Иван Ульянович Басаргин

Дикие пчелы

Глава первая

Цари и раскольники

1

В деревне Сусанино давящая и липкая тишина. В небе палящее солнце, на земле зной. Улицы безлюдны, будто мор свалился на деревеньку или ворог стоит у ворот, а если кто и покажется, тот тут же спешит скрыться за тесовым забором. Пришло еще одно послание патриарха Иоасафа. Писал такие же послания бывший патриарх Никон, новый шлет, увещевает и грозит потомкам Ивана Сусанина, чтобы они, белопашенцы и свободные люди, подчинились бы собору и молились бы по новопечатным книгам, тремя персты, совершали бы обряды по новым уложениям.

Никита Минин, он же Никон… Его Амвросий Бережнов хорошо знал по давним встречам. Ведь они погодки. Жил ладно, просвещал народ русский. Потом его судьба пошла по крутой тропинке: умерли дети, он уговорил супругу постричься в монахини и сам постригся в монахи, приняв имя Никона…

В доме наставника Амвросия совет, собрались мужики-раскольники, чтобы еще раз обрешить эту беду. В послании прямо сказано, что откажись белопашенцы от новой веры, то лишат их свобод, земель и званий мужицких. Амвросий грузно ходил по Горнице, поскрипывая половицами, ровно говорил:

– В расколе виноват не один Никон, виноват и царь, и иерусалимский патриарх Паисий, коий убедил царя и покойного патриарха Иоасафа, что по всей земле молятся тремя персты. Может, и так, но на Руси все должно остаться как было. Русь одна, а чужеземных земель много… Паисий прикинулся незнающим и говорил еще Никону, что праведное моление в три перста. А ведь греки, что увели наших от язычества, молились двумя персты. Тройное перстосложение придумали проклятые римляне. Потому я говорю, что мы будем молиться двумя персты, соблюдать старые обряды. Но кто слаб духом, тех не зову. Пусть каждый за себя решит. Мы же будем уходить на Выг-реку и ставить там свой острог. Там уже поставили скит братья Денисовы – потомки князей Мещерских, образовали пустынь. Они зело грамотны, один из них учился в Киевской коллегии. Я получил от них свиток, зовут к себе всех гонимых, не приемлющих ереси.

Вздохнул, потеребил бороду, снова заговорил:

– Можно ли верить в те книги, которые правил Никон с брандохлыстом Арсентием Греком. Ведь Арсентий Грек, коего приветил у себя еще Иоасаф, поначалу был иудеем, потом католиком, магометанином, польским униатом, принял у нас христианство. Но был опознан и заточен в монастырь. Пришел Никон, выволок этого прощелыгу, дал ему стило, и он начал править книги. Властолюбие Никона нам ведомо. Счас, сказывают, он бежал из заточения и бунтует с разбойником Степкой Разиным. Но не надо думать, что раскол начался с Никона. Он начался давно, еще с новгородцев, с Максима Грека, тоже ладный блудослов, хоша не без ума человек. Одно радует, что народ не шибко тянется к этой ереси, идут к ней властные или совсем забитые. Но с нами такие мужи, как протопоп Аввакум, коий давно боролся и борется за благочестие в церквах, ибо там все провоняло вином и псиной. С нами боярыня Морозова, многие бояре и князья. Все эти люди хотят видеть Русь чище, сильнее. Никон же все взъерошил и похерил. Все. По домам и думайте. Сяду писать письмо царю…

Амвросий остался один. Домочадцы замерли по своим закуткам, боялись нарушить покой сурового заговорщика.

2

Царь Алексей Михайлович, прозванный в народе Тишайшим, пребывал в великой душевной смуте. Было с чего. Бунтовал народ, каждый день приходили поносные записки, то от протопопа Аввакума, то от Никиты Добрынина, от других людей. В каждой записке срамные слова, в каждом слове боль за свою Родину, за свой народ. Так ли уж прав Никон и Арсентий Грек, что нашли ошибки в старопечатных книгах? Аввакум в монастыре сидит за семью замками, а пишет и пишет, проклинает царя, новую веру, изрыгает грязную хулу на Никона…

Никита, прозванный врагами Пустосвятом, дважды принимавший новую веру и дважды отринувший ее, стоял перед царем. Сурово смотрел царь на попа-бунтаря, думал: «Если он принял новую веру и отринул, то, знать, в душе кипень, несогласие. Так от чего же?» Давит грудь гнев палючий. А Никита чистыми глазами смотрит на царя, нет в них страха. Он считает себя правым. Говорит царю: «Отрекись, царь, надежда наша, отрекись от новой веры, как я снова отрекся. Оставь народ пребывать в той вере, кою он привечал, жил ею многие лета. Аль вы не видите, что патриарх Никон ввел Русь в смуту великую, как и вас. Вы хотели тиши и песнопения, а вышло буйство. Кровя льются, спасу нет. – Упал на колени, протянул руки, закричал: – Народ свой спасите! Ибо ринет враг сюда, а воевать супостатов некому будет. Гоните Никона: он есть пес смердящий!» – «Пытать! Заставить снова принять новую веру! – топнул царь сафьяновым сапогом. – Сечь кнутом, пока не отринет старую!» – «Секите, великий царь, надежда наша. Секите. Но пусть ваши палачи в крови народной не захлебнутся!» – рыкнул Никита и поднял двуперстие.

Прав Аввакум, прав Никита, все правы, неможно тревожить сразу то, что уложилось веками. Но назад ходу нет. Нет и не может быть! Лопнула старая вера, как переспелый арбуз, уже не склеишь, кровяным соком залила Русь. Что делать? Еще одну подметную записку принесли, писана она раскольником-белолашенцем. Сыскать! В Даурию, куда был послан однова Аввакум. Нет, Даурией таких не сломишь, не усмиришь бунтарский дух. В сруб крамольника! Сжечь! Колесовать! Четвертовать!

А крамольник писал:

«Знавал я вас тишайшим царем, Алексей Михайлович, но с сего дня для нас вы больше не царь, а царь Ирод, а патриарх твой Никон – Иуда, что продал Русь ради корысти, славы и вознесения выше престола царского. Вы с ним одеша дьявольские венки, продали наши души анчихристу, похерили старую веру, не вняли гласу народному. Все, кто с нами, будем воевать вас во имя единой апостольской церкви. Воевать тебя, царя, и твоих ярыг! Никон обманул тебя, как старая лиса молодого зайчонка. Денно и нощно сжигал братию на площадях и торжищах. Неможно больше терпеть изгал великий над русским народом. Солнце стало красным от кровей людских. Я зову народ к старой вере, зову к топору, чтобы повергнуть вас к стопам народным.

Мы ждали, мы веровали, что вы, царь, созвав собор Московский лета 1667 года от рождения Христа, избавите нас от мучителей и кровоядцев. Не избавили, а прокляли дониконианские обряды. Никона, сорвав с него клобук и панагию, поучали, как смиренно жить ему надобно в простых монахах. Заточили, а он бежал к мятежнику Стеньке Разину, благословя его на дела ратные. Вот какого переметчика вы пригрели у себя. Новый же патриарх Иоасаф вам послушен, ако блевотная собака. А твой пес подподушный Паисий Лигарид дал народу правило, коего при Иване Грозном не было, будто любое нарушение закона есть противление царской власти. Вам правду сказал Аввакум, коего вы привезли на этот собачий собор, что все иноземные и русские патриархи, коих вы созвали на собор, от туретчины да от римлянства, только и знают, как продавать да как покупать, как баб блудить. И вы за это били его, сорок человек набросились на великого мужа и праведника. Боем хотели его наставить, только наш Аввакум и боя не боится, как не боимся того боя и мы…»

Алексей Михайлович задумался, запустил руки в бороду. Вот и монахи Соловецкого монастыря прокляли его и прислали не менее злую записку. Они писали: «Ты, царь-мучитель, загубил свой народ, с кем же царствовать будешь? Ни мудрости у тя, ни душевности, не жаль тебе люда своего. Бысть концу мира. Мы не пойдем с тобой на предательство великое и проклинаем тебя. А твои новые книги порочны и грязны. Высылай свое войско поганое: мы воевати его будем, все до единого умрем за старую веру, но не примем дьявольского учения. Шли же, трижды проклятый царь, многажды нами преданный анафеме. Шли своих трусливых ратников, мы их будем бить и резать…»

И был долгий и великий бой. Семь лет воевали царские воины Соловецкий монастырь, но не сдавался он противникам. Лишь когда нашелся христопродавец и провел царских ярыг тайным ходом, открыл ворота, тогда и победил царь. Били всех нещадно, а кто жив остался, тот был казнен, иные были разосланы по глухим монастырям.

Но пока царь обдумывал, как покорить строптивых монахов. Он-то знал стены Соловецкого монастыря, где камни с дом, высота страшенная. Не взять в лоб, не сбить монахов, у коих много пушек, пороху и разного оружия.

Царь снова взялся за чтение письма Амвросия Бережнова.

«Мы не пустим в душу ересь! Не сделаем детей своих еретиками! Уйдем все в леса и болота и будем воевать тебя, Ирода!..»

Не пугали эти слова Алексея Михайловича, но больно ранили. И правы Никон и Арсентий, что исправили в старых книгах пустословие. И совсем были бы правы, ежели бы сделали это без корысти.

«Ты не царь, а народный вражина, быть тебе в аду и гореть в геенне огненной. Кровоядец ты и прелеготай! Ушел в стан турка, нас туда же тянешь. А твои патриархи с греками и турками с одного блюда едят, ако псы голодные…»

«До новой веры русские люди не ели с одного блюда с иноземцами. Никон праведно сделал, что все это отринул. Пошто же не есть с турком, аль он не от бога пришел на эту землю? Нет, они такие же люди. Такие же!» – почти кричал Алексей Михайлович, рвал во гневе бороду.

«Все вы воры, все суть – никониане. А эти звери советуют тебе, чтобы всех нас казнить и жечь, в огонь сажать зайцев Христовых. Мы, мол, не повинуемся собору. Так я был в том соборе, прости мя, боже…

Я, белопашенец Амвроська Бережнов, плюю тебе в браду и ухожу с глаз твоих, потому как ты и твои ярыги судят людей не по добру, а по соболям и серебру. Завели себе любимиц и блудят с ними и халкают водку, ако воду. А тот, кто живет в посте и молитвах, тому режете язык.

Максим Грек писал ту ересь у себя на горе Афонской, а Арсентий Грек ее переписал себе. Папа римский Петр Гунливый всю Италию возмутил, а ты и Никон – всю Россию. Возвеличили себя, поставили в один ряд с учениками Христовыми. А ты, дурень-царь, все это принял, как веление свыше…»

Алексей Михайлович низко уронил голову, глаза, когда-то добрые, чистые, были красны от гнева, что рвался наружу с криком. Но кому кричать? Того крамольника не словить, да и обличье мало кто знает его. В то же время отметил про себя, как много славных и сильных мужей ушло на плаху, было заточено в монастыри. Нужных людей. Но ведь кто-то должен был ввести новую веру, вернее, не новую, а старую чуть поправить? Если не он, то это должен был сделать другой Царь. Значит, те же проклятия сыпались бы на его голову.

«Вы даже исказили имя Христа, вместо „Исус“, пишете „Иисус“. Так пойдите в церковь Владимира, где написано и до се „Исус“, а не иначе. Вы исправили слова в молитве „Богородица“…»

«Да, исправили, – мысленно спорил с противником новых обрядов Алексей Михайлович. – Зачем же так петь: „Богородица дева, радуйся, обрадованная ты Мария“. Грек правильно сделал, что написал „благодатная“. Зачем же дважды радоваться?»

«Никон сказал, что будет чистить авгиевы конюшни, а сам блудословил и стал врагом Христовым и твоим тож…»

– Экие мелочи! – воскликнул царь, поднялся и быстро заходил по Грановитой палате.

«Никон назвал бога светом, а не тьмою…»

Рванул плотный пергамент и разбросал его по палате. «Все это блевотные слова. Бить! Жечь! Собакам скармливать!» Бросился наверх, чтобы упасть перед ликом Христа и спросить у него совета, отвести гнев молитвой.

3

Амвросий Бережнов, собрав ватагу раскольников, с детьми и со скарбом, через леса и болота, мимо засек царских, продирались на реку Выг, чтобы там построить свой острог, оградить семьи от налета царских ярыг.

Не все пошли за неспокойным вожаком, за фанатиком-раскольником, многие рассудили мудро, по-житейски: если царь приказывает молиться тремя перстами, проводить обряды по-новому, то стоит ли из-за этого лишаться вольности, земель, тех привилегий, которые были даны в незапамятные времена? Кого свербит новая вера, те пусть идут, пусть гибнут, а мы останемся за ветрами истории, сохраним детей и свое хозяйство.

Амвросий приказал жечь дома, что оставались после их ухода, убивать и бросать зверям на съедение лишнюю скотину и лошадей, предателям оставлять не след.

Шли почти половину лета, десятки раз вступали в бои с царскими ратниками, чаще превосходя их силой и оружием, о котором ладно позаботился большак. Теряли детей, жен, но шли. Братья Денисовы радостно встретили раскольников: накормили, напоили, утешили и тут же отвели место для постройки скита-острога, снабдив пропитанием, людьми.

Скоро, даже очень скоро, эта земля обетованная стала для раскольников земным раем. Здесь все было не так, как на земле царской и боярской. Устав, который написали братья Денисовы, гласил: каждый должен работать не ради живота своего, а ради всей братии, быть равным со всеми, быть братом и другом тем, кто молится двумя перстами. Всеми делами Выговской пустыни вершил Большой собор. Он решал дела хлебопашения, торговли, обороны и приема беглых от царя и церкви. В то же время каждый скит имел своего большака, который тоже не мог решать дела без согласия вече. Большак предлагает, а вече утверждает.

Женщины были равны решать все вопросы вместе с мужчинами. Они могли быть наставницами, просветительницами, защищая старые традиции, могли вершить гражданские и церковные дела.

Амвросий говорил:

– Только люди, кои свободны в деяниях своих, не гонимые и не презираемые, могут ходить широко и размашисто. А те, кто живет под гнетом царским, кто страшится быть убитым наушниками царскими – не смогут работать во всю силу, петь во весь голос.

Широко и вольно разрасталась Выговская пустынь. Силу набирала. Затеяла торговлю с городами Руси, вела сношения с Западной Европой, даже к берегам Америки бегали щельи раскольников.

Здесь должен был учиться каждый ребенок, а который леность проявлял, того нещадно секли розгами, разум вбивали. В каждом ските были учителя, которые учили детей географии, риторике, ходить по звездам и солнцу, списанию старинных рукописей, учили иконописи и художеству. Это была колыбель первых русских писателей. Здесь писались истории государства Российского, других государств, старообрядчества. Писались сочинения полемические, поучительные. Отсюда вышел великий муж российский – Михайло Ломоносов, прежде постигнув многое в раскольничьих скитах. Затем ушел с обозом рыбы, чтобы продолжить свое учение в Петербурге. На то было дано согласие раскольников. Ибо они видели в нем человека незаурядного, постигшего все, что можно было постичь.

Выговская пустынь разрасталась, она вобрала в себя все Каргополье, Онежские берега, Архангельск и другие пустошные земли. Делалась государством в государстве. И не было сил у царя Алексея Михайловича, чтобы уничтожить это осиное гнездо, одним махом сжечь в срубах ненавистных раскольников. Ему бы удержаться в Москве, смирить бунтарский дух в ближайших городах.

1682 год. Ликовали скиты и остроги – умер царь Ирод. Наследниками объявлены Петр и его брат Иван. В Москву ушло много раскольников в надежде, что им удастся убедить малолетних наследников, а с ними и Софью Алексеевну, вернуться к старой вере.

Пришел сюда и Амвросий с верными людьми, найдя приют у боярыни Морозовой. И началось. Смиренный Алексеем Никита Пустосвят снова поднимал народ на бунт. Он с друзьями ходил по Москве, на площадях и торжищах смело проповедовал, читая свои тетрадки: «Люди русские, люди православные, постойте за истинную веру, коей нет нынче на всей земле. Нет ее и в Греции, в Италии и других странах, только мы еще содержим истинную веру. Не ходите в церкви, ибо они все осквернены, не принимайте никакой святыни и молитв от священников, не поклоняйтесь новописаным иконам, не почитайте четырехконечного креста, ибо это есть печать антихристова».

Амвросий, как и его друзья, во главе с Никитой Пустосвятом носили старые иконы, старые книги, собирая толпы народа, кричали: «Люди, поднимайтесь за старую веру, ибо настанет конец мира. Только при старой вере мы будем спасены и безгрешными предстанем перед очами божьими…»

Был гвалт и бунт великий. А 5 июля 1682 года предводители раскола, отслужив молебен, взяв с собой крест, Евангелие, икону Страшного суда, икону Богородицы и старые книги, со свечами отправились из-за Яузы-реки в Кремль. За ними шел народ, стрельцы, запрудив все улицы и переулки. Много было пьяных, у каждого камень или кистень за пазухой.

Толпа ввалилась в Кремль, подошла к Архангельскому собору, и перед царскими палатами предводители поставили иконы, положили на них крест, Евангелие и зажгли свечи.

Никита Пустосвят встал на скамейку и начал читать свою тетрадь:

– «Люди русские, люди добрые, аль несть у нас сил, чтобы постоять за старую веру?»

– Есть! – рыкала в ответ толпа, бородатая, косматая, расхристанная.

– «Подымайтесь все как один против Иуды-патриарха и властей духовных! Вырвем с корнем богу противное никонианство, повернем стопы своя к истинной вере русской, что веками жила на Руси! Стребуем с соправительницы Софьи изгнать из соборов всех никонианцев! Мы – русские, а не латыняне! Вырвем!»

– Вырвем! – косорото, в фанатичной истерике орали пьяные рожи.

В Успенском соборе прервано моление. Духовенство заметалось в страхе под гулкими сводами, заметалось перед вздыбленной толпой, которая могла ворваться в эти святыни и погубить всех. Из царских палат тоже раздавался плач. Царевичей поспешили увести в дальние комнаты дворца и спрятать. Ивана тряс озноб, Петр закаменел, сжав губы, давил в себе страх перед этой грязной толпой. Шептал молитвы, просил святого Николу отвести от них смерть.

Патриарх Иоаким почти вытолкал к мятежникам Спасского протоиерея Василия, чтобы он прочитал толпе написанное в ночь и отпечатанное поучение, где призывал народ повиноваться законным пастырям, не слушал бы переметчиков-обольстителей. Писал о Никите Пустосвяте, который вот уже в третий раз изменил своему слову, снова ушел в раскол. Никита Пустосвят бунтует-де народ не ради старой веры, а ради корысти, чтобы занять престол патриарха.

Но Василию и рта не дали раскрыть, его сбил с ног Амвросий и начал топтать, подскочили стрельцы, вырвали из рук тетрадь, поставили духовника на ноги, подвели к раскольным отцам.

– Ты пришел сказать народу мерзкое слово! – загремел Никита. – Аль ты не знаешь, что народ супротив тех слов? Смерть никонианцу!

– Смерть! – взревела толпа, потянулись руки к протоиерею, жилистые, костлявые, могучие. Сейчас разорвут на куски.

Но инок Сергий, тоже из бунтарей, громоподобно закричал, его голос покрыл шум толпы:

– Отпустить, пусть унесет наше слово! Отпустить!

– Смерть анчихристу! Изломать руки, четвертовать! Колесовать! Вырезать язык, как они делают с нами! – ревел Никита.

– Неможно, братия! – густо, как в иерихонскую трубу, кричал Сергий. – Неможно проливать кровь у святых стен собора! Ежели враги наши не посмели убить Аввакума в святом соборе, не должны мы уподобиться худшим, впасть в грех неотмолимый!

– Отпустить! Пусть скажет соправительнице правду!

– Убить! Им та правда ведома!

– Отпустить!

– Смерть!

Стрельцы ослабили руки Василию, он рванулся и, избиваемый толпой, бросился в Успенский собор.

Софья Алексеевна приказала позвать наследников, позвала к себе патриарха, чтобы выйти к народу. Но бояре встали стеной у дверей и начали уговаривать отправительницу:

– Не ходите, убьют всех вас и патриарха!

– Народ в буйстве страшней бешеной собаки!

– Они хотят попить вашей крови!

– Не пустим, хватит одного избиенного Василия.

А Кремль гремел. Орал народ, требовал диспута с никонианцами. Но к народу никто не шел.

Никита приказал взять святыни и шествовать к красному крыльцу, оттуда – в Грановитую палату. Шли с ревом, улюлюканьем, свистом. В Грановитой палате поставили скамейки, положили на них иконы, книги, требовали выйти к народу отправительницу, патриарха и все духовенство, чтобы начать диспут.

Софья с духовенством вышла к народу. И начался диспут, который был похож на обычную брань сварливых баб. Раскольники обзывали никонианцев еретиками, те в ответ кричали им, что они анчихристы. Рев, а порой и драки. Стрельцы, потрясая алебардами, мушкетами, требовали вернуться к старой вере.

Софья Алексеевна хоть и была бледна и испугана, но сумела-таки усмирить обе стороны, пообещав пересмотреть некоторые обряды, хотя бы венчание царей не на пяти просвирах, а на семи. Раскольники вышли из Грановитой палаты с высоко поднятыми двуперстиями, кричали о победе, о возвращении на Руси старой веры.

Петр, который смотрел через верхнее оконце в Грановитой палате, сказал: «Пока венец на главе моей и душа в теле моем пребудет, не допущу невежд церковь воевати!..» Петру было тогда всего десять лет.

В Москве дикий разгул толпы. Трещали лавки, горели дома: раскольники грабили и убивали супротивников…

Но скоро Никита Пустосвят и его сообщники были схвачены и четвертованы. Лобное место было залито кровью, она струйками стекала под ноги уже другой торжествующей толпы.

Амвросий успел скрыться. Рассказывая братии о поражении, приказал еще сильнее укреплять острог.

Скоро до выговцев дошли новые вести. Заговорщики пытались убить Петра I: устроили пожар в Кремле, чтобы выманить юного монарха из покоев. Заговор был раскрыт. Петр уехал в Троице-Сергиеву лавру. Шакловитый под пытками признался, что был начальником стрельцов, задумавших убить Петра. Стрельцам больше подходил тихий Иван, который мог повернуть Русь к старой вере. И снова рубились руки, ноги, головы. Обезображенные трупы остались на Лобном месте перед Кремлем. Головы прикрепили к высоким столбам, вокруг столбов же развешали ноги и руки.

Узнали также выговцы, что Петр I уехал за границу, чтобы еще больше укрепиться в правильности новой веры. Бросил на время гнездо невежества, тьмы и заговоров. В Амстердаме учился точить дерево и железо, работал с кузнецами, с плотниками, оттуда писал патриарху Адриану: «Мы, последуя слову Божию, бывшему праотцу Адаму, трудимся, чиним не от нужды, но ради приобретения морского пути и против врагов Иисуса Христа». Петр I из Амстердама выехал в Лондон, Вену, где изучал кораблестроение…

Амвросий, как никто другой, понимал, что этот царь будет пострашнее царя Алексея или соправительницы Софьи. Он энергичен, умен и если захочет, то скоро может уничтожить пустынь, а раскольников загнать в неведомые земли.

Всех, от мала до велика, наставник учил владеть мечом и ружьем. Посылал лазутчиков в Москву, чтобы знать, что там происходит. А там бунтовали стрельцы, которых подстрекали раскольничьи попы.

Петр видел многих царей, увидел культуру, которой жила Европа. Немедленно выехал в Москву, чтобы навсегда покончить с бунтарями-стрельцами, «защитниками» его трона. Вернулся сильным, решительным. Приказал приготовить тысячи плах и виселиц в Преображенском и в Москве. К Петру с иконой бросился патриарх Адриан, предстал перед царем, умоляя о помиловании преступников. Разгневанный царь закричал:

– Зачем ты пришел ко мне с иконою? Счел ты сие своим долгом? Возвратись и поставь образ на место! Так же, как и ты, чту я бога и Пресвятую Матерь его, но верховный мой долг и истинное благочестие обязывают меня хранить мой народ и преследовать карою злодеяния…

В Москве вопение, в Москве стон, казалось, что стонали даже стены домов, стонало небо. Амвросий стоял в стороне, скрестив руки на груди, тяжелым взглядом смотрел на победителя Петра. Смотрел и на стрельцов, которых везли к месту казни на телегах: в руках – зажженные свечи, крестились на четыре стороны, просили прощения у народа, ежели что не так. Народ же стонал, но громко крикнуть не смел, грозный царь был здесь, сурово посматривал на народ и на пакостников-стрельцов, гневно вздрагивали, топорщились его усы. Любил он смельчаков, но внутренне содрогался, когда сами стрельцы заходили на помост, закрывали платом лица, сами же надевали петли на шеи. Иные выбрасывали вверх руки с проклятым двуперстием. Не покорились царю, церкви, ибо знали, что «праведно» воевали за старую веру. Всем невинноубиенным – быть в раю. Сами же ложились на плаху, под топор кровью забрызганного палача. Пробегает холодок по телу Петра.

Многие стрельцы, имевшие от роду всего восемнадцать лет, были казнены. Некоторых же снова поверстали в полки. Поверстали, но не усмирили. Убегали смельчаки из полков, обещая жестоко отомстить Петру.

Бежал Стенька Москвитин, сын казненного стрельца, и поднял бунт в Астрахани, где служил. Поводом для бунта послужил слух, что на семь лет свадьбы будут запрещены, пока иноземцы, служащие в Астрахани, не выберут себе невест. Слух оказался верным: за одно воскресенье повенчали до ста пар. Браки все были насильственные. И еще не затихли свадебные песни, как триста стрельцов разбили Пречистенские ворота, убили караульного офицера, ударили в набат, который привлек толпы единомышленников. И началось… Воеводу Ржевского убили вместе с его детьми, убивали иноземцев и никонианцев, разграбили общественную казну, дома убиенных. Полетели посланцы на Дон, на Терек, призывая на помощь казаков.

Полки Шереметьева двинулись на Астрахань. С небывалой жестокостью усмиряли мятежников. Зачинщики были колесованы, обезглавлены, иные повешены.

Шли годы, мужал царь, разрасталась Выговская пустынь. Петр воевал со шведами, чтобы добиться выхода в море. Победа под Полтавой, война с турками. Петр вышел победителем.

Амвросий на Большом соборе сказал:

– Петр стал великим мужем, теперь ждите, что его стопы будут направлены в нашу сторону. И быть нам биту, ежели мы не сплотимся, не встанем все как один плечом к плечу.

Царь же обложил раскольников двойным податным окладом. Приказал писать книги против староверов. Дал приказ сыскать всех раскольников, проживающих в муромских лесах, дабы привести их к повиновению на пользу России. Сыскали. Доложили Петру, что все это не просто скиты и остроги, а опасное скопление единомышленников, которые могут ударить в спину, взбунтовать народ, вернуть Россию к старой вере, к невежеству и тьме.

Петр сам съездил к выговцам, и то, что он там увидел, поразило его. Это было не такое уж невежество и тьма. Понял силу. Пока не посмел трогать раскольников и даже договорился с ними, что они будут поставлять хлеб, масло, мясо, вести торговлю с Петербургом. Более того, раскольники посылали в город мастеров тонкого литья, ажурной ковки, пушкарей, ружейных мастеров. Большой совет решил: «Не гонят, не воюют, можно сделать уступку царю». На что Амвросий сказал:

– Не было бы после первой второй.

Петр боялся той свободы, что обитала за глухима лесами. Он начал слать одну комиссию за другой, чтобы без крови привести раскольников под руку царскую. Но все эти комиссии не давали успеха. Лишь хитрый боярин Самарин круто поставил вопрос: либо раскольники, молясь по старопечатным книгам, будут поминать в молитвах своих царя и его двор, либо царь объявляет им войну, будет рушить скиты, уничтожать остроги.

Знал Самарин, что этим он внесет в сердца раскольников смуту великую. И внес.

4

Семь дней не умолкали споры на Большом соборе.

Амвросий кричал:

– Если мы будем молиться за царя и его дом, то скоро тот царь прикажет нам творить духовные дела по новым обрядам. Кто поклонится царю один раз, тот повторит такое же и вдругорядь. Не быть гаму!

– Ладно ты глаголешь, Амвросий. Праведны твои слова, – отвечали горячему раскольнику более мудрые, понимающие, – мы вона создали каку благодать, живем как у бога за пазухой, а ежели случится война, то ведь быть нам биту! Все похерится и порушится. Не токмо мы, но и дети наши сгинут, вера сгинет. А что стоит нам упомянуть в тех молитвах царя и его дом? Язык не отвалится, рука тоже. А ко всему, хоша наш царь анчихрист, но ить он дан нам от бога. Дан на муки наши, бог испытывает крепость нашу.

– Крепость? – тут же ловил на слове мудреца Амвросий. – где же та крепость, ежели вы готовы упоминать в молитвах анчихриста? Где, я спрашиваю вас? А ко всему, тот царь матерно лается, табачище жрет и другим тоже делать повелевает. За такого молиться, просить у бога здравия анчихристу, дэк это ить богоотступничество!

– Все так, но ить мы приперты к стенке, нам хода нету.

Феофил Тарабанов говорил:

– Ежели нам хода нету, ежели мы находимся в безвыходности, то у нас одна путя – это всем самосожжечься и вознестись к богу в огне, смраде и дыме.

– Дурак, давно такое от тебя слышу! Воевать надо, умирать под стрелами и пулями супостатов, а не гореть, сложа руки, – гремел Амвросий: он уже был большаком собора. – Я однова плюнул в браду Алексею Михайловичу, плюю второй раз его сыну в бритую харю. Кто он? Он почти немец, женка – немка, все строит на немецкий лад. Кто не со мной, тот враг старой вере. Я собираю войско ратное и начинаю воевать царя. Встанем у врат его и сокрушим. Всяк народ нам помощник, потому как в нужде и голоде пребывает.

– Вознестися в огне, смраде и дыме, как вознесся на небо Исус Христос! Быть концу света!

– Не бысть концу света, а бысть разумному царству людскому. Не много требует от нас царь, многое оставляет нам. Мы продолжим дела нашей пустыни, а когда встанем силой выше царя, тогда и будем воевать его. Не сжигаться надобно, а ждать, уповать на силу божью. Сожженный воин – радость врагу.

Началось великое брожение умов. Самарин, уезжая, только усмехался в свою бритую харю. Он сотворил большое дело: внес раскол в раскол – можно умыть руки, как это сделал Пилат, когда распяли Христа. Большая половина покорилась приказу царя, другие взяли в руки оружие, а третьи начали сжигать себя.

Пахло паленым мясом, горела тайга. Тысячи людей предались самосожжению. Готовил к боям свое войско ратное Амвросий. Он уже знал, что Петр I послал солдат усмирять непокорных. Говорил тем, кто падал духом:

– Не мы подняли меч на царя, царь его поднял на нас. А кто поднял меч, тот от меча и погибнет, так сказано в святом писании устами Христа. Мы отстаиваем волю народа, за свой дом надо драться до последнего издыхания. Мы разрушим этот еретический Петербурх, сбросим его трон в море. Ежели наша житуха была хлеб с маслом, то сейчас про это надо забыть. Бить супротивника в лесах, заводить его в болота и там топить.

И начались кровавые бои, вначале стычки, а потом битвы. И часто обученная бою армия Петра бросала поле брани и в страхе бежала от диких раскольников, от их неистовости бежала. У этих дикарей не было правил боя, они ватагой врывались в гущу солдат, секли топорами, колотили дубинами, стреляли из ружей, бились насмерть. Но только сила раскольников таяла, как свеча на ветру. Никонианцы уже подбирались к острогу. Но Амвросий заводил вражин в болота, уничтожал как мог. Не хотел допустить до острога, считал, что за стенами острога им не устоять.

В дозоре затаился Петр Лагутин с ватагою. Доглядчики донесли, что царских ярыг на десятки верст нет в округе. И задремал дозор, разморенный жарким солнцем. А тут навалились царские конники на рать малую и посекли всех сабельками татарскими. Лишь Петр Лагутин, богатырь былинный, не дался врагам. Он сек вражин мечом кованым, что весил пуд и еще чуть. Да и конь под ним был резв и горяч, под стать хозяину. Рубится, уходит Петр от врагов на коне, чтобы донести своим о наступлении петровских ярыг. Поскакал. Но скоро раненый конь сбился с бега, пал посреди поляны. Еще злее начали наступать на Петра никонианцы, но Петр не сдавался, хотя сам уже был много раз ранен. В голове звон, красные круги перед глазами. Не устоять! А вдали дробь барабана, идет подмога врагам. Пропал мужик.

Из леса, погоняя коней, выскочили двое. Это были Устин Бережнов, Роман Журавлев, тоже богатыри ладные. Трое против десяти. Налетели, враз разметали противника, подхватили раненого Петра и унесли его в лес. А тут и свои подоспели. И начался бой, последний бой. Амвросий, рядом его сын Устин, племянник Роман – первыми врезались в гущу солдат. И началась сеча великая. Падают, умирают русские люди, режут, колют, давят и душат друг друга лишь потому, что один молится двуперстием, а другой – трехперстием. Раскольник и никонианец, уже умирающие, продолжают добивать друг друга. Здесь раненых не будет, здесь останутся только мертвые. А мертвые срама не имут. Убит Амвросий, убит командир петровского отряда, но бой продолжался. Он затих только к ночи, когда с той и другой стороны убивать было некого. Широкое лесное поле было усеяно трупами. Кто победил? Конечно царь Петр. Он еще пришлет сюда войско, но уже некому будет против него сражаться. Вон по полю ходят десять раскольников, ищут раненых. Среди них – Устин и Роман. Здесь же ковыляет Петр Лагутин, он чуть оклемался и тоже вступил в бой.

Встретились, обнялись, извлекли мечи из ножен и поклялись на мечах на вечное побратимство: если кто в их роду родится из мужского пола в один день, одного года, то пусть будут побратимами по завету. Этот бой свершился в 1730 году, седьмого дня, месяца августа.

Вернулись живые в острог, принесли с собой страшную весть. Завопили женки и дети, но это вопение оборвала Степанида Бережнова, которая тут же встала во главе раскольников. Воительница была новгородского толка. Если кто-то говорил, что после смерти душа вознесется в рай или ад, то она на то отвечала: «Что есть царство небесное, что есть воскрешение из мертвых? Ничего того нет и не было, окромя сказок житейских. Есть человек, а человек – есть бог. А ежели умер человек, то умер. Тело все видели, а душу – никто. Умерло тело, умерла душа, а тело и душа – едины. И не возносится она в небо, а уходит в могилу с усопшим». Среди раскольников и такое могло быть, вольно мыслить никому не воспрещалось. Собрала Степанида народ и сказала:

– Воевать у нас сил нет, будем уходить в Полуношные страны. У нас есть кочи и щельи, соберемся за зиму и уйдем. А зима на носу. Ярыги же царские нас в зиму не тронут. Море мы знаем, тронем пока на Мангазею, а уж оттуда – в леса сибирские. Не перечить! Быть по сему!

Никто и не собирался перечить Степаниде, все знали ее характер, круче Амвросия будет. Феофил Тарабанов было заикнулся о самосожжении, мол, чего маять людей, вознестись… Она так цыкнула на него, что он даже присел под ее палящим взглядом. Тихо сказала:

– Хватит нам резати народ русский. Земли много, схоронимся в Сибири, что и ворон залетный не найдет. Новую пустынь поставим.

Зиму готовили посудины, смолили их, шпаклевали, отбирали скот, провиант, семена, разную разность, чтобы уйти в земли нелюдные и надолго осесть там.

И как только тронулись льды на Выг-реке, спустились на щельях и кочах в Онежскую губу, а уж оттуда – в Студеное море. Дорогу-то до Обской губы хорошо знали. Устин с Амвросием не раз туда хаживали. Да и старики тоже хаживали. А лето в Полуношных странах короткое. Едва успели добраться до Мангазеи, как подули холодные ветры, едва успели повернуть свои корабли в Обскую руку – стали реки. Зимовали у чуди узкоглазой, народа тихого, покладистого и доброго. После зимовки поднялись по Оби до устья Иртыша, еще прошли сотню верст по Иртышу и стали ставить свою крепость с башнями да с пушками. А кругом безлюдье, первозданная тишина.

Глава вторая

Таежные люди

1

Горы в этой тайге называют мягко и певуче – сопками. Сопк-и-и! Они караванисто уходят к изломанной линии горизонта, сливаются с синевой неба, теряются в облаках. Крутые, жаркие сопки. Горбатятся от старости перевалы, а с них – звонко, вприпрыжку бегут ручьи, вода в тех ручьях сочная, вкусная, пей – не напьешься. Ключи рождают речки, тоже молодые и бойкие. Эти речки могут так забуянить от затяжных дождей, что их грохот слышен за несколько перевалов. Они вырывают столетние ильмы, бархаты, вербы, катят по дну многопудовые камни, все сметают на своем пути. Норовистые речки, бешеные. А спадет вода, они тихо и ласково журчат в своих ложах, былинные сказы рассказывают, крепкий сон навевают.

А леса… Разве есть еще где-то леса прекраснее уссурийских! Здесь черная береза обнялась с белой, осинка-говорушка день и ночь шепчет о чем-то кедру. Рядом раскосматил хвою тысячелетний тис, его прикрыла стройная ель. В обнимку, дружно поднялись на сопку пихты, сползли в распадок и заполоводили его. Огромными шатрами раскинулись заросли дикого винограда, лимонника, кишмиша. Все здесь переплелось и перевилось. Но каждому хватает места на этой суровой, а вместе с тем теплой и ласковой земле.

Речки, сопки, глухие распадки, чистые поляны и марюшки, дикие скалы с причудливыми нагромождениями камней – это все тайга.

И где еще есть, как не в этой тайге, легендарный корень женьшень, тис, могильная сосна… Этот уголок земли не тронули великие оледенения, не опалили его холодным дыханием студеных ветров, обошли и оставили людям сказку.

А зверей здесь называют тайгожителями. Для них тайга – и корм, и приют. Косули любят долинки, чистые места с перелесками. Изюбры поднялись в сопки, лишь на ночь спускаются попастись. Кабаны – в кедрачах, дубняках; там же тигры, медведи, хотя последние относятся к числу бродяг и ходят по всей тайге, по всей земле. А уж разная мелочевка: белки, бурундучишки, разные птахи – так этими вообще переполнена тайга. Все поют, трезвонят, что-то рассказывают друг другу.

Люди здесь называют; себя таежными людьми. В них от тайги ласковость, доверчивость и суровость, а порой и жестокость. Здесь иначе и нельзя: только жестокостью можно остановить варнаков, тех, кто не признает таежные законы. Они не писаны, они вошли в плоть и кровь таежных людей с детства и навсегда.

И законы эти просты и человечны: не грабь, не убивай проходящего, помоги терпящему бедствие, будь он тебе друг или недруг, не бей зверя без числа, оставь в зимовье хлеб и соль, заверни в берестинку спички, дров наколи – будь человеком, а не брандохлыстом. А если завидел неладное, то накажи нарушителя по таежным законам. Здесь ведь нет урядников и приставов, нет суда присяжных, поэтому сам суди по совести, по человечности, не перегибай палку, может сломаться…

Таежный человек – прежде всего охотник, умелец на все руки. Неохотник, снулый ко всему человек погибнет а одночасье: от незнания таежных законов, от неумения добыть зверя на пропитание. Охотник, тот и зверя добудет, шкуру выделает, сошьет себе одежду и обувь, срубит зимовье, дом, починит ружье, вспашет землю и хлеб посеет. В тайге скучать некогда: то грибов надо собрать и насолить, ягодами запастись, винограду набрать, вина надавить, шишек кедровых навозить, чтобы в пересудах было что пощелкать. А тут еще хлеба, покосы, огород. Таежному человеку нельзя засыпаться до вторых петухов, с пташками надо вставать, а с последними их голосами ложиться.

Степан Бережнов побывал в этих краях, присмотрел глухую долину Уссурки и решил вести сюда братию. В марте 1879 года, в непролазное распутье, без троп, по таежной целине, продирались раскольники через крутые Михайловские перевалы, чтобы выйти к намеченному большаком месту, остановиться в устье небольшой, но бурной речки Каменки.

Пришли вшивые, косматые, оборванные. На истертых до крови плечах принесли бороны, плуги, железо, гвозди, зерно для посева и семена овощей. Картошку тоже не забыли. Не оставили позади себя дорогу, знали, что проруби ее, то по ней придут другие, может быть, и чужие люди. А вот так, по бездорожью, не всякий рискнет пройти через дебри таежные. Такое под силу только раскольникам, которые хотели укрыться за горами и лесами от худого глаза царя-антихриста, от назойливых мирских людей.

Пришли таежные люди, которым тайга – родной дом, как уральская, так и сибирская, а теперь вот эта – неведомая, Уссурийская. Без гомона и шума пришли. Ведь они беглые от царя и церкви. Со времен Алексея Михайловича беглые, со времен трижды проклятого патриарха Никона – беглые. А раз беглые, то все надо делать тайком, как это делали в Сибири, Забайкалье.

А вокруг простор, вокруг голубые мартовские сопки с рыжинкой, как косули в линьку. Стекались с них речки, образуя широкие долины, за миллионолетия подготовили пахотные земли неугомонному мужику-умельцу.

И застучали топоры, завжикали пилы; среди тайги вставала деревня Каменка, отгороженная от худого глаза столетними кедрами, тысячелетними дубами, голенастыми березками. Если в Сибири они жили за крепостными стенами, строили свои остроги, то здесь отказались от стен. Тайга будет стенами, доброе слово будет крепче стен. Так порешил Степан Бережнов, молодой проворный наставник старообрядческой общины. Запретил рубить лес в деревне, а возили его издалека.

Первый дом, даже не дом, а келью, чем-то похожую на крепостную башню, срубили старейшему учителю Михаилу Падифоровичу Бережнову, ибо у раскольников старость почиталась наравне со святостью, а заслуги перед народом – и того больше. Деду Михаиле уже сто тридцать лет стукнуло. А он еще в силе, при здравом уме. Он как только занял пахнущую смолой келью, тут же разложил свои бумаги, чтобы продолжить описание мытарств людских, оставить после себя завещание бунтовщикам-раскольникам, чтобы рассказать миру правду, что пришла с житейской мудростью. Писал, чтобы потомки не повторяли ошибок своих предков, были бы мудры, были бы покладисты. Земля мала, беготней славы не наживешь, а вот бесславие уже нажито.

Хотел бы спрятать от глаз людских деревню Степан Бережнов, но деревня – не иголка, которую можно спрятать в стоге сена. Вон, сразу за поскотиной, раскинулись пашни. Поднимали с хрипом и стоном. Гнус продыхнуть не давал. Звери стерегли каждый шаг человека.

Но молодой наставник говорил:

– Обтопчем землю – спадет гнус. Почнем охоту – отойдет зверь. Навались! Не боись! Кто сгинул, знать, так богу угодно. Поджимай, мужики! Не отставай, бабы!

Поджимали, не отставали. За пашнями раскинулись покосы. А за покосами шли дороги и робко обрывались у леса. Здесь раскольники брали лес на стройку, на дрова. Дальше прятались тайные тропы, по которым шли маньчжуры-коробейники и на которых таились хунхузы. Контрабандисты несли раскольникам все, что душа пожелает: порох, свинец, соль, мануфактуру… Плата – пушнина, тигровые шкуры, кости, ус, кабарожий пупок, панты. Денег пока не брали. Да и мало их было у раскольников. Пока сюда добрались – все растрясли, то пристава надо было ублажить, то казаков.

Наученные веками жить в дружбе с инородцами, здесь тоже всячески завязывали мир и дружбу. Были честны до мелочи. Ибо раз обмани коробейника, то об этом будут знать все торговцы и обойдут деревню, в которой живут обманщики. Раз обидь инородца, то все инородцы станут врагами. А здесь жили удэгейцы, орочоны, гольды. Раскольникам воевать с инородцами не с руки.

Не было и воровства, которое наказывалось смертью. Амбары не закрывались на пудовые замки, двери домов подпирались палками, чтобы не забрела в дом собака. Для человека же все двери были открыты, будь то хоть манза-бродяга, который забрел на русскую землю с надеждой, что он здесь может стать богатым человеком. Но только богатство то надо было обрести в поте лица. Заходили и русские бродяги – тоже искали себе жизнь потише и кусок хлеба побольше. Да чтобы без труда, будто здесь калачи растут на деревьях.

Ходили в мир теми же тайными тропами и раскольники – связь с миром держали. Забегали в города, присматривались и прислушивались. Да не всякий мог уходить в тот мир, ходили самые проверенные, самые боговерные, чтобы не смогли заменить бесовскими игрищами мирские, не сбить с пути праведного словами богохульными. Зачем бы тогда уводить в эту глухомань братию наставнику Степану Бережнову? Увел подальше от соблазна, подальше от церкви и царя.

А годы бежали, отстукивали время настенные часы, гири их каждое утро подтягивал дед Михайло. Он видел тревогу Степана Бережнова, который иногда забегал в город Владивосток. Город строился. Город рос. Видел Степан Бережнов, как закладывали Уссурийскую железную дорогу, на закладке которой был цесаревич Николай Александрович, будущий государь император. Хоть и далеко стоял Степан Бережнов от цесаревича, но хорошо разглядел его. Хмурился наставник, зло сжимал пудовые кулаки, в бессилье скрипел зубами. Знал Бережнов, что по этой дороге скоро хлынет люд, заполонит тайгу, придет и в их долину. Деревни растут как грибы и наползают в их сторону. Думал: «Хил и немощен цесаревич. Но не в нем сила, а сила в тех, кто его подпирает плечами».

Прошло двенадцать трудных лет. Но прошли они не даром. Вокруг деревни – пашни, покосы. На светлых полянках пасеки, каждая до двухсот даданов. А ведь раскольники принесли всего одну пчелосемью. От двух коров и одного бычка – многоголовое стадо. От десятка лошадей – табуны. Нет, живучи эти люди. Обжили тайгу, понастроили зимовья, понаставили ловушки-самоловы, во множестве добывают соболей, колонков, белок. Ссыпают звонкое золото в кожаные мешочки. Золото – не бумажка, не сгниет.

Когда пришли сюда, на плечах едва держалась полуистлевшая лапотина. А сейчас! Как разнарядятся в праздник в сатины, сукна и шелка, запрудят всю улицу своим разноцветьем. Мужики в хромовых сапожках, бабы форсят в кашемировых шалях – рябит в глазах. И ходить стали неспешно, степенно, будто и спешить некуда…

Бабы натирали песком полы, лавки, перестирывали белье, готовились к пасхе. С сопок уже сполз снег. Ярко полыхало солнце. Густо пахло вербой у реки, сыростью весенней. Пчелиный гул в небе – пчела вылетела на вербу. Мужики неистово парились в банях-каменках, вылетали из них, прыгали в прорубь – и снова на полок, что есть силы хлестали себя дубовыми и березовыми вениками, старые грехи смывали. Готовились к всенощной. Парились и бабы, они тоже не безгрешны. И вот деревня двинулась в молельню. Впереди в черных кафтанах степенно вышагивали мужики, оглаживая бороды; следом – бабы и детвора, а уж позади – девки и парни. Детвора шумит, балуется, шикают на детей матери, но где там – галдят, будто идут на рыбалку, а не славить воскресение Христа из мертвых.

Впереди трудная ночь. Ночь, которую надо выстоять на ногах, петь псалмы, читать молитвы, славить имя Христово. И где-то в полночь хористы вышли вперед. Ударил по лавке звучным камертоном дед Михайло, чтобы хор настроился на ноту «ля», взмахнул рукой, и грянул хор: «Христос воскрес из мертвых смертию на смерть наступи и гробным живот дарова…»

Каменский хор был одним из лучших в долине. В раскольничьих деревнях Варпаховке, Кокшаровке такого хора не было, какой создал дед Михайло.

Старообрядцы не признавали мирской музыки, за балалайку или гармошку голову оторвут охальнику. Все это – ляхетство и никонианство. А вот петь любили.

Журчали голоса баб, в них вплетались детские подголоски, басовито гудели мужики. Падают голоса вниз, вверх, стонут и плачутся…

Пел хор, а тут шепот не к месту:

– Степан Ляксеич, твоя женка рожает…

– Эк приспичило, нашла время. Ну ин ладно, слышь-ка, баба Катя, ходи примай роды.

– Еще корчатся в муках Лагутиха и Журавлиха.

– Эка напасть! Трое в одночасье, – заворчал Михайло. – Без Кати хор порушится. Вот те нашло на них.

Повитуха баба Катя, хотя ей от роду было не больше тридцати, вынырнула из молельни и побежала к роженицам. В ночь, на пасху Христову, родились три малыша-крепыша, голосистые, неуемные.

А утром Михайло Падифорович Бережнов долго рылся в пожелтевших листах своей летописи, искал завет ушедших на покой предков. За сто с лишним лет многое позабылось. Вот оно, завещание: «Мы, побратимы, Устин Бережнов, Петр Лагутин, Роман Журавлев, завешаем: кто родится в один день одного года в роду нашем и мужского пола, того назвати нашими именами и считати отродясь побратимами. Такое угодно богу, допустимо божьим промыслом, ибо рождение побратимов – бысть нашим вторым рождением. Слава тебе, боже. Аминь». Эти слова были записаны самим дедом Михаилом, когда побратимы состарились и готовились на вечный покой.

– Это перст божий! – воскликнул Михайло Падифорович. – Не на горе, а на большое счастье родились они, родились в воскресение Христово. Воспоем ему аллилуйю! Те нашли свое побратимство в сечи великой, а эти – от рождения. Жить им в мире и согласии, как жили их побратимы. Запишем их имена в книгу бытия. И дед Михайло записал: «Рождены на Пасху Христову 1892 года от рождения Христа. Пусть в их жизни не будет худых и печальных дней. Аминь».

– Гуляй, мужики, славьте нарожденцев и Христа, бога нашего! – орал подпивший Бережнов. – Такое бывает в тыщу лет однова!

– Славим! Жить им столько, сколько прожил дед Михайло!

– Завет предков наших равен завету божьему. Потому гуляйте. Я тожить пригублю бесовское зелье, – категорично заявил дед Михайло, который за всю жизнь не выпил и кружки медовухи. А сейчас выпил, так уж рад был, что завет отцов сбылся,…

Перечить не стали своему учителю. Все прошли через учителя. Он знал астрономию, риторику, космографию, географию, историю, владел художественным письмом и иконописью. Дед Михайло многим преподал эти науки. Однако учил и понимать души людские, любить Россию.

Но как только стал наставником Степан Алексеевич Бережнов, учение деда Михаилы стало сводиться на нет. Наставник запретил учить детей астрономии: мол, это вносит в их души сумятицу; по Святому Писанию небо – твердь, а ты учишь, что оно – эфир, что звезды – солнца. Запретил читать историю раскола, потому что Михайло исподволь осуждал раскол, который привел Русь к великому кровопролитию. Хуже того, учитель возносил анчихриста Петра I, будто он вывел Россию из тьмы и невежества. Сам зная все это, Степан не хотел, чтобы знали другие. И схватились прапрадед с праправнуком.

– Ты, – кричал дед Михайло, – не наставник духовный, а идол магометанский! Как ты смеешь наложить запрет на то, от чего люди душой крепнут, сердцем добреют? Как? Земля не покоится на трех китах, она кругла, и не Солнце ходит вокруг Земли, а Земля вокруг Солнца. И человек, познавший многие науки, – добр, умен, зла не могет творить. А ты творишь. Миром должны править добрые, а не злые. А ты зол и завистлив. Мудрость и рассудок приходят к человеку со знанием наук, кои обрело человечество. А уж историю-то знать должен каждый, бо без истории нет Родины. Через нее придет любовь к земле своей, к народу своему. История – это хлеб наш насущный, как и астрономия, арифметика и география. Без того хлеба человек уподобится гаду али зверю. Не поняв души своих предков, нельзя понять себя. В этом суть жития людей, в этом суть души…

Учил дед Михайло детей и слову божьему. Но, как поговаривали раскольники, он уже стар стал и начал заговариваться. И Степан Бережнов, праправнук деда Михаилы, уже не раз ставил вопрос на совете братии, чтобы отстранить от учения божьего выжившего из ума старика, «бо он вносит в души детские сумятицу и разноголосье».

И верно, учение деда Михаилы противоречило Святому Писанию:

– Божье слово – суть душевная. Оно идет от души, а не от зубрежки того слова. Надо поначалу понять душу слова, а уж потом славить тем словом бога. Не тот бог, что рисован на иконах, а тот бог, что сидит в душе.

Лет двадцать назад такого бы не сказал дед Михайло. А вот с годами пришла к нему мудрость, пришла и заставила задуматься.

Отлучили деда от учительства, потому что его учение было богохульно и богомерзко. Но он отстоял-таки своих любимых сорванцов. При нем остались восьмилетние побратимы: Устин, Петр, Роман. Он их собирал в своей избушке, что стояла на отшибе, рядом с домом другого учителя Макара Булавина, которого тоже в свое время отлучили от учительства. Учил истории и другим наукам. С ребятами писал иконы, вел летопись братии.

– Вы спрашиваете, что есть время? Время, как вода течет и течет по своему руслу. А в этом времени – мирская суета, стоны, раздоры. Сколько я помню, столько и ведутся в мире войны и драки, мелкие свары и глупые обиды.

Непонятные слова говорил дед Михайло. Непонятные сказы о далеких звездах, что будто они такие же солнца, как то, что греет нашу землю. Что под теми солнцами тоже могут жить люди. А вот где же тогда райская обитель, где живет бог?

И лежали побратимы и учитель на душистом сене, смотрели на звездное небо, и каждый силился разобраться в той астрономической мудрости.

– Коло-звезда – единственная звезда, коя ходит по небу, будто короткой веревкой к колу привязана. А вот у других звезд и размах широк, и дороги дальни, – в ночи давал урок дед Михайло.

Побратимы познавали течение звезд, их названия, но никак не могли представить всю глубину и ширину Вселенной.

– А как же, деда, ить в Святом Писании сказано, что небо твердь, а звезды сам бог прибивал к небу? – раздался звонкий голосок Устинки.

– Святое Писание, сынок, создано для темных людей. Для умного и грамотного то Писание смешно и бестолково. Вот вбей ты гвоздь в стену, рази же он будет бродить по стене? Нет, он там навеки недвижимым и останется. А гля на звезды, с вечера Марса-звезда была над сопками, а к полуночи она ушла с полнеба. Да и Большая Медведица тожить сделала большой шаг по небу. Не твердь небо, небо – эфир, пустота, необозримая для ума и глаза человеческого. И не верьте тому, что бог создал Землю. Не всесилен он, не всеведущ. Создал Землю, населил ее всякими тварями, а не узрел в душах Адама и Евы, что они скоро совершат грех великий. Не узрел он и того, что люди впадут в блуд, а за блуд восхотел наказать потопом. Одного Ноя пожалел. Глупость все это. Ежели бог не может узреть такое, то куда ему до создания Земли и Вселенной? Кем все это создано? На то и я не могу дать ответа. Ежели бы знал, то не нудилась бы душа: есть бог аль нет? Разум отверг его, а душа держится. Тяжко. Разум отвергает бога, а душа за ним тянется. Но кто-то все же создал? А вот кто?! – почти кричал дед Михайло. – Не могло же все это из ничего родиться. Умру, так и не познав таинств Вселенной. Да и никто их не познает, ибо человек мал, а Вселенная велика.

Может быть, по этой причине дед Михайло не очень любил астрономию. Зато в истории он был знаток, облекал ее в рассказы, живые и понятные. И история с его слов враз приближалась, как будто все это случилось только вчера.

Стонут леса, вьюжат злые ветры, бредут побратимы по тайге, представляют Ивана Сусанина, героя народных сказаний. Тонут ляхи в глубоком снегу. Ведет их Иван Сусанин, чтоб загубить в чащобах непроходимых. Бела борода у Ивана Сусанина, ростом он велик, виден среди звезд и во тьме. Надвинулись на него смоляные факелы, чадят в бороду, ест дым глаза, тают сосульки на бороде, а Иван смеется в глаза ляхам.

– Вы говорили, деда, что слава – дым, – расспрашивает деда Михаилу Устин, – а ить Иван Сусанин и сейчас жив во славе?

– Слава славе рознь. Есть слава во имя спасения земли родной, а есть слава ради корысти своей. Слава твоего отца будет короче его жизни. Короче, вот помяните мое слово, ибо он не к добру зовет народ наш, а к жадности и сребролюбию. Он мутит народ не добром, а злом.

– В чем же его зло?

– А в том, что он отнял у других тропу познания. Сам же все это получил от меня, и сам же туго верит в лик божий. Значит, он двоедушник, прощелыга.

– Деда Михайло, мы уже не маленькие, расскажите, почему вышел раскол? – теребит зипун старика Устин. – Пошто одни люди не приняли новую веру, а другие приняли?

– Это путано, сынок. Новая вера пошла от зело грамотных людей, от Арсентия Грека, Никона-патриарха. А народ, темный и сирый народ не восхотел принять нововведения в уставах, правку старых молитв. Как это было? Я многие годы познавал, пошто и как вышел раскол. Здесь тебе и будет ответ, что есть одна слава, как у Сусанина, и есть другая, корыстная. Ведь Никон и Арсентий Грек на то пошли, чтобы возвеличить себя в веках, создать новую веру, самим же стать выше царя.

…Так передавал Михайло знания, мудрость жизни побратимам, своим последним ученикам. Стрельбе же учил их Макар Булавин, наилучший стрелок среди раскольников. Учил повадкам зверей, разным премудростям таежным:

– Чтобы быть хозяином в тайге, надо уметь многое: стрелять точно, ходить ночью по звездам, днем по солнцу, разводить костры, строить дома, шить обутку. Таежный человек – все должен мочь. Без этого мы погибнем.

И вел в тайгу, туда, где кричали филины, рычали тигры, стонала и всхлипывала ночь. Вел, чтобы дети с восьми лет не боялись тайги, чтобы они могли и в ночи спать сном младенца. Ибо человек есть голова всему сущему на земле.

А ночь темна, над головой лишь звезды, луна. Чьи-то всхлипы, вскрики, стоны. Треск сучка под лапой зверя кажется хлестким выстрелом; шум ключа похож на скрадывающие шаги тигра. Хочется прыгнуть под коряной полог, забиться в угол и сидеть там пугливым мышонком. Но такое делать нельзя, друзья засмеют – каждый старается не обращать внимания на ночные звуки и слушает охотничьи сказы Макара Булавина…

Учил он и плавать на лодке по бурным рекам, и бегать на лыжах по крутым сопкам. Лыжи подбиты камусом, бежишь в гору, а плотная шерсть не дает сползать назад. Но главная учеба – это стрельба.

В те годы у раскольников уже были однозарядные берданы, многозарядные винчестеры, русские винтовки.

Любимцем у Макара был Устин Бережнов. Глаз у него зорок, рука хваткая. Того и смотри, что догонит учителя. Но учитель этому только радовался. А вот Романа Журавлева не любил и часто кричал на него:

– Я выбью из тебя эту хлипкость. Ты как журавушка, идешь и ногой за ногу цепляешь. И в кого ты такой журавлиный? А ну бегом, вона до той сопочки и обратно. Душа из тебя винтом. Охотник должен быть верток, гибок, как соболек, упруг, как еловые корни. Он должен уметь думать, чтобы затылок запоминал, а глаза искали зверя. Внял?

Охотничьим наукам обучал детей и Алексей Сонин. Никто больше его не ловил соболей и колонков. Учил настораживать и строить разные ловушки, капканы самодельные, ходить по следу соболя, чтобы загнать его в дупло или расщелину, выкурить дымом, прежде поставив омет или рукавчик. Но это был «заполошный учитель», как называли его дети. Он срывался, кричал, драл непонимавших за уши, топал ногами. Но тут же отходил и снова начинал показывать свои премудрости таежные.

– Эко руки у вас неумехи. Как нож держишь, варначина? Насторожка должна быть чистой, ровной, а не изгибами.

Сонин был лихой бабник. Отправит своих учеников по ловушкам, а сам нырнет к вдовушке. За то не раз его наказывали на совете. Даже розгами секли. Но он не унимался.

Еще одна беда была у Алексея. Добывая больше всех пушнины, все деньги просаживал он на конях, на скачках, которые по осени устраивались среди каменцев, кокшаровцев и варлаховцев.

Его супруга, баба Катя, любимая всеми лекарка, смотрела на причуды мужа молча, приносила каждый год по ребенку. Поговаривали, что она любила другого, но тот не полюбил ее. Поэтому не ревновала, на жизнь смотрела просто.

Жила таежная деревня, жили в ней таежные люди, со своими болями и радостями, злобой и добротой.

2

Над тайгой метались метели, звенела она от студеного ветра, потом нежилась под нежарким солнцем, дремала ночами – суровая и насупленная. Глухо подо льдом роптали речки, ключи. Паром исходили наледи. Хмурилось низкое зимнее ночное небо.

В эту ночь собрались мужики за большим застольем у Степана Бережнова, чтобы вспомнить былое, подвести итог своей жизни.

Первыми пришли братья Бережновы, телохранители сурового наставника. Под иконами сели Куприян и Фотей. Куприян не вышел ни ростом, ни силой. Зато Фотей силач, борец, которого еще никто не положил на лопатки. Справа сели Евсей и Венедикт. Евсей был похож на каменную глыбу, весом девять пудов. Один ходил на медведя, не с ружьем, а с простой рогатиной, даже не брал ножа…

Братья Бережновы жили дружно, во всем поддерживали старшего брата и вместе со Степаном фактически вершили судьбу своей братии.

Вспомнили мужики, что, когда закладывали деревню, хотели обнести ее крепостными стенами, как это делали в Барабинских степях, а позже на Иртыше, но братья Бережновы отговорили. Степан тогда сказал:

– Нашими стенами будет тайга и дружба со всем людом. Хватит, побулгачили мы и наши отцы – ежели придут мирские, не бежать будем от них, а привечать их. В этом наша крепость. А потом и бежать некуда: за перевалом море-океан.

– Да я лучше удавлюсь, чем буду жить рядом с никонианцами, – возмутился Исак Лагутин, у которого отец погиб в битве с мирскими.

– Можешь и удавиться, ежели греха не боишься. Но знай, где мы проложили тропу, сюда придут и мирские. Когда-никогда, но придут. Выстоять мы должны в этом людском море.

– Верно рассудил, Степка, – поддержал праправнука дед Михайло. – Стены от людей не защита, любая крепость может пасть.

На первых порах было страшно без крепостных стен. Люди оглядывались по сторонам, деревня была будто нагая. Потом привыкли.

Пили сладко-хмельную медовуху, вспоминали тех, кто пал в неравном бою с царскими ярыгами, с мирским людом. Хвалили наставника, что правильно вершит дела, сдружил с аборигенами – все друзья и помощники. Было и такое, что Степан Алексеевич не раз выступал в роли судьи, если кто-то обижал их. Судил праведно, по чести.

Особенно дружны были раскольники с племенами Дункай и Бельды. Те жили в берестяных чумах, плавали на берестяных лодках, питались только рыбой и мясом. Русские научили их сеять хлеб, садить овощи. Гольды и удэгейцы промышляли соболя, колонка, белку. Но были в вечном долгу у пришлых контрабандистов. Соболь, что был добыт в прошлом году, был продан еще в позапрошлом. Так из года в год. Степан Бережнов рассудил: пришлого купца-хищника, чтобы аборигены перестали быть должниками, надо поприжать, чем снискал к себе доверие.

В середине лета, в разгар покосной страды, пришли тамбовские ходоки. Это были Кузьма Кузьмин и Еремей Вальков. Степенно зашли в деревню, не обращая внимания на брех охотничьих собак, помолились на восход солнца никонианской щепотью, постучали в самые богатые ворота Степана Бережнова.

Радостно встретил ходоков Степан Бережнов, спросил:

– Как же вы нашли дорогу в эту глухомань?

– Мир слухами богат. Нам сказывали, что здесь живут бородатые люди, земель много, вот и забежали сюда по тропам. Всю землю пешком прошли. Хороша везде земля, но много сказок слыхивали мы про этот Зеленый клин. Дажить книжонку такую читывали, кою зовут «Зеленый клин». Читали на сходах, по домам, при лучине. Растревожила она нас. В книжке сказано, что здесь можно по пятнадцати десятин на душу получить. А мы – малоземельные, десятина – и то много… И рыбы, и зверя будто здесь невпроворот. Это ить не жисть, а малина, – смиренно говорил Кузьмин, сглатывая слюну, будто уже ел и мясо, и рыбу.

– Все так, как вы говорите: и зверь есть, и рыба… Переселяйтесь, земли хватит, была б сила.

– Быстро не выйдет, потому как сюда шли пешком два года да отсель придется столько же. Знать, придем к вам годов через пять-шесть. Правда, есть сказ, что чугунку сюда ведут. Коли проведут, то быстрее прибудем.

– А что здесь родит? – спросил Вальков.

– А что посадишь, то и родит, хошь арбуз, хошь дыня, тыква, помидор. Да здесь хошь кол вбей в землю, и тот родит. Что там кол – сухая оглобля через год даст листочки, – хохотнул Бережнов. – Земли здесь добрые, жирные, солнца – по-за глаза. Научитесь рыбачить, охотничать – и пойдет у вас дело.

Пока Бережнов вел беседу с ходоками, Исак Лагутин с Карпом Таракановым подняли народ на ноги, чтобы убить ходоков и закрыть другим сюда тропы.

– Стара, корми ходоков, чтой-то меня на улицу кличут, – потянулся Бережнов к окну. – Что тут у вас? Вы что, ополоумели? Убить ходоков? Кто эту смуту затеял? Карп и Исак. Кнут, подайте мне кнут! Тут епитимья не поможет тем, кто не хочет понять дела.

И засвистела скоро плеть, начала оплетать широкие спины непонятливых раскольников.

– Наши дети с тобой, Исак, побратимы, – гремел Бережнов и что есть силы сек супротивника. – Потому и бью тебя сильнее, чтобы понимал мою дипломатию. Ходоки сказывают, что ведут сюда чугунку, – тогда повалит народ, а вы! Вот тебе еще по разику, и вона с моих глаз!

– Верно, большак, – одобрил дед Михайло. – Думал, ты так дураком и останешься, а у тя просветление ума. Не убивать, а звать надо сюда люд расейский…

– Макар и Исак, вы поутру проводите ходоков за перевал! Вы за них в ответе. Вняли? Я знаю тебя, Макар Сидорович, ты умен и кровопролития не позволишь. Исак же пойдет, чтобы познал души ходоков. Познает, то и полюбит. Все! Расходись.

Исак Лагутин было рванулся, чтобы выхватить кол из поскотины, но его тут же окружили братья Бережновы. Евсей тихо сказал:

– Не кипятись. Жамкну – и нет тебя. Ты силен, мне тожить силы не занимать. Брат верно вас рассудил. Иди выспись.

Тарабанов отбежал на десяток шагов:

– Наставник меняет кожу, как змея, пора дать ему под зад коленом! Торскнуть его мало! Раньше у нас такого не бывало.

Тарабанова сзади схватил Фотей-борец, легко закрутил руки назад и подвел к брату-наставнику.

– Вот что, Карло, я уже тебя наказал. Но ты не внял. Дальше своей колокольни не видишь. Или запамятовал? Так вот тебе на память! – влепил затрещину Тарабанову Степан. Тот покатился по муравистой поляне. – Так будет со всяким, кто пойдет супротив моих слов. Сходом такие дела решать не буду. Говорю, надо, значит – надо. Реку вспять не повернуть, старого не вернуть. Всем по домам, завтра снова работа.

– Добре, сынок, добре, – поддержал наставника дед Михайло. – Повоевали – и будя. Пора жить миром. Обрастать друзьями, а не врагами.

Карп Маркелыч Тарабанов давно точил зуб на Бережновых. Давно рвался к власти, к богатству. Но сильны Бережновы, не вырвать власть из их рук. Не дают богатеть, приказывают жить ровно, как все. Совет решил, если кто убьет гиляка, тому смерть. А Тарабанов хотел жить широко, привольно. Но на пути стоял этот страшный человек, которому ничего не стоило поднять руку на сына, если он пойдет против отца.

Исак же Лагутин во всем был покорен большаку, не перечил, но на этот раз взбунтовал, и все потому, что в драке мирские убили его отца, которого он очень любил. Молча перенес побои наставника, так же молча проводит за перевал ходоков Нет, он их не тронет, не посмеет пойти против воли братии, воли большака.

3

Канул в Лету первый год двадцатого века. Пришла весна. Весело гудела тайга. Ветер гнал по склонам сопок листовую метель, наметал в распадках листовые сугробы, сбивал с кедров оставшиеся шишки. Долины подернулись робкой зеленью. Сюда весна приходит раньше, чем в сопки. Уже пустили клейкие листочки черемуха, тополь, верба. На кочках появилась трава. Лишь не спешит в весну дуб-раскоряка, которого и пять человек не обхватят: видел он орды Чингисхана, что саранчой шли по этой земле. Он рос возле древнего городища, который порушили монголы, убив жителей, уведя в полон мастеров, красивых девушек. Ограбили землю. Земля без народа – пустыня.

Тренькали на все голоса пичуги, тянулись на север, тревожно погогатывали последние стаи гусей, курлычащие журавли спешили в свои гнездовья.

Весело, уже по-летнему звенели ключи, речки. Тоже славили весну, как славил ее теплый ветерок и все живущее в тайге.

По склону сопки шаркающей походкой шел старик Алексей Тинфур, потомок великих удэге. Нет, он не славил весну, не улыбался ей. Он сел на валежину и глубоко задумался. А думать ему было о чем. Шестьдесят пять лет, а он остался одиноким…

Алексей Тинфур двадцать лет назад бежал из этого края, который теперь назывался Ольгинским уездом, где сорок пять лет прожил. Здесь должны быть друзья, они могут его приютить. Но он шел сюда не для приюта, он шел мстить тем, кто оставил его одиноким.

Кратко история его жизни такова: шестьдесят два года назад пришел в этот край богатый каторжник, который хотел через море убежать в Америку. Да так и осел среди доверчивого народа удэге. Усыновил мальчонку, чтобы не было скучно, дал ему русское имя. Алексей прожил с Иваном двадцать лет. Научился говорить по-русски. В 1854 году Ивана убил шаман, назвав его колдуном, который пришел сюда, чтобы уничтожить всех удэге. Шамана задрала тигрица-людоедка. Зло было наказано. В 1855 году пришли русские переселенцы. Большим другом Алексея стал Андрей Силов. Он тоже был из беглых. В 1880 году его снова хотели отправить на каторгу. Произошел бой с казаками, жандармского исправника убил Алексей Тинфур, но смертельно ранили Андрея. Тинфур поклялся мстить людям в погонах. Он женился на гольдячке. Было у него трое детей. Жили они в такой глуши, что, казалось, туда никто не придет. Но этой весной пришли хунхузы. Тинфур был на охоте. Гольдов напоили огненной водой, затем всех зарезали. Вернулся Тинфур с охоты, когда уже дотлевали головешки их чумов, валялись полуобгоревшие тела. Как смог, так и похоронил. Бросился по следам хунхузов. Догнал их на перевале. Они спокойно спали у костров. Отомстил за детей, жену, друзей, но остался в полном одиночестве. Зачем жить?…

О Тинфуре-Ламазе, Тинфуре-Тигре знала уже вся тайга, хотя сам Ламаза не ведал, что его имя в страхе упоминают враги, с надеждой – друзья. Друзья просили духа гор, чтобы он во всем помогал Ламазе, отводил бы от него пули врагов. Враги же слали проклятия на голову Тинфуру-Ламазе и молили духа гор убить его.

Тинфур шел по своей земле, шел по земле своих отцов. Здесь каждая сопочка, каждый ключик были ему родными.

Вышел на таежный тракт – подался назад: он еще никогда не видел в этом краю такой широкой тропы, такой ровной.

С юга пылила тройка. Тинфура-Ламазу заметили. Кучер натянул вожжи, закричал:

– Эй! Ты чей будешь?

– Ваш буду, чей же больше! Я – Алексей Тинфур.

– Тинфур! – крикнул пассажир, который сидел в бричке, молодо выпрыгнул и бросился к Тинфуру. Облапил его как медведь.

– Тебе… тебе чего? – отбивался Тинфур.

– Алексей Тинфурович, как я рад, что снова вижу тебя. Я – Иван Пятышин.

– Андрея сын? Ой, какой большой стал!

Два человека, плотный пермяк и маленький удэгеец, топтались на тракте, будто исполняли одним им ведомый танец. Выдохлись, сели на дорогу. Пятышин тронул кудрявую бородку, посмотрел на Тинфура: постарел, усох, жидкая косичка болталась за спиной, бороденка стала еще реже.

Алексей Тинфур-Ламаза вспомнил маленького Ваньку, побочного сына Андрея Силона, который стоял у могильной ограды и волчонком смотрел на людей.

– Кто такую широкую тропу построил? – спросил Тинфур-Ламаза.

– Я построил, – ответил Иван.

– Большой голова должна быть, если ты такую тропу построил.

– Учился в городе. Теперь других учу.

Иван Пятышин окончил коммерческое училище во Владивостоке, теперь был строителем дорог, почтовых станций. Закончил строительство тележного тракта от бухты Святая Ольга до Владивостока, но от этого не стал богаче. Едва сводил концы с концами. Собирался заняться заготовкой дров для города и военного поста. Может быть, на дровах поправит свои дела…

– Далеко ли путь держишь, Тинфур-Ламаза?

– Иду в Ольгу, хочу сказать приставу, что плохо он стережет землю. Еще надо зайти поклониться Андрею. Может, кого из друзей встречу.

– В Ольгу не ходи, у нас новый пристав после Харченко – Баулин, хапуга и дурак, не поймет он тебя…

– Худо, когда начальник нечестный человек. Совсем честный был человек Харченко.

Пристав Харченко правил в этом краю двадцать лет без малого, но, когда вопреки приказу был убит его друг Андрей, он застрелился. Много лет отдал он таежным людям, как мог защищал их, помогал им. Пришел он сюда не ради наживы, а ради процветания края, как пришло много честных людей в эту глухомань, чтобы «ставить» здесь Россию.

– Хорошо, в Ольгу не пойду. Кто остался жив из приплывших на большой лодке первыми?

– Иван Воров, его старуха и Меланья Силова. Вот и все. До наводнения 1882 года здесь наших было много. Но они ушли в Шкотово. Остались только крепкие старожилы, чьи пупы приросли к этой земле. Вся надежда на чугунку. Вчера прибыли ходоки из Полтавщины, хохлы. Плыли они пароходом вокруг всего света. Место пришли здесь выбирать. Семьи же их сидят во Владивостоке. Посоветовал я им застолбить почтовую станцию Милоградово, места хорошие. Если так будут возить сюда люд, то это будет похоже на то, если бы мы восхотели океан ложками вычерпать. Билет на пароход для взрослого стоит сто рублей, на ребенка полста. Где мужику набрать столько денег? Приехали голым-голешеньки. А сюда надо возить людей задарма, да еще давать им на обзаведение деньги, семена, для охоты оружие. Тогда повалит народ.

– А лес поредел, – с сожалением заметил Тинфур.

– Да, рубим для города, продаем. Рубим со всего плеча, а ведь кедр растет сто лет. Но что делать?

– Не рубить.

– Тогда мы не построим Владивосток. А строим его на деньги, что нам за лес платят. В одно верую, что будем скоро разумнее рубить лес, только и всего. Ну, поехали! Дела надо делать, а не лясы точить. Дорогой наговоримся.

Тинфур-Ламаза впервые катился в бричке. Держался за плетенку, боялся упасть. Мелькали деревья, проносились мимо сопки. «Хорошую тропу сделал Иван. Тот первый Иван пришел сюда по плохой тропе, а второй построил хорошую. Молодец, Иван!»

Деревня Пермское, когда-то большое и шумное село, встретила Тинфура застоялой тишиной. Тинфур с Иваном побывали на могиле Андрея, положили букет подснежников. Иван покатил в Ольгу, Тинфур пошел в село. Так тихо было в стойбищах, когда к людям приходила черная оспа. Выла собака, звала на людей беду.

Навстречу шел человек. Походка вялая. Похож на родного сына Силова, так же скуласт, черняв. Поравнялись. Вдруг незнакомец положил руку на нож, строго спросил:

– Откуда? Чей?

– Тебе буду Андрейка Силов, а моя буду Тинфур, Алешка буду.

– Тинфур! – Андрей Силов даже присел. – Чего тебя занесло в наши края? Ответствуй!

– Своих захотел посмотреть, свою землю увидеть.

На крыльцо выскочила Меланья, долго смотрела на гостя, узнала, раскинула руки, бросилась к Тинфуру, обняла, запричитала:

– Тинфурушка, каким ветрам тебя занесло к нам? Думала, что убили тебя вражины, так и не свидимся. А тайга гудит, идут супостаты по твоим следам. Постерегись! Заходи в дом. Андрей, зови Ивана, друзей наших зови. Да не вздумай продать нашего гостя! – посуровела Меланья. – Своими руками порешу.

– Не пужай, не пужай. Я, чай, человек, а не перевертыш.

– Знаю я тебя, можешь стать и перевертышем.

Сбежались друзья, знакомые, начались воспоминания:

«А помнишь, как ты ночью поднял народ, когда деревня уже была затоплена? Вот спали, так спали. Чуть самих в море не унесло».

Подали на стол рыбу, мясо, водку, выпили, и загудела изба голосами, помолодела старая Меланья, жена вожака пермяцкой ватаги, Феодосия Силова, который привел сюда людей в поисках бедняцкого счастья.

Тинфур задумался. Ему вспомнилась одна из суровых зим, когда в их стойбище вспыхнула оспа. Русские спасли его семью. Они спасли многих. Возили на санях больных, укладывали на широкие печи, отпаивали малиновым чаем. Сами заразились, даже многие умерли, но никто не попрекнул удэгейцев, что кто-то умер из-за них.

Надвинулись сумерки, в речной забоке застонала и заплакала ночная птица. Громче залопотали ключи, слышнее стал монотонный говор реки. Подал свой голос филин, вылетая на охоту. Грозно залаял гуран за латкой тумана. От реки потянуло черемуховым запахом. Тишь…

И вдруг эту тишину оборвал заполошный детский крик:

– Дяденька Тинфур, спасайся, деревню окружают казаки!

– Кто показал, что Тинфур у нас? – грохнул по столу кулаком Иван Воров. В силе еще старик, хотя ему уж где-то под девяносто. Рванул свою бороду-лохматень, которая к старости почти вся выбелилась.

Подалась вперед тихая и согбенная Харитинья. Вскочила с лавки Меланья, уперлась в глаза Андрею Андреевичу. Тот спокойно ответил:

– Не в подзоре я. Сказал, не выдам Тинфура, и баста.

– Галька Мякинина их привела, – хором зазвенели мальчишеские голоса. – Окружают!

– Спасибо за все! – поклонился Тинфур, схватил винтовку, питаузу и бросился из дому.

Припоздала с доносом Галька, как ни спешил Баулин. Тинфур нырнул в сумерки и растаял – вслед ахнули выстрелы, вжикнули пули. Он шел как рысь. Поднялся на сопку, спустился в распадок, перевалил еще одну сопочку. Остановился у ключа-хлопотуна, чтобы немного поспать. От водки кружилась голова, а когда кружится голова, какой же воин из него. Казаки в ночь не пойдут искать, да и днем побоятся подставлять себя под пули. Пермяки же не поведут. А Галька баба…

Тинфур вспомнил эту женщину, жену убитого Лариона Мякинина, но такой, какой она была двадцать лет назад: чернявая, скорая на ногу, чуть злая.

Ларион мстил русским, хотя сам был русским. Мстил за то, что они хотели повесить его отца, который убил на Амуре инородца. Мстил за то, что его не однажды пороли за нарушение заповедных мест. Он связался с шайкой хунхузов и хотел руками пришлых бандитов грабить и жечь деревни. Вместе с ними он плавил тайком серебро в долине Кабанов, но их разогнал пристав Харченко. Шайку разбили. У Мякинина оставалось много золота. По его следу повел казаков Тинфур. Они догнали Лариона и убили его. Галька объявила кровную месть Тинфуру. Не будь Тинфура, Ларион был бы теперь первым богачом не только в деревне, но и во всем уезде…

Права ли Галька, что привела казаков, чтобы схватить Тинфура?

– Да, права, – вслух проговорил Тинфур. – Но я не должен на нее обижаться. Я объявил кровную месть всем грабителям этой земли, так пусть и они не обижаются. Если убьют в бою, то пусть и моя душа не таит обиду. Тот, кто объявил кровную месть, тот уходит под защиту духа гор. Теперь я объявляю кровную месть еще и Баулину. У меня много врагов. Но враги не знают мое лицо. Кто его видел, того уже нет. Галька не видела моего лица. Это хорошо.

Тинфур-Ламаза не пошел по «широкой тропе». Тяжело идти таежному человеку по такой тропе: не пружинит привычно земля под ногами, обутыми в мягкие улы, скоро заболят пятки, будто их побили палками. Шел по глухим тропам, чтобы встретиться с приставом Баулиным.

4

Ветер, как шальной, метался над бухтой, солками, гремел драньем на крышах, гнул дубки в дугу. Дождь пригоршнями, наотмашь бил по земле, по лицам людей, заплаканным стеклам. Грохотал шторм, чуть вздрагивала земля. Ни зги. Лишь чуть теплился огонек в окне дома пристава, топтался на крыльце продрогший часовой, что-то ворчал себе под нос. Закутался в дождевик, присел за ветром.

Тинфур-Ламаза не забыл этот дом, здесь жил когда-то пристав Харченко, добрейшей души человек. Раздался короткий вскрик. Казак замычал с кляпом во рту. Легкий стук в двери поднял с постели пристава. Заворчал:

– Ну чего тебе надо, Куликов?

– Выдь, ваше благородие, из города причапали, – хрипло ответил Тинфур.

Щелкнул крючок, открылась дверь, ствол винтовки уперся в грудь Баулину. Он подался назад, без окрика поднял руки вверх.

– Не шумите, ваше благородие, это я, Тинфур-Ламаза. А за дверью мои друзья. Где твое оружие, ваше благородие?

– Револьвер под подушкой.

– Где бумажка, что читал ты по хуторам и деревням?

– Бумага в сейфе.

– Дай ключи от сейфа. Очень прошу ради твоей же жизни стоять спокойно: Тинфур может убить тебя. Вот та бумага, читай.

– «Граждане, в тайге бродит бандит Тинфур по кличке Ламаза. Он много лет назад убил исправника, а затем казака. Он поклялся, что перебьет всех русских людей, пожжет их деревни. Тинфур по кличке Ламаза объявлен вне закона. Всяк может его убить и принести голову для опознания. Кто сотворит это добро, тому будет выплачено вознаграждение в пять тысяч рублей серебром. Не бойтесь, Тинфуришка не так страшен, как его хотят представить инородцы».

– Твой язык лжив, как лжива и рука, которая писала такое. Ты сказал, что я не страшен, а я вот тебя сейчас напугаю, распорю живот и не буду зашивать, ты умрешь как собака, раненная кабаном.

Баулин попятился.

– Боишься. Но я тебя не трону, я дал слово, что русских не буду убивать. Тот казак был последним. Но если ты будешь ходить по моим следам, я тебя убью. Имею право и сейчас убить, потому что объявил тебе кровную месть. Но эта месть будет без крови. Где деньги, которые ты обещал за мою голову?

– Там же, в сейфе, на верхней полочке… Тинфур, я тебя арестую. Ты не смеешь меня грабить!

– Когда волк сидит в петле и говорит, что я съем тебя, охотник, охотнику делается смешно. А потом эти деньги мои, ты их обещал за мою голову, голова моя здесь, вот я их и заберу, чтобы другие не снимали головы с невинных. Ведь тебе уже приносили голову какого-то Тинфура. Не хочу, чтобы еще несли чужие головы вместо моей.

Тинфур забрал тугие пачки ассигнаций, сунул их за пазуху.

– А теперь дай мне твои руки, я их свяжу сзади, чтобы ты не выстрелил мне вслед. Тинфур не любит, когда ему стреляют вслед, не переносит противного визга пуль. Еще ты можешь поднять крик. Крика я тоже не люблю. Открой рот, забью в него тряпку. Прощай, господин Баулин!

Тинфур сунул Баулину в рот кляп, вытер руки, не спеша вышел. Ночь поглотила его.

На звериных тропах повстречал Тинфур своих старых дружков удэгейцев Календзюгу и Арсе. Постояли на Сихотэ-Алинском перевале, выкурили по трубке, пепел выбили в углубление кумирни, что высилась на перевале. Пусть духи гор докуривают что осталось. Начали спускаться в Березовый ключ, по нему хотели дойти до Щербаковки, чтобы тропой выйти к бородатым людям.

Но в пути произошла заминка. Тинфур-Ламаза вдруг услышал средь бела дня крик совы. Насторожился. Спросил Календзюгу и Арсе:

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы в солнечный день кричала сова?

– Нет. Сова днем не кричит, сова в такой день спит.

– В дождливую погоду я слышал ее крик, но чтобы при солнце – нет. Это перекликаются люди, которые сторожат тропу, – сделал вывод Тинфур. – Свернем с тропы и пойдем целиком.

Шли осторожно, будто зверя скрадывали. Старались не наступать на валежины, не дотрагиваться до кустов, чтобы никто не услышал их приближения.

Прозвенело кайло, лязгнула лопата. Ветерок донес приглушенные разговоры. Кто-то вскрикнул. Друзья вышли на взлобок, густо поросший орешником. Из-за чащи увидели полянку, на которой работало около двадцати человек. Одни подавали из шурфов бадьи, вторые их поднимали, третьи на тачках подвозили бадьи к речке. Здесь в примитивных бутарах промывали породу. Тинфур сказал:

– Эти люди моют золото. Но моют не себе. Смотрите, вокруг полянки стоят люди с винтовками. Вон бородач сидит на пне, держит в руках винтовку и на всех кричит… Значит, кто работает, те пленники…

– Ты прав, Ламаза, этих людей мы должны освободить, – подал голос Арсе.

– Держите на прицеле тех, кто с винтовками, а я подползу к пленникам. Слова скажут больше, чем глаза увидят.

Тинфур подполз к лагерю. Среднего роста крепыш поливал породу водой, огромный же бурый бородач шуровал в бункере лопатой.

Зорки глаза у Тинфура, далеко слышат уши. Охранники тихо переговаривались, они стояли парами.

– Много намыл золота Замурзин. Как делить будем?

– Половина его, остальное поделят между нами.

– Боюсь я Замурзина. Страшный это человек. Он сказал: «Бери своих бродяг и пошли мыть золото. Будем ловить охотников на тропах, делать их рабами. Как намоем много золота, то всех убьем».

– Почему ты боишься Замурзина?

– Убьет он не только наших пленников, но и нас убьет. Такие люди своего не отдают.

С гор начали наплывать сумерки. В ложках застыли туманы. Дрогнула первая звездочка на западе. Колыхнулась тайга, замерла и вмиг уснула. Пленников бандиты накормили, затем крепко связали веревками, и все залезли в шалаши. У каждого шалаша встали часовые.

Стемнело. Ночная тишина разлилась над тайгой. Пролетела сова, тронула бесшумными крыльями теплый воздух, ушла в низовье речки. Заверещал заяц. Знать, попал в когти совы. Среди кустов замерцали светлячки, словно чьи-то души пришли посмотреть на людей-зверей. Тех, кто сторожил и заставлял пленников работать, иначе назвать было нельзя.

Ровно горели костры у шалашей, около них дремали часовые. Они были уверены, что никто не потревожит их сон, пленники накрепко связаны, тропы сторожат дозорные. Здесь никто не пройдет незамеченным.

Но Тинфур ужом полз среди шалашей. Подполз к шалашу страшного Замурзина, затаился и стал слушать.

– Давай, Замурзин, кончать эту лавочку. Намыли ладно, не влипнуть бы. Это ить хуже разбоя, коим мы занимаемся в Расее.

– Ладно намыли, почитай, пуд будет. Еще день, и будем кончать с этим базаром.

– Слушай, может быть, не будем всех убивать? А? Надоела мне эта кровь.

– Тиха, дура! Услышат. Кровей не будет. Всех опою настойкой борца, и предстанут они перед богом чисты и праведны. Завтра пирушка – и завязываемся. Тогда гуляй, Расея.

– Уходить надо в Китай.

– С таким золотом хошь в Китай, хошь в Америку.

– Хорошо, завтра кончаем, душа ныть чтой-то начала.

– Не трусь, Прокоп. Все грехи падут на мою душу. Ты останешься чист, ако святой. Аминь. Спи.

Тинфур подполз к шалашу, где лежали пленники. Раздался стон, затем проклятие:

– Будь они прокляты, всю ноченьку лежишь спеленат, завтра снова робить, – гудел кто-то густым басом. Наверное, буробородый.

– Робил бы, но ить нас отседова живьем не выпустят. Эх, хошь бы махонький ножичек, ослобонился бы – и в тайгу.

– Жаль умирать.

– Не ной, Силов, может, живьем отпустят. Мы ить ладно им помогли.

– Не ныл бы, но ить знаю я этих зверей. Оба беглые, с каторги. Убивцы. Что им человек – как для тя букашка, так им и человек. Звери и то бывают добрее.

Друзья подкрались к шалашу. Тинфур убрал часового, прополз в шалаш, тихо прошептал:

– Я Тинфур-Ламаза, не шумите…

Кто-то ойкнул и подался назад.

– Сейчас я перережу веревки, и вы все осторожно выползайте.

Заскользили тени в ночи. Раздался тупой удар кайла, второй, кто-то вскрикнул, промычал. От затухающего костра поднялся охранник, крикнул. Но крик его тут же оборвался, он упал, начал сучить ногами по истолченной земле.

Ночная тишина нарушилась таинственными шорохами. Календзюга, Арсе и Тинфур-Ламаза крались к другому шалашу.

Из шалаша выскочили Замурзин и Прокоп, дали прицельный залп по теням из винтовок, кто-то застонал, покатился по отвалу породы. Но на бандитов уже навалились, началась свалка. Замурзин рычал медведем, разбрасывал пленников, как щенят, выхватил из-за пояса револьвер, но оружие у него выбили, заломили назад руки.

Рассвело. Оборвались выстрелы. Лес ожил. Пробежал мимо бурундук по своим делам; задрав хвост, цокнула белочка, профыркали на сопке рябчики.

Замурзин стоял перед своими бывшими пленниками, оборванными и худыми, косматыми и грязными.

– Замурзин, ты когда потерял лицо человека? – спросил тихо Тинфур-Ламаза.

– Не твое собачье дело, гад косоглазый! – рыкнул Замурзин. Он был всклочен, похож на медведя-подранка, который встал на дыбы, чтобы навалиться на охотника.

– Арсе, сходи в балаган и принеси банку со спиртом. Я хочу угостить Замурзина, – усмехнулся Тинфур.

Арсе принес спиртовую банку.

– Пей, Замурзин!

Замурзин качнулся, сжал губы.

– Пей, ты смелый человек, сильный человек. А может быть, трусишь?

– Наливай, все одно жизнь пропащая! – выдохнул Замурзин.

Ему налили кружку спирта. Он закрыл глаза и одним духом выпил отраву. Коричневатый настой спирта потек по бороде, жилистой шее. Задохнулся. Рванул ворот рубахи, схватился за горло. Закачался. Глаза полезли из орбит. Глухо замычал. Начал медленно оседать. Сел на землю. Согнулся от жуткой рези в животе, будто в него влили расплавленный свинец. Упал. Покатался… Открыл глаза, опалил диким взглядом Тинфура, дернулся и затих.

Золото делили на глазок. Каждый засовывал кожаные мешочки за пазуху, пряча глаза, спешил скрыться в тайге, прихватив с собой винтовку, что добыл в ночном бою. Получил свою долю и рыжебородый. Он так и не назвал свое имя. Метнулся в чащу и ушел в низовья речки.

Федор Силов еще был молод, но вел себя достойнее других, хотя ему тоже не терпелось получить свою долю и он все поглядывал на кожаный мешок, из которого так быстро убывал золотой песок.

– Ты сын Андрея Силова? – спросил Тинфур-Ламаза. – Мою долю отдайте ему, его отец живет плохо, а раз плохо живет, стал злой.

Вздыхала от ветра тайга. Тяжко с пристаныванием вздыхала. И тут вдруг раздался одиночный выстрел: нашел в себе силы охранник поднять винтовку и сам ухнул лицом в землю. Арсе и Календзюга видели, как подломился и упал Тинфур.

Хоронили Тинфура на вершине сопки, пусть любуется тайгой. Федор Силов вытесал дубовый крест. Никто ему не перечил. Может быть, то было кощунство – ставить крест иноверцу, да пусть в этом господь бог разбирается…

5

Осень. По небу бежали хмурые тучи. Из них вырывались дожди и снеги. Выли ветры. Стало скучно в тайге и неуютно. Порыжели горы, насупились, как больные изюбры, взъерошили свою шерсть. Ощетинились голые деревья. Тихо рокотали ключи и речки. Из труб домов вырывались косые дымы, тут же таяли на ветру.

На сходе секли розгами Устина Бережнова. Поделом варнаку! Небывало поздно над деревней пролетала стая лебедей. Устин сдернул свой винчестер со стены, прицелился в лебедя и выстрелил. Как ни высоко были птицы, но он подбил одну, ранил ей крыло. Отец Устина Степан Бережнов сказал:

– Хошь и сын мой, хошь и люб он мне за добрый выстрел, но сечь, на глазах всех мальцов сечь, чтоб другим было неповадно. Лебедя убить – сто грехов сотворить. Сечь!

Всыпали шестнадцать розог для начала. Секли погодки Устиновы – Селивонка Красильников и Яшка Селедкин, каждый по восемь розог. Не закричал Устинка, не запросил пощады, не застонал даже: знал, что виноват. Алексей Сонин почесал свой заросший затылок – завтра баба Катя подстрижет его под горшок, буркнул:

– Ладный волчонок вырос. Он тебе, Степан Ляксеич, еще зубки покажет. Такой гольян, а сдюжил, голоса не подал. М-да!

Устинка еще не отошел от сечи, а тут снова деревня забурлила. Те, кто уже собрался на охоту, вдруг развьючили коней, трусцой побежали на сход, но винтовок из рук не выпустили.

В деревню вошел отряд казаков во главе с ольгинским приставом Баулиным. Бородачи в косулиных дохах, волчьих накидках, просто в зипунах, но все в косматых шапках, то ли из рыси, то ли из выдры, харзы или лисы, надвинулись, обступили казаков, все при оружии. Насуплены, насторожены. А кое-кто уже тайком снял затвор с предохранителя. Береженого бог бережет. Раскольники сурово смотрят на своего наставника – ждут, что он скажет. Степан Бережнов вдруг взорвался, закричал:

– Перевертыш! Ты кого привел в нашу деревню?

– Погодите, мужики, – поднял руку Баулин. – Не с войной мы пришли к вам, с миром. На то есть приказ самого Гондатти. Вам подарки приказал передать, – поморщился пристав. Посмотрел на дома, на деревню. Да, широко живут раскольники, ладно живут. Таких шевельнуть – можно много золота набрать. Но… – Эй, Кустов, гони коней с вьюками сюда! Разгружай. Гондатти послал вам двадцать винтовок и пять тыщ патронов. Получай кто у вас здесь за старшего. Вот в этой бумажке пусть поставит свою фамилию.

– Дед Михайло, иди поставь свою роспись с вязью, – позвал старого учителя наставник, чтобы свою фамилию до времени не расписывать в казенных бумагах.

– И еще есть письмо. Кто будет читать?

– Дед Михайло и прочитает, – снова подал голос наставник.

Дед Михайло читал:

– «Спаси вас бог, русские люди! Кланяемся вам за вашу храбрость и радение к нашей земле, к земле Российской. Не даете грабить таежных людей. Бог с вами. Берите эту землю в свои руки, стерегите ее. Вам еще надлежит приструнить браконьеров-лудевщиков. Уничтожить лудевы и гнать в три шеи грабителей. Не допускайте рубок дубов, порчи кедрачей. Это наша с вами земля. Забудем наши разногласия, с богом и с миром отстоим ее, родимую. Земно кланяюсь, ваш Гондатти». Господи Исусе Христе, сыне божий, дожили, когда нам казенные люди стали слать благодарственные бумаги. Почитай, второй век доживаю, первый раз такую бумагу прочел, – широко перекрестился дед Михайло, смахнул набежавшую слезу, то ли от ветра она вытекла, то ли еще от чего-то. – Аминь. Кланяйтесь вашему доброму Гондатти и от нас. За доброту отплатим добротой. Спаси его Христос за подарки. Самым неимущим отдай винтовки, а патроны поделим поровну.

– Ладно, Баулин, прости. Не ждали мы от властей такой щедрости. Прав ваш Гондатти, что вера верой, а земля обчая. Будем стоять крепостью. Не дадим варначить никому на этой земле. Мужики, зовите казаков по домам, с дороги-то оголодали они. Не жалейте медовушки для сугрева. Пошли в мой дом, ваше благородие, посидим рядком да потолкуем ладком.

Удивлялись казаки тому уюту и чистоте в домах раскольников. Все под краской, стены под лаком, на окнах белые занавески, вышитые причудливыми рисунками. А уж чистота, то и плюнуть некуда. Ели, конечно, и пили из другой посуды, из мирской, которая была приготовлена для гостей-никонианцев.

Один казак хорошо подпил и брякнул:

– Сказывают, что вы пришлых кормите из той посуды, что собаки едят.

Алексей Сонин степенно ответил:

– У нас ежели хошь знать, то собаки едят из корыт. А как вы видите, на столах нет ни одного корыта. Ежели хошь, то могу покормить из корыта: Верный, кажись, не доел ополоски.

Потом был совет старейшин, старики сочиняли ответное письмо Гондатти. Дед Михайло вязью писал: «Господин Гондатти, спаси вас Христос за столь щедрый подарок и доброе письмо. Вам должно быть явственно, что мы пришли сюда, как всяк люд, жить и обихаживать эту землю. Но вы должны также знать, что мы пришли сюда не по своей воле, а были изгнаны с земли сибирской. Если нас погонят еще отсюда, то уж мы не знаем, куда и бежать. Но по вашему письму видно, что пришел тот срок, когда надобно забыть все ссоры, распри, не преследовать людей за старую веру, и они будут вашими друзьями. Родина станет много милее.

Кланяемся вам и молимся за ваше здравие. Истинные христиане. Аминь».

– Надо убрать слова «молимся за ваше здравие», – запротестовал Степан Бережнов. – Мы ить не выговцы-самаряне, кои согласились молиться за царя-анчихриста.

– Оставим эти слова, еще никому не ведомо, за кого нам придется молиться, – с нажимом сказал дед Михайло. – Кашу маслом не испортим, написано – это еще не сделано.

Все согласились.

Уехали казаки, ушли в тайгу охотники. В деревне остались бабы и старики, парнишки и малые дети. Ребята с бабами будут охранять деревню, головой же этой ватаги, как всегда, назначили деда Михаилу.

Но через неделю он заболел. Как ни врачевала его своими травами баба Катя, он быстро сгорел, как свеча на ветру. Попросил, чтобы старики его причастили, будет, мол, умирать.

– Пора и честь знать. Отцов пережил, детей пережил, внуков тож. Будя топтать зряшно землю. Зови мое воинство, хочу им слово сказать да завет свой передать.

Пришло Михайлово воинство, пришли и старики. Михаил Падифорович приподнялся на подушках, сказал:

– Старики, слушайте мою заповедь: причастить, соборовать, предать земле. Тебе, Аким, сын Алексеев, продолжать учение. Тебе, Макарка Сонин, продолжать мою летопись. Ежели я в чем-то был не прав, то запиши в летописи, что дед Михайло смущал наши души, восставал против слова божия. Пиши, как душа восхочет. Мои же записи сбереги для людей наших. Вам, побратимы, – жить в дружбе и согласии. Остальным быть честными, праведными. Коли кто сойдет с этой стези, значит, дед Михайло не смог научить добру. Все уходите, заходит солнце, буду часовать. Прощайте, люди!

Упал на подушку и начал часовать. Устин бросился к любимому деду, истошно закричал:

– Деда, не умира-ай! Не умира-ай!

– Идите, детки, по домам, деда Михайло прожил долго и праведно, царство ему небесное, – подталкивала баба Катя ребят к двери. – Иди и ты, Устинушка. Тяжко умирает человек, но ить учил же вас деда Михайло, что человек на земле гость, только добрый, коий не делает зла.

Ушел Устин вялый, долго бродил за поскотиной, без дум, с какой-то отрешенностью. Это первая смерть любимого человека в его жизни. Сколько их будет еще?

Пришли побратимы и увели Устина домой.

Глава третья

Побратимы

1

Тайга… Куда ни посмотри – тайга. То насупленная, то ласковая. И живут люди в этом непролазном лесу. Кажется, их совсем не тревожит, что мир окрутился в тугую пружину, что скоро пружина лопнет, раскрутится и натворит бед. Никого не обойдет, всех зацепит своим концом. Но нет, раскольники пристально следят, что творится в миру. А в том миру зло, грехопадение и нет добра.

В письме Гондатти вроде бы ничего особенного и не было: благодарность, призыв защищать эту землю, желание жить в мире. Но для раскольников – это особый знак. Прежде их гнали, травили – и вдруг признание. То письмо долго обсуждалось, его затвердили наизусть ученики, о нем спорили на Большом и Малом советах. Большой – это когда собирались на совет все деревни, Малый – совет стариков. Письмо летописец Макарка, которого уже называли Ляксеич (ведь тот, кто пишет историю своего народа, – почетный человек), наклеил на плотную бумагу летописи.

Из Спасска привез Высочайший манифест Алексей Сонин. Он ездил продавать пушнину и мед. Уже была пробита санная дорога. Манифест Макарка тоже наклеит на страницы летописи, занесет в книгу бытия.

«26-го февраля 1903 года. Божиею милостию мы, Николай Второй, Император и Самодержец, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая…

Объявляем всем подданным:

Изволением промысла Божия, вступив на прародительский престол, мы приняли священный обет перед лицом Всевышнего и совестью нашей блюсти вековые устои державы Российской и посвятить жизнь нашу служению возлюбленному отечеству…

…Укреплять неуклонное соблюдение властями, с делами веры соприкасающимися, заветов веротерпимости, начертанных в основах законов Империи Российской, которые благоговейно почитают Православную церковь первенствующей и господствующей, представляют всем подданным нашим инославным и иноверным свободное отправление веры и богослужения по обрядам оной…»

Прочитав манифест, Степан Алексеевич вскинул два пальца вверх, воскликнул:

– Наша взяла! Не угомонили предки наши царя Алексея Михайловича, так угомонили мы, наша братия, царя Николая Второго! Победа!

– Не секоти! – хмуро оборвал Бережнова Булавин. – Не сучи ногами-то. А подумай, для ча нам сделана такая уступка? На мой погляд, царь сделал такую отступку, потому как силов у него маловато, чтобыть свой народ придушить. Ить колготится он, бунтует. Чуть приласкает нас, разных иноверных и инославных, а мы будем за его другим глотки грызть. «Наша взяла», – передразнил наставника Макар Булавин.

Макар единственный человек, который смело мог разговаривать с Бережновым. Теперь он был самым грамотным и мудрым в селе человеком. Ушел дед Михайло, стал вместо него Макар Булавин.

– Взяла, хотя бы потому, что царь пошел на попятную, – не сдавался Бережнов.

– Эхе-хе, мало же ты перенял от деда Михайлы, скоро забыл историю царствования царей, историю российскую. Петр до тех пор уступал нашим, пока они были выгодны ему и не опасны. Потом жамкнул – и нет выговцев. Остались ошметки, так их Катька-сука дожевала, а Николай Первый совсем разогнал нашу братию. Этот хочет всех примирить, друзей-то мало осталось, мы хоша и плохи друзья, а в трудный час можем сгодиться. И почнем ему из загнетки жар голыми руками загребать. Староверы-беспоповцы – извечные враги царя, теперь будем друзья, из одной чашки тюрю хлебать. Это не победа, а отступка, потом мы закряхтим от нее.

– Что советуешь делать?

– Еще быть осторожнее. Жить в мире не с царем, а с бедным людом. В них наша сила и подмоги.

Бережнов беспокойно заходил по горнице, пощипывая свою бороду.

– Лесть врага – опаснее брани. Не удивлюсь, если ты, Степан, станешь служить верой и правдой царю.

– Не быть тому! – рыкнул Бережнов. – Испокон веков наши не служили царям, и я не буду. Другой сказ, что станем жить в мире с никонианцами.

– Верно подметил дед Михайло, что зряшно мы косимся на простой люд, не по воле своей стали они никонианцами, а по принуждению. Коситься надо на тех, кто высится над ними.

– Я первым сказал, что дружить надо с хохлами.

– Праведно сказал, слова надо еще отлить в дело. А царю не верь и народ к той вере не зови. Пока не вырвали у змеи жало, нельзя пускать ее за пазуху. Во многом я разуверился.

– Ха-ха, ты поди и во второе пришествие Христа не веришь?

– Может быть, и не верю, как не верил дед Михайло. В доброту людскую верю, в разум и мудрость верю, что придет такой час, когда все будет так, как того хотел Исус Христос. Может, и не сам-то Исус Христос придумал, а люди к тому душой дошли. Потому как гонимых на сей земле множество, столько же и в нищете пребывают. Вот и зародилась мечта о совершенном государстве.

– Эко куда ты гнешь, так можно договориться, что и бога нет, а есть только человек. Да?

– Можно и договориться, что нет бога, а есть всеобщая доброта.

– М-да, перехватывать ты стал, Макар Сидорыч. Затмил те мозги дед Михайло-то. Не здря мы вам не дали воли в учении.

– Кому затмил, а кому-то и просветил.

– Ну-ну, поживем – увидим. Запрет на мирские книги отменим. Всем следить, что деется в миру. Тебя, Макар Сидорыч, тоже касаемо.

– То праведно, что знать нам надо, чем жив мир.

Падали листья с кленов, текли годы. Приходили вести, что бунтует Россия и в Питере, и в Москве, и в Риге – почитай, во всех крупных городах.

– Вот начало той свары, – шумел Макар Булавин. – Вот для ча царь восхотел накормить двумя хлебами весь народ.

27 января началась война с Японией.

Русские войска, плохо обученные, плохо вооруженные, несли большой урон. В декабре пал Порт-Артур.

12 декабря вышел Именной Высочайший Указ Правительствующему Сенату. Там было сказано: «…Для укрепления выраженного нами в Манифесте 26-го февраля 1903 года неуклонного душевного желания охранить освященную основами Империи терпимость в делах веры, подвергнуть пересмотру узаконения о правах раскольников, а равно лиц, принадлежащих к инославным и иноверным исповеданиям, и независимо от сего принять ныне же, в административном порядке, соответствующие меры к устранению в религиозном быте их всякого, прямо в законе не установленного, стеснения…

Произвести пересмотр действующих постановлений, ограничивающих права инородцев и уроженцев отдельных местностей Империи, с тем, чтобы из числа сих постановлений сохранены были лишь те, которые вызываются насущными интересами Государства и явною пользою Русского народа…»

– Ха-ха! – усмехнулся Макар Булавин. – Пошло, поехало. Завтра жди, что нас и в армию почнут призывать. Вона и инородцы стали гожи. Поверь мне, Степан Ляксеич, что не к добру они стали нас пригревать. А ты и рот раззявил. Погоди, то ли еще будет.

– Ты, Макарушка, не шуми, нас пригревают, пошто же мы должны спиной повертаться? Сказано же в Указе, что осуществление таких начинаний встречено будет сочувствием благомыслящей части наших подданных, которая истинное преуспевание Родины видит в поддержании государственного спокойствия и непрерывном удовлетворении насущных нужд народных.

– Не буду удивлен, Ляксеич, ежли ты пойдешь стрелять в русских людей, потому как они нарушили государственное спокойствие. Пойми, кто однажды душой погрешил, тот и второй раз тоже исделает. Ты уже исделал.

Не ошибся Макар Булавин. В мае 1905 года в Каменку приехало уездное начальство. Оно приехало не для того, чтобы мобилизовать парней на войну, а предлагало добровольцами на фронт.

Пристав трубным голосом зачитал Именной Высочайший Указ Правительствующему Сенату от 17 апреля 1905 года. Об укреплении начал веротерпимости.

В нем, в частности, говорилось:

«…Присвоить духовным лицам, избираемым общинами старообрядцев и сектантов для отправления духовных треб, наименование „настоятелей и наставников“, причем лица эти, по утверждению их в должностях надлежащею правительственной властью, подлежит исключить из мещан или сельских обывателей, если они к этим состояниям принадлежали, и освободить от призыва на действительную военную службу…»

К этому Указу были приложены всяческие разъяснения, положения, которые поставили старообрядцев в один ряд со всеми гражданами России.

Степан Бережнов стал в округе духовником, приставом, судьей и воином.

И тут же загорелся сыр-бор. Макару Булавину сделали наставление как человеку, который подбивает народ на бунт. Бережнов наложил на него епитимью. Тут же написал собственной рукой десять бумажек со словами: «На войну», опустил сорок пустых, созвав со всех трех деревень парней. Начали тянуть жребий.

Десять ушло на войну, с ними и сын Макара Булавина. Макар с горечью сказал:

– Всех примирил, всех накормил двумя хлебцами. Клюнули на живца. Будут наши парни проливать кровь за царя-анчихриста, дьявольскую печать защищать.

Через тайгу шли слухи, что под Мукденом разбили наших, там будто бы сложили свои головы и «добровольцы». Вскоре пришел слух, что разгромлен русский флот под Цусимой. Снова из-за кордона стали делать набеги хунхузы.

Степан Бережнов разослал гонцов по деревьям, чтобы дружинники были наготове: котомки под руки, спать с ружьями в обнимку, выбрать командиров, держать коней под седлами. Послал побратимов посмотреть за удэгейским поселением. Вообще удэгейцы очень дружелюбно относились к русским. И все же… Недавно Гамунко встретил Степана Бережнова, плюнул ему под ноги – значит проклял, а все за то, что русские солдаты бегут от японцев.

– Ваши стали трусливы, сюда могут ходи японцы, тогда наша пропади.

Устин и Журавушка залегли на сопке, откуда хорошо просматривалось поселение. Удэгейцы пришли сюда из долины Зеркальной. Думали, здесь, под боком у русских, им будет спокойнее.

В деревне тишина. Лишь редкий удэгеец выйдет из чума.

– Эко дети, хунхузы могут набежать, а они спят себе.

В поселении десять чумов, которые расположены друг от друга на добрую сотню шагов.

Устин поправил винчестер, который стволом смотрел на поселение. Журавушка спросил:

– И чего мы засели тут сторожами? Пойти бы к ним и сказать об опасности.

– Тять запретил, мол, Гамунко вел себя дерзко. Придем к ним, а они схватят нас, пока суд да дело, а тут подойдут хунхузы и снесут нам головы. Надо сидеть и ждать.

И вдруг поселение всполошилось. Забегали мужчины, закричали дети, женщины.

На тропе показался отряд в двадцать человек. Хунхузы спокойно вошли в поселение. Их было в два раза меньше, чем мужчин-удэгейцев. Но они запросто отобрали у них оружие, а затем потребовали оленьи жилы, корни женьшеня, деньги.

Крики, плач, гвалт. Но никто ничего не нес хунхузам.

Хунхузы долго били и пытали удэгейцев, заставили их нести женьшень, жилы, деньги, набили грабленым питаузы и тронулись в сторону русских деревень.

Степан Бережнов на взмыленном коне подлетел к переправе. Прискакали и побратимы, они коротко рассказали, что было в поселении удэгейцев.

Хунхузы пришли утром к реке, где был паром. Паромщик стал у руля, блочок заскрипел по тросу. Охотники затаились в окопах.

Паром вышел на середину речки. Утреннюю тишину разорвал четкий залп. Стреляли неприцельно, чтобы только пугнуть.

Откачнулся от берега туман. Вылетел на косу встревоженный куличок. Над сопками поднялось солнце. Потянул свежий ветерок. Сбило росу с налитых колосьев пшеницы, взволновало травы.

Паром повернул назад…

А на берегу моря было тоже тревожно. Японцы заняли устья нерестовых рек, ловили во множестве лососевых, грузили на пузатые шаланды, а те уплывали в Японию. Это был организованный грабеж от бухты Голубой реки и до Большой Кемы.

Пристав Баулин с начала войны по приказу организовал дружины, или охотничьи отряды, во всех прибрежных селах Ольгинского уезда. Здесь дружинники не давали варначить японцам, но за бухтой Ольги никто грабителей не трогал.

Зима прошла в тревоге. Война грохотала на юге, могла перекинуться и сюда. Дружинников не распускали. Они жили отрядами в деревнях, даже не уходили на охоту.

Федор Силов отпросился у Ивана Пятьишина сходить на охоту.

– Оголодали ведь, хошь изюбряка убью. Сам видишь, как живем-то. Ну пусти, приду в целости и сохранности.

– Ладно, сходи ужо, но только далеко не бегай.

Пройдя Безымянный ключик, Федор спустился к бухте Ольги. От него чухнули кабаны. Он выстрелил по секачу, пуля зацепила зверя по заду; оставляя кровавый след, кабан устремился в сопки. Жалко было охотнику бросать подранка, который шел уже по черной тропе. Но след его был хорошо виден. Кабан шел в сторону Тумановки. Федор несколько раз видел зверя, но выстрелить не успел. Кабан уходил. Федор выбежал на сопку и увидел в море большой корабль. Он на всех парах шел в бухту Владимира. Стал виден андреевский флаг, а затем охотник смог прочитать и название судна – «Изумруд».

До побережья уже дошли вести о разгроме русской эскадры под Цусимой, о гибели отважного крейсера «Варяг». В бухте Ольги на Каменном мысу еще до войны был построен телеграф, он-то и рассказал правду людям.

Федор Силов с друзьями часто рыбачили в бухте Владимира, ловил корюшку, симу, окуней. Он знал здесь почти все мели. «Изумруд» шел на мель.

Федор сорвал с головы шапку, истошно закричал:

– Э-э-эй! Куда ты прешь! Здеся мель! Э-э-эй! Стой-те-е-е!

Крейсер со всего ходу врезался в песчаную мель. На пароходе что-то загрохотало, сломалась мачта. Люди забегали по палубе, начали опускать шлюпки на воду, поспешно грести к берегу.

– Эко, куда же их гонит-то? – удивился Силов, подбегая к прибойной кромке моря. – Ить за ними никто не бежит, с чего бы это?

Из первой шлюпки выскочил капитан, воровато оглянулся на море, облегченно вздохнул и с акцентом сказал:

– Как ни хорошо море, а земля русски лучше.

– Это от кого же бежите, ваше благородие? – спросил капитана Силов.

– От чертей. Ты разве не знаешь, что все море заселил этот черт, японский черт?

– Да никаких тут японцев нету, есть их шаландешки, так мы по лету все попалим. Вот те крест – попалим.

– Приготовить судно для взрыва, японец может взять крейсер, – приказал капитан.

