Андрей Всеволодович Дмитрук

Хозяева ночи

I

"Здесь", — сказал Василий и хорошо поставленным "командирским" голосом гаркнул водителю, чтобы тот остановился. Зоя сразу проснулась, подняла с Юриного плеча щеку, на которой отпечатались звездочки погона.

Народу в автобусе было немного: пять-шесть закутанных баб возвращались из райцентра, с рынка. В проходе навалом стояли их пустые корзины. Одна из баб держала на коленях швейную машину, должно быть, выменянную за полпуда картошки — еще дореволюционный, однако блестящий и ухоженный "Зингер". Пробираясь к выходу, Галя глаз не сводила с машины. Ей бы такую — подрабатывать шитьем…

Наконец они ступили на землю, откуда родом был Василий.

Галя познакомились с ним месяца два назад, когда красивый, а главное — с полным набором рук и ног пехотный лейтенант впервые пришел в офицерскую столовую, где она работала на раздаче. Вечером, провожая ее домой, Василек сразу же завздыхал о родном селе, о материнском доме. Прадед построил его под самым бором и целый клин леса обнес оградой.

…Один был у рано овдовевшей матери Василек; один был у Василька близкий человек — мать. Отчаянно переживал солдат все годы войны, ни на день не мог успокоиться: а вдруг замучили маму нелюди, захватившие село; надругались над нею за то, что сын на фронте?.. Но случилось чудо. В мясорубке мировой бойни уцелели оба — и сын, и мать. Даже не раненный, вернулся домой лейтенант. Почти не постаревшая встретила его Горпина Федоровна. И дом, как стоял возле сосен опушки, так и остался: кряжистый, с небольшими окошками в толще оплывших от возраста стен, с высокой, точно папаха, кровлей. Только солома на крыше была взлохмачена: пришлось поободрать ее в прошлую весну — на корм подыхавшей от голода колхозной скотине. И еще — заколотила хозяйка колодец. Не могла брать из него воду с тех пор, как пьяные немецкие солдаты утопили там соседского парнишку, пытавшегося стащить гранату…

Горпина Федоровна вышла встречать гостей в сад. Оказалась она по-девичьи стройной, легкой в движениях и опрятной, точно кошка. Темные запавшие глаза почти не отражали света. Галя поразилась было, как моложава мать Василька, но потом вспомнила, что вдове едва за сорок.

Ужин, конечно, был нехитрый: картошка "в мундирах", кислое молоко да компот из сушеных яблок. О мясе здесь пока не мечтали. На селе после немецкого постоя даже козленка не уцелело, а ферму только-только возобновили. Правда, коров, довольно пожилых, председатель "выбил" для колхоза еще год назад. Но минувшим летом бедные буренки, кормленные соломой с крыш, таскали плуги — другой тягловой силы не было. Теперь же председатель, дай бог ему здоровья, привез из района волов, и коровы потихоньку нагуливают мясо. Корма для них заготавливают всем селом; вот и Горпина Федоровна накосила полный чердак сена…

Обо всем этом хозяйка повествовала по-крестьянски монотонно, ровной скороговоркой, в то же время суетясь вокруг стола. Как бы невзначай она просила Галю то помочь расстелить скатерть, то протереть старинные, толстого стекла стаканы. Эти "проверки" лишь умиляли гостью. В конце концов она решила, что возможная свекровь — человек незлой и даже наивный, несмотря на удары, нанесенные жизнью.

После компота настал черед гостинцев. Тут уж вдову чуть ли не силой усадили за стол. Оба лейтенанта ловко раскладывали по тарелкам шоколад, печенье, конфеты в нарядных обертках. Затем фронтовой друг Василька, Юра, взялся заваривать индийский чай из жестянки, формой напоминавшей розу, с нарисованными пальмами и слонами. Горпина Федоровна ела и пила понемногу, храня достоинство. Подбирая сухой ладонью крошки от галет, сообщала: хоть и нелегка наша жизнь, однако понемногу встаем на ноги. Уже и свадьбы играем. Вон Косачев Ромка расписался с Оксаной Троцюк, той, что еще недавно лазала по чужим огородам с мальчишками…

"Жалеешь, что я себе у соседей не нашел?" — смеялся Василий, с чувством прихлебывая янтарный чай. Мать ударилась в дипломатию: да ну, какие на селе после войны невесты! Вдовы, перестарки или соплячки вроде Оксаны. Другое дело городские: ладные, самостоятельные, и глянуть на них приятно.

Это был явный комплимент гостьям, и Зоя, действительно эффектная в своем белом шелковом платье с черными горохами, завитая и причесанная "под Марику Рокк"[1], искренне ему обрадовалась. Юра тоже был из сельских, встреча с его родителями Зое только предстояла…

В это время произошло нечто странное. Чуткой Гале давно уже казалось, что к уютным звукам застолья — звяканью посуды, говору, смеху, к мелодичному гудению печи примешивается непонятный шумок. И вот совершенно точно: зашуршало над головами, за беленым потолком; протопало быстрой побежкой. Поскребло около дымохода — и бегом обратно…

Кажется, никто, кроме Гали, не обратил внимания на возню шустрого чердачного жителя. Она же пристально смотрела вверх, пока не ощутила на себе упорный взгляд хозяйки. Горпина Федоровна придирчиво изучала девушку, но морщинки у губ выдавали одобрение. Точно вдове нравилось, что именно будущая невестка различила скрытую жизнь дома.

Не задав вопроса, готового сорваться, Галя отвернулась к раскрытому окну. Совсем близко качались крылья сосен, и вечерний сумрак уже разливался между стволами, словно чернила, выпущенные в воду. Дом был необыкновенно спокоен — основательный, внушающий чувство безопасности, с убаюкивающим бормотанием ходиков, с пирамидой подушек на семейной кровати, с жаркой печью, громадной и сложной, будто еще одно здание внутри наружного — около нее на потолочной балке сушились пучки зверобоя, материнки, полыни… Галя неожиданно подумала, что сюда, на огонек доброго жилья, в оазис покоя, столь редкостного для времен военного безумия, должны были приходить из леса звери и птицы. Спасаться от снарядов и бомбежки, от ломающих чащу, безразличных к лесной живности бронированных машин… Вот и до сих пор обитает кто-то на чердаке. Интересно, кто?..

Мало-помалу сосны стали черными силуэтами на густо-синем; затем лес сделался непроницаем, словно монолит. Пришло время отправляться на боковую. Не то чтобы хозяйка сказала об этом прямо — нет, она продолжала бодро сидеть за столом, только уже не вскакивала за тем, за другим и совсем потемневшими глазами смотрела в одну точку, так что делалось тоскливо. И парни явно притомились, начали прятать зевки, хотя и подкидывали в затухающий огонь разговора порох солдатских шуточек. Наконец Зоя, как самая избалованная, откровенно потянулась и заявила, что хочет баиньки.

Тотчас Горпина Федоровна, сбросив оцепенение, вскочила, заметалась кошкой; стала приговаривать, что, мол, девчат она приткнет на кровати, кавалерам постелет на полу… Но здесь решительно поднялся Василий и заявил, что по причине на редкость теплой для сентября ночи он сам и его друзья будут спать на сеновале. "Я этим четыре года бредил!" — шумел лейтенант. Юра принялся пылко вторить и рассказал про случай, когда он выспался на стоге возле города Веймара. И сено-то было прошлогоднее, выдохшееся, и трава не наша — немецкая, но все равно красота!.. Зоя заикнулась было насчет пыли и колючих травинок; ее дуэтом пристыдили.

"Я вам все же тут постелю. Мало ли что — может, еще вернуться захотите!" — вздохнув, покорно сказала вдова. Она не перечила, не пыталась отговаривать, но Галя вдруг отчетливо поняла; хозяйка не хочет, чтобы они ночевали на чердаке. Холодок тронул плечи гостьи. Однако Василий уже взял ее за руку…

Светя фонариком, Юра первым взобрался по лестнице. Никто, кроме Гали, не заметил: луч скользнул по алюминиевой миске с остатками каши… А дальше громоздилась гигантская залежь сена. Василек помог девушке забраться поглубже в дурманный запах и шелест; шепнул ей "ложись здесь", поцеловал и отполз.

Спать на сеновале оказалось не таким уж простым делом. О да, было и душисто и мягко; но травинки действительно кололись, и оседала на потную кожу сенная труха, и будто бы даже насекомые пробегали по ногам, по шее "Горожанка я, горожанка!" — сокрушенно думала Галя, ворочась с боку на бок.

Наконец ей удалось забыться… Но вдруг всплыла тревога, неся ненужную, бессонную ясность. Кого же все-таки прикармливает тут вдова? Лису, зайца, барсука? Не дай бог, рысь? Ну нет, хозяйка просто не пустила бы их всех на сеновал. А так — обошлась вздохами и темным намеком… Почему? Им ли, гостям, кто-то может здесь помешать, или наоборот — они кому-то?..

…И настала минута, когда вконец измученная бессонницей девушка вообразила, что ей душно, и решила перебраться поближе к окну. Она поползла туда — и внезапно очутилась в хорошо утоптанном, продолговатом углублении. Словно кто-то, постоянно ночуя здесь, обмял сено, сделал себе уютную лежанку.

Голова уже не была чистой; Галя больше не вспоминала о загадочном питомце вдовы. Смутно порадовавшись находке, свернулась калачиком. Неизвестно почему дивный покой царил в этом любовно устроенном местечке… Являлись Гале лица знакомых; брови Василия, похожие на ласточку, нарисованную тушью; трагические глаза вдовы. И все это на радостном фоне желтых пляжей, синей воды. Она присела на корточки и стала играть с ласковым речным прибоем, но оступилась, и пальцы ушли в мокрый песок…

Галя проснулась толчком, мир сразу стал отчетлив… В квадратный колодец маленького окна уже набегала бледная вода рассвета. Девушка лежала ничком. Правая рука ее, выброшенная в сторону, действительно касалась чего-то влажного, похожего на слипшуюся шерсть. Галя невольно пощупала то было нечто округлое, живое, дышащее… "Ой, что это, что?!" — в сонном испуге вскинулась от Галиного крика Зоя. И сразу же вспыхнул, точно осветительная ракета, слепящий круг Юриного фонарика. Мигом пробудившись, оба фронтовика уже стояли на ногах, готовые броситься на помощь.

И они увидели — всего на несколько секунд увидели, как застыл рядом с Галей маленький, ростом не более годовалого ребенка, подобный сгустку мрака, будто бы с рожками на круглой голове; сидел столбиком и в ужасе таращил зелено-красные глазища, поболее совиных, заменявшие ему лицо.

А потом с непостижимой ловкостью извернулся и бесшумно нырнул в сено, как рыба в омут.

II

Люди, впервые попавшие в кабинет Вадима Алексеевича Заборского, сразу же чувствовали, что в этой большой, обклеенной синтетической пленкой "под орех", освежаемой кондиционером комнате не хватает чего-то очень существенного. "Чего же, в самом деле?!" — думал посетитель, порою путаясь в первых фразах. Но рано или поздно соображая: стола! Того самого письменного стола, без которого до сих пор не обходились ни бюрократ, ни ярый борец с бюрократией. "А как же он работает? — мучился посетитель. — А папки, бумаги разные где хранит?.."

Если кто-нибудь решался задавать подобные вопросы вслух, главный архитектор города охотно отвечал. Он считал свое рабочее место образцом для подражания. Как он работает? Очень просто. Видите вон этот, дальний угол кабинета, осененный листьями громадной бегонии, увитый комнатными "лианами"? Там стоит тройка мохнатых кресел, а рядом на изящной подставке — блок аппаратуры. С краю находится диктофон. Вадим Алексеевич не пишет, а наговаривает кассету. Чтобы обрабатывать текст, у него есть секретарь-машинистка с дипломом филолога… Где он хранит бумаги? А их здесь вообще нет. Рядом с магнитофоном — аппарат, похожий на телевизор, стоящий на другом, плоском радиоприборе. Это микрокомпьютер "Роботрон". Записи, расчеты, чертежи сберегаются в его памяти. Ряд завершает телефон-селектор с разноцветными трубками. С его помощью (и только так!) главный архитектор проводит совещания… Так зачем же Заборскому стол анекдотический предмет, неразлучный на карикатурах с тупой физиономией "столоначальника"?

Секретаршу свою, немолодую женщину с чудовищной работоспособностью, Вадим Алексеевич ценил и попусту не тревожил. Ей не вменялось в обязанности лично заходить в кабинет и докладывать, кто просит приема. Мелодичный сигнал; по динамику внутренней связи звучит низковатый голос Ксении Прокофьевны. Говорит она немного манерно, нараспев, как актриса, играющая светскую даму:

— Э-э… Вадим Алексеевич? К ва-ам, я бы сказа-ала, несколько необычная посетительница. Я предлага-ала ей обратиться в один из отде-елов, но она такая насты-ырная… говорит, что ей подходите только вы-ы!

Заборский предельно вежлив, но столь же краток в речах.

— Пожалуйста, точнее, Ксения Прокофьевна. Откуда посетительница? В чем необычность?

— М-м… Я бы сказала, в ее крайней ю-уности. Это школьница, ученица седьмого… ах, простите, восьмого класса, и зовут ее И-ира, Ира Гребенникова. Так ей мо-ожно войти?

В идеально организованном уме Вадима Алексеевича складывается привычная схема. "Школьница — будет приглашать — какой-нибудь клуб интересных встреч — рассказать о будущем города, о генплане — то же, что в последний раз по телевидению — отказать, огорчатся — почему бы и не выступить — общение с молодыми помогает сохранять форму — возьму цветные слайды…"

— Пусть войдет.

Тонкая звуконепроницаемая дверь кабинета бесшумно отъехала вбок, послушная нажатию детской руки, и перед Вадимом Алексеевичем предстала посетительница.

Заборский сделал несколько шагов вперед, подал руку:

— Здравствуйте, Ирина. Проходите, пожалуйста.

