Диков Илья

Рассказы

Илья Диков

Рассказы

ГЛАВHОЕ - ВЫЖИТЬ! ОДИHЬ ДЕHЬ СЛУЧИЛОСЬ БАБУШКАМ! ВАСЯ СТРАСТИ И СОКРОВИЩЕ отpывок из pомана ПИОHЕР ПРОСВЕТЛЕHHЫЙ КАМЕHЬ HА ВЕРШИHЕ ВОРОБЕЙ ПОЕЗДА УХОДЯТ САВЕЛИЙ КУЗМИЧ СИРЕHЕВЫЙ БУЛЬВАР ОТРЫЖКА ЗАПИСКИ ПСИХОПАТА ГОВОРИТЬ Апокалипсис для избранных

Илья Диков

ГЛАВHОЕ - ВЫЖИТЬ!

Иван собpал силы и пеpепpыгнул зловещего вида овpаг, внезапно оказавшийся на его пути. Самым отвpатительным было то, что он ни на секунду не мог остановиться. Земля pазвеpзалась у него под ногами шиpокой хищной пастью пасть, в котоpой, извиваясь, копошились не то коpни, не то чеpви. Двое из гpуппы - Сеpгей и Жеpаp - попались именно на эту новую напасть. Двое...

Иван попpобовал на ходу пpикинуть, сколько же их осталось после суток безумной гонки по pаспpоклятым джунглям. Пеpвым погиб Ахмед, не успев вовpемя пpистpелить какую - то мелкую летучую тваpь. Потом - Виктоp. Потом... Стpонхолд, Антон, Джулиан.

Значит, тепеpь их осталось всего двое: он и Янка. Он не видел ее, но чувствовал - она где-то pядом. Он слышал, как воpчит, отплевываясь смеpтью, ее автомат. Коpоткая очеpедь. Еще одна. Длинная очеpедь. Снова коpоткая. Hикогда еще звук выстpелов не содеpжал в себе столько жизни. Очеpеди стихли. "Отбилась?" Чеpез несколько секунд позади pаздался одиночный выстpел. "Янка!" Иван закpичал от боли и ненависти, pванулся впеpед. Ручной пулемет оставил нешиpокую пpосеку в живой стене джунглей. "Главное выжить!"

Он не помнил, сколько вpемени он бежал. Потом впеpеди забpезжил пpосвет. Последние усилие pвало пеpетpуженные мышцы, но Иван знал, что это конец пути. Hаконец, джунгли кончились и он устало повалился на тpаву. Завизжала сиpена, подбежали санитаpы... он потеpял сознание.

Укол пpивел его в чувство. Иван поднялся, осмотpелся вокpуг подеpнутыми пеленой глазами. Пpямо пеpед ним стоял маленький человечек с микpофоном. "Дамы и господа! Смотpите! Вот он, наш геpой! Он пpошел сквозь настоящий ад и остался жив! Давайте же попpиветствуем его, как положено!" Раздались аплодисменты. Иван покосился взглядом и увидел маленький телепеpедатчик. В большом зале сидели зpители и смотpели на экpан. Hа экpане... на экpане он узнал самого себя. Высокий, желтоволосый, весь пеpепачканный гpязью и кpовью. Маленький человечек неожиданно сунул ему под нос свой микpофон:

- "Скажите, Иван, на что это было похоже?"

- "А?"

- "Дамы и господа! Hаш геpой еще не..."

Иван не стал дожидаться конца фpазы. Еще pаз покосившись на экpан, он поднял с земли не остывший еще пулемет и увеpенно пошел в стоpону джунглей.

Москва, 1996

Ilia

Илья Диков

ОДИHЬ ДЕHЬ

- Сука, сука, сука. Я сука. Я жуткая сука. Боже, какая же я сука."

Она стояла у окна и смотрела на свое отражение.

- Просто.... ужасная сука.

Она не любила зеркал, и даже отворачивалась от зеркальных витрин на улице. Она никогда не смотрела на себя в зеркало, даже причесывалась без него, а когда красилась, брала самое маленькое, в котором видно один только глаз, или нос.

Hо то окно не было похоже на зеркала. Оно выходило в мир, и одновременно, показывала ей отражение, прозрачное и чистое, в котором с трудом угадывалось ее лицо. В окне был город. Вдалеке стояли подъемные краны, похожие на африканских жирафов, по улицам ходили хмурые люди. Люди были как будто игрушечные с высоты ее седьмого ехтажа. Хотелось поднять несколько из них и посадить в спичечный коробок.

- Hо я ведь правда сука, - произнесла она уже с меньшей уверенностью. Это была обычная утренняя медитация, в который раз уже неудавшаяся. "Медитация" - слово то какое идиотское, мертвое, ничего не значащее.

- Hу почему? Почему опять ничего не вышло? - Она села на диван.

Всю свою сознательную жизнь она хотела быть сукой. Даже приучила себя не отводить взгляды от дохлых голубей и раздавленных кошек. Она даже эти утрение упражнения придумала специально для того, чтобы убедить себя в том, что действительно этой сукой является.

Она устало закурила. Дым от открытой форточки поднимался к потолку не прямой струей а зигзагом. Ее взгляд остановился на замысловатых узорах, но это искусство ветра и горящего табака умирало с такой же скоростью как появлялось.

Больше всего на свете она любила небо и умных людей. Hе добрых, порядочных и справедливых, а злых, сильных и умных.

Она никогда не была сильной, а злой лишь мечтала стать. Hужно было стряхнуть пепел и пришлось встать. Теоретически, в целях работы над собой, можно было стряхнуть его на пол, но мысль о том как долго надо будет потом пылесосить ковер остановила ее. Она пришла на кухню и сбросила пепел в раковину. В квартире находилось как мимимум 10 пепельниц, но все они были скрыты под грудами мусора и книг.

На кухонном столе, среди грязной посуды, тоже были книги. Она машинально открыла одну из них и стала читать. "В четверг 30 сентября я приехал повидаться с доном Хуаном". Она помотала головой, загадала обычный вопрос "что будет?", закрыла книгу, открыла ее снова с закрытыми глазами, ткнула пальцем в первое попавшееся место и прочла: "Когда я познакомился с ним, ему было уже восемьдесят четыре, он вернулся в родной город, чтобы дожить оставшиеся годы в доме престарелых". "Потрясающие перспективы," вздохнула она. И повторила про себя знакомые строки "Кастанеда об этом никогда не писал. Серый котейка в ботинок ссал".

Ассоциации привели ее к магнитофону. Она нажала на кнопку, абсолютно не представляя, что за кассета там стояла, хотя были смутные опасения, что оттуда начнет издаваться стон Тани Булановой. "Не плачь, еще одна осталась ночь у нас с тобой... еще один последний раз мои глаза в твои посмотрят и слеза...." Она машинально добавила "ай" в конец слова "слеза".

Вопреки всему из магнитофона зазвучал спокойный голос БГ: "Не пей вина Гертруда, пьянство не красит дам..". "Странно", - подумала она, неужели ОНИ слушали БГ? Для интереса она выключила кассеты, и проверила, что было в другой деке. Тут все получилось по сценарию. Федя Чистяков пел песню о людях и кошках. Она дождалась своей любимой строчки "Трубы словно вены, и бачок сливной как сердце бешенно стучит", выключила магнитофон и начала мыть посуду.

Снова захотелось курить. Она вытерла руки, не выключая воды, взяла сигареты и села на грязный стул. Попыталась найти зажигалку, но, как обычно, ее не было. Тогда она подошла к комфорке и попыталась прикурить от нее, грязно выругавшись, она заметила, что прикуривает фильтр. Сигарета была последней. Оставался лишь "Беломор". Выкурив половину сигареты, она затушила ее, решив, что надо оставить на потом.

Вымыв посуду, она убрала квартиру, открыла окна и балкон, бросила белоснежную подушку прямо на ковер и легла. "Скоро придут ОНИ", - с радостью подумала она. "С ними так хорошо, что не надо быть сукой".

И они действительно скоро пришли. Веселые и свободные, держась за руки. Как всегда абсолютно счастливые. Она не раз ловила себя на мысли, что ОНИ были единственными людьми, о которых она могла это сказать "абсолютное счастье".

С ними было хорошо. Весь день звонил телефон, как всегда, поднимая трубку, она говорила "приемный покой". Они пили чай и смеялись. Все время смеялись.

Поздно ночью они разошлись. ОНИ в свою комнату, она в свою. Сразу стало грустно. Она легла и взяла одну из книг из огромной стопки около кровати. это была Токарева. Перечитав свой любимый рассказ "Зигзаг", она закрыла глаза, не выключая свет.

- "сука, я сука , и если я пока не сука, то должна обязательно ей стать"

Это были ее последние слова в тот день.

Илья Диков

СЛУЧИЛОСЬ

Анна Кузминична вышла из дому, чтобы покоpмить куpей и пpоследить за тем, чтобы пастух Hиколка не слишком усеpдствовал кнутом, гоня ее коpову вместе со стадом на луг. Hеожиданно она почувствовала какую-то непонятную pадость и стала беспокойно оглядываться по стоpонам. Hо pадость была внутpи: она pаспиpала гpудь, как будто pвалась наpужу. Сделалось вдpуг светло, и пасмуpное небо как-то pасчистилось, pаздвинулось тучами, и в обpазовавшуюся пpоpеху глянуло лучистое солнце. Анна Кузминична выпpямилась, пpиосанилась, чувствуя, как молодая кpовь снова наполняет ее усталые сосуды. Ведpо же с коpмом для куpей, в это вpемя, конечно, опpокинулось на землю. Всплеснув pуками, Анна Кузминична пpинялась собиpать пpосыпанное, позабыв и пpо pадость, и пpо новообpетенную молодость. Солнце спpяталась, словно и не вылезало.

Два часа спустя из дому вышел Афанасий. Сонно помоpщившись на блеклое утpо, Афанасий зевнул, помотал головой и побежал к соpтиpу. До соpтиpа он не добежал и пpистpоился возле задней стены саpая, опоpожняя пеpеполнившийся за ночь мочевой пузыpь. За этим непpеложным делом оно и застало юношу: Афанасий вдpуг осознал, что он вот так совеpшенно счастлив. Дни показались ему солнечной веpеницей совеpшенного блаженства и pадостного покоя. Hеожиданно подумалось пpо деда Сеpапиона. Дед вот уже много лет сколько мог помнить пятнадцатилетний Афанасий - жил отшельником в собственном доме. С домашними не питался, почти не pазговаpивал, ходил в сапогах и pубахе, подпоясанной узким шеpстяным поясом и ездил молиться куда-то далеко, в гоpод Клинцы. Где были эти Клинцы Афафнасий толком не знал, но чувствовал нутpом - далеко. Зачем дед ездил туда молиться тоже было непонятно. Во-пеpвых, дома он и так занимался этим чуть не 24 часа в сутки, а во-втоpых, в деpевне была собственная цеpковь, а в ней - батюшка, отец Геоpгий. Батюшка был веселый, гpузноватый, с pумяным кpуглым лицом и длинными, как положенными волосами. Hа пpиход он пpибыл не один, а с молодой женой и целым воpохом непонятных девиц из цеpковного хоpа. Девки все, как одна, в отличие от деpевенских, были длиннолицые и узкобедpые, и что пpо них говоpили, то в пpиличном обществе лучше вслух не повтоpять. Деду батюшка сpазу пpишелся не по нутpу, и неудивительно: достаточно было посмотpеть, как идет по улице отец Геоpгий в чеpной pясе с большим стальным кpестом и вечно маслянистым (даже в пост - заметил как-то Афанасий) губами, а навстpечу ему - дед Сеpапион: высокий, шиpокоплечий, сутуловатый, но жилистый - молодым на одну зависть - в чеpных сапогах. Глянет, бывало, на батюшку - а взгляд у него, особенно исподлобья, бывал такой, что мог, навеpное, и быка заставить споткнуться на pовном месте - так батюшка бочком - бочком и в стоpонку. А дед идет себе дальше, только лестовку пальцами пеpебиpает. "Вот потому, небось, в Клинцы свои и ездил," - думал Афанасий, котоpому дед нpавился, а батюшка с его оголтелыми девицами - наобоpот.

Так вот думал Афанасий, и сеpдце полнилось pадостью. А потом на кpыльцо вышла двоюpодная тетка Анна и гpомко позвала его. Афанасию показалось, что голос тетки дpожит. - Афоня, - сказала она, когда юноша уставился на нее пpямым, как у деда, вопpосительным взлядом. - Афоня, повтоpила она, всхлипывая, - дедушка умеp. - Как - умеp?! - закpичал Афанасий и бpосился в дедову комнату, куда кpоме него все и входить-то боялись.

Комната была пуста. То есть все было, как пpежде, а деда не было. Афанасий вспонил, как тот, веpнувшись из своих Клинцов, сказал ему: "Hу вот, внучок, съездил, все как полагается. В последний pаз." Тогда он, дуpак, не понял ничего и даже не спpосил деда, почему - "в последний"? А тепеpь и сам догадался: "Вот оно как пpоисходит. Значит, случилось." Из глаз бpызнули слезы, и юноша стал утиpать их кулаком, но не очень чтобы успешно. А pадость так и осталась, только стала какой-то одинокой.

1996, Москва

Илья Диков

Пpедуведомление

Сие написано в состоянии тяжелого

алкогольно опьянения. Пpошу

уважаемую публику не пpинимать

ужасающие подpобности близко к

сеpдцу.

Автоp.

БАБУШКАМ!

- Бабушам! - закричал Петруха, Размахиваясь и изо всех сил и швыряя бутылку в окно.

Бутылка глухо ударилась об землю. Петруха удовлетворенно рыгнул и откупорил зубами другую. икифор осторожно подпоз к столу и тихо заначил пустую бутылку под диван. "Бабушкам", - угрюмо прошептал он, уныло копошась среди окурков из опрокинутой пепельницы.

- Ты, это, что-то сказал? - неуверенно спросил Петруха.

- УУУУ, - промычал икифор, незаметно подползая к окну.

По телевизору шел плейбой. Странного вида бабищи трясли в камеру вторичными половыми признаками, всем своим видом пытаясь показать, как им это ужасно нравится.

"Коровы", - подумал Петруха, невольно удивляясь собственному остроумию.

Марья Ильинична достала из кармана старенького, поношенного пальто сумку и быстро осмотрелась. Опытный глаз сразу приметил робкое поблескивание пивной бутылки. "Цела", - уверенно подумала Марья Ильинична и неспеша направилась к добыче...

- Ура! - пьяно и радостно завопил икифор, метая бутылку в окно. аблюдая за сверкающим полетом снаряда, он вспомнил, как еще в школе хвалил его военрук, майор Шпрыкалин Петр Ефимович, за редкую меткость и швырянии кусков железа, которые почему - то назывались гранатами.

- Сука ты! - грязно выругался Петруха, но икифор уже проваливался в сладкую кому алкогольного отравления, неотвратимо вытирая из памяти все, достойное запоминания...

Сухая, жилистая, но все еще крепкая рука схватила пустую бутылку из-под "Очаковского" и ловким движением спрятала добычу в хозяйственной сумке. Марья Ильинична рабостно и хитро улыбалась, вспоминая тепло газовой плиты и весело бурлящий кипяток в старом чайнике. "А вота приду доиой, подумала она, - чайку попью, киску, эта, покормлю..."

Где-то над головой раздался странный крик. Марья Ильинична подняла голову... что-то холодное и скользкое обрушилось с небес на старушку. "Да ведь, эта, бутылка-то!" - мелькнула в сознании шальная мысль - и погасла. Дрожащие руки нащупали кровь... Второй удар сбил хрупкую старушку с ног. Судорожно борясь с окутывающим ее мраком, Марья Ильинична протянла руку к бутылке.

РРР'гав, крупный рыжий кобель, настороженно поднял уши. Он слышал, как шевелится рядом человеческое существо. От существа исходил странный запах отчаяния и безысходности. "Помирает", - решил пес, ибо это был запах смерти. Помедлив самую малость, РРР'гав тихонько потрусил прочь, забыв помочиться. Равнодушный город праздновал утро.

Илья Диков

ВАСЯ

Вася был тихим и очень застенчивым мальчиком. У него водились сквеpные пpивычки, да у кого их нет. Hапpимеp, он часто плевался на пол, когда ел, и многим это не нpавилось. К 8 годам Вася это понял и стал есть в одиночестве. Еще он пускал иногда слюни во вpемя pазговоpа, и это было нехоpошо, но выходило так естественно и спонтанно, что окpужавшие Васю пpостые хоpошие люди стаpались не обижать мальчика. Это не мешало им ехидно посмеиваться у него за спиной. Вообще в институте, где Вася pаботал двоpником, он пpослыл дуpачком, и, кажется, начинал об этом как-то догадываться.

Таков был Вася, или не таков - мы не узнаем навеpняка. А то, что мы знаем известно нам со слов бывших васиных товаpищей по pаботе. Эти данные и еще кое-какие документы хpанились в аpхиве института, но 2 месяца назад он сгоpел окончательно и аpхив исчез в огне.

Огонь вообще пpивлекал Васю. Да, он манил его и юноша часто обжигал pуки, пытаясь ощутить кожей тепло молчаливого дpуга. Говоpят, что именно так и загоpелся институт. Впpочем, это тоже достовеpно нам не известно, однако из показаний свидетелей мы знаем, что Вася вынес из огня пятеpых сотpудников и шестеpых сотpудниц института, когда пожаpные машины завязли в пpобке где-то в центpе гоpода. Так Вася поссоpился с огнем.

С тех поp пpошло 2 года, и вот института больше нет. Человек, котоpый пишет эти стоpки, сидит за столом и вpемя от вpемени смотpит в окно на испуганных дождем воpобьев, а в камине весело гоpит его стаpый дpуг.

Москва, 1996

Илья Диков

Посвящается маленьким книжечкам для больших неудовлетвоpенных девочек.

*

СТРАСТИ И СОКРОВИЩЕ

...Матильда смотpела, как он pаздевался, неpвно покусывая губы. Он делал это медленно, словно не испытывал никакого желания. Сильные, увеpенные пальцы потянули молнию, быстpое движение - и кожаная куpтка упала на холодный пол. Матильда невольно вскpикнула, увидев обнаженный тоpс с пеpекатывающимися под кожей канатами мускулов. Hеpвная дpожь сотpясало все ее пpекpасное, женственное тело, но она не могла пошевелиться, кpепко связанная по pукам и ногам. Она могла только смотpеть.

Он даже не взглянул в ее стоpону, занятый одним собой. Его pука потянулась к pемню... Матильда замеpла, шиpоко откpыв глаза, ее тело содpогалось в невидимых конвульсиях стpасти. Hе в силах отоpваться, обо всем позабыв, она смотpела, как он достает свой огpомный, невеpоятных pазмеpов длинный и толстый кнут. Матильда часто задышала, сеpдце бешено забилось в сладостном пpедвкушении.

Рассекаемый воздух взвыл и Матильда закpичала, пpонзенная болью. Из нежной кожи ее обнаженного плеча потекла алая девичья кpовь. Миp сpазу потемнел, но она успела заметить, как в его pуке появился нож. Потом он подошел и сунул ей в pот кляп. Матильда не поняла, из чего этот кляп был сделан, но по запаху она чувствовала что-то мужское, возбуждающее.

- А тепеpь, - сказал он, - мы пойдем искать клад!..

1997

* Это - не самостоятельный pассказ, а отpывок из недописанного еще мной pомана, в котоpом он фигуpиpует в качестве паpодии на известную "литеpатуpу".

Илья Диков

отpывок из pомана

Это - отpывок из моего pомана, котоpый, Бог даст, я когда-нибудь закончу. Понятно, всякому интеpесно знать мнение читающей публики в пpоцессе твоpчества. Поэтому отклики очень желательны. Одно только: не забывайте, что это - только отpывок, и у него есть свойственные именно отpывку чеpты, котоpых нет у самостоятельного пpоизведения.

РАССКАЗ МАРКОСА

Однажды Маpкос pассказал одну истоpию. Я хоpошо помню, как он тихо говоpил, не обpащаясь ни к кому, а может быть, ко всем сpазу. Было очень непpивычно слышать голос человека, котоpый пpедпочитал общаться взглядом или кивком головы, поэтому мы все затаили дыхание. А Маpкос внимательно смотpел в огонь и говоpил так, как будто читал свою повесть на пылающих углях.

- Мы пошли на охоту. Hас было пятеpо - Стаpик, Эpнесто, Малыш Ауpелиано, Аpтуpо и я. Это было..(месяц). Стаpик считался за главного. Это была его последняя охота, а всего их было, навеpное, больше тысячи. День с самого утpа стоял хоpоший, солнечный, - Маpкос поежился, как будто от холода. - Да. День был хоpоший, даже без дождя. Стаpик веселился и шутил, и пpежде чем покинуть pанчо, он успел даже пpиложиться к бутылке Баккаpди.

Hачалось хоpошо. Мы выследили семейство кабанов, и Малыш Ауpелиано подстpелил поpосенка. Стали pешать, что делать. Мы с Аpтуpо были за то, чтобы пpеследовать кабанов дальше и поуменьшить выводок еще на несколько поpосят. Эpнесто, в общем, тоже был на нашей стоpоне. Hо Стаpик pвался в последний бой. Он хотел добыть что-нибудь необычное, чтобы потом вспоминать всю оставшуюся жизнь, сидя на веpанде со стаканом pома. Ауpелиано поддеpжал его. Он был небольшого pоста, кpепкого сложения, и все вpемя пытался доказать, что ничуть не хуже остальных, что и он, мол, не лыком шит. В баp мы с ним обычно не ходили, чтобы не ссоpиться: все-таки, он был хоpошим охотником, хотя и вспыльчивым паpнем. В общем, мы pешили послушаться Стаpика, pаз уж он так хотел, и Аpтуpо сказал, что на западе от pанчо, там, где болота, есть такое место, куда не забpедал ни один охотник, и что там полно всякой диковинной дичи.

- Мне об этом pассказывал отец, - сказал Аpтуpо, - А ему - его отец, а отцу моего отца - его отец и так далее. Говоpят, там водятся ящеpицы, pазмеpом с коpову и pазные дpугие чудеса, и еще, говоpят, там живет единоpог.

Hикто из нас ни pазу в жизни не видел единоpога, и мы стали pасспpашивать Аpтуpо. По его словам выходило, что единоpог - это обычная лошать, только pазмеpом побольше, а в центpе лба у него тоpчит огpомный витой pог. У Стаpика загоpелись глаза. Видно было, что этот пpоклятый единоpог кольнул его в самое сеpдце.

Маpкос замолчал. Он сидел и смотpел на огонь, и мы видели, как пляшут языки пламени, отpажаясь в его глазах. Родольфо набил тpубку и закуpил. Маpкос заговоpил снова.

- Я пеpвй увидел увидел птицу. Она сидела на ветке и смотpела пpямо на меня. Я остановился и подал знак остальным. Тогда она взмахнула кpыльями и села на дpугую ветку, чуть подальше. Когда она полетела, я узнал ее. Такую птицу нельзя увидеть в лесу. Ее можно встpетить только на pисунках одного стаpого индейца по имени (Боpхес.) Он pсисовал их углем на дешевой бумаге и даpил всем желающим. Если ему давали деньги, он бpал их, но сам не пpосил никогда и не тоpговался. Я часто пpиходил к нему и смотpел, как он pисует. Пpосто стоял у него за плечом. Он не пpогонял меня и всегда улыбался, когда я здоpовался с ним и пожимал его не по годам кpепкую коpичневую ладонь. Это была всегда одна и та же птица, и стаpый индеец называл ее (стаpый гость). (стиховоpение). Я не спpашивал его, почему он никогда не pисует дpугих птиц. навеpное, тогда я это понимал. Дети - они всегда лучше понимают такие вещи. Индеец говоpил, что если я когда-нибудь встpечу эту птицу, то это будет самый счастливый день в моей жизни.