Матросы выходили из шлюпок со слезами на глазах. Одни матерились, другие ошалело смотрели на корабль, часто-часто крестились, третьи плакали навзрыд, кричали:

– Не надо взрывать, судно село на песчаную мель, с приливом снимем! Не надо-о! Нет здесь японцев!

– Не взрывать! Стойте! Ведь это боевая посудина! Проклинаю! Будь ты проклят, немчура! – закричал молодой офицер, выдернул из кобуры револьвер и выстрелил себе в висок. Подломились ноги, он упал головой к морю. Тугая волна лизнула его русые кудри и откатилась. Струйка крови смешалась с соленой водой. Над морем застонали чайки, сорвались ленивые бакланы.

Последняя шлюпка причалила к берегу. И тут же мощный взрыв потряс море и сопки. Крейсер «Изумруд», как живой, подпрыгнул, затем потянулся, как умирающий, и раскололся надвое.

– Господи, да есть ли ты? Бога мать! – закричал усатый матрос, упал на песок и впился в него сильными пальцами.

– Довоевались. Наклали в штаны, не знамо пошто, – проговорил в наступившей тишине суровый боцман. – Прости нас, боже, простите, русские люди, не по своей воле убили судно, по воле капитана.

– Убили, какой корабль убили! Проклянут нас потомки! Не смогу я смотреть людям в глаза.

Офицеры и матросы плакали, лишь не плакал капитан.

– Ти откуда будешь, ти покажет нам дорогу? – спросил капитан Федора.

– Куда вам показать дорогу?

– Где есть ближайший село, телеграф, дорога.

– Покажу! – с болью в голосе ответил Силов и отвернулся.

Молча хоронили самоубийцу, хоронили на морском взлобке, чтобы он сторожил погубленный корабль.

– Позорище! Говоришь, что здесь нет военных судов? – спросил Федора один офицер.

– Нет и не было.

– Значит, то были огни рыбацкой шаланды? От нее мы бежали. Э-эх!..

Команду построили, и повел ее тропой в бухту Ольги простой дружинник. Долго оглядывались матросы и офицеры на свое судно. Лишь капитан ни разу не оглянулся.

– Чего взять с барона, к тому же остзейского! Будто перевелись русские командиры! – зло выкрикнул какой-то матрос. Но немец-капитан даже головы не повернул на крик.

Люди Ольгинского уезда скоро узнали о позорной гибели корабля. Сурово, исподлобья смотрели на матросов и офицеров. Капитан отдал распоряжения своему помощнику и тотчас укатил по тракту во Владивосток.

Мужики растащили дорогое оборудование с корабля, перековали пушки на орала.

А команда продолжала путь. Шли под презрительными взглядами людей русских. Никто не зазывал в избы, никто доброго слова не сказал, не обругал. Хоть бы обложили матюжиной, на какую только способен русский мужик, может быть, полегчало бы на сердце!

Трудно матросам, трудно офицерам, но как сказать людям, что не повинны они, что приказ командира для всех закон. Нет, все же и они виноваты, надо было сбросить за борт труса капитана и взять кому-то команду в свои руки. Надо… Но теперь уже поздно. Переживай позор, прячь глаза от людей.

2

Полоскался июнь над сопками, катился в Лету 1905 год. Над морем навис туман, колышется на волнах, дремлет. Поручик Владимир Арсеньев подал команду:

– Охотничья команда, равняйсь! Смирно! Налево! Шагом арш!

Пошла охотничья команда в сопки, чтобы выгнать с русских берегов браконьеров-японцев. В дружине около ста человек. Одних Силовых с десяток наберется. Дружинники не побегут. Они не поймут позора тех, что бежал с крейсера «Изумруд».

Шли по тропе, что вилась по берегу моря, падала с отвесных скал, поднималась на крутые бока сопок. К вечеру вышли в устье Голубой речки. С сопки было видно озеро Зеркальное, в его хрустальной воде купалось горячее солнце. В лимане Голубой речки на рейде стояла шхуна. На ее палубе сиротливо приютилась пушка. Около пушки с винтовкой ходил часовой.

Японские рыбаки беспечно ловили сетями и неводами симу, которая тугой струей спешила на свои нерестилища. На берегу десяток японцев пластали рыбу, солили, укладывали в бочки. В такие же бочки сливали зернистую икру.

– Всем отдыхать. Федор Силов, Нестер Соломин, вы со мной. Пятышин, ты за командира. Разведаем как и что, – распорядился Арсеньев.

Разведчики вернулись скоро. Арсеньев сказал:

– Сейчас трогать не будем. У них есть винтовки, зачем себя под пули подставлять да и зря людей бить. Будем брать утром, сонных. Остается дозор, а мы отойдем в ложок и передохнем до утра. Лодчонку бы где прихватить, чтобы взять сразу же шхуну, не то откроет пальбу из пушчонки, может кого и убить.

– Сварганим плотик и на плоту доберемся.

– Верно. Так и сделаем. Плавникового леса хватает.

Ночь, звезды то гасли, то снова вспыхивали. Туманы то надвигались, то отползали назад. Ярились на пойме гураны. Где-то провыл одинокий волк. Кто-то долго и истошно кричал на сопке. Заверь давил зверя.

Утро пришло тихое. Редкий туман застыл над морем. Перешептывались волны, тонко звенели комары, стонали чайки, крякали на озерах утки. Браконьеры спали в палатках. Спали и часовые у палаток и на шаланде.

В борт шаланды тихо стукнулся плотик. Пять дружинников вскарабкались на борт. Шаланду охраняли трое. Их тут же разоружили. Дружинник-пушкарь бросился к пушке, чтобы дать сигнал, крутнул ее, протер глаза, начал шарить руками в поисках замка, потом захохотал. Это была деревянная пушка.

– Командир, нападай, сигналу не из чего подать! Пушчонка из дерева! – закричал пушкарь и выстрелил вверх из берданы.

Поздно просигналил: часовые уже были связаны. Двадцать пленников понуро стояли перед наведенными на них стволами. Арсеньев приказал:

– Всех на шаланду, отправим в Ольгу.

– И чего с ними вошкаться, переторскаем – и баста. Они наших убивают, а чего мы будем смотреть, – зашумели охотники.

– Пленных не убивают. И чем больше мы пленим, тем быстрее наши пленники вернутся на родину.

Почти до полудня грузили рыбу, икру, рыбацкое снаряжение. Лодки подожгли. Десять дружинников, среди них были и моряки, повели шаланду в бухту Ольги. А отряд пошел по берегу на север.

Экспедиция продлилась до осени, взяли в плен около ста рыбаков, конфисковали десять шаланд, все они были уведены в Ольгу.

Видели бы русские матросы, бежавшие от огней шаланды и посадившие на мель судно, как встречали жители японских пленников. Японцы шли по тому же тракту. В каждой деревне сердобольные бабы кормили их сытными борщами, укладывали спать на русских печах. Накормят, еще и посмеются: «Ну что, отвоевались, япошки? Посидите, отдохните, домой еще успеете».

А скоро пришел и конец позорной войне, которую какой-то мужик в шутку назвал войной икон с японскими пушками.

Бунтовали матросы во Владивостоке, рабочие на рудниках Бринера. Лилась русская кровь по всей России.

О войне, о бунтах еще долго будут говорить охотники в зимовьях, в деревнях, при встречах на привале: «Свои своих стреляли! До чего дожил люд!»

Грохотали поезда по чугунке, везли в таежный край бунтовщиков, малоземельных. Начали расти деревни как грибы.

Шел 1906 год. Стали и в эти глухие места залетать переселенческие ласточки, Кузьма Кузьмин и Еремей Вальков пришли ранней весной. Выдали им казенный кошт; четыреста рублей серебром, чтобы обзавелись хозяйством, берданы, провиант и семена на посевы. Выбрали мужики чистые поляны, вспахали по десять десятин земли, посеяли, стали строиться. Ладно и дружно строились.

А вот те, кто за ними пришли, Шишкановы и Ковали, хватили горя. Коштовые деньги за зиму проели, а весной нужно было поднимать земли. Вот и пошли в работники к Вальковым и Кузьминым. А те рады работникам.

Мотыгами сковыряли пришлые десятинку-другую землицы, семена же пришли занимать у староверов. А Степан Алексеевич и рад, что к нему пришли на поклон. Не просто пришли, а сбросились и купили загнанную клячу у Кузьмина да телегу на деревянном ходу, зад у которой вихлял, как у калеченой собаки. А кобыла – та и вовсе на живодерню просилась. Сбруя вся веревочная. Хомут – не понять, с какой твари, то ли ярмо бычачье, то ли еще что-то. Но Валерий Шишканов еще и покрикивал на кобылу: «Ну, балуй! Да стой же, тебе говорят!»

– Пшенички, значится, занять? Займу. Отчего же добрым людям не занять, ежели они попали в беду? Займу. Может, продадите мне свою клячонку? Сколь просите?

Валерий вспыхнул, он понял, что этот бородач над ними издевается:

– Сто рубликов. Берешь?

– Хм, беру. В придачу еше дам два мешка пшеницы, хватит ли?

– Хватит, – смутился Валерий. Оттого, что заломил такую цену за падаль.

А мужики хохочут в свои дремучие бороды, видят изгал, кураж своего наставника, но еще не поймут, шутит он или нет.

– Устинка, а ну неси-ка деньги за конягу. Там за божничкой лежит серебро. Неси, что встал столбом! Да винчестер мой прихвати. Откель будете-то?

– Астраханские мы. Может быть, купишь и телегу? – смеется одними глазами Валерий. – Не много спрошу. Десятку – и по рукам.

– А что, и телегу куплю. Такой телеги у нас отродясь не было. Буду по праздникам для потехи баб катать. Беру.

Бережнов обошел телегу, тряхнул ее так, что она ходуном заходила.

– А ты веселющий, парнище. Люблю веселых, потому как сам веселый.

Подошел к одру, задрал голову, посмотрел в зубы. Снова хохотнул:

– Конятину-то едите ли?

– Едим, абы не воняла шибко. Должно хватить. У себя еще чуток есть.

– Ну, смотри, не продешевись. Бабы, нагребите им два мешка семенной пшеницы, лучше всего «сухановки».

Устин принес деньги, винчестер. Бережнов отдал деньги Шишканову, вскинул винчестер, выстрелил кобыле под ухо. Дрогнула она и упала…

– А теперь покупай у меня коня. Какой тебе люб, выбирай.

У парней Шишкановых и рты набок, но старший, Валерий, спокоен. Выбрали Игреньку. Молодой жеребчик не стоял на месте.

– Теперь покупай телегу. Вон ту возьми, новая еще и на железном ходу. Хомут Игренькин на десятом колышке. Запрягай и дуй отседова, пока не передумал. Кобылицу тоже увезите с собой. Не то сам съем, – хохотнул Бережнов и, довольный собой, ушел в дом.

Устин помог запрячь Игреньку в телегу, загрузили пшеницу, мужики помогли забросить убитую кобылу и выпроводили гостей за ворота, почесывая затылки, посмеиваясь над чудачеством наставника.

Приехали Шишкановы домой, щеки пылают от радости и от стыда. Поглумился над ними бородач. Ну и пусть его комары заедят.

И другим так же щедро помогал Бережнов. Прошел слух, что в Чугуевке будет волость. Надо иметь побольше сторонников. Не плохо бы стать волостным. Власть в любом случае сгодится, ее в кармане не таскать. Свои будут сильнее бояться. А то, что покуражился Бережнов, так пусть знают его достаток и силу. Для него жеребчик или два мешка пшеницы ничто. Он может раздать за весну и десять мешков, и сорок. Слава богу, за урожайный год брал столько хлебом, что всей деревне не съесть: сто десятин пахотной земли чего-то стоили. И разве только земля? Алексей, его старший сын, уже стал отменным охотником. Устин тоже начал приносить добычу из тайги. В прошлую зиму они с побратимами недалеко промышляли – и то каждый добыл соболей и белок на тысячу рублей. В этот год собираются уходить под Арараты. Совет там отвел им пушные угодья. Будут летом сами строить себе зимовье. А потом кони, из которых десяток-другой он может продать переселенцам. Несли чистое золото и пчелы. Поэтому трешка в долг или мешок пшеницы без отдачи – при голосовании лишние шары.

Другие старообрядцы тоже жили примерно в таком же достатке. Но если видел Степан Бережнов, что кто-то кого-то обижает, собирал сход и примерно наказывал лиходея, заставлял выплачивать недостающее.

Тихо и мирно жили на той стороне реки Арсе Заргулу, Календзюга Бельды, Дункай. Над ними тоже, как клушка над цыплятами, стоял Бережнов. Помогал в пахоте, в посеве хлебов, уборке. Те тоже пригодятся при захвате власти. А потом не лишнее, когда кто-то разносит добрую славу о тебе, а государственные люди шлют похвалы за подмогу инородцам.

3

И вот в этой сутолоке житейской росли и крепли побратимы, как молодые дубки. Разность в характерах уравновешивала их, Петр Лагутин молчалив, Устин вспыльчив как порох. Журавушка говорлив, ворчлив, но без вспышек. Ровен, как оструганный шест. Их так и называли: Святая Троица. Всегда вместе, будто одной веревочкой связаны. Даже ночевали чаще вместе, то на полатях у Лагутиных, то у Журавлевых. Но чаще у Бережновых. Как только они продерут глаза, Меланья плескала в них холодной водой и угощала вкусными шанежками.

Этот год станет для них заглавным годом. Хватит жить чужим хлебом, пора и честь знать: пошло по пятнадцатому году. Грамотны, рассудительны. А мужиками в тайге становятся в четырнадцать лет, женихами – в шестнадцать, свое хозяйство заводят в двадцать, если на то будет разрешение отца.

Летом ребята построили зимовье под Араратами. Косили, жали, молотили… Мужики…

Тугим потоком по Щербаковке шла кета. Шла она с моря, с низовий Амура, шла тысячи верст, чтобы отметать икру на своих ложементах и умереть. Умереть, защищая свои икринки от прожорливых ленков и хариусов. Кета шла так густо на перекатах, что не всякий всадник рискнул бы пустить в это время коня вброд, многие ждали, когда схлынет косяк.

Побратимы поставили в протоке заездок: свалили через протоку вербину, вбили в дно колья, оплели из орешника крепкие бердыши, а из ивовых прутьев вместительную мордушу. Кета шла по извечным путям, рвалась в узкую протоку, текла в широкий зев мордуши. Успевай доставать снасть, развязывать устье мордуши и высыпать кету на берег. Лов в эту пору не считался запрещенным, если рыбак не перегораживал всей реки.

Ночью в сопках кричали изюбры. Ревели самые ярые певуны, ревели те, кто в этом году остался без гарема. Уже октябрь на дворе, а они все кричат. На берегу горел неспешный костерок. Таинственно помигивали звезды. Сонно, будто о чем-то сожалея, вздыхала река, утробно урчали перекаты. Холодные волны воздуха наплывали на костер. Дунул ветерок, подхватил дым и искры, сорвал листочки с дремотной талины. Качнулись холодные туманы над лесом, прижались к берегу. Ушли от ветра.

Устин Бережнов поднялся, пошевелил сутунки в костре, посмотрел на темные громады сопок, зябко зевнул, поежился от холодка, сказал:

– Что бы мы стоили без деда Михайлы? Он нам отдал свою душу. Для ча рвется в верха кета, для ча орет изюбряк, пошто суетится человек? А? Все потому, чтобы оставить после себе подобного. Потеха! Земля, мое тело, душа, рай, ад… Для ча? Не было бы нас, вовсе было бы так же: ревели бы изюбры, рвалась бы кета на ложементы, жадничали и хапали бы люди. А вот я не хочу быть таким!

– Хочешь ходить в лаптях, питаться черным хлебом? Это тоже было за сотню лет до тебя, – сказал длинную речь Петр Лагутин.

– Не было бы деда Михайлы, – заговорил Журавушка, – были бы мы до сих пор дети. Отнял он у нас ребячество: сразу земля, звезды, цари-государи, раскол, красивое слово. Сотворил в голове мешанину и ушел. Что было бы, ежли бы он до сих пор жил?

– Просто мы были бы во много раз умнее. Тебе же, дурню, может быть, такое и не впрок, – вспыхнул Устин. – Великий был человек, царство ему небесное, – широко перекрестился. – Не от него ли мы взяли, что все в этом мире смертно, даже звезды, наше солнце. Только звезды живут мильярды лет, а мы миг. Мы как лучик солнца: блеснул, и нет его. Но и этот миг прожить не умеем. Камень станет песком на косах, вон та сопка размоется водой, ветрами, и будет на ее месте ровное место. И на все мильены, а нам – миг… Хорошо сказал перед смертью деда Михайло, что, мол, природа всему голова, а не бог, – заключил Устин.

– Хватит вам, говоруны, живете только думами деда Михайлы, своих еще не накопили, – заворчал Петр.

– С чего же их копить, ить мы не прожили и десятой доли, сколь прожил наш прапрадед. Хватит того, что его думами живем да еще думами Макара Булавина. У наших-то головы пошли набок. Отцу – власть, другим – деньги. Дед Михайло умер, а на сорокоуст не нашлось денег.

– Зато с каким почетом хоронили Петрована, – перебил Журавушка Устина. – Вся округа собралась, на сорокоуст только завещал пять тыщ золотом, поминки – в десять, разные подарки.

– По деньгам и почет. А деда Михайлу хоронили мы да наши старушонки со старичками. Гордись, кто богат. Вот все нам и завидуют.

– Не мудри, Устин, в столько годков мудрецов не бывает, – буркнул Петр и завернулся в козью доху.

– Бывает, к уму деда Михайлы добавлю свой и стану мудрецом. Буду жить без денег.

– Даже Арсешка не такой дурак: сказывают, у него полон мешок денег, – ввернул Журавушка.

– Наговоры. Чего бы тогда он ходил в кожах? Баба снова брюхата, малышня голопуза. Арсе живет как птаха небесная: что дал бог, то и его. Он ловит рыбу острогами, а мы заездком. Разница есть. Он икру сам ест, а мы в города везем.

Устин сдернул с головы шапку – на плечи упали золотые кудряшки. Разметались, жарко заполыхали от огня. Шмыгнул носом, засмотрелся на речку голубыми глазами, чистыми, родниковыми.

– Гордись, что ты богат. А отчего богат-то? Оттого, что первым встречаешь солнце, последним провожаешь его. Дед Михайло говорил, что, мол, кто первым встречает солнце и последним провожает его, тот дольше живет. А пошто так, я не знаю.

– День-то, Петро, дольше выходит, вот и живешь дольше.

– Пусть так. Зато жисть у Ковалей, Хоминых, Шишкановых – коротка. Выходят на поля, когда солнце уже в небе, уходят, когда ему до сопок еще пять сажень. Богатыми не будут. Они не охотники, не рыбаки. Где только родились?

– Люди они степные, таежные мудрости им неведомы. Помнишь того хохла, который начал пилить дерево на дрова, не повалив его? Залез на вершину и давай ножовкой чирикать лесину. Алексей Сонин вместо того, чтобы показать человеку, собрал всю деревню на потеху. А ты слышал, что он будто купил жеребенка, сказывают, что двухсердешный, летит как стриж? Мне Сонин дозволил к нему приходить. Завтра пойдем вместе. Да-а, конька бы себе такого.

– Эй вы, стригуны, не пора ли спать, – пробурчал Петр.

– А Тарабановы купили сноповязку, жатку-самосброску и молотилку новую, – не унимался Журавушка.

– Знаем, отчего он прет в богачи: хлопнул в тайге золотарей, вот и почал рваться вперед.

– Гневится бог на Макара Булавина, – сменил разговор Журавушка, – не везет старику. То одного сына торскнули на войне, то Серьга, тут стара умерла. Утонула Фроська. Говорят, что он умом спятил, стал искать все беды в звездах.

– Не оговаривай Макара Сидорыча! – осадил говоруна Петр.

– Отрекся будто он от бога. А сказал, что ежли есть бог, то нет в нем добра. Бога надо искать не в небе, а в человеке, в доброте человеческой. Есть слух, что Фроська не сама утонула, что ее кто-то утопил, чтобы доконать дядю Макара. Наши могут на такое пойти. Твой отец, Устин, не дружно живут с дядей Макаром-то. Отлучить от братии – это страшно, – говорил Журавушка.

– Да, Макар сказал, что не на бога надо уповать, а на зло людское. Ведь отчего первый сын его погиб? Оттого, что восхотел мой отец послать наших добровольцев. А отчего Серьгу медведь задавил? Оттого, что эти два брандахлыста, Селивонка и Яшка, струсили и бросили его на съедение зверю. От горя умерла старуха. А Фроську наши утопили. Это уж точно. Ты правду сказал, про то мне и баба Катя долдонила. Лишним стал Макар средь наших. Чернокнижник, то да се. Но тронуть его боятся. Будут предавать анафеме. Эк напужали! Уйдет на пасеку и будет жить да познавать течение звезд, от них зависит судьба человека.

– Он пропадет или нет, а уж ты-то точно, Устин, – буркнул Лагутин и повернулся спиной к костру, – потому что под Макарову дуду пляшешь.

– Пусть пропаду, но чести своей не уроню. А Тарабанов убивец, за то молится с радением.

– Обрыдло, побратимы, ну чего перемываете кости добрым людям, – заворчал Лагутин, поднимаясь. Красавец, прямой нос, голубые глаза, лицо обрамляла пушистая бородка. – Суесловите, а что толку. Пошли трясти мордушу, набилось поди – не поднять.

– Поднимем, ты троих заменишь, – хлопнул ладонью по спине Петра Устин. Лагутин бросился на него медведем. Высокий, широкоплечий, мог бы смять враз Устина, но тот поднырнул под руку, врезал по заду, снова увернулся. Дал подножку, Петр растянулся на жухлой траве. Вскочил, поймал Устина, началась возня. Устин ужом вывертывался из-под Петра. Наконец оседлал его, приказал:

– Вези до заездка, пешком не пойду.

– У, увертыш. Сиди ужо, довезу.

Довез, на берегу схватил Устина за пояс и хотел бросить в протоку, но тот клещом вцепился в пиджак – не оторвать.

– Клещастый ты какой-то. Ладно, иди с миром.

– Эхе-хе, – по-стариковски выдохнул Журавушка, – и поиграть-то нам некогда. Хохлята до бороды в пыли возятся, а мы с мальства в работе. Зато у нас лаковые сапожки, гордость у нас.

– Толкнул бы в воду этого дурня, Петр.

– Еще утонет аль сломается, не слышишь, идет и костями шабаркает. Бедняком здесь могет быть только лодырь аль неумеха.

– С кем ты споришь, Петьша, голова-то у него растет тыквой. Слушай и замри, Ромка, счас будешь умным. «Стану я, раб божий Романе, и, благословлясь и перекрестясь, пойду по сине море, на синем море горюч камень лежит, на этом камне престол божий, на престоле божьем сидит дева Мария, в белых рученьках держит бела лебедя, обрывает, общипывает бело перо: отскочите от раба божия Романа все глупы мысли, родимы болячки, и изыди дурость из буйной головушки, с черной печени, с белого легкого, с рученек, с ноженек, из ясных очей. Та дурость с ветру пришла и на ветер пойдет. Вставай, раб божий Романе, ты стал мудр, ако царь Соломон, умен и хитер, ако медведь таежный». Ну вставай же, дубина ты стоеросовая, пока не намял тебе бока, Петьша один надрывается, мордушу тащит! Развалился, барин!

Побратимы с трудом довели мордушу до берега, вытрясли гору рыбы, поставили снасть и снова отошли к костру, чтобы руки согреть после холодной воды.

– Без огня человек давно бы окостыжился, – грел руки Устин, небольшие, но сильные.

– Хотите, я вам байку расскажу?

– Про то, как на бабу Катю набросился оборотень? – усмехнулся Петр.

– А ты откуда знаешь? – удивился Журавушка.

– Да у тебя же на морде написано, что буду, мол, рассказывать что-то страшное.

– А хотите про…

– …то, как дядя Алексей въехал в дом на диком кабане, а уж там его дорезал, – подсказал Устин.

– Да ну вас, не хотите, как хотите. Буду спать, – отвернулся Журавушка.

К костру подошли два рыбака – Семен Коваль и Валерий Шишканов, протянули руки к огню, бросили:

– Бог в помочь!

– Помогай и вам бог трудиться! – ответили побратимы.

– Плохо он нам помогает. Неумехи мы. Били, били острогой кету, а всего пяток добыли, – доверчиво признался Коваль.

– Да, плохи наши дела. Пришли сюда к осени, надо бы рыбы добыть побольше, ан не получается, – вздохнул Валерий.

– А на червей не пробовали ловить? – оскалил большие зубы Журавушка.

– Не пробовали, завтра испробуем.

– Цыц ты, щанок! – рыкнул Петр. – Не слушайте его, кета на червя не берется. Это особая рыба. Ее надо крючить, бить острогами аль такой заездок строить.

– Петьша, Ромка, давайте нынешний улов весь им отдадим?

– Э-э, ты чего это чужим добром распоряжаешься? – вскочил на свои длинные ноги Роман.

– Это не наше с тобой добро, а божий дар. Один оставайся здесь, один дуй за конем, да Хомина прихватите, будете возить рыбу, пока наших нет. Ну, Петьша?

– Пусть возят, а ты нишкни, Журавушка! Двое сказали – третий согласись.

И пошло дело. Ведь побратимы просто ленились часто трясти мордушу, хотя у бердышей стеной стояла кета. Теперь ее трясли через десяток минут, не успевали руки отогревать. Гора рыбы росла. Хохотал Устин, улыбался Петр, хмурился Журавушка, будто свое, кровное отдавал. Только тихо вздыхал да поджимал свои тонкие губы. Но против побратимов не пошел. Сдался.

Хомин и Коваль пригнали два рыдвана. Загрузили и повезли в Ивайловку. Хомин даже помогал коню сдернуть воз с места.

Ивайловцы ошалели от счастья. К утру снова вернулись. Еще нагрузили по телеге. Теперь будут хоть рыбой сыты.

– Я скажу отцам, – не выдержал Журавушка.

– Спытай. За предательство два раза в речке обмакнем, а один раз вытащим, и быть тебе утопшим.

К берегу на лодке пристали Арсе, Бельды и Календзюга. Поздоровались и тоже начали греть руки.

– Много рыба лови! Хорошо лови, куда столько девай?

– Вона, бедолагам отдаем. Себе еще наловим, – ответил Устин.

– Хорошо делай, наша тоже буду им давай, рыба есть – помирай не буду.

– Это тебе такое хорошо говорить, Арсе, русские на одной рыбе не проживут. Им к рыбе еще и хлеб нужен.

– Все равно, – не сдавался Арсе, – буду рыба, буду живи.

– Когда позовешь на крестины, Арсе? – спросил, улыбаясь, Устин.

– Скоро позову, совсем скоро, – ответил Арсе и тоже улыбнулся. – Наша поехала.

– Вот видишь, Ромашка, все хотят помочь русским, а ты рыбу пожалел, будто она перестанет идти в нашу мордушу.

– Ладно, не гундось, раз сказали, и будя. Вона уже светает.

Среди ночи со стороны стойбища аборигенов заливисто забрехали собаки.

– Можно и передохнуть. Садись к костру, Валера, пообсохни. Застудишься. Хватит вам эту рыбу возить целый день… – Устин зашел на сходни, глянул на мордушу, есть ли рыба, и тут же подался назад, чуть со сходней не слетел. – Петьша! Петьша, сюда, все сюда, здесь водяные вместо рыбы.

Парни забежали на сходни. Петр тихо сказал:

– Это утопленники. Несите крючья, будем доставать.

Достали первого утопленника. Устин закричал:

– Батюшки, ить это баба Арсе! Гля, горлянка перерезана!

Вторым был Календзюга, третьим Бельды.

– Когда же это их успели убить? – тихо сказал Журавушка, потрясенный увиденным.

– Не скули, пади на коня и скачи в деревню, зови отцов! – приказал Устин. Он уже пришел в себя.

Скоро в деревне загудело било: Журавушка полошил народ. Застучали копыта по дороге, прискакали наставник, его братья и еще с десяток мужиков. У Степана Бережнова брови насуплены, в глазах метался огонь. Он спрыгнул с коня, бросил взгляд на трупы, затем на Шишканова, спросил:

– А этот что здесь?

– Он тоже рыбу ловит, – замялся Устин.

– Заарестовать. Увести в деревню – и в амбар.

– Но…

– Без «но», потом все рассудим. Исак Ксенофонтович, веди под ружьем. Понаехали тут разные и начали воду мутить.

Шишканова увели. Он молча повиновался.

– Погоди, тятя, – тронул за рукав отца Устин. – Шишканов ни при чем. Когда к нам подъезжали Арсе с друзьями, он был здесь. Потом этих в протоку принесло. Мы, сказать по чести, решили отдать улов этой ночи им. Хомин и Коваль уже по второму разу увезли рыбу.

– Это хорошо, что вы так решили. Праведно решили. Вы строили эту снасть, вам ей распоряжаться. Устин, стерегите утопленников, мы скачем к инородцам. На коней, мужики! Тут дело нечисто. Живо! Придут ивайловцы, то придержите их. Мы скоро обернемся.

Солнце выползло из-за сопок, в воде что-то блеснуло. Устин вышел на сходни, разделся и прыгнул в ледяную воду. Достал нож, осмотрел его, тихо сказал:

– Это Зоськи Тарабанова нож. Видно, впопыхах оставил в груди Календзюги.

Бережнов с ватагой в деревне встретил одного Арсе. Тот ходил между домами, которые помогли им строить староверы, тряс головой, что-то бормотал себе под нос. Знаком руки остановил всадников, стал рассматривать следы.

– Два люди ходи. Один шибко большой, другой шибко маленький. Его всех убивай. Сразу пятнадцать люди пропади. Все пропади, дети пропади. Собаки кричи, им давай яд. Все помирай, один Арсе живи. Зачем моя живи? – поднял заплаканные глаза на мужиков. – Вот один конь подкова теряй. Его буду ваша подкова. Его делай ваша кузнец.

– Кто же тут был? – спросил Бережнов и спрыгнул с коня.

– Его был Тарабан с сынка. Деньги наши посмотри. Какой дурака. Наша давно деньги нет. Наша деньги Вальков, Кузьма проси, наша все отдавай. Чего его буду лежи дома, пусть буду люди хорошо живи.

– Ищите утопленников по всем косам и берегам. Ежли прижмем Тарабанова, то несдобровать ему. Столько сразу человек убить! Господи, да есть ли у Тарабанова сердце-то? – гремел Бережнов.

Нашли еще труп Дункая, трех детей. Остальные, наверно, отнесла речка ниже.

– Что делать? – спросил мужиков наставник.

– Хоронить, что же больше.

– Знамо хоронить, но ведь надо дать знать властям. Дело-то вязкое, и нас в ту болотину затянет. Может, свалим все на мирских? – в раздумье проговорил наставник.

– А тогда куда же девать Арсе? Ить он точно показал на наших.

Прискакал на коне Устин, подал нож отцу, бросил:

– Нож Зоськи Тарабанова.

– Ладно, нам то уже ведомо. Дуй в обрат. Здесь три думки: убрать Арсе, своим судом судить Тарабановых или звать власти. Ежели дознаются, что это сделали наши, то нам будет туго. На нас и без того наговоров много: старообрядцы, отщепенцы, то да се, а тут еще и убивцы. Ну, что молчите?

– Надо над энтим подумать. Так, с кондачка, не откажешь, – подал голос Исак Лагутин.

– Надо все свалить на хунхузов, – твердо сказал наставник. – Беда ить нам. Оговорят на веки вечные. Тарабановых найти. Наверно, в своем зимовье укрылись. Исак Ксенофонтович, бери людей и дуй на их зимовье. Взять под стражу.

Тарабановых дома не было. Они ускакали в тайгу, теперь сидели на нарах своего зимовья, хмурые и бледные. Зоська трясся в нервном ознобе. Только и шептал:

– Тятенька, про ча мы такое исделали? Тятенька…

– Да замолчи ты, щанок! Исделали, чего же после драки кулаками размахивать? Обмишурились. Денег не нашли, нож потеряли, подкова с коня спала. Арсешку не дождались. Ить он все проследит. Таки уж у них глаза. Исчез Арсе. Ушел без винтовки, с одним ножом. Но куда?…

В деревне мертвая тишина. Даже собаки перестали брехать. А какая завоет, на нее тут же цыкнут, она и замолчит. Все ходили на цыпочках. Такого в их истории не было еще записано. Но Макар Сонин записал: «И бог глаголе: не убий. А Карп Тарабанов убил пятнадцать человек вкупе со своим змеенышем-сынком. То всеми доказуемо, но, пребывая в страхе перед властью и молвой народной, наставник восхотел сокрыть то убийство. Пусть то были инородные люди, но не без души же они. Аминь».

В молельне заперлись мужики на совет. Бережнов сказал:

– Убил инородцев Тарабанов, польстился на деньги. Что будем делать? Судить ли своей властью или отдать в руки полиции?

Снова почесали мужики затылки, а Алексей Сонин даже зло бросил:

– Не мог он заодно убить и Арсешку. Тогда был бы другой сказ. А так где искать того Арсешку? Приведет Тарабанова Лагутин, решать будем. А лучше всего отдать в руки полиции.

– И так можно, но ведь эта сволочь одним ударом ножа всех нас зарезал. И то, что помогали, что кого-то в люди выводили, все будет забыто, когда оговорят.

– Тогда тайком судить и предать смерти! Не порочить себя за-ради убийства.

– Это мы могли бы сделать три-четыре года назад, когда над нами не было властей, когда сами были властью, – ответил Бережнов.

– Шишканов, выходи, – бросил Бережнов, открыв двери амбара. – Не убежал. Нет тут вашей вины. Да прочту тебя: об этом поменьше трезвонь средь своих. Наши напали на следы хунхузов, пошли вдогон. С ними ушел Арсе.

– Дайте и мне ружье, я тоже пойду догонять хунхузов.

– Сиди уж, поначалу научись стрелять, а потом проси ружье. Лучше займись заездком. К вам еще будто приехало пять семей. Их тоже не обойди, а то знаю я вас, все к себе тянете. Не обижайся за арест-то, сам знаешь, какое дело.

– Да уж ладно.

– Бери вона Каурку и гони домой. Отпустишь – назад придет.

Бережнов распустил совет, ходил широкими шагами по молельне, думал: «Не сегодня завтра здесь будут волостной старшина, урядник, а тут такое… Предать их смерти, и будя возиться. Надо бы тогда сразу же уторскать Тарабанова, а этот щанок бы и не пикнул. Вырос и туда же. Что делать?…»

День и ночь бежал Арсе в Ольгу. Утром был уже у Баулина. Со всеми подробностями рассказал про жуткое убийство приставу. Тот задумался. Журавль сам просился в руки. Тяжко стало жить Баулину, а ведь в этом виноват и Арсе Заргулу. Он ведь тоже приходил с Тинфуром-Лагиазой в ту ночь.

– А ты зачем же ко мне пришел, ты ведь грабил меня? – спросил Баулин.

– А куда моя надо ходи? Тебе начальник, другой начальник нету.

– То так, я здесь главный начальник. «Надо скорее гнать коней за перевал, не упустить такой куш! Прижать старообрядцев, чтоб не пикнули, черпануть у них золото. Продать им Арсешку, дорого продать. А тех уже не воскресить. Этого надо убрать – и концы в воду». Эй, Куликов, поди сюда! Это Арсе Заргулу, который тебя в ту ночь оглушил, узнаешь ли?

– Обличье навроде знакомо. Что прикажете, ваше благородие?

– Так, ничего. Поедем за перевал, там что-то натворили инородцы, а может быть, староверы, Арсе с собой прихватим. Разобраться надо. Кликни Кустова, Вахромеева, Зазулю.

4

– Ведут! Ведут! – раздались голоса в деревне.

Сельчане высыпали из домов. Вели Таракановых. Исак Лагутин вел их связанными, под винтовками. На него зашипел Бережнов:

– Балда, ты что их ведешь на виду всей деревни, как каторжан? Увидит Макар, настрочит на нас донос.

– Пусть смотрит, вона он стоит у калитки, пусть строчит. Скажи мне, спаси Христос, что я их не убил в зимовье, не взял грех на душу. Начали отстреливаться, варнаки.

Шли Тарабанов и сын. Бурый медведь и рыжий мышонок. Мужики и раньше похохатывали над Карпом: мол, гора родила мышь. Карп бил свою бабу, подозревая, что Зоська не его сын, бил часто, бил смертным боем. Семь девок народила, одна другой краше, а этот… Не ихней породы. Баба чернявая, сильная. Одна может плуг потянуть вместо кобылицы. Едва девка заневестится, ее тут же сватают. А этот – тьфу, и не смотрели бы глаза!

– Та-ак! От своих отстреливаться вздумали, субчики-голубчики? А ежли бы кого убили, тогда как? – загремел Степан Алексеевич, когда ввели убийц в молельню. Три дня сидели в осаде Тарабановы. Сдались. – Выкладывайте все как на исповеди!

Карп Маркелыч усмехнулся: «На исповеди»… Он никогда на исповеди не говорил правду. Здесь не исповедь, а будет суд. Народ будет судить. Когда он убил золотарей, то на исповеди сказал такое: «Не убивал, но был рядом с убитыми, когда они уже были ограблены». А на самом-то деле стрелял в упор, даже кровь в лицо брызнула. Баба истопила баню, он долго плескался и парился, но никак не мог смыть запах чужой крови…

– Чем травил собак? – спросил наставник.

– Стрихнином.

– Как у тебя поднялась рука на людей?

– Ну, виноват, ну, попутал бес! – упал на колени Тарабанов.

– Тогда не надо показывать тебе нож, подкову и волосы из твоей бороды? Что она у тебя, лезет, что ли?

– Виноват, признаюсь как на духу. Простите, больше не буду. Зоська, на колени перед народом! – дернул за рукав сына отец.

– Во, энто по-нашенски – греши и кайся, кайся и греши, – хохотнул Алексей Сонин.

– Нишкни! – загремел наставник. – По-каковски, я не ведаю, но энто по-зверски, за рубль убивать человека! Ежли бы убивали во имя веры, а то ить за деньгу. Тарабанов восхотел стать богатеем, с чужого кармана выйти в большие люди. Он, дай ему нож в руки, всю нашу деревню вырежет! Всех предаст смерти! Псы смердящие! – Грозный, грузный, твердо ступая короткими ногами по половицам, рычал Бережнов. Косматые бровища еще стали космаче. – Детей дажить волки не трогают. Мы столько земель прошли, и никто не помнит, чтобы кто-то из наших поднял руку на инородца. Везде с ними жили душа в душу. Мы даже с врагами искали мира, ежли они его принимали. Смерть! Позарились на гроши этих людей, которые они отдали ивайловцам.

– Простите!..

– Молчать! – рявкнул Бережнов так, что стены дрогнули. Поежились мужики. Круто берет наставник. Не жить Тарабановым.

– Дитя своего втравил в это же дело. Сколько о том проповедей было читано, не вняли. Хлеб надо есть в поте лица своего, а не с чужой крови. Смерть! На нас без того говорят, что, мол, староверы, молясь, низко кланяются: а не лежит ли что плохо под лавкой. Вот такие варнаки и порочат нас. Мы, мол, люд кормим из собачьих чашек. Да у нас для гостей самая дорогая посудина. Будем выносить решение. Ты, Исак Лагутин?

– Смерть!

– Ты, Семен Кузнецов?

– Судное моление и смерть!

– Ты, Мефодий Мартюшев?

– Смерть!

– Ты, свет наш, баба Катя?

– Смерть!

– Ты, Мефодий Журавлев?

– Смерть!

Мужики и бабы, парни и девушки, которым было по шестнадцать лет, поднимались и бросали это короткое, как выстрел, слово «смерть».

У раскольников еще со времен Выговской пустыни в уставе было записано, что перед людьми и богом все равны, пусть то баба или мужик. Были наставницы женщины. Было и такое, что мужик с детьми водился, а баба зверя промышляла. Так было и у Таракановых. Его жена была хорошей охотницей. Добывала пушнины не меньше, чем мужики. Но в последние годы перестала ходить в тайгу. Пришел достаток. Ее вот не пригласили на совет. Что бы она сказала?… У мирских бабы под ярмом. Раскольники не зря посмеивались над мирскими: мол, мужик на завалинке табачище жрет, а баба полосу жнет.

Зацокали подковы по камням, всхрапнули кони. Раздались крики мальчишек:

– Казаки приехали! Дядя Степан, казаки приехали, а с ними и Арсе. Тикайте!

– От дерет их, – проворчал Бережнов. – Всем оставаться на местах. Выйду к казакам.

Арсе увидел Степана Бережнова и отвел глаза в сторону. Да, он донес на них. Но ведь и сам Бережнов говорил, что кровная месть – это греховное дело, духи гор против такой мести. Арсе с ним согласился. Но если кровная месть – плохо, то пусть Тарабанову мстит пристав по своим законам. Жалко Арсе Бережнова, хороший он человек, но что делать Арсе?

– Вот приехал к вам, Степан Алексеевич, – сказал пристав, – принимай гостей. А этого запри-ка в амбар да поставь надежную охрану, мало ли что. Понял меня?

Арсе не успел спрыгнуть с коня, как его тут же скрутили, заломили руки назад и повели в амбар. А амбары у старообрядцев крепки и надежны. Арсе закричал:

– Куда меня води? Я всю правду сказал. Степанка, тебе плохо делай, моя хотел хорошо делай. Баулин – хунхуза, ты буду хунхуза!

– Ладно, иди, иди, потом разберемся, кто хунхуз, а кто нет. Не крутись! – дернул казак Арсе за куртку.

– Зачем собрал людей в молельне?

– Совет перед охотой держим, кому на какие угодья идти.

– Ага. А Тарабанов жив?

– Жив, а что ему сделается?

– Ну, Бережнов, хватит в прятки играть. Не за красивую же твою бороду я сюда приехал и привез вам Арсешку. Скажу коротко, что инородцев вырезали хунхузы, вы их догоняли, в перестрелке был убит Арсе. Ваши не пострадали. Было убито десять хунхузов. Все.

– Сколько же за такой сказ? – одними глазами усмехнулся Бережнов.

– Пятнадцать тысяч золотом! – почти выкрикнул Баулин.

– Лады. Получишь, – коротко бросил, как подачку, Бережнов.

– Еще Арсе ограбил меня, взяли с Тинфуром пять тысяч ассигнациями, их тоже надо вернуть мне.

– Эти деньги тоже получишь.

«Эх, продешевил, надо бы запросить больше», – ругнул себя Баулин.

– Казакам по тыще за молчание.

– Не выйдет ли это из деревни?

– Нет. Из раскольника…

– Старообрядца, – поправил Баулин. – Читал поди Высочайший Указ?

– Читал. У старообрядцев нет такой моды – своих выдавать.

– И за Арсешку прикинь еще тысячу.

– Будет и за Арсешку. Пошли, выпей с дороги медовушки. Устин, скажи нашим, что совет распускаю. Тарабанова пошли ко мне. Живо!

Бережнов ушел с Баулиным в свою любимую боковушку, что была пристроена к амбару.

– Как тут живет Макар Булавин?

– Ничего живет, а что?

– Есть слух, что он бунтует ваших?

– Пока не замечали. Правда, отошел от нас, собирается бросать деревню, но это егошнее дело. Пейте, ваше благородие!

Вошел Тарабанов, бледный, взлохмаченный, от него дурно пахло.

– Эко тебя, поди домой, пропарься в бане, а к вечеру забежишь ко мне на огонек.

– Этот? – спросил Баулин.

– Он. Спасли вы его от смерти. Ить уже присудили ее. А раз валим все на хунхузов, к тому же вы об энтом порасскажете, то пусть живет, а наказывать – мы его накажем ладно. Пейте. Меланья, зови казаков и накорми их ладом.

Побратимы юркнули в дом Макара Булавина. Устин, насупясь, спросил:

– Ты пошто не идешь защищать Арсе? Ить его заперли в амбар, а Тарабанов в бане парится, дурной дух отмывает.

– Пото и не иду, что сила не на нашей стороне. Наставник и пристав спелись.

– Надо писать в город, что и как было.

– Будем доносчиками, а им я сроду не был. Не был и не буду. А потом наш же донос и придет к Баулину. Меня ваши убьют, вас высекут, а может быть, и смерти предадут. Вам ли не знать законов вашей братии, что за донос – смерть!

– А что нам делать?

– Вам надо спасти Арсе. Как, об этом стоит подумать. Кто приставлен к амбару?

– Стояли наши, счас поставили казака.

– Чем занят наставник? Пьет медовуху с приставом. Казаки тоже пьяны. Хорошо.

– Из отцовской боковушки, кажись, есть ход в амбар и в ледник? – наморщил лоб Устин.

– Есть. Вот через него и проведете Арсе. Куда его девать? Пусть он уходит на ваше зимовье. Да ждет вас. Там его не хватятся. Да и на вас никто не подумает. А я сегодня же, чтобы не пало на меня подозрение, уйду на свою пасеку со всем скарбом и лапотиной.

Еще трезвым Степан Бережнов увидел, как из ворот макаровского дома выехала телега. Серко натужно тянул воз. Это уезжал из деревни Макар Булавин. Бережнов выскочил на улицу, встал посреди дороги:

– Стой, Макар Сидорыч! Сказ есть.

– Слушаю, – наклонил голову Макар.

– Тебе многое ведомо о нашей братии, ты был ее законоучителем, теперь бросаешь нас и увозишь с собой тайны братии. Внял, для ча я это говорю?

– Давно внял. О чем же сказ?

– А о том, чтобы ты за поскотиной все забыл, о чем знал! – с нажимом проговорил Бережнов. – Ты знаешь нашу братию. Они на совете требовали убить тебя, а тело предать сожжению. Я отстоял.

– И об этом ведаю. Спаси тя Христос. Не боись, все останется в душе моей, а пусть все согрешения останутся на душе твоей. Прощай! – Макар хлестнул вожжами Серко и укатил из деревни.

Побратимы действовали. У Лагутиных стояла банка спирта в амбаре. Старообрядцы не пили спирт. Грех великий пить и есть то, что пришло из другого мира. Все мирское – погано. Но раскольники знали, что если в медовуху добавить спирт, то мужики быстро пьянеют, а потом и вовсе разум теряют. Так делали, если надо было споить гостя.

Устин приметил, из какой бочки брал медовуху отец. Мышонком проскользнул в ледник с крынкой в руках, будто хотел принести холодного молока. Открыл заглушку, вылил спирт в медовуху. Там сильно зашипело, забурлило. Налил поспешно молока и вышел к побратимам.

Залегли на сеновале, ждали ночи, тихо переговаривались:

– Наши убьют Арсе, если мы его не ослобоним. Это точно.

– Дурачок, все испортил, привел этого хапаря к нам. Предал нас. Есть предлог и убить.

– А что ему оставалось делать? Так и так бы пришли. Спокойствие братии – это все. Купили Арсе у пристава. Зря деньги не бросят.

– Надо ему винтовку раздобыть.

– Это запросто, возьмем отцов винчестер.

– А тебе не жалко?

– А он пожалел Арсе? Ить Арсе с Тинфуром нас спасли. Теперечи его в распыл. Гля, тятя уже едва на ногах стоит, бородищей трясет. Скоро почнет куролесить, тогда мы и выведем Арсе.

– Скорее бы.

– А что мы насчет едомы-то не придумали. Вы лежите, а я пойду сгоношу ему котомку, – поднялся Петр Лагутин.

Ночь. Пьяные голоса из боковушки начали затихать. Устин подошел к двери, прислушался. Слышно было, как храпел отец. Бормотал пьянющий Баулин. На крыльце амбара спал казак, тоже пьяный. Взял у него винтовку. Отдаст ее Арсе заместо отцовского винчестера. Открыл двери боковушки. Она чуть скрипнула. Бережнов и Баулин спали на нарах в обнимку. «Допились», – подумал Устин. Снял щеколду с двери, что вела в амбар, тихо позвал:

– Арсе, ты где?

– Моя здесь, – ответил тот.

– Тише! – зашипел Устин. – Выходи, да не шуми.

– Моя понял. Устинка спасай пришел. – Арсе бесшумно подошел к двери.

Прошли мимо спящих. Наставник что-то проворчал, повозился, но снова захрапел.

– Пошли к сараю. Тебе надо убегать в тайгу. Тебя хотят убить. Уходи в наше зимовье, ты был там, когда мы его строили. Бери винтовку, вот едомы тебе приготовили. Погоди, я выгружу у казака патроны… С первыми снегами мы придем, – продолжал наставлять Устин, когда вернулся от казака и принес полную сумку патронов. – Жди, никуда не уходи… На нас никто и не подумает. Мы спим на печи у бабы Кати, спим и десятый сон досматриваем. Ты сам сумел убежать. Пьяный отец открыл двери в амбар, и ты убежал.

– А баба Катя знает, что вы спите?

– Она все знает, но она даже под пыткой скажет, что мы спали. А придет время, отомстим Тараканову.

– Кровный месть большой грех буду, – запротестовал Арсе.

– Грех с орех, расщелкнул – и нет его. Грех убить доброго человека, а варнака – не грех.

Побратимы проводили Арсе за поскотину, молча обнялись, будто поклялись в вечной дружбе. Он исчез в ночи.

Утром, дурные с тяжкого похмелья, проснулись казаки и наставник с приставом. Почуяв что-то неладное, Бережнов бросился в амбар. Позвал Арсе раз, второй, но никто ему не ответил.

– Бежал Арсе, проспал твой казак арестанта! – заревел Бережнов, начал трясти Баулина.

Тот тоже вскочил, ошалело посмотрел на Бережнова и бросился в амбар. Выскочил. На карауле спал казак в обнимку с поленом вместо винтовки. Вбежал в боковушку, бросил:

– Ладно, не полоши людей, бежал, так бежал. Он ушел через эту дверь, а не через ту. Взял винтовку и патроны. Черт с ним, потом пристукнем. Объявим его вне закона – и баста. Мол, был заодно с хунхузами, что-то не поделил с ними. У нас всегда найдутся отговорки. Мы власть, а власть – сила. Хотя бы то, почему он остался один жив. То-то. Не полошись, давай опохмелимся. А казака я накажу под завязку. Эко она у тебя крепка.

Бережнов почуял и другое: в медовуху, похоже, был долит спирт. Бросился к бочке, но она была пуста. Оттого и напились, что всю опорожнили. «Как только в нас такая прорва влезла, чать, ведра три было», – подумал Бережнов.

Не знал он, что ту медовуху выцедил Устин и вылил за оградой. Теперь побратимы спали на печи у бабы Кати. Никто не слышал, как они вышли, как вошли. Знала и ждала их только баба Катя. Алексей был пьян, дети спали.

Робкий стук в дверь боковушки заставил обернуться Бережнова. Он вышел. Яшка Селедкин и Селивонка Красильников зашептали:

– Арсешку-то отпустили побратимы. Мы сами видели. У них была винтовка.

– Та-ак! – протянул Бережнов. – Знать, сын пошел супротив отца. Ладно. Вот вам по пятаку и дуйте отседова. Об этом никому ни слова, утоплю, как кутят! Брысь! Ишь, как вредна грамота-то мужику. Нет, будя, пусть знают аз, буки, веди и цифирь. Хватит, чтобы деньги считать, псалтырь прочитать. А землю пахать можно и без грамоты, была бы хватка.

Пришел Тарабанов, низко поклонился, степенно сказал:

– Здорово ли живете? Хлеб вам и соль.

– Едим, да свой, а ты рядом постой, брандахлыст. У! – замахнулся Бережнов. – Всю сопатку расквашу. Сосчитал ли деньги-то? Нет. Так иди и считай. Значится, пятнадцать тыщ золотом, поверх того четыре тыщи казакам, за Арсешку тыщу. Дуй и больше глаз не кажи.

– Дэк ить энто же грабеж! Где же меня на столько хватит?

– Пошуруй по сусекам. Вон! Не хватит, тогда займем. Я займу. Сколько? Пять тыщ? Дам. Остальные на кон, и чтобы я больше тебя не видел. Дуй в тайгу и там отмаливай свои грехи. Нет, погоди, есть еще дело.

– Почему же с одного доишь, ить вся братия должна платить, – усмехнулся Баулин.

– Братия не убивала инородцев – кто убил, тот и платит. Пей! Да разберись с казаком-то, как это у него оружье украли?

Баулин погостил недельку и укатил в свои палестины. Снова собрался совет. Тарабанов думал, что все уже обошлось. Но по-другому рассудил Бережнов.

– Отцу сто розог, сыну полста хватит, чтобыть другим было страховито. Кто будет сечь?

– Не сечь бы их надо, а выполнить решение совета, – хмуро произнес Лагутин.

– Пока будем сечь, будет время – выполним.

– Что ж, я отмочу десяток, пусть другие то же сделают.

Вжикали березовые розги, благим матом ревели убийцы. Зоська даже памороки потерял. Но дело довели до конца. Секли пятнадцать человек. Злитесь на всех. Не один был экзекутором.

Зоська Тарабанов подкараулил кабанов на кукурузнике. Выстрелом ранил секача, табун бросился в сопки, а секач на охотника. Зоська метнулся к дубу, ухватился за нижний сук, а силенки подтянуться выше не хватило. Секач прыгал у дуба, все норовил достать клыками ноги охотника. Зоська поджимал ноги и орал, как будто его резали. На крик прибежали побратимы. Добыли секача. Еле стащили с дуба Зоську: руки судорогой свело…

– И зачем спасали мы этого рыжика, – сокрушался Устин.

– Наши хороши, продали честь и души, – гудел Петр. – Надо же, пятнадцать аль двадцать тыщ, ить это великие деньги, почитай, тыща за душу. Вот жисть пришла, что-то дальше будет, – ворчал Журавушка.

– Дальше мой отец аль кто другой станет волостным, и тогда еще хуже будет. Затрещат чубы у нас и мирских…

– Хрен с ними! Завтра почнем пельмени лепить, уже морозно, и будем уходить в сопки. Пропади они все пропадом! – ругнулся Устин. – А отец что-то почуял, все в глаза заглядывает, будто что там прочитать хочет. Шиша он что прочтет!

– Как там наш Макар Сидорыч?

– Ушел поди поднимать ловушки. Пора. Забежим к нему тайком опосля.

– Мне сдается, что нас видели Яшка и Селивонка, – подал голос Журавушка. – Сторонятся нас, знать, в чем-то виноваты. Их предательство я нюхом чую.

– Ну и пусть. Их слова к делу не пришьешь. Пытал отец бабу Катю, так она его веником прогнала, мол, уходи, отщепенец и христопродавец. На том и кончилось пока.

Побратимы договорились уходить на охоту: дошивали унты, козьи дошки, ремонтировали капканы, проверяли вьючные седла. Подковали коней. Отец Журавушки постарался – хорошие подковы подобрал, не отпадут.

– А ить отец может пустить за нами Селивона и Якова. Шибко уж добрым он стал со мной. А доброта мне его ведома. Если прознает, что Арсе у нас, то прихлопнут его, а нас примерно высекут.

– Может и такое быть, будем настороже, – ответил Петр.

– Да я их убью, ежели замечу у нашего зимовья! Ить их зимовье за другим перевалом? – закипел Журавушка.

– Могут заблудиться, то да се, и как ты их убьешь?

– Ладно, не гадайте, поживем – увидим.

Кони похрапывали, зная о дальней и трудной дороге. Охотники уходили в тайгу.

5

Небо… Таинство таинств. Извечная мечта человека – небо. Хотел бы туда подняться человек и раскрыть тайну бытия. Дед Михайло говорил: «Вся тайна в небе. Познает человек небо, то познает и себя. Тайну ада и рая раскроет. В писании небо – твердь. Нет, небу несть конца и края. То ни умом принять, ни душой обнять. Каждая звездочка – солнце. А у того солнца бегут такие же земли, может, какая-то из них и есть рай, о коем мечтают люди. И тот, кто поднимет в небо железные птицы, облетит всю Вселенную, тот познает тайну рая, свой рай на Земле устроит. Не вечные люди, не вечная Земля, придет час, когда человек покинет ее с душевной болью и стоном, уйдет к другим солнцам. О том много говорено на наших философских диспутах, о том писали великие пророки. В том есть зерна правды…»

Не потому ли так пристально смотрит в небо Устин, на редкие облачки, из которых вырывался снежок. На даль голубую, залитую солнцем, уже холодным и низким. Может, и прав дед Михайло, что вся тайна в небе. Может быть, когда познает человек небо, то в мире будет жить добро, а зло будет похерено.

Паслись усталые кони, побратимы пили медовый чай, заваренный трехлистником.

Как можно убить человека? Отобрать у него небо? Ведь Тарабанов тоже человек, понимать должен, что не один он хочет жить, а хотят того все люди. Дед Михайло прожил сто шестьдесят три года, а все равно ему умирать не хотелось. В глазах стояла тоска, с губ срывался невольный стон, не от боли, а оттого, что жизнь уходит. Да, жизнь!..

Хотелось сорвать с сучка винчестер и выпалить всю обойму в небо, чтобы стало легче на душе. Сказало бы что-нибудь небо, раскрыло бы свои тайны? Но нет, молчало небо, набирал силу шальной ветерок.

Завыть бы волком, зарычать бы тигром, что-то изменить в этой безвыходности. Отец правит братией, и она ему послушна пока. Но он правит разумом, а не душой. Хотя то и другое нужно, когда ты правишь кем-то.

– Не мечись, Устин, – уронил Петр. – Все ить вижу. Волк и перед смертью останется волком. Недолго жить Тарабанову, но он еще кого-то укусит, если раньше его оскал не оборвет чья-то пуля.

– Значит, снова убийство?

– «Караю зло – творю добро». Это слова деда Михайлы. Отец хотел покарать зло, но не вышло. Видит бог, что он сломает себе душу, когда дорвется хотя бы к волостной власти. А он туда рвется изо всех сил. Щедр как бог, зол как дьявол. Для мирских один, для своих другой. Мирским он не может приказать, а нам запросто. Он – наша голова, – на одном дыхании высказался Петр.

Устал ветер. Опят горы средь бела дня. Так сладко опят, что хочется упасть на листовой взлобок, раскинуть руки и тоже заснуть, так же чисто, мирно и глубоко. Тихо. Не загремит меднистой листвой дубок, не качнет нечесаной кроной кедр, не взметнется борода на старой ели. Молчат оголенные осинки. Молчит небо. Не шлет уже тепла солнце, лишь чуть пригревает. Спит тайга. Не спят лишь ключики, звенят, куда-то зовут, зовут… Устин припал жаркими губами к воде, начал пить.

– Не пей нападкой, пить так – грех великий, убьет черт лопаткой, – бросил Журавушка.

– Эко, самая вкусная вода, когда ее пьешь нападкой. Так бы весь родничок и выпил. Губами коснуться воды – грех? Убить человека – грех.

Тропа снова петляла среди сопок, вела в таежную даль, к голубым горам, к такому же небу.

Устин, когда был маленьким и когда его не отпускали в тайгу, все думал, что стоит ему подняться на сопку, на другую – и он сможет потрогать небо руками. Ведь его отец говорил, что, мол, небо – твердь. А дед Михайло сказывал, что небо – эфир, что его нельзя потрогать руками, что небу нет края и конца. Потом многому научился, много нашел ошибок в Святом Писании. Прав дед Михайло. Сколько они уже с побратимами перевалили сопок, а конца земли все не было. Правда, с высокой горы можно было видеть провал, будто там кончалась земля, на высокой горе и тучки были ближе, которые можно было даже потрогать руками.

Много позже, когда побратимы выйдут на перевал и с него увидят, что небо провалилось куда-то, побегут, закричат: «Мы нашли конец земли!» Но спустятся с перевала и выйдут к морю. Просто они примут море за небо. Найдут большую соленую воду. Посмотрят на горизонт: там небо тоже сходится с морем, как и эти сопки терялись в небе.

Впереди шел Петр Лагутин, ведя на поводу Серко. Вслед пристроился на длиннющих ногах Журавушка, за спиной которого цокал копытами по камням, высекая искры, Гнедко. Замыкал шествие Устин с неутомимым Игренькой. Он прикрывал сзади побратимов. Звери чаще нападают на последнего, а уж Устин сможет отбиться. Он стрелял почти так же, как и Макар Булавин. От его глаз ничто не скроется. Вот белка шмыгнула через тропу. Хотя Устин шел последним, он ее заметил первым. На пихте кто-то сделал затеску, свой знак. Рябчик затаился в развилке ольхи, думает, что его не видит Устин, косит темный глаз с красным ободком. Вот на песке человек оставил след, был обут в остроносые улы. Мал быть Арсе, судя по маленькой ноге. Походка легкая у этого человека. Встревожило Устина старое кострище. Кострище как кострище. Но если посмотреть внимательно, то каждому станет ясно, что спал у этого костра не таежник, а какой-то бродяга. Разве таежник станет спать у костра, не подстелив под бок лапника, или жечь в костре еловые сушины? От них нет тепла, а искр куча. Замерзнешь и одежду спалишь. Рядом же стояли сухие ильмы, ясени. Самые дрова для таежных костров. Может быть, здесь прошли хунхузы или беглые каторжники? Те и другие опасны для Арсе и охотников.

Пружинят ноги на мхах, на хвойной подстилке, будят сонную тайгу. Позади два дня пути. Кони зашагали бодрее, скоро зимовье. Они первыми уловили запах дыма, они знают, где дым, там и отдых.

А зимовье у побратимов добротное. Для себя рубили, самим придется коротать долгие зимние ночи. Рядом баньку сгоношили. Как же без баньки-то? С устатку напаришься, и снова хоть в сопки. Да и место выбрали веселое, чуть на взлобке – ключ, он не перемерзал и зимой. Устин приспособил желоб, и вода самотеком шла в баню, заливали вмиг трехведерный котел. Ловко и удобно сполоснуть посуду, набрать для чая воды. И печь железную они обложили камнями, нагреваются камни – долго тепло отдают. А так что – пыхнули дрова, и снова холодно.

Пахнуло дым-ком и на охотников. Ружья легли на локти. Мало ли кто пришел в зимовье. Тайга часто карает ротозеев. Вперед вышел Устин. Как рысенок, начал осторожно подходить к зимовью. Винчестер на взводе. Глаза прощупывают каждый клочок у зимовья. Кто там?

Еще одна хитрость есть у этого зимовья: под нарами небольшая дверка, куда можно при случае выползти и встретить незваного гостя пулями. Так сделал и тот, кто топил печь. Устин увидел торчащий ствол из-за угла, прокричал:

– Какой буду люди?

– О, Устинка, его буду Арсе! Моя Арсе! – выскочил из-за угла Арсе и бросился к Устинке.

Устин поймал его в охапку и стиснул.

– Не надо ломай кости, Арсе хочу живи. Тебе буду как большой мафа.

– А ты медвежонок. Побратимы, идите сюда! Арсе дома!

– О, Петика, тебе не надо меня дави, сразу пропади, – с напускным притворством бросился от Петра Арсе. – Тебе буду ламаза.

– Ладно, хошь подай свою ручонку-то, – улыбнулся Петр.

– Журавка, ноги расставляй, моя буду туда ходи, как большой ворота.

– Жив, значица. Ну мы рады. А то душой изболелись, как и что тут у тебя. Никто не приходил? Нет! Ну ин ладно. Новую доху сшил. Молодец. Может статься, далеко придется уходить. Сымайте вьюки, я займусь баней, – приказал Устин, которого давно уже признали за старшего, хотя бы потому, что он все же родился первым. Да и смышленее был других.

В зимовье было чисто и уютно. Арсе убил двух медведей, разбросал шкуры на полу, на нарах лежали изюбриные шкуры. Арсе все сделал, чтобы хорошо встретить хозяев. На стене была прибита тигровая шкура, так головам теплее.

– Когда добыл? – спросили побратимы.

– Три солнца назад ходи. Его шибко хочу кушай, сюда ходи, пугай Арсе, потом моя тропа ходи, снова пугай Арсе. Раз моя говори, два говори, его не понимай. Тогда моя скажи, ты плохой люди, и посылай башка пуля. Зачем плохой люди земля ходи? Плохой ламаза.

– Правильно, Арсе, плохим людям не место на земле. Тарабана бы так же.

– Ладно, Устин, молчи, придет срок – накажем. Иди топи баньку-то, сам заикнулся.

Охотники прибрали продукты, боевые припасы, самоловы. Устин вытопил баню. Сказал Арсе:

– А ну, Арсе, иди сюда, вот я ножницы прихватил, сейчас твою косу чик-чирик, и все вши в печь пойдут. Есть вошка-то?

– Мало-мало есть. Но моя боись, как меня узнай другие?

– Узнаем мы, и ладно. Садись на стул. А потом я тебя выпарю в бане, твою одежду придется выбросить, мы свежей привезли. Вошку мы не любим. Дошку тоже в баньке пропарим и заживем в чистоте и без вошаты.

– Моя духи таскай другой район, и Арсе пропади.

– Не пропади. С духами я сам поговорю. Они меня боятся.

Устин постриг Арсе по-старообрядчески, как отрока, оставил на лбу маленький чубик, а то все наголо. Поднял косу и показал побратимам: на каждой волосинке висел бисер гнид.

– Пошли в баню. Я тя так выпарю, что все вши передохнут.

Арсе орал, визжал, кричал, что он теперь «пропади», но когда его выпарили, смыли многолетнюю грязь, лег на нары и сказал:

– Арсе еще раз родись. Какой хороший стал Арсе. Совсем хороший, Устинка. Все, моя всегда буду банька ходи. Хорошо!

– То так, Арсе, держи тело в чистоте, а душу в доброте, – подмигнул Устин.

Позже Арсе так привык париться, что только и было слышно: давай, мол, больше пара, сопсем мало пара. Даже Устин не выдерживал и сползал с полка на пол. Веники они еще с лета приготовили, когда строили зимовье.

После бани выпили по кружке медовухи. Пора уже – мужики. Потек неспешный разговор.

– Дед Михайло не раз говорил, что кто соврет раз, то это сделает и вдругорядь. От вранья до предательства – шаг. Мажара клянут, что предал наших. А разве то предательство, ежели он отринул веру, потому как в той вере не увидел святости. Не отринул святое писание, сказал, что, мол, это не святое писание, а история народов. Но ту историю возвели в святое дело и без понятия морочат ею головы людям. Был ли Исус Христос? Макар сказал, что мог такой быть человек, коий звал народ к добру, а не к тупому повиновению. Не верит он в божественное начало, а верит в добродетель людскую. Ежели, сказал, найду ту добродетель в черте, то ему буду верить, – произнес Петр Лагутин.

– Но и он тожить не прав – верил, верил, людей той вере учил и вдруг в расхрист, – пережевывая изюбрину, бросил Журавушка.

– А почему бы и нет, – закипятился Устин. – Вот я верю в тебя, а вдруг окажешься брандахлыстом? Тогда как же, так и продолжать верить тебе? Дудки. Дед Михайло тоже пришел к отрицанию и давно, только у него не хватило силов все отринуть. То он отрицал бога, заместо бога вставлял душу, то снова припадал к стопам божьим. Ладно, давайте спать, а завтра разбежимся по сопкам, поднимем ловушки, капканы разбросаем и почнем охоту на соболей.

– Пойдем на Арараты, там ходи большой соболь. Его надо ловить. У него нет одного когтя, – старательно выговаривал Арсе.

– Батюшки, уж не Карла ли сюда пожаловал. Его дед Сонин уже пятый год ловит и все не словит. Вот бы поймать!

– Упадет снежок, спытаем.

Не спалось, рассказ о соболе, у которого нет одного когтя на правой лапке, растревожил парней. Вот бы поймать его, утереть нос великому соболевщику. Сонин рассказывал, что ловил этого соболя с собаками, но он уходил в россыпи, там отсиживался неделями; ловил и загоном, ставил даже один раз обмет, но он успел порвать сеть и ушел. Раньше он жил по Уссури, а теперь перебрался на Медведку, под Арараты.

Гудела печь, потрескивали кедровые поленья, за стенами с кем-то шепталась ночь.

6

Охотники проснулись до восхода солнца. Спешно позавтракали, занялись по хозяйству. А с обеда пошел снег. Тихий, шопотливый. Первый снег. Тревожный снег. С опаской смотрели звери и зверьки на чисто-белую страницу тайги. Кто-то нырнул в дупло и задремал под тихий шепот снега, другие залегли в глухих распадках, чутко сторожат тишину. Все затаились, затревожились. Снег шел всю ночь, оборвался к утру. Страшно сделать первый шаг по этой белизне. Необычно видеть позади себя свои же следы, вязь ногами написанных слов. Вон изюбр стоит под пихтой и боится сделать первый шаг, тянется к кусту колючего элеутерококка, или чертова дерева. Поднялись кабаны с лежки, тоже не спешат сделать первый шаг, настороженно смотрят на снег, чутко водят ушами, сопят. Но вот взбрыкнул поросенок и бросился в сопку. Сделал роспись на снегу. За ним другие, и началась поросячья игра. Пошли на кормовые места кабаны. Шаг сделан. Соболь высунул мордашку из дупла, его тоже оторопь берет: снег! Но осмелел, пробежал по кедру, прыгнул на снег, будто в холодную воду окунулся, и пошел писать да расписывать. Здесь он погрыз шишку, бросил, потому что рядом пробежала белка, погнался за ней, догнал на вершине ели и придушил. Бодрый, сытый, помчался в солку, завихрилась снежная пыль под лапками. Бежит, будто по тканому ковру, не слышно его хищного поскока.

Настороженно посматривают и охотники на снег. Он навис на кустах, лианах лимонника и винограда, сунься в эту снежную купель – и окунешься как в воду. Надо ждать ветерка. Он всегда приходит за снегом. Здесь уж так повелось.

– Сегодня нам надо промыслить мясного. Того изюбришка хватит на неделю-другую. Поросят надо добыть, чтобы уже не отрываться от соболей. Сегодня зверь ошарашен, легко наколотим сколь надо, – предложил Устин.

– И соболя сегодня легче словить, тоже не пуган еще, – вставил свое Петр.

– Однако пойдем за мясным. Как почнем гонять соболишек, то звери быстро от нас отойдут. Пойдем промыслим поросят. Вкусней мяса не сыскать, – облизнулся Журавушка.

Робко дунул ветерок, мало сил – затаился. Еще порыв, но уже сильнее. Еще нажим на тайгу, и завихрилась над солками снежная пыль, начала осыпаться с кустов и деревьев, заблестела на солнце сталью-нержавейкой.

– Мы пойдем с Арсе на левый хребет, а вы на правый. Много не бейте, по паре поросят на брата, и будя, – проговорил Устин, поднимаясь со скамейки. Взял в руки винчестер, первым вышел из зимовья.

Сразу же от зимовья полез в сопку, чтобы выйти на лезвие хребта и с него уже высматривать кабанов.

А вот и следы кабанов. Чушка вела свой табушок в кедровую котловину. Был хороший урожай кедровых орехов. Там они и будут пастись.

Не ошибся Устин. Кабаны паслись под кедрами, громко чавкая, шелушили шишки. Устин показал рукой Арсе, чтобы он обошел кабанов слева: после выстрелов они должны броситься вниз по ветру.

Прогремел выстрел, второй, третий. Это Устин начал поливать из своей винтовки поросят. Кувыркались один, другой; волоча ногу, бросился на Арсе третий. Арсе добил его, успел еще снять из казачьего карабина парочку. Табун ушел за перевал.

– Ну вот и будя. Тут станем потрошить аль к себе сволокем?

– Его буду небольшой – зимовье надо ходи.

И вторая пара охотников добыла двух поросят и молодую чушку.

Пока освежевали добычу, прибрали мясо, день кончился. Теперь можно без оглядки гонять соболей, промышлять колонков.

Утром Арсе повел побратимов на следы королевского соболя. Нашли его у россыпей. След большой, как у дикого кота.

Началась долгая и утомительная погоня за хитрым соболем. Соболь легко уходил от охотников, он забирался в широкую россыпь, а пока обрезали следы, выскакивал на другую ее сторону и уходил на еще более просторную россыпь. День, второй, третий – и все безуспешно. Хотя дважды видели его вороненую шубку с серебром на спине, но стрелять не стали: можно повредить этакую красотищу. Гнались, гнались и гнались. Четыре ночи у нодьи, четыре холодных ночи, когда спина жарилась, а живот мерз. Устин сокрушался, ворочаясь у костра:

– Спереди петровка, сзади рождество. Вот черт окаянный, за это время мы уже бы двух-трех добыли да в капканы бы один-другой влетел.

– Да, в россыпях он может год жить на пищухах, и хоть бы что, их в россыпях тьма, – ворчал Петр.

Ночи ветреные, ночи морозные. Вышли продукты на пятый день бестолковой гоньбы. Устин послал за едой Журавушку.

Но и соболь стал уставать. Арсе, когда была луна, предложил гонять его и ночью, чем мерзнуть у нодьи.

– Его плохо буду кушай, потом ум потеряет, и мы его поймаем…

Гоняли ночами, не давали кормиться соболю. Соболь голодовал, мерз в россыпях. На пятую ночь он ушел в буреломник, поймал там рябчика, поел и уснул в дупле. Утром подкараулил на тропе кабаргу, прыгнул на нее, но промахнулся, сказывалась усталость.

С утра загремели выстрелы – соболь заметался. Бросился к россыпи, но заслышал шаги впереди, сзади. Сбоку тоже стреляли. Побежал по валежинам, поскакал по снегу. На пути сопочка, а за ней россыпь. Но она была маленькой. Ее охотники тут же обметали. Соболь выскочил из россыпи и тут же влетел в обмет. Зазвенели колокольчики. Устин бросился на зверька, но запнулся за камень и не успел накрыть чертенка. Тот порвал обмет и метнулся в распадок. За ним побежал Арсе, палил вслед, орал. Соболь юркнул под корень старой ели. Подбежали охотники, поставили рукавчик, сплетенный из сети, пустили дым под корень. Беглец вылетел пулей и тут же был накрыт. Заверещал, начал кусаться, рваться, но сильные руки сдавили грудь, задохнулся…

– Наша взяла. Ура! – завопил Устин.

Шумно выдохнули, сняли шапки с распаренных голов и тихо засмеялись. Вот оно охотничье счастье! Не то счастье, когда соболь попадет в ловушку или капкан, а то, когда его взяли силой. Не сдались, не заныли – мол, хватит с ним возиться.

Развели костер. По времени должен притопать Журавушка с продуктами. И он прибежал. Не пришел, а прибежал. Отдышался, тревожно заговорил:

– В зимовье кто-то был. Два человека. Жили три дня. Русские. И не охотники. Они открыли лабаз с мясом и не закрыли. Мясо повытаскала росомаха. Напакостили в зимовье, будто свиньи жили, а не люди.

– Все ясно, не зря мое сердце тревожилось, это приходили наушники моего отца. Побежали в зимовье, я их догоню и перещелкаю, как белок.

– Не догонишь, они пришли к нам в тот же день, как мы ушли. След застарел. Я тоже было бросился по их следам, но одумался. Ушли в Каменку, по нашей тропке.

– Не торопись, Устин, давай поедим, а то на тощий желудок плохо думается, – остановил Устина Петр.

– Вы скажи, чего ваша боись? – заволновался Арсе.

– Нам-то чего бояться, за тебя боимся. Приходили двое, чтобы проведать, есть ли с нами Арсе, потом они приведут отцовскую банду и убьют Арсе, – выпалил Устин.

– И вам буду плохо. Однако моя надо другой район ходи.

– Никуда ты не пойдешь, будешь с нами. Пошли в зимовье, там все обрешим.

Охотники спешили, но что бы они ни придумали, Арсе надо уходить. Вот и зимовье. Из трубы курился дымок: кто-то топил печь, охотники взяли зимовье в кольцо.

7

Федор Силов подошел к «кислой воде», как здесь называли охотники минеральные источники. Над лужками нависли клыкастые скалы.

Летом этого года здесь прошел отряд Арсеньева, который вел Дерсу Узала. Под этими же скалами ночевал и Федор Силов. Здесь суровый капитан отхлестал по щекам пермского мужика Илью Мякинина за то, что он украл у Дерсу пять берданочных патронов.

…Геолог Масленников взял отрока Федьку Силова в свою партию и начал учить горному делу. Давал книжки по геологии, учил отличать одну породу от другой. Учил, что угли надо искать в осадочных породах, минералы – в изверженных. Многому учил. Федька все это впитывал в себя. Ходил в походы, приносил Масленникову котомку пород, чаще то были простые граниты, пустые породы. Ошибался. Ведь он выбирал самые красивые, как кальциты, разные известковые натеки из пещер. Но скоро начал находить настоящие руды. Из Широкой пади он принес неизвестную ему руду, марганцевую. Так были обнаружены большие запасы марганца. Затем Силов открыл месторождение железной руды у Мраморного мыса. Такое же месторождение – в Широкой пади. Там же нашел серебросвинцовую руду. А на Маргаритовке нашел оловянную руду.

Геологи другими глазами стали смотреть на парнишку. Прочили ему большое будущее. Даже хотели собрать в складчину деньги и отправить в город на учебу. Но отец воспротивился. Мальчонка приносит за год пятьсот рублей, чего же еще. Все семье подмога. Сам Андрей Андреевич был плохим охотником, отсюда и нужда. Ведь хорошо жили только охотники.

Еще с мальства учился Федька кузнечному делу у деда Астафурова. Это был знаменитый кузнец, мог из железа сковать кружева. Так, для забавы, а в деле для мужиков был кладом: брал хмало, не хапал за свою работу, жил в бедности, лишь бы на кусок хлеба хватило. А воду не покупать. Бывало, ворчал на Федьку: «Ты без душевности к железу подходишь. Так и останешься валуном подорожным. Ковать железо нужна тонкая душа, звонкая. Без доброты к железу ты не человек, не познаешь всех таинств железа».

А вот руды Федька душой чувствовал. Повел геолога Масленникова по Верхнему ключу, где на горе была «галмейная шапка» – руда с высоким содержанием серебра, свинца, цинка и меди. Масленников сделал разведку и установил, что «галмейная шапка» недолговечна, но этой ценной руды хватит на много лет.

Поставили столб, и Масленников, обняв Федора Силова, сказал:

– Буду просить купца Шевелева, чтобы примерно наградил тебя. Ты показал то, что не скоро бы и тысяча геологов нашли в этой долине Кабанов.

Но купец Шевелев уже болел. Всеми делами его заправлял Бринер. Сын же, наследник купца Шевелева, не вмешивался в дела фирмы. Он раскатывал на яхте по морю, пил, блудил, пока не утонул. Так все богатства Шевелева достались Бринеру.

Сделали анализ руды. Бринер, прихватив результаты анализов, уехал в Германию. Дал Силову два пуда муки, кусок мануфактуры, сто рублей серебром. Миллионер Гирш заинтересовался месторождением, сам приехал, чтобы посмотреть на этот рудник. На его капиталы и на капиталы купца Шевелева было создано акционерное общество «Бринэр и Ко».

Федор Силов несколько лет работал на компанию о Масленниковым, разведывал руды. Потом общество организовало вывоз руды на конях по тропе в бухту Рудную. Но тропа была разбитой, коней заедал гнус, и они все пали. Бринер не сдавался, он купил ишаков, на них возил руду, которая давала с тонны по два килограмма чистейшего серебра, а также много свинца и цинка. Но и ишаки пали. В 1904 году начали строить тележный тракт, где Федор работал уже десятником. Бринер не отпускал Федора, все обещал его озолотить. После войны в бунт 1905 года Силов тоже был на стороне бунтарей. Он пришел к хозяину и потребовал выплатить рабочим по-божески.

– А потом вы давно обещали меня озолотить, пора бы уже и честь знать.

– А я тебя сейчас озолочу. Эй, казаки, а ну всыпьте этому бунтарю полста плетей, пусть знает цену золота.

Всыпали. Федор поднялся и сказал:

– Хорошо, господин Бринер, такое озолочение я вам не прощу. Вы еще не раз мне в ноги поклонитесь.

Гордый, ушел, чтобы больше никогда не помогать бринерам и другим проходимцам… Зато повстречался с давним знакомым капитаном Арсеньевым. Тот сказал Федору:

– Твое имя в каждом руднике, в каждой сопочке. Все обошел поди за эти годы?

– Не все, но много. Эх, для ча я все брожу в тайге?! Кому это надо? Нет, брошу все и буду снова пахарем!

– Напрасно. Ты нашел свою тропу и иди по ней, не стой.

– Чтой-то тяжко на душе. К мечтательству повело. Гля, горы-то здесь голубящие, реки синющие, ажно хрусталем звенят, тишь и песнопение. Убрать бы этот гнус, то не жисть бы была здесь, а рай. Пройдет ветерок – а тайга в ответ загудит, залопочет, будто с ветром о чем-то заговорит. Сядешь у речки, сполоснешь лицо холодной водой и задумаешься: о себе подумаешь, о людях хороших, злых проклянешь. От хороших – радость, от злых – боль душевная. Пошто, мол, они такими родились. Покойный деда Астафуров говаривал, что, мол, без мечты и живинки в деле нет человека, нет жизни. Так, тяготила. Без них человек не человек, а сухостой на сопке – ни тени от него, ни шума радостного. Гниет без толку, а там кому еще и на голову свалится, покалечит. Таких людей, мол, надо обходить, лепиться к дубкам по силе и росту. Те, мол, люди – соль земли. А как распознать ту соль-то? Порой с виду человек, а копни глубже, то одни гнилушки.

Арсеньев, что-то записывая в блокнот, заметил:

– А ты поэт ко всему.

– А что, может, и поет. Идешь, бывалочи, по тайге, качаешься под котомкой, как вьючный конь, и думаешь: а как будут жить люди через сто, двести лет, как лучше сделать, чтобы они стали жить чище? Так в думах-то и сроднишься с тропой. Гля, она и оборвалась. Выбежала на большую дорогу и оторопела, будто чего-то испужалась. И жаль ее, и сам не успел домечтать, додумать. Оглянешься назад, поклонишься той тропе и дальше почапал. У всех, Владимир Клавдиевич, обрываются тропы, потому каждый из нас должен сделать все, чтобыть стала чище эта земля. Пришла сюда серебряная чума – все просят меня найти серебро, больше серебра. А его не столь уж много в этой земле. А потом сам посуди, какой же хозяин стал бы торговать с другими странами рудой, ежли куда выгоднее сразу продавать серебро аль свинец. Но Бринер торгует. Пришлый он человек, потому спешит урвать, не жалеет чужого. Он не наших кровей, для него это не его земля.

– Головастый ты мужик. Русский.

– Будешь головастым, ежли со всяким людом встречаешься и от каждого хоть по росинке, да берешь.

Бричка подкатила к дому Силовых, его показали мальчишки. Федор вышел на крыльцо, насупленный и настороженный.

В деревне стоял перезвон молоточков: это мужики отбивали косы, готовились косить травы.

Приезжий поклонился, подал руку и сказал:

– Прибыл к вам, я горный инженер Ванин Борис Игнатьевич. Вы были с Арсеньевым в охотничьей команде, он вас рекомендовал мне как хорошего рудознатца. Вот вам письмо от Владимира Клавдиевича.

Арсеньев писал: «Я направил к Вам капитана Ванина Б.И. Спомоществуйте ему в его добрых делах, в поисках полезных ископаемых, нужных для России. Кланяюсь Вам и Вашему семейству. Капитан Арсеньев».

– Проходите в дом. Что бы вы хотели от меня?

– Быть моим проводником. Если есть вам известные рудные точки, то за плату прошу показать их.

– Есть и рудные точки и даже месторождения, кои я разведал на глазок. Есть такое под боком у Бринера. Могу продать хоть сейчас. Хватит мне бродить зряшно.

– Капитан Арсеньев очень просил вас помогать мне.

– Ему верю, но вас пока не знаю.

Вошел отец Андрей Андреевич, степенно поздоровался, спросил:

– О чем речь?

– Да вот рудник продаю купцу.

– Погоди, погоди, тя уже сто раз надували, счас я не дам надуть. Что просишь за рудник?

– Пять тысяч золотом.

– Это ладно.

– Я принес оттуда образцы руд, берите их, делайте анализы, ежли гожи, то будем вести разговор дальше. Нет, то, знать, не сошлись, – твердо сказал Федор Силов.

– Хорошо, завтра же еду во Владивосток, оттуда в Хабаровск, сделаем анализ и через месяц дадим вам ответ.

Обедали молча. Не понравились друг другу рудознатец и горный инженер.

Но когда Федор дал еще полмешка образцов с других рудных точек, Ванин уже посмотрел на Силова ласковее.

В Хабаровске инженер просидел месяц над анализами руд, написал обстоятельный доклад генералу Крупенскому, просил денег на покупку месторождения, на создание в тайге своего разведывательного пункта.

Генерал Крупенской приехал. Он вместе с Ваниным прибыл в Пермское, чем переполошил весь уезд. Долго вели разговоры с Федором и его отцом. Решили строить в Широкой пади хутор, который был бы опорным пунктом, со штатом геологов, рабочих.

В Ольге открыли банковский счет на имя Андрея Андреевича Силова. Отпустили на постройку хутора пятьдесят тысяч рублей. Под боком у Бринера были поставлены разведочные работы на речке Медведке. Тот прислал нарочного к Федору Силову, просил перепродать месторождение за пятьдесят тысяч серебром. Силов ответил:

– Продам, так и скажите Бринеру, что продам, но прежде я его должен высечь всенародно.

Генерал Крупенской дал слово Силовым, что все найденное рудознатцем они будут покупать. Назначил Силовым оклады.

Успешно пошла разведка открытого месторождения. Быстро стал богатеть Андрей Андреевич. А Федор остался тем же. На нем те же ичиги, зипунишко, винтовка да конь таежный, который не хуже любого зверя ходит по тайге…

Конь уже съел в торбе овес. Федор Силов еще выпил воды. Решил трогать дальше. Он прошел и проехал немалый путь. Был в верховьях Журавлевки, по ней спустился к Каменке, а затем тропой добрался до этих лужков. Под Араратами надо осмотреть выходы коренных пород и выйти в Аввакумовскую долину, а там и дом – рукой подать.

Представил, как отец носится по хутору, который успел уже огородить высоким заплотом, гоняет строителей, ведь зима пришла. Летом он возил кирпич, стекло, другие строительные материалы из Владивостока. Сейчас занят постройкой каменных домов, чтобы все прочно, на века. Конечно, всех ругает, в том числе и сынов своих с невестками. Сразу расхотелось ехать домой. Но все же оседлал Карька.

Усмехнулся, вспомнив, как сердито фыркнул капитан, когда он ему сказал:

– Вот постареем с тобой, будем смотреть на эти горы, печалиться, а силов не будет сбегать к ним. Как говорят инородцы, эти горы поставлены здесь для радости и печали: молод – бегай, стар – печалься. Потому поспешай, капитан.

– Не учи, я и так без дела не сижу.

– А ты когда-никогда и посиди.

– А ты сидишь?

– Да недосуг все, – усмехнулся Федор…

Рудознатец посмотрел на скалы и тронул поводья.

8

Ехал даже ночью. Дремали сопки, звенела Медведка, кое-где уже подернутая льдом. К полудню выехал на чьи-то путики, конь зашагал бодрее. А вот и зимовье, новое, добротное. Отметил про себя, что строили бывалые охотники. На полянке стоял стожок сена, «Ишь, для коней приготовили. Молодцы! Чутка можно и взять». Привязал коня к дереву, задал сена. Сам же пошел в зимовье. Присел на нары, чтобы передохнуть, а потом уже заняться обедом.

За стенами послышались скрадывающие шаги. Распахнулась дверь. Окрик заставил Силова вскочить:

– Не секоти! Руки вверх! Стрелять буду! – крикнул Устин.

– Ну ты и напужал. Кончай, Устин, баловать ружьем-то. Это я, Федор Силов.

– Свой, идите, побратимы.

– Все камни ищешь?

– Да тем и занят. А вы что пужаете людей-то?

– То и пужаем, что кто-то здесь жил, насвинячил и не убрал за собой. Мясо стравили росомахе. А потом слухай, Федор Андреевич, у нас такое дело, что страшно и рассказать. Узнал ли ты Арсе, который с Тинфуром-Ламазой спас вас от Замурзина?

– Узнал. Здравствуй, Арсе! Где тебя не видно?

– Жил на Щербаковке, потом ходи худой люди и всех нас убивай.

– Что-что?

– Слушай, Федор Андреевич, мы тебе все расскажем, но ты должен нам дать слово, что ты спасешь Арсе.

– Господи, да какой же разговор.

– Петьша, иди на тропу и глаз с нее не спущай. Ежели кого увидишь, то дуй сюда.

Устин рассказал что к чему, потом опросил:

– А как ты его можешь спасти?

– Возьму его помощником, и никто не узнает, кто он и откуда. Будет жить под боком самого пристава. А потом упрежу Ванина, он добрый, защитит. Только бы ваши туда руки не дотянули.

– Не прознают. А пока дознаются, то, может быть, Тарабанов себе шею сломает. Так ить вечно не будет тянуться. У каждой веревки есть конец.

– Арсе, а ты пойдешь ли ко мне в помощники? Все летичко будем в тайге, водить геологов, сами будем искать дорогие каменья.

– Пойду. Моя хоть куда ходи. Помирай не охота. Степанка Бережнов могу быть добрый, но могу быть плохой…

Ночь прошла в тревоге. Караулы несли поочередно. Наставник не такой дурак, чтобы днем подставлять себя под пули.

Утром пошел снег. Арсе и Федор собрались, попрощались и тронули в верховья Медведки, чтобы уйти от преследователей. Снег прикроет следы.

Охотники легли на нары и тут же с облегчением заснули. Судьба Арсе определилась. Звали они его на будущий год на охоту. Придет ли?

Проспали весь день. Стемнело. Устин вышел на улицу, послушал ночь и снова зашел в зимовье. Пусть теперь хоть сто человек идет. Снег вывалил в колено. Ни следочка не оставил. Поужинали, задремали. Проснулись от легкого скрипа снега. Дверь заложена на крючок. Накинули дошки и юркнули под нары – там у них тайный лаз. Встали за углами. Поднялась луна. Десяток теней окружали зимовье. Устин крикнул:

– Всем стоять! Поднять руки! Или мы будем стрелять! Ну!

– Не нукай, не запряг, – раздался спокойный голос наставника.

– А, тятя!

– Как же вы нас учуяли?

– Так вот и учуяли. У нас у каждого по-собачьему нюху.

– Маркел, Мефодий, осмотрите, нет ли других следов. Зови, сын, в свою хоромину. А ничо, ладно вы устроились. Молодцы! – говорил отец, воровато заглядывая под нары.

– Ты чего, тять, у нас там тигров нет, – усмехнулся Устин.

– Да так, мало ли кто там может затаиться, время такое.

– Следов нет, все чисто, – доложил Мефодий Мартюшев.

– Лады. Теперь слушайте, побратимы, а не жил ли у вас Арсе? Давайте без шуток! – посуровел Бережнов.

– Нет, Арсе у нас не жил, но два брандахлыста три дня жили. Загадили все, мясо стравили росомахе и ушли.

– А вы где были?

– А мы ловили шесть ден королевского соболя. Покажи им его, Петьша.

Охотники долго крутили в руках дорогую добычу, дули на серебристый мех, крякали. Санина перекосит, если узнает, что его соболь пойман.

– Та-ак! Значит, говоришь, проспали три дня, загадили все и ушли. Узнать бы, кто был, шкуру бы со спины спустил, – притворно говорил Бережнов.

– А мы знаем, тятя, кто был. У кого всегда унты стоптаны и заплатаны? Не знаешь? Да это же у лодырей Красильникова и Селедкина. Им лень кожу-то отмять да новые унты сшить, вот и ходят в старье.

– Ладно, корми. Оголодали. Знать, не было Арсе.

– Если бы был, то куда бы он девался? Сейчас в тайге в одиночку много не накукуешь. В одночасье окостыжишься.

– Да наврали они все, проспали в зимовье, а потом пришли, чтобы нас сбулгачить. Эхма, кому стали верить! – выдохнул Мартюшев.

– Да и оставить надо бы Арсешку-то, ничего он уже не сделает. Все похерено, все уже забыто.

– Может, кто и забыл, но Арсешка-то не забудет. Оставим. Господь с ним. Кормите!

Уехали преследователи к обеду. Забрал Бережнов королевского соболя, чтобы потешиться над Сониным. Побратимы продолжали охоту, брали из ловушек колонков, на подсечку капканами и загоном соболей. К масленке возвращались домой. Конечно же здесь, на охоте, они никаких постов не соблюдали. Дома придется: впереди Великий пост перед пасхой.

Завернули в зимовье Шишканова и Коваля. Зимовье плохонькое, неуютное, стояло в глухом распадке, где и солнца мало. Банешки не было. Охотники были дома, тоже заканчивали охоту. Да и промыслили они мало. Где-то полста колонков и двух соболей. Была белка, но и ее не сумели добыть.

Побратимы с грустью посмотрели на охотников. Устин тихо сказал:

– Чтобы быть охотником и рыбаком, надо родиться в тайге.

– А сколько же вы добыли?

– Мы что, у нас по двадцать соболей на каждого, нынче их прорва, да сто колонков на рыло. Вот и считайте, по пятьдесят рублей выйдет соболь по кругу, по пятерке колонок. Вот вам и деньга.

– Мы тут порешили уже, что продадим добычу, купим еще одного коня и почнем заниматься извозом зимами. Возить есть кого.

– И то дело, – согласился Устин. – Дети ваши будут охотниками. А вы нет. Прощевайте нето!

Побратимов хвалили. Сонин был «убит», с нарочитой обидой ворчал:

– Варнаки, моего соболя заловили. Ну погодите ужо. Я вас обучил, я вас и разучу.

– А что добыли те два дружка?

– Вошей принесли. Степан Ляксеич им дал взгреву за обман. А может, и правда, был у вас Арсе? – пытливо смотрел в глаза Сонин.

– А ежели был бы, то ты бы стал убивать? – спросил Устин.

– Нет, ить я отказался идти на Арсе. Чего же еще? А потом моя стара мне бы глаза выцарапала, ежели что.

Наставник же побратимам сказал:

– Арсе у вас был. Вот его трубка, которую он заронил под нары. Куда он ушел?

– Ищите, – спокойно ответил Устин.

– Если вы нам не верите, дядя Степан, – так же спокойно ответил Петр, – то верьте тем двум предателям. Они и вас скоро продадут за пятак. Трубка могла быть и не Арсе. Сказано, что при нас не был, и нечего нас пытать.

– Вот как заговорили! – насупился Бережнов.

– Так и заговорили, – огрызнулся Устин. – Тарабанов убил людей. Живет и здравствует. Арсе никого не убил, вы за ним гоняетесь. Передайте этим двум, что ежели увидим у нашего зимовья – убьем!

– Молчать, щанок, не позволю тявкать!

– А мы не позволим гоняться за честным человеком. Уже не маленькие.

– Одно вас спасает, что не пойманы, а тем верить не всегда можно. Но если поймаем – берегитесь! Брысь отселева! Вожжей давно не пробовали?

– И не будем пробовать. Сами уже с усами. Придет час и вашего суда, судить будем и Тарабанова, и тех, кто его пригрел.

– Ах так! – Бережное схватил сына за волосы. Устин изловчился и укусил за руку отца. Вылетел из горницы, схватил тулупчик и убежал на улицу.

Степан схватил винчестер и бросился следом. Но его поймал в охапку Петр и, как ребенка, положил на лавку, с передыхом сказал:

– Не суетись, дядя Степан, ненароком и кости поломаю.

– Вот энто да-а! – протянул Бережнов. – Медведь! Как ты посмел своего наставника мять?

– Так и смел. За Устина десятерым головы сорву и за пазуху суну, пусть ходят без голов.

– Да-а! Выкормили жеребчиков, пора их и в хомут. Женить пора! – вскочил Степан Бережнов, ногами затопал.

Из его рук спокойно взял винчестер Журавушка, тихо сказал:

– Оружье само раз в год стреляет. Его место на колышке. Вам уже сказал Петьша, что с нами шутковать не надо. Можем и взбрыкнуть. Ага. Пошли нето, побратим. Пусть поярится наш наставник.

Степан Бережнов смотрел на побратимов. Сел на лавку. Взял в руки лестовку и начал творить самую короткую молитву.

– Господи помилуй, господи помилуй… – ровно перебирали крепкие пальцы бисер лестовки: она хорошо успокаивает.

Глава четвертая

Зеленый Клин – земля вольная

1

Старый пароход «Казак Хабаров» штормовал. Вот уже вторые сутки он шел из Владивостока, шел и шел на север, в бухту Ольги. Резал носом волны, качался. И вместе с ним качалось небо, качался берег. Небо серое от косматых туч. Берег, рыжий, темный, как косуля в линьку, насупленно смотрел на пароход, грозил пароходу скалами, а там пенился и рокотал прибой. Шторм крепчал. Слабые машины парохода уже не справлялись с ним, и пароход ушел штормовать в море. А море бурлило, будто кто-то огромным веслом мешал воду. На море шумно, на море тошно. И те, кто шел на этом пароходе, много раз поглядывали на берег, пока он был виден, и думали: «Эх, на землю бы, на эту рыжую от дубков и жухлых трав землю, к ноздреватому снегу, что лежит в ложках. Упасть на взлобок, раскинуть руки и задремать. Потом – в лесок, потом – в ложок к горбатым сопкам…»

Но пароход шел, изнывая от стонов и криков людских. Пропах сермяжным духом и потом. Тяжело ухал в провалы волн, надсадно выползал из них. Тяжело старому пароходу. Тяжело людям на нем. У всех осоловелые глаза. Ничто не радует: ни будущая воля, ни земля. Все задавила качка.

Над волнами стонали чайки. Громче всех стонала и низко кружила белая-белая чайка. Стонала и кружила над Терентием Маковым. И невдомек старому, что над ним стонала и плакала не просто чайка, а Пелагея-чайка. Ведь, по преданию моряков, души умерших в море превращаются в чаек. Терентий Маков не обращал внимания на стон чаек, а сидел у теплой трубы парохода нахохленный, похожий на подранка-баклана: голова на груди, высоко подняты плечи. Рядом с ним примостилась его дочь Груня. Зябко ежась, грустно смотрела на кипень волн.

– Мама! Мама! – шептала она пересохшими губами. А над головой мама-чайка что-то кричала, что-то силилась сказать, хотела дать совет, как быть и как жить. Но разве могут люди понять стон чаек? Когда они живы, когда они могут все сказать – и тогда не всегда понимают друг друга, будто говорят на разных языках.

Груня впала в короткое забытье. И увидела она не палубу, а парную смоленскую землю под ногами. Вон на берегу тихой речушки прилепился домик, старенький, кособокий, но свой. В этом доме и выросла Груша, как звала ее мать. Хорошо летом! Можно чуть пробежать по тропинке и с разбегу – в речку. А потом к маме, на поля, где она работает у кулака Ермилы. У них своей земли нет. Только огород. А о своей земле всю жизнь мечтали Грунины деды, отец и мать. О земле теплой, земле приветной…

Вспомнила Груня ласковые мамины руки, сухие губы и вечную тоску в глазах. Но мешает вспоминать своим стоном Пелагея-чайка. Кружит над просторным морем. Могила у Пелагеи – все море. И ни креста, и ни холмика. Записал в судовом журнале капитан долготу и широту, где похоронили Пелагею, – вот тебе могила и памятник надгробный.

– А в море холодно? – спросила отца Груня.

– Кака там разница, в земле тожить не тепло. Могила – чего же еще говорить. Ради твоего счастья поехали. Нам уж немного надо. Может, хоть ты поживешь по-людски, – вздохнул Терентий.

– Зачем мне такое счастье, ежели мама умерла? Без мамы не может быть и счастья. Все боишься, что нет у меня приданого? Без него бы вышла замуж. А здесь что ты мне дашь в приданое, землю, чтобы схоронить меня? Да? Так вона и море всех примет.

– Не дури! Не зови беду, – перекрестился Терентий. – И в кого ты такая удалась? Поперешная, а тонка как тростиночка. А мужику сильная баба нужна, чтобы при теле, дородная, чтобы при случае плуг тянула заместо кобылы аль борону волочила. Но ничего, на своей земле я тебя откормлю – будешь девка что надыть. Любой мужик позарится.

– Зря поехали. Могла бы я в город уйти, там парни за толстыми не гоняются. Была бы душевность.

Груня поднялась с котомки, неуверенно шагнула на палубе. Под дырявым зипуном и латаным сарафаном угадывалась стройность тела. Даже лапти не смогли скрыть ее маленькую, точеную ножку. На голове черный платок, как у старухи или монахини, повязанный наглухо, по самые глаза. А глаза, чистые, тревожные, как у испуганной оленухи, смотрели на волны. С такой же просинью, с прозеленью, как и море. Груня остановилась у лееров. Сквозь изморось и штормовой туман виделось ей, как мать, собираясь в дорогу, надсадно кашляла, засовывала в мешки нехитрую посуду, в деревянные сундуки-постель и одежду. Кричала:

– Фекла, а Фекла, возьми вона крынку, потом когда-никогда помянешь за упокой души!

Бабы говорили Терентию:

– Не трекался бы ты с места, старик. Не сдюжит твоя стара дальней дороги. Шутка ли – ехать в конец света!

– Сдюжит. Хватит нам ходить в батраках. Всю жизнь на чужой земле спину гнем, хочется своей земли. Хоть разок просеять ее сквозь пальцы.

– Умрет Пелагея. Грудная у нее болесть. Кровями харкает.

– Казенный кошт обещали. Груньку надыть замуж отдавать. Поедем. Там мы должны зажить славно. Четыреста рублев коштовых и дорога бесплатная. Таких денег я за всю жизнь не держал в руках. Поедем. Чего уж там. Где умирать, как умирать – дело второе.

И поехали. Чугунка… Вонючие вагоны, ветер во все щели. Люди спят вповалку на нарах и на полу. Умирали старики, дети, парни и девушки, даже мужики. Но Пелагея держалась. Хотя с каждым днем все больше и больше слабела. Но все же хватило сил проехать Сибирь вольную, Приамурье, добраться до конца земли. Увидеть море. А потом проплыть на пароходе. И вот пароход тряхнуло на боковой волне, Пелагея сильно качнулась, ничком упала на дощатую палубу, и душа вон! Покойник в море! Мужики бросились к капитану, просили причалить к берегу, чтобы похоронить усопшую по-христиански.

Капитан устало посмотрел на мужиков, усмехнулся и сказал:

– Судно – не шлюпка. Да и честь тому, кто почил в море. Морячкой будет. Эх вы, странники неуемные, бедолаги!

– Нельзя в воду. Вода – это богородицыны глаза. Грех!

– Безгрешное это дело. Да и пусть глаза этой старой шлюхи посмотрят еще раз, как мыкается люд русский. И все потому, что нет порядка на земле. Порядок на море. Хоронить по морскому обычаю! – приказал капитан.

Матросы умело завернули труп в парусину, уложили на доску, привязали к ногам прогоревший колосник из топки котла, плюгавый попик прочитал заупокойную молитву, благословил рабу божию на райское житие, махнул рукой – и тело скользнуло по доске в море, в кипень волн. И над морем, это видела Груня, видели моряки, тут же закружила белая чайка…

Одно видение проходило, тут же подкатывалось другое. Мучил озноб, тошнота. Вернулась к отцу, отец грубовато, по-мужицки, привлек ее к себе, сказал:

– Не печалься, ей уже все едино. Все мы будем там, но не в одно время, – махнул он рукой в небо. – Надо думать, как живые, о живом. Земли дадут, коней купим, одену тебя в шелка… Одни остались, теперь надо держаться друг за друга. На бога надейся, но сам не плошай. Вдвоем мы перевернем энту землю. Эко сколько ее пустошной-то. Будем надеяться только на себя.

Из трюма вылез долговязый и по-мальчишески угловатый Федька Козин. Он ехал с Груней в одном вагоне. Там он был шустр, весел, а сейчас еле добрался до борта, рыгал и стонал:

– Ой, моченьки нету! Все нутро вывернуло!

– Иди сюда. Здесь тепло у трубы-то, и на ветру тебе полегчает, – позвала Груня.

Федька дополз до трубы, из которой клубами валил дым, калачиком свернулся у ног девушки, будто задремал. Груня тонкими пальцами перебирала его кудряшки, жалеючи ласкала. «А чего же не пожалеть, ведь вместе всю землю расейскую проехали».

В скулу парохода ударила тугая волна, обняла старый пароход, подержала его в сильных объятиях и отпустила, укатилась к берегу.

Из каюты вышел рослый, чисто одетый мужчина, похожий на купца. В глазах суровинка, между бровей упрямая складка. Уперся крепкими ногами в палубу, долго смотрел на излохмаченный волнами горизонт, на чаек. Потянулся до хруста в суставах, скосил темные глаза на Груню, тряхнул густой шевелюрой, чуть с рыжинкой, чему-то усмехнулся. Он давно приметил эту нищенку-девчонку. Да и она часто посматривала на него. Наступая на ноги и руки тех, кто лежал на палубе, уверенно подошел к Груне, наклонился, дохнул спиртным перегаром, взял за подбородок, сказал:

– Горюешь, девка? Не горюй. Мать уже не вернешь из моря. Пошли со мной в каюту! Не пожалеешь. – Легко оторвал Груню от палубы и поставил на ноги.

Груня вспыхнула, оттолкнула от себя обидчика, зло бросила:

– Не продажная я! – Опалила глазищами купца.

– И все же пошли. «Когда б имел златые горы и реки полные вина…» – пропел купец. – Пошли.

– Пошла бы, да упряжь не в коня! – бросила Груня и смерила презрительным взглядом мужчину.

– А мы подберем упряжь. Да! Одеть бы тебя в шелка, в сатины – княгиня! Черт! Пошли, озолочу, или я не Безродный! – Он попытался обнять Груню, но звонкая пощечина отбросила его назад. – Вот чертовка! Вот шалая. Сам шалый и люблю шалых.

Покачиваясь от морской болезни, поднялся Федька, чтобы защитить Груню.

– Не трогай девку, ну! – сипло выдавил он.

– Сидел бы ты, сморчок, – усмехнулся Безродный и сильно толкнул его в грудь.

Федька упал на палубу и растянулся пластом. Не укачай его море, он бы показал свою силу обидчику. Между пальцами гнул пятаки. Но сейчас он был слаб, как ребенок.

– Ах ты мурло! – раздался позади голос Калины Козина, Федькиного отца. Он тоже вышел на палубу, чтобы отдышаться от вони трюмной. – Наших бить? Ишь растрескал харю – жиром лоснится. – Калина, набычась, подошел к Безродному и сильно ударил его в грудь. Тот охнул и отлетел на добрых две сажени, кувыркаясь через людей. – Вот так-то, господин хороший. Охолонь, говорю. Ишь, нашел моду детей забижать. Укорочу руки-то!

Безродный вскочил. Лицо налилось кровью. Сунул было руку за наганом, но вовремя одумался. С револьвером против всех не навоюешь. Люди обозлены, могут сбросить в море. Выдавил из себя:

– Лапотник! Ну погоди! Я тебе припомню. – Сплюнул под ноги Калине, пошел на нос парохода. Встал у якоря и задумался. Отчетливо всплыли в памяти картины прошлого. Та минута гнева, которая так круто повернула его судьбу… Разве год назад посмела бы эта мужицкая рожа ударить его!..

…Суров и хваток был Егор Стрельников. И на Алтае, и на Керженце, и в Минусинской долине – везде он был хозяин. Покосы, табуны коней, рыбацкие тони, охотничьи заимки, магазины – всем этим владел Егор. После его смерти все должно было перейти в руки Степана. С малых лет приучал он старшего сына к своему делу. Таким же хватким, напористым и злым к работе стал Степан. Еще при жизни отца, когда отец прибаливал, он гонял работников и домочадцев, из каждого стремился выжать все, что было можно для дела. А когда отец слег, он тут же угнал младшего брата Гурьяна к охотникам на Керженец: пусть собирает пушнину. Сестер разогнал по лавкам и лабазам приглядывать за приказчиками, чтобы не ели хлеб даром. Вся семья ненавидела Степана.

…Егор Стрельников умирал. Задушила его водянка. Позвал к себе Степана.

– Слушай, на старой заимке, там, где стоит дуплястый дуб, я зарыл кубышку. Так, про всякий случай. Ить наше купеческое дело переменчиво. Прогорел – сел в яму. Ты, Степан, теперь будешь голова всем моим делам, голова семьи. Начинал я свое дело с рубля. Теперь у нас мильены. Раскручивай во всю силу дела. Не спеши жениться, поначалу стань самым сильным в этом краю. Задави мелюзгу купеческую, потом веди в дом царевну. Гурьяна держи в черном теле. Пусть он поначалу станет человеком, а потом пускай его к делу. Пьянь и непутевый он человечишко. Хлипкий и матерью изнежен. Она… она его понесла от другого. Она… она… паскуда!..

Задохнулся Егор Стрельников, упала большая голова с подушки. Умер. Сбежалась семья. Но и мертвый Егор смотрел на своих с затаенной ухмылкой, чуть прищурив левый глаз.

Завещание читали после похорон. Никого не обошел отец: дочерям завещал богатое приданое, деньги, лабазы, Гурьяну – стоголовый табун лошадей, несколько рыбацких тоней, охотничьих заимок и немного денег. Но оговорил, что пока хозяином остается Степан, он волен казнить и миловать. Никого не обошел, но пока никому ничего и не дал. Миллионы остались в руках Степана.

Степан рыскал без устали по своим владениям, а Гурьян, потакаемый матерью, отказался от работы, мотался по кабакам, пропивал деньги сердобольной мамаши. А когда пропил, то решил обокрасть брата, взломать сейф и забрать золото. Ночью он прокрался в кабинет Степана. Тот был в отъезде. Ломом взломал сейф, начал выгребать золото, но тут вернулся Степан и застал брата за воровским делом. Гнев опалил его, и не помня себя он тяжелой рукоятью плети ударил по голове вора. Гурьян упал к его ногам и умер.

Закачались стены, лампа под потолком, заходил под ногами пол. Степан едва удержался на ногах. В первый раз убил человека. А первая кровь всегда пьяная…

Как ни пытался Стрельников откупиться от губернского исправника, но мать настояла, чтобы судили братоубийцу, всем ненавистного и жадного.

Кандалы. Тюрьма. Суд. Десять лет каторги. Все враз. Был властелином гор и долин, а сегодня валяется на нарах с рванью кабацкой, с уголовниками. Застыл, занемел Степан. Впервые в жизни он познал цену человеческого ничтожества. Никчемность жизни, если ты никто, если ты пропащий человек. На суде был кроток и больше молчал или односложно отвечал: «да» или «нет». Следователь перед судом все пытал о заветной кубышке, которая якобы есть у Стрельниковых. «Нету ее и не было, – отвечал Степан. – Нету».

В ожидании отправки на холодный Билимбай он днями лежал на нарах, злой и опустошенный, молчал и тяжко думал об утраченной свободе. Зачем убил того вахлака? Можно было все сделать тише, завести в тайгу и торскнуть. Никто бы не узнал. Дурак. Все было, теперь – ничего. Приходится валяться с этой рванью и слушать их грошовые мечты о взломе банков, ограблении лавок. Чепуха!

К нему уже десятки раз подсаживался на нары Гришка Добрынин, по прозвищу Цыган, знаменитый конокрад, пытался что-то сказать, но Стрельников гнал его от себя. Но однажды вечером Степан решил выслушать этого проворного мужика. Тот зашептал:

– Слушай, купец, ты хочешь на свободу?

– Пошел вон! Какая тут свобода! Каторга нас ждет.

– Каторга – чепуха. Оттуда мы всегда убежим. Но нам нужна другая свобода, чтобы документики, звание и разное… Ну, так хочешь на свободу?

– Ну, хочу. А дальше?

– Болтают, что у тебя где-то закопана кубышка с золотом. Можем откупиться. Россия продается оптом и в розницу. Говорил я с начальником тюрьмы, он вроде согласен.

– Врешь! Выведать хочешь что и как. Катись, пока не получил в харю!

– Дурак! Ежли дажить я выведаю, что есть у тебя кубышка, то ведь ее еще и показать надо, где закопана.

В кабинете начальника тюрьмы полумрак. За столом сидело четверо: начальник, его помощник, Степан и Гришка, он же Цыган.

– Сколько даешь, купец, за свою свободу?

– Ваше слово.

– Пятнадцать тысяч золотом на двоих. Вам полная свобода, оружие, паспорта, и катитесь на все четыре стороны.

– Десять и ни копейки больше. За каждый год каторги даю по тысяче.

– Мало. Хочешь свободу купить за пятак?

– Нет. За десять тысяч золотом я куплю всю вашу вшивую тюрьму.

– Лады. Десять. Тебе сколько же останется?

– Это мое дело, может, пятак. Ведь эта кубышка так, на черный день была оставлена отцом. Будя я при своем деле, я бы вам заплатил сто тысяч, а может, двести. Сулил я такие деньги вашему исправнику – чистюля, не захотели.

– Не плачься, знаю я вас, Стрельниковых, вы с пятака – разживетесь. А у меня и у него семья, то да се. Значит, по рукам?

– По рукам. Добрынина отдаете мне. Он будет моим рабом. Паспорта и оружие на руки. Коней – и поехали.

Чадили смоляные факелы, суровела тайга. Тихо позвякивало золото, всхрапывали кони.

Золото поделили честно и разъехались.

Так Степан Стрельников стал Степаном Безродным.

Он уехал в Забайкалье, решил присмотреться к этим местам. Добрынина отправил ходоком на Зеленый Клин, чтобы все разведал и дал знать о себе. И вот от Цыгана пришла короткая телеграмма: «Выезжай. Охота отличная. Фазанов много…»

Степан еще в тюрьме был наслышан о вольностях в Зеленом Клине. В мечтах покорял эту землю. Здесь будто бы даже беглых не ловят, лишь бы не варначили и заводили семьи…

Безродный тряхнул головой, отгоняя от себя тяжкие воспоминания. Стали слышнее штормовой рев моря, голоса. Подумал: «Напрасно я затеял эту драку. Здесь перво-наперво надо обрасти дружками, ко всему присмотреться, а уж потом воевать. Так можно сразу в петлю угодить…»

На палубе басил Калина Козин:

– Э, что говорить! Жили мы на Тамбовщине. Десятина земли у меня была. На ладном месте – на бережку реки. И тут свалился на мою голову купец Ермила, задумал на моей земле завод кожевный строить. Давал поначалу за ту землю хорошую деньгу, но я закуражился, – хвастал Калина. – Тогда Ермила подобрал мужиков-выпивох, разных дружков, они утвердили, что та земля не моя, а будто еще прадеда Ермилы. И суд оттяпал у меня землю. А ведь, почитай, в богачах ходил. Все суды и присутствия обошел – не помогло. Хотел пристукнуть топором Ермилу, но своих детей пожалел. Остались бы сиротами. Десяток ртов. А каторга мне пока ни к чему. Одна надея: на новой земле по пятнадцать десятин дают на душу. Заживем. Должны зажить. Только от таких, как этот купчина, – кивнул Калина на Безродного, – у нас все беды. Догребем до места, тоже почну ковать деньги. Получше Ермилы заживу.