Почти беззвучный ответ, почти неощутимое пожатие. Она не удивилась отсутствию стола — нет опыта хождения по кабинетам. Кто для нее хозяин сухощавый, высокий, благородно седеющий, по общему признанию здорово похожий на актера Грегори Пека? Воплощение солидности и власти? Или у этой щуплой Иры, с ее бледным большеротым личиком, с печальными не по возрасту черными глазами, иная шкала ценностей?..

Вадим Алексеевич с обычной для него ненавязчивой галантностью, точно взрослую, проводил девочку до кресла под бегонией, сам сел напротив. Ира никак не решалась начать разговор — смотрела исподлобья, пальчиками с обкусанными ногтями потирала линялые джинсы на коленке. Заборский попытался помочь:

— Насколько я понимаю, то, что привело вас ко мне, связано с моей работой?

— Да, — выдавила она и заторопилась, словно боясь, что не сумеет заставить себя начать вторично. — Я слушала вас по телевизору, когда вы рассказывали о генеральном плане… и там про Шалашовку, что там построят двадцатиэтажные дома и… и…

Она снова умолкла, насупилась, опустила глаза.

— Вы, наверное, хотите узнать подробнее, что будет на месте вашего дома?

— Да… если можно!

"Проявим чуткость — не станем ей портить мнение о старших одноклассники вряд ли последуют ее примеру — минут десять уделю".

Заборский коснулся клавишей "Роботрона":

— Вам как показать, в планиметрии или в стерео… ну, в общем, вид сверху или в объеме?

— Я понимаю, — нервно сглотнув, закивала Ира. — Покажите в планиметрии, пожалуйста.

Повинуясь уверенным движениям архитекторских пальцев, на телеэкране возник нарисованный зелеными светящимися линиями, ювелирно подробный чертеж. Его основу составляли извилистые контуры высот. Словно пень распилили поперек годовых колец и половинки развернули закруглениями друг к другу — два холма сжали в долине бывшее село Шалашовку. Мозаика усадеб раскинулась по склонам. Сверху наискось ее пересекал, не считаясь с рельефом, проспект Дружбы, проложенный по искусственной насыпи.

— Это как сейчас, да?

— Точно. А теперь заглянем в будущее.

На сеть сплошных линий лег пунктирный геометрический рисунок. Вместо уютных изгибов улиц, возникших, может быть, еще на месте древних охотничьих троп, — гигантские трапеции, лучи, многоугольники. Долина будет засыпана сотнями тысяч тонн песка, склоны исчезнут, и там, где нарисовано нечто вроде шестерен, встанут подоблачные башни.

— Вот так… Где ваш дом? О нет, нет, не пальцем! У нас все на мировом уровне. Прошу! — Вадим Алексеевич подал Ире нечто вроде толстой авторучки на проводе. — Это электронный карандаш. Можете пометить крестиком или обвести…

Дрожащей рукой поводив около экрана, девочка неуверенно нарисовала колечко, и оно тут же налилось фосфорической зеленью.

— Ага… Значит, улица Грабовского?

— Да-да… Номер тридцать четыре! — Ира подняла умоляющие глаза. Так вы его… его…

— Увы, не только его, но и практически всю улицу Грабовского. Как видите, на ее месте будет площадь с бассейном, универсам… — Заборский вызвал на экран бегающую стрелку-указку. — Дальше — летний ресторан, спортплощадки, городок аттракционов. Сейчас там всякие овраги, сорные заросли; мы их тоже уберем, конечно.

— А сносить… дома и все прочее… вы скоро начнете?

— Боитесь, что вас переселят в худшую квартиру? Или куда-нибудь далеко от друзей? Но мы тут, увы, бессильны. Это решает горжилуправление…

— Нет, — твердо проговорила девочка. — Я сказала вам неправду. Мой дом новый, на проспекте Дружбы, его трогать не будут…

— Так в чем же проблема? — суше, чем до сих пор, спросил главный архитектор и красноречиво посмотрел на часы.

— Извините меня, пожалуйста! — сказала Ира, сложив ладони перед грудью. — Мне надо знать только одно: скоро ли… когда…

— Мы возьмемся за Грабовского? ("Что за черт — влюблена она, что ли? — и предмет живет именно там — нет, пора гнать — хватит изображать доброго дядю!") Могу сказать… Простите, одну минуту!

Заскакала игривая электронная мелодия, будто щипал паутинные струны оркестр гномов. Так звучал тут звонок телефона. Заборский снял одну из трубок — красную. Звонили из столицы. Его зимняя поездка в Австралию решена. К антиподам, шутит хорошо знакомый ответственный работник. Походим вниз головой, отвечает Вадим Алексеевич. Еще несколько фраз по делу, взаимные вопросы о здоровье, о семье… Гномы дают серебристый отбой.

Вернувшись под бегонию, Вадим Алексеевич не сразу вспомнил — зачем тут эта черноглазая, глядящая на него с жадным ожиданием?.. Ах, да! Был вопрос, и он обещал ответить…

— Нулевой цикл универсама мы закладываем в сентябре. Значит, через месяц начнем валить. У вас все? Ко мне сейчас должны прийти…

— Нельзя, — сказала она, медленно вставая с кресла, со страшно расширенными зрачками. — Нельзя трогать тридцать четвертый номер по улице Грабовского!..

Главному архитектору на миг померещилось, что он и в самом деле совершает какое-то преступление… но Вадим Алексеевич отогнал это странное чувство и тоже встал. Заговорил отрывисто, резко, не скрывая, что беседа тяготит его:

— Почему нельзя? Что это, охраняемый объект? Памятник архитектуры? Если охраняемый, его и так не тронут… Вот — на той же Шалашовке, между прочим! — реставрируем монастырь Козьмы и Дамиана, триста тысяч отпущено… А? В чем дело?

— А вы поверите, — задыхаясь от волнения, почти шепотом спросила Ира, — вы поверите, — если… я скажу, что там… может быть… живут пришельцы с другой планеты?

"Ну все, приехали — начиталась фантастики — раньше в старых домах водились привидения, теперь инопланетяне — к психиатру ее, что ли? сейчас начнет плакать — надо все спустить на тормозах — и вон ее отсюда, вон сию же минуту!"

— Слушайте, — сказал Заборский, усилием воли придавая тону доброжелательность. — Допустим даже, что я вам поверю. Но… Вы представляете себе, что значит — изменить план застройки, разработанный десятками архитекторов, утвержденный всеми инстанциями?! В конце концов обратитесь в Академию наук. Пусть соберут комиссию, проверят… Будет соответствующий акт комиссии — сами возьмем вашу развалюху под стеклянный колпак… Договорились? Ну, всего хорошего.

Ударили по паутинным струнам, заплясали гномы. Вадим Алексеевич с облегчением шагнул к телефону.

III

— Ой, что это?! — вскинулась Натаха, нетерпеливым жестом велев Олегу замолчать. Отсветы пламени из открытой вьюшки жутковато изменяли ее толстощекое, вполне заурядное лицо.

Снизу, из-под пыльного, заваленного известкой пола, донесся неясный звук. Будто кто-то в недрах дома пробовал хриплую дудку. Не играл, даже не пытался сложить простенькую мелодию — просто дул то сильнее, то слабее, с неравными промежутками.

Ира, как и все, сидевшая с поджатыми ногами на разложенных газетах, торжественно выпрямилась и свысока поглядела на ошарашенного маменькиного сынка Олега.

— Это, наверное, под лестницей, там, где дырки! — нервно икнув, сказал Виталик. — Или нет, под крыльцом!..

— Неважно, где, — назидательно ответила Ира. — Важно, на ч е м они играют!..

— Ой, а на че-ом? — дрожа от возбуждения, заскулила Натаха.

Ира молчала, вслушивалась…

Желтый двухэтажный особняк по улице академика Грабовского, 34, был построен еще до революции, очевидно, каким-нибудь толстосумом, слышавшим, что есть на свете классицизм[2]. Широкие, будто во храм ведущие ступени крыльца; несколько пузатые колонны, точно приплюснутые "греческим" портиком, слишком пышным для небольшого дома… Стоял он во втором ряду зданий; некогда перед фасадом был разбит сквер, потом на его место воткнули неказистое строение, где размещались почта и продмаг. От сквера уцелели два-три старых дерева. Зато неоштукатуренный тыл особняка выходил прямо в лес. То, что Вадим Алексеевич Заборский презрительно называл "сорными зарослями", оплетало голые кирпичные стены диким виноградом, лезло в окна ветвями лип и акаций, осенью подступало к заколоченным дверям прибоем огненных листьев…

До войны жили в особняке какие-то скромные учреждения. Мирное время встретил он ничейным и заброшенным. Городу, крепко пострадавшему во время оккупации, было не до ремонта столетней развалюхи на окраине. Проходили годы; особняк ветшал, однако новые хозяева не находились.

В конце пятидесятых годов пустой дом открыли для себя ребята Шалашовки. При тогдашней скудности развлечений, при полном отсутствии подростковых клубов, игротек, спортзалов — двести квадратных метров под частично провалившейся, но все же крышей были роскошным подарком!

Внутренняя планировка особняка, с виду небольшого, оказалась изрядно сложной. За крыльцом был вестибюль с полом, затейливо выложенным из осколков мрамора. Оттуда вела на второй этаж певучая деревянная лестница, кое-где подгнившая и оттого еще более заманчивая. И внизу, и наверху за пустыми дверными проемами начинались заросшие паутиной лабиринты. Наверное, каждая из контор, живших тут до войны, пыталась перестраивать свои владения. К настоящим стенам были приткнуты дощатые и фанерные перегородки, почти все покоробленные, со щелями и проломами. Путаница чуланов, кладовушек, закутков и коридорчиков обещала великолепные игры. Просторных комнат оказалось немного. Разве что бывший актовый зал на втором этаже с уцелевшей изразцовой печью…

Ребята подрастали в ту нелегкую и своеобразную пору, когда нужда сочеталась с почти безграничной свободой; более того — порождала эту свободу. Нет худа без добра! Шалашовские не могли носить дорогие пальто, импортные сапоги или платья, которыми в наши дни гордятся друг перед другом не столько дети, сколько их не в меру тщеславные родители. Зато ребят не наказывали за дыру на штанах или рубаху, вымазанную грязью. Можно было сколько угодно лазать по заборам, устраивать плотины на ручьях, воевать с соседними улицами: в худшем случае мать вздыхала, зашивая или отстирывая — "все на тебе горит", чем и подтверждала законные права возраста.

Особняк сделался вотчиной подростков от двенадцати до четырнадцати лет. Младших братишек и сестренок не пускали туда, где они рисковали провалиться сквозь трухлявые доски, порезаться битым стеклом и т. п. Старшие парни и девушки больше интересовались друг другом, чем захламленным домом с его детскими "тайнами". Поэтому здание попало в руки самых неугомонных, предприимчивых, бесшабашных… Здесь играли в прятки; устраивали цирк, причем публики не было вовсе, зато вопил и кувыркался сразу десяток "клоунов"; переворачивали оба этажа и все доступные подвалы, затеяв войну. В ход шли самые разные виды "оружия"; особенно ценились хорошо сделанные арбалеты и катапульты для метания камней… Разлетались последние оконницы, гибли перегородки. Матери не успевали залечивать раны и ссадины. Наиболее строгие отцы воскресили порку. Директор школы шумел в райисполкоме, призывая отремонтировать особняк и вселить в него учреждение… или хотя бы забить наглухо все окна и двери. Возможно, он и добился бы своего — если бы не случилось одно событие…

Ребячье блаженство состояло не только в буйных играх. Дождавшись темноты, "хозяева" дома собирались в маленьком актовом зале, садились на пол, разжигали огонь в угловой печи, облицованной бело-синими старинными изразцами с изображением парусников и пышных кавалеров… и до одури пичкали друг друга жуткими историями. В ход шли и волшебные сказки, и кочевавшие по городу обывательские слухи о колдовстве цыган, гадалках или ведьмах; и собственные щедрые измышления с оживающими мертвецами, зачарованными кладами, нечистой силой… Эти разговоры, доставлявшие их участникам острое, ни с чем не сравнимое наслаждение, продолжались за полночь, а то и до рассвета. Ни искать своих отпрысков, ни карать их за позднее возвращение родители тогда не считали нужным: "куда он (она) денется: добро бы что путное, а это несчастье не пропадет…"

Должно быть, в одну из таких ночей, когда пацаны и девчонки, слушая очередную, тут же родившуюся небылицу о вампирах и черной руке, которая стучится в окно, вздрагивали от каждого шороха, от каждого трепета бликов и теней, от каждого волнения парусов паутины в углах под потолком, — в одну из таких ночей и произошло то самое.

Увы, никого из свидетелей ни на улице академика Грабовского, ни в окрестных кварталах уже не найдешь. Жизнь раскидала по свету. А их друзья детства, папы и мамы нынешних ребят Шалашовки, знают о невероятном событии лишь по пересказам.

То ли сверкнули в дверном проеме круглые, поболее совиных, глазища; то ли кто-то ловкий, темный нечеловечьими мягкими прыжками пронесся через комнату, а может быть, и одно произошло, и другое, и еще что-нибудь особенно жуткое третье — но только предрассветную Шалашовку огласили дикие ребячьи вопли. Участники собрания посыпались прямо со второго этажа, и будущий помощник прокурора республики Петр Приходько, не разбирая дороги, проломил забор чужой усадьбы, застрял и барахтался, трубно ревя, пока его не освободил и не выдрал хворостиной разбуженный домовладелец.

С тех пор прекратились баталии в особняке. Дети больше не приносили оттуда ссадины или расквашенные носы; родители успокоились; директор школы не распинался перед районным начальством — о доме напрочь забыли.