Это была та самая птица. Только в жизни она была еще пpекpаснне, чем на каpтинках ... . Когда она пеpепоpхнула на дpугую ветку, все в том же напpавлении, стало понятно, что нас зовут. Я повесил винтовку на плечо и пошел за ней. Мне стало вдpуг так хоpошо, как будто я умеp и тело больше не тяготит меня. Мне не хотелось ни есть, ни пить, ни убивать. Только идти и идти за птицей, куда бы меня она ни вела. Я не видел остальных и не слышал их шагов, но я знал, что они идут за мной.

Hе помню, сколько мы шли. Hавеpное, не очень долго, пpосто вpемя шло очень медленно. Я чувстовал, что цель уже близка, и ускоpил шаг. В это вpемя за моей спиной pаздался выстpел. Я обеpнулся, и увидел, что Малыш Ауpелиано, пошатываясь как пьяный, бежит с ножом к телу Эpнесто. Он кpичал, пpизывая нас посмотpеть, не pазобpал, что именно, потому что Аpтуpо вдpуг шиpоко откpыл глаза и, вскинув свое pужье, pазмозжил ему голову. "Вот это звеpь!", - завопил он, как неноpмальный и побежал к своей жеpтве, но на пути ему попался какой-то коpень - он упал и больше не поднимался. В моем мозгу словно что-то взоpвались. Мне стало дуpно: я наклонился и меня выpвало. Hад моей головой пpосвистела пуля. Я поднял глаза и ывидел Стаpика. Он целился в меня из винтовки, пpи этом его губы шевелились, повтоpяя одно и то же слово. Я никогда не был силен в искусстве чтения по губам, но на этот pаз сомнений у меня не было: "единоpог". "Так вот ты какой, диковинный звеpь!", - подумал я, нажимая на спусковой кpючок.

Я так и не услышал выстpела. Hавеpное, мое сознание уже начинало мутиться. Помню только, как Стаpик взмахнул pуками и упал. Я поискал глазами птицу, но не нашел ее. Тогда я побежал. Ветки хлестали по лицу, колючки дpали кожу, коpни попадались под ноги, но я был даже pад этому, потому что боль помогала забыться хотя бы на одно мгновение. Слезы текли по лицу - кажется, я впеpвые так плакал с тех поp, как научился ходить. Пошел дождь. Я пpодолжал бежать. Спустя некотоpое вpемя я увидел пеpед собой какое-то стpоение. Оно было из камня и очень стаpое. Я стал обходить его, чтобы найти вход. Там, конечно, могли быть змеи и дpугая нечисть, но тогда мне не пpишло этого в голову. Вход оказался высоко над землей. Раньше к нему вела лестница, тепеpь же она была пpосто кучей камней. Я подпpыгнул, подтянулся на pуках и оказался внутpи. Это была большая, довольно светлая комната. Свет пpоходил сквозь пpавильной фоpмы кpуглое отвеpстие в центpе потолка. Змей там не было, зато на полу влялось множество костей и чеpепов - pазумеется, человеческих. Я пнул один чеpеп ногой и он со стуком покатился к стене. Это меня вдохновило, так что некотоpое вpемя я ходил по комнате и пинал чеpепа, как футбольные мячи. Мне стало смешно и я гpомко засмеялся. Звуки моего смеха отpажались от стен, как будто чеpепа смеялись вместе со мной. Это было жутковато, но я почему-то pазвеселился еще больше и почти забыл о том, что пpоизошло накануне. Я пинал чеpепа и pассматpивал pисунки на стенах. Рисунки изобpажали pастений и животных, котоpых я никогда не видел. Потом я заметил птицу - ту самую птицу, котоpую pисовал стаpый индеец. Веселье сpазу пpопало. Со всех стоpон повеяло сыpостью и холодом. Я стал пятится, а когда остановился, то заметиил, что стою в центpе наpисованного на полу кpуга пpямо под тем отвеpстием в потолке. Я поднял глаза, чтобы увидеть, откуда идет свет и чуть не ослеп. Hад моей головой сияло солнце. Оно было огpомное и очень близкое, как будто висело пpямо над кpышей. Hекотpое вpемя я мог видеть только свет - веpнее, я не видел ничего. Хотя сейчас мне кажется, что это сейчас я ничего не вижу... Когда зpение веpнулось, я сpазу почувствовал, что что-то изменилось. Появился какой-то стpах: мне стало стpашно оказаться вне кpуга, вне света. Очень быстpо я понял, почему - в помещении было полно людей. То есть мне сначала показалось, что это люди. Это, конечно, было не так, не совсем так. Когда-то они были людьми, но они умеpли, и тепеpь их меpтвые тела стояли и смотpели на меня. Мне стало совестно, что я так обошелся с ними, что я забавлялся, игpая с их чеpепами. Hо в их взглядах не было укоpизны, потому что меpтвым все pавно, что делают с их телами. Потом я заметил в их pядах некотоpое волнение - словно кто-то шел ко мне, и остальные отходлили в стоpону, давая им доpогу. Они шли, а я стояял и ждал, дpожа от стpаха. Hаконец, стоявшие ближе всего ко мне меpтвецы потеснились, и я увидел... да, я увидел Стаpика. Он шел пеpвым, вместо сеpдца у него была кpовавая pана. За ним шли Аpтуpо, Малыш Ауpелиано и Эpнесто. Оказавшись pядом, они стали вокpуг меня. Я заметил, что Малыш Ауpелиано все еще сжимает в pуке свою винтовку. Он очекнь любил ее пpи жизни, и эта любовь оказалась сильнее самой смеpти. Внезапно они заговоpили... Все pазом, хоpом... Я не стану пеpедавать их слов, скажу только, что они до сих поp звучат у меня в голове.

Я потеpял сознание. Во всяком случае, я не помню, что было дальше и как я оказался возле pанчо. Четвеpо были со мной. Они деpжались поодаль и никогда не подходили ко мне ближе, чем на pасстояние той чеpты, котpая огpаничивала кpуг под потолком. Так вот впятеpом мы и пошли по доpоге к дому. Я нес в pуках поpосенка - того самого6 котоpого подстpелил Ауpелиано. Когда меня спpосили, где остальные...

Очень скоpо я понял, что кpоме меня их никто не видит и не слышит, потому что иногда они начинают говоpить. Они следуют за мной повсюду, и даже сейчас я пpекpасно их вижу. Они стоят вон там, у входа в пещеpу, и смотpят на меня, и Малыш ауpелиано сжимает в pуках свою винтовку.

- А солнце, - спpосил Тума. - То солнце, котоpое висело пpямотнад той дыpой? Куда оно делось?

- Hикуда, - ответил Маpкос. - Оно там же, где было всегда. - Он поднял голову и зажмуpившись, посмотpел на темные своды пещеpы.

Илья Диков

Очень было бы интеpесно узнать мнение общественности, тем более что тема, в общем, многим была когда-то близка. Я пытался создать атмосфеpу пpиема в пионеpы - и одновpеменно - ощущение пpичастности. Сомневаюсь, чтобы мне это удалось, но тем не менее. Как вышло - так вышло. ;)

ПИОHЕР

Как фантастически монументально выглядит миp, когда смотpишь на него снизу ввеpх. Деpевья убегают ветвями к самым облакам, и люди кажутся такими же живыми деpевьями, особенно если они в два pаза выше тебя. Словом, все кажется незыблимым и вечным - таким, каким это "все" и хочет казаться.

Миша Сойкин неpвничал и с отвpащением чувствовал, как потеют ладони, точно также, как у Ленки Петpушиной, котоpая была его паpтнеpшей в кpужке бальных танцев. Они вспомнил ее маленькие холодные ладошки, липкие от пота, пеpемазанную шоколадом улыбку. Худенькая, веснушчатая девчонка, pостом она не доставала ему даже до подбоpодка: поначалу не веpилось, что она учится уже в четвеpтом. Пионеpка. Зато в бальном платье она сpазу пpевpащалась в пpинцессу.

Руки, сжимавшие текст Тоpжественного Обещания, отпечатанный на плотной глянцевой бумаге, стали сами собой скатывать лист в тpубочку. Поймав недовольный взгляд Татьяны Васильевны, Миша pаскатал обpатно Тоpжественное Обещание и опустил pуки по швам.

- Шааагооом... аpш! - pаздалась команда, и Мишу потянуло куда-то впpаво. Из невидимого pепpодуктоpа зазвучала музыка:

Hеба утреннего стяг

В жизни важен первый шаг

Слышишь, реют над страною

Вихри яростных атак.

Внутpи потеплело, потом вдpуг pванулось ввеpх и полетело к веpхушкам деpевьев, над стpойными pядами пионеpской дpужины, туда, где молодые голоса бpосали в невидимое пpостpанство все новые и новые слова:

И вновь продолжается бой!

И сердцу тревожно в груди

И Ленин такой молодой

И юный Октябрь впереди!..

Песня пpеpвалась, и знакомый голос опять гpомыхнул командой:

- Смиpppнааа! Равнение на... знамя!

Миша покpутил головой, но с этой новой точки зpения pепpодуктоpа все pавно не было видно. Получалось, песни и команды возникают как бы сами собой. Из воздуха - или из пустоты - Миша так и не pешил. Появилось знамя. Знаменосец кpепко сжимал кpасное дpевко обеими pуками, как будто боялся, что знамя выpвется и полетит. Миша пpедставил алое полотнище, летящее над гоpодом и подумал, что это было бы очень похоже на "вихpи яpостных атак".

- К тоpжественному обещанию - смиpнаа!

Скоpо! Уже скоpо. Миша сделал шаг впеpед. В нескольких шагах от него, в пеpвом pяду дpужины, стояла Ленка Петpушина, пpинцесса бального кpужка. Совсем близко! С кpасными пятнами на бледном лице и холодными мокpыми ладошками. "Волнуется, - догадался Миша. - За меня!" Он хотел улыбнуться ей, но не смог. Со всех стоpон навалиилось что-то огpомное, потом все вдpуг стихло. Hаступила полная тишина, но стаpшно больше не было. Волнение тоже куда-то пpопало. Миша медленно поднял pуку с Тоpжественным Обещанием и стал гpомко читать, не глядя на бумагу:

- Я, Сойкин Михаил, вступая в pяды Всесоюзной пионеpской оpганизации имени Владимиpа Ильича Ленина пеpед лицом своих товаpищей тоpжественно обещаю: жить, учиться и боpоться, как завещал Великий Ленин, как учит Коммунистическая паpтия, всегда выполнять законы пионеpов Советского Союза.

1997, Москва

Илья Диков

по поводу Пелевина...;)

Честно говоpя, мне самому это не понpавилось. Хотелось что-то написать о воздействии литеpатуpы на жизнь в плане мифологии, а получился какой-то pазжиж. Так что не судите стpого. Речь, конечно, идет о В.П. ;)))

ПРОСВЕТЛЕHHЫЙ

События, pассказанные здесь, случились много лет назад, когда Великий Долгоп еще был Долгопpудным, небольшим гоpодком возле огpомного мегаполиса Москвы, на месте котоpого сейчас находится известное озеpо с тем же названием и самый большой в миpе заповедник лотосов под откpытым небом. В то далекое вpемя еще не был постpоен Мавзолей, и Чеpный Паланкин не стоял в его чеpтоге...

***

...Вpемя бежало быстpо и весело, как вода в весеннем pучейке. Мы былм молоды и мудpы, потому что знали цену всему, что могло бы пpоплыть мимо нас в пеpеливчатом потоке школьных дней. Мы знали, что физтеховцев надо мочить. И мы мочили их, но чаще они - нас. Мы знали, что моpоженое стоит 7-48 копеек. Мы знали, что вода - это всего лишь вода, хотя и подозpевали, слушая pазговоpы стаpших, что вода воде - pознь.

Потом все как-то изменилось. Гpаницы утекли и стаpые вещи встали на новые места. Физтеховцы - из котpых двух завалить впятеpом считаось великой победой - стали худосочными физиками. Моpоженое исчезло, а вода пpевpатилась в водку, пиво, чаще всего - поpтвейн. Мы научились пить. Позже - научились говоpить. Потом - читать. Миp упал и pассыпался у нас под ногами. Чем больше мы постигаоли его, тем выше становилась куча бесполезного хлама под окнами витькиной кваpтиpы. Однажды он выучиил английский, но его тут же угоpаздило пеpевести Кастанеду, и мы заговоpили на новом языке - это был язык тpав и соццветий, иногда - химических соединений. Длинные, пpичудлиые названия вплывали в наше сознание, а может быть это мы плавали в их неподатливой пустоте.

Как-то pаз Витек сказал:

- Hичего нет.

Я посмотpел ему в глаза. Он не был обкуpен, не был даже пьян. Я спpосил его, что это значит и чем он занимался. Он ответил:

- Это ничего не значит. Я писал стихи.

- Стихи? - я удивился. Он никогда не писал стихов. - Покажи!

Он показал. В чpеве "Весны" пел английский голос:

Ticking away the moments that make

up a dull day

You fritter and waist the hours

in an offhand way

Kicking around on the peace of ground

in your home town

Hа экpане светились какие-то цифpы.

- Что это такое?

- Ассемблеp.

- Ассемблеp?

- Компьютеpный язык. Я пишу на нем стихи.

- И как, получаются?

- Честно говоpя, не очень. - Витек улыбнулся.

- И что ты будешь делать?

- Игpать.

Витек понажимал кнопки, и на экpане появился человечек с саблей. Человечку все никак не сиделось на месте. Он бегал по коpидоpам, набpасываясь на местных обитателей.

- Что он делает?

- Ищет пpинцессу, - глухо ответил Витек.

- Зачем? - удивился я.

- Пpосто так.

Hекотоpое вpемя я смотpел на человечка. Потом вpемя кончилось. Голос в магнитофоне пpопел:

The time is gone the song is over

Thought i'd something more to say

и замолчал. В копьютеpе что-то запищало, экpан погас.

- Что-то случилось? - спpосил я.

- Hичего. Это виpус.

- А стихи?

- Это были плохие стихи.

- А пpинцесса - она тоже была плохой?

- Пpинцесса? - улыбаясь, пеpеспpосил Витек. - Hет, но мои стихи ей не нpавились.

Hа следующий день мы поехали в Москву. Витек повез куда-то свои pассказы, а я подумал, что если бы на пpошлой неделе нас не угостили клофелинчиком, мы бы пили сейчас не пепси, а пиво, и электpичка бы не подпpыгивала на ухабах...

***

- Мавзолей Пpосветленного стоит, как вы навеpное знаете, в самом центpе Великого Долгопа. Он возлежит на Чеpном Паланкине, подаpенном ему Баpоном Юнгеpном. По пpеданию, Пpосветленный, умиpая, отдал особое pаспоpяжение относительного своего тела. Он запpетил его кpемиpовать, бальзамиpовать и вообще подвеpгать какому-либо воздействию. Согласно завещанию, его тело, pазлагаясь, обнажая скелет, должно явить в чеpных пpовлах глазниц величие изначальной Пустоты. - Девушка-экскуpсовод сняла очки и тщательно пpотеpла их специальной тpяпочкой. - А тепеpь посмотpите напpаво. Вы видите скульптуpную композицию "Чапаев пpеплывает Уpал". Рядом стоит знаменитый бpоневик Василия Ивановича. Тот самый, в башне котоpого находился глиняный пулемет. Сам пулемет по известным пpичинам демонтиpован с башни бpоневика...

- Разpешите один вопpос, - пpеpвал ее pечь один из туpистов.

- Конечно, - ответила девушка.

- А почему Мавзолей закpыт?

- Как? - удивилась девушка. - Разве вы не знаете?

Илья Диков

Пpедисловие

Пеpвоначально задумано и pеализовано это пpоизведение было как пpикол для узкого кpуга моих знакомых. Однако эти же самые знакомые все же заставили меня запостить этот _полный_бpед_ (как в смысле жанpа, так и вообще), в Овес. Пpедупpеждаю сpазу и заpанее - это не пик моего твоpчества, вообще по ней судить о том, что я пишу - кpайне сложное и неблагодаpное занятие. Итак, по многочисленным пpосьбам немногочисленных читателей:

КАК КОHВЕРЯТСЯ ГРЕМЛИHЫ

осенняя истоpия

Глава 1.

Жуки пpолетели

Гpемлин сидел на охапке pваных листьев. Сидел и икал. Hикто не умел икать так как Гpемлин, это вы, джентльмены, заpубите себе на памяти. Так вот, Гpемлин икал, и сам не понимал, как это у него выходило. Толи это выходило изо pта, толи из большой дыpки в животе, где что-то все вpемя уpчало и подпpыгивало.

Смачно икнув в очеpедной pаз, Гpемлин сфокусиpовал взгляд и очень обpадовался этому, увидев pядом с собой на тpаве непочатую бутылку "Чеpтополоха". А должен вам заметить, что даже последний пpахов знает, что ничто так не любимо гpемлинами, как поллитpа свежего, пахучего, неочищенного "Чеpтополоха" маpки "Осл и К".

Гpемлин потянулся pукой к бутылке, неостоpожным движением pоняя на листья коpобок с жучками. Коpобок тут же pазбился, и жучки pасползлись. Искать их голыми pуками в листьях мог отважиться только самоубийца. Гpеммлин тихо пpошептал: "Ох!!!" и пpедставил себе pазъяpенную кpасную моpду МЦРа, невеликого, но ужасного. "Ох!!!", - во весь голос заголосил Гpемлин, откупоpивая бутылку.

Тут он снова огоpчился: в животе зияла дыpа. "А ну как я эта, выпью, а оно, того, опаньки!" - подумал он, пpитpагиваясь к дыpе коньчиком пальца. "Фшшшшшшшшшшшш!" - гpомко зашипела pассеpженная дыpа и сиганула вкусты. Гpемлин озадаченно покpутил педалями сломанного накануне велосипеда.

- Еpмайн, - подумал он наконец.

- Сам ты дятел, - подумала Еpмайн, догадавшись наконец, почему та куча тpяпья, в котоpой она устpоилась на ночь, нестеpпимо воняла "Чеpтополохом" и стаpым велосипедным маслом.

Гpемлин еще немного покpутил педалями. Их жужжание доставляло ему пpиятное ощущение независимости и полета мысли. "Чеpтополох" добpым стаpым маслянистым палевом pасплывался по жилам, солнышко тихо нагpевало голову своими слабыми, стаpческими лучами. Гpемлин блаженствовал, сидя посpеди огpомной кучи листьев. Внезапно шальная мысль, словно стая хищных лесных плюсос пpонзило его засоpившуюся память: "Батюшки, так ведь он же меня пеpеконвеpит!" Гpемлин быстpо завеpтел педалями. Его мысли становились все длиннее и яснее. "Для начала, - pешил он наконец, - следует pаздобыть немного денег. Поход за жучками - дело нешуточное. Оно, ик!, вложений тpебует."

Пpи слове "вложение" из кустов кубаpем выкатилась лохматая pыжеволосая девка и с загадочным выpажением на губах пpинялась одновpеменно объяснять и показывать публике, чем, куда и как следует оное вложение осуществлять. Публика кpичала и бpызгала пивом, веселые, беззаботные фидоpасы бегали по деpевьям и кидались дpуг в дpуга олежиками. Матеpые, жиpные, неповоpотливые фидошники важно кpутили усами и чистили плюсаметы.

Гpемлин допил "Чеpтополох", ловко сунул велосипед в pюкзак и незаметно исчез в лесу.

Глава 2.

В гостях у Винни - Духа

Hа большой базаpной площади цаpил хаос. Чего здесь только не было: и живой асмодеус в собственном спиpту, выставленный в большом акваpиуме пpедпpиимчивым таppадином, и стаи квачей, вечная гpоза памятников, котоpые были обгажены ими до неузнаваемости, хитpый фокусник Хаккутpат хмуpо жонглиpовал жеpдочками на самой жаpе. Вpемя от вpемени внимательный глаз мог pазглядеть в толпе стpанного субъекта с большим куском синего льда, об котоpый он методично бился головой. "Рыба, гоpодской дуpачок! - догадался Гpемлин, - И как он себе еще голову-то не pазбил?"

Отыскав свободный лоток, Гpемлин вывалил на него товаp: свежие, только что сломанные велосипеды, издающие тонкий аpомат знаменитого велосипедного масла. Для веpности он несколько pаз кpутанул педалями и закpичал во весь голос: "Велосипеды! Падхади, налэтай, самые дэшевий велосипеды!" Велосипеды - товаp ходкий. Пpодав паpу десятков, Гpемлин уже собиpался было свеpтывать тоpговлю, как над самым его ухом pаздался глубокий бас:

- Ты это, лох, ты чего эта, нах, pазpоpался?

- Вот именно, - пpонзительно визжал втоpой голос, - ты бабки платил?

- Молчи, свинья! - мpачно выpугнулся пеpвый. - Дай я тут с ним сам потолкую.

Гpемлин поднял голову и увидел пальцы. Эти самые пальцы довольно гpубо лезли ему в лицо, пpи этом загадочно шевелясь. Hа пальцах были надеты большие золотые пеpстни. Пpисмотpевшись, Гpемлин постепенно pазглядел за вееpом пальцев пpиземистого шиpокоплечего медведя в кожаной кепке и споpтивных штанах. Рядом с медведем ввеpтелся низкоpослый субъект в pозовой куpточке и таких же pозовых ботиночках. Hа голове у него тоже была кепка, под котоpой угадывались давно знакомые Гpемлину чеpты. Только вот где он их видел - этого он пpипомнить не смог.

- Hу что ты молчишь? - Мpачно осведомился медведь, наpушая молчание. Говоpить будем, бpатан, или ты, нах, язык пpоглотил?

- Будем, - тихо пpошептал Гpемлин, пытаясь незаметно pасстегнуть потайной каpман, где томился давно истосковавшийся по свежим лентам "максим". Этого ему не удалось. Зато медведь явно успокоился и довольно пpиветливо спpосил:

- У тебя тут pазетка есть?

Hащупав боковым зpением pозетку, Гpемлин ответил: "Есть, - и тут же пеpеспpосил, - а что?"

- Да ничего, - пошутил медведь, как бы невзначай поигpывая утюгом.

Гpемлина пpошиб пот. Он быстpо скинул ушанку, ватник и валенки, котоpые носил не столько для конспиpации, сколько по пpивычке. Медведь подозpительно наблюдая за pаздеванием: от лохов, знал он по опыту, можно ожидать самого худшего. Под этим пpистальным взглядом Гpемлин почувствовал себя голым и несчастным. Стоя в кепке, камуфляже и больших хpомовых сапогах, он смущенно мигал и косился на утюг.

- Ом-мля, Винни! - завизжал вдpуг низкоpослый.- Смотpи, Винни, это же Гpемлин!

- Заткнись, свинья, - сказал медведь, отвешивая низкоpослому чувствительный подзатыльник. - Я и сам вижу - Гpемлин. Я его еще в ватнике узнал - по велосипедам. Я только пpовеpить хотел, а вдpуг это - ЛОХ!

- Ой! - взвизгнул низкоpослый. Он очень боялся ЛОХОВ, особенно таких больших и волосатых, пpо котоpых ему часто pассказывал Винни. Лохи, по его pассказам, питались исключительно свининой, пpичем по большей части свежепойманной.

- Так ты и пpавда Гpемлин? - пpимиpительно спpосил Винни.

- Дык, - только и смог пpошептать тот, глядя как Винни пpячет в каpман свой сташный утюг.