– Бедняк завсегда думками богат, – заговорил худощавый, нерослый мужчина. – Гурин мое прозванье, Василь, сын Иванов. Судьбы у нас с тобой одинаковые. Был я тоже мужиком, а потом землю у меня отобрали, ушел в город, стал сапоги тачать. Тачал и все мечтал о своей земле. А потом о своей сапожной. Домечтался, что дети стали с голоду пухнуть. А тут пятый год. Бунт. Хоша я не большевик, а пошел бунтовать. Там-то я и узнал чутка о правде: пока не снесем голову царю, не быть нам сытыми.

– Слышал я об энтом. Пока царю голову снесем, наши с тобой косточки изопреют. Царь стоглав, один умер – второй его место занял. А теперь про ча сюда чапаешь? – посуровел Калина.

– Ссыльный я, из Вольска. На вечное поселение сюда упекли за бунтишко. Зато мы дали копоти жандармам и казакам. Ежли бы все враз, скопом, могли бы и царя сковырнуть. Но ничего – не сковырнули в пятом, свалим в десятом.

– Гурин, значит? Так слухайте, люди, нам бунты и революции надоели. Бьемся, бьемся как рыба об лед и просвета не видим. Нам бы с чуток свободы и земли, обошлись бы без бунтов. Так я говорю, мужики?

– Дело говоришь. Будет земля, и наплевать нам на все. Всех бунтовщиков на каторгу, нам ихнюю землю, – заговорил Терентий. – Потому не толкись под ногами и не гуни над ухом.

– Дурни вы. Думаете, вам здесь развешают калачи на деревах? Нет. Пока мы не соберемся в един кулак, толку не будет. Всяк нас постарается втоптать в грязь. Все ваши мечтательства – полная безнадега. Пупы сорвете, пока чего-то добьетесь. Да ну вас, – махнул рукой Гурин и отошел от мужиков.

– Таких трепачей надыть сторониться. Через них мужику маета, – бросил вслед Турину Калина. – А ты Груню береги, Терентий. Оклемаемся и поженим их с Федькой. Какое уж там приданое! Так возьмем. Полюбились они друг другу за дорогу-то. Ну и пусть любятся.

Шторм начал стихать. К полудню показалась земля. Пароход круто повернул к берегу. Все, кто мог, начали выползать на палубу, не отрываясь смотрели на землю, незнакомую и загадочную.

Мужик не так, как моряк, смотрит на землю. Моряк с тоской, радостью, что наконец-то увидел желанную. Мужик смотрит, приглядывается, будто собирается купить ее: «А что ты за земля? Что ты дашь мне, мужику, за все муки и страдания? Как примешь?»

Пароход надрывно загудел, всхлипнув, оборвал рев на высокой ноте. Всполошились чайки, утки и закружили над сопками и бухтой. Грохнула якорная цепь, якорь упал в воду, пароход остановился, закачался на мелкой волне тихой гавани.

Деревушка Веселый Яр ожила. Из приземистых домиков высыпали старожилы. К пароходу пошла пузатая шаланда под квадратным парусом.

На палубе шум и суета, крики и гомон людской.

– Марфа, гля, сколько тут деревов! Прощай солома! Напечем мужикам такого хлеба, что языки проглотят!

– Надо вначале его посеять, вырастить, сжать, а уж потом есть тот хлеб, – возразил Калина.

– Напечем сытного и духмяного, – не обращая внимания на мужа, поддержала подружку Марфа, широкая в плечах и сбитая в теле баба.

Сытного и духмяного. Вот за ним-то и шла сюда лапотная Русь. Шла обживать новые и трудные земли. Шли безземельны, бедняки, батраки. Тем, кто хотел ехать сюда, немало помогала казна. Бесплатная дорога – кати себе на чугунке, не то что было раньше: первые пришли сюда за свои кровные. Казна же давала деньги на обзаведение хозяйством. На четыре сотни рублей можно было многое купить: конь стоил полсотни, корова – двадцать пять, да и пахотный инвентарь продавался по сходной цене. Так что мужик мог крепко осесть на этой земле, навечно. Но не всегда эта помощь шла впрок мужикам. Не каждого могла удержать трудная земля. Чаще люди проедали полученные деньги, бросали все и уезжали на родину. Только самые сильные оставались – те, кто не пасовал перед рыком тигра или медведя, кто не страшился застоялой целины и, главное, кто сумел полюбить этот край. Из этих-то людей и выросло здесь племя сильных и смелых тайгарей, чистых и на слово крепких.

Пока шаланда ползла к пароходу, ахали бабы, удивлялись мужики при виде глыбастых гор Сихотэ-Алиня, которые бесконечной чередой уходили в небо, терялись в голубом мареве таежных дебрей – хмарных и таинственных. Не одно сердце сжалось от страха перед этой землей. Ведь пока ехали сюда, наслышались разных страхов, баек. Пугали тиграми, медведями, безвестными бурундуками, которые будто бы легко уносят из загона коня, корову. Поначалу будто тот бурундук мал ростом, а через сто лет вырастает в огромадного зверя. Страх божий! И все эти байки рассказывали мужички-сибирячки, чтобы потешиться над доверчивыми переселенцами. А рассказать они сказку умели. Все на полном серьезе, что старожилы уже приручили медведей заместо коней пахать. Только слушай, мужичок-простачок, а уж сибиряк тебе наговорит сто коробов. И на титре-то он катался верхом, и кабанов-то загонял в загон, держал их до морозов, чтобы потом забить, и самый наилучший скакун – это сохатый: его ни один конь не перегонит. Только на все это нужны ум и сноровка.

Знамо, зачесали мужики затылки, страховато повели глазами на тайгу.

– Федос, а Федос, ты гля, ить туточки земли-то нету. Знать, правы те говоруны. Одни горы. Где пахать будем?

– Не боись. Между горами завсегда есть ложки. Найдем где пахать. А нет, так те горы подравняем – вот те и пашня. Земля мужиком сильна, мужик все могет, дай ему свободу.

– Горы те не так просто сравнять. Ить они почти до неба! Животы надорвем, пока сравняем их до пашни. Сгинем.

– Гибнут дураки и лодыри, – процедил Безродный. Ему тоже небезразличны были эти горы. Он будет в этих горах властелином. Он должен им быть. Правда, он уже был наслышан, что в этих горах прямо лопатами гребет серебро купец Бринер. Ну и пусть, а Безродный будет грести золото. Кто кого? Сила силу гнет.

Федька Козин тоже не отрывал глаз от берега. Не замечал, как любовно посматривала на него Груня, осторожно касаясь рукой его плеча. Безродный увидел эту тихую ласку. Ревность самца кольнула в грудь. Прижал плечом Груню к борту, нагло заглянул ей в глаза, криво усмехнулся…

Груня дернула плечом и ускользнула от Безродного. Подумала: «Федька хороший парнище, красив и статен, но молчун и тихоня. Мог бы хоть раз поцеловать за всю дорогу, ну хотя бы на палубе, ночью. Ить никто бы не увидел. Теленок! А этот поцеловал бы сразу. Как он смотрит! Лицом тоже чист. Поди с таким не пропадешь. И богач…» Груня незаметно посматривала на Федьку, потом на Безродного. Федька от такого сравнения явно проигрывал.

Козины и Безродный попали на шаланду со вторым рейсом. Калина, как только ступил на землю, стал на колени и начал молиться:

– Господи, прими мои молитвы! Внемли гласу моему, не отверни лика своего от раба твоего, мужика-страдальца! – целовал он просоленный берег.

Мимо проходил Безродный, не удержался от мести, пнул в бок Калину, прорычал:

– Недоумок! Развалился, юродивый! Комедию ставишь!

Калина вскочил и медведем бросился на Безродного, но его остановил Федька:

– Будя, тятя, не затевай драку, народ и впрямь смеется. Мы свое возьмем при случае.

– Ха-ха! Возьмете! – иронически скривил губы Безродный. – Жизнь покажет, кто и что возьмет.

На берегу моря начал расти палаточный городок. Дружно поднялся он на этой земле. Чиновники из переселенческого управления, которое образовалось здесь в 1906 году, составляли списки переселенцев, тут же выдавали из кассы причитающиеся деньги. В основном это были честные люди, подвижники. Здесь же в Веселом Яре переселенческий кооператив продавал прибывшим семена пшеницы, ржи, овощей, картофель и разную мелочевку. А вот за конями, телегами и плугами, за всем пахотным инвентарем надо было идти в Ольгу. Там была ярмарка, туда пароходы Добровольного флота завезли все – от коня с плугом до иголки с ниткой. Старожилы советовали переселенцам покупать коней местной породы. Привозные, мол, падают от гнуса и овода. Местные выносливее и не привередливы.

Терентий, Калина и Гурин пошли на ярмарку вместе. Решили купить все необходимое, ведь пахота уже на носу, придется поднимать целину. А ее поднимать много легче, пока трава не пошла в рост. Федька просил Калину купить винтовку, чтобы сразу заняться охотой. Но отец наотрез отказал:

– Тайга не про нас. Мы люди от земли, от сохи – тем и жить будем.

Почти день протопали мужики до Ольги. Ночь прокоротав на берегу моря, у костра, утром пошли на ярмарку. А здесь уже шум и толкотня. Здесь два дурака: один продает, второй покупает – кто у кого выдавит лишнюю копейку. У коновязей кони – выбирай любого. Практичный Калина приметил пуза сук; кобылу с лошонком. Вырастет лошонок, будет конем, а кобыла к тому временя еще одного принесет. Вот он и закрутился около кобылицы. Но мордастый пермяк из старожилов уперся и не продает кобылицу с лошонком меньше чем за полста рублей. Рушились дивные мечты. Из рук уходил будущий конезавод Калины Козина. Подходил к этой кобылице и Терентий, но Калина так на него рыкнул, что тот попятился:

– Аль не видишь, что я веду торг, а ты палку в колеса.

– Торгуй, торгуй, но не пугай так меня, я ить пужаный. Еще родимчик почнет бить. Найду себе других. Вона, море коней.

– Не хочешь за полста, тогда катись к едреной бабушке! – орал пермяк. – Не отгоняй от меня купцов! Кобыла что пароход, одна плуг потянет. Зубов нету? У тебя тожить нету, да ты жив. Она и без зубов уже десять лет похрумкивает овес, только подавай.

– Ты меня с конем не равняй. Я помусолил во рту – и в живот. А ей овес надыть жевать.

– А отчего не сравнять? Здесь житуха не хлеб с маслом. Рядом с чалой сам припрягешься и почнешь целину подымать, ежли жить хошь.

Купил Калина кобылицу с лошонком. Сбросил-таки пермяк пятерку, сказал:

– Пошли обмоем покупку-то. По целковому просадим на радостях, ты купил – я продал.

– Для ча же обмывать-то? Э, нет, деньга мне нужна и пренужна.

– Но ить так у нас заведено, чтобыть всякую покупку оросить спиртным. А то ить кобылица-то может зауросить.

– Нет. Ты из меня деньгу не тяни. Иди, коли хошь, обмывай, – отрезал Калина и пошел покупать телегу, плуг, борону. Все купил с малым торгом. Радостный, готовился к отъезду в Веселый Яр. Знал, с каким нетерпением ждали его свои. Но вот на муку денег пожалел. Решил, что до лебеды уже недалеко, проживут на зеленке. Всего лишь два мешка купил. Да и то самого крупного помола та мука была. Мужик от черного хлеба силен, а не от белого. Белый будет потом.

– Зря ты мало едомы берешь. Целину поднимать – сила нужна, – сказал Терентий.

– Сдюжим. Самим поболе, детям помене. Лебеда – тоже еда. Денег жалко. Еще пригодятся.

Здесь же толкался Безродный. Он ничего не покупал. Сверлил людей глазами, злился, будто кого-то искал. Но вот на ярмарку пригарцевал на поджаром арабе мужик. Из богатых, видно. Это был Иван Пятышин. Он недавно взял подряд на заготовку леса, поставил паровую лесопилку в тайге, чтобы готовить тес и плахи для города. Купил араба у пропившегося купца за бесценок. Завернул на ярмарку, чтобы пропустить стопарик спирта. Легко спрыгнул на землю. Любил Иван Пятышин иногда поиграть на людях. Но люди любили его и многое прощали ему. При беде, кроме как к Ивану, некуда и податься. Безродный догнал Пятышина, тронул за рукав, спросил:

– Эй, купец, не продашь ли коня?

– Могу продать, сотня серебром – и катись!

– Куплен!

Мужики ахнули и загомонили.

– Ну! Да ты, видно, с деньгой, дядя! Не рядимшись и купил.

– В своем кармане считай! – огрызнулся Безродный. – А потом я знаю толк в конях. За дерьмо деньги не платил бы.

Безродный отсчитал сто рублей серебром, подошел к жеребцу, хлопнул ладонью по холке, вскочил в седло и лихо послал его с места. Проскакал из конца в конец Ольги, вернулся. Спрыгнул с коня. Подошел к хозяину. Сказал:

– Ладный конь. Дых поставлен, ход мягкий. Спасибо! Айда в кабак, угощаю!

– Не откажусь.

Выпили по стакану разведенного спирта. Разговорились. Безродный спросил:

– Как здесь люд? На чем ты живешь?

– Я-то на чо? Я честный купец. Дороги строю, лес рублю. Свой люд поднимаю.

– А сам-то в барыше ли?

– Какой у меня барыш. Чаще в прогаре. Концы с концами едва свожу. Как не помочь людям. Для ча все это? Чтобы приживались к этой земле, крепли.

– Ишь, благодетель. А люди-то помнят ли твои дела?

– А счас проверим, помнят ли. Вона стоит у стойки Вериней Астафуров. Он с голодухи пух после наводнения, я взял его строить дорогу, ожил, теперь пошел в люди. Не сказать, что в силе он, но уже окреп. Эй, Вериней! Подь сюда!

– А, Иван Андреич. Я перед тобой. Что прикажешь, мил человек?

– А ну сымай рубаху. Понимаешь, хочется еще выпить, но деньгу всю пораздал рабочим. Заложим, а ты походишь пока в зипуне.

– Ха-ха-ха! Да за-ради тебя и портки заложу кабатчику. Счас мы деньгу на выпивку добудем. Глафир, а Глафир, гля на мою рубаху, – подозвал Вериней кабатчика, – сколько дашь нам спиртного под залог?

– Да рубль дам.

– А за портки?… Ить они суконные, не халам-балам.

– За порты дам пятерку. Скидавай. Васька, купцам водки и пива. Живо, чего ты там закопался, стервец! – закричал кабатчик на сына.

Вериней снял рубашку, штаны, отдал под залог кабатчику, остался в одних холщовых подштанниках.

– Пьем. С тобой, Андреич, я хошь в ад, хошь в рай. Только ба сподручнее в рай.

В кабаке хохот. Пьяные разговоры. Но Безродный трезв. Его одним стаканом водки не споишь. Видит, как любовно все посматривают на Пятышина. Все готовы снять последнюю рубашку и выручить его.

– И такое было. Однова прогорел я на мостах. Платить нечем плотникам. Так что они сделали? Собрались и сказали: мы, мол, подождем ту деньгу. Ты уж не печалься, Андреич. Мало того, так пустили шапку по кругу и собрали деньги, чтобы я расплатился с рабочими. Здесь так: ежли ты мил мужикам, то они исподние штаны отдадут за-ради тебя. Что думаешь делать-то?

– Торговлю думаю заводить.

– В тайге у нас торговать туго. Тут надо без обмана и разных вывертов. Ну, я пошел. Глафир, отдай Веринею рубашку и штаны. Вот тебе расчет. Несподручно русскому человеку в одних подштанниках ходить на людях. Прощевайте!

Безродный вышел из кабака и тут же столкнулся с Цыганом.

– Где тебя леший носит? Жду не дождусь!

– Где носил, там уже меня нету. Сказ долгий.

– Что сделал? Говори!

– Все разведал, все прознал. Жить можно. Фазана много. Перо у него золотое. Здесь у меня друзья в доску. Прокутил все деньги с приставом и уездным головой. Пристав Баулин бабник и сквалыга. За деньги в огонь бросится. Наш в доску! Но остался я сир и гол. Дай десятку, с похмелья голова трещит.

– Купил коня и винтовку? – строго спросил Безродный.

– Как приказал. Лавку плотники рубят. Снял хатенцию – окосеешь. Море, тайга, сопки. Красотища! Бери водки, и пошли к приставу! Спрыснем нашу встречу. Он тоже сидит без гроша и ждет тебя как бога. Но только при нем не называй меня Цыганом, а полным именем – Григорий Севастьяныч.

– Вот что, Севастьяныч, заруби себе на носу, что ты для меня навеки Цыган. Ты мой раб до последнего вздоха! Понял? И с каких это пор рабы начинают посылать хозяина брать водку? Понял ли?

– Понял.

– Жить будешь в Ольге. Возьмем приказчика, завезем товары, он будет торговать, а ты развлекаться охотой. Без моего ведома и пальцем не пошевелишь. Неси водку, пошли к приставу. Он здесь хозяин, а к хозяину надо приходить с низким поклоном, – приказал Цыгану Безродный.

Долго пили новоиспеченные друзья. Баулин поведал Безродному о здешнем житье-бытье, про искателей.

– Зачем мне все это рассказываете? Ведь я честный купец. Буду тихо и мирно заниматься торговлишкой, то да се.

– Хватит, Степан Егорыч, со мной играть в прятки. Я ведь не мальчишка в коротких штанишках. Живу здесь, дай бог памяти, двадцать с хвостиком лет. Каждого вижу насквозь. Живу и все мечтаю разбогатеть и удрать в Питер. Но мечты так и остались мечтами. Говори о деле. Бери меня в свой пай. Не прогадаешь.

– Взят. Пять тысяч годовых – и ты обо мне ничего не знаешь и не ведаешь.

– По рукам. Но ты не думай, что я простак, надо будет, еще подою. Здесь все продается и покупается. Однова живем.

– И честь? – спросил Безродный.

– Если нечем торговать, приходится торговать и честью. Налей-ка, Григорий Севастьянович, по стопарику. Обмоем сделку, продадим честь, – криво усмехнулся Баулин.

– Где присоветуешь мне жить? – спросил Безродный Баулина.

– В Божьем Поле. Самое большое пока село в тайге. До перевала рукой подать, и там перекрещиваются все таежные тропы. Мимо Божьего Поля никто не пройдет. Оглядишься – и сам поймешь, что лучше места не сыскать.

Терентий Маков купил двух коней, телегу, семена, сбрую, плуг, бороны. От новой сбруи пахло кожей. Телега была на железном ходу. Все свое. Больше не батрак. Он хозяин! Под старость лет пришла к нему радость. Богач! Такое бы иметь у себя на родине!

Терентий получил прописку в маленькой деревне Суворове. Так и заявил в управлении, что хочет прописаться в самой маленькой деревне: мол, чем меньше, тем меньше зависти. Приехал в Веселый Яр, усадил Груню на телегу и покатил на свою землю.

Козины приписались в деревне Божье Поле. Туда уже был построен тележный тракт. Построен через непролазные чащобы, по крутым сопкам, уложены мосты через звонкие ключи и речки. Туда же приписали и Турина, чтобы был под надзором деревенского старосты Ломакина, тоже коштового, хотя и ссыльного. Но вот берданку Турину купить Баулин не разрешил: бунтовщик, мол, мало ли что…

Тарахтели телеги. Турин и Козин медленно брели следом за телегами и мирно беседовали:

– Все это хорошо и ладно, что нам казенный кошт, землю по-за глаза, но пойми, Калина, что и здесь с нас скоро почнуть драть три шкуры. Где ты видел, чтобы царь свое упустил?

– Оно-то так. Но и ты пойми, Турин: кто бы ни взял власть в свои руки, тот и будет с мужика драть. Бунты – дело зряшное. И не про ча они нам: мы люди мирные, земные.

– «Мирные». Чудак человек, будь дружнее мужики, разве бы смог Ермила отобрать у тебя землю? Где же тута мир? Ты один захотел перекричать бурю? Кишка оказалась тонкой. И не перекричишь, ежли будешь в одиночку равнять эти сопки. Так я говорю, Федор?

– Ладно, ладно, ты дуди свое, но сына не сбивай с панталыку.

– Сам не маленький – разберется, где кривда хромает, где правда ровной стежкой идет. Жизнь так и так его своим концом тронет. А когда тронет, то и он думать почнет.

Перед перевалом Безродный догнал маленький обоз. Остановил взмыленного араба, сказал:

– Вот, люди! И куда вас без ружей несет в такую дичь? Сейчас видел тигров. А вон и кабаны, – Безродный показал на табун, который перебегал дорогу.

Козинский жеребенок (он опередил обоз) резвился, наткнулся на кабанов, испугался, бросился сломя голову в сопку. И тут же из чащи, будто и людей рядом не было, выскочил тигр. Он пас это стадо. Прыгнул на лошонка, ударом лапы сбил его с ног, затем схватил за хребет зубами и понес в гору, как мышонка.

– Стреляй! Убей тигра! – завопил Калина.

– А зачем стрелять, жеребенок все равно сдох, – усмехнулся Безродный, огрел плетью коня и ускакал за перевал.

Отчаяние лишило рассудка Калину. Он выхватил топор из телеги и бросился за зверем. А тигр положил добычу на жухлую листву, хакнул кровью, тихо зарычал. При виде кровавой пасти и вершковых зубов Калина попятился, запнулся за валежину, упал на спину и покатился с крутой сопки. Тигр взял жертву в зубы и спокойно ушел за хребет.

С гор наплывала ночь, несла с собой страхи. Темнели сопки. Запах прелой листвы и расцветающего багульника стал еще ощутимее. Но Калине было не до этого, он ругался, плакал, растирая слезы на широком лице, на кудлатой бороде.

– Зря ты, Калина, так убиваешься. Лошонка не вернешь. Зверь взял свое и ушел. Твоя ругань ему нипочем. Давай гоношить костры, – предложил Гурин. – Горе мне твое явственно. Но ежли придет сюда еще тигр, то он лишит нас коней. Такая киса унесет запросто.

– И то дело, – вздохнул Калина, – слезами горю не поможешь.

Развели костры, накрепко привязали к телегам коней, сами жались к огню. А там, за кострами, в непроглядной темени, кто-то шуршал листвой, трещал сучьями. Над головой знобко дрожали звезды, в долине ухал филин грозно лаял гуран. Калина со зла и от страха метал в тайгу головешки, которые веером рассыпали искры, падали на листву, пока не занялся пожар. Но Гурин с Федькой бросились на огонь, который начал расползаться по листве, затушили его ветками.

– Зачем поджигать тайгу? Ведь это все наше, – сердито сказал Гурин.

– Я за своего лошонка всю тайгу спалю. На что она мне? Вместо этих сопок пашни бы. Все бы перепахал.

– И стал бы мироедом и хапугой, как ваш Ермила.

– А мне плевать, кем бы я стал! Быть бы сытым, и в кармане чтоб деньга водилась.

– Да хватит ли у тебя сил всю землю перепахать?

– Не хватит, у тебя займу, – огрызнулся Калина.

К костру подошел старик. Все ошалело смотрели на него, будто на лесовика. Выбеленная временем борода ниспадала на грудь. Одет чисто, в руках еловая палка. Бодро поздоровался с переселенцами, но те не сразу ответили.

– Калина, гля, а ить он с одной палкой по тайге идет! – удивился Гурин.

– А ча?

– Дык ить тута тигр бродит, как же без оружья-то вы идете? – заикаясь, спросил Калина.

– Но ить я пошел не на охоту. А потом для ча я, старый, тому тигру-то? У него свои путя, у меня свои. Вот и у вас свои.

– А у нас тигр жеребенка задавил, – выпалил Федька.

– Эко дело, знать, на пути его ветрел, вот и задавил за-ради баловства. Но вы не боитесь. Вас не тронет. Да и мало уже становится тигров-то. Щелкаем его налево и направо. Дорогущий он стал. – Старик помолчал и вздохнул. – А вы откель? Хорошо, что прет мужик в нашу тайгу. Хорошо. Давно бы пора. А то ить ее, сердечную, и защитить некому. Все хапают, все рвут, докель же так можно. Знамо, вам будет не мед. Сюда бы поболе сибирских мужиков, с хитринкой и таежной ловкостью. Таких, как староверы за перевалом. Они сотни лет бегут от царей и церкви, тайгу любят, как мать родную, блюдут законы. Тех ничем не удивишь и не испугаешь. Потому и живут они дружно, братией. Отсюда и сила. Вам бы такое, тоже стали бы крепкими мужиками.

– Дедушка, вы расскажите нам про тайгу, – попросил Гурин. – Нас ить ей застращали.

– Э, пустое. Тайги бояться – в тайге не жить. Тайга как тайга. Но ежели хотите, то могу и рассказать. Тайгу бог сеял с большого устатку. Ить поначалу он обсевал Америку, потом Ерманию, Расею, Сибирь, а уж в наши края прибрел на шестой день недели. Устал страсть как! А семян еще полон мешок. Эка беда. Ить надо облетать снова эти горы да сажать все в порядке. А еще в баньку хочется, потому как тело зудит от пота. Подумал, подумал, взлетел повыше, развязал мешок-то и все вытряхнул на энти сопки. И вышел ералаш. На вершинах сопок растет кедровый стланик, там же брусника – чисто холодный север; ниже лиственница, береза, а еще ниже – тут уж целый Крым иль Рим: бархат с юга, виноград и лимонник, женьшень. Что хошь, то и есть. Попади такой поселенец, как вы, в тайгу, ну и окочурится со страху-то. Там и мошка, там и комар, зверье. Страхота для небывалого. А кто ее знает, то ничего страшного нету. Ну не без того, что кого-то рысь загрызет, ежли на спину сядет, аль медведь заломает, кабан засекет. Но ить и на печи люди мрут. Шел наш Лука по ограде, запнулся и упал грудью-то на вилы и был таков.

– Дедушка, а кто такой бурундук? – спросил Федька.

– Энто такая махонькая зверюшка, шебаршит по тайге, и вся недолга. Живет и миру жить не мешает.

– А через сто лет кем он будет?

– Через сто лет, хошь через тыщу, так бурундуком и останется. Энто наши пересмешники вас напужали бурундуками? Не бойтесь. Но осторожность, знамо, нужна. Взять по лету медведицу, ясное дело, ежли вы ее медвежат напужаете, она даст вам мялку. Аль волчью стаю зимой встретите, тожить может порвать. Да хотите знать, раненая белка и та опасна. Вцепится в палец, и не оторвешь.

– А вы чьи будете-то?

– Я-то, я буду Иван Воров. Не слыхивали про такого? Энто я есть тот самый Иван Воров, коий первым пришел вместях со дружками в энтот край. Тоже пришли и разных страхов натерпелись в войне с мериканцами… Мне ить девяносто. Засиделся я на энтой землице. Харитинья моя тоже приказала мне долго жить. Веселющая была баба.

– А откель вы сюда попали?

– То долгий сказ. За ночь не обсказать. Из Перми мы. Бунтовали – нас шуганули в Сибирь. А мы не восхотели жить в Сибири: дюже холодно, и появилась у нас задумка бежать в энти края, где будто есть Беловодское царство. Вот и бежали. Три года да еще с хвостиком добирались сюда. А вы чак, чак на чугунке-то – и здесь. А мы пешком. Уж кто болел, того садили на санки. Шли зимами, летами пахали пашни, сеяли хлеба, чтобыть на зиму едомы хватило. Вот и пришли. Вышло нас много, а сюда пришла горстка. Вот с энтой горстки-то и зачалась жисть в этих сопках.

– А почему сопки? – пытал Федька.

– Дэк ить мы и дали им такое прозвание: сопишь, сопишь на ту сопку, ажио зипун насквозь пропотеет. Пойду, мол, посоплю на сопку. Дед Петрован говорил, что наши сопки так жарки, что зимой можно пчел держать. Энто когда на нее высопишь.

– А кто был у вас заглавным?

– Феодосий Тимофеевич Силов, царство ему небесное. Сгинул он первым в этом краю. Подорвал корабель пиратский, и сам погиб. Ну, нето слушайте…

Иван Воров долго рассказывал про свой жуткий поход. Про первое поселение на Амуре. Вспомнил добрым словом капитана Невельского, который простил им бегство и с которым они строили крепость в устье Амура. А после отправил их Невельской на жительство в бухту Ольги. Здесь уже был русский пост, а на нем четыре матроса. Тут и заложили деревеньку. Напали на поселенцев пираты, хотели увезти в Канаду. Вот тут-то и спас всех Феодосии, подорвал судно пиратское.

– Хлебнули горюшка. То мериканцы, то наводнения, то звери вытопчут урожай. Хороню, что нашу сторону держали тутошние инородцы. Вместях было веселее. А счас-то мы уже сила-силища. Сколько уже деревень заложили? По речке Аввакумовке: Пермское, Вятка, Николаевка, Молдавановка, Фурманово, Михайловка. По Арзамасовке – Серафимовка. За перевальчик по речке Голубой: Суворове, Божье Поле, Зеркальное, Сяхово. Поставил в тех краях первый кол под скалой Георгиевский кавалер Пополитов – местечко назвали Кавалерово. Теперича за главным перевалом, что стал стеной супротив нас, тот перевал называют Сихотэ-Алинскнм; там, в долинах Павловки, Щербаковки, тоже немало деревень поднялось. Годов через двадцать пять опосля нас пришли староверы. Засели в горах и думали, так и будут век вековать подальше от царя и церкви. Не вышло, к Каменке подселилась Ивайловка, к Кокшаровке – Уборка, там Чугуевка. Люд идет – знать, и оживет энтот край. Нужное дело чугунка. Без нее сюда не скоро бы кто пришел. А люд здесь нужен позарез. Подымать землю надо, чтобыть ни один вражин нас не смог полонить.

До полуночи рассказывал старик про тех, кто поставил первую избу, про тигровые набеги, про жизнь трудную, опасную.

– А тайги не надо бояться. Она ваша беда и выручка. Вот поживете и скоро все энто поймете. Ну, отдохнул, поговорил, пора чапать дальше.

– Но ведь ночь, куда вы на ночь глядя?

– А что ночь? Ить я пойду по тракту, не по тропе, глаза сучья не выколют.

– А звери?

– Звери безоружного не тронут. Встретишь – уступи дорогу. Он – пойдет по своим делам, а ты по своим. Пошел нето. Ежли что, так давайте знать, може, чем и помогу, хоша и помощник-то я стал плевый. Доброго вам новоселья и кучу радостев, – поклонился старик и ушел в ночь, в тайгу, будто его и не было, будто он не рассказывал дивные сказы.

– Вот ить есть же люди, коим все нипочем, – пробасил Калина и задумался. – Хоть бы и нам тайга стала выручкой.

– Хоть бы стала, – поддакнул Гурин.

Ночь текла, как течет вода в речке. Утягивалась за сопки. А тайга жила своей ночной жизнью, и не было ей дела до людей. Бесшумно пролетела ночная птица, чуть тронув воздух крыльями-опахалами. Из распадков тянуло холодом. Там, под слоем тумана, звенели речки, плескалась от избытка сил рыба. Но переселенцы и не догадались взять удочку и надергать жирных тайменей или просто поймать их руками на перекатах. Вот и луна выглянула из-за сопки. Тайга стала светлее. Упали длинные тени от деревьев, переплелись и перемешались. Латки туманов зависли над ключами. Задремали и путники. Сторожат во сне тишину. Вдали заверещал заяц – все враз вскочили. Мужики похватали топоры, замерли, будто сейчас к ним придет враг. А это просто лиса задавила зайца-зеваку. Теперь ест, поблескивая глазенками. На крик метнулся колонок, уж он-то знает, что хоть косточка, да останется ему от лисы на ужин. А вон тенью проскакала росомаха. Злодейка. Она только и сторожит такие звуки, только и норовит у того, кто послабее, отобрать добычу. Короткая сшибка, грызня – и все стало тихо. Не поживилась своей добычей лиса. Угнала ее вонючая росомаха. Но у лисы ноги крепкие, хитрости не занимать – не пропадет. Ночь. Тревожно спят мужики. Где-то протяжно заверещал поросенок. Тигр неудачно схватил добычу. Надо было одним ударом лапы заставить замолчать поросенка, а он, охотник-ротозей, не сумел. Теперь кабаний табун напуган и уйдет далеко.

Завыл волк. От его воя начали у мужиков подниматься волосы на голове. А чего бояться? Ведь уже весна – волки сейчас сыты. Да и не бродят они стаями. А одинокий волк не нападает на человека… Пусть себе воет. Весна. Ему не до людей: малышей кормит.

Тревожная ночь выдалась для переселенцев. Вдоволь они наслушались ее шорохов и вскриков. Утром, усталые и разбитые, тронулись дальше, в свое Божье Поле.

2

Телеги Козиных и Гуриных, протарахтев по каменистой дороге, остановились посредине села Божье Поле. Село стояло на пригорке, растянулось в одну улицу, обоими концами уперлось в тайгу. Чуть в стороне протекала речка Голубая. За ней дыбились горбатые сопки, виднелись редкие латки кедров и рыжий дубняк. Слева тоже тайга. Вдали высились горы. Каменистые россыпи, глубокие провалы – так называемое Пятигорье. Свое названье Божье Поле получило от охотников. На самой высокой горе есть маленькое озерко, а вокруг него небольшая поляна. Вода в озере чистая-чистая, как глаза у ребенка. А полянка светлая-светлая, как улыбка доброго человека. Старшина села Ломакин с друзьями обосновался здесь первым: деревню вначале назвали не то Заплетайкой, не то Гольянами, но деревенские набрели, охотясь, на это поле и назвали его Божьим. Потому что на таком поле мог только бог отдыхать. Будто опускался с небес и отдыхал на этой полянке, попивая хрустальную воду. Деревню переименовали в Божье Поле. Никто против не был. Так ее и записали в анналах управленческого комитета.

Переселенцев тут же окружили старожилы. А старожилом здесь назывался тот, кто прожил хотя бы год на этой земле. И не поймут новички, то ли рады люди их приезду, то ли нет – в глазах у каждого тупое безразличие; голодный блеск, усталость.

Одна баба вздохнула и сказала:

– Господи, еще одних бог принес на маету!

А старожил Феофил Розов, низкорослый, рыжеватый, поддернул опадающие штаны, высморкался, шаркнул ногой по пыли, зло заговорил:

– Значит, и вам не сидится на месте? Трясете штанами, а толку-то? Кормить вшу приехали? А для ча?

– А ты для ча сюда приволокся? – хмуро огрызнулся Калина.

– Тебя, дурака, не спросил, вот и приволокся. Но когда задумаешь бежать назад, приди ко мне – покажу верную дорогу.

– Бежать нам уже некуда, – устало ответил Калина. – Позади царь, впереди море. Да и зачем бежать, вона сколько здесь земли, знай паши. Дома бы с такой землей я развернулся!

– Развернулся бы ногами к шее… Здесь уже не один ерой развернулся. Вона видишь погост, все туда пошли, кто хотел развернуться.

– Будя! – строго сказал высокий и дородный мужик. – Я Ломакин, старшина деревни. Пять лет уже здеся живу, и ничо. А этого заморыша не слухайте. Он тем и жив, что срамит всех и вся, а сам и верно только трясет штанами. Приехала – приветим. Только вот что, други, земли здесь и впрямь трудные, крепкие, каждый клочок отвоевывать надо. Тайга. Но вы не бойтесь, осилите. Глаза боятся, а руки все сделают. Откуда?

– Тамбовский я, чай! – ответил Калина.

– Ну! – обрадовался Розов. – Земляк, знать. А тут уже «чай» не говорят. Тут без «чай» обходимся. Тогда не убежите: тамбовские люди до земли жадные, потому как вдосталь никто, окромя кулачья, ее не имел. Как там и что?

– Ха, давно ли сам-то оттуда? – смягчился и Калина.

– Второй год. После бунта уехал. Ить и наша деревня бунтовала.

– А ты? – повернулся Ломакин к Турину.

– Я что, я вечнопоселенец, мне бежать и вовсе нельзя.

– Политический поди? – насторожился Ломакин.

– Не дорос до политического, но был с ними, потому и угодил сюда.

– Славно. Но уговор такой – не впутывай людей в политику, им и без политики тута тошно, – нахмурил кустистые брови старшина.

– Чего их путать, сами помалу узнают правду.

Ломакин отвел переселенцам места под дома. Просто привел в дубняк и сказал:

– Тут и ставьте себе жилье.

Разбили переселенцы свои латаные палатки, а вечером собрался народ, чтобы послушать байки со всего света. Что там творится?

– А что там творится? Вся Расея в бегах. Мечется мужик, все ищет себе пристанища. Да кусок посытнее. Лучше скажите, как вы тут? – заговорил Турин.

– Здесь главное дело – найти жилу, поймать фазана за хвост, тогда поживешь, – уже без зла заговорил Феофил.

– А ты поймал? – усмехнулся Турин.

– То-то, что нет. Но поймаю. А когда поймаю, то уж не отпущу.

– Как найти ту жилу? – встрепенулся Калина.

– Очень даже просто. Землю пахать, знамо, надо, но вся сила в тайге: там зверь, там пушнина, там корень женьшень. Энто такой корень, коий стоит здесь дороже золота. Его пьют и едят от всякой хворобы. Будто старик молодеет на десятки лет. Когда все добудешь, потом надо сколотить лавочку – и живи, в ус не дуй.

Долго говорили мужики и незаметно пришли к выводу, что надо им учиться обживать таежную целину. В этом могут помочь только старожилы или староверы. Не спалось новоселам, нудливые думы одолевали. Да и кому бы спалось на новом месте с такими заботами, с трудной работой впереди? Надо строить дом, поднимать пашни, огород. Куда ни кинь – не поднятая целина. Никто ничего не приготовил.

Чуть свет поднял староста Ломакин новоселов и повел отводить им земли. Засыпаться некогда. Вышли в долину Безымянного ключа. Ломакин поднялся на вершину сопки, не спеша осмотрелся и сказал:

– Ну вот что, други. Ты, Гурин, возьмешь себе всю правую сторону ключа, ты, Козин, всю левую. Вот и робите.

– Это как же? Так, без сажени, без отмера и землю брать?

– А кто ее будет мерить? Твоя земля до самого Пятигорья, хошь – и там на камнях паши. Мне мерить вам землю недосуг. Сам меряй. Аль мало?

– Даже дюже много, – усмехнулся Гурин. – Бери часть моей земли, Калина.

– А отдашь?

– Да ты открой глаза-то. Ить здесь столько земли, что на десятерых хватит, ежли тайгу раскорчевать.

– А я возьму и раскорчую. Вот удружил, вот человек, даром что бунтовщик. По-царски делишь землю, Сидор Лукьяныч. Столько бы земли иметь дома…

– Эх, калина-ягода, – протянул Ломакин, – вижу, сорвешь ты пуп, спину надсадишь, тогда придется тебе лечиться у бабки Секлетиньи. Не вылечит – умрешь, сажень отведу – хватит по-за глаза. Ну прощевайте. Побежал. Робить надо.

Калина долго и жадно шарил глазами по своей земле. Верст на семь растянулся ключ, а до Пятигорья и все пятнадцать наберется. И в ширину версты две-три. Помещиком стал Калина, удельным князем.

Он, Калина, как одержимый начал корчевать заросли орешника, таволги, валить деревья, расчищать землю под будущие пашни. А через неделю его было не узнать: осунулся, похудел, руки в ссадинах, замочалилась сивая борода. И не только он, вся его семья от мала до велика воевала с тайгой. Все также стали черны и худы. На мучной болтушке много не напашешь. Раскорчевали до трех десятин, включая и полянки. Собрались пахать. Гурин предложил Козину собраться на пахоту общиной, семьи четыре, у кого по одному коню, пахать четверкой целину.

– Нет, я буду один поднимать целину.

И Калина начал поднимать целину. Запряг в плуг кобылицу, а в пристяжку поставил Марфу, двух старших дочек, сам взялся за плуг.

– Но-о, тронули!

Хрустнула под лемехом земля, отвалился жирный пласт. Кобылица согнулась от натуги, с храпом потянула плуг. Не жалея сил, тянули бечевки и «пристяжные». И когда кто-то падал, Калина бросал рукоять плуга, поднимал упавшую:

– Ну, передохнем. Встань-ка за плуг, а я за коня пороблю. Вспашем. Потом посеем. Сами по себе. Никому не должны.

За ключом с мужиками пахал на четверке коней Турин. И даже четыре коня с трудом тянули плуг. А Козины уже к обеду не могли стоять на ногах. Вымотала их трудная земля.

– Ну, еще чуток, а там будем отдыхать, – подбадривал своих Калина. – Еще чуток.

Но тут случилось страшное и непоправимое: кобылица вдруг мелко задрожала, подогнула ноги и упала на пахоту, забила ногами, сдохла.

Прибежали мужики, набросились на Калину:

– Коня загнал. Детей и женку в могилу гонишь. Одумайся! Что теперь будешь делать?

Калина, будто оглушенный, молчал. Присев на корточки, гладил гриву павшей кобылы, затем поднялся, взял в руки мотыгу и начал мотыжить землю, целину. Это был молчаливый ответ всем мужикам.

Калина и семья с утра до вечера рубили мотыгами пласты цепкой целины, рвали корни. Неделю, другую. Дело продвигалось медленно. Наконец все вымотались. Первой упала на парную землю Марфа, простонала:

– Нет силов, не могу боле. Все. Хошь убей, не могу! Будя! Детей угробим. Иди проси мужиков, чтобы помогли.

И Калина пошел. Ломакин огладил свою окладистую бороду, заговорил:

– Пришел, значитца. Ладно, человек ты нашенский, так и быть, вспашем, отбороним, но чтобы у меня больше не чудил. Здесь в одиночку можно только с бабой переспать. Долга испугался. Какой же долг-то? Ежли уж говорить начистоту, то тута мы все друг другу должны по самые уши. Розову я давал хлеба в долг, а он до сих пор не отдал. А с чего ему отдавать? Сами ждут не дождут лебеды. Пошли к мужикам, поклонись в ноги – и помогут.

Поклонился Калина. Старожилы подняли ему три десятины целины, разборонили крепкие комья. Калина начал сеять хлеб…

3

Совсем не по-мужицки начал жить Безродный: тайгу не корчевал, пашен не поднимал. Хотя Ломакин и ему отвел ладный кусок тайги. Он нанял мужиков, кто отпахался, чтобы они нарубили ему леса. Лес свезли на деляну. Плотники начали строить дом. Не простой крестьянский дом, а господский, в два этажа. Здесь работала вся деревня, за исключением Турина и Козиных. Первый не пошел из принципа, чтобы не помогать мироеду, так он и назвал Безродного, второй был зол на Безродного за то, что он богат, за то, что не убил тигра, тот пинок не простил. На дом из Ольги везли выдержанные и высушенные плахи, краску, гвозди, стекло. Стройка шла споро. Здешние мужики строить дома умели. Безродный как барин и топора в руки не взял, часто ходил на охоту, добывал изюбров, кабанов, кормил строителей таежным мясом, бахвалился:

– Это разве охота. Я в Сибири до сорока соболей за зиму добывал; а сорок соболей – это, по сибирским ценам, две тысячи рублей золотом. То-то. Прознал я, что здесь панты стоят бешеных денег – пятьдесят рублей фунт. С ума сойти! Ить каждый бык дасть пантов фунтов на десять. А мне добыть зверя – дело плевое, комару в ухо попаду. Вот построю хоромину, займусь наперво охотой, а потом буду ставить здесь торговое дело. Вам в помощь. Разбогатеете.

– Эх, Степан Егорыч, ты нас богачеством не смущай, – ответил на это Ломакин. – Ты знавал ли Бринера? Нет? Так вот сходи к нему, тута не так далече. Он тожить, когда ставил свои серебряные прииски, то всем обещал богачество. Теперь гля, что там делается? Рабочие его едва ноги волочат. А он гребет то серебро лопатищей. Миллионщик. У него в городе дворцы, корабли. Робил я у него год. Познал, чем едят лихо.

– И все же это хороший мужик, – шептал Розов, – держаться надо за него, заработать денег дает, не обижает едомой.

– Может, и хороший, но чую, есть в нем червоточина. Стелет мягко, как спаться будет? – сомневался старшина.

Но старшину не слушали. Безродный кормит, поит, платит за работу хорошо, чего же еще надо? Станет купцом в этом краю, знать, не будет обижать своих же сельчан. И ползать за всякой мелочью в Ольгу не придется…

И вот в середине лета среди разлапистых лип поднялся светлый дом Безродного. Не дом, а игрушка: ставни, наличники, ворота – все под краской; крыша крыта тегам, потолки расписывали богомазы из города. Нарисовали разных амурчиков со стрелами, Христа, Богородицу с младенцем на руках и разные веселые картинки.

Дом и огород обнесли высоким заплотом. Бабы добродетельному хозяину посадили картошки, овощей. А чего не посадить, если Безродный такой красавец, добряк, весельчак и обходительный. Денег за работу не жалеет.

Потом было шумное и бестолковое новоселье. Пьяные мужики лезли целоваться с Безродным. Тот смачно чмокался с мужиками, хлопал их по худым спинам, орал:

– Жить нам здесь по сту лет! Здесь все наше и все для нас, если будем скопом держаться.

– Верна, Егорыч, только скопом! – гудел Розов, заискивая перед Безродным.

– Здесь мы свое, мужицкое царство поставим! Пейте, мужики, ешьте, не брезгуйте угощением. Чем богаты, тем и рады.

Урок Ивана Пятышина ему пригодился. Он был уверен, что будет для этих мужиков благодетельным человеком, что они за-ради него бросятся в огонь и воду. На новоселье денег не жалел. Столы ломились от еды. Это был царский пир. Мужики и бабы ели не жалея животов своих. Объедались. Опивались.

Только Турин и Козин не пришли на этот пир. Звал и их Безродный. Но они отказались. Гурин сказал:

– Темнишь ты, Безродный. А вас, мужики, он покупает оптом и в розницу. Розова купил по собачьей цене, потому как он из той породы, а вас кучей. Вы еще от тех штей заблюете.

Мужики оскорбились и бросились с кулаками на Турина. Но вступился Ломакин, разбросал мужиков, не то избили бы Турина.

– Уходи, Гурин, как бы там ни было, а Безродный никого не обошел и не обходит. Чего же нам гнушаться его доброты?

– Доброты! Дорого вам обойдется та доброта. Кто куплен – тот уж лаять не будет.

4

Не захотел Терентий Маков селиться в деревне Суворово. Заложил хуторок свой прямо на отведенной земле: все рядом – быстрее дело пойдет. Такой же несговорчивый, как и Козин. Хотя суворовские мужики отговаривали: мол, зверье, бандиты – не отрывайся от людей. Но Маков стал на своем. Он наспех отрыл землянку в боку сопки, поставил навес для коней, все это обнес шатким забором и начал готовить землю под будущие пашни. Старательно корчевал с Груней кусты, деревья. Раскорчевали десятину. Опарился с суворовским мужиком и вспахал целину. Пустил коней пастись, а сам долго стоял на своей земле, на той земле, которая всю жизнь жила только в мечтах. Теперь хоть ешь, хоть на хлеб мажь. Своя земля. Домой пришел усталый, но радостный. Пусть жизнь прожита, пусть. Случись смерть – не столь страшно. Похоронят на своей земле.

– Ну, дочка, теперь живем. Заложил я первую в жизни отметину. Свой след на земле оставил. Год, два – и станем богачами. Выдам я тебя за богатого и самого красивого парня.

– А Федька? Ты же дал слово его отцу.

– Федька! А что нам Федька, они сами поднимают землю мотыгами. Пала их кобыла. Они нам не пара. Мы на два коня богаче. Сегодня два – завтра будет десять. Поняла?

– Тогда надо им помочь. Мы ить отпахались, вот отборонимся, и можно дать им коней…

– Дурочка моя маленькая, кто же дает своих коней в чужие руки? Загонят аль опоят. Мать ить тоже такая была, могла снять с себя рваный полушалок и отдать нищенке: видишь ли, той холодно. Потому мы и прожили век в батраках да в крепости.

Груня пекла блины и молчала. Терентий, уплетая блины, мечтал:

– Мы в большие богачи не будем рваться, но и в сторонке не останемся. Мне и Пелагее не пришлось пожить, так хоть тебе пожить в радости. Земля – пух. Урожай должен быть добрый. Будешь у меня ходить в шелках и сатинах. Здесь только не ленись. Деньга сама в руки просится.

– Но ить… Как же Федька?

– Э, Федька! Тут ко мне уже подкатывался один гусь – посильней и покраше будет Федьки. Да и золото в его карманах бренчит. А что у твоего Федьки? Вша на аркане. Обойдется…

А утром проснулся Терентий от нехорошего предчувствия. Выскочил из землянки и бросился в загон для коней. Пусто! Увидел поваленную изгородь. Рядом со следами своих коней нашел следы чужого коня. Значит, украли. Бегом, задыхаясь, бросился в Суворово.

– Мужики, спасите, коней у меня увели! Помогите!

Собрались мужики, начали чесать свои затылки.

– Это чем же мы тебе помочь можем? Догнать вора? Нет, Терентий, ослобони, здесь тайга, и получить пулю за спаси Христос запросто. Тот, кто угнал коней, не без ружья. У нас дети, оставлять их сиротами и себя губить не след.

– А как мне быть? Что мне делать? Ить я пропал!

– Не знаем, что тебе и посоветовать. Сам видишь, каждый живет своей нуждой. Сходи-ка в Ольгу и обскажи все в переселенческом управлении, могет быть, те что подскажут, помогут.

Вернулся старик домой. Шел и дороги не видел, слезы застилали глаза. Дома с ревом встретила его Груня. Воры выгребли всю муку из кладовушки, облили керосином картошку, увезли мешок ячневой крупы.

И враз заломило спину. Заметались красные круги перед глазами, Терентий со стоном упал на нары и забился в тяжком плаче. Прошел холод по телу, потом жар. Терентий потерял сознание. К обеду очнулся. Хотел пошевелить ногами, но они ему не повиновались. Ноги отнялись. Старик снова впал в забытье. Бредил, звал Пелагею, жалел Груню, ласкал своих коней.

Груня заметалась между больным отцом и огородом. Сеяла репу, брюкву. Отобрала немного необлитой керосином картошки и посадила грядку. Семена, приготовленные на посев, тоже украли. Варила из муки, что осталась в закопушке, мучную болтушку и кормила больного отца. Но вот есть стало нечего. От керосиновой картошки рвало. Груня пошла в Суворово. Христом-богом просила помочь беде. Вернулась ни с чем. У каждого в доме голодно. С вечера пошел дождь. Первый весенний дождь. Груня часто просыпалась, слушала, как шумит тайга, стучит по коряной крыше дождь. Несколько раз ей казалось, что кто-то скребется о дверь. Вздула лучинку, накинула на плечи отцовский зипун, осторожно открыла дверь. В землянку прошмыгнула большая серая сука. Задела мокрой шерстью голые ноги девушки. Уползла под нары. Скоро оттуда раздался щенячий писк.

Проснулся Терентий. Ему стало немного легче, он сердито заговорил:

– Зачем пустила суку в дом. Беды накличешь. Гони на улицу.

И все, что накипело у Груни за эти дни на сердце, вырвалось в злом ее крике:

– Федька не пара. Мама умерла. Не жилось на месте. Сами скоро с голоду помрем. «Одену в шелка!» Все от нас отвернулись! За дело тебя бог наказал! Не выгоню! Пусть живет! Все живая душа. Будь она с нами раньше, воры бы не украли все. Я передала в Божье Поле о нашей беде, а Федька не идет. И не придет, потому как ты всем трындил, что, мол, Федька нам уже не пара. Маму убил, теперь и меня убиваешь! Руки на себя наложу.

Поскуливали щенята под нарами, порывисто хлестал дождем ветер по стенам землянки. Вдали выл волк. От него убежала Найда, а он звал ее назад. Но та пришла к людям и не отзывалась на зов. Вот он потоптался на взлобке, отряхнул с шерсти дождевые капли и затрусил в сопку, подальше от людей, от изменницы-подруги.

– Угомонись, чего разошлась? Оклемаюсь, и все будет хорошо. Не хочешь выгонять суку, ну и пусть себе живет. Самим только жрать нечего. Налей-ка мне горячей воды: живот от голодухи свело.

– Нет здесь добрых людей! Все злюки, все жадюги! Просила христа-ради – не дали. Разве это по-людски? Я сама нищим отдавала последний кусок. А эти… Звери! Звери! – Груня заплакала навзрыд.

– Не плачь, душу не нуди, видит бог – оклемаемся.

– Найда, Найдушка, ну хоть ты скажи, как нам жить, как нам быть.

Но Найда молчала. У нее своих забот хватало. Пятерых щенков принесла. Вот оближет их всех, обсушит, а потом надо думать и об еде.

Об этом же думала Груня. Утром она надела свое рваное пальтишко, повязалась дырявым платком, взяла в руки палку и пошла просить милостыню в соседнюю деревню Сяхово. Зашла в первую избу, робко проговорила:

– Люди добрые, подайте христа-ради. Два дня маковой росинки не было во рту. Отец умирает.

– Много вас таких тут ходит, – буркнул бородач. – Подай ей, Фекла, пару картошин, и будя.

– Обойдется. Каждому пару, а чем своих кормить? Бог подаст.

Груня, сгорая от стыда, выскочила на улицу. Из печных труб вился приветливый дымок, мешался с редким дождем. Пряно пахло печеным хлебом, репой, брюквой. Груня сглотнула слюну, прижалась к забору, чтобы не упасть. Жить! Ей сильно, до боли захотелось жить. Вот так, чтобы пахло печеным хлебом, чтобы есть досыта, смеяться от избытка сил. Но сейчас силы ее покидали. В щель забора она увидела, как та самая тетка понесла целое ведро вареной брюквы. Дождалась, когда хозяйка уйдет в дом, быстро, откуда и сила взялась, добежала до корыта, выхватила пару брюквин и бросилась за ворота. А вслед ей неслось:

– Нищенка брюкву украла у порося! Сямен, держи ее! Силантий, спущай пса!

Груня бежала, на ходу ела брюкву, но ее уже настигал огромный пес, хакая слюной. Сбил с ног. Начал рвать прелый зипун, кусать. Тут подбежала баба, ударила Груню поленом по спине, замахнулась второй раз, чтобы ударить по голове, но подскочил ее муж, закричал:

– Озверела! Ведь у тебя своих семеро, неужели не жалко чужого дитя? Дома я тебе задам. Погоди!

Подошли мужики и бабы. Начали расспрашивать: чья и откуда? Груня, всхлипывая от боли и от обиды, рассказала о себе и своей беде.

– Давайте поможем чутка. Помни – отдаем последнее… – за всех сказал тот самый бородач, который так плохо принял Груню. Теперь пожалел.

Набили Грунину торбу картошкой, хлебом, брюквой и отправили домой со словами:

– Не ходи больше, люди злы не оттого, что им жалко, а оттого, что жрать неча. Всех работа вымучила. Разве к кому из богатых сходи и в долг попроси, – советовал бородач.

Груня шла домой. Дождь прекратился. Сильно начало греть солнце. В кустах на все голоса заливались пичуги. Трезвонили жаворонки над пашнями. Ну точно так же, как у них на Смоленщине. Но ничто не радовало девушку. Куда пойти? У кого просить помощи? Ведь этих крох хватит на три дня, а потом? В Божье Поле податься? Нет, стыдно идти нищенкой в Божье Поле, там Федька. Слышала она, что Калина наскреб еще денег и купил другого коня. А если… если сходить к Безродному? Вона как он зыркал глазами на нее? Не нищенкой, а попросить в долг.

Пришла домой. Накормила отца. Затем достала из-под нар щенят и долго любовалась ими. Прижала к лицу их теплые тельца да так и застыла. Очнулась оттого, что кто-то лизнул ее руку.

Найда принесла задавленного зайца.

– Хорошая ты моя, зайца нам принесла. Сама-то хоть сыта ли? Тятя, тятя, Найда нам зайца принесла.

– Отбери, пока не съела, и свари его. Это бог нам послал.

Груня решила натушить картошки с зайчатиной. Хоть раз поесть досыта. А там будь что будет! Вкусно пахло мясным. Даже рези в животе начались. Потом они ели. Ели и старались не смотреть друг другу в глаза. Оба понимали, что это последний сытный обед. Будет ли еще такой?

Найда больше не приносила зайцев. Хотя в тайгу она уходила и возвращалась оттуда с раздутым животом. Наверное, изюбра задавила, а может быть, косулю. Груня хотела пойти за ней, но побоялась тайги.

Уже пять дней в доме Маковых, кроме воды, ничего не было. Груня все собиралась сходить в Божье Поле, но так и не осмелилась. Правда, еще раз ходила в Суворово и там выменяла за щенят булку хлеба. За двух охотничьих щенят – булку. У того бородатого мужика тоже ощенилась сука, она-то и приняла чужих щенят.

Сегодня Груня собралась идти в Сяхово, чтобы променять остальных щенят, хоть за кусочек хлеба. Может быть, кто и возьмет. Но на рассвете бодро процокали копыта по тропе. Кто-то с хрипотцой в голосе крикнул:

– Эй, хозяева, принимай гостя!

– Это тот бирюк с парохода, – узнала голос Безродного Груня и вся сжалась.

– С чего он бирюк-то! Обнаковенный человек. Открой!

– Не хочу подниматься, силов нету. Пусть сам заходит. Найда, не рычать.

– Этот-то биток и подмазывался ко мне: мол, нет в доме хозяйки. Вот с чего я и взял, что Федька нам не пара.

– Он злой. Губы смеются, а в глазах зло. Не пошла бы я за него.

– Хотел я тебя к нему направить за едомой-то, да побоялся твоего гнева. Умирать, дак вместях. Хоща тебе жить бы и жить надо.

Безродный распахнул дверь, стукнулся лбом о притолоку, откачнулся назад, весело бросил:

– Здорово ли живете?

– Как бог послал, так и живем, – ответил с нар Терентий. – Грешны мы, видно, перед ним, вот и шлет он нам одну беду за другой. Треплет нас судьба-лихоманка.

– Да вот прослышал. Пришел помочь. На одном пароходе рвотой давились. Как же случилось, что вас обокрали?

– Надо спросить того, кто такую подлость учинил. Лиходей. Коней украл, едому увез и спакостил. Чтобы ему подавиться! Умираем с голодухи. Пришел кстати, ежли с помощью.

Безродный отвел глаза. Ему ли было не знать того лиходея – они с Цыганом на себе выносили мешки с мукой, муку высыпали в речку, а коней Цыган угнал в Ольгу, продал и деньги пропил. Так надо было: иначе Груню не забрать, голод же любого сделает покладистым. Да и Маков выбрал место кстати. Здесь и будет ихняя база, а Маков будет их дворовым псом. Лучше и не придумать.

Из-под нар выползла Найда. Обнюхала ноги гостя, зевнула и снова уползла к щенятам.

– Видная собака. Купили?

– Купили, – с вызовом ответила Груня. – Надо бы раньше купить, так не случилось бы такого. Штаны-то бы спустила ворюгам. Хочешь, продам? Сто рублей за суку и щенят.

– Нет, не надо, сам пойду за собаку. А ты все такая же языкастая.

– Такой уж уродилась.

– Ладно, Груша, не груби человеку. Зачем пожаловал?

– Да вы что, разум потеряли? Оба лежат пластами и еще спрашивают, зачем и пошто пришел. Да вас спасать от смертушки.

– Спасать? Здесь даром никто никого не спасет и не поможет, – вздохнул обреченно Терентий.

– А я хочу даром. Вот полюбилась мне твоя дочка еще там, на пароходе, – и сна нет. Знаю, что она меня не жалует. А вот помогу и уеду. Пусть помнит, что есть на этом свете добрые люди. Нет-нет, я не сватать приехал. В такой час не сватают. На чужом горе не играют. Привез вам муки и разной едомы.

– Купить меня хочешь?

– Нет же, Груня. Помочь приехал. Как услышал, что тебя чуть не съел пес, баба чуть не убила, так сразу и бросился сюда. В тайге я был. Прознай раньше про все, давно бы на помощь пришел. Мне ничего от тебя не надо, просто останемся добрыми знакомыми.

– «Добрыми»… – с трудом выдавила Груня. Хотела подняться с нар, но сил не было.

– Вот, попей молока, окрепнешь. Ты тоже, Терентий, подкрепись. Сметанки похлебай, сила будет, – хрипловато говорил и говорил Безродный, подкармливая хозяев.

Сам же, засучив рукава, начал хлопотать у печки. Он привез полпуда жирной изюбрятины, сварил бульон.

– Много есть нельзя, живот скрутит. Помахоньку. Я не уеду, пока ты, Груня, на ноги не станешь. Не такой я уж злой, как ты подумала обо мне на пароходе. Там я спьяна тебе гадостей наговорил. Такого больше не будет. А теперь поспите. Эх, домишко-то у вас, будто водой нанесло. Ну ничего, что-нибудь придумаем. Спите, а я ваши пашни посмотрю. Ить пора хлеба сеять.

– Чего там сеять, ить не боронены.

– Кликну мужиков из Суворова – все сделают.

Пока Маковы спали, Безродный позвал мужиков из деревни. Они проборонили пашню, посеяли пшеницу. Их же попросил рубить лес на дом. Хорошо обещал заплатить. Все закрутилось. Послал в Ольгу за лекарем, чтобы поднять на ноги Терентия: он тоже нужен.

Груня быстро окрепла и скоро сама начала стряпать. Было из чего. А тут лекарь приехал, привез с собой золотые и серебряные иглы, осмотрел Терентия. Долго слушал пульс, долго колдовал над стариком, втыкал в его тело золотые иглы, заставлял после этого спать, поил горькими травами. Через пять дней Терентий мог шевелить ногами, вставать, а на десятый день уже ходил по двору. Умело командовал плотниками, как будто все так должно и быть.

– Да пазы-то поплотнее подгоняйте. Чище угол рубите.

– Кабы не клин, не мох, так и плотник ба сдох, – отшучивались плотники. Это уже были другие люди. Они низко кланялись в ноги Терентию, заискивающе улыбались. А полмесяца назад отмахнулись от него, ничем не помогли.

Терентий вначале был хмур и зол на сельчан, но потом отошел. Просто однажды сам себя спросил: а что бы он на их месте делал? То же бы, что и они с ним сделали. Теперь они все в его руках. Безродный отвалил ему две тысячи рубликов и доверил всю стройку и расчет с работниками. Он ведь и сам строился. На два дома не разорвешься. И строился Терентий с размахом. Дом – пятистенок. Амбар под пудовым замком. Омшаник, потому что Безродный обещал купить ему пчел. В конюшне стояло два сильных мерина. Захотел бы Терентий, могло стоять и пять коней. Только зачем? Сказал же Безродный, что сильно на пашни не надо надеяться. Лучше жить тайгой. Но одно волновало Терентия: как же Груня? Вон она ходит по подворью хмурая, грустная, как затравленная лисичка. Она-то понимает, что не зря так щедр Безродный. Все это он делает ради нее. Но не лежит к нему сердце. А если бы не он? Если бы не подъехал он вовремя… Умерли бы, и никто не узнал. Разве случайный прохожий бы завернул и нашел трупы. Лучше об этом не думать. Все должно уладиться.

Груня начала приглядываться к Степану. Поняла, что он любит ее. Но близко к себе не подпускала. Потом чуть смягчилась, когда справили новоселье. Тоже шумное и бестолковое. Однажды сказала:

– Знаешь, Степан, и люб ты мне и не люб. Не пойму я тебя. Но вижу, что радеешь ради меня. Столько денег ухлопал. Засылай сватов. Судьба, видно.

Безродный просиял:

– Конечно же для тебя, моя хорошая. Завтра же будут сваты…

Потом они съездили в Ольгу. Обвенчались, вернулись в Божье Поле. Степан Безродный закатил пышную свадьбу. Он расщедрился как никогда. Дружкам и были пристав Баулин и уездный староста Ломакин. На подворье стояли столы: в доме не вместились бы все приглашенные. А тут, под липами, под жарким солнцем, еще и лучше.

И снова не было на свадьбе Турина и Калины Козина. Это задело Безродного и чуть даже встревожило. Не хотелось ему иметь здесь врагов. Понимал Безродный, что умница Груня далеко видит. Да и Козин сам себе на уме, хоть и кажется таким простачком.

Не знал о свадьбе только Федька. Он вконец надсадился на пашне и метался в горячечном бреду, простуженный и замотанный тяжелым трудом.

5

Горе мужицкое! Кто тебя выдумал? А где же радость, пусть неспешная, но радость. Нет ее. Столько было положено сил, а проку!

На хлеба упала ржавая роса. Она съела колосья, запудрила их едкой пылью. Родился пьяный хлеб. Будет неурожай, будут голод и бабья нудьга. Все теперь смотрели на тайгу с надеждой.

Безродный вроде бы сочувствовал мужикам, вроде жалел их, обещал помочь, не оставить в беде. А в душе радовался. Будет неурожай – значит легче исполнятся его задумки. А пока миловался с молодой женой на зависть всем, ходил с ней на охоту, учил стрелять из винтовки, револьвера. В тайге каждый должен уметь хорошо стрелять. Груня была ко всем добра, никому не отказывала в помощи, если это было в ее силах. Но Безродный однажды отрубил ей:

– Пойми, Груня, что нам всех не обогреть. Солнце и то по-разному греет землю. Можно подать кусок хлеба нищему, но нельзя прокормить всю деревню. Пусть они работают на нас. Скоро я дам всем работу… – какую, не договорил.

В начале августа, когда листья берез подернулись легкой позолотой, Безродный ушел в тайгу. На прощанье сказал:

– Пойду искать корни женьшеня. Берут меня в компашку. Охота должна быть славная. Не скучай.

Ломакин собрал сход. Заявил:

– Пропадем, люди. Пьяный хлеб земля родила. Наша выручка – тайга.

Охотников набралось много. Турин с ребятами, среди которых был и выздоровевший Федька, ушли за перевал к каменским староверам. На пятый день добрались до Каменки. Нашли наставника Бережнова. Турин с горечью рассказал о бедах русских людей.

– М-да, мыкается народ, и все потому, как таежных мудростей не знает. Наш богоотступник Макар Булавин сделал у себя на пасеке для ивайловцев школу охотников. Мы сделаем для вас. Земли здесь широкие, тайга богатющая – на всех угодий и зверья хватит. Так и быть, дадим вам в учителя наших побратимов и Алексея Сонина. Это добрые охотники и мирских привечают.

– Спаси вас бог, – покорно ответил Турин: его подучили, как надо разговаривать с этими суровыми тайгарями.

Бережнов позвал побратимов и Алексея Сонина. Сонин сказал:

– Чего не помочь? Помогем. Почнем с того, чтобы они умели стрелять, а потом поведем их в тайгу. Покажем наши ловушки, как ставить капканы, солить солонцы и строить лабазы, ловить в реках рыбу заездками и сетями-трехстенками. Все покажем и расскажем. Не боги горшки обжигают, а простые люди.

Стреляли мирские плохо. Не знали они стрельбы по бегущему зверю, не ведали, что пуля может дать рикошет по кустам, а уж влет – никто не мог бы попасть и в шапку.

Но Сонин быстро поднатаскал будущих охотников. Стали стрелять лучше, чище. Устин с побратимами повели божьепольцев на ловушки, показали, как надо строить, маскировать хвоей, чтобы ловушка была неприметна. Делали насторожки, заставляли то же делать каждого. Учили, где ставить капканы на колонка и соболя.

– Соболишка, тот любит ходить по своим тропам. Увидели, где натропил, ставьте под снег капкан. Заместо приманки можно пропитать в меду тонкую лоскутинку ситчика. Соболь медок-то любит. Не однова я видел, как он воевал с дикими пчелами за мед. Но хошь на лапке да прихватит мед-то, – учил Устин. – На колонков важна приманка мясная. И ставить те капканы надыть перед входом в нору аль в какой пустоте под деревом. Мясо суньте в ту пустоту, а капкан перед входом. Полезет колонок за мясом, а тут его и защемит капкан.

Потом они повели учеников к россыпям, взяли с собой Собольку, Это была лайка-соболятница. Собака загнала соболя в дупло, Алексей Сонин сделал обмет и выкурил зверька. Тот запутался. Он его поймал руками. Соболь пищал, верещал, но охотник не отпускал его.

– Хоша и рано его ловить, меха-то нету, но для учебы одного добыл, чтобы вы знали, как шкурку его садить. Ежли шкурку колонка мы вытягиваем на пяльцы, то соболя надо садить, а не вытягивать.

Много узнали охотники из Божьего Поля о повадках соболей, охоте на них. Потом Сонин сказал:

– Теперича пусть вас доучат наши славные побратимы. Они нонче меня оставили с носом, королевского соболя добыли.

Роль учителя на себя принял Устин:

– Охота на белку, кажись, и плевое дело, а я вот добуду много больше, чем вы. Стрелять мы не будем, а вот кто больше увидит белок, будем считать, столько и добыл.

Устин с учеником Федькой Козиным медленно прошел к кедрачу, часто останавливался, слушал, даже сидел на валежинах и за час увидел десять белок. А вот Гурин, с которым был Петр Лагутин, чертом носился по кедрачу и увидел всего лишь две.

Еще одна тайна охоты была раскрыта.

Показали побратимы охотникам и солонцы. Здесь же пробили несколько лунок в глине и засыпали их солью.

– Вот соль размокнет в глине, глина просолеет – и зверь почнет сюда ходить, – поучал Устин. – Старайтесь забивать соль под корни, чтобы не так скоро зверь вылизал глину. Лабазы надо строить в развилках деревьев или делать перекид на два дерева. Когда человек сидит на лабазе, зверь не чует его запаха. На земле же, коль дохнет ветерок в сторону зверя, он одушится, уйдет.

Побратимы показали, как строить заездки, как плести мордуши. Вместе с новыми друзьями они перегородили речушку, и за ночь в мордушку набилось битком разнорыбицы. Как колоть острогой кету, тайменей, ленков – тоже показали учителя.

– Знамо, нужна сноровка, без нее никуда. Но хоть поначалу познаете что-то, а потом сами умом доберете, поднатореете, – подбадривал учеников Журавушка. – Устин, покажи, как ты стреляешь.

– Для ча хвастать и патроны жечь.

– Покажи, покажи.

И Устин показал. Он взял в руку пять камешков, левой подбрасывал, а с правой расстреливал их, как Макар Булавин.

– Нам до такого далеко, – сказал Гурин.

– Я тоже так думал, но Макар научил, и стало совсем близко.

Человек все может, ежли есть на то хотение, – усмехнулся Устин, покраснел, будто его уличили в чем-то плохом.

– Как добывать кабанов? Ить они страшнущие? – спросил Федька Козин.

– У нас говорят, что страшнее кошки зверя нет. Так и кабаны. Просто по кабану и медведю надо совсем метко стрелять. Ранишь того аль другого – беда! Но уж не трусь, бей в упор, коль что. Кабанов брать легче с собаками. У нас водятся такие собаки. Вот и вам надо заводить. Но я и мои побратимы не любим охотиться с собаками. Зверь от собак далеко уходит. И так берем, и не меньше.

Так прошел месяц в староверской школе. Хозяева почти ничего не таили от гостей. Не стали только рассказывать, как они ловят живых тигров.

– Это пока не про вас. Тигр – зверь не шуточный, сожрет кого, а мы отвечай. Медведь тоже опасный, но с ним проще. Нашли берлогу, срубите елку, сучья наполовину обрубите и суньте елку-то комлем вперед, а медведь почнет ее толкать назад, сучья растопырятся, а вы уж тут не зевайте. Точнее бейте, – учил Устин.

Уходили охотники окрыленные. Пять человек были на постое у Бережновых, потом у Сониных. Вот и решил Гурин за постой оплатить, за учебу отблагодарить. Гроши собирала вся деревня. Степан Бережнов хмуро посмотрел на тридцатку, усмехнулся:

– Это выходит, что за показ да учебу мы с вас должны деньгу брать? Та-ак?

– Но ить нам сказали, что вы, это самое… – замялся Гурин.

– Это самое – плохие люди. За все дерем деньги, людей из собачьей посуды кормим. Не люди, а звери. Сказ не новый.

– Но ить ваши люди за-ради нас столько время ухлопали?

– Ага, время. Нам не жаль то время, жаль, что здря маялись: как вы думали про нас плохо, так и думать не перестали. Знамо дело, что мы чужих в свою молельню не пускаем. Но ить это наш монастырь, а не ваш. Устин, достань-ка деньги из сундука. Та-ак, вас пятеро, по тридцатке на брата – и уходите отселева, чтобы глаза мои вас не видели. Цыц, грю! Чапайте! Не хотите принять деньгу? Убьем на тропе, и никто не прознает, кто вы и откель. Брысь! Я вас не знал, и вы больше меня не знайте! – рыкнул Степан Бережнов и ушел в дом.

– Эх ты, большак, надо же так опростоволоситься, – зашумели парни на Гурина.

– Да откель мне знать: все говорят, что староверы хапуги, злюки, а вот поди-ка ты, – разводил руками Турин. – Мы ить от чиста сердца, за привет, то да се, а вышло…

– Ладно, не падайте духом, отец не любит подачек, потому и фыркнул. А мы не злы, – успокоил учеников Устин. – Мы как все люди: есть злые, есть добрые. Законы у нас злые. Раньше мы с мирскими не жили, теперь, сказал наставник, жить в мире будем. Скажет воевать, будем воевать.

– Може, ты возьмешь назад деньги-то? А? – плаксиво протянул Гурин.

– А для ча они нам? У нас таких бумажек полсундука. Тятька хочет ими избу обклеить, чтобы было как у господ, что стены бумагой клеют. До встречи. Охотничайте. Пусть и для вас тайга станет кормилицей.

С поникшими головами уходили божьепольцы из Каменки. Не смотрели на окна домов, им казалось, что все смотрят на них, пальцами показывают: мол, приветили, научили, а они за доброту – деньги.

Вышли за околицу. Гурин вдруг остановился, рванул ворот рубахи, достал тридцатку, разорвал на мелкие клочья.

– Чо дуришь? – зашумели на него охотники. – Зачем порвал? Денег, почитай, хватило бы на корову и яловые сапоги.

Выхватил свою тридцатку и Федор Козин, тоже хотел порвать, но ему тут же скрутили руки, отобрали деньги, а Гурин – вот и пойми человека – еще и по шее смазал.

– Еще малек, чтобыть норов свой показывать! Нишкни!

Решили дома не говорить о своем позоре.

Розов, тот уходил со своей ватагой к пермякам-охотникам. Они тоже что могли, все показали, что умели сами, научили. Розов рассказал, что хотели за учебу деньги заплатить, но их прогнали, могли и наклепать. Гурин на это бросил:

– Что с дурака взять, люди к вам от чиста сердца, а вы им мятую тридцатку. Ума нет – считай калека.

6

Посерело небо. Притухли звезды. На полянках загомонили снегири. Рано прилетели. Тонко и призывно засвистели рябчики в ольховнике. В глухом распадке простонал изюбр. Солнце затаилось за сопками. Сейчас вынырнет и обольет мир добрым и ласковым светом. Выкатилось – враз стало шире и уютнее.

Федор Силов и Арсе хлопотали у костра, готовили завтрак. Арсе общипывал рябчика, Федор варил чай.

Ночевали на вершине Сихотэ-Алинского перевала, у одной из стен древнего городища, которое с годами заболотилось, заросло ольхами, лиственницами, березами.

Отсюда брала свое начало речка Голубая. Бурная, короткая, ее воды за день добегают к морю. А через полверсты бурлила порывистая Павловка – одна из рек Амурского бассейна. Ей придется пробежать тысячи верст, прежде чем она попадет в Татарский пролив.

– Вот видишь, Арсе, у каждой капли своя судьба. Покатится налево – будет в Голубой, направо – месяцами придется бежать с Павловкой, Уссури, Амуром.

Все лето бродили Арсе и Федор по речке Голубой, ее ключам. Они искали по заданию Ванина серебросвинцовые руды. И вот на карту легли многие рудные точки. Мечтали найти такую же «галмейную шапку», какая есть в Дальнегорске. Но пока ничего не нашли. Нашли другое – уголь недалеко от деревни Божье Поле и оловянный камень в выходах коренных пород. Федор Силов говорил:

– Неурожайный удался нам год. В прошлом году мы с тобой по Милоградовке нашли куда более – там серебришко есть, надо там и ставить разведку.

К концу поисков они завернули в падь Лазурную и здесь в шлихтах неожиданно обнаружили оловянные проявления. Тогда мало интересовались оловом – все требовали серебро. И Федор к этой находке отнесся как к самой рядовой.

– Найти бы нам ту «шапку» – заметался бы Бринеришко. Сдается мне, что она может быть в Пятигорье. Может, туда потом и заглянем. А пока, Арсе, пойдем на «кислую воду», денек-другой передохнем, водичку попьем, ноги полечим, а то ить спарились за лето.

– Пойдем, мне куда ни ходи, чего-чего посмотри, все равно, – согласился Арсе.

К полудню рудоискатели вышли к «кислой воде». Сгоношили шалашик, нарубили дров, устроились на отдых.

Вдали прогремел выстрел, затем второй, но друзья не обратили на выстрелы внимания. Мало ли кто стреляет в тайге, может быть, зверя добивает, а может, просто балуется, руку набивает.

Федор Силов нашел уже десятки источников минеральной воды. Но это место ему нравилось больше других. Тропа рядом: можно встретить знакомых, да и вода вкусная. Здесь же он решил оставить тяжелую ношу с образцами, которые позже заберет возчик Ванина. Арсе пытался уговорить Федора забежать к побратимам, но тот резонно ответил: мол, охота на пушного зверя еще не началась, побратимов может не оказаться на месте.

К нарзану шел удэгеец. За спиной у него болталась бердана, в руках он нес туес: наверное, захотел попить нарзана. Несколько семей удэге недавно разбили здесь небольшое стойбище. Об этом рудоискатели не знали. Больше года как не были здесь. Вдруг удэгеец остановился, сдернул бердану с плеча и не целясь выстрелил в Арсе.

Федор сидел на валежине, опустив ноги в нарзан, блаженствовал. Вздрогнул, когда пуля прошила котелок, в котором варился чай. Стрелок закричал:

– Хунхузы! Хунхузы! – и припустил в стойбище.

Рудознатцы метнулись к винтовкам, но удэгеец уже скрылся в чаще.

– Моя ничего не понимай, – пожимал плечами Арсе. – Почему его люди стрелял?

Со стороны стойбища загремели выстрелы, раздались заполошные крики, гул толпы нарастал.

А от речки шли трое. Арсе прищурил и без того узкие глаза:

– Федика, это наша побратима идут. Ходи сюда!

Побратимы узнали Арсе и наперегонки побежали к нему. Но по бегущим открыли беспорядочную стрельбу. Побратимы с ходу прыгнули за камни – пули тотчас же зацокали по камням, высекая пыль. За камнями укрылись и рудоискатели. Некогда было «здравствуй» сказать. Изготовились к бою.

– Они с ума посходили! С чего это напали на вас? Хунхузы?

– Нет, наоборот, они приняли нас за хунхузов. Один из них стрелял в Арсе, котелок испортил, чай пролил. Вот дела. Что же делать? Ить не будешь же в простых людей стрелять, – бормотал Силов, досылая патрон в патронник. – Эй вы! Люди! Вы что, ошалели? Не стреляйте! Мы не хунхузы! Стойте!

– Погоди, вона, высокий, это же Намунка, Васька Намунка, – проговорил Петр. – Эй, Васька, ты в кого стреляешь, шельмец? А ну бросай ружье! Это я, Петька Лагутин. Вот, смотри, – Лагутин поднялся из-за камня.

– Э, Петика, как тебе сюда попади?

Васан Намунка уже шел к знакомым. Пошли и остальные удэгейцы, но ружья держали на изготовку. Арсе пожимал плечами, спрашивал:

– Вы почему стреляли в нас? Как ты мог подумать, что Арсе хунхуз? Ты мой котелок испортил, в чем я буду чай варить? – горячился он.

– Не шуми, Арсе, – ответил Намунка. – Дадим мы тебе котелок. Хорошо, что сам остался жив. Моя забыл, какой была борода твой?

– Надо помнить, так можно и доброго человека убить.

– Ходи наша сторона, буду юколка кушай, чай пей, мал-мало думай.

– Спасибо, Намунка, но мы здесь побудем, давно не виделись, поговорить надо, – за всех ответил Петр Лагутин.

Удэгейцы, удрученные, ушли.

Только после этого друзья обнялись. Начали засыпать друг друга вопросами: как-никак два года не виделись.

– Как живешь? Я слышу, совсем ты хорошо стал по-нашенски говорить. Но можно было бы и лучше, – хлопал по плечу Арсе Устин.

– Федика не учи, ему все на солнце посмотри, все бегай.

Арсе собрал костер, повесил котелок и заварил чай. Напились, снова потек разговор, теперь уже ровнее.

– Куда ходили? – спросил Силов.

– Ловушки чинили, новые строили. Идем домой. Лодка тут у нас спрятана. Мы не тропой сюда шли, а на лодке поднимались, – ответил Устин. – А вы все камешки ищете?

– Да, у всякого своя работа. Но откуда здесь эти люди появились?

– Э, долго ли им стойбище построить? Надерут бересты, выварят и тут же сошьют себе берестяной дом, чум ли. Это русские строят дома на сто лет. Этим детям тайги такое не с руки. Пашен нет, живут тем, что бог подаст.

Солнце село на скалу. Казалось, растопит ее, и поплывут камни, как разогретый воск.

– А разбогатели ли вы с этих камней-то? – кивнул на котомки с образцами Устин.

– Отец стал богат. Ванин знаменит. Я все такой же, только врагов наживаю.

– С чего бы тебе-то их наживать? – удивились побратимы.

– Будто я чужие месторождения перехватываю. Нашел я серебро и олово у монастыря поморских староверов, а тут на него враз охотники нашлись: мы, мол, эти камни видели, украл у нас их Силов. А вот ты гля, – Федор сунул под нос Устину оловянный камень. – Что это? Не знаешь, вот и те, кто меня вором обзывают, не знают, что это. Раз нашел редкий камень, то неси его геологам, столби то место и требуй деньги. Ванин за «галмейную шапку» обещал наградить находчика полсотней тысяч серебром. Вот и ищите. Ищите, ежели знаете, что такое галмей, смитсонит, гидроцинкит. А в Щербаковке мы с Арсе зашли к знакомому, смотрю: его баба сняла с капусты камень, тяжелый, хорошо гатит капусту. Глянул я – оловянный камень, с примесью свинца, серебра и цинка. Вот Арсе свидетель, он не даст соврать, я за тот камень заплатил пятьсот рублей да за показ, где взяли, – сто. Сколько мы там лазили, пока не обнаружили жилешку, а потом по коренным породам ее проследили. Сдал Ванину. Заплатил он отцу за то месторождение десять тысяч, рудник уже образуют, а на меня крик – украл, мол, чужое, присвоил. Помяните меня, что все найденное мною или с чьей-то помощью будет не мое, а генерала Крупенского, он любому скажет, что это нашел Ванин, что это его, генерала Крупенского, заслуга. Мы простые пахари, и тот, кто ест наш хлеб, не думает, кто его вырастил. А народ-то наш дик, подхватывает разные сплетни и поносит меня. Вот и этот человек не прознал, где звон, а нас хунхузами обозвал, – с обидой, с болью в голосе говорил Федор Андреевич.

– Дед Михайло сказывал, что, мол, цари правят странами, цари воюют, цари побеждают. А разве то так. Народ всему голова. Но каков, говорят, поп, таков и приход. Много зависит от народа, много и от царя. Но всегда победу присуждают царю, если даже тот царь в той войне и не бывал. Так и у тебя: ты пахарь, а кто будет есть твой хлеб, тому не обязательно знать имя пахаря. В этом ты прав, – тихо говорил Устин, чуть пошевеливая прутиком в костре. – Кому много везет, тому всех больше и завидуют.

– А что мне то везение? У Бринера в городе каменные дворцы, а у Силова деревянная избенка. Обещает к моему приходу отец сложить новый дом. Только и всего. Ванин, может статься, будет купцом, а я тоже буду при нем рудоискателем, ежели не выпрет он меня, как это сделал Бринер.

– А почему такое творится на миру? – спросил Устин.

– Может, потому, что я грамотешкой недобрал; ума не столь, сколь у Ванина, а потом ко всему – мужик, а что с мужиком возиться: дери с него шкуру, пока не остыл. Знамо дело, что дети мои будут грамотны, потому как я на то последние портки спущу, но их выучу. Словом, сложная то арифметика. Давайте спать. Всем завтра работка предстоит ладная.

Горел костер, оседал иней на травы. И не видели рудоискатели и охотники, как к их костру тихо подкрались Безродный с Цыганом. Махнули руками и поехали дальше: с этих, мол, взять нечего.

Копыта их коней были обмотаны кусками кожи с недавно убитого изюбра: не было слышно цоканья по камням.

7

Нет, пожалуй, осени чудеснее на всем белом свете, чем осень в этом краю тигровом. Сопки в жарких кострищах кленов, всех тонов и оттенков, березы осыпаны золотом, малахитовая вязь заплелась в кроны кедров и елей. Тихо шепчутся падающие листья, никнут усталые травы к земле. Радостно и грустно от всего этого. Вот легкий морозец уронил кисею инея на листву – знать, завтра будут новые краски, новые узоры. Тайга, как модница, наряжалась в разные платья, цветастые, неповторимые.

Тайга увядала, тайга плакала золотыми слезами. Жила, как и миллионы лет назад, по законам природы, по течению времени.

Маков хотел быть честным пахарем. Он ехал сюда, чтобы получить свою землю, чтобы хоть к старости подняться на крыло. Но случайная встреча с Безродным резко изменила его жизнь. Жестокий Безродный голодом, а затем показной добротой сломил гордячку Груню, затем без особых усилий заставил работать на себя безвольного Терентия Макова. Сейчас Терентий самый богатый мужик среди суворовцев: дом под тесовой крышей, амбары, пасека, конюшня, разные пристройки. Он теперь может и посидеть сложа руки, и все за него сделают работники. Мог кружками пить медовуху и не пьянеть, не пьянеть потому, что в груди завелся тягостный червь сомнения, он точил сердце: его ли все это? Нет, все это не Макова, все это Безродного. Он всего лишь безродновский пес, что сторожит эти богатства. Вот если бы все это он нажил своим горбом, потом мужицким, тогда была бы радость, было бы доброе похмелье…

Отцветала таволожка. Последние капли меда несли в ульи пчелы. Любил Терентий возиться на пасеке. Эх, если бы на своей!.. Все закуплено, все запродано, даже душа Макова, а не только пролетающая пчелка.

Старик воевал с шершнями. Эти разбойники таились на сучьях лип, берез и ильмов, ждали, когда мимо полетит пчела с нектаром. Волками бросались на пчелу, хватали в цепкие лапки, убивали своим ядом и уносили на дерево, чтобы разорвать сильными челюстями медовые мешочки и выпить, сделать небольшой запас для своей матки, сами же они умрут.

А осень разливалась над тайгой, а осень тосковала густым кленовым багрянцем, плакала листьями. А рядом успокаивающая тишина да ворчливый голос Терентия Макова:

– Вот разбойники, напасти на вас нету! Чужим добром живете!

Ругался, а сам невольно сравнивал шершней-разбойников со своим зятем и с самим собой. Одна бригада корневщиков за другой исчезали в тайге… Он знал о страшных и темных этих делах. Он был их помощником, Косвенным, но помощником.

– Вот распроклятое семя, секут пчелу – и только. Как их отвадить от разбоя? Сколько меду пчелки не донесут? – сокрушался Терентий, сам же искоса смотрел на тайгу. Там тоже бродили «шершни», которые убивали не пчелок, а людей.

Через забор перемахнула Найда. В ее зубах бился и верещал детским голосом заяц, таращил раскосые глаза, молотил лапками по воздуху, будто убежать хотел. Маков покосился в сторону Найды, заворчал:

– Ну рази так можно, Найда? Уж лучше бы придушила, чем мучить!

Найда отвернулась от хозяина, будто ей и правда было стыдно за свои дела.

– Эхе-хе, жизня, не знаешь, куда и голову приложить. Все свою струну тянут. И этот гдей-то шурует по людям. М-да…

К Найде бросились щенята, уже довольно крупные, особенно черный, по кличке Шарик. Ростом он уже догнал мать, хотя еще был угловат и нескладен. Заяц, которого отпустила Найда, бросился убегать, ковыляя на покалеченных лапках, но Шарик догнал его, прижал к земле, схватил за шею и задавил. Серый пес крутился рядом. Он знал, что это уже не игра, где можно небольно кусать друг друга, здесь уже вступал закон сильного. Серый же хорошо знал клыки своего брата. Однажды он осмелел и хотел отобрать у него зайчонка, но получил такую трепку, что несколько дней хромал на все лапы. Найда попыталась восстановить справедливость, но Шарик покусал и ее, загнал в конуру.

– Не щенок, а дьяволенок, – ворчал Терентий, – даже матери не опустил. Вскормила на свою голову.

Но Шарик был честен. Он съел половину зайца, вторую оставил брату. Потом, сытые, они играли рваной рукавицей. Здесь Шарик играючи поддавался Серому, но нет-нет да сбивал с ног, прижимал лапами к земле, покусывая его шею. Но вот Найда навострила уши и зарычала. Щенки прекратили игру. Послышался топот копыт по тропе. Звякнула подкова о камень, всхрапнул конь. Найда с заливистым лаем бросилась навстречу всаднику, но тут же смолкла. Ехал свой человек. Маков приложил руку козырьком ко лбу, но с трудом узнал Безродного. Лицо его опухло от комариных укусов, борода и волосы спутались, штаны и куртка превратились в лохмотья.

– Чисто бродяга. Прибыл? Ну здоров ли был?

– Здоров твоими молитвами. Как тут дела?

– Все живы. Как охота?

– Еще пара таких ходок, и богачи мы. Фунтов двадцать набрали!

– Где Гришка?

– Скоро явится. Хотел медведя убить, но ранил, а тот на коня метнулся, вырвал лапищей коню брюхо и тут же сдох. Пришлось добивать лошадь. Теперь пешком кандыбает. Готовь баню. Тело зудит. Мошка и клещи заели. Что слышно в народе?

– Всякое, – уклончиво отвечал Терентий. – Приезжал из города исправник, тряс кокшаровских староверов, спрашивал, кто убил корчевщиков, но все без толку. О каком-то Тарабанове говорили, будто его работа, тожить не смог исправник доказать… Баулин заезжал, канючил деньги. Дал я ему сто рублей золотом. Радешенек. Вот они, царевы слуги, за пятак Расею продадут.

– Ну ты, Терентий, без этого самого.

– Да мне-то чо, что думаю, то и говорю. Велел тебе бороду сбрить немедля, будто кто-то пустил слух, что видели бандита с рыжей бородой. Значитца, быть во всем осторожным.

– Сказал ли ты ему, что за хорошую службу и радение он свое получит?

– Все мы свое получим, коли что. Как же, сказал, трижды напомнил. Слушай, Степан, а может быть, хватит? Ить ты теперь озолотился. Бросай это дело-то.

– Ты что, тятя, трусишь? Не боись. Считай, что только распочали. Придет срок – брошу.

– Черт, не распознал я тебя сразу, кто ты и что ты, ни в жисть не пошел бы с тобой. Тяжко. Ради Груни все терплю. Потом нужда…

– Все вы на нужду валите, чуть что. Иди топи баню, гоноши едому.

Щенки настороженно следили за Безродным. От него пахло чем-то страшным. Серый струсил и, поджав хвост, забрался в конуру, Шарик же ощетинился, водил носом, жадно нюхал, но не уходил.

Безродный присел на ступеньку крыльца, начал разуваться. Шарик вдруг пошел с рычанием на него. Остановился. Поднял голову и завыл.

– Еще ты развылся, – зло бросил Безродный, схватил плетку и опоясал щенка.

Шарик захлебнулся воем, глаза налились кровью, присел на лапы и прыгнул на обидчика. Даже удар плети не остановил его. Он впился зубами в штанину и вырвал клок. Степан отпихнул ногой щенка и вбежал на крыльцо. Размахивая плеткой, отбивался от наседающего пса. На шум поспешил Терентий. Отшвырнул Шарика в сторону… Безродный забежал в избу. Терентий надел на Шарика Найдин ошейник и посадил на цепь.

– Вот это пес! – вышел на крыльцо Безродный. – Ну удружил, старик! Помет, говоришь, волчий?

– Думаю, да. Найда пришла из тайги, там с волками повязалась, такое здесь часто бывает. Кто-то торскнет охотника, собака заблудится в тайге, так и пристанет к волкам. Ить волки сук-то редко убивают. Зимой начну с ним колотить кабанов и медведей.

– Сиди уж, колотильщик! Пса мне отдашь. Тебе хватит тех зайцев, что носит Найда.

– Не ем уже.

– Заелся?

– Как сказать, всему свое время. Орех на дереве растет, но не фрукт.

– Как там Груня?

– Скучает. Дело молодое, бабское.

– Будешь у нее, скажи, что ушел в Маньчжурию. Некогда к ней заезжать. Пусть поскучает. А собаку я беру.

– Так и быть, покупай. Но только все это здря. Пес тебе побои не простит. Я однова пнул его ногой, до сих косится на меня. Это же волк, а не собака, понимать надо. Волки зло долго помнят. А потом умнющий волк.

– Чепуха! Но скажи, почему я должен пса покупать?

– Так уж повелось на Руси: купленная собака лучше пойдет на охоту, будет верна хозяину. Десятка золотом – и забирай.

– Ладно. Куплен. Пусть сидит на цепи.

Пришел Цыган. Улыбчивый, вертлявый, обнял Макова. Зашел в избу, перекрестился. Безродный ухмыльнулся. Маков нахмурился и сказал:

– Хоть бы ты свою черную рожу-то не крестил, не кощунствовал бы.

– А отчего же? Человек я крещеный. Бабка меня научила молитвам, даже на исповедях поп меня хвалил за праведность, что, мол, в чужие огороды не лажу, посты блюду, исправно с бабкой в церковь хожу. А потом я у него рысака увел… Ить в Святом Писании так и сказано, что греши и кайся. Вот и каюсь.

– Ладно, балаболка. Садись, чуток перехватим – и в баню.

Выпили по деревянной кружке медовухи. Безродный слегка захмелел. Пьяный, любил похвастать и показать свое богатство.

– Собаку я купил у отца, не собака, а золото. Пошли, Цыган, посмотришь.

Дружки, чуть покачиваясь, приближались к собаке. Пес искоса смотрел на них, тело напряглась. Степан протянул руку, чтобы погладить пса. Но тот коротко выбросил голову вперед, клацнули зубы – из ладони Безродного хлынула кровь.

– В бога мать! – заревел Безродный, пнул собаку в морду, но тут же запрыгал на одной ноге.

Пес прокусил ичиг и ранил палец. Безродный схватил палку и, горбатясь, двинулся на пса. Тот подался назад, молча, без лая и рыка, отступал. Цепь кончилась. Безродный занес палку для удара, но пес опередил его. Резко прыгнул, грудью сбил с ног Безродного, тот упал на спину. К счастью, он был одет в кожаную куртку, пес ухватился за нее и, всхрапывая, начал перехватывать зубами, чтобы добраться до шеи. Он делал это так, как обычно делал с зайцами: ловил их за зад, а потом прижимал к земле, подбирался короткими рывками к шее. Безродный уперся руками в морду собаки, пытался оторвать ее от себя. Еще секунда-другая – страшные клыки вопьются в судорожно ходивший большой кадык…

Цыган остолбенел, лихорадочно думал: «Пусть задавит. Свободен буду. Потом хлопну Макова и уйду с корнями в Харбин, может быть, в Чифу, и заживу припеваючи. А если не задавит? Если Безродный сейчас вывернется, он мне этого не простит». Струсил Цыган, прыгнул на пса, подмял его под себя, выхватил нож и с силой разжал челюсти. Отшвырнул в сторону. Сам тоже отскочил. Безродный со стоном откатился. Потом встал, качаясь, пошел за плетью. Пришел и начал хлестать пса. Тот крутился, пытался поймать жалящий конец плети, рычал, выл, но ни разу не заскулил, не запросил пощады.

– Хватит! – закричал Цыган и оттолкнул Безродного. – Палкой дружбы не добьешься! Ну и пес! Что будет, когда он заматереет? Пошли перевяжу руку. М-да… чуть было не пришлось записывать тебя в бабушкин поминальник. Не бей больше. Лучше лаской бери.

– Собака как баба: чем больше бьешь, тем она ласковее, – рвался к псу Безродный.

– Собаки и бабы бывают разные. Одна через побои любит, другая – за лаской тянется. Не заскулил, черт, не запросил пощады… Перепродай мне пса. Ты дал Терентию десятку, в пять раз больше дам. Не покорится он тебе. Это же волк. Хватка волчья. Смотри, как глаза горят, ажно зеленые.

– Не продается! Безродный купленное не продает!

– Ну что ж, ладно. Может, когда еще вспомнишь Цыгана, что он тебе нагадал: пес – твоя судьба. А судьбу мы не выбираем, она не конь и не баба, раз отродясь дается.

– Оставь свою ворожбу при себе. Сделаю я из пса помощника.

– «Помощника!» Сожрет он тебя! – мрачно бросил Цыган и пошел в дом.

– Нет, Цыган, нет, покорю, обязательно покорю! – процедил сквозь зубы Безродный. – Будет бежать на мой свист через десять сопок. Покорю!

В Божьем Поле – гнетущая тишина. Жнецы жали «пьяный» хлеб. Хилые колосья, поточенные ржой. Этот хлеб есть нельзя: от него болеют люди. Но и без хлеба жить трудно, хоть «пьяный», но хлеб. Не умирать же с голоду.

Над тайгой тоже тишина и зной осенний. По улице бродили голодные собаки; купались, как летом, в пыли куры, а возле дворов тех, кто уже обжился, валялись в грязи чушки – помесь домашней свиньи с диким кабаном – черно-белые, а то и вовсе черные. Глухо рокотала река.

Из двухэтажного дома вышла Груня, лениво потянулась, осмотрелась, побежала к реке, чтобы искупаться. Хоть и говорят в народе, что после Ильина дня бог в речку льдинку пустил, но здесь вода еще теплая, купаться можно. Груня могла себе такое позволить. Жилось ей хорошо. Работница все делала по хозяйству. Неизвестные люди везли из Ольги муку, разные крупы, сладости, мануфактуру, украшения: то серьги, то кольцо с дорогим бриллиантом. «А деньги?» – спросила этих людей в первый приезд Груня. «Все оплачено. У нас без обмана. Так приказал твой муж. Извольте-с принять».

Тропа нырнула под взлобок. Навстречу шел Федька Козин. Он нес на коромысле две связки симы. При каждом его шаге из животов симин высыпалась икра. Груня сошла с тропы, чтобы дать дорогу бывшему жениху. Это была первая встреча после того, как они расстались в Веселом Яре. То Федька болел, то ушел учиться к староверам таежному ремеслу. И та учеба не прошла даром. Теперь многие добывали рыбу заездками, острогами, крючками. А то ведь жили под боком у рыбы и без рыбы. Кто-то поймает двух-трех руками или заколет вилами.

Федька стал ростом выше, шире в плечах. Руки от тяжелой работы налились силой. Он был в холщовых штанах, в холщовой рубашке, босиком. Соломенный чуб выбился из-под рваного картуза и метался на теплом ветерке. Лицо задубело и побурело. Федька прошел мимо Груни, опустив глаза.

– Ты чего, задавака, меня обходишь?

– А чего тебя привечать-то? Теперь ты мужняя баба.

– Не дуйся, Федя, ты сам виноват. Аль не знал, что мы умирали с голоду?

– Не знал, потому как сам был в беспамятстве. Надорвался, простыл, едва оклемался.

– Давай дружить? – тронула она за рукав Федьку.

– Ты что, рехнулась? Ить ты замужем! Дура!

– Ну и что? Если замужем, разве нельзя дружить? – наивно спросила Груня.

– Нельзя. Муж тебя прибьет.

– Не прибьет. Давай дружить. Урожай нынче плохой, может, чем и помогу.

– Подаяний не принимаю. Не нищий. Слава богу, тайга не обижает.

– А мой Степан, сказывают, много корня женьшеня нашел, – похвастала чисто по-детски Груня.

– Знаем, как он его нашел…

«На что он намекает?» – подумала Груня.

Она спустилась к речке, сбросила с себя нарядный сарафан, рубашку и щуренком нырнула в воду. В шестнадцать лет только и покупаться. Проплыла бурливый перекат, долго ныряла и плескалась морской белухой на тихом плесе.

Федька выглянул из-за куста. Огляделся, как воришка: вроде никого нет. Протянул руку и схватил одежду Груни. Сунул под рубашку, мстительно подумал: «Походи голяком, пусть люд над тобой посмеется».

Потом затаился на чердаке своего дома и посмеивался над тем, как нагая Груня кралась по кукурузнику домой.

Через неделю они снова встретились на той же тропе. И не случайно, как первый раз. Его ожидала Груня. Федька увидел ее, ухмыльнулся с издевкой. Груня прошмыгнула мимо, убежала к реке. Она-то знала, кто украл одежду. «Ну и пусть ворует!» – подумала Груня, раздеваясь. Снова уплыла далеко. Вышла на берег – одежды не было. В чаще слышалось тихое всхлипывание. Груня осторожно раздвинула кусты, присмотрелась. Федька сидел на валежине и плакал, утирая слезы ее сарафаном. Груня забыла о своей наготе. Ей стало невыносимо жаль Федьку. Что говорить, ведь он по-прежнему был как родной, самый родной. Не забылась дорога, голод, мытарства. Как тогда, на пароходе, она положила руку на его голову и сказала:

– Ну не плачь, не надо.

Федька вздрогнул и посмотрел на Груню, испуганно вскрикнул, бросил в лицо Груне сарафан и кинулся прочь, как медведь, ломая чащу.

Груня растерянно смотрела ему вслед, потом опустилась на валежину и тоже заплакала.

«Ну что я сделала ему плохого? Ну вышла за Степана… Так уж получилось… Не пришел бы Степан – сгинули бы…»

Самое трудное – это человеку жить в одиночестве. Кругом люди, а ты одинок. Может быть, поэтому, особенно после того памятного дня, когда Груня увидела слезы друга, она еще сильнее хотела с ним встречи. Искала Федьку. Но он начал ходить другой тропой. Она нашла. Встретились.

Опустив голову, Федька стоял перед Груней, босой ногой чертил по пыли замысловатые вензеля, молчал.

– Ну что молчишь? Тебе меня жалко, да?

– Я сам не знаю, кого мне жалко, тебя или себя. И все же ты несчастнее меня, Груша. Очень даже. Я ведь все понимаю, все знаю, как ты вышла замуж. Попади ты в нашу семью, гнуться бы тебе до скончания века на пашнях, дома, обдирать руки об солому, натирать мозоли серпом. Радости мало. У тебя сейчас есть все, а мы живем на одной рыбе. У нас меньшая-то умерла. От «пьяного» хлеба умерла. Сначала рыба в охотку. А сейчас уже она обрыдла. Начнется рев изюбрей, тогда и добудем мясного. А потом, как ни крути, пока мы охотники плевые. Рук не набили. Турин говорит, что работать на земле честно – это счастье. Может, и так, но ведь она нас, земля-то, плохо привечает. Но ежли правду говорят, что Безродный бандит и убийца, то ведь и это не жизнь. Понимаешь? Не жизнь! Лучше пропасть на пашне аль в тайге, чем быть таким.

– Дурак ты, Федька, дурак. На Степана люди со зла говорят. И ты тоже с ними.

– Нет, не наговаривают люди на Безродного. Верно Устин Бережнов говорил, что как ни прячет все тайга, ан нет, откуда-то приходит к людям слух, что такой-то убивец, такой-то вор. А потом ты спросила, кто такой твой Степан? Нет. Вот и мы не спросили. А вообще сволочь он! Бандит. Ненавижу его!

– Брехун! Врешь! Все врешь! Назло мне говоришь такое! – запальчиво закричала Груня, бросилась на Федьку и начала молотить по его широкой груди своими кулачками.

– Да катись ты от меня! Вру – дорого не беру, – слегка оттолкнул Груню Федька. – И не ходи за мной. Не выспрашивай. Придет время – сама все узнаешь… – Федька повернулся и размеренно пошагал по тропе.

Первые сомнения заронены. Груня пришла домой, упала на кровать, перед глазами поплыли стены, потолок, закачался дом, будто снова она попала на пароход. Зарыдала. Не хотелось верить, что Степан занимается страшным делом. Прошло головокружение, слезы принесли облегчение.

Молодо-зелено. Выбежала на улицу, захотела узнать правду. Встретила Розова, в упор спросила:

– Феофил Иванович, говорят люди, что вы видели моего Степана у отца? Он там бражничал, а домой не заехал?

– Пустое. Откель мне видеть Степана Егорыча, ежели он в тайге блукает, корни дорогие ищет за-ради тебя. Был еще слых, что он много их нашел, в Маньчжурию подался. Прощевай! Недосуг. Кета вона пошла, надо на зиму, закрючить. Зима долгая. Спасибо старожилам, научили уму-разуму. Хлеба нету… – говорил скороговоркой Розов, пытаясь вырвать рукав из Груниных рук.

Увидела Груня Калину Козина, подошла к нему с той же болью.

– Дядя Калина, правда, что мой Степан…

– Сволочь твой Степан, – прервал Груню Калина, – для нас сволочь, а для тебя муж. Вот и решай, кто он.

– Федька сказал…

– Дурак Федька, а с дурака велик ли спрос. Иди себе, не мешай людям работать. Будешь Федьку соблазнять, узнаю, то обоих вожжами выпорю.

И заметалась Груня. Застучало часто чуткое бабье сердце. Как на беду, так и на радость стучит оно. А тут беда подошла – открывай ворота.

Самым добрым человеком оказалась Марфа. Она встретила Груню низким поклоном, как барыне кланялась. Марфа молола зерно на ручных жерновах. Выслушала Груню, усмехнулась одними глазами. Поняла, что на ее доверчивости можно хорошо проехать. Ответила:

– Ботало наш Федька. Не майся. Живи и горя не знай. Ты его ладно познала, хватит по-за глаза. Что там делает Степан – это их мужское дело. Будь у меня таким Калина, как твой Степан, я бы ему ноги мыла и опосля эту же воду пила. А то волосы расчесать недосуг. Замаялась. Не думай плохо о Степане. Ты вона разнаряжена, как барыня, а моя Параська невестится, и надеть нечего. Один сарафанишко – в нем спит, в нем и любится.

– Так я дам ей на сарафан, даже на два. Куда мне их?

– Это верно, правильно, от большого чутка не убавится.

– Заходите, когда будет время. Какого ей цвета подобрать?

– А любого. Не до цвета, абы новое было.

– И Федька ходит ремчаком – ему дам на обнову отрез сукна.

– Ну улестила, ну удружила. Премного благодарна тебе, – поклонилась Марфа. – Заходи когда-нибудь, Аграфена Терентьевна. А уж я забегу. Но Федька от отреза откажется, ежли узнает от кого. Вот бы ты дала денег на винтовку. В тайгу ему надо уже ходить, а тут денег на винтовку не соберем. Пятнадцать рублей – это деньги.

– Все дам, во всем помогу, – быстро-быстро говорила Груня. Будто утопающая хваталась за соломинку. Отвела душу с Марфой – теперь должно полегчать.

И все же кто сказал первым, что Безродный бандит? Тайга, ведь она безгласная. А вот пришли из ее дебрей плохие вести. Прав Устин Бережнов, что в тайге плохое и хорошее долго не спрячется. Кто же приносит эти вести? Может быть, ветер? А может быть, кто-то из людей подглядел? Но тогда почему же он не пошел в уезд и не сказал правду?

Правду? В тайге правда может дорого обойтись. Наверное, тот, кто подсмотрел убийцу, решил все же не ходить к властям. Рассказал своим дружкам, будто слышал от других, и на этом затих, как испуганная мышь в нору спрятался.

Марфа забежала вечером к Груне. Долго и терпеливо увещевала молодую бабу, советовала плюнуть на все разговоры. На каждый роток не накинешь платок.

– Вся жизнь – трын-трава. Раз живем и то не по-людски. Хоть ты поживи. Ну, будешь верить всякому, уйдешь от Степана, а куда? Куда? За Степана любая баба пойдет. Степан – сокол. Глаза у него соколиные. Да он тебя под землей сыщет и придушит. Знамо, придушит. Такие мужики измены не прощают. Это мой бы Калина только рукой махнул, – ворковала и ворковала Марфа, расчесывая шелковистые волосы негаданно обретенной подруге.

И зачастила Марфа к Груне. От нее несла под мышкой то отрез сукна, то сатина, ситца. Тут же шила на руках обновы детям: рубашки, штаны. Калина было накинулся на Марфу:

– Ты что с бабой убийцы спелась? Унеси все назад!

– А ну замолчь! – рявкнула Марфа на Калину. – Тебе какое дело, у кого беру и как? Молчи, рохля!

– Марфа!

– Полста лет как Марфа! Хоть под старость надену дорогой сарафан, все хожу в домотканых холстах. Еще пикни – и скалкой отхожу. Внял?…

А на деревне бабы вначале кланялись в ноги Груне, как барыне, а потом злобно шипели:

– Спелась с Марфой, а на нас не глядит!

И Груне нет покоя. С Марфой она только и находила его. А как оставалась одна, то начинала метаться, как волчица в клетке. Не знала, куда и девать себя.

8

Открасовалась осень дивными красками. Сдули ветры с тайги дорогой наряд, голым-голешенька стала она. Вот и осинке, выросшей на взлобке, в тени кедра, холодно и грустно. На сучке остался один листок, трепещет и рвется он на ветру: улететь бы ему в хмуроватую синь сопок. Но не отпускает осинка. Держит. С ним не так одиноко, не так грустно…

В дорогую шубку из колонков одета Груня, на плечах пуховая шаль, на ногах легкие унты из камуса, перчатки из замши, расшитые бисером. Но не грела шубка, ничто не грело. Зябко телу, зябко на душе. Давит жуткое одиночество. Она как та осинка, что дрожит от ветра на взлобке и не отпускает последний листок. Измаялась в неведении, истомилась в тоске. Правду бы знать, тогда, может быть, что-то и решила. Об этом она много раз говорила Марфе: если узнает, что Степан убийца, то уйдет от него. Уйдет. Куда она уйдет? В другую деревню? Смерть. В тайгу? Тоже смерть!

Степан Безродный вернулся домой, когда уже на гольцах лежал снег. Одет он был по-зимнему: в белом полушубке, в шапке из рыси, на ногах высокие унты из замши, на руках волчьи рукавицы. Без бороды он помолодел. Гордо восседал на своем Арабе. К хвосту коня был привязан пес, он хромал, плелся опустив хвост.

Безродный подъехал к воротам своего дома и сильно постучал в ворота. Груня в это время бродила по двору, не знала, чем и заняться. Распахнула ворота и растерялась. Озноб прошел по телу. Надо было броситься к мужу, но не смогла. А если он убийца? Обнять убийцу? Нет. Это было свыше ее сил. Она видела любопытные глаза сельчан. Даже когда поспешно закрыла ворота, ей казалось, что люди и сквозь доски видят ее замешательство. Нашлась. Увидела пса и с криком «Шарик!» бросилась к нему. Обняла голову, поцеловала в черный нос.

– Милый Шарик! Пришел к нам? Хорошо-то как!

– Нашла с кем миловаться! – наливаясь обидой, крикнул Безродный. Спрыгнул с коня, щуря глаза, посмотрел на жену.

Шарик узнал Груню, терся об ее колени, лизал руки, тихо поскуливал, словно жаловался.

– Это как же понимать? Знать, тебе собака дороже, чем муж? Ради кого я полгода бродил по тайге – клещ и гнус меня точил, потом мотался по Маньчжурии, чтобы сбыть свой товар? А ты, ты как приветила!

– А ты? Люди говорили, что ты был у отца… Не захотел домой. Видно, не очень я нужна тебе – другую нашел? А потом, потом люди говорят… а что тебе говорить, что ты понимаешь! – выкрикнула Груня, заплакала и бросилась в дом.

Безродный отвязал пса, подвел к столбу, что стоял у забора, накинул кольцо на крюк – очертил волю пса на длину цепи. Пес бессильно опустился на мерзлую землю, проводил злобным взглядом хозяина: пока только на это хватало сил. Безродный морил его голодом и сек кнутом, добивался покорности. Но пес не покорился.

– Ну что, может, теперь одумаешься? – издали спросил Безродный.

Пес ощерился, показал клыки-шилья.

– Цыган через тебя наведал мне судьбу, смерть нагадал. Смешно, конечно, а в общем-то интересно даже. А вдруг он прав? Ить он от роду-то цыган. Однако хватит, пошумели и давай мирно жить. А то вон и Груняша на меня чего-то злобится. А чего, понять не могу, – примирительно сказал Безродный, расседлал коня, завел в конюшню на выстойку.

Из дому выбежала работница Прасковья, запричитала:

– Приехал наш разлюбезный, кормилец наш прикатил. Наскучились…

– Ладно, хватит. Иди топи баню, стол готовь, – оборвал ее Безродный. Медленно пошел в дом.

В прихожей разделся, зачерпнул ковш квасу и не отрываясь выпил. Поднялся на второй этаж, бросил шубу на перила. Груня лежала на кровати и плакала.

– Ну, хватит, хватит! С чего это ты взяла, что я нашел другую? Разве может быть мне кто-либо дороже тебя? Ну иди ко мне. – Безродный обнял Груню, начал целовать губы, глаза, щеки.

Но Груня его оттолкнула и выпалила:

– А на тебя говорят, что людей ты убиваешь, – испугалась своих слов, метнулась в угол кровати и сжалась бельчонком.

Подался назад и Безродный, будто его кто ударил в грудь. Но тут же усмехнулся, сел на кровать, взял Груню за руки и торопливо зашептал:

– Дурочка моя, как ты могла такое придумать, кто это тебе наговорил? Да разве я похож на убийцу? Ну посмотри же! Все честно заработал. От зависти люди клевещут. Потому, что никто из них не знает, как искать эти дорогие корни. А я все могу! Вона, глянь-ка, сколько я тебе золота привез. Ну, смотри! – Безродный выхватил из-за пазухи кожаный мешочек, трясущимися руками развязал тесемки и высыпал золото на стол. Со звоном рассыпались по скатерти золотые монеты. – Врут тебе люди, а ты веришь! Кто видел, что я убивал? Покажи мне того человека. На Евангелии поклянусь, распятие поцелую, что я чист перед людьми и богом.

– Поклянись, поцелуй! Ну, Степа…

Безродный сорвал с божнички бронзовое распятие Христа, троекратно чмокнул влажными губами холодный и чуть кисловатый металл:

– Клянусь перед богом и тобой, что я чист и безгрешен!

– Ну вот, теперь верю, – легко вздохнула Груня. – Значит, врут люди? Как хорошо-то. Значит, это не ты, другие…

Груня пересыпала с ладони на ладонь золотые монеты, радовалась как дитя. Безродный, распаренный после бани, лежал на кровати и пристально смотрел на жену, почему-то хмурился.

– Хватит, Груня, собери и спрячь, тебе на сохрану даю. Убери, – не выдержал Безродный.