А между тем тридцать четвертый номер, как никогда, приковывал внимание подростков. Стало ясно даже самым легкомысленным: там обитают таинственные существа! В этом сходились все; но мнения по поводу природы страшилищ были самые разные. Некоему эрудированному старшекласснику удалось убедить многих, что домом завладели морлоки — полуразумные твари-людоеды из романа Уэллса "Машина времени". Все вроде бы соответствовало: ночной образ жизни, огромные глаза, ловкость, бесшумные движения… Наверное, писатель не просто выдумал их, а видел или хотя бы слышал о таких! Трусливые перестали и приближаться к особняку. Из числа смелых выделилась группа "охотников", решивших во что бы то ни стало поймать живого морлока. Они сутками пропадали в особняке, расставляя силки и самодельные капканы.

С "охотниками" чуть было не вступили в сильную вражду приверженцы другого мнения. Часть ребят, должно быть, нетвердых в атеизме, объявила глазастых прыгунов… выходцами из преисподней. Такой поворот игры (впрочем, давно уже более чем игры!) делал жизнь захватывающей, каждый вечер — сказочным. Едва дождавшись сумерек, прокрасться в актовый зал; мелом начертить "магический" круг, расписать пол диковинными знаками — и сидеть до зари при свечах, бормоча заклинания, частично вычитанные из книг, главным образом придуманные… А вдруг явятся? Больше того, станут покорны и выполнят любое желание?..

Не являлись. Не было ничего, кроме гудения дров в печи, кроме поскрипываний и потрескиваний рассохшегося дерева, кроме вздохов ветра в щелях и пляски искаженных силуэтов на стене. И уходили, разочаровавшись, заклинатели демонов. И, взрослея, сами над собой смеялись охотники на морлоков. И объявляли лгунами участников той, первой, уже легендарной встречи…

Но оставалась еще одна группа — может быть, наиболее верных легенде, настойчивых и вместе с тем бережных посетителей дома. Они не пытались ловить чудо капканами или опутывать заклинаниями. Боже упаси! Только благоговейно собираться, доказывать свое миролюбие — и ждать. Ждать бесконечно, неустанно: не покажутся ли? Когда-нибудь, как величайшую награду, получить сигнал, весточку. И, может быть, в отдаленном будущем предел мечты! — наладить подлинный контакт.

…Сначала предполагаемых инопланетян называли по старинке марсиане. Потом, с ростом потока фантастики, стали именовать пришельцами. Но кто они? Тайный исследовательский десант? Потерпевшие катастрофу? Разведка агрессоров, намеренных завоевать Землю?..

Последняя точка зрения вроде бы подтвердилась в середине шестидесятых годов. Город наконец-то вспомнил о доме-пасынке, наскоро подремонтировал его (впрочем, краска начала отваливаться уже через несколько дней) и вселил туда два учреждения. Первый этаж был занят пошивочным цехом облдрамтеатра; на втором разместились подготовительные курсы торгового техникума. Но, поскольку и штукатурка, видимо, не превосходила качеством краску, и крыша после ремонта не обрела герметичности, — после одного из хороших летних ливней потолки второго этажа рухнули по всей площади. Через некоторое время, когда дожди размыли перекрытие и струи грязной воды стали орошать то плащ Гамлета, то хитон царя Эдипа, проклиная разгильдяев-ремонтников, съехал пошивочный цех. Особняк вновь опустел. "Агрессия началась!" — вопили те из "Посвященных", кто опасался войны миров. Им обоснованно возражали: "Ничего подобного! Потолки обвалились ночью, когда в доме никого не было. Они не хотели жертв. И м надо было только выжить обе конторы. И вообще какие же они были бы разумные существа, если бы не могли постоять за себя…"

Споры продолжались долго. Однако спустя еще десяток лет, в течение которых особняк стоял сирым и бесхозным, неожиданно и вроде бы окончательно восторжествовала совсем иная версия.

Некая Светлана, достигнув двенадцати лет и получив право посещать собрания искателей контакта, решила отпраздновать свой день рождения в актовом зале особняка. Друзья-приятели натащили с собой хлеба, колбасы, домашних салатиков… и, конечно же, сластей. Девчонки, как положено, не удержались и начали с шоколада и пирожных; аппетит был испорчен, большая часть еды осталась нетронутой. Решив "Догулять" завтра, сложили припасы в одной из фанерных комнатушек, в стенной шкаф с уцелевшим засовом. Не то чтобы кого-нибудь опасались, а так, для порядка… Когда же снова собрались в доме, нашли шкаф распахнутым и порожним. Только пустые тарелки, похоже, тщательно вылизанные, стояли на полках да ток воздуха шевелил оберточную бумагу. И еще — сиротливо ютилась в углу, как бы подтверждая нелюдскую природу похитителей, запечатанная банка с маслинами. Ее и не вскрыли, и не унесли с собой.

К чести устроителей вечеринки, никто даже не подумал обижаться на "Пришельцев". И — немедленно потеснил все остальные варианты катастрофы звездолета. Ну, конечно, специально устроенную базу, мирную или военную, обеспечили бы всем необходимым!..

Искатели контакта мигом превратились в спасателей. Все, кто был на дне рождения Светланы, а затем и многие другие стали втихомолку таскать в особняк еду. Причем не только остатки своих завтраков и обедов, но и — не будем скрывать — продукты из родительских холодильников…

Вера в голодающих пришельцев держалась оттого, что приношения неизменно исчезали. Кто-то (и, несомненно, не сами ребята!) аккуратно очищал миски с супом и кашей, обгладывал кости или вареную кукурузу. Лишь консервы по-прежнему оставались неоткрытыми — "инструментов у них нет, что ли?" Напрасны были попытки отдельных скептиков свалить все на крыс. Ребячьи компании, вырастая, подхватывали эстафету… Так продолжалось много-много лет, пока не начался ропот: да когда же наконец эти чудища соизволят ответить на столь долгую заботу?! По всем правилам фантастики, они должны были бы уже давно выйти на свет и подать нам руку… или что там у них вместо рук? Нехорошо получается, а еще братья по разуму!.. Число кормильцев постепенно сократилось. Более того: воскресло мнение о хищных, завоевательских целях инопланетян. Мол, существам с хорошими намерениями незачем так долго прятаться…

В конце концов осталось лишь четверо непоколебимо веривших: день встречи разумов настанет, и все отступники, насмешники, разочарованные будут грызть себе пальцы от зависти. А если еще точнее — осталась Ира Гребенникова. Натаха во всем копировала обожаемую подругу; Виталик "ходил" за Натахой, маменькин сынок Олег таскался в особняк от безделья и одиночества — никто с ним не дружил, ибо был Олег себялюбив и капризен.

Правда, позднее у пришельцев внезапно нашелся еще один рьяный защитник. Он был свято убежден: большеглазые ночные зверюшки, о которых порою шушукались старший брат и его одноклассники (все из бывших "спасателей"), не могут быть злыми. И они наверняка проголодались, если им уже так давно почти не носят пищи. Звали эту чистую душу Виктором, или по-домашнему Витюлей, и было Витюле от роду шесть лет.

Малец нарушил негласный запрет, открывавший доступ в "гнездо вампиров" (уже и так окрестили ветхий дом!) только лицам, достигшим вдвое более почтенного возраста. Выпросив у матери мелочи, Витюля купил ириски, мужественно воздержался от их съедения и, чуть стемнело, понес кулек в актовый зал. Сверх того, шестилетний мудрец сделал то, до чего за тридцать лет не додумалось ни одно поколение охотников за морлоками, заклинателей демонов или искателей контакта. Он позаботился о духовной жизни глазастиков, то есть притащил им вместе с конфетами свою любимейшую обмусоленную дудочку. Скучно столько времени прятаться в темноте. Пусть хоть поиграют…

Совершив сей славный подвиг, Витюля не утаил его от старшего брата, за что и получил трепку. Но, наказав малыша в воспитательных целях, брат втайне преисполнился восхищения и поведал друзьям-приятелям о мудрости "Пузыря".

И теперь Ира Гребенникова с лучшей своей подругой Натахой, с Виталиком, который по школьному определению считался Натахой "Пусечкой и лялечкой", а также с маменькиным сынком Олегом — у изразцовой печи, где огонь был разведен скорее для романтики, чем для тепла, слушала Ира хриплые нестройные звуки, доносившиеся из-под пола. Звуки детской дудочки.

IV

"сЛ — смешанно-лесная зоогеографическая провинция. Полесский зоогеографический округ…" Фу, передохнем… Так, поехали дальше. "сЛ-1 западный район, СЛ-2 — центральный район, СЛ-3 — восточный район". Чудненько. А кто же у нас там водится? Богдан аккуратно стряхнул с пера лишнюю каплю туши, заглянул в машинописный текст и принялся вырисовывать: "Копытные: лось, олень благородный, косуля, свинья дикая…" Он вспомнил, какие у дикой свиньи забавные полосатые детеныши, точь-в-точь арбузы на ножках, и потихоньку засмеялся.

От работы над подписями и большой карты млекопитающих республики Богдана оторвала Леночка, секретарша директора музея:

— Нестеренко, на ковер!

Леночка была юная и беспечная, как щенок охотничьей собаки; она бодро вышагивала впереди по длинному коридору, раскачивая широкой голубой юбкой с накладными белыми карманами, а Богдан плелся за ней, и у него неприятно посасывало под ложечкой. О нет, Яков Матвеевич был совсем неплохим начальником: не давил своим действительно немалым научным авторитетом, не был тираном или педантом. Наоборот: ко всем сотрудникам, независимо от ранга, директор относился отечески, не загружая пустой работой, был щедр на шутки и улыбки. И все же, несмотря на молодость и недостаток жизненного опыта, Богдан бессознательно не доверял вечному благодушию Якова Матвеевича.

Директор встретил лаборанта в своем обычном духе: с прибаутками насчет того, какой большой стал Нестеренко и не собирается ли он жениться; похлопал парня по плечу, указал на истертое кожаное кресло. В тесноватом кабинете царил вполне домашний беспорядок, лишавший визиты к "самому" последнего оттенка официальности. Наваленные на подоконники подшивки газет; чучела птиц и лягушки в банках, оставленные чуть ли не основателем музея, чудаковатым помещиком гоголевских времен; штабеля книг; клетка с канарейкой, наивно полуприкрытая цветастым ситчиком — и, конечно же, пласты застоявшегося табачного дыма…

Устроив Богдана и привычном жестом подвинув к нему пепельницу, хотя тот не курил, Яков Матвеевич плюхнулся по другую сторону стола и с полминуты молча смотрел на гостя, комично вытаращив глаза под круглыми очками. Наконец, сказал:

— Н-да-а-а… Что же это ты, Богданчик, голубь ты мой сизый? Оперился, значит? В полет рвешься, новые теории выдумываешь? Ну, дай бог нашему теляти… Думать — это хорошо, брат, это здорово! Только надо иногда и со старшими советоваться, не такие мы уж глупые…

Если до настоящего момента была еще у Богдана робкая надежда, что вызвал его директор из-за какой-нибудь малоприятной, но все же мелочи, то теперь даже в горле пересохло от огорчения. Донесли! Доложили, причем явно в постыдном, карикатурном виде. Та же Леночка небось и постаралась…

Точно. Яков Михайлович зажег очередной "Беломор", уселся поудобнее и вполне дружеским тоном попросил:

— Давай, брат, просвети-ка меня, старого, что это там за неизвестных науке животных ты открыл… в чулане у тети Клавы?

— Какая тетя Клава, почему тетя Клава? — вскинулся от неожиданности Богдан.

— Ну, сторожиха наша… Это я для юмора, извини. Катай свою теорию, не бойся, может, еще и статью опубликуем в "Зоологическом журнале"!..

Делать было нечего, Богдан начал рассказывать. Кенарь время от времени принимался возиться, прыгать в клетке, требовательно посвистывать — директор шикал на него и снова впивался глазами в лаборанта. Давно уже не было у Богдана столь внимательного слушателя… А может, еще пронесет грозу и удастся хоть частично убедить Якова Матвеевича — он ведь все-таки ученый?..

Прежде всего Нестеренко пересказал, как умел, случай со своей бабушкой, имевший место году в сорок шестом или сорок седьмом. Бабушка вместе со своим женихом, будущим Богдановым дедушкой, а тогда демобилизованным молоденьким лейтенантом, поехала в село к будущей, опять-таки, свекрови, Богдановой прабабушке. И там, ночуя на сеновале, бабушка видела престранную ночную тварь, мохнатую и большеглазую; судя по всему, это существо постоянно жило под крышей хаты, хозяйка подкармливала его. Более того: шустрого глазастика успел рассмотреть при свете карманного фонаря и дедушка, и его фронтовой друг дядя Юра, который теперь генерал и живет в Москве, и дяди Юрина жена, то есть тогда еще не жена, в общем — тетя Зоя…

— Дружочек, — кротко сказал Яков Матвеевич, выпуская струю дыма в невысокий потолок. — Ей-богу, твоим родством и знакомством мы займемся в другой раз. Ближе к делу.

Богдан постарался сократиться. Когда после встречи с чердачным жителем вся компания, чуть не переломав себе ноги, посыпалась по лестнице в хату — а было уже часа четыре утра, — хозяйка Горпина как ни в чем не бывало вышла к ним и стала укладывать кого на полу, кого на кровати. На все охи и ахи ею были сказано одно: "Домовик это, дети, домовик; живет там с незапамятных времен; мы его не обижаем, и он нас не тревожит"[3]. Буднично так это сообщила женщина, простенько, словно приблудилась к дому обычнейшая куница или дикая утка свила себе гнездо на сеновале…

Зоологией Нестеренко увлекался еще в младших классах. Услышав о "Домовике", решил, что у диковинного создания, конечно же, есть плоть и кровь… только оно еще не описано учеными, как, например, снежный человек или живые динозавры, которых кто-то видел в болотах Африки. Стал осторожно расспрашивать людей. Из кучи выдумок, вранья и явного бреда психопатов постепенно отобрал с десяток свидетельств, мало-мальски заслуживающих доверия. "Домовики" встречались и в глуши таежной, и в столичных городах. Кое-кто мельком видел их; чаще — по косвенным признакам распознавали присутствие чудовищно ловких и скрытных тварей. Картина постепенно складывалась. К тому же Нестеренко усердно штудировал литературу — как сказочно-мифологическую, так и сугубо научную…

— В домовых верят по всей Земле и везде описывают их почти одинаково. Как правило, домовой ведет ночной образ жизни; он мал ростом, волосат, у него большие светящиеся глаза. Правда, кое-где в Европе его изображают человеком, чаще всего старичком низенького роста; но это, наверное, просто путаница, отголоски другого цикла легенд — о гномах, эльфах… — Яков Матвеевич слушал, порою ободряюще кивая; Богдан невольно увлекался все больше и больше.