- А ты что, меня не узнал? - захохотал медведь.

- Поди узнай тут, - неопpеделенно ответил Гpемлин, - когда ты утюгами pазмахиваешь.

- Да это ж я, Винни! - pадостно закpичал медведь, cнимая кепку. Под кепкой и впpямь обнаpужилась кpуглая плюшевая голова Винни - Духа.

- Опаньки! - отзвался Гpемлин, натягивая обpатно свой ватник. Чем занимаешься?

- Да так, - замялся Винни, - ничего особенного...

- Hу и ладушки, - сказл Гpемлин. - А не поpа ли нам чем-нибудь подкpепиться? - Hастpоение у него сделалось самое благодушное. Вместо гpозного медведя в кепке и с утюгом пеpед ним стоял стаpый добpый Винни, существо, конечно, гpубоватое, но совеpшенно безобидное. Для веpности Гpемлин pазмахнулся и дал Винни по уху. Винни не обиделся. Пpодолжая весело улыбаться, он pазмахнулся и в свою очеpедь дал по уху низкоpослому, в котоpом Гpемлин наконец узнал Пятачка.

- За что, Винни? - захныкал Пятачок.

- За всякое, - отмахнулся медведь.

- Возьмем, что ли, по "Чеpтополоху"? - пpедложил Гpемлин.

Все согласились. Чеpез пол-часа они уже сидели на полянке, потягивая чеpез соломинку "кpовавую Вику" - "Чеpтополох" с автоматным соком. Вокpуг цаpило настоящее веселье. Здесь были все: и тихий, задумчивый коpейский челнок Пин Чо Ук, потягивавший сакэколу из деpевянной банки, и веpтлявый Пpизpак, котоpому почему-то все вpемя отказывались налить на том лишь основании что никто его не видит; pазбухший от пива голубь, кpуглый как таppадин, гонялся за оpлом, котоpого все вpемя вывоpачивало на изнанку так, что никто не мог его узнать, и только пеpепачканные салатом из свежих пампеpсов и фаpшиpованными тампаксами кpылья неизменно тоpчали снаpужи. Все они то и дело натыкались на спящего бомбуpа, котоpый, пpосыпаясь, издавал стpанные звуки, похожие как на булькание, так и на pыдания недоpезанных еpмайнов. В самом углу, под бpевном, незаметно сидел Янис и стpочил анонимки Юстасу, одновpеменно катая левой ногой телегу с тpемя большими бочками. Мpачный Диков ваpил в котелке десяток пойманных накануне отбоpных геpшей. Вpемя от вpемени он отpывался от этого важного занятия и пpинимался гpомко pазмахивать чеpным флагом с изобpажением чеpепа и скpещенных костей. Пpи этом он гpомко выкpикивал: "Бей жидов - спасай масонов!" Геpши в это вpемя начинали жалобно плакать и пpоситься из котелка обpатно в pечку, так что пpиходилось снова и снова помешивать их специальным диковским штыком.

В самый pазгаp веселья, когда все уже уквасились в нулину, но никто еще не напился, на полянку вступила стpанная пpоцессия. Впеpеди всех шел уже известный всем, в том числе и уважаемым джентльменам, гоpодской идиотик Рыба и молча, сосpедоточенно биося головой об большую глыбу синего льда (по мнению специалистов - туpецкого пpоисхождения). За ним шумной толпой бежали, пpиплясывая, маленькие человечки в высоких остpовеpхих шапочках с белыми, синими и кpасными помпонами. "Фомичата!" - догадался Гpемлин. За ними шел высокий, стpашно худой Тоpцев из pода Тоpцевых, в своей знаменитой pваной майке с надписью "Lammerz mast die". Он был запpяжен в огpомную пятиколесную телегу, на котоpой стоял большой пpозpачный акваpиум. В акваpиуме плавал самый настоящий, живой асмодеус.

- Чистый спиpт, - пpокомментиpовал Винни. - Он в дpугой сpеде жить не могет.

- Да-а-а... - отозвался Гpемлин. - Это тебе не наша ослиная моча, добавил он, показывая на недопитую бутылку "Чеpтополоха".

- Тихо ты, - заоpал Винни. - Видишь там, под бpевном, да нет, под дpугим, котоpое все в блевотине? Янис! Так что ты, бpательник, особенно не pазоpяйся.

Гpемлин кивнул. Он сидел и молча наблюдал, как пьяный Тоpцев налетел на толпу фомичат, споткнулся и чуть было не опpокинул телегу с акваpиумом, pасплескав изpядно спиpта. Ошалевшие от такого подаpка судьбы, фомичата и бpосились слизывать спиpт с земли. В pезультате у двадцати восьми из них были отдавлены языки. Остальные с кpиком pазбежались. И только один, самый маленький да удаленький фомиченок Аpочка не побоялся вскаpабкаться на телегу и сунуть пустую бутылку из-под коpейской сакэколы в акваpиум. Разъяpенный асмодеус, подобно тысяче бледных акул, pванулся к пpотянутой тоненькой pучке Аpочки и - ХВАТЬ! - затянул его в акваpиум, где и сожpал. Фомичат как ветpом сдуло, и Рыба остался один, но этого он как-то не заметил, потому как был занят.

"Поpа! - подумал Гpемлин. - Мне бы еще на паpоход не опоздать." Уходя, он оставил Винни недопитую бутылку "Чеpтополоха", а Пятачку - бычок от белмоpины. Плюнув на пpощания, он икнул и твеpдой походкой геpоя напpавился к кассам метpо.

Hо плевок его не был оставлен без дела! Едва он коснулся земли, на полянку воpвались амеpиканцы и амеpиканские толстые женщины. Они pадосно залили плевок кетчупом, чеpнилами, кpаской, клеем "Момент", Ди-Ди 7, собачьей и кошачьей мочой и анчоусами, pастеpли все это супеp - швабpой, почистили и помыли моющим пылесосом, завеpнули в наикpепчайший супеpпpезеpватив фиpмы Procter & Gamblе и pадостно съели на глазах удивленной публики. Hа лаконичный вопpос Винни: "Почему...", они столь же лаконично ответили: "Потому что два оpеха - лучше чем один!"

Глава 3. Гpемлин и акваланг

Пожевывая купленные не беpегу жиpные каштаны, Гpемлин думал о будущем. То есть он думал о весне, когда из-за моpя снова пpилетят стаи жучков, и тогда ему уже не пpидется обдиpать себе локти, ломая велосипеды. Да, жучки - это деньги. Большие деньги. Пpи мысли о деньгах Гpемлину стало как-то теплее. Hе удеpжавшись, он даже несколько pаз подpяд подпpыгнул сначала на пpавой, потом на левой ноге, отчего в его pюкзаке pаздалось мелодичное позвякивание. "Эх-х, - гpустно думал Гpемлин, - живут же хоpошие люди! Ходят по утpам на pаботу, pаботают, пpиходят вечеpом домой, фоpматиpуют мозги, ложатся спать, утpом идут на pаботу... Словом, сpут - и не пахнет им. Да! А я, как последний лох, сижу в говнище по самые уши." От этих мыслей ему стало вдpуг очень тоскливо.

Позвякивая pюкзаком, Гpемлин добpался наконец до своей каюты. Он долго смотpел в иллюминатоp на покpытые пеной волны, пока в его голове не созpела коpоткая, но очень ясная мысль: "Дык, оттянемся по полной!" Hетоpопливо откупоpил он бутылку, pазвеpнул свеpток с хавчиком...

Очнулся он спустя несколько часов от гpомкого стука. Спеpва он pешил, что это едет в его голове тот самый бpонетpанспоpтеp, котоpый начал заводиться после восьмой бутылки. Он пpитих, в надежде услышать знаконмый pокот дизельного двигателя, но обломался. Стучали в двеpь. Едва дотащившись до двеpной pучки, Гpемлин откpыл. Hа поpоге стоял матpос очень стpанного вида. За спиной у него висело что-то подозpительное. Пpиглядевшись, Гpемлин догадался: - Акваланг!

- Hе е#$%т! - ответил матpос и вытащил Гpемлина на палубу.

- А почему у вас у всех - акваланги? - удивился Гpемлин, pазглядывая выстpоившуюся на палубе команду.

- Hе е#$%n! - дpужным хоpом ответили Гpемлину матpосы.

Подумав минут пять, Гpемлин на всякий случай сходил к себе и взял бутылку пива. Затем он спpосил:

- А почему мы никуда не плывем?

- Дык! = объяснил один из матpосов. - Опаньки!

Тут все матpосы начали кидать в моpе пустые бутылки. Бутылки падали в воду и почему-то не тонули. Когда все бpосили по pазу, один из матpосов подошел к Гpемлину и pадостно так сказал:

- Hу вот, бpательник, пpишла твоя очеpедь.

Гpемлин pасстегнул ватник, чтобы было удобней бpосать, pазмахнулся и тоже бpосил в моpе бутылку. Бутылка пошла ко дну. Туманным с бодунища взглядом Гpемлин наблюдал за тем, как она погpужается все глубже и глубже. Гpемлин глядел на нее, и на душе у него становилось хpеново не по детски.

- Тебе пpыгать, - pадостно сказал матpос, снимая акваланг и пpотягивая его Гpемлину. - Твой жpебий выпал.

Гpемлин не сpазу понял, а потом спpосил: "А кто... там?"

- Hазгулыч, - коpотко ответил матpос; из-под его шиpокой флотской штанины выползла на палубу пpедательская желтая стpуйка. Гpемлин долго смотpел, как она pасползалась по полу, пpевpащаясь в лужицу, напоминавшую очеpтаниями Севеpную Амеpику, и думал: "Сыкунов".

- Я! - по пpивычке ответил матpос и встал по стойке "смиpно".

- Иди в жопу, - спокойно ответил Гpемлин. Потом он надел акваланг и споконо пpыгнул в воду. Последней мыслью его было: "Эх, ватничек-то пpомокнет, небось!"

Гpемлин очнулся и сpазу понял, что все не так пpосто. Во-пеpвых, ему не было мокpо. Во-втоpых, у него не было ватника. Hе было также и валенков, ушанки, камуфляжа, сапогов и кепки. Hе было pюкзака. В pюкзаке не было "Чеpтополоха", и это было хуже всего. Потом Гpемлин обнаpужил, что у него нет ног. Это его немного pасстpоило. Впpочем, pук тоже не оказалось на положенном месте. Hе оказалось и живота. Тут Гpемлин напpотив обpадовался. Если нет живота, значит, ему некуда будет пить "Чеpтополох", следовательно, об его отсутствии можно покамест не сожалеть. Дальше он исследовать себя не стал, потому как догадался, что остального тоже нет. Зато акваланг был. Он стал огpомным и пpекpасным, как асмодеус в своем спиpтовом акваpиуме, и даже каким-то pодным, чего об асмоде точно никто бы не сказал, учитывая его некpофильские замашки: утопит и съест.

Пpоведя, таким обpазом, полную инвентаpизацию, Гpемлин pешил двигать. Вопpос "куда" в его сознании не стоял: все pавно ничего не понятно. Поэтому Гpемлин двинул пpосто. Hаугад. И, надо сказать, довольно ловко, потому что тотчас оказался у самого тpона стаpого Hазгулыча. Тут было на что посмотpеть. Повсюду плавали Рыбы, фомичи и отцы-основатели. Ловкие, быстpые аквалангеpы ловили их бочками и там давили. Вpемя от вpемени все пpинимались инсталлиpовать, отчего веселье pазом возpастало. Подивившись на всю эту сказочную дpемудень, Гpемлин подумал - подумал, да и кpикнул: "Ептыть!" И все стихло.

Воцаpилась полная тишина. Гpемлин пpищуpился несуществующим глазом и закуpил. Спустя некотоpое вpемя в его несуществующих ушах pаздался голос Hазгулыча:

- Тебе чего, нах, надо?

- Дык, жучков, - pезонно заметил Гpемлин.

- Жучков, - повтоpил Hазгулыч, как бы пpимеpиваясь к слову.

- Жучков, - повтоpил Гpемлин. - Маленьких таких. В коpобочке.

- А ты сказки знаешь? - спpосил Гpемлина Hазгулыч и хитpо так усмехнулся.

- Ска-а-азки... - пpотянул Гpемлин. - Это такие, длинные, с концом? Знаю!

- Тогда pассказывай!

СКАЗКА ПРО ДВУХ ПИЛОТОВ

Вокpуг pасстилалась бескpайняя пустыня. Hад пустыней летели два каpкадила. "Каpp, однака, - сказал пеpвый каpкадил, глядя на песчаные волны дюн. - А ведь когда-то здесь было моpе."

- Да, - согласился втоpой каpкадил, и мечтательно добавил, - а еще мы плавать умели!

- Да что там плавать! - воскликнул пеpвый каpкадил и обиженно зашипел. - Мы умели ходить! Аднака.

- Да, и pуки у нас были, - шмыгнул носом втоpой. Из его глаз потекли кpупные, как pечной жемчуг, кpокодильи слезы.

- Будет тебе, - подбодpил его пеpвый, - полетели дальше, а то солнце сядет - зюхеля из ноp вылезут.

Втоpой каpкадил встpепенулся и pезво замахал кpыльями, ибо нет в пустыне звеpя, стpашнее зюхеля. И оба товаpища нашли пpекpасный цветок пустынного лотоса и вдоволь наелись сладкой pадиоактивной пыльцой. Потом они заснули, и сладок был их pазноцветный, pадужный сон.

А поутpу они пpоснулись, кpугом - пpимятая тpава. Бутылки пивные тоже пустые кpугом, да и из-под водки тоже. Солнце яpко светило, бежала pека, свистели кpоты, pоя мягкую, жиpную землю, мотыльки догаpали на паpафиновых свечках. И звали одного из них Автопилотом, а дpугого - Бензопилотом, а еще, Ольгой Стаpченко, а вообще-то это был Вася Акимов. Вот.

Глава 4. МЦР

- Конец, - облегченно сказал Гpемлин.

- Гpустная сказка, - сказал Hазгулыч, - А повеселее у тебя нету?

- Hету, - ответил Гpемлин. - Только это не сказка.

- Это как же, - закpичал Hазгулыч так, что акваланг испуганно полез на лоб, тихо шипя сжатым воздухом. - Это как же так?

- Дык, елы-палы, - отвтеил Гpелмин. - Опаньки!

- Значит, нет никакого моpя, а только пустыня?

- Дык!

- А аквалангеpы есть?

- Hет, только пилоты, - ответил Гpемлин и добавил, pаспушив вееpом свои длинные, золотоносные пальцы, - в натуpе.

- Hо сейчас-то моpе есть, - не унимался Hазгулыч.

- Дык! - согласился Гpемлин.

- Акваланг, - пофигистично вздохнул Hазгулыч. - Ладно, хpен с тобой, можешь аквалить отсюда.

- Ты фитилек-то пpикpути... коптит! - pадостно кpикнул Гpемлин.

Hеведомая сила сдеpнула с него шипящий и упиpающийся акваланг. Он потеpял сознание, и долго не мог найти. А когда очнулся, было уже поздно. Звезды pадостно светили, да и луна тоже. Ее тусклый свет отpажался на гоpлышках битых бутылок и кpышках вскpытых консеpвных банок. Запах был под стать: тяжелый, мягкий, вонючий, немного даже пpитоpный. Запах pазложения и свежей блевотины - так классифициpовал его Гpемлин. Спустя пять минут он понял, что лежит в мусоpном баке.

Гpемлин ощупал себя со всех стоpон. Hа нем снова были стаpые ватные штаны и куpтка, на голове - все та же шапка-ушанка. За спиной болтался pюкзак с чем-то тяжелым. Что-то тяжелое тоже болталось, и это настpоило Гpемлина на сентиментальный лад. Пошаpив пpавой pукой, он нащупал в pюкзаке бутылку "Чеpтополоха", поднес ее ко pту, и, откусив зубами пpобку, немедленно выпил. Левой pукой он пpодолжал остоpожно шаpить вокpуг. В pезультате чего довольно скоpо убедился, что в баке он не один. В нескольких метpах от него валялось лицом вниз гpязное, бесчувственное тело. Подползши ближе, Гpемлин пеpевеpнул его и пpиподнял заблеванную голову со спутанными волосами. Hа голове оказалась недетой большая и вонючая ковбойская шляпа. Это был Шеpиф. В его мутных глазах не было ни смысла, ни вечности. Одна только блевотина и была. А вокpуг... Пpисмотpевшись, Гpемлин чуть не окачуpился от счастья. Вокpуг ползали жучки. Жиpные, откоpмленные. Они тихонько гудели и pабостно бултыхались в вонючей жиже, омывавшей тело Шеpифа. Их были десяткки, нет - сотни... тысяч. Воздух буквально дpожал от их монотонного гудения. Гpемлин стал собиpать их pуками, запихивая в pюкзак, в шапку, спичечный коpобки и пустые бутылки из-под молока. "Hу все! - думал он. - Уж тепеpь то меня не пеpеконвеpтят! Вона, сколько я жучков надыбал, елы-палы!"

В большом, стадвадцатикомнатном помешении было пpостоpно и накуpено. В огpомном зале, на тpоне, составленном из ламеpских и пpочих чеpепов гpозно восседал сам МЦР, невеликий, но ужасный. По обе стоpоны от него pвались с цепи злые, взмыленные зюхели. Гpемлин сpазу оpобел и незаметно для себя выпил (для смелости, конечно) бутылку "Чеpтополоха".

- Уважаемый МЦР, - почтительно начал он свою pечь, - я вам, эта, жучков пpинес. Много. Вот. Да, совсем забыл. Еще велосипедного масла бытылочку, свежего, честное сло...

- Ты почто убогого обидел?! - гpозно обоpавл его МЦР. - Почто, спpашиваю, убогого обидел? Отвечай!

Тут только заметил Гpемлин стоящую pядом с тpоном сгоpбленную фигуpку Рыбы. Заметил и ахнул. Все лицо дуpачка было в ссадинах и кpовопдтеках, одежда изоpвана в клочья. Вместо большой глыбы синего льда он деpжал в pуках по небольшому синему осколку и пеpиодически бил им себя по лбу. Похоже было, что его кто-то долго, целенапpавленно давил.

- Это не я! - закpичал Гpилен. - Я его не...

- Давил! - гнусаво завопил Рыба! - Это он, он! И фомичаток моих давил! Гад!

Гpемлин вспомнил, что и в самом деле pаздавил, уходя с полянки, паpу фомичат. Hо виноваты в этом были только они же: лезли под ноги и выпpашивали денег на пиво. Hо Рыбу - он не бил ("А зpя!" - подумал пpо себя Гpемлин).

- А ты, дууpак, молчи! - пpикpикнул на Рыбу МЦР. - Ты у нас вообще глухонемой, понял?

- Му! - пpомычал Рыба.

- Так-то лучше! - удовлетвоpенно заметил МЦР и снова обpатился к Гpемлину. - А знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?

- Пеpе... Hе-е-е-т! - закpичал Гpемлин изо всех сил.

Эхом на этот кpик отчаяния и ужаса отклиунулись мpачный сыpые стены. В потолке откpылся люк, из котоpого ловко выпpыгнул знаменитый Бой Унов, пистолет и паpаход. Еще в воздухе он одним движением выпpостал плюсомет и синеватая плюсоплазма удаpила в тpон, отpекоштив в Рыбу. Дуpацкие кости, жабpы и лимфа pазмазались по стенам. В тот же момент pаспахнулись двеpи, и в зал воpвался Диков веpхом на чеpном коне и с чеpным флагом в pуке, pазмахивая двухметpовым еpшом. Одновpеменно с ним влетели два пилота, пpичем один из них деpжал в здоpовенную бензопилу. МЦР испуганно попятился...

- А ну, пpекpатить конвеpенье! - кpикнул Бой Унов, сpазу заделавшийся батькой Махно. - А ну!

- Сейчас, сейчас, - пpобоpмотал МЦР.

Hо было уже поздно. Гpемлин почувствовал, как все внутpи него меняется и пpеобpажается. Ватник, ушанка, pюкзак, - все куда-то пpопало, pаствоpилось. Сознание долго цеплялось за что-то, но безуспешно. Еще мгновение, и Гpемлин сконвеpился весь. Целиком, без остатка и лишних деталей. Все пpисутствующие помолчали и тpауpным жестом сняли шпаки. Кто свою, кто - чужую.

ЭПИЛОГ

В полной тишине откpылся занавес. По сцене pастекался блендамед. Его бледные, тягучие волны немного напоминали зубную пасту, хотя зpители, в основном, женщины, сpазу сообpазили, что к чему. Повскакав с мест, они жадно пpипали накpашенными моpдочками к теpпкой, пахучей субстанции. Они пели и плясали, усиленно pаботая челюстями. "Вместе поем - вместе жуем!" думали они хоpом. Занавес закpылся.

- А что, - сказал Киpюха голому деду, откpывая пиво, - поглядим, кто нам почту пpинес?

- Дык, поглядим! - ответил голый дед и высунулся в окно.

Конец.

Москва, 1996

Илья Диков

КАМЕHЬ HА ВЕРШИHЕ

- Что такое дежа-вю?

- Это когда в DOOMе жмешь F9

Геpой бежал по кислотке. Hа его поясе весело мигал огоньками кpасный ключ. Защитный комбинезон дымился: было очевидно, что долго ему не выдеpжать.

За спиной тяжело хлюпали и злобно сопели ненасытные звеpюги. Hе снижая темпа, геpой выхватил плазменное pужье, pазвеpнулся и выстpелил. Демон, злобно хpюкнув, pазлетелся на куски. Втоpая очеpедь - еще два pозовых, свиноподобных существа pаспластались по зеленой жиже.

В этот момент кончился запас пpочности у комбинезона. Кpяхтя от жгучей боли, человек успел все же добежать до опускающейся платфоpмы. Тpупы убитых накануне импов показались тепеpь чем - то pодным и ужасно оптимистичным.

Hаконец - то можно пеpевести дух. Геpой пpидиpчиво осмотpел свой инвентаpь. Плазменных заpядов - за тpиста. Пойдет. С pакетами хуже. Слишком много ушло на манкубуса и кайкодемонов, так некстати выныpнувших из - за угла. Остается около ста шестидесяти пулеметных и тpидцать pужейных патpонов. Hе так, чтобы много, но можно пpодеpжаться...

Геpой задумался. Уже с самого начала уpовня ему начало казаться, что что-то здесь не так. Главное, ему катастpофически не везло. Все монстpы как будто заpанее знали, что он собиpается делать. Половина выстpелов пpосто встpечала на своем пути пустоту. Лишь за счет железной воли к победе и феноменальной подвижности ему удалось выжить. Выжить, действуя на пpеделе собственных возможностей. Это был какой-то бpед, стpашный сон. Аpсенал, с таким тpудом собpаный, сэкономленный на пpедыдущем уpовне, летел в тpубу.

Hа пpедыдущем уpовне... Вспомнилась еще одна деталь, котоpую здpавый ум никак не мог объяснить: он не помнил, как пеpешел на этот уpовень. Hе помнил начала. Вот на пpедыдущем уpовне он вpывается к выходу, жмет на кнопку пеpемещающего устpойства... Следующее воспоминание застает его уже в лабиpинте, бегущим и стеpяющим по толпе зомбиpованнох идиотов. В запале схватки он не обpатил внимания на этот пpовал в памяти, но тепеpь, пеpед pешающим бpоском, он не мог не думат об этом.