Не хватало больше сил смотреть на золото: казалось ему, что не золото пересыпается в руках, кровь людская переливается. Да, такова была цена того золота. Еще сильнее посуровел. Сказанное Груней насторожило. Тюрьма и каторга ему не грозили. Если тронут его, то полетят и другие головы. А потом все это доказать надо. Решил: «Завтра же задам пир по случаю приезда. Хоть языки будут короче. Да и пощупаю, кто и чем дышит».

На званый пир пришли все сельчане, но, как и раньше, не явились лишь двое: Турин и Козин. Их Безродный давно причислил к своим врагам, которых надо было уничтожить. За столом Безродный был обходителен с каждым. Это трогало людей, но почти каждый думал: «А зачем ему перед нами комедь ломать, быть добрым? Значит, он от нас чего-то хочет? Но чего?» Не могли пока понять мужики.

Все сильно подпили. Безродный начал бахвалиться:

– Нашли мы с напарником, други мои, такую плантацию корня женьшеня, что сами охнули. Нашли в такой глухоманище, что поди туда сам дьявол не забирался. А допрежь месяц пробродили попусту. Кругом зверье, гнусище – страшно и вспомнить. Трех тигров убили, семь раз медведи нападали. От хунхузов два раза бегали. Нас-то двое было, а их тьма-тьмущая. Моего напарника ранили в ногу, но, добро, только кожу пуля сорвала. Пять дней капали ту плантацию. Один корень вытянул на два фунта. Остальные по полфунту и меньше. За двухфунтовый-то в Харбине была целая драчка. Гору золота нам за него насыпали, только мешок подставляй, у них женьшень в великой чести и в цене. Настой того корня пьют самые богатые купцы и мандарины. Пробовал и я пить тот настой, но только без веры-то в него силы не почуял. Так, трава травой. Пахнет чуток землей и сыростью, и не больше.

Хоть и пьяны были мужики и бабы, но видел Безродный, что не верят они рассказанному, никто не смотрел ему в глаза. «Ну и хрен с вами, не верите, и не надо, – злился Безродный. – Главное, что пришли, а там посмотрим, что и как. Если бы они знали, что я творил… Знать, живут догадками». Розов, тот, похоже, верил, потирал руки, во всем поддакивал хозяину. Да и не пристало вроде есть-пить и на хозяина же околесицу плести. Говорил:

– Везет же людям. Знают, как и где растет корень. Взял бы меня, Степан Егорыч, в напарники. Ходок я хороший, глаза что у рыси.

– Посмотрим, посмотрим, – ответил неопределенно Безродный, а сам подумал: «Тебя, дурака, возьми, так ты от страха умрешь».

– Мы вот ходили к охотникам, так те все без утайки нам рассказали: как добывать зверя, пушнину, как ловчее ловить рыбу. Вот и ты бы поделился с нами. Может, кому-никому и подфартило бы, – приставал Розов.

– Корни искать – это вам не белок добывать. Душа должна быть чистой, а руки и того больше. Так он может вам и не показаться. Тут сложное дело-то.

Ломакин, хоть и был уже пьян, прищурился и спросил:

– А у тебя душа и руки чисты? А, Степан Егорыч?

– Без чистоты душевной и не ходи искать те корни. Инородцы перед охотой за корнем даже с бабой не спят, все своего духа гор молят, чтобы послал им удачу на тропе охоты. Словом, надо быть во всем человеком. А мы-то порой клевещем друг на друга, завидуем, кому радостно, – поучительно говорил Безродный.

– Знать, не покажешь?

– Сказал – посмотрю и подумаю. От вас все зависит: будете людьми, чего ж, покажу и эту охоту. Староверы показали, а я чем хуже их?

Светлой улыбкой провожала Груня баб. Им надо было управляться по хозяйству. Теперь она верила, что Степан честен. Оговорил его кто-то. А Безродный хоть и был пьян, но следил за Груней, думал: «Не знает баба правды. А если бы она узнала да не погнушалась моей работы, как бы мы развернулись! Какой капитал можно сколотить! А как она хороша! Но если бы не была столь проста и наивна. Злости бы ей и хитрости чуток добавить. С такой и на губернаторском пиру не стыдно показаться. Подучить только надо. Найму работника пограмотнее и буду учить. Эх, Грунька, Грунька! Неужли ты зауросишь, коль правду узнаешь?»

Безродный пил с мужиками до полуночи, а потом, когда заснул в хмельном угаре, начал кричать:

– Цыган! Цыган! Стерва, стреляй!

Груня забилась в угол комнаты-горницы, закрыла лицо руками, в немом ужасе слушала страшные слова, ее лихорадило… Едва дождалась рассвета и тут же убежала к Марфе. Отвела ее к сараю, зашептала:

– Степан все во сне рассказывал: людей он убивал… – И тут же осеклась: такое говорить на своего мужа. Но кому-то надо выплакать свой страх, свои муки душевные! У кого-то спросить совета, как быть, как жить?

– Убивал. Эх, Груняша молчи об энтом, молчи, родная и болезная. Ну и чо? Баре, те тожить убивают, еще как убивают. И царь убивает. Будто сам в Питере из револьвера стрелял в свой люд, с балкончика палил почем здря. Но ить живут же их женки и не маются душой. Ты не барская баба, нашенская, потому и нудишься. Много ли золота привез?

– Кучу. Бумажных денег почти полмешка.

– Вот и молчи! Мне сказала и никому боле. Затаись. Куда он деньгу-то девал?

– Да все мне отдал, храни, мол.

– Большое доверье. Мой Калина свою мятую десятку зашил в ошкур и спать ложится в тех же штанах. А тут деньга горой. Молчи. Когда-никогда бедным поможешь. Вот и нам уже помогла. Да будь осторожной. Чтобы доверья не утерять. Он ить, дурак, тебя до без ума любит. Будем пока помахоньку доить. А там бог рассудит. Не было еще такого в жизни, чтобы брандахлыст своей смертью умер. Придет она и на Степана. Затаись и жди.

– Но как ждать-то? Ить я боюсь его. Кровями людскими от него пахнет.

– Обвыкайся. Когда надо, и нос зажми, но жди. Вона, наши охотники сказывают, что рысь сутками на дереве сидит и ждет своей добычи. Так и ты.

– Уйду я от него! Не могу! – начала ломать руки Груня.

– Нишкни! Уйдешь – будешь убита. Другая придет, и в сто раз хуже для нас будет. Будь доброхотицей, а народ тебе все простит. Народ наш понимающий – приголубь, приласкай. Иди! – почти приказала Марфа.

Безродный проснулся поздно. Груня встретила его тихой и чуть отчужденной улыбкой. Проворно собрала на стол. Поставила четверть спирту.

– Ты только много не пей, Степа, заболеешь.

– Нам пить недосуг. Дали чуток воли, и будя. Надо браться за дело. Я тут пьяный ничего лишнего не говорил?

– Да нет, – посмотрела Груня невинными глазами на Степана.

– Хорошо. Есть у меня задумка – пробить дорогу через перевал, хошь бы санную, и завезти товары из Спасска. Там все много дешевле. И по тому зимнику я погоню коров-симменталок, овец, коней. Поставлю лавку. Приказчика. И завернем здесь дела. Меха надо скупать где только можно, а потом их за границу. Там все в цене. Давай выпьем за нашу удачу!

– Давай! – с каким-то надрывом выпалила Груня, будто вызов бросила.

Груня пила водку и не пьянела. Со страхом смотрела на красные пальцы Безродного, и казалось ей, что они в крови. А Безродный ж этими пальцами брал куриное мясо, блины, пил и ел.

– Ты, Груня, людей не слушай, я крест целовал! Когда не будет меня дома, ты держись Розова. Козиных обходи, с Гуриным не якшайся: это завистливые люди. А зависть добра не несет.

После обеда Безродный ушел к мужикам договариваться везти обоз, рубить, где надо, дорогу. Груня осталась одна, заметалась по просторной горнице: «Что мне делать? Посоветуйте, люди!»

Но кто может дать совет Груне? Права Марфа, что ей от Безродного одна дорога – в могилу. А жить так хочется. Жена да убоится мужа своего. Если убьет законную жену муж, то и суд не суд. К тому же Безродный здесь многих купил. Нет, пока для Груни выхода не было. Может быть, от безвыходности она с каким-то остервенением стреляла из винтовки, нагана, пока не научилась всаживать пулю в пулю. Ведь женские руки тверже мужских. Безродный поощрял увлечение жены. Авось и она пойдет за ним. Тогда он тайгу за пояс заткнет.

Безродный ждал ледостава, снега. Через неделю он сказал Груне:

– Пора мне браться за пса. Похоже, оклемался – пора учить. Покорности учить. Для тебя тоже выписал грамотея – будешь учиться писать, читать и деньги считать.

И Безродный начал учить пса. Тот встретил хозяина грозным рычанием, злобно бросился навстречу, грохоча цепью.

– Назад! Цыц! – И Безродный ожег его плетью.

И опять Груня лишний раз убедилась, насколько страшен и жесток ее муж. Да, этот не остановится ни перед чем во имя своей славы, богатства. Он сек и сек плетью пса, бил неистово, все ждал, когда тот заскулит и запросит пощады, поползет к нему на животе. Но все напрасно. Гремела цепь, пес прыгал, рычал, извивался от боли, но не сдался.

– Врешь, заставлю завыть, заставлю любить. Врешь!

Устал Безродный. Вяло опустился на чурку и долго смотрел в глаза непокоренному зверю. Груня стояла у окна, вцепившись в подоконник, зорким глазом смотрела в затылок ненавистному человеку. Теперь уже навсегда ненавистному.

Смотрел на истязание собаки со своего чердака и Федька. И в голове его рождался один план страшнее другого. Он держал в руках винтовку. Трижды прикладывался, брал на мушку Безродного, но тут же устало опускал ружье. Даже заплакал от бессилия.

Но вот он встретил на улице Безродного, выпалил ему в лицо, как ему казалось, самое страшное слово:

– Убивец!

Думал, смутится Безродный от этих слов, испугается, но тот только усмехнулся, бросил:

– Придержи, щенок, язык за зубами!

– Не придержу!

– Тогда я его вырву! – спокойно сказал Безродный и пошел домой.

Каждый день бил Безродный собаку. Не смогла Груня больше переносить ее рычания, хриплый крик мужа, схватила из стола револьвер, подбежала к Безродному, вырвала из рук его плетку, отшвырнула в сторону, с шипением сказала:

– На вот наган и пристрели, чем так измываться! Ты не над ним изгаляешься, а надо мной. На, убей!

Безродный опалил Груню ошалелыми глазами.

– Ты что, в уме, баба? Перечить мужу! – Размахнулся и сильно ударил жену по лицу.

Груня рухнула на снег и потеряла сознание. Только тогда опомнился Безродный, подхватил ее на руки и понес в дом. Положил на кровать. Снова ринулся на двор. Поднял оброненный Груней револьвер, не целясь выстрелил в пса. Тот ткнулся носом в землю, задрожал и замер.

Безродный вбежал в дом. Груня уже очнулась. Он упал перед ней на колени, стал просить прощения.

– Уходи! Не могу смотреть на тебя, зверя!

Безродный не стал спорить с женой. Тихонечко вышел во двор. Хотел убрать труп собаки и вдруг вспомнил слова Цыгана и усмехнулся: «Брехун ты, Цыган, нагадал судьбу, а она вона, лежит уже дохлая, судьба-то». Вспомнились и слова из Библии, которые читал Безродному и Груне новый приказчик, он же учитель Грунин – Васька: «Женщина горче смерти, она – сеть, и сердце ее – силки, руки – оковы». И дальше: «И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем, ибо все суета сует, томление духа».

– Экая брехня, надо жить и не томиться. Ну а баба пусть не лезет под руку. Жить надо, – твердо повторил Безродный и тут же осекся.

Пес поднял голову, встал, покачиваясь, утробно зарычал. Голова собаки была залита кровью, на губах пузырилась кровавая пена. И Безродный, который редко поддавался чувству страха, попятился. Страх обручем сдавил грудь. Он выхватил револьвер, хотел добить собаку, но поборол и страх, и желание рассчитаться с нагаданной судьбой, усмехнулся:

– Интересно. Ха! Значит, я только ранил тебя. Ну так и быть – живи. Посмотрим, может, ты и правда судьба моя. Это гадание – смех и не больше! Живи, убить я тебя успею…

Груня проболела две недели: сказался душевный надрыв. С мужем не разговаривала, даже не смотрела в его сторону. А когда прошел жар, встала на ноги, заговорила:

– Пойми меня, Степан, изломалась я. Прошу, не трогай пса. Ненавидит он тебя.

– А ты?

– А я?… Я соленого хочу… Дитя у нас будет.

– Вот радость-то, – расцвел Безродный. – Чего молчала?

– Ради дитя не трогай, не вынимай из меня душу.

– Не буду. Испробую с другой стороны к нему подойти. Нравится мне этот пес, непокорность его нравится. На ласку не идет. Силен дьяволина! Люблю непокорных!

Безродный оставил пса в покое. Хлопотал по хозяйству: лавку строил, сараи, загоны, обоз готовил. Во всем ему помогал Васька-дворецкий, как называл наемного грамотея Безродный.

Строился и Калина Козин, силу обретал. Помогала Груня. Калина смирился, стал принимать подачки. Купил корову, еще одного коня. Строил конюшню, стайку. Федька не ходил на охоту. Хотел он спариться с Гуриным, которому все же Баулин разрешил купить бердану, но Калина воспротивился.

– Не пойдешь с ним. Бунтовщик он, собьет тебя с панталыку.

– Сам уже не маленький, отличу лжу от правды. Отпусти. Он человек добрый. Одному ходить опасливо, – упрашивал Федька.

– Нет, сынок, лучше ходи с Розовым, он тоже тебя зовет.

– Но ведь Розов даже с виду подлец! Подлиза безродновский. Мы ж это видим и знаем.

Хотел Калина сказать, что и они хороши, тоже обворовывают Безродного, но сдержался: забунтует сын, крут характером – не удержать.

– Пусть так, но без крамолы, – отрезал Калина.

– Хочешь, чтобы я у Розова научился подличать?

– Не научишься. У тебя душа мягкая, добрая, не та душа, чтобы стать подлой. У подлецов таких душ не бывает.

– О чем спор, мужики? – ввалился в избу Ломакин.

– Да вот тятя не отпускает меня на охоту с Гуриным. А ить мы с ним вместях учились у староверов науке таежной.

– Правильно делает. Зачем же вместях ходить. Вы оба учены, а я начинаю с азов, потому ты пойдешь со мной. Ты меня – таежным премудростям, а я тебя – пониманию жизни. Лады?

– Лады. С вами пойду. Вы правильный человек.

– Тогда и будем собираться.

Козин и Ломакин построили зимовье в Гороховой пади, по распадкам, ложкам настроили ловушек, ловили колонков, порой и соболи попадались, а подошла белка – хорошо побелковали. Потом занялись добычей мяса таежного: добыли трех кабанов, пять косуль, даже медведя из берлоги взяли.

И все оказалось не так страшно. Главное – обрести уверенность в себе, тогда любое дело по плечу.

9

Арсе пришел к побратимам. Соскучился он по охоте, по своим друзьям. От них он узнал, что в Чугуевке образовалась волость, пришел урядник, отец Устина избран волостным старостой.

В долине, как говорил Устин, даже вроде тесно стало. Народ едет и едет, строится, просит помощи.

– И сдается мне, что урядник Рачкин – молодой и добрый человек. Не спытать ли нам?… – заговорщицки предложил Устин.

– А чо, пожалуй, пришло время. Ежели Рачкин душевный, то он не должен Тарабанова дело так оставлять, – поддержал Устина Журавушка.

– Э, дело давнее. Стоит ли поднимать шум? – осторожничал Петр.

Макар Булавин ничуть не удивился, когда урядник приехал к нему на пасеку. Завел разговор ни о чем, затем в упор спросил:

– Кто убил инородцев? Ну тех, что жили за рекой?

– Правду ищешь, ваше благородие? Это хорошо. Но не вышла бы боком мне и тебе та правда. Могу ли сказать правду? Могу. Потому что сейчас пришла сюда власть. Хороша ли, плоха ли, но власть. Убил инородцев Карп Тарабанов с сыном. Ну и что? Чем ты то убийство докажешь? Нет, я не боюсь Бережнова и его братии. Они струсят поднять на меня руку.

– Если не боишься, то поехали в Каменку. Там и продолжим наш разговор. Пришли из тайги побратимы, а с ними Арсе.

– Они умом трекнулись. Эх, Устин – горячая голова, все же сорвался с цепи! Сколько я его просил молчать – не выдержал!: – в сердцах заворчал Макар Булавки, собираясь ехать в Каменку.

Изменились времена: в молельне сидел Арсе. Да раньше бы его и на порог не пустили. Вошел Рачкин. Достал портсигар, но тут же его спрятал, вспомнил, что в домах старообрядцев курить нельзя, тем более в молельне.

«Ишь ты, блюдет чужие обычаи, – усмехнулся Макар, – не лезет со своим уставом в чужой монастырь».

Вел допрос следователь из Спасска. Арсе горячо доказывал:

– Я не видел, я подкова покажи, след, волос из бороды. Убивали двое: сам Тарабан и его сынка. Зачем убивали, откуда моя знает. Они деньги хотели украсть, но мы их отдали Валькову и Кузьмину.

– Хорошо, Арсе. Ты пока выйди из молельни, я поговорю с Булавиным. Вы что скажете, Макар Сидорович?

– То и скажу, что инородцев убил Тарабанов.

– Чем вы можете это доказать?

– В тот день я бил острогой кету. Вижу, через перекат перемахнули на конях Тарабановы. Еще и подумал, чего это их тут носит, ведь их заездок на пять верст ниже деревни нашей. А потом все и разоблачилось. Пристав Баулин за то взял много денег и укатил за перевал. Пытались наши убить Арсе, но его скрыли побратимы, а потом я не знаю, куда он девался. Вот и все, что я могу сказать.

– Арсе, Календзюга ходили с Тинфуром-Ламазой. Не могли ли хунхузы объявить кровную месть Арсе и Календзюге? – спросил следователь.

– Могли, но тогда здесь хунхузов не было. Они боятся здесь появляться, боятся бородатых людей, которые, мол, не пускают пуль в небо. Убил инородцев Тарабанов, только Тарабанов. Зоська – как поддержка, – отвечал Макар.

– Что вы знаете о Тинфуре-Ламазе?

– Чудный был человек, нас спас от хунхузов. Тайгари его почитают как духа гор. Словом, хороший был человек. Убил исправника, солдата? Могло и такое быть, бой – есть бой. Степан Бережнов тоже в том бою убил одного казака. Да что же теперь судить его?

– Хорошо, идите подышите свежим воздухом. Гурьян Павлович, Лагутина позовите. Что вы скажете про то убийство, Исак Ксенофонтович?

– А что я могу сказать? Кто убил инородцев, мне неведомо. Домыслы есть, но их надо доказать. Слово без доказательства – пустой звук. Потому ничего не могу сказать по этому делу. Да и не для ча. Все уже пропето, все оговорено – вы ведь так, для блезиру народ-то гоношите. У всех охота, время горячее – а вы булгачите.

– Видели ли вы Тарабановых в тот день?

– Запамятовал.

– Могли ли они покуситься на этих инородцев?

– Мне не сказывали, совета не спрашивали.

– Что вы знаете о Тарабановых?

– Многое. Наши роднятся с ними со времен Петра Первого. Знаю, кто когда был рожден, кто когда согрешил.

– И все-таки, кто убил инородцев?

– Не ловил того за руку. Ежли бы поймал, то привел бы к вам. И вообще вы с его благородием Рачкиным взялись не за тот конец веревочку тянуть, не лопнула бы.

Допрашивали Куприяна Алексеевича.

– Ты брат Степану Бережнову?

– Из одного лона вышли, должно быть, брат.

– Ты, сказывают люди, хорошо можешь распутывать разные житейские сумятицы?

– Могу, а может, и нет. Чего вам надобно распутать? Убийство инородцев? Так оно уже давно распутано: их убили хунхузы, мы догнали их, была перестрелка…

– Ага, хунхузы убили Арсе, а он оказался жив, – продолжал за Куприяна следователь.

Отвечали десятки, сотни… Только пятеро, похоже, говорили правду.

– Ну-с, Гурьян Павлович, что же мы добились?

– А ничего. Передать это дело в суд – трата времени. Закроем его как нераскрытое, – пожал плечами Рачкин.

– Зови наставника и волостного старосту Бережнова.

– Зря мы дали ему две власти – духовный сан и волостной.

– Да будто Мефодий Мартюшев у них наставник.

– Узнай у этих людей, что и как. Говорят, как будто молитву затвердили.

Вошел Бережнов, злой, насупленный, спокойно заговорил:

– Вот что, други, кончайте копаться в этом деле! Упреждаю от чиста сердца.

– А если будем, тогда что?

– Тогда что? Тогда мы вас убьем.

– Ты с кем так разговариваешь, господин волостной?

– С тобой! Молчать, щанок! Молчать, ежели хочешь жить. Убьем, и баста. Здесь тайга. Не такие головушки там терялись. Молчать! – грохнул кулаком по столу. – Все, и больше ни слова я от вас слушать не хочу. Сколько за молчание?

– Да ты знаешь, господин волостной, я сейчас тебя прикажу арестовать! Взять его, Рачкин!

– Эй, робя, а ну ходи сюда! – крикнул за дверь Бережнов.

Двери распахнулись, и двадцать бородачей застыли у порога, все с винтовками, насупленные, исподлобья смотрели на следователя и урядника.

– Бунтовать?! Да я вас!..

– Спокойно, ваше благородие. Это не бунт. Счас мы вас обоих щелканем и в речку бросим – потом ищите концы в воде. Ну так сколько же за молчание? Оружье-то отдайте нашим, ненароком пулять начнете, – издевался Бережнов.

– Хорошо, пусть уходят твои воины, – криво усмехнулся следователь. Широко зашагал по просторной молельне…

Побратимы сидели в амбаре под замком. Мерзли. Их тоже допрашивали, они сказали правду. И вот отец Устина зашел в боковушку, послышался голос следователя:

– Со своими что хотите, то и делайте, а Арсе оставьте в покое. Я с ним поговорю и те деньги верну, что заняли ивайловцы, – молчать будет. Запомни, волостной староста, что за Арсе вы с урядником головами отвечаете. Это все, что я хотел сказать. Ваша взяла. Но знай, волостной, что может и наша взять. Ваше здоровье, и я поехал. Денег от вас не надо. Прощайте!

Следователь и урядник уехали.

– Петр и Устин, выходите! Да поживее! – рванул Устина за рукав Яшка Селедкин. – Судить будем! – пританцовывал он.

– Та-ак! Супротив нас пошли! – двинулся на сына Бережнов.

– Не вас, а Тарабанова, – спокойно ответил Устин.

– Дэк мы вас в лоскуты испорем.

– Погоди, Степан Алексеевич, – поднялся Алексей Сонин. – Испороть мы всегда успеем. Но они правы, ведь вы присуждали Тарабанову смерть. А теперь пересуд, выходит, пороть будем тех, кто прав?

– Но ведь они предали нас! – гремел волостной.

– Нет, они не предали, а просто пошли в защиту Арсе, да и грязи в этом деле куча. Волками мы заметались, будто нас уже обложили. Кончать надо эту свару! Кончать – и весь сказ!

– Ты, Исак Ксенофонтович?

– Побратимов и Арсе не трогать, но наказать, чтобы держали языки покороче. Ежели второй раз предадут, то отрежем их.

– Ну, кланяйтесь в ноги, перевертыши! – прошипел Бережнов и ткнул под бок кулаком своего сына.

Побратимы молча поклонились.

– А теперь марш в тайгу, сколько людей от дела оторвали! А ты, Тарабанов, и ты, Зоська, боже упаси, что-то затеять. Не сносить вам голов.

Волостной старшина Степан Бережнов шибко гнал тройку. Потом пустил ее на рысь, задумался: «Норовист Устин. Против братии и отца пошел. Такого у нас еще сроду не было. Смел, змееныш. Ведь знал, что могут убить, посечь, а пошел. Чести у него не занимать. Но рановато зубки показал. Надо было учить, когда поперек лавки ложился, теперь труднее будет. Не хочет понять, что о нас не должно быть сказано ни одного плохого слова. Учить! И без того врагов много, а тут в семье завелся двоедушник».

Когда побратимы и Арсе уходили в тайгу, Бережнов сказал:

– Вот что, охотники, подумайте на досуге, что жернова каменные, но и те стираются. Отчего бы это? Как ни крепка гора, но размывается. Таежные законы вам ведомы. Теперь вы поняли силу нашей братии: ни сто, ни двести следователей ничего не узнают. А ваши сказки пущены на ветер. Так-то. А тебе, Арсе, доскажу: горестно нам, что такое случилось, горестно, но тех уже не воскресить. Уходите, охотничайте и не булгачьте больше народ. Прощены! Марш с глаз моих!

– А Тараканова я все же прикончу! – бросил Устин.

– Теперь вы навеки враги. Нашла коса на камень. Одно радует, что ты стрелок хороший, а то бы начал беспокоиться. Словом, поостерегись. Пока они не посмеют на тебя руку поднять, а потом все может статься.

У Бережнова в волости все спокойно. Чуть где шумок, он тут как тут: кого словами убедит, кого поприжмет, а кому и денег сунет, хлебам поможет беднякам. Рассуждал про себя: «Что та тройка денег? Ничто. Ан человек стал на тебя смотреть ласковее. Корми волка хорошо, и он в лес не убежит. Пустая это пословица, что, мол, сколько волка ни корми, а он все в лес смотрит. Пустая. Надо смотреть дальше своего носа». Но братию гонял, за малый грех наказывал. Не сносить бы голов побратимам, но они правы. Душой Бережнов на их стороне.

Другое беспокоило волостного, что кто-то предает его. Но кто? Макар? Так тот уже не живет делами братии, не знает ее дела. Кто-то свой? Не раз подпаивал Рачкина волостной, пытался узнать предателей, но тот даже в глубоком похмелье молчал. Была думка, что предают Красильников и Селедкин, его же доносчики. В прошлом году их накрыл урядник: насиловали девчонку из Ивайловки. Но сам же Рачкин сказал, мол, они просто баловались.

10

На подворье Безродного шум и суета, часто-часто стучали топоры, вжикали пилы. Купец строился во всю ширь. Открыл лавку. Торговал разной мелочью: мануфактурой, порохом, свинцом. Словом, всем, в чем нуждались мужики и бабы.

И готовился к выезду в Спасск. Нанимал желающих в обоз. Решил идти до перевала речкой, прорубить санную дорогу через перевал, а там выйти на Павловку и тележный тракт, который уже построили купцы от деревни Уборки до Спасска.

Обоз собран. Безродный, сидя в кошевке, наказывал:

– Ты, Груня, и ты, Васька, за псом следите, чтобы не сорвался. Кормите так, чтобы не сдох с голоду. Приеду – сам буду кормить. Может, забудет прошлое. Через еду и помиримся. Но главное, за стройкой следите, чтобы к моему приезду были готовы конюшни, сараи, овчарни, склады. Когда буду? Ежли все хорошо, то через две-три недели.

– Понятственно-с, Степан Егорыч, – угодливо кланялся лысый Васька-дворецкий.

– Учи Груню днем, да не вздумай перед сном ей читать Библию аль жития святых – узнаю, живьем в землю закопаю. А ты, Прасковья, с них глаз не опускай. Ведите торговлишку, как учил вас, дурней. Все ли понял?

– Как есть все. А насчет Груни, Христос с вами, свет Егорыч, не боитесь. Аль мы не понимаем, что и как-с? Все поделаем, так что на нашу барыню и тучка не упадет, черной тенью не накроет.

– Ну смотри, с тебя будет первый спрос!

Обоз ушел.

Федька Козин сидел на чердаке своего дома, слушал, что говорил Безродный, и любовался Шариком. Пес вымахал в матерого волка, только черного-пречерного, широкая грудь, сухой зад, сухие и длинные ноги. «Если такой прыгнет на человека… – Федька зябко повел плечами. – Все же стоит попытать».

Парень отправился с Ломакиным на охоту. Долго терзался в темном зимовье и решился. Сказал Ломакину, что занедужил, и ушел домой. Дома тоже прикинулся больным.

И, вот вечером, прижимая две кетины к груди и краюшку хлеба (утаил за ужином, с хлебом было плоховато), прокрался к забору. Подошел к столбу, к которому был прикован Шарик. Тихо свистнул. Грохнула цепь, пес зарычал. Федька остановился. Сумеет ли он такого злющего пса приласкать? Ведь пес уже и на Груню стал бросаться с грозным рыком.

– Шарик! Шарик! На-на! – позвал Федька пса. Бросил краюшку через забор.

Шарик хлеб съел, тихо заскулил. Заскреб когтями по дощатому забору. Федор бросил через забор кетину. Затем осторожно поддел доску топором, оторвал. В проем высунулась лобастая голова. Федька попятился. Шарик шумно потянул в себя воздух. Федька поспешно сунул еще одну кетину. Шарик хватил ее пастью и отнес к конуре. Вернулся, лизнул руку обретенному другу. Это было так неожиданно, что Федька ахнул:

– Вот это да! А ить он ничуть не злой! – Погладил Шарика по голове и стал ждать, когда он съест рыбину. Потом гладил и тихо говорил: – Эх, Шарик, добрый ты пес, был бы ты моим, но не продаст тебя хозяин. Он злой, он убивец. А Груняша добрая, здря ты на нее лай поднимаешь. Хорошая она. Жалко мне ее, ведь тяжко жить с убивцем-то? Маета, а не жизнь. Погоди, Безродный, я с тобой за все поквитаюсь.

Груня слушала этот разговор с Шариком, сердце замирало в груди. Федька замышлял что-то страшное! Закричать, людей позвать?

«Люди, как страшно жить! А еще страшнее умирать, – кусая губы, застонала Груня. – Что делать, у кого спросить совета?»

Пошла на цыпочках вдоль забора, стараясь не скрипеть снегом. Подошла к домику, где жили Васька и Прасковья, увидела его в комнате Прасковьи – перебрался Степанов дворецкий к забытой вдове. Груня только усмехнулась и заспешила в дом.

Всем наплевать, как живет и о чем думает днями и ночами Груня. Стали все противны до тошноты. Всю ночь металась, заснуть не могла. Уснула под утро с мыслью: «Пусть все бог рассудит».

В полдень вышла из дома. У колодца стояли бабы, о чем-то судачили. У каждой по два ведра на коромыслах. Они будут стоять часами, перебрасывая коромысло с одного плеча на другое. Увидели Грушу, смолкли. Значит, о ней говорили. Поклонились, заискивая. Одна из них пропела:

– Вот что значит жить за спиной хорошего мужа. Груняша, а мы ить совсем отощали, почти без хлеба, рыба да рыба.

Но знала Груня: отойдет от кумушек, много злого ей скажут в спину.

«Ну почему люди злы? – в отчаянии думала Груня. – Противно, ой как противно жить среди людей и не быть вместе с ними». Марфа тоже стала противной. Груня поняла, что она приласкала ее не без корысти. Все люди корыстны, злы! А может, пойти к Федьке и сказать ему: пожалей меня, идем со мной, вместе горе разделим… Нет, нет!.. Тогда она была дурочкой, а сейчас поумнела, и Федька ее не поймет. А потом у нее под сердцем лежит ребенок, Степанов ребенок.

Нет… И все же Груня тайком подходила к забору и слушала сладкие слова друга. Он говорил, что любит Груню, что тяжко ей живется. Но и только. Ни слова о том, чтобы убежать куда-нибудь с Груней. Но то, что он замыслил злое, и ради Груни, ей это было понятно.

Пес поправился, шерсть на нем залоснилась. Васька с Прасковьей пили запоем, махнув рукой на все, мужики и без приказчика споро строили сараи и загоны.

В пятницу третьей недели вернулся Безродный. Сбежалась вся деревня. Двадцать подвод везли товары, пастухи гнали коней, коров, овец. И все исчислялось десятками, сотнями. Враз в деревне стало шумно, колготно. Все ошалели от увиденного. Из работницкой вышел хмельной Васька. Спустилась из горницы и тоже вышла встречать мужа Груня.

– Принимай добро, хозяйка моя! – горделиво крикнул Безродный. Выскочил из кошевки и на виду всего народа обнял жену. – Как жили, как правили? Хорошо, говоришь? А ты чего, разлетай, пьяный? – повернулся Безродный к Ваське. – Ну погоди, разберусь я с тобой. Как здесь псина без меня? Погодите, погодите, а с чего он так раскормлен? Наказ мой забыли?

– Отчего же он раскормлен? Не понимаю-с. Уж точно-с сказать не могу-с. Этого, так сказать, никто не знает, – едва ворочал языком Васька.

Безродный метнул ревнивый взгляд на Груню, потом на Ваську. Шагнул к собаке. Пес напрягся, подался назад, и не успел Безродный взмахнуть плетью, как он прыгнул на него. Ошейник лопнул, грохнула цепь. Возчики и сельчане, наслышанные о свирепом псе, кинулись в сараи, за ограду, метнулись на забор. Пес ударил грудью Безродного, сбил его с ног. Упал Безродный на утоптанный снег, сильно ударился затылком, и на миг глаза его заволокло тьмой. Пес тоже не удержался на ногах, перевернулся несколько раз кубарем, вскочил. Не сразу понял, что свободен. Сел на хвост, закрутил головой. Ошейник больше не давил шею, не волочилась следом цепь. Растерялся пес. Если бы хозяин вскочил, закричал на него, начал сечь плетью, тогда бы он знал, что делать, но враг его лежал без движений. Безродный уже очнулся и через щелочки глаз пристально следил за псом. Знал, стоит ему пошевелиться, как тот бросится на него, и тогда – беда. Поэтому лежал и ждал, что же будет дальше. Голова мутилась от страха, но Безродный пересиливал его.

Вот пес кинулся было к раскрытым воротам, но потом вернулся к Безродному, обнюхал его и вдруг распустил хвост-полено, метнулся на улицу, на свободу, поскакал наметом в сторону рыжих дубков. Летел по снегу, едва касаясь его лапами.

Безродный вскочил, бросился к кошевке, выхватил винтовку, выбежал за ограду, тщательно прицелился и трижды выстрелил по собаке, но промазал.

Пес скрылся за дубками. Безродный бросил в кошевку винтовку, смачно выматерился, подошел к цепи, осмотрел сыромятный ошейник и заорал как безумный:

– В бога мать! Кто ошейник подрезал? Это ты, ублюдок? Спелись с Груней! Жития святых читали! Сжить меня со света договорились!

И, теряя власть над собой, зверем бросился на Груню. Ударил кулаком в грудь, Груня упала. Безродный пинал ее, топтал, старался угодить в лицо, в живот. Потом схватил Груню за косу, намотал ее на руку, поволок по снегу. Бросил у крыльца. Кинулся на Ваську. Васька закрыл лицо руками, творил молитву.

– Егорыч! – завизжал поросенком Васька. – Не грешен. Не читал Груне жития святых! Грешил с Параськой!

Мощный удар в челюсть оборвал этот крик. Второй удар в живот согнул его вдвое…

…Тяжело поднималась с земли Груня. Глаза ее дико смотрели в спину Безродного. Шатаясь, подошла к брошенной винтовке, взяла в руки, слизнула кровь с губ, смахнула волосы с глаз, крикнула:

– Убийца! Тысячу грехов бог с меня сымет, ежли я тебя торскну! Так сдохни же, собака!

Мягко клацнул затвор винтовки, патрон легко вошел в патронник. Безродный круто обернулся. Когда Груня кричала ему эти страшные слова, он стоял спиной, уже не топтал Ваську, а лишь пригнулся. Теперь он увидел, как хищный прищур ствола начал ползти к груди. Занемел, завороженно смотрел на маленькую дырочку в стволе. Оттуда должна вылететь его пуля. Невольно сравнил себя с убитыми корневщиками: на них вот так же смотрел этот страшный глазок. Представил, как в его тело вопьется пуля. Входное отверстие будет маленьким, а выходное настолько большим, что и кулак войдет, если пуля к тому же тронет его кости. Сперло дыхание. Хотел крикнуть – голос пропал.

Глазок ствола тянул к себе. И Безродный медленно пошел на Груню. Нет, нет, у него и в мыслях не было, чтобы броситься на Груню и спасти себя. Он был под гипнозом этого жуткого глазка.

На чердаке своего дома метался Федька. Он все видел. Он крутил в руках винтовку. Несколько раз ловил на мушку голову Безродного, но мушка прыгала, руки дрожали. Не попасть. Во рту сухо. А если попадет, там каторга, там смерть, его смерть. Струсил, струсил выстрелить в человека, пусть бандита, но все же человека. Застонал. Рванул себя за волосы, заплакал. Шарик подвел. Ушел Шарик. Вся надежда была на него. Федька откормил, ошейник подрезал, но все напрасно.

А во дворе застыла напряженная тишина.

Возчики, сельчане замерли в стороне, сжались в ожидании выстрела.

Груня взяла на мушку суровую складку мужа между бровей. Безродный про себя отметил, что правильно летает: пуля пройдет через голову – и все…

Груня положила палец на спуск. Он легко подался. Но после этого еще не будет выстрела. Это как бы предупреждение о выстреле. Сейчас надо чуть нажать на спуск, и тогда будет сделан выстрел. Точный, вон в ту самую складку.

Возчик Хомин, здоровенный, кряжистый, похожий на бурого медведя: и борода бурая, и глаза бурые, маленькие, красные; короткие ноги и длинные руки – вырвался из толпы, прыгнул на Безродного, подмял его под себя. Прикрыл своим могучим телом. Грохнул выстрел, вжихнула пуля над головами и ушла в сопку.

Безродный брыкнулся, но Хомин придавил его, как бревном.

О силе Хомина ходили легенды. Будто однажды в извозе конь не смог вытащить воз в крутую сопку, тогда Хомин распряг коня, сам запрягся и выволок воз в гору. Почесали тогда мужики затылки, крякнули. Кто-то сказал: «Хомин, на кой ляд тебе конь, ты сам бы мог воз тянуть». – «Неможно. Конь есть конь, а человек есть человек…»

– Охолонь чутки, потом отпущу, – спокойно сказал Хомин. – Не мечись, не мечись, могу и нутро вытряхнуть. Пошутковали – и будя.

Хомин отпустил Безродного. Федька снова начал ловить его на мушку, но все тщетно. Хотел выстрелить наобум, но когда нажал на спуск, то выстрела не произошло. Забыл снять затвор с предохранителя. Винтовка выпала из рук. Он упал на чердачную землю и заплакал. «Трус, трус…» – шептал дрожащими губами.

Груня сидела на снегу и отрешенно смотрела на людей. Потом на свои окровавленные руки.

– Откуда у меня кровь на руках? Я его убила? Да?

– Гад, довел бабу, рассудок потеряла! – зашумели мужики.

– Успокойся, жив твой бандюга, – подошел к Груне Шишканов. Начал поднимать со снега. – Вставай, простудишься. Помешал тебе его уторкать наш медведь Хомин. А надо бы! Бог и люди простили бы. А на руках кровя у тебя с лица твоего, запинал начисто.

– А ты кто?

– Просто человек. Твоему ироду помогаю богатеть.

– Прочь! Молчать!

– Ожил, скотина! Бей его, мужики, хватит, всю дорогу молчали!

Безродный схватил винтовку. Мужики подались назад.

– Стреляй, сволочь! – двинулся на Безродного Шишканов. – Всех не перестреляешь.

– Всех не буду, а вот тебя точно убью. Вижу, из какой ты породы.

– Кончайте. Замолчи и ты, Шишканов. Ведь пока сила на их стороне… Хлопнет – и весь сказ. Спишут тебя за бунт, как немало нашего брата списали, – остановил Шишканова Коваль.

– Правильно, Семен, в одиночку бурю не перекричишь. Вот соберемся все вместе, свяжем эту братию одной веревкой – и в море, – согласился Шишканов. – Погорячился я. У нас Тарабанов бандюжничает, здесь этот, а где власть, где правда?

– Правда, – усмехнулся Безродный. – Она вот, в моем кулаке. А кто кого свяжет, мы это еще посмотрим.

– Разгружай, мужики, хватит балясы точить! – закричал Хомин. – Чего нам в семейный спор встревать.

Вскрик Груни прервал споры. Она упала лицом в онер и корчилась от боли. Хомин подскочил к Груне, взял ее на руки, как ребенка, и понес в дом. Увидел Прасковью, крикнул:

– Теплой воды! Живо!

Хомин догадался, отчего так скрутило Груню. Его Анисья каждый год носила ему по ребенку. Он не звал баб-повитух: дарить им нечего – сам принимал роды…

Через час, когда возчики дружно разгружали товары, а Безродный издали смотрел на эту суету, вышел Хомин.

– Сволочь ты, а не хозяин, – сказал он. – Дите загубил. Скинула баба. Не ходи к ней, пусть спит, замаялась. Избил ты ее дюже. Шмякнуть бы раз тебе в морду – и стала бы лепеха. Да уж ладно, свое найдешь. От судьбы не открутишься.

– Спасибо, Хомин, что спас меня. Сколько за услугу?

– Просто не судьба, вот и спас. А за себя сам ставь цену, – усмехнулся Хомин. – Сколь твоя душа стоит, столь и ставь. Я тоже шел под пулю. Знать, в мою душу туда же прикинь.

– Так сколько?

– За извоз десятка в один конец да во второй столько же. Да за твою душу полста, дороже-то поди и не стоит. За бабу столько же, вот и в расчете. Да еще мою душу сюда прикинь этак рублев за десять.

– Дешево же ты меня и себя ценишь? – угрюмо бросил Безродный.

– Так уж сам думай, что ты стоишь и что я. По равности делил.

– Хорошо. Двадцать рублей за извоз, за мою душу две копейки, за твою – двадцать, за женку полста – и катись.

– Деньгу на руку. Може, ты прав, что твоя душа стоит две копейки. Може, зря я ее спасал. Премного благодарен, – поклонился Хомин, когда получил расчет.

Товары разгружали в склады. После разгрузки, короткого отдыха Прасковья пригласила мужиков на обед, большим половником наливала мясной суп в чашки. Все хвалили ее варево, добродушно подшучивали:

– С Васькой миловались? Ха-ха-ха! Он орет: «Я с Параськой!..» Ну, чудеса в решете!

Косматый мужик почесал затылок и сказал:

– А баба у Безродного хороша. И где только такую нашел? Везет же людям.

– Это Иуда Хомин помешал ей хрястнуть Безродного, – вставил свое слово Шишканов. – А кто он, Хомин? Будущий рвач. Ездит на Макаре Булавине, как на послушной кобылке, а тот помогает ему богатеть. Зверем стал. А раньше был человек доброй души. Может, та душа только таилась, хотела казаться доброй. Неспроста он заступился за Безродного. Ить стал чисто росомаха, все в свое гнездо тащит. Богомолом заделался. Смехота. А давно ли бога матюгал на все корки.

Хомин вошел незамеченным, подошел к Шишканову, схватил его за шиворот и как котенка выдернул из-за стола. Хотел выбросить его за дверь, но Шишканов выхватил нож и прошипел:

– Отпусти, пока кишки не выпустил!

– На первый раз отпущу. Ты ить мой сельчанин. А вы все дураки, кого слушаете? Хлопнула бы баба мужика – суды и пересуды, а вам еще деньги за извоз не заплатили. Думать надо. И скажу другое – этот Шишканов из бунтовщиков. Есть слых, что он бывал уже на каторге за убивство помещика. Так-то. Ему убить богатого человека – запросто.

– Ты боишься, что тебя когда-нибудь торскну? А ить торскну когда-то. Ты ведь меняешь кожу на глазах. Вот сбросишь свой выползок, и страшней богатея нам не сыскать.

Угомонились мужики. Споры, смех, крики. А когда Прасковья еще поднесла каждому по стакану водки, и Безродный стал добрым человеком. У кого не бывает свар семейных? У всех бывает. Даже короли с королевами ссорятся.

Федька на негнущихся ногах сполз по лестнице, закинул винтовку за плечо и крадучись пошел по следам Шарика. Шел и думал: «Почему я такой трусливый? Убей я Безродного, сколько бы людей в живых осталось. Если он правда убивает? Не могу выстрелить в человека. Потом будет всю жизнь сниться, как снился мне первый добытый изюбр. Но то просто зверь, а это же человек. Да не судьба, видно. А случись такое, как бы славно мы зажили с Груней! Но ведь меня бы забрали на каторгу. Знать не зажили бы…»

Федька прошел по следам собаки верст пять, остановился. «Зачем иду? Привести Шарика назад нельзя – Безродный убьет. Пусть его судьба рассудит». Постоял на вершине сопки, махнул рукой и вяло побрел домой.

Месяца через два Груня стала выходить на улицу. Вдруг они столкнулись с Федькой. Остановила его и спросила:

– Как же ты, Федя, ошейник подрезал, а дело до конца не довел? Думал, Шарик за тебя все сделает? Не вышло. Доброе дело всегда надо доводить до конца. Струсил? Знать, не любишь. Кто любит, для того ни тюрьма, ни каторга не страшны. Ведь тюрьма и каторга не вечны. Я бы подождала тебя.

Федька промолчал. Груня не дождалась ответа, обиженно дернула плечом и заспешила домой, поскрипывая легкими унтами по снегу.

Дома приказала запрячь в кошевку любимого Воронка, которого ей подарил Безродный, накрылась медвежьей полостью – и понес ее конь по накатанной дороге. Мимо проплывали сопки, темные кедрачи, курилось хмарью Пятигорье. Через час Воронок устало остановился у высокого крыльца Терентия Макова. Тот выбежал навстречу и затоптался на месте. Давно не была у него в гостях дочка. Из-за спины выглядывала дородная баба, «Пригрел чью-то вдовушку», – отметила про себя Груня, спокойно вошла в дом, бросила:

– Отошли бабу, поговорить надо.

Не снимая выдровой шубки, прошла в горницу: здесь пахло пихтовыми ветками, травами и медом. Защемило сердце. Снова в родном доме. Была бы жива мама. Нет, не родной это для нее дом. Села к столу. Поставила локти на белую скатерть и задумалась.

Терентий отослал супругу распрягать коня, сел напротив.

Груня устало посмотрела на отца, подумала: «Постарел, поседел. Как ни хороша жизнь, а если она неправедна, выходит тяжкой».

– Сказывай, как живешь? Рад ли такой жизни?

– Рад ли? Ни тебе радости, ни мне. И не могу понять, в чем же я грешен перед богом: жил бедно – было плохо, живу богато – снова душа не на месте.

– А почему же так?

– То долгий сказ.

– Вот я приехала тебя спросить: как мне жить дальше? Ведь я все знаю. Убийцы вы!

– Окстись, с чего ты это взяла?

– А с того, что мой Степан все во сне рассказывает. Даже рассказал, как он украл у нас муку, коней… Он ить во сне-то болящий. Трусит. Скажи, есть ли бог, который бы покарал вас? Есть или нет? Отвечай, тятя?

– Не знаю, ничего не знаю, Груняша. Одно знаю, что сгинем через Безродного. Это богатство нас и убьет. А как вырваться из лап Безродного, того не ведаю. Одно скажу, что найдет он свою пулю. Потому прошу тебя – живи тихо и мирно. Терпи. Бог терпел и нам велел.

– Я хочу убежать от Безродного. Денег приготовила, конь есть, винтовка, наган. Отобьюсь при случае.

– Не моги и думать. У Безродного по всей тайге глаза и уши. Под ним приставы и все уездные ходят. Сразу схватят. Везде найдет. Мало того, так и меня пришибет. А ить жить хочется. Чем ближе порог – тем милее жисть. Видится мне смерть. Страшусь я ее. Боюсь уходить в безвременье. Живи! Не уходи! Ждать оба будем. Придет час – вздохнем. Все, все будет наше! – в каком-то исступлении кричал Терентий Маков, бегал по горнице.

– Мне ничего не надо. Пойду нищенкой, но буду чистыми глазами смотреть на людей. Подадут кусок хлеба – и хорошо.

– Не ври, Груняша, не ври! Кто раз познал сладость власти, сладость сытной жизни, почета, тот уже не сможет жить прежней жистью. Это словеса и не больше. Жди, терпи, придет час…

– А если я его хлопну?

– Неможно. Нет! Нет! Не смей! Что же тогда будет, он убивец, ты тожить? Нет. Верю, скоро сгинет Безродный. Скоро!

– Ты прав, все словеса: не смогу я быть нищенкой, не смогу и убить Безродного. Пусть все идет по воле судьбы! О том мне трындит каждый день Марфа Козиха, будто вы с ней сговорились. Знать, ваша правда. Чья это у тебя баба?

– Пригрел сиротинку. Из переселенцев будет. Только приехали – мужик надорвался и умер. Потом двух девочек корь задавила. Взял к себе. Хорошая хозяйка, чистая, работящая. Чего же мне еще надыть? Только бы жить, ежли бы не нудьга душевная!

– Ну, я поехала. Конь отдохнул. Ты уж прости, не могу я после мамы сидеть рядом с мачехой. Прости.

Уехала Груня, так и не разрешив своих сомнений. Да, прав отец, от такого волка не уйти. Найдет под землей. Решила молчать, таиться и ждать…

Глава пятая

Макар Булавин

1

Над тайгой гулял ветер, и в тайге гулял ветер. Басом гудел в морозных сучьях, стонал в дуплах, выл и попискивал. Он, крылатый, раскачивал тайгу, широкую и заснеженную, гнал поземку. Но не мог он сдуть им же прибитый снег с сопок. Снег лежал на пнях-стариках, которые надели высокие боярские шапки: одни прямо, другие лихо их сдвинули набок, третьи насунули на самые брови и оттого казались еще более хмурыми. Снег забивался в косматую хвою – грел ее. Змеился по сучьям, грядами лежал перед хребтами.

И вот в эту ветреную и загадочную тайгу мчался Шарик. Шел широким наметом, радовался обретенной свободе. Вихрился снег под сильными лапами, навстречу неслись ветер и тайга. Зов предков, волков, звал его в эти дебри.

Верст двадцать отмахал пес. Потом перешел на рысь. Затрусил по лезвию сопки, где ветер был еще сильнее. Остановился, заколебался. Что-то непонятное творилось с ним. Звала тайга. Сколько здесь шири и свободы! А собачий инстинкт тянул домой. В тайге столько незнакомых запахов, звуков – они пугали, настораживали.

На вершине сопки от сильного порыва ветра грохнулся кедр-сухостой, отстоял свое. Дерево подмяло под себя молодую поросль, подняло столбы снега. Пес метнулся от страшного грохота, влетел в распадок, затем выскочил на сопку. Остановился. Сел на хвост-полено, поднял морду в небо, где метались гривастые тучи, где висело холодное солнце, и завыл. Тугой, протяжный вой рванулся по ветру, прошел над сопками и распадками, упал и зарылся в снегу. Пес послушал, послушал, покрутил головой, будто хотел дождаться ответа у неба, но оно молчало. Покрутился на месте и снова провыл. И в ответ раздался чужой и зловещий вой. В нем звучало голодное и смертельное предупреждение. Он понял язык своих врагов – надо бежать. Побежал.

Следом катилась лавина серых волков. Январь – время волчьих набегов и свадеб. Волчья стая дружно мчалась за собакой. И они поняли ее язык. Что-то в нем было собачье. Волчье и собачье. Да пусть даже и волчье – убить и съесть соперника, убрать лишнего с дороги. Соперник явно молод. Нет той матерой густоты в его вое. Нет угрозы, а есть мольба. Просителям в тайге тяжко жить. Волки шли полукольцом, хвосты наотлет, хруст снега под лапами, голодное подвывание. Они надеялись, что пес начнет кружить, как это часто делают косули, изюбры, неопытные собаки, но он уходил по прямой. Это уже шло от волков. Только прямая может спасти. След был как струна, лишь отворачивал от деревьев. Сейчас Шарик был в силе, он был сыт и надеялся уйти от волков. Но эти звери, опытные бегуны, возьмут измором. Ведь как ни скор на ногу изюбр, но они и его догоняют благодаря выносливости и хитрости. И наверное, не уйти бы собаке, если бы под сопкой не прогремел выстрел. А рядом с Шариком, гремя валежником, серой тенью проскочил раненый изюбр. В ноздри волков ударил запах крови. И враз умолкло завывание. Значит, волки выскочили на след раненого изюбра. Секунда, другая – и вой с новой силой раздался позади, теперь в нем еще явственнее слышалось звериное торжество. Волки пошли по следам изюбра. Вой начал удаляться, потом затих за сопкой, развеялся по ветру – волки ушли за подранком. Потом Шарик услышал вдали хлесткие выстрелы. Это охотник настиг волков и расстреливал их.

Пес остановился. Снова в душе сумятица и неуверенность. Упал в снег и начал хватать его запаленной пастью, часто-часто хакать. Отдохнул. Чуткий нос уловил знакомый запах – по орешнику напетлял заяц. Уж зайцев-то он знает, десятки съел. Он помнит, как легко их ловить: прыжок-два – и готов зайчишка. Жамкнул раз челюстями – и пируй. Те зайцы, которых приносила им мать, были полуживыми. Пес обнюхал обглоданную осинку, оставил на ней метку – помочился, начал распутывать следы. Никто его этому не учил.

Шаг, другой. Пес повел носом. Запах острее – значит зверь совсем близко. Но где? Вот здесь косой сделал петлю, затем прыгнул в сторону и затаился под елью. Он видит пса, но сидит и ухом не поведет: весь белый, лишь кончики ушей черные. Раскосо ловит каждый шаг врага – в глазах страх и настороженность.

Пес верхним чутьем пошел на зайца. Вот он сжался в пружину и прыгнул. Но косой тоже не дремал – он взвился вверх под самым носом пса, перепрыгнул через него и снежным комом покатился в гущу орешника. И тут же исчез из глаз. Пес опешил. Как же так? Тех он брал с ходу, а этот вон как прыгнул. Взлаял, бросился следом, но тут же уперся в стену шеломайника. Чаща была настолько густа, что собаке не пробиться. Он замешкался у орешника. А косой сидел себе за валежиной, прядал ушами и не трогался с места. Даже пес его видел. А как взять? Шарик злобно метнулся в чащу, начал рвать зубами кусты, но они, мерзлые, крепкие, трудно поддавались. Пес залился в неистовом лае. Но заяц-старик мало обращал на этот шум внимания. Пусть, мол, себе лает, а я передохну в кустах. Видимо, это чаща не раз спасала косого. Кто-то уже раньше грыз и рвал эту чащу, но напрасно. Долго ярился пес, кружил вокруг чащи орешника, но не мог найти нигде лазейку. Поярился, устал. Потерял интерес к зайцу, затрусил в тайгу. Теперь он уже не бежал, как вначале, без цели. Он трусил и высматривал, кого бы поймать на ужин.

На снегу глубокие вмятины. Аккуратные, след в след. Таких следов пес еще не встречал. Но инстинкт предков-собак и предков-волков подсказал ему, что этот след самый страшный в тайге. Горе тому, кто посмеет войти во владения хозяина этого следа. Здесь у него пасутся кабаны. Тигр не дает волкам нападать на его табун, сечь молодых чушек и поросят. Это все – его. Сбоку прошла наторенная кабанья тропа.

Табун направлялся на новые кормовые места – в дубняки. В том году был хороший урожай желудей. Шел за кабанами и тигр. Вот у валежины страшный зверь оставил пахучую мочу, чтобы другие звери знали, что здесь прошел он. Волки и собаки всегда спешат уйти от этого следа. Лишь собаки-тигрятницы не поджимают хвосты, они смело бросаются по следу тигра, зная, что за ними идут друзья-охотники. Но такие собаки очень редки. На кабана или изюбра тигр делает обычно всего один прыжок, а если промахнется, не бросится следом, тут же отойдет в сторону, даже не посмотрит вслед счастливцу, безразлично этак зевнет: не поймал, ну и ладно, вдругорядь поймаю. Но вот когда выйдет на след собак или волков, то будет бежать следом и пять, и десять верст, пока не устанет. Только самые сильные и молодые могут уйти от него.

Пес рыкнул от страха, метнулся от следа и тут же угодил лапой в лунку: это под снег на ночь забрался рябчик, и Шарик наступил птице на хвост. Рябчик с шумом вылетел, обдал собаку снегом. Сбоку вылетел другой, третий – и началось: фыр-р-р-р-р! Фыр-р-р-р-р-р-р-р! Фыр-р-р-р!

Метнулся пес в сторону, поджал хвост и сломя голову сиганул от страшного места, от тигрового запаха, от этого жуткого фырканья. Ведь ему не приходилось в своей короткой жизни видеть тигров, рябчиков. Кто знает, может быть, эта фыркающая тварь и есть тот, кто так страшно пахнул. Врезался в дерево, но забыл о боли, рванулся вниз по распадку, где брала свое начало Павловка, которая рождается из тысячи ключей и ручейков, питающих эту бурную с хрустальной водой речку. Шарик выскочил на прилавок высокой сопки и застыл. Вокруг косматая ширь тайги. Буруны сопок. А на косогоре полосатый владыка дрался с бурым медведем-шатуном. И не понять, что остановило собаку: страх или любопытство.

Тигр рвал медведя, летели по ветру бурые клочья шерсти. Медведь рвал тигра, тело его покрылось кровавыми полосками. И вот исполины-бойцы поднялись на задние лапы, всю мощь и всю силу своих лап и зубов обрушили друг на друга, заревели, сотрясая горы. Медведь ударом мощной лапищи сбил тигра с ног, тот юзом скатился с сопки, но, несмотря на свой огромный рост и вес, он гибкой кошкой вскочил, рванулся на медведя, цапнул его лапой за бок. Раздался истошный рев, медведь упал, тигр прыгнул ему на спину, вонзил клыки в загривок, но медведь, оставляя лоскуты кожи в зубах тигра, вырвался. Снова они стали друг против друга, ощерили клыки, враз зарычали. Владыка уссурийских дебрей медленно приседал для последнего прыжка. Медведь начал медленно подаваться назад; ставя лапы вкривь, под себя, чуть сбочась, отходил, сдавался. Царь требовал покорности – и медведь покорился. Резко прыгнул в сторону, сбил грудью гнилую ель, бурым комом покатился вниз.

Владыка рыкнул, поежился от боли, лег, чтобы зализать свои раны. Лег победителем, лег, как и прежде, царем.

Пес поспешил оставить это страшное место. Теперь он знал этих зверей, знал, кто царь, а кто подданный, узнал и тот запах. А те, что фыркали и взлетали, против этого мошка.

Бежал Шарик быстро и долго. Влетел под раскидистый балаган виноградника, чтобы здесь перевести дух. Но из дупла старой липы ему на спину свалился кто-то неизвестный? Уж так ли неизвестный? От него пахло почти тем же запахом, что и от владыки. Разве чуть послабее. Дикий уссурийский кот вонзил когти в спину собаки, вспушил свой грязно-серый хвостище, противно зашипел, замяукал, тремя лапами впился в кожу псу, а четвертой рвал ему уши, лоб и все норовил вырвать глаза. А в дупле пищали котята.

Пес от страха и боли, как заяц, перевернулся через голову, прокатился на спине, чтобы сбросить кота, но тот, как клещ, не отпускал его. Бросился Шарик в куст таволожки. Инстинкт самосохранения подсказал ему, что только там можно сбросить с себя врага, который оседлал спину. Так делали его предки, так делать должен и он. Морозные прутья отбросили кота в сторону. Он отряхнулся. Встал боком к убегающему псу, грозно зашипел. Серый, в темных крапинках, под цвет зимней тайги. Но как только пес скрылся за сопкой, кот метнулся в дупло: малыши звали к себе. Пришелец больше не придет к их дому. Наказан.

Долго бежал пес. Выбился из сил. Лег на снег. Но тут сбоку что-то треснуло – пес вскочил, бросился в сторону. Остановился, долго нюхал зыбкую тишину. Но ничем угрожающим не пахло. Кто-то прошуршал снегом – снова настороженность.

А тут пришла ночь. Ночь, одиночество и страх. Давила ночной тишиной тайга. Ветер утих. В Шарике снова проснулась собака, которая хотела бы услышать голос доброго хозяина. Но где он, этот хозяин? Эх, попасть бы в деревню, лечь в свою конуру и спокойно закрыть глаза. Уснуть без тревог и волнений.

Пес все чаще и чаще стал поворачивать голову назад. К Федьке бы, лизнуть его теплые руки…

Старые, опытные собаки уходят домой прямой дорогой, потому что они хорошо знают тайгу, таежные тропы. Но Шарик еще новичок в этой тайге – от страха бы спастись, не до познания пока. Он может вернуться домой только своим следом. Но на его следах столько опасностей! Наверно, его стережет кот или тигр, или поджидают волки.

Пес заметался, сбежал в распадок, кинулся вверх по ключу. Вскарабкался на крутую сопку, сел на ее вершине и завыл.

– Ив-ии-ив воуууууу! – стал звать далекого друга.

– У-у-у-у-у, – прогудела тайга, отозвалось разбуженное эхо.

Пес взъерошил шерсть на загривке, попятился от эха. Но бежать уже не мог. Лапы стали тяжелыми, спина прогнулась от усталости. Слабо тявкнул и смолк. Над головой висел бисер холодных звезд. Луна забралась в крону косматого кедра, грелась в его хвое. И пересилив страх, пес снова протяжно завыл. И уже не мольба, не стон были в его вое, а злоба и отчаяние. Злоба на весь мир, который так страшен и зыбок, на все, что его окружало. В отчаянии он готов был схватиться на этой сопке с любым – пусть идут. Он найдет еще силы, чтобы драться, драться и победить.

Из-под горы отозвался одинокий волк. В такое время и одинокий? Значит, он либо болен, либо глубокий старик, поэтому и не пошел за брачной волчицей. Сильные и молодые отогнали. Отступил, чтобы остаться жить хоть один день, одну ночь. И пес услышал в его голосе слабость, даже страх. Волк тоже у кого-то просил защиты. Роли менялись. В сильном, хоть и усталом псе просыпался кровожадный волк. Волк, которому ничего не стоит съесть своего собрата.

Пес ответил угрожающим воем. Ждал ответа. Но его не было. Враг не ответил на вызов. Провыл еще раз, в ответ – молчание. Волк струсил, по голосу узнал о силе соперника и поспешил уйти от него. Такова судьба слабых зверей в тайге. Они рады довольствоваться малым, лишь бы жить. И повыть на луну во весь голос нельзя – убьют. Лучше убежать на своих ногах, чем оказаться у сильного в желудке.

Пес сбежал с сопки и затрусил по распадку, все больше забирая в сторону реки Щербаковки. Он враз преобразился. Откуда взялась смелость, сила? Нет, не пугали его больше шорохи и треск чащи, он сам шел на них. Конечно, не очертя голову. Осторожно, по-волчьи. Впереди промелькнули три зверька. Гибкие, верткие, они разом зашипели на собаку, зафыркали. Пес рванулся с места, выбросив вперед комья снега. Смерчем налетел на растерянных харз-куниц. Они только что задавили маленькую кабарожку и теперь пировали. А имеет ли право слабый пировать на глазах сильного? Нет. Пес враз разметал хищниц, на ходу поймал замешкавшуюся харзу; предсмертный зевок – и харза задохнулась в пасти пса. Он швырнул вонючую на снег, где она подергалась и замерла. Бросился к растерзанной кабарожке, впился зубами в парное мясо и жадно, с рычанием начал есть. Наконец-то и он насытился. Две харзы пошипели на пса, но скоро ушли от опасного врага по вершинам деревьев.

Кабаргу Шарик съел в один присест, тем более что от нее осталось не больше половины. Ведь кабарожка и пуда не потянет. После суточного голода такому большому псу половины маленького оленя не хватило. Передохнул он и лениво взялся за харзу. Десяток раз жамкнул, разорвал и проглотил вместе с костями. Волчья привычка: поменьше жевать, побыстрее спрятать добычу в желудок, не то вырвут из зубов собратья. Да и харзы, когда поедают добытое сообща, также спешат насытиться побыстрее. Шипят, дерутся, рвут друг у друга из зубов куски мяса – в такой колготне могут съесть мяса в два раза больше своего веса. А потом расползутся по дуплам и будут дремать двое суток подряд. Зверь всегда наедается впрок.

Вот и пес после обильной еды разрыл под липой снег, свернулся калачиком и сладко задремал. Но спал чутко, настороженно, по-звериному. Видел собачьи сны в коротком забытьи: он то убегал от кого-то, поэтому лапы его дергались во сне, то злобно рычал, наверное, видел ненавистного хозяина, то тихо поскуливал, словно ласкался к кому-то.

Проснулся оттого, что кто-то настойчиво стучал по дереву. Пес рыкнул, вскинул темные глаза с желтыми обводами на вершину дерева, увидел дятла. Вскочил. Дятел испуганно присел на хвост, оттолкнулся лапками и взлетел, предупредил тайгу об опасности: трык! трык! трык!

Пушистая белочка спрыгнула с дерева, поднялась на задние лапки, быстро поводила головой по сторонам, но не заметила ничего опасного – знать, наврал дятел – и поскакала по снегу в поисках корма. Орешки есть в складках желтокорых и черных берез, туда их прячут дятлы про запас. Но пока надо искать шишки. Быстро заработала лапками, разметала снег по сторонам, выхватила целехонькую шишку, парную, как баба булку из печи. Взяла в лапки и быстро начала доставать ядреные орешки острыми зубами. Вкуснота! Хорошо! Даже глаза от удовольствия закрываются. Вот белка постучала зубом по следующему ореху: гудит как пустая бочка – не стоит зря время тратить, надо брать орех с зерном.

Пес пристально следил из-за дерева за пушистым комочком. Прицеливался, чтобы взять его половчее. Припал на лапы, уши прижал, затаился. А белочка знай себе спокойно занимается своим делом. Пес не выдержал и пополз на животе. Прогудел кедр, загомонили деревья от ветра. Упала серебряная пыль на шубку белочки. Зверюшка чуть затревожилась, подняла голову: тайга зря не гудит. Встретилась глазами со страшным зверем, черным, огромным. «Гур-гур-гур!» – испуганно закричала и метнулась на кедр. Шишку псу оставила. Жалко было оставлять, там так еще много вкусных орешков. Но жизнь дороже.

Пес подбежал к шишке, нюхнул: пахло смолой и белкой, а что толку!

– Цок-цок-цок! Гур-гур-гур! – начала бранить с дерева пса белочка: мол, не дал поесть, нечестно отбирать чужую добычу, это моя шишка. Пес тявкнул. Настоящий волк не станет голос подавать неведомо кому. Себя раскрывать. Но что делать, привычка собачья не забыта – облаивать каждого, кого не можешь достать зубами. Должен бы прийти охотник и добыть найденное псом. Но где он?

По ловушкам шел Устин. Он услышал лай собаки и насторожился. Откуда здесь собака? У них их нет. Не берут. Боятся, не попали бы в ловушки или капканы. Устин поднялся на взлобок, остановился, убрал сосульки с усов. Лай слышался далеко. Знать, кто-то из охотников зашел в их угодья. Пусть себе ходит, только бы не стал варначить и вытаскивать из ловушек колонков. За это можно свободно получить пулю в спину. Таков закон тайги. Идешь по чужому путику, нашел в ловушке убитого колонка или соболя, вытащи, ловушку насторожи, а добычу повесь в развилку куста, так, чтобы охотник сразу увидел трофей. Постоял Устин, подумал и пошел от лая в свое зимовье. Здесь уже собрались Арсе, Журавушка и Петр.

Устин рассказал, что слышал лай.

– Похоже, собака лаяла на белку. С ленцой, без азарта.

– Белки мало, только и можно взять с собаками, – проговорил Журавушка. – Что добыл?

– Двух соболей взял капканами. А вы?

– Да тожить хорошо, по соболю и три колонка.

– Завтра я сбегаю на лай-то, мало ли кто сюда забрел. Может, заблудился. Ить тут зимовья-то нет на сто верст, – сказал Устин и начал разуваться…

Пес еще долго облаивал белку. Потом бросил и затрусил прочь.

Ветерок принес запах фыркающих птиц. Пес теперь уже понял, что эти птицы не опаснее белки, и начал подкрадываться. Ночь прошла, кончался день – есть снова захотелось. На всякий случай опустил хвостище, поднял шерсть на загривке. Подкрался к лунке в снегу. Понюхал ее – и бац на лунку лапами. А рябчик вылетел сбоку, с шумом поднял клубы снега. Пес прыгнул на другую лунку, но снова промах. И тут началось такое фырканье, что пес заметался от одной птицы к другой. Пытался на лету поймать. Но этому еще надо научиться. Налетел на дерево, потом на куст орешника, чуть глаза не выколол. Гавкнул два раза и бросил никчемных птиц, которые так дико фыркают.

Ночь провел под скалой. Там сочился родничок. Пес пил воду и дремал на подстилке из старых листьев. Тепло и тихо. Конечно, будь он волком, не дремал бы ночь, а шел бы на охоту. Ведь все хищники добывают в основном корм ночью, когда кабарожки выходят поесть мох на елках, изюбры попастись на вейнике или аралиях. Кабаны тоже ранним утром выходят на пастьбу. Да и на лежке по свежим следам можно быстрее натропить на след.

Утро разгоралось. Из-за сопок выползло красное солнце. Подожгло небо. Стучали дятлы, цвиркали поползни, пищали синички, гомонили снегири.

Пес пытался поймать какую-нибудь из мелких птиц, но скоро понял, что тех, кто летает, добыть трудно, а вот тех, кто бегает, легче, но надо и здесь быть осторожным, иметь сноровку.

Пес вышел на ловушку. Вот и добыча. Рыжим комом лежал мерзлый колонок. Не понять псу, чего это его туда занесло? Однако постоял, подумал и выдернул его из-под давка. Тут же начал есть. Колонок был невкусен, вонюч, но голод не родная тетка – будешь есть. Съел. Снова затрусил по путику. Еще один колонок… Хороша тропа, на ней можно и поесть. Но что это? Под корнем дерева виднелся кусочек мяса. Но перед мясом стояла какая-то железина. Пес потоптался, покрутился, сунул нос в эту железину, капкан подпрыгнул и сжал свои челюсти на морде пса. Он завизжал, сбил лапами с морды капкан, поджал хвост и во весь дух припустил по путику.

Сзади послышались выстрелы. Шарик свернул к развилке речки. Здесь много было колонковых следов, густо натропили белки. Взлобки сопок рыжели дубками, орешником, зелеными массивами кедра. На берегу речки стоял дуплистый тополь. В стволе его темнел лаз, из лаза курился парок. Пес встал на задние лапы, обнюхал лаз. Запах знакомый, едкий, густой – запах медведя. А что, если…

Пес обежал тополь, снова поставил лапы на дерево и громко взлаял. Так делали собаки, когда звали к себе охотника, но так бы не сделал волк. Конечно, и волки лают – волчица, когда хочет предупредить свой выводок, или волчата, когда потеряют мать. Но лай их отрывист и чаще заканчивается воем. Но они никогда не облаивают зверя. Если бы они лаяли, то охотники давно бы их перебили. Добычу берут молча, долгой гоньбой и засадами. Когда идут стаей, то воют, взлаивают, потому что тогда они не боятся даже тигра.

В дупле было тихо. Пес залаял громче, чаще. В дупле кто-то зашуршал гнилушками. Пес поднял яростный лай. Раздался рык зверя. Утроенный пустотой дупла, он был сильнее грома. Из пролаза вывалился белогрудый гималайский медведь. Злюка и забияка. Бурый медведь куда добродушнее, чем этот чертенок. Утробно рыкнул и ринулся на собаку.

Шарик замешкался, медведь успел шлепнуть его лапой по боку, отчего пес, кувыркаясь, слетел с обрыва речки. Шлепнулся на припорошенный снегом лед, прокатился по нему юзом. Этот удар был похож на удар палки или бича его бывшего хозяина. Взъярился пес. Забыв о боли, рванулся на медведя, тот прыгнул ему навстречу, но пес отскочил. Благо, на льду было мало снегу, не торчали кусты, а то поймал бы зверь собаку, разорвал бы своими мощными лапищами. Пес нырнул мимо медвежьих лап, с ходу рванул его за «штаны», так что брызнула кровь, на снег полетели клочья шерсти. Клыки у Шарика что шилья. Еще совсем молодые, не притуплённые, рвали по-волчьи. Ахнул медведь, сел на зад, выбросил вперед лапы, но пес ловко увернулся и еще раз «починил» клыками бок косматому черту. Медведь заревел от ярости, кинулся с рыком на пса. И тут началось: медведь гонялся за псом, скользил лапищами по льду, падал, ревел, а пес, словно челнок, проскакивал мимо его лап, хватал зубами за что попало, давился шерстью, ярился от крови медвежьей.

Пес понимал, что ему не задавить эту зверину. Но сказалась собачья привычка держать зверя. Понимал он и то, что если попадет в лапы косолапому, то тот разорвет его на части. Но понимая, наступал все яростнее.

Наконец медведь запалился. Прижался задом к обрыву и плаксиво заревел, начал хватать камни, куски глины передними лапами и бросать их в надоедливого пса. Сделает рывок, отгонит пса и снова задом к берегу. Но и здесь нет покоя. Медведь метнулся на берег, потом на тополь – там он видел свое спасение. Но пес успел поймать зверя за «штаны» и не отпускал его. Однако медведь не остановился, взлетел на тополь. Пес не разжал зубы и волочился следом за медведем. И лишь когда тот оторвал его лапы от земли, он отпустил зверя и больно ударился о корпи тополя. Еще сильнее рычал, лаял. Начал грызть зубами корни, рыть лапами стылую землю, будто хотел повалить тополь.

Медведь же ловко примостился в развилке тополя, уркал на пса, порыкивал, чавкал, тянул губы. Не слезал, застыл черной глыбой на дереве. Понял, что нет противнее на свете зверя в тайге, чем собака. Ему не раз приходилось драться с собратьями, даже с тиграми, но там сила ломала силу. А здесь? Право же, нечестно. Не сходится для праведного боя, а цапает за зад, за бока, в лапы не дается. Разве ж так можно? Раз нападаешь, то дерись, не будь увертышем.

Наконец и пес устал. А медведь уже и не уркал: пусть себе гавкает. Только бы охотника не привел за собой. Но вот и пес замолчал. Отошел от тополя. Но стоило медведю пошевелиться, как он снова бросался к дереву, начинал лаять. Медведь совсем притих. Пес оставил несбыточную затею и затрусил, чуть кособочась, на взлобок сопки. Хрупал снег под лапами, дремала тайга.

На пути попадались мыши, пес ловил их. Но они не утоляли голод. Хотелось поймать кого-нибудь покрупнее. Прошел мимо еще одной берлоги. Но не стал поднимать медведя. Погонял зайца. Этот оказался глупее. Взял быстро. Съел. Теперь можно и передохнуть.

Пес становился волком. Когда гнался за зайцем, уже ни разу не взлаял.

Пахнуло колонком, когда солнце начало падать за горы. Пес бросился по следу, низко опустив нос. И мышковавший рыжий бесенок метнулся от него. Пес в несколько прыжков догнал колонка, но тот, не успев взбежать на дерево, юркнул под корень дуба. Пес быстро разметал снег, разгрыз корни, просунул морду в лаз, поймал колонка за хвост, но хвост вырвался из зубов. Тогда пес еще больше расширил убежище зубами и лапами, достал колоночью лапку и выдернул его из временной крепости. Колонок пронзительно заверещал, извернулся и хватил острыми зубами за щеку пса. Тот икнул от боли, сильно тряхнул головой и отбросил прочь зверька. Но тут же схватил его за спину и придушил. Наступил лапами на тушку, разорвал ее надвое и не торопясь съел. Слизал бусинки крови со снега, еще раз обнюхал разрытое убежище и побежал дальше.

2

На подворье Безродного людно, шум и суета. Работы всем по-за глаза. Раскладывался товар по амбарам и складам, в лавке. Скот загонялся в стойла, кони – в конюшни, овцы – в овчарню. Хозяин скупал сено, пушнину, панты, продавал колей, товар. В его лавке сейчас можно было взять все. Нанял еще двух приказчиков. Шустрые, юркие, как хорьки, они предлагали дорогие товары, пряности, сладости: «Хочешь – изволь-с. Сколько-с вам отвешать сахару, сколько налить спирту? У нас честь по чести-с. Но пожалуйте-с поставить крестик аль свою фамилию в долговой книге. Читать-с можете, а считать-с? Тоже можете? У нас не будет обмана. Долговая книга-с – это наше лицо, наша душа-с».

И еще одно доброе дело сделал Безродный, чего же не сделать ради своих: за тех, кто был должен купцам в Ольге, рассчитался, перевел долги их себе. Так надежнее, да и товар брать ближе. И хозяин он покладистый, должников не очень прижимает. В этих местах самый дорогой товар – гвозди, стекло, краска, соль. С мануфактурой проще, но все же и ее выгодней взять у Безродного, чем тащиться в бухту Ольги. К Безродному тянутся со всех ближних деревень. Безродный – царь и бог. Казалось бы, жить и жить. В тридцать лет такое иметь! Но не знали люди, как он был богат раньше. А тут?

– Ты скажешь наконец, какая это сволочь подрезала ошейник? – в какой уж раз пытал он Груню.

– Откуда мне знать. Мало ли людей злых на тебя.

– Снюхалась с кем – узнаю, обоих порешу!

– Я-то нет. Но вот ты, люди поговаривают, со многими уже снюхался, а я молчу.

– За это и хотела меня хлопнуть?

– Не за это, сам знаешь за что – за то, что зверь ты, за побои. Еще раз тронешь – убью. Другой раз медлить не буду. Благодари Хомина, быть бы тебе на погосте.

– И все же хотел бы я знать, какая это тварь против меня зуб точит? Может быть, Турин?

– Не пытай, не знаю я кто. Спроси у ветра и ночи.

– Так ли?

– Знаешь что, а не расстаться ли нам? Ты мне не веришь, я тебе не верю, а раз веры нет – зачем такая жизнь?

– Нет, нет! Что ты?! Жить будем, сама говорила. Жить будем. Груб был, винюсь, но все это от ревности. Прости меня. Сам не знаю, как получилось, вне себя был. Пойми, без тебя мне все это без проку. Одному мне ничего не надо. Хочу с тобой побывать в городах больших, людей посмотреть и тобой покрасоваться. Ради тебя все это.

– Понимаю, хорошо тебя понимаю, но и ты меня пойми: стыдно мне слышать, когда люди говорят про тебя такое…

– Пусть себе чешут языки.

– И другое подумай: не правду ли тебе нагадал Цыган? Ты пса в упор стрелял и промазал. Стрелял – снова промазал. Или стрелять разучился? Неспроста все это!

– Вот и я так думаю. Никогда не боялся никого, а собаки этой боюсь! Убей бог, боюсь. Наговоры – ерунда. Страшит предсказание Цыгана. От судьбы, говорят, не уйдешь!..

И все-таки он решил проверить, что стало с собакой. Шел по следу до того места, где волки взяли ее след, и с облегчением захохотал:

– Брехло ты, Цыган, вот она, моя судьба, слопали ее волки!

Спокойно пошел назад. С Груней он теперь постарается жить в мире да любви. Глядишь, все и обойдется. Ведь все раздоры и начались из-за этой паршивой собаки. Но внутреннее беспокойство не оставляло.

Над тайгой широкими кругами летал орлан. Безродный вскинул винтовку, тщательно прицелился и выстрелил. Орлан сложил крылья и камнем полетел к земле. Рухнул на каменный бок сопки, скатился вниз, распластал метровые крылья по снегу, умер. Безродный подошел, тронул птицу носком унта, невесело усмехнулся.

3

Вот уже седьмой день метался пес по тайге. За три последних дня он не поймал и мыши. Хоть и потомок волков, а не умел еще толком охотиться. Вчера увидел на косогоре медвежонка-пестуна, которого, наверное, выгнала медведица непонятно за что. Если бы осторожно подобрался, задавил бы, но он полетел на него сломя голову, с лаем. Тот сразу на дерево – попробуй возьми.

Понурив голову, поплелся дальше и вдруг увидел большой табун кабанов, который пасся среди редких дубов по склону сопки. Кабаны рыли крепкими носами снег, землю, поднимали листву, искали желуди. Весь склон был в порытиях. На этот раз пес не бросился очертя голову, обошел табун, лег у валежины и стал ждать.

Кабаны темной тучей шли по склону. Повизгивали поросята, среди них попадались рыжие – поздний помет. Над стадом возвышался огромный секач. Самый чуткий и самый сильный зверь. Два крупных подсвинка затеяли игру. Они брыкали сухими ногами, пытались поддеть друг друга под бок носами, сбить с ног. Катились к псу. Его била мелкая дрожь, но он сдерживал себя, не хотел и на этот раз остаться без добычи. И вот подсвинки рядом. До двух пудов каждый. Пес прыгнул, сбил грудью ближайшего подсвинка, тот не сразу понял, кто его сбил, хотел вскочить, но острые клыки впились в его горло, поросенок попытался вырваться, не смог, раздался истошный визг. Вожак громко чухнул. Кабаны, как обычно при опасности, бросились кто куда, словно горох рассыпались. Лишь секач-вожак не побежал. Он носом-тараном нацелился на пса. Но тот вовремя заметил опасность, резко отскочил в сторону. Замешкайся он на секунду, и эта громада мяса и костей в двадцать пять пудов растоптала бы его, разрубила клыками-саблями. Кабан пулей пролетел мимо, развернулся для второго удара, но пес не желал больше быть в роли обороняющегося и стал сам нападать. Зашел сзади и хватил его за ляжку, кабан взревел, но пес уже был далеко. Снова наскок друг на друга. Снова кабан получил рваную рану на задней ноге. Он не был так верток, как собака, не мог на полном скаку свернуть на врага. Умей он делать такое, ему и тигр был бы не страшен. Ведь его клыки могут вырвать ребра, оторвать челюсть, распороть собаку от головы до хвоста. Ни один удар рубаки-кавалериста не смог бы сравниться с ударом его клыков. Пес крутился, увертывался и наносил одну за другой чувствительные раны секачу. И секач сдался, прижался задом к дубу и, роняя с губ пену, короткими рывками отгонял от себя остервеневшего пса.

А подсвинок давно испустил дух. На нем уже деловито каркали вороны, клевали глаза, тянули за язык, который вывалился из пасти. Вездесущая птица знает, где быть поживе. По ее крику хороший охотник может определить кабанью лежку. Пес скосил глаза на ворон, в то же время сторожил и секача, чтобы он снова не напал. Не выдержал, оставил кабана и бросился на птиц. Кабан сорвался и поскакал в гору вслед за ушедшим табуном. Вороны взлетели. Расселись на дубах, терпеливо ожидали: знали, что после пира и им перепадет. Но не тут-то было. Пес наелся и лег у трофея. Вороны закричали, начали кружиться над ним. Самые смелые чуть ли не садились ему на голову. Через малюсенькие щелочки глаз пес следил за воронами.

– Каа-каа-каа! – кричали они. Одна из них подкралась к мясу, схватила кусок и потянула. Пес вскочил, и не успела ворона взмахнуть крылом, как он поймал ее. Беспорядочное хлопанье крыльев – и нет птицы. Шарик деловито вырыл лунку в снегу и носом зарыл добычу – на худой конец, когда не будет корма, и она сгодится. Снова лег.

Сбоку треснула веточка. Воронье крик подняло: кто-то шел к псу. Он повернул голову, прислушался. Никого. Но на него дохнул ветерок, он-то и принес чужой запах. Неведомый зверь подкрадывался к нему. Неужели он не знает, что пес не отдаст добычу? По запаху – сильный зверь, но и пес уже не считал себя слабым. Шерсть дыбом. В глазах зеленый огонь. Зарычал, сказал чужаку, что готов принять бой. Кто же это? По запаху и не волк и не тигр. От тигра бы пес убежал. От этого не побежит. Надо проучить наглеца.

Еще громче закричали вороны: быть большому пиру. А вот и враг. Огромный, пятнистый, чуть с рыжинкой, выскочил из-за дуба и с противным шипением бросился на пса. Тот уже слышал подобное: так кричала дикая кошка; хотел отскочить, но рысь опередила его и прыгнула на пса. Он принял прыжок на грудь, отбросил нападавшую, но та успела нанести сильный удар лапой по морде, порвала кожу. Пес мог терпеть холод и голод, но боль и обиду – никогда. Прыгнул на рысь – и они свились в тесном клубке… Клубы снега, треск дубков, вой и грызня. Но вскоре распался клубок, размотался. Рысь узнала силу собаки, отпрыгнула в сторону. Села и снова занесла лапу для удара. Но этим не остановишь пса, его и плеть не могла остановить. Бросился на рысь, но та увернулась. Она была более верткой, чем пес, стремительно уходила в сторону, прыгала вверх и каждый раз хоть немного да ранила его. И все же он обманул ее: резко прыгнул – и рысь попала в зубы псу. Снова рыкающий клубок заскользил с сопки. Рысь вырвалась и взлетела на дуб. Ее рыжая шерсть сделалась красной. Пес лаял, ярился, грыз дуб, рыл землю. У него тоже кровоточили раны. Рысь шипела, сверкала желтыми клыками, давилась рычанием.

Дракой воспользовались вороны. Они снова клевали мясо. Пес вовремя увидел воровок, бросил рысь: он теперь хорошо знал, что того, кто на дереве, ему не взять.

Рысь только и ждала этого, спрыгнула с дерева и, прихрамывая, поскакала под сопку.

Пес не стал преследовать ее. Зачем зря тратить силы! Мяса подсвинка хватит на два дня. Главное, сохранить его. Но это было не просто сделать. На карканье ворон пришел медведь-шатун. Тот, что дрался с тигром, на нем еще остались следы его когтей, на шерсти заледенела собственная кровь. Ринулся на собаку. Пес играючи ушел в сторону, медведь с ревом бросился на добычу: решил, что отогнал хозяина. Но не тут-то было – пес зашел сзади и с такой силой впился в бок шатуна, что тот присел, заметался, пытался достать собаку лапами. Но пес вертелся и не отпускал космача, с еще большей силой сжимал челюсти.

– А-р-ра, а-а-а-ррр! – заревел медведь и кинулся под гору. Пес, словно тряпка, замотался следом, ударился о куст, разжал зубы. Успел. Не то медведь влетел бы в ельник и зашиб бы его о деревья. Еще одна победа.

Вороны улетели. Теперь пес мог и подремать: никто больше не докучал ему. Пришла ночь и принесла с собой новые тревоги: где-то во тьме шуршал снегом колонок, приходил соболь, дважды наведывалась харза, пролетал над головой фазан, громко ухая. Пес с рычанием бросался во тьму. Разгонял мелких хищников. Невдомек было зверюшкам, почему этот сильный зверь лежит у своей добычи. Ведь так не делают ни барсы, ни тигры: те, если добудут зверя, наедаются и уходят отдыхать в укромное место. Волки, правда, съедают все. Волк будет рыгать, но есть.

И пес стал есть. Ел через силу, по-волчьи ел. Так будет вернее. Так никто не отберет. А утром отошел подремать под дуб. Дремал на солнцепеке до вечера. Снова захотелось есть, вырыл ворону и с отвращением съел.

И снова пошли дни страшного невезения. Нашел след косуль, до полудня гонялся за ними и не смог взять. Не смог потому, что все время шел по их следу, а надо было не бежать следом, а срезать их круги. Косули обегали одну, другую сопку и снова приходили в то же место, откуда сорвались. И так бесконечно. Бросил их, упал под елью и дремал остаток дня под ее широкими ветками. Утром нашел след изюбров, увидел зверей в распадке – они объедали ветки элеутерококка. Бросился без лая, молча, но звери учуяли его. Рванулись с места и, сделав малый круг, влетели на скалу-отстойник: здесь их даже волки не всегда могут взять. Позади стометровый обрыв, а впереди узкий проход. Сунется зверь в проход, а ему навстречу удар острых копыт, что раскраивает череп, как дубиной, ломает хребет. Ведь изюбры защищаются от собак или волков не рогами, они отбиваются копытами.

Пес долго и молча пытался прорваться в изюбровую крепость, но не мог. Звери фыркали, трясли головами, били копытами, от которых он едва успевал увертываться. Не выдержал – залаял.

Метался пес с лаем сутки, вторые. Будь рядом охотник, он бы давно услышал его лай, и нет для него лучше мишени, чем стоящие на скале изюбры. В какой-то момент пес забыл об осторожности, кинулся в проход. Сильный удар копытом сбросил его со скалы.

Изюбры не стали ждать, когда собака снова налетит на них, сорвались с отстойника и убежали в пихтач.

Долго лежал покалеченный пес на снегу, снег подтаял под его боком. Наконец очнулся, поднялся и заскулил от боли, будто кому-то пожаловался. Ныло плечо, правая лапа распухла, и нельзя было на нее ступить. Заковылял на трех, сам не зная куда. Шел, чтобы не замерзнуть, чтобы не погибнуть в тайге. Вышел на тропинку охотника, обнюхал его след, правда, он уже почти выветрился. Однако пес пошел тропой.

Шел день, шел ночь, снова наступил день, а пес все шел. Инстинкт вел его к человеку, он подсказывал, что только там можно найти спасение. Волчий зов уступил место собачьему. И одни ли собаки делают так? Даже изюбры при большой беде, когда смерть смотрит в глаза, идут к человеку. В тайге стало неприютно. С полудня заметались по небу серые тучи, они низко стлались над сопками, несли с собой что-то страшное, и оно, это страшное, пришло. Пришло с сильным зарядом снега, с воем ветра, со стоном и грохотом падающих деревьев. Пса качало от ветра, порывы его бросали в сторону, но он упорно ковылял и ковылял по тропе.

Тропа привела в долину Щербаковки. Здесь пса оставили силы, не мог он сделать и шагу, не мог бороться с бурей. Но он хотел жить. Пополз на животе. Надо во что бы то ни стало добраться до человека. Но ветер перемел тропу, кажется, сбил с верной дороги. Пес с трудом забрался под корень вывороченного давней бурей кедра, снег тут же накрыл его, скоро ветер намел сугроб, похоронил собаку. Правда, под снегом стало теплее, и Шарик впал в тяжкое забытье, которое граничило со смертью.

4

Охотник Макар Булавин спешил проверить свои ловушки на колонков и соболей. Он шел и шел по заснеженной тайге, забирал из ловушек трофеи и нет-нет да и посматривал на ушастое солнце – быть буре. А буря в тайге – штука малоприятная: может деревом придавить, а оставят силы, не справишься с ветром – замерзнешь. Никакой кострище не поможет, если не сделать навес, который бы защитил от ветра и снега. Ветер, который с утра ровно дул с северо-запада, начал крепчать. Макар забеспокоился. Проверил еще одну ловушку, остальные не стал проверять, заспешил домой. Всех колонков и соболей не переловишь. Надо и себя пожалеть. До дома далеко. Если разыграется буря, то не выбраться – сомнет, закрутит. Есть у Макара торная тропа, но она кружная. По ней не успеть убежать от бури. Есть за сопкой другая тропа, та короче, но не столь торная. А там до пасеки рукой подать.

Пасека – дом Макара, другого дома у него нет. Дом его сожгли староверы, дом еретика и колдуна. Как только он загрузил свои пожитки на телегу, отъехал немного, так его жилье и подожгли. Видел Макар, как жарко горело оно. Заныло под сердцем. Горел не только его дом, горело его прошлое. И так тоскливо стало Макару, что хоть вой. Враз все забыли люди, добро забыли. А уж кто, как не Макар, всегда помогал людям и словом и делом, лечил, когда не было в деревне бабы Кати. А после пожара на пепелище кто-то забил кол, а тот кол пустил корни и через год расцвел кудрявой осиной. Трепетала она, тоскливая, на ветру и без ветра, будто что-то хотела сказать людям. А что люди? Люди из суеверного страха обходили ту осинку. Проходили мимо, крестились. Хотел было Степан Бережнов срубить ее, но побоялся накликать беду. Как-то проходил мимо деревни Макар Булавин, посмотрел на осинку, подошел, потрогал ее кору, потрепал кудри, сказал людям:

– Кто тронет, сто бед нашлю!

А что, мог и наслать. Макар – чернокнижник, знает черную магию. Не всякий решится отречься от бога. Либо тут дьявол похозяйничал, либо познал Макар все таинства бытия.

Ушел, а наговоры продолжали на него сыпаться: сдохла телка – Макар напустил порчу, пропало молоко у коровы – Макар сглазил, кого-то забила лихоманка – снова Макар. Были такие, что предлагали убить Макара. Например, Тарабанов. Он подозревал, что у Макара есть золото, но Степан Бережнов цыкнул на него:

– Убьем, а ить за него дьявол! Нишкни! Такие беды навалятся, что не откреститься всей братией таежной.

И оставили Макара в покое.

Теперь у Макара ни роду ни племени. Когда под ударами судьбы гибла его семья, Бережнов, разглаживая бороду, часто говорил:

– Молись! Больше молись! Всевышний услышит твои молитвы и оградит от напасти. Молись и кайся.

– А в чем мне каяться? Живу небогато, хлеб ем в поте лица своего, никого не обманул, не убил, не ограбил. Не бражничаю и не прелюбодействую. Ежли меня сравнить с нашей братией, то ить я святой.

– Святой! Ха-ха-ха! – взахлеб захохотал Бережнов, задирая бородищу. – Святыми люди делаются только после смерти, при жизни редко кто уподобился быть святым. Да и не верю я тем святым, что стали ими при жизни. Молись. Смута у тебя в душе… Отреку от братии…

Это были давние и первые разговоры, в которых Бережнов заметил смуту и неверие в бога у Булавина.

И вот последний разговор, когда Макар был отречен от братии. Пришел он перед отъездом высказать все Степану. Сел на лавку, даже лба не перекрестил, когда вошел в дом. Ровно заговорил:

– Дураки мы, дураки. Все уповаем на бога. Бог… Бог… Он рассудит, вразумит, поможет. А пошто себя-то не рассудим? Пошто на свой разум потеряли всякую надею? Пошто ждем от бога перепелов, а сами вроде и в стороне?

– Ты о чем это? Снова пришел вносить смуту в мою душу?

– Пришел сказать тебе, кто есть бог, а кто есть ты! – сурово проговорил Макар. – Бог, сказано в писании, милосерден, вездесущ, завсегда радеет за люд свой, за овец своих. Потом он же сказал нам – «не убий».

– Праведно сказано, – буркнул Бережнов.

– Праведно, значитца? А вот слухай, ить в писании сказано, что будто возгневался бог, что люди погрязли в грехе и блуде, и пролил на их головы каменный дождь и серу. Загубил Содом и Гоморру. Погрязли люди – знамо плохо, блуд, то да се, но ить богу-то надо было бы их не убивать, а приобщать к вере своей. Милосердием их души повернуть к лику своему. Вездесущ! Бог сотворил человека, скот, зверя, гада на земле. А потом что?! Воскорбел сердцем своим, что люди не живут по его законам и заповедям. Решил всех убити Великим потопом. Значитца, создавал, а потом пришел убивати. Где же его вездесущие? Пошто он-то забыл свою же заповедь, которую вложил в уста Христа – «не убий»? Сам создал, сам же рушу. Ить это безбожие и грех неотмолимый. Подумай, Степан! А Ною сказал, чтобыть он мастерил свой ковчег. Для ча он сказал Ною? Ить от Ноя снова пойдет люд, снова будут люди грешить. Гля, ить бог-то ополоумел! Потом приказал ему взять на ковчег разной твари по паре. Так вот, я читал мирские книги про жития животного мира, там сказано, что Ною надо было строить ковчег на десять верст в длину и столько в ширину. И тогда те твари не вместились бы в него? Внял? Внял, что это сказочка… А вот когда Тарабанов убил инородцев, это уже не сказочка. Вы их признаете за божьих людей? Так чьи же они? Кто же их создал? Выходит, христиан, лютеран, католиков по своему образу и подобию создал бог, а этих дьявол. Да ты читай про дела-то божьи, ить он по писанию-то убивает люд, ако скот. Жена Лота обернулась назад, бог ей сказал, чтобы не оборачивалась, мол, в соляной столб превращу, а она оглянулась. Превратил. Для ча же такая жестокость-то? Нет, Степан Алексеевич, аль мы и верно ополоумели, аль надо самим браться за ум. Бог прибрал мою семью начисто. Разве это по-божески? Нет, по-дьявольски. Человек есть бог, он должен делать эту землю раем, а людей людьми райскими, вот тогда и жисть будет. А что дети мои сгинули, то, видно, судьба и моя оплошка, что сына малого отпустил на охоту, что дочь пошла полоскать холсты в прорубь… Прощевай не-то!

– Ты… Ты… ошалел! Как посмел ты трындить такое? – задохнулся Бережнов.

– Дурни мы, сказочкам верим! – грохнул кулаком по столу Макар.

– Не грохочи кулачищами-то, – уже спокойно сказал Бережнов.

– Как не грохотать, когда люди проживают в темени и страхе. Ты, Степан Алексеевич, человек умный, рассудливый, аль не видишь тех прорех в Писании? Аль дурачком прикидываешься?

– А чего же ты хочешь? Может быть, того, чтобы и я пошел за тобой? На поводу, как овечка? Сказал бы об своем отречении нашей братии? Нет, мол, бога, Святое Писание – энто сказки, блуд словесный. Да? Этого ты хочешь?

– Да, хотел бы видеть тебя в чести и разуме.

– Не выйдет, Макар Сидорович! Отрекусь я, на мое место встанет новый наставник, а я власть люблю. За-ради того, что есть или нет бога, терять власть – убереги. Нет люда без веры, не будет ее, то сгинет он, в блуде и пьянстве погрязнет. Внял? Я тоже учен, обучен риторике и космографии. Знаю бег звезд не хуже тебя и деда Михайлы. Но так надо. Люд верит в бога – хорошо. Почнет верить в древо – тоже хорошо. Внял? Люду надобна вера, которая бы держала его в узде. Наши прадеды воевали царя и церковь, умирали с богом на устах. А ежли бы они жили в безверии, то воевали бы? Чудак, ить ежли веришь, то и умирать-то легче.

– Наши воевали царя и церковь, а теперича ты метишь в слуги царские. Как то понимать?

– Воевали-то напоследок не столько мы, сколько цари супротив нас. Теперь они повернули лики свои к нам, так от ча же нам снова брать дреколья? Они сдались первыми. Так примем их стяг к ногам своим и будем служить верой и правдой во имя бога. Думать надыть. Голова для того и дадена богом человеку, чтобы он думал.

– Думаешь ты однобоко. Прорехи в Писании не видишь, за царя уже поклоны кладешь. Ты самарянин.

– Пусть так. И Писание я знаю не хуже тебя. Прорехи вижу и сказки чту, но от бога не отрекусь и народ свой не брошу в трудный час. А ты перевертыш и отщепенец. Вон! Пока я жив, ты мой супротивник.

– Не гони. Уйду сам. Кричат, когда больше сказать нечего, потому как разум слов других не находит. Прикрыл ты злохристовство. А у меня нет его. От бога я отрекся, но вот от совести нет. Все идет к тому, что народ скоро отринет бога, потому как станет умнее. Одного боюсь – не отринул бы совести. Добро и совесть – это наш будущий бог. Ему будем поклоняться, им дышать.

– Будь другое времечко, гореть бы тебе на судном костре. Поджарил бы я тя, а потом бросил зверям алкающим. Ладно, уходи. Не дроби душу на крошки.

– Ухожу. Всю жисть прослужил нашей братии верой и правдой. Никонианство громил, теперича сам стал похуже никонианина. Ухожу, однако, без скорби и раскаяния. Буду искать бога в душе, в добре людском. А вы, придет час, захлебнетесь своей же кровью. Прощевай!

Ушел Макар. Крикнул ему вслед Бережнов, что, мол, он предатель. Но Макар отрицательно качнул головой и про себя сказал: «Не предатель я. Предатель тот, кто многажды мечется от одной веры к другой, абы себя сохранить. Я разномышленник. Внял, что нет бога, а должно быть заместо его добро, теперича уже никто с этой стези не своротит. Всю жисть к этому шел, как по путаной тропе. Прошел…»

Легок шаг Макара, хотя ему уже под семьдесят. Но годы не тяготили его. Был он все так же пытлив умом, добродушен, честен и прост. Ни жадности в сердце, ни зла на людей.

Пасека Макара прилепилась у крутой горы. Жил и не тужил. Сеял немного хлеба, чтобы не покупать. Бил зверя столько, чтобы купить патроны, лапотину, чего-то сладкого поесть. Ведь он сейчас обычный мирской человек. Если староверы ничего не ели «базарского»: сахара, конфет, хлеба, мяса – питались только медом и своими печенюшками, то Макар теперь мог есть все. И стало легче на душе, будто гору свалил. В бога не верит, дьявола не почитает. Эко легко. А то ведь было – шаг в сторону, тут тебя ждет домовой, шагнул в речку – водяной, в бане – сборище чертей. Нуда, а не жизнь. Не водилось и лишней копейки у Макара. То людям раздаст, то накупит конфет и раздарит их ребятишкам. Может, так и дожил бы Макар свой век в тиши и безверии, если бы не случай.

Возвращался он с охоты. Пуржил февраль, студеный и колючий. Снега подвалило пропасть. Решил старик перейти речку Шербаковку и выйти на санную дорогу, которую пробили мужики на той стороне речки. Посредине речки влетел в сумет – снега было выше пояса. Там под снегом подпарился лед, он осел под кряжистой фигурой старика, и Макар ухнул в ледяную воду. Начал хвататься за кромку льда, но лед крошился под руками. Сильное течение тянуло его под лед. Мимо ехал с возом сена старовер. Макар начал звать на помощь. Тот остановил коня, спрыгнул с воза, но когда увидел, кто тонет, завопил:

– Колдун тонет! Чернокнижника бог наказал! Водяной его забирает к себе!

Следом ехал на своей пузатой кляче Евтих Хомин из Ивайловки Тут же спрыгнул с воза с сеном, побежал к тонущему, бросил ему конец вожжей и выдернул Макара из полыньи. А Макар уже стоять не мог, одежда заледенела, ноги дрожали. Евтих схватил Макара в охапку, донес до воза, рубанул по веревке топором, отлетел бастрык. Зарыл Макара в сено, между делом двинул в скулу староверу, понукнул коня и погнал его на пасеку. До пасеки было ближе, чем до Ивайловки. Приехали. Там он долго растирал Макара спиртом. Потом переодел в сухое белье и до вечера не отходил от старика, поил травами, медовухой. Макар ожил, заговорил:

– Кто ты? Я тебя вроде не видел в наших местах?

– Тю, аль не знаешь, я Евтих Олегович Хомин. В прошлом году приехал. Тебя хорошо знаю. Говорят, ты порушил старую веру и будто в новую не вошел.

– Верно. От старого зипуна отказался, а новый в плечах жмет. Обойдусь рубашкой. Спасибо за спасение, Хомин. Благодарствую, Евтих Олегович. Отвел смерть. Семья-то велика?

– Вчерась тринадцатый родился.

– Вот это гвардия. При такой семье, верно, жить трудно. Чем больше ртов, тем больше хлеба. Ты меня спас, не дал оборваться моей тропинке, не проехал мимо, как тот шалопут. Потому с этого дня считай меня твоим помощником. Буду помогать тебе, сколько сил хватит.

– С чего это, ты же не батрак мой.

– Не перечь. Мне все это ни к чему, – кивнул Макар на шкурки колонков и соболей, что висели пучками на гвоздиках, – а для тебя подмога ладная. А то помру, и глаза некому будет закрыть. Ни дальней, ни ближней родни не осталось, все отреклись от меня. Забирай шкурки и дуй в Спасск на своей разлетайке. Сейчас там самое время торга пушниной. Одевай своих голопузых. Я к тебе забегу.

– Не могу, Макар Сидорыч, взять чужое, еще скажут люди, что за деньги спасал.

– Дурак, ты спасал меня из любви к ближнему, по доброте своей. А шкурки я тебе дарю за твою душевность. Давай еще по кружке жмякнем, и валяй домой. Раздует ветер сено-то. Бедняки, вы народ бесхозяйственный. Отчего такие, не пойму. Богач за клок сена удавится. А уж воз за-ради меня ни за что бы не стал рушить. А ты бац – и развалил возище.

…Спешил Макар, оглядывался на бурю, что шла со спины. Но вот начала заворачивать и дуть в лицо. Перевалил сопку. Пошел вниз по склону. Кряхтел от ветра и мороза, сильно гнулся, бодая ветер. Ругал себя:

– Черт дернул идти прямиком и целиком! Прямо сороки да вороны летают. Шел бы по набитой тропе, пусть верст на пять больше, но не пришлось бы буравить ногами глубокий снег.

Как ни спешил Макар, но буран оказался проворнее его. Сел на плечи, придавил своей тяжестью – не продохнуть. Среди деревьев носились бородатые тени, будто духи подземелья вышли на свой дьявольский шабаш: визжали, выли, с грохотом роняли старые лесины, бросали в бородатое лицо Макара большими лопатами колючий снег. Снег облепил его бороду – не борода, а кусок льда.

– Вот, ястри те в горло, устал-то как. Дьявольская коловерть! Еще поди верст шесть топать. Осилить надо, душа вон, но осилить, – бубнил Макар, подбадривая себя.

По взбаламученному небу заметалась вместе с бурей луна, корявая и безликая. Ветер продувал козью дошку, огнем жег щеки, слепил снегом глаза. Макар прикрывал лицо барсучьими рукавицами, бодал снег харзиной шапкой. Воздух был плотный, как речная вода. И он греб по нему, шел по снежным волнам, крутым и упругим. Когда силы оставляли его, он вставал за дерево, бил себя руками по бокам, чтобы согреться. Все чаще и чаще останавливался, чтобы передохнуть, но ветер обнимал дерево, забивал рот снегом.

Появились нехорошие мысли, тяжкие, нудные: «Один кому я нужен? Пойду за Аксиньей, давно поди ждет. Холодная земля, холоден зев могилы. Дочурка-то так и осталась в реке. Холодно ей поди. А каково Сережке в животе медведя? Сумно. Кто где… Кто по-людски, а кто невесть в какой колыбели. Вот и я могу сегодня быть с ними. Лягу и усну. Спать хочется…»

– Я те усну! – ругал себя вслух Макар. – Уснешь, а кто хоминский выводок будет на ноги поднимать? Не баба, а зайчиха, наплодила – страсть! Уж тринадцатый вылупился. Чисто мошки на свет прут… Во дела!

Выполнил свое обещание Макар: на следующий день зашел к Хомину. Зашел и ахнул. Всякую нищету и грязь в домах видел, но такой еще не приходилось. Хомины жили в тесной клетушке. Стены в копоти, в тенетах, пол земляной, посредине печь, через весь потолок полати. А там… Макар не сразу сосчитал, сколько там голов. И все дети были голые, сопливые, замызганные… Вот один из них на животе сполз с печи и тут же в углу помочился. Вонь и духота.

– Евтих, это что же делается?! – воскликнул Макар. У староверов, даже бедных, всегда была чистота.

– А чо? – вскинул Евтих маленькие медвежьи глаза на Макара.

– Ить у добрых людей в овчарне чище.

– А провались оно пропадом, – вместо Евтиха ответила Анисья. – Чо убирать, все одно завтра же грязно будет. Детям на улицу не выйти, лапотины нет. Садись, чаем напою.

– Какой там чай, я от смрада задыхаюсь. Боже, да разве можно так жить? Чо едите-то?

– Что бог пошлет: репу, картошку.

– Извиняйте, я побежал, дух от вони перехватило, – выпалил Макар и ринулся к двери. Прибежал на пасеку, свалил на нарты все, что осталось от его семьи, и снова бегом повез это добро к Хоминым. Охапками начал заносить в дом свою лапотину, сваливать в кучу: рубашки, зипунишки, валенки, ичиги, кусок сатина, кусок холста, что оставил себе на смертный час.

Что началось: визг, крики!.. Штаны были велики – их тут же подкатывали; рубашка сползала с плеч – ничего, можно веревочкой перехватить на шее. Все не голый.

– Евтих, запрягай коня, еще возьмем машинку «Зингер», самопряху, едому. Пусть Анисья перешивает. Мне когда сошьет рубашку. Поехали…

Радовались Анисья, Евтих, дети. Мерили, подшивали до полуночи. Анисья оказалась неплохой швеей. Машинка не умолкала. В доме чуть преобразилось, дети по нужде ходили на улицу, стало чище, светлее. Макар прогнал Евтиха в Спасск, чтобы он за шкурки колонков, соболей купил гвоздей, стекла и побольше муки. Сам же нанял мужиков валить лес, вывозить его из тайги. У Макара не засидишься. Пошла работа. Рос сруб огромного дома-пятистенка с расчетом на те тринадцать душ и на те, которые еще будут.

Слетела с Макара паутина тоски и безразличия. Строил ладно, с размахом. Не успел сойти снег с сопки, как на подворье Хоминых стоял дом с голубыми наличниками и ставнями, с резным крыльцом, которое построил сам Макар. Старый дом приспособил под овчарню, куда думал нагнать Евтиху овец. Срубили стайку для коров, конюшню для коней, амбар для зерна. Хотя еще ни живности, ни зерна не было. Новоселье прошло в завистливых возгласах, в диком переплясе на крашеном полу, Анисья ворчала, что, мол, шибко пляшут, пол испортят. А Кузиха, самая вредная баба на деревне, худющая, остроносая, с бегающими бесцветными глазами, назло крутилась на каблуках, чтобы содрать краску. Поджав губы, ходила по избе, заглядывала в каждый угол, трогала горшки и черепки на припечке.

В Ивайловке пока самым богатым мужиком был Кузьма Кузьмин, или просто Кузя. На косьбу и уборку хлебов нанимал мужиков, бывал там и Хомин, самый выгодный работник. Навильник – и копна сена на стогу. За один прихват брал целый суслон. А теперь, наверное, не пойдет. Отнял Макар работника. Подошла Кузиха к столам и громко прошипела:

– А ведь не счиста разбогател Хомин. Был слых, что Макар чернокнижник и колдун.

Но на нее цыкнули, никто не поддержал. Завела моду, жрет, пьет, еще и на добрых людей наговаривает. Эко, нечисть!

…Буря неистовствовала.

– Старый дурак, ишь чего надумал, лечь и уснуть. Топай, Макар, топай, – подбадривал себя старик и брел навстречу буре. – Скольких осиротишь. Без тебя и твоего глаза снова захиреет Хомин, а ведь он только плечи чуток расправил. Вот и пошлю его снова в Спасск, загонит там мою добычу, а ить ее уйма: считай, соболей за двадцать, колонков за пару сот, белок до трехсот шкурок наберется, кабарожий пупок, семь енотов. Выручит Евтих огромадную деньгу. Хо-хо! Можно купить пяток коней, десяток коров, да мало ли еще что, ежели продаст все по-добру. Крепись, Макарушка. Еще сколько подловишь? И поднимется на крыло Евтих…

Макар вышел на переметенную снегом тропу. В распадке ветра стало меньше. Здесь был прорублен его путик. С боков путика ловушки, но их сейчас замело. Вспомнились слова Кузихи:

– Зачем ты соришь деньгами, Макар? Оставил бы на смертный час.

– А что, у тебя руки отсохнут уложить меня в гроб? – съязвил Макар. – Или у твоего Кузьмы топор из рук вывалится, когда станет тесать мне крест? Мне ить памятников не надо. Мой памятник – дети.

– Хе, дети, да они тут же забудут о тебе. Ты бы моим дал сатину на рубашки, я бы их заставила поминать тебя.

– Заставила, гришь? А я не хочу, чтобы меня через силу вспоминали, хочу, чтобы по душе.

– А ты дай деньгу-то, и по душе будем вспоминать, – стояла на своем Кузиха.

– Но ведь у вас в доме достаток, другие в сто раз хуже живут.

– А я хочу жить лучше всех. Хочу! Ты вот и исполни мое хотение. Тебе ведь такое сделать не трудно?

– С чего это мне не трудно? Каждая пушинка дается с потом.

– Но ведь тебе сам дьявол помогает. Бог-то на такие дела скуп. Вот и помоги нам чутка, через дьявола.

Макар задохнулся от обиды, значит, вот как судит о нем Кузиха. Ехал он тогда с охоты, вез в дом Хомина добытого изюбра.

– Вот и отдай нам этого зверину, буду молить бога о твоем здравии, – не останавливалась жадная баба.

– Это как же ты будешь молить за меня бога, ежли я продал душу дьяволу.

– А чтобы он отпустил тебе грехи.

– А откель ты узнала, что я душу продал дьяволу?

– Так ить все говорят. А говорят, здря не скажут.

– Ну что ж, – выдавил из себя Макар, – могу и дать. Вскинул кнут и что есть силы опоясал им Кузиху, начал хлестать да приговаривать: – Вот тебе «дьявол», вот тебе «душу продал»! Чтоб ты лопнула от жадности. Сделаю укорот-то языку твоему…

Едва убежала Кузиха от разъяренного Макара.

– Колдун! Поганец! Чернокнижник! – орала она, отбежав.

Видел эту порку проезжий мужичок, остановил коня, мирно заговорил:

– А зря ты этак, человек, поступил. Бабы народ страшенный, во гневе дьяволу горло перегрызут. Все могут: убить, оговорить, ославить. На доброе-то людская память короче гулькина носа… Ой как коротка, ежли оговорят. Страшись таких баб.

…Вот и выворотень старого кедра. Однажды загадал на него Макар, что если упадет кедр от бури, то и он за ним умрет. Ан нет. Кедр уже лежал на земле пятый год, а Макар еще как дуб. Уйти бы Макару от этой маеты, пока не засосало людское болото. Но жизнь еще мила, не хочется уходить. У Макара есть шальная задумка – увидеть, кем будет Хомин этак лет через пять-шесть. Сейчас он тих и покладист. Хотя заметно приободрился. Голос стал тверже, походка упруже. Работает не так, как раньше, самое малое – за троих. А то ведь жил спустя рукава. Ходил с ленцой, опустился и, похоже, не собирался выбираться из нужды. Но вот Макар подбодрил его. Хочет сделать из Евтиха человека. Но какого? Бережнова знал добрым, тихим малым. Сейчас это властелин. Только им сказанное слово и праведно. Остальные будто и не умеют говорить умно. Власть… Сколько людей она уже испортила. И еще скольких испортит?…

– Ну посмотрим, – усмехнулся холодными губами Макар и навалился спиной на рыжую глину выворотня. Здесь меньше дуло. Обтер платком взмокшее лицо, глаза и начал дремать. Вконец устал. Переступил с ноги на ногу, но тут же отскочил. Нога встала на что-то мягкое. Кто-то под снегом завозился. Макар сдернул с плеча берданку, уставил ствол в снег. Подумал, что здесь залег медведь. Этого еще ему не хватало. Сидун нашел приют под выворотнем. Такое часто случается, когда медведь сильно закормлен и ему даже лень рыть берлогу. Косматая шерсть и жир согреют. Сидуны-медведи засыпают сидя, снег их завалит, и спят они до тех пор, пока он не растает. Макар едва не нажал на спуск. Из-под снега послышалось приглушенное рычание, потом слабое поскуливание.

– Вот ястри тя в нос-то, напужал до смертушки. Душа в пятки ушла. Вместо медведя – собака.

Макар разрыл снег, нащупал собаку, с трудом выволок ее наверх.

– Пес ладный, но в беспамятстве. Лапу вон как разбарабанило. Что же делать? Самого бы кто донес до дому, а тут с тобой возись. Послал бог находку. Однако грех бросать живую тварь на погибель. Может, где хозяин жалкует по ней. Дотяну, верста осталась.

Поднял на плечи двухпудового пса, тот взвыл от боли, хотел цапнуть за руку Макара, но, видно, не хватило сил.

– Лежи, вишь, хочу тебя спасти. Жизня и для букашки мила. А нам и того боле… – сказал Макар и пошел в снегу наперекор буре.

Верста тянулась бесконечно долго. Даже луна успела уйти за гору, а он все шел. Много раз Макар отдыхал на этом отрезке пути, опускал пса на снег, начинал дремать, но скулеж собаки выводил его из дремы. А заснул бы, тогда смерть. Легкая, теплая смерть. В голове стучали, тренькали звонкие молоточки, будто кто бил по серебряной наковальне. Пот и снег смешались. Ноги отказались идти, когда Макар увидел через перепляс бури, через белую мглу свою избушку. Упал и пополз, но собаку не бросил, волок ее за собой. Пес в забытьи повизгивал, Макар тянул его за заднюю лапу, как дохлого. Ни разу ему не пришла мысль бросить пса и спасать себя.

С трудом отвалил Макар бревно от дверей сеней. Открыл головой дверь и вполз в сени, втянул за собой пса. Затем открыл двери в дом и перевалился через порог, оставил злую бурю с носом. Обозленная, что жертва ушла, она завизжала в пазах домика, застучала дранкой на крыше, задребезжала стеклами в рамах.

Долго, бесконечно долго лежали человек и пес на полу. Первый дремал, второй был в забытьи. Макар отдохнул, с трудом поднялся на ватные ноги, достал с полки туесок с медом и жадно выпил его как воду. Мед вернул силы. Макар сбросил с себя мокрую дошку, хрустящую ото льда, снял потную рубашку, накинул на плечи зипун, не спеша начал выбирать снег и сосульки из бороды. Лишь потом вздул свечу, растопил печь. Буря неистовствовала, встряхивала домик, как пасечник встряхивает рамку, чтобы сбросить с нее пчел, гудела в трубе. Но она уже была не страшна. Жарко горели в печи дрова, сладкое тепло разлилось по телу. Было легко на душе, ведь Макар сделал больше, чем мог: спас пса и сам выжил. Он бросил на топчан, который стоял у русской печи, изюбриную кожу, положил на него собаку. Она взвизгнула.

– Ожил. Ничего, оклемаемся. Лежи. Все будет ладно.

Макар пожевал вяленого мяса, не раздеваясь, прилег на кровать и тут же уснул, будто куда-то провалился. Спал он по-стариковски недолго. Свеча догорела. Зажег другую. Пес все так же лежал на топчане, но глаза его уже были открыты, он пристально смотрел на человека, будто спрашивал: кто ты? Макар напоминал Безродного. Хотя бы ростом и бородой, но Безродный сбрил бороду. Увидел огромную тень, косматая, она переломилась. Зарычал. Макар усмехнулся:

– Рычишь. Хорошо, а ить, почитай, был дохлый.

Пора было варить ужин.

Нагнулся старик, чтобы взять полено и подбросить в печь. Пес ощерил зубы, подобрал лапы, словно хотел прыгнуть на человека.

– Не бойся, сам сообрази своей башкой, на кой черт мне было волочить тебя сюда, а потом бить, ить я человек. Понимаешь – человек. То-то. Замолчал. Лежи, не трону, вишь, печь надо топить. Ветер-сквалыга с устатку может и заморозить нас. На улице не замерзли, а в доме можем окостыжиться. На мне гола кожа, а ты в шубе. Смекай! Разница есть! Я сам о себе радеть должен, не токмо о пропитании, а еще и о тепле, – ворчал Макар.

В его голосе пес уловил теплые нотки, каких не было у прежнего хозяина. Но они были, эти же нотки, у Федьки.

– Будь у меня такая шерстина, как у тебя, тогда бы я жил без думок о лапотине. А то ить штаны надо, рубашку подай, а поверх разную разность на себя пялишь. Человек есть человек, ему больше вашего надо; едома, лапотина, тепло. Мало того, так еще и душевная закрутка надобна. А то как же? Без душевности человек – не человек. И тебе она надобна. Вона, к примеру, одел я хоминских щенят, носятся они по снегу, визжат, ожили. А то ить совсем охляли в духоте и безветрии. Ты на ветер зла не таи, он тожить нужен. Все, брат, здеся к месту. А ты рычишь на меня. Хомин спас меня, я ему помогаю, а не рычу. Тебя я спас – ты, коль сможешь, мне поможешь. Когда-никогда словом обмолвимся. Одному-то скукотно. Найдется хозяин – верну. Чужого мне не надо.

Пес больше не морщил нос, не скалил клычины. Чуть поворачивал голову, то левым, то правым ухом нацеливался на Макара, слушал его ровный голос. Силился понять, о чем говорит. А Макар все плел и плел нить разговора, не кричал на пса, не топал ногами, как старый хозяин, и не было у этого человека той страшной хрипоты в голосе. И пахло от этого бородача не водкой и людской кровью, а свежим ветром, тайгой, колонками, талым снегом и сопками… Этот, наверное, из Федькиной породы…

Макар подошел к псу, нагнулся, хотел погладить его голову, но пес зарычал, в глазах плеснулся зеленый огонек. Макар отпрянул, проговорил:

– Строгий пес. Погоди, погоди, ну дела! Дэк ить ты смотришь на меня по-волчьи. А я тя в избушку приволок. Ну кто ты: волк или собака? Но ведь волки не бывают черными. Опять шея натерта ошейником. У нас бывали такие собаки, что повелись с волками. Добрые были собаки. Весьма добрые.

Пес снова уловил теплые нотки в голосе человека. И стало стыдно, что он зарычал на него. Чуть вильнул хвостом, словно попросил прощения за недоверчивость.

– Вот и ладно. Хвост мне больше сказал, чем надо. Вы ить хвостом улыбаетесь. Я тожить не в обиде. Строгость в каждом деле нужна. Плох бы ты был пес, ежели бы каждому чужаку в руки давался. Я тоже не сразу людям верю. А бывает и такое, поверишь, а потом глядь, он ить сволочь, а не человек. Знать, сродни мы. Тайга многому научит. Ничего, поверим друг другу, будем друзьями не разлей вода, к своему хозяину не захочешь вертаться. Лежи, сейчас заварю хлебово из кабанины и поедим вместе. Едома – дело верное. Через нутро пойдет и наша дружба. Вот как тебя звать-величать? Может, Тузик, а может, Барбос? Окрестим по-своему – Шарик к примеру. Нет, не пойдет, шибко деревенское имя, плевое, не по тебе. Назову тебя Бураном. Ить, честное слово, я думал, нам каюк. Буран, Буранушка – вот и окрестились! А меня зовут Макаром, Макар, значитца, Сидорович Булавин. Сам понимаешь, что без друзей жить на свете нельзя. Не жизнь, а нудьга. Вот я только и начал жить, как в Хомине увидел друга. Но во что еще эта дружба обернется, трудно сказать.

Пахнуло вареным мясом. Пес судорожно зевнул, сглотнул слюну. Макар улыбнулся, помешал в чугунке, отведал варево.

– Готово, счас будем есть, – снял чугунок, половину слил себе, остальное отнес на улицу, чтобы остыло. – Эк тайгу разбирает, стоном исходит, сопки ходуном ходят. Буря что надо. А ты потерпи пока, тебе нельзя есть горячее: нюх потеряешь. Остынет, вот и дам.

Макар шумно хлебал суп. Буран заскулил.

– Ну что, проняло? Счас дам и тебе.

Принес. Буран хотел спрыгнуть с топчана, но Макар остановил его.

– Лежи, болящий. Ешь вот.

Буран покосился на Макара, чуть склонив голову, будто прислушивался к тому, что сказал человек. Осмелел, начал лакать наваристый суп. Давился мясом, втягивая в себя тощий живот.

– Ешь, больше ешь, быстрее оклемаешься. Проверено: ежли человек ест, то и жить будет. Вона Хомин – громадина. Ест, как конь, да все больше репу. А мы ее ругаем. А у репы-то большая сила. Конечно, мясо лучше репы, но его столько не слопаешь. Ешь, ешь. Меня слухай, а сам молоти.

Буран косил глаза на этого разговорчивого человека и, похоже, не спешил признать в нем нового хозяина и друга. На всякий случай скалил зубы, порыкивал. Опасался, что вскочит сейчас этот лохмач, заорет на него, палкой ударит. Но Макар после кружки душистого чая сел на табуретку и продолжал:

– Едома всему голова, даже злоумышленника хорошо накорми, обласкай, и он худого не сделает. На себе спытал. Вижу, ты не веришь людям, а здря, не все люди злые, на земле больше добрых людей. Только зло-то сразу видно, а добро все в потемках бродит. Это уж так. И злыми люди бывают больше оттого, что неправедности много, как у Жучки блох. Терпят люди до поры до времени ту неправедность, а потом так бунтанут, что все полетит в тартарары. Народ, особливо русский, ить он дюже терпелив, но уж коли накалится, то никакая сила его не удержит. Видал я этот люд во Владивостоке. На пули шли, за-ради правды умирали, чтобыть другим жилось хорошо. Вот ить как. Сам бунтовал. Тожить накал в душе появился. Эх, дать бы пошире бунт…

Буран вылакал все. Макар смело подошел к нему, положил руку на лобастую голову, погладил. Пес поджал уши, насторожился, напрягся, потом глубоко вздохнул и расслабил мышцы.

– Вот и я вздыхаю, когда мне тяжело. А тяжко бывает часто, потому как жизнь – штука трудная. Дается человеку однова, и то мы ее прожить хорошо не можем. То горе, то беда, то думки шальные жить мешают. Так-то вот.

Буран поднял голову и лизнул Макарову ладонь.

– Только так, за добро – добром, за ласку – лаской. Давай спать. Дело к полуночи. Утрось-то все и обсудим.

Макар проснулся, когда серая мгла едва начала рассеиваться. Буря утомилась за ночь, сбавила прыть. У Макара на душе было светло, как это случалось в детстве, когда ему покупали обнову, а он, малец, радовался ей. Еще более радостное событие было в его жизни, когда отец купил ему, двенадцатилетнему, ружье-кремневку. Он и спать тогда лег с ним в обнимку, просыпался, ласково гладил холодную сталь. Крутил ружье в руках, то и дело тер тряпочкой, смазывал подсолнечным маслом. Сердце трепетало от радости. То же было и сейчас. Макар видел, что подобрал в тайге необыкновенную собаку. Ведь он, охотник, знал цену хорошей собаке. Но в голове нудилась мыслишка: «А вдруг найдется хозяин? Ить пес-то полюбился. Как я его волок! Не думал, что жив доберусь. Нет, хозяин, должно, погиб в тайге. Не может быть, чтобы такая собака ушла от него. Хотя могла, ить молодая. Отбилась и вот…»

Макар растапливал печь. Теперь было с кем поговорить, и он говорил без умолку.

– Вот ты собака, а я человек. Поняли мы друг друга. Бедой окрутились, познались в ней. Почему же люди не хотят понять друг друга? А? Потому что я Хомину помогаю, злобятся. Так ить Хомин-то – бедолага из бедолаг. Понятно, что я всем не смогу помочь, может, одному-двум, и то ладно…

Нашел Макар самого терпеливого собеседника, который ни в чем не противоречил ему, только поглядывал умными глазами да крутил большой головой, будто понимал, о чем ему говорят. Ведь Макару некому излить душу. Люди побаиваются его, стороной обходят. Так, когда-никогда забежит Хомин, чтобы испить медовушки. Недосуг ему стало. Хозяином заделался.

После завтрака Макар засобирался на охоту, наказывал:

– Ты, Буранушка, будь дома. Вот сходи до ветру и сиди. Болящий ты. Пока тебе в тайгу нельзя. А я пойду ловушки погляжу. Лежать на печи мне не время. Колонков нонче прорва, лезут один за другим в капканы и ловушки. Жрут давленых-то, ежли чуть прозеваешь. Озолотится Хомин. Боюсь одного: не спортился бы мужик. Замечаю, другим становится. Но я зарок себе дал, что подниму на ноги Евтиха, за опасение подниму. Мне чо? Кубышек не надо. Был бы сыт и одет. Ить в добре ищу свое новое божество. А как отнимут и эту веру, тогда мне, Буранушка, каюк! Ну ин ладно, я побежал.

Макар шел по путику. Сегодня он, как никогда, спешил. Хотелось пораньше вернуться домой, к обретенному другу. Вот и первая ловушка. На снегу пламенела огнищем рыжая шерсть колонка. Давок упал ему на шею, убил. Потянулся за беличьим мясом, тронул насторожку… Во второй ловушке был убит соболь. Соболь несортовой, бусый, грязно-серый. Однако ж все дороже колонка. Макар издали услышал, как цвиркал и верещал колонок, который всадил лапу в капкан.

Макар подошел к трофею. Колонок еще сильнее заверещал, начал бросаться, загребая лапками, попытался укусить.

– Вот ить как, мелкая тварюшка, а перед смертным часом и на медведя в бой пойдет. Так и человек, коль что, то и царя-батюшку может пребольно укусить. Может…

В седьмой ловушке собрат съел собрата, одна голова под давком осталась. Дальше снова пошло хорошо. За день снял десять колонков и соболя. Попутно сбил с веток пять белок. Заспешил домой. Почти бегом подбежал к дому. Открыл дверь, пес радостно взвизгнул. Запросился на улицу. Макар вынес его на руках. Пес, тяжело наступая на три лапы, заковылял по снегу.

У Макара появилась небывалая страсть к рассуждениям, чего раньше за ним не водилось, даже когда жил среди своей братии. Вот зашли они в избушку, пес занял место на нарах, а Макар на стуле. Топилась печь, варился обед, а Макар говорил, между делом свежевал шкурки белок:

– Я хочу сказать вот что. Для ча рожден человек? Для мира и дружбы. В любом деле заглавное – дружба. Так, чтобы один за всех, все за одного. В этом мастаки староверы. Народ дружный, только та дружба-то на строгости и на вере держится. И часто идет наперекосяк. Ну ин ладно. Помнится, был я парнишкой, когда наши пошли из Сибири в Забайкалье. Поставили деревню, обжились, а тут к нам под бок подселили мирских. Тогда я еще по скитам бродить начал, веру Христову крепить в людях. Потом женился, а потом мирские почали наших теснить, и шибко. Церковь под боком поставили. Дела круто завернулись. Мы собрались, церковь опалили, хохлам морды начистили и ушли сюда. Хохлов было раз в пяток боле, но они бежали от нас. Пошто? А пото, что не было у них дружбы, не было твердой веры. Дрались у нас мал и стар. А там разнобой. Взять Ивайловку, будь здесь мирские дружнее, можно бы рай земной создать. Все скопом делать: дома рубить, рыбу ловить скопом, зверя бить в один котел. Зажили бы куда с добром. Но рази такое будет? Разбогатеет ивайловец и нищему куска хлеба не подаст. А вот староверы, те в беде своего не оставят, ежли ты не отступник божий. Дом сгорит – тут же миром новый построят. И чудно то, что Степка Бережнов всем дает укорот, чтобыть в богачество не шибко лезли. По нашей вере-то оно так и должно быть. Для ча лишняя деньга, мельницы одноличные? Здесь мельница общая. Много общего, общественный амбар например. Но предвижу я, Буранушко, что вскорости там будет большая кровь. Рвется Тарабанов в богатеи. А староверы не хотят его туда пущать. И рванулся бы, ежли бы то богачество шло через чистые руки, а то ить идет через убивство. Во! Мирские часто поругивают староверов и все за то, что те живут ровно, один чуть лучше, другой чуть хуже, но все сыты и одеты в лаковые сапожки и красные рубахи. Захоти Степка Бережнов стать богатеем, то тут же бы стал. У него золото крынками в подполье. Стоит, а он его в дело не пущает. Пусть стоит, авось сгодится. Хотя сам-то Степка стал зверем. Наломает он дров.

Пес слушал Макара, чуть постукивая хвостом по доскам, иногда позевывал. Начал уже привыкать к этому человеку.

– Но будя языком молоть. Давай обедать.

После обеда Макар снимал шкурки с колонков, которые не были мерзлыми, обивал мездру, чтобы пушнина пошла первым сортом.

– Каждый человек в своем деле должен быть мастером. Раз ты охотник, то должен знать все таинства таежные. Ловушку не просто надо ставить, где бог на душу положит, а на ходках колоночьих, в мышковых местах. Вот я даже свои насторожки выварил в валерьяновом корне. Дажить они и то приманивают зверьков. Взять изюбра, ить его добыть – это плевое дело, а вот ивайловцы не могут. То он убежит от них, то ранят. Э, что говорить – не таежные люди. На этого зверя надо ходить сторожко. А те ходят по тайге будто медведи.

Макар говорил и говорил, время шло быстро, работа спорилась.

– Кто отвадил тигра от Ивайловки? Не буду хвастать – мы. Ить там тоже сейчас охотников прорва, но все перед тигром-то струсили…

Макар обработал последнюю шкурку уже к ночи, дунул на свечу и лег спать. Утром собрал свою добычу и отнес все это Хомину. Тот собрался ехать в Спасск, чтобы продать Макарову добычу. Макар ему наказывал:

– Себе что хошь бери на вырученные деньги, ты им хозяин. Мне же купи мешок конфет, ящик берданочных патронов, белого сатину на белье и голубого на рубаху, яловые сапоги на лето, чтобы ноги не мочить, плисовые штаны. Все это будет тебе стоить три десятки. Выполни в точности. Без нужды не просил бы.

– На кой тебе конфет-то мешок?

– Для дела. Пришел я, к примеру, в деревню. Ко мне дети, я им гостинец. Дед Макар для них живет. Своих нет, так хошь на чужих насмотрюсь. Да смотри, еще раз упреждаю, по всей строгости выполни мой наказ. Понял ли?

– Понял. Выполню, – уныло уронил Евтих.

– Да за пушнину торгуйся, будто все сам добыл, сам в тайге потел, а не кто-то другой. Валяй…

Хомин уехал. Через две недели вернулся. Пять коней тянули молотилку на широких санях. Конный привод к ней. Следом шли четыре коровы, десяток овец. Хомин возвращался сказочно богатым. Молотилки на деревне ни у кого не было. У сельчан рты набок повело от зависти. Был в то время Макар в Ивайловке, и даже он тихо ахнул. Евтих подбежал к Макару, радостно обнял его, расцеловал. Загремел густым басом:

– Живем, Макар Сидорыч! Вот, понакупил тягла, машину, коров и овец. Живем! Молотилка даст преогромный барыш. Люди пойдут ко мне молотить? Пойдут. За обмолот – четверть. Хорошо? Хорошо!

Макар грустно улыбнулся, спросил:

– А мне купил, что я наказал?

– Ты уж прости, Макар, все вышло тютелька в тютельку. Копейки не осталось.

– Мог не покупать одну корову, а меня не забыть.

– Ну как же, все ить симменталки, разве упустишь, да и последние были, а народ рвет из рук этих коров.

– Ну пару овец бы недокупил.

– Больно уж овцы хороши.

– Недобрал бы коней, – уже в сердцах заговорил Макар.

– Жаль, что ни конь, то паровоз. Ты уж прости, второй раз закуплю, что закажешь.

Макар молча повернулся и побрел на пасеку, Хомин пришел к нему вечером. Шагнул в домик и тут же попятился. На него в упор смотрел пес. Евтих узнал его, сжался. Макар заметил оторопь Хомина, забеспокоился, спросил:

– Може, знаешь, кто его хозяин? – пытливо посмотрел в глаза мужику.

– Дык ить это же… – заикаясь заговорил Евтих, но тут же прикусил язык, прикинул в уме, что пес может сослужить хорошую службу Макару, а Макар ему. – Нет, обознался. Не знаю хозяина собаки. Мало ли их черных бродят в деревнях. Дворняга чья-то.

Сели за стол. Выпили по кружке медовухи, которую лучше Макара никто не варил. Тут и настой лечебных трав, тут мед липовый, перга.

– Ты уж прости меня, Макар Сидорыч, ей-бо, забыл я о тебе. Закрутился.

– Видно, забыл, чьими шкурками торгуешь? Я же просил все сполнить в точности. Вот патронов берданочных осталось чутка, а как медведь навалится, чем буду отбиваться? Могу сгинуть.

– Я снова поеду в Спасск, видел там Безродного, богатея из Божьего Поля, просил меня еще раз сходить с ним в извоз. Спешит домой. Набрал товаров и разного добра столько, что на сорока подводах не увезти. Вот и схожу к нему и тебе все закуплю. Ить мимо буду ехать. А коль есть шкурки-то, ты давай их мне, там продам.

– Шкурки есть, но я их оставлю себе, – ровно проговорил Булавин. – Ты забыл, видно, что дело ведешь с таежником, а нашего брата раз обмани, второй раз не поверит. Ить снова забудешь обо мне, сам схожу в город.

Засосало у Евтиха под ложечкой, понял, что пересолил. И верно, таежники народ жестокий – обманщика больше к себе не возьмут. Вышел из домика, пытался успокоить себя, что, мол, теперь он может и без Макара обойтись. Однако не хотелось терять такого помощника.

Задумался Макар, долго мял мякиш хлеба в пальцах, хмурил кустистые брови. Заговорил с Бураном:

– Вот так-то, дружище, Хомин на глазах меняется, как змея выползает из старой кожи. А ить раньше готов был выполнить любой наказ, когда ездил в первые раза, даже иголок не забывал купить.

Замолчал Макар. Задумался, он по глазам понял, что Евтих знает, чья собака. Забеспокоился. Сходил в Ивайловку, расспросил всех охотников, не терялась ли у кого собака. Хозяина не нашлось. Сходил даже в Каменку, хотя дал себе слово, что туда не ступит ногой. Встретил Степана Бережнова и спросил:

– Ты, Степан Алексеевич, не знаешь, не терял ли кто в тайге собаки? Приблудился ко мне пес, так, собачонка никудышная, плевая, но ить чья-то она есть, – чуть схитрил Макар.

Знал он Степана и его братию: может тут же предъявить права на собаку, и вся деревня подтвердит, что была у Степана такая собака, купил недавно, убежала. Не открестишься.

– Какая масть? – хмуро бросил Степан.

– Черная, как дьявол черная, ни одного белого пятнышка. Смоль смолью.

– Нет, таких у нас не бывало. Никудышных не держим. А ты все такой же, не умеешь скрывать чужого. Жил бы по-таежному: нашел – молчи, потерял – молчи.

– Душа не приемлет.

– А остался ли бог-то в душе?

– Похоже, отвергла она его.

– Уходи, анчихрист, глаза мои не могут на тебя глядеть.

Макар побывал в дальних деревнях, хотел найти хозяина собаки. А больше убедиться, что его нет. Тем более, какой же человек позарится на никудышную собаку. Успокоился старик. Погиб, видно, охотник в тайге. Так порешил Макар.

5

Каменцы зашумели и загомонили. Такое случилось впервые – ивайловцы вызвали их на кулачный бой. Ходил слушок, что на такое их подбил Алексей Сонин. И будто он будет биться на стороне ивайловцев. Пытали Алексея, но он отбоярился шутками.

И вот пришла шумная и разухабистая масленица. Утрами еще падали сильные морозы. Туман висел над Уссуркой. Прибрежные кусты в росписи инея. Но под ногами уже хрустит весенний ледок. От этого радость и сила. Можно и бой принять. Охотники вышли из тайги.

Сошлись бойцы на берегу. Разминаются. А тут уже парнишки вылетели на лед и начали квасить друг другу носы. Пошло дело. Трещат зипунишки, хряскают кулачонки по скулам. Звонкий крик повис над рекой:

– Васька, под дых его, под дых!

– Лешка, бей в харю, подножку не моги. Вот так!

– Навались, навались, наша берет! – уже орут мужики косоротясь. Натягивают поплотнее рукавицы. – Семка, варнак, ты пошто же лежачего бьешь? Окстись! Назад! Коваль, ты гля, ить и твой нашего лежачего валтузит. Это ить неправедно. Становись, мужики, пошли войной.

– Плечо к плечу и с богом, почали! – подал команду Степан Бережнов.

– Погоди, доглядчиков надо поставить. От наших – Петра, Журавушку. Петр могет кулаком убить человека, а Журавушка не боец. С их стороны – Евтиха Хомина; тоже может уторкать кого-никого; Шишканова – он самый праведный, чтобы кто не заложил в кулак камень аль кистень, – остановил бойцов Алексей Сонин. – У вас большие права, доглядчики, – обратился он к подошедшим парням и мужикам. – Ежли приметите у кого неправедность, то тут же бейте смертным боем. Вняли?

Вышел вперед Степан Бережнов, поклонился ивайловцам, от ивайловцев вышел Кузьмин и поклонился каменцам.

И тут на глазах у всех вышли из своей стенки Алексей Сонин и Устин Бережнов и перешли на сторону ивайловцев.

– Не дело!

– Неможно! Перевертыши!

– Не то глаголете, мужики, ить наших-то больше, а их меньше, драка будет не по чести, теперича уравнялись, – ответил Алексей.

– Но ить вы лучшие бойцы.

– Обойдетесь.

– Устин, это как же понимать, супротив отца встал? – закричал Степан Бережнов.

– А я хочу спытать, так ли силен мой отец, как он учит нас вожжами. Здесь мы равны перед людьми и богом. Ничего грешного, ничего зазорного, – весело ответил Устин.

Обе стороны загудели. Ивайловцы радостно, каменцы злобно.

– Пущай дерется на стороне хохлов, скулы-то враз свернем набок.

– А это еще посмотрим кто кому. Я ить за каждую скулу буду платить чистоганом.

– Сам берегись, тебе-то уж всыплем.

– Бабушка надвое сказала. Трусите, так и скажите, за это катите пять-шесть бочонков медовухи, и разойдемся. Трусите?! А? Мы согласны дать отступ за медовуху.

– Это вы трусите. Гля, наши парнишки гонят ивайловцев-то. Ха-ха-ха-ха! Бей их! Верна! Под зад наддай. Хорошо! Тронули! Ра-а-а-а-а! – рыкнул Степан Бережнов.

Мелюзга откатилась в сторону. Мужики колыхнулись, полетели в сторону шубы, шапки, и сошлась стенка на стенку. Враз свилась в один клубок.

– Навались! Бей по мусалам. Ниже дыха не бить! Ну держись, Устя! Держись, перевертыши!

Вон уже один покатился от увесистой затрещины, будто его саданул лапищей медведь. Это Исак Лагутин влепил затрещину Семену Ковалю. Семен Коваль взвыл и чертом бросился на Исака. Но куда там, снова был сбит с ног, едва не затоптали.

Бой, праведный бой, только на силу, только на кулак. Устин и Алексей Сонин бьются плечом к плечу. Устин не по годам силен и ловок. Конечно, ему до Петьки-побратима далеко, но среди этой братии он уже силач. Крутится белкой, бьет направо и налево, тут же уходит из-под удара, отскакивает, но Алексея Сонина не бросает, чтобы кто со спины не зашел. Они это отработали загодя. Вот Алексей Сонин поддал в скулу Мефодия Журавлева, клацнули зубы – и тот упал в снег. От Устина покатился Карп Тарабанов. Легко он сбил дружков Яшку Селедкина и Селивона Красильникова. Одному дал в ухо, тот грохнулся на лед и поспешил откатиться в сторону – затопчут, второму расквасил нос и тоже сбил с ног.

Но к Устину рвался отец. Он кричал:

– Держись, сынок, погодь отца, хочу спытать, кого вскормил, вспоил.

– Держусь, тять! – ответил Устин.

И вот они сошлись. Степан Алексеевич широко размахнулся, чтобы дать в ухо Устину, но тот пригнулся, а то несдобровать бы ему – промазал отец, только шапку сбил.

Устин коротко, но резко ударил отца снизу, под скулы. Бережнов-старший подпрыгнул, взбрыкнул в воздухе ногами и всей тяжестью своего дородного тела грохнулся на лед. Дух перехватило. Подскочили доглядчики и быстро отволокли зашибленного в сторону.

Бережнов сидел у берега и осоловелыми глазами смотрел на сына, который снова ринулся в бой. И каменцы подались назад. Вот-вот побегут. Но Бережнов поднялся, хрипло прокричал, сплевывая кровь:

– Ихняя сторона взяла. Будя!

Бережнову не посмели не покориться. Все встали.

– Ходи все к нам, будем пить, гулять будем. Мы вас угощаем. Победителей не судят. Вали! А ты, Петьша, гля, нет ли у моего сорванца в руке свинчатки?

– Нет. Устин на такое не пойдет, – уверил Петр Лагутин.

– Устин, иди сюда, – хмуро позвал Степан Алексеевич. – Ну, побил отца. Прощаю. Бой был по любови. Хлестко бьешь, щанок. Тяжелая рука. Что из тебя дальше будет?

– Человек, – усмехнулся Алексей Сонин. – Хороший человек. Не отказался бы я от такого зятя.

– Не пойди вы к мирским, так и не прознал бы я, кто ты есть. Теперича знаю, что ты мой супротивник в думах и делах.

– Смотря в каких. Ежли в тех, где ты хоронишь от власти Тарабанова, а он убивает люд, то противник. А в праведных делах я с тобой.

– Ладно, ладно, спокон веков так ведется, что сыновья завсегда супротив отца. Сам был таким. Теперь ты встал на мое место. Пошли в деревню, напоим хоть раз досыта хохлов.

И повалили бойцы в Каменку, чтобы обмыть победу. Побежденные – угостить победителей.

Собрались в самом просторном доме Степана Бережнова. Парней увел к себе Алексей Сонин.

Бережнов поднял кружку с пенной медовухой, сказал:

– Ладно дрались, полюбовно дрались. Кто получил синяки и шишки, пройдет, только в душе тех синяков не держите. В душе они не сходят, веками живут, то страшная болячка. Не держать в душе синяков – на то нужна огромадная сила! Та сила живет в Макаре Сидоровиче Булавине. Выгнали, но он не озлобился, пусть не полностью, но живет с нами, вот с ними, – кивнул староста на ивайловцев. – Мне бы такую силу, – выдохнул Бережнов. – Пейте, други! – Покосился на Тарабанова.

– Чего это ты вздумал вспоминать Макара?

– Так, блажь нашла, – ответил Бережнов Исаку Лагутину.

Пили много, пили жадно. Если мирскне ивайловцы полчаса назад сидели за другим столом, чтобы не перемешать посуду, то скоро пили вместе со старообрядцами, даже целовались. Совсем опоганились мужики. Орали похабные песни, кто-то матерно ругался.

– А, пей, однова живем! – косоротясь, кричал Бережнов. – Коли что, замолим свои грехи!

И пили, и вспоминали славный кулачный бой. Кое-кто хотел бы его повторить и здесь, но достаточно было окрика волостного, как драчуны затихали…

Утром Степан Бережнов, сидя на крыльце, набросив на плечи шубу, пытал сына. У обоих трещали головы с похмелья.

– Ну пошто ты взбрыкиваешь как уросливый конь? Почему не такой, как все мои сыны? Взять Алешку, старшего – умен, покладист, в грамоте далеко тебя обошел. А Митька, разве он сказал когда поперек отцу? Нет. Ну Аким, тот лодырь и засоня. Этот ничего не скажет ни против, ни за. А ты, ты пошел против отца не только в душе, но еще и по скуле смазал. Засел тот синяк в душу и нудит – не вырвать. Ить я хотел бы видеть тебя наставником нашей братии. Но ты уходишь из моих рук. Кто тебе роднее, я или Шишканов?

– Шишканов. Он добрее, чище. Ты скрыл все дела Тарабанова. А тот снова, есть слух, взялся за свое. Так чего же от меня хочешь? Хочешь сделать меня перевертышем? Ты ходишь, как кот по пряслу: чуть оступишься – и шею сломаешь. Не знаю, как жили мои прадеды, но думаю, что не ходили по кривой. Ты же ходишь. Где же твоя праведность? – горячился Устин.

– Жизнь сама подсказывает, что делать и как жить. Вот и приходится метаться между двух огней. Гибче думать – дальше видеть.

– Оглянись, поразмысли, как мы живем и как живут мирские. Ведь ты живешь двумя мирами, нас держишь в постах и молитвах, никому пикнуть не даешь, а у них хоть махонькая, но свобода. У нас ни воли, ни радости. Ты слышал, чтоб я когда-то пел? Ты видел, чтобы я хороводы водил? Нет. За то и злы на тебя парни и девки.

– Беса тешить не даю, гармошки нету у вас? Нет и не будет.

– Пусть так, – ровно говорил Устин, но грудь спирало от волнения: поймет ли отец? – Одна радость, когда мы уходим на охоту. Здесь же тебя будто в кожаный мешок сунули – ни продыху, ни радости. Все размерено, все развешано по полочкам. Мой винчестер как повесили однова на второй гвоздь, так ему и висеть до скончания века, Можно ночью отыскать свои сапоги, потому что они стоят третьими от порога. Мой Игренька стоит в четвертом стойле, твой Филин стоит в первом, никто другого коня туда не заведет. Ходим по одной половице, потому что вторая скрипит. А мне хочется все это смешать, шапку бросить на полку, ружье под лавку. Игреньку поставить в первое стойло – все перемешать и перебаламутить. Чтобы даже в сундуках лапотина была перемешана, будто ее туда вилами набросали. Шел бы туда, куда душа восхочет. Да и в пляс, да с песней. Но нет, на душу положили гатний камень, а он давит, гнетет. Сюда повернулся – грех, туда – второй. Я понимаю, что грех убивать, воровать, жрать табачище, лениться, желать жену друга своего и еще многое. Но разве грех – запеть, ежли на душе у тебя песня? Разве грех – попечалиться, ежели тебе того хочется? Пришла радость – гуляй, горе – печалься. Но не забывай, что главное – работа и доброта душевная. Так-то, тятя! – почти выкрикнул Устин.

– Значит, все вилами, все ворохом. Я понял тебя. Понял, куда ты клонишь. Нет свободы, нет размаха. М-да, крепко же ты разнишься со мной – словом, пролетариат. Хочу – пою, хочу – плачу. Не выйдет, мил сынок. Никого мы на ту свободу не отпустим. Отпустили Макара Булавина? Это другой отказ. Отпустили потому, что не знаем, за что и про что его так бог покарал, а человек он самый праведный, самый чистый средь нашей братии. Развели руками и отпустили, потому как и у нас есть жалейка. Но больше никого, только через огонь и смерть! Внял ли, щанок? – вдруг рыкнул Степан.

– Внял, чего там, – ровно ответил Устин. – Но ты же сам говорил, что он колдун?

– Говорил, потому что он мой враг, а чтобы убить врага, все к делу – и слово и оружье. Макара, знамо, словом трудно убить, а можно. Слово – это страшно. Раньше мы могли уйти в тайгу, в болота – счас туда дорог нету. Все перерезаны. Веру свою мы можем спасти только жестокостью к своим братьям. Жить скоро придется в мире безверия. Твой Шишканов, когда пришел сюда, хоть щепотью, но молился, счас бросил. Но знай, что таким не место здесь. Ключи подберем.

– Это мы умеем.

– Да, умеем. Спасать веру в открытом бою уже не моги, а вот в скрытом – еще можем. И спасем, коли что!

– А страшный ты человек, тятя! Дай тебе большую власть, ты не уступил бы ни в чем Никону аль царю Петру, всех бы под себя подмял. Бога ты заставляешь любить не душой, а силой. Противно то учению божьему. Да браты еще твои крепко подпирают тебя.

– Без подпорок бы давно упал. Подпорки всем надобны. А ты смел, ядрена шиш! Разумно судишь. Вредна нашим грамота. Дюже вредна, мыслети разные на ум приходят. М-да… Но знай, что любая ересь будет выжжена огнем и боем.

– Из меня едва ли. Я уже сам в ответе перед людьми и богом. Волен судить, волен думать. Сколь ни говори, что наша вера крепка, праведна, – все это чистое суесловие.

– Я тебе уже сказал, что только один человек от нас ушел живым. Второго не будет. Сожгем и пепел в тайге размечем. Аминь. Пошли по кружке дерябнем, голова, может, поправится. Одного-двух потеряем, но сохраним сотни. Ты все можешь творить, но отречься от веры – смерть. Жалкую, что не нашел в себе сил убить Макара. А надо бы!

Выпили. Устин задумался, кто же его отец? Дьявол или человек? Сказывала баба Катя, что он первую дочь в печь бросил, потому что родилась с родимым пятном на лбу: мол, то была антихристова печать. Но ведь он мог легко откликнуться на беду мирского, а в своей братии никому не давал спуску. Среди мирских обрастал друзьями, а здесь любить заставлял силой.

– Тешить беса не позволю. Женить тебя пора. Будя, а то мозги твои сдвинулись набекрень.

– А я не хочу жениться. Еще мал.

– Кто тебя спросит?

– Уйду в тайгу и дам вам бой!

– Вот женю старшего, и твой черед.

– Без любви не женюсь, – отрезал Устин. – Хоть режь на кусочки.

В обед ушел к Макару отвести душу, спросить совета.

– А ты не нудись. Сам Степан не знает, что есть любовь. Он в жизни свою Меланью-то ни разу не обласкал. А я прожил со своей душа в душу, потому как по любви сошлись. Я предвижу другое, что скоро такая здесь будет коловерть, что не до женитьбы и не до бога будет. Но с отцом-то не воюй. Отец есть отец.

Ушел в Ивайловку, чтобы выпить с дружками: Семеном Ковалем и Валерием Шишкановым. Хоть они и много старше Устина, оба женаты, но Устин дружил с ними.

Устина Буран не проводил. Как-то не сдружились они. Устин однажды прикрикнул на Бурана, с тех пор он перестал к нему ласкаться. А если Устин и хотел бы поласкать, то Буран рычал, показывая большие клыки.

Завернул к лавке, чтобы тайком купить спирту у лавочника. Но здесь шум и толкотня. Кто-то сдавал пушнину, чтобы взять спирту, но чаще брали в долг.

У лавки крутилась зловредная Кузиха. Не любил эту бабу Устин, что-то в ней было харзиное. Но и Кузиха не привечала сына старосты и друга Макара Булавина. Не могла она простить Макару плети, а Хомину его скорый достаток. С дармовщины разбогател. Забыла, что и они разбогатели с денег Арсе и Календзюги. Хотя пришли первыми, им и кусок достался полакомее: покосы, пахотная земля. Но не без пота все это далось. Дети понадорвались на работе. А этот Хомин запросто вылез в богачи, Макар-чернокнижник ему помог. А вот Кузьмины каждый рубль к рублю подгоняли. Теперь у них конный завод местной породы – помесь монгольских коней с сибирскими. Стадо коров-симменталок. Пусть сыны уже отделились, но и им дремать некогда, все в работе, все в заботе. А Хомину Макар насыпал мешок золота. Из грязи в князи. Зависть черная уже доедает Кузиху. Хомин стал богаче Кузьминых, об этом любой скажет. Нет, не простит Кузиха плетей и богатства. Нет. Будь сила, то обоих бы руками разорвала. Зависть засушила, как дохлую муху осенью, но не может совладать с собой Кузиха. Вот и тогда она стояла у лавки и шипела:

– Мой Кузя третьеводни ездил проверять ловушки, потом заглянул к Макару, чтобы обогреться. А там страсти господни, Кузя чуть со страху не умер. Макар со своим псом ругались. Макар – слово, а пес – два. Пес чернее дьявола, лежит на Макаровой постели и матерно ругается. А когда пригляделся Кузя-то, то это вовсе не пес, а дьявол. Макар будто кричит дьяволу: «Рано ты приволокся по мою душу, черный дьявол, я еще не до конца озолотил Хомина, не совсем закупил его душу. Да и другие души надыть скупать оптом и в розницу. Я столько наберу христианских душ, что тебе не уволочь их в ад. Придется пучком, как веники, связывать». – «Уволоку, – ответствует дьявол-то, – но и ты не секоти, не уйду я пока от тебя. Не переметнулся бы снова к богу. Без душеприказчика все может быть. Ты ить моталка. Я еще тебе лет сорок назад говорил, что иди ко мне, не слухал, все же пришел. Така дорога всех мотальщиков. Мы здесь такое натворим, что все за ножи схватятся, будут глотки друг другу перепиливать, а потом жрать человечину. Ты, Макар, молодец, хороший ты ловец душ христианских. То-то будет потеха. Всех в ад1 В смолу! Деньги все могут, от них грех, от них людские страсти…»

– И врать, и оговаривать ты горазда, Кузиха, – заговорил пьяный мужичок, покачиваясь на ватных ногах. – Но ежлив так, то пусть они идут за моей душой, так и быть, продам почти задарма, так и скажи им, за четверть спирта. Эх ты, зараза! Вот тебе бы глотку-то перехватить, люд бы вздохнул.

– Пьянчужка, нужен ты им, – перекосила губы Кузиха. – Они ловят души тех, кто праведен. Хомин был тишайшим человеком, а счас не узнать. Никого и слушать не хочет, в богатеи прет, ажио земля храмустит.

– А кто здеся праведен? Ты покажи мне того человека? А? Покажи. Неужели ты праведна? Ха-ха-ха! На земле, дура-баба, тот праведен, кто усоп, кто руки сложил на груди. А так все погрязли в грехах, в обмане. Вняла? Твой Кузя тожить добрый вражина, в спирт водички подливает, все норовит обмишулить.

– Потому и клевешшет Кузиха на Макара, что отнял он у них работника Хомина, – бросили со стороны.

– Полно тебе врать-то, Кузиха, на доброго человека. Чо он тебе исделал плохого? Всем помогает по силе: Рокотовым корову купил, Никитиным – коня, Брагиным – телку.

– А отчего же он не поможет Славину? – подпрыгнула Кузиха.

– Тю, дура, – усмехнулся Славин, – да ить я пьянь, даст корову – пропью, а допусти он меня поближе к себе, то пропил бы его пасеку вместе с ним.

– Потому и не дает, что ты уже одной ногой в аду, – торжествующе заявила Кузиха. – Ты сам говорил, что тебе черти снятся, гоняются за тобой.

– Ну и снятся. Придет черт, а я ему голик в пастищу, потом по морде – и пошла война. Дажить антиресно.

– Ботало ты, Кузиха, так тебе и поверили. Славину снятся черти, так он не отказывается. А Макара нечего сюда же приплетать.

– Я не приплетаю. Но сами подумайте, пошто его выгнали староверы из деревни? Потому как Макар колдун, глянет раз на корову – и нет молока, глянет на овцу – подохнет в одночасье.

– На тебя бы он глянул, чтобы ты издохла, – засмеялся Славин.

– Чернокнижник он.

– Сами староверы такие же чернокнижники. Их Тараканов уторскал инородцев, и все сошло с рук, – начали шуметь со стороны.

– Да вы же знаете Кузю, он врать не будет. И другое скажите, кто больше Макара добыл соболей и колонков? Кто? Тут не обошлось без дьявола.

– Тиха, дура, вона сын волостного идет. Он тебе даст плетей, не заскучаешь, – зашикали со стороны.

Устину тут же рассказали, как Кузиха оговаривает Макара Булавина. Устин горько усмехнулся, сказал:

– Слушай, баба, когда тебя будут хоронить, то надо положить на живот, чтобы твой язык рос в нутро земное, не то прорастет на могиле и снова будет оговаривать людей. Ходи и подрезай, докука жуткая.

– С чего ему расти-то? – побледнела Кузиха. – Я ить крещеная. С дьяволом делов не веду.

– Оттого, что тебе будет скучно лежать без вранья. Вот и будет расти. А счас брысь, стерва! – рыкнул Устин и огрел плетью Кузиху по тонким, как спички, ногам.

Скоро рассказанное Кузихой обросло невероятными подробностями, и уже говорили, что дьявол и Макар схватились бороться. Макар положил дьявола на лопатки, тот обиделся, дунул на Макарушку, и он стал мухой. Но и тут Макар не унялся, сел дьяволу на нос и давай щекотать да кусать. Вот въедливый старик. Тогда дьявол превратил его в комара, потом в таракана и загнал в щель печную. Потом дьявол смилостивился, и Макар снова стал Макаром. Кто-то видел на кладбище привидение в образе пса. Другой видел, как пес летел в облаках, распластав лапищи. Третий – будто над кладбищем горел огненный крест. Это знак к войне…

И пошло, покатилось. На хмельную голову чего только не придумаешь.

Устин взял четверть спирта и зашел к Шишкановым. Выпили, разговорились. Шишканов сказал:

– Играешь ты с огнем, Устин. Ешь с нами, пьешь спирт. Узнают – худо будет.

– А ты тоже поостерегись. Наши нацелились на тебя. От бога, мол, отрекся, не молится, народ колготит против властей. Смотри. Мне что, могут отлучить на время от братии, молитва, пост, то да се – на том и сядут. А вот тебя могут оговорить и в распыл пустить. Вона Макара уже оговаривают. А людская молва, как уросливый конь: разнесет, растреплет, а уж люди внакладке не останутся, наши помогут.

– Кузиха баба тонкая. Зря ее кто-то принимает как шалоумную. Ума не занимать. Сегодня Макар – дьявол, завтра он – бунтовщик. Ты прав, надо быть осторожнее ему и нам. Макара я люблю и в обиду не дам.

Услышав сплетни, забеспокоилась и Анисья Хомина:

– Слышал, Евтих, а Евтих, что говорят про Макара люди?

– Слышал. Враки все это. Видел я этого пса на привязи у одного человека в Божьем Поле. Удрал он на моих глазах. Кто-то ему ошейник подрезал. И вот за двести с лишком верст он появился. Но верь мне, то Макар от скуки тому псу байки рассказывает. Не с кем боле поговорить-то. И нишкни! Макар наша телочка, которая доится золотым молочком. Только вот промеж нами пробежал другой дьявол – это моя жадность. Обманул я Макара, теперича вот и отвернулся он от меня. Ну да бог с ним, счас мы сами уже пойдем в гору. Наполовину Макар вытянул, дальше сами.

6

Кончился февраль. Были дни, когда звонкая капель падала с крыш, зависали сосульки. Но март в горах Сихотэ-Алиня самый обманчивый месяц. Разольется теплынь, а вслед за ней сорвутся бури, снегопады. В марте может завалить снегом тайгу по самую маковку. Липкий снег упадет многопудовой тяжестью на деревья. Они, тонкие, гибкие, устало склоняются к земле, будто низкий поклон ей отдают, бывает, что и не разогнутся больше. Так и будут стоять в глубоком поклоне где-нибудь на взлобке, в распадке, молиться за грехи людские.

Макар давно снял капканы, опустил ловушки. Хватит. У белки окот, слиняли колонки, соболя. Зачем зря зверьков портить. Надо было заниматься пасекой: рамки новые сбить, наделать даданы для будущих роев, выстрогать из липовых дупел бочонки-дуплянки, плотно подогнать днища. Мед, он такой, что и в дырку с игольное ушко может вся бочка вытечь.

И вот к ночи над сопками забродили, затабунились темные тучи, повалил снег – хлопья широкие, липкие. И так густо повалил, что в трех шагах ничего не видать. А через час-другой сорвалась буря, чертом налетела на маленький домик, тряхнула его в неистовой злобе, грохнула неприкрытой дверью в сенях и заревела, застонала, будто горы хотела сровнять с землей. Снег, подхваченный бурей, косо летел над землей, шлепался о деревья, рассыпался на крохи.

Макар не обратил внимания на бурю – сколько уже таких пронеслось над его головой, не ново. Накрылся пуховым одеялом и сладко задремал под стон и плач бури, вой и рев. Не слышал, как кряхтела от натуги тайга, качался и вздрагивал старый Сихотэ-Алинь.

В полночь заметался пес, чем-то обеспокоенный. Он уже поправился, пополнел, лапа зажила. Макар сбросил с головы одеяло, проворчал:

– Будя тебе, спи, не гоноши других.

А сам прислушался.

– Ить буря-то шурует ладно.

Пес метнулся к двери.

– Ну что там у тебя? Буря есть буря, пусть себе бесится.

Буран поставил лапы на дверь, заскреб ими. Совал нос в щель двери, нюхал.

– Вот ястри тя, кого-то, похоже, чуешь… – Макар сунул ноги в пимы, набросил на себя изюбровую куртку, сдернул с колышка бердану, подошел к двери, осторожно снял крючок. Мало ли что? Пес тут же с лаем рванулся в снеговую кипень. Макар шагнул за ним и тоже окунулся в снег и ветер. Снег слепил глаза: ни зги. Ветер сбивал с ног. Где-то впереди лаял пес, рычал зверь. Макар сразу догадался, что к омшанику пришел медведь, то ли из тех, что рано проснулся, то ли шатун. Меду захотел сластена. Макар прикрыл глаза рукой, пытался увидеть за снегом зверя. Глаза немного привыкли к белой мгле, и он увидел на земляной крыше омшаника силуэт зверя. Медведь сидел на хвосте и отбивался от собаки передними лапами. Сердито ухал, рычал.

Ударил снежный заряд, но тут же спал. Макару теперь хорошо был виден медведь.

– Вот бестия. Прибрел в такую коловерть по суметам. Разумные звери еще спать должны, а этот… – Макар поднял бердану, мушки не видно, прицелился по стволу в лопатку зверю и выстрелил, но обнизил. Пуля тронула зверя ниже лопатки. Такое для Макара непростительно. Зверь увидел человека, бросил собаку и метнулся на него. Не успел Макар перезарядить бердану, патрон сунул наперекос. А медведь уже рядом. Макар отшвырнул в сторону бердану и по привычке схватился за нож, но ножа на поясе не оказалось. Ведь он вышел только посмотреть, на кого рвался пес. Вот и сделал оплошку.

В жизни часто так бывает: как пойдет полоса невезения, то хоть плачь…

Зловонием дохнуло в лицо из разверстой пасти. Зверь обнял человека, подмял под себя. Макар поймал медведя за брыластые щеки и не давал вонзить клыки в лицо. Пытался свалить с себя многопудовую тяжесть, вывернуться, но медведь так придавил его, что дух перехватило. Но тут пришел на выручку Буран, он прыгнул на зверя, впился клыками в загривок, стал рвать и тянуть на себя медведя. Рыкнул космач, взвыл от боли, бросил человека и ринулся на собаку. Пес отскочил. Хватил медведя за «штаны». Медведь за ним. Макар поднялся, нащупал на снегу бердану и в упор выстрелил в шатуна. Пуля прошла под ухом. Зверь упал замертво.

Макар постоял с минуту над убитым зверем. Пришел страх. Холодный пот обволок тело. Пошел в дом, чтобы взять бечевку, затащить медведя в избу и освежевать. Правда, медвежатины он не ел, видел в звере сходство с человеком, но знал, что мирские не откажутся от свежины. Раздаст мясо – и у них будет праздник. Макар накинул на медвежью шею веревку и поволок его по снегу. Тяжел. Не осилить.

Пес дважды обежал Макара, вдруг поймал за шею косолапого и, пятясь назад, стал помогать охотнику. Макар был настолько удивлен, что перестал тянуть тушу. Пес зарычал, вроде сказал: «Что рот раззявил, тяни, аль не видишь, одному сил нет стронуть ее с места». И Макар что есть силы натянул бечевку. Вместе дотянули трофей до сеней, потом затащили в сени, а уж после отдыха заволокли в избу.

Макар сел на топчан. Он только сейчас почувствовал, как болят у него помятые зверем плечи. Только помятые, потому что от ран спасла дошка из изюбровой замши. Ее не вдруг-то порвешь, даже когтями. Расслабил тело. Пес поставил ему на грудь лапы, лизнул в бороду, радостно проскулил. Макар обнял Бурана за шею и сильно прижал к груди. Пес вырвался, запрыгал по избе, начал ловить свой хвост. Радовался, что наконец-то добыли они медведя-злодея, который его ударил лапой, когда Шарик был один в тайге.

– Да будя тебе, свечу потушишь. Вот и познались в беде. Родными, считай, стали. Цены тебе нету, Буран. Вижу, ты молод, а умища не занимать стать. А как повзрослеешь, то золотой собакой станешь. Вот стихнет буря, испробую тебя на охоте. Не нужно мне мясо, а тебя хочу проверить, кто ты.

Не тянется вечно день, не бредет вечно ночь. Все спешат, все торопятся, все меняется. Вот и буря – пошумела над сопками, поярилась над тайгой и унеслась в океан покачать корабли.

Вышел Макар на охоту. Пес, хоть и оказался впервые в тайге с охотником, тут же смекнул, что от него требуется. Поймал след двух изюбров и погнал их на скалы-отстойники. Не прошло и получаса, как звери оказались зажатыми на узкой скале. Макар спешил на лай. Подошел к отстойнику, одним выстрелом убил самца изюбра, но самку не стал стрелять. Поймал Бурана на поводок и отвел от зверя. Долго еще стояла изюбриха на скале, блестела на солнце серебристым изваянием, косила глаза на собаку и человека, не решалась бросить свое убежище. Буран рвался с поводка, не мог понять, почему не убивает второго зверя хозяин. Но Макар все тем же ровным голосом успокаивал пса:

– Пойми, дурья твоя голова, ить это самка, она счас на сносях. Родит, може, одного, а може, двух телят. Пусть живут. В такую пору мы сроду не стреляем самок. Да и в охотничью пору тожить редко трогаем, рази что голод приспичит, тогда добываем. Ежели бы мы стреляли всех подряд, то через десяток лет тут бы стало пусто. Стрелять было бы нечего. Самца добывай, а самку сбереги для себя и детей.

Самка осмелилась и сбежала со скалы. Пес успокоился.

– Светлая у тебя голова, Буран. Все понимаешь, еще бы говорить умел, тогда да-а-а. Записали бы тебя тут же в дьяволы. Но не дал вам бог речи. Ну ничего, вот спытаю тебя на кабанах – и будя. Мяса нам хватит по-за глаза. А за того медведя, что я роздал беднякам, Хомин не на шутку рассердился. Говорит, что надо бы продать то мясо, а деньги – ему. Жаднеет человек.

Макар Булавин взял пса на кабанью охоту. Вышли на следы. Пес не бросился по следам очертя голову, а осторожно затрусил по ним. Макар подумал, что он боится кабанов, но когда увидел, что он крадется в распадок, где на взлобке легли на дневку кабаны, успокоился. И вот Буран бурей налетел на табун, разметал его, но одного секача остановил. Огласил тайгу звонким лаем. Кабан крутился, встал задом к дубу, зачухал на собаку. Макар вскинул бердану и выстрелил в зверя. Кабан заковылял по снегу, забился. Буран оседлал его и, пока подбежал Макар, успел придушить подранка.

– Ну вот и все, – почесал парной затылок Макар. – Ежели найдется хозяин, все золото отдам ему за тебя. Надо копить побольше. Мало ли что? Только бы он был из добрых. Со злым будет тяжко договориться. Евтих знает, кто твой хозяин… Ну ин ладно.

Макар на том и оставил охоту. Суетился на пасеке. Выставлял пчел на улицу. Слабые семьи подкармливал медовым сиропом, выметал из даданов отсев – отмершую пчелу.

Сошел снег, повеяло теплом. Пес слонялся по пасеке, греб лапами старую листву, дремал на смолистых стружках, томился. Он не раз подходил к Макару, смотрел в его глаза, приседал на передние лапы, лаял, звал в тайгу. Макар, журил:

– Ну что тебе не сидится? Нет сейчас охоты; зверь после бескормицы худой, пушнина полиняла. Сиди дома.

Но Буран не захотел сидеть дома. Ранним утром он убежал в тайгу. Макар встревожился, хотел идти искать его. Но пес вскоре вернулся, и не один. Он нес на спине убитую им косулю. Подошел, положил трофей к ногам хозяина, завилял хвостом, ожидая ласки. Макар плюхнулся на диван, не в силах выговорить и слова от изумления. В глазах застыла страшинка. Бывали у Макара такие собаки, которые легко догоняли косуль, особенно по весне, когда те слабые, но чтобы принести домой трофей – такого он еще не видел. Но откуда было знать Макару, что в крови Бурана есть кровь и волков? А волки косуль, овец носят в свое логово на спине.

Опомнившись от удивления, Макар заговорил с собакой:

– Вот ястри тя в нос, да рази можно так варначить! Ты ведь всю живность в моем угодье передавишь. К тому же самку ухайдокал. Пошли в ледник, там ты увидишь, сколько у нас мяса. – Макар повел Бурана в ледник. – Смотри, вона лежит туша кабана, вона изюбра, вона пять косуль. Куда нам еще? Вот придет пантовка, пару пантачей пристрелим. Будут снова деньги и едома. Ведь панты стоят дорого, они нас обуют и оденут. А ты могешь всех распугать. Потому нишкни! Чтобыть я не видел такой шалости! – строго заговорил Макар.

Буран впервые в голосе хозяина услышал недовольные нотки. Поджал хвост.

– Без спроса ни шагу в тайгу! Понял ли? Аль уходи совсем. Варнаков держать не буду!

Буран отошел в сторону. Невдомек ему, в чем его вина. Злобно вспыхнула зелень в глазах. Косулю гонял больше часа, долго она водила его по кругу, пока не догадался по-волчьи срезать кривую. Срезал и догнал зверя. А потом нес этакую тяжесть на спине. Она свалилась, тащил ее волоком, пока не приловчился. И здесь ему нагоняй! Знать, плохо сделал. Хотя старался для хозяина. Буран забился под крыльцо и до вечера не выходил оттуда.

Неделю дулись друзья друг на друга. Надоело. Первым предложил дружбу Макар. Подошел к псу, положил тяжелую руку на лоб и ровно заговорил:

– Вишь, какое дело-то, Буран, здесь мы с тобой хозяева, потому должны сами радеть за таежную живность. Ведь она живет без призору, никто ее не жалеет, бьют все кому не лень. И бьют без выбора. А мы-то люди, мы должны жалеть зверя. Для нас он рожден. Здря и без меры не убивать. По весне всякая тварь за собой дитя водит. Вот в той косуле было два мальца. Они так и не увидели свет. Ты их убил. Непорядок это. Ежли бы всяк живущий на этой земле радел бы за таежную живность, то ее бы не убавилось.

Понял пес хозяина или нет, но больше без Макара не ходил в тайгу. Мир был восстановлен. Да и жить стало веселее. Пчелы понесли мед с бархата, с клена. А ивайловские ребятишки тут как тут, сбегались на день к Макару, чтобы помочь ему покрутить ручку медогонки. Макар же кормил их медом вволю. Потом они затевали игру с Бураном. Тот сразу понял, что они от него хотят. А дети хотели, чтобы Буран играл с ними в прятки. Он вставал головой к омшанику, ждал, пока эта орава не разбежится по укромным местам, потом шел искать. Он находил ребятишек под крыльцом, на чердаке, куда, конечно, не мог забраться, но лаем давал знать, что нашел. Одного он не мог понять, отчего они бегут к омшанику и кричат:

– Тук-тука! Тук-тука!

Лаял, радовался этому гомону.

Хорошо на душе у Макара, улыбается он, глядя на игру детей.

Заглядывали к нему выпивохи на кружку медовухи. Тоже дивились чудной собаке. Обещали на большом медосборе помочь старику.

Зашел однажды к Макару и Хомин, решил сгладить прошлые размолвки. Но еще глубже забил клин в трещину. Смотрел, как чужие дети едят ложками мед, не удержался:

– Васька, стервотина, ешь мед-то не ложкой, вылезет он на пузе, пчелы тебя заедят. – Повернулся к Макару и горячо заговорил: – Макар, да разве так можно? Ить это деньга шальная в их пасти лезет. Ты сдурел, старик?

– Пока нет. Они едят божий дар, пусть едят на здоровье. Поешь и ты. Не жалко.

– А мне жалко, Макар Сидорыч, ты ведь добро на ветер пускаешь.

– Вон и твои «пчелки» плетутся. Тоже меду захотели, – кивнул Макар на хоминский выводок. Дети Хомина, словно гуси, растянулись цепочкой по тропе. Чинно, по росту. – И для них тебе меду жалко?

– И для них жалко, ведь это деньги. На нашенский мед цена большая, скупают его купцы петербургские. Понимать, надо. А ребятишки и на хлебе проживут.

– Скажи, Евтих, с какой поры человек перестает быть человеком? А?

– Это ты к чему?

– А все к тому же – хочу познать душу людскую, ан не могу. Не дается она познанию. Что ни душа, то загадка. Еще и так – навроде бы душа как душа, человеческая, а чуть копнул ее, гля, а там дерьмо. Взять тебя. Ить человеком был. Нищему остатний кусок хлеба отдавал. А чести, той и вовсе не надо было занимать у других. Все похерил! Себя похерил, душу расхристал. Помнишь, я тебе добыл трех изюбров, что ты с ними сделал?

– Продал, как все продают.

– Ежли бы как все, а то ведь смешал изюбрину с мясом дохлой коровы и продал все за свежину.

– А тебе что, не все равно, как я продал? Ну, Макар, быстро ты забыл, кто выволок тебя из реки! – взъярился Евтих.

– Ах, вот ты о чем? Не забыл. Понимаешь, не забыл. Помню и то, когда ты отказался взять от меня пушнину, вроде совестно было брать ее за спасение. Все я, Евтих, помню. И сейчас я готов тебе в ноги поклониться. Не за спасение души моей, а за честность былую. Теперича у тебя ее нет. Ты сволочь, скверный человек, человечишко. У тебя работников полон двор, стада коров, табуны коней. Кто тебе это дал? Молчишь? Вот и получается, что на первое у тебя память длинна, а на второе – короче гулькина носа. Спас Макара? Эко дело! Бросил конец вожжины. Уходи, Евтих. Тебе хочется доить и доить из меня деньгу, матереть, подминать всех под себя. Тебе многое в жизни неведомо. Потому ты глуп и безграмотен. Тебе не знама история людская. Почему я отошел от староверов? А все потому, что в боге нашел изъян, а в людях – и того больше. Кто были наши в прошлом – воины супротив царя. Кто они сейчас? Слуги царские, перевертыши, двоедушники. Вот и ты один из тех. Ты раньше, даже в своей бедности, был глыбой. Сейчас ты букашка, которая готова ползать у ног моих и просить медный пятак. Это, Евтих, страшно. Страшно, когда человек меняет не только лицо, а и душу. Вон отсюда! Для тебя эти слова как об стенку горох – отскакивают. Брысь! И больше не приходи!

– Ну погоди! Ты еще меня вспомнишь! – прокричал Хомин, вскочил на коня и ускакал на свои обширные пашни.

– Вот ить как он меня понял, я ему про Фому, а он про Ерему. Я не супротив того, чтобы в каждом человеке сидела сила, гордость, но вот жадность – это штука опасная. Ешьте, детки, пчелка носит мед для себя и для людей. И не слушайте Евтиха, мед на пузе не выступит. Это он от волчьей жадности такое говорит. Ешьте, всем хватит.

У Макара сто пчелосемей. За один медосбор, к примеру с липы, они приносят столько меда, что одному Макару за пять лет не съесть и не переварить на медовуху. А мед он не продавал. Все для людей, все людям.

После сладкой еды вся ватага детей бежала на берег реки. Бежал с ними и Буран.

На реке мальчишки ловили жирных ленков, хариусов и вечером с Макаром варили отменную уху в огромном котле, в котором Макар топил воск, варил панты. Ели дружно, аппетитно. Ложек на всех хватало, их Макар настрогал в долгие зимние вечера. Потом было чаепитие. Чай душисто пах лимонником, тайгой и дымом. Наевшись, дети мыли посуду и рассаживались вокруг Макара. Он жил еще и тем, что, пока были силы, учил детей таежным мудростям, чтобы тайги не боялись, могли бы зверя добывать, как он.

– Что есть тигр? – спрашивал Макар. – Васька… отвечай.

Вихрастый Васька шумно шмыгал простуженным носом, скользил голубыми глазами по зелени сопок и, сам похожий на дубок, отвечал:

– Тигр самый сильный зверина в тайге. На человека зряшно не бросается, ежели не ранен и здоров. Опаслива матка, ежели кто тронет ее детей, дерется за них славно. Тигр сторожкий зверь – ходит, как кошка, можно и не услышать его шагов.

– Верно. Шел я по осени с охоты. У обрывчика на меня нанесло дурным запахом. Принюхался, чую, давлениной пахнет. Начал с обережкой подходить к обрывчику. Заглянул туда и застыл столбом. Под яром играли два котенка тигровых. Ну все у них кошачье: беззлобно покусывали друг друга… Вот ты, Федьша, скажи, что бы ты сделал?

– Я бы снял берданку и перестрелял котят, потому как в прошлом годе у нас тигр унес телку.

– Перестрелял бы? Один? Ерой! Вернулась бы та тигрица, глянула, что котят ее нет в живых. Пошто? Куда они девались? Нюхнула бы она твой след и что бы дальше сделала? Отвечай, Сенька.

– Она бы по следу догнала Федьшу, – подал тонкий голосок Сенька, – и ночью как мышонка прихлопнула бы его.

– А я был бы у костра. Звери огня боятся, – упирался Федька.

– Боятся, говоришь? Нет. Пустое. Звери боятся только верхового пожара, – вел свой урок Макар. – Костров и низовых пожаров они ничуть не боятся. Человека у того костра они боятся, а не огня. Вот такой был случай с охотником Исаем, с тем, что мельником работает в Каменке. Спал он у костра, проснулся оттого, что на лицо упали капли воды. Думал, дождь начался. Открыл глаза и сам себе не поверил: медведь забрел в речку, окунулся, подошел к костру и как собака отряхнулся на огонь, притушил его. Кто знает, для ча он это делал. Исай говорит, что он озоровал. Другие охотники говорят, что хотел без огня поломать Исая. Он мог поломать и при огне. У меня есть думка, что тот медведь нароком тушил кострище, чтобыть не занялся пожар. А вот какая была мыслишка у медведя, то нам неведомо. Звери бессловесны. Угнал того космача Исай криком. Може, это байка. А вот я сам видел, как по кромке низовика спокойно бродили дикие кабаны и подбирали поджаренные желуди. Много раз видел изюбров, которые тоже без страха ходили рядом с горевшими пнями. Знали, что такой пожар не страшен. Вот пожар-верховик, то да. Уж как полыхнет да в сушь, что там паровозишки на чугунке – один пшик и шип. Верховик сто паровозов своим гулом заглушит. Все гудет, все кипит – спасу нет. Однажды прихватил меня такой верховик по Малиновой. Эко! Ехал я тропой на коне. Конишко резвый и тот едва убежал от пожара… Верховика боятся звери, а низовик им не в новинку. Значит, тигрица бы ночью жамкнула тебя. У скольких охотников-раззяв таким манером тигры уносили от костров собак. Да что собак, бывало, и охотников. Вот и смекайте. Ваньша, а что бы ты сделал?

– Я бы тихонечко отошел от тигрят, ну их с богом. Ить они меня не трогают, старался бы идти по чистым местам, не лез бы в чащи. Ить тигрица не любит, чтобыть кто-то на ее тигрят смотрел.

– А ночью?

– Что ночью? Ночью я бы задавал храпака. Ежелив я не тронул тигрятишек, то на кой я тигрице?

– Молодец, ястри тя в нос! Правильно. Я тогда тоже не тронул тигрят, и мы с миром разошлись. Все говорят, что тигр зловредный зверь. Так ли это? Не так. Будь он зловредный, то за мильены лет, что стоит наша земля, он бы всю живность передавил. Ан нет, живут рядом кабан, изюбр, тигр. Знать, он к месту. К месту и волк. Природа-матушка во всем ладно распорядилась.

– Тятька говорит, что всем энтим правит бог, – подал голосок Федьша.

– Бог так бог, не буду рушить вашу веру, но у меня бог – вот эта тайга и в душах людских добро. Слушайте, как все явственно. Ты вот, Ваньша, охотник. Идешь ты по тайге, выскочил на тропу козуленок, ответствуй, надобно ли его убивать?

– Это мясной зверь, знать, моя едома, надобно.

– В одном месте ты оказался добряком, а больше испугался тигрицы, а здесь ты делаешь, как злой человек. Потому как тебе вреда не может исделать та козуля. Знать, в твоей душе не столько доброты, сколько страха. Оставь того козуленка, а по осени уже добудешь козла. В три раза будет больше мяса. И еще скажу вам одно таинство природы: ить козуленка-то после его рождения собака и волк не чуют. Какие уж у меня были хорошие собаки, и те чаще проходили мимо малышни и не чуяли его духа. Вот как бог-природа рассудила. А ежели и найдут, то не давят, а прижмут лапами и держат. А вот поросятишек, тех давят. Пошто бы так? Знать, пото, что у козули один-два козуленка, а у чушки до десяти поросят.

Опять же это идет от природы. Случись в тайге большое сборище кабанов, тут же средь них вспыхивает чума, дохнут почем зря. А вот когда их в меру, все ладно. Больных и хилых тигр подберет, аль волки порежут, ведь та болесть-то начинается у хилого поросенка, здоровяку – все нипочем, а потом передается уже и здоровым. Знать, нужны в тайге тигры, волки, медведи? А?

– Кажись, нужны, – неуверенно ответил Федьша.

– Нужны, очень даже нужны. Сейчас тигров делается все меньше и меньше. Дорого за них платят. А когда совсем не будет, то для зверья – погибель. Наши вот находят логова волчат и убивают их. Я ни одного не тронул. Волка – да. Он хитрец, и хитреца добыть – нужна сноровка, добудешь – и сам сильнее делаешься. Все это к тому, чтобы вы не трогали малых зверей. А ежели есть возможность, то поменьше бы били самочек. Так и не оскудеет тайга, – вел свои уроки Макар Булавин. – Когда пришли мы сюда, наши зимовья стояли за пять, десять верст от деревни, теперь забираются за сотни верст. Кабаны ходили за поскотиной, тигры скот воровали. Теперь тишина. Кабаны тайком идут топтать кукурузу аль копать картошку. А то шли и днем и ночью. Знать, их меньше стало. А пройдут годы, еще меньше будет. Это уже к другому говорю, что охотник должен быть мудрым, брать из тайги столько, сколько надобно для едомы. Взять меня, что мне стоит с Бураном добыть два десятка кабанов? В день по два-три буду колотить, а можно и больше. Мясо продавать – деньги. А на кой они, есть едома, лапотина – и живи в радости и веселии. Вы должны помнить главное, что вы хозяева тайги, а не губители. Не будете радеть – все сгинет. Сейте добро, а не зло. Не зря людей давят летом медведицы, потому как те люди покушаются на их малышей. На меня однова бросилась изюбриха, потому как я набрел на ее изюбренка. Едва не убила чертовка.

– А какие это красные волки?

– Это злые волки. И эти волки скоро сгинут с лика земного. Нет в них хитрости, а есть злоба. Они мельче серых, но могут напасть на человека и средь лета. Осенью же сбиваются в стаи и секут всех подряд. Серые же, мудрые, волки в стаи сбиваются только в гон, живут осторожно, тихо. Зря под выстрел не выбегут. Красным, тем все нипочем. Это самые ловкие волки. Им ничего не стоит растерзать медведя. Он еще живой, орет, а они уже рвут куски мяса. Видел я такое, живьем растащили по кускам. А вот серые – те медведей стороной обходят. Да и человека тоже. Потому вам, охотникам, надо быть осторожными с красными волками. Они как хунхузы, побежал от них – они на тебя, на них – то от тебя. Нес я однова с пасеки деда Ипата колодки, сапоги стачать задумал. Навстречу волки. Что бы ты сделал, Федьша?

– Стал бы стучать колодками и бросился на волков.

– Верна. Так сделал я. Волки подались назад, я на них, они бросились в сопку, я за ними, стучу колодками, ору, ажио у самого мороз по коже идет. Убежали. Простой вам пример. Побежите от махонькой собаки, она за вами вслед бросится: боятся – знать, она страшна. Почему медведь тут же норовит содрать кожу с головы охотника, когда охотник оплошает? А все потому, что он боится глаза человеческого. Надо мной тожить однова космач занес лапищу, когда метнулся ко мне, чтобыть глаза мои прикрыть. Ан нет, я полоснул его под себя, сунулся под ноги. Всякий зверь страшится смелого человека, человеческого глаза.

Спытайте на кошке, посмотрите ей в глаза, она их тут же отведет, отвернется, потому как видит смелость в ваших глазах. Смелость для охотника – дело заглавное. Поставил однова Степан Бережнов самострел на медведя. Попался медведь, тронул веревку, пуля перешибла ему хребет. Идет Степан да молитвы читает. Вона и винтовка вверх дулом торчит. Сработал самострел. К нему. А тут на него медведь. Он не разобрался чо и как – и деру. Перескочил Туманиху и ног не замочил. А медведь-то для него был безопасный. Со мной был случай: прыснул на меня шатун, сдернул я свою любимую бердану, чак – осечка, второй раз – тоже осечка. И пошел буром на медведя. Он на меня, я на него. Сошлись на десять шагов, медведь зафыркал, закрутил головой, не хочет смотреть мне в глаза, а потом круть – и деру.

– А страшно было? – спросил Гераська.

– Еще как. Вы покажите мне человека, который бы сказал, что он никого не боится, с таким я сроду на охоту не пойду. Удерет при первой же оплошке, а может и сгинуть от зверя.

– А какой самый смелый зверь в тайге? – зашумели малыши.

– Заяц, заяц, детки.

Ребятня засмеялась: заяц трусишка, и вдруг смелый.

– Так слушайте, не трус заяц, а смельчак. У него одно опасение в ногах, а у тигра когти, клычины, у медведя тоже, волк рвет зубами, как ножом режет. А у зайца одни ноги. Идешь, бывало, смотришь: сидит заяц под елью, ухом не поведет. Сидит себе и глаза косит, будто говорит: а я тебя не боюсь. Разве тебя допустит медведь аль тигр, волк ли так близехонько? Нет. Ежли замыслил кто тебя убить, то затаится, что и не увидишь. А тут всего зайца видишь – а он сидит. Волк, ежли ты без ружья, может показаться, медведь тоже безоружного не боится, а вот заяц – хоть ты и с ружьем, не трусит. Хитрый зверюшка. Подобрал я однова на снегу зайчонка. Выкормил. Он вырос. И скоро понял, что я его защита, совсем осмелел, стал гонять Жучку, догонит ее и почнет передними лапками молотить, будто Жучка – барабан. Она визжит от боли, спешит спрятаться под крыльцо. А Жучка была медвежатницей. Храбрым стал, потому как ему бояться некого. Разумом дошел, что он голова всему. Потом у нас был волчонок, ему от зайца тоже покоя не было. Гонял почем зря, будто за своих собратьев мстил, что их волки пожирают. Главное – обрести уверенность, познать свою силу.

– Дядь Макар, а все говорят, что самый опасный зверь – рысь.

– Страшнее кошки зверя нет, – хохотнул Макар. – В тайге нет неопасных зверей. Все чуть да опасны. Меня один раз чуть дикой козел не забодал. Стрелял я в него, заднюю ногу пулей перебил – козел убегать. Я за ним, догнал. Не стал патроны тратить, схватил за рог, дело по осени было, а второй рукой нож достаю, ружье в сторону поставил, а он как двинет меня под дых, я и сел на зад. Нож в сторону, обеими руками ухватился за рога. Козел прет на меня рогами, а они острющие – вот-вот всадит мне их в шею. Сидя-то не могу свалить козла набок. Начал звать на помощь друга. Услышал. Бежит. Прибежал он, в упор выстрелил в козла. А я упал на траву и отдышаться не могу. Значит, и козел страшен, коль без ума к нему подходить. А рысь и того больше. Затаится на дереве, смешается с листвой – попробуй заметь. Но ты охотник и должен заметить. Глаз надыть с детства набивать на такое, не то беда. Сиганет на спину – и пропал. В тайге главное – не ходить одному: упал ли, ногу подвернул, особливо зимой, тоже сгинешь, а там зверь навалится, и помочь некому.

– А почему вы один ходите?

– А потому что нет единомышленника. А разве можно ходить с человеком, ежли у него думка в голове другая… Вот вы дорастете до охотников, ходите только парами. В ваши годы еще можно друга обрести. Ну а теперь марш по домам. Скопом пять верст да под охраной Бурана быстро отмашете. Кто шибко боится, может у меня ночевать, – хитро улыбнулся Макар.

Но после такого урока даже Семка Шишканов, пяти лет от роду, смело пошел вперед. Буран рядом, он точно выполнит наказ Макара и проводит детей до Ивайловки…

Так и жил Макар, не для себя, а для детей. Чаще стали забегать и взрослые. Наговоры Кузихи не прошли даром. Но можно ли верить этой гадине, если Макар стал помогать тем, кто живет в бедности? Если он ловец душ людских, то опять же не говорит людям, что, мол, не верьте в бога, грешите. Наоборот, учит детей добру, взрослым о том же говорит.

Но видел Макар, что люди на подходе к пасеке подолгу крестились, шептали молитвы, потом уж шли к его домику: отвели, мол, дьявольское наваждение. Он же угощал гостей медовухой, а тем, кто помогал качать мед, наливал полные туески меду, каких бы они размеров ни были. Транжирил мед, как говорил Хомин, деньгу шальную пускал на ветер.

Буран тоже радостно встречал гостей. Не лаял на людей. Макара спрашивали:

– А пошто он не лает?

– Хозяин не лает, чего же ему лаять. Пес умный, врага не пропустит, да и потом с ним можно словом обмолвиться, – усмехался, видя, как от последних слов ежились гости. Знал: оговорен он в народе, да так, что и врагу не пожелаешь. Людская молва страшна. Народ может горы срыть, построить новую Вавилонскую башню, но может из человека сделать букашку, которую легко раздавить тяжелым сапогом. Ведь доброта одного человека, если кругом посеяны зло, жадность, всегда страшит людей. Почему все такие, а Макар совсем не такой? Уж верно – не от дьявола ли это идет? Почему Макар для людей ничего не жалеет, а Хомин работников кормит мясом дохлых коров, Кузьмин продает беднякам прогорклую пшеницу? Не вспоив, не вскормив – врага не наживешь. Хомин стал лютым врагом для Макара. Он спелся с Кузихой, и плетут они несусветчину на доброго человека. А народ дик, верит наговорам, верит диким слухам.

Была зима. Макар много добыл тогда пушнины. Продал ее проезжему скупщику, а деньги роздал беднякам, себе чуть оставил, так, на всякий случай. Узнал про это Хомин, явился, упал на колени, начал обнимать и целовать грязные унты Булавина:

– Макар, милый, не отдавай деньги голытьбе! Лучше мне отдай. Молиться за тебя буду денно и нощно!

Тошно и противно было Макару такое видеть и слышать. Сам гордый, никогда и ни перед кем не склонял головы, а тут увидел человека-червя. Ведь Хомин уже стал первым мужиком в долине, собирался строить паровую мельницу, был слух, что в следующий срок его изберут волостным старостой. Что есть силы пнул Макар Хомина в бороду, закричал:

– Прочь! Я тебе говорил, чтобыть ты ко мне больше не ходил. Злохристовец, с людей три шкуры дерешь, плохо кормишь, скаредничаешь. Уходи! Наши дороги на росстань пошли!

И скрутился клубок, все смешалось и перевилось. Кузиха на каждом перекрестке рассказывала о дьявольских похождениях Макара, о том, как запродал душу Хомин. Хотя Кузиха с Хоминым объединились, даже стали дружны, но когда не было рядом Хомина, оговаривала и его.

– Во, во видели, он ить опять роздал деньги беднякам, души их покупает. Здря кто же будет давать деньги? А? То-то!..

Но как бы там ни было, бедняки брали деньги у Макара, не отказывались от его помощи. Пришел на помощь Макар и Шишканову.

– Твою-то душу не надо покупать, Валерий, но вижу, что дела у тя худы. Пала корова, чем детвору будешь кормить? Прими уж от чиста сердца? А?

– Как-то сумно брать деньги от друга, возьму, но только взаймы.

– Знамо, взаймы, а то как же? Будешь богат – отдашь, нет – на том свете горячими угольками рассчитаемся, ты мне совок подсыплешь для сугрева, ежели быть нам обоим в аду.

Купил Шишканов коня и корову. Жить стало легче. Кузиха тут же записала Шишканова в помощники дьяволу: его душа, мол, давно запродана, теперь уж до конца продал.

7

Текли годы над тайгой. Кто уже стал богатым, хотел быть еще богаче. Хомин стал первым богачом в долине: построил паровую мельницу в Ивайловке, крупорушку, вершил дела большие и малые. Рвался к власти, но бедные прокатили его на выборах, да и богачи не особенно жаловали этого мужика. На второй срок остался Степан Алексеевич Бережнов. Бедняки все как один голосовали за Бережнова. Да и как не проголосуешь, когда Бережнову все были должны: кто мешок пшеницы, кто десятку. А сверх того перед выборами Бережнов не поскупился на спиртное. Возил по деревням четвертями спирт, бочками медовуху. А Хомин хотел на дурняка вылезти в волостные, ни спирта не поставил, ни с народом не поговорил, думал, что без него волость и дня не проживет. А она жила. Посчитал Хомин себя обиженным и обойденным. Еще злее хапал, богател, рвался в первые мужики не только в Ивайловке, но и в крае, чтобы о нем заговорили, попросили бы сами стать волостным. Загорелось ему обогнать купца Безродного. До Бринеров и Чуркиных ему далеко, а вот Безродного он обгонит.

Но тут как гром средь ясного неба в газете «Русское слово» была напечатана статья о хуторянине Андрее Андреевиче Силове. Будто у него нет только птичьего молока. Первый мужик в крае, который весьма разумно ведет хозяйство.

– Ат черт! – выругался Хомин. – Обошли!

Безродный же предложил ему выгодный извоз. Заложил он в сани двадцать битюгов, «сбегал в Спасск», взял безродновские товары и погнал коней за перевал, чтобы из Божьего Поля съездить к Силову, посмотреть на его образцовое хозяйство, как писала газета.

Силов радушно принял ивайловского богатея. И чего только здесь не увидел Хомин! Господи! Дома кирпичные, конюшни тоже, коровники по немецкому типу построены, пол каменный, каждая корова стоит в стойле, на шею наброшена цепь. Чистота, чище, чем было раньше у Хомина в его доме-развалюхе. Десять телег и все на железном ходу. Двадцать кожаных седел. Жатки-сноповязалки и самосброски. Сенокосилки. Конные грабли. Окучники. Французская мельница. Кузница, а при ней четыре кузнеца. Хомин ходил по этому царству несбыточных мечтаний. Что его паровая мельница? Пшик. Французская куда больше мелет. Правду писали. Сорок работников. Боже, как такую ораву прокормить? Для работников отдельный дом. Все здесь в лад, все в порядке. Спросил:

– Как к тебе такое привалило?

– Через молитвы. Бог услышал мои молитвы и послал мне хутор.

– Да не шуткуй, о деле спрашиваю. Я ить тожить первый богач в своей долине.

– А чо у тя за богатство-то?

Хомин перечислил своих коней, коров, мельницу, жатку, сто десятин пашни, то да се. О деньгах промолчал. Силов усмехнулся, ответил:

– Робить надо и думать. Не все можно брать на пуп. Но богач ты еще плевый, у нас в долине, почитай, каждый так живет, как ты, – соврал Силов. – Хошь дам тебе в кредит сто тышш ассигнациями, но ты подпишешь все документы, что ежели что, то я забираю у тя все твое богатство. А нет, могу счас же купить.

– Нет. Евтих Хомин не таковский, чтобыть у кого-то плестить в хвосте, – хмуро проворчал. – Обгоню тебя. – Подумал: «М-да, сто тышш – эк куда хватил. Знать, есть деньга. И я, и другие богачи против Силова были не больше как букашки. Даже Безродный и тот никто против Силова. Так, купец-неудачник, не больше». Сник. Прищурил бурые глаза, налилось лицо кровью, будто его ударили по щеке. Тихо выдавил: – Мы еще посмотрим что и как. Прощевай!

Не знал Хомин, что Силов не так уж богат, как это представил. Его хутор только для блезира числился за Силовым Андреем Андреевичем, на самом же деле имуществом его владело акционерное общество «Крупенской и Ко». Но деньги у Силова водились. Федор, мудрый и неутомимый сын, как птаха, нес в его карман золото. Он открыл для акционерного общества несколько крупных месторождений, как Довгалевское, Монастырское, Щербаковское, Кисинское, десятки рудных точек. Дал отцу, который был хозяином всех открытых месторождений, сто тысяч рублей. Их Андрей Андреевич положил в банк. Сгодятся на черный день. Пока денег хватало на мелкие расходы, большие же покрывало общество. Все сыны Силова, даже невестки были на окладе этого общества. Федору, как заглавному рудознатцу, Ванин платил ежемесячно по пятьсот рублей серебром, обеспечил конем, винтовкой, лапотиной, обувью, кормежкой за счет общества. Человек себя и семью обеспечил. А деньги, большие деньги, пусть полежат, пусть растут проценты. Мало ли что.

Андрей Андреевич давно перестал кланяться родным и друзьям первым. Пусть они ему кланяются, потом и он чуть кивнет либо буркнет в ответ два слова. Поделом. Раньше не хотели замечать, теперь кланяйтесь.

Богатело и акционерное общество с перепродажи месторождений. Черемшанское месторождение, которое бельмом в глазу сидело у Бринера, продали ему за полмиллиона рублей. Позже Бринер понял, что его надули, потому что руда оказалась труднообогатимой, и перепродал Черемшанское купцу Пьянкову. Тот брал только олово и серебро. Остальное шло в отвалы. И другие месторождения готовили на продажу, но надеялись при помощи Федора Силова найти что-то сверхбогатое, тогда можно будет ставить рудник. Но пока такого месторождения не находилось.

Хомин погонял коня, спешил в свою деревню. Он думал, что его спасение в Макаре. Не может того быть, чтобы Макар жил без денег. Должны быть у него деньги, и немалые. Он отдает беднякам так, мелочевку. Есть у него кубышка. Надо будет припугнуть и вырвать эту кубышку. Какого человека зазря потерял!

Завернул на пасеку к Булавину. Его встретил Буран.

Пес заматерел за эти годы. Один брал двух-трех годовалых кабанов, крупных изюбров. Видели охотники его работу. Гонится, например, за изюбром, догонит, схватит его за бок и что есть силы затормозит лапищами. Изюбр осаживается, но пес тут же отпускает его – тот тычется мордой в землю. Буран прыгает на спину зверю, стискивает мощные челюсти на шее. Истошный крик, последний крик, потом наступает тишина.

А кабанов брал и того проще. Догонит, одним ударом клыков перехватит сухожилия на задних ногах – все, зверь обезножел. Потом вымотает его, задавит, будто это не пятипудовый кабан, а зайчишка.

Охотники, даже бывалые, – казалось, не должно им быть такое в новинку, – впадали в суеверный страх. Говорили: «Такое только под силу дьяволу, простой собаке не совладать…»

И конечно, Кузиха тут как тут, подливала масла в огонь, раздувала кадило:

– Пес-дьявол, Макар-душепродавец. Вчерась мой Кузя видел, как дьявол задавил прегромадного медведя. Что ни говорите, а это черт, а не пес. Кто видывал аль слыхивал, чтобыть собака давила медведя?

Кто? Конечно же никто. А Буран задавил всего лишь пестунка. Кузе показалось, что то был прегромадный медведь.

– Ну и сволочь ты, Кузиха! – порой не удерживался какой-нибудь мужик. – Дьяволица даже! Что ты пристала к Макару? Макар – самый правильный человек. Будь таких в миру побольше, то жизнь была бы другой. Может, и другие бы подобрели. Хомина вывел в люди – стал врагом, тебя за дело отхлестал – превратил тебя в дьяволицу. Погоди, он грозился тебя превратить в букашку, которую словит и бросит как наживку гольянам. Боюсь, что такую тощую и гольяны-то есть не будут. Цыц, паскуда!

– Мы своими горбами все нажили! Сам ты паскуда! – орала Кузиха.

– Это так, но сейчас вы чужими руками гребете из загнетки жар. Нишкни! Во дам кнута!

Хомин не вошел, а влетел в домик Макара Булавина. Выдохнул из себя морозный воздух, выпалил:

– Хочу быть таким же богатым, как Силов.

– А кто тебе мешает? – усмехнулся Макар. Он сидел у окна и шил новые унты из камусов изюбровых.

– Никто, но ты мне должен помочь, ежели нет, то я скажу хозяину, что ты украл у него собаку! Я знаю, кто ее хозяин.

Макара будто ударили в грудь, он покачнулся, откинулся к стене и замер.

– Кто хозяин Бурана? – выдохнул он с шумом.

– Пока не скажу, но когда ты поставишь мне кубышку на стол, то скажу. Ить у тебя есть золото, много золота! – закричал Хомин. – Нет – то все расскажу людям и хозяину, что ты вор! – выкрикнул Хомин. – Ну, деньги, или я пошел!

– Кто хозяин пса? – поднялся Булавин, сдернул с колышка берданку, клацнул затвором и неспешно вставил патрон. – Кто?

– Безродный, – бледнея, пролепетал Хомин.

– Это тот бандит из Божьего Поля? Слышал, но видеть не видел. Ну и что? Пес живет у меня порядком лет, знать, мой.

– Безродный не будет спрашивать, сколько он живет у тебя, подаст в суд и отберет пса. А может запросто и убить.

– Убить?! Какая ты сволочь! Я тебя убью, змея ты подколодная! Гад ползучий! На колени – и молись богу, чтобы простил он тебе грехи тяжкие, жадность, воровство, доносы и прочее. Ну, на колени! – рыкнул Макар. Таким его никогда не видел Хомин. Упал на колени, начал просить пощады:

– Макарушка, прости, так с языка сорвалось, ить я тебя люблю.

– Как собака палку. Ладно, живи, тля! Сколько же тебе надобно для твоего счастья денег?

– Сто тысяч, всего лишь сто тысяч! – не поднимаясь с коленей, закричал Евтих.

– Очумел мужик. У меня отродясь таких денег не водилось. Ну могу за год наскрести пять – семь тысяч, ежели хорошей будет охота. А так с чего мне такие деньги иметь?

– Но ить ты все могешь… – хотел Евтих сказать, что Макар колдун, пес его дьявол, но вовремя прикусил язык. – Ты могешь добыть тигра, тыщу соболей… Да господи, умей я делать то, что делаешь ты, я был бы первейший богатей в крае.

– Дура, кто охотничает и удит, тот никогда богатым не будет, – усмехнулся Макар.

– Я те душу продам, – выпалил Хомин.

Макар мрачно сказал:

– И ты туда же! Но я, Евтих, такие души не покупаю. Я покупаю праведные, честные души. А твоя душа срамотная – ее и покупать нечего, – на полном серьезе говорил Макар. – Ты найди мне такую душу, которая была бы чиста ако родничок, то куплю и половину тебе денег отдам. Ха-ха-ха! Ну, дуй отсюда, да язык держи за зубами, можно и откусить.

Ушел Евтих. Макар дошил унты, обулся и пошел проверить ловушки. Сказанное Хоминым его встревожило. Пса он подобрал полудохлым на тропе, принес, живет больше трех лет, чего же больше. Пес Макаров. Но слышал и о бандите Безродном.

В тайге стояла морозная тишина, пощелкивали деревья. Над проталинами курился густой пар. Сопки подернулись куржаком, покрылись изморозью деревья. Шел Макар не спеша. Кто на охоте спешит, тот и мало добудет. Поскрипывал снег под унтами. Пес трусил впереди, обнюхивал беличьи следы. Скоро он бросился в сопку и залаял на белку. Макар свернул на лай. Зачем оставлять белочку – лишняя копейка, подмога людям.

Вышел в гущу ельника и тут спиной почувствовал, что кто-то смотрит на него. Такое чувство у охотников нередко. Круто развернулся, поднял голову, увидел в развилке ильма барса. Его светло-рыжее в темных пятнах тело напружинилось. Зверь приготовился к прыжку. Макар сдернул с плеча бердану, но было уже поздно. Барс распластанно летел. Все решали мгновения. И в этот момент кто-то сильно ударил Макара в спину. Он сунулся в снег и зарылся в нем с головой. Тут же вскочил. Пес дрался с барсом в клубах снега. Зверь был крупнее пса, почти полтора метра длиной. Но Буран не уступал ему силой. Однако когтями барс сильно ранил пса. Макар не раздумывая прыгнул в эту свалку, ударил ножом зверя. Барс взревел, хватил охотника за рукав дошки, вырвал клок, ранил руку, но это уже была его предсмертная агония.

После жаркого боя пес упал на снег, истекая кровью. Макар быстро сбросил с себя дошку, сдернул пиджак, рубашку и начал кутать в свою одежду Бурана. Кое-как спеленал раненого пса, понес его к дороге. Им повезло. Их догнал мужик на телеге, которого Макар упросил довезти до пасеки.

Макар, где пес не мог зализать раны, например на шее и голове, залепил их пихтовой смолой, засыпал медвежьей желчью, уложил друга на топчан и не отходил от него. Через три недели пес был совершенно здоров.

Макар, доверчивая душа, всем встречным и поперечным рассказывал о необъяснимой помощи со стороны Бурана. Ведь и он сам не мог объяснить свое спасение. Другое дело, когда воевал с раненым кабаном, отстреливаясь от него, и Буран пришел на помощь. Тогда было все объяснимо: пес шел, как всякая охотничья собака, на выстрелы. Но здесь…

А как с ним легко соболевать! Пес не бросался по следу соболя, он будто знал, что тот спешит добежать до россыпи, отжимал от россыпи и загонял в дупло. А из дупла с собакой взять соболя – дело плевое.

Бурану стоило показать след – мол, сегодня будем соболевать – никогда не пойдет в тот день за кабанами или изюбрами. Не сорвется. Будет добросовестно искать соболей. А вот другие собаки, если идут по следу соболя и его след пересекает кабан, бросят соболя и пойдут за кабаном. Буран был иным: понимающим, добычливым и бесстрашным.

Слава об этой собаке ширилась, она из-за перевала дошла и до Безродного. Безродный заинтересовался рассказанным: по приметам сходилось, что это его пес. Но как-то все времени не хватало наведаться в Ивайловку, чтобы найти Булавина, про которого говорили и лестное, и злое.

Бежала Земля своей дорогой, делала один виток за другим вокруг Солнца и своей оси. Несла на себе радость и горе, несбыточные мечты и разбитые судьбы. Баюкала и качала. А люди, знай себе, копошились на сопках, в долинах, метались, богатели, беднели. Одни горели огнем палючим, другие таяли головешками. Для старушки Земли все не ново. Многое она перевидела на своем веку. Рождались и умирали государства, гибли народы и племена, исчезали материки; там, где плескалось море, вырастали острова.

Макар, как и дед Михайло, любил и знал историю. Сделал вывод, что миром правят зло и зависть. Мало в мире добра.

Вот творил добро, а оно превратилось в зло, Макар – песчинка в этом мире, ничто он не сможет изменить, но жил думами: а вдруг люди его поймут, потянутся за ним и станут сильнее, прекраснее.

Макар уже запутался, в чем суть добра и зла. Откормил Хомина – теперь Хомин враг. Это для Макара не ново. Он знал: чем богаче человек, тем жаднее и злее. Но не думал, что будет таким Евтих Хомин. Как теперь жить? По какой тропе идти? В чем смысл добра?

Кажется, нашел. Добро – это дети. У детей родниковые глаза, родниковые думы. Вот и покупал одному пимы, другому зипун, третьему шапку, всех кормил и поил. Нет, дети не верят, что дядя Макар колдун, дядя Макар хороший человек…

Осенью 1911 года нашелся его двоюродный брат Трофим Булавин. Он тоже порвал со староверами, ушел работать шахтером на угольные копи.

Хотелось спросить у родного человека, отчего люди такие, а не этакие. Налил туесок меду, чтобы угостить детей, рассовал деньги по карманам, бросил за спину бердану и ушел, оставив пасеку и пса на попечение Шишканову.

Шел ровной походкой охотника по едва приметной тропинке. Дошел к вечеру до Медведки, переночевал, а поутру пошел дальше. К вечеру вышел на перевал, еще одну ночь надо будет прокоротать у костра. Но думал переспать уже в верховьях Горной. Вдруг впереди раздались частые выстрелы, застонали пули на излете, кто-то истошно закричал, послышалась забористая матершина. Осторожно раздвигая кусты, Макар выглянул на полянку: двое бандитов добивали корневщиков. Макар поймал на мушку голову бандита, выстрелил, но промазал. Такое с ним случилось впервые. Было, что чуть обнизит, чуть обвысит, но чтобы промазать… Может, помешали сумерки, но ведь Макар раньше зверя потемну бил, стрелял на шорох и на крик – всегда в цель. Перезарядил бердану, протер глаза, чтобы выстрелить еще, но бандитов как ветром сдуло. Слышал топот конских копыт, чей-то хриплый голос: человек торопил напарника.

Промазал Макар, руки дрогнули. Вот и сейчас они дрожат, наливаются слабостью, ноги стали ватными. Знай Макар, кто был перед ним, то никогда бы не промазал! Еще не раз он пожалеет о своем неудачном выстреле.

Долго сидел на валежине, ловил ртом воздух, держался рукой за сердце. А когда отошла боль, почти бегом бежал во всю дорогу до Горной.

Шел ночью, утро, день, вечером был уже на месте. Не стал искать пока брата, а пошел прямо в полицию. Все обсказал. Затем описал приметы бандитов, хотя в сумерках не видел хорошо. Четким, каллиграфическим почерком написал свои показания, расписался.

Жил Трофим бедно и даже грязновато. Макар угостил детей медом, конфетами, жене Трофима отдал деньги. Пришел с работы Трофим, черный от угольной пыли. Как ни странно, но им пришлось знакомиться, жизнь давно разметала их по разным концам земли. Трофим был усталый, но все же посидел с братом, поговорили о делах житейских, о людях. Макар рассказал про бандитов. Трофим на это только и сказал:

– То были бандиты тайные, а у нас под боком живут явные. Что делают с людьми? По двенадцать-четырнадцать часов в шахте. Убийство, и законное. Жить некогда. Ушел – темно, пришел – темно. А радоваться когда? Жить когда? Придет воскресный день – по дому хлопот полон рот. Так вот и отсчитываешь годки. А чуть забунтовали – полиция тут как тут.

– А что делать-то?

– Мы знаем, что делать, но не знаем, с какого конца начать. Пятый год провалился. Приказано ждать и копить силы, чтоб всю Россию поднять враз – и полетят к чертям собачьим все гужееды.

– Кто же поднимет народ-то?

– Мы, рабочие.

Утром Макара вызвали в полицию, и он повел пристава с казаками в сопки.

Привел. Убитых похоронили. Дальше повел Макар казаков по следам убийц. Следы вывели на тележный тракт, затем круто свернули в сопки, в сторону Ольги. Пристав отпустил Макара – устал старик, бросился по тропе в надежде перехватить бандитов перед Ольгой. Но они туда не пришли, следы затерялись в тайге.

Минул почти год после убийства корневщиков. Буйно цвела липа, пчелиный гуд стоял в небе. Макар со своими молодыми помощниками едва поспевали откачивать мед. Вечерами усталые, изжаленные пчелами, но довольные, мальчишки возвращались домой. Макар и Буран на ночь оставались вдвоем. Любил старик посидеть на крыльце избушки в такие тихие вечера перед дымокуром, послушать тайгу, поговорить с собакой.

А вечера в это время какие-то особенно тихие и вместе с тем звонкие. Уркнет перекат, вздохнет сонный плес, тихо прошуршит листва – все слышно. Над рекой кудрявятся туманы, плывут на закат неспешные облака. В кустах подал голос соловей, выдал несколько немудрящих коленцев. Уссурийские соловьи – певуны так себе. А вот иволга в ответ ему запела заливисто, широко, будто подразнила соловья-неумеху.

Солнце зашло за сопку. Еще сильнее запахло липовым цветом, тайгой, рекой, землей вообще. Пролетели на ночлег вороны. Тяжелые, усталые. Кто был их добычей? Может быть, человек, которого убили бандиты? Помнится, дед Михайло говорил: «Умереть за народ, за правду – дело великое. А так вот ни за что сгинуть в безвестии – нет больше болести». Макар проследил за полетом ворон, тихо вздохнул.

К нему подошел Буран, положил голову на колени и закрыл глаза, ждал, когда Макар начнет выбирать клещей из его глянцевой шерсти.

Не успел Макар заговорить с Бураном, как тот сорвался с места, насторожился, зарычал. Дрожь прошла по его могучему телу.

К изгороди подъехал всадник. Буран с лаем бросился на него. Но тот спокойно остановил коня под липой, схватился руками за сук и легко взобрался на дерево. Конь отошел в сторону, чтобы пощипать сочную траву. Пес остервенело прыгал под деревом, пытался достать человека. Макар еще не видел, чтобы его пес так злобился. Лай и рычание вспугнули тишину вечера.

– Хозяин, убери пса!

Макару показался голос знакомым. Но не мог вспомнить, где его слышал. Подбежал к псу и оттащил от липы. Затем увел в омшаник и закрыл дверь, привалив ее бревном.

– Плохо же вы встречаете гостей, Макар Сидорович Булавин.

И тут Макар вспомнил, где и когда слышал этот голос. Несомненно, это был один из тех бандитов, которые убивали за перевалом корневщиков. В него он стрелял, но промазал.

– Не догадываешься, зачем я к тебе пожаловал?

– Зачем гадать – сами скажете, – ровным голосом ответил Макар, но внутри как-то стало пусто, кольнуло сердце.

– Веди в дом, там поговорим… За псом я приехал, – хрипло сказал незваный гость. – Это мой пес. Как-то сорвался с цепи и убежал в тайгу, а ты подобрал – и молчок. Так таежники не делают.

– Неправда, об этом псе я всем говорил, но не нашелся хозяин.

– Спасибо скажи Хомину, это он навел на след. Десятку сорвал за сказ.

– Хомину? – встрепенулся Макар.

– Ему. Описал пса, назвал его дьяволом. И верно, не пес, а дьяволина. Вишь, как на меня бросился, не забыл обиды. Плетью я его учил быть смиренным.

– Плетью? Гм… Плетью. То-то он и встретил вас так. Да разве можно такого пса учить плетью. Я его нашел в тайге издыхающим, отходил. Живем вот душа в душу. Я готов признать, что пес ваш, но я не отдам его на изгал. Мы теперь с ним до конца. Как вас звать-величать?

– Безродный Степан Егорович.

– Так вот, Степан Егорович, сам видишь, что пес не пойдет за тобой, а неволить я его не буду.

– Суть не в псе. Я заехал по более важному делу, спросить, как это ты, таежник, посмел доносить на людей. Такое в тайге не водится. Потом стрелял в русских, в меня стрелял. Ты ведь не знаешь, что те напали на нас. Мы еле отбились.

– А про чо доносить-то? Ни в кого я сроду не стрелял из людей, а уж коли бы стрелял, то промашки не дал, – притворился незнающим Макар.

– И все же ты промазал. Аль забыл прошлогоднюю осень?

– Так вот оно что! Тогда я не знал, кто бандиты, теперь точно знаю, точно теперича донесу куда следует. Каторги тебе не миновать. Очень жалею, что промазал.

– Жалеть поздно. А каторгу я миную, Макар Сидорыч. Очень даже просто миную. Хотя твой донос мне обошелся дороговато. Ладно, думаю, что больше не посмеешь. А если что, то я с тобой буду говорить вот через это, – Безродный выхватил револьвер из-за пазухи.

– С этим ничего не получится. Убери пукалку, я пужаный.

…Буран метался по омшанику, прыгал на дверь, но открыть не мог. Увидел щелочку у пола, куда пробивался лучик света. Пол был земляной, и пес начал подрывать нору. Долго работал мощными лапами, пока не вырвался на волю. Бросился к избушке…

– Я ить все же мужик русских кровей. За меня будет кому постоять. Не мышонком же ты проехал по тропе, кто-то видел тебя. Ниточку размотают.

– Однако ты дай слово, что больше не будешь доносить на честных людей.

– «Честных»… – в раздумье повторил Макар. – Вона, поди Степан Бережнов тоже считает себя честным. Хоша он людей не убивает. Ты себя в честные возводишь. Не много чести в тебе, Безродный. Донесу, обязательно донесу.

– Кому? Те, кому ты донесешь, мною куплены. Куплены все, даже ваш Рачкин. Господи, да они в сто раз хуже Хомина. Тому хватит за донос трех сребреников, а этим подай сотню, другую. Ты знаешь, Макар Сидорыч, мне Бережнов обещал за твою голову две тысячи золотишком. Боится он тебя, а у самого рука не поднимается. Знаешь, как бывает, вот ноль убить свою собаку, просишь соседа, так и Бережнов. А за голову Шишканова всего двести рублей. Тоже не хочет марать руки, нанимает. Так-то, дружище, – вздохнул Безродный.

– Врешь! Бережнов не такой дурак, чтобы кого-то просить. У него под рукой не хуже тебя есть бандиты, допустим Тарабанов. А потом чего тебе бояться? Раз все куплены – нечего и бояться. Но ты боишься, что могут найтись честные люди, тогда быть тебе на каторге.

– Дурак ты, Макар, – криво усмехнулся Безродный, – все справедливость ищешь в этом мире, всех хочешь обогреть, а люди-то тебе в душу плюют, колдуном называют, то да се. Сказ о том, что ты душу дьяволу продал, – чепуха, но для простолюдина зацепка. Всякий может колдовством убить. Над тобой смеются, тебя хают. Аль забыл пословицу, что не вспоив, не вскормив – врага не наживешь. А ты нажил порядком. А пса называют Черным Дьяволом. Это у него новая кличка в народе. Еще что тебе сказать? Мало, то добавлю…

– Хватит, – посуровел Макар Булавин. Видно было, что Безродный не врал. То, что предал Хомин, больно ударило. А почему такое же не могут сделать другие? Ведь Макар кому только не помогал. О наговорах уже был наслышан. Но и сейчас лицо его не дрогнуло, будто Безродный говорил пустяки, лишь тихо ответил: – Ну и пусть, языки без костей, мало чего намелют.

– Я ведь забежал сюда не для праздного разговора, а за пса получить сполна, тебя упредить. Если услышу разговоры, что я убиваю корневщиков, то быть тебе убитым. Будешь молчать, то гони деньгу и я поехал. Пусть живет Черный Дьявол у тебя.

– Покупаешь?

– Только так, а здесь все покупается, даже души. Ведь ты их тоже скупаешь, – ехидно усмехнулся Безродный. – Купи уж и мою.

– Нет, твоя будет похуже хоминской, тот тоже предлагал. Отказал. Но Макара не купишь! Не продается! – загремел Макар.

Безродный поднял револьвер.

Но в эту секунду распахнулась дверь, и на пороге застыл пес. Шерсть дыбом, в глазах метались волчьи огоньки. Поистине Черный Дьявол. Безродный откачнулся назад и невольно опустил револьвер.

– Ну что же ты струсил? Стреляй! Хвастал, комару в ухо попадешь, а тут трусишь. Люди от меня отвернулись, оговорили, но вот он не предал. Знать, есть еще кому за меня постоять. Есть! Стреляй, зверина!

Безродный вяло улыбнулся, губы стали серыми. Но спокойно ответил:

– Если бы я мог взять вас обоих на одну пулю, то выстрелил бы не задумываясь. А так – погожу. Время терпит. Плати за пса, и я ушел.

– Буран, лежать! А может быть, не стоит тебе платить? Пора тебе на погост. Прикажу Бурану, и он тебя в клочья разорвет. А револьвер-то подай мне. Да не дулом, а рукоятью! Мало ли что.

Безродный похолодел. Неужели Цыган прав, наворожив смерть от этого пса? Неужели настал час расплаты? Не торопился отдать револьвер. Следил за каждым движением пса. Думал: «Сейчас выстрелю в пса, а потом в хозяина. А если снова промажу? Руки-то почти не держат наган. Что же со мной творится: в людей бью без промаха, а этого пса мажу?»

– Чего же ты медлишь? Давай сюда револьвер!

Буран вскочил, ощерился, сейчас прыгнет на гостя.

Макар вырвал револьвер из рук Безродного, с нажимом сказал:

– Буран, отойди! А ты, ты… Прошу тебя, не ходи у моего заплота. Не хочется руки марать об такую гадину. Но будет тебе праведный суд! Будет!

Макар порылся под подушкой, достал кожаную сумку, высыпал на стол сорок рублей золотом.

– Забирай! Буран того стоит. Забирай и уходи! А то руки зудят убить тебя!

– Твоя взяла, – прохрипел Безродный. Сгреб деньги со стола, попросил: – Проводи от пса. Ладно, Макар Сидорыч, до встречи!

Солнце опалило небо последним жаром, погасло за сопками.

Макар доплелся до койки, упал на нее и тихо застонал. Он давно понял, что все его добрые дела осмеяны, затоптаны в грязь. А может быть, люди правы? Но то, что Евтих послал сюда Безродного, предал, всадил в спину нож, – это было свыше всяких сил. Всадил в спину тому, кто его сделал богачом.

Ночь прошла в глубоком раздумье. Макар не раз спрашивал себя: «Зачем жил? Для кого? Были бы дети живы… Ушли они – пытался найти добро и любовь в людях, искал свое счастье в добре к людям… Нет, здесь что-то у меня пошло наперекосяк. А что ежели спрошу людей, почему оболгали Макара? Кого послушали? Должны же люди мне ответить, сказать правду?»

Нахлынула запоздалая обида. Пытался Макар унять обиду на людей, на друзей, но не мог. Видно, душа надорвалась.

Хомин укорил, что он спас Макара. Так это бы сделал любой честный человек, а не та сволочь, что кричала, колдун, мол, тонет. А спасенный бы в ноги поклонился, назвал бы побратимом или другом. Да и сам Макар виноват. Евтих не хотел брать за спасение деньги, навязал. Распалил в человеке жадность.

Уже взошло солнце, чистое, росами умытое. Радует мир своим светом, своей добротой, щедрой и неиссякаемой. Полегчало на душе у Макара. Вялая улыбка появилась на губах. Вышел на пасеку. Пчелы уже гудели в небе, несли мед в даданы. Сегодня же воскресенье. Должны прийти работники постарше. Может, в работе забудется обида. Должна забыться.

Идут, у всех туески в руках, ведра. Покачают меду, попьют медовушки, а потом домой, что же они после этого скажут?

Макар внимательно посмотрел на людей. Набежала слеза. Они начали двоиться, троиться. Смахнул, отвернулся. Круто повернулся к людям, в упор спросил:

– Значит, пришли помогать? Ты тоже помогать пришел, Гурьян?

– Конечно, кому же, как не тебе, помочь?

– А зачем туес прихватил?

– Может, за работу медку дашь?

– А ежели ты поработаешь за так? Ведь я всем и все даю за так.

– Оно бы можно и за так, но ить медку хочется, сам говорил, мол, божий дар. Теперь впопят пошел, – пожал плечами тугодум Гурьян.

– Скажи, Гурьян, ты для чего живешь?

– Чтобыть детей растить, а для ча же мне больше жить.

– А для ча живет Макар, ну я?

– Это уж тебе знать. Может, чтобыть…

– Ну, ну!

– Да вот говорят люди, мол, ты живешь, чтобыть наши души дьяволу продавать.

– Ну и сколько же я успел закупить и перепродать душ дьяволу?

– Да сказывают, дюже много, будто уже пучками их связал и готов турнуть в ад.

– А ты, Венедикт, ты тоже так думаешь о Макаре? Ты тоже слышал эти байки?

– Нет, такого я не слышал. Это Гурька с дури городит.

– А ты, Кирьян, ты слышал такое, что я ваши души закупаю?

– Впервой слышу, вот те крест.

– Гурьян, иди сюда. Давай твой туес, налью меду. За правду налью. А вы, вы все уходите! Не могу вас видеть! Лгуны, трусы! И верно, у меня все идет от дьявола. Может, дьявол-то честнее бога? Добрее бога? А? Эх, знать бы мне правду. Все люди, уходите! Для вас нет больше Макара, есть Макар-колдун, Макар – ловец душ. Вон, или я вас заколдую!

Люди испуганно шарахнулись назад. Таким Макара они еще не видели. Остался стоять Шишканов.

– А ты, Шишканов, чего стоишь? А, без туеска пришел. Не захотел Макарова медку домой унести? Тогда проходи и ешь ложкой прямо из бочки. Ну проходи! – сурово приказал Макар.

Шишканов прошел к домику, присел на крыльцо, сдернул с головы фуражку-блин, спокойно проговорил:

– Знаешь, Макар Сидорыч, садись-ка рядком да поговорим ладком. Не могут понять тебя люди. Ты же не царь и не бог дарить запросто деньги. Ты их потом зарабатываешь, а цари и боги – те деньги берут от народа.

– Ну и что же дальше?

– А то, что хоть бы взаймы давал. Пойми и другое, что таким манером ты не поднимаешь людей. Поднял Евтиха, кто же он сейчас? Это самый жестокий человек в Ивайловке. Того и гляди, что возьмет винтовку и пойдет убивать охотников.

– Был тут у меня Безродный.

– Вот, вот. Этого убийцу я знаю. Давно грозится меня убить. Но пока руки коротки. Успокойся, отдыхай, а я побегу в деревню, как бы что не вышло. Народ дик, может вспыхнуть пожарище супротив тебя.

– А за что?

– Дай кто клич, найдут за что. Ну я побежал.

– Умом трекнулся старик, – сокрушался Гурьян. – Ить я ему все без утайки сказал. Душа ничего таить не могет.

– Дурак не он, а ты трекнулся умом, – сказал бородач. – Кто тебя просил такое ляпнуть? Наелись бы медку, напились медовушки. Да пусть он хоть сто раз дьявол, помогал бы нам – и ладно. И таких бы дьяволов побольше. Эх, был ты дураком, Гурьян, им и останешься. Правдивей нашелся. Выгнал нас Макар.

– Сам он признался, что дьявол. Надо спалить дьявольское гнездо, – бросил кто-то со стороны.

А когда пришли мужики в деревню, эти слова уже стали обрастать комом грязи. Кузиха собрала народ и кричала с бревен, что были навалены у забора:

– Сам признался, что ловит наши души, сам сказал, что он дьявол. Спалить, как это сделали с его домом староверы. Спалить! Он ить, чего доброго, почнет и детские души полонить. Ходит сюда с конфетами, медом детей приваживает, разные байки им рассказывает. От дьявола то! Спалить! Пошли, мужики и бабы!

Клич опасный. Клич, на который темный от суеверия народ мог и пойти. Но тут прибежал Шишканов, он спокойно встал рядом с Кузихой, сказал:

– Глупый народ! Разве Макара-добряка надо палить? Вы у себя кого палили, кого бунтовали?

– Помещиков, – раздались голоса.

– За что? За то, что они с нас сымали последние порты. Так я говорю?

– Так.

– Так вот и пошли палить Кузьминых, Бережновых, Безродных. Они здесь стали помещиками. Они нас обирают, Макар же нам подает. Он грел нас, стоял горой за нас, а вы ему в ответ клевету, черную неблагодарность. Эх, люди, люди, тьма беспросветная!

– А ты просвети! Просвети, допрежь обзывай! – заорали бородачи, у которых на плечах уже поблескивали топоры.