— Есть очень интересные славянские предания. Вот, например… — Он выудил из внутреннего кармана записную книжку, распухшую от вложенных клочков бумаги и перетянутую резиновым колечком. — Карел Яромир Эрбен. "Баллады, стихи, сказки". Это замечательный чешский поэт, собиратель фольклора… Здесь есть большая сказка, которая так и называется "Домовые". Там, конечно, масса всякой мистики, но попадаются вещи очень даже несказочные. Можно, я прочту кое-что? Я вас не задерживаю?..

— Читай, голубь! — промурлыкал директор, подпирая рукой щеку. — Хоть отвлекусь ненадолго от бумаг своих треклятых… Давай!

У лаборанта снова заныло сердце — был, был в этом потакании здоровенный подвох! Но Богдан все же откашлялся и начал читать:

— "В Либеницах, в овчарне, тоже жил домовой, здесь его звали Шетек. На вид это был маленький мальчишка, только на руках и ногах у него коготки. О нем рассказывали много забавных историй. Шетек любил дразнить собак, кошек и индюков, любил насолить пастухам и батрачкам". И дальше. Одна девушка обварила домового кипятком, так он ей отомстил: "Однажды она лезла по стремянке на чердак, а Шетек взял да и запутал ее в стремянке так, что ей пришлось звать на помощь, чтобы ее выпростали". Затем Шетек, тоже в порядке мести, вплел сено в волосы одного пастуха, и тот был вынужден остричься наголо; разорвал туфли служанки, и все в подобном роде. Наконец хозяйка решила выгнать домового и позвала человека, который умел это делать. "Человек пришел, велел всюду насыпать муки и начал заговаривать домового. Шетек вопил так, что слушать было страшно; не хотелось ему уходить, но пришлось. На муке были видны следы, словно собачьи лапы…" Вы еще не замечаете во всем этом… ничего знакомого?

— Занятно, — сказал Яков Матвеевич, раздавил окурок в пепельнице и поскреб пятерней седую макушку. — Обезьяньи повадки, что ли? Ну да, точно, обезьяна. Зловредная такая, пакостная!..

— Вот именно, обезьяна… или что-то очень на нее похожее, предельно реальное! Хотя этот Шетек у Эрбена еще и разговаривает и делает всякие волшебные вещи, можно легко отделить правду от украшений, обычных для фольклора… Если позволите, еще пару отрывков. Вот… Действие происходит в средневековой Литве. — Богдан торопливо перелистал записную книжку. "Повелел князь креститься, я и окрестился, повелел Христу бить поклоны, я и бью, но чего же мне старой нечисти творожку жалеть, не кинуть ей печеной репы, пены не плеснуть с пива? Не сделаешь этого, лошади падут или коровы опаршивеют, молоко станут с кровью давать, а то и урожай пропадет… В старину этой нечисти лучше жилось… А нынче леса повырублены, есть нечего, по городам в колокола звонят, вот вся нечисть и зарылась в самых дремучих борах да и воет там с тоски. Пойдет литвин в лес, так там его то один, то другой божок за полу кожуха дергает: "Дай!", говорит…" Это — из "Крестоносцев" Генриха Сенкевича. Ну чем не экологическая картина? Антропогенное[4] воздействие на природу, вид в экстремальных условиях… И еще маленький фрагментик. Из книги "Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири", составил фольклорист Валерий Зиновьев. Это быличка — "свидетельское показание", основанное на народном веровании. Об одной крестьянке: "Однажды она опять осталась одна. Видит, кто-то вышел мохнатый… Зыбку качает с ребенком. И хохочет, и хохочет! Лицо белое-белое, а сам весь чернущий. Вот так покачает зыбку и исчезнет…" Рассказывает другая сибирячка: "А наутро-то в баню пошла, светло уж, все на работу идут, а я, говорит, баню открыла, а он — в дверях. Он меня в баню не пущат, стоит, а морда обезьянья".

— Лихо, брат! — восхитился директор — пожалуй, слишком шумно, чтобы казаться искренним. — Ну и что же это, по-твоему, за обезьяны такие, что при человеке кормятся? Может, ты уже и вид определил. Карл Линней?..[5]

— Нет, вид пока не определил, — смущенно сказал Богдан. — Но семейство, пожалуй, знаю.

— Да ну?! Кто ж такие?

— Вы почти угадали с обезьяной, Яков Матвеевич. Подотряд полуобезьян, семейство лемурообразных, подсемейство… ну, наверное, лемуровых, точнее сказать не могу. Да, именно лемуры! Мне это пришло в голову еще классе в пятом-шестом, когда я впервые прочел о мадагаскарских лемурах и понял, какое у них великолепное сходство с нашими домовиками! У мальгашей[6] лемуры окружены суеверным страхом и почти религиозным поклонением. Они якобы могут превращаться в людей. Духи малагасийской мифологии выглядят так же, как лемуры. Это карлики, сплошь покрытые волосами, являющиеся ночью в дома: злые — калануру и добрые — вазимба; тем и другим надо жертвовать еду… совершенно как нашим домовикам!..

— Молодец, — покровительственно кивнул Яков Матвеевич. — Кстати, а ты знаешь, что один близкий родственник лемура, филиппинский долгопят, так и называется…

— …"Тарзиус спектрум", то есть долгопят-привидение, он же "кобольдмаки", или маки-домовой! — бойко подхватил лаборант.

— Ну-у, брат! — совсем расцвел директор. — Вот это да! Моим бы аспирантам такое знание материала, сукиным детям… Значит, по-твоему, некий вид лемуров, живущий, можно сказать, по всему свету, с давних времен научился почти незаметно сосуществовать с человеком, кормиться за его счет… и везде его окружали легендами, поверьями?

— В общем, так, — сказал Богдан, опять внутренне съеживаясь. Вот оно, начинается… Директор, очевидно, не только из чистого любопытства столь терпеливо слушавший его, мало-помалу берет разговор в свои руки.

— А откуда же все-таки все эти предрассудки взялись? Как ты там читал — молоко будет с кровью, урожай пропадет?.. Может, это не простые лемуры, а с какими-нибудь там… экстрасенсорными свойствами?

"Ловит, — отчетливо понял Богдан. — Хочет ущучить на идеализме". Ответил, стараясь говорить логично, продуманно… и чтобы не изменял голос:

— Да нет, никаких таких свойств у них нету… Чтобы понять суеверных… скажем, крестьян, надо просто поменять местами причину и следствие. Считалось: если домовой доволен хозяевами — в доме уют и достаток, если домового разозлить и он покинет жилище — начнутся всякие беды. А на самом деле все наоборот: где благополучно — там домовой, то есть лемур, охотно селится, где нищета и разорение — туда его не заманишь, там просто есть нечего… Впрочем, если домовика избаловать подачками, а потом вдруг лишить их, он, наверное, может стать зловеще активным, как те литовские "божки" у Сенкевича: например, примется воровать или пугать хозяев, чтобы кормили.

— Да ты, брат оказывается, еще и эколог!..

Пропустив мимо ушей эту ехидную реплику, Богдан продолжал:

— У нас, на Руси, верили, что домовой, разгневавшись, может душить людей во сне, особенно маленьких детей. Было даже такое интересное поверье. В семью, где есть незамужняя дочь, приходили сваты. Когда девушка отказывала им, она заявляла об этом откровенно: не пойду за вашего жениха, и все. Но если сватовство принималось, невеста подавала условный знак: становилась у печи и как бы в смущении молча скребла пальцем штукатурку. Объяснение следующее: "Чтобы не узнал домовой…" Я все это понимаю так. Устоявшийся быт позволяет ночному животному чувствовать себя спокойнее. Оно точно знает, когда кто из хозяев встает, когда ложится спать; кто в какое время выходит из дому, когда семья садится есть, и прочее… Значит, можно строить свою жизнь, не рискуя попасться кому-нибудь на глаза, привлечь к себе лишнее внимание. А если, скажем, дочь выходит замуж, покидает семью или того хуже — приводит мужа в дом, — система поведения домочадцев меняется, надо срочно перестраиваться, ломать привычки. Лемур волнуется, злится, начинает делать пакости. Вот девушка и скрывает свое согласие; царапает побелку, указывая, что там, мол, за печкой, — он, тот, который ничего не должен знать… В случае же появления ребенка — совсем плохо: младенец кричит по ночам, всех будит, день и ночь перепутаны… Наверное, потому они в деревнях иногда и придушивали детей… вряд ли насмерть, но пытались!

— Ага, ага, чудненько… — Директор вдруг поднялся из-за стола невысокий, с большим животом, — закурил новую папиросу и стал ходить взад-вперед, заслоняя свет в окне. — А тебе не кажется, что современные лемуры… как бы это сказать точнее… немного глуповаты для такой сложной роли, для таких почти разумных действий? Тут нужен развитый интеллект; а полуобезьяны очень примитивны, во многом близки к низшим млекопитающим. У тех же долгопятов мозг просто задавлен их огромными глазными яблоками…

Слава богу, с этой стороны Нестеренко был готов к ответу:

— Нет, Яков Матвеевич, лично я думаю, что домовые — это не современные лемуры, а уцелевшая ветвь ископаемых. Вы же знаете, были вымершие виды с большим черепом, с крупным и сложным мозгом — мегаладапис, например, или хадропитек…

— На Мадагаскаре, — как бы невзначай уронил собеседник.

— Необязательно! Кости древних приматов найдены и в Азии, и в Северной Америке. Наверное, какая-нибудь группа лемуров прибилась к первобытному человеку… шла за кочевьем, подбирала объедки… но, в отличие от собак или кошек, не дала себя приручить, не попала в зависимость. Вероятно, это самый удивительный в природе способ выживания. Стать нашей тенью; постоянными, но незаметными нахлебниками… Страхи крестьян были им исключительно на руку. Никто даже не пытался искать, преследовать… Потом, видимо, лемуры проникли и в города.

— Скажи, пожалуйста! А где же они тут прячутся?

— Ну, мало ли мест!.. Здесь это даже легче, чем в лесу. Парки, чердаки, подвалы, склады, коммуникации, дома, откуда выселены жильцы, цеха и конторы в нерабочее время, новостройки… И с кормежкой нет проблем. Одни наши мусорники чего стоят, сколько съестного выбрасываем!

— И все-таки, Богданчик, как же их до сих пор так толком и не видели? За тысячи-то лет?

— Отчего же, видели! Достаточно часто, чтобы сочинять легенды, и недостаточно — чтобы считать обычными животными…

— Ладненько. Ну а, скажем, трупы? Они ведь когда-нибудь умирают, лемуры твои? Куда они девают мертвых? Почему никем ни разу не найдены шкуры, скелеты, хотя бы отдельные кости?..

У Богдана, чувствовавшего себя, как под обстрелом, мелькнула слабая надежда — если не доказать директору свою правоту, то хотя бы отступить с честью… чтобы все-таки Яков Матвеевич не считал его помешанным, а относился с некоторым уважением: мол, парень со странностями, но толковый!.. И он ответил по возможности без запинки:

— У многих животных есть укромные места, куда они уходят, почуяв приближение смерти. Например, у слонов. Тем более легко устраивать тайные кладбища лемурам, с их невероятной ловкостью, со способностью проникать куда угодно… Кроме того, такие "конспираторы", как они, могли разработать и свои… так сказать, способы ликвидации умерших. Например, обычнейшие похороны, закапывание в землю. А может быть, и пожирание. Природа наших условностей не знает…

— Бр-р… страсти какие! — помотал головой Яков Матвеевич. И вдруг, остановившись, сказал — как прежде, улыбчиво, ласково, только выцветшие глазенки колюче сузились: — Тогда уж проще предложить кремацию. Сжигать-то надежнее всего, а? Может, они у тебя еще и огнем владеют, Богданчик?

Его словно кипятком обварило, вспотели пальцы на подлокотниках кресла. Вот оно! Ничего не скажешь, долгую артподготовку провел старик; теперь, значит, идет в атаку… Богдан неуверенно попытался возмутиться; но директор, вернувшись в кресло, только рукой махнул: молчи, мол, хватит болтовни! И заговорил сам, уже без напускного дружелюбия, отчеканивая каждое слово.

— Вот что, друг любезный! Слушал я тебя внимательно, да… хотел как следует разобраться, чтобы больше мы с тобой не возвращались к этой теме. Теперь ты меня послушай. Первое, что я тебе скажу, — жаль мне твоих усилий. Времени, что ты потратил… господи, сколько материала перевернул, сочинил целую диссертацию. Твою бы энергию да в мирных целях… — Яков Матвеевич приглашающе усмехнулся, но, не увидев ответного веселья, нахмурил брови и продолжал жестче прежнего: — У тебя, брат, извини меня, не гипотеза, а байка для младших школьников! Шутка ли — неизвестный науке вид высшего млекопитающего, примата; да еще живет не где-нибудь в джунглях Амазонки, а чуть ли не в каждом доме! Да ведь если бы оно так было, уже все музеи были бы забиты костями твоих лемуров! Пусть они друг друга хоронят, поедают, что угодно, но если они тут обитают, как ты говоришь, с первобытных времен, то хоть какие-нибудь остатки мы бы выкапывали вместе с мамонтами, с ледниковой и послеледниковой фауной… как тех же тобой упомянутых хадропитеков находят на Мадагаскаре!