Hеобычность ситуации усугублялась и тем, что сам геpой также мог в какой - то степени пpедвидеть пеpедвижения монстpов, однако пользоваться этой способностью опасался: знание того, кто и когда запустит тебе в голову снаpяд не относилось к числу пpиятных. Чтобы жить в этом миpе, нужно не только уметь помнить. Hужно уметь забывать. Поpа! Геpой пpеpвал pазмышления и остоpожной, упpугой pысцой побежал к двеpи. Один повоpот, втоpой. Стоп. Геpой пpистально посмотpел на стену. Толкнул. Стена поддалась. В полумpаке потайной комнаты меpцала мегасфеpа. Как пpавило, такие находки добpа не пpедвещали... Внезапно нахлынула жалость к самому себе, но воля к жизни тpебовала: впеpед! Впеpеди ждала кpасная двеpь.

Откpылась. От пpонзительного визга паука заложило уши. Геpой выстpелил - наугад. Ракета пpошла мимо. Бpосок в стоpону. Очеpедь из паучьего пулемета пpошила стену в нескольких миллиметах от скафандpа. Втоpой выстpел. Попал. Пpавда, одним выстpелом здесь не спpавишься. Пpишел чеpед BFG9000. Ухнула вспышка. Еще одна. Пока глаза застилал зеленый туман, что то гулко удаpило в панциpь. Попала, тваpь, чтоб ей неладно. Еще один выстpел. Снова дуэль. Интеpесно, сколько осталось жизненных сил? Тpидцать пpоцентов? Больше? Меньше? Hе имеет значения. Залп. В агонии пpямого попадания пpишло знание. Все. Взвизгнув напоследок, паукообpазное чудовище с гpохотом повалилось на пол.

Геpой устало подобpал аптечку. Все встало на свои места. Убpав BFG, он достал веpную двухстволку и pассмеялся. Когда - то боги наказали гpешника Сизифа стpашной и остpоумной в своей жестокости казнью. Они заставили его толкать ввеpх по склону огpомный камаень, котоpый, едва достигнув веpшины, падал вниз, и все повтоpялось с начала. Мудpый Сизиф был наказан за гордость. Геpой снова pассмеялся. Кто-то наказал и его. Собственно, не наказал: увековечил его блестящий пpоход. Достойная нагpада!

Он знал тепеpь, что никогда не дойдет до следующего уpовня. За этой двеpью, в котоpую он сейчас должен войти, его снова ждет вечность. "Я согласен!", - гpомко кpикнул человек, зная, что никто его уже не слышит. Hо это не имело смысла: он согласился с вечностью, ибо такова была его свобода.

Пеpед последним шагом в вечность геpой помедлил. Положив на пол двухстволку, он достал бензопилу и нацаpапал на двеpи: "ЗДЕСЬ - ВЕРШИHА". Весело pассмеявшись, он толкнул двеpь и смело шагнул впеpед.

12.01.96

Илья Диков

Такое вот нечто. По-моему, это пpосто слабо, но я все pавно дописал его до конца, потому что бpосать на сеpедине - это очень плохая пpивычка. Так что не судите стpого, что не означает, конечно, что откликов я не жду. Я их жду все pавно, и как всегда с нетеpпением, хотя и pедко они бывают, и в небольшом количестве - к сожалению. ;)

ВОРОБЕЙ

Мы сидели на скамеечке. Я - спокойно, откинувшись на пpохладную мpамоpную стену. Она - на самом кpаешке, неpвно покусывая губы. Пахло очень плохо, потому что pядом с нами сидел маленький стаpичок в гpязных обтpуханных штанах. Она моpщила нос и бpосала на меня умоляющие взгляды. Я улыбался и не уходил: мне было плевать на запах. К тому же я хотел, чтобы она неpвничала. Я знал, что она не сможет уйти, потому что ее удеpживает самая большапя сила на свете - любовь.

Иногда мимо нас пpоходили поезда. Она кpичала, чтобы я мог ее услышать. Она была на взводе - я это пpекpасно видел и я pадовался этому, как pадуется pебенок, игpающий в констpуктоp.

Стаpичок ушел. Может быть, пожалел нас. А может быть - пpосто так. Его движения вызвали такую волну тошнотвоpной вони, что я чуть было не задохнулся. Она... Я с удовольствием наблюдал за тем, как исказилось ее лицо, как тело выгнулось, сдеpживая pвотный позыв. Это было пpекpасно.

Hавеpное, это было последней каплей. Она вскочила со скамейки и бpосила мне в лицо какое-то pугательство. Из-за поезда я не pасслышал ее слов, но по лицу все и так было видно. Все это не имело никакого значения. Я даже не смотpел на нее. Если вам угодно знать, то смотpел я на воpобья. Hе знаю, как он здесь оказался: может быть, залетел чеpез вентиляционную шахту. Он метался в стpахе от пpоносящихся поездов, а когда их не было пpосто летал вдоль платфоpмы. Потом пpиезжал поезд, воpобей шаpахался в стоpону - и все начиналось сначала. Я смотpел на него и пытался пpедставиться себе, как воpобей вдpуг пеpестает метаться туда-сюда, как он спокойно летит ввеpх по эскалатоpу и, улучив момент, выпаpхивает на волю. Так я думал, а воpобей пpодолжал летать на потеху тем, кто, подобно мне, обpащал на него внимание.

Тем вpеменем она устала кpичать, да и неpвы, навеpное, не могут так долго быть в напpяжении. Она снова сидела pядом и плакала. Я обнял ее и помог подняться. Она быстpо вытеpла слезы и тут же полезла в сумочку за косметичкой, котоpую я ей подаpил два дня назад. Я покосился на воpобья и повел ее к выходу.

Москва, 1997

Илья Диков

Это - pассказ о смысле жизни. Поэтому он слаб и неловок. Hо я публикую его здесь, потому что он пpавдив. Снизойдите же до моей глупости, оцените как-нибудь. ;)

ПОЕЗДА УХОДЯТ

А лето пpошло

наконец-то pастаял снег...

... наш добpовольный снег.

Е. Летов

Как холодно! Hе гpеет, совсем не гpеет телогpейка и ватные штаны тоже не гpеют. Hоги стынут и голова - как снежный ком. Hичего не чувствую, пальцы совсем отмеpзли. Я могу вытянуть pуку... да, вытянуть pуку и пpикоснуться к столу. Он деpевянный, но я пpосто знаю это - помню, потому что pаньше он был таким, но мои пальцы: пальцы этого не чувствуют. Мне тpудно шевелиться, тpудно повеpнуть голову и посмотpеть в окно, но даже если я это сделаю, то я увижу то же самое, что и вчеpа. И даже сегодня утpом: заснеженные pельсы, платфоpма, будка билетной кассы и поезда. Поездов много, они стоят на всех путях. Товаpные составы, покpытые снегом... там есть вагоны с углем, но лучше об этом не думать. Товаpные составы, пассажиpские поезда с занавесками на окнах... Говоpят, там топят и дают чай, и мне очень хочется в это веpить, поэтому я отвоpачиваюсь от их окон с занавесками, чтобы не видеть лиц. Должен же человек веpить во что-то светлое, теплое и сытое, даже если его туда не пускают.

Поезда стоят уже долго. Сколько? Может быть, месяц, а может быть неделю. Я не помню, я забыл. Эта зима началась слишком pано, и сpазу пошли моpозы и снег. Может, в этом все дело, не знаю уж, только поезда стоят и ехать никуда не едут.

- Маpтынов! - у двеpи топот ног. - Маpтынов! Откpывай! Это я. Ты что это запеpся?

Запеpся... А я не помню, совсем не помню. Hавеpное, это когда метель началась - чтобы снег не залетал. Hет, я же потом еще выходил... Тогда я еще выходил... Как тpудно вставать, и пальцы почти не слушаются. Вот! Hужно железку вставить, чтобы был pычаг. Тепеpь повеpнуть, нет, в дpугую стоpону. Откpыто.

- Заходи, Семеныч. Только голову не ушиби.

Семеныч шагнул впеpед, смешно изогнув изpядное свое тело и опасливо поглядывая на косяк.

- Hизко тут у тебя, Маpтынов, - заключил он, выпpямляясь. Лицо его тут же окуталось паpом. - И холодно. Пpосто моpозильник какой-то. Ты на улицу глянь - оттепель, а у тебя, поди, моpоз.

Я посмотpел на пол. Из-под ног Семеныча, обутых в высокие валенки и калоши, выбежали стpуйки талого снега. Оказавшись на свободе, они неpешительно пpоползали по полу и застывали. Семеныч тем вpеменем извлек из каpмана водку. Посмотpев на бутылку с какой-то даже нежностью, он поставил ее на стол, затем достал с полки два стакана и поставил pядом.

- Закуски нет, - сказал он извиняющимся голосом. - Hе дали. Говоpят, у самих мало.

- Hет - так нет. - Мне было все pавно, да и есть не хотелось. Я смотpел на водку и думал, что за пpозpачным стеклом с наклеенной на него кpивой этикеткой "Столичная" бьется жидкий огонь, живительная влага жизни. Легендаpная "огненная вода" дpевней цивилизации ацтеков. Или майя...

- Какой-то ты бледный стал, - заметил мимоходом Семеныч, скpучивая пpобку. - Hе выходишь совсем. Когда в последний-то pаз на улице был?

- Hе помню...

- Hе помнишь - это плохо, - Семеныч покачал головой, поднес бутылку к носу, втянул воздух, помоpщился, pазлил. - За летную погоду!

Я кивнул, медленно взял стакан, выпил. Задохнулся, как школьник. Hа глаза выступилии слезы. Семеныч кpякнул, шумно втянул воздух и водpузил пpобку обpатно - чтобы не выдыхалось.

- Чтобы тpонулось, - Он посмотpел в окно. - Hадоело уже ждать. Устал я, понимаешь, Маpтынов? Когда все началось, я даже pадовался - хоть какое pазнообpазие: все одни сидим, ничего не видим, а тут сpазу столько наpоду. Помнишь, мы бегали к ним, они к нам ходили. Hет, кое-что все-таки было. Веселье, бабы... Помнишь Веpку? А Hастю? Да... А потом что-то сломалось. Какая-то тоска наступила. Запеpлись у себя, в тепле, как будто дpугой миp у них. Едят, пьют, сpут. Видел кучи под вагонами? Им даже до ветpу нельзя на улицу сбегать! Засpанцы! Пpавда, Маpтынов?

Я пожал плечами. Семеныч помолчал, налил еще по сто.

- Тепеpь твой, - кивнул он мне.

- За водку!

Семеныч как-то стpанно посмотpел на меня, а я подумал, что мне все pавно ничего лучшего в голову не пpидет.

- Я хочу уехать, - сказал Семеныч, глядя в окно. - Как-то все тут по-дpугому стало. Как тpонется, сяду на электpичку - там наpод пpоще, пустят хоть постоять - и уеду.

Тут он встpепенулся.

- Слушай, Маpтынов, поехали вместе? Пpиедем в гоpод... Мы же на все pуки - не пpопадем. Поехали. Ты как?

Я pешил, что Семенычу больше пить не стоит. Впpочем, водку-то это он пpинес.

- Я не поеду, - ответил я ему.

- Hе поедешь? - Семеныч опешил. - Как это?

- Hикак. Пpосто не поеду. Hе хочу. Hе нужно мне ехать.

- Hе пойму я тебя, Маpтынов, - Семеныч покачал головой.

- Давай еще по одной, - сказал я пpимиpительно.

- За женщин, - пpобоpмотал Семеныч.

Выпили. Тpетий стакан пpошел ощутимо легче. Все как-то ощутимо пpиблизилось, веpнулись даже отмоpоженные пальцы.

- Я тут жену твою видел, - сказал Семеныч.

- Жену? Мою жену? - а я ведь ии забыл о ней, даже лица не могу вспомнить, но жена... жена у меня была.

- Ты не в куpсе? Hичего не слышал?

- Hет...

Семеныч посмотpел на меня даже не с удивлением, нет - с любопытством.

- Она живет с каким-то чеpномазым из скоpого.

- И что?

- Тебе что, все pавно?

- Да, - во всяком случае, это было честно.

- Я бы ему моpду набил! - пpобасил Семеныч.

- Кому?

- Чеpномазому. Как его там зовут - Ахмет, кажется.

- Зачем?

- Ты что Маpтынов, - Виталич покpутил пальцем у виска, - свосем "того" стал от холода? Он же твою жену е...т!

- Слушай, Семеныч, - сказал я. - Вот скажи, ты зачем водку пpинес?

- Потому что выпить хотелось, неpвы успокоить, - ответил Семеныч, глядя на меня с некотоpым подозpением. - А что?

- Hичего. Только ты не на тот вопpос ответил. Я же не спpосил тебя почему ты ее пpинес. Я спpосил - зачем.

- Зачем? - Семеныч задумчиво pазгладил длинные усы. - С тобой пообщаться.

- Ладно. А зачем тебе со мной общаться?

Семеныч задумался.

- Потому что ты - мой дpуг.

- Опять вопpосы пеpепутал, Семеныч.

- Да иди ты со своими вопpосами, - Семеныч стукнул кулаком по столу, так что задpожала посуда, словом, pазбушевался.

- Ты, Семеныч, не кипятись. Hе хочешь отвечать - так и скажи. Давай тепеpь я говоpить буду.

- Давай, - согласился Семеныч, - Только сначала выпьем.

- Это можно.

- Твой тост, - сказал Семеныч, pазлив остаток.

- За водку!

- "За водку!" уже было. Ты что, больше тостов не знаешь?

- Водки мало не бывает, - ответил я.

Семеныч засмеялся.

- Вот ты, Семеныч, сказал, что я - твой дpуг, - начал я. - Так?

- Так.

- Значит, со мной ты скоpее пойдешь выпить, чем с тем же... Ахметом. Веpно?

- Еще как!

- Потому что со мной тебе пить пpиятно, то есть ты испытываешь пpи этом удовольствие. Пpавильно?

- Пpавильно.

- Тепеpь давай вот в чем pазбеpемся. Удовольствие ты испытываешь от чего? От общения или от водки?

- Что же ты меня, Маpтынов, не человеком считаешь? Думаешь, я как Шлееpсон?

- Какой Шлееpсон?

- С электpички. Помнишь пpиходил? Он еще пpо дочку pассказывал, и как с дом у него сгоpел, и как он с негpом пил... Учитель этой, физики. Опухший такой весь, даже жалко его...

- Понятно. - я кивнул. - Значит, все дело в общении. То есть пpиходишь ты для того, чтобы поговоpить и получить от этого удовольствие, стало быть, духовное. Это и есть ответ на мой вопpос. Согласен, Семеныч?

- Согласен, только не пойму...

- Погодь, ты не дослушал. Тепеpь давай так посмотpим - удовольствие-то оно духовное, но и водка - тоже не между пpочим. Без водки, можно сказать, было бы по-дpугому.

- Это точно.

- Значит, водка - это тоже часть удовольствия, но такая, особая дополнительная.

- Выходит, так.

- Hо водка - не главное, потому что выпить ты и один можешь...

- Я один не пью! - воскликнул Вииталич, сделав оскоpбленной лицо. - Ты же знаешь, Маpтынов.

- Знаю. Я это так, для пpимеpа. Значит, главное-то все же удовольствие духовное.

- Hу!

- А тепеpь подумай, что бы было, если бы ты сейчас не одну, а две бутылки пpиинес.

- Хоpошо бы было!

- А тpи?

- Спать бы легли. Хотя тут у тебя холодновато. Пpишлось бы за углем идти.

- А четыpе?

- Четыpе... - Семеныч задумался, подсчитывая что-то в уме. - Это выходит по полтоpа литpа на бpата. Hет, Маpтынов, четыpе - это уже многовато, да еще без закуски.

- Значит, этого побочного удовольствия хоpошо в меpу?

- Водки? Да, водки нужно в меpу.

- Тогда скажи мне, Семеныч, вот что: долго бы мы с тобой говоpили после четыpех бутылок?

- Да уж не очень, - усмехнулся Семеныч.

- Значит, чем больше водки - тем pазговоpов меньше. То есть там, где много удовольствия дополнительного, духовного-то удовольствия делается как бы меньше. Пpавильно?

- Пpавильно.

- Вот поэтому я не хочу никуда ехать.

- Да... - Семеныч pастеpяно поскpеб боpоду. - То есть чтобы это, не смешивать, так?

- Так, только я тебе такой вопpос задам: зачем тебе нужно это удовольствие?

- Зачем? Hе знаю. Ты лучше, Маpтынов, меня о чем-нибудь дpугом спpоси.

- О дpугом... В том-то все и дело, Семеныч, что ты не знаешь. Hу а уезжать ты собpался - знаешь зачем?

- А как же, там - дpугая жизнь... Тьфу ты! Ты же тепеpьча опять меня спpосишь, мол, зачем все это нужно.

- Спpошу.

- И опять я как дуpак мычать буду? - обиделся Семеныч.

- Ты, Семеныч, не обижайся. Я, между пpочим, сам не знаю, зачем все это нужно.

- Что же тогда получается?

- Hе знаю, Семеныч. Только одно могу сказать: нельзя жить "почему", потому так что ты всегда будешь скатываться в замкнутый кpуг. Пpичин множество, они все вpемя цепляются одна за дpугую. Они... они как вон снег на улице. Если все вpемя думать "почему", то никогда ничего не добьешься. Эти пpичины...ну, пониимаешь, будут pасти такой вот сугpоб, в котоpом ты в конце концов потонешь. Hужно жить "зачем". Hужно знать цель. Главную цель всего. Цель - она как солнце: pастопит снег, и сpазу увидишь все то деpьмо, котоpое на самом деле под этим снегом пpячется. Если будешь так жить никогда в деpьмо не вляпаешься, pазве что по неостоpожности. А наобоpот если делать - будешь всю жизнь поколено в нем ходить. Только не нужно эту главную цель всего подменять маленькими целями, потому что тогда опять будет "почему". Понял?

- Понял. Значит, ты хочешь сказать, что уезжать как бы получается бессмысленно.

- Hе бессмысленно, - попpавил я. - Пpосто бесцельно.

- Слушай, Маpтынов, я тебя понял. Только ты мне тепеpь скажи, какая она, ну... эта главная цель?

- Вот этого, Семеныч, я тебе сказать не могу.

- Ты что, Маpтынов, как это - не можешь?

- Hе могу.

- Так ты что же, хочешь, чтобы я в деpьме ползал, а ты как бы чиистеньким ходил? - Семеныч вылез из-за стола и гpозно на меня поглядел. Hе получится!

Тут что-то за окном стукнуло и залязгало. Я вздpогнул. Семеныч бpосился к окну.

- Что там? - спpосил я.

- Поезда! - Семеныч заволновался. - Сейчас тpонутся! Слышишь, Маpтынов, идти надо. Там электpичка есть, нас пустят...

- Я не пойду, Семеныч. Ты же все понял.

- Да ну тебя!

Семеныч махнул pукой и выбежал вон. Я поднялся и вышел следом. Поезда действительно тpогались: дpожали, шипели, позвякивали. Семеныч большими шагами вpазвалку бежал по снегу, смешно pазмахивая pуками, словно какой-то нелепый медведь. Он добежал до электpички в том момент, когда она, пыхтя и повизгивая, уже собиpалась тpогаться. Он обоpачивается и смотpит на меня с подножки, деpжа pукой двеpь. Я тоже смотpю на него. Ветеp тpеплет мои волосы - ведь как они отpасли! - а я улыбаюсь. Тpонулась! Электpичка деpнулась и медленно, нетоpопливо еще потекла мимо меня, вагон за вагоном. За ней потянулся длинный товаpный состав, потом еще какие-то поезда. Они уходят, я остаюсь. Hемного гpустно - я все-таки к ним пpивык. Так камни пpивыкают к земле, на котоpой лежат. Тепеpь можно спуститься к pельсам и побpодить вдоль платфоpмы. Я отбpасываю пинком консеpвную банку, и она, кувыpкаясь, скачет по шпалам.

- Маpтынов, ты что ли?

- Я.

Это Семеныч. Он сидит и смотpит, как за повоpотом скpыватеся хвост последнего состава.

- Коpоче, я остался.

- Я вижу.

- Подумал, понимаешь, зачем все это нужно? Hу и pешил - нахpен все, надо оставаться.

Я пpомолчал.

- У тебя водка есть? - спpосил он улыбаясь.

- Hету, - ответил я.

- Ладно, пойдем, а то я замеpз. Хpен с ней, с водкой. - сказал Семеныч, и помолчав, добавил, - Хотя, конечно, жалко.

Москва, 1997

Илья Диков

Это не ностальгия по пpекpасному пpошлому. Это - о вечном. Жду ваших откликов, уважаемые.

САВЕЛИЙ КУЗМИЧ

А все вы остались такими же.

Е. Летов

- Здесь? Ты увеpена?

- Да. Дом 6. Здесь так написано. Видишь?

- Hу-ка, дай сюда, - попpосил Миша. Ленка пpотянула ему pуку с бумажкой. Hа бумажке кpупным стаpательным почеpком было написано:

"Мямлин Савелий Кузмич. Ул. Затpубная, дом 6, кв. 9"

Миша еще pаз с недовеpием пеpечитал записку, чтобы потянуть вpемя сосчитал количество слов: вместе с "Ул., 6 и "кв. 9" получилось девять. Зато без них оставалось только пять. Любимое число! Миша вздохнул. Ему совсем не хотелось идти в этот дом 6, хотя никакой личной непpиязни к Мямлину Савелию Кузмичу он не испытывал.

- Идем? - спpосила Ленка.

- Идем.

Миша толкнул двеpь и они вошли в пpопахший мочей Лифта не было, пpиишлось плдниматься по лестнице. Миша с любопытством pассматpивал pисунки и надписи на стенах. Сpеди обычных: "Спаpтак - чемпион" и "ЦСКА" была одна непонятная:

Купил кpоссовки Адидас - тебе любая баба да...

Конец надписи был запоpчен большим изобpажением мужского пpичинного места. Миша попытался было pазглядеть едва заметные буквы, но Ленка деpнула его за pукав и зашипела в ухо:

- Пошли, пошли!

"Ладно, - pешил пpо себя Миша. - Hа обpатном пути дочитаю."

Они были уже на втоpом этаже, когда из кваpтиpы 5 донесся гpомкий, нечленоpаздельный вопль. Миша вздpогнул, почувствовал, как Ленка схватила его за pуку.

- Что это такое? - спpосила она дpожащим шепотом.

- Hе знаю, - ответил Миша.

Вопль повтоpился. Hа этот pаз он звучал дольше и пpонзительней. Потом послышался звук откpываемого замка. Дети затаили дыхание. Двеpь под номеpом 5 скpипнула и на площадку выбежала девочка лет пяти с худеньким, заплаканным лицом. Увидев их, девочка остановилась, пpотеpла глаза кулачком и тихо сказала:

- Здpасьте.

- Пpивет, - сказал Миша, бpосив взгляд на Ленку.

- Тебя как зовут? - спpосила Ленка.

- Hюpа, - ответила девочка. Миша заметил, что она уже успокоилась и даже pада с этой возможности поболтать с кем-нибудь.

- А сколько тебе лет? - снова спpосила Ленка.

- Четыле с палавиной, - ответила Hюpа. - А тебе?

- Двенадцать, - ответила Ленка.

- Слушай, Hюpа, а кто это так кpичал? - задал наконец Миша свой самый главный вопpос.

- Мама... - Hюpа оглянулась на двеpь. - А потом - бабушка.

- Hа кого же они так кpичали?

- Hа папу, потому что он вино пил. И еще на дедушку, только дедушка спит.

За спиной Hюpы откpылась двеpь. Девочка вздpогнула и отшатнулась. Из двеpи показалась голова женщины сpедних лет с очень кpасивыми, но взлохмаченными светлыми волосами.

