Борис Степанович Рябинин

Незваный гость

— Здесь Ивановы живут?

— Здесь, здесь. Входите.

Человек в шинели и с солдатским мешком за плечами пристально всматривался в Настасью Петровну.

— Вы не мамаша ли Петра будете?

— Я мамаша Петра. А вы уж не оттуда ли…

— Оттуда, мамаша, оттуда. С самого фронта. С сыном вашим вместе воевали. Привет от него привез.

— Ой, батюшки! радость-то какая!

Настасья Петровна засуетилась, не зная, куда усадить гостя.

— А я как вашу одежду увидела, форму, значит, меня ровно кто в сердце ударил. Сразу Петруша в мыслях… Ну, как он там, защитник наш дорогой? Жив? Здоров, стало быть?

— Жив, здоров, приказал кланяться. И чтобы, говорит, понапрасну не беспокоились…

— Да как же не беспокоиться?! Тоже, сказал: понапрасну… Война ведь! Материнское-то сердце все изболелось… Да чтоб ему, проклятому Гитлеру!..

Настасья Петровна всхлипнула и концом платка смахнула непрошеную слезу. Гость аккуратно положил мешок в угол, снял шинель. Он был подтянут, молод. Настасья Петровна любовно вглядывалась в его усталое, потемневшее с дороги лицо, но слезы мешали ей хорошо видеть его.

— Сын ваш герой, — степенно говорил гость, проходя в комнату. — Один в разведку ходит. Недавно благодарность от командования за храбрость получил.

— А у меня еще утром ножик упал, — сказала Настасья Петровна, — ну, думаю, обязательно гость будет. Так и есть. Вот Анюта обрадуется! Да вы присаживайтесь, сейчас я чаек вскипячу. Чаек попьем, а там и Анюта с завода явится. И Витюшка, внучек, тоже скоро прийти должен. Собаку он воспитывает, все науки с ней прошел, нынче в Красную Армию передает. Тоже от отца отстать не хочет!

От чая гость отказался, сказал, что спешит, однако к столу присел. Поговорили о делах фронтовых, о том, как идет жизнь в тылу. Солдат рассказал, что был ранен, лежал в госпитале (одна рука у него и сейчас еще была перевязана) и как выписался — сразу сюда, чтобы выполнить поручение товарища. Судя по всему, это был человек обстоятельный, на все имел свое суждение, Настасье Петровне он понравился.

Придвинувшись к нему поближе, она спросила, понизив голос и заглядывая ему в глаза:

— Ну, как там, голубчик, на фронте-то, трудно?

— Трудно… — медленно вымолвил он. — Силен немец…

— Да что ты это говоришь?!

— Верно говорю. Сила у него, самолеты, техника…

— А у нас что? Не самолеты разве?

— Ну, у нас, конечно, тоже, но у него больше. — И как-то неопределенно махнув рукой, посетитель пристально стал смотреть в окно, откуда открывался широкий вид на уходящую вдаль улицу с заводскими трубами на горизонте.

— Что за завод? — спросил небрежно, показав рукой.

— Анюта на нем работает, невестка, — ответила старуха. — Да как же это, — не могла успокоиться она, — уж мы здесь работаем, работаем, вон Анюта с завода дни и ночи не выходит, а все мало? У немца, стало быть, больше? Ну да провоюется!

— Долго ждать, — хмуро возразил собеседник, все продолжая смотреть в окно.

— Не долго. Вон уж погнали его…

— Я тоже так думал, пока меня под Тверью не контузило…

— Где, где? — быстро спросила Настасья Петровна.

— Под… Ну, на Западном фронте, одним словом.

— Поняла.

Разговор на время оборвался. Гость с озабоченным видом пощипывал давно не бритую щетину. Настасья Петровна молча смотрела на него.

— А письмецо Петруша не заказывал? — вдруг спохватилась она, и голос ее снова стал таким, каким был в начале беседы.

— Письмеца не заказывал.

— Вот это жаль, — огорченно покачала она головой. — Матери родной мог бы и написать.

— Ну, мне пора, — поднялся гость. — Скажите, как называется цех, где Анюта ваша? Товарищи просили там привет передать.