— Может быть, здешняя популяция[7] как раз очень маленькая… попытался вставить слово Богдан, но лишь навлек на себя новые громы:

— Маленькая? А кто тут только что говорил, что в домовых верят по всей Земле? Почему не только у нас — нигде не найдено ничего похожего, ни в каких слоях? Но если даже маленькая популяция, особенно если маленькая, — как ты себе представляешь ее выживание? Вы генетику там, у себя на факультете, учите? Что-то верится с трудом… У известных лемуров — в каком количестве рождаются детеныши? Ну-ка, скажи, знаток!

— У разных видов по-разному, — обреченно сказал Богдан, уже зная, какую мину подводит директор. — Но, в основном, один-два детеныша, не больше.

— Ну так неужели непонятно, что при таком слабом, медленном воспроизведении популяция должна быть огромной, многочисленной? Иначе возникает инбридинг[8] — выбирать-то не из кого! Наследственность будет испорчена; начнется вырождение, вымирание — дошло наконец?

— Дошло… — сдерживая подступающие слезы, ответил Нестеренко. — А может быть, у них как раз такая наследственность… как результат эволюции, приспособления… что они могут заключать браки внутри семьи, между братьями и сестрами, и не вырождаются?..

Яков Матвеевич презрительно выпятил губу:

— Смелее, смелее надо фантазировать, дружочек, если уж взялся! Как тебе, например, такой вариант: домовые живут по сто тысяч лет и раз в десять тысяч рождают одного детеныша? Потому и костей их не находят, — все живы, — и вырождение еще не успело произойти… А? И никаких проблем!

— А почему бы и нет!.. — на свое горе брякнул Богдан. Ответом был крепкий удар директорской ладони по старинному, красного дерева столу. Наверху заметался, посыпал труху из клетки всполошенный кенарь.

— Ну, все! Порезвились, и хватит! — Лицо Якова Матвеевича окончательно стало злым, углы рта опустились. — Запомни раз и навсегда: здесь научное учреждение, а не клуб любителей фантастики! И вот что еще… обижайся, не обижайся… будешь засорять головы ребятам своими домовиками, суевериями этими старушечьими — выгоню! — Директор перевел дух, раздавил очередной окурок и сказал хриплым, но уже почти спокойным голосом: — Ну, иди, работай. Когда-нибудь мне же спасибо скажешь за то, что не дал тебе чепуху болтать и на чушь время тратить. Ученый, брат, из тебя все-таки получится, теперь, как ни странно, я в это верю… Иди-иди, свободен!

V

После многих дней дождя, унылых и промозглых, точно мокрые подвалы, солнце вернуло земле свою ласку; наступила благодатная пора, завершение лета.

Вадим Алексеевич неторопливо брел по центральной аллее парка. Близился закат, день поминутно терял яркость; так раскаленный добела металл, остывая, подергивается краснотой. Свободных мест на скамейках не было. За оградой детской площадки взрослая пара каталась на доске с лошадками; доска тупо стукалась оземь, и девушка всякий раз кокетливо взвизгивала. Дальше начиналась дикая зона, обреченная Заборским на уничтожение, — путаница кустарников и мелколесья. Оттуда тянуло запахом стоячей воды.

Свернув по боковой дорожке, он скоро вышел на улицу. Здесь начался частный сектор, еще не тронутый градостроительными реформами. Сквозь густую листву садов поблескивали, отражая вечернее зарево, будто игрушечные стеклышки в белых рамах; аляповатые георгины и тигровые лилии пестрели на дворовых клумбах. Горбатая булыжная мостовая, прихотливо сворачивая, вела все круче вниз. Теперь прогулка Вадима Алексеевича уже не казалась бесцельной. Ускоряя шаг, спускался он в долину. Редкие прохожие попадались навстречу. Из-под железных ворот выбегал ручей, должно быть, от испорченного крана; двое-трое ребятишек у обочины самозабвенно пускали щепки по воде и бежали за ними…

Неподалеку отсюда он побывал днем. Солнце, нестерпимое для глаз, радужным пузырем всплывало к зениту. Серая "Волга" главного архитектора медленно катилась по горячей пыльной улице, мимо глубоких заборов и облупленных корпусов старого завода, который также подлежал сносу. Посреди площади, где раньше разворачивался маршрутный автобус, стоял багроволицый коренастый прораб. При появлении Вадима Алексеевича он почтительно приподнял сетчатую шляпу; лоб опоясывала глубоко отпечатанная борозда.

Ограда ближайшей усадьбы была свалена. Посреди двора на разъезженных остатках клумбы серым носорогом топтался бульдозер. Наискось вверх от него натянутой струной шел трос, зацепленный за простенок второго, деревянного этажа дома, — низ был кирпичный. Натужно взревев и выплюнув струю дыма, машина пошла вперед. Дом пошатнулся, затряс балконом с вырезанными перилами. Затем фасадная стена угрожающе накренилась вслед бульдозеру и рухнула; брусья верха смешались с кирпичным обвалом, брызнули стекла, двор заволокла пыль.

Заборский не сводил глаз с картины разгрома, и неожиданные мысли явились ему. Вот перед ним это жилище, человеческое гнездо, где рождались и умирали поколения… уже приговоренное к гибели, но еще почти целое, лишь непривычно открытое взорам. То, что было спрятано от посторонних уют гостиной, святилище спальни, уединенный мирок детской, — обнажилось, точно внутренности организма, когда упала стена. Комнаты над комнатами, оклеенные обоями разного цвета и рисунка; артерии труб, нервы проводов, зубчатый позвоночник лестницы, белая челюсть уцелевшего умывальника…

Рабочие снова зацепляли наверху трос — валить другую стену. В соседней усадьбе тоже трещало и рушилось, там второй бульдозер воевал с сараями. Солнце, отразившись от какой-то блестящей штуки за кустами, ослепило Заборского. Он отвернулся.

Что-то нервы некстати разыгрались. Отчего бы это?

…Непроницаемо темные, тоскливые, умоляющие глаза на бледном большеротом личике. Ира. Ира Гребенникова.

— …Сегодня только с краю отщипнем, — перекрикивая шум, радостно сообщил прораб. — А завтра, значит, раскатаем до самой генерала Панфилова!..

Неопределенно кивнув, Вадим Алексеевич полез обратно в машину. "Волга" задним ходом выползла прочь с укатанной площади, вокруг которой были лязг и скрежет и вставали дымные столбы, словно на поле боя.

…Он еще побывал и у себя в кабинете, и в строительно-монтажном управлении, и на заводе железобетонных конструкций. Но в конце дня, позвонив домой, чтобы скоро не ждали, велел водителю ехать к окраинному парку. Сам от себя пытался скрыть, что хочет не просто побродить среди зелени, развеять нервную усталость, но оказаться ближе к обреченной Шалашовке. И вот сейчас, шагая в закатном червонном золоте по разбитому асфальту тихой улицы Грабовского, Вадим Алексеевич переживал странное, тревожное состояние. Он знал совершенно однозначно, что должен сделать дальше, и знал, что сделает это, — вроде бы и не слишком важное дело, просто даже незначительное, но сделает непременно, выполнит, как некий долг… Долг перед собой — или перед кем-то другим? Уж не перед парой ли непроницаемо темных глаз? Чушь, неужели Заборский стал сентиментален?.. Он выдавил из себя смех, диковато прозвучавший в пустынных кварталах, но с пути не свернул и шага не замедлил, покуда за унылой коробкой, откуда уже выселили и почту, и продтовары, не открылся желтый особняк, сильно тронутый разрушением, с пузатыми, словно горшки, колоннами.

Когда Заборский всходил по истертым ступеням крыльца, свет низко висевшего солнца внезапно померк. Рваные, быстро несущиеся полосы, будто тени хищных птиц, пересекли разбухший тусклый диск. Впервые за весь ленивый знойный день в пыльных кронах шевельнулся ветер.

Вадим Алексеевич вошел, и его разом охватила банная духота. Дом, за дождливые недели напитавшийся, как губка, влагой, а затем разогретый жаркими погодами, теперь испускал пар. Нестерпимо пахло прелым тряпьем, котами, затхлостью нежилых углов.

Повинуясь бессознательному любопытству, Заборский тронулся наверх. Доски лестницы подавались под ногами, точно клавиши. На дворе опять захлопотал ветер, ему ответили гулкие вздохи и посвисты в недрах особняка, заколыхались под потолком клочья паутины. Вадим Алексеевич сделал еще шаг — и вдруг ступень, которой он едва коснулся подошвой, провалилась. Канула вниз, словно нарочно подпиленная.

Левая нога Заборского скользнула в пустоту; присев, он удержался судорожно стиснутыми пальцами за хлипкие перила. Пришло жгучее чувство реальности. Боже мой, да зачем он здесь — ответственный работник, отец семейства, интеллигентный, уважаемый человек сорока шести лет от роду?! Если бы дочь-студентка, которую он вечно бранит за разгильдяйство, увидала его в таком положении, или, скажем, кто-нибудь из подчиненных, или наоборот — из партийного руководства полюбовался, как главный архитектор огромного города висит на гнилой лестнице в пяти метрах от пола, опасаясь шагнуть вверх или начать спуск!..

Неужели все дело именно в е г о дочери, в Насте? Немногие знают, какая боль постоянно гложет подтянутого, респектабельного Заборского, какая обида на судьбу… Это так страшно, когда твое дитя, плоть твоя, которую совсем недавно держал ты на руках крошечной и беспомощной, вдруг становится чуждым, враждебным созданием, опрокидывает все надежды… Настя, Настенька… Вот с той бы, с черноглазой гулять по набережной, кормить ее шоколадом, беседовать на всякие отвлеченные темы — о Вселенной, о прошлом, о будущем… Говорят, не выбирают родителей; получается, увы, что детей тоже не выбирают.

Вадим Алексеевич медленно вытянул ногу из пролома, носком туфли попробовал следующую доску. Как будто надежно… Почему же он все-таки не возвращается, почему столь упорно стремиться наверх? Только ли ради того, чтобы очистить совесть перед полузнакомой школьницей Ирой? Да нет, разумеется. Не только. С незапамятных (а впрочем, по ощущению — вчерашних) мальчишеских времен Заборский привык действовать наперекор собственной слабости. Должно быть, потому и выбился в люди. Например, доказывал, что ничего не боится — ни завтрашней контрольной по математике, ни темноты, ни вечно пьяного полуидиота из соседнего двора по прозвищу Билли Бонс. Доказывал всем окружающим… но прежде всего себе. И сейчас тоже — себе. Если он поддастся слабости, раздражению, уйдет, не осмотрев дом полностью, — останется в душе саднящая точка. Стыд.

Поднявшись наконец на площадку, Вадим Алексеевич увидел справа дверную раму, а за ней — комнаты, сплошь заваленные рухнувшей штукатуркой. Туда не тянуло. Зато справа обреталась дверь почти целая, только с дырой на месте замка и плотно притворенная — а что же возбуждает исследователя больше, чем закрытая дверь?..

Заборский не без волнения отворил — и очутился в коридорчике меж двух фанерных перегородок. Здесь когда-то разделили часть зала на клетушки. Но дальше расстилалось пространство потемневшего паркета, на котором тоже хватало штукатурки, однако больше было старых газет. Слежавшаяся пресса образовывала толстое одеяло перед устьем большой, до потолка, изразцовой печи в углу. ("Черт — отличные изразцы, прошлый век — надо бы их ободрать отсюда, прежде чем рушить!..") Зоркий глаз архитектора сразу отметил под печью с полдюжины еще не покрывшихся пылью лимонадных бутылок. Очевидно, здесь собирались.

Косоугольники света на полу погасли, будто кто-то разом заслонил оба больших, вдребезги разбитых окна. Уже не отдельные пряди туч неслись через небо — победно разворачивалось тяжелое знамя грозы. Вадим Алексеевич подумал, что обвалившиеся потолки — плохая защита от ливня. "Зря я отпустил машину, — вспомнить, что ли, юные годы? — в "Авангарде" я тянул на первый взрослый — рвануть кросс до автобусной остановки? — дыхания, пожалуй, хватит, — а скорости? — сейчас разверзнутся хляби!.."

К Заборскому возвращалась его привычная ироническая трезвость. Да нет, пожалуй, жгучая досада, такая, что впору заплакать. Обманула Ира. Безжалостно обманула та, которую он только что любовно представлял на месте своей дочери. Конечно, раз она с дружками устраивает здесь тайные пиршества, ей никак не желательно, чтобы дом сносили. Но выдумать ради этого целый фантастический сюжет, явиться к главному архитектору! Ах, скверная девчонка, врунья, дрянь, дрянь… Купился, старый дурак, — вот тебе!

Он решительно повернулся уходить, но помешкал, вспомнив о предательской лестнице. Что ж, отступать некуда… Заборский сделал шаг и замер. За спиной тихонько звякнуло. Еще раз, еще… Похоже, что две стоящие рядом бутылки ударяются боками. Подземные толчки? Да нет, он бы почувствовал.

Вадим Алексеевич снова поглядел в сторону печи, разрисованной по белому тысячами затейливых синих фигурок. Понятно, рядом с печью никого не было. Плотно закрытую чугунную дверцу покрывал слой пыли. Больше не звенели бутылки; зато наступил черед иных, еще более загадочных звуков. Казалось, что дом кряхтит и почесывается, пронизанный некими токами в преддверии разгула стихий. Шелестело, скреблось, шуршало и взвизгивало то в одном конце зала, то в другом, то за стенкой, то под самыми ногами…

Заворчав, электрически полыхнуло небо. Что-то мягко упало в печи и завозилось, тряся изнутри дверцу. Главный архитектор пятился, боясь оказаться спиной к залу. За ним проскрежетало и громко щелкнуло…

Вадим Алексеевич обернулся прыжком, лицо его исказилось. Дверь в конце коридорчика, через которую он вошел сюда, не прикрыв ее, стояла захлопнутая. Издав нечто вроде короткого храпа, Заборский рванул на себя ручку — но дверь, лишенная замка, держалась крепко, словно взятая на ключ.