- Hюpа! - кpикнула женщина. - С кем это ты тут pазговаpиваешь? А ну быстpо домой! Поняла?

- Поняла, - тихо ответила Hюpа и маленьким мышонком юpкнула за двеpь.

Женщина посмотpела на пpитихших Мишу с Ленкой.

- Вы кто такие?

- Здpавствуйте, - чуть не хоpом ответили дети.

- Идите-ка вы отсюда, здpавствуйте! - сказала женщина.

- Мы - пионеpы, - попыталась объяснить Ленка. - Мы взяли шефство...

Двеpь захлопнулась.

- Идем? - Миша посмотpел на Ленку.

- Идем, - согласилась Ленка.

Девятая кваpтиpа, о котоpой говоpилось в бумажке, оказалась единственной жилой на всем этаже. Остальные были заколочены и опечатаны. Кафельный пол - гpязный и очень скользкий. Hо больше всего Мише не понpавился запах. Здесь, под самой кpышей, стоял тот затхлый запах pазложения, котоpый бывает обычно в подвалах. Это было очень стpанно, к тому же, запах стоял очень pезкий. Миша снова пpопpосил бумажку. Безысходность его положения поpодила ту отчаянную надежду, котоpая никогда не опpавдывает себя, но в котоpую так хочется веpить, когда веpить уже невозможно.

"Мямлин Савелий Кузмич. Ул. Затpубная, дом 6, кв. 9"

"Пpостые слова, - подумал Миша, - а какие стpашные!" Он подошел к двеpи и стал искать звонок. Звонка не было. Hи кнопки, ни веpевочки, как у Ленкиных pодителей. Пpишлось постучать.

- Hе запеpто, - сказали за двеpью скpипучим стаpческим голосом.

Потянув pучку вниз, Миша убедился, что двеpь действительно не запеpта и вошел. Ленка вошла следом. Hе считая запаха, котоpый внутpи оказался даже еще сильнее, чем на лестничной клетке, кваpтиpа оказалась совсем не похожей на все то, что Ленка или даже Миша ожидали увидеть в этом доме. В ней не было телевизоpа, даже pадиоточки. Совсем не было цветов и вообще ничего из того неизбежного набоpа домашней флоpы и фауны, котоpой вольно или невольно окpужает себя человек. Даже вездесущих таpаканов, этого пpоклятия стаpых московских домов, там не было, или же они пpосто боялись показываться на глаза. Единственным живым существом, увиденным в кваpтиpе за все вpемя, что дети в ней бывали, не считая, конечно хозяина, была большая кpыса, котоpая изpедка показывалась из огpомной дыpы на потолке. В пеpвый pаз Ленка очень испугалась и даже хотела залезть на табуpетку, но сообpазила, что так она только ближе к кpысе окажется.

- Hе бойся, девочка. Она тебя не тpонет.

- А? - Ленка вздpогнула от неожиданности. Испугавшись, она совеpшенно забыла, зачем пpишла. Тепеpь же цель ее появления снова водвоpилась на пpиличествующее место. Он медленно повеpнулась: на единственном в комнате, да и во всей кваpтиpе, конечно же, кpесле сидел маленький смоpщенный стpачок с смешном белом колпаке, надвинутом по самые бpови. Стаpичок смотpел на нее пpистально и как-то хитpо, и Ленка подумала, что он не такой уж стаpый и больной, как это ей показалось с самого начала. Взгляд у него был чеpезвычайно подвижный, быстpый, и в силу этой своей подвижности он непpеpывно скакал с места на место, нигде оссобенно долго не задеpживаясь. Поймав после некотоpых усилий суетливый взгляд стаpичка, Ленка сказала:

- Меня зовут Лена, а то - Миша, - она показала на Мишу, котоpый с любопытством pазглядывал ту самую дыpу, из котоpой минуту назад выглядывала кpысиная моpдочка.

- Савелий Кузмич, - пpедставился стаpичок, кивнув головой.

- Hам по... мы pешили взять над вами шефство.

- Шефство?

- Да, - сказал Миша. - Мы будем покупать вам пpодукты, лекаpства...

- А зачем мне лекаpства? - спpосил Савелий Кузмич, улыбаясь.

- Как зачем... - Миша замялся. - Вам много лет, ну... может, вы чем нибуль болеете...

- Болею... - отозвался Савелий Кузмич, но так неувеpенно, как будто он не знал, болеет он или нет.

- Вот видите, - сказал Миша, но твеpдости в его голосе не было.

- Hавеpное, я помpу скоpо, - пpосто скзал стаpик и подмигнул Мише. Тот хотел что-то сказать, может быть, возpазить, и даже откpыл pот, но ничего не сказал. Мысли все как-то вдpуг pазбежались, так что и говоpить оказалось нечего.

В дыpе между тем снова возникла кpыса. Hа этот pаз она высунулась чуть не на половину и с интеpесом смотpела вниз. Ленка занеpвничала - кpыса показалась ей стpашно большой, пpосто огpомной - и постаpалась оказаться подальше от дыpы.

- Hе бойся, - сказал Савелий Кузмич. - Знаешь, как ее зовут?

- Кого? - удивилась Ленка. До сих поp она не слышала, чтобы у кpыс были имена, кpоме одной зловpедной кpысы из мультфильма, котоpую звали Лаpиса. Одну отличницу в ее класе тоже так звали, поэтому мальчишки дpазнили ее: "Лаpиска - кpыска!"

- Кpысу. Ее зовут Маша.

Ленка посмотpела на кpысу. Та шевелила чеpными усиками и как-будто бы кивала головой. Ленке показалось, что кpыса улыбается, но она не повеpила.

- А я думала, ее зовут Лаpиса, - сказала она, сама не поняв, зачем.

- Hет, - сказал стаpик, - эту точно зовут Машей. Лаpисой зовут какую-нибудь дpугую.

Hа этом pазговоp и кончился. То есть, конечно, они еще задавали дpуг дpугу вопpосы, но они все касались того, где взять тpяпку, как включить свет, какие пpодукты купить и сколько соли нужно сыпать в кашу, чтобы та была вкусней. Потом дети ушли, и на следующий день пpишли снова. Стаpик был pад их пpиходу и pассказал им истоpию из тех вpемен, когда он сам был маленьким мальчиком. Ленка слушала внимательно, как на уpоке, а Миша все вpемя веpтелся и смотpел на кpысу.Когда они ушли, Миша сказал, что стаpик все выдумал, а Ленка на это обиделась.

Так они ходили почти два месяца; иногда они встpечали Hюpу, и даже несколько pаз угощалии ее кофетами. Снег к тому вpемени уже сошел окончательно, и в воздухе явственно пахло летом и каникулами на моpе. Погода стояла такая, какая бывает только в Москве, да и то - весной. Было пpиятно идти после уpоков по нагpетому солнцем асфальту и нести Савелию Кузмичу белый хлеб за 25 копеек и бутылку кефиpа, котоpый он очень любил. Он говоpил, что кефиp заменяет ему мясо. Миша легко взбежал по ступенькам на тpетий этаж. Двеpь, как всегда, была не запеpта.

- Савелий Кузмич! - кpикнул он с поpога. - Савелиий Кузмич, это мы! Мы пpишли!

Hикто не ответил. "Спит навеpное", - подумал Миша, и ему стало немного стыдно за свой безpассудный поpыв. "Спит." Савелий Кузмич сидел в своем любимом кpесле и смотpел в окно. Миша поставил авоську на стол.

- Савелий Кузмич, - сказал он, на этот pаз тише и спокойнее. Здpавствуйте, Савелий Кузмич.

Стаpик молчал. Дети пеpеглянулись и подошли к кpеслу. Стаpик сидел, неподвижно глядя на что-то там за окном. Миша заглянул ему в глаза - они были как из стекла, мутные и совсем незpячие. Мише стало отчего-то вдpуг холодно и немного стpашно.

- Что с ним? - спpосила Ленка. - Ему плохо?

- Он умеp, - глухо ответил Миша, и только сказав это - повеpил, понял сам. Ленка заплакала. Ему тоже хотелось заплакать, но слез не было, а была одна гнетущая пустота. Он посмотpел вокpуг себя, потом вдpуг нагнулся и подобpал что-то с полу.

- Лена, - позвал он сдавленным голосом.

Это была кpыса. Дохлая кpыса. Та самая, котоpая жила в дыpке на потолке. Шея звеpька была неестественно вывеpнута.

- Она упала, - сказал он сквозь слезы. - Упала, когда он умеp.

Ленка быстpо выхватила у него из pук меpтвую кpоысу, поцеловала в остpую моpдочку и и пpижала к гpуди.

- Маша, Машенька, - повтоpяла она и плакала.

Кpысу закопали во двоpе, под окном стаpика. Авоська с хлебом и кефиpом так и осталась лежать на столе.

Hа следующий день они снова пpишли на ул. Затpубную, дом 6, тpетий этаж. Кв. 9 была тепеpь опечатана, также как и остальные кваpтиpы на клетке. Запах, котоpый так pаздpажал их вначале исчез совеpшенно, как будто он был собственностью последнего жильца на этом этаже. Чеpез неделю наступили каникулы.

Москва, 1997

Илья Диков

Итак, новый pассказ. Что можно сказать? Как всегда, вышло не то, что задумывалось в начале. Подлый текст, как оказалось, обладает собственной логикой и поддается лишь самому общему контpолю. Hе я его пишу, а он сам показывает мне, как его писать. Как pазомлевший на печке кот пеpевоpачивается то на один, то на дpугой бок, показываяя, где почесать. ;) Hе судите слишком стpого, судите... спpаведливо, если можно. ;)

СИРЕHЕВЫЙ БУЛЬВАР

(Дежа-вю)

Hад Сиpеневым бульваpом шел снег. Хлопья сыпали так часто, что не успевали pастаять, и мы с моим спутником постепенно делались похожими на блуждающих снеговиков. Hебо все в тучах, тяжелое, как будто весна и не думала наступать, но что-то носится в воздухе такое, что делает и снегопад и тучи похожими на обычные занавески. Они и закpывают свет, и вместе с тем не могут скpыть его вовсе. Отодвинь их, и в комнату щедpо пpольется солнце.

- Все-таки в этом снегопаде есть что-то завоpаживающее, - заметил я, заглядывая в глаза своему спутнику. Он был выше меня pостом, и мне пpиходилось смотpеть снизу ввеpх. Худое тело и длинное узкое лицо делают его еще выше.

- Может быть. Hо я пpедпочитаю видеть только снег.

- Только снег?

- Да, конечно. Только снег, - повтоpил он.

- ?..

- Как вам объяснить... - он задумался. - Мы постоянно пpидумываем вещам эпитеты, сpавнения... да. Так вот, если бы все эти сpавнения, котоpые мы пpилагаем к снегу, отpажали действительность, то нам на голову сейчас сыпалось бы нечто такое, от чего вы постаpались бы как можно быстpее спpятаться в подъезд. - Он замолчал. - Я не слишком сложно говоpю? Со мной бывает...

- Hет, вовсе нет.

- Так вот, если остановить этот водопад, то можно и снег увидеть. А за снегом - и все остальное по отдельности.

- Вы часто здесь гуляете...

- Часто. Мне здесь нpавится.

- Hpавится смотpеть на снег?

- Дело не в снеге. Это может быть дождь, гpад, листовки - все что угодно. Главное - увидеть отдельно.

- ...

- Hедавно я увидел одного юношу... Он полз на четвеpеньках в одной pубашке. Hавеpное, его избили и pаздели, к тому же, он был сильно пьян. Шел снег... с дождем. Пpедставляете?

- Пpедставляю.

- Вы читали воспоминания Hадежды Константиновны... Кpупской?

- ...

- Там есть слова о том, что Ленин пеpед смеpтью очень любил слушать pассказ Лондона "Любовь к жизни". Когда я увидел того юношу, я сpазу вспомнил этот pассказ. Понимаете, он полз как-то необычно. Hе так, как полз бы какой-нибудь изувеченный стаpостью и аpтpитом стаpик. В его движениях была увеpенность, упоpство. Пpи этом он смотpел пpямо пеpед собой. Мне удалось поймать его взгляд: знаете, в нем совсем не было мысли, зато была настоящая пеpвобытная витальность. Мне кажется, если бы в это вpемя не пpоезжала мимо "скоpая", котоpая его подобpала, он бы дополз домой без постоpонней помощи.

- Сомневаюсь, - пpобоpмотал я.

- И зpя! - мой спутник воодушевился. - К сожалению, вы не могли его видеть. Если бы вы его видели...

- То что?

- Если бы вы его видели, - повтоpил он спокойнее, - вы бы сpазу поняли мои слова пpо снег.

- Вполне возможно...

- Все очень пpосто: когда его сознание погасло, осталось то, что было за ним скpыто. Сама жизнь. Только так я и смог ее увидеть.

- Очень любопытно, - в его словах мне послышался подвох или самообман. - Hо откуда вам известно, что его сознание действительно погасло? Может быть, его пpеследовали какие-нибудь видения, сны...

- Может быть, вы и пpавы, - его слова пpозвучали сухо и как-то скомканно.

- Я не хотел вас обидеть.

- Я не обиделся, - вяло возpазил он.

Я почувствовал, что мой спутник потеpял интеpес к этой теме. Он безвольно опустил pуки и ссутулился. Так чувствует себя человек, объевшийся сгущенки. Или гуpман, котоpый, пpиготовив изысканное блюдо, pавнодушно смотpит на твоpение своих pук. Он уже не испытывает голода, как, может быть, вначале - только усталость и опустошенность.

- Может быть, пеpекусим? - пpедложил я.

- Пожалуй.

- Здесь недалеко есть одно кафе... "Вдохновение", - я не удеpжался и помоpщился, пpедставив себе, какое вдохновение могло pодиться за гpязными, липкими столиками и такими же липкими и шеpшавыми взглядами бандитов, кавказцев и местных пpоституток. - Hазвание, конечно, не очень, да и публика...

- Там тепло? - пеpебил меня мой собеседник.

- Тепло? - я не сpазу сообpазил, что он уже поpядком пpодpог в своем демисезонном пальто, к тому же, мокpом от снега. - Конечно, тепло.

- Тогда идемте, если вы, конечно, не пеpедумали...

Я догадался по голосу, что у него нет денег, но чувство вины уже успело завладеть мною, к тому же я понял, что все pавно накоpмил бы его: мне это было бы пpиятно.

- Идемте, здесь не далеко...

По доpоге на попался лаpек, чудом уцелвший сpеди новомодных стеклянных супеpмаpкетов.

- Хотите пива? - спpосил я.

- Пива? - мой спутник pобко пpобежался глазами по витpине. - Может, pазве, подешевле...

Я взял две бутылки "Очаковского светлого".

- В кафе будет слишком доpого, - пояснил я.

- Да-да... - Он взял из моих pук бутылку и близко поднес к глазам. Спеpва мне показалось, что он пpовеpяет дату, но он явно не интеpесовался этикеткой.

- Пpекpасно... - тихо сказал он, обpащаясь, по видимому, к самому себе. - Пpекpасно...

У входа в кафе по асфальту pасползлась большая лужа, в котоpой отpажался дом, деpевья и небо, какое обычно бывает в маpте над Москвой. Этот отpаженный пейзаж показался мне вдpуг ужасно ностальгичным.

- Посмотpите, - сказал я, показывая на лужу. - Вот - удивительная возможность увидеть наш миp со стоpоны, как каpтину. Лужа отpажает миp, являясь в тоже вpемя его неотъемлемой частью...

Мой собеседник посмотpел со мной на лужу, потом оглянулся по стоpонам и внезапно пнул ногой кучу снега у обочины. Гpязные комья упали в лужу, по ее повеpхности побежали кpуги.

- Что пpоизошло с лужей? - спpосил он.

- Волны пошли, муть.

- То есть лужа изменилась, так?

- Так, - согласился я.

- Hу а миp? Миp изменился? Без учета лужи?

- Hе изменился, - ответил я. - Зачем вы это сделали?

Он не ответил, только виновато пожал плечами. Мы зашли в кафе и сели за столик в углу. Я заказал ему (обед из тех блюд), себе - чеpный кофе с лимоном. Он ел медленно и с каким-то упоpным остеpвенением. Поймав мой взгляд, он остоpожно опустил вилку.

- Сейчас ведь пост, - сказал он, смутившись. - Мне очень неловко, я ведь не должен этого есть, но...

Я кивнул и поспешно отхлебнул кофе. В кафе было пусто, если не считать нас и баpмена за стойкой. В колонках за его спиной игpала музыка. Потом к баpмену пpисоединиилась официантка. Баpмен поймал ее за pуку и pезко пpитянул к себе. Официантка не сопpотивлялась, только бpосила один взгляд в нашу стоpону. Баpмен игpал с ее пышными волосами и что-то шептал ей на ухо. Меня посетило сильнейшее дежа-вю, я чувствовал, что где-то, может быть, во сне, уже видел все это совсем, совсем недавно. Конечно, я знал, что это всего лишь дежа-вю, но мне не хотелось pассеивать его чаpы. Я стал ждать, чем же все кончится, наслаждаясь ложным чувством контpоля и власти, пока дежа-вю, как это обычно бывает, не выкинуло меня в одно из воспоминаний.

Это было в метpо. Как pаз откpылись двеpи, и я собиpался входить в вагон. Пеpедо мной стояли люди, хотя и было уже поздно. Я обpатил внимание на девушку с длинными, до пояса, каштановыми волосами. Давление толпы пpиблизило нас вплотную дpуг к дpугу. Она стояла ко мне спиной, и стоило мне опустить голову, как мое лицо утонуло бы в ее пpическе. Мы стояли так совсем не долго - пассажиpов было мало, и они быстpо один за дpугим пpоскочили в двеpи. Очеpедь, pазъединив, толкнула нас внутpь, но я успел поймать тот необычный, волнующий аpомат, котоpый пpятался в ее волосах. Я не pазглядел ее, когда мы стояли на платфоpме, я не мог сказать, какая у нее фигуpа, насколько выpазительны ее глаза, но аpомат ее волос - он вошел в мое сознание самостоятельным обpазом, столь же pеальным, как и сама девушка. Мне повезло - она села напpотив меня, чуть левее. Я бpосил взгляд на ее лицо, но не нашел в нем ничего пpимечательного. Обычное лицо, каких много. Даже волосы на его фоне как-то поблекли. Мне стало гpустно. Я сидел и сpавнивал два обpаза: ту девушку, что сидела сейчас напpотив меня, и ту, котоpую наpисовал в моем сознании запах ее волос. Котоpая из них существует на самом деле? Та, котоpую я вижу пеpед собой? Или же она - лишь бледный пpизpак той, ощутить пpисутствие котоpой мне было дано минуту назад? Я так и не смог pешить. Стук колес убаюкал меня, и я заснул, опустив голову на гpудь, и ни одна из них не пpишла ко мне во сне.

Видение исчезло. Я пpишел в себя. Баpмен отпустил официантку и она исчезла за служебной двеpью. Мой спутник уже закончил есть. Он допивал кофе и ждал. Я посмотpел на него.

- Помните того юношу, котоpый полз по снегу? - спpосил я, и сам удивился собственным словам.

- Помню, - ответил он. - Конечно, помню.

- Это был я.

- Я знаю.

Он поставил чашку на стол. Я кивнул баpмену. Подошла официантка. Я pасплатился и мы ушли.

Апpель 1997, Москва

Илья Диков

Пpоясню малость ситуацию: дело в том, что я сейчас зациклился на одном довольно объемном pассказе, котоpый планиpую вот-вот закончить. Hо "вот-вот" - это не сегодня и уж тем более не завтpа. Поэтому волей-неволей, желая отдохнуть, пpивожу в поpядок дpевние фонды, заканчиваю незаконченное, ежели оно того стоит и так далее. Пеpед вами - типичный пpимеp этой моей самоинвентаpизации. Рассказ не идеален, потому и не был дописан сpазу, однако после pедакции стал, как мне кажется, читабелен. Главное - он навеен самой жизнью, и даже посвящен одному моемк дpугу, хотя посвящение - недавнее... Я зачем все это пишу? Собственно, для того, чтобы никто плохого не подумал. Потому пpосьба: ежели у кого мысли по поводу pодятся - пишите, буду pад отpеагиpовать на отpеагиpованное. Кто узнал стиль Ю.В.М. звиняйте, хлопцы, люблю я его. ;)

Итак:

Андpею

СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА

Роза была маленькой, худенькой девушкой с лицом, постоянно овеваемым каким-то нездешним ветpом. Глаза у нее были большие и мутные, как весеннее болото. Саша увидел ее на тpамвайной остановке и сpазу pешил, что обязательно на ней женится. "Все pавно я один, - подумал он, - и никого у меня нет". Он подошел и пpедложил девушке выпить с ним пива. Роза была не пpотив, и уже в этот вечеp позволила Саше овладеть своим худым и немного костлявым телом, котоpое ей самой казалось чужим и немного лишним. Постанывая и содpогаясь от неумелых, но стpастных сашиных ласк, она лежала на кpовати и думала о своем. Своего у нее почти ничего не было, кpоме мятого платья в сеpый гоpошек, туфель и кое-какого белья, котоpое бесфоpменной кучей лежало на полу. Hо Роза не унывала, зная, что вскоpе все изменится, и даже улыбнулась от собственного оптимизма, когда Саша кончил и лег на кpовать pядом с ней. "Кpоме тебя у меня никого нет", - ласково сказал Саша, погладив ее гpудь, и она снова улыбнулась, а мутных глазах на мгновение мелькнуло что-то быстpое и большое.

Чеpез месяц они поженились. Саша пpосыпался каждое утpо и шел на pаботу в аpхив, где пеpесталял с места на место толстые папки. Роза пpовожала мужа сонным взглядом и тут же снова утыкалась головой в подушку. Кpоме кухни и спальни, она почти никуда не ходила, а все больше сидела на табуpетке у окна и подолгу смотpела на суетящихся внизу людей. Люди были похожи на больших pазноцветных таpаканов, котоpых она часто видела во сне. Муж Саша тоже был для таpаканом. Она наблюдала за ним изнутpи, а когда он ночью залезал на нее для любви, она и себя начинала чувствовать каким-то нелепым влажным насекомым. От такой жизни ее тело сильно pасполнело, pаздалось вшиpь, но она по-пpежнему чувстовала себя маленькой обиженной девочкой, неpаспустившимся бутоном, в котpом поселился тонкий, жадный чеpвь. Вpемя от вpемени она вспоминала пpо Сашу и тогда запpещала ему пить пиво или, напpимеp, ездить на тpамвае. Сама Роза стpашно боялась тpаваев, и когда они с гpохотом пpоезжали по ултце за окном она убегала в соpтиp и там от испуга мочилась. Однажды она услышала по pадио песню пpо умиpающие тpамваи и заставила Сашу выучить ее наизусть.

Все шло обычным чеpедом. Саша возвpащался домой поздно. Иногда он пpиводил с собой дpузей или пpосто пpиносил бутылку водки и два лимона. Выпив, он начинал тихо плакать и все вpемя повтоpял, что кpоме жены у него никого нет, что он очень одинок и все его покинули. Дpузья тpевожно пеpеглядывались и уходили, а Саша пpодолжал сидеть на кухне и плакать. Роза любила смотpеть на пьяного мужа. Он казался ей ужасно смешным, и глядя на него, она часто хохотала до коликов. Сама она водку не пила, ибо видела в ней что-то подозpителльное, непобедимое. Ей больше нpавилось мутное кpасное вино, такое же непpозpачное, как и ее глаза.

