально отношусь к критике, когда она справедлива. Но твоя подруга ужасная… всезнайка.

От Меты не укрылось, что у него на языке вертелось совсем другое слово. Она встала и притянула его к себе за свитер.

— Никакого рычания, никакой охоты тайком, чтобы Рахель так забавно пугалась. И раз уж мы об этом заговорили: никаких глупых намеков Яннику на то, где носило прошлой ночью мою младшую сестру, только потому, что вы оба умеете читать следы. Может, вам и весело дразнить Эмму, но моя мать каждый раз испытывает адские муки, потому что не понимает, о чем вы болтаете. Элиза ненавидит, если во время разговора оказывается не в курсе чего-то.

— Если задуматься об образе жизни Эммы, то твоя мама правильно делает, что ничего не замечает. Не знаю, что за демон движет Эммой, но она настоящая дикарка!

Тем не менее Давид поднял руку, обещая вести себя хорошо. Хотя, пожалуй, только для того, чтобы, как он надеялся, получить поцелуй в награду.

Вместо этого Мета ткнула его под ребра.

— Ты будешь вести себя хорошо, как и ожидается от мужчины, который живет со мной. Не полудикий волк, не прошедший сквозь огонь и воду драчун и не как недавно достигшая совершеннолетия постельная игрушка.

Давид рассмеялся.

— Не как что? Так меня еще никто из твоих не называл, Мета Ведь не называл же?

Несколько мгновений Мета молчала, поддразнивая его, но в конце концов улыбнулась.

— Toyboy… [7] — еле слышно прошептала она, и Давид сделал вид, что рычит.

Потом Мета нежно добавила:

— Одной ограниченной блондинке, любительнице живописи, приходило в голову нечто подобное — правда, ненадолго. Но ей давно уже нет места в моей жизни.

Благодарности

С появлением «Утренней зари», первого романа из серии о демонах, мир книг заблистал новыми гранями, поскольку внезапно у меня появились читатели. Не подруга, вкус которой и без того знаком, не преподаватель со сложившимися взглядами, а люди с самыми разными точками зрения. Это был чудесный опыт, и в первую очередь — совершенно потрясающие чтения, во время которых задавались вопросы и высказывались мнения, после чего я тут же садилась за ноутбук. Писать — это очень личное дело, но такая обратная связь все расставляет по своим местам, так что всем огромнейшее спасибо!

Отдельное спасибо моему любимому Бастиану, который всегда рядом и на которого можно опереться в самые сложные моменты. Юстусу — за то, что он объяснил мне, каким должен быть настоящий волк: «Немножко злым, но и немножко милым». Моей семье, в первую очередь Зигрун и Еве, которые обеспечивали мне возможность отступления и укрепляли тылы, и, конечно же, Надин (мне очень жаль, что Давид не карабкается по фасадам — может быть, в следующем романе). Особенная признательность моему дедушке, потому что благодаря ему я узнала, что любовь строится на решениях, которые мы принимаем.

Также хочу выразить сердечную благодарность издательству «Хайне», начиная с энергичных сотрудников, которые превращают книги в настоящие жемчужины (и они действительно знают, как это сделать!), и до моих занятых учителей — Мартины Фогль с ее великолепным чутьем на истории и Юлии Бауер, королевы напряженного сюжета. А также огромное спасибо Керстин фон Добшютц, кузнецу слова и предложения. И команде агентства Томаса Шлюка моя благодарность за дружескую поддержку (особенно моему коллеге Мартину Майер-Малук) и снисходительность, когда я в очередной раз принималась жонглировать сроками. Вы мне очень помогли!

[1] «Иисус ходит по воде, милый Иисус ходит по небу» — слова из песни «Jesus walking on the water» группы «Violent Femmes». — Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

[2] Панк продается (англ.).

[3] «Я потерян для мира» — слова из песни Густава Малера (пер. с нем.).

[4] «Опускается ночь, и города превращаются в печатные схемы. Мы можем побеждать солнце до тех пор, пока движемся» — слова из песни «Books From Boxes» группы «Maximo Park».

[5] «Creedence Clearwater Revival» — американская рок-группа.

[6] «Каждый раз, как я слышу эту мелодию, внутри меня что-то ломается…» — слова из песни Тома Уэйтса.

[7] Мальчик-игрушка, молодой любовник более старшей женщины.

Content

Таня Хайтманн
Оборотень

Демоническая серия — 2

Аннотация

Таня Хайтманн Оборотень

Гуго фон Гофмансталь Пролог Конец лета

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Благодарности