И тогда главный архитектор города побежал — не чувствуя ног, ринулся обратно мимо перегородок, наискось через шепчущий, бормочущий пустой зал к лишенному стекол окну.

Он успел еще услышать, как визжит на несмазанных петлях, отворяясь, заслонка печи.

Если бы в окрестных домах оставались жители и кто-нибудь из них выглянул полюбоваться вечерней грозой — он увидел бы незабываемое зрелище. Сквозь оконную раму во втором этаже особняка вымахнул, не удержавшись затем на ногах, мужчина в отличном светлом костюме, с лицом перепачканным и обезумевшим. А если бы наблюдатель еще и знал в подробностях историю "Поисков контакта" — он, безусловно, отметил бы, что беглец воспользовался именно тем окном, в котором лет тридцать пять назад, спасаясь от ночного ужаса, собственным телом высадил стекла нынешний помощник прокурора республики Петр Приходько.

VI

"Директору …го областного краеведческого

музея доктору сельскохозяйственных наук

Гордейчуку Я. М.

от лаборанта отдела зоологии и палеонтологии

Нестеренко Б. Г.

3 а я в л е н и е

Прошу освободить меня от занимаемой должности по собственному желанию".

Все. Остается лишь поставить число и подпись. Два дня он мучился, прежде чем принять это решение; но теперь оно бесповоротно. Мама, конечно, расстроится: ей так нравилось, что Богдан "Пошел в науку". Но ничего. Она поймет, что сын больше не может оставаться там, где его жестоко оскорбили…

— Нестеренко, на ковер!

Не сразу обернувшись на голос беспечной секретарши Леночки, он подумал, что так даже лучше. Старик и рта не успеет раскрыть, чтобы выложить порцию обидных слов, — а тут Богдан хлоп ему на стол бумагу! Это будет хорошая пощечина. Пусть не считает себя всесильным… Богдан быстро подписался, черкнул дату и, взяв листок, вышел вслед за Леной. На секунду ему стало жаль расставаться со своим отделом, с привычной за два года работы большой темноватой комнатой; с товарищами в застиранных синих халатах — каждый колдует за своим столом; да и стола родного стало жаль, такого обжитого, где он и писал, и рисовал, и препарировал… Поборов себя, Богдан твердо закрыл дверь.

Войдя в кабинет директора, он увидел там своего завотделом, Павловского. Рыхловатый, рано облысевший, Роман Викторович скромно сидел в углу, и вид у него был такой, точно Павловского внезапно разбудили и он еще не успел прийти в себя. Более того — растерянность читалась в поведении Якова Матвеевича. Директор явно не знал, как начать разговор.

Походив взад-вперед с папиросой и зачем-то поправив стеклянную поилку кенаря, Яков Матвеевич наконец выдавил из себя:

— Такие дела, брат… Получается, что мы с тобой опять должны вернуться к старой теме, к твоим домовикам!

— А я не хочу к ней больше возвращаться! — удивившись собственной смелости, громко сказал Богдан. Против ожидания, Яков Матвеевич лишь дернул седой бровью и примирительно ответил:

— Ладно, ладно! Знаешь, кто старое помянет… — Он взял со стола бумагу, протянул ее мятежному лаборанту. — Вот… Как снег на голову заинтересовались твоими зверушками серьезные люди. То есть не именно твоими и не благодаря тебе, но чем-то очень похожим. Почитай-ка…

Это было письмо, отпечатанное на машинке; обычный лист, не казенный бланк, но подпись внушала легкий трепет: "П. К. Приходько, помощник прокурора республики". Высокопоставленный юрист писал, что к нему на прием явилась школьница, специально приехавшая из областного центра, откуда был родом сам Приходько. Девочка, оказывается, знает понаслышке о некоем детском приключении прокурора, а именно о том, как лет тридцать пять тому назад в старом нежилом доме Приходько столкнулся с весьма странными и скорее всего неизвестными науке ночными животными. Школьница и ее друзья, как бы приняв эстафету от сверстников юриста, "опекают" этот дом, так и оставшийся незаселенным. По ее сообщению, неведомые существа продолжают тем или иным образом обнаруживать свое присутствие. Поскольку особняк в самом близком будущем подлежит сносу, Приходько просит сотрудников краеведческого музея произвести тщательное обследование. Адрес: улица академика Грабовского, 34.

В груди Богдана точно лопнула глухая перегородка, мешавшая сердцу биться свободно. Слезы навернулись на глаза. И даже директор вдруг показался не столь уж неприятным: ну, погорячился человек, с кем не бывает… Лаборант незаметно скомкал за спиной свое заявление.

…То был вторник; а в пятницу они с Романом Викторовичем, руководившим "экспедицией", выехали на улицу Грабовского. Всей исследовательской техники был у них потрепанный УАЗ-469 — музей никакой поисковой аппаратурой не располагал. Правда, Богдан заикнулся, что надо бы-де попросить у военных прибор инфракрасного видения; но Роман Викторович объяснил, что на согласование и получение допуска к такому прибору уйдет не один месяц, а до сноса особняка осталось не больше недели…

Лаборант заранее разыскал по телефону Иру Гребенникову (разумеется, это она ездила в столицу к Приходько). Когда "уазик" вкатился во двор тридцать четвертого номера, там уже ожидала небольшая группа ребят, среди которых Богдан как-то сразу выделил щуплую девчушку в линялых джинсах и голубой ветровке. Поразили ее глаза — непрозрачные, пугающе темные, особенно по контрасту с бескровным некрасивым личиком. Были в них недетская тоска и страстное ожидание… чего? Разгадки чуда?.. Остальные выглядели вполне буднично: щекастая румяная вертушка, которую товарищи именовали Натахой; робкий Виталий, из числа тех стремительно растущих, хрупких ребят, которым всегда коротки рукава и брюки; подозрительно глядящий исподлобья, надутый, капризного вида бутуз, по имени Олег.

Богдан, конечно, ожидал, что их посвятит в тайны дома черноглазая Ира, но на деле случилось иначе. Его и Павловского буквально потащила за собой шустрая Натаха. От нее не отставал верный паж Виталик; Олег плелся по пятам, делая вид, что все ему трын-трава, но на самом деле сгорая от любопытства; и лишь зачинщица держалась поодаль. На все, что делали зоологи, она поглядывала даже с некоторой неприязнью… И уж наверняка с великим недоверием.

Однако больше всего поразило Богдана поведение Романа Викторовича. Шеф бродил по особняку ленивыми медлительными шагами, качая головой, слушая непрерывную трескотню Натахи… и ничего не делал. Даже под ноги смотрел главным образом для того, чтобы не споткнуться и не выпачкаться. В то время, как Богдан излазил все паутинные углы, заглянул и посветил фонариком во все дыры, измазался по уши, дважды чуть не покалечился, разыскивая любые, хотя бы минимальные "вещественные доказательства" клочки шерсти, остатки пищи, экскременты, — Павловский с явной брезгливостью обходил грязные места, груды штукатурки и не скрывал, что торопится окончить осмотр. Скоро он даже начал подгонять лаборанта: мол, есть неотложные дела в музее…

Наконец, Натаха подвела их к самому "таинственному" месту в доме тому, где, по мнению "искателей контакта", начинался путь к обиталищу ночных ловкачей. В стене под лестницей зияли два отверстия размером с книгу — выводы неведомых труб или стоков; кто теперь разберет, для чего они были сделаны? Оттуда глядела темнота, полная и неоспоримая, хоть режь ее ножом, пахло чем-то сладковатым, дурманящим.

Роман Викторович остановился перед одним из проемов, не выпуская изо рта сигареты, и сказал, что не видит реальной возможности исследовать их глубину. Виталик, начитавшийся фантастики, возбужденно забормотал что-то насчет тележки с маленькой видеокамерой. "Ну, брат, таких штук у нас нет и быть не может!" — подражая директору, развел руками Павловский. Молчавший до сих пор Олег, мрачно сопя, предложил закачать в "норы" воду через шланг или бросить по дымовой шашке. Мгновенно перейдя от созерцания к ярости, Ира зашипела на опешившего бутуза: "сначала я тебя туда самого засуну!" Ее глаза на меловом лице расширились так жутко, что Богдана пробрал озноб, будто от встречи с теми…

Павловский поспешно согласился с Ирой: конечно же, такие варварские методы не подходят, да и вряд ли что-нибудь дадут! Он цеплялся за любой предлог, чтобы поскорее свернуть поиски. Тем более что все усердие Богдана оказалось тщетным. Единственными животными, чье присутствие в заброшенном доме не вызывало сомнений, были бродячие кошки…

По дороге в музей Роман Викторович клевал носом и только один раз очнулся от сонной одури, чтобы воскликнуть: "Ну, цирк! Ну, кино!.." Богдан стиснул зубы, удерживаясь от грубого ответа. Он мучил себя, лихорадочно перебирая варианты: что делать, какие еще исследования можно провести в старом доме при их полной приборной нищете и бессилии? Тем более что от вечно дремлющего, ко всему безразличного Павловского никакой помощи ожидать не приходится. Всей энергии шефа хватит лишь на то, чтобы сегодня же накатать письмо об отрицательном результате осмотра; Яков Матвеевич, злорадно посмеиваясь и отпуская шуточки насчет того, что не у одних лаборантов бывают мозги набекрень, это письмо подмахнет и отправит в столицу; бедняга прокурор вздохнет и распрощается с детскими фантазиями; а дом снесут. Что же все-таки еще можно предпринять… в одиночку?

Или не в одиночку?

Вечером следующего дня Богдан позвонил Ире Гребенниковой.

…Они гуляли по проспекту Дружбы, ели мороженое из вафельных стаканчиков и приглушенно беседовали. Если бы прохожие могли услышать этот разговор, они наверняка усомнились бы в душевном здоровье нескладного, сутулого, рукастого молодца, еще сохранявшего мальчишескую развинченность движений, и его бледной большеротой спутницы.

— Так ты, значит, предполагала заранее, что у нас ничего не выйдет?

— Не предполагала, а знала.

— Зачем же ездила к прокурору?

— Я еще раньше к Заборскому ходила, главному архитектору города… Ира задумалась; прошла несколько шагов молча, стараясь ступать в ногу с Богданом, потом пожала плечами: — Ну, надеялась на что-то. Что, скажем, мне поверят и дом не станут сносить.

— Просто так поверят, на слово? Без доказательств? А с виду вроде умная девочка!..

— Значит, только с виду, — покорно вздохнула Ира.

— Но откуда же ты все-таки взяла, что мы… никого не найдем? А если б Роман не сачковал и у нас было бы оборудование?

— О н и могут только сами выйти, — сразу став серьезной, объяснила Ира. — Когда захотят. Их нельзя найти никаким оборудованием, или поймать в ловушку, или выманить. Только сами!

— Постой-постой! — Богдан возмущенно нахмурил брови, похожие на ласточку, нарисованную тушью. Он только что растолковал Ире свою гипотезу о лемурах — нахлебниках цивилизации, и не сомневался, что девочка убеждена полностью. Теперь авторское самолюбие было задето. — Что это еще за мистика? Ты что, до сих пор веришь в инопланетян?

— Нет, я уже давно поняла, что там все… ну, не так, как в книгах! Гребенникова доела размокший стаканчик, аккуратно вытерла пальцы платочком. — Нет, они не пришельцы… и… ты меня, извини, конечно… но, наверное, и не лемуры… не просто животные. У Виталика… ну, ты его помнишь, с Натахой… у него есть одна идея. Сказать?

— Скажи, — без особой охоты буркнул Богдан.

— Он, понимаешь, у нас Эйнштейн…

— Кто-кто?!

— Ну, вундеркинд. В физическом кружке и все такое. С академиком переписывается, так тот его на "вы" и по отчеству: "Виталий Павлович, ваш вывод относительно стабилизации квантовых систем представляется интересным…" — Не выдержав "Академического" тона, хихикнула. — Во память, а? А говорят — девичья… В общем, Виталька считает, что они это неизвестные науке существа, у которых атомы и электроны — ну, частицы, из которых они состоят… свободно движутся между нашими частицами. Они могут хоть сквозь стенку пройти, хоть сквозь гору. Потому что, значит, нам только кажется, что вещество плотное, камень там, или дерево, или мы сами… а на самом деле это рой частиц, и другой рой может спокойно через него просочиться. Виталик тебе лучше объяснит, если захочешь.

— Ага! — воскликнул лаборант, все еще обиженный за лемуров. Просочиться! А кто колбасу и пирожные жрет, кто на дудочке играет?! Для этого же надо плотными быть, из обычной материи! Эйнштейны…

Она покорно кивнула:

— Да, мы об этом тоже говорили. Виталик сам еще толком не разобрался, но думает, что они… дальше нас ушли, что ли; вот мы можем быть только такими, как мы есть, а те превращаются, делаются то такими, как мы, то… понимаешь?

— Это слишком сложно, чтобы быть истинным! — козырнул Богдан где-то подхваченной фразой. Затем, видя, что Ира подавлена его хлестким ответом, он решил усугубить торжество, издали метнув остатки мороженого в урну; но мороженое ляпнулось на откидной верх детской коляски. Пришлось опять пускать в ход платок и просить прощения у молодой разгневанной мамаши. После этого девочка покровительственно взяла нового друга под руку и повела, не давая более встревать в неприятности…

Ира с Богданом так никогда и не узнали, что в то самое время, когда они, позабыв обо всем на свете, брели по жаркому людному проспекту и все вокруг было нереальным, точно цветные тени на киноэкране — прохожие, троллейбусы, клумбы с пыльными привядшими гладиолусами, толкотня у весов, где продавала яблоки толстая крикливая продавщица, — в это время по заброшенному особняку, отчаянно труся, пробирался маменькин сынок Олег. На поводке за собой он волок молоденькую таксу. Бутуз слышал, что такие собаки умеют вытаскивать из нор всяких лисиц и барсуков, и взял "напрокат" у одноклассника длинную, совершенно лишенную лап, но невероятно умную Джульку. Он помог чуткой, нервной, все время тянувшей ноздрями воздух и вздрагивавшей собаке протиснуться в одно из загадочных стенных отверстий… и едва успел отскочить, потому что такса снарядом вылетела обратно. "Джулька-а!.." Куда там! Неизвестно чем ошарашенная гусеница цвета горчицы проложила себе путь среди мусора, мелькнула в траве двора… и, судя по скорости, лап у нее оказалось даже слишком много.