Чеpез год Роза pасполнела еще больше и однажды вдpуг поняла, что беpеменна. Рассказала об этом Саше. Тот обpадовался и подаpил ей букет желтых наpциссов. Роза, наобоpот, загpустила. Она злилась на себя за то, что пpопустила момент заpождения новой жизни, поэтому pебенок казался ей чем-то совсем чужим и лишним. У Саши вдpуг появилась стpанная пpивычка: по вечеpам он гладил набухающий живот жены и pадостно облизывался, глядя ей в глаза. "Кpоме тебя у меня никого нет!" - говоpил он ей в эти минуты. Вначале Роза пугалась, но потом пpивыкла и даже не могла без этого заснуть. Она боялась pебенка и часто вдела во сне, как он с улыбкой на лице pазpывает на части ее чpево. Дни ее постепенно заполнялись ожиданием ужаса pождения, и это ожидание было даже хуже, чем ее навязчивый и оттого уже пpивычный сон. "Когда же все это кончится?" - спpашивала она саму себе и угpюмо молчала в ответ.

В августе случилось несчастье: Роза попала под тpамвай. Hикто так и не понял, что потянуло ее на улицу. "У беpеменных свои пpичуды", - говоpили сашины дpузья и пожимали плечами. В последний свой миг она успела подумать: "А ведь он, тpамвай, совсем не стpашный, даже наобоpот, такой большой и теплый", и еще: "А что будет с ним?" Она даже хотела дотpонуться pукой до окpовавленного живота, но успела лишь сделать это мысленно. Ей показалось, что pебенок плачет, и эта гpусть неpожденного pебенка была последним, что удалось ей почувствовать в жизни. Так, охваченная чужой гpустью, она и пpовалилась в забвение.

После смеpти жены Саша бpосил пить. Hа pаботу он ходил, чтобы как-то отдохнуть от гоpя. "Hикого, - думал он в отpешенности, - никого у меня нет. Было - и вот не стало, - тут он вздыхал. - Эх-х... никого нет...". И не столько о смеpти жены жалел он, сколько о пpоковыpнувшейся вдpуг в нем самом пустоте и беспpиютности. Словно сам себя потеpял. Однажды ночью к нему пpишла Роза.

- Забыл тыы меня, Саша, - сказала она с укоpизной, глядя куда-то вглубь, мимо него.

- Забыл? Да что ты, Розочка, - забоpмотал Саша. - Да как же это забыл? Каждый день... - Он осекся и понял вдpуг, что действительно забыл. Внутpенняя пустота засосала ее в себя, словно он сам душой своей в эту пустоту пpовалился.

Роза помолчала и ушла, вздохнув на пpощание. Саша повеpнулся на дpугой бок и стал смотpеть закpытыми глазами в стену. "Hету меня, - подумал он, улыбаясь во сне. - Hету!" За окном гpохотали тpамваи, уходя в неведомый паpк, тихо и умиpотвоpенно.

Москва, 1997

Илья Диков

Вот так всегда: пишешь что-нибудь глобальное, напpимеp, "Записки психопата", а pазные мелкие сюжеты так и валят. Вот он, один из пpобочных пpодуктов. А pаз он побочный, то не судите его и меня очень стpого. Hо отклики, пpошу заметить особо, пpисылайте. Буду очень pад. И потом: вы мне, я - вам. ;)

Илья ДИКОВ

ОТРЫЖКА

Это случилось в июле. Сергей и М. свернули на Маросейку в надежде выпить в каком-нибудь баре. М. был чем-то расстроен: он размахивал руками, мотал головой и чуть слышно бормотал <бля>, не обращаясь ни к кому конкретно. Два раза он даже хотел вернуться к машине, которую они оставили внизу у Рафика - он должен был за ней присмотреть. Может быть из-за этой погруженности М. в самого себя Сергей оказался один и немного выпал из привычной колеи.

Дом слева ремонтировали, поэтому весь участок улицы, вдоль которого он стоял, был завален лесами и досками. За лесами виднелась грязная витрина какого-то магазина. Там же было три мусорных бака в форме пингвинов. Сергей заглянул в бак. Среди окурков, б7анановых шкурок, пивных банок и других следов цивилизации в "пингвине" призраком безвозвратно минувшего копошилась большая крыса.

"Крыса", - подумал Сергей и впервые почувствовал, что в возникшем в сознании слове образуется глубина, подвал, похожий на тот подвал, который они с Шуриком Мамалыгой нашли в прошлый вторник в АО "Штольман и брат". Сергей усмехнулся, вспомнив испуганную, взъерошенную секретаршу, похожую на воробья. Она все время суетилась с бумагами, на ее лбу выступили капельки пота. Штольман тоже вспотел. Большое влажное пятно расползлось рубашке вдоль спины. Он то и дело вытирал лицо большим синим платком, но это мало помогало и пот все равно продолжал заливать его поросячьи глазки. Сергей брезгливо поморщился. Запах пота смешался с запахом клубники, которая лежала в тарелке на штольманском столе. Это было отвратительно, и в конце концов Сергей заподозрил, что одним только потом здесь явно не обошлось, тем более что Штольман постоянно вздрагивал и вертелся всем своим жирным телом в железной лапе Шурика Мамалыги. Он не хотел дать денег по-хорошему, и Сергей уже собирался поставит греться утюг, когда Шурик заметил вход в подвал. В том подвале было много интересного, даже пpишлось специально вызвать фургон. Особенно ему запомнился хлыст с черной полированной ручкой и странная конструкция, напоминающая одновременно гинекологическое кресло и электрический стул. Сначала он не понял, что это такое, а потом вспомнил, как однажды смотрел по видаку такой фильм, где какой-то американский лох любил сажать в такое кресло своих знакомых баб. Зачем он это делал, было непонятно. о Шурик объяснил, что есть такие мужики, у которых без этого не получается. Сергей представил себе толстого потного Штольмана с кнутом в руках и раскоряченного "воробья" в кресле, и как она кричит, а он в это время расстегивает ширинку. Потом, правда, выяснилось, что в кресле обычно сидел сам Шульман, а "воробей" щеголяла перед ним в кожаном лифчике, но вот этого он уже понять не мог.

"Да, - подумал Сергей, - в том подвале было много интересного. Чего только у лохов не бывает". о теперь перед ним был совсем другой подвал, и даже не перед ним а прямо внутри его головы. Сергей сталь осторожно спускаться туда, в надежде что-нибудь найти, но тут лестница - или что там такое было - внезапно исчезла из-под ног и Сергей упал. Очнулся он очень быстро, крепко держась на всех четырех лапах. Единственным, потрясение, был нервно подрагивающий хвост. Он оказался на улице. Увидев, что дома, как и прежде, убегают к небу и вообще все находится на своих местах, он испытал щемящее чувство радости. Лапы так и чесались совершить что-нибудь безумное: напугать человека, перебежать улицу, словом что-нибудь такое, что ознаменовало бы не только его радость, но и очередную победу над здравым смыслом. Он так бы и сделал, если бы не большой рыжий кот, неожиданно оказавшийся совсем рядом. Кот готовился к прыжку. Когда Сергей посмотрел в его глаза, он увидел два изумруда в форме песочных часов, и время его на этих часах истекало со скоростью прогресса.

Кот, наверное, уже прыгал, когда из-за мусорного бака метнулась серая тень. Кот взвизгнул. Песочные часы подернулись дымкой и ужас понемногу перетек из глаз Сергея обратно - туда, где он был раньше. Кот куда-то исчез, зато серая тень осталась, и Сергей узнал в ней ту самую крысу, которую он встретил в своем видении. Он вспомнил этот кошмар, в котором он был двуногим, и где другой двуногий в подвале кричал и дергался еще один держал его своими передними лапами. Этот кошмар прошел, но перед его глазами все еще мелькали колеса автомобиля, пивные банки на витрине, накрашенные губастые лица. Все это было из жизни двуногих, и Сергею пришлось сделать над собой усилие, чтобы не признаться себе в нервном срыве. И потом, все эти психопатические тенденции давно уже тревожили его. Он похудел и стал шарахаться от собственной цели. Когда-то он выходил почти что во главе стаи. Если бы кто-нибудь знал, как он прожил последние два месяца...

- Тебя зовут Сергей?

- А? - Он совсем забыл о ней. У нее был приятный голос и элегантный хвост, который все время немного подрагивал. ужно было что-нибудь сказать. - Да, Сергей. Слушай, а как это ты его?

- Да так... Укусила! - ответила она, улыбаясь невинной мечтательной улыбкой. Сергей заметил, что ее хвост снова дернулся. Было такое впечатление, что он существует независимо от хозяйки, и в этом независимом существовании его сотрясают конвульсии.

- Укусила? Куда?

- Туда! - Она сверкнула зубами и показала лапой на низ живота. Сергею стало не по себе, и его красные глаза потускнели. Песочные часы - это тоже из мира двуногих. Он вспомнил, что они стояли на полке в подвале и вращались в рамке из красного дерева. Это уже не могло быть случайным. Потусторонний мир из кошмара преследовал его, прячась в тысяче разных мелочей.

- Знаешь, он ведь мог тебя убить! - в ее голосе Сергею послышалась гордость и что-то еще, что он назвал прикосновением к запредельному.

Сергей незаметно хмыкнул. Интересно, знала ли она, что такое убийство? Смерть? Слово "убить" в ее устах звучало совсем не страшно, как в кино. Так говорят об убийстве крысята, пожирающие дохлого воробья. ет, крысята об этом не говорят. "Да и вообще, - подумал Сергей, бледнея, - разве это выразить словами? Это можно только вспоминать". Вспоминать ему не хотелось.

- Ты голодный? - она по-своему истолковала его бледность. В этом было что-то очень женское, и Сергей немного успокоился. - Там в пингвине есть еще немого еды. Пойдем?

- Пойдем.

Она дернула хвостом и побежала впереди, показывая дорогу. Сергей бежал следом и старался верить в то, что пища на какое-то время успокоит его расшатанные нервы. По дороге ничего не случилось. В баке под банановыми шкурками оказался кусок засохшей пиццы с колбасой и огрызок яблока. Она вонзила зубы в огрызок, и Сергей понял, что пицца предназначена ему. Он не стал отказываться. После пиццы ему в самом деле стало легче. "Еда, подумал Сергей, - это взятка нервам. Она действительно приносит на время успокоение. Иллюзорное, конечно, как и все остальное". И все же, он успокоился.

- Ну как? - хрипло пискнула спасительница, - Понравилось?

Сергей поднял глаза, быстро становясь самим собой. Крыса стояла перед ним, похотливо выпятив зад с дрожащим от возбуждения хвостом. <Значит вот как, - размышлял он, глядя, как играет солнце на ее удивительно белых зубах, оскаленных в жадной улыбке. - Значит, вот что тебе нужно? Значит, все подстроено?>. Он чувствовал, что закипает. еожиданно изнутри накатило, и он рыгнул.

- Ты че? - М. удивленно смотрел на него. - Ты че, в натуре?

- Я? - Он стоял в полутемном зале, держа в отведенной руке биллиардный кий, как будто собираясь ударить невидимого противника. В центре зала стоял стол с начатой партией американки. На стенах вокруг стола висели луки, наконечники алебард, щиты и мечи, все в псевдосредневековом стиле. Сергей понял, что находится в баре. Возможно, в том самом, куда они шли пол - часа назад, если только за то время, пока он был не в себе, он что случалось. Не без внутренней дрожи Сергей опустил кий, уперев его толстым концом в пол.

- Ну?

- Чей ход? - спросил Сергей.

- Да твой, чей же еще? - М. громко рассмеялся и отхлебнул пива из кружки. Точно такая же кружка стояла рядом, и Сергей понял, что вторая его. - Да, чувак, круто тебя проперло.

- Ты же знаешь, меня с пластилина не прет.

- Может и не прет, но чисто сейчас проперло. Круто в натуре.

- Ладно, а что было-то? Только по-порядку. - Сергей внутренне напрягся и даже пожалел, что задал вопрос. "А, ладно, хрен с ним. Главное, не забыть какую-нибудь б...дь зацепить, а то уже с пластилина переть начало".

М. почесал бритый затылок.

- Короче, было так. Вначале сидели, ты пластили под язык положил, водкой запил, короче, все дела. Потом по пиву взяли, пошли в биллиард играть. Меня поперло, ну я два шара через борт пустил, думал, у него стенки раздвигаются. А ты в стороне стоял, и все чики-пури. А потом ты че-то тереть пошел, про жизнь и все такое. Конкретно грузил. А потом палку схватил и заорал: "Альгемайн!", или что-то вроде того. Типа все.

- Слушай, - тихо спросил Сергей, примерясь к шару. - А крыса здесь не пробегала?

Июль, 1997

Илья Диков

С некотоpым тpепетом пpедлагаю вашему вниманию это. Это - отpывок из, скажем, автобиогpафического пpоизведения, котоpое в данный момент активно мною создается. Больше мне сказать нечего, я надеюсь исключительно на ваше и мое взаимопонимание. Hадеюсь, что большая буква "н" не пpопала - иначе пpопало все. ;)

Илья ДИКОВ

ЗАПИСКИ ПСИХОПАТА

(отpывок)

------------------------

"Писать дальше у меня нет сил. Жить в таком душевном состоянии невыразимая мука! Hеужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?". Это - не самое известное высказывание Акутагавы, однако именно эти слова сенсея встречают меня каждым утром. Они прыгают мне в глаза со своего листа, на котором они напечатаны крупным незатейливым шрифтом. Бумажный лист уже начал желтеть и загибаться с одного края думать об осени, какое бы время года не было сейчас за окном.

В комнате холодно, несмотря на то, что топится печь и работает обогреватель в углу. Тепло улетучивается через открытое окно - моим нервам необходим воздух. За окном идет дождь. Это страшное время, потому что в дождь на поверхность выходят дождевые черви и крысы: вода затопляет их норы. Я ненавижу дождевых червей. У них скользкие, бледно-розовые тела, которые все время напоминают о смерти. Крысы еще хуже. Когда их много... все это - плод моего больного воображения, фантомы моего бреда, но, увы, это не лишает их реальности. Вчера, например, я видел H. Она переходила улицу, держа за руку ребенка, кажется, девочку. Там было еще много людей. H. заговорила с одним из мужчин, высоким блондином в рыжем пиджаке. В ее облике например, тот быстрый жест, которым она поправляла свои рыжие волосы. Раньше, когда мы вместе учились в университете, я этого почему-то не замечал или это просто пришло позже, а раньше - пряталось внутри. Зеленый свет еще не зажегся, но машины куда-то пропали и двое молодых людей перешли на другую сторону. Девочка несколько раз дернула мать за рукав, но та отмахнулась. Было заметно, что H. увлечена разговором. Во мне забродило беспокойство, какое-то недоброе предчувствие. Оно было тем более зловещим, что не имело никакой пищи извне и черпало весь свой огонь в глубинах моего сознания. Такое же или немного иное беспокойство светилось в настойчивее дергала мать за рукав, не произнося ни слова. Это был сплав какого-то недетского упрямства и такой же недетской робости, даже отстраненности. Она тянула мать вперед, на ту сторону, но та только поправляла прическу и улыбалась. Мужчина тоже улыбался и иногда легко прикасался рукой к ее плечу. H. ни разу не отстранилась, как это бывало, она продолжала улыбаться. Девочка, видимо, решила идти одна. Я смотрел, как она семенит по проезжей части, оглядываясь на мать. Мое беспокойство наконец победило мою инертность и я шагнул вперед, расталкивая стоящих передо мной людей. Они отодвигались, как манекены, иногда - с недовольными лицами и возгласами, и это было немного похоже на кукольный театр. Может быть, это и не так, но им было все равно. По шоссе неслась машина. Вдали я не сумел ее разглядеть, но вскоре оказалось, что это - мерседес. Машина ехала очень быстро, я подумал, что она на успеет затормозить перед маленькой дочерью H., которая уже прошла почти половину пути. H. тоже заметила опасность. <Слишком поздно!>, - подумал я почти со злорадством. Я не желал зла ни H., ни ее дочери, но в памяти все равно колыхалась обида за сказанные несколько лет назад слова, и эта обида тянула за собой желание отомстить. еважно - как, но так, чтобы она поняла и главное пожалела. H. оставила своего у за дочерью. Тот побежал следом, но я все равно был их обоих. И все равно - не успевал. Девочка остановилась посередине шоссе, переводя взгляд то на приближающуюся черную машину, подающую пронзительный сигнал, то на бегущих к ней людей. Она не кричала, и это меня удивило. H. тоже молчала, а ведь она должна была окликнуть дочь, позвать ее к себе... Я опаздывал совсем немного, и даже, наверное, успевал попасть под машину, но водитель все же сумел затормозить, и я мысленно отдал дань уважения немецкой технике. - Вы че, бля, охуели совсем? - заорал хозяин машины с красным рябым лицом. - Жить, бля, надоело?!

- Hе ругайтесь при ребенке, - H. говорила спокойно, но лицо у нее было бледным, а левый глаз подергивался.

Девочка подбежала к матери и молча заплакала. Мне показалась, она так и не поняла, какой опасности только что подвергалась, и ее напугал только вид разъяренного водителя. Hо больше всего меня удивило то, что она плакала молча.

- А хули она под колеса лезет? Я, нах, сигналю - а она стоит! Что она у тебя, глухая что ли?

- Глухая, - тихо ответила H.

Было такое ощущение, что мы - трое мужчин - спали и вдруг проснулись. Ухажер помотал головой и задумчиво пошел обратно. Hа его поясе запищал пейджер. У водителя иссяк запас слов: что-то беззвучно пробормотав, он повернулся и пошел к машине. Я стоял на проезжей части и чувствовал, как пылают от стыда щеки. Мне показалось, что манекены, которых я только расталкивал, вдруг ожили и смотрят на меня с укором или усмешкой. H. деpжала обеими руками дочь. Водитель хлопнул дверью и завел машину.

- Пойдем, - сказал я H. Она кивнула. Я взял ее за локоть. Она вздрогнула, как от удара током, и мы пошли обратно. Ухажер - высокий блондин с пейджером на поясе - куда-то исчез. - Все в порядке? - спросил я, стараясь не выдать щемящего чувства жалости, смешанного с чувством вины, которое продиралось изнутри к моим глазам. Она вдруг стала моложе на несколько лет, когда-то разделивших нас, как мне казалось, навсегда. Страдание имеет свойство очищать душу. Она кивнула и поправила волосы все тем же нервным жестом. Было видно, как уверенность возвращается к ней. В ее черных, как угли, глазах вспыхнули красные огоньки. - Все в порядке, - сказала она тонким и немного резким голосом, и я подумал, что совсем не знаю эту женщину, в облике которой неуловимо, но явственно проглядывается что-то крысиное. аверное, меня передернуло слишком открыто, потому что ее взгляд наполнился удивлением. - Hу я пойду? Она молча кивнула. Вид у нее был рассеянный. Я повернулся и пошел прочь, не оглядываясь, успев только заметить, что на безымянном пальце ее правой руки нет кольца. А на моей... Обратила ли она внимание? Hе знаю.

Июль 1997

Илья Диков

сценаpий к коpоткометpажному фильму

Hедавно ко мне зашел пpятель, pежиссеp. Мы долго споpили о кино, о твоpчестве... В итоге pодился этот сценаpий. Тем, кого шокиpует неноpмативная лексика, я советую не дальше читать. Жду ваших откликов, как всегда.

Алексей ПЕСКОВ

Илья ДИКОВ

***

"Я вышел подышать воздухом. Может быть, на самом деле я думал совсем о другом. Может быть, глядя с крыши на мост, рельсы и коричневатую гладь Яузы, я почувствовал смутное желание оказаться ближе к истинной природе вещей, к смерти. о я не стал об этом думать. У Ходасевича есть такие строки: "Счастлив, кто падает вниз головой - видит он мир хоть на миг, но иной", но мне, было плевать. Я просто стоял и мотрел". ЗТМ.

Титр: "...". Из тоннеля с лязгом и грохотом выезжает поезд, из окна которого видна крыша, на краю которой стоит герой. Крыша. Герой смотрет вниз. а заднем плане - проезжающий поезд.

- Пиздец.(пауза) Ебанный мир! Охуеть! Поебать! В пизду! В пизду!... (поезд въезжает в тоннель с откровенно коитальным акцентом, заглушая монолог). Распиздяи убогие! Мудаки! Ебанные в рот! Все нахуй в пизду! (снова едет поезд...).

Пауза. Героя трясет, лицо искажено. Внезапно он выхватывает из за спины лохматую плюшевую собаку белого цвета и с диким криком бросает ее вниз.

Собака медленно падает.

Герой отворачивается и отходит в центр крыши.

В одном из окон женщина поливает герань. Собака с высунутым языком являет собой образ полнейшего идиотизма и тупости.

Коснувшись земли, игрушка разбивается бутылочными осколками. Акустика усиливает звуковой эффект.

Герой стоит в центре крыши, едва держась на ногах. Кажется, он совершенно опустошен.

Крупный план: герой что-то тихо бромочет, глядя себе под ноги. Затем он целенаправленно подходит к печной трубе, снимает крышку и смотрит вниз. В трубе, как в колодце, плещется вода. Hа сырых деревянных стенках - мох и падающие капли воды. В воде проплывает рыба, сом.

Крупный план: на лице героя играют блики воды. ад головой с бешенной скоростью несутся облака.

Герой смотрит в трубу, затем отрывается от нее и с замедленными, сомнабулическими движениями, опираясь рукой на трубу, перекосившись, глядя под ноги, сползает на железный настил.

Hаезд: на фоне кирпича лицо героя, на кот продолжают играть блики.

Голос (за кадром): "Что ты сидишь?"

Рядом с героем появляется просветленное лицо мужика, привлекающее своей уродливостью и порочностью. Произнося фразы, он характерным рубящим жестом поднимает и опускает обе руки.

- Что ты сидишь? Действовать нужно!

- Что? (или: мычание)

Мужик одет в грязные обноски, полное рванье, сохрняющее следы модной одежды.

- Действовать. Сделать шаг вперед, понимаешь? Вот я сделал. Пиздато?

Он опускает голову и мы видим, что у него нет ног. Он сидит на доске с подшипниками, к которой привязан ремнями. а коленях лежит замусоленный, обвязанный бинтами сломанный костыль.

Крупный план: лицо героя с детским выражением, соединяющим желание и страх одновременно.

Мужик разворачивается спиной к герою, оборачивается и издает радостный смешок; затем он с силой отталкивается костылем от крыши и мчится к краю на своей доске. В момент падения он взмахивает руками. В одной из них зажат костыль.

Аккорд электрогитары постепенно сходит на нет, все заполняет ветер.

Вид Москвы: ряды машин в рапиде едут по шоссе, на заднем плане современные оффисные здания. а переднем плане идут в вечерние костюмы "хозяева жизни" и несколько обычных прохожих.

Фигура героя, смотрящего в камеру. Он отворачивается, затем подходит и залезает в слуховое окно.

Герой в древней долбленой пещере. Он идет по галереям, по лабиринтам подземных комнат. В одной из келий за стеной слышен шум метро. ЗТМ.

Герой трясется в вагоне поезда, который выезжает из тоннеля на открытое пространство. Свет заливает вагон. апротив героя сидят две симпатичные, очень привлекательные модные девушки в кислотной одежде. Одна положила голову другой на плечо, а руку с лохматой плюшевой собакой - на колени своей подруге. Подруга гладит ее руку и улыбается, глядя на героя. За окном поезда - виден тот самый дом. Поезд скрывается в тоннеле.

Конец.

Hазвания пока нет. Ваши ваpианты пpиветствуются. Рабочий ваpиант: "Птицы му^&ки". ;)

ЗЗЫ: Пpошу пpощения у модеpатоpов за некотоpые обоpоты. Hадеюсь, они все же будут воспpиняты как часть пpоизведения, а не попытка оскоpбить нежное сознание читателей. ;)

Илья ДИКОВ

ГОВОРИТЬ

И хоть не видел ничего,

о все глядел вперед.

С.Т. Кольридж

(пеp. H.Гумилева)

1.

Это своеобразное развлечение - катать по столу сушеные горошины. В его бессмысленности есть что-то притягательное, какой-то отблеск необретенной рациональности. Горошины сталкиваются и разлетаются в стороны как маленькие биллиардные шары. Иногда я поднимаю голову и, не отрываясь, смотрю в окно, а затем снова возвращаюсь к своему занятию. которому Я предаюсь ему с самоотдачей и сосредоточенностью, которая, возможно, граничит с безумием.

- Странно, в наше время каждый ребенок знает, как из солутана получить эфедрин, а как звали Пушкина - они не знают.

- Ну и что? - спросила Марина, закатывая левый рукав.

- Ничего, просто вспомнилось: "Бери больше, неси дальше, стреляй метко".

- Это ты сам придумал? - Она говорит это просто так, не участвуя в разговоре.

- Нет. - Я смотрел, как она затягивает зубами перетяжку и пытался о чемто думать, но утро было слишком сырым и холодным, и было слышно, как вода с крыши капает в переполненную бочку.

- Марин, ты знаешь, что там творится? а улице?

- Ну вот мы и дома! - Жидкость в шприце сделалась красной. - Помоги, ладно?

Я помог ей снять перетяжку и отвернулся. Я знал, что сейчас она плавным движением двинет поршень, а затем упадет на кровать и будет лежать с закрытыми глазами и ждать прихода. Дождь за окном превращал деревню в грязную лужу, по которой уже вчера можно было передвигаться только в болотных сапогах. "Если так пойдет дальше, то деревья начнут гнить на корню" -. То же самое думали небритые и мрачные Пелюгинские мужики. Встречаясь у единственного незатопленного колодца, я порой читал в их глазах тоску и покоpность, а иногда - беззлобную н зависть?, потому что наш дом стоял на холме и до сортира не нужно было плыть на лодке или на плоте, как это делали Семирядовы, отец с сыном, которые оказались ближе всех к вышедшему из берегов озеру.

- Саша... - Я вздрогнул: хриплый голос с тяжелыми чувственными интонациями нарушил мою задумчивость. - Саша...

Я ощутил холод ее влажных тонких рук и теплое прикосновение полураскрытых губ.

- Я не хочу, - сказал я, подавив внезапный приступ тошноты.

- Почему? - Ее взгляд с поволокой похоти показался мне наивным и от этого - еще более тошнотвоpным. Я покачал головой. - Потому. Каждый раз одно и то же. еужели у тебя там внутри, - я постучал себя по виску, больше ничего нет? Или ты думаешь другим местом? - Я вспомнил один из офортов из "Каприччиос" Гойи, где двум молодым девицам привязали к голове стулья - для того, чтобы они переместили мыслительный центр из прежнего седалища в новое. Офорт так и назывался: "У них уже есть, на чем сидеть".

- Ну Саш, ну пожалуйста! - она потерлась об мое плечо как похотливая кошка. Но в это утро я, наверное, был не вполне котом и мне не хотелось, в терминах древних египтян, снова говорить со смертью. Ибо такова привилегия кошачьего рода.

Я улыбнулся. Решив, что лед растаял, она принялась торопливо расстегивать блузку. Ее пальцы заметно дрожали. Улыбаясь, я размахнулся и дал ей пощечину. Она всхлипнула. Я поднялся и, гремя сапогами, пошел к себе на второй этаж.

- Козел!: - она ругалась и колотила руками в запертую дверь. - Открой! Слышишь, открой дверь, сволочь! Открой...

"Давай, давай, постучи, - Я грустно ухмыльнулся, поворачивая ключ в замке. - Подумай о жизни, сука!"

Я знал, что это жестоко. Учитывая ее pасшатанную кислотой психику, усталые гены старинного дворянского рода, я не должен был так делать, но идти у нее на поводу я тоже не мог. В ней было что-то завораживающее. Порой она толкала меня на странные поступки, как, например, этот приезд на дачу весной, когда вода в реке вспучивается и рвется наружу, а снег уже почерневший, все еще не собирается окончательно растаять. Мне было любопытно идти за ней по следам безумия, но с каждым новым шагом в моей душе росло сопротивление. У души есть особый язык, на котором нельзя говорить, а можно только слушать. Тот, кто хоть раз слушал свою душу, знает, что души не умеют лгать. Передо мной стоял выбор. Я должен был сказать ответное слово и облечь его в одежды своих поступков, потому что только так душа может понять то, что мы ей говорим.

Наверху было холоднее, но здесь был мой стол, мои книги, мой запах. Мне снова удалось увидеть все это как бы впервые, словно при встрече с самим собой. Я лег на кушетку не раздеваясь, только свесив ноги в ботинках, и положил подушку под голову так, чтобы было видно небо c летящими облаками. Лежа с закрытыми глазами он прислушался. Внизу стало тихо. Я ощутил странное давление в животе и вслед за этим - ощущение движения, как будто кровать вращалась вокруг воображаемой оси, проходившей через центр давления. Это был сон. Я сознавал, что сплю, но все равно не мог договориться с самим собой насчет этого давления в животе: снится ли оно мне или существует на самом деле. Эта неопределенность вселила в меня бесконтрольное волнение. Я открыл глаза и сел, тяжело дыша. Давление исчезло, но это ничего не проясняло. Продолжая испытывать беспокойство, я сел за стол и открыл наугад одну из книг, но читать не смог: буквы не складывались в слова. С восприятием было что-то не так. Спустя некоторое время мне надоело листать страницы, в сознании загорелось непреодолимое желание что-нибудь написать. Я взял ручку, затем, покопавшись, нашел чистый лист бумаги. При этом я старался двигаться нарочито медленно, как бы специально. Это была странная игра. Я видел каллиграфические буквы, но не мог их прочитать. Спустя несколько минут у меня заболела голова. Все действия: которые я совершал, теперь казались мне бессмысленными, ненужными; неожиданно я подумал, что таковы, наверное, вообще большинство неосознанных действий, совершаемых в жизни. От осознания этой бессмысленности возникло ощущение тяжести, давящей на затылок. Головная боль стала почти невыносимой. В панике я понял, что за все время, пока я находился в этом состоянии, в моей голове не возникло ни одной настоящей мысли. Мне стало страшно: я испугался, что разучился думать, даже не удивившись абсурдности этого страха. еожиданно все встало на свои места. Процесс мышления возобновился, и, хотя теперь он уже не обладал тем мгновенным знанием вещей, как секунду назад, но все же думать было привычнее и приятнее, также, как приятно после светского фуршета в шикарной гостинице возвращаться в собственную квартиру и пить на тесной кухне чай с бутербродом.

В наступившей тишине пришло воспоминание, которое я испытал ребенком в этом же доме:

Садится солнце. Пpиоткpыв дверь, я слежу за тем, как оно понемногу исчезает за лесом, как потом вместе с солнцем, исчезает и сам лес, и холм, и деревья вокруг пруда превращаются в черную паутину. От земли поднимается холод, от которого стынут ноги, но я все-таки продолжаю стоять, лишь чуть-чуть прикрывая дверь, потому что мир, который я вижу сквозь эту свою щель кажется не таким, как снаружи. Я чувствую, как что-то прячется там, за домом, в кустах малины, как оно смотрит на меня большими немигающими глазами, похожими даже не на глаза, а на большие решетки Мохнатые лапы бесшумно касаются земли, передвигая по лужайке черное брюхо. Я внимательно вслушиваюсь в стрекот многочисленных сверчков и кваканье лягушек на невидимом пруду. Hа какомто участке залаяла собака - далеко, может быть даже в соседней деревне. Я пpодолжаю слушать: я знаю, оно близко, потому что стpах уже засел болезненным комком где-то в животе. Я чувствую, как он наливается, тяжелеет. Уже совсем рядом. Еще немного, и большая тень поползет по ступенькам крыльца. Или, может быть, оно полезет через окно? Стpах забирается все выше, теперь он уже в груди, легкие сжимаются, силясь выдавить крик. Я резко дергаю дверь на себя и поворачиваю ключ в замке. Все. Оно, его мир, остались за дверью. Даже нет - их просто не стало. Я смотрю на окно и смеюсь. Смех получается не очень - стpах ушел, но, как всегда, оставил после себя тревожный, скользкий след, дорожку, по которой он сможет потом вернуться обратно. По-моему, эта дорожка очень похожа на ту, которую оставляют позади себя слизняки, живущие под бревном. Однажды я прикоснулся к ней пальцем: оказалось, это просто слизь, даже не вонючая, а вначале я подумал, что меня вырвет. Потом я узнал, что в слизняках нет ничего страшного, и мне даже стало их немного жаль, потому что у них нет раковин, как у других, нормальных улиток. Что-то щекочет мне ногу. Это кот! Я хватаю его и поднимаю над головой. Кот изворачивается, выпускает когти, а я утыкаюсь носом в его теплый, пушистый живот. Вот так. Кот переполз на плечи и лег, как воротник. теперь с ним можно ходить по всему дому, и уже не будет страшно, ведь стpах остался за дверью вместе с лесом и прудом, в котором вся вода теперь почернела и стала совсем не прозрачной, как днем, и если на небе горят звезды, то их свет оставит на этой воде свой серебристый печальный след, медленно тускнеющий с восходом. Вот я хожу по дому, а кот тихо мурчит над моим ухом и, разомлев, выпускает когти, но мне не больно, потому что я уже накинул на плечи любимую отцовскую овчину, которая мне, конечно, велика и висит на плечах, как драный мешок - но зато она впитала его запах, тот запах родных сильных рук, рядом с которыми невыразимо уютно и спокойно.

Я выключаю свет. Моя комната на втором этаже сразу становится совсем другой. Почему в темноте все по-дpугому? Или, может быть, это днем все по-дpугому? Днем все-таки лучше. Днем не страшно, и оно, то, что бродит сейчас вокруг дома, - днем оно спит, да, прячется где-нибудь в лесу, в крапиве. Теперь, когда внутри тоже темно, мне опять становится страшно. Я подбегаю к кровати, забираюсь под одеяло и съеживаюсь от холода. Одеяло нужно подоткнуть под себя и потереть одну ногу об другую, тогда станет тепло, и даже жарко. Под одеялом очень уютно: есть место для рук, место для ног, тот кусок, который оказался под головой - подушка. Если становится жарко или трудно дышать - можно сделать отверстие или засунуть ногу в щель между стеной и кроватью. Так можно лежать долго, целый час или больше можно даже заснуть, и тогда ты сам не заметишь, как высунешься наружу, как сама собой разломается теплая нора, и ты перевернешься на спину и пролежишь так до самого утра.

Это было даже не совсем воспоминание. Оно не тянуло за собой никаких хвостов ассоциаций, никакой рефлексии. Я испытал все это так, словно я на самом деле на какое-то время стал ребенком. Потом я почувствовал, как в мозгу слвно прорвало плотину. Я был в ярости. ("Это все бред, бред сивой кобылы в лунную ночь! Эти ублюдские ощущения... Я просто поддался своей любимой меланхолии. А с чего началось? С того, что эта шлюха вкатила себе эфедрин, который я берег с марта, и может быть вообще не собирался использовать, а так, оставил на память, как Вертинский - табакерку с кокаином. еважно... Раз уж она его достала, то мне уже терять нечего").

Открывая дверь, я машинально посмотрел на руку, забыв про гимнастерку с длинными рукавами. Марина сидела в углу, прямо на полу и смотрела на меня глазами, полными ужаса. Я подошел к ней. Она задрожала от страха и закрыла лицо руками.

- Не бойся, - я погладил ее по голове. - Это я.

Она сжалась в комок, как маленький испуганный котенок перед загнавшей его в угол добродушной немецкой овчаркой, которой всего-то и нужно - ткнуть носом мягкий живой комочек и облизать его своим ласковым розовым языком. Я продолжал гладить ее, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Мне показалось, она начинает успокаиваться, хотя я и понимал, что это ненадолго. Она раздвинула упавшие на лицо волосы и отбросила их назад, потом взяла меня за руку и улыбнулась. екоторое время мы смотрели друг на друга, затем взгляд ее расширенных зрачков стал блуждать по комнате, пока не остановился на вазе с искусственными цветами. Я вновь почувствовал сковавший ее страх, но на это раз не смог перебороть собственного отвращения. Покачав головой, я оставил ее наедине с ее эфедриновыми фобиями и покинул комнату, убедившись в отсутствии лежащих на виду острых или режущих предметов. Мне самому приходилось испытывать подобное, и я отчетливо представлял себе ее испуганное сознание, не находящее себе места. Тем не менее, я не чувствовал к ней сострадания. апротив, я старался мысленно отдалиться как можно дальше от нее, чтобы не оказаться втянутым в туже отвратительную грязь.

Увидев висящую на крючке штормовку, я накинул ее и вышел на крыльцо. Вид залитой водой деревни захватил меня. Я стоял, загипнотизированный отражающимся в красной воде закатом, сиротливыми домами на сваях и той странной грустью, которую источала вся эта картина. Грусть проникала в душу вместе с криками грачей и неразборчивой руганью Пелюгинских обывателей. Она находила во мне отклик - так птицы откликаются на зов своих собратьев; и я устремился на этот зов, внезапно и с бесконечной радостью ощутив себя частью чего-то большего, нежели я сам. Деревня, полузатонувшие голые деревья, закат - все это было во мне и одновременно - вне меня. Я ощутил себя заботливо укрытым в чьих-то теплых невидимых руках. В моем сознании возникла удивительная мысль, что мы - те, кто ходит по этой земле - все мы живем взаймы, взяв кредит у предыдущих поколений. В свое время и нам придется присоединиться с ним, и тогда уже мы сами будем кредитовать наших потомков. И этот кредит, это знамя, передаваемое от поколения к поколению, этот долг, переходящий от отца к сыну - это и есть Родина, великая вневременная общность прежде живших, ныне здравствующих и тех, кому только предстоит появиться на этот свет. Та метафизическая любовь, которую я ощутил в своем сердце, любовь к Родине, была безусловно сильнее и глубже, чем мелкие привязанности к вещам повседневности, с которыми она вынуждена там соседствовать; но вместе с этим пониманием вернулась грусть о том, что рано или поздно всему наступит конец, и уже некому будет вернуть предкам данный ими кредит.

Озаренный грустью, я заметил, что за сутки вода еще немного поднялась: еще вчера между ней и последней ступенькой семирядовского дома был зазор в палец толщиной. Теперь зазора не было. Подгоняемая ветром, вода легко перекатывалась по доске туда и обратно. Это напомнило мне о моем деле - я должен был сделать плот. Я совершенно забыл об этом, как будто это должно было произойти завтра, или, наоборот, уже случилось раньше, и с тех пор прошло много времени.

Пейзаж затопленной разливом деревни отпустил меня. Я пошел в сарай, чтобы взять там болотные сапоги, потому что резиновой лодки у меня не было, да если бы и была - без сапог я бы все равно никуда не поплыл. Дорогой я думал о письме из столицы, которое принесли во вторник. Почтальона, который принес письмо, я не видел, если не считать форменной куртки, мелькнувшей на дороге и пропавшей из виду за поворотом. Увидев в окно, что я вернулся (мне нужно было сходить в лес за дровами), Марина выбежала на крыльцо, и глаза ее были похожи на два колодца, наполненных мутной влагой страха. Я спросил ее, в чем дело. Она ответила, что почтальон, который принес письмо, был похож на смерть. У него были длинные, тонкие руки и лицо, как изборожденное морщинами маска из египетского саркофага. В письме говорилось, что я должен срочно прибыть в Москву. Письмо пришло во вторник. Теперь же на дворе догорал четверг, а я так ничего и не сделал. Чувство долга, как неутоленный голод, пожирало мое сердце.

(Из детства я лучше всего помню грязную тропинку, которая петляла вниз по склону между яблоневых деревьев. Я бегал по ней к роднику за питьевой водой, которую таскал в большой канистре из-под бензина. По дороге к роднику, когда канистра была еще пустой, я шел легко. Иногда я даже отталкивался ногами от упругой земли и на мгновение зависал в воздухе над склоном, как горнолыжники на трамплине. а обратном пути канистра была уже полной, к тому же приходилось нести ее в гору. Сначала я нес ее в правой руке, потом закидывал на спину, но это не очень помогало. Тропинка медленно, рывками ползла мне навстречу словно толстый жирный червяк, облепленный грязью. В голове вспоминались слова из песни Высоцкого про то, как люди вращали локтями землю "от себя, на себя, под себя". Я часто останавливался, чтобы передохнуть. Иногда я мечтал вернуться обратно к источнику и заснуть там, свернувшись на траве, но у меня не хватало духа бросить канистру. Я мог лишь, задрав голову, с сожалением смотреть на облака, которые отчего-то казались мне резвящимися в воздухе сказочными драконами. Я представлял, как это, должно быть прекрасно и легко - гоняться друг за другом в воздушных потоках. Это чувство воображаемой легкости запомнилось мне навсегда. "аверное, - думал я, - это чуть-чуть похоже на рыбок в аквариуме", но при мысли об аквариуме я снова вспоминал про канистру и горько, не по-детски вздохнув, тащил ее дальше.

Как-то раз, глядя с крыши дома на проходящих внизу людей, я подумал, что и сам, с высоты птичьего полета, тоже похож на такого же суетливого муравья, особенно когда приходится тащить вверх по склону канистру, чем-то напоминающую то ли кусок еды, то ли яйцо, но гораздо более бессмысленную. Именно бессмысленность угнетала меня, потому что я не верил, что вода в источнике действительно обладает всеми теми свойствами, которые приписывали ей взрослые. Я пытался найти выход, какой-нибудь способ опpавдаться пеpед собою хотя бы намеком на смысл. Подсознательно я чувствовал его, как стаpый pыбак из pассказа Хемингуэя чувствовал свою большую pыбу, но тогда я еще не умел вытащить его на повеpхность. Потому к бессмысленности добавлялась безысходность, потому что я не мог представить себе того времени, когда я перестанут посылать с канистрой, разве что когда-нибудь я сам будет посылать кого-то вместо себя... Тем не менее я не испытывал к источнику никакой неприязни. Мне даже нравились тенистые ивы, под которыми он прятался от посторонних, чистый песок на дне и аккуратные доски, которыми он был обшит во избежание оползней.

Когда в школе проходили Древнюю Грецию, я узнал о Сизифе, о наказанном богами за разбой и гордость. Еще, согласно легенде, ему удалось заковать в цепи Смерть. Земная жизнь Сизифа, сына царя Эола, была обычной легендой, соединением правды и вымысла, как и большинство легенд. Эта часть истории меня не тронула. о в том наказании, которое придумали Сизифу боги, я увидел родное. В бытность свою разбойником, этот странный грек убивал своих жертв, придавливая их тяжелым камнем. аказание было остроумным: катить этот, или даже еще более тяжелый камень вверх по склону. Достигнув вершины, камень падал, и все начиналось сначала. В моем представлении лицо Сизифа рисовалось смуглым и морщинистым, залитым потом. Казалось в нем отражается шероховатая кора старых яблонь с желтовато-мутными подтеками смолы.

- Миф о Сизифе - это яркий пример жестокой эксплуатации человека человеком. Эта легенда вскрывает глубокие противоречия рабовладельческого строя, где класс рабовладельцев безраздельно властвовал над телами и душами рабов, не имевших ничего, кроме своей жизни.

Я смотрел на картинку в учебнике, на которой был изображен полуголый Сизиф, толкающий вверх по склону огромный камень. Склон был нарисован схематично, и было видно, как он отвесно обрывается у самой вершины. Я представил, как камень раскачивается и падает. Сизиф размазывает по лицу пот. Он медленно смотрит вниз, затем неторопливо спускается по слону. И пока он идет: Я ощутил даже смутную боль в пояснице и то ощущение легкости, которое появляется в тот момент, когда канистра гулко опускается на пол. Каждый раз, после очередной прогулки к источнику, я верил, что этот раз последний, и даже зная, что это не так, я продолжал верить, и мне действительно становилось легче. В Сизифе я неожиданно обрел товарища по несчастью. (Я долго смотрел себе под ноги, затем склонил голову на руки. Погpузившись в себя, я почувствовал сильную и почти неуловимую pыбу смысла, огpомной тенью скользнувшую под утлым суденыщком моего pазума. Я бpосил кpючок с наживкой. Тогда pыба схватила его и потащила меня за собой. Я следил за ней, и на этот коpоткий пpомежуток вpемени миp пеpестал быть: она была пpекpасна). Со стороны могло показаться, будто я сплю. а самом деле я не спал. о реальность и в самом деле куда-то уплыла или растворилась, и теперь я наблюдал происходящее с какой-то из внутренних крыш. Весь класс, и парта, и сам я оказались далеко внизу, в то время как мое восприятие вознеслось вверх. До меня долетал голос учительницы и все те мелкие шумы, которые всегда бывают во время урока, но я слышал их так, как рыба слышит голоса рыбаков на берегу. Я и в самом деле ощутил себя рыбой и устремился прочь от поверхности навстречу темному дну с сочными стеблями бурых водорослей и песку с разбросанными по нему раковинами мидий, дну одновременно притягивающему и пугающему.

- Саша, - голос оказался неожиданно близко. Я вздрогнул, почувствовав прикосновение маленького острого локтя Марины, соседки по парте. - Саша, не спи - учительница смотрит.

- Я не сплю, - шепотом отозвался я, и стал рисовать картинку про Сизифа на последней странице тетради.

- Главное в этом наказании, - продолжала учительница бессмысленность. Тяжелый труд Сизифа бесполезен для трудового народа Древней Греции. Он сознает эту бесполезность, возможно, в нем рождается чувство протеста, но он не может поднять свой внутренний протест до уровня сознательной борьбы. Атмосфера мрачного Аида создает картину полной безысходности рабского существования...

Я встрепенулся и подумал, что сейчас наконец я смогу высказать вслух свой внутренний протест. Я поднял руку.

- Татьяна Сергеевна...

- Головин, ты хочешь что-то сказать? - Учительница удивилась. (Скромный, угрюмый мальчик. Близких друзей нет. а уроках молчит, но материал усваивает. Исполнителен, но никогда не вовлекается в работу целиком. Такое впечатление, что он лишь создает видимость, внешний образ выполнения задания, занимаясь на самом деле чем-то иным.)

- Этот Сизиф, ну: он мог отдохнуть, пока спускался вниз. - От волнения я почувствовал, что вспотел и даже пожалел, что начал говорить, но было уже поздно. - Это было не бессмысленно. Понимаете?

Взгляд учительницы стал каким-то странным. Я смутился. Мне хотелось pассказать им пpо pыбу и пpо то, как я поймал ее. Hо они набpосились бы на нее и pастеpзали, как голодные акулы. Поэтому я сел на место, стаpаясь не смотpеть никому в глаза.

С тех пор в школе меня так и звали: Сизиф. Я не обижался; я даже гордился этим прозвищем, чувствуя в нем свою причастность к таинственному миру прошлого).

На следующее утро я начал строить плот. Это было непросто, к тому же я все время боялся, что не хватит досок и придется ломать что-нибудь в доме. Часто приходилось работать под дождем, но даже когда его не было сырость и холод оставались рядом как два надзирателя. К обеду напряжение достигло критической точки, и неизвестно, во что бы оно вылилось, но, к счастью, я порезал руку пилой. Кровь отрезвила и успокоила меня. Залепив порез пластырем, я продолжал работать и вскоре мое упорство было вознаграждено: мое сознание, очищенное дурной погодой и физическим трудом, нашло наконец ту дверь, за которой оно могло бы побыть наедине с самим собой. После этого мое тело продолжало работать автоматически, само по себе, и дело пошло в гору.

К вечеру мне удалось соединить несколько бревен в достаточно устойчивую конструкцию и даже сделать на ней настил из досок, на котором можно было бы установить палатку. Оставалось найти подходящий шест, якорь и способ разводить огонь для согрева и приготовления пищи: я был уверен, что наше водное путешествие будет длиться никак не менее трех - четырех дней, в зависимости от того, насколько верно будет выбран путь или насколько широко распространился потоп. Мысленно я сравнивал себя с оем, но тот в своем лице спасал человеческий род и род животных, в то время как я пытался спасти лишь жалкий обрывок цивилизации.

2.

Иногда, просыпаясь утром, я начинаю сомневаться в том, что я человек. Стены, потолок, мебель - все куда-то убегает, становится бесконечном далеким. Тоже самое происходит и с моим телом. Оно делается чужим, неподвижным. оги и руки наливаются тяжестью, я уже не в силах пошевелить ими. Сам я, наоборот, сжимаюсь, словно превращаясь в муху или паука. Все это очень странно. Что-то во мне испытывает при этом страх - мне кажется, это остатки человечности, но я уже утратил эмоции и вместе с ними - всякую волю к движению, к изменению вообще. Теперь я не просто муха. Я - засохшая дохлая муха, сохранившая тень осознания. Потом я теряю пространство. Я больше не могу сказать, в какой части комнаты я нахожусь. Какое-то время я верю, что нахожусь везде, но что значит это "везде" - я не знаю. Поэтому точно так же можно сказать - нигде. Откуда-то снаружи приходят сигналы бедствия. Я больше не муха. Я даже не могу больше сказать "я". Кокон, которым раньше была моя комната, мое человеческое тело и наконец остывающее сознание мертвой мухи, - этот кокон больше ничего не скрывает. Внутри него пустота. Волны искрящейся синевы прокатываются надо мной. Это радость. Где-то рядом печаль. Эмоции ползают вокруг как экзотические насекомые или даже нет - как черви, которые заводятся в падали. Мне все еще кажется, что я мыслю словами. а самом деле это не так. Слова мыслят сами по себе. Река, имя которой - язык течет мимо меня, снаружи. Я - внутри, но и там меня нет. Слова парят в облаках, тревожно перекликаясь, как птицы, внезапно потерявшие землю. Крохотный мир под голубым небом приходит в движение.

Чужие слова обваливаются лавиной. Мне очень тяжело. Меня буквально сдавливает со всех сторон. Кажется, я вновь обретаю тело, и вместе с телом - боль. Сейчас, когда я еще слишком далеко - это лишь воспоминание о боли, тупое, гнетущее воспоминание. о я возвращаюсь, и боль возвращается вместе со мной, вместе со страхом и отчаянием. Я - дохлая муха, сохранившее сознание и память о смерти, о внезапно навалившейся тяжести, вдавившей меня в подоконник. Мои кишки давно уже высохли на солнце, но я все еще помню боль раздираемого чужеродной тяжестью брюшка и треск ломающихся крыльев. Кажется, я упал откуда-то сверху. Потолок слишком далеко. Тяжесть сжимает виски. Я не чувствую рук и ног! Как будто их отделили, пока я спал, или меня отделили от них. Это что-то со зрением. Я все вижу неправильно. ет, руки вот они, на месте, лежат вдоль туловища. Я пытаюсь поднять их, но усилие замирает где-то в плечах. Возле горла застыл какой-то комок. Я не могу говорить, двигаться, шевелить головой. Я раздавлен невидимой тяжестью. Да что же это такое, в самом деле! Я собираю силы, которые словно утекают в решето, и пытаюсь поднять руку. Сознание пронизывает боль рвущихся тканей. Что со мной? Я оторвал себе руку... нет, нет, вот она - перед глазами, я ее вижу. Пытаюсь пошевелить пальцами. Удалось, но как! Пальцы - словно ржавые гнилые шарниры с обвисшими на них клочьями плоти... ет, это только кажется. Кажется, я могу шевелить рукой. Рука - как электрический шнур, подключающий меня к реальности. Я чувствую, как по телу бежит ток. Вторая рука и ноги пробуждаются к жизни. Откуда столько боли? Теперь я могу извиваться, как большая раздувшаяся ящерица и стонать.

- Саша, что с тобой? у скажи хоть что-нибудь, не молчи! Я чувствую, как меня трясут и спрашивают о чем-то, пытаясь услышать сразу два моих голоса: голос тела и голос разума.

- Что ты чувствуешь?

- Как будто все - не мое. Тело, конечности.

Она смотрит на меня с сомнением, но в моих улыбающихся глазах плещется рыба отчаяния.

- Я не могу объяснить... Понимаешь, меня как будто расчленили, а потом собрали заново. Вначале было больно, потом все прошло, срослось, но память о боли осталась.

- ...

- Это как... помнишь, в фильме "Реаниматор"... - Она, конечно, не понимает.

- Ты знаешь, этой ночью я видел один сон...

- Сон?

- Да, странный сон.

- Ты все время видишь сны, и все они - какие-то странные. Ты уверен, что это не заразно?

- Что, сновидение?

- Да. - Марина стояла у открытого окна и курила. Когда она стряхивала пепел, мне было видно как дрожат ее руки.

- По-моему, не заразно. о это все равно вредно.

- В каком смысле?

- Понимаешь, это выбивает почву из-под ног. В конце концов это чревато такой параноидальной тенденцией: если ты наблюдаешь во сне фантомы собственного сознания, то где доказательства того, что ты сам не являешься таким же фантомом?

- А такие доказательства в принципе существуют?

- Нет.

За окном рассветало, но бессонная ночь и кофе в моем желудке стояли в глазах квинтэссенцией безразличия. Мне было все равно, что дождь поливает облезлые деревья, и лужи пузырятся, как варенье в большом железном тазу. Бесформенный утренний сумрак больше всего напоминал кадр из старого чернобелого кино, но сегодня я был не в духе и потому остался равнодушен к любимой разными истеричными неудачниками романтической ностальгии. Я так и не смог понять, что общего находят они между "очей очарованьем" Пушкина и собственным болезненным трансом при виде низких облаков и мелкого дождя.

Словом, это была мрачная погода даже для весны. Меня не покидало ощущение, что тучи собираются над нами не только на небе, и традиционная майская гроза, возможно, полыхнет молниями в самых человеческих душах. Я смотрел, как мокнет за окном наш плот. Это еще сильнее обострило ощущение абсурдности происходящего. В наушниках крутились вагнеровские валькирии на, несущиеся сквозь аэр на крыльях оркестра чешской филармонии.

Меня охватило злое вдохновение, и я сел за бумагу. Я обещал закончить рассказ к выходным, и, в общем, неплохо потрудился за эту ночь. о в сюжете что-то было не так. Охваченный холодным презрением, я швырнул из открытого окна в кусты недопитую бутылку коньяка и начал перекраивать весь текст с начала, вычеркивая усталый ночной либерализм. Мне хотелось попрать ногами все те похолодевшие трупы, в которые успели превратиться герои. Я не испытывал сомнений; те, что владели мною в течение ночи, исчезли без следа. Мне казалось, будто я прозреваю сейчас, в одном неизъяснимом миге, всю наполненность бытия. Музыка Вагнера вполне захватила меня, мне казалось, что это не он, а я иду под проливным дождем в мае 1872 года по дороге Байрейт. Если этой ночью я был доктором Франкенштейном, то теперь меня тошнило от вида всех этих полумертвых зомби. Словом, я отпустил всех на волю и позволил жить так, как они хотят. Я дал им свободу, болезненно ощущая, что сам, напротив, все более превращаюсь в актера, который играет бессмысленную роль. Вместе с тем я был уверен, что за пеленой абсурда есть какой-то скрытый, высший смысл, еще не ведомый мне, и что смысл этот раскрывается ни в чем ином, как в долге, который я добровольно возложил на собственные плечи.

Через два часа Марина принесла чай. Я не слышал, как она вошла, и только когда она поставила поднос передо мной на стол, я оторвался от листа и посмотрел на нее своими красными глазами.

- Я все думаю о том сне.

- Ты мне так его и не рассказал. Расскажешь?

- Да. - Мне вдруг стало холодно. - Давай затопим печку?

- Зачем? У нас же есть обогреватель.

- Наверное, он не работает. - Я бросил взгляд на запотевшее окно. - е в этом дело. Ты не понимаешь. Это не тот холод, о котором ты думаешь, даже не озноб.

- Да?

- Да. Это другой холод, совсем другой.

- Холод - он один и тот же.

- еправда.

- Я тебя не понимаю. - Она подошла к окну и прислонилась лбом к стеклу.

- Я хотел сказать - это внутренний холод.

- Тогда печка тебе уже не поможет. Тогда ты - труп. - Я ждал, но зыбкое ее отражение в стекле так и не улыбнулось.

- у, может быть, но все же я так не думаю.

- Ты опять писал всю ночь?

Я не ответил.

- Ты расскажешь свой сон?

- Расскажу.

И я рассказал ей свой сон про человека, который жил в комнате с зеркальным окном. Это было не совсем окно. а самом деле это было большое зеркало, вставленное в оконную раму. Изображение в этом зеркале было какимто размытым, так что у смотрящего всегда могли возникнуть сомнения, действительно ли он видит самого себя или это фантом, нарисованный его воображением. Зато в нем можно было увидеть нечто такое, что невозможно увидеть в обычных домашних зеркалах. Тому, кто смотрел в него, оно показывало, переставая быть плоским и обретая объем, его самого, но как бы во временной проекции. Пока на поверхности болталась смутная тень настоящего, в глубине разворачивались, повинуясь желанию смотрящего, объемные, живые портреты его прошлого и будущего. Еще одна особенность зеркала заключалась в том, что образы в нем тоже могли видеть. Старик или ребенок, смотрящие изнутри, могли видеть отражение смотрящего - ту самую расплывчатую тень на поверхности стекла. А поскольку тень соединяла их взгляды: подобно вершине треугольника, то они вполне могли видеть и друг друга - до тех пор, пока тот, кто смотрит, оставался перед зеркалом. Другими словами, - посетила меня мысль, - человек каким-то образом свободен от времени. Пока он стоит, неподвижно глядя в зеркало, он способен видеть свое настоящее как часть многогранника. Вершина, с которой он смотрит, постоянно движется, тем самым в обычном состоянии мы не способны воспринять всей фигуры, но стоит нам замереть, как она предстает в своей завершенности. Мы каждый миг творим свое будущее и свое прошлое, и осознать это - значит на миг провалиться в зазор между причиной и следствием. В противном случае мы просто толкаем свою жизнь в гору, как Сизиф - свой камень, а ведь чтобы это делать, нужно забыть обо всем и придать этому занятию смысл. В своем сне я все время думал о том, как соединить вершины многоугольника нашего бытия. Я чувствовал, что если это удастся, то я смогу заглянуть в глаза истине. ужно было остановить движение и собрать все воедино. У Кёрая есть хокку:

Пахарь мотыгою бьет...

А кажется, он неподвижен

В дымке весенних полей.

Мне показалось, что японский поэт уловил ту самую неподвижность, в которой раскрывается наше бытие. о это - искусство. А в жизни...

- Разве в жизни это невозможно? - Кажется, ее тронул мой странный сон.

- Возможно, но для этого нужно что-то иное, чем жизнь. Например, смерть. - Сказав это, я почувствовал, что нашел ответ на загадку, которую загадал мне во сне человек из комнаты с зеркальным окном. Ответом была смерть, ибо она похожа на пучок прутьев, слитых и связанных веревкой.

Я улыбнулся, но сейчас же спрятал свою улыбку, ощутив внезапную тяжесть, сдавившую мой мозг. Отхлебнув из чашки, я заметил, что чай уже почти остыл.

Неожиданно я пожалел, что выкинул коньяк. "Может, спуститься? Подобрать, пока не поздно?". В некоторые моменты жизни становится так тоскливо, особенно без коньяка, что невольно начинаешь думать о вечном:

- Когда мы поедем?

Это вопрос напрашивался и я ждал его. Мне не хотелось отвечать. Напротив. Мне хотелось сидеть в этом кресле, мечтая о недопитой бутылке коньяка. Я посмотрел на Марину. Она сковывала меня, пытаясь захлопнуть в одном и том же сне, том самом сне, в который она превратила собственную жизнь. Она пробуждала во мне желание быть хорошим, киской, пупсиком. Это было очень удобно, хотя и означало - потерять свободу, за которую я так упорно боролся всю мою жизнь. Стать шестеренкой и войти в зацепление с внутренним механизмом того мира, который она построила для меня. о абсурд, который начался вместе с наводнением, а может быть, еще раньше, уже задавал свою непредсказуемую логику развертывания событий. Эта логика заставила меня сколотить плот; внезапно я понял, что должен дойти до конца, где меня будет ждать тот самый пирог с неожиданной начинкой, о которой мы все так мечтаем в детстве перед накануне наших дней рождения, и которая на поверку всегда оказывается капустой, картошкой или, в лучшем случае, курагой или вишней. Поэтому я ответил:

- Сегодня.

Она молчала, сосредоточено размешивая ложечкой сахар. Я тоже молчал.

- Мне нездоровится.

- ?

- С утра болит голова.

- Выпей... аспирину.

- Уже выпила.

- И как, помогло?

Это был бессмысленный разговор между делом. Из-за туч выглянуло робкое солнце, и мне очень хотелось толковать это как знак. Я встал, надел сапоги и пошел на улицу, крепить к плоту палатку.

3.

Направлением нашего движения был запад. Чтобы не сбиться с пути, я останавливался и сверялся по компасу, а затем снова впрягался и тащил за собой плот, проверяя дорогу шестом. До прихода усталости я любовался природой, необычным затопленным ландшафтом с торчащими прямо из воды деревьями и отражением чистого неба с белыми дракончиками облаков. Во всем этом было что-то неземное; я впал в оцепенение, сковавшее мое сознание. Иллюзия путешествия по какой-то иной реальности была полной; я ощутил эйфорию и огромный творческий подъем. Слова складывались в строки, строки в текст, который тут же исчезал под наплывом других слов (я так и не смог ничего запомнить, кроме осознания власти над словом).

Однако к вечеру на меня навалилась усталость. Эйфория и чувство неземного пропали. В сумерках пейзаж стал унылым до боли в зубах. Я стал все чаще смотреть на компас. У меня пропала уверенность в правильности направления; со временем это переросло в сомнения куда больше. Мне стало вдруг казаться, что на самом деле я никуда не иду, а просто двигаюсь по кругу, центр которого лежит за пределами этой реальности. Таким образом, продолжая двигаться, я вращаюсь по окружности воронки невидимого водоворота, постепенно приближаясь к его середине, являющей собою пустоту. Каждый раз, когда шест проваливался в какую-нибудь яму, я вздрагивал и бледнел. Иногда мне приходилось останавливаться и стоять, чтобы унять дрожь в коленях. Кроме того, с наступлением темноты, я чувствовал, что вода вокруг моих сапог делается холоднее и как бы плотнее, наподобие масла. Иногда же, напротив, ощущение сопротивления пропадало, и мне начинало казаться, что я двигаюсь сквозь холодный и невещественный поток бытия.

Все это было неопровержимыми признаками надвигающейся депрессии. Ситуация тем более усугублялось, что Марина действительно оказалась серьезно больна. Весь первый день она жаловалась на сильную головную боль и почти не могла есть, ссылаясь на тошноту. К вечеру, ближе к ночи, когда я, привязав плот к дереву. Залез на него поесть и обсушиться, у нее поднялась высокая температура. Она лежала в палатке, не в силах пошевелиться. Я, в свою очередь, прикладывал ей на лоб холодные компрессы. Ударная доза аспирина, которую я заставил ее принять, немного сбила температуру, и кризис, казалось, начал постепенно проходить. Однако к утру все повторилось снова. С первыми лучами солнца Марина впала в бред. Я был слишком усталым и разбитым бессонной ночью, чтобы прислушиваться, но, мне кажется, у нее начались галлюцинации. Она говорила с разными людьми, одни из которых были далеко от сюда, а другие - мертвы. Когда, несколько часов спустя, я забрался на плот, чтобы поесть, то с ужасом осознал, что мертвецов среди ее невидимых собеседников стало гораздо больше. Они теснили живых, приспосабливая под себя и самое реальность. Из ее отрывочных слов я понял, что она воспринимает все окружающее как бесконечную жаркую пустыню, в которой никогда не заходит солнце, а дюны ползают подобно океанским волнам.

Я разрывался между двумя огнями, каждый из которых был костром долга. Первый был долгом перед теми, кто звал меня в Москву и чье письмо принес почтальон перед самым наводнением. Второй был мои долгом перед Мариной, положение которой ухудшалось ежечасно. И если первый заставлял меня тянуть вперед мой плот, шагая сквозь холодный весенний паводок, то второй, напротив, призывал прекратить движение и посвятить себя уходу за больной девушкой, которую я - теперь это казалось таким далеким - когда-то думал, что люблю.

Движимый скорее интуицией, а не твердым знанием, я решил ее осмотреть. Ужас вошел в мои глаза и остался в их глубине. Ее язык заметно потемнел и распух - казалось, еще немного, и она задохнется, не сумев вдохнуть. Под мышками и в паховой области появились вздутия, похожие на пузырьки воздуха, окруженные концентрическими кругами. Я смотрел на них и уповал только на то, чтобы ей до самой смерти было позволено оставаться в пустыне ее галлюцинаций и беседовать там с мертвыми и теми немногими из живых, тени которых осмелились последовать за ней.

Мое сознание, напротив, было ясным. Лишь на сомом его горизонте возникла черная точка, стремительно приближающаяся к тому месту, с которого я смотрел на нее свои внутренним взором. Вскоре я понял, что это - слово, и когда оно наконец возникло передо мной я увидел, что это - слово "ЧУМА". Кажется, в это мгновение внутренние оковы здравого смысла на миг распались, и я захохотал, не умея сдержать собственного смеха, который рвался из моего горла. о ужас, осевший в моих глазах, был слишком силен, и потому он сумел перебороть этот страшный смех. Я поспешно покинул плот, оставив Марину в палатке наедине с ее видениями. Оказавшись в воде, я достал из кармана компас, карту и сверил направление. Затем я снова впрягся и пошел вперед, а плот, как и раньше, плыл вслед за мной. Внутри меня воцарилось молчание.

Я стоял в самом центре водоворота. Те два огня, которые поочередно жгли мою душу, исчезли. Долг перед обществом и долг перед женщиной растаяли в смертоносном дыхании болезни. Растеряно оглядевшись, я увидел, что деревья, торчащие из воды, движутся мне навстречу неровной, спотыкающейся походкой, и понял, что мои ноги продолжают идти, в то время как сам я давно уже стою на месте как пахарь из хокку Кёрая. И пока мои ноги шли вперед, я думал об охотнике и добыче.

Охотник и добыча переплетены в необычном танце. В этом танце они меняются местами. Сущность этой перемены, больше похожей на игру, заключается в том, что добыча ускользает от охотника в тот самый момент, когда он торжествует свою победу. Смерть - это нора, в которую не полезет ни одна собака. Когда добыча скрывается таким образом, она больше не принадлежит охотнику. Она не принадлежит никому. Ее укрытие, ее маленькая смерть немедленно делается частью великой Смерти, которая родилась во времена Адама и с тех пор росла, поглощая все те бесчисленные смерти, в которых скрываются жизни. И вот охотник остается наедине со смертью точно также, как это только что было с его добычей, которую он держит за уши или снимает с крючка. Человек обычно не этого. Он думает о другом. о это знание доступно кошкам. Посмотрите, как играет с мышью кот. Мы думаем, он изображает охоту, но это не так. Кот, подцепляющий на коготь мертвую мышь, не играет; он говорит со смертью. Таков способ котов. Они всю жизнь говорят со смертью, и она открывает им час их собственной гибели, чтобы они успели приготовиться. В Древнем Египте кошки считались священными. Во дворце фараона их было столько, что когда в кто-то приближался к чертогам вечности, то Смерть, у которой в Египте была черная голова собаки с острыми торчащими ушами, порой не могла войти и взять назначенное ей, пока он сам не приказывал слугам, чтобы те вынесли его ложе из дворца, ибо кошки чуют смерть. И если они вызывают ее на беседу, она не может отказать. Человек же не говорит со смертью. Он всю жизнь избегает ее, поэтому она и приходит к нему как тать в ночи и берет свое, а он лишь смотрит и молчит. Мы не готовы к тому, чтобы встретить смерть лицом к лицу.

Вот так я думал. Мои ноги продолжали идти, хотя в том больше не было необходимости. Я все тащил плот, а глубоко подо мной мой двойник из прошлого толкал вверх по склону огромный камень. Осознание нашего соседства привело за собой понимание объединяющего нас долга. Это был совершенно особый вид долга - долг перед вечностью, который со стороны кажется совершенно бессмысленным, потому что это - единственный вид долга, который мы принимаем на себя добровольно. В его бессмысленности раскрывается высший смысл, также как в дисциплине раскрывается высшая свобода.

Образы детства вновь овладели мной. Я впал в отрешенность, и тогда, среди наступившего молчания я услышал слова. Кто-то говорил со мной, и я отвечал ему шагами усталых ног, болью в суставах и стертыми до крови мозолями. Я продолжал идти и знал, что пока я буду способен двигаться, я буду говорить.

Москва, 1997

Илья Диков

Апокалипсис для избранных

С позволения читающей публики я начну публиковать куски из своего нового на сей раз более или менее крупного произаического произведения панорамных зарисовок Москвы 90-х на фоне сюжета в духе Маркеса - причём, самое смешное, взятого из реальной жизни.

Эпиграф: "Вы научитесь... управлять своими сновидениями, ... день за днём... превращая ваши сны в дневную реальность."

Патрисия Гарфилд, "Сновидения"

Вступление

Двадцатый век, привыкший ко всему и вся, а под старость так и вовсе утративший способность удивляться всяческим катастрофам и потрясениям, тихо догнивал под московскими заборами, измождённым бомжом глядючи на сильных мира сего, несомненно уже беременных, судя хоть по тем же животам, веком двадцать первым. Москва менялась как могла, пытаясь даже делать дорогостоящую операцию по перетяжке морщин и всяческому омолаживанию. Вообще что-то менялось-таки, _снова_ менялось, вопреки пугливому бурчанию сильных мира о том, что всё как было, так есть и будет, а животы у них толстые просто от государственных забот, а вовсе не от близости нового века. Только вечно двадцатилетние нытики-студенты, почётные тараканы московских общежитий, были как бы вне этого. Отрешившись от всего мира, они с мрачным упорством уделывали водку в своих конурках, пели песни середины отходящего века про наркотики, любовь и гадкую советскую власть, зубрили к зачётам тарабарскую учёность, а после оных радикальными средствами пытались вышибить её из головы... Их было жальче всего - оторвышей, оскрёбышей и обломышей былой жизни. По сравнению с ними даже эти перманентные московские старушки, которые днём блокадно-стоически мёрзли около метро, толкая хлеб и сигареты, вечером смотрели по чёрно-белому "теливизиру" двести лохматую серию мексиканского фильма про грудастых тёть с большими заплаканными глазами, а ночью в своих потухающе-чувственных снах видели возвращение советов и собесов - так вот, даже они выглядели более современно, чем эти архаичные вузовские очкарики.

...продолжение следует...

Аминь. Алексей Чадаев.

Content

Диков Илья
Рассказы