– Вот и просвещаю. Для кого живет Макар? Для вас, для ваших детей, для вселенского добра. Только сам же Макар многое не понимает. Поднял Евтиха, а Евтих его же оговаривает, потому что Макар больше не подает мироеду. Вона Гусев от Макара в богачи прет. И выходит, что доброта Макарова не в пользу идет, а во вред. Но и Макар в том не виноват. Тут надо смотреть дальше, глыбже. Искать причину, почему есть бедные и богатые? И почему богачи делаются зверьми? И кто такой Макар? Он мог бы стать богачом, но не стал, потому как душа его не приемлет богачества. Каждому ведомо, что здесь можно жить в достатке: земли край непочатый, зверья прорва, рыбы не переесть. Знать, жить можно. Можно стать с охоты богатым? Можно. Но не каждый к той охоте приучен. Мы приехали бедняками дальше некуда. Теперь иначе – живем, хлеб свой жуем. Но ежли взять Прохора Семкина, то как он был голоднешенек с мальства, так и остался таким же. Отчего же? От лености. Думает, что сама рыба в рот ему запрыгнет, сама земля хлеб будет рожать. Не вышло. Таким же был и Хомин. Лодырь. Теперь его не узнать. Теперь он – зверь. Вот подыми Макар Семкина – тем же будет. Надо подымать не одного Хомина или Гусева, надо всем вставать на крепкое крыло, всем быть равными, в достатке.

– Не слухайте его! – орала Кузиха. – Макар дьявольский пособник. Спалить его надо!

Но Кузиху уже никто не слушал. Шишканов заставил-таки задуматься мужиков. Так и разошлись.

Макар сидел у стола и одну кружку за другой тянул медовуху. Глубокая борозда прочертила лоб. Думал, думал горько, тяжко.

Вошел Шишканов, бросил:

– Бражничаешь, Макар Сидорович? А пчела-то в меду топится.

– Бог с ней, пусть топится. Иди качай, может, и ты с моей пчелки станешь Хоминым? А? Нет. Тогда садись, пей, поговорим по душам. Правдоискатели, доброхоты! – иронически протянул Булавин. – Доискались. Я думал, обо мне такое только враги мои говорят, ан нет, оказалось, что и друзья под их дуду пляшут. Почему ты мне правду не сказал? Почему молчал?

– Знаешь, Макар Сидорович, не всякая правда к месту. Ума много не надо, чтобы сказать горбатому, что он горбат. Он и без этой правды знает все о себе. Не ребенок. Это недобрая и злая правда. А что касается тебя, то все это ложь, а люди не разобрались, потянулись за ней.

– Пусть ложь, но я должен был знать и об этой лжи, – наступал Макар. – Ты в моих друзьях ходишь, а молчал.

– Булавин, Булавин, много ты не понимаешь, скажи я тебе ту правду-ложь – это подкосило бы тебя. А ты так нужен людям. Не обижайся на них. Скоро поймут тебя люди, доброту твою оценят и придут на поклон, прощения попросят.

– Ладно ты говоришь, но душа твои слова счас не приемлет. Видел я, что люди прячут от меня глаза. Убивец Безродный честнее оказался. Знаешь ли такого? Он мне ту правду рассказал. Да, он! А вы…

– Погоди, Макар Сидорович, правда ли то? Он тебе ее рассказал не без умысла. Зачем он приходил сюда?

– Приходил, чтобы пригрозить мне, ведь это он с дружком расстреливал на перевале корневщиков. Приходил, чтобы забрать пса.

– Теперь охолонь и подумай. К тебе приходил враг. Но умный, не наша дура Кузиха. Он знал, куда тебя можно ударить больнее. Ударил, смял, раздавил. Хитрый волчина!

– Может, и так, – раздумчиво протянул Макар. – Тогда слушай. Безродный сболтнул, что за твою голову наш волостной обещал ему двести рублей золотишком, за мою же две тысячи.

– Хоть будем знать, откуда ждать пули.

– Про убийство на перевале я донес, но не знал, что это был он. Вот и хочу написать Суханову, сообщить фамилию бандита.

– А почему не губернатору?

– Потому что я Суханова, старшего советника, знаю лично. Знают его здесь многие люди. В наводнение 1882 года он сам сюда приезжал, не к нам, а к пермякам на побережье. Много помог людям. Дал семян на посев хлебов. До сих пор ту пшеницу называют «сухановской» – урожайная, добрая пшеничка. Ходил к нему, когда ждал сына из плена. Ничего, добрый мужик. Может с мужиками обходиться.

– Пиши. Знаю, мало что изменится от этого, но, может, хоть одного подлеца приструнит. Нам с тобой терять уже нечего.

– А Безродный говорил, что он всех купил!

– Об этом тоже напиши. Всех купить нельзя, хотя в нашей губернии мало честных людей. Может быть, Суханов будет честнее других. Пиши, я завтра же бегу во Владивосток и передам твое письмо Суханову и друзьям.

– У тебя друзья не из тех ли, кто бунтовал в пятом? Эту-то правду ты можешь мне сказать?

– Да, мои друзья из тех. Хотя сейчас их мало осталось. Жандармские ищейки ладно поработали. Но придет час – окрепнем.

Макар помнил то смутное время. Был заключен унизительный для России Портсмутский мир. Прошел слух, что из плена возвращаются солдаты и матросы. Макар к тому времени уже был одинок, как обсевок на обочине. Тех, кто умер или погиб, он похоронил, но не верил, что погиб его старшой. Бумаге, присланной свыше, не верил. Все надеялся, что сын в плену. Часто ездил в город, подолгу там жил, ожидая суда, что шли из Японии. Его можно было каждый день видеть на причалах, где он подранком-бакланом сидел нахохлившись и грустно смотрел в море. «Неужели всех привезли? Эх, полынь-трава горькая!» – тихо шептал. Приходило судно с пленными солдатами, матросами, что остались живы после разгрома под Цусимой эскадры адмирала Рожественского. Макар бросался к трапу, заглядывал в лица, спрашивал:

– Моего тут сынка нет, ну Григория Булавина? У него родинка на брови, тут вот, на самой серединочке, – показывал, где была родинка у его сына.

– Нет, не видели. Но, может быть, на другом судне прибудет, – подбадривали Макара служивые.

Во рту вязкая горечь. Один, на весь мир один-одинешенек.

А город Владивосток бурлил, город орал, город требовал свободы, гремел от страшных слов.

Подняли восстание матросы в октябре 1905 года. Это были запасные, неблагонадежные, бывшие пленные. Ровная строчка пулемета подавила эти крики. Макар мог бы успокоиться. Но его снова разбудил рев и выстрелы в начале января 1906 года, когда подняли восстание солдаты и матросы Владивостокского гарнизона. А потом была демонстрация. Макар, как в бреду, шел в колонне. А на Вокзальной площади их встретили пулями. Снова захлебывались пулеметы. Макара царапнула пуля по плечу. Демонстранты разбежались. Макар ушел домой. Он уже знал: его сынок не вернется. Потом дошли слухи, что еще бунтовали минеры бухты Диомид, которых тоже разбили, судили, и зачинщиков расстреляли.

– М-да, тогда творилось бог знает что, – выдохнул Макар. – Меня наши кляли, что будто я был в голове всех бунтов. Не дорос я до этого. А здря.

– Пиши, пиши письма, одно для Суханова, второе для моих друзей.

Макар Суханову написал короткое письмо с приметами убийц: «Ваше превосходительство, это я пишу не для праздного доноса или мести, это всяческа правда, кою я могу с друзьями засвидетельствовать, что Безродный бандит и убийца. Внемлите голосу разума и приструньте Безродного, коий бродит по тайге и убивает всех подряд. Пора навести в тайге порядок, как в доме своем, вымести мусор, отделить зерна от плевел. Приложил руку Макар Булавин…»

Письмо к друзьям было большое и подробное, с описанием многих сцен, как купля и продажа аборигена Арсе Заргулу, о деньгах за молчание…

Утром Шишканов уехал в город. Через неделю он вернулся. А на вторую неделю были расклеены листовки во всех деревнях, даже в Каменке. Вот был переполох. В листовке, напечатанной на гектографе, писалось о зверствах, чинимых бандитами в тайге, о продажных властях. Листовка заставила многих сжаться от страха: она призывала бороться с бандитами, купцами-грабителями, которые обманывают честной народ, с такими волостными, как Степан Бережнов, урядник Рачкин и пристав Ольгинского стана Баулин. Имена Безродного и Тарабанова стояли рядом.

– Эко заметались по волости-то Бережнов и Рачкин. Знать, угольки-то поджаривают задницу. Борода в ворованном меду. Хорошо. Мал бунтишко, но к месту.

Приезжали волостной и урядник к Булавину, пытали: а не он ли написал такую крамолу? Макар в ответ усмехнулся и ответил:

– Стар я уже писать крамольные письма. Не для ча. Плетью обуха не перешибешь.

– Бережнов на тебя показывает, – бросил урядник.

– Ты чего это, Степан Ляксеич, зряшно-то клевещешь? Ить знаешь меня, сам же урядник просил тогда сказать правду о Тарабанове. На том и кончили.

Оставили. Но установили за Макаром надзор. Красильников и Селедкин, верные псы волостного и урядника, не спускали глаз с Макара.

Скучно и одиноко зажил Макар Булавин, а с ним и Буран. Старый охотник слонялся по пасеке, у него ни к чему не лежали руки. Поднял на ноги всю волость. Гудит народ, требует наказания бандитам, хотя бы Тарабановым. Безродного пока не укусить. Получился только крик: Тарабанов как жил, так и живет. Нудьга и вялость в теле.

Буран бродил следом, тоже вялый и отрешенный, заглядывал в глаза другу, будто просил: мол, хватит терзать себя, пошли на охоту, там все горе забывается, там душа теплеет. Часто посматривал на тропу, ждал – не прибегут ли ребятишки, которых пес тоже любил с их возней, шумом и играми. Но никто не шел.

Пришел Устин Бережнов, обнял Макара. Пес, который раньше подозрительно относился к Устину, на этот раз даже позволил погладить себя. Одному-то, без людей, тоже скучновато. С Макаром уже все переговорили.

– Крепко же вы с Шишкановым напужали наших-то, – заговорил Устин.

– С чего это ты взял, что это мы напужали?

– Так уж взял. Кроме вас – некому. Молодцы!

– Однако за Шишканову голову уже твой отец кое-кому и денег пообещал. Коли что, то знай, чьих это рук дело. Меня может убить только Безродный. Тарабанову не под силу: боится он меня, знает, как ложатся мои пули. Примечаю, что-то часто стали за моим заплотом появляться эти два двурушника – Красильников и Селедкин. То по сопочке пробредут, то на скале появятся. С чего бы это?

– А с того, что завтра же будет знать тятя, что я был у тебя. Деньги им за то плачены, вот и зарабатывают свой хлеб в поте лица. Да, трудно жить среди людей и быть одиноким. Отец тоже что-то мечется. Не остался бы так же одинок, как и ты. Братия перестала жаловать его. Две власти – наставник и волостной. Не остался бы без единой.

– Все может быть. Целится далеко – как бы не упасть близко. Ладно, жисть покажет. Вот что-то стал чуять смерть, будто она стоит за плечами. Человек без дела – однова покойник! Заживо я себя похоронил.

– А вы снова ходите на охоту. Не нудитесь. Я уже лыжи навострил с побратимами в тайгу. Арсе обещал прийти к нам. Дома-то сидеть нудно. Нет с отцом мира. Грозится со мной расправиться. По его грамоте он мог бы и губернией заправлять. Далеко целит, ты прав, дядя Макар.

– Испортил вас дед Михайло, испортил: доброту в душу вложил, а не сказал, как с ней надо обходиться.

– А вы расскажите.

– Ежли бы знал, то рассказал. Ить и сам не знаю что и почем. Сам запутался. Умнейший был человек, тоже его не все понимали. Но он праведно говорил, мол, все и не поймут, но ежли из ста поймет хоть десять, знать, не зря прожил свой век. Он не зря прожил, я же – зря, просуетился, провошкался, а на поверку – ничего не сделал.

– Дед Михайло говорил, чтобы прожить жизнь, много раз придется падать, пока не научишься ходить по земле сей. А когда научишься – то и жить уже некогда, помирать пора.

– То так. Людей познавать, себя познавать – трудно. И вроде многое познал, и людей, и себя, но как то передать людям, как вывернуть перед ними душу наизнанку, чтобы видели все, что живу ради них, ради вселенского добра. В одном моя оплошка, что был больше добреньким, а не добрым. Убиваю зло – творю добро. Вот как надо было жить. Тебе же даю завет – не отрывайся от своих, душа твоя нараспашку. Не будь добреньким, а будь добрым. Сколько бы я принес добра людям, ежли б убил Безродного. То же мог сделать и с Тарабановым, коли власти не хотят его приструнить. Знаешь, что он враг всенародный, то бей и не гнушайся крови врага. Но знай, как ни плоха волчья стая, но она своя, родная. Как ни плоха земля, но она твоя Родина. Держись своих: побьют, а придет беда, то пожалеют. Меня некому жалеть, все нацелились убить, убрать с глаз. Опасен стал. Ну иди домой, хватятся – почнут искать. Когда на охоту?

– Через недельку и двинем, ежли отец отпустит, что-то он не хочет нас нынче рано отпускать.

Забегали, как и прежде, Шишканов и Коваль. Снова спорили, Шишканов говорил:

– Идет такое время, Макар Сидорович, что скоро нам сгодится и стар и мал. Потом не сторонись народа, а гоноши его вокруг себя. Каждый нам может сгодиться. Деньги куда девать? Большевикам. В нашу кассу это дело верное, вернется сторицей. Но народ не бросай.

– Да не торопи ты меня! – возмущался Макар. – Дай душе отойти. В дегте вымазали, в пере вываляли, дай душе роздых. Я не оставлю людей, буду с ними, с вами, но и вы поймите меня. Подживет в душе синяк, снова буду со всеми.

– Вертайся, но не делай так больше, как сделал с Хоминым. Это наш враг и враг сильный.

– Ладно тебе корить за Хомина-то.

Макар понимал, что он не прав, но не мог перешагнуть ту черту, что пролегла между ним и людьми. При встречах кланялся, но ни с кем не заговаривал. Тяжело было говорить. Взгляд стал колючим, подозрительным, не верил больше людям. Но пытался верить. Умер переселенец из бедняков. Пришел на похороны. Положил на стол сто рублей ассигнациями, тихо сказал:

– Вот вам на похороны и на житье. Теперича я уже не смогу его душу купить, отлетела в свои Палестины. Примите подаяние.

Поклонился и вышел. А вокруг шепотки, добрые и злые, всего вперемешку. Успел также Макар увидеть и слезы на чьих-то глазах. Знать, не все против Макара, не все верят злым наветам.

8

Пришла зима. Повалили снега, начали рядить тайгу в сказку. Не хотел Макар в тот год заниматься охотой: всего у него вдоволь, да и пушного зверя было мало в тайге. Белка откочевала, потому что был неурожай на кедровые орехи, желуди. Не стало колонков, потому что ушла мышь; за ними подались соболя к гольцам. Кабаны тоже ушли в районы, где есть желудь, орех, хвощи. Тайга опустела.

Осталась лишь кабарга. Спрос на кабарожий пупок был большой. Не усидел Макар – позвала тайга. Подправил изгороди; нарубил старых елей с мхом, чтобы на эту приманку шла кабарга, огородил их, в проходах поставил петли.

Кабарожка живет в ельниках и шеломайниках, зверь маленький, но чуткий – из берданы трудно добыть. Редко на глаза попадается, мелькнет тенью – и нет ее. Пасется ночами. Поэтому можно отлавливать только петлями.

Макар не брал на такую охоту Бурана. Мог попасть в петлю и погибнуть. Может быть, зря не брал. Буран бы узнал, что такое петли, и не пришлось бы ему спустя много лет гибнуть в одной из них…

– Ты, друже, не тоскуй. Мы с тобой еще побродим по тайге. Надо будет добыть кабана, парочку изюбров, чо же нам жить без мясного. Вот схожу нонче, а ужо завтра мы с тобой сбегаем на кабанов. Мало их здесь, но мы-то найдем. Это уж точно, – обещал охотник Бурану.

От кабарги Макар брал только пупок, тушки кабарожьи он бросал. Раньше вывозил их и отдавал ивайловцам, а сейчас не хотел. Однако старался положить тушки на видном месте, приметил, что кто-то из сельчан подбирал их. Хоть и не будет уважающий себя охотник есть кабарожье мясо – оно грубое и невкусное, но бедняки ели. Макар снимал за день пять-шесть кабарожек. Ругался, когда попадали в петлю самочки, ведь у них пупка нет – гибли зря. Словом, охота не из приятных.

Однажды Макар притомился и присел на валежину. Скоро зазнобило. Вспотел, пока брел по петлям. И вдруг, как это было при нападении барса, Макар спиной почувствовал чей-то взгляд. Сжался. Бурана нет рядом, помощи ждать неоткуда. Не успел оглянуться, как сзади раздался хриплый голос – навек запомнил его – голос Безродного:

– Ну вот, Макар Сидорыч, мы и встретились. Гора с горой не сходятся, а человек с человеком всегда сойдутся.

– Другого места для встречи не нашел.

– Узнал. Не поворачивайся, хочу тебе напоследок сказать несколько слов.

– Узнал – рысь всегда прыгает со спины, – спокойно ответил Макар, затылком чувствуя, что на него наведен ствол ружья. Лихорадочно думал: «Прыгнуть за куст? Поздно. Бердану бы сдернуть!» Рука медленно потянулась к поясу: там был заткнут револьвер – память Безродного. Носил его Макар на всякий случай.

– Снова ты кровно обидел меня, Сидорыч. Твоя листовка мне стоила тысячи рублей золотом.

– Немало. Но ведь и меня пойми, не могу я простить тебе душегубство, – все тем же ровным голосом отвечал Макар Безродному.

– Понимаю. Пытался встать на твое, добряка, место, понял, что таким куда труднее жить – все их трогает, обо всем они болеют душой. Вот ты хотел всех согреть, а они тебе – кукиш. Зря опорочил меня. Теперь мне года два в тайгу глаз не показывай. Затаиться придется. Где собака?

– Осенью кабан порвал, сдох, – соврал Макар.

– Боишься умирать?

– Со смертью я давно смирился. Но от тебя боюсь, поганый ты человек. От поганой руки принять смерть страшно, – говорил Макар, пытаясь оттянуть выстрел Безродного. В том, что он будет, не сомневался.

Макар коснулся рукой рукояти револьвера, резко дернул его на себя и через плечо на голос выстрелил. Но сам он уже не слышал выстрела. Упал лицом в снег, дернулся и затих.

Безродный схватился за раненое плечо, смачно выматерился, уронил винтовку в снег. Наклонился, с трудом поднял ее, закинул за плечо, покачиваясь от боли и сосущего страха, что упадет, замерзнет, если потеряет сознание, заспешил к коню, который стоял за ветром в распадке. Обернулся на Макара, еще раз ругнулся, вернулся к нему, вырвал из рук револьвер, побежал вниз по склону сопки.

Иной человек что снег: упал снежинкой с неба, смешался с другими, коротал холодную зиму с собратьями; пришло время, растаял, ушел в реки с вешними водами. Ушел без следа. Но другой может быть камнем-глыбой, что упала со скалы, и будет лежать сотни лет, врастать в землю, а пройдут годы, ее снова обмоют дожди, обдуют ветры, и глыба выйдет из земли. Гордая и непокорная…

Кто Макар? Снежинка или глыба? Не думал об этом убийца, когда добирался до коня. С трудом влез в седло и погнал своего Араба через тайгу.

Медленно, медленно падал с серого неба снег. Кружился, мельтешил, оседал на сопки. Безродный, истекая кровью, гнал коня к тракту. Несколько раз его чуть не выбросили из седла морозные сучья, тогда он хватался за луку седла, чтобы не выпасть. Раненая рука немела. Страх мутил глаза, сжимал сердце. И вот Араб вынес седока на дорогу. Безродный опустил поводья. Конь галопом помчался в сторону Каменки, минуя Ивайловку.

Падал и падал снег. В руке боль, в душе тоска. Безродный хотел жить. Нет, нет, он не думал о Макаре, хотел ли тот жить. Он думал только о себе. Да и как ему не жить, когда он стал хозяином Голубой долины. Листовка большевиков, донос Булавина – это всего лишь мелкие неприятности. Сам пристав, уездный голова и разная мелкота судейская ездили к нему на охоту. Неделями бражничали, уезжали домой с полными карманами денег. Деньги – мусор. Ассигнациями он мог бы свой двор выстелить. Правда, к золотым монетам питал уважение. Прятал их под семью замками. Деньги перестал доверять даже Груне. И тот, кто бражничал, и тот, кто совал мятые бумажки в карманы, разве посягнет на честь доброго купца?

Но вот и Каменка. Вот дом наставника и волостного старшины Бережнова. Не так давно они познались. Заскочил Безродный к Бережному, чтобы чайком побаловаться, разговорились. Безродный рассказал, что у него украл собаку Булавин.

– А ить ты врешь, тезка, – сурово бросил Бережнов. – Макар воровать не будет. Он сам приходил к нам и навяливал того пса.

Тогда Безродный сказал, что, мол, Макар написал на него навет, чтобы уберечь у себя пса.

– И снова врешь! Макар зря не напишет. Макар мой враг, наш враг, он отщепенец, братию нашу с толку сбивал, бога клянет. Что там написал Макар, не мое дело. Одно ясно – Макар и тебе враг…

Конь остановился у крыльца Бережновых. Он запомнил этот дом, здесь будет отдых. Безродный мешком свалился с седла. Выбежали домочадцы, сбежались соседи. Безродного подняли и понесли в дом. Пришла баба Катерина, осмотрела рану.

– Из револьверта стреляли. Худая рана. Не скоро заживет, – ворчала баба Катерина, извлекая раздробленные косточки из раны, промывая ее спиртом. – Жить будет. Обвысил стрелок, чуток бы ниже – и не жилец. – Залила рану пихтовой смолой, туго перетянула тонкой холстиной. Напоила отваром трав. Бросила: – Скоро оклемается.

Не знала баба Катя, кого она лечит, не знала, что это убийца Макара Булавина. А если бы и знала, то сделала бы то же. Ведь для лекаря нет друзей и врагов, есть раненый или больной человек.

Безродный открыл глаза. В горнице стоял полумрак. Долго пытался узнать, где он и что с ним. Увидел Бережнова, улыбнулся: «У своих, теперь не пропаду!»

– Кто это тебя так изувечил? – спросил Бережнов.

– Хунхузы напали, – сказал Безродный первое, что пришло на ум.

– Не городи! Зимой отродясь они не ходят по тайге. Давай говорить начистоту! Чего меня таишься? С Макаром что-то? – уперся хозяин жестким взглядом в глаза Безродного.

– Да. Убил я его.

– Владычица небесная, прости рабу твоему Макарию все вольные и невольные согрешения, – широко перекрестился Бережнов. – Нас клял, так еще с бунтовщиками связался. К листовке он тоже руку приложил. Шуму было. Еле угомонился народ. Я ить в одной питаузе с тобой оказался. Молодец! Молись богу, и простит он тебе этот грех.

– Помолюсь, – чуть усмехнулся Безродный.

– Повезло тебе, ведь Макар Сидорыч, царство ему небесное, был стрелок наиважнецкий, а вот, поди ты, промазал.

– Стрелял на голос.

– Он и на голос бил насмерть. Но ты молчи. Хоть и злобился наш народ на Макара, что отринул веру, но могут за Макара тебе отомстить. Народ понять трудно, не сразу почуешь, откуда ветер дует. Потому даже во сне молчи.

– Тебе только и сказал.

– Мне мог бы и не говорить, ты еще лежал в памороках, а я уже знал, что Макар убит.

– Откуда?

– Тайга не без глаз. Итак, про это дело знают четверо. Больше никто не должен знать. Деньги-то за работу счас заплатить или подождешь? – усмехнулся криво Бережнов.

Безродный насупился.

– Не за деньги убивал, а мстил. И оставь те деньги у себя на помин души Макаровой.

– Ладно, быть по-твоему. Они могут сгодиться и на другое: кого подкупить, кому трояшкой рот закрыть. От той листовки еще не охолонули. А тут Макара убили. Прознают, могут поднять большой бунт. Будем покупать себе друзей. Хотя купленный друг стоит лишь тех денег, за какие он куплен. И все же сгодится. А пес у Макара был добрый. Говоришь, кабан порвал? Жаль, грешным делом, хотелось мне его к рукам прибрать, новую породу собак от него завести. Ну ин ладно. Жаль Макара, хоть он и был человек-моталка. Не было крепкой хребтины в его делах, потому и не смог повести за собой народ. Шишканов – у того есть стержень, опасный для нас человек. За Макара-то ты помолись, покайся за грех-то, – посуровел Бережнов. – Так вот, Шишканов еще подбивает на бунт народ, против нас подбивает, мол, мы, старообрядцы, захватили лучшие земли, покосы, а им ничего не оставили. Где же правда? Шишканова еще на свете не было, а мы уже обихаживали эту землю. Мы чистили покосы, вырывали у тайги свои десятины. Но народу что, он на чужое добро готов хоть завтра броситься, чисто хунхузы, – ровно говорил Бережнов, шагая по горнице. – Зачинщик – Шишканов, а его помощник – Коваль. Обоих надо убрать.

– Убить?

– Зачем убивать. Смерть Макарову на них свалим. Это у нас просто. На то есть верные люди, кои скажут, как убивали эти дружки Макара. Мол, отказался нести крамолу в народ. Все слово в слово затвердим, и комар носа не подточит. У нас братия, а не сброд мирских людей.

– Шишканова я согласен подвести под каторгу, но зачем же сюда Коваля. Семен все время у меня в извозах, ничего худого не говорит. Шишканов – тот да, бунтовщик.

– Лежи, не твоего ума дело. Оба смутьяна, только один говорун, а другой молчун. Вот молчун-то и опаснее говоруна. Катерина тебя выходит, а мы скроем, что был ранен, что лечился у нас. Спи. Надо немедля отправить побратимов на охоту. Придержал я их, пушнины мало, однако пусть идут тигруют. Кони почти под седлами. Эти прознают, могут снова забунтовать. Чем дольше они не будут знать, что Макар убит, тем нам спокойнее. Тоже гоношливый народец.

Буран долго и терпеливо ждал друга. Дремал на изюбриной шкуре, потом начал нервно позевывать. А когда наступила ночь, заметался по избе. Прыгнул на дверь, не смог открыть, она была привалена бревном. Заскулил, завыл.

А ночь несла на своей спине холод, снег, тьму, тревогу. Буран прыгнул в окно, выбил лапами раму, выскочил на улицу. Широким наметом пошел по следам Макара. Снег их почти завалил. Но он шел по следу, принюхиваясь к стертым запахам друга. И вдруг остановился. Пошел скрадывающим шагом: к запаху друга примешался запах врага. Шерсть встала дыбом. Из пасти вырвался рык.

И тут на Бурана наплыл запах крови, приторный и страшный. Запах людской крови, крови Макара. Буран припал к снегу и начал подкрадываться. Шаг – остановка, другой – снова остановка. Пес боялся запаха людской крови. Сильно боялся. Кровь зверя – это привычное дело. От запаха звериной крови больше прибывает силы.

Буран шел все медленнее и медленнее. Вот он подкрался к горке снега. Тронул его носом, оттуда дохнуло запахом друга. Отрыл голову, лизнул в лицо, но оно было холодное как снег.

Сильно заработал лапами. Работал и скулил. Собачий инстинкт подсказывал, что его друг мертв. Схватил дошку зубами и выволок Макаров труп из снега. Обнюхал со всех сторон, снова заскулил, а затем завыл. Завыл зло, протяжно, с болью в голосе. Завыл в темное заснеженное небо. Так завыл, что даже шепотливый снег не смог приглушить его раскатистого стенания.

– Ва, во-у-у-у-у! Ар-р-р-р, у-у-у-у-у-а-а-а-а! – пес будто звал кого-то на помощь, будто просил небо кому-то отомстить. Но зов упал за сопки, зарылся в метущихся снежинках, рассыпался льдинками по распадкам и затих.

Шарахнулся от жуткого воя изюбр, метнулась с дерева рысь и поспешила удрать в безопасное место, свернул со своей дороги медведь, шедший в поисках берлоги. И даже тигр, бродяга тайги, что шел по лезвию горы, остановился, послушал с минуту вой, в другое время он не преминул бы броситься на воющего, но сейчас что-то остановило его. Постоял, послушал и не спеша пошел дальше.

Звери поняли язык собаки. Поймут ли люди?

Буран умолк. Он дал знать миру тайги, что это место только для него, чтобы никто не посмел тронуть друга. Слышишь, тайга, никто! Он сам будет волочить хозяина в дом, может быть, там он потеплеет. Снова вцепился зубами в ворот дошки, начал тянуть по своему следу. Но труп зацепился за валежину – не перетянуть. Сколько ни бился Буран, через валежину не смог переволочь друга. Бросил. Заметался. Забегал вокруг и вдруг сорвался и помчался назад. Проскочил пасеку, не сбиваясь с намета, влетел в деревню. Собаки подняли истошный лай. Но Буран не обратил внимания на лай, сел среди улицы и завыл. В его голосе зазвучала мольба к людям. От этого воя забегали мурашки по спинам сельчан. Бывало, выли собаки в деревне, но так еще ни одна не выла. А тут ночь, тут перепляс снега.

Захлопали калитки, заскрипел снег под ногами. Пса окружили, но близко никто не подходил. Его не было видно, он смешался с тьмой, лишь волчьи огоньки в глазах выдавали его присутствие и еще вой. Прибежал с фонарем Хомин, тихо ахнул и крикнул:

– Беда с Макаром стряслась! Буран беду принес!

– Не пес, а дьявол, ишь развылся, – прошипела Кузиха. – Ничего с колдуном не случилось.

– Мужики, пошли на пасеку! Беда с Макаром! – кричал Хомин: похоже, проснулась в нем совесть.

Мужики молчали, но когда прибежал Шишканов и начал стыдить, ругать мужиков за трусость, зашевелились. Принесли фонари, факелы, пошли следом за псом. Пес трусил впереди, часто оглядывался, чтобы удостовериться, идут ли люди. Люди шли, не все с охотой, но шли. Молча, насупленно, тяжело дышали, смахивали с лица пот, смешанный со снегом. Пес миновал пасеку и повел людей дальше. А снег все падал и падал. Буран завел мужиков в тайгу. Более часа добирались до Макарова трупа. Здесь мужики пытались обнаружить следы убийцы, но от них только остались мелкие ямки в снегу, снег замел их. Начали припоминать, кто ездит за брошенными тушками кабарожек, которые оставлял на снегу Макар. Нашлось человек пять, но это были бедняки, которые даже не имели ружей. Макар же был убит из винтовки. Пуля вошла в затылок и вышла между бровей.

– Стрелок был отменный, – хмуро бросил Шишканов. – Найти бы его, здесь же бы и вздернули на суку.

– Кто-то его торскнул из староверов, – посыпались догадки. – Ить он отрекся от бога, пошел супротив их делишек, а такое они не прощают.

– Может быть, все может быть, будем искать убийцу.

Макар враз стал близок и понятен. Не было среди этих людей такого, кого не согрел бы он своей добротой. И люди наперебой начали вспоминать его добрые дела.

– А я так и не вернул ему деньги. Хотел вернуть, но Макар не принял.

– Нам он покупал теленка…

– Мне – коня…

– Через него я чуток вздохнул.

Но Хомин молчал, хмурил брови при свете заполошных факелов, мял бурую бороду. Нутром чуял, что в смерти Макара есть его вина. Наверняка убил Макара Безродный.

А тот, кто был Макаром, теперь тихо плыл над снегом. Покачивался в наспех сделанных из жердинок носилках. Уходил навсегда из своей любимой тайги. В деревне положили труп его у ворот Хомина. Но Хомин, то ли струсил, то ли еще по каким причинам, заупрямился.

– Это пошто же вы около моих ворот положили Макара? Ведь для всех он что-то делал. И все мы перед ним в долгу.

– Все должны, разве мы спорим, должны по самые уши, а ты ему должен по самую маковку. Мы брали у Макара крохами, а ты давился кусками. Да и наказ Макаров должен помнить: он завещал, чтобы ты похоронил его. Это мы много раз слышали, – устало говорил Шишканов. – А потом ты навел Безродного на след Бурана. Ты продал тому убийце свою душу…

– Ладно, ладно, – часто заговорил Евтих, – зовите бабок, будем обмывать и соборовать.

– Чует кошка, чье мясо съела. Так-то. А мы потом миром обсудим что и как.

Буран метался среди людей. Скулил. Подбегал к трупу, ставил лапы ему на грудь, лизал лицо, начинал подвывать. Ждал от людей участия к себе и к Макару. Но вместо участия Хомин сильно пнул пса в бок, выругался:

– Носит тебя тут, дьяволина! Пошел вон! – замахнулся фонарем. Пес ощерил зубы, готовый прыгнуть на Хомина. Но не прыгнул. Отошел и лег у забора, положив большую голову на лапы.

– Так ему и надо, проспал колдуна, – злорадствовала Кузиха. – Отходился, черт старый.

– Да замолчи ты, дьяволица! – взревел Хомин. – Замолчи, старая сука, или я тебя прибью.

– Это я-то сука, кобель ты шелудивый, поганец дьявольский. Ты был заодно с колдуном, потому и разбогател.

Кузиха потеряла власть над собой, ругала Макара, Хомина, что они оба душепродавцы, колдуны. Хомин еще больше взъярился от того, что кричала Кузиха, от того, что ему придется хоронить-таки Макара за свои денежки, делать поминки, то да се. Схватил Кузиху за плечи и что есть силы толкнул ее в снег. А силы у Хомина не занимать. Кузиха юзом прокатилась по снегу, ударилась об забор. Но не зашиблась – вскочила с матерщиной и убежала домой.

Но Макару теперь было все равно, кто его бранит, а кто жалеет. Забудут ли его люди, тепло его рук? Ведь посеянное добро должно расти, как тучная пшеница на полях.

Утром прибыли казенные люди – урядник Рачкин и волостной староста Бережнов, понятые из деревни. Они осмотрели труп, след винтовочной пули. Все записали, опросили тех, кто нашел труп Макара.

– Ну что скажешь, Степан Алексеевич? – спросил Рачкин.

– То и скажу, что Макара, царство ему небесное, – перекрестился волостной, – торскнули Шишканов и Коваль. На то у нас есть свидетели, кои видели это зло. Они на золото Макарово позарились. Да, они были поначалу дружки закадычные, ту листовочку писали вместе, а потом Макар-то от них откачнулся. Перестал им служить верой и правдой, вот теперь сам видишь…

– Не верится, Степан Алексеевич. Снова непонятная история. Надо разобраться.

– Коль непонятная, то разбирайся. Страшней бунтовщиков нет людей на свете. Мало мы пометались с той листовкой по волости.

– Кто видел это убийство?

– Кого мы поставили надзирать за Макаром, вот они и видели.

– Красильников и Селедкин? Ну этим верить-то не всегда можно.

– Пошто же, ведь они наши помощники. Как услышали выстрелы, так и бросились на них. Выглянули из-за сопочки, а там эти дружки нагнулись над Макаром, убеждались, убит аль нет.

Рачкин усмехнулся. Значит, эти два друга стали работать на два лагеря. От таких людей все можно ожидать.

Все просто: узнал Бережнов, кто работает на урядника, позвал к себе дружков, пригрозил смертью, дал наказ давать Рачкину те сведения, которые выгодны для братии. Сдались, поклялись на Евангелии, что будут служить верой и правдой. Рачкин может накричать, бросить в кутузку, но не убьет, а этот придушит – и не пикнешь.

Коваля и Шишканова власти взяли под стражу, чем немало удивили сельчан. На допросе арестованные сказали, что были на охоте, но Макара не видели. Да и за что бы они стали убивать Макара – человека добрейшей души. Приехали свидетели из Каменки – Красильников и Селедкин. Они показали на бунтовщиков. Волостной и урядник торжествовали. Преступники найдены – можно отправлять их в спасскую тюрьму. Тем и закончить следствие. Бунтовщиков будет меньше, в волости станет тише. Урядник получит награду, волостной – похвалу.

Шишканову проще было приписать убийство: бунтовал в 1905 году, писал листовки, подбивал на бунт ивайловцев и чугуевцев, чтобы забрать и поделить чужие земли, сбил с пути истинного раба божия Макара, потом нашлись свидетели, что они поссорились, будто Макар вытолкал Шишканова из своего дома. Суд. Десять лет каторги со скорой отправкой на холодный Билимбай, куда когда-то едва не угодил Безродный, он же Стрельников…

Успел-таки Устина с побратимами отправить на охоту Бережнов.

– Идите, промышляйте что уж попадет, пушнина так пушнина, зверь так зверь, попытайтесь добыть тигра с обережкой, вот и будет оправдана охота. Безродного кто ранил? Э, сам себя с дури ранил, перезаряжал наган и пульнул в себя. Поезжайте, не мешкайте и так провошкались долго.

Вовремя отправил. Если бы не отправил – тайна убийства Макара была бы раскрыта. Уж кто-кто, а Устин бы сказал Рачкину, что Макара грозился убить Безродный, что отец за его голову обещал большие деньги, что Безродный лежит раненый у них.

Рачкин не верил, что Макара убили Шишканов и Коваль. Но кто убил, не мог и предположить. Пытал этих перевертышей, но те твердили одно и то же, что слышали выстрелы, а потом видели Шишканова и Коваля.

Знал, кто убил Макара, и Евтих Хомин. Он несколько раз порывался сбегать в Чугуевку, рассказать правду властям. Но кто власти-то? Да и боялся Безродного. Пометался и подавил в себе доброе намерение.

Между тем с похоронами Макара не клеилось. Старики отказались отпевать тело богоотступника. Отказался и поп из Чугуевки. В народе раздались шепотки: зря Макара принесли в деревню, надо было схоронить там, где был убит. Даже Анисья, которая раньше защищала Макара, шептала мужу:

– Евтих, откажись от Макара, не было бы беды от этих похорон.

Но Евтих вспыхнул – была все же у него совесть, проснулся в нем человек:

– Замолчи, хватит и того, что Макар мертв!

Недобрые разговоры росли. Кузиха побожилась, что видела, как над кладбищем поднялся огненный крест и улетел в небо. Кто-то видел, как уже из открытой могилы выскочил дьявол с рожками, долго плясал на бровке, потом тоже улетел в небо с ревом и криком.

Макара хоронили без отпевания, без панихиды. Но как бы там ни было, проводить его в последний путь собрались многие.

Шли молча. Сочно похрустывал снег под ногами. С неба сыпал и сыпал снег, выбеливал дорогу Макару, последнюю его тропу. И вдруг эту тишину разорвал жуткий вой. Мурашки побежали по телу, волосы зашевелились на головах провожающих. На дороге, задрав голову в хмурое небо, выл Макаров пес. Люди в нерешительности приостановились, с опаской обходили пса. Вой мял и крошил тишину.

Хоронили Макара возле ограды: на самом кладбище поп запретил, мол, убитых не знамо как и самоубийц нельзя хоронить рядом с другими. Молча опустили гроб в наспех отрытую могилу, кое-как его втиснули. Выпивоха Славин поленился вырыть хорошую могилу. Начали забрасывать гроб комьями. Воткнули крест, он накренился – не беда: колдуна хоронят.

А пес все выл и выл, заменяя воем колокольный звон, плач людей.

– Господи! – не удержался кто-то. – Собака плачет, а мы молчим! Что же делается? Страхи божьи! Враки все, что пес – дьявол, зачем же дьяволу плакать об усопшем? Макар – праведник.

Небо послало плотный и тугой снег. И тут, среди зимы, из снежных туч полыхнула молния, грянул гром. Люди пали ниц. Вскочили и побежали. Буран бросался то к одному, то к другому, а потом побежал рядом с Хоминым, забыл обиду, первый раз простил обиду, признал в Хомине будущего хозяина. Но Хомин подхватил с дороги кем-то брошенную палку, со злобой ударил пса. Буран рыкнул, рванул Хомина за полу зипуна, чуть с ног не сбил и, наверное, порвал бы Хомина, но тут налетели люди с побелевшими от страха глазами, затолкали, запинали ногами пса. Он бросился прочь. Нырнул в дубняк…

Бережнов, а с ним десяток охотников, гнали коней, чтобы найти его. Обманул Булавин Безродного. Пес жив, надо его поймать, забрать к себе.

– А ежели он и правда дьявол? – сомневались староверы.

– Он такой же дьявол, как Макар колдун, – с усмешкой ответил Бережнов. – Макар просто дурак, нас оставил, восхотел добротой своей пленить мир, да пуп сорвал. Вот следы Бурана. Разбегайтесь. Зовите. Лаской будем брать пса. Только лаской.

Никто не зашел в дом Хомина, чтобы помянуть Макара. Люди потеряли от страха разум. Не знали что и думать. Вой пса – куда ни шло, но вот молния и гром, да из снежных туч – это что-то значит, может быть, бог дал свой знак, что Макар праведник, а может быть, даже святой. О страхи господни! Что же деется на этой земле? Господи помилуй и прости прегрешения – оговорили Макара.

А Кузиха – да, смел человек во зле – не побоялась, сбегала на кладбище и забила осиновый кол посредине. Теперь колдун не выйдет из могилы пугать и мучить людей. А гром тот тоже послал дьявол. И нечего Макара возводить в сан святого.

Буран побежал на пасеку. Здесь были запустение и тишина: в избушке холодно, все разбросано и перерыто, наверное, воры искали золото. Дверь настежь. На полу снег. Зашел в дом, долго и жадно нюхал старую кошку Макара, знакомые вещи, выскочил и бросился на кладбище. Заслышал позади призывные крики, чьи-то шаги, круто свернул в сопки, оторвался от охотников.

Но в ночь вернулся на кладбище. Сел на могилу, поднял голову и завыл в хмурое небо.

– На кладбище воет, погнали коней туда! – закричал Бережнов и пустил усталого коня галопом.

Хомин схватил берданку, доставшуюся ему от Макара, но Анисья поймала его за рукав, запричитала:

– Не ходи! Не убивай! Беды бы не было! Ить это дьявол! Черный Дьявол!

– Отпусти! Пусть люди знают, что я убил дьявола, что я супротив дьявола. А то, смотри, в колдовстве оговорят, дом сожгут.

Бежал бегом. Небо очистилось. Взошла луна. Шелестела от ветерка старая листва на дубках. Опустился хвост Большой Медведицы. Знобились звезды, покачивались вместе с луной.

Хомин крался на вой. Но пес уже услышал его шаги. Напружинился, глухо зарычал. Хомин вскинул берданку и выстрелил. Промахнулся. Ведь он первый раз взял в руки ружье. Пуля взметнула комья земли с могилы, с воем ушла в небо. Пес прыгнул в чащу и скрылся. Хомин перекрестился, постоял, послушал тишину и пошел домой. Навстречу всадники.

– В кого стрелял?

– В Черного Дьявола, – ответил Хомин.

– Дурак! Что он тебе, помешал? – рыкнул Бережнов.

– Выл. А потом ить это же дьявол.

– Эх! – замахнулся на Хомина Бережнов, но не ожег плетью, опустил. – Поехали домой. Теперь его сто человек не поймают.

Луна упала на сопки. Подле забора крался человек. Вот он остановился у амбара, плеснул керосином на стену, потом подошел к сараю, затем к дому. Вспыхнула спичка, полыхнул огонь. И заметались огни в ночи, залили кровавым светом снег, отогнали тьму. Человек кинулся прочь, низко пригибаясь к земле…

И все же Буран не хотел уходить в тайгу. Он пришел в деревню, сам не зная зачем. Кружился по улочкам. По переулку навстречу бежал человек. Буран тихо зарычал. Человек остановился, попятился назад, затем в ужасе закричал:

– Дьявол! Черный Дьявол! – И повалился на землю. Страх убил его.

Черный Дьявол обнюхал человека, затрусил в тайгу, подальше от людей, от этого суматошного мира.

Хомин очнулся от кошмарного сна. Во сне видел, будто горит дом, сарай, амбар. Проснулся и не поверил, что все это происходит наяву. Выскочил в одних подштанниках. Бежали с ведрами воды люди, кто-то бросал лопатами снег на огонь. Но где там! Подворье Хомина не спасти. Ветер раздувал огонь, метал искры. Стоял гул и треск. Надо спасать ближние дома…

Буран с сопки видел это жуткое кострище, слышал крики людей. Долго стоял и смотрел на этот людской муравейник. Опустился в распадок, затрусил в глубь тайги.

Занялся тусклый рассвет. На месте пожарища дотлевали головешки. Хомин снова стал бедняком.

Но в переулке нашли мертвую Кузиху, а рядом с ней банку с керосином.

– Вот кто был дьяволом! Вот кто подбивал нас против Макара, – говорили люди.

Приехали волостной, урядник, тут же опросили свидетелей, описали подворье и все имущество Кузьмы Кузьмина. Потом был суд. Все, что имел Кузьмин, отсудили Хомину, возместили убыток. Дети не приняли бедняка отца. Кузьма надел на плечи котомку и ушел бродить по земле.

В Ивайловке все переругались. Обвиняли друг друга, что не по-людски похоронили Макара. Проклинали Кузиху, жалели Макара, а с ним Шишканова и Коваля, жены которых остались с детьми, теперь надрываются, чтобы не умереть с голоду, грозились найти истинного убийцу. Никто не верил, что Макара убили эти люди. Потом собрались мужики, отрыли могилу, поправили гроб, насыпали холм земли, ровно поставили крест.

Глава шестая

Черный Дьявол

1

Черный Дьявол ушел от людей. Теперь он волен как шалый ветер. Зов волчьей крови снова увел его в суровые дебри к суровой жизни. Люди не захотели понять его боль, тоску. Отвергнули. Он знал, что проживет без людей. Сильный, матерый, осторожный, теперь он не бросался под копыта изюбров, как это было в первый его уход в тайгу, не убегал от запаха тигров, не тревожил в берлогах медведей.

Черный Дьявол по-волчьи искал себе убежище. У одного из отрогов Сихотэ-Алиня, куда не заходил человек, где вили гнезда осторожные орланы, он остановился. Отсюда было видно море. В погожие дни небо тонуло в море. Сливались по-братски вместе. Здесь в неприступных скалах водились табуны горалов, по склонам, поросшим дубняком, паслись кабаны. В распадках жили изюбры. Здесь была вековая тишина, которая нарушалась только бурями, громами.

Черный Дьявол вырыл нору в глинистом склоне сопки и зажил одиноким волком. Добывал зверей, особенно горалов на переходах с одной скалы на другую. Редко лаял, потом совсем отвык лаять. Брал столько, сколько мог съесть, не больше.

Стал привыкать к этой скучливой и одинокой жизни. И все же его тянуло к людям. Поэтому он выходил на вершину Пятигорья, Ђ которой весь мир был виден как на ладони, смотрел на прихотливые изгибы Голубой реки, на далекие деревни, на дома, похожие издали на даданы, на тихие-тихие дымы и выл. Выл, посылая мольбу небу, тайге, тоскливо выл. Но в ответ лишь отзывалось такое же тоскливое эхо. Не ведал Черный Дьявол, что он пришел на свою родину. Вон, вдали, виднеется его родное село Суворово, даже виден пятистенный дом Макова, еще ближе было Божье Поле. Там жил его злейший в этом мире враг – Безродный. Но там жил и друг – Федька. Его добрая хозяйка Груня.

И вот в середине студеного декабря в его владения зашел человек. Пес насторожился. Он, как волк, не бросился очертя голову прочь, а начал наблюдать за человеком.

Человек прошел по тропинке, что пробили звери в горах, долго всматривался в следы, которые оставил на снегу Дьявол, чесал бороду, хмыкал. Дьявол крался следом, местами даже полз на брюхе, чтобы остаться незамеченным.

Наконец человек подошел к логову Черного Дьявола. Увидел груду костей, мерзлого мяса, почесал затылок, заговорил, как это делают часто охотники, когда одни в тайге.

– Хм, логово. А чей след-то? Не лапка, а лапище. Волк? Нет, волчья лапа будет меньше. Тигренок? Нет, след не тигровый. М-да. Барс? А разве те живут в таких логовах? Вот поймать бы незнакомца. И хитер, дьяволина, вырыл себе нору в самом зверовом месте. Добре, Розов еще не прознал про эту таежную целину. Прознает – всех начисто перебьет. Все же волк, но, видно, огромадный.

День угасал. Человек еще потоптался у логова и заспешил домой. Это был охотник Гурин. Все здесь стали охотниками. Все, что передали им старожилы, когда божьепольцы были у них в учениках, они применяли у себя. Но никто все же не смог добыть столько пушного зверя, сколько добывал Макар Булавин или Устин с побратимами. Так и не могли мирские сбросить с плеч нужду. Нужда, как запотевший армяк, все сильнее и сильнее давила на плечи. Все почти влезли к Безродному в неоплатные долги. Даже Козины, сколько ни пыжились, взяли в долг.

Пытались охотники сдавать пушнину контрабандистам или вывозить в Спасск, там ее покупали по хорошим ценам, но пристав Баулин стоял на страже безродновского хозяйства. Он сказал:

– Вы люди вольные, никто вам не запрещает продавать товар на ярмарке, но рассчитайтесь с долгами, тогда можете торговать где хотите. А то всех упеку в каталажку.

И замолчали люди. Сдавали пушнину Безродному по той цене, которую он сам устанавливал. Снова брали в долг муку, крупы, товары, разную разность. Ведь хлебов с полей не хватало, земли трудные. Так вот и жили все, кроме Гурина. Тот отказался брать в долг у Безродного и скоро вышел в крепкие мужики. Обжился, обстроился…

Приход человека насторожил Черного Дьявола. Он добыл на тропе горала, не понес его в логово, а наелся на месте, остатки мяса зарыл в снег. И спать не пошел в свою нору, а остался дремать в еловом распадке. Утром человек приехал к подножию горы на коне, оставил коня в ключе, сам же пошел в крутяк, позвякивая капканами.

Дьяволу были хорошо знакомы эти штучки. Он первый раз попал мордой в капкан, когда потянулся за приманкой, второй раз, еще при жизни Макара, попал лапой. Хорошо, капкан оказался колоночьим, был бы волчьим, то оторвал бы лапу. После этого случая с капканом Дьявол обходил стороной железные ловушки.

Он понял, для чего несет капканы человек, напружинился и крался за охотником. Один раз через дубняки забежал вперед, и, когда человек проходил мимо скалы, где затаился Дьявол, пес едва не прыгнул ему на спину, но удержался от прыжка.

Гурин, обливаясь потом, сопя, шел в гору. Первый капкан он поставил у самого входа в логово, второй замаскировал на тропе, третий засыпал листвой у брошенной давленины. Уверенный в том, что неизвестный зверь обязательно попадет в его ловушки, спокойно пошел к коню.

Черный Дьявол осторожно обнюхал железные ловушки: от капканов шел тонкий запах пихтовой коры, смолы, хвои – значит человек вываривал капканы в пихтовом отваре. Дьяволу это было знакомо: его друг Макар тоже вываривал капканы то в пихтовой коре, то в ольховой, то в валерьяновом корне, чтобы отбить запах железа и человека.

Дьявол обошел все капканы, снова вернулся к первому, который был поставлен под дубком. Загребая задними лапами листву, снег, щебенку, он начал забрасывать ловушку. И вот раздался сильный щелчок, капкан сработал, сжал свои страшные челюсти. Второй стоял на тропе, с этим вышло еще проще: засыпая капкан снегом, Черный Дьявол швырнул лапами камень, который ударился об язычок, и капкан замкнулся. С последним, что стоял у логова, Дьявол долго возился, греб на него снег, глину, но капкан продолжал стоять настороже. Пес в недоумении обошел железную ловушку, решил, что она не опасна для него, и наступил лапой на кучу снега и глины. Капкан подпрыгнул, щелкнул, разбросав снег и мусор. Дьявол отпрянул назад, поднялся на дыбы, но страшные дуги капкана успели прихватить средний коготь. Дьявол метнулся влево, вправо, но тут же притих. Пойман. Вырваться не сможет…

Вернулся Безродный из Спасска. Сказал, что на ярмарке жулье ранило ему руку, валялся в госпитале, потому и приехал без товаров. Решил послать приказчиков.

Груня шагнула к Безродному и в упор бросила:

– Врешь ты все! Это ты убил отца! Ты для блезиру разорил его хутор.

– Какого отца? Ты что, Груня?

– Вчера ночью грабители напали на хутор. Убили отца, его приживалку, перерыли все в амбаре, в омшанике, дома. Что-то искали.

– Так при чем здесь я?

– А при том, что тебе отец уже стал помехой. Тайн много носит он в себе.

– Господи, да если и есть тайны, то они в нем, и их из него клещами не вырвешь. Он предан мне как собака. Почему же ты дома?

– Не могу смотреть на убитого отца. Изуродовали – не узнать. Над бабой его изгалялись. Бандиты, убийцы! Все вы христопродавцы! – истерично закричала Груня.

– Окстись! Эй, Пантелей, запрягай коней, поедем в Суворово, – крикнул Безродный работнику. – Значит, искали золото. Так ничего не взяли? Нет. Ну тогда думали, что мое золото хранится у Макова. Сгинул старик, а зря. То я и смотрю, что в деревне почти пусто.

– Все уехали на похороны. Там пристав Баулин, уездный. Строят из себя блюстителей порядка, а по глазам видно, что все они воры, – сказала Груня.

– Да… Кто же мог его убить-то?

– Но если не ты, то твои дружки. Ведь они только могли знать, где ты прячешь золото. Поехали, посмотришь на работу своих дружков.

На хуторе Макова – скорбная тишина. Терентий Маков был уже обряжен, обряжена и его приживалка. Два гроба стояли посредине горницы. Безродный приоткрыл лицо Терентия – не узнать. Были отрезаны нос, уши, выколоты глаза. Он, прищурясь, посмотрел строгим взглядом на Баулина, но тот не отвел глаз: мол, я тут ни при чем.

– А я знаю, кто убил моего тестя. Его убили бунтовщики. И зачинщиком был Турин. Под арест его надо взять.

– А меня и брать нечего, я здесь, – вышел вперед Гурин. – Но только вам не удастся сделать со мной то же, что сделали с Шишкановым и Ковалем каменские староверы.

– Взять, в амбар его! – рыкнул Баулин.

– Зачем же, там холодно, могу замерзнуть. Вот похороним мученика, тогда я ваш, – усмехнулся Гурин. – Бежать мне некуда. От себя не убежишь.

– Не трожьте, похороним, тогда и разбирайтесь, – зашумели со стороны. – Сами уторскали, а хотите свалить на других.

– Пополитов из Кавалерова видел здесь казаков. Могли и они. Все они на руку нечисты.

– Да и сам Терентий, царство ему небесное, был мерзавец добрый – чтой-то не поделили.

– У Гурина есть доказательства, что он в тот день ходил ставить капканы в Пятигорье. Потому не мог бы поспеть сюда и туда.

– Ваше благородие, не след бы затевать шумишку-то. Ить и верно, тута проезжали ваши казачки, могли и пошалить. Потому не подходите к этому делу с кондачка. Степан Егорыч зряшно валит на Гурина, валит он потому, что Гурин не идет к нему на поклон. Дело, значит, личное у них. Вам надо быть мудрее, – степенно заговорил староста Ломакин.

– Ладно, возьмем в Ольгу, там и рассудим, – хмуро согласился Баулин…

– Казаков-то видели и у нас, и в Кавалерове, потом они пошли в Суворово. Так что разберитесь.

– На казаков вы не валите. Это государевы люди.

– Знамо, что государевы, но ить и там всякие могут быть.

Баулин понимал шаткость своих позиций, поэтому не тронул Гурина. Хотя после похорон невинно убиенных он забрал Гурина в Ольгу, продержал две недели и отпустил. Все сходилось к тому, что Макова и его приживалку убили казаки. Теперь уже не Гурина надо было судить, а казаков. А это значит, судить и Баулина. Надо было спасать честь мундира. И спасли, все свалили на неизвестных бандитов. Искали-де их в Суворово, Кавалерово, Божьем Поле. Искали те, кто убил этих невинных. Искали то, что не теряли…

Черный Дьявол сидел в капкане. Пришла ночь. Чуткие уши ловили вздохи ночи, легкий шепоток ветра, чьи-то скрадывающие шаги. Пес был настороже. Болела лапа, но Дьявол ни разу не заскулил. Он почти никогда не скулил от боли. Потом он перестал ощущать боль: зажатый в капкане коготь отмерзал. Дьявол начал грызть его. Было больно, но в этом он видел свое спасение. Рванул лапу, грохнула цепь, за которую был привязан капкан, и пес оказался на свободе. Отпрыгнул на трех лапах от ловушки, утробно зарычал. Постоял с минуту у логова и поковылял по лезвию Пятигорья.

Шел долго, пока в одной из скал не наткнулся на пещерку. Вполз туда, чтобы спрятаться от ветра и стужи. Лапа опухла и сильно болела. Пролежал почти неделю, зализывая лапу. Пес ослабел от голода и боли. И когда смог приступать на лапу, вышел на охоту. Скоро наткнулся на табун кабанов, отбил поросенка. Задавил его и почти всего съел. Снова ушел в пещерку…

Гурин вернулся из Ольги и чуть свет выехал на капканы. Быстро осмотрел их, в одном увидел коготь, огляделся, проговорил:

– Что за чертовщина, капканы спущены… А когтище-то какой! Батюшки! Кто же это был? Как он вырвался, как спустил капканы?

Гурину стало не по себе. Он сдернул с плеча берданку, осмотрелся, но ничего подозрительного не увидел, снял капканы, заспешил под гору. Вскочил на коня и пустил его галопом в деревню. В деревне рассказал о таинственном звере, который спустил два капкана, а в третьем оставил только коготь. Но охотники к этому отнеслись как к обычной байке. Каждый день рождались небылицы и тут же умирали, вроде той, что Федька Козин поймал медведя и сунул ему руку в пасть, добрался до гузла и вывернул медведя…

Наступила темная ветреная ночь. Один за другим тухли в окнах красноватые от ламп и лучин огоньки. Выплыл рогатый месяц, но его тут же запуржила метель, захороводила. Чья-то калитка, которую забыл закрыть хозяин, хлопала по ветру, на крыше гремела дранка. Все это было так знакомо Черному Дьяволу. Он лежал на пригорке, слушал торопливый говор тайги, деревенские звуки. Может быть, ему вспомнился Макар, Ивайловка, где он когда-то был своим. Густой вой метнулся по ветру, навис над деревней. Взбрехнули собаки, подались было на вой, но тут же поджали хвосты и поспешили спрятаться в конуру или под крыльцо. Затихли. Язык воющего был грозен.

Черный Дьявол пошел по следу того, кто ему сделал так больно. Вошел в деревню. След оборвался у добротно срубленного дома. За домом высился амбар, недавно построенный сарай для коров, а рядом стояла полуразвалившаяся овчарня. Это был первый дом, который срубил Гурин, приехав в Божье Поле. Пес обошел сарай, подался к овчарне. Его ноздрей коснулся запах парных овец. У овчарни была соломенная крыша, маленькое оконце, которое заткнул хозяин пучком сена, хлипкая и щелястая дверь. Овцы в псе почуяли волка, тревожно заблеяли, прыснули в угол. Дьявол выгреб сено из оконца и запрыгнул в овчарню. Овцы с истошным криком бросились к выходу, вышибли дверь и рванулись в огород. Дьявол догнал овцу, ударом своих острых клыков перехватил ей горло, бросился на другую, третью и давил, давил, зло давил. Овцы вязли в глубоком снегу, блеяли, звали на помощь. Но их крика за стоном ветра никто не слышал, а собаки не смели подать голоса.

Черный Дьявол унес в забоку одну овцу, там съел половину туши и ушел в Пятигорье. В последний раз обнюхал старое логово, кособочась затрусил по хребтам и распадкам навстречу солнцу. Оно, большое, от метели ушастое, медленно выползало из моря.

Утром в деревне поднялся переполох. Всякое бывало: уносили тигры коров, коней, собак, нападали волки, тоже резали скотину, но добычу всю поедали. Но чтобы вот так сразу один волк зарезал десять овец – такого не было. Гурин молча рассматривал следы зверя. Нашел четкий отпечаток лапы без среднего когтя, показал след охотникам, а потом коготь, который остался в капкане. Хмуро сказал:

– Поделом мне, хотел поймать незнакомого зверя, а поймался сам. Слушайте, мужики, а уж не Черный ли это Дьявол? Не тот ли пес, что жил у Макара? Не безродновский ли это пес? А?

– А ить, знаешь, все могет быть, – почесал затылок Розов.

– Может быть, он, – согласился Ломакин. – Сказов об его уме ходит много. Ить не здря люди прозвали его Черным Дьяволом. Не здря его боится Безродный. Ему будто какой-то цыган через этого пса судьбу нагадал.

Пришел на шум Безродный. Он также долго и внимательно осматривал следы.

– Похоже, он. Его след. – Подумал: «Обманул меня Булавин. Знай я, что он жив, то убил бы пса. Черт принес его в наши края!..»

– Ежели этот зверь пришел раз, придет и вдругорядь, – высказал свое предположение Ломакин. – С сегодняшнего дня надо ставить охрану.

– Верно. Пусть Розов соберет всех охотничьих собак и сторожит деревню. За работу заплачу. Надо убить этого зверину. Мало ли что, – хрипло сказал Безродный.

– Ты, Степан Егорыч, только и меряешь жисть каждого на деньгу, – недовольно бросил Ломакин. – Все будем сторожить по жребию. И ты тожить.

– Да зачем же Егорычу-то сторожить, уплатит мне, я уж посторожу за него, – вмешался Розов.

– Сторожи. Ты тоже за деньгу родную мать заложишь и перезаложишь. Оборзели люди. Вся и мера-то у них – что, кто и сколько стоит. Почни я купать ваши души, ить ломаного бы пятака не дал. Тьфу! Обуяла всех жадность. А ты, Гурин, чего не голосишь, чего не клянешь Черного Дьявола? Его ить весь мир уже проклял, – зло загремел Ломакин.

– Думаю. Ежли и впрямь это Черный Дьявол, то, братцы, ить ему цены нету. Вы тогда приняли за байку мой сказ. Теперь сами видите. Он не пошел на подворье Розова, например, аль Козиных. Он пришел ко мне, чтобы отомстить за свою боль, за потерю когтя.

– М-да… А Безродный его хотел кнутом обучить. Трепещи, Егорыч, Дьявол пришел по твою душу, – захохотал Ломакин.

– Ладно точить языки. Ставь охрану, староста, – хмуро бросил Безродный и пошел домой.

Несколько дней ждали охотники Черного Дьявола. В том, что в гостях был он, теперь никто не сомневался. И он снова пришел. В полночь раздался с пригорка угрожающий вой.

Охотники были настороже. Собаки подались назад, заметались в страхе, рвались с поводков, лишь розовский Волчок не струсил на этот раз. Ощетинился, зарычал. Розов, которому Безродный за Дьявола обещал хорошо заплатить, спустил своего кобелька. Волчок был куплен у Терентия Макова от помета Найды. Дорого заплатил за него Розов. Но это была самая лучшая собака в деревне. Охотник хоть куда.

Волчок смело бросился на вой. Увлек за собой еще несколько собак посмелее. За собаками, подбадривая их выстрелами, побежали охотники.

Лай собак удалялся. Дьявол легко уходил от них, заманивая в сопки. Волчок почти висел на хвосте у Дьявола. Он был молод, азартен и, главное, смел. Но откуда было знать Волчку, что он идет за хитрым и матерым псом, за своим братом. И вот Черный Дьявол резко затормозил лапищами, бросился в сторону. Волчок проскочил мимо, Дьявол прыгнул ему на спину, челюсти сомкнулись на шее. Рывок – и Волчок отлетел в сторону в предсмертной агонии. Собаки кинулись на Дьявола кучно, дружно, но через несколько секунд откатились; кто с порванным горлом, кто с вывороченными внутренностями, кто с рваной раной на боку. Уцелевшие с визгом припустили назад, к деревне. Дьявол нагонял их, рвал насмерть. Показались охотники. Дьявол круто забрал в сторону, выскочил на речку и широким наметом ушел в низовье. Охотникам ничего не оставалось делать, как подобрать зарезанных собак, хоть рукавицы бабы сошьют.

Безродный проснулся от выстрелов, выбежал встретить охотников и наконец-то увидеть мертвого Черного Дьявола. А то стали сниться плохие сны: Дьявол приходил к нему и грозился убить. Увидев порванных собак, поежился в своем тулупе, чуть заикаясь, спросил у Ломакина:

– Как же это ты, староста, столько собак загубил?

– А вот так. Осечка вышла. Хотели собаками затравить Дьявола, но он их порезал.

– Ушел? Не убили?

– Тот еще не родился, кто убьет Черного Дьявола. Ежли Дьявол Гурину за коготь отомстил, то кое-кому и совсем может не поздоровиться, – сказал Федька Козин. Он тоже волочил за собой своего кобелька. Добычливый был песик, хорошо шел за белкой, соболем. Теперь Федька остался без собаки.

– Не каркай. Просто Дьяволу жрать стало нечего, вот и потянулся к деревне, – оборвал Козина Безродный.

– Есть байка, что будто этот Дьявол от пули заговоренный. Его колдун Макар заговорил. Ежели это так, то пропали мы, мужики, натворит он бед, – с опаской заговорил Розов.

– Знамо, натворит, – поддержал Розова Безродный. – Не ругаться нам надо, а добыть этого дьяволину. А мы только тем и заняты, что валим друг на друга всякую несусветчину. Надо жить дружно. Мы же свои люди.

– Гля, какой Исусик нашелся, – зло бросил Федор Козин. – Жить дружно. Где я теперь такого пса найду? Сгинул в самый разгар охоты. Ты мне дашь? Дружили кошка с собакой, да собака ей хвост откусила, когда была голодна. Друг нашелся. Такой друг в голодный год уши пообъедает.

Остальные охотники пока молчали. Чего шуметь? Собак не вернешь. Однако жаль было убитых псов. Но вдруг зашумели, начали матюгать Розова. Нашли козла отпущения.

– Это Розов виноват, он подговорил пустить псов. «Волчок возьмет». Взял!

– Безродному хотел подсеять, а вышло, что мы остались без заглавных собак. Теперь и половины той пушнины не добудешь, что могли бы добыть. Это точно!

– Они с Безродным все шушукались. Купил Розова Безродный. Ему что, спал себе, а мы тут собак стравили.

– Идите вы к черту, сами обрадовались, что вам Безродный заплатит. Пусть платит мне и вам. А на меня нечего валить все невезухи! – взорвался Розов.

– Ладно, не лайтесь. Заплачу за собак и за сторожение рассчитаюсь. А когда добудете Дьявола и шкуру его принесете, то особо заплачу, – пообещал Безродный.

– Хватит с нас, сам его убивай, – хмуро заворчали охотники.

Безродный вернулся домой. Здесь он дал выход своему гневу.

– Спишь, стерва, а Дьявол ходит у деревни! – заорал он на Груню.

– Да ты что, окстись, Степан. Я-то при чем? – пыталась успокоить мужа Груня.

– А при том, что ошейник подрезал Федька Козин. Ты с ним миловалась. Сказывали бабы, как он у тебя сарафан и исподнее украл. Потом ты с ним снова была вместе. Спелись. Зря я Ваську выгнал! Ты с Федькой снюхалась! Убью!

– Да бог с тобой, зачем мне ты его лепишь? Да чиста я перед богом и тобой. Угомонись, Степан!

– Все против меня! Ты тоже против!

– Ну и что, если против? – вдруг спокойно заговорила Груня. – Что ты мне сделаешь? Убьешь? Так я жду не дождусь той смерти. Одна ведь на весь мир. У тебя дружки, а кто у меня? Одна-одинешенька. Все обрыдло. На, убивай! Ну чего же ты мешкаешь? Будь я мужиком, давно бы тебя торскнула. Но я всего лишь баба. Убивай, но не вздумай бить. Мне добрый наганчик подарил Баулин. При случае могу пустить в ход.

Безродный притих. Долго молчал, а потом ровно заговорил:

– Разум стал терять. Народ выходит из-под моей власти. А тут еще этот псина. Ить сколько раз стрелял – все мимо. Дважды хотел убить – сорвалось. Забоишься. А потом этот Цыган, будь он проклят со своей ворожбой…

– Не понимаю я тебя, Степан. И чего ты трусишь? Сам дома, собака в тайге, да не тронет она тебя, она и запах-то твой забыла.

– Ты думаешь? Нет, не забыл пес…

Хотел Безродный рассказать о своих встречах с Макаром и о том, как через много лет узнала его собака, но смолчал.

– А лучше кончал бы ты шастать по тайге…

– Замолчи, Груня. Не можешь ты меня понять. Или не хочешь… Ты ведь единственный человек, которому я хотел бы верить, ради которого живу. Разлюбила? Скажи! – запальчиво выкрикнул Безродный.

– Не смеши. Единственная?! Разлюбила? Разве это любовь? Было время, когда ждала тебя, тосковала, мучилась, – ушло все. Пойми, Степан, все в жизни уходит, все проходит, с водой уплывает. А потом, можно ли тебя любить? Как ты ни крутись, как ни отводи людям глаза, а все говорят, что ты убийца. Я же в этом не сомневаюсь. Можно ли любить убийцу? Можно, если самой стать на его дорожку. Будем уж откровенны – я тебя терпеть не могу, меня тошнит от одного твоего дыхания.

– А я тебя люблю. Так люблю, что порой хочется убить тебя за то, что люблю. От ревности убить.

– А мне хочется убить тебя от ненависти. Сжечь и прах твой разметать по тайге.

– Что мне делать?

– Решай сам.

– И верно, я тебя убью, – потянулся Безродный к нагану. – Нет, живи, может быть, ты и права. Может быть, не стоит мне строить мраморный дворец для тебя. Отпустить с миром и жениться на другой.

– Как хочешь. Отпустишь, то в ноги поклонюсь.

– Ха-ха, поклонишься. Нет, мы с тобой умрем вместе, до конца вместе.

– Как хочешь. Не подходи. Не могу я принять тебя. Противен. Иди спи.

Караулы были выставлены с обоих концов деревни, но Черный Дьявол больше не появлялся. Розов принял гуринского козла за Черного Дьявола и выстрелил. Пуля срезала козла наповал. Розов клялся, что это был Черный Дьявол, что он принял образ козла. Теперь убит. Гурин спорить не стал, потребовал:

– Ладно, пусть оборотень, пусть это Черный Дьявол, но ты за козла мне заплати, а мясо можешь съесть.

Розов отказался платить за козла, но сход заставил.

А Черный Дьявол тем временем ушел за перевал. Подули сильные ветры, повалили снега. Скоро столько его стало в тайге, что добывать зверя было невозможно. Да и мало его стало: кабаны откочевали к морю, за ними ушли изюбры. Горалы перестали спускаться с замшелых скал. За две недели Черный Дьявол добыл зайца и кабаргу. Затрусил к морю. Звериный инстинкт подсказывал, что там меньше снега, много зверя.

За день достиг побережья Тихого океана. Здесь легко, добыл косулю, забросил на спину и унес в чащобистый распадок Безымянного ключа. Сытно поел и задремал под разлапистой елью.

Густой, многоголосый вой прервал его сон. Дьявол насторожился. Волки шли по его следам. Он вскочил и грозно завыл в ответ.

Стая ответила азартным воем. Это была гонная стая, вела ее молодая волчица. Она была вожаком стаи. Но ее другом был сильный и матерый волк.

Черный Дьявол подобрался, напружинив тело, ощерил клыки.

Вой лавиной катился на него. Пес вышел из-под ели я устремился на заснеженную гладь Зеркального озера. Остановился, стал ждать. Стая шла полукругом, чтобы потом окружить добычу, замкнуть круг. Впереди скакал крупный волк, за ним шла волчица. Черный Дьявол играючи бросился от волков. Побежал по озеру. Хвост на отлет, лапы легко касались снега. Волки ринулись за ним.

Дьявол описал полукруг по озеру, он видел, что вперед вырвался сильный соперник, всех опередил, оторвался далеко от стаи. И тогда пес чуть сбавил бег, потом резко притормозил, сделал бросок в сторону. И когда вожак проскочил мимо, пес прыгнул ему на спину, рванул клычинами за загривок, так что волк перевернулся в воздухе и шлепнулся об лед. Черный Дьявол в одно мгновение поймал поверженного за горло, сильным рывком перехватил его. Хлынула тугая струя крови. Волк забился в агонии. Дьявол снова бросился вперед, но скоро остановился.

Волки есть волки, тем более гонные, голодные, пришли издалека, из глубоких снегов. Они с жадностью набросились на соперника. Не прошло и пяти минут, как от него осталось лишь на снегу большое пятно крови да клочья серой шерсти.

Дьявол медленно двинулся на стаю. Шерсть дыбом, зубы в страшном оскале. Один против четырнадцати. Звери тянули в себя воздух, не убегали и не нападали. Хвосты их были покорно опущены вниз. Самка – она должна была задать тон, она предводительница стаи – тоже покорно стояла, не двигаясь, и ждала, когда пойдет на противника сильнейший из сильнейших. И вот один из волков, который хотел быть первым другом волчицы, бросился на незнакомца. Короткая сшибка – и волк остался лежать. И снова пес-волк великодушно дал стае доесть собрата, а затем уверенно пошел к волчице. Двенадцать волков отошли в сторону. Если волчица сейчас бросится на пришельца, то они тоже бросятся на него. Но волчица дала обнюхать себя, обнюхала Черного Дьявола, чуть скаля зубы, затем, играя, упала на спину. Она уже была сыта и ласкалась к новому повелителю. Да, теперь уже повелителю. Дьявол стал вожаком и пошел на волков. Те покорно опускали хвосты, припадали на передние лапы. Они тоже признали Дьявола вожаком. Кланялись ему в ноги.

Черный Дьявол победил. Теперь ему придется заботиться о стае, о ее пропитании, водить на охоту. А после гона он уйдет с волчицей в укромное место и будет воспитывать волчат. А волки разобьются на стайки и будут жить холостяками.

Он повел их к морю. Здесь стая подхватила след изюбра. Враз разделились на две группы: одна, которую вела волчица, ринулась по следу, вторую увлек за собой Дьявол в обход сопки. Он будто знал, что изюбр обязательно пойдет туда. Перепуганный зверь ринулся по склону. И тут же налетел на засаду волков, поднялся на дыбы, хотел развернуться назад, но волки облепили его, сбили с ног. Подбежали остальные. Но Черный Дьявол тут же разметал волков, дал вначале поесть волчице, потом только допустил остальных. Ел вместе со всеми. Так начался первый пир.

Стая под предводительством Черного Дьявола убивала всех на своем пути. Засады, наскоки всегда были удачны. Копытные звери через Сигуеву сопку бежали на Медведку, Установку, бежали в заснеженные сопки. Дьявол было повел стаю по следам зверей, но тут он встретил грозный след владыки. Тигр оставил на пнях пахучую мочу, задиры на деревьях, будто кого-то хотел предупредить, что это его и только его владения.

Дьявол круто свернул от тигровых следов. Повел стаю снова в Голубую долину.

Один за другим срывались густые снега. Завалили всю тайгу. Добывать пищу стало еще труднее. Дьявол мог бы повести стаю по берегу моря, но почему-то ему не хотелось уходить из Голубой долины. Будто что-то держало его здесь. Стая металась в поисках добычи и жестоко голодала. Однажды с сопки вожак увидел далекие дымы. Решительно повел стаю в деревню. Там было чем поживиться.

И вот стылой ночью в село Божье Поле вошла волчица. Вяло затрусила по улице. Псы сильно потянули в себя воздух.

Брачный запах самки смутил их. Прекратили брех, кроме сук.

Потянулись из своих убежищ. Волчица протрусила в конец деревни, повернула назад.

Псы осмелели, вышли за ворота, затем на дорогу. Волчица спокойно трусила, не оглядываясь, чуяла, что псы тянутся за ней. Сучки продолжали провожать ее заливистым лаем. И вот деревня осталась за поворотом. Волчица свернула на пашню, через нее мужики возили сено, выбежала на речку. Собаки уже были почти рядом с волчицей. Но вдруг в нерешительности остановились. Начали топтаться на месте. Кажется, ничего страшного нет, снова побежали за волчицей. Вышли на речку. И тут волчица бросилась на первого пса, что шел за ее хвостом, сбила с ног и придушила. Сзади, сбоку, спереди выскочили волки и начали рвать собак. Вой, рев, визг, грызня – все смешалось. Волки, а с ними Черный Дьявол, в одно мгновение убили с десяток псов. А те, кто сумел вырваться из этой жуткой свалки, летели во весь дух в деревню.

Суки подняли истошный брех. Обеспокоенные мужики повыскакивали на улицу, не могли понять, отчего так злобятся собаки. А тут, поджав хвосты, влетели в подворотни псы. Многие тут же хватились своих собак, стали звать, но не дозвались. Раздались крики:

– Волки! Волки! Запирай крепче хлева, собак порешили, скотину порешат.

– Это псов увела волчица. У нас на Тамбовщине уже было такое.

– Седлай коней, пошли в погоню! – кричали смельчаки.

– Нельзя, могут нас порезать, ведь неизвестно, какая там стая. Ночь, ни зги. Надо ждать до утра, – отвечали более благоразумные.

А сытая стая ушла в сопки.

Утром охотники распутали следы волков и поняли, что собак сманила волчица. Пошли по следам стаи. И вскоре наткнулись на след Черного Дьявола, первым его обнаружил Гурин.

Поднялся переполох. Одни призывали идти за стаей, более осторожные и суеверные наотрез отказались.

– Опасно. Мало ли что… Слыхал ли кто, чтобы пес, простой пес, водил волчью стаю? Никто не слыхивал, то-то. Это не пес, а дьявол. Настоящий дьявол, наши грехи незамоленные.

Больше всех кричал Розов, уговаривал догонять пса.

– На кой он тебе? Ежели придушит Безродного, ить все равно вздохнем. Или забыл, сколько ему должен? – возразил Федька Козин. – А нонче и совсем влезем в долги по уши, нет пушнины, хоть плачь.

– Оно-то так, но ить пока мы несем урон.

– Потерпим.

Ночь выдалась темной. Повалил снег. Охотники грелись у костров, охраняли деревню от стаи. Но Дьявол оказался хитрее. Он прошел за кострами, не обращая внимания на брех собак, прополз на подворье Безродного. Потоптался у овчарни, обошел сараи. У костра смеялись, слышался хриплый смех Безродного, кто-то рассказывал байку.

В загоне под навесом заметались кони. Молодняк Безродный не держал в конюшне.

Черный Дьявол с рыком бросился на стригунов. В конюшне тревожно заржал жеребец. Табун заметался по загону, затем ринулся на забор, затрещали жерди. Кони темной массой бросились в тайгу. Тонули в снегу, ржали, падали, но Черный Дьявол гнал их вперед. Когда табун перевалил через сопочку, на подмогу Дьяволу вылетела стая волков. Охватив коней широким полукругом, они погнали их по редкому дубняку. А позади кричали, стреляли охотники. Но волки уже не боялись этого шума и гнали, и гнали коней к Пятигорью. Погоня отстала, охотники вернулись в деревню.

И вот пал от зубов волков первый жеребенок, второй, третий… Запаленные кони с трудом пробивались по снегу. Их трупы растянулись по волчьему следу. Но когда табун рассыпался, волки прекратили резню. И начался волчий пир. Было зарезано столько коней, что стае за много дней не съесть.

Только с рассветом охотники вышли в погоню, ночью не решились. Им встретились десять коней – стабунились и возвращались домой. Остальные погибли или рассеялись в тайге.

Несколько лет подряд после этого встречали в тайге охотники одичавших коней. Пытались ловить, но кони не давались в руки. А потом враз исчезли – то ли дорезали их хищники, то ли сами снежной зимой пали от бескормицы.

Волки ушли в горы. Преследовать их по такому снегу охотники не решились.

Собрался сход. Безродный кричал:

– Граждане, одумайтесь! Пусть у меня погиб табун: я от этого не очень пострадал, куплю еще столько же…

– Верно! В другом месте наверстаешь, – раздался голос из толпы.

– Где бы ни наверстал, но ваше дело хуже. Дьявол порешил всех охотничьих собак. Нанес урон Гурину, теперь мне. Надо догнать и убить.

– Я тот урон прощаю Дьяволу! – крикнул Гурин. – Прости и ты. Он есть хочет.

– Прости ему, Егорыч, а мы ужо простим, – издевались мужики. – Отомстил за все Черный Дьявол.

– Ну это черт знает что. Я к вам с чиста сердца, а вы ко мне со злобой. Поймите, Дьявол не уйдет от деревни, пока мы его не ухлопаем. Он убьет ваших коров и коней. А может быть, кого и из людей порешит.

– Не смогет, у нас тягло и скот в сараях и хлевах. Будем сторожить, вон у тебя девать коней некуда. Продай нам по дешевке, все одно из загона Дьявол съест, – с усмешкой сказал Козин.

– Еще порешил бы тебя, Безродный, доброе бы дело сделал, – кто-то крикнул из толпы.

Долго ругал и уговаривал мужиков Безродный, грозил больше не давать в долг, но это не испугало людей – разошлись, ни о чем и не договорились.

2

Утро выдалось тихое и румяное. В ночь прошел снежок и припорошил тайгу. Значит, быть большому ветру.

Безродный и Розов выехали на конях в тайгу по следам волчьей стаи. Безродный говорил:

– Вот, Феофил, добудем Черного Дьявола, утрем нос нашим горе-охотникам, то-то будет разговору.

– Добыть бы! Пес не из простых.

Они гнали коней в сторону хмурого Пятигорья – сюда вели следы, здесь стая должна стать на дневку. И не ошиблись. К обеду вышли на свежие следы, где был и след Черного Дьявола. Долго пробирались через низкий дубняк и орешник, пробивались по следам глубоким снегом. Шли в гору: стая уходила к вершинам. Пятигорья.

Волки прошедшую ночь кормились зарезанными конями. Там Безродный предложил сделать засаду, но Розов отказался.

– Ить это же Черный Дьявол, не вышла бы нам засада боком.

Выскочили на конях на гривок сопки, а на противоположном склоне увидели волков. Спрыгнули с коней и открыли частую пальбу по зверям. Как ни далеко были волки, однако Безродный сумел уложить одного, Розов промазал. Звери скрылись за сопкой.

И тут охотники повернули друг к другу бледные от волнения лица, первым спросил Безродный:

– Ты видел в стае Черного Дьявола?

– Нет. Може, это другая стая?

– Такого не бывает, чтобы две стаи крутились на одном пятачке. Либо Дьявол оставил их, либо мы его просмотрели. Поехали, подберем волка и назад.

Безродный накинул на шею зверя петлю, приторочил бечевку к седлу, и они отправились назад, часто оглядываясь, внимательно осматривая чащи. Через версту Розов вскрикнул:

– Степан Егорыч, а глянь-ка, Дьявол! – нагнулся с седла.

Безродный сдернул с плеча винтовку, но Розов остановил его:

– След Дьявола, а не сам Дьявол.

Короткий зимний день. Дул сильный ветер, гнал поземку, гудела морозная тайга. Тревожно шептались медной листвой дубки. Надвигались сумерки.

Безродный поежился.

– А, черт, да до каких пор этот Дьявол будет висеть на моей шее камнем? Скажи, Розов, до каких?

– Видно, до тех пор, пока мы его не ухлопаем.

– Вдвоем нам не взять! Эта бестия ходит по нашим следам. Рысь, а не собака.

«Одной ты родовы с рысью», – подумал Розов, но сказал другое:

– Надо сбивать охотников, чтобы все пошли за Дьяволом.

– А как? Ответь мне честно, Розов, почему люди тянутся к Гурину, Ломакину? Почему? Ну скажи правду.

Розов задумался и решил – была не была! – честно сказать Безродному, как думают о нем люди.

– Тебя люди не любят за многое. За убийство, например.

– Откуда им знать, убивал я кого или нет, ведь такого никто не видел, просто выдумывают, наговаривают.

– А может, сердцем чуют, что ты не нашенский человек. Поишь, угощаешь, льстишь, добреньким себя кажешь, а над этим люди смеются, грят, пьем, мол, не за деньги Безродного, а за свои кровные. Понимаешь, и зло твое, лесть твоя противны сердцу мужицкому. Вот жил за перевалом Макар Булавин, тот и зла не творил, а только добро – тоже не поняли люди. И поговаривают, что ты его убил. Людей трудно понять. А ты всем понятен. Они видят, к чему ты рвешься, к чему я рвусь: оба к богатству. Не всегда по чести, не всегда миром. А Гурина любят за честность, за мудрость. Ломакина за то же. Прошлый год я носился как угорелый, а не мог добыть пантов. Гурин взял пару. Позвал меня к себе и отправил на свой солонец, в падь Грушевую. Там я и убил пантача. А ить ежели вдуматься, Гурин-то сам мог бы просидеть ночь и добыть его. Взять пермяка Вронкина. Приехал, дом решил ставить у речки. Гурин отговорил, показал на деревне метки от наводнения, объяснил что к чему, и Вронкин уразумел. А ведь другие молчали, похохатывали, пусть, мол, ставит. Пашню задарма помог вспахать Козиным. А я вот так не могу, за все деньгу подай. И ты не можешь. Гурин не дает за так деньги. Взаймы – пожалуйста. Он добрый, а не добренький. Вот Макар был добренький. Была у него страсть помогать за так людям. Жил, помогал. А люди увидели в этом тайну, корысть, ославили, а ты торскнул его в тайге.

Безродный вздрогнул, на этот раз Розов точно указал на него. Первый раз он сказал, что, мол, поговаривают, а сейчас прямо сказал.

– Знамо, каждый человек с чудинкой. Ты вот не знаешь, отчего ты такой. Я тоже себя не знаю. Просто хочу быть богатым – и баста! Ночами мое богатство снится. Ношусь по тайге собакой, а не получается. А ить у меня ловушек больше в пять раз, чем у других. Почему?

– Хочешь, я тебя сделаю богатым? Только вот что: еще раз услышу, что я убиваю людей, тем паче Булавина, то голову тебе сверну.

Розов облизнул обветренные губы. И тут же вспыхнул алчный огонек в глазах.

– Отчего не хотеть, затем живу! – почти простонал он. – А об этом могу и молчать, но ить на каждый роток не накинешь платок.

– Тогда слушай. Гурин для всех хорош. Нас с тобой ненавидят. Значит, нам терять нечего. Волки эти две-три ночи сюда не придут, сыты, напуганы – я так смекаю. Но скоро должны прийти. Голод пригонит. Ты будь настороже. Об их подходе скажут трусливым брехом собаки. Вот тут-то ты и заработать сможешь.

– Как?

– Не перебивай. Волки подойдут, а ты тогда выгони из новой овчарни гурийских овец. В заступу Турина против волков пойдет весь народ.

– Но ить люди начнут искать, кто открыл хлев.

– А ты возьми лапы своего Волчка и наследи ими по снегу пообочь тропы, коготь средний вырежи, словом, подумай. На Дьявола все можно свалить. Главное, что люди верят в его дьявольство. То, что творит этот пес, никому не снилось даже. Отчего же он не сможет открыть засов? Дураки всему поверят.

– Не согласен, – заикаясь, выдавил из себя Розов.

– Согласишься, слушай дальше. За эту работу я тебе дам тридцать рублей, прощу все долги, а когда добудем Дьявола, научу тебя, кому и где сбывать пушнину, сам будешь себе голова. А коль захочешь, сходим с тобой на мой промысел, ты ведь когда-то просился.

– Согласен, но на промысел с тобой не пойду, – глухо сказал Розов.

Как и думал Безродный, на четвертую ночь собаки подняли трусливый лай. Розов не спал, ждал. Быстро обулся в новые унты, тропкой побежал до хлевов Гурина. У двери и пообочь тропы потыкал лапами Волчка, начал открывать железный засов. Открыл. Зашел внутрь овчарни, пинками выгнал овец на улицу и тропой погнал их на водопой к реке. Открыл воротца. Закрыл их. Лишь затем, прячась, побежал домой. Лапы Волчка забросил в огород.

Дома прислушался. Собаки залаяли еще дружнее. Наконец заблеяли овцы. Розов выскочил на улицу и что есть силы закричал:

– Волки! Люди, волки напали!

Охотники похватали ружья и бросились к реке на крик овец. Впереди всех бежал Розов, но уже в старых унтах с подшитыми запятниками. Волки успели перерезать овец, бросили их и ушли в тайгу.

Не сразу поняли люди, чьи это овцы и как они оказались у реки. А когда разобрались, то глазам своим не поверили. При свете факелов нашли следы лап, нашли и трехпалый след. Загомонили, зашумели. Но Гурин молчал. Закрыл пустой хлев и негромко сказал:

– Кто тот Дьявол, который открыл хлев и угнал овец, я пока не знаю. Узнаю – голову оторву. Однако пора кончать со стаей. Волки сделали людей волками. Дальше в лес – больше дров. Утром сход. Идите спать.

На сходе первым заговорил Гурин, он сказал:

– Безродный, ты поведешь нас на Дьявола, я буду тебе помощником. Собирайтесь, люди. Команду Безродного слушать всем.

Охотников набралось до тридцати человек. Раз Гурин сказал, значит, пора кончать со стаей и Дьяволом. Безродный дал каждому коня под седлом, расщедрился, на других коней навьючил сено, овес, продукты для охотников и загонщиков. Отряд ходко пошел по следам волков.

Черный Дьявол, как и предполагал Гурин, повел стаю в сторону своего бывшего логова. Это была первая ошибка Дьявола: там, на Пятигорье, лежал полутораметровый снег, особенно в вершинах распадков.

Охотники посовещались.

– Я так думаю, – сказал Гурин, – что Дьявол от логова поведет волков к морю. Но мы должны обрезать его тропу и прижать к пихтачам. Помнишь, Безродный, тот распадок? Если мы туда загоним стаю – она наша.

– Дело. Но как?

– Все просто. Я поведу загонщиков по следу и выстрелами отожму волков от перевала, загоню в пихтач. Вы идите ключом и сделайте засаду в распадке. Окружайте пихтач. Ты, Федор, пойдешь со мной?

– Не пойду я с тобой, занедужил что-то. Останусь в засаде. Хотя точно знаю, что обведет нас Черный Дьявол вокруг пальца.

– Не пророчь! – вспыхнул Безродный.

– Просто зря людей сорвали с места.

– Ладно, не спорьте. Расходимся. Слушайте наши выстрелы, по ним будете знать, где мы, куда пошла стая. К утру у пихтачей свидимся, если все обойдется.

Волки пурхали в снегу. Он, глубоченный, оседал под их лапами. Звери ползли на животах. К полудню стая выбилась из сил. Но ползла следом за Дьяволом. Позади гремели выстрелы, слышались храп коней, крики людей. Дьявол шел впереди, пробивал след, хоть он был сильнее волков, но тоже начал сдавать. И тогда круто свернул в пихтачи. Там он добывал кабарожек. Но там его и ждала засада. Это была вторая ошибка Дьявола.

Федор, слушая выстрелы, понял, что Дьявол идет в ловушку.

Пихтач, как коровий язык, сползал по распадку. Безродный расставил охотников на полсотни сажен друг от друга вокруг пихтача. Слева рос редкий дубняк, справа – откуда должен был прийти Дьявол – простирались голые сопки.

На Пятигорье опустилась ночь. Было тихо. Ни ветра, ни подозрительного шороха. И Дьявол третий раз ошибся, на что и рассчитывал Безродный: он остановился с усталой стаей под скалой, там волки и прокоротали ночь. Гурин не гнал, остановил загонщиков в распадке.

С рассветом Безродный приказал потушить костры, засыпать снегом уголья, чтобы звери не почуяли запахи гари. Вдалеке послышались выстрелы загонщиков. Охотники напряженно ждали подхода стаи. Ее же все не было. Безродный заволновался. Стая должна быть в кольце. Но где она?

А волки уже были в пихтаче. Не приметил Безродный, что по склону горы шла узкая расщелина, по которой и проползали волки с Дьяволом.

Федор Козин стоял последним в цепи охотников, у самой кромки пихтача.

Черный Дьявол уловил залах гари, людей, понял, что попал в ловушку пострашнее, чем капкан. Заволновался. Напрягся. Посмотрел на голый склон, на скалы, откуда уже надвигались хлесткие выстрелы из винтовок, бердан, был слышен храп коней. Дьявол не бросился мимо редкой цепи охотников, не повел стаю под пули. Он искал лазейку, крался около засады охотников, за ним кралась стая. Его ноздрей коснулся запах знакомого человека. Запах старого друга тревожил, звал к себе. Пес постоял, затем лег на живот и пополз.

Волки последовали примеру вожака, тоже поползли, прячась за пихтами. У самой кромки Дьявол остановился, еще раз понюхал воздух и вдруг вильнул хвостом, пошел к позабытому другу.

Федька стоял у березы, прислонившись к ней плечом. У его ног темнел снег.

Дьявол несмело шел к нему. В глазах настороженность, радость, страх. Вильнул робко хвостом-поленом, будто просил извинения за столь долгое отсутствие.

Козин увидел Шарика и рот разинул. Все он мог ожидать, но чтобы вот так Шарик вышел к нему… Забыв про винтовку, Козин с испугом смотрел на пса. Но Дьявол шел, повиливая хвостом. Это было как во сне, когда хочется крикнуть, но нет сил, голос пропал. Обрел голос Козин, тихо позвал:

– Шарик! Шарик! Вот ты какой стал громадина, Шарик!

Не забыл пес свое первое имя. Осмелел, подбежал к Федьке, положил лапы на грудь, чуть не свалил друга, тихо проскулил. На минуту забыл о стае. Все забыл, встретив друга. Лизнул Федора в обветренное лицо.

Все это было столь неожиданно, что Федька не успел испугаться, только удивился. Обнял пса за шею, зашептал:

– Шарик, милый, забрал бы я тебя домой, но ведь тут же тебя убьют. За тобой охотятся. Только за тобой. Уходи, Шарик! – сурово проговорил Федька и оттолкнул от себя пса.

Черный Дьявол услышал в голосе друга строгие нотки, отпрянул. И тут Федька увидел волков, которые полукругом наступали на него. Наверное, подумали, что вожак не может справиться один с человеком, шли на помощь. Федька вскинул винтовку, поймал на мушку лобастую голову волка, нажал на спуск. Ахнул выстрел, волк покатился по снегу. Стая подалась назад. Федька выстрелил еще в одного волка, тот закувыркался на снегу. Покатился следом третий. Стая во главе с Дьяволом обошла Федьку, обтекла с двух сторон и скрылась за леском.

Безродный понял, что волки вырвались из кольца. Бежал, ломился через чащу, обливался потом. В груди теплилась надежда, что, может быть, убит Дьявол. От волнения тряслись руки, подгибались колени. Если убит, то ворожба – пустое дело, все враки, все наговоры.

Федька поспешил затоптать следы Дьявола, которые четко виднелись на снегу.

Безродный издали закричал:

– Ну, убит Дьявол?

– Ты его сам поди убей. И верно, это не собака, а дьявол. Пять раз стрелял, а попадал в других. Наверное, правда его Булавин от пули заговорил.

– Не ври! – закричал Безродный.

– Правду говорю. Вон трех волков пристрелил, а Дьявола не смог. Он, Дьявол, ростом с жеребенка.

Подъехали загонщики. Гурин долго молчал, потом спросил:

– Как же ты в такую громадину не попал?

– Сам видишь, не попал.

– Врет Козин, что не попал в Дьявола, пожалел он его! – крикнул Розов. – Знаю я его мыслишки. И стрелок он лучший средь нас. Врет!

– Не похоже, что врет, сами видите, сколько нахлопал волков. Не каждому такое под силу. Могли и порвать его. Волки гонные, опасно.

– Э, черт! – выругался Безродный. – Знай я точно, кто подрезал ошейник, на месте бы убил.

– Тебе не привыкать, – хмуро бросил Козин.

– Ладно, будя языками молоть, не пойман – не вор. Ругань – помеха делу, – остановил спор Гурин.

Подбежали еще загонщики, наперебой заговорили:

– Дьявол-то, Дьявол-то чисто жеребец махал по снегу. Думали, на нас бросится, но все обошлось. Но пужнул Машку розовскую, она сорвалась с повода и удрала наперед волков. Не съели бы!

– «Не съели бы!» От той Машки, пока мы тары-бары-растабары, давно уже одни косточки остались, а может, и их проглотили волки. Для них и кости – еда. Как же не уберегли коня, – посуровел Гурин.

– Убереги. Дьявол так рыкнул на нас, что мы едва на дерева не полезли!

– Хватит, пошли на табор и будем завтракать. На тощий желудок не думается, – сказал Гурин.

Завтракали молча. После завтрака поехали по следам волков. Они вели в деревню. В трех верстах от табора нашли кости от кобылы. Но Розов не тужил.

– Однова бы издохла. Стара уже.

Такое он мог сказать. Безродный хорошо заплатил за подлое дело – за гурийских овец – и вернул долговые расписки.

Безродный пообещал охотникам за шкуру Дьявола сто рублей.

Козин усмехнулся и сказал:

– Дешево же ты ценишь свою-то. Ить Черный Дьявол – это твоя погибель. Цыгане зря не скажут.

– Брось, Федор, собак дразнить, – остановил Козина Гурин. – Аль не видишь, что человек в накале?

Черный Дьявол провел стаю по пробитой тропе, затем вышел на Голубую речку, там снегу было меньше, и увел волков в сторону Зеркального озера.

Охотники подкормили коней в деревне, чуть передохнули и с новыми силами погнались за стаей, за Черным Дьяволом.

А тут ветер начал крепчать. Снежные вихри низко стлались над сопками, летели к морю размочаленные тучи, гнулись и скрипели деревья, стонала тайга. Быть буре.

– У меня есть думка, – сказал Розов, – что буря загонит волков в землянку корневщиков, что стоит на Нерпичьем ключе. Дьявол все же собака. Спорим, Егорыч, заведет! Там мы его и прихлопнем.

– Спорим, – вяло согласился Безродный. – Если заведет, то я ставлю на всех десять четвертей спирта, а нет, то ты ставишь за меня. Лады?

– Лады.

Розов не ошибся. Дьявол повел стаю к землянке. А буря уже ломала деревья, гнала снег, наметая сугробы. Дьявол потоптался у двери, не смея войти. Но из землянки не доносился запах человека, там давно никто не жил.

Дьявол устал. А тут еще буря. И он осмелел и вошел первым в землянку. За ним вошла волчица, а следом и вся стая. Волки во всем верили вожаку. Они растянулись у стен, дремали, пережидая бурю…

Следы зверей охотники просматривали далеко: они вели к землянке. Розов ликовал:

– Там Дьяволина! Землянка просторная, на два окна. Подходить надо со стороны двери и окон – с трех сторон.

Безродный разделил охотников на три партии и велел осторожно подходить к землянке. Снова всем дал наказ, чтобы стреляли только в Черного Дьявола. Без него волки сразу уйдут из этих мест.

Тайга гудела, трещала, глушила шаги охотников.

Безродный и Розов выстрелили враз. Из землянки волки ринулись в двери, двое хотели уйти через окна. Началась такая пальба – немудрено было подстрелить друг друга, ведь в волков палили со всех сторон.

Случайным выстрелом ранило Розова. Пуля задела ногу, будто кто поленом ударил по ней, содрала кожу. Розов упал и истошно завопил:

– Убили! Ой, мама, убили!

– Цыц ты, козел-оборотень! – крикнул Гурин. Но тут же сбросил дошку, оторвал рукав рубахи, располосовал его на ленты, задрал Розову штаны и умело перевязал рану.

– Вставай, рана – пустяк, больше крику. Считайте добычу!

– А чо считать, ушел только один волк.

Охотники начали стаскивать волков в кучу. Черного Дьявола среди убитых не оказалось.

– А, в бога мать! – взревел Безродный. – Это из-за тебя, Розов, упустили Дьявола. Кто его видел?

Все молчали.

– След ищите!

– Пустое, след тут же буря заметает, аль не видишь. А потом мы все ногами истолкли. Дьявол, может быть, и в землянку не заходил. Зашел нам вслед, а стаю здесь оставил. Так он уже делал с нами, – подал голос Розов.

Охотники зашли в землянку. Кто сел на нары, кто опустился на брошенные чурки дров. Стирали с лиц снег и пот, молчали, каждый по-своему переживал неудачу. Федор с трудом сдерживался, чтобы не сказать что-то едкое в адрес Безродного. Розов кривил губы не столько от боли, сколько для того, чтобы разжалобить охотников. Все сидели в расслабленных позах. Ружья стояли у стен. Кое-кто из охотников переобувался, другие свертывали цигарки из махры.

И тут из-под нар выскочил Черный Дьявол, опрометью бросился в дверь. Безродный сидел у двери на чурке, он непроизвольно выбросил руку вперед, чтобы задержать Дьявола. Клацнули зубы, и Безродный, взвыв от боли, покатился на пол. Все подались назад. Но враз вскочили, начали хватать винтовки, берданы, путаться, затем гурьбой сыпанули к двери, вышла давка. Раздались запоздалые выстрелы, а Черный Дьявол уже был за орешником, пули давали рикошет. Бросились за ним. Но куда там: пес нырнул в распадок и скрылся.

– Погодите, а ведь от нас ушла волчица, – осмотрев волков, сказал Гурин. – Теперь Дьявол ушел за ней. Обманул нас.

Безродный выл от боли, метался, кричал на охотников:

– Все вы стервы, гады! Все только и делаете мне назло! Отпустили Дьявола!

– А ну не стервись! – сжал кулаки Гурин. – Ведь ты тоже был с нами. А потом, разве можно остановить зверя рукой. Не ругайся, мы ить до поры до времени терпеливы, можем взорваться и накласть тебе по шее.

– Почему никто не заглянул под нары? – не унимался Безродный.

– Кто же тебе помешал это сделать? – щуря глаза, заговорил Козин. – Я же сказал, что еще не родился тот человек, который убьет Дьявола. И не гады мы, не стервы мы. А ты – то и другое. Ты пострашнее будешь дьявола, Черного Дьявола. Слыхал, на Тетюхинском руднике бунтанули горняки? Бринер от страха бежал в город, за подмогой побег. Ты думаешь, мы такое сделать не можем? Ведь ты опутал нас долгами, как тенетами. Это как называется? Грабеж и бандитизм. Вот что, давайте здесь все и выскажем Безродному. Первое, Безродный должен установить твердые цены на пушнину: колонок по пятерке, соболь по тридцать рублей, белка за два рубля. Панты по той же цене, что и в Спасске. Если согласны, то нонче соберем сход и поговорим.

Зачесали мужики затылки, глаза отвели в сторону, захмыкали.

– Ну погоди, щенок! Затявкал. Я у тебя приму пушнину по цене, как мне выгодно. Без выгоды и торговать не собираюсь.

– Не греми, Безродный, – поднялся Гурин. – Дело говорит Федьша. Соберем сход и все обговорим. Зажал ты наших, продыху им нет. Надо и тебя поприжать.

– И ты за них, бунтовщиков? Ты ведь мне не должен?

– Зато другие тебе должны на десять лет вперед. Кому-то и за них постоять надо.

Безродный хрипло выматерился, вылетел из землянки, вскочил на коня, ускакал домой. Охотники забили окна корой, чтобы не дуло, развели костер в землянке и начали свежевать волков. Говорили о том, что волновало каждого из них.

– Оно-то и можно приструнить Безродного, но вся беда в том, что на его стороне пристав с казаками, – сомневались мужики. – Федька дело сказал, но как бы этот наказ не вышел ему боком. Безродный и без того щурит глаз на него, будто из винтовки прицеливается. Теперича они навек врали.

– Э, одним врагом больше, одним меньше – не беда, – махнул рукой Федька. – Он мне больше зла причинил. Груню отобрал. Спортил бабу.

– Чудаки, – заговорил Гурин, ловко свежуя волка, – а на нашей стороне весь народ. Поймите, если будем молчать и сидеть руки сложа, Безродный скоро на наши шеи петли накинет. Вот ты, Ломакин, староста деревни, голова наша, сколько задолжал Безродному? А?

– Года на два вперед. Обмишулил он меня.

– Почему он тебе дал столько в долг? Ить ты можешь умереть, а с мертвых долги не берут. Не знаешь. А потому, что не ты ему должен, а он тебе. Твой долг давно оплачен. Вон Козины, Лапохи – все в долгу. Не оплати вы давние долги, дудки бы вам чего дал Безродный. Он живет в прибыли, а вы в убытке. Таков закон купцов.

– Ишь ты, а ить верно рассудил. Головаст. Об этом подумаем, помаракуем, – согласились охотники. – Знать, обдирает он нас, а мы, дурни, и рады, что дает в долг.

Вернулись охотники домой. От одной беды вроде отбились, расстреляли стаю, хотя и ушел Черный Дьявол, а тут чуть вторая не свалилась. Приехал поп, с ним пристав, уездное начальство. Был уже созван сход, несмотря на бурю. А тут охотники подвалили. Прямо на сход. Гурин и Козин пробились к саням. Попик, потрясая кулачками, призывал мирян:

– Церковь надобна. Вы погрязли в грехах, а покаяться вам негде. Грешите много. Про бога забыли. Бог отверг лики свои от вас. Спасать надобно ваши души…

– Верно, батюшка, спасать надо наши души, – встал рядом с попом Гурин. – Верно, грешны мы и сиры, души наши грешны и прокопчены, некому их очистить. И нам надобна не церковь для очищения души, а школа. И мы, и дети наши темные, как сажа в трубе. От этой темноты идут все неурядицы. Нас могут запросто обсчитать Безродный, разные бродяги-купчишки. Грамота нам нужна позарез.

Гурин не зря так смело заговорил, он слышал в уезде разговор: если согласятся миряне строить заместо церкви школу, то так и будет.

– Не слушайте, миряне, этого бунтовщика. Церковь приведет вас к душевному смирению, радости и успокоению.

– А нам, батюшка, не надобно успокоение. Застыли мы в своем успокоении, – повысил голос Гурин. – Только школу. А перед богом мы каемся каждый день, грешим – и каемся, грешим – и каемся. Такова жизнь человеческая. Еще раз покаемся, когда придет смертный час. Так я говорю, миряне?

Но миряне разделились на два лагеря.

– Истину говорит, истину! – кричала одна сторона.

– Долой смутьянов! Палками их надо гнать из деревни! Мы уже забыли церковное песнопение, не слышим медвяного звона колоколов. Долой!

– Погодите, миряне. Будет церковь, не будет школы, а как же наши дети? Время идет к тому, чтобы каждый знал аз, буки, веди. Кому надо, то пусть молится дома. А ну, Козин, скажи ты слово. Скажи о себе, – подтолкнул Федора Гурин.

– А что говорить о себе? Вона сдаю я Безродному пушнину, вместо своей фамилии ставлю крестик. А что там записал купец, не знаю, может, одного, а может, двух колонков. А будь я грамотным, смог бы книжки читать, знал бы цифирь, то не дал бы себя обмануть купцу. Рази это дело, когда ты неграмотный?

– Греховное это дело – читать мирские книжки, от них смятение.

– А как же нам жить-то, батюшка, так и сидеть в темени? – заговорил староста Ломакин. – Вот что, братцы, дело говорят Гурин и Козин, будем строить школу. На то даны нам деньги, дан выбор – школа или церковь. Будя! Давайте свои голоса. Да не криком, а поднимите руки, счет буду вести. До ста я смогу сосчитать.

Большая половина сельчан проголосовала за школу…

В сутолоке жизни о Черном Дьяволе забыли. Он ушел за подругой, догнал ее и повел в неприступные отроги Пятигорья. Дальше от людей, чтобы никогда, никогда не встречаться с ними.

Да и не до него было. Назревали большие события. Будто ветер, ходили слухи о войне, о том, что бунтует вся Россия, о большевиках, о Ленине. Шепотком передавали друг другу, что будто в охотничьих зимовьях прячутся политические беглые с каторги: Шишканов и Коваль.

3

В тайге пропал Калина Козин. Федька приболел после погони за Черным Дьяволом. Калина решил сходить и проверить ловушки. Первый раз пошел в тайгу старик. Пошел и исчез. Ждали Калину день, ждали два, три. Федька позвал Гурина, и они пошли искать старика. Следы Калины привели к речке, около перехода они оборвались. Голубая не каждую зиму замерзает, особенно перекаты, а через один из них с осени были положены сходни. Вот с этих сходней, видно, и сорвался Калина. Но когда друзья внимательно осмотрели жерди, то увидели на одной из них капли крови. Припомнились старые угрозы Безродного. А Безродный, как он сам говорил, обид не прощает!

– А ведь ни у кого зла не было на Калину, – сказал Гурин. – Вон чьи-то следы идут на берег. Встретил Калину и торскнул. Теперь найди убийцу.

Охотники осмотрели следы убийцы: полузаметенные, стертые. Стрелял он саженей за двести. Так мог стрелять только Безродный. После выстрела Калина упал в воду, и его затянуло под лед. Где искать? Однако собрали всю деревню, пилили лед, кололи, но труп Калины не нашли.

Федор Козин уехал в Ольгу, чтобы рассказать приставу об исчезновении отца. За день отмахал сто верст. Переспал у знакомых и встал в очередь на прием к приставу. Попал в кабинет только к вечеру. За длинным столом сидел Баулин.

Федор весь день обдумывал, как и что сказать. Но когда зашел в кабинет, то все у него вылетело из головы, выпалил:

– Моего отца убили, убил Безродный.

– Безродный? – удивленно вскинул брови Баулин. – Не может быть! А ты видел? Кто видел?

– Никто не видел, он его убил на сходнях, вечером. Отец упал в речку, и его затянуло под лед.

– Ну, ежели никто не видел, то я тебя, сукина сына, за твой лживый язык посажу в каталажку. Все спешат оболгать честного купца, миротворца, доброхота. Врал и доносил на него Макар Булавин, а убили Булавина большевики. И твоего отца убили смутьяны. Ведь твой отец был против них, он сам мне жаловался, что Гурин сбивает тебя с пути истинного. Гурин мог убить отца. Так знай, ежели Калина Козин, прознаем, убит, а не утонул, то быть Гурину на каторге. Это уж как пить дать. За вранье у нас строго.

– Нет, Гурин никогда не тронет человека. Гурин хороший человек. Отца убил Безродный. Он и меня грозится убить. Он убивает корневщиков, а корень их забирает себе. Поймите же, Безродный убивец! Он через то прет в богачи великие. Ить вы не знаете, а весь люд таежный знает, кто Безродный. Это страшный человек. Его надо на каторгу.

– А ты видел, чтобы кого убил Безродный?

– Нет, люди говорят, а раз говорят – зря не скажут.

– Семин!

В кабинет влетел здоровенный казак.

– В кандалы брехуна. Вода и хлеб, пусть в голове очистится.

– Но ведь это точно, тятьку убил Безродный. Гурин был дома в тот день. Гурин хлев достраивал. Все видели! – вырываясь из рук казаков, кричал Федор. – Гад, отпусти, я все скажу! Это ваши казаки убили Маковых! Все вы грабители!

– Молчать! На каторгу упеку! Волоки, Семин!

– Дык ить он не идет, упирается.

– Зови ребят, в кандалы бунтаря!

– Но ведь я не бунтую, ить я прошу, чтобы убивца нашли, ваше благородие! Аль нет у вас креста на шее? За что же в кутузку-то? А? – растерянно озирался Козин, будто загнанный соболек.

– Я те покажу крест! Сволочи! «Не бунтую», а на власть наговариваешь, не покоряешься.

– Но ить правду вам сказать пришел. Разве ж нельзя говорить правду?

– Правда там – на чьей стороне сила. Правда… А есть ли у тебя та сила? Молчать! Нет ее у тебя и не было…

Грохоча сапогами и казацкими саблями, в кабинет ворвались помощники пристава. Навалились на Федора, но тот пригнулся, взревел диким быком, повел руками, и казаки разлетелись в разные стороны. Не успел Федор передохнуть, как на него снова навалились. И пошла свалка. Хрип, стоны, матерщина, звон разбитого стекла. Баулин метался за столом, как за баррикадой, кричал:

– Вяжите его, бунтовщика! Вяжи! В кандалы!

Но связать Козина не могли, мешала теснота кабинета и звериная сила, которая проснулась в мужике. Прекратил драку Баулин, он схватил со стола подсвечник и ударил Козина по голове. Федька ткнулся в стенку и медленно начал по ней сползать на пол.

Очнулся Козин в кутузке. Волосы на голове в сгустках крови, на руках и ногах кандалы. В зарешеченное окно подсвечивала луна. Федька тихо заскулил от боли, от отчаяния. Рванул кандалы, но они железные. Сбоку из темноты кто-то спросил:

– Чей будешь-то?

– Федька Козин из Божьего Поля.

– Ну не распускай слюни-то. За что тебя сюда?

– Отца убил Безродный, я пришел жаловаться, а вот меня в кутузку.

– Слышал я шумиху. А Безродный – зверь-человек. Ежели хорошо подумать, так я из-за него тут сижу.

– А кто ты?

– Кузьма Кузьмин, ивайловский я. Из-за перевала. Вот сижу и раздумываю что и как: Макар Булавин, Хомин, я, моя баба-дура, что подожгла подворье Хомина, Безродный, что убил Булавина, – все свилось в клубок, как змеи на Воздвиженье. А ить я додумался, кто был Макар Булавин. Человек был он, огромадный человек. Жил для людей, долг платил людям, платил за то, что был рожден на этой земле. Не вняли того люди. Хомин живет для славы, теплилась эта болячка у него в душе с малыства, разжег ее Макар, раззудил. Безродный – властелин, к власти и славе идет по душам людским. Топчет их сапожинами. А я просто хотел жить сытно. А теперь нищ. Всех нас захлестнула петля-удавка. Всех. И тебя вот тоже. А с казаками ты зря подрался. Каторги тебе не миновать. Здесь так: бьют – молчи. Меня исторекали – живого места нет. Ожил. Теперь жду, когда погонят на каторгу, а может, простит Баулин…

– А вас за что? – с почтением спросил Козин.

– За правду, сынок. Ходил и рассказывал людям, какие такие дела творятся в тайге. Прихватили. Здесь можешь делать что хошь, только не поднимай голоса на пристава, на уездное начальство. Убил человека – эко беда, сыми с него лапти, отдай приставу – и прощен будешь. А ежели скажешь, что убитый был бунтовщик, народ подбивал на худое дело, то еще и награду получишь. Погряз народ в грехах и золоте. Через золото все грехи. Макар был бессребреник. А ить и я его оговаривал. Нет мне за то прощения. Нет и не будет. Человеку через беду ум приходит. Когда сам сыт, будто и весь мир сыт. А мир-то голоден и холоден. Почапаем вместях на каторгу-то. Ее познаем – еще прибавка к уму. Человеку не подобает сидеть на месте – ему землю надо мерить, люд познавать. А уж тогда и пророчествовать…

Козин каторгу обошел. Через несколько дней пришли в Ольгу из Божьего Поля сорок человек и все с оружием. Привел людей Сидор Ломакин. Пришли и встали стенкой около уездной конторы. Насупленные, но спокойные.

– Чего пожаловали? – вышел к охотникам пристав Баулин.

– Отпустите Козина или будем стрелять. Все разнесем.

– Бунтовать!

– Нет, просто пришли за правдой, а то ить ее затоптали начисто, – продолжал ровным голосом Ломакин. – Кто убил Калину Козина, мы еще не знаем, это должны были вы узнать. Но мы все как один думаем, что его убил Безродный. Ему что муху убить, что человека – все одно. Подвернулся Калина, вот и убил. Завтрева подвернусь я – тоже торокнет. Мы требуем, чтобы вы отпустили Федьку и разобрались, – твердо закончил староста.

– Бунтарь!

– Нет, ваше благородие, я просто человек. Козина вы избили и сунули в каталажку, отпустите, или мы…

– Что вы?

– Я уже сказал – будем стрелять.

А тут уже сбегался народ. Уже слышались крики:

– За оружье! Хватит терпеть! Охотники, за оружье!

И все, кто был в Ольге – охотники из Пермского, Арзамасовки, Вятки, – стекались к канторе. Здесь никто не ходил без оружия. Как говорили мужики, до ветру и то надо ходить с винтовкой: тайга…

Баулин и уездное начальство перетрусили. Поднятые по тревоге, казаки тоже бежали к конторе.

– Хорошо, мы отпустим вашего Козина. Можем и мы ошибиться. Уходите, не поднимайте шум. А что-то я среди вас Гурина не вижу? Где же он, ваш заглавный бунтарь?

– Недосуг ему, ушел ловушки проверить. Отпускайте и немедля начинайте разбор.

– Все сделаем честь по чести. Приду с казаками – разберусь. Найдем преступника.

– Заодно поищите и того, кто убил Макова.

Это уже была победа. И победа не маленькая. Значит, если все враз, дружно, то и Баулина можно сломить? Переселенцы взбодрились, расправили плечи.

– Ишь, хитряга, захотел, чтобы мы сюда взяли Гурина, – усмехнулся Ломакин. – Хватит того, что он сколотил народ. Гурин нам еще сгодится.

Пока Федор Козин был в Ольге, Безродный забрал за долги все имущество Козиных, скот: корову, телку, пять овец, двух коней. Козины остались голым-голешеньки. Даже подушки забрал. Горько плакала Марфа. Вернулся Федька, она набросилась на него:

– Дурак, на кого пошел доносить? На Безродного? Теперь с голоду пропадем!

Пусто и неуютно стало на дворе Козиных, будто они собрались куда-то уезжать, все распродали и ждут оказии.

Поднялась деревня на защиту Козиных, но право было на стороне Безродного: Козины должны – пусть расплачиваются за долги. Безродный ждать не желает.

– Хватит! – гремел Безродный. – Я был со всеми добр и покладист, а что за то получил? Наговаривают на меня, шельмуют, а я терпи! Безродный терпелив не вечно.

А потом приехал следователь, казаки с приставом, чего-то или кого-то искали на берегу речки, замеряли следы, которые уже завалил снег, копошились. Но следов убийцы не нашли. Неделю проторчали казаки в деревне.

Замерла и затаилась деревня. Затаился и Безродный. Он жил под охраной казаков и пристава. На том все и кончилось. Казаки уехали, Безродный снова открыл лавку.

4

1913 год. Май пришел в тайгу. В небе гогот гусей, над пашнями перезвон жаворонков. Пора выходить в разведку полезных ископаемых. Сотня рабочих, которые будут рыть канавы, пробивать шурфы, – завтра выйдут в тайгу.

Главная задача – найти залежи серебра и золота. Другие руды было приказано брать на заметку, не задерживаясь на их детальной разведке. Таков приказ генерала Крупенского. Он тоже приехал на хутор, чтобы проводить отряды в сопки. Хлопот полон рот. Надо каждую партию геологоразведчиков обеспечить сухарями, мукой, крупами, мясное же они добудут в тайге. Надо позаботиться об оружии, патронах.

Андрей Андреевич, разметав бороду, носился по огромному подворью хутора, который был обнесен плотным забором.

Андрей Андреевич мужик расторопный. Везде успевает. Видит это генерал. Не вмешивается. Умело ведет он свое сложное хозяйство. Никто у него не засидится, не заленится. «Надо работать, надо брать с этого полудурка Ванина, который за каждую рудную точку платит наличными. За камни – платит. Брать, а потом не с кого будет взять», – думает Андрей Андреевич.

Широко поставил геологическое дело в этих сопках Ванин. Но он чаще идет по следам Федора Андреевича. Проверяет его рудные точки. Много их у рудознатца. И все они заслуживают внимания.

Здесь и Арсе Заргулу. Он служит проводником у Ванина. Глядя на Андрея Андреевича, он говорил:

– Совсем пропал человек. Худой стал, злой стал. Как плохо, когда деньги как дождь падают на голову.

– Чудак ты, Арсе, ведь я здесь плачу каждому по его заслугам. Андрей Андреевич готовит наши экспедиции, продукты, все хозяйство держит в чистоте, не обманывает нашу кантору. Вот и плачу. Да и не ему, а больше Федору.

– А ты чего расселся? – налетел на Арсе Андрей Андреевич. – Аль не видишь, что еще работы по-за глаза?

– Все вижу. А тебе чего, как голодный волк, бегай? Сиди, все равно завтра все уйдем. Куда спешишь?

– Ты мне не перечь, сказано, иди помогай – и баста!

– Моя хочу мало-мало отдыхай. Завтра далеко ходи. Ванина скажи, что я снова буду с Федорка ходи. Понял? Не кричи.

– Завтра ты ходи хоть с чертом, а сегодня работай.

– Оставь его, Андрей Андреевич. И верно, у них задание трудное.

– Вы, ваше благородие, всегда потакаете лодырям.

– Арсе не лодырь. В прошлом году он нам много помог. Если бы не он, то в наводнение мы все бы сгинули, тогда кто тебе бы деньги платил? Ну вот и не шуми. Вон генерал идет.

– А кто же вас поведет?

– Твои сыны, Николай и Алексей.

– Вот уж Кольшу-то я бы с тобой не отправлял. Не любит он тебя. На чо злобится, не знаю.

– Ничего, в тайге смиримся.

Утром, на Егора теплого, отряды выходили в тайгу. Федор поведет большой отряд геологов и рабочих на Монастырское месторождение, чтобы выяснить, надо ли открывать рудник. Серебро там попадалось. Вот его-то и надо подсечь.

Ванин пойдет на Маргаритовку.

Отряды провожал сам Крупенской. Заботливый генерал желал удачи в добром деле.

– Вы уж порадейте для России, а она вас не забудет, – просил Крупенской.

Отряды вышли за ворота: один ушел на юг, второй – на север, третий – на запад, только никто не пошел на восток, там плескались волны Тихого океана.

– Ну вот, Андрей Андреевич, и проводили мы своих. Если откроем рудник, то ладную подножку поставим Бринеришке. А Мария Федоровна нас вознаградит должным образом. Зовет она тебя к себе, хочет посмотреть на мужика-медведя. Грамотешки нет, а вона как ты нам помогаешь, будто все университеты прошел.

– Рады стараться, ваше превосходительство!

– А теперь пошли-ка отдохнем от трудов праведных. Порыбачить хочу. Бери коньяк, удочки и пошли.

«На хрен бы сдалась мне эта детская забава, – в сердцах подумал Андрей Силов, – тут надо сеять, овощи сажать, а ему рыбалка. Тьфу». Но степенно ответил:

– Как прикажете, ваше превосходительство! – И затрусил на склады, чтобы взять снасти для рыбалки и съестное.

Потом они сидели на берегу бурной Арзамасовки, дергали ленков, пеструх, таймешек, а генерал рассуждал:

– Хорошо жить на природе, в дикости первозданной, свежий воздух. Экзотическая страна. И все же я заберу тебя, Андрей Андреевич, в Питер, пусть царь посмотрит на мужика-мудреца. Порадуется, что не захирели еще в России мужицкие таланты. Хочешь, нынче возьму?

– Нет, ваше превосходительство. Бросить такое хозяйство незнамо на кого – страшно. Все может на распыл пойти. Здесь глаз и глаз нужен. Народишко вороватый. А потом бандиты часто шалят в тайге. Могут напасть, и все пойдет в дым. Тут народ поговаривает, что дюже страшно шалит в тайге купец Безродный.

– Наслышан от людей. Буду говорить с губернатором – помяну это имя. Пора приструнивать всех варягов. Давать ход крепкому мужику. В нем наша сила. Ладно, позже съездишь, а вот Федора Андреевича я заберу в Питер, пусть он там посмотрит людей и себя покажет. Вот поучить бы его годиков пять, славный был бы горный инженер. Инженер, да с таким нюхом, он бы всю тайгу на ноги поднял.

– Обойдется Федорка, он и без того весь край знает. Каждую скалу в тайге руками прощупал да молоточком простукал. Не выпить ли нам за их удачу, ваше превосходительство?

– Налей, здесь пьется хорошо. За удачу! – поднял хрустальную рюмку генерал. – За соль земли русской! За таких самородков этой земли, как ты, как твои сыны и особенно Федор.

Андрей Андреевич покосился на генерала. Знает тот или нет про частые ссоры между братьями? Особенно не любил Федора Николай. А за что было любить-то? Николай коновод, а Федор верховод. Федор вроде белой кости в семье. Из-за этого и шла нелюбовь, а иногда и драки.

Хотя отец всегда брал сторону Федора, потому что он поднял их из грязи. Орал, бывало:

– Нишкните все! Без Федорки вы никто! Я голова, а он мой подголовник. Все молчать, не то вожжами буду драть!

И драл. При работниках драл, чем еще больше обозлял братьев. Вбивал клин.

Потом Силов с генералом ходили на охоту, снова на рыбалку, и когда Крупенской уехал, дав много указаний, то Силов легко вздохнул:

– Слава богу, унес черт старого дурака! Приедет, только с панталыку сбивает. Как дитятя: рыбалочку ему, бабенку мирскую. Тьфу! Катись с богом, да шею не сверни!

За пять лет Федор и Ванин нашли до двухсот рудных точек. Однажды был такой случай с Федором. Он, не ведая о том, что рудную точку кто-то нашел, взял образцы. Это явно была серебряная руда. Собрался уходить. А тут выскочили двое из чащи и навели на него стволы винтовок.

– А, гад, попался, по чужим местам лазишь! – закричал Семен Астафуров. – Убью!

– За что же, братка?

– Это мы нашли руду!

– Нашли, так и берите, чего же шуметь-то!

– А то, что ты везде затычка, не успели отвернуться, как ты уже здесь.

Астафуров ударил Федора в челюсть. Федор упал. Его сильно избили, набрали по полмешку образцов и ушли в Ольгу, чтобы показать руду Эдуарду Анерту. Бринер, в пику Крупенскому, организовал в Ольге геологический пост. Здесь и занимался горный инженер Анерт. Он осмотрел руду. Да, руда была с высоким содержанием серебра.

– Руда отличная, кривить душой не буду. Сделаем анализ, и получайте свои пять тысяч рублей, как покажете место.

Но пришел Федор Силов. На лице синяки, хромал на правую ногу. Он заявил, что его эти двое избили, отобрали образцы, хотя они не имеют прав на столбление.

Анерт давно переманивал Федора к себе на работу. Обрадовался приходу мужика-рудознатца. Федор показал карту, где найдена эта руда. Анерт тут же выплатил Федору пять тысяч. Астафуров схватился за винтовку, но тут подошли казаки и скрутили ему руки. А через неделю Федор пришел, положил Семену на стол деньги и сквозь зубы процедил:

– Сволочь ты! На своего руку поднял. На, но только не подавись. Не все отдаю, поделил на троих, как и подобает это делать на охоте.

Анерт просил Силова продавать ему хорошие находки, но Федор наотрез отказался. Продал, мол, одну и будя. Конечно, займись Федор продажей своих рудных точек, давно бы стал миллионером. Но он дал слово Ванину и держал его. Не забыл плетей, что всыпал ему Бринер. За участки, которые он застолбил, платы не просил, пусть этим занимается и рядится отец. Его дело искать. А это уже стало насущной потребностью.

Федор с Арсе проводили партию в Монастырку, сами же ушли в тайгу на поиски новых рудных точек. Федор круто свернул в Пятигорье. Там много скал, там столь же много россыпей, а каждая скала или россыпь – это выход коренных пород, где можно найти руды, не копая землю. Оттуда они хотели уйти в Чугуевскую волость, чтобы хорошо осмотреть месторождение золота.

Месяц бродили Федор и Арсе среди диких распадков Пятигорья. Здесь Федор брал образцы, складывал в кожаные мешочки, ставил номера, наносил на карту место взятого образца.

Так шли и шли, любовались сопками, пламенеющими восходами и закатами.

В одной из пещерок охотники за рудами нашли выводок волчат. Арсе просил Федора не трогать их, говорил:

– Каждый люди хочу жить. Пусть живут.

– Э, чудак. Да эти люди сколько сожрут в тайге изюбров, кабанов – волков надо убивать, где только можно.

И тут же перебил прикладом винтовки волчат. А когда серой тенью мелькнула на скале волчица, он и ее убил. Арсе сильно рассердился на Федора. Хотел его бросить и уйти.

– Я просил тебя не трогать. Я человек из племени красного волка. Ты убил моих сородичей.

– Да ладно тебе, Арсе. Ты человек, а не волк.

– Не каждый человек – человек, и не каждый волк – волк.

– Ну прости, не знал же, что ты из такого сильного племени. Сразу бы сказал. Прости. Больше я не трону при тебе волков.

Черный Дьявол снова остался в одиночестве. Погибло его потомство. Среди волчат было два черно-серых волчонка, чему немало подивились Федор и Арсе.

А Черный Дьявол подкрался к людям, смотрел на их спины, тихо рычал. Нет, он не собирался защищать свое потомство. Он просто ненавидел людей, которые пришли в его владения.

Друзей не пугали встречи со зверями. Оба хорошие стрелки, охотники – кого бояться? Но людей они боялись. Особенно Федор – после жуткого избиения. При встрече с людьми он тут же срывал винчестер с плеча и готов был вступить в перестрелку. «Одинокий человек в тайге – опаснее зверя» – так говорили охотники. Поэтому искатели руд всячески избегали встреч с людьми. И не зря.

Вот они свалились в Деревянкин ключ. Вдруг увидели, как по лезвию сопочки бежит человек. Вот он припал к дереву и выстрелил. Пуля с воем прошла над головами. Похоже, человек стрелял в них. Друзья упали за валежину и открыли по неизвестному стрельбу. Пули рвали кору кедра, с визгом уходили в сторону. Неизвестный закричал:

– Эй, вы что, ошалели – стреляете в человека? Не стреляйте!

– А ты кто такой?

– Я Федор Козин из Божьего Поля.

– Так пошто ты в нас стреляешь? Я Федор Силов, знаешь ли такого?

– Знаю. Федора Силова вся тайга знает.

– Ну тогда выходи первым, ежели ты зла супротив нас не таишь.

Федька вышел из-за кедра. Здесь-то и выяснилась причина его выстрела. Он стрелял в изюбра, который бежал по косогору.

– Вот ястри тя в печенку! – выругался Силов. – Могли и порешить. Хорошо, кедр-то толстенный, так ить могли прошить, будь он потоньше, и его и тебя. Пантуешь, значит. Ты айда-ка с нами. Мы все одно идем в сторону Иван-горы, там я тебе покажу такой солонише, что ты ахнешь. Пантачи прут туда, как в загон. Сам я там их добывал, но сейчас недосуг. Пошли.

– Слыхал, что вы знаток по камням. Всякому свое. Пойду с вами. Может, и правда там мне повезет.

Три дня добирались до солонцов охотники. Сюда ходили изюбры камни лизать.

– Вот тут и будешь вести охоту. Но ежели к этим солонцам подбросишь еще пудик соли, то отбою от изюбров не будет. Тебя заместо соли сожрут. Добывай, а мы пошли дальше.

– Самое трудное, Арсе, – это разгадать человека, узнать, кто он тебе – враг или друг. Можно найти камни, добыть зверя, но друга распознать или врага увидеть – трудно. Это самая сложная наука. Сколько я уже видел друзей, которые скоро стали врагами, скольких подозревал, что они враги, а они стали друзьями. В этом вся тягость жизни. От пули можно упасть за валежину, за дерево юркнуть, но от этого никуда не спрячешься. Вот кто Ванин?

– Ванин хороший человек, добрый человек – вот кто Ванин, – ответил Арсе. – Вот думаю, зачем ты ищешь эти камни? От них твой отец скоро лопнет, а ты все ищешь и ищешь. Зачем?

– Да в тайге я как божья птаха: куда хочу, туда и полечу. А дома ты видел нашу жисть? Здесь я человек! Зима для меня в тягость. Вот было бы на земле вечное лето, так бы и не вылазил из тайги. Здесь все чисто и родниково.

Николай Силов вел маленький отряд на Маргаритовку. Там Федор нашел несколько выходов оловянной руды, серебряной и золото в шлихах.

В этой партии был мужик Нестор Соломин, грамотный, церковно-приходскую школу закончил с отличием. Нравилось Ванину спорить с этим человеком.

– А если бы ты оказался на месте Силова, – спросил Нестора Ванин, – что бы делал?

– Я… – замялся Нестор, – я бы… Да что говорить, Силов-то неграмотный, а я грамотный.

– Значит, еще бы круче дело завернул? Богатство Андрея Андреевича пришло не с пустого места, его дал Силовым Федор. Одни живут с копеек, другие с рублей.

– Мы ему платим гроши по сравнению с тем, что нам дает его сын. А если мы не будем платить те гроши за это великое богатство, которое нам открывает Федор, то он и искать не будет.

– Федор будет. Он без этого уже жить не может.

Отряд пробирался через тайгу. А тайга, по-майски солнечная, буйно распускала зелень, волновалась под ветром неохватным морем. Кони на крутых подъемах падали на колени, сбивались вьюки, их поправляли и снова шли и шли.

Продолжая старый разговор, Ванин говорил:

– Кто Ванин? Ванин – исполнитель воли сильных мира сего. Какого черта я дохну в этой тайге? Нога болит, мошка жрет, а Ванин все ищет. И делает это не для себя, а для процветания России. Ванин верит, что придет час, когда Нестор не будет злобиться на Силовых. Все будут равны, все будут выполнять долг перед Родиной. Не верь в это я, то давно бы все бросил и не мучил себя и людей, – размышляя, говорил Ванин. – Нас, таких, много, кто, не жалея живота своего, бредет по тайге, плывет по морю, качается на льдинах. Не ради генералов и цариц мы это делаем, а для вас, люди. Вы нас понять должны. Понять и то, что все это будет ваше. Ванину и грамульки не надо.

Работники молчали. Кое-кто отвернулся с презрительной миной: знаем, мол, мы вас, пой себе, птаха, пой. Одна курица гребет от себя, все – к себе. Николай, прищурившись, нагло смотрел на Ванина.

Тот понял, что его возвышенная речь смешна. Не понимают его мужики. Что не ради денег он работает, а ради того, чтобы не забыли его потомки, как не забыли они имена Невельского, Чихачева, Бошняка, Харченко, того же Феодосия Тимофеевича Силова, чьим правнуком является Николай Силов. Даже ради этого стоит жить и травить себя гнусу. Сжался Ванин, присел к костру и нахохлился продрогшим рябчиком в непогоду.

– Узок ваш мир, мужики. Одной мечтой живете – чтобы разбогатеть.

– А ить и вы, ваше благородие, деньги мимо кармана не сыплете. Ежли бы не они, то для ча бы я пошел сюда? Пошел за кусок хлеба и за деньги. В хорошем зипуне лишняя деньга не протрет карман. Можно ту тяжесть носить.

– А вот если без денег, просто жить для народа?

– Так бывает только в сказках. А сказками жить мужик перестал, – ответил Нестор Соломин. – Потому такого быть не может. Разве Силов согласится отдать деньги для народа? Да его Душу клопы загрызут, ночами спать не будет. Посулы-то, ваше благородие, извиняюсь, глупы. Ходил тут один, о том же трындил, теперь на каторге вшу кормит. Пойми, барин, что вошь клопу не товарищ, хотя они одну кровь пьют. Ежели завшивет мужик, то пропал, руки опустились, ни до чего дела нет. А отмой его, дай в руку деньгу – и заворочается он. Так я говорю, мужики?

– Знамо так. Чего там воду в ступе толочь.

– Вы, барин, говорите, а могут донести – и пропали. А ить вы человек хороший, – загудели мужики.

– Ладно, за меня не бойтесь, я у царицы видный человек. Знаете ли вы, что есть на этой земле один человек, имя которого Ленин. Его даже царь боится.

– Новый Исус Христос появился. Не знаем мы такого. Да и для ча нам знать, все это пустое, – махнул рукой Нестор.

– Но знай я того Ленина, то доказал бы ему, что он играет в глиняные блины. Где, когда, кто видывал, чтобы не было бедных и богатых.

– А вот Ленин с большевиками хотят сделать такое.

– Байки. Попы нам сулят рай на том свете, а Ленин – на этом. Вот что значит пожил человек в тайге и научился байки таежные сказывать. Трогай, поехали. Далеко ли еще до места-то? – спросил Нестор.

– Еще одну сопочку перевалим и будем ставить табор.

– Так что, барин, выбрось эту думку, потому и рвем жилу, что каждому хочется стать не просто Иваном, а Иваном Ивановичем. Не всякому удается, но каждый ради этого жилы рвет. Но! Уснули!

– Я вот из Ивайловки сюда подался. Впрямь заела вша. Так, жил средь нас Макар Булавин, тот тоже хотел тремя хлебами мир накормить, но в дураках остался, ославили – и сгинул. Верно, пустое это все. Я вот зароблю деньжат, куплю конягу, на той коняге буду возить богачам добро, тоже деньга, потом на ту деньгу куплю еще одну конягу, снова в извоз. Там коровенка будет, овечки, домик новый поставим, и боле мне ничего не надыть. Нет, ваше благородие, такое нам не с руки, – говорил ивайловец.

– Большевики обещают землю и волю.

– Хе, у нас тут земли и воли по горло. Пусть они дадут нам денег, тогда и в ноги поклонимся. Тягла поболе, жисть будет что надо.

– Но они говорят, что все это надо отобрать у богачей и передать народу.

– Тоже у нас шибко не разгонишься. Можем пощипать Бринера, Силовых, Безродных, Хоминых, а больше и некого. Отбирать у тех, кто все нажил своим горбом, право же, грешно. Ну отобрали мы рудник у Бринера, почали все работать, снова же голова нужна. Та голова-то и будет жить, а мы спину гнуть. Не подходит.

– А что же подходит? – спросил Ванин.

– Да никто не знает. Может одно подойти, ежли люди будут жить одной верой, одной мечтой, где каждый друг и брат, тогда еще можно выбиться сообща из нужды.

– Где же выход? – спросил Ванин.

– А его нет. Чтобы стать богачом, то надо работать в три силы, да и то едва ли станешь, потому как платите гроши. Сам смотри: Безродный, кто он? Богач. Отчего стал богачом? С крови людской. Силовы разбогатели оттого, что у Федора на камни нюх сильнее собачьего. Староверы живут богато оттого, что они дружны, вера едина…

– Пятышин тоже купец, чего же о нем не скажешь, с чего он разбогател? – усмехнулся Ванин.

– Этот от ума. Да только Иван-то Андреевич бедняк, и все с того, что честности много. Для купца честность, как мозоль на пятке, ходу не даст. Снял бы ее Иван и стал бы настоящим купцом.

– Выходит, что честных и нет на земле?

– Нет, конечно, барин. Иван тоже играет в честность. Вы тоже.

– А вы честны? – в упор спрашивал Ванин.

– Нет, ваше благородие, – усмехнулся Нестор.

– Вы озлоблены, Нестор, поэтому обвиняете всех в нечестности.

– Не обвиняю, потому как жизнь худущая, где каждый смотрит, как бы подмять под себя соседа…

Ванин на месте рудных точек поставил разведочные работы: прослеживал жилу канавами, шурфами. Это была оловянная жила, может быть, перехватят где серебряную, да и олово начало подниматься в цене. Жил в корявом шалаше, ел с рабочими из одного котла. Мужики похохатывали над его причудами: барин и ест из одного котла, тоже играет в честность. Вся жизнь – игра, притворство.

Болела раненая нога. Ванин в часы отдыха часто задумывался о жизни, о взаимоотношениях между людьми. Понимал, что так жить нельзя, что народ обозлен, никто никому не верит, каждый рвется в богачи.

Те споры в технологическом институте о роли человека на земле сейчас казались смешными. Мужику дай заработать, а на остальное ему наплевать. Вот и Нестор – здоровенный мужик, он в два раза быстрее работает. Сила есть. Этот даже с канав сможет подняться. А вот рядом с ним работает ивайловец, этому не вырваться из нужды: слабоват, не хватает сноровки. Но и он рвет жилы, чтобы купить лошаденку и стать пахарем, с земли зажить. И выходило, что живет и среди людей волчий закон, право сильного.

– Это уж так, ваше благородие, слабому в мужицком деле не устоять. Коль нет ума, нет силы, хваткости, то загодя можно рыть могилу. Быть вечным батраком, работать на дядю – душу надорвешь, – криво усмехался Нестор. – Дай мне тыщу рублей, я через три года из той тыщи сделаю десять. Поймите, я батрак, гоняю и чищу чужих коней, пашу и засеваю чужую землю, а когда же свою? Мы равны только перед богом и смертью…

Звенели кайлы, шаркали по грунту лопаты, жалил гнус. Шла работа. Ванин брал пробы, составлял карту. Приходил к выводу, что Нестор прав: если ничто не изменится в этой жизни, закон волков будет жить…

А где-то брели по тайге Арсе и Федор, искали руды и тоже для сильного, чтобы еще сильнее стало акционерное общество «Крупенской и К°».

Вышли на пантовку каменские побратимы, чтобы добыть панты, сделать прибавку к их богатству.

Черный Дьявол одиноко кружил по сопкам.

Зеленым морем дыбилась тайга. Во всю силу пылало солнце. Зной и томление. Ивам тоже жарко, они разбежались, чтобы нырнуть в прохладную воду, но будто чего-то испугались да так и застыли на берегу, опустив ветви долу. А березки, что хороводом выросли на сопке, те и вовсе изнывают от жары. Кедры еще больше насупились. Раскорячились дубы. Лишь птичкам некогда обращать внимание на жару, они снуют и снуют челноками, несут в свои гнезда жуков и червяков.

Да и людям жара нипочем, тоже забот полон рот: не успели отсеяться, как подошла пора полоть хлеба и овощи, а там и окучивать картошку. Работали с восхода до заката. Некогда было за детьми присмотреть. А они играли на берегу речки, рылись в дорожной пыли.

В один из таких отрадных дней трехлетняя Иринка Розова и голенастая Галька Гурина, той сравнялось уже пять лет, возле речки «пекли» шаньги из песка. И так заигрались, что не заметили красного волка, который выскочил из кустов, схватил за холщовое платье Ирку и понес в тайгу.

– Волк! Волк унес Ирку! – закричала Галка, прибежав в деревню.

К счастью, несколько мужиков оказались дома. Выскочил с берданой Гурин, за ним Козин, сбежались еще мужики, прыгнули в телегу Федьки Козина, бросились в погоню. У сопок преследователи разбежались в разные стороны. С Розовым рядом оказался Федька. Они первыми взбежали на крутую сопку и услышали в распадке рычание, возню, вой. А потом тишину разорвал крик:

– Мама-а-а-а-а!

Розов метнулся на крик и увидел бегущую к нему дочку. Схватил на руки, начал шарить по телу – искал раны. Но тут же отпустил девочку, увидев на сопке зверя. Сорвал затвор с предохранителя и вскинул берданку. Крикнул:

– Черный Дьявол!

Розов нажал на спуск, и быть бы убитому Черному Дьяволу, но Федька Козин ударил снизу по берданке, и пуля ушла вверх.

– Ты что, с ума сошел?! – вскинулся Розов.

– Тихо, под сопкой кто-то хрипит. Кого-то Дьявол задавил.

Охотники в кустах увидели издыхающего волка.

– Непонятная собака – то с волками, то против волков. Как понять?

– Так и понимай, что жисть есть жисть. Прижмет, то пойдешь с волками, отпустит – супротив, – проворчал Ломакин. – Судьбу еще никто не расписывал по святцам. Хотя метаться бы Дьяволу не след. Но кто знает, как у него все сложилось. Говорю, что жисть – штука сложная.

– Ежели уж по чести, то и в той охоте я не тронул Дьявола-то, – проговорил Федька Козин и рассказал, как к нему вышел Дьявол и как обнял его лапами, в бороду лизнул. – Рази же после всего можно поднять руку на такого пса? Пришел вот. Праведное дело сотворил. Неприкаянная душа. Все его клянут, а он ить к людям тянется.

– Не забулгачил бы опять. Не привел бы в зиму волков.

– Сложна, может быть, и душа собачья. Кто ее проведал? А? Никто.

– Мужицкая – сложнее. Розов за гроши продался Безродному, сподличал. Безродный хапает что можно… – говорил Ломакин. – Розов за ним тянется. А ить конец каждому будет. Злое дело никогда без кары людской не проходило.

В ночь Безродный ушел на солонцы за изюбром. С вечера звери не пришли, утра не стал дожидаться, в полночь возвращался домой. Увидел коней возле овсов Гурина – пастух спал в шалаше, – взял да и загнал табун в овсы. Хоть маленькой, но местью решил наказать Гурина.

С пантовки шел Ломакин и все видел. Решил не выгонять коней. Потрава дороже обойдется Безродному, чем цена овсам. Утром взял понятых. Овсы были стравлены и помяты. Вернулись. Ломакин ударил в колокол на сходной площади, собрал народ. Там все и рассказал людям. На сход вызвали Безродного и Розова: они по зову колокола не пришли. Первый заговорил Ломакин:

– Люди, мы вырвали своей дружбой Федора Козина из кутузки. Знать, есть в нас сила. Так покажем ту силу еще раз. Безродный потравил нароком гуринский овес. Розов – его же овец. Пошто они так сделали? А пото, что Гурин чист перед людьми и богом. Это их злит. А они во злобе своей пакостят Гурину.

– С чего ты взял, что я стравил волками гуринских овец? – вскипел Розов.

– А с того, что на твоем огороде работник нашел лапы Волчка, а у одной лапы не было когтя. Твоя работа. Нам долго говорить недосуг. Так и порешим: сегодня Розов сгонит Гурину десять овец. Безродный заплатит за потраву овса сто рублей да за подлость – сто. Значит – двести. Голосуем, други.

– Я не травил овес. Это надо доказать! – рванулся из толпы Безродный, но его окружили, не дали уйти. И все молча, без крика. Лишь глаза людей выдавали то, что накипело в их душах.

– Так, господин Безродный, платишь ли ты за потраву и подлость? – тихо спросил Ломакин.

Безродный сквозь зубы процедил:

– Плачу. Но это насилие!

– Тогда деньги на кон. Не вздумай юлить. В нашей деревне живешь. Грехов много накопил. Но не все мы можем тебе предъявить. Но знай, что придет такое время – все представим и своим судом предадим смерти.

Безродный шел со схода, сжимая кулаки. Будь его сила, он бы тут же пристукнул Гурина, Ломакина, да мало ли еще кого. Федьку бы повесил на сук вниз головой, пусть посушится. Сколько они ему крови перепортили, и все приходится терпеть. А что делать? Калину убил – от пристава нагоняй. «Хватит! – орал пристав на Безродного, как на мальчишку. – Ты знаешь, ежели бы высшее начальство узнало про это убийство – беда. Сорок человек пришли с ружьями, да еще наши примкнули. Ты думаешь своей башкой что и как? Народ и без того бурлит, того и гляди, все сметет. Если еще кого тронешь – каторга. А теперь гони тысячу за дурость и дуй отселева». Безродный пытался оправдаться, но его оборвал пристав: «Знаю твои замашки. Нишкни! Деньги на стол и больше ни гугу!»

И решил Безродный: надо затихнуть на время, чуть дать слабинку вожжам. На панты повысить цены, сбросить цены на товары. А тут черт дернул с этими конями и овсами.

Дома снова сорвался, чтобы на ком-то излить гнев. Заревел, затопал ногами, разогнал всех работников, накинулся на Груню, но та спокойно ответила:

– Знаешь, Степан, невмоготу мне с тобой жить. Не могу я больше выносить всего. Убью я тебя, Степан! Ночью заколю ножом – и не пикнешь. А нет, то пристрелю. Ведь я знаю, что уйти мне от тебя – значит убить себя. Я же хочу жить. Ить я света-то белого не видела. То бедность, то богатство, от которого тошнит. Кусок в горло не идет. От всего кровью пахнет. Тошно!

– Я вперед тебя убью!

– Меня ты трусишь убить, Степан! Видела, давно метил, но трусишь. Я и мертвая истерзаю твою душу. Потом сведу тебя с ума.

– Сука ты, а не баба. Другая бы радовалась такой жизни, а ты нос воротишь.

– Ворочу, потому что за каждым грошом стоит чья-то, смерть. Если бы все это нажили мы с тобой по чести, то радовалась бы, а уж любила бы тебя – не обсказать. Завидую нашим бабам: хоть и гнутся на пашнях, работают не покладая рук, но честны, не запятнаны убийством. А я запятнана, хотя бы потому, что живу с тобой. И не каждому скажешь, как тяжка моя жизнь.

– А если я тебя отпущу?

– Отпустишь? Ты уже говорил об этом. Я еще чуток подожду. Чует мое сердце, что скоро Дьявол тебе хрип перехватит. Его видели за околицей. Он по твою смертушку пришел, долги взять возвратился. Ха-ха-ха! – жуткий смех качнул Безродного.

Бросился на Груню, но та выхватила браунинг и спокойно сказала:

– Не мечись. Бить не дамся. Еще шаг – и…

Безродный сник. То, что Груня сейчас не промажет, – не сомневался. Она из этого пистолетика каждый день набивает руку. Не промажет. Круто повернулся и вышел из горницы.

– Так-то лучше. Но про Дьявола не забывай.

Пора сенокосная, тяжкая, нудная, но любит ее мужик. С детства полюбил он эту пору: запах трав, вжиканье кос, крепкий сон под травяной крышей. На покосе и тучки виднее, потому что посматривает на них мужик, как бы тучка не смочила гребь. А уж мечтам… Им конца и края нет. Хорошо после обеда прилечь в тени, слушать перезвон кузнечиков, щебетание птиц, на опаленном солнцем лице чувствовать тихую ласку ветра. Задремать. Уснуть освежающим сном. Пусть звенят кузнечики, бежит своей дорогой Земля, несет мужика в царство радости. А потом, после сна, отбил косу и пошел махать да поигрывать ею. Послушно ложатся к ногам травы, позади ровные прокосы. А здесь, в Приморье, травы душистые; бывает, и с полынной горечью. Но где такие травы, где такая жизнь, чтобы чуть-чуть, да не горчили?…

Розов первый ушел на свой покос. Решил пока построить шалаш, а уж потом привезти сюда семью и работников. Заодно и травостой посмотреть. А травостой был на загляденье: пырей в рост, разнотравье выше колена. Не удержался, сделал прокос, другой, третий. Сгоношил шалаш, а тут и ночь пришла. Забрался в шалаш, заснул. А с полуночи начали наползать на звезды тучи, пошел дождь. Вначале робкий, а потом разошелся, разгулялся и полил тугим потоком. Речки в этих горах, как говорят мужики, уросливые, враз вспенились, ключик вышел из берегов и затопил шалаш. Розов проснулся оттого, что под его бок затекала вода. Собрал свой скарб и бросился в сопку. Там до утра дрожал под дождем и ветром. Чуть свет бросился к реке, а ее не узнать: взбурлила, катила вскачь свои воды, гремела перекатами, норовила выйти из берегов. Лодка болталась, привязанная к кусту, вот-вот затопит ее. Прыгнул в лодку, вычерпал воду, оттолкнулся шестом и погнал ее к другому берегу. А тут наперерез коряга. Хотел увернуться – не успел, коряга ударила в борт, и Розов полетел в кипень диких волн. Плавать он не умел и тут же начал тонуть, шлепал по воде руками, орал:

– Тону-у-у-у-у! Спаси-и-те! – Но голос его запутался в реве реки.

Мимо плыло что-то черное. Розов выбросил руку и ухватился за мокрую шерсть. «Медведь!» – мелькнуло в голове, но руки не отпустил. И так они доплыли до берега. Выбрались на косу. Розов, отплевываясь водой, отполз к кустам. Повернулся, чтобы посмотреть на своего спасителя, – на косе лежал Черный Дьявол! Он тяжело дышал, тоже хакал, и ему попала вода в легкие. Посмотрел и он на человека, медленно поднялся и побрел в кусты.

– Дьявол! Дьявол! – начал звать Розов, чтобы как-то отблагодарить собаку.

Но пес даже не обернулся и скрылся за кустами тальника.

Ливень прошел, небо очистилось от туч. Розов приплелся в деревню и рассказал про свое невероятное спасение. Мужики пожимали плечами, не верили. Не верили и в то, что пес – дьявол. Федька Козин усмехнулся и сказал:

– И все же он дьявол, потому как спасал дьявольскую душу. Боись, Розов, теперь твоя душа в его плену.

Шутку никто не поддержал.

Все объяснялось просто. Когда Буран жил у Макара, он часто купался с детьми. Они, бывало, в шутку кричали ему, что кто-то тонет. Мальчишка начинал бить по воде руками, орать. Пес тут же бросался на крик и помогал мальцу добраться до берега. Бросился и на крик Розова. Он был у его шалаша. Был не случайно, со дня гибели своей подруги он искал встречи с Федькой, крутился около деревни. Розова он не знал, не подошел к нему. Встретить же одного Федьку ему не представлялся случай. То он на полях с сестрами и матерью, то среди мужиков в деревне.

Однажды, подобравшись к задам огородов, Дьявол видел, как его друг чистил винтовку, долго и тщательно собирал котомку, мазал дегтем ичиги. Вот так же когда-то собирался Макар на охоту, а Буран не спускал с него глаз, прыгал от радости, лаял, скулил от нетерпения. Скорей на охоту!.. Но тут Федьку позвали в дом.

И до Безродного дошел слух, что Козин идет корневать. Слышал он, что и другие охотники за женьшенем собрались, Это усложняло охоту. Да и Цыган, живущий в Ольге, кутил, спаивал уездное начальство, а оно было падко на дармовую выпивку. Через него шла вся контрабанда в Японию, Корею, Китай. Особенно много шло ее в Японию, там и корень женьшень дороже, пушнина в цене. На эти шалости сквозь пальцы смотрело купленное уездное начальство.

…Три дня шли корневщики. Остановились в среднем течении реки Медведки. Кругом тайга. Косматые кедры обступали, веснушчатые березки прятались под их корнями, разлапистые липы отвоевали себе место среди этой первозданности, клены, орешник, перепутанные тугими лианами лимонника, винограда. По небу плыли неспешные облака, будто лень им куда-то плыть, но ветерок подгоняет.

Остановились у ключа, расчистили место и начали ставить коряной шалаш, обычное жилье корневщиков. Делали шалаш со всеми удобствами: подстилка из папоротника – под низ; место для просушки портянок, для продуктов лабазик, ведь здесь жить и работать…

В тайге еще мало было осенних примет, пахло летом, но в кленах и на листве берез уже появились красные уголья, золото.

Все это радовало Козина, радовало и то, что охотники поверили ему, взяли с собой, чтобы раскрыть тайну тысячелетий.

Ночь прошла без тревог. Чуть свет вышли на корневку. Федор набил карманы патронами на случай, если придется отбиваться от бандитов, шел следом за корневщиками.

Ни в первый день, ни во второй корневщики ничего не нашли. Федор меньше всего присматривался к травам, с утра овладело им смутное беспокойство: ему все казалось, что кто-то следит за ними.

А следом за корневщиками шли Безродный и Цыган. Узнать их следы было нетрудно: корневщики были обуты в остроносые улы, а Федька – в тупоносые ичиги. Бандиты побывали у шалаша. Затем пошли по следам корневщиков. Крались, как рыси. К обеду услышали громкий крик: кто-то нашел корень.

– Корни нашли. С первым тебя корешком, Цыганище, – сказал Безродный.

К корневщикам подбежал Федька, наклонился. Ничего особенного. Шапка красных ягод, посредине пятипалые листья. Богатая плантация. Около пятнадцати корней были годны к копке, около полсотни молодых оставили расти.

Начали выкапывать корни. Работа эта тонкая, мудрая. Надо каждый корешок откопать костяной палочкой, не повредить нежную кожицу. Из тысячи разных корней выплести мочку женьшеня.

Медленно и утомительно шла работа. Федор почти не смотрел на нее. Он зорко осматривал сопки. Ему показалось, будто у скалы блеснул на солнце ствол ружья. А может быть, это роса блеснула. По взлобку метнулась черная тень – не то зверя, не то собаки. Пристально стал смотреть на скалу. Снова блеснуло что-то. Стало тревожно на душе: богатство в руках, а если за этим богатством уже следят злые глаза, если вприщур смотрит глазок винтовки?

Было жарко и парко. Тишина.

– Цыган, ты дуй на ту сторону, там занимай позицию, а я залягу на скале. До моего выстрела не пали. Знаю я тебя, мазилу. Первым я беру Козина, а остальных мы доконаем просто, – приказал Безродный.

– Добре. Ну я пополз. Буду ждать. Видно, добрый куш мы с них сдерем.

Безродный поднялся на скалу: отсюда корневщики были видны как на ладони. Залег за камень. Сто сажен для его винтовки – плевое дело.

– Ну вот, лиходей, пересеклись наши тропки. Отходил ты свое. За все сочтемся: за ошейник, за доносы, за Груню, – хрипло говорил Безродный, удобно укладываясь для стрельбы. – Изрежу тебя на кусочки и разбросаю на корм колонкам.

У Безродного чесались руки, чтобы дать выстрел, но его сдерживало то, что корневщики еще не выкопали корни. Ему же с Цыганом их копать не приходилось, куда легче было забирать готовенькие, в лубках-конвертах, обложенные мхом. Терпеливо ждал, как харза в засаде. Сорвал травинку, уже по-осеннему жухлую, и медленно жевал ее.

Цвиркнул поползень на березе, под чьей-то лапой ворохнулась листва. Безродный сжался, икнул, да так и застыл. Почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной. Стоит и смотрит настороженно, а можем быть, злобно, изготовясь для последнего прыжка. Часы в нагрудном кармане отсчитывали секунды. Те же секунды отбивало сердце, тяжко бухая в груди. Глаза застлал туман страха. Корневщиков он уже не видел. Весь ушел в себя. Обернуться бы!..

Корневщики выкопали корень, показывали друг другу находку, а это был царственный корень, корень-женщина, которому еще нет в мире цены. Корень-сказка.

Цыган хмыкнул:

– Везет же нам. Ишь, какой корнище выкопали.

Безродный продолжал лежать в той же позе, застывшей, занемевшей, не смел пошевелить рукой. Боялся даже потянуться к нагану, что был засунут за пазуху. Невольно вспомнилась занемевшая спина Макара Булавина, его опущенные плечи. И, пересилив первый ужас за свою жизнь, с зыбкой надеждой, что ему померещилось, что за спиной никого нет, он резко повернулся и мгновенно застыл: понял – не будет спасения. Нагадал Цыган судьбу. И вот она, пришла. Сник Безродный. Над ним стоял во всей звериной красоте и дикой силе Черный Дьявол. Сволочь этот Гришка-подкидыш, как в воду смотрел. Пришел, видно, час. А если все же уйти от судьбы? Безродный застонал, жить захотелось, пополз на спине прочь от пса. Про все забыл: про револьвер, про винтовку, нож. Лишь стучала в висках кровь да навязчиво слышались из безвременья слова Цыгана: «Пес – твоя судьба. А судьба не конь и не баба: мы ее не выбираем – отродясь дается…» Черный Дьявол не спешил, он будто наслаждался страхом своего врага, наслаждался его унижением.

– Шарик! Шарик! Шарик, прости! Я…

И казалось, Шарик – Буран – Черный Дьявол сейчас скажет: «Да хоть смерть-то прими по-людски». Дрогнули рыхлые губы пса – Черного Дьявола, собаки-легенды, он прыгнул на грудь Безродному, тот пытался оттолкнуть его руками, но было поздно – впились клыки в горло…

Предсмертный вскрик, а затем визг, похожий на поросячий, повис над тайгой. Вскочили с колен корневщики, насторожились.

А горы все так же голубели, нежились в мирной дремоте, и не было им дела до того, кто кого убил. Они – исполины, человек в них – букашка.

Цыган тоже слышал визг и рев, но подумал, что тигр задавил поросенка. Он ждал выстрела Безродного. А выстрела все не было и не было. Вот корневщики докопали корни и ушли, но все же сделали традиционные затески, чтобы люди знали, когда и где были взяты корни.

– Струсил Степан, бога мать! Дура, корни-то ушли.

Цыган поднялся из-за валежины и пошел к напарнику. Вышел к скале, тихо свистнул. В ответ услышал тревожный шепот листвы, беспокойный говорок ключа. Над головой крутился юркий поползень. Он все видел и что-то хотел рассказать человеку. Цыган снова свистнул. В ответ тоскливо прокричала желна: пи-и-ить! пи-и-и-и-ить!

Упал листок клена, первый осенний листок. Цыган его поймал, размял в ладонях, понюхал: листок пах осенью. Нехорошее предчувствие сперло дыхание. Цыган вбежал на скалу и едва не споткнулся о труп Безродного. Он отпрянул в сторону, вскрикнул, круто повернулся и, ломая чащу, пробираясь через нее, бросился под гору. Запутался в лианах лимонника, рванулся, но тут же сорвался с обрыва и рухнул грудью на острый еловый сук. Еще нашел в себе силы вскочить, сделать шаг, другой, увидеть Черного Дьявола и упал головой в воду. Безродному нагадал судьбу, а про себя забыл. Вот и переплелись их судьбы, затерялись следы в тайге…

Пристав Баулин еще с вечера собрался поехать в Божье Поле и навестить вдову – Груню Безродную. В том, что Степан погиб в тайге, не было сомнений. Он обещал прийти к концу августа в Ольгу, а вот уже половина сентября – и нет о нем слуху. Но тут пришел пароход, а с ним грозный циркуляр, где Баулину приказывалось: ловить русских бандитов, бороться с нашествием беспаспортных закордонных, гнать из устьев рек японских рыбаков… И устья рек отдал на откуп Баулин. Японские рыбаки во время хода лососевых перегораживали реки сетями и вылавливали почти всю рыбу. Переселенцы и коренные жители оставались без рыбы. Они писали в губернию, силой отгоняли пришлых рыбаков, бунтовали. Ловили браконьеров и разных бродячих людей. Баулин прочитал приказ и по-мужицки выматерился. Он знал, кто оговорил его, – это генерал Крупенской, это Силовы, которые заперлись на хуторе и дрожат за свое богатство.

– Ну погодите, найду я на вас управу, – пригрозил Силовым Баулин, потому что Крупенскому он не мог насолить. Не тот чин. – Хорошо писать циркуляры, сидючи в кабинетах. Сотня казаков на всю тайжину. В бога мать! Сгинул Безродный, а где? Кто убил? Тут и с десятком тысяч казаков не отыскать его следы.

Баулин мысленно представил свои владения, которые растянулись на тысячи верст к северу и на сотни верст к западу и к югу. А потом за эти годы столько выросло деревень, за которыми тоже нужно неусыпное око пристава: там подрались, там кто-то кого-то убил из-за хорошего покоса или куска земли. Хотя той земли край непочатый. А потом этот суматошный тринадцатый год, когда люди ехали и ехали на вольные земли, в глушь таежную, сами выбирали себе места под деревни и строили дома-времянки. Выросли Крещатик, Брусилове, Импань… На Голубой реке – Кавалерово, на берегу моря – Нерпа… Но самой большой болячкой было Тетюхе, где постоянно бунтовали рабочие купца Бринера. Бунты тоже должен подавлять Баулин.

«А ведь едут те, кто бунтовал в России, у кого не было земли, едут злые, жадные. Я не Моисей, чтобы накормить всех двумя хлебами. Манны с неба тоже не могу добыть. Проклятие! Попробуй справиться с таким народом, распочали божьепольцы – теперь разная рвань норовит в морду плюнуть. Силу почуяли. Ничего, закрутим. Но как? Начальству хорошо, а Баулин за все отдувайся. А платят, что и на жратву денег не хватает, самому хоть подымай бунт. Как не разрешишь тому же японцу ловить рыбу в устье, ежели он дает за то деньги, разные сладости!.. А, плевать на все!»

Край грабился, столбились рудные участки, которые тут же продавали геологам, купцам: зверя били круглый год, горела тайга. За границу шло все, что добывалось в тайге. Купцы собирали добычу и контрабандой увозили за границу.

«Поеду к вдовушке Безродного. Эта бабенка озолотит меня, и не надо будет думать о хлебе насущном. Могу подать в отставку, сам купцом заделаюсь», – решил Баулин, приказал вестовому седлать коня, поднимать по тревоге сотню…

Груня непочтительно приняла пристава. Стоя у стола, не пригласила сесть, спокойно выслушала известие о гибели Степана.

– Все обыскали, но Степана не нашли. Убит он, это точно. Слышал я от корневщиков, будто видели кости человека и винтовку с револьвером. Но когда мы поехали, то ничего не нашли на том месте. – Усмехнулся. – Хоть бы сесть пригласила.

– Садись. За весть спасибо, давно ждала. Но ты врешь, что искал труп Степана. Он был тебе живой нужен, а мертвый разве что воронам да колонкам, может, и медведь позарится на такую пропадлину.

– Вот те крест, – перекрестился Баулин.

– Ладно, не божись, мне ить все равно, нашли – не нашли. Главное – одним бандитом стало меньше в тайге. Что пожаловал? По глазам вижу, что есть дело.

– Так вот, Груня, человек я холостой, выходи за меня замуж. Как-никак, пристав, – без обиняков предложил Баулин.

– Один думал иль кто помогал? От одного злодея избавилась, а теперь ты?

– Это я-то злодей?

– Да, господин Баулин, вы одного поля ягода со Степаном. Оба звери. Но ты еще страшней. Ведь я все знаю. Иди в другом месте поищи себе бабу. Может, какая дура и полюбит.

Баулин вспыхнул. Вскочил, грохнул саблей о пол.

– Меня гнать, меня оскорблять! Ну я это тебе припомню!

Пулей вылетел из дому, вскочил на коня и с казаками ускакал в сторону Кавалерова.

Груня устало вздохнула. Сватовство пристава комом застряло в горле.

А потом узнали мужики-вдовцы, что Груня осталась «золотой вдовой», и пошли свататься один за другим. Этих Груня не гнала, лишь с горькой усмешкой говорила:

– Не ходите вы ко мне, люди, ради бога. Ни за кого я замуж не пойду, а если пойду, то за любимого.

Но любимый к ней не шел. Да и был ли он любимым, может быть, просто Груня все придумала? Как-то на улице она встретила Федьку, остановила и с улыбкой спросила:

– Чего не заходишь? Парни-недоноски вона сватаются, не прозевать бы тебе. Возьму и выйду за кого-нибудь из них.

– Да недосуг все, – отвел в сторону глаза Федька от запавших глаз Груни.

– Приезжал Баулин, слыхал? Он заверил, что моего в тайге кто-то хлопнул. Хлопнули – это точно. Но кто?

– А ты знаешь, у меня есть думка, что Степана придушил Черный Дьявол. Прознал я от кое-кого, что Безродный пошел по моим следам. Хотели упредить меня мужики, но не поспели, не нашли сразу. А потом мы зашли в такую глушь, что отыскать было трудно.

– Может быть, и так. Безродный даже во сне боялся Шарика. Теперь я свободна. Ну что молчишь? Измаялась и люблю я тебя, Федя.

– Любишь? – удивился Федор. – М-да. Но чую, невеста не по моим зубам. А потом, как же это, ведь ты была женой убийцы, теперь буду я. Нет, не могу я с тобой жить. Думал я об этом, душа не приемлет.

– Но ведь я помню твои слова, когда ты кормил Шарика, много хорошего тогда говорил…

– Ты все слышала?

– Да. И слезы твои у речки.

– Эх, Груня, любил я тебя, но ненависть к Безродному все застила. Если бы пришла ко мне при его жизни, ушли бы мы с тобой в тайгу. А ты все выжидала, боялась начать жизнь сначала. Ну женюсь я на тебе, а что скажут люди? На дармовщину, скажут, позарился. И правы будут, ведь все, что у тебя есть, нажито с крови людской.

– Тебя богатство беспокоит? Так я раздам людям, приду к тебе нищенкой. Возьмешь ли после этого? Начнём жить с мотыги.

– Начать жизнь с мотыги… Это хорошо ты сказала. Но не в том дело, Груняша. Не в том. Просто мне надо душой переболеть. А так, сразу… Нет, не могу. Не судьба, видно, нам жить с тобой вместе, – почти простонал Федька и погрустнел. – Душа не приемлет.

– Знать, не любил ты меня. Поигрался чуток в любовь и застыл. Прощай! Может, когда и пересекутся наши тропы, как это часто случается в жизни. Вот навяливаю себя тебе – баба, а ты парень. Будь счастлив!

Про отказ Федора жениться на Груне узнала деревня. Иные пожимали плечами, другие откровенно крутили пальцем у виска: мол, того, чокнулся, пропал мужик. Такую бабу не принял. От счастья своего отказался. И невдомек людям, что Федор не такого хотел счастья, где была бы сытость, деньги, а трудного, как мечталось раньше, тихого и, лучше всего, незаметного. Да и Груня в том виновата: не торопи она Федора, сам бы переболел, заново полюбил и пришел бы к ней. Но вот так, сразу… Нет, не смог мужик.

Груня распродала свое обширное хозяйство. Его купил тароватый купец из Владивостока, лысый, пронырливый, как хорек. Этот не пойдет убивать, но с людей десять шкур сдерет. Пожертвовала Груня на школу несколько тысяч, простила всем долги, хотя купчишка просил передать те долги по купчей ему. Но Груня отказала. Оседлала своего любимого Воронка, вскочила в седло, огрела коня плетью, гикнула и понеслась неведомо куда, только и крикнула людям:

– Прощайте! Не поминайте лихом!

Унесла свою душу, душу, непонятную для людей, неизведанную бабью душу-загадку. Да и где понять простому мужику Груню? Безродного ненавидела, Федьку любила, так и уехала, не растратив тепло своей души. А может быть, кто-то и обласкает, обогреет эту душу?

Глава седьмая

Тенета

1

Теплая осень разлилась над сопками, метелится жаркой листвой. Висит в небе по-летнему жаркое солнце. Теплая осень – осень-обманка. Вон на взлобке багульник расцвел. Торопыга, обманулся, подумал, что уже пришла весна, распустил свои нежно-лиловые бутоны и красуется, рад-радешенек. Да что багульник, вон и тополя обманулись, набухли на их ветках почки. Ну куда спешат? Всему свое время, каждому своя весна.

Груня присела на взлобок, отпустила Воронка пастись, трогала тонкими пальцами нежные бутоны багульника. Говорили здешние люди, что если уснуть в багульнике во время его цветения, то уже не проснешься. Нет! Груня отбросила цветы в сторону. Нет, она хочет жить, зачем же торопить смерть.

Воронок легко нес ее по таежному тракту, который был построен еще до основания Кавалерова купцом Тыщенко. Ладно построен. Проскочила деревню Сяхово, где она когда-то просила милостыню и где ее едва не порвал пес и не убила баба поленом. Все это уже в прошлом. Кошмарном прошлом. Теперь она, кажется, сбросила с себя липкие тенета, которые не давали вздохнуть, смело смотреть в глаза людям.

Легко, иноходью летел Воронок по тракту. Качалась в седле Груня, ехала навстречу неизвестному. Мечтала о новых встречах, о добрых друзьях. В том и сила человека, что он всегда жив мечтой, светлой, доброй мечтой. Вот и Груня мечтала, что там, за голубыми сопками, и живет ее голубая мечта. Где остановить бег коня, где начать вить новое гнездо?

Торопится к морю речка Голубая, пьет из этой речки хрустальную воду конь, размачивает в ней Груня сухарь. Хорошо! Одна, свободна! Упала на теплый берег, раскинула руки, будто хотела ими всю землю обнять, небо обласкать. А ласки-то у нее не занимать, ласка вся в ней. Снова в путь.

Деревушку Кавалерово искать не надо; о том, что она здесь, любому скажет скала, что высится над долиной, как печная труба.

Далеко видно эту скалу. Груне рассказывали, что первым под скалой поставил столб георгиевский кавалер, участник русско-японской войны Пополитов…

Он пришел сюда в 1907 году. За спиной болталась тощая котомка, на плече боевая винтовка. До этого он много дней ходил по рекам, искал для себя тихого пристанища, чтобы обосноваться подальше от сутолоки. Устал Пополитов от войны, от бунтов, от рева и крика людского. Остановился под скалой, что стражем стояла над широкой долиной, почесал затылок. Показалось ему, что скала крепко стоит на земле, взметнув свой шпиль в небо. Хорошо. Это подходило Пополитову.

Взошел Пополитов в гору, чтобы со скалы обозреть мир, в котором собирался жить. Да, здесь он будет жить. И лучше, если один. А весна уже полыхала в горах. Ахнул Пополитов. Перед ним лежала такая красота, что он даже онемел. Простор. Долина поросла тополями, орешником, вербами, а среди дубков светлые и широкие полянки, солнечные и зовущие. Здесь сбегались две речки – Голубая и Буянка. Они-то и образовали эту долину, за миллионы лет распилили эти сопки.

Мимо Пополитова в косом полете пролетели стрижи. Множество их жило в нишах, пещерах и пещерках скалы. Они цвиркали, трезвонили. Прямо райское песнопение. Вскинул кавалер винтовку и трижды выстрелил, разбудил тишину, дал салют будущему.

Сошел вниз, поклонился скале, как живому существу, обласкал взглядом, вырубил дубовый кол и забил его на месте будущей деревни. Застолбил место, другого искать не стоит.

В переселенческом управлении деревне дали название Кавалерово, в честь всех георгиевских кавалеров России. Пусть громковато, но место-то какое!

Всего два года прожил в тиши и одиночестве суровый солдат. Но там, где есть один человек, туда обязательно придет второй, затем третий. Пришли переселенцы, нарушили покой солдата, которого он так долго искал. Даже ездил просить уездное начальство, чтобы никого к нему не подселяли. Но тщетно…

Груня въехала в Кавалерово. Остановила коня у высоких расписных ворот. Здесь, как и везде, по воротам судят хозяина, а по квасу хозяйку. Работящий хозяин – и ворота слажены на загляденье. Умная, чистоплотная хозяйка, то и квас у нее сделан с талантом бабским.

Вышел хозяин. Молча открыл ворота, так же молча закрыл, когда Груня въехала. Заговорил:

– Эко, баба при оружье. Чего тя черти носят по тайге?

– Не черти, а судьба, – ответила Груня.

– Чья будешь-то? – сурово спросил Пополитов.

– Безродная, знавал такого купца?

– Знавал. Сволочной человек, убивец.

– Это мой муж был. Уторскали его в тайге. Не жалею. Рада, что стала свободной.

– Злые люди недолго живут на земле: аль люди убьют, аль зло задушит.

– Вы Пополитов? На вас тоже говорят, что вы злой человек.

– Не злой я, просто устал от люда. Нелюдим, то да. Все потому, как не вижу доброты в людях, запутался народ в тенетах, нет ему выхода. Запутался и я в людях. Не верю никому! Тоже плохо, а вот не верю – и баста. Разве я знаю, что на уме у соседа Карчевского? Нет. Может, он точит нож на меня?

– Да оставьте вы. Этим переселенцам не до ножей, хлеба бы поесть вдоволь. Может, мне ночевать у других?

– Нет, зачем же, ночуешь у меня. Места хватит. Не боись, Пополитов не зверь, худого тебе ничего не сделает.

Пили чай. Пополитов тихо говорил, будто вслух раздумывал:

– Колготится люд, суетится люд, а зачем? Придет час смерти – все к чертовой матери полетит. Мне бы хлеба чуток, мясного, рыбного – и провались все пропадом, разные бунты, свары. Один. Эко хорошо! Пойду в тайгу, пташечек послушаю, выйду на речку – ее говор впитаю. Никто меня не попрекает, никто не гонит, мол, давай деньгу, давай то, другое.

– А ты женись на мне, Иван Гурьянович, – усмехнулась Груня.

– Нет. Хороша ты баба, но обойдусь без такой красотули. Почнешь жилы-то тянуть, а мне то ни к чему. Да и молода ты супротив меня. А потом дикой я. Баб боюсь. Ить из-за бабы я стал нелюдимым. Ушел на войну, а моя баба спуталась с другим. Возвернулся, а мне на дверь показали. Тяжко. Потому не тревожь меня, не зови за собой.

– Не понимаю я вас. Я от одиночества волчицей вою. Ведь люди сроду живут парами да стаями. Человек тянется к человеку. Я жила среди людей, с мужем – и была одна. Может быть, ты из тех, каким был мой муж?

– Но, но, ты меня со своим гадом не равняй! – загремел Пополитов. – Я на войне наубивался. Сам-то сибиряк. С мальства охотник. Вот и щелкал врагов как белок. За то и к Георгию представили. За кровь людскую, значит, был этим отмечен. Радости мало. То не золото, а кровь людская переплавлена. Пойду я баню стоплю. С дороги ополоснешься…

Трусил Воронок по тропе. Когда чуял зверя, то чуть всхрапывал, прядал ушами, давал хозяйке знать об опасности. Груня сдергивала винчестер со спины, держала его на изогнутой руке. Так удобнее его приложить к плечу. Но все обходилось, звери уходили от человека с ружьем.

С трудом одолела Чертову лестницу, где Воронок чуть не сорвался. Поехали дальше. Ночевала в Антоновке. Но здесь уже не рассказывала, чья она и откуда. Хотя люди узнавали ее. Вот и Тарабанов, чего-то занесло его в Антоновку, стрельнул в нее глазами, сразу признал, что это баба Безродного. Ведь он был у Безродного однажды. Груня тоже узнала Тарабанова, но виду не подала. На его вопрос, мол, чья и откуда, она с усмешкой ответила:

– Царская дочь, объезжаю таежные деревни, прознаю про жизнь здешнего народа.

Одета Груня по-царски: в собольей шапочке, в куртке из самого дорогого сукна, но в брюках, по-мужицки, в сапогах лаковых. А сбруя! Разве можно с такой сбруей ездить по тайге? Всякий варнак позарится. Стремена серебряные, уздечка из золотой укладки, бляхи на переметных сумах и те из серебра. Премного рискует царская дочь.

Стегнул коня Карп Тарабанов и поскакал в Каменку. Чего он так туда заторопился? Посмотрела ему вслед Груня, прищурила глаз, будто прицелилась в спину, но не стала спешить. Напилась чаю у гостеприимных хохлов. Поехала дальше.

Цокают копыта по таежной дороге, плывет мимо тайга…

Ночевала на берегу Павловки. В забоке ухал филин. На сопке в любовной истоме ревел изюбр. Рыкнул тигр, затем раздался протяжный крик ревуна. Накликал на себя беду. Груня не спала. Подбрасывала сутунки в костер. А когда затихла тайга, то чуть вздремнула. Проспала восход солнца. Разбудил паромщик. Молча перевез.

Бежит Воронок, несет свою хозяйку, то ли к беде, то ли к радости. Груня настороже, что-то тяжко под сердцем. Винчестер держит на седле, да еще и на взводе, чтобы сразу же открыть пальбу, если кто нападет.

Скоро Каменка. Вон видны уже поля, стога на покосах, вдали, по берегу речки, ехали трое на конях. Воронок вынес Груню на пашню. Сбоку грохнул выстрел, второй, Груня ойкнула от боли, занемела нога. Воронок, ее верный Воронок сделал два прыжка и начал заваливаться набок. Груня вылетела из седла и покатилась по кошенине.

Брызнули искры из глаз, все заволокло туманом. Но в миг просветления она успела увидеть, что к ней бежали двое: один высокий, с бурой бородкой, второй маленький. Потеряла сознание…

Побратимы ехали с заездка. Они построили новый, чуть подальше от деревни. Видели всадника, затем услышали выстрелы, предсмертное ржание коня. Тронули коней и поскакали на выстрелы.

Двое наклонились над неизвестным. Шарили по карманам, затем начали срывать переметные сумы, снимать с коня седло, уздечку. Нагруженные, бросились к дубняку.

– Побратимы, так это же Тарабанов кого-то грабит! – крикнул Устин. Сильнее погнал коня. Сорвал с плеча винчестер, выстрелил.

Карп Тарабанов резко присел, бросил седло и, ковыляя, юркнул в чащу.

– Обходи, побратимы, не дадим убийцам уйти! Карп ранен! – кричал Устин, размахивая винчестером.

Из чащи загремели выстрелы. Это Тарабановы залегли за валежины и отстреливались. Завыли пули над головами, застонали в небе.

Побратимы дали залп по чаще, но пули срикошетили. Бросились в сопку, Устин, перебегая от дерева к дереву, заходил сбоку бандитам. Прыгнул за дубок. Грохнул выстрел – пуля, пущенная бандитами, сорвала кору с дуба и на излете чикнула по черепу Устина, сорвала картуз. Устин, будто его ударили дубинкой по голове, тут же сунулся в траву. Звон, туман и тишина…

Видели побратимы, как упал Устин. Журавушка было бросился к нему, но рой пуль повернул его обратно. Гремели выстрелы, качались горы.

В деревне заслышали частые выстрелы. Один-два – это обычное дело: может быть, охотник добывает зверя. А в тайге стоял сплошной грохот. Знать, беда!

Впереди летел на своем Филине Степан Бережнов, следом его братия. Спешились, трусцой побежали на выстрелы.

Петр Лагутин лежал за валежиной и пускал одну пулю за другой в чащу. Тарабановы не давали ему подняться. К Лагутину подполз Бережнов. Спросил:

– Кто отстреливается? Хунхузы?

– Они, но только из нашей деревни – Тарабановы. Похоже, Устина убили, вон того парня тоже, – кивнул Петр на Груню.

Степан Бережнов поднялся из-за колодины, закричал:

– Карп, а ну не стреляй! Не стреляй, Иуда! Сдавайся! – выматерился так, что мужики рты поразевали – они стояли за стогом сена.

Первым, опираясь на винтовку, вышел Карп, за ним выскочил колонком Зоська, бросили оружие и подняли руки.

– Побратимы, забирайте Устина и того парня, везите в деревню, может, еще живы, к бабе Кате сразу же, – приказал Бережнов, но даже не посмотрел на сына. Они были снова в большой ссоре…

На Масленку побратимы вернулись с охоты. Узнали, что убит Макар Булавин, что его убил Безродный. Устин, горячий, вскочил на Игреньку и поскакал к Рачкину. Рассказал о приходе Безродного к Булавину, угрозах и сделал вывод, кто убийца.

– Что, не веришь, так спроси любого из нашей братии. Спроси! – шумел Устин.

Но Рачкин не стал спрашивать. За две сотни золотом рассказал Бережнову, что к нему приезжал Устин, требовал начать новое следствие. Мол, хочет об этом написать бумагу в губернию.

И был шум великий. Бережнов собрал сход. На Петра и Романа за инакомыслие наложили епитимью: две тысячи поклонов и две недели поста. Устину же присудили двадцать розог и те же поклоны и пост. Устин тогда сказал:

– Отец, ты потворствуешь убийцам, ответь почему?

– А потому, щанок, что это не твоего ума дело! Сечь! Кто будет сечь?

– Я буду сечь! – рыкнул Карп Тарабанов.

– Хорошо, секите, но я не дамся, чтобы меня сек этот убийца. Не дамся! – С этими словами Устин выхватил револьвер – штука по тем временам дорогая, но купить ее было легко у контрабандистов.

Рядом с Устином встали побратимы, и в их руках тоже блеснули в полумраке молельни револьверы.

– М-да, а ить эти щанята уже поотрастили зубы. Взять их! Отобрать наганы!

– Кто тронется с места хоть на вершок, – прогудел Петр Лагутин, – мы почнем стрелять. Другим можно, так дозвольте и нам.

Курки взведены. В молельне гробовая тишина.

– Ты и в отца будешь стрелять, Устин? – тихо спросил Степан.

– Нет, но в тебя стрелят мои побратимы. Безродный убил Макара Булавина и лечился у нас, он же убивает корневщиков. Знать, и вы с ними убиваете.

– Хорошо, за дружность вашу прощаем розги тебе, Устин. Вон из молельни, здесь грешно потрясать оружием! – выгнал побратимов наставник. – Что нам с ними делать? Ить они не шуткуют. С этими парнями шутки плохи. Правы они.

Но дома он схватил за волосы Устина, смял, сдернул с колышка чересседельник и бил до тех пор, пока сам не задохнулся. Устин не вырывался, не кричал, а покорно переносил побои. Избитый, сплевывая кровь с губ, просипел:

– Бить в доме ты, тятя, горазд. Здесь не кулачный бой. Но даю тебе слово, что я выведу всех вас на чистую воду. Пусть люди посмотрят, кто есть ты и кто есть наша братия. Кого ты защищаешь и кого привечаешь?

– Будешь убит. Это я тебе говорю как отец и как… – Бережнов чуть замялся, назвать себя наставником не хотел, – как один из нашей братии…

Новый наставник братии Мартюшев в прошлом году заставил мужиков пристроить к дому Сонина лазарет: мол, наших надо когда-никогда лечить. Чтобы бабе Кате не метаться по деревне, сюда будем привозить больных и раненых, здесь и лечить.

– Едому для больных дадут родные. Да и бабе Кате пора платить деньгу за лечение. Вроде оклада выделим.

Раненых привезли побратимы. Правда, Журавушку при виде людской крови тошнило, но он удержался от рвоты. Только сказал бабе Кате:

– Я снял с него порты, ить нога ранена, а то оказалась баба.

– Баба тоже человек. Промывай рану Устину. Кожу сорвала пуля, скоро откроет глаза. Кость чуток тронута. На молодых все заживает быстрее. С этой я сама.

2

В деревне переполох. Снова Тарабанов натворил. Он шел и не смотрел на людей, тогда как его сын Зоська колонком зыркал на людей, будто принюхивался к чему-то своим тонким носом, хмыкал, дрожал.

Тарабаниха тигрицей бросилась на мужа, схватила его за бороду и давай трепать да приговаривать:

– Сколько раз тебе говорить, не трожь людей! Неймется! В люди стыдно выйти! Глаза людям показать! Хватит его защищать! Смерть! Смерть, убивцу! – закричала и забилась в жутком плаче.

Тарабановых ввели в молельню. Собрали совет. Позвали бабу Катю, чтобы перевязала Карпу ногу.

Все понимали, что хватит. От Тарабановых уже порядком натерпелись. Если и сейчас их не наказать, то быть большому бунту. Даже жена отказалась от мужа!

– Я первый раз требовал смерти убивцам, требую и сейчас, – поднялся Исак Лагутин. – Жив ли Устин? Хорошо, что жив, Карп четырежды поднимал руку на людей. Он сто раз ее еще поднимет. Смерть! Ежели сейчас совет не присудит смерть, то я его убью сам. И тебе, Степан Ляксеич, не поздоровится. Хватит! Сколько можно терпеть? Побратимы правы, что бунтуют. Я за них.

– Смерть!

– Смерть!

– Смерть!

– Ты, Василиса Тарабанова?

– Смерть! Но сына оставьте. Они с отцом открыли лавку в Спасске, пусть уходит туда с наших глаз. Отец забыл честь. Оба забыли бога. Отцу смерть, сына ослобоните.

– Будет так. Но ежели он вякнет где-то, что мы убили Карпа, то и ему смерть. Макар Сонин, запиши в свою летопись и эти деяния.

Макар Сонин записал, но не только эти деяния, он записал, что в смерти Макара Булавина виноват Степан Бережнов, записал и имя убийцы. «И восхотел Степан Алексеевич Бережнов затушить огонь, который уже полыхал по земле, всю братию научить говорить по его языку. Не быть тому, говорят супротив Устин, Петр, Роман, говорит противное вся братия. Скоро выборы в волостные, так все наши люди как един сказали, что не подадут свои голоса за такого волостного, что сделают все, чтобы убрать его и с наставников. Избрали Мартюшева, но всем хороводит Бережнов. Отхороводится. За Булавина несть Бережнову прощения, за Тарабанова тоже, шибко зол народ. Непонятно людям такое укрывательство…»

– За Зоську не бойтесь, он трус, ежели что, то я сама его порешу, перепилю горлянку пилой! – кричала растрепанная Тарабаниха…

В глухом логу тридцать винтовок нацелились в грудь Тарабанову. Грохнул залп, будто гром прокатился по чистому небу. Тарабанова бросило в пасть разверстой могилы. И тут же заскрежетали лопаты по гальке, забрасывали убийцу, как дохлую собаку, без гроба, без отпевания.

Степан Бережнов подозвал к себе Красильникова и Селедкина, сунул им по десятке, сказал:

– Ну, христопродавцы, скачите к Рачкину и скажите, что мы расстреляли в тайге Тарабанова. За что? Он знает за что.

– Но ежли ваши прознают, то ить нас убьют, ить сказано же было на тайной вечере, что никому ни слова? – затрусил Яшка.

– Не прознают. Пусть Рачкин поразомнется, а я проверю крепость своей братии. Ну, шуруйте!

– Но ить… – замычал Селивон.

– Дан сказ, сполняйте!

Рачкин прискакал на тройке. Степенно вошел в дом волостного, поклонился и пробасил:

– Жив ли наш волостной голова?

– Вашими молитвами, Гурьян Палыч.

– Тарабанова торскнули, – пристально посмотрел в глаза Бережному Рачкин. – Устин ранен. Бабу у себя раненую держите. А кто она? Может, беглая с каторги. Таких баб счас по всей России не счесть.

– Эта баба – жена купца Безродного, весьма уважаемого человека в наших краях. Стрелял ее кто-то под сопкой, ранили в ногу, коня убили. Похоже, хунхузы. А Тарабанова в глаза не видим вот уже вторую неделю.

– А ты знаешь, есть циркуляр, что Безродного убили беглые с каторги, будто бы Шишканов с Семеном Ковалем. Они же могли ранить и эту бабу.

– Все могло быть. Но Тарабанова дома нету. Зоська будто уехал в Спасск, а где сам, спроси у его бабы. Что, бежали эти каторжане?

– Будем ловить. Ты ить сам знаешь, как и почему они на каторге оказались. Знаешь и то, что Макара Булавина убил Безродный.

– Все знаю.

– Ладно, Степан Алексеевич, мы с тобой повились одной веревочкой, давай до конца будем вместе. Вы расстреляли Тарабанова?

– Нет, такой грех не могу взять на свою душу. Поспрошай народ. Может, кто и скажет как и чо.

Рачкин допросил всех сельчан, даже детей не обошел, но все отвечали, что не ведают, куда девался Тарабанов. Жена и дети Тарабанова давали те же ответы.

Вернулся к Бережнову.

– Ну, как прознал? – усмехнулся Бережнов.

– Нет.

– Тогда слушай, Тарабанова мы убили. Понял теперича, что у нас за народ. Даже дети и те не сказали правду. Почему? Потому, что праведно убили Тарабанова. И не только поэтому. Кто пойдет супротив моей воли – быть тому битому. И ты, коли брехнешь где об этом, будешь рядом с Тарабановым. За Тарабанова вот тебе сто рублей, больше не дам, но упрежу – ты в моей власти. Чуть сдвоедушничаешь – и смерть тебе.

– Боже мой, какой ты страшный человек! – отшатнулся Рачкин.

– Могу быть еще страшней, да пока не к месту. Пошли обмоем неприкаянную душу Карпа Тарабанова. Лежит он один-одинешенек, и никто его в молитвах не помянет, – жалобно, чуть слезливо заговорил Бережнов. – Вот така наша жисть. Бац, бац – и нету! И тебе нечем доказать, что мы хлопнули Тарабанова. Сто прокуроров ничего не докажут. Остальное тайга спрячет. Так-то, Гурьян Павлович. Пошли пить. Праведное дело всегда на Руси обмывалось.

Рачкин как-то боком пошел за Бережновым, осторожно обходил стулья, старался не греметь своей саблей. Он лишний раз убедился, насколько сильна эта братия и страшен ее наставник. Ужаснулся: ведь убьют и никто не узнает.

– Кто стрелял Тарабанова? – спросил Рачкин, когда выпили по жбану медовухи.

– На кого пал жребий, те и стреляли. Да и зачем вам знать? Меньше знаешь – голова не болит. И больше не пытай, спросят сверху, так и скажи, мол, сгинул в тайге.

– Я сына его спрошу.

– Пустое, он тоже не скажет, жить охота. Плевать ему теперича на отца, сам себе голова. Эх, детки, детки, все они ждут, когда мы окочуримся. И я ждал, – вздохнул Бережнов. – На том и мир стоит. Давай за дружбу, а Карпа не ищи. Грехов у него больше, чем у Жучки блох. Почали.

– Скажи, Степан Алексеевич, только честно, случись, твой сын пошел бы против тебя, что бы ты сделал?

– Он уже идет против меня, но ничего сделать не могу, ибо он прав, правду ищет.

– А если я предам тебя, если раскрою тайны вашей братии?

– Тебе свинцом глотку залью.

– Слушай, а ить Безродный супротив тебя – пичуга.

– Не пичуга, а мошка, гнус, не боле. Почему я служу вам? Чтобы иметь две власти. Царь опустил вожжи, дал нам продых. Не боись, ежели мы наберем силу, а мы ее наберем, то и царю дадим под зад. Власть царя – власть антихриста. Вот говорю тебе это и не боюсь, вякнешь кому – сгинешь. Пей, однова человек живет, про тот свет мы не знаем.

– Слушай, Степан Алексеевич, ты веришь в бога?

– Заковыристый вопросик. Верю ли? Макар перестал верить – что из этого вышло? Остался к концу жизни один. Брошу я верить – отринут меня наши. А без власти я не могу. Чтобы властвовать – надо верить, не веришь, а верь. В моем деле все хорошо, что работает на меня. Даже пристав Рачкин. Безродный – дурак, он боялся пристава Баулина, а ты будешь бояться меня. Я зацепил тебя на крючок. Мой ты по гроб жизни. Пей!

– Страшный ты вожак своей стаи, пострашней будешь Черного Дьявола.

– Все мы дьяволы, а ежели будем ангелами, каким был Макар Булавин, то вмиг стопчут. Только дьявол может верховодить людом. Ангелы для молитвы хороши, а для дела – пустые души. Дьяволов мы чаще можем видеть подле себя, а вот ангелов редко. Таким был Макар Булавин, теперича покажи мне другого. Не можешь? То-то. Пей. Так и уговоримся, что бы там ни пришло свыше, что бы тебе ни сказали доглядчики твои, как Красильников и Селедкин, ты должен оповещать меня. Эти хлюсты работают ладно: тебе и мне доносят. Ха-ха-ха! Кого захотел совести, Степана Бережнова! Безродный хотел построить мраморный дворец в тайге, Тарабанов – стать купцом и отринуться от нас, рвется в богатеи Андрей Силов. Дураки они. Не с того конца ниточку тянут. Я хочу быть царем этого края. Внял? А ты будешь стоять у меня на часах.

– Погоди, погоди, да ты ошалел! – возмутился Рачкин.

– Поздно теперича кричать о крамоле. Ты заодно со мной. Счас я буду стягивать сюда своих братьев и сестер, большевики сделают заварушку, а мы под шумок с помощью кое-кого и оттяпаем этот кусочек земли и поставим свою староверию. Внял?

– Эк, куда тебя хватило.

– Куда надо. Пей. Но помни, что ежели хоть одно слово вырвется из твоего рта – смерть! Везде и всюду трынди, что Бережнов верный слуга царя и отечества. Пей! – уже по-царски приказал Бережнов Рачкину. – Пей, в новом государстве я сделаю тебя виночерпием. Верить тебе можно.

Пил Рачкин, а на душе холодок, под сердцем страх.

В деревне гнетущая тишина. У каждого на душе камень. Своего убили как-никак, хоть и вражина, кровоядец.

Исак Ксенофонтович Лагутин, словно бы оправдываясь, говорил:

– Тарабанов стал похож на медведя-людоеда. Таких медведей надо сразу убивать. Им нет места на земле. Ты, Журавушка, не нудись, пал жребий на тебя, знать, судьба. Не от беса то, а от бога. Праведно убили.

– Но бывает и от беса, – заговорил Алексей Сонин. Он тоже стрелял в Тарабанова.

Пришла ночь, хмарная, ветреная. А с ночью сны. Роман, как наяву, видел жуткую картину расстрела. Карп Тарабанов молил своих, ползал на коленях, на животе, клялся, божился, землю ел, что больше никого не тронет. Журавушка, как и все, кому выпал жребий стрелять в убийцу, медленно поднимал винтовку, жал на спуск, но выстрела не было. Тарабанов, косматый, глаза вылезли из орбит, все полз и полз к нему. Орал: «Не стреляйте! Все деньги, что нажил грабежом, отдам братии! Ослобоните!» «Бог тебя ослобонит», – крестил Тарабанова Журавушка и все давил и давил на спусковой крючок. Вроде как и не было выстрела, но Тарабанов упал, тридцать пуль изрешетили его грудь, со спины летели тряпки, будто Тарабанов был набит тряпками. На мужа бросилась Тарабаниха: он застрял в могиле, и она пинала его, толкала в могилу.

Устин открыл глаза. Ровный свет семилинейной лампы освещал лазарет. Круто повернул голову, резкая боль враз затмила глаза. Лежал, старался не двигаться. Боль прошла. Услышал шепот:

– Устин, спаситель мой, ты шибко не двигайся. У тебя ранена голова.

Медленно повернулся на шепот, увидел женщину с глазами испуганной косули, она высоко сидела на подушках.

– Ты кто? Но ведь мы видели парня, а ты…

– Видели парня, а оказалась баба. Откуда? Я жена Безродного. Знавали ли такого?

Устин резко дернулся, что-то крикнул и тут же потерял сознание. Очнулся от того, что кто-то смачивал его губы водой. Увидел Груню, хотел оттолкнуть ее от себя, но был слаб, и руки ему не повиновались, прошипел:

– Уйди от меня, кровоядица! Убийцы! Будьте вы прокляты!

– Ты погоди ругать меня. Убийцей был Безродный, а не я.

– Все вы одного поля ягода.

– Тихо, баба Катя идет, попрыгаю на свою койку.

Баба Катя тронула рукой горячий лоб Устина, поправила одеяло на Груне, сотворила молитву, прошептала:

– Эх-хе, все в этой жизни перепуталось. Безродный убивал людей, а бабу Безродного стрелял Тарабанов. Отстрелялся, брандахлыст. Кипеть ему в смоле, гореть в геенне огненной. Ничего, эти дней через пяток засмеются. Аминь.

Ушла, позевывая, спать.

– Зря ты клянешь меня, – снова подсела к Устину Груня. – Баба Катя много рассказывала о тебе. И у тебя не сладка жизнь, как была не сладкой и у меня.

– Где Безродный?

– Сгинул в тайге. Федька Козин намекал, что его придушил Черный Дьявол. Знал ли таких?

– Знаю и Федора, знаю и Черного Дьявола тож. Безродный убил Макара Булавина, а пес жил у него. Потом пес ушел в тайгу.

Груня долго рассказывала про свою тяжкую жизнь, но ее рассказ прервала баба Катя. Она бесшумно вошла, зашептала:

– Оклемались, полуношничаете? А ну спать. Тебе, Устин, особливо надо много спать, чтобыть мозга встали на месте. Зашибла их пуля-то. На чуток бы ниже, давно бы отпели тебя и соборовали. Смерть не так уж зла, как думают об ней люди, восхотела и пощадила. Спите.

Устин уснул сразу же, но Груня еще долго ворочалась: болела нога, ныло под сердцем. Смотрела на четкий профиль Устина, на заостренный нос, на кудри, что разметались по подушке, на русую бородку, которая завилась в мелкие колечки. Смелый парнище, под пулю пошел, чтобы спасти Груню.

Устин много спал. Не знала Груня, что баба Катя поила его отваром маковых головок, чтобы он меньше ворочался, а больше спал. Так быстрее «болесть» пройдет. Груня подолгу ждала, когда он проснется, чтобы продолжить свой жутковатый рассказ про себя, про сельчан и Безродного. А когда нога поджила, она сама кормила Устина, умывала его, расчесывала. Устин стеснялся, гнал от себя Груню, просил бабу Катю, чтобы она все сама делала.

– Ну чего ты меня шарахаешься? Ить я для тебя посестрима и не больше. Вон твои побратимы идут, они побратимы, а почему я не могу быть посестримой? Так чего же сестры-то бояться?

После пяти дней мучительного лежания Устин встал. Голова пошла кругом, чуть не упал, но его подхватила Груня. Нежно обняла и посадила на кровать.

– Не спеши, привык лежать, привыкай и стоять, – говорила она Устину, как малышу.

– Ой, Грунька, иди ты к черту! Да не обнимай же, сердце заходит, – отталкивал Устин Груню. – Господи, откуда ты свалилась на мою голову? – стонал Устин. Вдруг обнял Груню, начал целовать в губы, щеки, тыкался губами как слепой кутенок. Груня прижала его к груди и жадно впилась в сочные губы Устина.

Баба Катя заглянула, тихо ойкнула, осторожно закрыла дверь. Перекрестилась, шумно затопала, кашлянула, затем вошла.

Груня и Устин сидели рядом, тяжело дышали, прятали глаза от бабы Кати.

– Ну вот ты уже и встал, Устинушка. Недельку пролежишь и тогда ходи куда хочешь. А тебе, Груша, можно и уходить из моего лазарета. Присудили мы тебе постой у бабы Уляши. Ты одна, она одна, вот и поживешь, пока совсем не оклемаешься. У бабы Уляши тишь и благодать. А в тиши-то завсегда душа быстрее покой находит. Люд оттого и стареет, что в вечной суете пребывает. Поправишь душу-то и почапаешь дальше своей дороженькой. Наши отобрали тебе лучшего иноходца у Тарабановых, понесет он тебя в дальние земли. Может, там и ждет тебя Бова-царевич, которого полюбишь, душу вылечишь. Аминь. Собирайся. Деньги твои у меня в надзоре все мы пересчитали с Макаром, он записал в свою летопись, что денег при тебе было десять тысяч ассигнациями да пять тысяч золотом. Наряд твой и разные штучки – револьверт, винчестер, патроны – все в целости.

Ушла Груня. Неделю еще пролежал Устин у бабы Кати и ушел домой, нежно поцеловав любимую лекарку. Баба Катя усмехнулась, сказала:

– И где ты только научился целоваться? Ну, ну иди с богом. Здоров, можешь уходить на охоту.

Отец, распьянющий, стоял посредине горницы со жбаном медовухи, холщовая рубаха была распоясана – грех, ворот расстегнут – второй грех, борода всклокочена, волосы на голове спутаны, перед ним на карачках ползал Рачкин. Степан Бережнов говорил хрипло и властно:

– Молодец, хорошо целуешь мои ноги. Будя! Щекотно, вот тебе рупь за радение, за уважение персоны царской. Пей! Устин, здоров! Проходи, прости, что не добежал до тебя, все недосуг. Ты будешь моим престолонаследником. Пей! В твои годы царь Петр уже стрельцов вешал, инакомыслящим рубил главы, ворочал всей Расеей. Бери жбан и пей! Рачкин, целуй ноги престолонаследнику!

– Ты что, тятя, трекнулся? Какой ты царь, какой я престолонаследник? Где же твое царство-то?

– Молчать, щанок! Задушу, убью, как царь Иоан убил своего сына Иоана! Молчать! Виночерпий, вина!

Рачкин пополз к туеску с медовухой, зачерпнул ковш и также на коленях поднес «царю» медовуху.

– Пей, Устин! Слухай, я замыслил большое дело, хочу стать царем в тайге. Как? Есть слух, что будет война, а мы под шумок и сделаем здесь переворот. Ты, вся наша братия, та братия, что живет поодаль, – все соберутся сюда, и дадим бой врагам. Власть захватим.

– Ты, тятя, или от медовухи ошалел, или просто турусишь, будто во сне. Где же твоя армия?

– Ты, ты перечить мне, говорить такое царю? – задохнулся от гнева Бережнов, замахнулся ковшом на Устина, но поскользнулся и упал на пол. Тут же захрапел пьяным сном.

Рядом заснул и Рачкин.

– Мама, что это с ним творится?

– То и творится, что пьют с этим Рачкиным, пока не упадут на карачки, вторую неделю, да все гудят про новое царство. Очумел старик! – махнула рукой на пьяного мужа Меланья.

Утром Устин спросил отца:

– Ты что, тятя, ума решился, такое городишь, что царь, новое царство?

– Да так уж, сам не знаю, что со мной. Блажить стал, а тут еще этот Рачкин, над коим хочется покуражиться. Забудь, все то шутка.

3

В доме бабы Уляши светло, спокойно, чисто. Иногда эту тишину нарушает скрипом сверчок, которого баба Уляша очень любила. Если он подолгу молчал, то она сокрушалась: не заболел ли, не застудился ли. Надо, мол, печь протопить для певуна. И все посматривала на Груню, нога у той почти не болела, но она еще чуть прихрамывала. И похоже, не торопилась уезжать: хорошо заплатила за постой, почти на год вперед, наняла работника, который ходил за ее конем, возил бабе Уляше дрова.

А когда баба Уляша узнала, что ей и ехать-то некуда, бросилась к наставнику Мартюшеву, чтобы он разрешил мирской жить в этой деревне. Но Мартюшев сурово ответил:

– Это надо решать со Степаном Алексеевичем, как скажет он, так и будет. Он голова, а не я. И мирских мы отродясь у себя под боком не держали, тайну нашей братии могут выдать. Пусть пока живет, а потом посмотрим.

Примечала баба Уляша, что Груня кого-то все ждет, подолгу стоит у окна и смотрит на улицу.

Пришла баба Катя проведать свою болящую, в разговоре и спросила:

– А приходил ли Устин? Нет? Вот варнак, та за ним ухаживала, а он и глаз не кажет. Погоди ужо, я ему кудри-то расчешу!

Груня зарделась, начала мять конец платка, потупилась.

– И чего дичится? Ить скоро на охоту уйдет, хоть бы посмотрел на свою посестриму, как она расцвела под боком бабы Уляши. Женить его отец собирается, нашу Саломку сватают. А чо, моя дочка хорошей будет Устину парой. Но чтой-то Устин не больно привечает Саломку. Ан зря. Девка – огонь. Работящая, хозяйка на все руки: и ткать, и вязать, и шить, и приласкать, и приголубить может. Не то что некоторые девки – ленивы, сердца их ласка обошла. М-да! Полюби Устин Саломку, лучшего зятя и хотеть не надо, – говорила и говорила баба Катя, а сама вприщур посматривала на Груню. А Груня то бледнела, то краснела, не смела глаз поднять на добрую лекарку.

– А ежели другую полюбит Устин, то и здесь я перечить не стану. Любовь – дело тонкое. Я ить в молодости тоже любила одного парня…

– А я прожила одна вековушкой? Все пото, что любовь тому помехой. Полюбила, а он мне изменил. Ушла в скит, постриглась в монашки, потом с вами ушла. Монашеское дело вышло не по мне. К людям потянуло. Да и потом раскольники-поповцы недалеко от никониан ушли. Наши чище. Жисть прошла, просидела я будто в глубоком колодце и не знамо про что. Ты, Груня, случай чего, никого не слухай, а любись.

– То так, верно говоришь, баба Уляша, любиться надо, пока есть в душе та любовь. Ну я пошла. Устина-то шугну сюда. Взял моду свою посестриму не проведать. Отец тоже его хорош – ни разу к сыну не пришел. Ну я их погоняю, придет срок.

Ушла баба Катя. Баба Уляша села прясть. Жужжала самопряха, вилась тонкая шерстяная нить. От шмелиного пения самопряхи Груня задремала. Но сквозь сон слышала, как кто-то робко поднялся по ступенькам крыльца, долго и старательно вытирал ноги, затем тихо открыл дверь. Устин помолился на иконы, сказал:

– Здорово живете!

– Как бог подаст, так и живем. Проходи Христа ради в горницу, не стой у порога, чать, не чужак. Чего не заходил, аль забыл к нам тропинку?

– Да все с тятькой воюю, гоняет всех, царем себя величает, смех и горе.

– А ты над отцом не смейся, грешно. Груша, примай гостя. Я пока в погребок сбегаю, солонинки принесу, медовушки, вот и повечеряем.

Груня старалась быть спокойной, но сердце часто-часто стучало, перехватывало дыхание. Остановилась в проеме двери. Щеки пылали огнем, затрепетали тонкие ноздри, руки мелко перебирали бахрому занавески. Ласковые, зовущие глаза Устина пугали Груню.

– Ну чего затревожилась? Просто недосуг было. Вот пришел, – проворчал Устин. Прошел к столу, сел, зажал руки в коленях.

– С чего ты взял, что я тревожилась? Просто скучновато с бабой Уляшей. Да и привыкла я к вам, побратимам. А к тебе и того больше.

– Нельзя нам часто бегать сюда, глаза своим мозолить. Мало ли что скажут…

– Но ведь вы сами назвали меня посестримой, да и я того хотела. Пошто же нельзя забежать к посестриме?

– Оно-то и можно. Но ить… – замялся Устин.

Груня сжалась, будто ее хотел ударить Устин. Так же мялся Федор Козин, когда Груня спросила его прямо: «Если люба, пошто не идешь за меня?» В эти минуты Груня поняла причину: ведь она была уже замужем. И ехали-то ее сватать больше вдовцы или парни-недомерки. Не только душой, но и разумом поняла, какая пропасть лежит между ней и Устином.

Прошла, села на лавку, устало спросила:

– Когда уходите на охоту? Завтра? Хорошей вам охоты. Только не сторонись меня, вам я зла не желаю. Не бойся, никого я привораживать не буду. Вот отдохну и поеду дальше. Куда? В город, подальше от злых глаз, от наговоров.

Вдруг поднялась, обняла голову Устина и поцеловала в золотые кудряшки.

Громко топая по ступенькам крыльца, шла из погребка баба Уляша. Вошла и тихо засмеялась, будто серебро рассыпала по полу.

– Ахти меня, старую, как это я недоглядела, что вы молоды да красивищи. Посидите еще чуток, я сбегаю к бабе Кате взять живительной травки, чтой-то в грудях стало покалывать. Как-никак восьмой десяток разменяла. Сердце начало скрипеть, чуток надыть смазать. Счас возвернусь.

Бежала, пурхалась в снегу. Влетела в дом и с порога закричала:

– Катерина, а ить быть беде! Сгинут! Надо чтой-то делать.

– Эко полошишь народ-то, – заворчала баба Катя. – С чего ты взяла, что они сгинут? Милуются? Эко диво. Ить они пять ден вместе прожили, а потом она ему посестрима, ухаживала как за дитем малым. Не боись, Уляша, не сгинут, не слюбятся. Не понимаешь ты тонкостей душ человеческих, не знаешь ты Устина. Он горд, никогда не женится на мужней бабе, даже если и будет до безума любить Груню. Может впасть в позор, но на то надо время, большое время, чтобы Устин во всем разобрался. А того времени не будет у них: Степан Алексеевич сказал, что, мол, еще недельку поживет Груня и пора ей уезжать, мол, не случился бы блуд.

– Это как же уезжать? Ить она мне стала дочерью. Ить я даже сверчка своего придушила, чтобы ей не мешал спать. А? Вы ополоумели! Ежли что, то я с ней поеду. Я одна, она одна – будет двое. За Грушу я любому хрип вырву.

– С тебя станется, такая же заполошная, как и Устин, твой любимец. Оба вы друг друга стоите. Так слушай, если это судьба, то мельничное колесо руками не остановишь, надо речку отвести. Ежли у них случится любовь, то я на дороге не встану. Не хочу, чтобы такая же судьба была у Саломки, какую мне бог послал. Хочу, чтобы Устин с любовью шел к Саломке. Знаю, что Степан и Алексей будут супротив, но и мы не без зубов. Иди. Говорить мы все мастаки, а вот молчать и переносить беду не научились.

– Уж ты-то научилась, немало горя хлебнула от Алешки.

– А чего вопеть на всю улицу? Иди и помалкивай, нос свой не суй, могут дверью защемить…

– Я ить не девка, Устин, а баба. Знаю что и почем. Я тоже не без гордыни. Никому навяливать себя не буду. Любила Федора Козина, хоть и осталась болячка под сердцем. Чтобы второго полюбить, надо заживить ту болячку. Ты мне люб, как брат, потому как у меня брата не было, люб как спаситель. Все вы трое любы. Вместе стонали, вместе болью исходили. На том и души сроднились. Милостыни я от судьбы не жду. Буду сама с ней воевать.

Солнце вырвалось из-за туч, плеснуло на плечи Устина сноп лучей и снова ушло за тучку.

– У вас же свою судьбу испытывать не буду. Страшен был Безродный, страшен… Шепнула мне баба Уляша, что будто ваши расстреляли Тарабанова, он стрелял в меня. Варначил, как и Безродный.

– Ты об этом молчи. Это страшная тайна, кто ее выдаст – смерть. Здесь ни отец сына, ни муж жену не пощадят, – остановил Груню Устин.

– Буду молчать, потому что убили бандита. Праведно убили.

– У нас могут убить и неправедно. С нами еще вошкаются, мол, молоды, задиристы, а будь кто другой на нашем месте, давно бы уханькали. Ну я пошел. Буду собираться. Если что, то шли весточку о себе. Не забывай нас.

Устин круто повернулся, чуть не сбил с ног бабу Уляшу.

– Ты куда, пострел?

– Домой. До встречи, баба Уляша. Кабашка тебе привезу.

– Чего это он убежал?

– А чего ему рассиживаться-то? Поговорили, и хватит. Добрющий он, тянется ко мне, а в душе соринка, которая не дает хорошо осмотреться. Да и сгубить его можно, ежли начать миловать и ласкать. Мы ведь, бабы, лаской черта можем за море увести, а не то что парня.

– То так, хоша я ласки не видала за свой век. Но другое повидала, как многих поломала любовь и нелюбовь. Наши ведь любви не признают, могут оженить красавца на горбунье аль хромого на красавице. Один в радости и гордости пребывает, мол, вота какая у меня красавица, а она стоном исходит, ежли по молодости на себя руки не наложит, так и будет маяться. Устин малек, откель ему понять, что ежли баба хватила горького до слез, то нет и не будет лучшей бабы во всей жизни, ежли ей солнышко подсветит, милый приласкает. Не жисть, а малина.

– Не трогай Устина. Пусть его судьба рассудит, хоть и судья она порой жестокая.

Перед выходом Устина на охоту баба Уляша встретила его, отвела в сторонку, тихо заговорила:

– Кланяется она тебе. Ликом стала черна. Страшная у нее доля. Забежал бы, приголубил?

– Не надо, баба Уляша. Я тоже стал душой черен, но не судьба. А потом наши ее просто-напросто могут убрать, если прознают что-то. Пусть живет. Может, где-то и пересекутся наши тропки.

– Ты прав, с нашей братией не шутят. Тебе наречена Саломка. Знать, быть тому!

– Может, быть тому, Саломка в том не виновата. Осенью женить нас будут, сразу всех трех. Отбегали побратимы, – горько усмехнулся Устин, поправил седло, крикнул: – Трогай, Петьша! Будя воду в ступе толочь! Трогай!

– Что передать Груше-то?

– Передай, что люба как посестрима, что пусть уезжает отсюда. Может запутаться в наших тенетах и погибнуть.

– Ты стал злым, Устин! Я хочу ее перекрестить в нашу веру.

– Еще одной вдовой будет больше в деревне, а дед Сонин будет крадучись туда бегать. Нет, не вздумай, не толкай Грушу головой в наши тенета. Нет! – закричал Устин.

– Ты злюка! Ты становишься таким же, как твой отец, – замахала руками на Устина баба Уляша.

– Кланяйся в ноги Груше, упроси уехать.

– Я с ней поеду.

– Тогда еще лучше, хоть весть подашь где и как. Поехали!

Не понять бабу Уляшу, неужели она хотела женить Устина на Груне? А может быть, заметила, что здесь большая любовь, и решила за нее бороться? Груне сказала другое:

– Велел ждать, не скучать.

Груня усмехнулась, ответила:

– Оставь, мама Уляша, я те не девка, пустое все это. Буду собираться и тоже трогать.

– Я поеду с тобой. Но чуток подождем. Холодно. Успеем.

– Мама Уляша, как я рада, господи, мама Уляша, поехали! – Груня начала кружить бабу Уляшу, целовать, обнимать. – Вдвоем не пропадем. Но отпустят ли тебя ваши?

– Отпустят. Баба Уляша уже свое отжила. А чуть чо, так я их не спрошу, у нас с тобой две винтовки, отстреляемся.

Снова, как несколько лет назад, над постаревшей зимовьюшкой курился барашковый дымок, метался на ветру. И снова они вчетвером. Пришел Арсе на охоту. Зимой Федор Силов не ищет камни, значит, Арсе свободен. Свободен он и в другом смысле – не тревожат его больше старообрядцы. Да и за что тревожить? Побратимы принесли весть, что убит Тарабанов, что сгинул другой бандит – Безродный. На это Арсе сказал:

– Хорошо, земля стала чистой.

Устин возразил:

– Далеко до того, чтобы стать ей чистой.

Арсе рассказал, что они в этом году нашли много рудных точек. Ванин хорошо заплатил за работу. Арсе стал как купец.

– Но зачем Арсе быть купцом? Арсе все деньги отдал бедным.

– Доброхоты сейчас опасны, – усмехнулся Устин.

– Только дурак может так подумать. Умный – нет.

– Ты прав, Арсе, именно миром-то и правят дураки, умные горбы гнут. Рачкин – власть, а он трус и дурак. Отец тоже умом трекнулся, возомнил себя царем.

– Когда в руках власть, нужна ли голова? – буркнул Петр.

– То так, царь может быть и дураком, за него другие додумают.

Снова вместе в том же зимовье, но все же что-то изменилось. Нет, не что-то, а кто-то. Устин. Он часами мог молчать, о чем-то тяжко думать. Побратимы знали, о чем думает Устин, но молчали.

Шли дни, которые складывались в недели, а недели в месяцы, охотники удачно промышляли соболей, колонков. Но Устин становился отчужденным и даже злым. Первым сорвался Журавушка:

– Слушай, до каких пор мы будем нудиться вместе с тобой? Орешь на всех! Что тебе от нас надо?

– И верно, – поддержал Журавушку Петр, – будет нас мурыжить. Выкладывай, что у тебя там на душе?

– Боль на душе. Полюбил я Груню, – выпалил Устин и покраснел.

– Не ново, а при чем здесь мы? – шумел Журавушка.

– Да ни при чем. Просто тягостно мне. Будь она девкой, убежал бы с ней за сто сопок и стал бы жить в такой зимовьюшке, но ведь она была замужем.

– Любишь, как понимать – замужем, не замужем? Она баба свободная. Почему так плохо о ней подумал?

– Э, Арсе, – заговорил Журавушка, – у нас здесь куда путанее. Всякий мужик женится на непорочной девке. Но коль случится беда, он может запрячь ее в телегу, гонять по деревне и сечь кнутом. А потом может убить, может помиловать. До замужества наши девки должны быть чисты ако росинки. А тут баба – женись на такой и сразу убегай из деревни: засмеют, заплюют, душу загадят.

– Какой плохой люди, – заволновался Арсе. – Она же не думала, что его буду пропади? А потом он был плохой человек, все об этом знают.

– Так зачем же она шла за плохого человека? – проворчал Петр.

– Кто может знать, плохой ты или хороший. Мы знаем, что хороший, а другие не знают. Тебе, Петька, мало думай, еще меньше говори. Устин, тебе надо уходить, брать ту бабу и бежать сюда.

– Нашел место, здесь прихлопнут как мышонка. Никуда ему нельзя уходить. А потом она баба. Э, чего тебе говорить, Арсе, ты не знаешь наших законов. Давайте спать. Еще три недельки – и домой. А там пусть сам Устин решает за себя. Аминь, – закончил Журавушка и тут же уснул.

– Тебе бежать надо, Устин. У меня много денег, все тебе отдам, – шептал Арсе. – Я один раз любил, второй раз не могу.

– Милый Арсе, разве в деньгах дело? Не понимаешь ты нас. А потом прошу тебя: меньше трынди о деньгах, прознают – убьют. Эх, какой же я трус! – стонал Устин.

Молод и робок Устин. Душой робок, сердцем молод. Боится он своей любви. Себя боится, что не сможет простить Груне. А чего же ей прощать? Она ни в чем не виновата. А не будет ли она чувствовать себя виноватой? А в чем же? Как все сложно…

Другое дело, если бы на Устина бросился медведь. Это проще, он зарезал бы его ножом, если бы не успел добить пулей. Он ссорится с отцом, хотя часто бывает бит. Он бросился под тарабановские пули, защищая неизвестного парня, которым оказалась Груня. В прошлом году он в одиночку добыл первого тигра. Добыл и ничуть не испугался. Просто знал, что пуля может убить любого, если послать ее в голову. Тигр, кабан, медведь – все просто. А здесь…

Зря метался Устин. Его отец уже все решил. Он пришел и сказал:

– Загостилась ты здесь, Аграфена Терентьевна, пора бы и честь знать, – посмотрел колючими глазами в глаза Груне. – Завтра еду в Спасск, могу проводить. А там садись на чугунку и кати, куда твоя душа восхочет.

– Припоздали вы немного, Степан Алексеевич, я уже собралась. Коня на неделе подкует мне Журавлев, и покачу.

– Я тоже с ней еду, так что прощевайте, Степан Ляксеич, – поклонилась баба Уляша.

– Скатертью дорожка, – криво усмехнулся Бережнов. – Но ты забыла исповедаться перед дальней дорогой. Да спросить нашу братию, отпустит ли она тебя?

– Хорошо, спрошу, ежели есть душа у нашей братии, то отпустит. Да и за дом бы мне надо заплатить, вам остается.

– Уплатим, за все уплатим.

На совете баба Уляша сказала:

– Груша моя дочь. Да, моя дочь, и от нее не отстану. Мы были одиноки, теперь вместе. Нам вдвоем и горе – не горе. Вы все детны, а я хоть под старость хочу Груне косы заплетать. Умру, будет кому глаза закрыть, чтобы стылыми не смотреть на суетливый мир.

Но эти слова не тронули людей. Совет решил не отпускать бабу Уляшу: убит Тарабанов, баба Уляша может показать его могилку. Был недавно совет, где Бережнов поставил братию в известность, что не искать надо землю обетованную, а брать ее силой, а это значит – ставить свое царство, где не было бы царей-антихристов. Для этого он, Бережнов, на будущий срок не будет волостным, даже наставником, а будет собирать под знамя раскола своих людей. Страшная тайна.

Баба Уляша на это сказала:

– Силой вам меня не удержать. Нужна смерть моя, то берите. А потом мне ваши тайны ни про ча. Придет срок, а он близок, чует мое сердце, вас же и задушат ваши тайны. В своей же крови и захлебнетесь. Аминь.

– Отпустить бы надо с богом старуху, – сказал Алексей Сонин.

– Я тоже так мыслю, что надо отпустить бабу Уляшу с богом, – подал голос Лагутин.

– Отпустить? Эко жалейку вы на себя напустили! Грядет такое время, что не до жалости будет. Мой сказ – не отпускать! – отрубил Бережнов.

– Поймите, люди, дочь к концу жизни обрела. Понимаете, дочь! Аль сердца у вас нету? Нету, тогда не обессудьте! – поклонилась совету баба Уляша и, гордая, ушла.

– Останься, мама Уляша, я найду место, потом тебя позову. Приедешь ко мне, и заживем. Денег нам хватит, пущу их в оборот. Я ведь как-никак жила с купцом, кое-чему научилась.

– Нет! Нет и нет, поеду с тобой. Урядника я упредила, мол, грозит наша братия меня смерти предать. Не боись, баба Уляша за себя постоит и за тебя тожить. Зверей била раньше, ажио шерсть с них летела. Счас обезножела, но руки в силе, да и глаза еще ладно видят.

– Но ведь снова драчка и война!

– А здесь без войны не прожить. Кто хочет порвать эти тенета, тот должен воевать. Смерти я не боюсь, пожила.

Затаился дом бабы Уляши, замер в тягостном предчувствии. Ждет день, два, три… И вот Степан Бережнов укатил в Спасск. Баба Уляша только этого и ждала. Послала Груню сгонять на Чалом в Ивайловку, чтобы она уговорила Хомина на его тройке докатить их до Спасска. Оттуда они на чугунке уедут во Владивосток, а может, еще куда. Хомин согласился. Когда Груня рассказала ему, что баба Уляша хочет бежать с ней, но ее не отпускают, захотел Хомин подставить ножку всесильному волостному. Да и тысяча рублей на дороге не валяется.

Пал морозный вечер. Чеканным диском повисла луна. Спит деревня. Но спит ли? Зорки глаза у старой охотницы бабы Уляши: вон из-за угла амбара высунулся ствол винтовки. Это Селивон Красильников и Яшка Селедкин, наушники Бережнова, стерегут бабу Уляшу. Совсем перестали ходить на охоту, тем и заняты, что досматривают за людьми.

Похрапывает Чалый, запряженный в легкую кошевку. Не видно его доглядчикам, а выйти на чистое место боятся. Баба Уляша может и пулю пустить, с нее станется. Спрятался ствол винтовки, проскрипел снег под ногами. Ушли двоедушники.

Из ворот вылетел Чалый, на галопе понес кошевку по улице. Забрехали собаки. Хлопнула калитка. Вслед грохнул выстрел, пуля с воем ушла в небо. Тонким голосом закричал Красильников:

– Убегли! Догоняйте! Убегла баба Уляша!

Но тихо в деревне, будто люди не слышали выстрела, крика Селивона, а затем и шепелявого крика Яшки:

– Эй, вштавайте, убегла баба Уляша! Вот шобаки, шпят!

Спит деревня, не слышит голосов двоедушников. Нет Бережнова. Это немой протест его делам, его думам. Рыкни он, то все бросились бы в погоню. Но сейчас тихо.

Позади две тени, позади два всадника, шибко гонят коней, палят вслед беглецам, вжикают пули, пушкают по снегу.

– Пропали мы, баба Уляша! Натворили беды!

– Не боись, доченька. На-ка погоняй коня, я осажу догоняльщиков. Гони, не боись!

Баба Уляша подняла винтовку. «Хрясь!» – рявкнула винтовка. Конь резко затормозил, всадник перелетел через его голову, сунулся в снег. Конь сделал прыжок, второй – упал. Еще раз грохнула винтовка бабы Уляши, второй конь подогнул ноги – покатился, вылетел из седла всадник и тоже улетел в снег.

– Ну вот и будя.

– Мама Уляша, ты в людей стреляла?

– Да что ты, Грушенька, за кого меня сочла, я всего лишь коней осадила, а люди живы. Вона уже суетятся на снегу.

Нет, Чалый – не Воронок, Чалый – запаленный конь, подсунул его Груне волостной: чего, мол, баба понимает в конях. Но все же добежал до Ивайловки, а когда его остановили около тройки Хомина, он тут же упал на снег, ломая оглобли, забился и сдох.

Начали перегружать узлы из кошевки в широкие розвальни. Кони не стояли на месте, грызли удила, рыли снег копытами. У Хомина лучшая тройка в долине. Серые рысаки в яблоках. Взяли с места и понесли. Теперь их не догнать любому скакуну. Ночь выиграли…

Утром загомонила деревня. Набросились на Яшку и Селивона, чего, мол, не подняли людей. Сами хотели взять? Теперь хромайте, считайте синяки. Фотей еще и поддал Яшке такого тумака, что тот перелетел через изгородь и плюхнулся в снег. Бросились в погоню. Двоедушников оставили дома. Не сказать, чтобы гнались шибко. Но все же погоняли коней.

На ярмарке шум и толкотня. Пар от кричащих ртов, ругань, разноязыкий говор.

Степан Бережнов и Алексей Сонин торговали пушниной, зерном, маслом, кетовой икрой. Алексей Сонин на глазах честного народа всучил молодому купцу тухлую икру. Сверху насыпал свежей, а внизу бочки – порченая. Здесь кто умнее, кто языкастее, тот в барыше. Видел, что брал, так чего же вопить, мол, обманули. Ради барыша даже старообрядец готов есть и пить с мирским купцом, была бы выгода, а потом на лбу не написано, кто он, кто ты. Да и грех-то легкий, грех отмолимый.

Около Алексея Сонина всегда народ, его соболя на загляденье. Он и зазывать мастак, орет на всю пушную ярмарку, хвалит свою пушнину. Да и купцы знают его соболей, колонков, из рук рвут.

Все распродал Сонин. Теперь можно и кутнуть. Бережнов среди своих строг, а на стороне не прочь пропустить стопарик спирта. Все нутро обжигает, но зато и в голову сразу бьет.

Сонин набил полную питаузу апельсинов – редкий фрукт в этих краях. Они пахли душисто, емко. Бережнов метнулся к Сонину.

– Где купил?

– Вона видишь дверь стеклянную, там тех пельсин возом бери. Почти задарма продают. Да погоди, давай забежим в кабачок, с морозца трахнем по стопке, а уж потом сбегаем за пельсинами. Не расхватают. Я заказал на тебя мешок. А торговки там, боже, ядрены да красивущи, страсть! Наши-то супротив них пигалицы, а те идут и храмустят, как репы, хрум-хрум.

Выпили по стакану спирта. Крякнули, подмигнули друг другу. Побежали за «пельсинами». Вошел Бережнов и оторопел: ковры, зеркала, тепло, уютно. Его окружили «торговки». Одна из девушек, этакая милая, ласковая чернявочка подбежала к Степану Бережнову, обняла его и начала целовать, Бережнов оттолкнул ее, проворчал:

– Ты чо, сдурела? Изыди, нечистая сила!

Но чернявочка снова бросилась на шею Бережнову, не отбиться. А Алексей Сонин уже уводил белокурую девчушку в номер.

– Ужли у вас тако продают пельсины-то?

– Так, так, дедушка, – смеялись продажные девки.

– Проходи с Галей, она те покажет, как они продаются.

Бережнов несмело пошел за Галей, она вела его за руку. В номере и правда на столе горка апельсинов, разные сладости. А чернявочка быстро сбросила с Бережнова шубу и снова впилась в его губы пиявкой. И закружилась голова у мужика. Совсем все пошло кругом, когда он выпил крепкой наливки. Все забыл: и бога, и свою суровую Меланью.

Жарки поцелуи чернявочки, туманны ее ласки…

Утром его встретил Сонин, противно хохотнул, вкрадчиво спросил:

– Вкусны ли пельсины-то?

– Прочь, сатано! Епитимью наложу, не отмолишься.

– Про себя не забудь. Ха-ха-ха! И не согрешил бы Адам с Евой, ежели бы бог не наложил таинство на райское яблоко, ежели бы не соблазнила его отведать змея-искусительница. В мире сем так: что запретно, на то и манит.

– Изыди! Господи, помилуй и отпусти мою душу на покаяние. Во всем ты, пес смердящий, виноват. Пять рублей золотом содрали. Убыток, во всем убыток: делу убыток, душе.

– Може, в остальном убыток, но душе прибавка. Коней и баб любить – богатому не быть. А меня не хули, не то обо всем расскажу Меланье, бороду-то выдерет. Моя уже привычна, а вот твоя прознает про блуд впервой. Да и братия наша не пожалует.

– Сатано! Дьявол! Срамник! Грех на тебя падет, соблазнил ты! – кричал Бережнов, топая по снегу валенками с дивной росписью.

До вечера торговал Бережнов, торговал вяло. Перед глазами стояла та чернявая хохотушка. От воспоминаний теплело под сердцем. Красивей поди будет девы Марии. Она все рассказала Степану о себе: переселенка, родители по приезде померли, стала нищенкой, потом попала в этот дом. Просила:

– Возьми меня к себе. Буду ноги мыть и воду опосля пить. Люб ты мне. Оба в силе, оба в красоте. За одну твою бородищу пошла бы в ад.

– Да ить ты моложе меня на двадцать пять годов?

– Я молода, а ты сильный, потянули бы одну упряжь. Возьми! Перекрещусь в вашу веру. Наряжусь в цветастый сарафан, миловать буду, целовать буду.

И заметался Степан, как волк, пойманный в капкан. Никто никогда так его не миловал, не ласкал. Меланья, та и целует-то, молитву сотворя, будто срамное дело творит. Кряхтел, плевался с досады, что не может вот так, как Сонин, жить. Наставник. С него братия берет пример. Даже думка шальная запала в голову: бросить все и бежать с этой продажной девкой. Но разве можно бросить свою мечту, свой дом, свою братию, власти лишиться? Стонал и скрипел зубами Степан.

А когда село солнце, тайком нырнул под красный фонарь и забылся в теплой ласке. Ловил до утра купленные поцелуи. Обнимал проданное тело. Грех и маета.

Утром снова встретил его Сонин, который нарочно стоял в прихожей. Бережнов достал две золотые пятерки, сунул ему, сказал:

– Молчи! Ох и сладка, язва! – тонко хихикнул.

– Купить хочешь? Не продаюсь. Пошли в кабак, просадим эту деньгу.

Ели, пили, забыли про торги. Сонин пел похабные песни, куражился перед кабатчиком. Сорвались мужики, как резвые кони с коновязи, и теперь взбрыкивают. Долго им придется отмаливать грехи.

– Не буду отмаливать. Любовное дело не грех. Это люд его выдумал. Убить человека – грех, украсть – грех. Пей, Ляксеич, и пойдем к бабам. Я человек непонятный, бога чуток боюсь, а самого на грехи тянет, как ворону на падаль. Не могу сказать, от ча такое? Эй, нищий, поди сюда, на рупь да помолись за мою грешную душу. А потом, Ляксеич, жизни-то отмерено с гулькин нос, потому жить надыть во всю ширь, со всего плеча. Не успеешь нагрешить, как уж пора умирать. Хочу и буду жить по велению сердца, а не по велению бога. Хочу воли, свободы! Пью за свободу! И не боюсь я ни бога, ни царя. Все они одним миром мазаны.

– Энто зря, зря не боишься бога-то. Царя – куда ни шло, а бога надыть бояться. Мало ли что? – осторожничал Бережное.

– Думаешь, бог меня держит в узде? Нет, ты держишь, ваша братия. Ты во сто раз богаче меня, но во столько же раз беднее. Нас смиряешь, себя смиряешь, а плоть-то не смиришь. Вот и ты стал блудником.

– Но ить я… ить она мне ндравится.

– Э, не виноваться. Мне баба без нраву не нужна. С того и любишь, что по нраву. Ить все подохнем! А меня, меня дажить можете хоронить без гроба, как похоронили Тарабанова. Плевать! Там пусто. Здесь жисть, здесь земная радость. Мне бы еще бабу Журавлева изведать, тогда и помирать можно. За одну ласку ба десяток бочек меду откатил.

…В деревне знали, что Сонин влюблен в Варвару. А Мефодий Журавлев спал и во сне видел его жеребца Коршуна. У этого коня, как говорил Сонин, два сердца. Он мог бежать десятки верст, не зная усталости. А резвей его не было в краю. За Коршуна купцы давали и пять, и десять тысяч рублей. Сонин не продавал. Зачем ему деньги? Он на скачках брал не меньше, да и гордость стоила тех денег. Вот Устину Бережнову он всегда мог дать Коршуна на разминку, посадить в бега вместо себя. Коршун любил Устина, а Устин его и того больше. Устин, как Алексей, никогда не брал в руки плети, если ехал на Коршуне. Стоило пощекотать за ушами, как Коршун вытягивался в струну и летел вольной птицей над землей. Распластается, не даст себя никому обогнать. Стоит трижды просвистеть Устину, как Коршун тут как тут. Коршун признавал Устина и хозяина. Больше никто никогда на его спину не садился.

Года два назад, осенью, сидели мужики на бревнах под окнами Сонина – у него всегда у дома валялись бревна, лузгали семечки, лениво перебрасывались словами. Искали зацепку, чтобы начать причащаться к медовухе. А тут и скажи Мефодий Журавлев:

– Эх, продал бы ты мне Коршуна, ничего бы боле в жизни не надо.

– То так, баба у тебя первая на деревне, еще бы коня – и все. Придется продать, мужик изнывает.

– Продай, Степаныч!

– Продаю, так и быть, давно ты мне проходу не даешь.

– Сколько? Счас кубышку растрясу!

– Сколько? Да даром, два рубля золотишком.

– Ты ошалел! Такому коню цена пять тышш! Окстись! – зашумели мужики. – А може, запалил жеребца, може, опоил?

– Ха, можно проверить. Мефодий, ты красивого араба купил – бег на десять верст, и мой Коршун того араба оставит на три версты позади. Ну, по рукам, Мефодий, спор на три бочки медовухи по пять ведер. Разбивайте, мужики!

Тут же и устроили бега. Коршуна повел Устий, араба – Журавушка. Но где там – за десять верст бега Коршун оставил араба позади больше чем на три версты.

– Хорош конь! Молодец! – трепали мужики Коршуна по холке.

– Что конь, это Устин молодец! – усмехнулся Сонин. – Срослись с Коршуном, вот и оставили с носом араба. Гони медовуху, дружище.

– Так сколько за коня-то? – суетился Журавлев.

– Два рубля золотишком и бабу твою на три ночки.

Грохнули мужики, схватились за бока, закатились в смехе. Все знали, как ревнует Варвару Мефодий, без него она ни шагу не сделает за ограду. Не любит, когда мужики таращат глаза на его красавицу: стройна, росла, походка мягкая, лицо чистое, глазищи готовы весь мир обнять, а губы будто переспелые яблоки – тронь и брызнут соком. И хитрющая улыбка, которая будто говорила: «Нате, я вся тут. Мефодий кто, Мефодий – теленок. Мне бы мужика посильней да ночку потемней…»

При виде Варвары мужики только покрякивали да чесали затылки. А Алешка Сонин ей в глаза говорил: «Эко, какие телеса тебе бог отвалил. А ить грешно, Варварушка, мужиков дразнить. На сеновальчик – и тышша твоих…» – «Не пойдет, Алешка, умрешь от моей ласки, оставишь бабу Катю вдовой. Да и жидок ты, поди мой-то кузнец глыбаст, клешаст. А ты – недородок… Мне бы кого посильнее…»

Вспыхнул Мефодий, сжал кулачищи, но сдержался. Молча прикатил три бочки медовухи на полянку, и началась шумная и разухабистая пьянка. Упилась вся деревня. Потом мужики боролись. Любит русский мужик силой помериться, но Фотей всех положил на лопатки.

Фотей и Евсей Бережновы едва нашли своего брата. Вытряхнули его, голенького, из постели продажной девки, поставили на ноги, а Фотей так жамкнул брата, что у Степана глаза из орбит полезли.

– Так вот ты чем тута занят? Прелюбодействуешь! А что над нами творишь? Спасибо Алексею Сонину, встретили его дорогой, он нам на ухо шепнул, где тя искать. Прознай про то люди, то в лоскуты бы тебя порвали. Никто не пикни, а сам!.. – рычал зверем Фотей.

– Всю эту богадельню разнесем! – ревел Евсей. Вырвал прут из железной койки, связал его узлом и швырнул в угол. – Вот так же тебя свяжут. А ты брысь отселева! – рявкнул на чернявочку.

Степан лишь мычал, мотал головой, вяло отбивался от братьев.

– Так слушай, бежала баба Уляша с бабой Безродного. Грозились они всю правду о нас рассказать. За ними гнались твои двоедушники, но у них убили коней.

– Что?! – враз пришел в себя Бережнов. – Поймали утеклецов?

– Нет. Наши сторожат их на вокзале. Они уже билеты купили на поезд. Поезда ждут. Обе с винтовками.

– Та-ак! Подай одежду. Дьявол попутал, уф! Погодите, погодите. Вчерась я видел здесь Баулина, он шибко зол на Безродную. Грозил мне, ежли, мол, буду держать ее у себя, то натравит на нас власти. Он говорил, что Груня раз стреляла в своего муженька, Хомин помешал убить, но в прошлом годе она нашла его в тайге и там уханькала. Любой из сельчан Божьего Поля будто бы подтвердит, что она каждый день набивала руку, стреляла из нагана, винтовки. С этой ниточки и почнем. У Безродной десять тысяч ассигнациями и пять золотом. Скажем, что эти деньги она украла у Алексея Сонина.

– А как Сонин откажется?

– Не откажется. Оба были вместях, чуть что, я его поприжму.

– Но и он может тебя тем же поприжать? – усомнился Евсей.

– Кто ему поверит? А потом Грунька поделилась на Устина. Устин даже ее поминал во сне. Отобьет, и потеряет Сонин зятя. Сейчас ноги в руки и искать Баулина. Он на гостином дворе стоит. К дружку какому-то приехал. Я побегу в полицию и сделаю заявление. Стребую, чтобы задержали утеклецов. Скажите Баулину, что, мол, словили птичку с золотым пером. Враз клюнет. Молодцы, что сами меня нашли. Об этом ни слова. Дело сладкое, но сами знаете… Цыц – и баста! Рачкина сюда. Ты, Фотей, к нему побежишь. Все обскажешь, пусть бумаги заготовит для дела.

Баба Уляша сидела на узле с вещами и зорко посматривала на дверь. Чуяло сердце старой, что кто-то за ними пристально наблюдает. Груня навалилась на плечо названой мамы, сон видела, будто идет к ней Федька Козин, тянет руки, зовет обратно. Но на пути его встал Устин, грозит своим винчестером. На Устина сверху упал огромный орел, схватил Устина и унес в сопки.

Показалось бабе Уляше, что она видела за окном бороду Степана Бережнова. Руки сжали винтовку. Достала патрон. Нет, баба Уляша живьем в руки не дастся, схватит Бережнов – убьет ее. А жить-то осталось… Прикроет собой негаданную дочку. Распахнулась дверь, ворвался морозный пар, а с паром ввалились в вокзальчик Исак Лагутин, Мефодий Журавлев, Венедикт Бережнов и сам голова – Степан Бережнов, с ними два полицейских. Идут на бабу Уляшу. Та чуть прикрыла глаза, будто спит.

Полицейский положил ей руку на плечо. Баба Уляша вскочила, закричала:

– Груша, убегай! Я их осажу! – вскинула винтовку, но кто-то снизу ударил ей по винтовке, грохнул выстрел, пуля тесанула по потолку, посыпалась известковая крошка. Скрутили. Звякнули наручники.

Груня вскочила с узла, сунула руки в карман, отпрыгнула к стене, выставила вперед браунинг, подарок пристава Баулина. А тут и сам Баулин ворвался.

– Вот она, убивица купца Безродного! Вяжите ее! Попалась, воровка! Теперь я с тобой рассчитаюсь!

Погорячился Баулин, незачем было ему говорить эти слова. Много раз смерть обходила его. Много…

Баулин рвал револьвер из кобуры, но не мог вырвать. Злая усмешка скользнула по лицу Груни. Она медленно подняла браунинг, плавно нажала на спуск, хлопнул выстрел. Баулин качнулся и начал оседать. Тонкая струя крови брызнула из головы. Упал. Затих. И полицейские и староверы тоже замерли. Боялись пошевельнуться. Голос Груни заставил их вздрогнуть:

– Вот еще одним бандитом стало меньше на земле. Возьмите мой браунинг. Отпустите маму Уляшу. Я сдаюсь.

Все обернулись к бабе Уляше. Она лежала на узлах, будто прикорнула на чуток. Была мертва. Не выдержало изношенное сердце, остановилось в страхе за свою названую дочь. Потянулись мужики к шапкам. Замерли перед бабой Уляшей. Про Баулина и забыли – надо ли помнить о таком человеке? Баба Уляша своей была. Умерла, унесла с собой многие тайны братии. Царство ей небесное.

Груню втолкнули в общую камеру, битком набитую проститутками, воровками, аферистками. Все они грязны, завшивлены, косматы. Спертый запах от людского пота и параши. Не продохнуть. А Груня, свежая с мороза, чистая, нарядная, остановилась посредине камеры деревянной спасской тюрьмы. Зашумел, заворошился вшивый клубок арестанток, они начали спрыгивать с нар, окружать Груню. Одна тронула колонковую шубку – хороша! Такой шубке на барахолке цена тысяча рублей. Другая потянула за конец пуховой шали – мягкая, теплая, ей тоже цена немалая. Третья наклонилась, тронула грязной рукой расписные пимы. Эко вырядилась, будто не в тюрьму собралась, а на свадьбу.

Груня застыла. Все еще перед глазами стояла баба Уляша, которую унесли и положили в розвальни. И эти страшные, оскаленные морды полицейских, Степана Бережнова. Ее толкали, вели по улице. Малышня сопровождала этот конвой и кричала: «Убивицу ведут, воровку поймали!»

В глазах потемнело, под сердцем сдавило, сперло дыхание. И даже когда кто-то снял с нее колонковую шубку, сдернул шаль, Груня все еще не пришла в себя. Но вот ее толкнули в грудь, посадили на нары и начали стягивать пимы. Очнулась, спал тяжкий сон, напряглась и увидела этот грязный ком людей: они визжали, царапались, рвались к Груне. Спешили раздеть ее донага. Груня пнула арестантку, снимавшую с нее пимы, в угол. Тихо, но с каким-то страшным шипением сказала:

– Отойдите, бабы, я только что пролила чужую кровь, могу еще пролить. А ну, грязные собаки, подайте мне сюда шубку, шаль, чтой-то холодновато у вас! – опалила арестанток огненным взглядом.

– Ну ты, шалава, не гундось! – Криворотая проститутка выхватила короткий кинжальчик из халата.

Груня спокойно посмотрела на криворотую, ответила:

– А ну подай-ка мне кинжальчик сюда! Ну! – двинулась на криворотую, и та сдалась.

– Это какая-то психопатка. – Легла криворотая на нары.

Раздался стук в стену, кто-то подавал таинственные сигналы. Одна из воровок их вслух переводила:

– «В первой камере сидит Груня Безродная. Она убила на вокзале пристава Баулина, самого преподлейшего человека. Кто тронет Груню, тот будет иметь дело с Кузей. Тебе, Сашка Кривой Рот, приказываю охранять и оберегать Безродную, или я тебе сверну еще и шею набок. Поняла?»

– «Пошел ты к черту, старый хрыч! Безродная сама кого хочешь обидит. Она из психических. Пусть уберут ее из нашей камеры. Убийцам – место в одиночке».

– «Заткнись, сука, или я тебе кишки на нож намотаю!»

– Верните хламье! С этим хрычом лучше не связываться.

Груня оделась, присела в углу под зарешеченным окном. Застыла в своем горе. Круто судит ее судьба, вырвалась из одних тенет, попала в другие.

– Кто эта баба? – спросил Гаврил Шевченок.

– Э, эта баба хлебнула горького до слез, – ответил Кузьма Кузьмин. – Мы с ней вроде из одного гнезда. Жила с мужем-убийцей, сгинул он. Дважды спасала меня от голодной смерти, даже от каторги спасла, куда хотел меня спровадить пристав Баулин. Раньше я был богач. Баба моя спалила дом Хомина, сама сдохла, все отобрали у меня. Стал нищ. Груня нищим подавала щедро, сама когда-то была нищенкой. Теперь вор. Побирушкой быть тягостно. Вором – куда ни шло. Меня им сделали люди… За убийство пристава – каторга. Да что там за убийство… Дай по мордасам полицейскому – тоже каторга, припишут тебе бунтарство, сопротивление властям. Пропала баба, убьет ее каторга. А ты чей и откуда? – спросил Шевченка Кузьма Кузьмин.

– Я переселенец, анучинский. Приехали сюда по казенному кошту. Десять ртов, тот кошт скоро съели. Посеяли хлеб, а его водой смыло. Ушел работать сюда на цементный завод. Думал поддержать семью. Старшой я в семье. А здесь тоже платят – едва самому прожить. Вот и бунтанули третьеводни. Меня поставили в голове бунта. Тоже могут сунуть на каторгу.

– На волю хочешь? Помогу бежать. Тут год назад сидели Коваль и Шишканов, я им помог бежать. Земляки.

– Как бежать?

– Просто. Сегодня мы и дадим драла. Наши парни выкуп за меня гоношат. В Яковлевке хотят обобрать лавку одного купчишки. Я тебя с собой прихвачу. Прокатимся с ветерком.

– М-да, а ты силен, дядя.

– Сильны мои парнищи. Собрал я в этом городе всех сирых и нищих и сколотил шайку-лейку. Живем ничего. Я им даю наставления, а они шуруют.

– Глупая ты баба! – поучала Сашка. – Любовь, любовь… А что в ней толку. Главное – деньги. Пока я красотой цвела, мужиков у меня было больше, чем в голове вшей. Деньги, водка… А с твоей красотой я бы с губернатором шашни завела.

– А ты на нее не шипи, – заговорила старая проститутка. – Разве у нас жизнь была? Тьфу! Плакать хотелось, а мы смеялись, тошнило от гнилого рта, а мы целуй. Она красива – мне от зависти глаза хочется ей вырвать. Даже тюремщики не стали на меня смотреть. Дожила.

– Не ной, все до того доживем. Если бы не Кузя, то я бы сделала из нее красавицу, – прошипела Сашка.

– А ты злая баба! – бросила Груня. – Я не из тех, кого можно обидеть. Подвинься! Лечь хочу, ноженьки не держат.

– Может быть, ты Груню освободишь, а я хоть откуда убегу, – не зная Груни, уже жалел ее Шевченок.

– Нет. Груню не освободить. Пристава убила. Тут и деньги не помогут: убила представителя власти.

– Но ведь меня могут схватить?

– Затаишься поначалу у наших ребят. Найди Федьку Козина, а потом Устина Бережнова – хороший парнище, всем норовит помочь, хотя Шишканова и Коваля под каторгу подвел его отец. Там все прознаешь, клубок мы ладный намотали. Сюда подвязались Макар Булавин, Черный Дьявол, моя баба, Хомин, Безродный, Степан Бережнов – всех не перечесть. Деньги тебе на дорогу дадим. Все! Сегодня твой побег.

4

Устин долго и мучительно приходил в себя. Он видел в кошмарном сне бороды, бороды, рожи полицейских, его били, пинали, куда-то волокли. Слышал долгий и протяжный крик Груни. Он тоже что-то кричал в ответ, звал ее к себе…

Побратимы вернулись с охоты. Арсе ушел к Федору Силову. Сойдут снега, снова они уйдут на поиски камней. Кого-то хоронили. Побратимы бросили таежную добычу, винтовки и побежали на кладбище. Хоронили бабу Уляшу. Побратимы спросили у своих, когда, мол, и как умерла баба Уляша?

– На днях, – тихо ответила баба Катя. – Занедужила и умерла, – отвернулась, чтобы не смотреть в пытливые глаза Устина, которые так и спрашивали, а где, мол, Груня?

– А где Груня Макова? – спросил он.

– Собралась и уехала, а тут вскоре умерла баба Уляша, – снова как-то неуверенно ответила баба Катя.

У Устина защемило под сердцем. Прищурился, в упор спросил:

– Ты можешь сказать мне правду, баба Катя?

– Ха, правду. Об ней спроси у небеси. Аминь. – Отвернулась, смахнула слезу с глаз, зашептала молитву. – Заходи под вечер.

Завела баба Катя Устина в лазарет и все как есть рассказала. Потемнел Устин, враз осунулся, тугие желваки заходили на скулах.

– Сгинула Груня, завтра суд, а потом каторга…

Под копытами захрустел ледок. Кто-то шибко проскакал по улице, стук копыт затих за поскотиной. Ночь. В сопках тоскливо выл волк, выплакивая свою тоску звездам. Вот волк выскочил на тракт, темной глыбой застыл на пути всадника. Но всадник даже не снял винтовки с плеча. Черный волк прыгнул на обочину и скрылся в кустах. И когда Устин отъехал с версту, вдруг остановился, прошептал:

– А ведь это был Черный Дьявол, – тронул коня и поскакал через сопки в ночь.

Игреньку оставил в Яковлевке, в Спасск уехал на почтовой тройке.

Бросился в уездный суд, но дорогу преградил полицейский. Устин сунул ему в потную руку золотую пятерку, вошел в зал. Выступал его отец. И то, что он говорил, Устин не сразу смог осмыслить: он видел только спину Груни, которая сидела на скамье с низко опущенной головой и даже не отрицала того, что говорил Степан Бережнов. А говорил он страшное, будто бы Безродная, она же Макова, украла у него деньги, убила своего мужа Безродного, пыталась увести за собой его сына Устина. Закачались судьи за высоким столом, люди, что сидели в зале, поплыл пол из-под ног, завертелся каруселью потолок. В глазах потемнело.

– Он все врет! Врет! Хоть он и мой отец, но все врет! – дико закричал Устин. Увидел, как к нему повернулась Груня, в ее глазах вспыхнула радость, она схватилась за грудь, замерла.

Устин бросился на отца, ударом в челюсть сбил с ног. К Устину метнулись полицейские. Одного он сбил кулаком, затем схватил скамейку и начал ею волтузить всех, кто под руку попадет, а попал под руку дядя Фотей, ему удар пришелся по спине; полетели Алексей Сонин, Исак Лагутин. Но на Устина прыгнул дядя Евсей, выбил из рук скамейку. И тут на Устина навалились, били, пинали, топтали, а потом куда-то понесли. Будто сквозь толстую стену, слышал он крик Груни, рев толпы, стук судейского молотка. Потом стало легко и тихо…

Удары сердца больно отдавались в голову. Болело все тело. Хотел крикнуть, позвать на помощь, но пропал голос. Открыл глаза. Веки тяжелые, в глазах тьма. Но вот сквозь эту тьму он увидел раскрашенный кубиками потолок. Услышал чьи-то торопливые шаги. Уж не Груня ли спешит ему на помощь? Нет, не Груня, над ним склонилась мать: губы сурово поджаты, в глазах плескалась злоба, она прошипела:

– Одыбался, щенок. Скажи спаси Христос нашей бабе Кате, вдругорядь из могилы вытаскивает. Супротив всех пошел. Погнался за сарафаном мирской бабы. Блудник! Знай я такое, то в утробе бы своей задушила. Отца бунтуешь сколько лет?

– За что? – прошептал Устин опухшими губами.

– Знать, не каешься? Аль забыл, что отца ударил, супротив нашей братии бунт поднял? Забыл? Вот оклемаешься, то все припомним. Воровку и убивицу защищать почал! Наших чуть под монастырь не подвел. Да и хотели тебя сунуть на каторгу, но наши же и откупили.

– Потому и откупили, что я мог правду сказать на суде. Зря не станут откупать. Звери вы, а не люди!

– Ах, так! – тупой удар по голове снова бросил Устина в забытье.

Очнулся. Резко поднялся, спросил:

– Где Груня? Груня где? – От острой боли в груди тело его облилось холодным потом.

– Груню бог прибрал, удавилась на споднем в тюрьме, – с усмешкой бросила Меланья. – Нашим же пришлось ее хоронить в тайге. Мы ить люди жалостливые.

Устин вжался в подушку. Все поплыло перед глазами, провалился в темноту, в голове звон, который враз рассыпался. Все. Тишина. Тьма…

Прибежала баба Катя, закричала:

– Ты ополоумела, мать Меланья, я его на свет тяну, а ты во тьму гонишь.

– Не тяни, такой сын мне не надобен. Забирай в свой лазарет. Или я его подушу.

– С тебя может статься. Скажи, когда ты перестала быть матерью?

– Покусился на нас, нашу веру отринул. Слышала, что он кричал в памороках.

– Праведно он кричал! Озверели мы! Озверели! Есть ли у вас сердца? Я мать своей Саломки, он наречен мне в зятья, но захоти он уйти с Груней, отпустила бы. Вы Груню сделали убивицей! Вы убили бабу Уляшу! Вы! Изыди, нечистая сила! Убийцы!

Степан Бережнов стоял за дверью и слышал запальчивый крик бабы Кати. Такой он ее не помнил.

– Алешка, Аким, Димка, где вы пропали? Понесли. Еще задушите ненароком. У-у, зверина! Опоить бы тебя борцом, – замахнулась лекарка на Меланью.

– Ну, ну, баба Катя, чего ты разошлась? – вошел Степан Бережнов.

– А ты, сатана, дьяволина, прочь с дороги, не то и я почну стрелять, как баба Уляша и Груня. Слова не трогают ваших душ, может, пули проймут. Прочь с дороги!

Степан Бережнов подошел к Устину, погладил его кудряшки, а потом круто повернулся и ушел на подворье. Вбежал в свою любимую боковушку, налил полный жбан медовухи и жадно выпил, еще зачерпнул, еще и еще. Хмель ударил в голову.

Меланья приоткрыла дверь, но тут же закрыла. Прошептала:

– Ради крепости нашей веры идет на такое двоедушие. Эй, парнищи, уберите оружье, топоры, что-то отец занудился. Не понес бы.

Хорошо знала Меланья своего супруга. Часто впадал в борьбу с самим собой. То ли трусил за свои неправедные деяния, то ли душа не принимала зла и корысти. Он в первый год после смерти великого наставника Амвросия, отца своего, не был избран наставником. Был избран другой человек. В кулачном бою убил Степан своего противника. Заложил в рукавицу свинчатку. Успел ее выбросить в снег, затоптали. Он неделю пил, носился с ружьем по деревне, гонял сатану. Потом его избрали наставником. Одыбался. Родилась дочь. Меланья увидела антихристову печать у нее на лбу и приказала бросить дочь в печь. Выполнил. Снова запил…

Отчего же он сейчас занедужил? Устина избили?… А может быть, самому полюбилась Груня, которую по его же воле бросили на каторгу? Эко путан мир, путаны души людские…

Пьет Степан Бережнов, заливает хмельным боль душевную. Ведь в Святом Писании сказано и это: «Не убий, не прелюбодействуй, не укради, не лжесвидетельствуй, возлюби ближнего, как сам себя…» Грохнул кулаком по столу, закричал:

– Ну, где же ты, дьяволина, душа восхотела поговорить с тобой! Приди!

– Ха-ха-ха-ха! – раздался громоподобный хохот дьявола. – Ежели есть нужда, то и поговорить можно. Но только без обмана говорить, будем как на духу.

– Кто есть дьявол?

– Дьявол есть порождение бога, дабы страшился человек адских мук, как страшится вор и убийца слуг царских. Бог создал и дьявола. Аминь, говорю я тебе. Ха-ха-ха! Налей-ка медовушки, чтой-то в горле першит. Философствовать будем или поначалу поговорим о деяних твоих?

– Только не ори, не глух, а потом наши могут услышать.

– Кроме тебя, никто не услышит. Что сделал ты хорошего в мире сем? Привел сюда своих людей, поднял первый пласт земли в этом забытом богом краю, взял под защиту инородцев, ибо сказано в писании, что люди рождены от Адама и одной все крови. Помогал, как мог, переселенцам, воевал с царскими ярыгами, на смерть шел против никонианцев. Ты был самим собой. Кем ты стал сейчас? Ты стал двоедушником, одной десницей караешь праведников, второй – привечаешь злодеев. Я понимаю тебя, Бережнов, ты хочешь оградить свою братию от мирской заразы. Но ты не оградишь. Зараза уже вошла в души вашей братии, и нет тех преград, кои бы ее остановили. Не только ты, но вся ваша братия уже нарушила одну из заповедей: «Не лжесвидетельствуй». Все здесь лжесвидетели. Ты стал убийцей, нет, не Тарабанова. Ты куда девал ту чернявочку из бардака?

– Выкупил.

– Сделал божье дело, выволок из грязи добрую душу. А потом, потом? Ха-ха-ха! Сейчас скажешь, что сделал по наущению дьявола. Ты ее убил в глухом логу и бросил тело на съедение зверям. Ты стал прелюбодеем, потом убийцей. Держал тело в чистоте – пал в грязь. «Не укради» – но ты украл у Груни Маковой все деньги, лжесвидетельствовал, что она воровка. Ха-ха-ха! А уж ближнего-то своего ты и вовсе ненавидишь. Все в тебе смешалось: сердолюбие и корысть, властолюбие и двоедушие. Ты стал звереть и терять разум. Хочу упредить тебя по-дружески – не рвись к власти, ибо и там ты обломаешь зубы и надорвешь душу.

– Стой, стой, не ори, ведь ты же, дьяволина, шепчешь праведное.

– Эхе-xe! Все-то ты хочешь свалить на дьявола. Не выйдет, Бережнов. Ты мне ответствуй, кто предал Христа? По-твоему, я об этом нашептал Иуде Скариотскому? Нет! Сердце ему так подсказало, страх пришел в сердце, а разум принял тот страх. Отвергли Христа его ученики, но он простил им это, потому что знал: не дьявол руководил их помыслами, а страх. Запутался ты, Бережнов, хочешь с моей помощью распутаться. Не выйдет. Кто рожден с каменным сердцем, с ним и умрет. Ты же рожден двоедушником, им и сгинешь! Ха-ха-ха! А уж двоедушников-то мы ладно мучаем в аду. Там, брат, стенания, скрежет зубовный, грешники кипят в смоле, жарятся на кострищах. Убить свою любовь – несть страшнее греха. Сердце твое струсило, что отринут тебя ваши, проклянут. За-ради любви, кою бог назвал прелюбодеянием, можно пойти и в ад. Там влюбленные любят во всю силу, ни огонь, ни смола им не страшны. Ха-ха-ха! Ты мне ответствуй, от кого идет любовь? Не знаешь, запутался. От меня, от дьявола. Да-да, а не от ваших паршивых ангелов. Но дети рождаются в ночи – от дьявола рождаются. Люди влюбляются в ночи – от дьявола, а не от игрушечных стрел ангелочков. Сволочь ты, Бережнов.

– Не сволочь, бо дам жбаном по башке – и нет тебя! Адом запугал.

– Да не пугаю я вас адом, им вас пугает бог. Не веришь, что ад – божий промысел? Так слушай: вначале бог создал небо и землю. С этого начинается Святое Писание. Земля была бесформенна, пустынна и погружена в вечный мрак. Всюду воды и только воды, а над ними носился дух божий. И сказал бог: да будет свет! Он отделил свет от тьмы и назвал днем… Говорить ли дальше, ведь ты все это читал?

– Да читал, все знаю назубок. На следующий день он сотворил свод посреди вод, разделил их на две части: на воды, которые были на земле под небом, и на воды, которые в виде туч повисли над землей.

– Хорошо, ладно ты зазубрил. А на плодородной равнине, лежащей на востоке, бог сотворил сад, райский сад. Вот с этого начался рай, а потом и Царство небесное. Но случились грехи. Адам и Ева, Каин и Авель… Так вот, когда грешников стало невпроворот, бог и создал для вас ад, а затем меня, дьявола, и мою чертовскую гвардию. Ох и гвардия у меня. Ха-ха-ха! Помнишь, на страже у ворот рая бог поставил херувима с огненным мечом? А на вратах у меня стоит рядовой чертик, коего я списал по старости лет. Ибо ко мне силой не рвутся. Ну и дураки! Сейчас врата в царство небесное сторожит ученик Исуса апостол Петр, коий струсил признаться, что он ученик Христа. Тоже двоедушник ладный. Но это уже божье дело.

– К чему ты пряжу эту сучишь? Говори, нечистая сила!

– А к тому, что ты навсегда мой. Где Макар Булавин? Тоже, дурак, ходит по райской обители. Умрет скоро его душа-то. Ведь в раю непроглядная скука. Души те слоняются от безделья, мрут как мухи по осени. Бога матюгают, дерутся с ангелами и архангелами. Да и бог мусорщиков гоняет ладно, бо те ленятся сметать с райских дорожек дохлые души, сваливать их в помойные ямы. Мы уже с богом обговорили, махнул он на тя рукой. Мол, делай, как знаешь: двоедушник Бережнов и христопродавец.

– Не долдонь, не пугай, лучше расскажи про свои Палестины. Может, и правда мне дорога в ад. Чем дохнуть в раю, так лучше рвать бороды попам в аду. Ить они больше, чем я, двоедушники.

– То так. Это я тебе позволю, потому как попы все у меня в аду. Расскажу тебе нашу притчу. Пришел, значит, царь Петр в рай, апостол Петр тут же ворота распахнул, бряк – и закрыл следом. Гля, там другие цари бродят, скучные. Свою родню встрел, начал расспрашивать что и как. Все в ответ, мол, скучища адская. Ну и взбесился тут Петр-то, заорал: «Мать вашу перемать, вы куда меня сунули? Где здесь работа?» Бога матом помянул. Иван Грозный было прикрикнул на него, мол, нельзя бога ругать. Но Петр так дал ему под зад, тот и полетел через всю райскую обитель. И Ивана-то душа хлипкая, навроде твоей. Двоедушничал, то да се. Но царь! Помазанник божий – что бы ни делал, ему рай уготован. Ну и пошел всех костерить. Сунулись на него ангелы – разбросал, двум-трем крылышки обломал. Бросился к апостолу Петру, выпусти, мол, сгину зазря. Тот не пускает. Он под дых Петру-то, своему тезке, потом по мусалам, вырвал с корнем врата и во весь дух полетел ко мне. С богом ссориться мне не с руки. Но уговорил я бога, выкатил ему две бочки адского вина. Он ить тоже не любит свое райское, кислое, хмельного маловато, а от моего враз голова кругом заходит. Прилетел и сразу спрашивает: нет ли, мол, у тя работенки пожарче? Есть, говорю, вон стоят котлы, в них души двоедушников. Вари, потом выцедишь их, бросай в смолу кипящую, из смолы да в печь огненну. Так и вываривай, пока не останется запаха двоедушия. А потом уж я распоряжусь, куда их девать. Эх, и обрадовался царь Петр, говорит, мол, мне эти двоедушники на земле надоели, но уж здесь-то позабавлюсь. Робит, шурует у котлов, ажно весь ад гудит. Вчерась мне пожаловался, мол, стало много подваливать двоедушников, мол, надо бы помощника посильнее подбросить.

– Эко страхи ты рассказываешь, сатано! Брысь отселева!

– Погоди, не гони. Хороша у тя медовушка-то. Тяжко у нас убивцам и двоедушникам. Остальные же живут и в ус не дуют, жрут адское вино, влюбляются, матерятся, дурят. Что там Содом и Гоморра? Так, пустяки. У меня, брат, все кипит, все клокочет. Вот тебя, например, я поначалу отдам Петру, он выварит из тебя двоедушие, потом кинет своим чертям. Они за убийство пожарят в печи, за лжесвидетельство повисишь ты на дыбе, да не бойся, просто зацепят твою душу за язык и повисишь сотню-другую лет, и все. А потом, потом начнется у тебя райская жисть, будешь пить, влюбляться. Любовь – это мое порождение. Начало ей дала змея-искусительница, а уж я прибавил чуток. Там ты будешь ревновать свою чернявочку, драться с соблазнителями. Да не шарахайся! Чем киснуть в этой небесной обители, так лучше поначалу вытерпеть все муки ада, а уж потом пожить по-людски.

– Эко страшно ты говоришь. Изыди, сатано! Боюсь!

– Не боись, привыкнешь, есть у меня такие души, кои уже прошли все муки ада, но все просятся, ежли застудятся, попариться в кипящей смоле, обжариться в печи огненной. Человеческая душа и сам человек ко всему привыкают.

– Скажи, дьяволина, а что нас ждет дальше?

– Скоро на земле начнется новый Вавилон, где люди перестанут понимать друг друга. Нет, нет, все это будет страшнее, чем ты думаешь, люди отринут бога, дьявола.

– Врешь, ты все врешь! Прочь!

– Ха-ха-ха! Могу и уйти. Плесни-ка еще чуток, да бежать надо. Мы еще с тобой не раз встретимся. Ха-ха-ха! – прогрохотал дьявол.

Степан Бережное упал грудью на стол, застонал, зарычал. Выскочил из избушки, побежал к бабе Кате, там упал на грудь Устину, зарыдал:

– Прости, Устин! За все прости! Грешен я! Подл я! Убивец я! Ха-ха-ха! – захохотал. Распрямился, погрозил кулаком в потолок. – Все врешь, в бога мать! Тебя надо в совок и на помойку, а не меня, дьяволина. Накось выкуси! – показал фигу в окно. – Ха-ха-ха! – метнулся из лазарета, побежал по улице с хохотом и матюжинами. Вырвал кол из забора и начал все крушить на своем пути. – Дохлые мухи, все вы дохлые мухи, не подходите! Прочь, сатано! – орал он на братьев, которые хотели его связать. Даже Евсей и Фотей боялись подступиться. Поскользнулся в мартовской луже, упал. Братья враз спеленали его и понесли домой. Степан рвался, кусался, брыкал ногами.

– Не полоши народ, ты ить наставник.

– Не наставник я, а слуга дьявола! Отпустите, я хочу дать ему по мордасам! Вот тебе язык, не блазни перед глазами, – показывал кому-то язык наставник.

– Трехнулся старик, так ему и надо, не будет убивать святость в людях, да и в себе тож. Тяжко жить такому человеку. Обойди его власть, мог бы быть добрейшим, как Макар Булавин. Не видела я людей, что вершат власть, добрыми, – проговорила баба Катя.

– Я его убью, как встану с постели, – с нажимом выдавил Устин.

– Не моги и думать. Отец ведь твоя кровь. Проклянут тебя потомки до седьмого колена.

Баба Катя лечила Устина. Часто забегала в пристройку Саломка: то воды принесет, то покормит, то напоит отваром трав. Тихо шептала:

– Пей, ешь. В едоме сила, так и поправишься.

А в глазах боль, не осуждение, а боль, она давила на его плечи. Саломка стала другой, из голенастой девчушки превратилась в девушку. Карие глаза ее грустили. Видел Устин, как нет-нет да и задрожат пухловатые губы, чуть сморщится вздернутый носик. Но она тут же прятала боль в себя, тихо улыбалась, бросала тугую косу за спину и начинала расчесывать золотые кудри Устина. Потом убегала.

Баба Катя часто говорила:

– Тяжко, знаю, как это тяжко. Эта болесть пройдет, но как от той ты отбояришься? Я вот до се другого, Романа люблю, уже стара, а вот не стыдно признаться. Тело лечить легче, труднее – душу. Но ты молод, силен, поправишь то и другое. Мертвую не воскресить. То мог делать Исус Христос, нам не под силу. Скоро ручьи потекут, позовут тебя в сопки. Там все и пройдет. Давай-ка понемногу расхаживаться.

А над землей уже полыхало весеннее солнце. Весна гнала прочь зиму. Кричали фазаны, трезвонили в небе жаворонки. Тянули в темноте вальдшнепы, курлыкали журавли.

И потянулся Устин за весной. Весенняя перекличка позвала его к жизни, жить захотелось. Сгинула Груня, кого винить? Отца? Сам тоже виноват. Отринул, не приняло сразу сердце. Теперь поздно… Побратимы не давали покоя, звали пострелять уток, гусей, попасти в ночном коней. На кочках уже есть что пощипать. Да и отец десяток раз приходил с повинной, мол, бес попутал. Трудно править душой. Захотел Устин жить. Молодость и желание жить взяли свое.

5

И снова трое в ночи, снова побратимы вместе. Но они уже давно стали другими. Не рассказывает страшные байки Журавушка, не горячится, как прежде, Устин. Петр стал еще замкнутее и суровее, сидит, нахохленный, над костром, жует соломинку, о чем-то думает.

Горит костер, во тьме похрапывают кони, рвут первую траву, осоку, острыми зубами, сочно хрустят. Завтра первая борозда. Им хватит работы, пусть сегодня хорошо поедят, отдохнут. Заржавели лемеха и сошники плугов, скоро они заблестят от пластов земли, отшлифуются.

Любит Устин пахоту. Идешь, идешь по борозде, отваливает лемех жирные пласты земли, а следом бредут вороны, в небе заливаются жаворонки, полыхает солнце. Часто прилетают сороки, садятся на гривы коней, щиплют для своих гнезд волос. Кони не отгоняют сорок, хватит тех волос всем. Есть время подумать и погрустить. Вспомнить доброго деда Михайлу, его слова: «Когда птаха вьет гнездо, нет больше греха убить ее или порушить то гнездышко. Когда зверь родит дитя малое, то грех великий убить того зверя аль его дитя. Все рождается на этой земле для человека. Потому человеки должны быть разумны и смирны по весне. По весне надо добреть, по весне надо любить. А как полюбишь, то и подобреешь…»

Вчера отцы побратимов собирались на совет. Решили женить сыновей.

– Хватит этим пестунам ходить холостыми, уж по двадцать второму году пошло. Мы в такую поричку уже детей имели. Взяли моду отцов не слушать.

– Хватит, женить будем. Петра на Насте, Устю на Саломее, Романа на Секлетинье. – Сонин рад своих дочек спровадить. Только Журавушку не шибко привечает будущий тесть: мол, худ, не болен ли?

– Роман мой чтой-то заколодил, и не могу сдвинуть с места, – ворчал Мефодий Журавлев, чесал жидкую бороду. – Так мне и ответствовал, мол, не женюсь, пока кого-то не полюблю. Тоже взял моду от Устина. Да и баба Катя многое им наговорила о любви-то. Покойный дед Михайло тоже засорил им мозга.

– Сечь будем, но оженим.

Эти слова передал побратимам Макар Сонин. Он был на том совете. Летописец должен бывать везде, на любом тайном вечере…

Жарко горят дрова в костре. Жарко в груди у Устина, да и больно. Не может он снять тот жар, унять боль. Вскочить бы сейчас на Коршуна, ему только свистни, он, как Сивка-Бурка, вешая каурка, тут же прилетит. Упасть бы на его спину и улететь на поиски Груни. Но куда лететь, вчера отец показал справку о смерти Груни. Наложила на себя руки. И зачем она это сделала? Устин ее любит, все, что было, прошло, любит такую, какая она есть. Но не хочется верить, что нет уже Груни, бабы Уляши, многих нет. Зачем же показал отец справку, что умерла Груня? Ведь Устин об этом не спрашивал? Может быть, та справка лживая?

Застонала, заплакала в забоке неприкаянная Квонгульчи. Арсе говорил об этой птице, что у нее украли любовь, вот она и ищет ее, зовет любимого своим криком. Зовет с весны до глубокой осени.

– Квон-гу-гуль! Квон-гу-гуль! Брат-братко! Брат-братко! – чисто и мелодично кричала ночная птица, а к осени ее голос охрипнет.

«А если поискать Груню, – думал Устин, – съездить в Спасск, там все разузнать? Может быть, врут люди?»

– Вот кричит, кричит, так и не может докричаться своей любви. Весна, лето, осень. Не люблю я осень, тягостно по осени на душе, – тихо говорил Журавушка. – Тоже кричу, кого-то ищу, а кого? Кого я люблю, те меня не любят, а кто меня любит, тех я не люблю. Тяжко. Умру, но не дам себя женить. Я не бугай, а человек. Пусть будет у меня вечная осень.

– О какой ты осени говоришь? – спросил Петр.

– О той, что называется старостью. В своей любови Устин сам виноват: робел, нудился, что была замужем. Теперь нудится. Может, будет нудиться до самой старости, как баба Катя. Я-то знаю себе цену: лицом черен, телом худ, как жердь стоеросовая, умом слаб, – говорил с иронией о себе Журавушка. – Но и при этом хочу быть человеком, жить по любви. Хватит! – закричал Журавушжа, схватил головню и метнул ее в тьму. – Люди мы, и есть у нас души.

– Ну чего запел заупокойную молитву? – тронул за плечо побратима Устин.

– То и запел, что вековать мне в одиночестве. Петра Настя Сонина любит, тебя – ее сестра Саломка, сказывают, ночами не спит. На лик почернела оттого, что ты, Устин, обходишь ее стороной. А ить Саломка стала красивей Насти. А была цапля цаплей. Мало в чем Груне уступит. Устин, нечего терзаться, а жениться надо. Полюбишь ты Саломку, забудешь покойную Груню.

– Ладно, не сватай, уже просватан. Устал я противиться воле родителей. Мать волчицей смотрит, да Митька шипит, мол, женись, хочу и я жениться. Вперед меня его не женят. Да и Саломка мила мне.

– Так уж и мила? – усмехнулся Петр.

– Может быть, не совсем так. Алексея Степановича жалко. Любит он меня пуще своих сынов и дочерей. Прямо неловко, когда он так шибко задабривает меня, то Коршуна чуть ли не насовсем отдает, то соболевать кличет, то на медовушку зазовет. Жалко мужика. Не хочет он терять своего зятя. Даже простил и то, что я его звезданул по боку, когда дрался в суде.

– Сонин добрый мужик. Уйди он из нашей братии – был бы добряк из добряков. Но наши ему ходу не дают.

– Ну и прелюбодей был бы добрый, – буркнул Петр.

– Нам на то плевать.

– И все же мерзопакостна наша житуха. Может быть, мы давно бы женились, ежли бы встречались со своими невестами. А то ить ни разу на вечерке не посидели.

– То так. Когда рядом плечо, то и погреться около него хочется. Ладно, не нуди нас, мы уже почти женаты, – скорбно усмехнулся Устин и глубоко вздохнул.

А Квонгульчи все плакала и плакала. Постанывала ночь…

Всхрапнули кони, Устин взялся за сошники и пошел, пошел ворочать прикорнувшую землю, будить заспанную. А от земли пар, духмяный запах, в небе радостное солнце. Отваливаются пласты.

Перед глазами Груня. Когда же она исчезнет с глаз, уйдет из души? Да и не любовь, а робкое начало любви. Потом вспышка молнии, и земля погрузилась во тьму. Все ушло в землю. Из земли взят – в нее и пойдешь.

– Но-о! Но-о, милай! – покрикивает Устин, пашет землю. Земля лечит душу…

И вот солнце припало к сопкам, устало оно, устали люди, устали кони. Кончай работу!

На таборе радостное возбуждение. Устин открыл заветный туес медовухи на два ведра. С устатку можно и выпить. Бог тоже, сказывают старики, на седьмой день недели устроил себе отдых, когда создавал землю, выпил с устатку, и спалось ему хорошо. Так и пахари: напахались, теперь выпьют и хорошо поспят.

Будет ли спать Устин? Едва ли. Ни работа, ни медовуха не приносили ему сна. Живет будто в двух мирах.

Накатилась ночь. Еще один день прожит.

Отпахались, отсеялись мужики. И загудела Каменка пьяными голосами, залились колокольчики под дугами серебряными голосками, шалый ветер поднимал пыль на дорогах. Свадьбы. Две свадьбы. Два побратима становились мужиками. Не уломали-таки Журавушку жениться. Пропивает он своих побратимов, волю их пропивает. Кривятся тонкие губы в непонятной усмешке, шибко пьет Журавушка. Орет что есть мочи тонким голосом:

– Горько! Горько!

В жизни, может, будет и горько, лишь бы дружба не отдавала полынной горечью, не перегорела.

Жарко пламенел закат. Тайга, усталая, истомленная зноем, засыпала.

Побратимы вышли на пантовку. Остановились на ночлег у ключика. Этот не устал, бойкий, говорливый, все хлопотал и хлопотал, звенел и захлебывался. Охотники натянули полог, натаскали дров на костер: в тайге ночами бывает знобко. А тут и звезды высыпали, будто кто бисер рассыпал по полу. Сияют, живут.

Легли побратимы на хвойник, молчат. Тяжело молчат. Как-то непривычно долго были порознь.

– Ну что, мужики, приуныли, аль царевны не любы, – усмехнулся Журавушка. Теперь он побратимов называл мужиками. – Давно мы по душам не говорили. Отвыкать стали. Женки уже не отпускают, под свои бока тянут?

– Будя! – рыкнул Петр Лагутин. – Не познал бабу, не порочь ее.

– Будя, так будя. Деньков семь тому назад я пошутковал чуток. Иду с мельницы нашего Исая, навстречу мне эти два наушника. Я винтовку вскинул, заставил их руки поднять. Потом прижал их, мол, рассказывайте начистоту, что и как случилось, что Груня Макова оказалась на каторге? Пошто она воровка?

– Это нам все ведомо.

– Все, да не все. Деньги-то Грунины у твоего отца.

– Тоже ведомо.

– А вот это неведомо, что Груня жива, не удавилась она, а ее отправили на каторгу. Будто стирает подштанники каторжанам в Билимбае. Там золотые прииска.

– Врешь! – вскочил Устин.

– Ежли они врут, то и я вру.

– Зачем ты, Журавушка, старые раны бередишь, – ровно сказал Лагутин.

– Да так, в запале сказал, ить скучно мне одному-то. Деть себя некуда. Хоть топись.

– Топись, для ча же топишь Устина?

– Ладно, вру. Спите, завтра рано подниму вас, мужики.

Но Устин не спал. Часто подбрасывал дрова в костер, грустно думал: «Как же я так легко сдался отцу, женился. Ну и женился, а что, разве плохая баба Саломка? Эко милует да ласкает. А Груня всего два раза и приласкала. Врет все Роман, погибла она. Гордая, не перенесла позора, воровкой назвали. А что убила пристава, так она права, сделала доброе дело, одной сволочью стало меньше на земле. Бог простит за это ей сто грехов, если они только у нее есть».

И все же хотелось верить Устину, что Груня жива. Спрашивал несколько раз отца, но получал один и тот же ответ: мол, сгинула.

Может быть, и сгинула. Но Груня продолжала стоять перед глазами с чистой улыбкой, с зовущим взглядом. Права баба Катя, что первая любовь не забывается. И что первую любовь надо беречь и холить как дитя малое. Будет вторая, а с ней будут сомнения, сравнения. Не сможет забыть человек того, что однажды тронуло.

Дед Михайло когда-то говорил: «Людей в этом мире злых больше, чем добрых. И доброму труднее жить, чем злому. Ведь чаще добро-то оборачивается злом. Творишь добро, а люди в этом видят корысть. Оговорят, охают – не смыть грязь. А злому человеку наплевать на все наговоры, он творит свое и назад не оглядывается…»

Не может понять Устин отца. Кто же он? Трудно жить Устину. Он простил зло отцу, большое зло простил – гибель любимой. Вновь обращался к деду Михайле: «Может человек сотворить единое зло во имя своих помыслов добрых, во имя защиты своего очага. Врагам надо мстить, но допрежь узнать, так ли виноват тот враг? Ежли он не по вине своей причинил тебе зло, то простить. А ежли пал на колени и запросил пощады, то дважды простить. Знать, злобствующий очистил свое сердце от грязи. А лежачего и очищенного не бьют». А ежли отец злохристовец, то тогда как?

Запутался Устин. В груди пустота, безразличие. А тут еще Журавушка ляпнул, что, мол, Груня жива. Знай Устин, где Груня, то бросил бы дом, Саломку, во имя первой любви все бросил бы и бежал.

Спят побратимы у притушенного костра. Ночь. Из горельника осторожно вышел изюбр-пантач. Спокойно, но в то же время настороженно пасется у ключа, пьет холодную воду, чутко слушает тишину. А в той тишине шорохи, подозрительные звуки, вздохи тайги. Скоро рассвет.

Арсе остановил Федора, проговорил:

– Это стреляет Устинка с побратимами. Только у их винтовок такой голос буду. Пойдем к ним.

– Нет, Арсе, в тайге бросаться на каждый выстрел опасно. Сейчас хунхузишки вышли на тропы, чтобы ловить охотников. Не пойдем.

А шли Арсе и Федор именно к Устину.

– Карык! Каррык! Крык! Крык! – закричал ворон, подал голос подруге, что нашел много мяса, звал к себе.

– Крык! Крык! – ответила ворониха, мол, лечу.

Устин не любил охоту на солонцах. Это не охота, а убийство. Приходят звери, ты на лабазе, выбирай любого и бей.

Ночь продремали на лабазе. Потемну не хотели стрелять, чтобы утром выбрать самые красивые панты. А звери всю ночь бродили по болоту, шлепались в грязи, сопели, свистели. Здесь были изюбрихи с телятами, сайки, молодые самочки. Даже гуран подходил, грозно полаял и ушел. Небо посерело, шире стало. Лягушки, которые орали всю ночь, при приближении изюбра смолкли, сбавили свой крик, скоро совсем замолчали, лишь самые «певучие» продолжали квакать. Стали видны силуэты зверей.

Устин прошептал:

– Давайте выберем самые хорошие панты и будем стрелять. Выбирайте, почнем. Я выбрал двух.

Ахнул залп. Звери сорвались с мест, их было за полсотни, но свалки, как это бывает с людьми, не вышло, они дружно бросились в сопку. Вслед прогремел еще выстрел, это выстрелил Устин, только он один мог выбрать из этой кучи примеченного пантача. Журавушка и Петр не стреляли. Четыре таежных великана забились в предсмертных судорогах. Восемь добрых пантов, если их сохранить и хорошо сварить, – куча денег. Ни один пантач не сломал своих пантов. Изюбры, даже умирая, пытаются сохранить свои панты, редко ломают эту драгоценность.

Работенки много. Надо все туши вытащить из болота, отнести к реке, убрать кровь. До обеда провозились. Уложили панты в питаузы и пошли на тропу.

На тропе были свежие следы. Чьи они? Двое, что шли впереди, носили русские ичиги, пятеро были обуты в китайские улы с острыми носками.

– Смотри, эти двое прошли чуть раньше, а эти пятеро их догоняют, – сказал Устин и показал на следы в мочажине. – Вот те, что шли в русских ичигах. Вода в их следах уже отстоялась, в этих же следах – мутная.

– Это, видно, искатели женьшеня. Хунхузы на русских не нападают уже давно.

И все же побратимы заспешили. Но мешали панты.

– Это хунхузы, смотри, они выбросили бутылки из-под масла. Разве корневщик выбросит бутылку? Это же ценная в тайге посудина. А ну-ка нажмем.

Где бегом, где шагом заспешили охотники по тропе. Следы свежей и свежей.

А кругом тайга, дремучая, малохоженая тайга, где без вести пропадают люди, где вдруг обрываются тропы. Мрачен оскал замшелых каменных глыб. Глубоки и непроглядны распадки, лога, особенно у перевалов, там могут утонуть тысячи тайн, могут спрятаться тысячи хунхузов. Опасно ходить тропами по тайге. Хунхузы терпеливо ждут своей добычи, как это делают рыси, барсы и соболи. Не раз видели побратимы выбеленные дождями и снегами кости людей. Чьи они? Кто оборвал им жизнь? Самое страшное, что каждый может выдать себя за охотника, а потом пустить пулю в спину. Тайга.

Устин подгонял побратимов. Он как всегда бежал последним. Вдруг остановился Журавушка, прошептал:

– Кто-то стонет. Пахнет кровью.

Журавушка зря не скажет, у него слух как у собаки.

– Где стонут?

– Слева. Вон за той липой.

Сбросили питаузы и пошли на стон, ружья на изготовке, шаг легок.

И увидели человека, который был привязан к кедру. Но не сразу поняли, то ли одет человек, то ли наг: его так плотно облепили комары, что он был кроваво-серым. Над человеком вилась еще одна куча комаров – в ожидании, когда для них освободится место. Один слетал, другой тут же вгонял свой хоботок в тело. Слышали побратимы, что так бандиты раздевают свои жертвы и привязывают к деревьям на съедение комарам, но самим такого видеть не приходилось.

Устин провел рукой по лицу человека, чтобы согнать комаров, рука тут же залилась кровью. Присмотрелся – это был Федор Силов.

– Господи, что делается, – простонал Журавушка, икнув, потерял сознание, упал.

– Тьфу, баба. Плесни ему в рыло водой, нашел время, – заворчал Устин. Перерезал ремни, принял на руки Федора. – Петьша, неси котелок, смывать надо комаров и кровь.

Благо, рядом журчал ключик. Петр носил воду. Устин обмывал тело рудознатца. Силов открыл глаза, с трудом разжал опухшие губы, слабо махнул рукой в сторону:

– Спасайте.

Устин набросил на Силова свой пиджак и бросился туда, куда указал рудознатец. Там был Арсе. Он освободил его и принес к Силову.

Открыл глаза Журавушка: ему в лицо плеснул холодной водой Петр.

– Разводи костер. Живо! – командовал Устин. – Воду кипятить надо. Чаем их поить, мыть.

– Ладно, с чаем не гоношитесь, спасайте Арсе. Эко, силов совсем нету, – простонал Федор. – Все зудит, голова кругом.

– Вот звери! Огня больше, Журавушка, вишь, знобит Федора. Да сыми свои штаны, в портках походишь, мои-то будут маловаты.

Федора Силова одели, он сел к костру. У него чесалось тело, его знобило, тошнило. Арсе тоже быстро обмыли, завернули в пиджак, надели штаны Устина. Положили к костру.

– Как и когда это случилось? – спросил Устин.

– Утром навалились они на нас и спеленали. На панты позарились, что мы добыли с Арсе. Потом раздели, забрали одежду, винтовки, накрепко привязали к лесинам. Пытался я порвать ремни, но не смог. Слушай, Устин, меня лихотит, может, я умру, тате хочу тебе передать просьбу Гурина, ну того охотника, что учился у вас. У него на зимовье хоронятся Шишканов, Коваль и еще Шевченок. Гурин просил вас, чтобы вы спрятали их в своем зимовье. Вот за этим мы шли к вам и чуть не сгинули. Еще передавали тебе, что Шевченок что-то знает о Груне. Жив я буду, ай нет, но вы спасете их. Новый пристав юркий, как колонок, может пронюхать. Их зимовье стоит в верховье Устиновки. Гурин вам все покажет. Все, больше не могу, помираю.

Упал Федор Силов у костра и потерял сознание.

– Что делать? – спросил побратимов Устин.

– Ты скор на ногу, дуй к нашим, бери коней, людей, и вывезем Арсе с Силовым отсюда. Мы дольше провошкаемся, ежели будем их нести. Кто очнется, того поить будем чаем с медом. Под бока наломаем лапнику. Живы будут. Будь осторожен, мало ли что.

– Хорошо, я побежал. Верст десять по тропе осталось.

Устин бежал по траве, глаза ощупывали чащу, ловил тревожные звуки.

Вот и Каменка. Забежал к Алексею Сонину, но он был на пантовке. Домой. Дома отец. Рассказал коротко что и как.

Зашумела деревня, заколготилась. Братья Устиновы оседлали коней и поскакали по тропе.

Вскоре над мучениками уже хлопотала баба Катя – будут жить.

6

Томилась под горячим солнцем деревня Божье Поле. Здесь все, на первый взгляд, было по-старому.

По небу так же текли тихие облака, им-то спешить некуда. Облака – не люди. Качались в голубой дымке голубые горы, качалась от ветра тайга.

Шли упорные слухи о войне. Будто скоро немцы хлынут на Россию. Но люди как-то мало тревожились. Россия – и Германия, смешно бояться такого махонького государства. Поднимутся мужики и враз сомнут.

По весне Федька Козин женился. Привел в дом тихую и добрую Дарьюшку. Она ходила по избе, ловко и как-то неприметно все успевала делать. Любая работа горела в ее руках. Улыбалась счастливой улыбкой Федору. Но та улыбка выходила робкой, застенчивой, будто Дарья не верила в свое зыбкое счастье.

Пришла весть о гибели Груни в Божье Поле. Пожалели несчастную бабу люди, похулили староверов. Терзался Федька. Смерть Груни была на его совести. Женись он на ней – и жива бы была. Но что делать, когда сердце не приняло?

И Черный Дьявол не появился ни зимой, ни весной. Знать, тоже погиб. Мир зыбок, мир переменчив.

Федька Козин в конце мая пошел на пантовку. Решил пораньше начать охоту, чтобы как можно больше добыть пантов. Панты были в цене. А молодые, июньские, и того дороже, они свежие, непереспелые. Правда, он зимой хорошо промыслил пушнину, обжился, но лишняя копейка в доме не помеха.

Федор забросил за спину котомку с продуктами, винтовку на плечо и ушел на солонцы. Дарьюшка проводила его тихой и доброй улыбкой. Это были те солонцы, которые Козину показал Федор Силов. Он их подсаливал, чем еще больше привадил изюбров.

Быстро шел по тропе, чтобы к вечеру попасть на солонцы: надо шалашик поправить, дров наготовить, успеть засветло добраться до лабаза. Лабаз от шалаша был в версте, чтобы напрасно зверя не пугать дымом.

Через тропу перебегали с облезлыми хвостами белки, тревожно гуркая; перелетали с шумным фырканьем рябчики, ныряли под лопухи рябчата. Они еще не поднялись на крыло, но скоро поднимутся. Прошла через тропу старая медведица, с ней было два медвежонка, переждала, когда медвежата перейдут тропу, затем пошла сама следом. Федор не торопил зверей, так и разошлись мирно. Солнце клонилось к закату. Стояла мирная тишина. Пышно зеленела тайга. Прошел дождик, она еще больше обновилась.

И вот в эту тишину, в этот первозданный мир ворвался вой. Жуткий вой. Такой вой, от которого забегали мурашки по телу. Слышал не раз Федор, как воют волки: тягуче, тоскливо. Но в этом вое была кроме тоски еще боль, злоба, угроза неведомо кому и мольба. Однако волки редко воют летом, разве что при большой беде.

Федор остановился, чтобы определить, откуда идет завывание. Кажется, волк выл за ельником, что простирался по сопке. Козин сдернул с плеча винтовку и пошел на вой. Убить волка летом – слава немалая. Зверь хитрый и осторожный. Стараясь не шуметь, крался Козин.

Волк выл на одном месте. Это чуть озадачило охотника. И когда Козин наткнулся на кабарожью изгородь, ему стало ясно, что волк сидит в петле. Увидел петли в проемах. Возмутился. Как же охотник забыл их убрать на лето! Федор раздвинул куст таволги и в полсотне шагов увидел темного волка. Тот сидел в петле, Федор вскинул винтовку, поймал на мушку лобастую голову, чуть не выстрелил…

Перед ним сидел Черный Дьявол! Пес, вздыбив шерсть, сурово смотрел на человека, сильно тянул ноздрями воздух, не двигался. Он, как осужденный, который знает свою правоту, спокойно ждал выстрела. Он знал, что он будет, поднял голову и завыл. Это был уже другой вой, этим воем он с кем-то прощался. Прощальный голос пса долетел до вершин сопок, до туч, там и растаял.

– Шарик! – крикнул Федор, но пересохшее горло издало сиплый звук, а не крик.

Шарик все так же стоял напряженно, с укором и презрением смотрел на старого друга. Так могут смотреть только люди, когда видят перед собой предавшего их человека.

– Чув-чув-чув, сити-сить! – надрывалась невидимая птичка, просторно и голосисто. Тихо шумела тайга.

– Шарик! – прошептал Федька.

Из-за сопки раздался вой волчицы. Ей ответил волк. Значит, волчица предала Дьявола.

– Шарик! – Федор отбросил винтовку и кинулся к собаке. Дьявол ощерил клыки. Угрожающе подобрал лапы. Но вдруг ослабил их, вильнул хвостом и опустился на землю.

– Шарик, милый! Это я, Федька! Ну, Шарик!

Черный Дьявол устало закрыл глаза. Он был страшно худой. Торчали ребра, тазовые кости, свалялась шерсть. Видно, уже много дней пес сидел в петле. Он почти наполовину перегрыз ель, за которую была привязана петля, греб землю под корнями, но сил не хватило. Шарику еще повезло, он попал в петлю не шеей, а захлестнула она его через плечо, под лапу.

Козин быстро освободил пса из петли. Снял котомку, достал каравай хлеба, половину бросил псу. Дьявол долго нюхал хлеб. Пахло чем-то родным и знакомым. Ведь он давно не ел хлеба. Затем жадно схватил кусок и, почти не жуя, проглотил. Федор скормил всю булку. Постоял в раздумье, надел котомку, тихо сказал:

– Ну вот, Шарик, и свела нас судьба. Теперь сам решай, куда тебе податься. Я буду рядом. Хочешь – приходи, а нет – твоя воля. Ты спас меня, я – тебя. Но ты сделал великое дело: за всех отомстил разом.

Федор вернулся к ружью, снял петли. Зачем зверя губить без надобности? Шарик пристально смотрел вслед другу, словно решал, как ему быть.

Козин вернулся на таборок, прибрал в балагане, поправил крышу. Наготовил дров на ночь. Отрезал кусок хлеба: если придет Шарик, то может поесть. А когда солнце село, ушел на солонец.

Изюбры ходят на солонцы всю ночь. Но впотьмах трудно в них стрелять. Козин надеялся еще до сумерек добыть зверя. Лабаз, который он когда-то соорудил, был цел. По вбитым колышкам он влез на лабаз, уселся и стал ждать. И тут же на него навалился мокрец. Пока не слышно зверя на подходе, можно еще отбиваться, а вот когда начнет потрескивать сухими сучьями, тут уж не дыши. Отдай свое лицо и руки на съедение гнусу, иначе зверь уловит малейшее движение на лабазе и уйдет.

Чу! Вдали треснул сучок под копытом зверя. Федор замер. Но зверь долго стоял перед солонцами и чутко слушал тишину. Поверил тишине, смело пошел на солонцы. Постукивали копыта по корням елей, потрескивали сучья… И вот он вышел на чистинку, изваянный, как из меди, богатырь, будто из сказки пришел. На голове торчали тупые рога-панты. Поднял голову и замер. Что-то подозрительное он увидел на лабазе. Хотел повернуть назад, но выстрел подсек ему ноги. Тяжелый гул прокатился над сопками, раздробил тишину.

Ухнул филин. Пролаял на выстрел гуран. Тенью проскользила сова, тронула воздух крыльями-опахалами.

Козин слез с лабаза и подбежал к добыче. Маленьким топориком вырубил панты с лобной костью и повесил на сук. Начал свежевать зверя. Развел костерок, чтобы огонь подсвечивал, а дым отгонял гнус. Провозился до полуночи. Внутренности и кожу зарыл в яму, собрал окровавленную землю. Но как бы ни было убрано чисто, звери на этот солонец не придут, пока не пройдет дождь. Запах крови отпугивает. Мясо перенес в ключик, придавил камнями, чтобы не поели колонки и соболи. С факелом пошел на табор.

Шел, а сердце частыми ударами билось в груди, хотелось, чтобы Черный Дьявол поверил ему. Ведь для него возился с мясом-то. Себе бы и куска хватило.

Черный Дьявол поверил человеку. Но прежде чем прийти, он спустился в ключ, долго и жадно лакал воду, отдохнул и медленно пошел по следам человека. Съел хлеб. Лег на еловую кору и стал ждать. Он слышал выстрел, вздрогнул. Как всякий зверь, он стал бояться выстрелов, но не ушел.

При свете факела Козин увидел Черного Дьявола. Молча снял котомку, вытащил пудовый кусок мяса. Половину отрезал и отдал псу. Себе же заварил свеженины. Все было как-то привычно, будто Козин и Дьявол всю жизнь прожили вместе и никогда не расставались.

– Ешь больше, поправляйся, вся сила идет от нутра. Того, кто хотел тебя убить, ты сам знаешь, уже нет на свете. Заживем дружно и ладно. Да и хватит тебе бродяжничать по свету. Одному жить трудненько. Не жизнь, а нудьга. От скуки можно сдохнуть.

Пес, чуть склонив голову набок, слушал. Напряженно смотрел на друга, будто что-то силился вспомнить. Тихо и ровно горел костер. Козин лежал у костра, посматривал на звезды, и казалось ему, что они тоже на него смотрят, о чем-то спрашивают.

– Проклятые староверы, убили нашу Груню… А может, не они, а я? Я ее отпустил. Считай, теперь остались мы одни с тобой. Груня ни в чем не повинна. Дарьюшка мила, но Груня милее – за наше прошлое, за пережитое, выстраданное. А ить могли бы зажить хорошо. Уехать куда-нибудь. Но не приняла моя душа Груню, теперича казню себя. И жить-то неохота. Что Дарья? Добра, хозяйка, а вот нет той тоски, какая была о Груне. Нет – и баста!

Черный Дьявол подошел к человеку и лег рядом с ним. Голову опустил на лапы и закрыл глаза. Козин положил на его лоб руку, тихо поглаживая, рассудительно говорил:

– Жизнь прожить – сложно, и человеку, и даже собаке. Метался ты по тайге, а разве я не так же метался? Все мы мечемся, все тихую пристаньку ищем. А нету здесь тихой пристаньки. Кругом бури, метели и шторма.

Пес замер. Может быть, ему вспомнились те тихие ночи, которые пришлось провести с добрым Макаром, а может быть, он переживал измену подруги.

Федор положил голову пса на колени и начал дергать из его шерсти клещей, крупных, как горошины. Все было так же, как и с Макаром…

И Черный Дьявол остался с человеком. Две недели откармливал его Федор, пока пес не окреп. Добыл еще одного пантача. Панты держал в холодной воде. И вот Дьявол вышел на охоту. Он брал свежие следы изюбров, гнал их на скалы или загонял в воду. Федор за два дня добыл пять пантачей. Самок отпускал. Ведь не мог знать Дьявол, что Козину нужны только самцы.

Домой шли, как обычно ходят охотники с собакой: собака чуть впереди, человек следом. У околицы деревни Черный Дьявол остановился. Долго слушал давно забытые звуки деревни. Повернул голову к тайге. Козин понимал состояние Дьявола, гладил его по голове, чесал за ушами, говорил:

– Ты мой. Пойдем, Шарик!

Но пес не шел. Он стоял на дороге, а когда Козин отдалился от него на несколько шагов, он бросился к нему, поймал за подол зипуна и начал тянуть назад, звать в тайгу.

– Ну, Шарик, Шарик, – ровным голосом убеждал Федор, – пошли к нам, все будет хорошо. Безродного нет, а остальные простили тебе все шалости. За Иринку простили, за спасение Розова простили. Люди ить понимают что и почем.

Пес заскулил, заметался, а потом завыл. Всполошил собак в деревне.

Козин подошел к Черному Дьяволу, обнял его, тихо заговорил:

– Я понимаю тебя, Шарик, ты сжился с тайгой. Но ведь там опасно, а потом я не могу снова отпустить тебя в тайгу. Понимаешь, не могу: ты – мое прошлое, моя радость. Не пойди я на солонец, и пропал бы ты. Другой охотник убил бы без раздумий. Народ темен, верит байкам. Ну пошли, Шарик.

И пес нехотя побрел за человеком. Доверился. Собаки было вылетели из подворотен, но тут же с визгом бросились назад. Из калиток выбегали сельчане. Слышались возгласы:

– Вот это пса привел Козин!

– Не пес, а теленок, во громадина какая, гля!

– Дэк ить это же Дьявол! – закричал Розов. – Пра он, Черный Дьявол!

Мужики начали сходиться к дому Козиных. Но не спешили подойти близко: пес щерил клыки.

– Сторонитесь, друзья, кто знает, что у него на уме, – предостерег сельчан Федор.

Козин сел на крыльцо, начал разуваться. Дарьюшка отнесла богатые трофеи в ледник. Разулся, обнял Черного Дьявола, тот прижался к нему и замер. Подходили мужики, тихо разговаривали:

– Молись, Розов, на Дьявола, две беды он отвел от тебя.

– М-да, молился бы, да ить это же дьявол.

– Дурак, дьявол – это ты, это купец наш. А он умный пес, и только. Молись!

– Могу и помолиться.

– Хотя бы за то, что он уханькал Безродного, и то можно помолиться, – бросил Гурин.

– А может, не он?

– Он, больше некому. Это не пес, а судьба Безродного. Цыган нагадал и тоже сгинул. Может, и его Дьявол прибрал. Обои стоили того.

Но Федор молчал, не открывал ему известной тайны.

– Пусть живет. Долг я Дьяволу прощу, – тихо сказал Гурин.

Федор коротко рассказал любопытным, как он нашел Дьявола. Не будешь же все рассказывать, чем переболел, сколько дум передумал. Такое не каждый поймет…

У Козина сразу дела пошли в гору. Сходил еще раз на пантовку и снова добыл пять пантачей. Добыл легко, будто на прогулку сходил или в загон-маральник. Пес одного за другим нагонял на него изюбров – стреляй, не ленись. Ожил человек…

Однажды к Козину зашел Гурин, поговорил о том, о сем, о колонках, которых должно быть в этом году много, о белке, что ходом шла через деревню, может, где близко остановится: урожай на шишки хороший. Наконец он приступил к главному:

– Ты, Федор Калиныч, окреп, деньги есть. Но как ты смотришь на то, о чем мы с тобой не раз говорили, о революции, о коммуне, всеобщем добре?

– Как раньше смотрел, так и сейчас смотрю. Ведь я тебе обязан во многом: не подними народ ты в мою защиту, и гнить бы мне на каторге.

– Ну, это все мелочи, народ увидел неправедность в делах Баулина, потому и пошел. Выручил. Может статься, еще не раз нам придется выручать друг друга. Время такое, что надо стоять горой за друзей, они на улице не валяются, не то сомнут, изломают. Дело, значит, такое, тебе буду говорить все как на духу: деньги нужны на бумагу, чтобы выпускать листовки. Правду сказывать народу. Пришел к тебе как к самому верному человеку, который познал почем фунт лиха.

– Ну и что? Денег надо?

– Надо. У меня сколько было, все отдал. Теперь наши таятся уже год в тайге. Им надо помочь. Слышал о Шишканове и его друзьях? Вот и хорошо. Трудно у них с патронами и винтовками. На троих одна.

– Знаю Шишканова, добрый мужик. О нем много хорошего рассказывал мужик из Ивайловки, Кузьма Кузьмин. Могу дать три тысячи ассигнациями. Хорошим людям помочь – одна радость.

– Деньги отвезешь и передашь лавочнику Пятышину. Ты его знаешь.

– Пятышина из Ольги? Да ведь это мироед, хапуга!

– Это наш человек. Ты с ним обо всем и договоришься. Главное – патроны, винтовки и продукты. Здесь брать нельзя, сразу смекнут что и как. Купишь у него две винтовки. Мы их передадим шишкановцам. Хоть ты человек и неприметный, но делай все втайне. На глаза приставу не попадай. Пятышин передаст тебе листовки, ты их привезешь мне.

– Выполню все, как просишь. Не сумлевайся.

Козин приехал в Ольгу и передал просьбу Гурина также деньги, что собрали сельчане на доброе дело.

– За деньги кланяюсь в ноги. Винтовки получишь, патроны тоже.

– Скажите, вы лавочник, человек богатый, как же вы это с бунтарями-то связались?

– Я богатый? Не скажи. Я самый бедный человек, но в то же время самый богатый. Не понятно? Поясню. Я строил дороги, мосты, почтовые станции, рубил лес, дрова и все, что зарабатывал, отдавал беднякам, ставил всех на ноги. Не просто, на, мол, получай, а платил за работу больше. Разорился. И думаешь, народ бросил меня? Нет. Те же бывшие бедняки собрали деньги и поставили мне лавку. Сказали, мол, торгуй праведно, продолжай помогать нашим. Руби купцов под корень. Так вот и создали свою народную лавку. Где можно, там и режем купцов. А почему стал бунтарем? Потому, что сил больше нет смотреть, как мыкается народ. Лихотно смотреть, как его грабят. Вот и пошел за народ. Я хочу, чтобы было у нас самое справедливое государство на свете. Силова знаешь? Так вот, этот человек против нас. Богач сказочный. Но за нас его сын Федор, а там, смотришь, и другие пойдут. Силову ничего не остается делать, как подать нам руку. Один в тайге что медведь в берлоге – обложат, убьют. Почему Силов Федор за нас? Потому что он честный. А честному человеку иного нет пути, как пойти за народ. Говорят, что война на носу. Царь-батюшка глуп. Даст в руки народа винтовочки, народ-то повернет дула против него же. Рванет Россия в галоп, понесут ее лихие кони. А там и праведное государство будет, так и вкатим в него… Твои деньги не пропадут, пойдут в дело.

– То так, говорить ты могешь. Твоими бы устами да мед пить. Только не верю я, чтобы можно было на вороных въехать в обетованную землю. Силов не сразу отдаст свой хутор.

– Отдаст, сам принесет нам на блюдечке.

– Поживем – увидим. Винтовки-то когда забрать?

– Лучше всего ночью, ночью и уедешь, чтобы ни один глаз шальной не узрел тебя. Мышка кто? Мелочь, а пол в амбаре прогрызет. Прогрызет, зернышко-то и потечет на землю. Собирай знай, носи в норку. Так и мы, пока помалу, а потом возьмемся вершить большие дела. Всякому фрукту свой час. Сейчас для блезиру купи кусок сатину и уходи, вона катит на тройке сам Андрей Андреевич Силов.

– Робишь? – бросил Силов, когда вошел в лавку.

– Роблю, деньги не успеваю ссыпать. Думаю тебя догнать. Хочу ставить здесь каменный магазин, чтобы все под стеклом. Девок завезу с города, как ты на это смотришь, брат Андрей Андреевич? Хотел бы тебя просить о маленьком одолжении: для магазина не хватает ста тысяч. Одолжи? А? Будь ласка. Всех девок одену в белые платья, лучших – в бардак. Бардак думаю ставить на берегу бухты. Одобришь ли мою затею? Как лучше нарядить: чтобы были ножки оголены или в длинных платьях? А? Дай совет, ты мудрый мужик, а потом мы же по отцу братья. Не забыл, чать, отца-то?

– Не забыл, – буркнул Андрей Андреевич. – Деньги надобны?

– Да, оформим все честь по чести. Хочешь, иди ко мне в пай. Приедет генерал Крупенской, не надо будет бегать и искать девок-то для него, они будут у меня в бардаке. Да и ты когда-никогда забежишь душу потешить. Для брата оставлю самую лучшую. Раньше ты злился на меня, что я строил дороги, был богаче тебя. Счас ты самый великий человек на всю тайгу. Подумай. Можем стать еще богаче.

– Дело. Ты всегда был мудр, – на лесть ответил лестью Силов. – Сто тысяч я тебе дам. Сколько же будет моего пая?

– Десять процентов. Только десять.

– Ого, размахнулся ты. Мильенное дело хочешь развернуть?

– Да. Помогай, братуха! Такое завернем, что небу будет жарко. Помогай.

– Подумаю. Заманчиво. А ежли я тебе дам двести тышш, то двадцать процентов пая получу?

– Знамо. Еще шире дело поставим. Здесь будет город. Скоро будет город. Потому не надо зевать. Кто первый, тому и самый смак, чтобы со дна погуще да сверху пожирней.

– А, черт, хитер же ты, Ванька!

– Так по рукам, Андрюха!

– Подумаю. Еще кто будет в нашей кумпании?

– Есть люди, несколько человек из города.

– Вечерком забегу. Может, и войду в ваше общество.

– Ну вот, сам Силов двести тысяч подбросит. Закрутим мы тут дело, – усмехнулся Пятышин, когда ушел Силов.

– Правда, будет магазин и бардак?

– На кой ляд? Все деньги в помощь беглым, на революцию.

– Но ведь тебя могут за такое на каторгу сунуть?

– За двести тысяч можно и на каторгу сбегать, а потом скоренько вернуться. Были бы друзья – никакая каменная стена не удержит. Жду ночью.

7

Баба Катя лечила Арсе и Федора. Был жаркий июньский день. Где-то горела тайга, пахло гарью. Пересохшая Каменка едва журчала по камням, убавила свой голос речка Нежинка. Поникли листья на деревьях. Вороны, сороки, ронжи угомонились и сидят на вершинах деревьев, ждут прохлады.

Первым очнулся Федор Силов. Опухоль спала с его тела. Прошел страшный зуд. Легко вздохнул, открыл глаза и долго морщил лоб, вспоминал что-то. Пахло травами, мытым полом. Пять дней баба Катя не отходила от болящих.

– Ну вот, один оклемался. Скоро и второго вытянем.

– Вспомнил. Это я у вас. Позовите побратимов, пожалуйста.

– Как же я их позову, касатик, ить они сразу же ушли на пантовку. Сказали, что будут пантовать на «кислой воде».

– Как там Арсе, мой верный друг?

– Жить будет. Хлипче он тебя, да и меньше у него кровей. Придут крови, розоветь стал. Поесть? Да счас, ешь больше, в едоме сила и здоровье.

Побратимы заехали в Божье Поле. Ни разу здесь не были. Их встретили как добрых друзей. Козин завел к себе. И они враз остановились. Им навстречу шел Черный Дьявол. Хмуровато смотрел на пришельцев, потянул в себя воздух, вильнул хвостом.

– Буран! Буранушко, – бросился к Дьяволу Роман Журавлев.

Буран дал себя обнять, поласкать, затем каждого обнюхал. Журавушку он любил больше всех, поставил лапы ему на грудь, лизнул в жидкую бороду.

Федор рассказал, как он нашел и спас Черного Дьявола.

– Теперь вот живем душа в душу. Помог в пантовку здорово. Деньгой завалил. За две недели добыл пятнадцать пантачей. Наш купец-молодец даже вызвал пантовара. Примает сырьем. Деньги сразу на кон. Панты нонче в цене.

– Давно ли он у тебя?

– Всего третью неделю живет. А уже сдружились, что и на шаг не отстает. Понятливый пес. Заживу я с ним.

– Надо думать. Макар Сидорыч говорил, что ему только покажи след, того в тот день и промышлять будет. Береги, пес золотой, – тихо, вспоминая прошлое, говорил Устин. – Где жил Безродный?

– А вон его двухэтажный дом. Расскажи, что там стряслось с Груней?

Устин коротко рассказал, ничего не утаивая, и то, что он ее полюбил, что дрался за Груню в суде, и то, что она удавилась.

– Я в ее смерти виноват. Звала она меня за собой – не пошел.

– Меня тоже звала. Душа наша мужицкая тому виной: мол, была уже замужем, вдова, зазорно, то да се. Глупари! Будь жив дед Михайло, тот присоветовал бы что и как. Царство ей небесное, – перекрестился Устин. Федор тоже осенил себя никонианской щепотью.

Оба вздохнули. Петр и Журавушка молчали.

Вечером пришел Гурин. Едва перехватил вяленого мяса и тут же засобирался. Сказал:

– Вы трогайте в сторону Кавалерова, скажите Федору Силову, что поехали пантовать на «кислую воду». Не надо пока ему все знать. За деревней Сяхово меня обождите, оттуда сразу и двинемся на Устиновку. Там наши друзья сидят. Козин привез винтовки, прихвачу. Ну с богом!..

Тропа змейкой вилась по долине. Ярясь, кричали гураны. Их в этой долине было много. Наутро всадники свернули к ключу у перевала. Проехали по ключу верст пять. Пахнуло дымком, Коршун призывно заржал. Послышался чей-то вскрик, топот ног, треск чащи.

– Свои, это я, Гурин! Не разбегайтесь, друзей вам везу!

Шишканов обнял Устина, Петра, Журавушку. Радостно улыбнулся. Выдохнул:

– Верил я вам, не ошибся. Ну, Семка, не смотри чертом, за нами приехали.

– Жду, когда ты ослобонишь мне место, – усмехнулся Семен Коваль. Тоже крепко обнял побратимов, перецеловал.

– А этот, косматый да черный, тоже удрал от каторги, Гаврил Шевченок. Гаврил, знакомься, ты что-то хотел рассказать Устину?

– Расскажу, да и привет передам от милого дружка, – широкий и лапастый Гаврил с силой хлопал по рукам побратимов, знакомился.

– Ну что нового в мире, Василь Иванович? – обратился к Гурину Шишканов.

– Ждем войны, слухи об ней идут вовсю. Нам тоже надо готовиться к той войне. Война пятого года родила революцию, эта – родит вторую, таков наказ наших товарищей, чтобы мы были готовы ко всему…

Устин и Гаврил отошли в сторону. Шевченок говорил:

– Тебе кланяется Груня.

– Окстись, ведь она…

– Да ты слушай. Вызволил меня из тюрьмы Кузьма Кузьмин. Знаменитый атаман воров спасских. Полмесяца я жил на его тайных квартирах. Был суд. Прошел слух, что в суд ворвался какой-то парень, там устроил бучку. Его избили, бросили в тюрьму. Но староверы выручили, мол, полоумок, и деньгами спасли его.

– Так это был я…

– Ты был в беспамятстве. Знаю про тебя. Кузя с тюрьмой связь держит ладную. Груне присудили десять лет каторги. Отправили на Билимбай. Слушок, что она удавилась, пустили ваши, а его поддержали тюремщики.

Устин побледнел, закачался, чтобы не упасть.

– Просила ждать. Любит, мол, поняла, что и ты ее любишь. Подаст весточку. Просила еще сказать, чтобы ты забрал деньги, которые украл у нее твой отец…

Устин зарычал, застонал, рванулся с места, ошалело заметался, бросился к Коршуну, чтобы вскочить на него и мчаться домой, а там…

Побратимы удержали Устина. И когда Шевченок повторил то, что он рассказал Устину, все опустили головы. Устин же сник, побледнел.

– М-да, – протянул Петр. – Эко как дело-то закрутилось. Дали однажды поблажку нашим, они пошли дальше. Крепись, Устин.

– Держусь. Что вы головы повесили? Давайте собираться, проводим друзей в наше зимовье, а там решим что и как. Просила ждать, каторга не вечна. Но ведь я уже женат. Сильна наша братия, даже баба Катя правды не сказала.

– Не проходил ли тут кто днями? – спросил Гурин.

– Был один охотник, ночевал у нас, спросил, мол, чем мы тут заняты? Ответили, что пантуем. А винтовка-то одна на всех, – ответил Шишканов.

– Какой он из себя?

– Такой крепыш, розовый как поросеночек.

– Прохор Мякинин. Он. Собирайся и живо. Распустили тут слюни, а враги, может быть, уже на подходе. Устин, пади на коня и дуй на тропу. Побудь в засаде. Разбирайте винтовки, патроны. Эко ты, Валерий, простоват.

Сидим, балакаем, а по нашим следам могут крастись враги. Я тоже побегу в засаду. Значит, так, вы, побратимы, ведете наших в свое зимовье, а мы с Устином попридержим казаков, если что.

Беглые и побратимы быстро завьючили коней и тронулись вверх по ключу, чтобы выйти в верховья Медведки, а оттуда спуститься в зимовье.

– Ну поди хватит ждать? – спросил Устина Гурин.

– Нет, еще подождем. Ежли с казаками придет охотник, то он легко найдет наших по следам. Кованые кони глубокий след оставляют. Может быть, даже придется и переночевать здесь. Случись дождь, тогда можно быть спокойным. Следы замоет вода. А Груня, знать, жива. Чего же Федор Силов об этом не сказал?

– Запретили мы ему говорить, решили, лучше тебе все получить из первых рук. Так вернее. А потом мы не знали, что у тебя уже семья. Знай, то бы и сейчас не сказали. Зачем рушить семью, нести кому-то горе? Прошло бы время, вернулась бы Груня, то сама бы поняла, что ты был обманут, простила бы. Теперь и не знаю, как будет.

– Я и сам не знаю. Поживем – увидим.

Время за полдень. Дул легкий ветерок, ворошил зеленое море тайги. С Ольгинского перевала она была видна на десятки верст окрест. Широкая, необъятная. Тонко звенели комары, нещадно жалил мокрец. Но костер не разводили. Ждали. Гурин был совершенно уверен, что новый пристав Храмов тотчас же бросится по следам беглецов.

Два десятка казаков, не таясь, ехали по тропе. Коршун вскинул голову, хотел заржать, но Устин прикрикнул на него. Тот понял окрик, лишь прядал ушами да мотал головой. Цепочка всадников поползла в сопку. Среди казаков Гурин сразу узнал проводника, это был Прохор Мякинин.

– Что будем делать? – спросил шепотом Василий Иванович.

– Вот и я думаю, что нам делать. Не поднимается рука убивать своих людей.

– Да это же не люди…

– Не скажи. Это наши русские люди и состоят на службе.

– Как же понимать тебя?

– Да какой Мякинин предатель? Дали денег – и повел, ить деньги не пахнут. Слушай, Василий Иванович, у меня жеребец двухсердечный, его и птица не обгонит. Уходи с тропы. Прохор Мякинин знал, что у беглых винтовка одна. Вот и буду я один стрелять.

Сейчас беглец будет взят. Да и винтовки уже не видно, наверное, распулял все патроны, за ненадобностью бросил, чтобы было меньше улик.

– Гы! Гы! Ура! Раааа!

Но что это?! Всадник вдруг повернулся в седле, припал к луке седла, в руках блеснул серебром винчестер.

– Диу! Диу! Диу! – Посыпались всадники с седел, покатились по пыльному тракту кони.

А конь каторжанина легко взял с места и полетел, едва касаясь копытами земли.

Еще четыре раза простонала винтовка. Еще четыре казака остались без коней.

– Стрелять! Убить! – орал Храмов. Но всадник уже далеко оторвался от преследователей, трижды мелькнул на взгорьях и исчез. А тут вечер, загремели громы, началась гроза, реванул проливной дождь. Но Храмов, уже с тремя казаками, продолжал трусить по тракту в сторону Кавалерова.

Гурин же спокойно свернул с тропы, погнал мерина в противоположную сторону, в свое родное Божье Поле.

Устин остановил Коршуна, когда миновал Кавалерово. Деревня спала безмятежным сном, никто Устина не видел. Храмов потерял следы «бандита». Устин добыл двух пантачей «на кислой воде» и ушел в свое зимовье.

По деревням шум, разговоры, что будто в тайге хоронятся двадцать бандитов, которые перестреляли казаков, перебили всех коней.

– Пристава ранили в голову. Выживет ли, сердешный?

– Пристав этот ладный, приструнивает бандитов и браконьеров. Жаль, ежли окостыжится.

– И все же те каторжане праведно исделали, что поприжали казачишек, проходу бабам не стало, всех за сиськи хватают, тоже моду нашли, сволочи. Пальнуть бы из берданы одного-другого, то и баб бы боялись.

– Теперь они и носа не покажут в тайгу, проучены. Ха-ха-ха!..

Очнулся Арсе. Начал шарить поспешно под боком, винтовку искал. Увидел бабу Катю, улыбнулся. Тихо сказал:

– Я подумал, помер. Потом ожил, а тут бандиты ходи, вот и посмотри, где винтовка. Я жить теперь буду?

– Будешь, коли с того света вернулся. А винтовка вона висит.

– О, баба Катя, шибко страшно умирать. Сел один комар – больно, второй – совсем больно, а там уже туча. Моя кричи, но они не слушают. Голова пошла колесом, все пропади.

– Ничего, ваше мужское дело – ходить по тайге, воевать, а наше – лечить. Такие уж вы, мужики, шубутные. Так, видно, уж бог рассудил.

– Зачем же бог так плохо рассудил, что родил бандитов? А? Тарабанова родил, его сынка?

– Не бог их родил, они с матерей рождаются, а потом идут на поводу у дьявола. Ну поешь и спи. Напою я тебя сонной травкой, во сне-то вся болесть пройдет.

Ванин запалил трех коней, пока прискакал из Ольги в Каменку. Он узнал про беду от Гурина. Бросился к старику Силову. Но Андрей Андреевич спокойно ответил:

– Ежли написано на роду умереть от комара, то умрешь. И чего я туда полечу? Дано судьбой выжить, то выживет. Хозяйство бросить невесть на кого не могу. Комары поели, то и лучше – кровя посвежеют. Комар, ить он дан человеку не здря, кровя пьет, новые прибывают. Попробуй не черпать из колодца воду, враз закиснет, я пить не будешь. Так и кровя. Поезжай, ежли хочешь, один.

– Но ведь, ведь это же ваш сын! Сын, который сделал вас богатым человеком! – задохнулся от возмущения Ванин… – Это даже уже не ваш сын, а сын России!

– Э, громко говоришь, – махнул рукой старик. – Жалко будет, ежли сгинет. Но ить я не могу его воскресить.

– Но долг, долг человека, отца вы должны выполнить.

– Сполню, все сполню, как надо, похороним, сорокоуст прочитаем. Вот и весь долг, – спокойно отвечал Андрей Андреевич. – Пойми, что все в руце божьей. Сбегай, ты помоложе, прознай, и поедем хоронить. Скорблю, но делов полон рот, скорбя, должен робить. Бери коней и дуй.

Ванин взял трех коней, как ни ворчал Силов, мол, хватит и одного. Всех запалил. Последнего бросил за околицей, дошел пешком. Влетел в бабкин лазарет, увидел улыбающегося Федора, шумно выдохнул, упал на скамейку.

– Трех коней запалил. Рад, что ты жив.

– Зачем было палить? Ежли был бы мертв, то и ты бы не спас. Вот баба Катя нас спасла. Но рад, что ты за меня страшился. Бог с ними, с конями.

Ванин обнял Федора, трижды поцеловал в колючие усищи. Долго смотрел в его хитрые глаза, проговорил:

– Эко нужный ты человек для России. Потеряй она тебя – потеряет золотые горы.

– Верю, Борис Игнатьевич, что бежал к другу, а не за рудными точками.

– Надо благодарить лекарку, я тут прихватил впопыхах две тысячи, поди хватит.

– Пустое, она денег не берет. Староверы положили ей оклад, вот с него и живет. Но эти деньги можно передать Мартюшеву, он у них подставной наставник, но честный и сможет повысить оклад бабе Кате, передаст наши деньги. Пошли погуляем. Мне уже можно вставать. Арсе спит, не буди. Потом поговоришь.

Побратимы вернулись с пантовки. Добыли мало, всего три пантача. Зверь отошел куда-то. На охоте такое случается. Устин отвел Коршуна на конюшню Сонина, Алексей Степанович обнял коня, осмотрел: жив, здоров. Устину можно доверять. А то конь застоялся, так хоть промялся.

В дом Устин не зашел, встретил отца, сказал:

– Пойдем-ка, тять, в боковушку, разговор есть. – И так сурово посмотрел на отца, с таким огнем в глазах, что Степан без слов зашел в свою келью. – Где Груня? – прошипел Устин сквозь стиснутые зубы. Рука за поясом что-то держит.

– Я уже сказал где, чего же еще пытаешь?

– Груня жива, передавала мне поклон, просила, чтобы я забрал украденные тобой деньги, сберег у себя. Сказала, чтобы я ждал ее, скоро вернется с каторги. Внял ли?

– Откуда узнал такое?

– Сорока на хвосте принесла. Деньги на стол! Это значит десять тысяч ассигнациями и пять золотом. Ну! – рыкнул Устин, доставая револьвер. – Будя, если отец бандит, то сын не должен идти у него на поводу.

– Хорошо, деньги, считай, ты получил. Они в общественной казне, выдам в любое время. А что это значит «чтобы ждал»? Куда ты денешь Саломку? Убьешь одну бабу, придешь к другой? Об этом ты подумал? А потом знай, что только мертвый сможешь жениться на мирской. Только мертвый! Убежишь? Найдем в царствии небесном. Меня передашь властям? Никто тебе не поверит. Я сам власть. Покажешь могилу Тарабанова? Отрекемся, что знать не знаем, ведать не ведаем. Куда девалась та чернявка из бардака? Значит, ты и это знаешь. Я убил ее в логу. Хоть сто свидетелей собирай, скажу, что отпустил с богом, на дорогу денег дал. Охолонь, подумай, а уж потом решай. Нет, бить не буду, ругать не буду, у тебя уже есть жена, а там могут быть и дети. Но ежли преступишь нашу черту, то сгинешь. Сам убью. Или убьем без выстрела, в спину нож – и нет тебя. Деньги получишь сегодня же. Мне они не нужны, мне надобно было спасти тайну нашей братии, кою могла унести баба Уляша, отринуть от тебя эту вдову, жену убийцы. Если уж ты такой чистый, то хоть над этим подумай, чья она была жена! Ха-ха-ха! Ну взял свое? Теперь вали от меня и думай.

Но думать Устину было некогда. Зазвенели колокольцы, тройка урядника остановилась у ворот. Рачкин влетел в калитку, потный, испуганный. Увидел волостного, закричал:

– Беда, Алексеич, война!

– Какая война? С кем война?

– Германец на нас напал! Объявлена всеобщая мобилизация! Все смешалось. Принцишку какого-то убили. Германия объявила войну России, Франция – Германии, за Францией пошла Англия. Мировая война! Шар земной столкнулся. Собирай сход, переписывай молодь, будем брать. Ежли кого из сынов хошь спасти, то поставь пометку, что болен, грыжа там, еще что, ну за это сам знаешь, что потребно.

Ванин спешно выехал с Федором Силовым в Ольгу. Федор и Арсе были уже почти здоровы. Устин приказал Арсе собираться и бежать в зимовье, чтобы предупредить беглых, что началась война, велел быть у них проводником, если задумают выходить к чугунке. Они сами, мол, говорили, что за этой войной будет вторая революция.

– Ну вот, Устин, наш давний спор и разрешился. Жаль мне Саломею, баба хорошая, ни про что мается, видит, как ты отворачиваешься от нее, но тебе надо собираться на войну. Да, да, из братьев ты пойдешь один. Они все больны, духом слабы, – зло усмехаясь, говорил Степан Бережнов. – Так уж и будут сидеть подле меня. Может, там у тебя мозга станут на место. Ты ругал меня, что служу царю, теперь и ты послужишь. Ха-ха-ха!

В деревне приглушенный гул голосов. Пока никто не плачет и не причитает, а только гудят, судят, кто же пойдет на войну. Кого можно откупить, а кого не стоит.

Провели сход, где Рачкин кричал, что должны разбить немца, что только охотники могут это сделать, стрелки, смельчаки. Кто попадет туда, то уж без Георгия не вернется.

Сход молчал. После него началась медицинская комиссия. Не все успели сунуть деньги Рачкину. Комиссия проста: удар по животу, по спине, ноги целы, руки тоже, глаза видят. Годен!

Петр Лагутин был записан в артиллерию. Устин – в кавалерию, да еще с конем.

– Коль в кавалерию, то дарю тебе Коршуна! Ты уж знаешь его, в мороз согреет, в жару охладит, из боя вынесет, на свист прибежит.

Подарок достойный, царский подарок. Но Устин попятился, глухо застонал. Бросить бы все и бежать в тайгу…

– Коршуна?! – бросился к Сонину Журавлев. – Спятил старик – Коршуна на войну… Убьют, и плакали денежки. Коня загубишь, а такого не найти.

– Да, Коршуна! Он из любого пекла вынесет Устина, с земли раненого подымет, мертвого в зубах приволокет. Покажи-ка им, Устин, что может Коршун!

– Да не надо, тятя, все знают Коршуна. Умница – не сыскать таких. Спаси Христос, – обнял и поцеловал тестя.

– Ну вот и хорошо, ить на коне-то куда сподручнее воевать: сабелькой жик! жик! – и в отступ. Душой чую, что Коршун не раз спасет Устина. Лихие парнищи всегда остаются живыми. Но упреждаю, что бы ни случилось, ты Коршуна не бросай. Сам умирай, но его не бросай. Уж умрете, так вместе. Он с табуном на выпасе, зови его сюда.

Устин трижды свистнул. Не прошло и десяти минут, как Коршун, горячась, подлетел к Устину, ткнулся головой в плечо, будто спросил, мол, звал ли.

– Звал, звал, Коршун. Пошли, остатный денек погуляем на воле.

Пошел Устин на берег речки, а следом, как на поводу, шел Коршун. Конь тоже как-то враз поник, погрустнел, наверное, грусть и боль Устина передались и ему. Устин вышел на берег речки, сел на кочку, задумался. Было о чем… Не спеша перебрал свою недолгую жизнь, где не столь уж много было светлых пятен. Разве что Груня и Саломка. Сам не мог понять, кого он любил, кого не любил. Саломку было жалко, плачет, тянется к нему, просит побыть вместе с ней последние часы. Ведь она не виновата, что так рассудила судьба…

Коршун теребил Устина за плечо, всхрапывал, звал куда-то. Подошли побратимы. Журавушка не прошел комиссию. Фельдшер глянул на него и тут же сказал:

– Этого оставьте себе на развод, ладные мачты нарастут. Эко ты худ да хил.

Журавушка вспыхнул от обиды, хотел он ответить этому очкарику, но сдержался.

– Садитесь. Коршун, иди поплещись в воде. Ну иди, иди в речку, хватит теребить меня.

– Завтра на войну. М-да. Тоже надо, а то ведь не знаем мира, живем как в колодце, точим ножи на стариков. Охо-хо. За нас останется Журавушка.

– Не нудись, Журавушка. Кому-то надо воевать. А ты присмотри тут за Арсе. Не сгинул бы. Федора Силова тоже могут забрать, так пригрей Арсе, охотничайте вместе. Одному тоже несподручно жить отшельником в зимовье.

– Да уж не оставлю. Но Красильников и Селедкин остаются.

– Они нужны отцу моему. Предатели во все времена гожи для властителей. Макар Сонин говорил мне, что на тайном вечере подсчитывали, сколько набралось «войска христова». Вышло пшик. Сказал, что будут ждать, подбирать верных людей.

– Пусть потешатся. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, – усмехнулся Устин.

Коршун купался на плесе, плавал, бил копытами по воде, резвился. Устин разделся и поплыл его мыть.

Арсе пришел в зимовье. Мирно курился дымок от костра, друзья сидели на чурках, о чем-то горячо спорили. Увидели Арсе, бросились навстречу. Все, кроме Шевченка, знали этого мудрого человека, рожденного тайгой. Спросы и расспросы. Арсе сел на чурку, закурил трубку, спокойно сказал:

– Цари начали войну, люди уходят умирать.

– Что, что? – встрепенулся Шишканов.

– Война, – не вытаскивая трубку то рта, ответил Арсе.

– Собирайся, братцы! Война.

– Куда пойдем?

– Воевать пойдем. В Москву поедем, учиться воевать будем. Паспорта у нас в порядке, обратимся к любому воинскому начальнику и будем призваны в армию. Революцию будем делать мы, солдаты. Собирайсь! Арсе, ты ведешь нас до чугунки, там мы двинем во Владивосток. Теперь уже жандармам не до нас.

Шум, крики, плач. Уходят на войну раскольники. В мире все сдвинулось, мир стал иным. Уходят… Впереди годы войны, скитаний. Куда-то поведет их судьба?

Алексей Сонин подошел к Коршуну, поцеловал его в губы, сказал:

– Служи Устину верой и правдой, не дай погибнуть этакому молодцу. Прощай, дружище! Да и ты будь молодцом, руби налево и направо. Буду богу молиться. Коли пошлет ворог в тебя пулю, пусть отскочит, а ежли в рот, то проглотишь, – смахнул слезу Алексей Степанович.

Обнялись, троекратно поцеловались. Отец же сурово сказал:

– Я тебе все сказал, ежли жив будешь, то подумай. Нет, буду молить бога за отпущение грехов твоих.

На мать не посмотрел – она, суровая, стояла в стороне. Обнял Саломку, что пташкой вилась около него, поднял к себе в седло, трижды поцеловал, опустил на землю.

– Ничего, Саломка, не тоскуй, не отлита еще для меня горячая пуля, не откована острая сабля. Журавушка, подай винчестер, хочу проститься с тайгой.

Блеснуло серебро на солнце. Устин поднял на дыбы красавца Коршуна, гикнул. Заиграла на солнце глянцевая с серым отливом шерсть коня. Коршун птицей полетел по улице. Устин встал во весь рост на седло.

– Диу! Диу! Диу! – Трижды прогремела винтовка, три крынки слетели с забора.

Упал в седло, свалился набок, одной рукой держась за луку седла, и еще дал три выстрела – еще три крынки разлетелись вдребезги. Последний выстрел прогремел по летящей высоко вороне, та сложила крылья и упала на землю.

– Вот варнак, а ить дай-то бог с таким схлестнуться, – заулыбались мужики.

– Такой не пропадет.

Осадил Устин Коршуна перед Саломкой. Она взялась за стремя, тихо сказала.

– Даже мертвого буду ждать. До свиданья, прощай не говорю!

Затарахтели телеги, взвился плач. Устин пустил Коршуна и скоро скрылся за пылью.

Федора Силова, вместо того чтобы призвать в армию, как только он появился дома, сразу же арестовали по подозрению в укрывательстве каторжан. Ванин не смог его отстоять. В карцере уже сидел Гурин, его тоже арестовал Храмов по подозрению. Прямых улик не было, но кто-то из Мякининых видел Силова и Турина с каторжниками.

Храмов кричал на Силова:

– Да пойми ты, это не просто каторжане, а это большевики! Будь то уголовники, плевать бы на них. Большевики – враги царя и отечества.

– Царю, может быть, они и враги, но отечеству вряд ли. А потом я не видел их.

– Гурин показывает, что ты их скрывал.

– Это уже бабский разговор, ваше благородие. Гурин таежник, ни за что он не скажет того, что не видел. А если бы и видел, то промолчал. Здесь тайга, пулю в спину запросто можно получить. Оттого наши люди так молчаливы. Вам тожить над этим надо подумать.

– Но ты же видел этих большевиков, ты всегда в тайге?

– Може, и видел, но ведь у них не написано на лбу, что они большевики. Люди с винтовками – может, охотники, а может, промышленники.

– Знаешь, Силов, твой отец большой здесь человек, но я не посмотрю на это, а буду пытать тебя, клещами вырывать правду.

– Пытайте, ваше дело служебное, – спокойно говорил Силов.

На счастье Федора, в Широкую падь приехал генерал Крупенской, чтобы перед уходом на фронт дать наказы Ванину да и глянуть своим оком, как идут дела.

Узнал, что Федор Андреевич взят под арест, бросился в Ольгу. Влетел в приемную пристава, закричал:

– Дурак, это работник самой царицы Марии Федоровны! Он ищет для нее руды, а ты посмел его арестовать.

– Ваше превосходительство, но ведь он связан с большевиками. Он…

– Молчать! Какие еще тут большевики? Это до конца наш человек. Выпустить, или я сейчас же свяжусь с губернатором, и будешь перед ним объясняться.

– Все уладим, ваше превосходительство. Сей минут Силов будет освобожден.

– Отпускай, да поживее, мне с ним поговорить надо.

Крупенской обнял Федора, вышли на крыльцо.

– Вот что, Федор Андреевич, тебя отбирают у нас, будешь работать с Анертом. Очень прошу, вы будете искать флюорит, из него вырабатывают удушливый газ, ищи те минералы, но присматривай и за другими рудами. Но об этом Анерту ни слова. Он работник Бринера, может перехватить у нас месторождение. Понял ли?

– Да, понял, ваше превосходительство.

– Все – на карту и Борису Игнатьевичу передавай. Поехали домой. С большевиками связался? Так ли это?

– Пустое, Храмов подумал, а другие подхватили. Там сидит еще Гурин из Божьего Поля, он тоже много помогает, так замолвите за него словечко. Храмов с дури может и в тюрьму отправить.

– Освободит. Трусливый парень. Обожди меня, вызволю и Гурина.

В Широкой пади переполох. Шли на войну все сыны Андрея Андреевича: Николай, Анкидин, Трофим.

– Как же без них-то буду? – разводил руками перед генералом Силов.

– Так вот и будешь. Война. Нет, нет, не смогу я их спасти от мобилизации. Придется сократить часть работ, – спокойно говорил генерал. – Наклепаем немцам, тогда снова начнем разворачивать дело. А пока… Могу одно обещать, твои сыны – мастеровые, пойдут в запасные и будут работать на заводах. Ну мне пора, генералы должны воевать. Прощайте! Борис Игнатьевич, займись составлением карт, потом все пригодится. Тронули!

В Божьем Поле, как и везде по всей России, – стон и плач. Тянутся телеги на сборные пункты, стонут бабы, до боли в скулах сжимают зубы мужики. Беда тронула всех, никого не обошла.

Уходили парни и мужики на комиссию в Ольгу. А там усатый фельдшер давил на животы, хлопал по крутым плечам, кричал:

– И этот годен служить царю и отечеству!

Подошла очередь Федора Козина. Фельдшер долго смотрел на него, хмыкал, колотил маленькими кулаками по груди, по спине, которая была похожа на дно широкой лодки. Этакая спокойная и уютная спина. Давил пальцами упругие мышцы, сердито топорщил усы. Затем восторженно заметил:

– От ить дал бог красотищу и силищу! А все может стать в одночасье комом мяса. Понимаешь ли ты, парнище, комом мяса? Ничем, стало быть!

Отошел от Козина на несколько шагов, будто хотел полюбоваться богатырем.

– Пиши в артиллерию! Годен, черт бы его подрал! Вон с глаз моих! И какая тебя матушка родила, какая земля вскормила?

– Обыкновенная баба, ваше благородие, – усмехнулся Козин.

– Брысь! Шибанул своим потом, ажио слезу прошибло. Вон, говорю!

Здесь же толпились братья Силовы, Астафуровы, пермяки и вятичи, молдаване и украинцы. Все пойдут воевать за веру, царя и отечество.

Душно на земле, жарко в небе, там висит красное солнце и жарит землю. А на ней стон и плач надрывный. Над тайгой тревога. Это понял и Черный Дьявол, он же Шарик, Буран. Она, та тревога, вошла в него. Собачье чутье не обманывало: шла беда. А на беду – собаки воют. Выл и Черный Дьявол. Выл тягуче, надрывно – понял, что пришла пора прощаться с Федькой. Тенью ходил за обретенным другом, вялый и нахохленный. Выл, если сельчане пели тягучие песни, тоже похожие на его стон и вой, выл, потому что в песнях плач людской. Люди пели под перебор трехрядки: «Последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья…»

Несли в лавку купца последние шкурки, панты, чтобы залить горе спиртом. Но не было радости от спиртного, наоборот, еще круче наваливалась тоска. Пили много, пили до тех пор, пока не сваливались под забором и не засыпали тяжким сном.

Пил и Козин, но не пьянел. Он бродил по улице с Черным Дьяволом, сильно сутулился, будто нес тяжелую ношу. Останавливался на берегу Голубой речки и тоже пел: «Вот мчится тройка почтовая по Волге-матушке зимой…» Пел широко, просторно, песня плескалась над рекой, над тайгой.

К нему присоединялся Черный Дьявол. Сплетались вой и песня. Думал Федор: «И все же я подлец. Вона Устин черен стал от горя, а я забыл Груню, забыл маету на ржавом пароходе. А ведь и волны, и берег – это наше с Груней. Забыл, знать, не любил. И все же Груня – мое прошлое, мое непозабытое».

Черный Дьявол ловил каждое движение друга, каждый вздох, метался, отбегал в сторону и снова выл.

– Господи, да заткни ты ему глотку-то, всю душу выворачивает, – ворчали мужики.

– Пусть воет. Родной дом будет памятнее. Пусть воет, это он наши души оплакивает. Умрем, и никто не поплачет над могилой, ежели она будет. Вой, Черный Дьявол! Вой! Рви души!

– Посадил бы ты его на цепь, – посоветовал Гурин. – Вернешься – снова будете вместе. Сохраним. А если не судьба… то нам когда-никогда поможет, породу новую разведем.

– Шарика на цепь? Да ты что, Василий Иванович! А я думал о тебе лучше… Шарик волен сам друга выбирать, свою судьбу. Кто им будет? Этого я не скажу. Может быть, ты, а может быть, еще кто-то. Вольному – воля, ходячему – путь…

Разгульная неделя кончилась. В Веселый Яр пришел пароход «Казак Хабаров». Чуть свет затарахтели по тракту телеги, покатились к морю. Стон, как вздох тайги, прокатился над деревней. Замер. Замер, чтобы через минуту разразиться плачем, криком, воем… Буря в душах людских…

За телегой Федора Козина трусил Черный Дьявол. У собаки в глазах стояла такая боль, такая тоска, что Козин невольно отворачивался, глотая слезы, говорил:

– Напал на нас вражина, Шарик. Вот ее, свою землю, идем спасать. Тут уж ничего не сделаешь, прости.

Гурин сидел на телеге Козиных, говорил:

– Ведь вам придется убивать таких же мужиков, как вы, как мы. Но ты сам разберешься в той коловерти, коль пуля тебя не уложит. Да и не должна она тебя уложить – силен, могутен. Для тебя надо особую пулю отлить.

– Особую. Как ни силен медведь, а его простая пуля берет, насмерть валит, – усмехнулся Козин. – Я тебя об одном прошу, ежели в наших краях появится Груня, то ты ее приветь, помоги ей. Устин многое мне рассказал. Стоном человек исходит, запуталась она в тенетах. Война войной, а любовь сильнее. Даже смерти сильнее. Я вроде думал полюбить, но так и не полюбил, отринуло сердце. А была ли это любовь?…

В Веселой гавани погрузили будущих солдат на пароход. «Казак Хабаров» поднял якорь, вспенил винтами зеленую воду и медленно начал отходить от берега.

Дьявол пытался при погрузке проскочить на шаланду, но его оттолкнул ногой фельдфебель. И, странное дело, Дьявол не бросился на обидчика, как это сделал бы раньше. Отошел в сторону, хмуро и осуждающе смотрел на Федора Козина: не взял с собой. Теперь он бросился бежать за пароходом по берегу. Вот «Казак Хабаров» вышел из горла бухты и начал удаляться в море. Черный Дьявол выскочил на скалу и темной точкой застыл на ней. Пароход дал прощальный гудок, и в ответ прокатилось густое и тягостное завывание: «Вов, вов, в-о-о-о-у-у-у-а-а-а!» Повисло над морем и упало на барашковые волны, на береговые дубки, растворилось в туманах. Трижды провыл Черный Дьявол, и когда пароход растаял за горизонтом, лег на прогретый солнцем камень, положив голову на лапы. Долго, долго лежал неподвижно, зло смотрел на море, которое украло его друга, на сизое небо, на хмурые тучи. Один, снова один. Коротким было собачье счастье.

К Черному Дьяволу бежали Ломакин, Розов, Гурин, у каждого в руках были ремень или веревка.

– Шарик! Шарик! – кричали они.

Шарик повернул в их сторону голову, пристально посмотрел на бегущих. Чудаки… Черного Дьявола брать на поводок. Он давно забыл поводок, он сроднился со свободой. Медленно поднялся с камня и начал спускаться со скалы. Вошел в ложок, еще раз обернулся на людей и, кособочась, по-собачьи, не спеша затрусил по боку сопки. Раз, другой черной тенью мелькнул среди низких дубков орешника и исчез за хребтами.

Content

Иван Ульянович Басаргин
Дикие пчелы

Глава первая Цари и раскольники

1

2

3

4

Глава вторая Таежные люди

1

2

3

4

5

Глава третья Побратимы

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава четвертая Зеленый Клин – земля вольная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава пятая Макар Булавин

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава шестая Черный Дьявол

1

2

3

4

Глава седьмая Тенета

1

2

3

4

5

6

7