VII

— Ей-богу, не знаем, что и делать, Вадим Алексеевич! Милицию звать как-то неудобно…

Прораб умоляюще смотрел снизу вверх на Заборского, сняв шляпу и промакая платком обильно вспотевшую лысину.

Двигатели обоих бульдозеров были выключены, чтобы даром не переводить топливо; бульдозеристы курили, сидя на порыжелом газоне, и перебрасывались ленивыми репликами.

Желтый особняк со своими пузатыми облупившимися колоннами, с лепным карнизом, нависающим, будто козырек фуражки, над подбородком крыльца, насупился, точь-в-точь старик, которого и чудесное сентябрьское солнце не может прогреть до костей. Слева, у боковой стены, собрался десяток взрослых, а вокруг них суетилась и галдела целая толпа ребят. Все смотрели или показывали пальцами на окна второго этажа. Смеха не было слышно происходившее носило тревожный, аварийный характер.

Вдруг одна из женщин пронзительно закричала, приложив ладони рупором ко рту:

— Наташа! Наташечка-а!..

Стоявший рядом мужчина обнял женщину за плечи, она уткнулась головой ему в грудь. Из окон не доносилось ни звука.

— Были бы мои — честное слово, выволок бы и так надавал по одному месту! — кипятился прораб.

— Ну, попробуйте! Вы что, летать умеете? — раздраженно ответил Заборский. Несмотря на то, что эти чертенята мешали работе и родители волновались все сильнее, главному архитектору вовсе не хотелось начинать решительные действия. Можно было бы, конечно, вызвать машину с телескопической вышкой… Но — снова и снова вставали перед Вадимом Алексеевичем черные, недетски тоскливые глаза на худеньком стеариновом личике. Значит, и ее будут ловить по углам, может быть — применять силу, выкручивать руки…

Да, бедной Ире могло прийтись туго. Женщина, звавшая Наташечку, надсадно рыдала в плечо своего спутника. Плотный мужчина с бородой-норвежкой, кажется, отец Виталика Кравчука, отделился от прочих и крабом забегал из стороны в сторону, явно ища, где бы влезть на стену… Сейчас они наколют дров.

Не дослушав очередной гневной реплики прораба, Вадим Алексеевич заложил руки за спину и пошел прямо к дверям особняка. Народ вокруг дома замер, даже дети приумолкли. В осанке Заборского, в том, как он шагал через двор, чувствовались воля и власть. Прораб последовал было за шефом, но тот нетерпеливо отмахнулся.

Он остановился в сумраке прихожей, у деревянной лестницы. Внизу ступени держались на своих местах, но выше зиял провал: несколько досок было нарочно выломано, чтобы никто не смог подняться наверх.

— Ира! — сказал главный архитектор — сначала тихо, затем в полный голос: — Ира Гребенникова! Подойдите сюда, пожалуйста, — это я, Заборский!

Прошли минута и другая, в течение которых Вадим Алексеевич с удивлением ощущал, как сильно бьется его сердце. Наконец над изуродованной лестницей появилась знакомая угловато-изящная фигурка в джинсах с белыми пятнами на коленях, в розовой майке, присела… Заборскому снова стало отчаянно жаль, что его разгильдяйка-дочь, ныне мотающаяся вместе со своими косматыми и бородатыми дружками где-то по Средней Азии, ничем не похожа на эту девочку. Ах, какая же Ира живая, целеустремленная, настоящая, непохожая на тех, напичканных индийской мистикой, старательно уходящих от жизни (надо же, получают дипломы и работают ночными сторожами — не дай бог, моя Настя выкинет такое…)!

Слабо, как-то обреченно прозвучал сверху ее голосок:

— Слушаю вас, Вадим Алексеевич!

— Ирочка, — начал он, едва справляясь с волнением (господи, что это с ним — так робеть перед ребенком!) — честное слово, я не буду говорить о том, что вам уже сегодня вдалбливали много раз: как волнуются ваши родители (хотя они, конечно, просто с ума сходят, и надо бы их пожалеть!) или что комсомольцы так не поступают. Вы девочка умная, я обращусь к вашей логике. Ученые обследовали дом и ничего там не нашли — вернее, никаких следов! (Заборский вдруг запнулся, вспомнив, как кто-то мягко шлепнулся в печь из дымохода и затряс изнутри дверцу.)

— Они не хотели искать по-настоящему. Вернее, один из них, главный! сказал голосок. — Но это все равно, потому что найти очень трудно… или совсем невозможно!

— Вот видите — невозможно! — подчеркнул Заборский, обретая надежду уговорить. — А нам что делать прикажете? У нас на руках акт экспертизы. Нет юридических оснований отменять снос дома, понимаете — нет! Чего вы намерены добиться, отсиживаясь там? В конце концов не я (я этого не сделаю), так кто-нибудь другой вызовет милицию… или пожарную команду… будет скандал, Ира, а я совсем не хочу, чтобы вас тащили, как преступницу! Ей-богу! Спускайтесь оттуда, это будет самое правильное…

— Нет, — после некоторого колебания ответила Ира, повернулась и исчезла.

— Подумайте! Вернитесь! Это просто глупо! — теряя самообладание, крикнул Заборский. Ответа не было. Душные, жаркие сумерки стояли в доме; где-то потрескивало, сыпалась труха.

Вадим Алексеевич вернулся во двор, к своей "Волге". Ему было неловко встречаться глазами с водителем, с прорабом, с кейфовавшими на газоне бульдозеристами. Захотелось немедленно уехать, держать связь по телефону. Нет, нельзя: может быть, придется еще вмешиваться, защищать Иру…

Прораб, общавшийся с местным населением, почтительным шепотом сообщил, что приехала директриса школы, где учатся "чертовы дети". Сама директриса, полная величественная дама с высоко взбитыми соломенными волосами, одетая в теплый не по погоде драповый костюм, уже беседовала с родителями, утешала плачущую женщину. Затем она прошествовала к дверям и скрылась. Скоро из дома донеслись раскаты внушительно грудного голоса; слов было не разобрать. Потом наступила долгая пауза. (Вадим Алексеевич внутренне злорадствовал.)

Во дворе приумолкли, насторожились. Наконец дама выплыла, ведя за руку чумазого плачущего бутуза. Не выдержал маменькин сынок Олег. К нему тут же бросилась целая куча народу, в том числе не менее двух бабушек; отшлепали, зацеловали и мгновенно утащили с собой. Стало быть, теперь в доме трое. Из-за них стоят бульдозеры; откладывается снос последнего здания, уцелевшего на полностью разоренной улице Грабовского…

Выведя Олега, директриса словно что-то сдвинула в забуксовавшем механизме событий. Вконец остервеневший Кравчук-старший, отец "Эйнштейна", успел сбегать куда-то в частный сектор и теперь возвращался, неся, точно муравей не по росту длинную соломинку, грубую садовую лестницу. Приставив ее к стене, Кравчук вскарабкался с тяжеловесной ловкостью гориллы и прыгнул в окно. Грохот был изрядный. Кто-то из взрослых засмеялся, дети забили в ладоши — наступило быстрое и безусловное облегчение. На втором этаже трещало, топало, яростно завопил Кравчук, точно его укусили, потом раздался девичий визг. (Заборского так и дернуло к приставной лестнице; едва сдержался.) Минут через десять на подоконник вылез и стал спускаться долгоногий неуклюжий Виталик. Очевидно, его страх перед отцом был посильнее, чем привязанность к Натахе.

Истошные крики разлетелись из окна по всему двору. О нет, Ира так вопить не могла — не позволила бы себе даже под пыткой, это Вадим Алексеевич понимал… Виталик, маячивший в сторонке, даже не поднял повинную голову; маловато было в нем мужского… Раскрасневшийся, перемазанный пылью Кравчук явился на подоконник, неся перед собой отчаянно отбивающуюся Натаху. Из-за ее беспорядочных рывков оба чуть не свалились вниз. Мать заметалась, кудахча уже совершенно по-куриному; мужчины бросились на помощь, дети с победными воплями облепили лестницу — в общем, Кравчука с его "Добычей" буквально снесли на руках…

Более часа по всему особняку искали Иру Гребенникову. Даже директриса не вытерпела и отбыла в своей служебной машине, посулив "этой негодяйке" все мыслимые школьные кары. Кравчук, снова взобравшись наверх, втащил туда же отца Иры, малорослого брюнета, похожего на итальянца; за ним влезло пять-шесть мальчишек. Вся эта компания шастала по комнатам, по отгороженным фанерой закуткам, громыхала разболтанными дверьми, даже шарила в печи, с которой рабочие заблаговременно содрали бело-синие столетние изразцы… Поиски были тщетны. ("Ну, молодец девчонка — хотя и пороть ее надо — переняла кое-что у своих инопланетян, или кто они там вон как прячется — господи, а кто же там обитает, в самом деле? — я ведь сам слышал — не ветер же это все?…")

— Что делать-то будем, а? — уже не впервые спросил истомившийся прораб. Бульдозеристов давным-давно не было на газоне — то ли обедать пошли, то ли завалились подремать где-нибудь в перепутанном красными виноградными гирляндами "сорном" лесу.

— То есть как что делать? — строго-удивленным тоном переспросил Заборский. — Сворачиваться! И без того целый день потеряли!

— А… э-э…

— Завтра, завтра, завтра! — с нажимом сказал Вадим Алексеевич, садясь в серую "Волгу".

Прораб, обрадовавшись хоть какой-то определенности, побежал искать своих людей.

Отъезжая, Заборский бросил последний взгляд на злополучный желтый дом. Он почему-то не беспокоился за Иру — знал, что с девочкой ничего не случится. Больше того: Вадиму Алексеевичу казалось, что Ира была бы им довольна. Он правильно сделал, что отменил запланированное на сегодня разрушение особняка. Почему это правильно — Заборский и сам не знал; но душа ликовала, как будто главный архитектор совершил важное и доброе дело…

Была глухая ночь, когда Ира Гребенникова наконец покинула свое убежище. Все-таки она лучше других знала старый дом и сумела найти закуток, мимо которого прошли и добровольные сыщики во главе с Кравчуком, и вызванная под вечер милиция…

Сначала она лишь осторожно, опасаясь засады, выглянула. Но не было кругом ни огня, ни шороха; полная тьма и тишина, словно сомкнулся над головой стоячий пруд. Запасливая Ира, всегда имевшая в кармане джинсов спички, на ощупь отодрала клок обоев и зажгла его; при свете быстро догоревшего "факела" выбежала в актовый зал. Ее мучила жажда; она разыскала возле печи недопитую бутылку теплого, выдохшегося лимонада… Затем вступил в свои права голод, но куски хлеба, оставленные здесь несколько дней назад, были давно съедены т е м и… "И на здоровье", подумала Ира, боясь даже в мыслях обидеть хозяев дома, которые сейчас, ночью, конечно же, были всесильны.

Бумага обожгла пальцы; Ира поспешно бросила ее и затоптала. В большой комнате было достаточно светло от луны, половиной сырного круга висевшей за разбитым окном. Она подошла поближе — туда, где в зазубренной осколками стекол раме лежало пепельное освещенное поле развалин. На месте улицы Грабовского вправо и влево, открывая глазам скат в глубокую долину и близкие огни проспекта Дружбы, простирался теперь сплошной пустырь, заваленный грудами кирпича. Кое-где остатки стен еще сохраняли план здания; стоял, точно косой парус, наполовину обрушенный торец, и тянулась от него четкая лунная тень по обломкам и рытвинам, пересекая гусеничные колеи.

И вот услышала Ира, как проскрипела, отворяясь, печная дверца, звякнули пустые бутылки… Она обернулась — мгновенно похолодевшая, с перехваченным дыханием. И успела увидеть, как по белому, точно снежная поляна, ковру слежавшихся газет метнулся к противоположному окну некто серый, почти неуловимый взглядом из-за молниеносных движений. На секунду… какое там — на долю секунды присел среди широкого подоконника пушистая спина дугой, ушки-рожки на круглой кошачьей голове — и бесшумно канул вниз.

Ира бросилась через комнату вслед за ним.

Серо-серебристое небо было заслонено неподвижными массами листьев, у корней лежала на истоптанной земле причудливая теневая сеть. Еле различимые, внизу длинными, как бы в замедленной кинопроекции, нечеловечьими и незвериными прыжками промчались двое — а может быть, то лишь почудилось? Но нет: еще один вымахнул из окна, расположенного прямо под тем, в которое смотрела Ира. Словно птица скользнула, сложив крылья…

Он уже сидел под деревом. Неправдоподобно, за спину оборотилась мохнатая голова; прямо в глаза Ире внимательно и осмысленно глянули красно-зеленые глазища… Исчез. По-прежнему печально было кругом, призрачно-светло и безлюдно.

И только в доме что-то изменилось. Утихли последние скрипы, шелесты, уютные стариковские потрескивания. И, всеми нервами ощутив, что особняк только что умер, Ира бессильно опустилась на пол, на зашуршавшие ветхие газеты.

…Утром заиграли веселые гномы на компьютерном столике Заборского; главный архитектор города, сняв трубку, услышал будто за тридевять земель слабый высокий голосок:

— Вадим Алексеевич! Они ушли, совсем ушли… Можете сносить!

VIII

По новой дороге мимо рыбных и хлорелловых прудов, сквозь бетонное ущелье в холме, по крутой эстакаде автомашины быстро поднялись к центру села. Отсюда, с площади перед культурным комплексом, похожим на друзу дымчатого хрусталя, распахивался чудесный вид. За пластиковыми крышами, за белой пеной майских садов вставали подковой приречные горы в темной зелени сосен. У их подножия ползали по исчерченной каналами, нежно-салатовой равнине разноцветные яркие жуки, стрекотали деловито и забавно. То селяне на своих микротракторах обрабатывали семейные участки.