— На завод? — Настасья Петровна задумалась. — Не была я там. Вот Анюта придет, она лучше расскажет.

— Не могу я ждать. Дела у меня.

— А ты не торопись, — ласково сказала Настасья Петровна. — После болезни-то и отдохнуть не мешает. Я пока пойду чайку вскипячу…

— Не надо чаю, спасибо!

— Уважь старуху. И Петруша рассердится, что плохо товарища приняла. А чтобы тебе не скучно было, пойду соседей кликну…

— Не надо соседей.

— Да как же не надо? Обижаться будут. Сколько раз наказывали, чтобы как от Петруши весточка или что — сразу их кликнуть. Любят тут все его. Нет, уж я пойду…

— Не ходите!

Он остановился у стола в нерешительности, раздосадованный такой назойливостью старухи. Она стояла против него, маленькая, щуплая, с укоризненной улыбкой на морщинистом лице. Ему было неудобно уйти так, и в то же время он не хотел больше оставаться здесь. Это было видно по нему.

— Нет, уж я все-таки схожу, — решительно заявила она и двинулась к двери.

— Не ходите! — почти крикнул он, переступая ей дорогу.

— Или людей боишься? — вкрадчиво сказала она.

— Сказал, не ходите.

— Да что ты, батюшка, кричишь на меня?! Ну, не надо, так и не надо. Я на кухню схожу, за водой…

— Сядьте.

— Что-то я тебя не пойму. Пришел тихий да вежливый, а сейчас ровно совсем не тот человек…

— Сядьте, говорю.

— Ну, села.

Он озирался, как пойманный зверь. Теперь он уже не казался ей таким простым и приятным, как вначале.

Глаза его сузились, как у кошки, внезапно попавшей на свет, стали злыми и враждебными. Лицо же Настасьи Петровны оставалось по-прежнему безмятежным, и она с таким неподдельным простодушием смотрела на него, что он вынужден был отвести свой взгляд в сторону.

— В каком цехе твоя Анюта работает? Как называется цех? — отрывисто спросил он.

— Говорю, не бывала я там. Вот Анюта…

— Хитришь!

— Не пойму я…

— Сейчас поймешь!..

Он рукавом отер внезапно взмокнувший лоб. На лице Настасьи Петровны появилось какое-то новое выражение — не то любопытства, не то сдерживаемого ожидания. Теперь она хорошо видела его: выдавшиеся скулы над впалыми щеками, резко очерченный нос, тонкие губы и злые, безжалостные глаза — глаза врага.

Он помедлил и, приблизив к ней свое лицо, взялся правой рукой за карман. В руке блеснул револьвер.

— Сейчас поймешь! — зловещим шепотом повторил он.

Рука с револьвером поднялась, нацелилась на Настасью Петровну. Она отвела свою голову в сторону. Сказала спокойно и непонимающе:

— Что ты старуху пугать вздумал? Чай, не маленький баловать. Спрячь револьвер-то! Выстрелит ненароком, шума наделает…

— Ты у меня заговоришь!

Цепкие, хищные руки протянулись к ней.

— Ой, батюшки!

— Молчи!

— Помогите! Помог…

* * *

А в это время Витя, внук Настасьи Петровны и командир пионерской дружины, ничего не подозревая о том, что происходит дома, шагал по улице рядом с начальником клуба служебного собаководства Осоавиахима Алексеем Ивановичем Шевченко, уныло прислушиваясь к его словам. Только что закончилась церемония передачи служебных собак, выращенных пионерами, бойцам-красноармейцам, приехавшим с фронта.

До самой последней минуты Витя держался мужественно и старался не думать о том, что наступает час расставания с Джеком. Но когда поводок из его рук перешел в руки другого и Джек, словно поняв, что происходит, тихо заскулил и, ежеминутно оглядываясь, покорно потащился за чужим человеком, сердце мальчишеское дрогнуло и слезы едва не брызнули из глаз. Хорошо, что оркестр в эту минуту заиграл марш и внимание всех присутствующих было устремлено на шеренгу людей и собак, покидавших место церемонии. Витя, отвернувшись, незаметно потер глаза кулаком и, чтобы не разреветься, поспешил уйти из сада. Шевченко догнал его уже у выхода.

Виктор хмурился и не глядел по сторонам. На лице его было написано такое страдание, что Шевченко стало жаль мальчика. Он обнял его рукой за плечи и привлек к себе.

— Ты чего приуныл?

— Нет, я ничего, — поспешно сказал мальчик. А у самого скребли кошки на сердце. Не удержавшись, всхлипнул.

— Как ничего? Я ведь вижу? Небось Джека жалко?

— Нет, я не о том, — не сознавался Витя.

— А о чем?

— Интересно мне, как он на войне себя вести будет?

— Ну, это, брат, тебе лучше знать. Ты дрессировал.

— Со мной он хорошо работает, безотказно. И выстрелов не боится…

— Ну, значит, и на фронте будет хорошо.

— Эх, мне бы его в боевых условиях попробовать…

— Ну, это подождать надо. Мал ты еще.

— Привык я к нему, — вздохнул Витя, и Джек, милый, ласковый Джек вновь возник перед его глазами.

Как хорошо они ходили вместе в лес, на прогулки! Джек носился между кустами как угорелый, гоняясь за мышами и лягушками, но стоило крикнуть: «Джек, рядом!» — и умный пес немедленно возвращался к хозяину и занимал свое место по левую сторону от него. Летом он любил купаться. Пес плавал, как опытный пловец, и мог держаться на воде очень долго, загребая ее длинными сильными лапами. Пожалуй, Вите трудно было угнаться за ним, хотя Витя тоже считался хорошим пловцом среди сверстников.

После купанья, обсохнув на солнышке, лощеный, промытый, Джек выглядел особенно красиво. Шерсть блестела и пушилась, а сам он выступал так важно, с таким достоинством, что все прохожие говорили: «Вот хорошая овчарка!» А сердце Виктора наполнялось счастьем и гордостью.

Зимой они ходили вместе на прогулки. Если снег был улежавшийся и не слишком глубокий, Джек почти не проваливался; Витя надевал на него небольшую сбрую, прицеплял длинные ремни, и Джек мчался как ветер, таща за собой на лыжах хозяина. Он умел ходить и в упряжке, один мог увезти на санках по хорошей дороге взрослого человека. И вот не стало Джека…

— Не горюй, — ласково сказал Шевченко, встряхивая мальчика за плечи. — Ты гордись: на фронт твой Джек поедет! Для того ты и готовил его. А ты подумай, вдруг попадет Джек в часть, где твой отец служит, да еще поможет ему боевую операцию выполнить, а? как тогда? Неплохо! Отец посмотрит — стоп, да это же Джек! Вот, скажет, молодец сын, что такого мне помощника прислал!

— Ну да, — недоверчиво отозвался Витя, отвлекаясь от своих грустных мыслей, — он его и не узнает совсем. Я Джека уж без него воспитал…

— А мы напишем: так, мол, и так, ваш Джек — это тот самый Джек, которого ваш сын воспитывал… понятно? А весной мы тебе нового щенка дадим…

— Вы мне эрдельку, Алексей Иваныч…

— Можно и эрдельку.

— Вот хорошо! — оживился Витя.

— Ну, мне сюда.

— До свиданья, Алексей Иваныч.

— До свиданья, Витек. Приходи завтра на вокзал Джека провожать.

— Приду обязательно!

При мысли, что он еще раз увидит своего любимца, Витя окончательно повеселел и даже принялся насвистывать. Будущее уже не казалось таким мрачным, мысли летели дальше. Отслужит Джек сколько положено и вернется домой, если уцелеет, конечно… А что, разве так не бывает! Вон Серега Лутовцев из Гатчины, еще до войны, писали о нем в газете, отдал собаку; воспитал для границы, переписывался с пограничниками. Сергей сейчас кончает ветинститут, живет в общежитии в Ленинграде и ждет — заберет собаку (уже старую) себе. Демобилизованную… Ребята, отдавая друга, не предполагают, как это тяжело. Сережа приходил и говорил: «А сколько он будет служить?»

Сейчас Витя как-то забывал, что война под стенами Ленинграда и, может, Сергей Лутовцев тоже давно воюет.

Смешные ребята. И он, Витька Крамарин, тоже смешной. Помнится, когда меньше был и просил собаку, щенка, его спрашивали: а что ты с ним будешь делать, чему хочешь научить? С гордостью ответил: «Не кусалась бы и могла ноги вытереть после дождя. Чтобы коврик не пачкать…» Забавно? Ну, чудик! Собака — и вдруг не кусается! что за собака! А что она будет делать на границе, в бою: тоже ноги вытирать?

Вот и дом. Загрохотали тяжелые резные двери подъезда. Витя в два прыжка взлетел на площадку второго этажа и постучал в дверь квартиры. Никто не отозвался на его стук. Постучал еще и, когда опять никто не пошевелился за дверью, нерешительно толкнул ее. К его удивлению, дверь открылась.

— Бабушка, вот и я! Джек завтра на фронт поедет, а мне эрдельку дадут!..

Тишина.

— Бабушка, ты дома?

Какая странная тишина… Только слышно, как звенит трамвай на улице. Вите стало не по себе. На цыпочках он прокрался через переднюю, заглянул в комнату…

— Ой, что это?! Бабушка, кто это тебя?…

Бабушка лежала на полу, руки завязаны за спиной. В комнате беспорядок. Окно открыто, две цветочные банки валяются на боку.

Витя несколько секунд испуганно смотрел перед собой, потом бросился к Настасье Петровне и принялся трясти ее.

— Бабушка, бабушка! Что с тобой?

Настасья Петровна не отзывалась. Глаза у нее были закрыты, губы крепко сжаты, и вся она была как восковая.

Витя развязал ей руки, вынул тряпку изо рта, затем притащил воды из-под крана и плеснул в лицо бабушки, и уже собирался было применить искусственное дыхание, как их учили в школе, но тут бабушка глубоко вздохнула, открыла глаза и пошевелилась.

— Ох, смертынька моя… Думала, уж не бывать мне живой…

— Да кто же это тебя, бабушка? — сочувственно спрашивал Виктор, сидя на корточках перед нею.

— Приходил тут… назвался другом, а оказался вон кем… Руки мне давай ломать, револьвером грозил, все про завод допытывался, про цех Анютин.

Она поднялась, кряхтя и охая, щупая рукой ушибленную голову. Внезапно лицо ее исказилось. Вспомнила все, как было, и заторопила внука:

— Беги скорей в милицию, сообщи… Ну чего стоишь? Уйдет он!..

Повторять больше не пришлось. Витя парень расторопный (этому учил его еще отец) — повернулся и ринулся вниз, благо до отделения рукой подать. Но, выбежав из подъезда, вдруг остановился, помедлил какое-то время и, тряхнув головой, направился в другую сторону.

Через несколько минут он был уже на квартире Алексея Ивановича и, возбужденный, раскрасневшийся, едва переводя дыхание от быстрого бега, докладывал о случившемся.

— Джека бы по следу пустить, а? Алексей Иваныч, можно? — закончил он свою сбивчивую речь, умоляюще глядя на Шевченко.

Тот подумал и кивнул головой:

— Пошли!

Питомник, где помещались предназначенные к отправке собаки, находился рядом с квартирой начальника. Увидев хозяина, Джек — большой породистый пес волчьей масти — поднял такой шум и гам, что переполошил всех собак. Алексей Иванович говорил:

— Быстро, быстро!

Витя с трудом спустил собаку с цепи: Джек прыгал и мешал расстегнуть карабин. Уже успел стосковаться… До дому они бежали, едва поспевая за Алексеем Ивановичем. Дома Джек сразу забрался в свой угол и лег там, не спуская влюбленного взгляда с Вити, пока Настасья Петровна повторяла начальнику клуба свой рассказ.

— Постучал, ну, я и открыла, — торопливо рассказывала Настасья Петровна, спеша выложить все, что знала. — Сказал, что с фронта, от сына, а потом такое начал говорить… От чая отказался, в глаза не глядит. Из госпиталя, говорит, а сам загорелый… А потом и вовсе проговорился. Под Тверью, слышь, его контузило… понял? До войны еще Тверь-то в Калинин переименована! А после давай про завод расспрашивать. Смекнула я, что за птица прилетела… Хотела задержать, да не сумела. Догадался он. Руки мне скрутил, рот платком заткнул, а тут кто-то возьми да за дверями и пошуми. Он все бросил и бежать. Я ему под ноги сунулась, чтобы, значит, помешать, а он револьвером меня, по голове… Дальше я уж и не помню…

Да, бесспорно, он понял, что она разгадала его, и захотел поскорее уйти из-под зорких старушечьих глаз.

— В окно выпрыгнул, — сказал Шевченко, показывая на сбитые цветы. — Молодец вы, Настасья Петровна!

— И про Петрушу знает, — развела руками старая женщина. — Так бы я ему ни в жизнь не поверила!

— Они знают… — отозвался Шевченко. — Платок чей, ваш?

— Его! — Она брезгливо отерла рукой рот.

— Очень хорошо. Витя, бери след.

— Джек! — позвал Витя. Джек вскочил и, вильнув хвостом, послушно остановился перед хозяином. Витя дал ему понюхать платок, повторяя:

— След, след! Ищи!

Джек тревожно забегал по комнате, заскочил передними лапами на подоконник, лязгая зубами и чутко настораживая уши, затем метнулся к двери. Витя взял его на поводок, и вместе с Алексеем Ивановичем они бросились из комнаты.

След начинался под окном, у цветочной клумбы, и вел со двора на улицу. Шли люди, звенели трамваи, но Джек оставался равнодушным ко всему. Вывалив из пасти большой красный язык и громко, учащенно дыша, он тянул все дальше и дальше, не отрывая носа от асфальта. След был свежий, его еще не успели затоптать, и пес легко находил нужный запах среди тысяч других.

Они пробежали один квартал, другой… На пересечении улиц Джек беспокойно закружился на месте, затем направился прямо к трамвайной остановке, где стояла кучка людей.

У Вити перехватило дыхание…

Но тут их постигла неудача. У остановки след терялся. И сколько ни искал его Джек — все было напрасно. Джек кончил свои поиски тем, что сел, с виноватым видом глядя на хозяина.

— На трамвае уехал, — хмуро произнес Алексей Иванович.

— Джек, ищи! ищи! — кричал Витя, но Джек не двигался с места, только слабо дергал хвостом.

Вокруг них уже начал собираться народ.

— Пошли, — коротко сказал Алексей Иванович и зашагал в обратном направлении.

Они вернулись домой. Попробовали повторить все сначала, но теперь Джек отказался брать след. Он улегся на свое место и, положив свою тяжелую голову на передние лапы, ждал дальнейших приказаний. Алексей Иванович, хмурясь и покручивая свои короткие седые усы, ходил из угла в угол. Витя готов был зареветь от досады: Джек не оправдал его надежд! Опечаленная Настасья Петровна молча следила за ними.

— Все-таки надо в милицию заявить…

— Надо…

Шевченко опять принялся расспрашивать ее о подробностях, интересуясь главным образом внешностью незнакомца.

— Я его и разглядеть-то как следует не успела, — отвечала старушка. — Такой… невидный из себя… Правая рука перевязана, нос кривой, глаза впалые, сам худой и в ремнях…

— Сейчас тысячи людей в ремнях, — заметил Алексей Иванович, — а руку он мог и нарочно замотать.

Нет, найти человека по таким приметам в большом городе было мудрено!

Алексей Иванович подошел к окну, из которого выпрыгнул неизвестный, заглянул вниз, как бы измеряя глазами расстояние до земли; затем вторично обследовал клумбу, где явственно виднелись отпечатки двух ног. Но осмотр нового ничего не дал, и Алексей Иванович вернулся со двора еще более помрачневший.

— Обязательно его изловить надо, — бормотал он в усы. — Такую гадину оставь на свободе — сколько напакостит…

— Попробуем по-другому, — сказал он громко и сел к столу. — Зачем он сюда приходил? На завод ему надо, вот зачем. Какой отсюда вывод получается? Получается, что искать его нужно на заводе. А как его там найдешь? Стоп. А это что? Платок. Чей платок? Его, бандита. Значит, по платку его и будем искать.

Алексей Иванович рассуждал как заправский шерлок-холмс. Фуражку он сдвинул на затылок, седые усы его топорщились, лицо покраснело от волнения.

Рассказывали (Витя слышал), что до прихода в клуб служебного собаководства Шевченко работал в уголовном розыске (кем точно, Витя не знал, да это и не имело значения); по возрасту ему уж давно следовало быть на пенсии, — а он вон еще как, решил изловить преступника.

— А через ту остановку какой трамвай идет, девятый? — обратился он к мальчику.

— Девятый, — ответил Виктор.

— Точно! — с довольным видом хлопнул Алексей Иванович себя по коленке. — Платок у тебя? Завернутый?

— У меня.

— Настасья Петровна, и вы тоже с нами, — поднимаясь, поманил он ее рукой.

— А Джек? — спросил Витя.

— Обязательно!

* * *

Через заводскую проходную будку шло столько народа, что Витя уже на второй минуте ожидания потерял надежду обнаружить неизвестного. Джек сидел за деревянными перилами, разделяющими коридор на два узких прохода, и не проявлял никаких признаков беспокойства или любопытства. Люди шли в ту и в другую сторону, Джек, вытягивая шею, принюхивался к каждому и равнодушно отворачивался.

Может быть, запах уже потерян, платок выветрился и они понапрасну сидят тут, в то время как шпион орудует где-нибудь в другом месте? — тревожно спрашивал себя Витя каждый раз, когда очередной человек проходил мимо.

Вооруженный вахтер монотонно повторял:

— Пропуск? Проходите.

Впрочем, пропуск показывали и без напоминания.

Шумел завод, слышались пронзительные свистки бойких маневровых паровозиков, сновавших по узкоколейным путям, черный дым валил из высоких кирпичных труб, подпирающих небо. Все это очень интересно, но сегодня Вите было не до того. Так удачно начавшаяся проба «Джека» «в боевых условиях» ни к чему не привела. Джек потерял след. Может быть, у него недостаточно тонкое чутье-обоняние, а может, шпион применил запах-глушитель, сбивающий ищейку с толку…

Витя снова и снова давал Джеку нюхать платок, но пес равнодушно отворачивал нос и опять безразличным взглядом смотрел на проходящих.

— А может, он через забор? — нетерпеливо спрашивал Витя.

— Через забор не попадешь, там везде охрана, — отвечал Алексей Иванович. — И сигнализация. Мимо нее не проскочить. Обязательно он здесь у проходной должен быть… Проходите, товарищ, не бойтесь, собака не тронет.

Алексей Иванович сидел у самой двери и терпеливо ждал. Тут же, в углу, сидела Настасья Петровна. Предупрежденный обо всем вахтер время от времени вопросительно поглядывал на них.

Витя и Настасья Петровна не знали, что Алексей Иванович успел позвонить куда следует и теперь действовал не как частное лицо, наобум, а по заранее продуманному плану. «Пес достаточно надрессированный, не подведет?» — спросили его. «Не должен».

У него на все короткий ответ: «не должен», «точно», «обязательно». Не терпит многословия.

Но оттого, что Шевченко проявлял такую уверенность в способностях Джека, беспокойство Вити только еще больше увеличивалось. Он уже не мог сидеть спокойно и то вставал, то присаживался на корточки перед Джеком и принимался гладить голову собаки, но тут же, поймав взгляд Алексея Ивановича, возвращался на свое место. «Не отвлекай», — говорил этот взгляд, а Витя привык слушаться своего наставника.

Гудок. Кончилась смена. Шумный человеческий поток хлынул через проходную. Маленькое тесное помещение наполнилось шарканьем ног, людским говором. Люди шли плотной массой, и Витя отчаянно боялся, что Джек не сможет обнаружить в такой толпе нужного запаха. Так продолжалось минут двадцать. Наконец движение и толчея стали уменьшаться, цепочка людей редеть; вот уже только одиночки идут через проходную…

— Пропуск. Проходите, — как заводной, твердил вахтер.

Вот и ночная смена прошла; в проходной снова стало тихо. «Ошибся Алексей Иванович, ошибся», — думал мальчик. В глазах Шевченко тоже появилось беспокойство и нетерпение. Неужели, неужели…

Совсем стемнело. Длинные тени от труб легли поперек заводского двора, а тот, кого ждали, не появлялся.

— Говорил я, что не придет он… — со сдержанным упреком в голосе и не глядя на Алексея Ивановича произнес мальчик.

— Подожди…

Поторопились они, размышлял мальчик, лишка доверились Джеку. Неопытный он, много от него захотели. И на фронт он попадет не сразу. Еще в школе учить будут. В школе военного собаководства.

И вдруг… что это? Шерсть на Джеке поднялась дыбом, в глазах зажглись недобрые огоньки, и глухое ворчание вырвалось из ощеренной пасти…

Через проходную, не глядя по сторонам, походкой занятого человека быстро шел невысокий, худощавый незнакомец в кепке и рабочей блузе. Он предъявил пропуск, и вахтер уже приготовился сказать свое обычное «проходите», но в эту минуту Джек, рванувшись из рук мальчика, издал такой злобный и протяжный рык, что все невольно обернулись.

— Одну минуточку, гражданин…

Алексей Иванович загородил собой дорогу незнакомцу. Тот метнул быстрый взгляд назад: вахтер стоял в дверях.

— В чем дело, граждане?

— А вот сейчас узнаете. Джек, фу! Настасья Петровна, пожалуйте сюда. Он?

Настасья Петровна неуверенно вглядывалась в лицо неизвестного и вдруг всплеснула руками:

— Он!.. Смотри, и переодеться успел…

— А вы, гражданин, узнаёте?

Витя следил за всем происходящим зачарованным взглядом. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Джек послушно сидел у ног хозяина и только косил свирепым глазом на задержанного, готовый в любой момент преследовать его, если тот вздумает бежать.

Потом они все вместе проводили неизвестного в караульное помещение. Джек следовал за ними на привязи у Вити и грозным рычанием предупреждал, что бежать бесполезно.

— А бумажки-то у вас поддельные. Плохо работаете, — сказал старший караульный начальник задержанному, ознакомившись с его документами, и тот уже больше не пытался ни возмущаться, ни оправдываться.

— Дьявол! — прошипел он в сторону собаки, и в голосе его было столько злобы, что Джек вскочил и, показав большие белые клыки, издал угрожающее рычание.

— Хорошая работа! — лукаво произнес Алексей Иванович, похлопав собаку по спине, когда задержанного увели под конвоем, и подмигнув в сторону Вити. Тот залился румянцем. — Хорошая работа! Вот тебе и проба «в боевых условиях». А кто это говорил, что он не придет, а? не ты ли? Пришел как миленький! — И он еще раз подмигнул мальчику.

Витя слышал и не слышал. Все было как сквозь сон.

Завтра Джек уедет и прости-прощай, друг любезный, как говорит бабушка. Мысленно Витя уже давно простился с ним; а вышло, что сегодня вдруг он как бы заново нашел его… Нет, не потерял он друга, а открыл в нем нечто новое, самолично убедился, как тот может и будет служить в совершенно других условиях, непохожих на те, в которых рос… будет, обязательно будет! — теперь не оставалось никаких сомнений. А до этого — чего скрывать? — Витя сомневался… самую малость, чуть-чуть, но все-таки сомневался. А вдруг?!

Сейчас он был даже доволен, что появился нежданно-негаданно этот, ну, как его назвать, враг в общем, и — сам не желая того — устроил форменное испытание Джеку. И Джек выдержал экзамен.

…Все это было, наверное, гораздо сложнее и намного серьезнее, чем здесь написано; многие подробности остались для нас неизвестными; но так рассказала мне бабушка Настасья Петровна. Писал с ее слов…

Где это происходило? Военная тайна…

Content

Борис Степанович Рябинин
Незваный гость