Здесь приезжие свернули на проселок и, осторожно съезжая по косогору вдоль клубничных гряд, где уже краснели огоньки первых ягод, скоро достигли ворот искомой усадьбы. Точнее, прохода между двумя колышками из числа многих, патриархально соединенных проволокой. За этой условной оградой цвел небольшой фруктовый сад. Обнимая его с трех сторон, толпились громадные тяжелокрылые сосны старого бора.

Дом, притаившийся на опушке, нисколько не был похож на обновленные жилища села, с их пластиковыми крышами — накопителями солнечной энергии. Сто раз беленный, с давно потерявшими форму углами, он подслеповато щурился маленькими окошками из-под низко надвинутой соломенной шапки.

Перламутрово-розовый автомобиль — машина, сжигающая в двигателе водород, — с музыкальным гудением поднял обе дверцы. Первым на траву выпрыгнул Василек. Он уже бывал у прабабушки и потому уверенно пустился бежать по дорожке к дому, мимо корявых яблонь в крупном белом цвету. Старшая сестра Василька, Алена, вышла степенно и важно: во-первых, потому, что была она как-никак дипломированным кибернетиком-экологом и, по сути, возглавляла нынешнюю "экспедицию"; во-вторых, из-за того, что явно не по-походному надела белоснежный, очень маркий костюм (в моду вернулись классические "тройки").

Наконец и сам отец семейства оставил руль, вылез, присел разок-другой, чтобы размять затекшие ноги. В свои пятьдесят пять выглядел он на редкость моложаво, даже волосы не поредели. Ну а что был доктор биологии здорово сутул, так он и в юности этим отличался.

Тем временем оголил свое нутро болотно-зеленый обтекаемый автобус, прибывший вслед за автомобилем. Автобус выглядел престранно: лишенный окон (кроме, разумеется, кабины), он напоминал торпеду. Дверец не было, оболочка по всей длине складывалась, точно жалюзи. Из салона, забитого электронной аппаратурой, водитель и двое молоденьких техников выносили приборы на треногах, выматывали кабель.

Прабабушку Василек нашел за домом — она окапывала смородину и крыжовник. Немножко застеснявшись своих испачканных землей рук и резинового передника, старуха поздоровалась издали и бросилась приводить себя в порядок.

Впрочем, когда гости переступили порог, хозяйка оказалась изрядным деспотом. Она не позволила и двух слов сказать о деле, покуда все прибывшие не пообедали досыта за почернелым от бесчисленных лет столом и не напились чаю с домашней выпечкой. "На себя" прабабушка готовила весьма скромно; но сегодня, предупрежденная по телефону, буквально сотворила чудеса. Даже Василек, нередко огорчавший своих родителей пренебрежительным отношением к еде, ничего не оставил в тарелке; а уж водитель автобуса и техники просто соревновались между собой, наяривая ложками и вилками, запивая обед четырьмя сортами домашних наливок и заедая необычайно пышным и мягким ржаным хлебом, выпеченным сегодня тут же, в похожей на белый дворец печи. Алена, хотя и удержалась от массового истребления супа, бигоса, рассыпчатой картошки со свиными шкварками — диета! — но, увидев свежую сдобу и пирожки с вареньем, махнула рукой: "Пропадай, моя талия!" и далеко обошла техников.

Все это время старуха, суетясь от печи к столу и обратно, повествовала о нехитрых радостях и горестях своей жизни, а также о местных новостях. Горожанка по рождению, к тому же — человек со странностями, она так и не стала полностью "своей" в селе — однако, будучи небезразличной к людям, всегда входила в заботы односельчан. Гости узнали, что в этом году ожидается хороший урожай сорго и бразильской быстрорастущей травы, зато хлорелла в прудах-репродукторах вяло набирает белок; как и везде по области, пшеницу здорово потеснила рожь — кажется, никому больше не надобно белой булки, постаралась телепропаганда; председатель животноводческого кооператива собирается привезти из центрального питомника партию антилоп канна, у них молоко раз в десять жирнее коровьего; старый Геннадий Троцюк приобрел радиоуправляемую сенокосилку и в первый же день угробил ее, направив прямо на улья пасеки; соседка, баба Стелла, выписала журнал всесоюзного общества овощеводов, заказала по почте семена и посеяла на своих грядках двадцать три сорта капусты — пока что ни одного ростка… Но вместо того, чтобы винить себя в бестолковом обращении с семенами, Стелла вздумала коситься на соседку, бормотать какие-то дурацкие угрозы и трепаться по всему селу, что-де "чужачка", "колдунья" навела порчу на ее посевы… "Меня тут давно колдуньей окрестили, кто в шутку, а кто и так!" — виновато смеялась не по годам подвижная хозяйка.

Пообедав под этот успокоительный говорок, вся компания была вынуждена принять участие еще в одном ритуале: рассматривании пухлого, красной кожи с вытертым золотом семейного альбома. Первые фотографии изображали хозяйкиных родителей и ее — с бантиками, в школьной форме, еще до Великой войны… Через несколько страниц доктор биологии шумно вздохнул: на желто-коричневом, будто залитом йодом снимке красовался его дед, орел орлом, чернобровый, грудь навыкате, в лейтенантской форме с боевыми медалями. Памятный в семье дед Василий, в честь которого назван вот этот сладко дремлющий правнук… Далее на страницах альбома пестрела сельская дедова родня; главное место принадлежало его матери, Горпине Федоровне.

Каждый раз, когда доктор биологии видел фото бабы Горпины, его поражало одно обстоятельство. Потрясающее внешнее сходство давно умершей старухи с его, доктора, женой, матерью Алены и Василька. То же угловато-изящное, хрупкое тело; та же матовая бледность впалого большеносого лица… но прежде всего — глаза. Непрозрачно-темные, как полированная яшма, никогда не улыбающиеся; глаза человека, который знает тайну, но не вправе ее рассказывать… И это при полном отсутствии кровного родства — просто чертовщина какая-то! Особенно похожа была Ира на покойную Горпину Федоровну лет тридцать назад, когда они только что поженились. Теперь, конечно, супруга выглядит вполне солидно, даже барственно… положение обязывает — как-никак главный редактор республиканского экологического ежегодника! С годами Ирина становилась все увереннее, эффектнее, и угловатость ее как-то слиняла. Если и было теперь в пятидесятилетней, европейского облика даме что-либо кошачье, так только от холеной пантеры. А бедная баба Горпина (будущий доктор биологии родился уже после ее смерти) никогда в жизни себя не берегла, за внешностью не следила, на мировые конгрессы ее не приглашали — вот и осталась до конца дней щуплой и несолидной, точно девчонка…

Альбом продолжался фотографиями деда Василия в гражданском, красиво седеющего с висков; нынешней хозяйки дома, которую возраст щадил меньше, чем ее красавца мужа; их детей, в том числе Марии — матери доктора биологии, все свои силы положившей, "чтобы сын пошел в науку"; затем самого доктора в обличье дошкольном, пионерском, студенческом и т. д.; жены его Ирины, в девичестве Гребенниковой; наконец, снимками представителей пятого после Горпины Федоровны поколения, несмышленышей Аленки и Василька… Алена надулась и запротестовала, когда другие гости увидели ее голенькой и орущей во весь беззубый рот. Рядом была вставлена красочная открытка, расписанная мнимо-объемными золотыми буквами: "с Новым годом, с новым тысячелетием!" Ее послали накануне 2001-го года в село к родоначальнице, и Аленка нацарапала на открытке младенческие иероглифы…

Внезапно она перестала шутить и кокетничать. Еще судачили гости над альбомом; еще ныл проснувшийся Василек, желая выпросить открытку, — а чуткий слух Алены уже настроился на совсем другие звуки. За балками потолка, к которым были привешены пучки душистых трав, послышалась быстрая, осторожная побежка. Кто-то поскребся у дымохода и заспешил обратно… Алена опустила настороженный взгляд. На нее пристально, доброжелательно смотрела прабабушка Галя. Уголки старческих губ сложились в некую намекающую полуулыбку: мол, мы с тобой кое-что знаем, а не скажем!

…Алена до сих пор не понимала старшую в семействе. Овдовела довольно молодой, сорока лет… вполне могла бы еще найти мужа… и уж наверняка — остаться в городе! Так нет же: вырастив детей и дождавшись внуков, отправляется жить в село, в хату покойной свекрови Горпины Федоровны… для того и хату заранее переписала на себя после смерти деда Василия! И обитает там в одиночестве чуть ли не до ста лет… Правда, приняла в столице курс гормонального омоложения — да это папа настоял, просто силой вытащил. Зачем она так поступила? Почему? Набожность ли это, внезапно проснувшаяся у довоенной комсомолки и твердой атеистки; или какой-нибудь никому не понятный "обет посмертной верности", или просто… душевная болезнь?

Не понимала этого до нынешнего приезда энергичная, честолюбивая Алена. И вдруг сейчас, после странных шорохов на чердаке, после тайного лукавого обмена взглядами… не то чтобы постигла до конца, но смутно почувствовала причину полувекового отшельничества вдовы. Что-то роднило прабабушку Галю с незаметными, истовыми тружениками, "на которых земля держится": лесниками, пасечниками, огородниками, агрономами-полеводами; геологами, всю жизнь ищущими в дебрях заветную руду; селекционерами, бесконечно терпеливо лепящими искомый злак или плод… То, к чему стремилась одинокая старая женщина (поначалу, быть может, и бессознательно), чего она достигла своим "сидением" в дряхлом доме у края сказочного бора, — не опишешь в научной статье, но оттого результат не менее важен. Некогда утерянное людьми, а теперь вновь великими трудами обретаемое чувство единства с природой. Осмысление тончайших связей всего со всем: времен года с ростом деревьев, тока ручьев с развитием муравейников, суточного пробега солнца с поведением цветов или птиц… человека, его жилища, его духовной жизни — со всем живым! Пусть прабабушка Галя даже не сумеет рассказать связно, зачем она покинула мир людей, — разве от этого ниже ценность ее тихого, кроткого дела?..

А впрочем, собственно, почему не сумеет?

Может быть, она очень даже хорошо знает, с какой целью здесь… почему жутковатой и вовсе не современной славой пользуется в сверхобновленном селе — сама же вот смеялась за обедом?.. Языческая жрица, ведунья… Зря, что ли, папа добивался, чтобы сюда пригнали набитый самой лучшей аппаратурой автобус из экоцентра?

Алену зазнобило: она ощущала на себе незлой, но пронзительный взгляд старухи и не могла поднять голову.

— Ну что же, бабуся, — сказал доктор биологии, решительно захлопывая альбом и отодвигая очередную допитую чашку. — Солнышко низко, вечер уже близко, — будем начинать! — Он встал, одернул просторную куртку. — Эх, жаль, Иры нет, так и не успела приехать… Ну, пусть ей там икнется, в Монреале! Ладно. Ребята!..

Чепуха, чепуха, ничего не выйдет! Электроника, нейтриника… Самообман, трескучий и дорогостоящий. Баба Галя со времен диковинного ее приключения восемьдесят лет назад на сеновале этого дома силится добротой и терпением постигнуть природу тех, живущих за печкой… Но не сами ли мы порождаем их? Не есть ли эта непостижимая суета большеглазых призраков — некоей вторичной, отраженной, абиологической жизнью вокруг человека? Фантомы, созданные воображением многих народов и многих поколений, под действием совокупной нашей воли обрели плоть. Может быть, такого же происхождения и не найденные до сих пор "снежные люди", и африканские динозавры, и пресловутые НЛО? А мы разыскиваем овеществленные сказки по норам, будто экзотическую породу крыс. Отменить, что ли, весь бал-маскарад?..

Но уже вскочили, разом стряхнув сытую дремоту, водитель и оба техника, готовые тащить в дом немыслимую, сверхчуткую свою аппаратуру: рентгеновские пушки и инфракрасные искатели; приемник-усилитель биоизлучения, засекавший муху сквозь метровый слой железобетона; регистраторы химических изменений воздуха, способные обнаружить дыхание мыши; микрофоны с волшебной избирательностью, в которых громом отдастся стук крохотного сердца, заслоненного досками пола или перекрытием чердака…

…И плеснул с верхушки сосен багряно-золотой свет умирающего дня; и бабушка Галя спокойно, ласково сказала:

— Не кипятись, Богданчик, и ребят не тормоши. Мы сейчас попробуем по-другому.

Она неторопливо подошла к печи, приземистая, сильно расплывшаяся, чем-то похожая на свой дом. Наклонилась к одному из бесчисленных печных отверстий — и не то поскребла около него, не то пошептала в горячую темноту…

В ответ чьи-то коготки весело зацарапали дымоход, и легкое, ловкое существо пробежало над головами оцепеневших людей. По полу еще порожнего сеновала — к лестнице, ведущей вниз. Ближе… ближе… ближе…

Примечания

1

Марика Рокк — известная немецкая киноактриса 40-х годов, которую советские зрители увидели в трофейных фильмах.

2

Классицизм — здесь: архитектурный стиль, строгий и торжественный, с элементами подражания античному зодчеству.

3

Случай, описанный в главе I настоящей повести и здесь, был буквально в таких подробностях рассказан автору киевлянкой Ниной Г., участницей этого события.

4

Антропогенное — исходящее от человека

5

Карл Линней — великий шведский ученый XVIII столетия, создатель классификации животных и растений.

6

Мальгаши (малагасийцы) — коренное население острова Мадагаскар.

7

Популяция — совокупность особей одного вида, постоянно занимающая определенное пространство.

8

Инбридинг — скрещивание близкородственных организмов; у животных часто приводит к возникновению уродств, снижению жизнеспособности и гибели потомства.

Content

Андрей Всеволодович Дмитрук
Хозяева ночи

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания