Розамунд Пильчер

Конец лета

Посвящаю Дай и Дону

Глава 1

Все лето стояла пасмурная погода. Жаркое солнце не могло пробиться сквозь густой туман, непрестанно гонимый с океана, но в сентябре, как это часто бывает в Калифорнии, тучи отступили далеко от побережья и остались лежать на горизонте зловещей темной полосой.

За береговым хребтом, на землях фермеров, дозревали кукуруза и артишок, наливались согретые осенним теплом оранжевые тыквы. Серые от пыли уютные деревянные дома дремали в невыносимой жаре, словно огромные насекомые. Плодородные равнины, простиравшиеся на восток до предгорий Сьерра-Невады, рассекало широкое шоссе. Оно связывало Сан-Франциско и Лос-Анджелес и сейчас было сплошь забито миллионами сверкающих раскаленной сталью автомобилей.

Еще совсем недавно пляж пустовал. Риф-Пойнт лежал вдали от шоссе, и сюда редко забредали случайные туристы. Это объяснялось двумя причинами: во-первых, подъездная дорога была неровная, небезопасная и непривлекательная. Во-вторых, совсем рядом находился курорт Ла-Кармелла, знаменитый своими тенистыми улицами, шикарным загородным клубом и сиявшими чистотой мотелями. Он как магнитом притягивал тех, кто умел здраво рассуждать и был при деньгах. Но если вы относились к числу бродяг, которым по нраву приключения и у которых ни гроша за душой, зато есть доска для серфинга, то вы отважно преодолевали последнюю милю по бездорожью и оказывались в огромном безлюдном заливе, где часто свирепствовали штормы.

Но в последнее время, когда установилась прекрасная погода и чистые пенистые волны стремительно накатывались на берег, пляж был усеян людьми. Машины всевозможных моделей и цветов одна за другой спускались с гор, останавливаясь в тени раскидистых кедров. Из них вылезали выбравшиеся на пикник горожане, любители серфинга, туристы и целые семьи хиппи. Эти бедолаги уже успели устать от Сан-Франциско и теперь, подобно мигрирующим стаям птиц, устремились на юг, в Нью-Мексико, где жарко греет солнце. А на уик-энд из Санта-Барбары наезжали студенты университета в старых автомобилях с откидным верхом, украшенных аляповатыми наклейками. Задние сиденья были забиты визжащими девушками, упаковками баночного пива и огромными, ярко раскрашенными досками для серфинга фирмы «Малибу». Молодежь разбивалась на группы, и воздух, пропахший маслом для загара, беспрестанно оглашался громкими голосами и радостным смехом.

Долгие месяцы мы были предоставлены сами себе, теперь же вокруг нас постоянно мелькали новые лица, и жизнь била ключом. Отец работал не покладая рук, чтобы закончить сценарий к условленному сроку. Заброшенная, я отправлялась на берег океана, прихватив что-нибудь из провизии (обычно гамбургеры и кока-колу), книгу, большое мохнатое полотенце и Рыжика за компанию.

Рыжик – кличка собаки. Моей собаки. Существа неопределенной породы с шерстью цвета ржавчины, зато отличавшегося большой сообразительностью. Когда мы приехали сюда, еще весной, у нас не было собаки, и Рыжик, шпионивший за вновь прибывшими, решил исправить этот недостаток. Начал он с того, что целыми днями торчал под дверью. Я гнала незваного гостя прочь, отец швырял в него старые ботинки, но он раз за разом возвращался, ничуть не раскаиваясь и не тая на нас зла, садился в двух шагах от заднего крыльца и по-собачьи улыбался, виляя нелепым коротким хвостом. В одно жаркое утро, сжалившись над беднягой, я вынесла ему миску с холодной водой. Пес жадно вылакал ее и опять оскалился, яростно размахивая куцым своим обрубком. На следующий день я презентовала ему старую кость, которую он вежливо взял, отнес подальше, закопал в землю и через пять минут вернулся, снова радостно поигрывая хвостом.

Отец вышел из дома и по привычке швырнул в него ботинок, но без особого энтузиазма. Думаю, он хотел показать, кто здесь хозяин. Рыжик все понял и подбежал поближе.

– Интересно, чей он? – спросила я у отца немногим позже.

– Кто его знает?..

– Похоже, песик решил, что он наш.

– Ошибаешься, – хмыкнул отец. – Он думает, что это мы принадлежим ему.

– Он не агрессивный, и вообще... от него не пахнет.

Отец оторвался от своего журнала и поднял брови:

– Ты намекаешь на то, что хочешь приютить это чертово создание?

– Даже не знаю... я не представляю, как можно от него избавиться.

– Разве что пристрелить.

– О нет!

– У него могут быть блохи. Занесет их в дом – ты первая заплачешь!

– Я куплю блошеловку.

Отец пристально уставился на меня поверх очков, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Ну пожалуйста! – взмолилась я. – Почему бы и нет? Когда ты уедешь, он составит мне компанию.

– Хорошо, – сдался отец.

Я тут же влезла в первые попавшиеся туфли, свистнула собаке, и мы направились в Ла-Кармеллу к самому модному ветеринару, где битый час проторчали в небольшой приемной, забитой избалованными пуделями и надменными сиамскими кошками и их не менее колоритными хозяевами. Наконец подошла и наша очередь. Ветеринар осмотрел Рыжика и заверил, что пес в полном порядке, сделал ему укол и напоследок посоветовал купить ошейник от блох. Я расплатилась, подобрала в ближайшем магазине ошейник, и мы двинулись в обратный путь. Когда мы вернулись, отец все еще читал свой журнал. Рыжик вежливо остановился пороге, ожидая, когда ему предложат сесть, но, так и не дождавшись приглашения, с удобством расположился на старом ковре, расстеленном перед камином.

– Как мы его назовем? – полюбопытствовал отец.

– Рыжик, – ответила я. У меня уже был один Рыжик, любивший трепать мою ночную рубашку, и эта кличка почему-то сразу пришла мне в голову.

Вопрос о его вхождении в нашу компанию не стоял, ведь он давно решил, что это его семья. Куда бы я ни шла, Рыжик увязывался за мной. На берегу ему нравилось: он всегда там откапывал удивительные сокровища и тащил свои находки в дом, чтобы мы восторгались ими. Что это было? Щепки, использованные пластиковые бутылки, длинные морские водоросли. Порой все, что плохо лежало: новая туфля, большое махровое полотенце, а однажды он приволок спущенный мяч, который отец подарил одной маленькой девочке, потому что я случайно сбила ее с ног и довела до слез. Рыжик обожал купаться и всегда сопровождал меня к воде, хотя я плавала гораздо быстрее и дальше, чем он. Но его это ничуть не смущало. У другой собаки на его месте пропала бы охота, но только не у Рыжика.

В тот день, а это было воскресенье, мы плавали дольше обычного. Отец, успев вовремя закончить работу, уехал в Лос-Анджелес, чтобы вручить самолично рукопись, вот мы с Рыжиком и развлекали друг друга, собирая ракушки и играя со старой палкой, выброшенной на берег. Ближе к вечеру похолодало, и я снова оделась. Мы долго сидели, прижавшись друг к другу, и любовались заходящим солнцем, бившим прямо в глаза. Я украдкой поглядывала в сторону ребят, несущихся по бурунам на ярких досках.

Серфингисты катались весь день, не ведая усталости. Сначала, гребя руками, они отплывали как можно дальше от берега сквозь беснующиеся волны – туда, где зеленоватое море казалось спокойным. Там они замирали, словно огромные бакланы, и терпеливо поджидали волну. Выбрав подходящую, смельчаки поднимались в полный рост, балансируя на ее белом пенистом гребне. Грохочущая волна устремлялась к берегу, неся на себе этих ловких парней, которые со свойственным молодости нахальством не побоялись ее оседлать, и выбрасывала их на песчаный берег. Тогда они небрежно спрыгивали с досок и, подхватив их, снова отправлялись в открытое море, ни капли не сомневаясь, что вот-вот подойдет настоящая волна и, пока не зашло солнце, нельзя упускать ни единого шанса.

Один малый особенно меня заинтриговал. Это был почерневший от загара блондин с коротко стриженными волосами, одетый в облегающие ярко-голубые шорты до колена, катавшийся на доске точно такого же оттенка. С доской незнакомец управлялся прямо-таки мастерски, демонстрируя блестящий, отточенный стиль, и на его фоне остальные серфингисты казались неуклюжими дилетантами. Наконец блондин решил, что на сегодня хватит, сделал последний заход, ловко соскочил на берег и, бросив долгий прощальный взгляд на розовеющую в вечерних сумерках воду, повернулся, подхватил доску и зашагал по мягкому песку.

Я быстро отвернулась. Парень прошел мимо и остановился в нескольких ярдах от меня, возле аккуратной стопки одежды. Бросив доску на песок, он взял лежавший сверху спортивный свитер и начал его натягивать. Я снова покосилась на незнакомца, и, когда из ворота появилась белокурая голова, он посмотрел на меня в упор. Наши взгляды пересеклись.

– Привет, – беззаботно бросил блондин.

– Привет.

Парень поправил свитер и предложил:

– Хочешь сигарету?

– Не откажусь.

Он наклонился и достал откуда-то пачку «Лаки страйк» с зажигалкой, вытряхнул две сигареты, раскурил обе и, протянув одну мне, растянулся рядом, опершись на локти. Ноги, шея и волосы незнакомца покрылись песком. Глаза у него оказались ярко-голубые, и в целом он имел тот опрятный, ухоженный вид, по которому безошибочно можно определить американского студента.

– Ты просидела тут весь день, – заметил он. – Не считая времени, когда плавала.

– Я знаю.

– Почему не присоединяешься к нам?

– У меня нет доски для серфинга.

– Купи.

– Нет денег.

– Одолжи у кого-нибудь.

– Я не знаю, у кого можно занять.

Молодой человек нахмурился и продолжил расспросы:

– Ты вроде бы англичанка?

– Да.

– Приехала кого-то проведать?

– Нет, я здесь живу.

– В Риф-Пойнте?

– Да. – Я кивнула в сторону ряда обшитых вагонкой домов, едва различимых за изгибами песчаных дюн.

– А как ты очутилась в таком месте?

– Мы сняли дом.

– Кто «мы»?

– Мой отец и я.

– И давно вы здесь?

– С весны.

– Но на зиму тут не останетесь?

Его слова прозвучали не как вопрос, а скорее как констатация факта. Никто не оставался в Риф-Пойнте на зиму. Эти ветхие постройки не были рассчитаны на ураганные ветры; уже в декабре подъездная дорога становилась непроходимой, телефонные провода обрывались, электрическая сеть не действовала.

– Я тоже так думаю. Переберемся куда-нибудь.

Он помолчал, потом хмуро предположил.

– Вы, случаем, не хиппи?

Понимая, как странно все это звучит, я ничуть не обиделась на парня за этот вопрос.

– Нет. Но мой отец пишет сценарии фильмов и разные вещи для телевидения. Лос-Анджелес он ненавидит настолько, что отказывается жить там, вот мы и снимаем здесь дом.

Это известие заинтересовало незнакомца, и он спросил:

– А ты чем занимаешься?

Я зачерпнула ладонью горсть желтого песка и пропустила его сквозь пальцы.

– Да так, ничем. Покупаю еду, убираю мусор и подметаю пол.

– Это твоя собака?

– Да.

– Как ее зовут?

– Рыжик.

– Рыжик. Эй, Рыжик, здорово!

Рыжик степенно кивнул в знак сближения, словно член королевской фамилии, и продолжил задумчиво созерцать море. Чтобы загладить его невежливость, я поинтересовалась:

– А ты из Санта-Барбары?

– Ага. – Юноша явно не хотел говорить о себе. – Ты давно живешь в Штатах? У тебя сохранился ужасный... ужасный английский акцент.

Я улыбнулась из вежливости, хотя раз сто слышала эту фразу.

– С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. В общем, семь лет.

– В Калифорнии?

– Везде. Нью-Йорк... Чикаго... Сан-Франциско...

– Твой отец американец?

– Нет. Просто ему у вас нравится. Он приехал сюда, потому что одна киностудия купила права на экранизацию его романа, а теперь папа пишет сценарий для Голливуда.

– Серьезно? Может, я его знаю? Как его зовут?

– Руфус Марш.

– Тот, что написал «Такое долгое утро»?

Я молча кивнула, а парень восторженно воскликнул:

– Ух ты! Я проглотил эту книгу залпом, когда еще учился в школе. Это же моя энциклопедия по сексу! – Он с любопытством взглянул на меня, и я с досадой подумала, что вот так всегда. Все они вежливые и дружелюбные, но не больше, однако стоит только упомянуть о «Таком долгом утре», как все меняется. Наверное, дело во мне самой. Глаза у меня светлые, ресницы бесцветные, загар ко мне не пристает, к тому же все лицо в веснушках. Еще я слишком высокая для девушки, и у меня чересчур острые скулы. – С ним, должно быть, клево!

Выражение его лица изменилось. На нем я прочитала недоумение и вопросы, которые напрашивались сами собой, но из вежливости он не хотел их задавать.

Если ты дочь Руфуса Марша, то почему торчишь на этом богом забытом пляже в залатанных джинсах и мужской рубахе, которую давным-давно пора пустить на тряпки, и не можешь наскрести бабок даже на доску для серфинга?

Следуя легко предсказуемой схеме, чему я не могла не посмеяться в душе, он задал дежурный вопрос:

– Все же, что он за человек? Ну, помимо того, что он твой отец?

– Не знаю. – Мне никогда не удавалось охарактеризовать папу даже для себя. Я рассеянно собрала песок в маленькую горку и сверху воткнула сигарету, превратив сооружение в крошечный дымящийся вулкан. Итак, мой отец. Человек, всегда находящийся в движении. Человек, легко сходящийся с людьми и забывающий о них на следующий день. Сварливый, любящий поспорить скандалист. Почти гениальный писатель, но совершенный ребенок в быту. Человек, способный очаровывать и в то же время приводить в ярость. Полный парадоксов человек. – Не знаю, – повторила я, покосившись на парня. Он казался мне удивительно милым. – Я бы пригласила тебя домой на пиво, чтобы вы познакомились и ты сам увидел, что за человек мой отец, но сейчас он в Лос-Анджелесе и вернется только завтра утром.

Он задумался, почесал в затылке и, проведя пальцем по песку, заявил:

– Знаешь, я вернусь сюда на следующий уик-энд, если погода не подведет.

Я улыбнулась:

– Правда?

– Я разыщу тебя.

– Хорошо.

– И захвачу еще одну доску, – посулил он. – Тогда ты тоже сможешь кататься.

– Не пытайся меня подкупить, – фыркнула я.

Парень сделал вид, будто обиделся:

– Что значит – подкупить?

– Я и так познакомлю тебя с отцом. Он любит, когда появляются новые лица.

– Я не собирался тебя подкупать. Честно!

Я успокоилась. Кроме того, мне страшно хотелось прокатиться на доске, и я сменила гнев на милость:

– Я знаю.

Он усмехнулся и потушил сигарету. Солнце коснулось края воды, мгновенно изменив форму и цвет. Теперь оно походило на оранжевую тыкву. Мой новый знакомый сел, прищурился, глядя на сверкающую воду, слегка зевнул и, вскочив, произнес:

– Я должен идти. – Потом встал и добавил, глядя на меня сверху вниз: – Ну, до встречи.

Его тень устремилась в неведомые края.

– Пока.

– Значит, в следующее воскресение?

– О'кей.

– Это свидание. Не забудь!

– Не забуду.

Мой новый друг повернулся и медленно побрел прочь, на ходу подхватив свои вещи. Пройдя весь пляж, он обернулся, помахал мне рукой на прощанье и направился к старым, желтым от песка кедрам, от которых было рукой подать до дороги.

Глядя ему вслед, я вдруг сообразила, что даже не знаю его имени. Но хуже всего было то, что он так и не удосужился узнать мое. Для него я так и осталась дочерью Руфуса Марша. Все же в следующее воскресенье, если погода не подведет, он снова появится. Если погода не подведет... Надежда всегда умирает последней.

Глава 2

В Риф-Пойнт мы попали благодаря Сэму Картеру. Сэм – агент отца в Лос-Анджелесе. Предприимчивый малый предложил нам эту дыру, поскольку у бедняги не было другого выхода. Лос-Анджелес и мой отец оказались настолько несовместимы, что там великий Руфус Марш не смог написать ни единого стоящего слова, и перед Сэмом замаячила перспектива лишиться не только ценных клиентов, но и немалых денег.

– Есть одно спокойное место, только это настоящая глухомань, – предупредил агент, – зато полная идиллия... словно конец света уже наступил, – добавил он, очевидно воскрешая в памяти образ рая в стиле Гогена.

Нам ничего другого не оставалось, кроме как арендовать эту хижину, упаковать нехитрые пожитки, которых оказалось на удивление мало, погрузиться в старенький «додж» отца и приехать сюда, оставив позади смог и бешеный ритм мегаполиса, по-детски радуясь первой встрече с морем.

Вначале все было прекрасно. После шумного города было так чудесно просыпаться под крики морских чаек и несмолкающий гул прибоя! Как славно рано утром пройтись босиком по песку, подстеречь появление солнца из-за гор, развесить на веревке выстиранные рубашки, а потом наблюдать за тем, как они весело полощутся на ветру.

Вести хозяйство мне было проще простого, хотя, надо признаться, экономка из меня хуже некуда. На мое счастье, в Риф-Пойнте нашелся магазинчик из числа тех, которые моя бабушка из Шотландии называет «Тысяча мелочей». Там можно приобрести все, что угодно, – от разрешения на ношение огнестрельного оружия до косметических салфеток. Магазин принадлежал Биллу и Миртл, работали они ни шатко ни валко, и у них вечно не хватало свежих овощей, фруктов и цыплят с яйцами, к которым я так привыкла. Однако спустя пару недель мы уже не мыслили свою жизнь без консервированного мяса под острым соусом с красным перцем и фасолью, готовой пиццы и мороженого с разными наполнителями, которое, по-видимому, обожала Миртл, если судить по ее необозримым бедрам, выпиравшим из голубых джинсов, и толстым плечам, подчеркнутым девичьими безрукавками.

Вместе с тем шесть месяцев, проведенных в Риф-Пойнте, начали сказываться на моем настроении. Как долго продержится это прекрасное бабье лето? От силы месяц. А потом – сплошные штормы с дождями и ранние сумерки. Грязь, холод и ветер... Бр-р. Наше убогое жилище было лишено центрального отопления, а на огромный камин в гостиной дров не напасешься. С углем все было бы проще, но где его взять? Всякий раз, возвращаясь с пляжа, я, подобно женам первопроходцев, тащила ветки, выброшенные на берег, и складывала их у задней двери. Эта куча уже разрослась до гигантских размеров, но я понимала, что, начни мы топить, и ее как не бывало.

Наше скромное жилище, построенное недалеко от берега, от ветров с моря защищали только невысокие дюны. Деревянный дом, от старости ставший серебристо-серым, стоял на сваях, и, чтобы войти в него, нужно было преодолеть две ступеньки на переднем или заднем крыльце. Внутри имелась просторная гостиная с венецианскими окнами, выходящими на берег, ванная комната – без ванны, но с душем – и две спальни. В большой, предназначенной для взрослых, расположился мой отец, а в маленькой едва умещалась узкая койка, на которой, как я предполагала, раньше спал ребенок или кто-то из престарелой родни. Теперь его место заняла я. Мебель в доме производила несколько удручающее впечатление, что вообще характерно для летних домов. Сюда свозили то, что больше не требовалось в городе. Кровать отца являла собой медного монстра с отбитыми набалдашниками и огромными пружинами, ужасно скрипевшими, когда он ворочался с боку на бок. А в моей комнате висело старинное зеркало в позолоченной раме, раньше, должно быть, украшавшее какой-нибудь викторианский бордель. Вместо своего отражения я видела в нем утопленницу, покрытую черными пятнами.

Гостиная была немногим лучше – старые продавленные кресла, для приличия прикрытые вязаными шерстяными пледами, дырявый коврик у камина да несколько стульев, набитых вылезавшим тут и там конским волосом. На весь дом имелся лишь один стол, с одной стороны которого приноровился работать отец. Когда мы, в тесноте да не в обиде, ели на другом конце этого шедевра мебельного искусства, то задевали друг друга локтями. Моим любимым местом в доме был подоконник в гостиной, на котором, закутавшись в теплый плед и обложившись подушками, можно было свернуться калачиком и читать, или любоваться заходом солнца, или просто мечтать.

С другой стороны, этот тихий уголок был местом одиночества. По ночам сквозь щели в окне с воем врывался ветер, комнаты наполнялись странными шорохами и скрипами, и мы словно оказывались на корабле, застигнутом штормом. Когда рядом находился отец, это даже забавляло, но если я оставалась одна, то мое воображение, подпитываемое сообщениями местных газет о творящемся вокруг насилии, разыгрывалось не на шутку. Ветхая хижина, даже запертая на все замки, не остановит злодея, решившего в нее забраться, тем более теперь, когда лето закончилось и соседи, собрав вещи, разъехались кто куда. Рассчитывать ни на кого не приходилось, даже до Миртл и Билла нужно было добираться без малого полмили. Правда, у меня был спаренный телефон, но он не всегда работал. Так или иначе, но перспектива остаться тут на осень не особенно грела душу.

О своих страхах я никогда не рассказывала отцу. Как-никак, его ждала работа, к тому же человек он необычайно проницательный и, несомненно, знал, что я способна довести себя до ручки, вот почему он разрешил мне завести Рыжика.

В тот вечер, после солнечного дня, проведенного на пляже, где я познакомилась с веселым парнем из Санта-Барбары, наше убогое жилище действовало на меня особенно угнетающе.

Солнце скользнуло за линию горизонта, и холодный ветерок зашелестел в кронах деревьев. Быстро темнело, и, чтобы было веселее, я разожгла огонь, бездумно тратя драгоценные дрова, приняла душ, вымыла голову. Затем, обернув ее полотенцем, пошла в свою комнату за чистыми джинсами и старым белым свитером, который раньше носил отец – до того, как я случайно выстирала его в горячей воде.

Под «бордельным» зеркалом стоял покрытый лаком комод, служивший мне туалетным столиком. На него, не найдя ничего лучше, я поставила фотографии. Их набралось так много, что они едва разместились на комоде; как правило, я почти не обращала на них внимания, но сегодня мне захотелось еще раз полюбоваться снимками. Расчесывая спутанные длинные волосы, я с любопытством принялась рассматривать карточки одну за другой, словно они принадлежали человеку, которого я едва знала, и изображали места, которые я никогда в жизни не видела.

Вот официальный портрет моей матери в серебряной рамке. Ее плечи обнажены, в ушах бриллиантовые сережки; ей только что сделали прическу в салоне «Элизабет Арден». Фотография красивая, но такой я маму не запомнила. Мне больше нравилась другая, увеличенная с моментального снимка, где она сидит в зарослях вереска в шотландской юбке и чему-то радуется. Далее шел целый вернисаж – это уже мой монтаж в виде большой папки, где я вставила несколько любимых снимков. На одном «Элви» – старый белый дом, окруженный лиственницами и соснами; вдали, у края лужайки, видна сверкающая гладь озера с причалом и неподъемной старой лодкой, на которой мы отправлялись ловить форель. На втором – моя бабушка, замершая у распахнутых балконных дверей с неизменными садовыми ножницами в руках, готовая через минуту вернуться к работе. А вот цветная открытка с видом на элвинское озеро, которую я купила в почтовом отделении Трумбо. На следующей карточке засняты мои родители. Они стоят перед старой машиной, а у ног матери прикорнул толстый темно-каштановый спаниель.

На многих фотографиях запечатлен мой двоюродный брат, Синклер. Их десятки. Синклер со своей первой форелью. Синклер в шотландской юбке направляется на какое-то национальное торжество. Синклер в белой рубашке, капитан крикетной команды в подготовительной школе. Синклер, катающийся на лыжах... за рулем своей машины... в бумажном колпаке на новогодней вечеринке, немного навеселе. (На этой фотографии он обнимает хорошенькую темноволосую девушку, но я ее закрыла другими снимками.)

Синклер – сын брата моей матери, Эйлуина. Эйлуин женился, как все утверждают, слишком рано, на девушке по имени Сильвия. Опасения его родных, к несчастью, оправдались. Едва родив молодому мужу ребенка, Сильвия внезапно бросила их ради мужчины, который торговал недвижимостью на Балеарских островах. После первого шока близкие решили, что это только к лучшему, в особенности для Синклера, воспитанием которого занялась моя бабушка в «Элви». У меня сложилось впечатление, что ему с рождения доставалось все самое лучшее.

Его отца, приходившегося мне дядей, я совсем не помню. Когда я была совсем маленькой, Эйлуин уехал в Канаду. Временами он навещал мать и сына, но никогда не заглядывал в «Элви» в нашем присутствии. Я помню лишь, что просила его прислать мне настоящий головной убор краснокожего индейца. Должно быть, я накропала дяде не один десяток писем, но ответа так и не дождалась.

Фактически, Синклер был ребенком моей бабушки. И я, сколько себя помню, все время была в него влюблена. Будучи старше меня на шесть лет, Синклер всегда был моим наставником, невероятно мудрым и бесконечно смелым. Он научил меня насаживать червяка на крючок, крутиться на трапеции, играть в крикет. Вместе мы плавали и катались на санках, разводили костры, хотя это и запрещалось, соорудили дом на дереве и изображали пиратов на прохудившейся лодке.

Когда я переехала в Америку, то регулярно писала ему, но в конце концов бросила это занятие, заметив, что он почти не отвечает. Вскоре наша переписка свелась к рождественским открыткам и коротким телеграммам ко дню рождения. О его жизни сообщала мне бабушка, от нее же я получила эту новогоднюю фотографию.

После смерти моей матери, как будто одного Синклера ей было мало, она и меня взяла к себе в дом.

– Руфус, почему бы тебе не оставить девочку у меня? – Эту фразу бабушка произнесла сразу же после похорон, в «Элви», когда горе уступило место размышлениям о будущем. Мне не полагалось это слышать, но я случайно оказалась на лестнице, а их голоса отчетливо доносились из-за закрытых дверей библиотеки.

– Потому что с тебя хватит одного.

– Но я с радостью воспитаю Джейн!

– Я тоже. К тому же мне нужна компания.

– Не эгоистично ли с твоей стороны?

– Я так не считаю.

– Послушай, Руфус, ты должен думать о том, как ей жить дальше... о ее будущем...

В ответ мой отец произнес очень грубое слово. Я была просто ошарашена – не самим словом, а тем, что он сказал это бабушке. «Не выпил ли он?» – подумала я тогда...

Проявив выдержку, как и подобает леди, моя бабушка продолжала, только теперь ее голос звучал более сдержанно. Она всегда начинала так говорить, если сердилась.

– Ты только что сказал мне, что собираешься в Америку и будешь там писать сценарий по своей книге. Ты не можешь тащить с собой в Голливуд девочку четырнадцати лет!

– Почему не могу?

– А как же школа?

– В Америке есть школы.

– Здесь она меня нисколько не обременит. Тем временем ты мог бы подыскать жилье.

Отец с шумом отодвинул стул, и до меня донеслись звуки его торопливых шагов.

– И когда я дам тебе знать, ты посадишь ее на ближайший самолет? – иронично осведомился он.

– Конечно.

– Не пойдет, сама знаешь.

– Почему не пойдет?

– Потому что, если я оставлю тебе Джейн хоть ненадолго, то «Элви» превратится в ее родной дом, и она уже никогда его не покинет. Ты сама прекрасно знаешь, что «Элви» она ни на что не променяет.

– Тогда ради нее...

– Ради нее я беру ее с собой.

Последовала продолжительная пауза. Затем снова раздался голос бабушки:

– Руфус, это единственная причина?

Он заколебался, видимо не желая оскорблять ее, и наконец тихо произнес:

– Нет.

– Учитывая все обстоятельства, я все же думаю, что ты совершаешь ошибку.

– Даже если так, это моя собственная ошибка. Как и то, что она моя дочь и я отвечаю за нее.

Все! Я узнала достаточно. Кровь ударила мне в голову. Я бросилась вверх по темной лестнице. Влетев к себе комнату, я упала на кровать и залилась слезами. Значит, я покидаю «Элви»! Значит, я больше никогда не увижу Синклера! Значит, два самых близких мне человека ведут за меня отчаянную борьбу!..

Конечно, я писала, бабушка отвечала, и «Элви» с его звуками и запахами оживал в каждом ее письме. Но вот года через два она написала в одном из своих писем:

«Почему ты не возвращаешься в Шотландию? Хотя бы на месяц-другой. Мы все ужасно скучаем по тебе, и у нас есть на что посмотреть. Я разбила новую клумбу из роз, в августе сюда приедет Синклер... Он купил небольшую квартиру в Эрл-Корт. Когда я в последний раз была в городе, он угостил меня завтраком. Если у тебя трудности с приобретением билета, дай только знать, и я попрошу мистера Бенбриджа из бюро путешествий, чтобы он выслал тебе билет. Поговори об этом с отцом».

Мысль об «Элви» и Синклере превратилась в навязчивую идею. Но как говорить с отцом после того, как я невольно подслушала их спор в библиотеке? Наверняка он не отпустит меня.

Кроме того, у меня не было ни времени, ни возможности бросить все и уехать домой. Мы с отцом превратились в настоящих кочевников... только-только обживались в одном месте, как нужно было мчаться в другое. Порой мы купались в деньгах, но чаще сидели на бобах. У отца, лишенного строгого присмотра матери, деньги текли сквозь пальцы. Где мы только не жили: в голливудских особняках, в мотелях, в апартаментах на Пятой авеню, в убогих меблированных комнатах. Годы летели. Мы колесили по всей Америке, нигде не задерживаясь подолгу, и «Элви» постепенно стерся из моей памяти, превратившись в нечто нереальное, словно воды элвинского озера вышли из берегов и поглотили имение. Но я твердила себе, что оно незыблемо стоит на месте, что там живут бесконечно дорогие мне люди, что с ними все в порядке, что они не утонули в глубоком озере и ужас разбушевавшейся стихии – лишь плод моих фантазий.

Мои воспоминания прервал заскуливший Рыжик, лежащий у моих ног. Испуганно подскочив, я повторила себе, что никто не утонул, все живы и здоровы, затопление никому не грозит и жизнь продолжается... слава богу, кинопленка застряла в аппарате машины времени. Тут я заметила, что мои волосы почти высохли, что голодный Рыжик требует свой обед, да и у меня тоже разыгрался аппетит. Тогда я поспешно уложила волосы и, выкинув на время «Элви» из головы, подошла к камину и подбросила в огонь еще немного сучьев, после чего отправилась обозревать содержимое холодильника.

Было почти девять часов вечера, когда я услышала шум мотора. Чья-то машина спускалась с гор по дороге, ведущей из Ла-Кармеллы. Насторожилась я потому, что все автомобилисты в этом месте обычно включают первую передачу, а еще потому, что нервничала и мой мозг подсознательно реагировал на любой посторонний звук.

В тот момент я читала книгу и хотела было уже перевернуть страницу, но моя рука невольно застыла в воздухе, и я прислушалась. Рыжик, уловив мое состояние, бесшумно сел на задние лапы и замер в ожидании. Мы так и сидели вдвоем, напряженно вслушиваясь в темноту за окном. Вскоре потрескивание горящих сучьев и отдаленный гул моря явственно перекрыли шум приближающейся машины.

Я судорожно размышляла... Может, это Миртл и Билл? Они ездили в кино и теперь возвращаются из Ла-Кармеллы. Но машина не остановилась перед аптекой. Она продолжала ползти на той же первой передаче, мягко шурша шинами по гравию. Вот она проехала мимо кедров, где обычно оставляли свои колымаги любители серфинга, и наконец свернула к нашему стоящему на отшибе дому.

«Отец? – мелькнуло у меня в голове. – Нет, он обещал вернуться только завтра к вечеру. Парень, с которым я сегодня познакомилась, решил заглянуть на огонек? Бродяга? Сбежавший из тюрьмы бандит? Сексуальный маньяк?..»

Я вскочила, уронив книгу на ковер, и помчалась проверять засовы. Обе двери оказались надежно заперты, но на окнах не было штор, так что любой прохожий мог заглянуть внутрь и увидеть меня, а вот я никого не смогла бы разглядеть. В панике я бросилась к выключателям, но в камине продолжал весело гореть огонь, освещая гостиную яркими вспышками и придавая старым креслам фантастически зловещие очертания.

Вот передние фары разрезали густую тьму, и я отчетливо различила контуры машины, которую подбрасывало на ухабах дороги. Автомобиль миновал пустовавший соседний дом и, бесшумно тормозя, остановился прямо у нашего заднего крыльца. Это был не отец!

Я шепотом подозвала Рыжика и схватила его за ошейник, с облегчением ощутив тепло густой шерсти. Пес глухо зарычал, но не залаял. Застыв в напряженных позах, мы услышали, как смолк двигатель, затем дверь машины открылась и захлопнулась. С минуту царила тишина, потом на дорожке, ведущей к шоссе, заскрипел гравий, и в следующую секунду в дверь заднего крыльца постучали.

Я тихо вскрикнула, а Рыжик, устав сидеть на месте, с оглушительным лаем помчался к двери, за которой стоял неизвестно кто.

– Рыжик! – Я устремилась за ним следом, но он продолжал ругать незваного гостя. – Рыжик, прекрати... Рыжик.

Я схватила его за ошейник и оттащила от двери, но пес продолжал заливаться лаем. В эту минуту он показался мне таким большим и бесстрашным, что я облегченно перевела дух.

Взяв себя в руки, я сильно встряхнула Рыжика, и он наконец замолчал. Выпрямившись, я заметила, что моя тень причудливо танцует на запертой двери.

Я глубоко вздохнула и, придав голосу всю строгость, на которую только была способна, крикнула:

– Кто там?

– Извините за беспокойство, – послышался за дверью приятный мужской голос, – но я ищу дом мистера Марша.

Друг отца? Или это просто хитрый ход, чтобы выманить меня? Я замерла, не зная, как быть.

– Здесь живет Руфус Марш? – повторил мужчина.

– Да, здесь.

– А он дома?

Еще одна коварная уловка?

– Зачем он вам? – зашла я с другого конца.

– Видите ли, мне сказали, что искать его надо здесь.

Я тем временем лихорадочно соображала, что же мне делать, и тут человек, стоящий за дверью, взял совершенно другой тон:

– Это Джейн?

Нет ничего более обезоруживающего, чем обращение к тебе по имени со стороны незнакомых людей. Кроме того, было в его голосе что-то необъяснимое... это ощущалось даже сквозь плотно закрытую дверь... нечто... очень-очень странное.

– Да, – выдавила я.

– А ваш отец дома?

– Нет. Он в Лос-Анджелесе. Кто вы?

– Понимаете, я Дэвид Стюарт... Я... знаете, мне довольно трудно так разговаривать...

Мои руки сами собой потянулись к задвижке. Я поступила так необдуманно по одной простой причине – он назвал себя «Стюарт». Американец непременно произнес бы «Стувард». Но этот мужчина выговорил слова точно так, как моя бабушка. Следовательно, он не американец, а прибыл из-за океана и, судя по имени, шотландец.

Наверное, в душе я надеялась, будто узнаю его в лицо, но в свете ярких фар передо мной предстал совершенно незнакомый человек. Очень высокий, в очках с роговой оправой... гораздо выше меня. Мы уставились друг на друга в ожидании. Я заметила, как смутила его моя неприветливость и нервозность. Внезапно я почувствовала неописуемую злость. Ничто меня так не бесит, как состояние глупого страха.

– С какой стати вы подкрадываетесь среди ночи? – резко бросила я, и мне самой было странно слышать свой истеричный голос.

Он ответил вполне резонно:

– Сейчас только девять часов вечера, и я вовсе не подкрадывался.

– Вы могли бы позвонить и предупредить о своем визите!

– В телефонном справочнике я не смог отыскать вас, – заметил мужчина, не двигаясь с места. Рыжик глухо зарычал в глубине комнаты. – Я не предполагал, что вы окажетесь одна. Простите, но дело срочное.

Мой гнев пошел на убыль, и, стыдясь своей грубости, я буркнула:

– Ну, коли приехали, заходите. – Я посторонилась, пропуская его в комнату, и дотянулась до выключателя. В комнате вспыхнул холодный, яркий электрический свет.

Но мужчина не торопился войти в дом.

– Разве вы не хотите взглянуть на удостоверение личности? У меня при себе кредитные карточки и паспорт.

Я пристально посмотрела на него, и мне чудилось, что его глаза, скрытые стеклами очков, разглядывают меня с насмешливым любопытством. Черт возьми, что он нашел здесь забавного?

– Проживи вы тут с мое, тоже не открыли бы дверь кому попало.

– Прежде чем «кто попало» переступит порог этого дома, позвольте ему выключить фары. Я оставил их гореть, чтобы не споткнуться в потемках.

Не дожидаясь язвительного ответа, который вертелся у меня на языке, он направился к машине. Я оставила дверь открытой и вернулась к камину, подбросила в огонь еще одно полено и только тут обнаружила, что мои руки трясутся, а сердце бешено колотится. Я поправила коврик перед камином, задвинула ногой кость Рыжика под стул и достала сигарету. Едва я закурила, как гость вошел и прикрыл за собой дверь.

Теперь я хорошо его разглядела. У него было бледное лицо и темные волосы, как у всех исконных жителей шотландского высокогорья. Долговязая, нескладная фигура делала моего гостя похожим на ученого. Одежда? Твидовый костюм, слегка потертый на локтях и коленях, рубашка в светло-коричневую клетку и зеленый галстук. В моем представлении, так одеваются директора школ и профессора каких-то малопонятных наук. Возраст определению не поддавался. Где-то от тридцати до пятидесяти лет.

– Как вы теперь себя чувствуете? – вежливо осведомился мужчина.

– Отлично, – заверила я, хотя мои руки по-прежнему дрожали, и он явно заметил это.

– Вам не мешало бы выпить.

– Я не знаю, найдется ли что-нибудь в этом доме.

– Где можно поискать?

– Под окном.

Он нагнулся, открыл комод, порылся там и, смахнув локтем пыль, извлек бутылку «Хейга».

– То, что нужно. Теперь нам требуется только стакан.

Я отправилась на кухню и вернулась с двумя бокалами, кувшином воды и лотком для льда, обнаруженным в морозилке. Странный визитер принялся наполнять бокалы, но жидкость показалась мне какой-то подозрительной. Я не очень-то уважаю виски.

– Считайте, что это лекарство, – предложил он, заметив мою неуверенность, и протянул один бокал.

– Я не хочу напиваться.

– О, вы не напьетесь.

В его словах была крупица здравого смысла. Хотя напиток и отдавал табаком, зато я быстро согрелась. Окончательно успокоившись и чувствуя себя дурочкой, я робко улыбнулась гостю.

Он тоже улыбнулся и заявил:

– Почему бы нам не присесть?

Когда мы расположились – я перед камином, а визитер на краешке большого отцовского кресла, положив руки на колени и поставив бокал на пол между ног, – он спросил:

– Просто из любопытства, почему вы все-таки открыли дверь?

– Дело в том, как вы назвали себя. Стюарт. Вы прилетели из Шотландии, не так ли?

– Верно.

– Откуда именно?

– Кепл-Бридж.

– Но это рядом с «Элви»!

– Я знаю. Видите ли, я связан с «Рамсеем, Маккензи и Кингом».

– Адвокатами моей бабушки?

– Совершенно верно.

– Но вас я не помню...

– Я начал работать в этой фирме всего лишь пять лет назад.

Внутри у меня все похолодело, но, сделав титаническое усилие, я пробормотала:

– Надеюсь... ничего не случилось?

– Все в порядке, – заверил он.

– В таком случае зачем вы прилетели?

– Это связано с рядом писем, которые остались без ответа, – пояснил Дэвид Стюарт.

Глава 3

После недолгой паузы я пожала плечами:

– Не понимаю.

– Точнее говоря, это связано с четырьмя письмами. Тремя от самой миссис Бейли и моим, написанным от ее имени.

– Написанным кому? – заволновалась я.

– Вашему отцу.

– Когда?

– В течение последних двух месяцев.

– Вы направляли их сюда? Я хочу сказать, что мы подолгу не задерживаемся на одном месте.

– Вы сами писали бабушке, указав этот адрес.

Что правда, то правда. Я всегда давала ей знать, куда мы отправляемся. Бросив недокуренную сигарету в огонь, я попыталась собраться с мыслями. Мой отец, несмотря на все свои недостатки, был самым откровенным человеком на свете и в случае чего мог целыми днями ворчать и стенать, если что-то или кто-то раздражал его. Но о письмах у нас речь не заходила!

– Вы их не видели? – догадался адвокат.

– Нет. В этом нет ничего удивительного. Отец сам ежедневно ходит в аптеку за почтой.

– Вероятно, он даже не распечатывал их?

Это тоже было не в его характере. Отец всегда открывал письма. Может, порой не обращал внимания на то, что пишут, но каждый раз надеялся обнаружить в конверте чек.

– Нет, он так бы не поступил, – сказала я, сглатывая комок в горле, отбросила прядь волос с лица. – Что в них было? Или вы не знаете?

– Конечно же знаю, – заявил он, и я словно наяву увидела, как Дэвид Стюарт удобно устраивается в здании суда за старомодным письменным столом и, откашлявшись, чтобы справиться с эмоциями и избежать юридических ловушек, с бесстрастным лицом разбирает непонятные простому смертному завещания, доверенности, договоры о купле-продаже, документы на аренду и разные предписания. – Дело в том, что ваша бабушка хочет, чтобы вы вернулись в Шотландию... навестили ее.

– Мне это известно, – кивнула я. – Она в каждом письме упоминает об этом.

Он недоуменно поднял брови:

– Вы не хотите возвращаться?

– Конечно хочу... – Я подумала об отце, вспомнив тот давний подслушанный мною разговор. – Хотя не знаю... То есть я пока что не решила...

– Вас что-то удерживает?

– Удерживает, разумеется... мой отец.

– Вы имеете в виду ведение хозяйства?

– Нет, я не об этом.

Мистер Стюарт замолчал, видимо надеясь, что я разовью свою мысль. Я побоялась смотреть ему в глаза и отвернулась, уставясь в пылающий огонь. У меня было такое ощущение, что я выгляжу очень скованно.

– Знаете, – произнес он, – никто никогда не осуждал вашего отца за то, что он увез вас в Америку.

– Бабушка считала, что мне лучше остаться в «Элви».

– Значит, вы все знаете?

– Да. Я однажды слышала, как они ссорятся. А ругаются бабушка с отцом очень редко. По-моему, у них прекрасные отношения, но тогда они очень рассердились друг на друга.

– Но это случилось семь лет назад. Теперь все изменилось, и страсти улеглись.

Я привела самый очевидный довод:

– Перелет стоит так дорого...

– Миссис Бейли, разумеется, его оплатит.

Я горько усмехнулась, представив, как прореагирует на это отец.

– Вы будете отсутствовать не больше месяца, – продолжал настаивать он. – Разве вам не хочется погостить на родине?

Его манеры совсем обезоружили меня.

– Конечно хочется...

– Тогда почему вы говорите об этом без всякого энтузиазма?

– Я не стану расстраивать отца. Видимо, он не хочет, чтобы я уезжала, иначе ответил бы на письма, о которых вы говорите.

– Кстати, о письмах. Любопытно, где они?

Я указала на стол за его спиной. Рабочая половина была завалена рукописями, справочниками, старыми досье, конвертами и, увы, неоплаченными счетами.

– Думаю, где-то там.

– Но почему он вам о них ничего не сказал?

Я промолчала, хотя догадывалась о причине. «Элви» был отцу не по душе, и он досадовал, что имение бабушки так много для меня значит. Наверное, папа немного ревновал к семье моей матери и боялся меня потерять.

– Понятия не имею, – уклончиво ответила я.

– Хорошо... Как вы думаете, скоро он вернется из Лос-Анджелеса?

– Мне кажется, вам не следует с ним встречаться. Он только расстроится, даже если согласится на мой отъезд. Я просто не могу оставить его одного!

– Мы могли бы принять меры...

– Исключено. За ним кто-то должен присматривать. Это самый непрактичный человек в мире... Он не ходит по магазинам, не заправляет машину, и если я брошу его, то вся изведусь.

– Джейн... вам надо подумать о себе...

– Я обязательно скоро навещу бабушку. Так и передайте ей.

Он замолчал, обдумывая мои слова, и, допив виски, предложил:

– Давайте поступим так. Завтра утром, в одиннадцать, я уезжаю в Лос-Анджелес. На ваше имя уже заказан билет до Нью-Йорка на утренний рейс. Во вторник. Я просто не вижу причин для отказа, и если вы передумаете...

– Не передумаю.

– Если вы передумаете, – продолжал он гнуть свою линию, – вас уже ничто не остановит. – Адвокат поднялся и добавил: – Я думаю, вам следует лететь.

Мне не нравится, когда надо мной нависают, поэтому я тоже встала:

– Вы так уверены, что я отправлюсь с вами?

– Хочу на это надеяться.

– Вы считаете, что пытаюсь найти оправдание, не так ли?

– Не совсем.

– Мне просто неудобно перед вами: вы столько проехали – и все зря.

– В Нью-Йорке я оказался по делу. И мне было приятно познакомиться с вами, вот только жаль, что не застал вашего отца. – Он протянул руку. – До свидания, Джейн.

Помедлив, я подала свою: американцы редко обмениваются рукопожатиями, и мы давно отвыкли от этого обычая.

– Я передам от вас привет бабушке.

– Да... и Синклеру.

– Синклеру?

– Разве вы не видитесь с ним, когда он приезжает в «Элви»?

– Да. Да, конечно, вижусь. Обязательно передам.

– Попросите его, чтобы он писал, – прибавила я и нагнулась, чтобы потрепать Рыжика и скрыть от Дэвида Стюарта некстати выступившие слезы.

Когда он уехал, я вернулась в дом и подошла к столу, где отец хранил свои бумаги. Порывшись, я одно за другим отыскала четыре пресловутых письма. Все они были вскрыты и, очевидно, прочитаны. Прикасаться к ним я не стала. Возобладали благородные побуждения, к тому же я уже знала, о чем они. Оставалось только положить их обратно.

Я подошла к своему любимому окну, распахнула его и высунулась наружу. Было очень темно, вдали чернело море, сильно похолодало... Не прошло и двух минут, как я совсем успокоилась. Все мои помыслы были устремлены в «Элви», куда меня так тянуло еще сильнее, чем раньше. Я думала о гусях, летящих в зимнем небе, и запахе горящего в камине торфа. Я вспомнила озеро, ослепительно голубое и ровное как стекло, а иногда серое и волнистое, если с севера дул сильный ветер и по зеркальной водной глади бежали белые барашки волн. Желание увидеть родные места стало настолько сильным, что причинило почти физическую боль.

На отца я очень рассердилась. Я не собиралась бросать его, но он мог хотя бы поговорить со мной, дав возможность самой сделать выбор. В двадцать один год, когда ты уже не ребенок, старомодная родительская опека порой становится просто невыносимой.

«Пусть только вернется, – мысленно твердила я себе. – Пусть только вернется. Я припомню ему эти письма. Выскажу все... Я... Я...»

И опять приступ злости быстро прошел. Я вообще не могу долго сердиться на кого-нибудь. К тому же вечерняя прохлада несколько остудила мой пыл, и я ощутила удивительное умиротворение. В конце концов, ничего не изменилось. Я останусь с ним – потому что люблю его, потому что он хочет, чтобы я была рядом, потому что я нужна ему. Альтернативы просто не существует. О письмах я ничего не скажу. Это поставило бы отца в неловкое положение. Я не стану его унижать, ведь доверие очень важно, если мы и дальше собираемся жить вместе. Он всегда должен оставаться сильнее и мудрее меня.

Рано утром, когда я мыла пол на кухне, послышалось знакомое надсадное рычание нашего «доджа», прыгающего на ухабах и рытвинах проселочной дороги. Я поспешно протерла последний фут потрескавшегося линолеума, отжала тряпку, слила грязную воду в сток и, на ходу вытирая руки о фартук, вышла на заднее крыльцо встречать отца.

День выдался восхитительный: по голубому небу стремительно неслись ослепительно белые облака, а сверкающий океан был весь в огромных бурунах, с шумом накатывавшихся на берег. Я проскочила под веревкой, на которой хлопало по ветру уже выстиранное белье, и поспешила навстречу приближавшейся машине.

Но меня ждало потрясение – отец был не один. Несмотря на прекрасную погоду, верх машины оказался опущен, а рядом с водителем восседала Линда Лансинг, как я безошибочно определила по развевающимся рыжим волосам. Завидев меня, она высунулась из окна и помахала рукой. Вместе с ней показался белый пудель, сидевший у хозяйки на коленях, и разразился безудержным тявканьем, как бы давая мне понять, что я не имею никаких прав находиться здесь.

Рыжик, игравший на берегу со старой корзиной, услышал лай пуделя и немедленно бросился мне на выручку, выскочив из-за угла дома, словно ракета. Оскалив зубы, он кинулся на «додж», норовя поскорее вонзить клыки в шею недруга. Отец чертыхнулся, Линда завизжала, прижав к груди свое лохматое сокровище, сам виновник переполоха заскулил, и я поспешно оттащила Рыжика в дом, приказав ему замолчать и вести себя прилично. Увы, иначе он не дал бы нам нормально поговорить.

Заперев обиженного Рыжика, я снова вышла из дома. Отец вылез из машины первым и радостно поздоровался:

– Привет, красотка. – Он обошел машину и прижал меня к груди. Так, наверное, обнимается горилла. – Все в порядке?

– Да. В полном. – Я выскользнула из его рук. – Привет, Линда.

– Привет, милая.

– Извините за собаку. – Я подошла к машине и открыла дверь. Голливудская штучка была при полном макияже, включая накладные ресницы, в бледно-голубом свитере и золотистых балетных туфлях. Н-да, принцесса на отдыхе. На пуделе болтался ошейник с искусственными бриллиантами.

– Ерунда. У Мици расшалились нервы, только и всего. Сказывается благородное происхождение. – Она подставила щеку для поцелуя, сложив губы бантиком. Я коснулась гладкой кожи губами, и пудель снова негодующе тявкнул.

– Боже мой! – воскликнул отец. – Да успокой ты эту проклятую псину. – В ответ на это Линда бесцеремонно бросила «собаку благородного происхождения» на землю и грациозно выбралась из машины.

Линда Лансинг была актрисой. Лет двадцать назад она подавала блестящие надежды в Голливуде. Ее появление сопровождалось невиданной рекламной кампанией, результатом которой стал выход на экраны целой серии ничем не примечательных фильмов, где она обычно играла задумчивых, мрачных цыганок или крестьянок, наряженных в живописные оборванные блузки. Очень скоро подобные фильмы вышли из моды, а с ними устарела и ее манера игры. Благоразумная Линда (а она никогда не была глупой) быстро выскочила замуж. «Муж для меня важнее карьеры», – кричали заголовки всех газет над свадебными фотографиями. На какое-то время она исчезла с голливудской сцены, но затем, разведясь с третьим мужем и не успев выйти за четвертого, стала эпизодически мелькать в фильмах и на телевидении. Для молодого поколения зрителей это было новое лицо, к тому же один талантливый режиссер открыл у Линды талант комедийной актрисы, чем удивил очень многих.

Мы познакомились с Линдой на одной из тех скучных воскресных вечеринок, которые составляют неотъемлемую часть жизни бомонда в Лос-Анджелесе. Отец сразу пристроился к рыжеволосой красотке, с ходу сообразив, что больше здесь не с кем говорить. Мне она тоже понравилась. Линду отличал вульгарный юмор, сочный низкий голос и редкий дар самоиронии.

У отца отбою не было от женщин, однако отношения с ними он строил с восхитительной осторожностью. Я знала, что с Линдой у них все серьезно, но того, что он притащит ее в Риф-Пойнт, никак не ожидала.

Я решила, что тоже буду придерживаться осторожной тактики.

– Что за сюрприз! Как вы попали в нашу глушь?

– О, сама знаешь, милочка, что бывает, когда твой отец стоит над душой... Какой чудесный воздух. – Она глубоко вдохнула, поперхнулась и вернулась, чтобы взять сумку.

Только тут я заметила массу вещей, сваленных на заднем сиденье: три чемодана, большой чехол с платьями, косметичка размером с вещевой мешок, норковое манто в пластиковом пакете, корзинка для Мици в комплекте с розовой резиновой костью. Я изумленно созерцала эту кучу, и только собралась спросить, что здесь, собственно, происходит, как отец локтем отодвинул меня в сторону и взял две коробки.

– Лучше закрой рот и помоги, – бросил он и направился в дом.

Линда, заметив выражение моего лица, тактично решила, что Мици нужно побегать по берегу, и исчезла. Я кинулась за отцом, потом спохватилась и, вернувшись к машине, взяла корзинку.

Отца я нашла в гостиной. Он поставил чемоданы посередине комнаты, свою шапочку с длинным козырьком бросил на стул и принялся вытаскивать из карманов какие-то старые письма с бумагами, вываливая их на стол. Комната, в которой я только что навела чистоту, превратилась в невесть что. Отец обладает талантом разрушителя – стоит ему оказаться в любом обжитом помещении, и порядка как не бывало. Он подошел к окну, полюбовался видом на океан и с наслаждением вдохнул солоноватый морской воздух. Из-за его плеча я увидела Линду, резвящуюся с пуделем у края воды. Рыжик, тоже уставившийся на море, продолжал дуться на меня и даже не помахал хвостом.

Отец обернулся и вытащил из кармана рубашки пачку сигарет. Судя по всему, он был очень доволен.

– Ну, почему ты не спросишь, как все прошло? – улыбаясь, спросил отец и закурил. Подняв на меня глаза, он внезапно нахмурился и бросил спичку в окно. – Чего ты вцепилась в эту чертову корзинку? Брось ее куда-нибудь.

– Что происходит? – осведомилась я, не двигаясь с места.

– В каком смысле?

Я поняла, что его беззаботность лишь часть большой игры.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. В смысле Линды.

– А что Линда? Разве она тебе не нравится?

– Конечно, она мне нравится, но дело не в этом. Что она здесь делает?

– Я пригласил ее в гости.

– Со всем скарбом? Можно спросить – надолго?

– Ну... – Отец неопределенно взмахнул рукой. – Пусть живет сколько хочет.

– Линда сейчас работает?

– О, она уволилась. – Он пошел на кухню за пивом. Я услышала, как хлопнула дверь холодильника. – Линда пресытилась Лос-Анджелесом не меньше нашего. Вот я и подумал, а почему бы нет? – Он появился на пороге двери с открытой банкой в руке. – Едва я успел предложить ей нашу хибару, как она тут же кому-то сдала свой дом вместе с горничной и быстро собралась. – Он снова нахмурился. – Джейн, да чего ты вцепилась в эту собачью корзинку?

Продолжая стоять столбом, я глухо повторила:

– Надолго?

– Пока мы здесь живем. Я не знаю. Возможно, до весны.

– У нас мало места.

– У нас полно места. В конце концов, чей это дом? – Отец допил пиво, аккуратно опустил банку в мусорное ведро и пошел за остальными вещами. На этот раз он внес их в свою спальню. Я швырнула корзинку для Мици на пол и последовала за ним. В комнате, все пространство которой теперь занимали огромная кровать и два больших чемодана, было уже не повернуться.

– Где она собирается спать? – поинтересовалась я.

– А как ты думаешь? – Отец рухнул на кровать-монстр, и под ним протестующе заскрипели пружины. – Вот тут.

Я уставилась на него в немом недоумении. Такого никогда прежде не случалось. «Да в своем ли он уме?» – мелькнуло у меня в голове.

Очевидно, все эти переживания отразились на лице, потому что отец вдруг взял мою руку и с видом раскаивающегося грешника изрек:

– Джени, не смотри так. Ты давно уже не ребенок, и притворяться перед тобой я не буду. Линда тебе нравится. В противном случае я бы не привез ее сюда. Втроем нам станет веселей. Я не могу оставлять тебя одну слишком часто. Ну, будет тебе... не смотри букой. Приготовь кофе, будь добра.

– У меня нет времени.

– Как это понять?

– Мне... мне надо собрать вещи.

Я ринулась в свою комнату, вытащила испод кровати чемодан, бросила его на кровать. Затем принялась один за другим выдвигать ящики и швырять их содержимое в чемодан.

– Что это ты делаешь? – услышала я за спиной голос отца.

Я развернулась к нему с охапкой рубашек, ремней, шарфов и носовых платков в руках и невозмутимо сообщила:

– Уезжаю.

– Куда?

– В Шотландию.

Отец одним махом перескочил комнату и, схватив меня за плечи, развернул к себе. Не давая ему опомниться, я затараторила:

– Ты получил четыре письма! Три от бабушки и одно от адвоката. Ты вскрыл их, прочитал и ничего не сказал мне, так как не хотел, чтобы я возвращалась. Ты даже словом об этом не обмолвился!

Его пальцы разжались, но лицо, как мне показалось, побледнело.

– Откуда ты узнала про письма?

Я рассказала ему о Дэвиде Стюарте и ехидно добавила:

– Впрочем, он мог и не рассказывать. Я и так все знала.

– И что же ты знала?

– То, что ты никогда не хотел, чтобы я осталась в «Элви» после смерти мамы. То, что ты не позволить мне вернуться.

Отец посмотрел на меня с озадаченным видом, но промолчал.

– Я тогда случайно подслушала! – закричала я, словно он внезапно оглох. – Я остановилась в холле и услышала, о чем вы спорили с бабушкой.

– И все это время ты молчала?!

– А что толку? – ответила я вопросом на вопрос.

Он осторожно присел на край кровати, боясь помять мои вещи.

– Ты хотела остаться?

Его бестолковость взбесила меня.

– Ты ничего не понял! Я хотела быть с тобой, и ничего другого мне не было нужно, но с тех пор прошло семь лет, теперь я стала взрослой, так что ты не имел никакого права прятать от меня эти письма и молчать.

– Ты мечтаешь вернуться?

– Да. Я люблю «Элви». Сам знаешь, как много для меня значит это слово. – Я собрала фотографии и сунула их в набитый чемодан. – Я... я не собиралась поднимать этот вопрос. Думала, тебе будет больно, и потом, я все равно не могла уехать, так как некому было присматривать за тобой. Но теперь другое дело.

– Значит, другое дело, и ты уезжаешь. Останавливать тебя я не буду. Но как ты собираешься туда добраться?

– Дэвид Стюарт уезжает из Ла-Кармеллы в одиннадцать. Если поторопиться, я еще могу успеть. Он забронировал мне билет до Нью-Йорка на завтра.

– А когда ты вернешься?

– О, не знаю. Наверное, не скоро. – Я с трудом запихнула в чемодан «Дар моря» Энн Морроу Линдберг, книгу, с которой никогда не расставалась, и долгоиграющую пластинку Саймона и Гарфункеля, затем опустила крышку. Чемодан не закрывался, тогда я снова открыла его и стала лихорадочно перекладывать вещи, но результат оказался тем же. На помощь пришел отец, он надавил на крышку обеими руками, и замки сами защелкнулись.

Отец выпрямился, и тут наши взгляды пересеклись.

– Я бы не уехала, не будь Линды... – Мой голос задрожал. Я сорвала с вешалки плащ и натянула его поверх рубашки и джинсов.

– На тебе до сих пор передник, – заметил отец.

Раньше мы посмеялись бы над этим нелепым эпизодом, но сейчас я медленно развязала его в напряженной тишине и швырнула на кровать.

– Если я возьму машину и оставлю ее у мотеля, вы с Линдой заберете ее?

– Конечно, – кивнул отец. Он замер на секунду. – Подожди.

Выйдя из комнаты, он тут же вернулся, сжимая в кулаке пачку купюр по пять и десять долларов, все грязные и измятые, как старые газеты.

– Держи, – заявил он, запихивая их в карман моего плаща. – Деньги тебе пригодятся.

– А ты... – начала было я, но в этот момент с пляжа вернулись Линда с пуделем. Мици принялся стряхивать песок, а Линда – выражать бурный восторг от непродолжительного свидания с природой:

– Какие волны! В жизни таких не видела! Высотой не меньше десяти футов. – Она заметила чемодан, плащ и мою кислую физиономию. – Джейн, ты что надумала?

– Отбываю.

– Господи! Но куда?

– В Шотландию.

– Надеюсь, не из-за меня?

– Отчасти. Но только потому, что теперь есть кому присмотреть за отцом.

Линда как-то смущенно улыбнулась, словно присматривать за отцом входило в ее планы меньше всего, но, сохраняя полное самообладание, весело защебетала:

– Желаю удачи. Когда ты улетаешь?

– Сегодня. Сейчас. Доберусь до Ла-Кармеллы на «додже»... – Я уже начала сомневаться в собственной затее, так как ситуация становилась совсем нелепой. Отец взял чемодан и последовал к выходу. – Желаю вам хорошо перезимовать. Штормы здесь не такие уж частые... Да, в холодильнике яйца и рыбные консервы...

Я спустилась по ступенькам крыльца, проскользнула под веревкой с бельем (догадается ли Линда снять его?) и села за руль машины. Отец, положив чемодан на заднее сиденье, пробормотал:

– Джейн...

В эту же секунду я нажала на газ... и только тут вспомнила о Рыжике. Но было слишком поздно. Пес услышал, как хлопнула дверца машины, уловил шум двигателя. Он пулей выскочил из дома и понесся рядом с негодующим лаем, прижав уши в предчувствии какой-то опасности.

Не в силах больше терпеть, я остановила машину. Отец, заорав: «Рыжик!» – бросился за собакой. Рыжик, встав на задние лапы, принялся царапать дверцу машины. Я нагнулась и попыталась оттолкнуть его.

– О, Рыжик, не надо. Уйди. Я не могу взять тебя. Я не могу взять тебя с собой.

Подбежавший отец подхватил собаку на руки и замер, с отчаянием глядя на меня. В глазах Рыжика я прочитала боль и упрек, а лицо отца выражало нечто такое, чего я никогда не видела прежде, но что именно, я так и не поняла. В тот момент я не хотела говорить им «до свидания», только слезы сами собой брызнули из моих глаз.

– Ты присмотришь за Рыжиком? – заревела я. – Запри его, а то он увяжется за машиной. И смотри, чтобы он не попал под колеса. Помни, он ест только «Красное сердце»... Один этот сорт. Не оставляй его одного на пляже, а то украдут. – Я полезла за носовым платком, но его, как обычно, не оказалось на месте, и, как обычно, отец вынул из кармана свой и молча протянул его мне. Я вытерла слезы, обняла отца за шею и поцеловала, и Рыжика тоже, попрощалась с ними.

Отец грустно сказал:

– До свидания, собачка моя.

Так он не называл меня с шести лет. Я еще сильней залилась слезами и, не в силах больше вынести это испытание, тронулась с места – не оглядываясь, но зная, что они стоят там, провожая машину взглядами, и, только когда я скроюсь из виду, пойдут домой.

Когда я подошла к регистратуре мотеля, часы показывали без четверти одиннадцать. Клерк за стойкой взглянул на мое заплаканное красное лицо безо всякого интереса, словно рыдающие женщины день-деньской проходили перед ним косяком.

– Скажите, мистер Дэвид Стюарт еще здесь? – выдавила я.

– Пока еще он не уехал. Оформляет телефонный счет.

– В каком он номере?

Мужчина бросил взгляд на доску с ключами.

– В тридцать втором. – Его взгляд скользнул по моему плащу, джинсам, грязным кроссовкам, и рука потянулась к телефону. – Вы хотите увидеть его?

– Да, пожалуйста.

– Я позвоню ему... передам, что вы пришли. Как вас зовут?

– Джейн Марш.

Он кивком указал в сторону тридцать второго номера.

– Это там.

Я слепо двинулась по ковровой дорожке мимо большого бассейна с небесно-голубой водой. Две женщины скучали в шезлонгах, а их дети резвились в воде, отнимая друг у друга резиновый круг. Я не прошла и десяти шагов, как увидела Дэвида Стюарта, спешащего мне навстречу. Ничего не соображая, я бросилась вперед и, к огромному удивлению постояльцев, повисла у него на шее. Дэвид осторожно обнял меня, затем отстранил, спросив:

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – буркнула я и опять всхлипнула. – Я лечу с вами.

– Почему?

– Просто передумала, вот и все. – По дороге в мотель я решила, что буду молчать, но сдержаться не смогла. – У отца появилась подружка, она приехала из Лос-Анджелеса... и она... она сказала...

Заметив выпученные глаза заинтересовавшихся женщин, Дэвид сказал:

– Идем.

Он повел меня в свой номер, втолкнул в комнату и закрыл дверь.

– Ну, выкладывайте.

Я вытерла слезы рукой и, собравшись с духом, выпалила:

– Теперь есть кому за ним ухаживать. Стало быть, я лечу с вами.

– Вы рассказали ему про письма?

– Да.

– И он не возражал?

– Нет. Он сказал: «Хорошо».

Дэвид замолчал. Я с изумлением увидела, что он повернул голову и задумчиво, прищурясь, созерцает меня... правым глазом. Позднее я поняла, что эта манера у него выработалась из-за испорченного в детстве зрения, но тогда от его взгляда мне стало не по себе... такое ощущение, будто тебя проткнули иголкой.

– Вы не ходите, чтобы я летела с вами? – насторожилась я.

– Не в этом дело. Просто я вас почти не знаю и не уверен, что вы говорите правду.

Я была настолько несчастна, что даже не обиделась.

– Я никогда не лгала, – заявила я и тут же добавила: – А когда вру, то ужасно нервничаю и краснею. Уверяю вас – отец не против. – И в доказательство вынула из кармана плаща пачку грязных долларов. Несколько купюр выскользнули из рук и, кружась, словно опавшие листья, опустились на ковер. – Он даже дал деньги на мелкие расходы.

Дэвид наклонился, собрал доллары и протянул мне.

– Думаю, Джейн, прежде чем лететь, я все же должен встретиться с вашим отцом. Мы можем...

– Второе прощание я не выдержу.

Черты его лица смягчились, и он тронул мою руку.

– Побудьте здесь. Я отлучусь минут на пятнадцать.

– Обещаете?

– Обещаю.

Он вышел, а я осмотрела номер, просмотрела газету, выглянула в коридор, потом пошла в ванную, умылась, причесалась и перехватила волосы попавшейся на глаза аптечной резинкой. Не зная, чем еще заняться, я отправилась к бассейну и стала ждать там. Наконец появился Дэвид, мы погрузили наши вещи в машину и выехали на дорогу, ведущую к Лос-Анджелесу. Ночь мы провели в мотеле возле аэропорта, а утром следующего дня вылетели в Нью-Йорк. В тот же вечер сели на лондонский самолет, и только где-то посередине Атлантики я вспомнила о том молодом парне, который обещал привезти мне доску для серфинга в уик-энд.

Глава 4

Хотя большую часть жизни я прожила в Лондоне, мое возвращение походило на приезд в город, который я никогда не видела прежде, – настолько он изменился. Здания аэропорта, подъездные пути, взметнувшиеся ввысь огромные жилые дома... все словно выросло за последние семь лет. Втиснувшись в такси, я дрожала от промозглого и давно забытого холода. В густом тумане нас со всех сторон окружали огни большого города.

В самолете я не сомкнула глаз, и теперь от усталости у меня кружилась голова; к тому же в два часа ночи по калифорнийскому времени стюардесса подала отвратительный завтрак, и меня чуть не стошнило. Все тело ныло, голова трещала, глаза слезились. Мне казалось, что я хожу целую вечность в старых джинсах и рубашке.

Рекламные щиты, эстакады, ряды лондонских зданий мелькали с калейдоскопической скоростью. Но вот такси свернуло в один из переулков и остановилось перед машинами, припаркованными полукругом у высоких особняков, построенных в раннем викторианском стиле.

Я мрачно обвела их взглядом, недоумевая, что бы это могло означать. Дэвид перегнулся через сиденье, открыл дверцу и объявил:

– Здесь мы выходим.

– Да? – Я с удивлением спросила себя, как мужчина, неотлучно находившийся со мной в изматывающем душу полете, умудрился остаться безупречно чистым, ухоженным и контролирующим ситуацию. Покорно выбравшись на тротуар, я хлопала глазами, как сова, и невольно зевнула. Дэвид тем временем расплатился с шофером и, подхватив наши чемоданы, вошел в подъезд. Перила по обеим сторонам лестницы сверкали черной краской; небольшая площадка, вымощенная камнем, была тщательно подметена, и только на деревянной кадке с цветущей геранью виднелись следы пыли. Дэвид вынул ключ, отпер желтую дверь, и следом за ним я механически переступила порог квартиры.

Пол светлого жилища, наполненного запахами леса и озера, устилали персидские ковры, диван и кресла покрывали ситцевые чехлы, старинная мебель была любовно отполирована, а над камином висело чудесное венецианское зеркало. Я увидела книги и журналы, горку с дрезденским фарфором, бесценные гобелены ручной работы. За окном, выходящим на внутренний дворик, виднелся миниатюрный сад с платановым деревом, возле которого стояла деревянная скамейка, а в нише старой каменной стены была установлена небольшая статуя.

Окончив осмотр, я зевнула. Дэвид решительно распахнул окно.

– Это ваша квартира? – спросила я.

– Нет, моей матери, но я часто останавливаюсь здесь, когда бываю в Лондоне.

Я снова обвела взглядом комнату.

– А где ваша мать? – Прозвучало это так, словно я рассчитывала найти ее под диваном, но Дэвид даже не улыбнулся.

– Она на юге Франции, на празднике. Располагайтесь, снимайте плащ и будьте как дома, а я пока приготовлю нам по чашке чаю.

Он скрылся за дверью. Я услышала шум воды, текущей из крана в чайник. Чашка чаю... Сколько в этих словах было домашнего тепла и уюта! Чашка чаю... На ум невольно пришли уроки дикции. «Чашка чаю очень часто производит чудодейственное действие». Я принялась расстегивать пуговицы и, изрядно повозившись, все-таки справилась с ними. Стянув плащ, я повесила его на спинку чиппендейловского стула, а потом блаженно опустилась на диван. Подцепив одну из зеленых бархатных подушек, я подложила ее под голову и не успела оторвать ног от пола, как провалилась в какую-то пропасть.

Когда я проснулась, тумана как не бывало. Коварный луч солнца бил мне прямо в лицо. Я зашевелилась, протерла глаза и только тут заметила, что накрыта мягким теплым пледом.

В камине весело горел огонь. Я довольно долго таращилась на него, пока до меня не дошло, что там все электрическое: дрова, уголь, языки пламени. Было так хорошо, что не хотелось двигаться. Я повернула голову и увидела Дэвида, который сидел в кресле, обложившись газетами и деловыми бумагами. Теперь на нем была голубая рубашка и кремового цвета джемпер с глубоким вырезом. «Он, случаем, не из тех, кто вообще не спит?» – мелькнуло у меня в голове. Услышав, как я зашевелилась, он внимательно посмотрел на меня.

– Какой сегодня день недели? – осведомилась я светским тоном.

– Среда, – удивился он.

– Где мы?

– В Лондоне.

– Нет, я имею в виду место.

– Кенсингтон.

– Раньше мы жили на Мелбери-роуд. Это далеко отсюда?

– Нет, совсем рядом.

Я немного помолчала, потом продолжала:

– А который час?

– Почти пять.

– Когда мы поедем в Шотландию?

– Сегодня вечером. Я уже заказал билеты на «Ройял хайлендер». Это спальный вагон.

Я через силу села, зевнула и откинула волосы с лица, прогоняя остатки сна.

– Было бы чудесно принять ванну.

– Нет ничего проще.

Я наполнила ванну горячей водой и с любезного разрешения Дэвида кинула в нее целую пригоршню ароматизированной соли, которой пользовалась его мать. Вымывшись, достала чистую одежду, а старую запихнула в чемодан. Когда я вошла в гостиную, там уже был накрыт стол с тарелками горячих гренков, намазанных маслом, и печенья, глазированного шоколадом, – настоящего шоколадного печенья, а не его жалкого подобия, распространенного в Штатах.

– Все это приготовила ваша мать?

– Нет. Пока вы спали, я сбегал в магазин за углом. Это очень удобно, если в доме нет продуктов.

– Ваша мать всегда здесь жила?

– Мама перебралась сюда год назад. В Хэмпшире у нее был дом, но очень большой, да и сад требовал ухода... а помогать некому. Вот она и продала его, а сюда перевезла лишь кое-что из любимых вещей.

Теперь я поняла, откуда эта ностальгия по загородной атмосфере. Я посмотрела в сторону маленького сада и улыбнулась:

– Это ее рук дело?

– Да. С этим она легко справляется.

Я взяла гренок и попыталась представить бабушку в подобной ситуации. Это оказалось невозможно. Уход за громадным домом с его многочисленными пристройками, большим садом и постоянные недоразумения с кухарками и садовниками никогда ее не пугали. Тут же вспомнила о миссис Ламли, которая жила с нами с незапамятных времен. Я словно наяву увидела эту бодрую женщину, стоящую на распухших ногах у кухонного стола и раскатывающую тесто, и Уилла, садовника, копошащегося на большом участке, где он выращивал картошку, морковь и махровые хризантемы.

– Значит, вы фактически не живете в этой квартире?

– Нет, но я останавливаюсь тут, когда оказываюсь в Лондоне.

– И часто это происходит?

– Достаточно часто.

– А с Синклером вы встречаетесь?

– Да.

– Чем он занимается?

– Работает в рекламном бюро. Я думал, вы в курсе.

Мне пришло в голову, что можно позвонить ему. В конце концов, он живет в Лондоне, и узнать номер его телефона – проще простого. Я хотела было сделать это, но потом передумала. Еще неизвестно, как кузен прореагирует на такой звонок, а мне не хотелось, чтобы Дэвид стал свидетелем моего разочарования.

– А девушка у него есть? – полюбопытствовала я.

– Девушек полно, я полагаю.

– Вы меня не поняли. Я имела в виду одну... любимую.

– Джейн, я, право, не знаю.

Рассеянно слизнув с пальцев шоколад, я снова принялась его расспрашивать о Синклере:

– Как вы думаете, он приедет в «Элви», узнав, что я там?

– Должен появиться.

– А его отец? Дядя Эйлуин все еще в Канаде?

Дэвид Стюарт неторопливо поправил длинным указательным пальцем очки на переносице и тихо проговорил:

– Эйлуин Бейли умер три месяца тому назад.

Я опешила:

– Почему мне не дали знать? О, бедная бабушка! Она очень убивалась?

– Да, она...

– Где его похоронили?

– В Канаде. Он долго болел. Так и не успел побывать на родине.

– Значит, Синклер его больше уже не увидит...

– Нет.

Переварив это сообщение, я поежилась, невольно вспомнив отца. Несмотря на периодически вспышки ярости, я ни за что на свете не променяла бы ни единого мига, проведенного рядом с ним, и мне стало жаль Синклера вдвойне. Еще я вспомнила, что в детстве ужасно завидовала ему: «Элви» был его домом, а я отправлялась туда только на каникулы. Что касается мужской дружбы, то ее недостаток восполняли Уилл (которого мы очень любили) и егерь Гибсон, человек мрачный, но мудрый во всех отношениях. А сыновья Гибсона, Хеймиш и Джордж, ровесники Синклера, играли с ним во все дозволенные и недозволенные игры. Это они научили его стрелять и насаживать мух на крючок, играть в крикет и лазить по деревьям. Все эти люди уделяли ему столько внимания, сколько в его возрасте мало кто получает. Нет, что ни говори, а детство Синклера можно считать почти безоблачным.

В Юстоне мы сели на экспресс Лондон-Инвернесс, и я полночи проторчала у окна, безмерно радуясь тому обстоятельству, что ничто не в силах остановить стремительный бросок поезда на север, если только не разразится какое-нибудь стихийное бедствие. В Эдинбурге меня разбудил громкий и пронзительный женский голос: «Мы в Уэверли, мы в Уэверли», и я поняла, что уже нахожусь в Шотландии. Я встала, накинула плащ поверх ночной рубашки и, присев на краешек столика, завороженно следила за мелькавшими в окне огнями. Мне не терпелось увидеть, когда, наконец, появится знакомый мост, но «Ройял хайлендер» резко изменил направление, нырнул вниз и тут же устремился вверх над заливом. Я посмотрела туда, где чернела река, и различила далеко внизу крошечные огни ползущего суденышка.

Затем я легла и проспала до самого Релкирка, потом снова встала, опустила окно, и меня обжег ледяной воздух с привкусом торфа и сосны. Мы приближались к Северному нагорью. Было только четверть шестого, но я оделась и остальную часть пути просидела прижавшись щекой к темному стеклу, залитому дождем. Сперва я ничего не могла разглядеть, но, присмотревшись, заметила, что мы миновали ущелье. Теперь поезд шел под уклон, и вот-вот должен показаться Трумбо. Стало светать, но солнце пока не выглядывало. Над горами повисли густые серые тучи, но, когда экспресс устремился в долину, они мало-помалу рассеялись, и вскоре моим глазам предстала необъятная золотисто-коричневая поверхность, переливающаяся в лучах взошедшего светила.

Раздался деликатный стук в дверь, и на пороге возник проводник:

– Джентльмен хотел бы знать, проснулись ли вы. Минут через десять мы будем в Трумбо. Разрешите взять ваш багаж?

Он поднял мой чемодан и прикрыл за собой дверь. Я припала к окну, ведь местность была мне до боли знакома и не хотелось ничего пропустить. Вот по той дороге я когда-то гуляла... по тому полю каталась на пони... а в том доме пила чай. Наконец мелькнул мост, обозначавший границы деревни, за ним – автозаправочная станция и отремонтированный отель, где всегда было полно пожилых постояльцев и где подросткам не отпускали спиртные напитки.

Дверь снова отворилась, и Дэвид Стюарт нерешительно остановился в дверях:

– Доброе утро.

– Привет.

– Как спалось?

– Прекрасно.

Движение поезда замедлилось. Мы миновали сигнальную будку и проехали под мостом. Я вскочила с сиденья и нетерпеливо устремилась за Дэвидом в коридор. За окном промелькнул знак с надписью «Трумбо», и экспресс остановился. Приехали!

Машина Дэвида находилась в гараже, поэтому он отправился за ней, оставив меня на перроне. Я села на чемодан. Только-только начала просыпаться деревня. Тут и там зажглись огни, из труб повалил дым, первый велосипедист, виляя из стороны в сторону, проехал по улице. Вскоре высоко в небе раздались крики диких гусей; они пролетели над моей головой, но разглядеть их я не смогла из-за низко нависших грозовых туч.

Элвинское озеро лежало в двух милях от деревни Трумбо. С севера вдоль него проходила главная дорога, ведущая на Инвернесс, а на противоположной стороне широкое водное пространство охраняли бастионы кермгорских гор. Само имение «Элви» напоминало остров в форме гриба, ножка которого упиралась в узкую полоску суши, больше напоминавшую пешеходную дорожку, петлявшую среди заросших камышами болот и гнездовий множества птиц.

Долгие годы эти земли считались церковными угодьями. До сих пор можно увидеть руины заброшенной часовни, сиротливо стоящей без крыши, хотя всегда ухожено маленькое кладбище с аккуратно подстриженными тисами и мягкой шелковистой травой, над которой весной весело колышутся желтые душистые нарциссы.

Имение моей бабушки раньше принадлежало священнику. Со временем скромный дом разросся, значительно расширившись за счет флигелей и новых комнат, куда вселялись новые члены больших викторианских семей. Если смотреть на него с задней стороны, оттуда, где проходит дорога, то он кажется высоким и неприступным. Окна, выходящие на север, узкие и высокие – иначе невозможно поддерживать тепло в морозные зимние дни. А массивная дверь выглядит так, будто никогда не отпиралась. К особняку, больше походившему на крепость, примыкают две высокие мрачные стены. Они, словно огромные руки, охватывают дом с востока и запада, и даже моей упорной трудолюбивой бабушке, как она ни старалась, никак не удавалось украсить их вьющимися растениями.

Но если взглянуть с южной стороны, то «Элви» предстает в совершенно ином свете. Это уже уютный старинный дом за надежной стеной, покоящийся в лучах стоящего в зените солнца. Его окна и двери распахнуты, и свежий воздух врывается в просторные светлые комнаты. Сад спускается к низкой изгороди, отделяющей узкое поле, где пасется скот соседа-фермера. Поле примыкает к самой воде, поэтому волны, плещущие у поросшего вереском берега, и размеренное мычание коров стали неотъемлемой частью «Элви», так что местные давно перестали обращать внимание на эти звуки. И, только вернувшись в родные края, я с удивлением начинала осознавать, чего была лишена.

Машина Дэвида Стюарта поразила меня. Я всегда считала, что солидные служащие не могут ездить на голубых спортивных «ТР-4».

Мы погрузили наши чемоданы в багажник и оставили Трумбо. Я вся извертелась, сгорая от нетерпения. Знакомые места появлялись и исчезали за окном. Гараж... кондитерская... ферма Мак-Грегора... Но вот мы выехали на открытую местность, и дорога поползла вверх, извиваясь среди багровеющих осенних деревьев и полей золотистого жнивья, изгородей, увитых шиповником с огненно-красными ягодами, схваченными первыми заморозками.

Вскоре мы миновали последний поворот, и справа засверкало серое озеро – под стать серому утру, – а за ним замаячили горы, вершины которых окутывали тучи. В полумиле от нас находился скрытый деревьями «Элви», и виднелась заброшенная часовня без крыши, навевавшая романтические грезы. От переполнявших меня чувств я не могла вымолвить ни слова, а Дэвид Стюарт тактично молчал. Мы проделали долгий путь вместе, и эта пауза в общении нас ничуть не угнетала. Наконец у придорожного дома мы свернули, и машина запетляла по проселочной дороге и между огороженными участками, проскочив под медово-желтыми березами, остановилась у парадной двери родного для меня дома.

В ту же секунду я пулей выскочила из машины и помчалась по усыпанной гравием дорожке, но бабушка опередила меня. Дверь распахнулась, и хозяйка появилась на крыльце. Мы обнялись и долго стояли не разжимая рук. Бабушка вновь и вновь повторяла мое имя, а я вдыхала аромат ее одежды, пропахшей лавандой, и твердила себе, что ничего не изменилось.

Глава 5

Когда годами не видишь близкого тебе человека, то при встрече всегда испытываешь неловкость и поэтому говоришь расхожие фразы, вроде: «О, ты совсем не изменилась...», или «Наконец-то я увидела тебя...», или «Все по-прежнему...». Мы тоже произносили эти дурацкие слова, обнимаясь и смеясь.

Еще больший переполох внесли собаки. Они выскочили из дома и громко залаяли, требуя к себе внимания. Это были спаниели, темно-каштановой с белыми пятнами масти, незнакомые мне и одновременно родные, потому что в «Элви» всегда жили собаки такой породы, а эти, несомненно, были потомками тех, кого я помнила. И только я собралась поиграть с ними, как к нам присоединилась миссис Ламли, которая услышала шум и, не в силах устоять перед искушением, бросилась встречать гостей. В зеленом рабочем халате она показалась мне еще более толстой, чем прежде. Широко улыбаясь, старушка подставила щеку для поцелуя, воскликнув, что я ужасно выросла, что веснушек на моем лице сильно прибавилось и что она готовит завтрак, какого еще свет не видывал.

Дэвид спокойно стоял с моим чемоданом позади нас, и бабушка наконец обратила на него внимание.

– Дэвид, ты, должно быть, устал. – С этими словами она поцеловала его, чем несказанно меня удивила. – Спасибо, что доставил ее живой и невредимой.

– Вы получили мою телеграмму? – спросил он.

– Конечно получила. Я с семи утра на ногах. Ты с нами позавтракаешь? Мы ждали тебя.

Но он отказался, сославшись на то, что дома его ждет экономка и что ему надо успеть переодеться перед работой.

– Хорошо, тогда приезжай вечером. Да, я настаиваю. К половине восьмого. Мы все сгораем от нетерпения.

Он позволил уговорить себя, мы посмотрели друг на друга и одновременно улыбнулись. Как странно, я знакома с ним каких-то четыре дня, а когда настало время прощаться, возникло такое чувство, будто я расстаюсь со старым другом, которого знала всю жизнь.

– О, Дэвид...

Он поспешно пресек мои путаные выражения благодарности.

– Увидимся вечером, Джейн. – Дэвид, кивнув на прощанье, сел в машину и захлопнул дверцу. Когда он проехал под березами, вырулил на дорогу и скрылся из виду, бабушка задумчиво произнесла:

– Очень милый человек. Ты так не считаешь?

– Да, – согласилась я, рассеянно прибавила: – Хороший, – затем быстро нагнулась за чемоданом, чтобы опередить миссис Ламли и отнести его в дом в сопровождении своры собак. Дверь за нами закрылась, и Дэвид Стюарт на время был забыт.

В гостиной пахло горящим в камине торфом и розами, красующимися в большой вазе, которая стояла на сундуке под часами. Одна из собак тяжело задышала и радостно завиляла хвостом. Я почесала у нее за ухом и уже собралась было рассказать о Рыжике, когда бабушка торжественно заметила:

– У меня для тебя сюрприз, Джейн.

Я выпрямилась, подняла глаза и увидела мужчину, спускающегося ко мне по лестнице. Его силуэт резко выделялся на фоне ярко освещенного окна. Свет на миг ослепил меня, но когда я услышала: «Привет, Джейн», то догадалась, что сюрприз – это мой кузен Синклер.

Я так и стояла открыв рот, пока бабушка и миссис Ламли наслаждались произведенным эффектом. Кузен подошел, обнял меня за плечи и поцеловал, прежде чем я успела выдавить:

– А я думала, что ты в Лондоне.

– Как видишь, я здесь, а не там.

– Как?.. Почему?..

– Взял отпуск на несколько дней.

Ради меня? Он взял его, чтобы встретиться со мной в «Элви»? Мне это польстило, но, пока я в возбуждении собиралась с мыслями, бабушка подала голос:

– В ногах правды нет... Синклер, может, ты отнесешь чемодан Джейн в ее комнату? А ты, дорогая, умойся и спускайся к завтраку. Бедняжка, ты, наверное, страшно устала с дороги.

– Я не устала. – Усталости в самом деле не было. Спать не хотелось, и я чувствовала, что готова на подвиги. Синклер подхватил мой чемодан и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся по лестнице, а я как на крыльях взлетела за ним.

В моей спальне с видом в сад и на озеро царил идеальный порядок. Тут ничего не изменилось. Та же белая кровать, стоящая в нише у окна, где я так любила мечтать перед сном; неизменная подушечка для иголок на туалетном столике; лавандовое саше в гардеробе и синий плед на протертом напольном ковре.

Пока я приводила себя в порядок, Синклер уселся на кровати, смяв ее белоснежное накрахмаленное покрывало, не спуская с меня глаз. За семь лет, что мы не виделись, он изменился, но эти изменения были почти неуловимы. Он немного похудел, возле рта и глаз наметились тонкие морщинки. Я видела перед собой чертовски симпатичного парня с черными бровями и такими же черными ресницами. Глаза у него были темно-голубые и невероятно красивые, нос прямой, а рот капризно изогнутый, с немного припухшей нижней губой, в детстве придававшей ему чуть обиженный вид. Густые прямые волосы, зачесанные назад, красиво ниспадали на воротник рубашки, точно как у хиппи, которых я видела в Риф-Пойнте. В это утро он надел голубую рубашку, шелковый шейный платок и вытертые вельветовые брюки в рубчик, перехваченные ремнем из плетеной кожи.

Желая еще раз услышать подтверждение его слов, я спросила:

– Ты правда в отпуске?

– Конечно, – ответил он, но почему-то это меня не убедило.

Смирившись с тем, что никогда не узнаю, так ли это, я продолжила:

– Ты работаешь в рекламной фирме?

– Да. «Стратт энд Сивард». Пресс-агент у директора-распорядителя.

– Тебе там нравится?

– Ну, они оплачивают текущие расходы...

– То есть ленчи и выпивку с потенциальными клиентами?

– Необязательно ленчи. Если потенциальный клиент симпатичен, это может быть ужин при свечах в интимной обстановке.

Чтобы справиться с приступом ревности, я подошла к туалетному столику и принялась расчесывать волосы. Не меняя выражения лица, Синклер заметил:

– Я уже забыл, какие длинные и шелковистые у тебя волосы. Раньше ты заплетала их в косы.

– Время от времени я даю себе слово, что обрежу их, но не хватает духу. – Я закончила с волосами, положила расческу и села рядом с Синклером. Потом распахнула окно и сказала, повернувшись к кузену: – Восхитительный воздух. Пахнет сыростью и осенью.

– А разве в Калифорнии не пахнет сыростью и осенью?

– В основном там отдает нефтью, – ответила я и вспомнила о Риф-Пойнте. – Когда не пахнет смолой деревьев и Атлантикой.

– А как тебе жилось с краснокожими?

Я метнула на него сердитый взгляд, давая понять, что вопрос прозвучал бестактно, и он поспешно прибавил:

– По правде говоря, Джейн, я страшно боялся, что ты вернешься увешанная фотоаппаратами, будешь жевать резинку и через каждое слово вставлять: «Ого, Син!»

– Ты оторвался от жизни, брат.

– Значит, тогда ты протестуешь, стоя в пикетах с плакатом «Лучше любить, чем воевать»? – произнес он с нарочитым американским акцентом, что оказалось для меня столь же неприятно, как вечное подшучивание над моим ужасным английским произношением в Калифорнии.

Я высказала ему все это, добавив:

– Если я вздумаю протестовать, ты будешь первым, кто это узнает.

Его глаза хитро блеснули, и он перевел разговор на другую тему:

– Как поживает твой отец?

– Отрастил бороду и стал похож на Хемингуэя.

– Представляю.

Две кряквы опустились на озеро, оставив за собой пенистый след. Мы понаблюдали за ними, потом Синклер зевнул, потянулся и, хлопнув меня по-братски по плечу, напомнил, что пора идти завтракать. Ничего другого не оставалось, кроме как встать с кровати, закрыть окно и спуститься вниз.

К тому времени я страшно проголодалась. На столе красовались яичница с беконом, мармелад и румяные, обвалянные в муке булочки, каких я больше нигде не пробовала. Пока я насыщалась, Синклер с бабушкой поддерживали светскую беседу, обсуждая последние новости в газетах, результаты выставки цветов, письмо, полученное бабушкой от родственника, живущего в местечке под названием Мортар.

– Какого черта он забрался в такую даль?

– Там все гораздо дешевле и климат теплее. Потом, он очень страдает от ревматизма.

– А как он коротает дни? Катает туристов на лодке по заливу?

Тут до меня дошло, что они имели в виду Мальту. Мортар... Мальта... Я действительно насквозь американизировалась.

Когда бабушка принялась разливать кофе, я заметила, что в свои семьдесят она выглядит именно такой, какой я ее запомнила. Высокая, величественная и очень красивая: ее светлые волосы всегда были безукоризненно уложены, а глубоко посаженные глаза под тонкими изогнутыми бровями светились голубым, проникающим в самую душу огнем. (Сейчас бабушка казалась удивительно доброй, но я прекрасно знала, как много могли сказать эти глаза, когда она всего лишь осуждающе приподнимала бровь и холодно глядела на тебя.) Ей шла любая одежда, ее ничто не старило. Предпочтение бабушка отдавала мягким твидовым юбкам и кашемировым кардиганам. Днем она не расставалась с любимым украшением – коралловыми сережками в форме слезинок. По праздникам на ее вечернем бархатном платье сияла скромная бриллиантовая брошь. Бабушка была довольно старомодна и всегда переодевалась к обеду, даже если на дворе стояли обычные будни и мы довольствовались омлетом.

Задумчиво глядя на сидящую во главе стола женщину, я вспомнила, что в жизни она хлебнула горя. Муж ее давно скончался, дочь она тоже потеряла, а теперь еще и сына, непоседу Эйлуина, который предпочел жить и умереть в далекой Канаде. Синклер и я – вот все, что у нее осталось. Да еще «Элви». Спина бабушки до сих пор оставалось прямой, а манера поведения – бодрой и деловой, и, слава богу, она совсем не походила на тех старух, что днями напролет твердят о близящемся конце. Нет, она интересовалась происходящим, была невероятно активной и любознательной. Несокрушимой, с облегчением сказала я самой себе. Именно так. Несокрушимой.

После завтрака мы с Синклером отправились в долгожданный обход острова по заповедным местам. Первым делом побывали на кладбище, где осмотрели все надгробия и заглянули в зияющие оконные проемы разрушенной часовни, потом перелезли через стену и вышли в поле, где на нас с любопытством уставились пасущиеся коровы и овцы, затем, наконец, вышли к озеру. Вспугнув уток, мы затеяли игру в «блины», и Синклер победил. Посетили мы и пристань, и, конечно, там стояла та самая дырявая старая лодка, на которую по-прежнему было страшно смотреть. Когда мы пошли к ней по шатающимся доскам, мне стало не по себе.

– В один прекрасный день здесь кто-нибудь провалится в воду, – предсказала я.

– Какой смысл их чинить, если тут никто не ходит?

Мы обогнули озеро и направились к раскидистому буку, в ветках которого до сих пор виднелись остатки нашего шалаша, миновали березовую рощу с опадающими листьями. Затем повернули обратно и неторопливо побрели мимо заброшенных свинарников, курятников и конюшен. Попался нам и старый каретный сарай, давным-давно переделанный под гараж.

– Хочешь, я покажу тебе свою машину? – предложил Синклер.

Повозившись с засовами, мы с трудом отворили тяжелую скрипучую дверь, и рядом с бабушкиным благородным «даймлером» я увидела приземистый темно-желтый «лотус-элан» с черным верхом. От этого автомобиля так и веяло чем-то зловещим.

– Давно она у тебя? – спросила я.

– О, месяцев шесть. – Синклер сел в машину, включил двигатель, зарычавший, как рассерженный тигр, и выехал из гаража, забавляясь, как ребенок, получивший новую игрушку. Он с нескрываемым удовольствием демонстрировал мне ее примочки: окна с электрическим приводом, хитрое устройство для поднятия и опускания складного верха, автоматическую противоугонную сигнализацию, колпаки на передних фарах, которые поморгали нам, как глаза чудовища.

– Сколько миль она делает в час? – нервно поежилась я.

– Сто двадцать – сто тридцать, – с деланным безразличием пожал он плечами.

– Пусть, но только без меня.

– Послушаем, что ты скажешь, трусишка, когда прокатишься с ветерком.

– На наших дорогах больше шестидесяти нельзя – занесет, – заметила я. Когда Синклер вышел из машины, я удивилась: – Обратно ставить не будешь?

– Нет.– Он посмотрел на часы. – Мы договорились пострелять голубей.

Я понимающе кивнула. Только в Шотландии мужчины постоянно рвутся бродить по лесам и болотам, забыв про все домашние заботы. Вот уж действительно – охота пуще неволи.

– А когда вернешься?

– Вероятно, к чаю, – усмехнулся он. – Знаешь, давай после чая заглянем к Гибсонам. Они тебя ждут не дождутся, и я обещал им визит.

– Хорошо, сходим.

Мы свернули к дому. Синклеру нужно было переодеться и приготовиться к охоте, а мне – распаковать вещи.

Поднявшись в свою комнату, я поежилась от холода и с грустью вспомнила о калифорнийском солнце и центральном отоплении. Хотя «Элви» был обнесен толстой стеной и фасадом выходил на юг, в доме постоянно горел огонь и грелась вода, но холод все равно гулял по всем спальным. Раскладывая одежду по ящикам, я пришла к заключению, что, несмотря на массу ее достоинств, она не согреет меня. Для Шотландии нужно покупать новую. Хорошо бы бабушка помогла мне в этом.

С этом мыслью я пошла искать ее и обнаружила на кухне. На ней был видавший виды плащ и резиновые сапоги, а в руках бабушка держала корзинку.

– Ты-то мне и нужна, – обрадовалась она. – А где Синклер?

– Отправился на охоту.

– Ах да, он предупредил, чтобы его не ждали к завтраку. Пойдем, ты поможешь мне собрать брюссельскую капусту.

Мы немного задержались, подбирая для меня подходящую обувь и старое пальто, потом вышли навстречу спокойному утру и направились в обнесенный стеной огород. Уилл, садовник, уже копался там. Он поднял голову, заметив наше приближение, перестал работать и, осторожно ступая меж свежевскопанных грядок, засеменил к нам.

– Давненько ты не была в «Элви», – прошамкал старик, протягивая мне перепачканную руку (Уилл только по большим праздникам вставлял искусственные зубы). – Ну, как там жизнь в Америке?

Я рассказала ему немного об Штатах, затем он спросил, как поживает мой отец, а я поинтересовалась здоровьем миссис Уилл, которая, как всегда, хворала, после чего садовник вернулся к своим грядкам, а мы с бабушкой принялись за капусту.

Наполнив корзину, мы пошли обратно к дому, но утро выдалось настолько свежим и тихим, что бабушка не захотела сидеть в четырех стенах, поэтому мы присели на ажурную чугунную скамейку, окруженную желтеющей травой с разбросанными на ней темно-красными листьями клена и цветочным бордюром из герани, пурпурных астр и цинтий.

Полюбовавшись озером и темнеющими вдали горами, бабушка заметила:

– Я всегда считала, что осень – самое замечательное время года. Некоторые говорят, что она тосклива, но красоты в ней больше, чем печали.

– «Пришел сентябрь, и вот осенняя пора меня уж гонит со двора», – процитировала я.

– Кто это написал?

– Луис Мак-Нис. Тебя она гонит со двора?

– Лет двадцать назад, пожалуй, и выгнала бы.– Мы рассмеялись, и бабушка сжала мою руку. – О, Джейн, как хорошо, что ты вернулась!

– Ты писала так часто, что я должна была приехать раньше... но никак не могла.

– Да. Конечно, не ты могла. Я понимаю. Какая я эгоистка, что продолжала настаивать.

– А те... письма, что ты писала отцу... Я о них ничего не знала, поэтому не отвечала.

– Он всегда был упрямым. – Бабушка бросила на меня встревоженный взгляд. – Не хотел тебя отпускать?

– Я сама приняла решение. Ему пришлось согласиться. Кроме того, там был Дэвид Стюарт, и отец особенно не возражал.

– Я очень боялась, что ты не решишься бросить его одного.

– Верно, – согласилась я. Нагнулась, подняла кленовый лист и принялась разглаживать его пальцами. – Верно, но с ним остался один друг.

Бабушка снова с опаской покосилась на меня:

– Друг?

Я с сомнением посмотрела на нее. Она всю жизнь отличалась нравственностью, но никогда не была ханжой.

– Линда Лансинг, – пояснила я. – Актриса. Папина любовница.

– Понятно, – протянула бабушка.

– Нет, думаю, что ты не понимаешь. Мне Линда понравилась, она будет присматривать за ним... хотя бы до тех пор, пока я не вернусь.

– Я не могу понять, почему он снова не женится?

– Возможно, потому, что он нигде подолгу не задерживается и нет времени объявить о предстоящем браке.

– Он не прав. У тебя нет шансов вырваться из-под его крыла или даже подумать о своей судьбе.

– Карьера меня волнует меньше всего.

– Сейчас каждая девушка должна сама о себе позаботиться.

Я сказала, что вполне довольна тем, как меня обеспечивает отец, но бабушка обозвала меня упрямицей, а потом спросила, не пыталась ли я подыскать себе занятие по душе?

Лет восемь я страстно мечтала поступить в цирк, чтобы ухаживать за верблюдами. Но я решила, что бабушка не оценит этот мой давний порыв, и коротко ответила, теребя несчастный лист:

– Нет, не пыталась.

– О, бедная Джейн.

– Никакая я не бедная, – вскинулась я, выгораживая отца. – У меня всего было вдоволь. – И чтобы хоть как-то смягчить свою грубость, добавила: – За исключением «Элви». «Элви» для меня много значит. Как и ты.

Бабушка молча выслушала мои признания. Я бросила смятый истерзанный лист и, подняв с земли другой, задумчиво продолжила:

– Дэвид Стюарт рассказал мне о дяде Эйлуине. Синклеру я не принесла соболезнований... но... понимаешь... понимаешь, он жил так далеко и я его почти не знала.

– Да, – бесстрастно произнесла она. – Ну что же, он сам выбрал этот путь... жить в Канаде и умереть на чужбине. Видишь ли, «Элви» для него всегда мало что значил. Моему сыну никогда не сиделось на месте. Больше всего на свете ему хотелось общаться с разными людьми. Он во всем искал разнообразия. А «Элви» мало для этого приспособлен.

– Странно... чтобы мужчина скучал в Шотландии... Ему ли здесь скучать?

– Ну, охотиться он не любил, а от рыбалки его просто тошнило. Лошади и машины – вот что было ему по душе. От скачек он был просто без ума.

Я с удивлением обнаружила, что разговор о дяде Эйлуине у нас зашел впервые. Не то чтобы мы избегали упоминаний о нем, просто раньше дядина судьба меня совершенно не трогала. Однако теперь я поняла, что совершенно ничего не знаю об этом человеке. Это показалось мне странным. Я даже никогда не видела его лица, так как бабушка, в отличие от большинства женщин ее поколения, не особенно привечала семейные фотографии. Те снимки, что у нее были, она аккуратно вставляла в альбомы, которые где-то пылились в забвении, и я никогда не видела фотографий в серебряной рамке, красующихся на крышке пианино.

– А что он был за человек? – сгорала я от любопытства. – Как выглядел?

– Так, как сейчас выглядит Синклер. Сплошное очарование... Едва он появлялся в комнате, как все девушки расцветали буквально на глазах и начинали улыбаться.

Словно предвидя мой вопрос о Сильвии, она взглянула на часы и снова превратилась в спешащую деловую женщину.

– Мне надо поскорее отдать эту капусту миссис Ламли, а то она не успеет ее приготовить к завтраку. Спасибо, что помогла собрать. И за разговор тоже спасибо.

Синклер, верный своему слову, появился к чаю. Перекусив, мы свистнули собакам и отправились в гости к Гибсонам.

Они жили в скромном доме, притулившемся у подножия холма, на северной стороне «Элви». Нам пришлось оставить остров, пересечь магистраль и, петляя по тропинке среди высокой травы и зарослей вереска, два раза преодолеть ручей, стекающий в элвинское озеро. Ручей начинался где-то высоко в горах и бежал в узкую долину, которая вместе с близлежащими холмами принадлежала моей бабушке.

В прежние дни здесь было полно охотников. Местные ребятишки выполняли роль загонщиков, а пожилые джентльмены двигались на низкорослых лошадях, но теперь охотничье угодье сдали в аренду синдикату местных бизнесменов. В августе, по субботам, он приезжали сюда поохотиться, а их родные и друзья присоединялись, чтобы половить рыбу или просто отдохнуть на природе.

У дома Гибсонов нас встретила оглушительная какофония. Отрывистый лай раздавался из двух собачьих будок. На пороге возникла встревоженная шумом миссис Гибсон. Синклер помахал ей рукой и крикнул:

– Привет!

Миссис Гибсон махнула ему в ответ и быстро юркнула за дверь.

– Пошла ставить чайник? – предположила я.

– Или предупредить Гибсона, чтобы он вставил свои зубы.

– Не очень-то любезно с твоей стороны!

– Возможно. Зато вполне реально.

Возле дома стоял старый «лендровер», и с десяток кур леггорнской породы клевали зерно у его колес. Нагнувшись, мы прошли под веревкой, на которой висело заледеневшее на морозном ветру белье, и подошли к двери. Навстречу нам снова выплыла миссис Гибсон, сияющая как начищенный медный таз, на этот раз без фартука и в белой блузке с брошью у горла.

– О, мисс Джейн! Уилл мне сказал, что вы ничуть не переменились. Я и так узнала бы вас. Мистер Синклер... я не знала, что вы приехали.

– Я взял отпуск.

– Чего же вы стоите? Заходите, Гибсон только что сел пить чай.

– Надеюсь, мы вам не помешали... – Синклер посторонился, пропуская меня вперед. Пригнув голову, я прошла на кухню, где ярко горел камин. Гибсон привстал из-за стола, заставленного пшеничными лепешками, пирогами, маслом, вареньем, чаем, молоком и сотовым медом. В комнате ощущался сильный запах трески.

– О, Гибсон, мы так некстати...

– Вовсе нет, вовсе нет... – Старик протянул руку, и я пожала его сухую грубую ладонь. Без неизменной твидовой шляпы он показался мне странным и непривычным, словно полисмен без шлема. Его лысеющую голову украшали жидкие перышки седых волос. Из всех моих знакомых в «Элви» Гибсон оказался единственным, кто по-настоящему постарел. Его глаза выцвели и слезились, а тело ссохлось, согнулось дугой, да и голос стал каким-то глухим.

– Мы слышали, что ты вернулась. – Он повернулся к Синклеру, который вошел вслед за мной в тесную натопленную комнатушку. – Рад тебя видеть, Синклер.

– Привет, Гибсон.

Миссис Гибсон засуетилась, рассаживая гостей:

– Мой старик только начал чаепитие, Синклер... присаживайся рядом с Гибсоном... он будет рад. А ты, Джейн, устраивайся здесь... тут тепло и уютно.

Я села возле огня и подумала, что скоро расплавлюсь.

– Хочешь чаю?

– Да, пожалуйста.

– Заодно перекусишь.

Она посеменила к мойке, мимоходом коснулась плеча мужа, усаживая того на место.

– Сядь, дорогой, и доешь свою треску. Джейн ничего не имеет против...

– Конечно, конечно.

Но Гибсон заверил, что наелся, и миссис Гибсон так поспешно убрала его тарелку, словно эта немудреная трапеза являлась признаком плохого тона. Синклер подвинул стул и сел напротив Гибсона, глядя на того поверх подставки для печенья. Вынув сигареты, он предложил закурить, взял себе одну и, склонившись над зажженной спичкой, бросил:

– Как жизнь?

– Неплохо... лето выдалось сухое и теплое. Я слышал, вы сегодня ходили охотиться на голубей?

Они разговорились, и я, слушая беседу молодого сильного мужчины и старика, не могла поверить, что когда-то Гибсон был единственным человеком, которого Синклер действительно уважал.

Миссис Гибсон вернулась с двумя чистыми чашками (наверное, самыми лучшими), поставила их на стол, разлила чай и предложила нам лепешки, пирожные и песочное печенье, но мы тактично от всего отказались. Присев к столу, старушка принялась расспрашивать меня об отце, а я в свою очередь поинтересовалась ее детьми, и миссис Гибсон сообщила, что Хеймиш сейчас служит в армии, а Джорджу удалось поступить в Абердинский университет на юридический факультет.

– Неужели?! – удивленно воскликнула я. – Я и не знала, что он такой умный.

– Он всегда был очень прилежным мальчиком... вечно сидел с книгами.

– Значит, ни Хеймиш, ни Джордж не пошли по стопам отца?

– Куда там! Молодежь теперь уже не та. Они не хотят горбатиться на полях в непогоду... Для них тут слишком спокойно. В наши дни мужчине здесь делать нечего, и, хотя мы поставили своих ребят на ноги, сегодня в наших краях особо не разбогатеешь. Да... В городе, на заводе или в офисе, они получают втрое больше.

– А ваш муж не возражал?

– Нет. – Она с любовью посмотрела на старика, но тот был слишком увлечен разговором с Синклером. – Нет. Он всегда говорил, что дети должны заниматься любимой работой и делать ее на совесть. Он все время поддерживал Джорджи... и потом, – прибавила она, процитировав Барри: – «Нет ничего лучше хорошего образования».

– А у вас есть их фотографии? Я хотела бы взглянуть.

Миссис Гибсон воскликнула, вспыхнув от удовольствия, сказала:

– Они висят над моей кроватью. Сейчас принесу!

Она встала и, тяжело ступая, поднялась по ступенькам. За спиной я услышала бормотание Гибсона:

– Учти, старые бочки что надо... Их строили на века. Они простоят еще не один год.

– А что птицы?

– Помни, их тоже осталось совсем мало, ведь весной я поймал только пару лисиц с лисятами.

– Коровы остались?

– Пока что держу... Вереска тоже хватает, сейчас он хорошо горит...

– Хозяйство вести тяжело?

– Пока что справляюсь.

– Бабушка говорила, что зимой вы слегли на две недели.

– Обычная простуда. Доктор дал какой-то пузырек, и я быстро встал на ноги... Не слушай женщин. Мало ли что они там болтают...

Миссис Гибсон, возвратившаяся с фотографиями, услышала слова мужа:

– Что это ты там несешь про женщин?

– Все вы мокрые курицы, – проворчал он. – Поднимаете переполох из-за какой-то ерунды...

– Это была не ерунда... Тебе стоило отлежаться, – отрезала она, передавая мне снимки, и прибавила: – Не уверена, что это была простуда... Я хотела, чтобы муж сделал рентген, но он наотрез отказался.

– Надо было послушаться, Гибсон.

– Да некогда мне заниматься такой ерундой... – буркнул старик и, давая понять, что разговор ему неприятен, передвинул свой стул, чтобы взглянуть через мое плечо на фотографии сыновей. На одной был запечатлен Хеймиш, полный достоинства капрал в форме Камероновского полка, а на другой – Джордж, явно позирующий в фотосалоне. – Джорджи в университете... миссис Гибсон сказала тебе? Уже на третьем курсе... Учится на адвоката. А помнишь, как он помогал вам строить шалаш на дереве?

– Он до сих пор цел. Ветром не сдуло, представляете?

– Джорджи, за что ни берется, все делает основательно. У парня золотые руки.

Мы еще поболтали немного, потом Синклер отодвинул стул и объявил, что нам пора возвращаться. Гибсоны пошли нас провожать. Собаки, заслышав громкие голоса, вновь залились лаем, и нам пришлось подойти к конурам и успокоить их. Это оказались две большие суки, темная и светлая. У последней была мягкая шесть кремового окраса и темные выразительные глаза.

– Посмотри – вылитая Софи Лорен,– рассмеялась я.

– О да, – согласился Гибсон. – Настоящая красотка. Сейчас у нее течка, поэтому завтра я поведу ее к Бремеру, у него хороший кобель. Может быть, она подарит нам щенков.

Синклер поднял брови:

– Вы отправляетесь утром? В какое время?

– Примерно в девять.

– А какой ожидается прогноз погоды? Не знаете, что за день будет завтра?

– Сегодня вечером обещали сильный ветер, он-то и прогонит все тучи. Выходные будут как на заказ.

Синклер улыбнулся мне:

– Что скажешь?

Я играла с собакой и не слышала, о чем они говорят.

– А?

– Завтра утром Гибсон поедет к Бремеру. Он может подкинуть нас, а домой мы вернемся через Лайриг-Гру... – Синклер снова повернулся к старику: – Вы сможете в шесть вечера забрать нас в Ротемурчусе?

– О да, пара пустяков. В котором часу, говоришь?

Синклер задумался, что-то прикидывая в уме.

– Шесть? Мы должны вернуться к тому времени. – Он перевел взгляд на меня: – Ну, что скажешь, Джейн?

Я никогда не была в Лайриг-Гру. Помню, каждое лето кто-нибудь из «Элви» отправлялся в те края, и мне ужасно туда хотелось, но меня никогда не брали, считая, что у маленькой девочки Джейн слишком слабые ноги. Но теперь...

Я подняла голову к небу. Утренние тучи так и не рассеялись, но сейчас, когда день клонился к вечеру, они превратились в легкую дымку.

– Завтра правда будет хороший день?

– О да, и очень теплый.

Мнение Гибсона всегда много значило для меня.

– Я охотно пойду с тобой. Ужасно хочется.

– В таком случае решено. В девять собираемся.

– Я заеду за вами, – заверил нас Гибсон.

Мы поблагодарили хозяев за чай, спустились с холма по размокшей дороге и побрели обратно в «Элви». В сыром осеннем воздухе тяжело дышалось, а от желтых берез мне вдруг стало тоскливо. Я так хотела, чтобы ничего не менялось... хотела, чтобы «Элви» всегда оставался таким, каким я его запомнила, но встреча с постаревшим Гибсоном разбила в прах все мои мечтания. Он подтвердил, что болел. Однажды он умрет. От мысли о смерти, от холода и от вида увядающей природы я невольно вздрогнула.

– Замерзла? – встревожился Синклер.

– Ничего страшного. День оказался слишком долгим.

– Ты точно хочешь завтра идти? Будет тяжело.

– Да, конечно, – зевнула я. – Надо попросить, чтобы миссис Ламли приготовила бутерброды.

Мы вышли из березовой рощи и с северной стороны увидели наш дом, грозно маячивший на горизонте. В голубых сумерках где-то вдали сверкнуло и погасло желтое марево. Я решила, что перед ужином приму горячую ванну, немного вздремну, и тогда дрожь и хандра пройдут сами собой.

Глава 6

Я оказалась права. Под тихий плеск озера за окном я задремала. Было еще слишком рано, поэтому я взяла из шкафа грелку, наполнила ее горячей водой и пролежала целый час в темноте, вслушиваясь в тоскливые крики диких гусей.

Ближе к вечеру занялась собой. Решив, что возвращение в родной дом – это все-таки событие, я соорудила высокую прическу и, как могла, навела красоту. Закончив макияж, достала из шкафа свой единственный вечерний туалет – золотисто-черное кимоно из тяжелого шелка, расшитое золотыми лягушками, на которое отец наткнулся в одном сомнительном китайском магазине на задворках Сан-Франциско и купил, не устояв перед искушением.

В нем я казалась восточной принцессой крови. Нацепив длинные серьги и надушившись, я спустилась в гостиную. Там никого еще не было, и меня это очень устраивало. Час назад, лежа в кровати, я разработала небольшой план и теперь взялась за его осуществление.

Просторная комната, уже готовая к вечернему приему, казалась театральной сценой. Бархатные шторы были тщательно задернуты, подушки взбиты, журналы аккуратно сложены, а камин разожжен. Свет двух ламп и отблески огня в камине отражались на медной решетке, ящике с углем и любовно отполированной поверхности мебели. Повсюду благоухали цветы и стояли пепельницы, а на маленькой буфетной стойке расположились целая батарея бутылок с бокалами, ведерко для льда и блюдце с орехами.

Рядом с камином красовался искусно отделанный резной шкаф. Верхнюю его часть составляли застекленные книжные полки, а нижнюю – три ряда ящиков. Я подошла к шкафу, обогнув стойку с напитками, и села на корточки, чтобы открыть нижний ящик. Но не тут-то было! Одна из ручек оказалась сломанной, и тяжелый ящик никак не хотел выдвигаться. Сражаясь с ящиком, я услышала, как дверь комнаты отворилась и кто-то вошел. Оказавшись в дурацком положении, я тихо выругалась и только хотела вскочить на ноги, как за моей спиной раздалось:

– Добрый вечер.

Это был Дэвид Стюарт. Обернувшись, я с удивлением отметила, что темно-синий сюртук ему очень к лицу.

Я была настолько поражена, что бестактно брякнула:

– А я совсем забыла, что вы придете на ужин.

– Боюсь, я слишком рано. Вокруг не было ни души, вот я и решил зайти в дом. Что вы делаете? Ищите сережку или играете в прятки?

– Ни то ни другое. Я пытаюсь заглянуть в этот ящик.

– Зачем?

– Раньше там хранились альбомы с фотографиями. Судя по всему, они все еще там.

– Разрешите, я помогу.

Я покорно посторонилась. Он присел, потянул на себя обе ручки и легко выдвинул ящик.

– У других всегда ловко получается, – пробурчала я.

– Вы не их ищете?

– Совершенно верно. – Они лежали на месте – три толстых тяжеленных альбома, распухшие от множества фотографий.

– Вы собираетесь надолго погрузиться в ностальгию? На эти талмуды уйдет весь вечер.

– Разумеется, нет. Мне просто хотелось взглянуть на отца Синклера... Наверное, здесь должна храниться его свадебная фотография.

Дэвид немного помолчал, потом сухо поинтересовался:

– Откуда такой внезапный интерес к Эйлуину Бейли?

– Может, это прозвучит смешно, но я не видела ни одной его фотографии. Понимаете, бабушка никогда не выставляла снимки напоказ. Мне кажется, в ее комнате их тоже нет... Впрочем, не помню. Странно, правда?

– Не совсем. Вашу бабушку можно понять.

Я решила быть с ним откровенной до конца.

– Мы с ней сегодня говорили о дяде. Бабушка призналась, что он страшно похож на Синклера. По ее словам, дядя был настолько неотразим, что, когда он входил в комнату, женщины падали к его ногам, как перезревшие груши. В детстве я о нем почти не думала... Просто он был для меня отцом Синклера в далекой Канаде, но... сама не знаю почему, вдруг захотелось взглянуть на его лицо.

Взяв первый альбом, я раскрыла его, там хранились фотографии десятилетней давности, поэтому я положила его обратно и вытащила тот, что лежал на дне. Его украшал изысканный кожаный переплет, а все потемневшие от времени снимки были расположены в строго хронологическом порядке и подписаны белой краской.

Я стала медленно переворачивать страницы. Отряды охотников... люди, отдыхающие на природе... студийные снимки на фоне аляповатых декораций и пальм в кадках... девочка в нарядном платье... а в малышке, нарядившейся цыганкой, я узнала собственную мать.

Наконец нашлась свадебная фотография.

– Вот она! – воскликнула я. На карточке были запечатлены бабушка, очень величественная в бархатном тюрбане и длиннющем платье, моя мать, смеющаяся так искренне, как умеют смеяться люди, решившие повеселиться до упаду; мой отец, молодой и стройный, чисто выбритый, но с выражением муки на лице (наверное, воротничок ему страшно жал); незнакомая девушка, очевидно подружка невесты; Сильвия и Эйлуин, с юными, полными детской непосредственности лицами. Сильвия слегка надула и без того пухлые губы, а Эйлуин заговорщицки улыбался в камеру, в его полуприкрытых глазах читалось, что в более смешную ситуацию он еще не попадал.

– Ну что? – не выдержал наконец Дэвид.

– Бабушка была права... он очень похож на Синклера... только волосы покороче и рост пониже. А Сильвия... Мне не нравится Сильвия, – бросила мужа, не прожив с ним и года. Вы знаете это?

– Да, знаю.

– Вот почему Синклер всегда оставался в «Элви». Что вы делаете?

Дэвид пошарил в глубине ящика и извлек несколько фотографий в тяжелых рамках.

– Вот они!

– Что это? – Я отложила альбом, который все еще держала в руках.

– Еще одна свадьба, – пояснил Дэвид, перебирая фотографии. – По-моему, они принадлежат вашей бабушке.

Эйлуин мгновенно был забыт.

– О, дайте скорее!

Теперь мы перенеслись в годы Первой мировой войны, эпоху узких юбок и огромных шляп. Я увидела группу людей, сидящих на стульях с высокими спинками. Мужчины в визитках с тесными воротниками и подчеркнуто торжественными лицами. Бабушка на фотографии предстала юной невестой с пышной грудью, прикрытой тонкими кружевами. На лице ее мужа, такого же молодого, была написана такая радость, которую не могли скрыть ни строгий костюм, ни гусарские усы.

– Он кажется таким счастливым, – заметила я.

– Думаю, таким он и был.

– А это кто? Пожилой мужчина с усами и в шотландской юбке?

Дэвид заглянул мне через плечо.

– Кажется, отец жениха. Разве он не великолепен?

– Что это был за человек?

– Забавный тип. Он называл себя Бейли из Кернихолла. Их семья жила здесь с незапамятных времен. Рассказывают, он любил изображать из себя важную персону, не имея за душой ни пенса.

– А это отец моей бабушки? – спросила я, взяв в руки очередную фотографию.

– Сейчас солидный джентльмен? Ну, это другого поля ягода. Он стал биржевым маклером в Эдинбурге, сделал кучу денег и умер богатым человеком. – И прибавил тоном делового человека: – Ваша бабушка в то время была совсем ребенком.

– Вы хотите сказать, что она стала наследницей?

– Да, разумеется.

Я перевела взгляд на фотографии, где были запечатлены торжественные лица моих предков, людей, которым я обязана жизнью, всеми своими талантами и недостатками, смешным лицом и веснушками, а также рыжими волосами.

– Я никогда не слышала о Кернихолле.

– Вы и не могли слышать. Он давным-давно пришел в совершенный упадок и был снесен.

– Значит, моя бабушка никогда не жила там?

– Думаю, что года два они с мистером Бейли провели там, находясь в крайнем стеснении. Но когда ее муж умер, она перебралась в эту часть света, купила «Элви» и здесь воспитала детей.

– Значит... – Я осеклась. Я особенно не задумывалась над этим, считая бабушкиного мужа человеком пусть не очень богатым, но вполне состоятельным. Выходит, я ошибалась. «Элви» и все, что с ним связано, досталось бабушке по наследству, принадлежало исключительно ей. Получается, отец Эйлуина здесь совсем ни при чем.

Дэвид, внимательно следивший за моей реакцией, осторожно переспросил:

– Значит?..

– Ничего не значит... – смущенно ответила я. Все разговоры о деньгах вызывали у меня чувство дискомфорта, эту черту характера я унаследовала от отца. – Интересно, откуда вы все это знаете? – перевела я разговор на другую тему.

– Я веду дела семьи.

– Понятно.

Он закрыл альбом и предложил:

– Давайте вернем их на место...

– Да, конечно. О, Дэвид... я бы не хотела, чтобы бабушка узнала о моих расспросах.

– Я не пророню ни слова.

Мы засунули книги и фотографии обратно в ящик и задвинули его. Я выскочила из-за стойки и поспешно отошла к камину, нервно достала сигарету и прикурила от щепки. Выпрямившись, я заметила, что Дэвид как-то странно смотрит на меня. Его слова были как гром среди ясного неба:

– Вы очень красивая. Шотландия пошла вам на пользу.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила я, как делают все благовоспитанные американские девушки, когда в их адрес раздаются комплименты. (Англичанки в этом случае зудят: «О, я выгляжу ужасно!», «Как вы так можете говорить, когда на мне такое страшное платье?» Мне кажется, что подобное лицемерие у любого отобьет охоту говорить приятные слова.)

В следующую минуту, от смущения почувствовав, будто почва уходит у меня из-под ног, я вызвалась приготовить ему напиток, но Дэвид заявил, что в Шотландии напитки не готовят, а разливают.

– Только не мартини, – возразила я. – Мартини не разливают, пока не смешают. Скажете, нет?

– Ваша правда. Хотите мартини?

Я засомневалась:

– А вы сможете его приготовить?

– Мне хотелось бы так думать.

– Мой отец уверяет, что в Великобритании только два человека способны сделать настоящий мартини, и он один из них.

– Ну, тогда я второй. – Дэвид отошел к стойке и загремел бутылками, ведерком со льдом и щипчиками для лимона. – Чем вы занимались сегодня? – донеслось до меня.

Я рассказала ему все как было, упустив разве что свои размышления в кровати, и в свою очередь предложила:

– Попробуйте угадать, что мы наметили на завтра?

– Нет, не угадаю. Скажите.

– Мы с Синклером пойдем пешком до Лайриг-Гру!

– Это что, правда? – изумился он.

– Да, конечно. Гибсон довезет нас до Бремера, а вечером встретит у Ротемурчуса.

– А если испортится погода?

– Гибсон уверяет, что погода будет отличная. Он говорит, что ветер разгонит тучи и будет очень жарко. – Я залюбовалась загорелыми руками Дэвида, мелькавшими, как у профессионального фокусника, аккуратно подстриженными волосами и широкими плечами под синим бархатным сюртуком. – Вы могли бы составить нам компанию!

Дэвид пересек комнату, сжимая в ладонях широкие бокалы, в которых плескался темно-золотистый напиток со льдом.

– Я больше всего на свете хотел бы отправиться с вами, но завтра буду занят весь день.

Я со вздохом взяла у него бокал.

– Может, как-нибудь в другой раз?

– Да, возможно.

Мы улыбнулись друг другу, подняли бокалы и выпили. Мартини оказался восхитительным, холодным и вместе с тем обжигающим как огонь.

– М-м-м, я непременно напишу отцу, что встретила второго эксперта по мартини, – посулила я. Затем, внезапно вспомнив, как недавно продрогла, добавила: – Дэвид, мне нужна кое-какая одежда...

Он невозмутимо воспринял то, что я резко перескочила на другую тему, и деловито осведомился:

– Что за одежда?

– Настоящая шотландская теплая одежда. У меня остались деньги, которые дал отец, но они в долларах. Вы не могли бы их обменять?

– Это нетрудно, но куда вы собираетесь отправиться? Кепл-Бридж – это вам не французский бутик.

– Я не хочу ничего модного. Мне бы что-нибудь потеплее.

– В таком случае все очень просто. Когда вы хотите прогуляться по магазинам?

– В субботу.

– Вы справитесь с машиной бабушки?

– Я могу ее взять, но не имею права. У меня нет британского разрешения... да это ерунда, я доберусь автобусом.

– Договорились. Тогда приходите ко мне прямо в офис... я объясню, как его найти. Там я передам вам деньги, и вы купите то, что хотите. А если у вас нет других планов, угощу ленчем.

– Да ну? – радостно воскликнула я, никак не ожидая такого поворота. – Где?

Он задумчиво почесал затылок.

– Выбор невелик. Либо в «Кримонд армс», либо у меня. Но только по субботам домработница не приходит.

– Я умею готовить. Купите продукты, а я что-нибудь соображу. Мне страшно хочется взглянуть, где вы обитаете.

– Ничего выдающегося вы там не увидите, уверяю вас.

Но я с ним не согласилась. У меня давно выработалась такая теория, что узнать человека по-настоящему можно только тогда, когда побываешь в его квартире, посмотришь, что он читает и какие картины висят в комнате. Даже то, как расставлена мебель, может сказать о многом. Во время пребывания в Калифорнии и полета над Атлантикой Дэвид казался мне милым и добрым человеком, но то была принятая норма поведения на людях. Вот и сейчас он помог мне с фотографиями и ответил на все мои вопросы, проявил большую выдержку и даже пригласил к себе на ленч. К своему удивлению, я постоянно открывала в нем новые стороны, и мне очень хотелось думать, что он ко мне относится так же.

К концу ужина я почувствовала себя совершенно разбитой. То ли сказалась усталость, то ли разница во времени или что-то еще, но, сославшись на то, что завтра предстоит трудный день, я попрощалась со всеми и отправилась спать.

Спустя некоторое время я очнулась от глубокого забытья. За окном выл ветер, предсказанный Гибсоном. Он продувал насквозь наш громадный дом и гнал по озеру небольшие волны, разбивающиеся о причал. За шумом ветра и плеском воды в озере я едва расслышала чьи-то голоса.

Протянув руку за часами, я увидела, что еще нет двенадцати, и снова прислушалась. Голоса теперь раздались совсем близко, и я поняла, что это бабушка разговаривает с Синклером. Похоже, обходя дом с собаками, перед тем как запереть дверь на ночь, они остановились на лужайке под моим окном.

– ...здорово состарился, – прозвучал раздраженный голос Синклера.

– Да... ничего не поделаешь.

– Отправь его на пенсию! Найми кого-нибудь другого.

– Но куда они пойдут? Их сыновья не спешат жениться, чтобы взять родителей к себе. В конце концов, он прожил тут почти пятьдесят лет – столько же, сколько и я. Да без работы он умрет через два месяца!

Я с горечью поняла, что они решают судьбу Гибсона.

– Но он больше не способен выполнять свою работу.

– С чего ты взял?

– Слепому ясно. Его время прошло.

– Лично мне кажется, что Гибсон прекрасно с ней справляется. Никто от него не требует, чтобы он как сумасшедший носился с охотниками по полям и лесам. Синдикат...

– Кстати, о синдикате, – оборвал ее Синклер. – Крайне непрактично отдавать отличный участок двум-трем бизнесменам из Кепл-Бридж. Денег, что они тебе платят, не хватает даже на содержание Гибсонов.

– Эти два-три бизнесмена, Синклер, к твоему сведению, мои друзья.

– Это не относится к делу. У меня складывается впечатление, будто мы заведуем каким-то благотворительным учреждением.

Последовала продолжительная пауза, и затем бабушка холодно поправила его:

– Каким-то благотворительным учреждением заведую я.

От ее ледяного тона я бы онемела, но Синклер остался невозмутим, очевидно благодаря напускной смелости и выпитому после ужина коньяку.

– Тогда немедленно прекрати это, – парировал он. – Отправь Гибсона на пенсию и продай угодье или, по крайней мере, сдай тем, кто прилично заплатит!

– Я уже сказала тебе...

Голоса стихли. Они отошли в сторону, о чем-то переговариваясь, повернули за угол, и больше я не могла разобрать ни слова. Я словно окаменела, замерев в кровати, горько сожалея о том, что слышала вещи, явно не предназначенные для моих ушей. Мне было неприятно, что они ссорятся, но хуже всего было то, что они ссорились из-за Гибсона.

Гибсон... Для меня этот смелый, не ведающий усталости человек был источником местного фольклора и житейской мудрости. В моей памяти он остался бесконечно терпеливым человеком, который учил Синклера стрелять и выслеживать дичь, отвечал на все наши бесчисленные детские вопросы, позволял таскаться за собой по пятам. Что до миссис Гибсон, то она всегда баловала и ласкала нас, дарила сладости и кормила горячими лепешками, с которых капало свежее крестьянское масло.

Нет, прошлое с настоящим примирить невозможно – как можно сравнить Гибсона, запечатлевшегося в моей памяти, и виденного сегодня старика?! Страшнее всего было то, что мой двоюродный брат так пренебрежительно отзывался о нем. Подумать только, мой кумир хотел избавиться от пожилого человека, словно это был старый паршивый пес, которого пора усыпить.

Глава 7

Я проснулась внезапно, словно в моем подсознании резко зазвенел будильник. Светало. Я зашевелилась, открыла глаза и увидела, что надо мной навис мужчина, который насмешливо рассматривает меня. Я вскрикнула от ужаса, с бешено колотящимся сердцем подскочила и тут же вздохнула от облегчения. Оказалось, это Синклер пришел, чтобы разбудить меня.

– Уже восемь, – сообщил он. – Через час отъезжаем.

Я протерла глаза, прогоняя остатки сна, и понемногу успокоилась.

– Меня так еще никто не пугал!

– Извини. Я не подумал... я просто хотел разбудить тебя.

Я снова посмотрела на него, уже не испытывая никакого страха. Обожаемый двоюродный брат, скрестив руки на груди, немного насмешливо изучал меня. На нем была шотландская юбка и большой мохнатый пуловер, а на шее болтался платок. От аккуратно причесанных волос Синклера восхитительно пахло туалетной водой.

Я встала на колени и высунулась в окно, чтобы взглянуть на небо. Выдался идеальный день – солнечный, прохладный и безоблачный.

– Гибсон был прав, – восхитилась я.

– Точно. Он всегда прав. Ты слышала, как ночью выл ветер? Ударили заморозки, значит, листья скоро опадут.

По озеру, в котором отражалось ослепительно голубое небо, катились белые буруны, а горы, покрытые зарослями вереска, больше не были укутаны дымкой, теперь они стали словно ближе и родней. В кристально прозрачном воздухе можно было разглядеть каждую скалу, каждую трещину, каждый уступ, ведущий к вершине.

В такой день хотелось петь и смеяться. Все ночные страхи растаяли вместе с темнотой. Да, я узнала то, что мне непозволительно было знать. Но в такое чудесное утро минувший день уже воспринимался по-другому, ведь я могла ошибиться... что-то не так понять. Все-таки я не расслышала ни начала их разговора, ни его конца... как можно делать какие-то выводы на основании неполных фактов?

У меня словно камень с души свалился, и я почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Выскочив из кровати, я в одной ночной рубашке бросилась к гардеробу, а Синклер, успешно выполнив свою миссию, спустился к завтраку.

Завтракали мы на кухне, где было уютно и тепло от горячей плиты. Миссис Ламли подала нам жареные сосиски. Я съела целых четыре и выпила две большие чашки кофе. Наевшись, мы отыскали старый рюкзак и принялись набивать его бутербродами, шоколадом, яблоками и сыром.

– Термос взять не хотите? – предложила миссис Ламли.

– Нет, – отказался Синклер, дожевывая тост с мармеладом. – Положи лучше пару пластиковых чашек. Мы попьем из реки.

За воротами послышался гудок, и через минуту на заднем крыльце возник Гибсон, облаченный в мешковатый твидовый пиджак, огромные бриджи и гетры, обтягивавшие его тощие икры. На голове старика красовалась старая твидовая шляпа.

– Вы готовы? – спросил он, видимо удивившись, что мы собрались так рано.

Но мы его уже ждали. Подхватив непромокаемые анораки[1] и рюкзак с припасами, мы попрощались с миссис Ламли и вышли навстречу восхитительному утру. Морозный воздух проникал глубоко в легкие, и у меня возникло такое ощущение, будто я вот-вот оторвусь от земли и полечу.

– Как здорово, нам так повезло! – воскликнула я внезапно охрипшим голосом. – Погода как на заказ.

– То, что надо, – скупо и выразительно, чисто в шотландском духе, заметил Гибсон.

Мы сели в его «лендровер». Спереди вполне можно было уместиться втроем, но я заметила, как нервничает собака Гибсона, и решила составить ей компанию. Сначала бедняжка вертелась и жалобно скулила, но потом привыкла к неровному ходу машины и вскоре заснула, положив голову на мой ботинок.

Гибсон решил ехать в Бремер через Томинтул. Мы миновали горы и спустились в залитую солнцем золотистую долину, где протекала глубокая прозрачная река Ди, петляющая среди полей, фермерских угодий и густых сосновых рощ. Вдали показался Бремер. Проехав еще мили три, мы увидели мост, ведущий к Мар-Лодж.

Машина остановилась, и все вылезли. Собака радостно забегала вокруг, а Гибсон отправился в сторожку за ключами, чтобы отпереть ворота лесного хозяйства. Всей компанией мы направились в бар, где Гибсон и Синклер заказали по кружке пива, а я, пригубив стакан сидра, возбужденно спросила:

– Нам еще далеко?

– Миль пять, – прикинул Гибсон. – Но дорога тут паршивая, и тебе лучше пересесть к нам.

Оставив собаку на заднем сиденье, я устроилась между мужчинами. Дорога, которую и дорогой-то нельзя было назвать, превратилась в глубокую колею, разбитую гусеницами тракторов. Нам стали попадаться лесники и рабочие, орудующие неподъемными цепными пилами. Мы делали им знаки, и они убирали свои грузовики с дороги, чтобы мы могли проехать. Воздух был напоен пьянящим ароматом сосны. Когда мы наконец подъехали к домику, где обычно останавливаются идущие на штурм горных вершин, и, с трудом переставляя затекшие ноги, выбрались из «лендровера», нас встретила первозданная тишина. Домик окружали лишь горы, лес и болота, и только отдаленное журчание ручья да скрип мачтовых сосен нарушали безмолвие.

– Я буду ждать вас у Лок-Морлик, – пообещал Гибсон. – Как вы думаете, к шести уложитесь?

– Если не уложимся, подождите нас. А если к ночи не явимся, звоните в службу спасения, – ухмыльнулся Синклер. – С тропы сходить мы не собираемся, так что все пойдет как по маслу.

– Смотри не подверни ногу, – предупредил меня Гибсон. – Счастливого вам пути.

Мы тоже пожелали ему всего хорошего и постояли, проводив взглядами удаляющуюся машину, пока она не исчезла из виду. Но вот и звук двигателя растаял в лесной тиши. Я посмотрела ввысь и уже в который раз подумала, что нигде, кроме Шотландии, не видела такого неба. Оно уходило куда-то в бесконечность. Высоко над нами пролетела пара кроншнепов, а вдали послышалось едва различимое блеяние овец. Синклер улыбнулся и протянул мне руку:

– Идем?

Мы двинулись в путь. Синклер шел впереди, я следом. Тропинка, пролегавшая среди густого тростника и заводей, привела нас к одиноко стоящей овцеводческой ферме с деревянными загонами. Когда мы проходили мимо, неожиданно выскочила собака и залаяла на нас, но, заметив, что мы не обращаем на нее внимания, вернулась в будку и замолчала. Время от времени нам попадались целые поляны с пасущимися овцами, колокольчики на шеях которых раскачивались от ветра, непроходимые заросли чертополоха, рощи с жужжащими над вереском плечами. Солнце уже стояло в зените, так что нам пришлось снять свитеры и подвязаться ими. Теперь тропа взяла круто вверх, и мы несколько раз перелезали через поваленные деревья. Синклер, продолжавший вести меня, стал насвистывать смутно знакомую мелодию, и я вспомнила, что она называется «Свадьба Мэри». Мы принялись мурлыкать вместе, как когда-то пели, собравшись после чая в гостиной, а бабушка аккомпанировала маленьким внукам на пианино.

Весело шагаем по дороге,

Как легко несут нас ноги.

Взявшись за руки, идем

Мы на свадьбу к Мэри в дом!

Вскоре мы подошли к водопаду, брызги которого оказались не бурыми, а зелеными, как дорогой китайский нефрит. Бурные потоки низвергались с высоты двадцати футов в котлообразный провал. Мы остановились на середине моста, любуясь слепящей от отражающегося яркого солнца водой, падавшей в кипящий от брызг бассейн, над которым повисла сверкающая радуга. От этой прекрасной картины дух захватывало. Чтобы Синклер расслышал меня за шумом водопада, я крикнула как можно громче:

– Откуда такой цвет? Почему он не коричневый?

Синклер пояснил, что ручей берет начало в известковых горах, а в долине он течет по торфяникам. Я так бы и стояла, наслаждаясь восхитительным зрелищем, но Синклер напомнил, что времени у нас в обрез, и мы двинулись дальше.

Для поднятия духа мы принялись перепевать друг друга, вспоминая слова старых песен, и с грехом пополам одолели «Дорогу на острова», «Домой на запад» и «Пойдем с нами». Под последнюю очень хорошо получалось маршировать, но тропа пошла резко вверх, и нам пришлось взбираться на уступ крутой горы, а когда дышать совсем тяжело, уже не до пения. Вся местность была усеяна старыми извилистыми корнями вереска, и с каждым шагом мы по щиколотку проваливались в болотистую грязь. Заломило спину, и я почувствовала, что начинаю задыхаться. Чтобы хоть как-то отвлечься, я считала шаги до самой дальней вершины, но за ней оказывалась вторая... третья. Я совсем пала духом, но в тот момент, когда уже совсем распрощалась с надеждой выбраться из леса, перед нами возникла черная отвесная скала высотой в тысячу футов, с рядом острых зубьев, устремленных в голубое небо. У ее подножия лежала узкая темная долина.

Я остановилась, указав пальцем на скалу:

– Синклер, что это?

– Пик Дьявола, – пояснил он. Когда мы присели, он развернул карту и стал называть окружающие нас горные вершины: – Бен-Вроттан, Керн-Тул, Бен-Мардуи и длинная каменистая гряда, ведущая к Кернгорму.

– А эта долина?

– Глен-Ди.

– А тот ручей?

– Тот ручей, как ты изящно выразилась, и есть наша самая полноводная река Ди. Здесь ее истоки.

Я не удержалась от удивленного возгласа, ибо в моем представлении величественная река, которую мы видели утром, никак не увязывалась с этим едва заметным жалким ручейком.

Подкрепившись шоколадом, мы встали и побрели дальше, но теперь наш путь лежал прямо к Лайриг-Гру. Вытоптанная тропинка петляла среди островов жухлой травы, уходя вверх, туда, где на горизонте горы сходились с небом. С каждым шагом мы приближались к грозному пику Дьявола, но скоро и он остался позади. Царило полное безмолвие. Мы остались совершенно одни. Ни единого живого существа вокруг – ни кроликов, ни зайцев, ни оленей, ни куропаток! Даже на небе не видно птиц. Ничто не нарушало торжественную тишину. Ни шороха, ни всплеска, только звуки наших шагов да посвистывание Синклера.

У подножия одной горы я разглядела дом, сложенный из серого камня, стоящий на противоположном берегу реки, и полюбопытствовала:

– Что это?

– Там останавливаются путники, которых застигла непогода.

– Как у нас со временем?

– Укладываемся.

Пройдя еще метров сто, я взмолилась:

– Мне хочется есть.

Синклер обернулся и заверил:

– В домике остановимся и перекусим.

Через полчаса мы решили сделать короткий привал и упали на густую траву. Синклер сунул под шею свитер, а я положила голову ему на живот. Я смотрела на безоблачное голубое небо и думала о странности отношений между близкими родственниками. Временами мы были очень близки, как брат и сестра, но порой нас что-то смущало. Я находила объяснение в том, что мы давно уже не дети... что Синклер мне ужасно нравится. И все же какое-то инстинктивное чувство сдерживало меня, будто в глубине сознания иногда звенел колокольчик, предупреждающий об опасности...

Какая-то мошка села мне на лицо, я махнула рукой, но она, отлетев, снова спикировала на меня.

– Черт!

– Ты чего ругаешься? – сонно пробормотал Синклер.

– Муха.

– Где?

– У меня на носу.

Тонкие сильные пальцы потянулись к моему подбородку и замерли там.

– Если мы проспим, то нас разбудит целая команда спасателей во главе с Гибсоном.

– Мы не заснем.

– Ты так уверена?

Я не ответила. Как передать то внутреннее напряжение от его прикосновения, когда меня словно ударило током? Его вызвало сексуальное желание или... страх? В моей голове понятие «страх» никак не связывалось с образом Синклера, но в подсознании всплыл подслушанный ночной разговор. От неприятного воспоминания мне снова стало не по себе. Жаль, что утром я не успела поговорить с бабушкой. По одному выражению ее лица я узнала бы всю правду. Но бабушка не вышла к завтраку, а будить ее я не решилась.

Я нервно дернулась, и Синклер напрягся:

– Что с тобой? Ты натянута как струна. Тебя что-то беспокоит? Неужели чувство вины?

– С чего ты взял?

– Почем я знаю? Может, это из-за отца.

– Из-за отца? Ты шутишь!

– Хочешь сказать, что ты жила в Калифорнии так долго лишь потому, что была совершенно счастлива в Риф-Пойнте, целыми днями расхаживая по песчаному пляжу?

– Не в этом дело. Кстати, отец в данный момент под чутким присмотром. Так что чувство вины тут ни при чем.

– Значит, здесь что-то другое. – Его пальцы скользнули по моей щеке. – Должно быть, все дело в этом страдающем от неразделенной любви адвокате.

– В ком?! – искренне удивилась я.

– В адвокате. Сама знаешь, хитрая Ранкеллур.

– Не цитируй Роберта Луиса Стивенсона, это тебе ничего не даст... и потом, я не возьму в толк, о чем ты говоришь. – Хотя я прекрасно понимала, что он имел в виду.

– О Дэвиде Стюарте, любовь моя. Только не ври, будто не заметила, что вчера весь вечер он смотрел только на тебя. За столом этот тип не сводил с тебя своих жадных глаз. Должен признаться, наблюдать за вами было одно удовольствие. Где ты отхватила такую шикарную восточную шмотку?

– В Сан-Франциско... Но ты шутишь!

– Нисколько не шучу, честное слово. Слепой бы заметил. Как тебе нравится идея стать возлюбленной старика?

– Вовсе он не старик.

– Ему, по-моему, лет тридцать пять. Зато он такой надежный, прелесть моя, – прибавил он тоном жеманной старой девы с аристократическими манерами. – Такой милый мальчик.

– Насмешник!

– Да, я такой. – И, не меняя выражение лица, Синклер выпалил: – Когда ты собираешься вернуться в Америку?

Его вопрос застал меня врасплох.

– А что?

– Просто интересно знать.

– Вероятно, через месяц.

– Как скоро. Я надеялся, ты погостишь подольше. Оставишь отца и пустишь корни на родной земле.

– Я слишком люблю отца и никогда его не брошу. А потом, чем я стану здесь заниматься?

– Пойдешь работать.

– Ты прямо как бабушка. Я не могу пойти работать, потому что у меня нет никакой квалификации.

– Можешь устроиться секретаршей.

– Не могу. Сев за машинку, я делаю кучу опечаток.

– Ты могла бы выйти замуж, – не сдавался Синклер.

– Я не знаю подходящей кандидатуры.

– А как же я?

Его пальцы, гладившие мою щеку, вдруг замерли. Я привстала и недоуменно посмотрела на него. В голубых, как небо, глазах Синклера невозможно было что-либо прочесть.

– Что ты сказал?

– Я спросил, как насчет меня. – Он протянул руку и сжал мое запястье.

– Ты это серьезно?

– Звучит как шутка? Хорошо, я говорю вполне серьезно. Что ты скажешь?

– Ну, во-первых, это почти кровосмешение.

– Ерунда.

– Но почему я? – Наш разговор начинал мне нравиться. – Ты всегда считал меня недалекой и предсказуемой и сам не раз твердил мне об этом, стало быть...

– Вспомнила! Ты теперь совсем другая. Ты превратилась в красивую девушку из рода викингов...

– Но у меня нет никаких талантов. Я не умею даже ухаживать за цветами.

– При чем здесь цветы?!

– Понимаешь, я не верю, что у тебя нет кучи поклонниц, которые сохнут по тебе и ждут не дождутся того дня, когда ты обратишься к какой-нибудь из них с просьбой стать миссис Синклер Бейли.

– Может, и ждут, – произнес он с обезоруживающим самодовольством. – Мне они нужны как собаке пятая нога.

Я обдумала его слова, и, как ни странно, они меня заинтриговали.

– А где бы мы поселились?

– В Лондоне, конечно.

– Я не хочу жить в Лондоне.

– Ты с ума сошла! Где же еще жить? Все происходит в столице.

– Мне нравится за городом.

– Будем наведываться сюда по выходным... как я сейчас. Посещать друзей.

– И чем станем заниматься?

– Да чем придется. Ходить под парусом... Ездить на скачки.

Я навострила уши:

– Скачки?

– Ты никогда не была на скачках? Это самое захватывающее зрелище на свете. – Он приподнялся на локтях, и наши глаза оказались на одном уровне. – Я убедил тебя?

– Ты забыл самую малость.

– Какую еще малость?

– Любовь.

– Любовь? – Он улыбнулся. – Но, Дженни, мы ведь любим друг друга! Всегда любили.

– Тогда было совсем другое.

– Почему другое?

– Как я смогу объяснять, если ты до сих пор сам не понял?

– Попробуй.

Я испуганно замолчала, не зная, как поступить, и понимая, что отчасти он прав. Я всегда любила Синклера. В детстве он был для меня самым главным человеком на свете, но, в кого он превратился теперь, я не знала. Чтобы кузен не догадался, о чем я думаю, я опустила голову и принялась рвать траву и бросать ее на землю. Ветер подхватил выдернутые былинки и куда-то уносил.

– Мне кажется, – с трудом выдавила я, – все дело в том, что мы оба изменились. Ты стал другим. А я фактически превратилась в американку...

– О, Дженни...

– Нет, это так. Здесь я выросла, здесь пошла в школу... но то, что у меня до сих пор британский паспорт, ничего не меняет. Точно так же, как нельзя изменить мое отношение к жизни.

– Ты говоришь загадками. Сама-то понимаешь это?

– Хорошо, пусть я говорю загадками, но не забывай, что наш разговор строится на предположениях... допустим, что... – Я осеклась.

Синклер тяжело вздохнул, словно хотел что-то сказать, но потом передумал и коротко рассмеялся:

– Мы могли бы торчать здесь, переубеждая друг друга, до захода солнца.

– Нам пора в дорогу?

– Да. Надо осилить еще, как минимум, три мили. Мы много прошли, и, к твоему сведению, вопрос не закрыт.

Я улыбнулась, а он неожиданно обнял меня за шею, притянул к себе и поцеловал прямо в губы.

Нельзя сказать, что я была застигнута врасплох, но все равно впала в панику. Не решаясь вырваться из рук Синклера, я ждала, когда он отпустит меня. Наконец он оторвал свои губы. Вскочив, я какое-то время стояла как вкопанная, затем начала медленно запихивать в рюкзак бумагу, в которую были завернуты сандвичи и красные пластиковые чашки. Наше уединение теперь пугало меня. Я представила себя и Синклера двумя крошечными муравьями, единственными живыми существами на этой огромной и безлюдной территории. Я недоумевала – не завлек ли меня сюда Синклер с целью завести этот дурацкий разговор, или же идея брака возникла в его голове по прихоти, ни с того ни с сего?

– Синклер, мы должны идти, – напомнила я. – Нам действительно пора.

Кузен задумчиво поглядел на меня, улыбнулся и бросил:

– Да. – Он встал, взял у меня рюкзак и зашагал к черневшему вдали перевалу.

Дома мы оказались поздно вечером. Последние несколько миль я уже брела как автомат, из последних сил переставляя ноги, не смея передохнуть, ведь если бы, я встала, то уже не сдвинулась бы с места. Когда мы осилили последний отрезок пути и я сквозь деревья увидела мост и «лендровер» Гибсона, поджидающий у обочины, то едва поверила своему счастью. Все тело у меня ныло, на негнущихся ногах я преодолела последние несколько ярдов, открыла дверцу и рухнула в машину. Когда я попыталась закурить, то обнаружила, что даже руки меня не слушаются.

Пока мы возвращались, спустились густые синие сумерки. На востоке, низко над землей, повис тонкий серп месяца. Я мельком увидела, как фары машины выхватили из темноты кролика, метнувшегося в укрытие. Глаза бродячей собаки сверкнули в луче света, как два огонька. Мужчины на переднем сиденье о чем-то оживленно переговаривались, а я лежала как тряпичная кукла и молчала от усталости, причем не только физической.

Ночью меня разбудил телефон. Пронзительный звонок безжалостно прервал приятный сон, и я ощутила себя рыбой, которую поймали на крючок. Я не представляла, сколько проспала, но, повернув голову, увидела, что луна стоит высоко над озером, а ее отражение дробится в черной воде, испещренной серебристыми бликами.

Звонки не смолкали. Полусонная, я выбралась из кровати и побрела на затемненную лестничную площадку. Телефон находился в библиотеке, но в коридоре, ведущем к детским комнатам, стоял параллельный аппарат, к которому я и направилась.

К тому моменту звонки давно прекратились, но спросонья я не сообразила, что к чему. В трубке звучал приятный женский голос:

– ...конечно, уверена. Утром я была у доктора, и он сказал, что нет никаких сомнений. Послушай, мне кажется, нам надо поговорить... Я все равно хотела увидеть тебя, но не могу вырваться...

С трудом ворочая мозгами, я решила, что кто-то ошибся номером или напортачила телефонистка на станции в Кепл-Бридж. К нам этот звонок явно не имел никакого отношения. Я уже собралась сказать об этом в трубку, но тут раздался мужской голос, и с меня мигом слетели остатки сна.

– Это настолько серьезно, Тереза? Подождать не может?

Синклер! Я узнала его голос.

– Конечно, серьезно... времени совсем нет... – Незнакомка была близка к истерике. – Синклер, у меня будет ребенок...

Я осторожно положила трубку на рычаг. Что-то щелкнуло, и голоса стихли. Я стояла в темноте, дрожа от нервного напряжения, потом повернулась и, замерев, прислушалась. Внизу зиял черный коридор, но из-за закрытой двери библиотеки доносился приглушенный голос Синклера.

Мои ноги заледенели. Ежась от холода, я вернулась в комнату, бесшумно прикрыла дверь и юркнула в постель. Вскоре раздался еще один телефонный звонок, свидетельствующий о конце разговора, затем я услышала тихие шаги Синклера на лестнице. Он прошел в свою комнату, какое-то время погремел там своими вещами и снова вышел в коридор. Через минуту донеслось урчание его «лотуса».

Я почувствовала, что дрожу с головы до ног. Так сильно я тряслась только в детстве, когда просыпалась от ночных кошмаров, уверенная, что в шкафу прячется привидение.

Глава 8

Когда я утром спустилась в гостиную, бабушка уже сидела за обеденным столом. Когда я поцеловала ее, она сообщила:

– Синклер уехал в Лондон.

– Откуда ты знаешь?

– Он оставил письмо в холле. – Бабушка вынула из стопки корреспонденции один листок и протянула мне. Письмо было начертано на дорогой бумаге с филигранным знаком «Элви». Почерк Синклера оказался под стать его характеру – такой же четкий и решительный.

«Я ужасно виноват перед тобой, но мне срочно нужно съездить на юг. Буду дома в понедельник вечером или во вторник утром. Береги себя, пока меня не будет, и избегай неприятностей.

С любовью Синклер».

Когда я положила на стол эту короткую записку, бабушка заметила:

– В половине первого ночи зазвонил телефон. Ты слышала?

Чтобы не смотреть в ее проницательные глаза, я отошла и налила себе кофе.

– Да, слышала.

– Я хотела взять трубку, но звонили наверняка Синклеру, и не стала подходить.

– Да... – Я вернулась к столу с полной чашкой. – Он... он часто так поступает?

– О, случается. – Бабушка принялась разбирать счета. Мне показалось, что в душе она переживает не меньше, чем я. – У Синклера очень насыщенная жизнь, и потом, эта его работа... она отнимает у него много времени. Лучше бы сидел в конторе с девяти до пяти.

– Ну конечно. – Кофе оказался горячим и крепким, и мое оцепенение немного спало. Осмелев, я добавила: – Но может, звонила его подруга?

Бабушка вскинула голову, но только пожала плечами:

– Да, не исключено.

Я положила руки на стол и с беспечным видом продолжала:

– Я думаю, у него их полным-полно. Более красивого парня в жизни не встречала. Он часто приводит девушек домой? Ты их не видела?

– Случалось, когда я бывала в Лондоне... например, если мы вместе обедали, ходили в театр или куда-нибудь еще.

– Скажи, он ни на ком не собирается жениться?

– Откуда мне знать? – Ее голос прозвучал холодно, почти отрешенно. – В Лондоне он ведет совершенно другую жизнь... Не то что здесь. «Элви» для Синклера вроде дома отдыха... он просто бездельничает. Мне кажется, он с удовольствием отдыхает от всех этих вечеринок и приемов.

– Значит, он пока ни на кого не положил глаз? Не нашел ту, которая тебе нравится?

Бабушка отложила в сторону бумаги.

– Есть одна. – Она сняла очки и задумчиво поглядела в окно – туда, где за садом искрилось голубое спокойное озеро и сияло солнце, предвещавшее еще один восхитительный осенний день. – Он встретил ее в Швейцарии, где катался на лыжах. Думаю, когда они вернулись в Лондон, то часто встречались.

– Катался на лыжах? – переспросила я. – Это ее фотографию ты мне присылала?

– Фотографию? Ну да... Это было под Новый год, в Зерманне. Кажется, она участвовала в каких-то соревнованиях, чуть ли не международных...

– Она, должно быть, хорошо катается.

– О да. Она очень знаменитая.

– Ты видела ее?

– Да. Синклер пришел с ней в «Коннот» пообедать, а я в то лето жила в Лондоне... Прелестная девушка.

Я взяла тост и принялась намазывать его маслом.

– А как ее зовут?

– Тесса Фарадей... Ты наверняка слышала о ней.

О ней я действительно слышала, только не в том смысле, в каком думала бабушка. Я посмотрела на аппетитный бутерброд и вдруг почувствовала, что меня тошнит.

После завтрака я поднялась к себе, достала папку с фотографиями и вытащила ту, о которой упоминала бабушка. На этом снимке Синклер стоит в обнимку с хорошенькой спутницей, которую я спрятала, прикрыв другими фотографиями.

Но теперь меня интересовала только Тереза. Я увидела смеющуюся стройную девушку с темными глазами и пышными волосами, перехваченными повязкой. В маленьких ушках сверкали массивные золотые кольца. Ей очень шел бархатный брючный костюм, украшенный вышивкой. Тереза доверчиво прижималась к Синклеру. Они буквально утопали в разноцветном конфетти и серпантине. Судя по фотографии, девушка была без ума от Синклера, и, когда я вспоминала несчастный голос в телефонной трубке, мне стало страшно за нее.

Тот факт, что Синклер помчался на юг, вероятнее всего к Терезе, по идее, должен был меня успокоить, но этого не произошло. Кузен уехал так поспешно, не поставив в известность ни бабушку, ни меня... Невольно я вспомнила, как цинично он отозвался о Гибсоне, когда обсуждали с бабушкой судьбу старого егеря, и все же я тогда подсознательно искала предлог для оправдания Синклера.

Но теперь ситуация усложнилась, и я была обязана взглянуть правде в лицо. Сознание сразу подсказало нужное слово – «безжалостный». К простым людям Синклер относится без всякой жалости, но, переживая за бедную незнакомую девушку, я очень надеялась, что он хотя бы сейчас проявит сострадание.

Мои невеселые размышления прервал раздавшийся из холла голос бабушки:

– Джейн!

Я поспешно закрыла папку, положила ее на туалетный столик и выскочила на лестничную площадку.

– Да?

– Какие у тебя на сегодня планы?

Спустившись на несколько ступенек вниз, я ответила:

– Хочу прогуляться по магазинам. Если не куплю свитер, то умру от холода.

– А куда ты собираешься пойти?

– В Кепл-Бридж.

– Дорогая, в Кепл-Бридж ты ничего не купишь.

– Думаю, какой-нибудь свитер там найдется.

– Мне надо ехать в Инвернесс на заседание правления больницы. Могу захватить тебя с собой.

– Не беспокойся, Дэвид Стюарт поможет мне. Я отдала ему отцовские доллары, чтобы он их обменял. Потом, он обещал угостить меня ленчем.

– О, очень мило с его стороны... но как ты доберешься до Кепл-Бридж?

– Сяду на автобус. Миссис Ламли говорит, что он останавливается у нас каждый час.

– Ну, как знаешь, – с сомнением в голосе сдалась бабушка. Опершись одной рукой о перила, она сняла очки и внимательно взглянула на меня из-под нахмуренных тонко изогнутых бровей. – У тебя усталый вид, Джейн. Вчерашний поход да еще перелет явно сказались на тебе.

– Не совсем. Поход мне понравился.

– Я должна была попросить Синклера, чтобы он отложил его на денек-другой.

– Но день выдался такой чудесный!

– Пожалуй, ты права... Постой, за завтраком ты почти ничего не ела!

– Утром я всегда мало ем, честное слово.

– Не отказывайся от угощения Дэвида... – Бабушка повернулась к двери, но внезапно остановилась и спросила: – Джейн, коли ты собралась за покупками, давай я их оплачу? Тебе и в самом деле надо приобрести что-то теплое.

Я не могла удержаться, чтобы не подтрунить над верной себе бабушкой:

– А чем тебе не нравится тот плащ, который на мне?

– Знаешь, в нем ты вылитая сирота.

– За десять лет, что я его ношу, мне никто ничего подобного не говорил.

– Ты все больше и больше походишь на отца, – вздохнула бабушка. Она подошла к письменному столу и выписала чек. Боже, да на эту сумму при желании можно было купить не то что свитер, а меховое манто с собольим воротником!

Стоя на залитой ярким солнцем остановке в ожидании автобуса, идущего до Кепл-Бридж, я не могла припомнить более светлого, свежего и полного сочных красок дня. Ночью прошел дождь, и теперь все вокруг сияло чистотой, даже мокрый асфальт отражал голубое небо. Живые изгороди сверкали ярко-красными ягодами шиповника, отовсюду выглядывал золотистый папоротник, а листья деревьев играли всевозможными тонами и расцветками, от пурпурных до светло-желтых. Северный ветер, пьянящий сильнее охлажденного вина, принес с собой прохладу и сладковатый запах, а также ранние заморозки, предвестники первого снега и скорой зимы.

Вскоре из-за поворота показался автобус, остановился около меня, и я вошла внутрь. Салон был набит сельскими жителями, направлявшимися после трудовой недели в Кепл-Бридж за покупками. Единственное свободное место нашлось рядом с толстухой в голубой фетровой шляпе и с корзиной на коленях. Женщина оказалась такой огромной, что я с трудом примостилась на краешке сиденья, рискуя свалиться при очередном повороте автобуса.

До Кепл-Бридж ехать было пять миль, и эту дорогу я знала как свои пять пальцев. Я исходила и исколесила ее на велосипеде и бабушкиной машине вдоль и поперек и без труда узнавала знакомые места, мгновенно вспоминая тех, кто жил в придорожных домах... миссис Дарджи и мистер Томпсон, миссис Уилли Мак-Кри. Вот в том доме обитала злая собака, а на этом поле всегда паслись белые козы.

Мы добрались до реки, с полмили ехали вдоль нее, затем дорога сделала зигзаг, и мы очутились на горбатом мосту. Мне казалось, что за время моего отсутствия не произошло никаких изменений, но, когда автобус осторожно вполз на мост, я увидела, что впереди ведутся дорожные работы, горят сигнальные огни и опасный участок на повороте изрыт вдоль и поперек.

Повсюду были расставлены предупреждающие знаки. Рычащие бульдозеры удаляли ограждения, оставляя после себя глубокие ямы; рабочие орудовали кирками и лопатами, гигантские грейдеры, похожие на динозавров, медленно ползали взад и вперед, а над строительной площадкой витал ни с чем не сравнимый запах свежего расплавленного гудрона.

Мы надолго застряли у переезда. Но вот вспыхнул зеленый сигнал, и взревевший автобус медленно двинулся с места и, лавируя среди строительной техники и сигнальных огней, выехал на шоссе. Моя тучная соседка принялась вертеться, проверяя содержимое своей корзины и беспокойно поглядывая наверх.

– Вам что-то нужно? – спросила я.

– Там нет моего зонтика?

Я встала, нашла зонтик и вручила его толстухе вместе с большой картонной коробкой яиц и огромным букетом астр, заботливо обернутых газетой. Пока она укладывала пожитки, наш автобус сделал большой круг вокруг мэрии и, выехав на рыночную площадь, замер у тротуара. Мы приехали.

Не обремененная вещами, я выскочила первой. Дэвид подробно объяснил, как найти адвокатскую контуру, и прямо перед собой, на противоположной стороне вымощенной булыжником площади, я увидела нужное здание.

Переждав поток машин, я пересекла площадь и вошла в холл. Указатель подсказал мне, что мистера Д. Стюарта можно найти в кабинете номер 3 и что адвокат находится на месте. Поднявшись по темной лестнице, изысканно декорированной в грязно-коричневых и болотных тонах, я прошла мимо витражного окна, которое совсем не пропускало свет, и постучала в дверь кабинета.

– Входите, – послышалось изнутри.

Я вошла и с удовлетворением обнаружила, что в уютном офисе горит яркий свет, а на полу лежит красивый палас. Большое окно, выходящее на оживленную площадь, и ваза на каминной полке придавали помещению нарядный вид. Дэвид, видимо по случаю наступившей субботы, надел твидовый костюм с яркой ковбойкой. Когда он оторвался от бумаг и приветливо улыбнулся, я почувствовала, что тяжести, которая все утро давила мне грудь, как не бывало.

Дэвид молча встал из-за стола, а я воскликнула:

– Отличное утро!

– Вот как? Слишком хорошее, чтобы работать.

– Вы всегда трудитесь по субботам?

– Иногда... все зависит от состояния дел. Вы бы удивились, узнав, как много можно успеть, когда телефон не трезвонит каждые три минуты. – Он торопливо выдвинул ящик стола. – Я поменял вам деньги по нынешнему курсу. Вот расписка...

– Зря вы это!

– Нет, не зря, Джейн. Учитывая врожденную принципиальность каждого шотландца, вы должны убедиться, что я ни на пенс не обманул вас.

– Тогда можете взять этот пенс в качестве комиссионных. – Я протянула руку, а он передал мне пачку купюр с мелочью.

– Теперь вы можете смело заделаться большой транжирой, хотя, по правде говоря, я не думаю, что в Кепл-Бридж вам удастся их просадить.

Я сунула деньги в карман старенького плаща и добавила:

– Бабушка в курсе. Она сначала хотела, чтобы я отправилась в Инвернесс, но, узнав, что у нас с вами намечен ленч, с радостью отпустила меня до вечера.

– Вы любите бифштексы?

– Последний раз я ела бифштекс на день своего рождения. В Риф-Пойнте мы сидели на холодной пицце.

– Вы долго будете делать покупки?

– Минут тридцать.

– Всего? – удивился Дэвид.

– Вообще-то я не люблю шататься по магазинам. Вечно мне ничего не подходит, а если вдруг я нахожу нужную вещь, то потом все равно начинаю ее тихо ненавидеть. Я вернусь с кучей ужасной одежды и в расстроенных чувствах.

– В таком случае я скажу, что одежда очаровательна, и это поднимет вам настроение. – Он взглянул на наручные часы. – Тридцать минут... Значит, в двенадцать. Здесь?

– Отлично.

Я вышла из конторы с полным карманом денег и стала искать, где бы их потратить. По пути мне попались торговцы мясом, зеленью и птицей, потом оружейная лавка и гараж. В конце концов между унылым итальянским кафе-мороженым, какое можно увидеть в каждом шотландском городе, и почтовым отделением я наткнулась на вывеску: «Модная одежда Изабель Маккензи». Я вошла через стеклянную дверь, элегантно задрапированную пожелтевшим от времени тюлем, и очутилась в крохотной каморке с полками, доверху набитыми товаром, при виде которого у меня сразу упало настроение. Под стеклом прилавка было разложено нижнее белье пастельных тонов, а на стене висели малопривлекательные полосатые пуловеры.

Я хотела было повернуть обратно, но из-за портьеры выскочила невысокая, похожая на мышку женщина в костюме джерси, который был ей велик размера на два, с огромной кернгормской брошкой у горла.

– Доброе утро, – обрадовалась она. Я почему-то подумала, что эта серая мышь начала трудовую деятельность в Эдинбурге, но потом перебралась в захолустный Кепл-Бридж, где торговля у нее пошла живее.

– О, здравствуйте. Мне... мне нужен свитер.

Едва я произнесла слово «свитер», как поняла, что совершила крупную ошибку.

– У нас есть очень милое джерси. Вы хотите из шерсти или букле?

Я сказала, что хочу из шерсти.

– А какую длину вы предпочитаете?

Я решила, что предпочитаю среднюю длину.

Она принялась опустошать полки, и вскоре я была завалена свитерами цвета увядающей розы, зеленовато-бурого меха и прелых листьев.

– А... а других оттенков у вас нет?

– Какой другой оттенок вы имеете в виду?

– Ну... цвета морской волны.

– О, в этом году никто не носит «морскую волну».

Интересно, откуда у нее такая информация? Уж не общается ли она с Парижем по прямому проводу?

– Вот, могу предложить этот очаровательный оттенок...

То, что она мне подсунула, имело цвет разлитой в море нефти, который не пошел бы никому на свете. Это уродство не сочеталось ни с одним моим предметом одежды.

– Мне хотелось бы что-нибудь попроще... понимаете, что-то теплое и удобное... Возможно, у вас найдется водолазка?

– О нет, водолазок у нас не бывает... Водолазки уже...

– Хорошо, – довольно резко оборвала я ее, чувствуя, что начинаю заводиться. – Этот свитер я не беру. Может быть, вы подберете мне юбку?

Она снова принялась бубнить с устрашающим энтузиазмом:

– Вам из шотландки или твида?

– Лучше твидовую...

– А какой обхват вашей талии?

Еле сдерживаясь, я назвала ей номер. Последовали новые поиски на совершенно безнадежной полке. Она отобрала две юбки и величественным жестом разложила передо мной эти шедевры портняжьего искусства. Одну я с ходу отвергла. Вторая, светло-коричневая в елочку, была более или менее ничего. Я робко согласилась ее примерить, и продавщица втиснула меня в прикрытый шторкой закуток. Не без труда освободившись от своей одежды, я натянула предложенное. Мои чулки оказались проколоты в нескольких местах, словно юбка была не из твида, а из репейника. Застегнув крючки, я перевела взгляд на высокое зеркало и чуть не упала от ужаса. Грубая ткань охватывала мое тело зигзагами, в стиле оп-арт[2], а пояс впился в слабую плоть почище тернового венца.

Изабель Маккензи деликатно кашлянула и жестом фокусника отдернула занавеску.

– Как она вам идет, – защебетала она. – Вы созданы для твида!

– Вы не считаете, что она... э... длинновата?

– Знаете, в этом сезоне носят только длинное.

– Да, но она ниже колен!

– Ну, если вы очень хотите, я могу ее укоротить... Она прелестно на вас смотрится... Милочка, твид идет всем девушкам.

Чтобы поскорее избавиться от нее, я хотела было купить юбку, но, взглянув еще разок в зеркало, воззвала к здравому смыслу.

– Нет, нет. Боюсь, она мне не подойдет... я хотела что-нибудь другое. – Я расстегнула «молнию» и быстро стянула ужасную юбку, пока мышь не уговорила меня купить ее, и вернула ей. Та с сожалением приняла твид и, оторвав взгляд от моего нижнего белья, безнадежно спросила:

– Не желаете примерить шотландку в традиционных старинных тонах?

– Нет. – Я натянула свою американскую юбку, такую удобную и привычную, и повторила: – Нет, я не буду ее брать... Я зашла просто посмотреть... Спасибо вам большое.

Я натянула плащ, схватила сумку, и мы с мышью направились к украшенной тюлем двери. Продавщица первая взялась за ручку и неохотно, словно выпускала из клетки ценное животное, пропела:

– Заглядывайте, если будете проходить мимо.

– Да... обязательно...

– На следующей неделе я жду новый товар.

И разумеется, «от Диора».

– Большое спасибо... Извините... Всего хорошего.

Я пулей выскочила из двери, свернула за угол и чуть ли не бегом бросилась по улице. Проскочив мимо оружейного магазина, я вдруг остановилась и, сама не зная почему, вернулась, зашла туда и за две минуты выбрала себе большой зеленоватый свитер, явно рассчитанный на мужчину. По-детски радуясь тому, что утро не пропало даром, я вернулась к Дэвиду, прижимая к груди плотный сверток.

Пока он собирал бумаги и запирал ящики, я сидела на его столе и излагала ему свою сагу о неудачном походе по магазинам. Приправленная его остротами (а эдинбургский акцент он имитировал блестяще), моя история предстала в новом свете, и в конце я хохотала до колик. Насмеявшись, Дэвид сунул несколько папок в набитый «дипломат», обвел комнату цепким взглядом и распахнул передо мной дверь офиса. Мы спустились по неприглядной лестнице и вышли на залитую солнцем улицу.

Жил он в ста ярдах от центра городка, куда мы, шагая в ногу, отправились пешком. Старый «дипломат» Дэвида иногда бил его по ногам; раза два нам пришлось разойтись, обходя оставленную кем-то детскую коляску и болтающих женщин.

Его дом ничем не выделялся среди ряда себе подобных – скромный, каменный, в два этажа, с уютным садиком впереди и посыпанной гравием дорожкой, которая вела от калитки к входной двери. Дом Дэвида отличался лишь тем, что к зданию примыкал гараж с бетонным пандусом. Но больше всего меня поразила парадная дверь дома, выкрашенная в ярко-желтый цвет.

Дэвид распахнул калитку, я последовала за ним и остановилась у порога, пока он возился с ключами. Наконец дверь отворилась, и хозяин посторонился, предлагая мне пройти. Я очутилась в узком коридоре с дверьми по обе стороны и ведущей наверх лестницей. В конце коридора располагалась кухня. Кухня как кухня, но он или кто-то еще оживил помещение красивым ковровым покрытием, обоями с лиственным узором и подобранными со вкусом эстампами.

Взяв мои сверток и плащ, Дэвид бросил их вместе со своим кейсом на стоявший в холле стул и провел меня в большую гостиную с двумя окнами. Только теперь я по достоинству оценила уникальное расположение непретенциозного с виду маленького дома, окна которого выходили в сад, спускавшийся к реке.

Гостиная мне тоже понравилась. Она была заставлена книжными стеллажами, а журнальный столик перед камином завален пластинками и журналами. Еще в комнате стояли два мягких кресла, диван и старомодная горка с мейсенским фарфором, а над камином... Я подошла поближе и изумленно воскликнула:

– Неужели Бен Николсон[3]?

Он молча кивнул.

– Но не оригинал? – усомнилась я.

– Нет, оригинал. Подарок мамы на день рождения.

– Мне кажется, будто эта обстановка очень напоминает квартиру вашей мамы в Лондоне.

– Так оно и есть – мебель-то из одного дома. Конечно, мама помогла мне с обоями, занавесками и прочими мелочами.

Втайне радуясь тому, что домом занималась его мать, а не какая-нибудь подруга, я отошла к окну.

– Какой у вас замечательный сад! Кто бы мог подумать... – Моим глазам предстала беседка с деревянным столом и стульями на засыпанной листвой лужайке с отцветающими розами и пурпурными маргаритками. Возле старой раскидистой яблони я заметила кормушку для птиц...

– За садом ухаживаете сами?

– Я бы не назвал это садом... он не такой уж большой.

– Хорошо, что у вас под боком река...

– Она и решила мой выбор при покупке дома. Когда я говорю друзьям, что ужу рыбу в Кепле, они страшно удивляются. Правда, я не уточняю, что это за место.

На одной из полок я приметила фотографии и не удержалась от вопросов:

– Это ваша мать? И ваш отец? И вы? – Мальчуган лет двенадцати с заразительной улыбкой. – Так это вы?

– Да, я.

– Тогда вы не носили очки?

– Я впервые надел их в шестнадцать лет.

– А что произошло?

– Несчастный случай. В школе мы играли в «Зайца и собаку», и одноклассник попал мне веткой в глаз. Парень не виноват, в игре всякое случается. Но я чуть не потерял глаз и с тех пор ношу очки.

– Какой ужас!

– Ничего страшного. Я многое могу делать... разве что не играю в теннис.

– Почему?

– По правде говоря, сам не знаю. Когда я вижу мяч, то не могу по нему ударить, а если попадаю, то не вижу, куда он летит. Так что играть нет никакого смысла.

Мы прошли на кухню, тесную, как камбуз на яхте, где царил такой идеальный порядок, что я со стыдом вспомнила свою. Дэвид заглянул в духовку, где ждала уже запеченная картошка, взял сковородку, вынул из холодильника окровавленный пакет, в котором оказались толстые сочные бифштексы.

– Вы займетесь ими или я? – спросил он.

– Вы... а я накрою на стол. – Я открыла дверь, ведущую на террасу, нагревшуюся в лучах теплого солнца. – Может, устроимся здесь? Тут как на побережье Средиземного моря.

– Если хотите.

– Еще бы! Здесь просто восхитительно... Займем этот стол?

Суетясь, болтая и поминутно спрашивая, где что лежит, я с горем пополам справилась со своей задачей. Дэвид тем временем приготовил салат, вынул из хлебницы хрустящий французский батон и достал из холодильника блюдце с замороженным маслом. Поставив мясо на слабый огонь, он разлил по бокалам херес, и мы вышли на самый солнцепек.

Скинув пиджак, Дэвид лег на траву, вытянул ноги и, подставив лицо солнцу, неожиданно спросил:

– Расскажите, что произошло вчера?

– Вчера?

– Вы добрались до Лайриг-Гру? – уточнил он, покосившись на меня. – Или нет?

– О да, добрались.

– Ну и как вам марш-бросок по горам?

Я наморщила лоб, стараясь припомнить, чем, собственно говоря, он мне понравился, но в память врезался только разговор с Синклером.

– В общем... нормально. Природа замечательная.

– Заметила она без всякого воодушевления, – хмыкнул Дэвид.

– Нет, правда замечательная, – повторила я, не находя другого слова.

– Наверное, вымотались?

– Да, устала ужасно.

– Долго шли?

Я снова задумалась, собираясь с мыслями.

– Ну... добрались засветло. Гибсон нас встретил у Лок-Морлик...

– Хм... – задумчиво протянул он. – А чем сегодня занимается ваш кузен?

Я наклонилась и, подняв в земли камешек, начала подбрасывать его на ладони.

– Вернулся в Лондон.

– В Лондон? Я думал, он в отпуске.

– Так и есть. – Я уронила камень и взяла другой. – Прошлой ночью ему кто-то позвонил... Я не знаю, в чем там дело... Спустившись утром к завтраку, вместо Синклера мы нашли записку.

– Он уехал на машине?

Я вспомнила звериный рев его «лотуса», разорвавший ночную тишину.

– Да, взял машину, – подтвердила я, выпуская из руки второй камень. – Обещал вернуться через дня два. Написал, что, скорее всего, в понедельник вечером. – Мне не хотелось говорить о Синклере. Опасаясь расспросов Дэвида, я неуклюже перевела разговор в другое русло: – Вы на самом деле ловите здесь рыбу? Да тут невозможно закинуть удочку – леска запутается в ветках яблони...

Таким образом мы перешли на рыбалку, и я рассказала о реке Кликуотер в Айдахо, куда мы однажды отправились с отцом.

– Она кишит лососем. Его можно брать хоть голыми руками...

– Признайтесь, вы любите Америку?

– Да. Да, я люблю эту страну.

Дэвид замолчал, разомлев на солнце, а я, воодушевленная его вниманием и стремясь излить душу, продолжала:

– Забавно принадлежать двум странам... Такое чувство, что я не вписываюсь ни в одну из них. Когда я жила в Калифорнии, то страстно хотела вернуться в «Элви», а теперь...

– Вас тянет обратно в Калифорнию.

– Не то чтобы тянет, просто кое-чего недостает.

– Например?

– Ну... это очень личное. В первую очередь, отца. И Рыжика. Шума Атлантики... поздним вечером, когда волны накатываются на песчаный берег.

– А в отношении не очень личного?

– С этим разобраться труднее. – Я попыталась определить для себя, чего же мне больше всего не хватает. – Воды со льдом... Телефонной компании «Белл»... Сан-Франциско... Центрального отопления... А еще магазинов-оранжерей, где можно купить любое растение и где всегда пахнет апельсинами. – Я повернулась к Дэвиду и заметила, что он не сводит с меня глаз. Наши взгляды встретились, и он улыбнулся. – Но здесь тоже много хорошего, – добавила я.

– Что именно?

– Взять хотя бы почту. Там можно купить все, что душе угодно, включая марки. Погода здесь постоянно меняется, поэтому ни один день не похож на другой. Потом еще дневные чаепития с ячменными лепешками, бисквитами и имбирными пряниками...

– Вы тонко намекаете, что мне самое время заняться бифштексами?

– Это вырвалось само собой.

– Ну что же... Если ими не заняться сейчас, скоро они станут несъедобными.

Идеальная еда сродни идеальным обстоятельствам. Дэвид ловко откупорил бутылку красного терпкого вина, прекрасно гармонировавшего с мясом и белым хлебом. Пиршество довершили сыр, бисквиты и полная свежих фруктов ваза, увенчанная роскошным белым виноградом. Я страшно проголодалась и накинулась на бифштекс, даже подчистила тарелку кусочком корки. Изысканную трапезу достойно завершили такие сочные апельсины, что мои пальцы вмиг стали липкими и сладкими. Закончив, Дэвид отправился в дом варить кофе.

– Будем пить на природе? – донесся до меня его голос.

– Да. Давайте спустимся к воде. – Я тоже пошла в дом, чтобы вымыть руки.

– Плед в комоде, – подсказал он. – Берите и расстилайте, а я сейчас принесу кофе.

– А как же тарелки?

– Подождут... день слишком хорош, чтобы омрачать его возней с грязной посудой.

Я с удовлетворением отметила про себя, что именно так выразился бы и мой отец. Отыскав большой плед, я спустилась к реке и разложила его на густой траве в нескольких шагах от усеянного галькой миниатюрного пляжа. После жаркого лета Кепл сильно обмелела и лениво несла свои темные воды.

Яблоня была усыпана плодами. Я наклонилась, чтобы поднять с земли одно из яблок, и тут же еще несколько плодов с глухим стуком упали возле моих ног. Под тенистым деревом было прохладно, ощущался сладковато-прелый запах, словно я вдруг попала на сеновал. Прислонившись к стволу, я рассеянно смотрела сквозь кружево веток на залитую солнцем реку. На душе, как и в природе, царило спокойствие.

Умиротворенная красивым пейзажем, обильной едой и приятным обществом, я почувствовала себя гораздо бодрее и решила, что пора взяться за ум и отбросить все страхи в сторону. Придется взрослеть, иначе мне никогда не избавиться от гнетущего ощущения вины, которое причиняет постоянную боль, словно ноющий зуб.

На наши с Синклером отношения я должна взглянуть трезво. Нет никаких сомнений, что он признает себя отцом ребенка, которого ждет Тесса Фарадей. Когда кузен вернется в «Элви», то, конечно, он первым делом сообщит всем, что женится, чем очень обрадует бабушку (разве не она уверяла, что девушка прелестна?). Да и я порадуюсь за него и, разумеется, умолчу о подслушанном разговоре.

Что до Гибсона, то он, конечно, стареет, это неоспоримо. Наверное, все только выиграют, если он отправится на пенсию. Но если Гибсону суждено выйти в отставку, то бабушка и Синклер должны подыскать ему уютный домик, где он будет при деле, копаясь в огороде и разводя кур.

Труднее всего решить свою судьбу. Хотела бы я знать, почему Синклер завел вчера разговор о наших отношениях. Вероятно, это была блажь... желание скоротать время после ленча. В принципе, я была готова к чему угодно, но вот его поцелуй никак нельзя назвать ни братским, ни дружеским... От этой дикой сцены меня трясло до сих пор. Кто знает, может, он действовал обдуманно... из желания посмеяться надо мной. В детстве он не раз поступал подло. Вдруг он просто хотел выяснить, как я прореагирую...

– Джейн...

– Да? – Я обернулась и увидела, что Дэвид Стюарт стоит у яблони и внимательно рассматривает меня. За его спиной я разглядела лежащий на пледе поднос с кофе и сообразила, что Дэвид уже окликал меня, но я не слышала. Он скользнул под низкие ветки и встал рядом со мной, опершись о ствол дерева.

– Ничего не случилось?

– Почему вы спрашиваете?

– У вас встревоженный вид и лицо очень бледное.

– Оно у меня всегда бледное.

– И всегда встревоженное?

– Про тревогу я ничего не говорила.

– Вчера... ничего не произошло?

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что вы старательно избегаете этой темы.

– Все в полном порядке... – Мне захотелось встать и уйти, оставив Дэвида одного, но мешала его рука. Кроме того, мой поступок выглядел бы бестактным. Адвокат прищурился, и под этим знакомым проницательным взглядом я почувствовала, что мое лицо заливается краской.

– Как-то вы признались, – улыбнулся Дэвид, – будто краснеете, когда начинаете лгать. По-моему, вас что-то тяготит.

– Ничего не тяготит. В любом случае это не имеет отношения...

– Если бы вы хотели сказать, то сказали бы, правда? Может, я бы чем-то помог.

Я подумала о девушке из Лондона, Гибсоне... себе и снова оказалась во власти неодолимых страхов.

– Никто мне не поможет, – вздохнула я. – Никто и ничто.

Дэвид не стал настаивать. Мы вышли на солнечную лужайку, чему я была очень рада, потому что к тому времени уже вся покрылась мурашками. Я села на теплый плед и пригубила кофе, а Дэвид предложил мне сигарету, чтобы защититься от досаждающих комаров. Согревшись, я легла, закинув руки за голову и подставив лицо солнцу. От внезапно навалившейся усталости и выпитого вина меня потянуло в сон. Я закрыла глаза и мгновенно задремала под слабый шум реки.

Примерно через час я очнулась. Дэвид полулежал рядом, опершись на локоть, и читал газету. Я сладко потянулась, зевнула и заметила, лукаво глядя на него:

– Похоже, у меня выработалась новая привычка.

– Какая именно?

– Просыпаться в вашем присутствии.

– Я все равно собирался вас разбудить и отвести в дом.

– Который час?

– Половина четвертого.

Я сонно поморгала и спросила:

– Вы приедете на чай в «Элви»? Бабушка очень обрадуется.

– Я бы с удовольствием, но надо ехать к одному приятелю, который живет довольно далеко. Время от времени он начинает мучить себя и доставать окружающих по поводу завещания, тогда я приезжаю и успокаиваю его.

– Очень напоминает шотландскую погоду...

– То есть?

– Ваша работа. Сегодня вы занимаетесь неизвестно чем в. Нью-Йорке, завтра летите в какое-то захолустье, чтобы успокоить друга. Вам нравится роль непоседливого адвоката?

– Признаться, да.

– Вы просто созданы для нее. Я хочу сказать... что у вас все очень гармонично. Даже этот дом... сад. Они прекрасно вписываются в вашу жизнь.

– Вы в нее тоже вписываетесь, – заметил Дэвид.

Я с замиранием сердца ждала продолжения темы, и был момент, когда Дэвид явно хотел что-то добавить, но передумал. Он молча встал, собрал чашки и направился в дом. Когда хозяин вернулся, я все еще лежала, наблюдая за рекой. Тогда он быстро нагнулся, подхватил меня и поставил на ноги. Я развернулась к нему лицом и, оставаясь в •ласковых объятиях, усмехнулась:

– Кажется, и это не в первый раз.

– Только тогда ваше лицо было распухшим от слез, а сегодня...

– Что – сегодня?

Дэвид рассмеялся:

– Сегодня у вас еще больше веснушек, а все волосы в листьях и траве.

Через пятнадцать минут мы уже были на шоссе, ведущем в «Элви». В машине с опущенным верхом ветер сразу растрепал мои волосы, и тогда Дэвид вынул из бардачка шелковый шарф и протянул мне, чтобы я повязала им голову.

Когда мы подъехали к месту, где велись дорожные работы, горел красный свет, и нам пришлось ждать, наблюдая за тем, как подъезжающие машины выстраиваются в длинный ряд.

– Я не могу отделаться от ощущения, – нахмурился Дэвид, – что разумнее возвести новый мост, а не ремонтировать этот отрезок дороги... лучше бы они сделали что-нибудь с чертовым углом на той стороне.

– Но мост такой симпатичный...

– Он небезопасен, Джейн.

– Все это знают, поэтому едва ползут.

– Знают, но не все, – сухо поправил он. – Летом здесь полно туристов.

Вспыхнул зеленый свет, и мы двинулись мимо знака, на котором огромными буквами было написано: «Двигаться скатом». Мне в голову пришла мысль позабавиться.

– Дэвид, вы нарушили правила.

– Почему?

– Здесь знак «Двигаться скатом», а вы нажали на газ.

Повисла долгая пауза. Я невольно подумала: «Господи, почему так всегда получается: когда я хочу сострить, никому не смешно».

– Я не знаю, как это делается, – наконец признался он.

– А вас никто не учил?

– Моя мать рано овдовела и осталась почти без средств. Мы не могли позволить себе уроки по вождению.

– Но все должны уметь двигаться скатом. Это одна из добродетелей.

– Ну что же, – вздохнул Дэвид, въезжая на опасный мост, – придется повышать квалификацию. – С этими словами он резко нажал на педаль, и ветер снова засвистел у меня в ушах.

Вернувшись в «Элви», я первым делом продемонстрировала бабушке свитер цвета морской волны, купленный в оружейной лавке.

– Ты слишком разборчива, чтобы что-то покупать в Кепл-Бридж? – рассмеялась она, критически глядя на бесформенную вещь, и по доброте душевной прибавила: – Зато он очень теплый. С чем ты его будешь носить?

– С брюками, наверное. Я хотела купить юбку, но ничего не подобрала.

– А какую тебе хотелось?

– Что-нибудь теплое... может, когда ты в следующий раз поедешь в Инвернесс...

– Как насчет шотландской? – предложила она.

Признаться, о таком варианте я даже не подумала. Предложение мне пришлось по душе. Шотландские юбки самые удобные в мире, и расцветка у них восхитительная.

– А где ее купить?

– О, милая, не надо ничего покупать, в доме полно этого добра. Синклер носит их с тех пор, как начал ходить. Мы ни одной не выбросили.

Я совершенно забыла о том приятном обстоятельстве, что шотландская юбка, в отличие от велосипеда, не имеет пола.

– Вот здорово! Как мы не подумали об этом раньше? Я хочу взглянуть на них прямо сейчас. Где они лежат? На чердаке?

– Да нет. В комнате Синклера. В шкафу над его гардеробом. Я пересыпала их нафталином, и, если ты что-то выберешь, мы повесим ее во дворе. Запах выветрится, и юбка будет как новая.

Не теряя ни секунды, я бросилась на поиски экипировки. В комнате Синклера (к счастью, в данный момент хозяина не было в «Элви») царил идеальный порядок. Чистота всегда была отличительной стороной его характера. Еще в детстве кузен не выносил беспорядка и всегда аккуратно складывал одежду и убирал игрушки.

Я взяла стул и поставила его перед гардеробом Синклера. Шкаф был встроен в альков у камина, и свободное пространство наверху было отведено под чемоданы и старую одежду. Я залезла на стул, раскрыла дверцы и увидела сложенные ровной стопкой книги, какие-то журналы по автоспорту, ракетку для сквоша и пару ласт. Из большой, перевязанной бечевкой картонки сильно несло запахом нафталина. Я потянулась к ней и случайно задела локтем лежавшие рядом книги, которые с грохотом посыпались вниз. Не в силах ничего поделать, я молча стояла на стуле, испуганно созерцая, как они падают на пол.

Чертыхнувшись, я все же стащила коробку, положила на кровать и наклонилась, чтобы собрать книги. В беспорядочной куче я разглядела учебники, энциклопедический словарь, «Пти Ларусс», жизнеописание Микеланджело, а под ними...

Это была толстая тяжелая книга, в ярко-красном сафьяновом переплете, украшенная личным гербом и титулом, тисненным на малиновом корешке. «История живой природы» в двух томах.

Я увидела эту книгу, и сразу нахлынули воспоминания. Мне было шесть лет, когда отец торжественно доставил ее в «Элви» после удачного набега на букинистический магазин мистера Макфри в Кепл-Бридж. Мистер Макфри давно умер, а его магазин превратился в табачную лавку, но в те дни папа мог часами беседовать с букинистом, веселым эксцентричным чудаком, который, не обращая внимания на пыль и грязь, часами самозабвенно копался среди бесчисленных полок, уставленных ветхими томами.

На «Историю живой природы» Голдсмита отец наткнулся случайно и с триумфом принес ее домой, гордый тем, что книга была не только огромной редкостью, но к тому же имела владельческий переплет с обозначением благородного имени прежнего хозяина, что делало ее ценной вдвойне. Желая поделиться радостью, он сразу принес раритет в детскую, чтобы показать нам с Синклером. Моя реакция, вероятно, его разочаровала. Я погладила красивый переплет, взглянула на две-три иллюстрации с изображением азиатских слонов и вернулась к неразгаданной головоломке.

Но Синклер буквально впился глазами в книгу. В ней ему нравилось все: старинный шрифт, желтые страницы, гравюры, детали крошечных чертежей. Он влюбился в запах старого тяжелого фолианта и мраморной бумаги форзацев.

Пополнение библиотеки отца столь ценным экземпляром потребовало церемониального оформления. Вскоре появился собственноручно нарисованный им экслибрис в виде его инициалов, увитых декоративной растительностью, который был осторожно перенесен на мраморный форзац Голдсмита. Мы с Синклером в благоговейном молчании наблюдали за этой операцией. Когда она была благополучно завершена, я облегченно перевела дух, страшно гордая тем неоспоримым фактом, что отныне книга принадлежит моему отцу.

Далее фолиант был торжественно снесен вниз и водружен на стол в гостиной, где обычно лежали свежие газеты и журналы. Там книгой можно было повосторгаться, взять ее в руки и при желании полистать. Об издании снова заговорили дня через три, когда отец обнаружил, что она исчезла.

Вначале пропаже голдсмитовской «Истории живой природы» не предали особого значения. Все решили, будто ее кто-то взял почитать и забыл положить на место. Но книга как в воду канула. Отец начал опрашивать домочадцев, но в ответ получал только недоуменные взгляды. Бабушка подключилась к поискам, но все было напрасно.

Нас с Синклером тоже спросили, не видели ли мы книгу. Конечно, мы ее не видели, и нас оставили в покое. Моя мать заикнулась было: «Может, вор...», но бабушка только усмехнулась. Какой вор предпочтет старую книгу георгианскому серебру? Она уверяла, что раритет просто куда-то засунули и что она скоро отыщется. Как любая кратковременная сенсация, таинственное исчезновение вскоре было забыто, но книгу так и не обнаружили.

До настоящего момента. Она жила в комнате Синклера, надежно спрятанная среди других предметов, которыми он редко пользовался. Книга прекрасно сохранилась: красный сафьян был гладок, как прежде, а золотистые буквы на нем ничуть не потускнели. Взяв увесистый фолиант в руки, я вспомнила про экслибрис. Осторожно отогнув переднюю часть обложки, я увидела, что мраморный форзац вместе с экслибрисом аккуратно отрезан бритвой. И на белом чистом авантитуле, который следовал за отсутствующим форзацем, твердой рукой двенадцатилетнего Синклера было выведено:

Глава 9

Золотая осень не торопилась сдавать свои позиции. В понедельник днем бабушка, вооружившись лопатой и садовыми перчатками, отправилась в сад сажать луковицы. Я вызвалась помочь, но она отказалась, сославшись на то, что, окажись мы в саду вдвоем, за разговорами ничего не успеем сделать, а одна она справится быстрее. Отвергнутая, я пошла гулять с собаками. Все равно садово-огородные работы были не по мне.

Часа два я блуждала по окрестностям и вернулась, только когда начало смеркаться и повеяло холодом. Над горными вершинами повисли первые облака, пригнанные северным ветром, и озеро окутал легкий туман. Из сада, где Уилл развел костер, поднимался длинный шлейф голубоватого дыма, и в воздухе запахло гарью. Засунув руки в карманы и мечтая о горячем чае у камина, я вышла по тропинке на дорогу, обсаженную пожелтевшими березами. Одна из собак залаяла, я подняла голову и увидела у дома знакомый темно-желтый «лотус».

Синклер вернулся. Я посмотрела на часы, они показывали пять. Он приехал рано. Шагая по полю с нескошенной травой, я вышла на покрытую гравием дорогу. Минуя машину Синклера, я провела ладонью по блестящему бамперу, желая убедиться, что она мне не мерещится. Войдя в теплый, пропахший торфом холл, я подождала, пока зайдут собаки, и закрыла дверь.

Из гостиной доносились приглушенные голоса. Собаки бросились к миске с водой и, напившись, растянулись у камина. Я расстегнула пуговицы плаща, стащила его с плеч и сняла грязные ботинки, затем, приведя волосы в порядок, открыла дверь гостиной.

– Привет, Синклер.

Бабушка и Синклер расположились за низким чайным столиком у огня. Синклер вскочил на ноги и поспешил ко мне.

– Дженни, ты где была? – спросил он, целуя меня в щеку.

– Гуляла.

– Уже темно. Мы решили, что ты заблудилась.

Я испытующе посмотрела Синклеру в глаза. Мне казалось, что он заметно изменится, станет спокойнее, будет выглядеть усталым после долгой езды или придавленным свалившимися на него обстоятельствами, но я ошиблась. Как ни странно, но таким веселым, молодым и беспечным я еще его не видела. В этот вечер его глаза сияли, как у ребенка, предвкушающего новогодние подарки.

Синклер взял меня за руку и вздрогнул:

– Холодная как лед. Иди скорее к камину, грейся. Я оставил тебе один гренок, но, если хочешь, попрошу миссис Ламли, и она приготовит еще.

– Спасибо, не надо.

Я взяла обтянутый кожей стул и села между родными. Наливая мне чай, бабушка спросила:

– Куда ты ходила? – Когда я рассказала ей о прогулке, она накинулась на меня с привычными расспросами: – Собак напоила? Они не вымокли? А лапы им вытерла?

Я терпеливо ответила, что животные напоены, высушены и вытерты.

– Мы не ходили по тем местам, где много воды, а все колючки я вынула из их шерсти у дома.

Успокоившись, бабушка пододвинула мне чашку, я обхватила ее озябшими руками, выжидающе посмотрев на Синклера.

– Ну, что Лондон?

– Там душно и жарко, – усмехнулся он, и в его глазах запрыгали чертики. – Полон измочаленными бизнесменами в костюмах-тройках.

– Ты... достиг того, чего хотел?

– Звучит очень помпезно. Достиг! Где тебя научили таким словам?

– Ну так что?

– Да, конечно, достиг, иначе бы меня здесь не было.

– Когда... когда ты выехал из Лондона?

– Рано утром, около шести. Бабушка, чай у нас остался?

Она сняла крышку чайника и заглянула внутрь.

– Совсем мало. Пойду налью полный.

– Лучше попроси миссис Ламли...

– Я сама. У нее ноют ноги. Я заварю, мне все равно надо с ней поговорить насчет обеда. Что-то захотелось фазана в горшочке.

Когда бабушка вышла, Синклер заметил:

– Фазан в горшочке – это восхитительно, – и взял меня за руку, слегка сжав запястье холодными сильными пальцами. – Мне нужно поговорить с тобой.

– О чем? – с замиранием сердца пробормотала я.

– Не здесь. Я хочу пообщаться с тобой наедине. Давай после чая прокатимся в машине. Доедем до Бенгерна и полюбуемся восходом луны. Согласна?

Если он хотел с глазу на глаз рассказать мне о Тессе, то салон «лотуса» – самое подходящее место.

– Хорошо, – кивнула я.

Поездка в «лотусе» обогатила меня жизненным опытом. Хотя я пристегнула ремень безопасности, у меня возникло ощущение, что сейчас я улечу на Луну, а скорость, с которой Синклер вел машину, только усугубляла это чувство. Когда мы свернули с проселочной дороги на магистраль, я с ужасом увидела, что стрелка спидометра за несколько секунд подскочила до отметки 70 миль в час, а поля, изгороди и дома мелькают за окном с головокружительной быстротой.

– Ты всегда ездишь так быстро?

– Дорогая, разве это быстро?

Не зная, что сказать, я промолчала. Через минуту мы уже стояли на горбатом мосту. Здесь Синклер чуть притормозил, чтобы в следующую секунду еще быстрее устремиться вперед. У меня душа ушла в пятки. Не снижая скорости, мы проскочили участок, где велись ремонтные работы, и я поблагодарила Бога за то, что в это время горел зеленый свет.

В Кепл-Бридж действовало тридцатимильное ограничение скорости. Из уважения к местному полицейскому и к моему огромному облегчению, Синклер сбавил скорость. «Лотус» медленно тащился по улицам города, но едва мы миновали последний дом, как кузен снова решил отвести душу. На открытом, убегающем в необозримую даль шоссе машин не просматривалось, и наш «лотус» рванул с места в карьер, словно застоявшийся конь.

Наконец мы проскочили поворот и выскочили на узкую боковую дорогу, которая, круто петляя, вела к вершине Бенгерна. За окном с калейдоскопической быстротой мелькали поля, фермы и огороженные луга. Потом все чаще стали попадаться заболоченные участки с бурой травой и зарослями вереска, где паслись стада черных овец, равнодушно поворачивающих головы в нашу сторону. Холодный воздух, врывавшийся в открытое окно, приносил с собой запах торфа. До окутанной туманом горной вершины оставалось совсем немного, когда Синклер вдруг вырулил на придорожную площадку и заглушил мотор.

Перед нами расстилалась мирно дремавшая равнина. Над ней низко нависало бледно-бирюзовое небо, скорее зеленое, чем голубое, купавшееся в розовом свете заходящего солнца. Далеко под нами лежало элвинское озеро, неподвижное и яркое, как драгоценный камень, а справа от него серебристой лентой извивался Кепл. Везде царила первозданная тишина, нарушаемая лишь криками кроншнепов да порывами ветра, бившими по корпусу машины.

Синклер отстегнул свой ремень и, видя, что я не следую его примеру, нагнулся ко мне. Я повернулась к нему, и он, не говоря ни слова, взял мое лицо в руки и поцеловал. Я мягко оттолкнула его и напомнила:

– Ты о чем-то хотел поговорить?

Кузен улыбнулся и, ничуть не смущаясь, немного приподнялся. Зачем он полез в карман?

– Я приготовил подарок. – Синклер вытащил футляр и раскрыл его. Мне показалось, что я вижу кусочек неба, расцвеченный сверкающими звездами.

На миг у меня закружилась голова, я словно стала куда-то проваливаться. Сделав над собой усилие, я с трудом произнесла:

– Но, Синклер, оно предназначается не мне!

– Конечно тебе. Смотри! – С этими словами кузен вынул кольцо, небрежно бросив футляр на приборную доску, и, прежде чем я смогла остановить его, взял мою левую руку и уверенно надел кольцо на безымянный палец. Я попыталась было снять его, но Синклер сжал мои пальцы, так что камни больно врезались в кожу.

– Оно не может быть моим...

– Оно твое, и только твое.

– Синклер, нам надо поговорить.

– Поэтому я привез тебя сюда.

– Нет, я не об этом. О Тессе Фарадей.

Если я рассчитывала, что шокирую его, то ошибалась.

– Что тебе известно о Тессе Фарадей? – В его словах я услышала скорее снисхождение, чем огорчение.

– Мне известно, что у нее будет ребенок. Твой ребенок.

– И как ты это узнала?

– Когда раздался тот ночной звонок, я решила снять трубку, но ты опередил меня. Я услышала по параллельному аппарату... как она... сказала тебе...

– Так это была ты? – с облегчением выдохнул он, видимо разрешив для себя какую-то дилемму. – Я подумал, что это помехи на линии. Очень тактично с твоей стороны, что ты не стала слушать дальше.

– И как ты собираешься поступить?

– Как? Да никак.

– Но у этой Девушки будет ребенок!

– Дорогая Дженни, мы не знаем, чей это ребенок.

– Но он может быть твоим.

– О да, может. Но это еще ничего не значит. Я не собираюсь расплачиваться за чужие ошибки.

Я вспомнила Тессу Фарадей, веселую симпатичную девушку, доверчиво прижимающуюся к Синклеру. Удачливая спортсменка, покорившая весь горнолыжный мир. Молодая особа, которую восторженно приняла моя бабушка. «Прелестная девушка» – так бабушка отозвалась о Тессе, а она редко ошибается в людях. Это никак не вязалось с тем образом, который Синклер пытался мне навязать.

– Ты говорил с ней? – осторожно спросила я.

– Как не говорить, говорил, конечно.

– И что она ответила?

– Она ответила, – пожал он плечами, – что если я так считаю, то она примет меры.

– Неужели ты так все и оставил?

– Да. Мы так все и оставили. Не будь наивной, Джейн. У нее довольно богатый сексуальный опыт. Она разумная девушка. – Все это время Синклер не отпускал мою ладонь, но вот его хватка ослабла, я принялась сжимать и разжимать затекшие пальцы, а он поглаживал указательным пальцем кольцо, словно желая поплотнее насадить его. – Как бы там ни было, я сообщил ей, что женюсь на тебе.

– Что ты сказал?

– Дорогая, сообщил Тессе, что женюсь на тебе.

– Ты не имел права так поступать... ты даже не спросил меня!

– Конечно, я спросил тебя. О чем, по-твоему, мы говорили на днях? Что, по-твоему, я делал?

– Прикидывался.

– Нет... я не шутил. Ты сама это прекрасно знаешь.

– Ты не любишь меня.

– Нет, я люблю тебя, – заверил он, стараясь придавать голосу убежденность. – Находиться возле тебя, после того как ты вернулась в «Элви», – это самое лучшее чувство, которое я когда-либо испытывал. Ты такая непосредственная, Дженни. Иногда ты наивна, как ребенок, но временами изрекаешь удивительно мудрые вещи. Когда ты рядом, у меня душа поет. И ты очень симпатичная. Еще ты понимаешь меня лучше, чем я сам. Разве все это не важнее любви?

– Но если ты женишься, то это на всю жизнь.

– Что из того?

– Ты, должно быть, любил Тессу Фарадей, а теперь не хочешь иметь с ней ничего общего...

– Дженни, ты не права.

– Почему это? Объясни, в чем я не права?

– Тесса хорошенькая, веселая, с ней всегда легко. Мне было приятно в ее обществе... но на всю жизнь... нет.

– Зато ребенок останется с ней всю жизнь.

– Я уже сказал тебе, что, скорее всего, он не мой.

Было очевидно, что Синклер считал себя неуязвимым. Я решила действовать по-другому:

– Допустим, Синклер, просто допустим, что я не захочу выйти за тебя. Как я недавно говорила, мы же двоюродные брат с сестрой!

– Прецеденты имеются... – упрямо возразил он.

– Мы слишком близкие родственники... Я боюсь рисковать.

– Я люблю тебя! – крикнул Синклер.

Мне еще никто никогда не признавался в любви. Раз сто в самых тайных мечтах я представляла, как это произойдет, но на подобное не рассчитывала.

– Но... но я тебя не люблю.

– Звучит не очень убедительно, – улыбнулся он.

– Тем не менее это так. Можешь не сомневаться.

– Неужели ты не поможешь мне?

– О, Синклер, помощь нужна не тебе.

– Вот здесь ты ошибаешься. Мне она еще как нужна. Если ты не выйдешь за меня, мир рассыплется на тысячу кусочков.

Эти слова гораздо больше походили на выражение любви, но я уже не верила, что они идут от чистого сердца.

– Ты говоришь это в буквальном смысле, так?

– Какая ты проницательная, Джейн. Да, я говорю буквально.

– Почему?

Внезапно Синклер смешался, отпустил мою руку, словно ему наскучило держать ее, и принялся искать сигарету. Наконец он нашарил пачку в кармане пальто и, прикурив, коротко бросил:

– Потому.

Устав ждать разъяснений, я повторила вопрос:

– Почему «потому»?

Синклер глубоко вздохнул:

– Потому что я по уши в долгах. Потому что я обязан найти деньги и рассчитаться с кредиторами или погасить долг ценными бумагами, которых у меня нет. Если эта история всплывет наружу, а она всплывет как пить дать, то шеф вызовет меня на ковер и печально сообщит, что в моих услугах больше не нуждаются. Вот и все.

– Ты даешь понять, что окажешься без работы?

– Ты не только проницательная, но и сообразительная.

– Но... откуда у тебя долги?

– Сама-то как думаешь? Ипподром... карточные игры...

Его слова звучали довольно невинно, но я решила докопаться до истины:

– И сколько ты просадил?

Он назвал цифру, от которой у меня волосы встали дыбом.

– Да ты сошел с ума! Проиграть в карты...

– О, Джейн, умоляю тебя. За один вечер столько проиграть в лондонских казино невозможно. На это ушло почти три года.

Я всегда знала, что мужчины способны на огромные глупости, и даже мой отец был совершенно непрактичен в денежных делах, но чтобы такое...

– А бабушка не могла бы помочь тебе деньгами? Дать взаймы?

– Она уже не раз меня выручала... без особого энтузиазма, я бы сказал.

– То есть это не впервые...

– Да, это не впервые, и не смотри на меня с таким дурацким видом. Кроме того, этих денег у бабушки все равно нет. Она относится к тому поколению, которое предпочитает вкладывать свой капитал в тресты, инвестиции и земли.

«Земли... земли...» – промелькнуло у меня в голове.

– А если продать землю? – вырвалось само собой. – К примеру... охотничье угодье?

Синклер осторожно покосился на меня, и в его взгляде я прочитала невольное уважение.

– Я тоже думал об этом. У меня на примете есть группа американцев, которая горит желанием купить наше угодье или, по крайней мере, арендовать его на год. По правде говоря, Джейн, я и отпуск взял из-за того, чтобы уломать бабушку. Но она даже думать об этом не хочет... хотя какой от него прок, я, хоть убей, не пойму.

– Она же сдала его...

– За гроши. Тех денег, которые выплачивает синдикат, Гибсону едва хватит на пару патронов.

– А как же Гибсон?

– К черту Гибсона. Он ни на что не годится. Пришло время гнать его на пенсию.

Мы опять надолго замолчали. Синклер курил. Сидя рядом с ним, я судорожно пыталась разобраться в нахлынувших эмоциях. Больше всего меня поразило не его бездушие (к этому я была подготовлена) и даже не то, что он попал в тяжелое положение, а его необъяснимая откровенность. Либо кузен все-таки отказался от мысли жениться на мне и ему уже нечего терять, либо его самомнение не знало границ.

Я понемногу начала заводиться. Меня трудно вывести из себя, и мало кому это удавалось, но если уж рассердят, то я становлюсь неуправляемой. Зная в себе этот недостаток и не позволяя чувствам вырваться наружу, я велела себе оставаться расчетливой и практичной.

– Я не понимаю, с какой стати все должна решать бабушка, а не ты сам? В конце концов, «Элви» в один прекрасный день достанется тебе. Тогда, если захочешь, ты сможешь распродать с молотка. Надо только подождать.

– С чего ты взяла, будто «Элви» перейдет ко мне?

– А кому же еще? Ты – ее внук. Больше некому.

– Ты говоришь так, будто «Элви» является родовым поместьем... будто оно веками переходило от отца к сыну. Это не так. Совсем не так. Оно принадлежит бабушке, и если она вздумает, то может завещать его хоть приюту для кошек.

– А почему не тебе?

– Потому что я сын своего отца, моя дорогая.

– И что это должно означать?

– Это означает то, что я дрянь, перекати-поле, паршивая овца. Настоящий Бейли, если хочешь.

Я недоуменно уставилась на Синклера, а тот внезапно рассмеялся, но это был горький смех.

– Разве тебе никто не рассказывал, маленькая невинная Джейн, о дядюшке Эйлуине? Отец ничего не говорил?

Я покачала головой.

– Когда мне исполнилось восемнадцать, я узнал кое-что... в качестве нежеланного подарка ко дню рождения. Видишь ли, Эйлуин Бейли был не только нечестным, но еще и невезучим человеком. В Канаде он пять лет провел за решеткой. За мошенничество, растрату и еще бог весть за что. Тебе никогда не приходило в голову, что это довольно странно? Никаких визитов за много лет. Почти нет писем. Во всем доме ни единой его фотографии.

Как все, оказывается, просто... А я почему-то не могла сама додуматься, что за этим стоит. Мне сразу припомнился недавний разговор с бабушкой и ее уклончивые фразы в отношении родного сына: «Ну что же, он сам выбрал этот путь... жить в Канаде и умереть на чужбине. Видишь ли, «Элви» для него всегда мало что значил...», «Так, как сейчас выглядит Синклер. Сплошное очарование...».

– Но почему он ни разу не приехал? – задала я довольно глупый вопрос.

– Думаю, он превратился в эмигранта, живущего на деньги, высылаемые с родины... Вероятно, бабушка решила оградить меня от его дурного влияния. – Синклер нажал кнопку, боковое стекло опустилось, и он выбросил недокуренную сигарету. – Как бы там ни было, это ничего не решает. Болезнь просто передалась по наследству. – И, улыбнувшись, прибавил: – Что нельзя вылечить, то следует терпеть.

– Ты намекаешь, что страдать должны все?

– Но пойми, Джейн, мне тоже здорово достается. Знаешь, довольно странно, что ты заговорила о том, что «Элви» рано или поздно перейдет ко мне. Знаешь, прошлой ночью мы с бабушкой как раз говорили об угодье и Гибсоне, и я выложил свой главный козырь: раз «Элви» все равно когда-нибудь станет моим, то почему я сейчас не могу им распорядиться? – Он повернулся ко мне и обезоруживающе улыбнулся. – Угадай, что она ответила?

– Не знаю.

– Она заявила: «Вот здесь, Синклер, ты ошибаешься. Зря ты смотришь на «Элви» как на источник дохода. Ты обосновался в Лондоне, а в «Элви» жить никогда не хотел. Поэтому «Элви» перейдет к Джейн».

Так вот откуда столь пристальный интерес к моей персоне! Последний элемент головоломки встал на свое место.

– Так вот почему ты решил взять меня в жены? Чтобы наложить лапу на «Элви».

– Звучит несколько прямолинейно!

– Прямолинейно?!

– Но в общем и целом ты имеешь право так говорить, особенно в свете того, что я тебе сообщил. Это чистая правда, можешь не сомневаться.

Его последние слова переполнили чашу моего терпения. Не в силах сдержаться, я выдала ему:

– «Чистая правда, можешь не сомневаться»?! Синклер, ты даже представления не имеешь, что значит это слово! Как ты можешь швыряться им... и бросать мне лицо всю эту...

– Ты имеешь в виду моего отца?

– Нет, я не имею в виду твоего отца! Мне в высшей степени наплевать на твоего отца, да и на тебя тоже. И на «Элви» мне тоже наплевать. Я не гонюсь за большими деньгами, а если бабушка оставит поместье мне, я от него откажусь, сожгу или отдам кому-нибудь, но не позволю тебе заграбастать его.

– Ты не очень-то щедра.

– Я не собираюсь быть щедрой. Ты не заслуживаешь этого. Ты закоренелый эгоист. Всегда им был. Ты всю жизнь чего-то требовал, а если это «что-то» тебе не давали, то ты брал сам. В детстве электрическую железную дорогу и кораблики, крикетные биты и пистолеты. Теперь спортивные машины, квартиры и деньги, деньги, деньги. Тебе все мало. Сделай я так, как ты требуешь, выйди за тебя замуж и передай дорогому супругу «Элви», тебе и этого скоро покажется мало...

– Ты оторвалась от действительности.

– Я не оторвалась от действительности, это называется иначе. У меня другие ценности, и люди для меня значат больше, чем вещи.

– Люди?

– Да, люди. Человеческие существа, обладающие чувствами, страстями и всеми теми качествами, о которых ты давно забыл, если, конечно, они были тебе знакомы. Обычные люди, вроде нашей бабушки, Гибсона и бедняжки Тессы, которая ждет ребенка... и не говори мне, что он не твой, я не верю тебе, да ты и сам прекрасно знаешь правду. Ты используешь окружающих, а когда они перестают быть полезными, просто отмахиваешься от них.

– Но не от тебя, – возразил Синклер. – От тебя я не отмахнусь. Давай пойдем по жизни вместе!

– О нет, не выйдет. – Я с трудом стянула кольцо, ободрав кожу на пальце, и, поборов искушение швырнуть драгоценность в лицо Синклеру, схватила красивый футляр, положила сверкнувший крошечный обруч на бархат, закрыла крышку и бросила на приборную доску. – Ты был прав, когда сказал, что мы любили друг друга. Что было, то было, и я всегда считала тебя самым замечательным человеком на свете. Теперь ты заслуживаешь даже не презрения, а жалости. Ты, должно быть, свихнулся, если решил, что я соглашусь жить с тобой, будто ничего не произошло. Ты и меня принимаешь за круглую дуру?!

К своему ужасу, я почувствовала, что не могу унять дрожь в голосе. Я отпрянула от Синклера, желая только одного – выскочить из машины и оказаться в месте, где можно в истерике орать и швырять вещи, давая выход эмоциям. Но бежать было некуда. Я съежилась, зажатая в крохотном пространстве машины Синклера. Атмосфера так наэлектризовалась, словно воздух уже не выдерживал накала страстей.

Какое-то время Синклер молчал, потом с вздохом подвел итог:

– Кто бы мог подумать, что из Америки ты привезешь такие высокие принципы.

– К Америке они не имеют никакого отношения. Просто я всегда была такой – такой и останусь. – У меня задрожали губы и слезы навернулись на глаза. – А теперь отвези меня домой.

И тут я не выдержала. Как я ни старалась, слезы хлынули соленым потоком. Я принялась искать салфетку и, конечно, не могла найти ее, так что пришлось взять платок, который молча протянул мне Синклер.

Я вытерла глаза и нос, и это странным образом разрядило обстановку. Синклер вытащил из кармана две сигареты, раскурил их и протянул мне одну. Жизнь продолжалась. Только сейчас я заметила, что, пока мы ссорились, совсем стемнело. На востоке уже блестел тонкий полумесяц, повисший над дымкой, которая надвигалась на нас с гор.

Осушив последние слезы, я тревожно осведомилась:

– Что ты будешь делать?

– Понятия не имею.

– Может быть, поговорим с Дэвидом Стюартом...

– Нет.

– Или с моим отцом. Человек он непрактичный, но очень умный. Можно позвонить ему...

– Нет.

– Но, Синклер...

– Ты права. Пора возвращаться домой, – отрезал он, включая зажигание. Взревел двигатель, своим шумом перекрывший все остальные звуки. – Давай остановимся по дороге в Кепл-Бридж и что-нибудь выпьем. Я думаю, нам обоим это не помешает. Мне-то уж точно, да и тебе перед встречей с бабушкой надо привести лицо в порядок.

– Что с ним?

– Опухло от слез. Оно было точно таким, когда ты болела корью. Ты снова превратилась в маленькую девочку.

Глава 10

В Шотландии такое серьезное дело, как выпивка, является чисто мужской прерогативой, наряду с похоронами. Появление женщин любого ранга в общественных местах не приветствуется, и, если мужчина, забывшись, приглашал жену или подругу в паб, дамам полагалось тихонько сидеть в самом темном углу питейного заведения, желательно подальше от отводящих душу друзей спутника.

Бар «Кримонд армс» в Кепл-Бридж не являлся исключением. В тот вечер официант провел нас в холодный малопривлекательный зал с оранжевыми обоями и плетеной мебелью. Стойку украшала нарисованная стая уток да одинокая ваза с пыльными искусственными цветами. Интерьер дополняли потухшая газовая печь, огромные пепельницы и пианино, закрытое, как я убедилась, на замок. В общем, развлекай себя сам.

Удрученная и окоченевшая, терзаемая смутными опасениями за Синклера, я сидела в полном одиночестве и ждала кузена. Наконец он появился с двумя бокалами в руках. Мне он взял немного светлого хереса, а себе большую порцию виски.

– Почему ты не зажжешь печь? – удивился Синклер.

Глядя на запертую крышку пианино и прекрасно понимая, что мы здесь лишние, я ответила:

– Я решила, что нельзя.

– Это смешно, – возразил Синклер и, наклонившись, чиркнул спичкой. Раздался хлопок, и в воздухе сильно запахло газом. Наконец вспыхнули языки пламени, и тепло разлилось вокруг моих ног. – Теперь лучше?

Лучше не стало, так как холод таился где-то внутри меня и никакое тепло мне бы не помогло, но я молча кивнула. Довольный, Синклер сел на плетеный стул, стоявший у коврика перед камином, закурил и, подняв бокал с виски, торжественно произнес:

– Я так жду тебя!

Это была наша старая шутка, означавшая перемирие. Мне полагалось тоже поднять бокал и ответить: «Я тоже жду тебя». Но я не стала этого делать, так как не была уверена, останемся ли мы друзьями после всего случившегося.

Разговор не клеился. Я допила свой херес, поставила бокал на стол и, видя, что бокал Синклера почти полон, сказала, что пойду приведу себя в порядок. Мне не хотелось предстать перед бабушкой заплаканной растрепой. Синклер обещал меня подождать, и я, спотыкаясь, поднялась по лестнице, отыскивая дамскую комнату, которая оказалась на редкость отвратительной. Я взглянула в зеркало и увидела ужасающую физиономию. Тогда я торопливо вымыла лицо и руки холодной водой, извлекла из кармана щетку для волос и причесалась. Все это время меня не покидало чувство, будто я смотрю какой-то американский фильм ужасов, где владелец похоронного бюро приводит в порядок мертвое тело.

Наведя марафет, я спустилась и обнаружила, что в нашем унылом зале пусто, зато за дверью, ведущей в бар, слышался голос Синклера, разговаривающего с барменом. Я поняла, что он решил воспользовался моментом и пропустить еще один бокал в более приятном обществе.

Не зная, чем заняться, я решила вернуться к машине и подождать Синклера там. Накрапывал мелкий дождик, и вскоре рыночная площадь превратилась в черное болото, где тут и там мерцали желтые уличные фонари. Я сжалась, обхватила плечи руками и вскоре настолько продрогла, что не могла даже достать сигарету. Но вот дверь «Кримонд армс» отворилась, на пороге возник силуэт Синклера, и кузен, шлепая прямо по лужам, направился ко мне.

В его руке я заметила газету.

Синклер влез в машину, хлопнул дверцу и оцепенел, ничего не говоря. От него разило виски. Сколько же он пропустил бокалов, пока я приводила себя в порядок? Поняв, что он не собирается заводить «лотус», я не выдержала:

– Что-то случилось?

Синклер продолжал молчать, опустив голову, и только тут я заметила, как сильно он побледнел.

Охваченная ужасом, я пролепетала:

– Синклер?

Он протянул мне газету. Это был местный вечерний выпуск, наверное прихваченный им в баре. Я пробежала взглядом заголовки, узнав о дорожных происшествиях. На следующей полосе красовалась фотография нового члена городского муниципалитета, потом на глаза попалась колонка, посвященная какой-то девушке из Трумбо, преуспевшей в Новой Зеландии. И тут на последней странице, в нижнем правом углу, я прочла...

«СМЕРТЬ ИЗВЕСТНОЙ ГОРНОЛЫЖНИЦЫ

Вчера, рано утром, в частном лондонском доме на Кроули-Корт было обнаружено тело мисс Тессы Фарадей. Мисс Фарадей, которой недавно исполнилось двадцать два года, в прошлом году выиграла женский чемпионат по скоростному спуску...»

Буквы запрыгали и куда-то пропали. Я закрыла глаза, пытаясь опровергнуть ужасное известие, но в наступившей темноте мне стало еще хуже. Я поняла, что от себя не убежишь. «Она сказала, что примет меры, – всплыли в памяти слова Синклера. – У нее довольно богатый сексуальный опыт. Она разумная девушка».

– Но она убила себя, – тупо пробормотала я.

Когда я открыла глаза, Синклер сидел в той же позе.

– Ты догадывался, – услышала я свой глухой голос, – о каких мерах она говорила?

– Я решил, будто она собирается избавиться от него, – тупо ответил он.

Внезапно мне все стало ясно.

– Она не боялась завести ребенка. Эта девушка не из таких. Она свела счеты с жизнью, так как поняла, что ты ее больше не любишь и собираешься жениться на другой.

Синклер резко повернулся ко мне и в ярости крикнул:

– Замолчи и ничего не говори о ней! Слышишь? Не смей ничего говорить. Ни одного слова. Ты ничего не знаешь, и не тебе судить. Ты не понимаешь, тебе не дано этого понять.

Накричавшись, он включил зажигание, снял машину с тормоза и с визгом развернул «лотус» на площади. Автомобиль пронесся по городской улице и выехал на дорогу, ведущую в «Элви».

Синклер был пьян, или испуган, или убит горем, или шокирован. А может быть, все слилось воедино. Тому, кто лишился инстинкта самосохранения, было уже не до соблюдения правил дорожного движения. Казалось, что за Синклером гнались тысячи демонов, и скорость оставалась его единственной надеждой на спасение.

Мы вихрем пронеслись по узким улочкам какого-то поселка и помчались в ночную мглу. Действительность перестала для меня существовать, уступив место белой разметке шоссе и сигнальным огням, слившимся в одно яркое расплывчатое пятно. Никогда прежде я не испытывала такого физического страха. Я стиснула до боли зубы, а моя нога с такой силой давила на воображаемый тормоз, что еще немного, и я бы вывихнула ее. Миновав последний поворот, «лотус» выскочил на участок, где шли ремонтные работы. Вдали замаячил зеленый свет, и, чтобы успеть на него, Синклер еще сильнее нажал на газ. Мои губы невольно зашептали: «Господи, пусть загорится красный. Немедленно! Господи, пусть загорится красный!»

Когда до переезда оставалось ярдов пятьдесят, случилось чудо. Вспыхнул красный сигнал светофора. Синклер затормозил, и в этот момент я приняла решение. Под пронзительный визг шин машина остановилась, и я, дрожа с головы до пят, распахнула дверцу и выскочила из салона.

– Ты куда? – рявкнул Синклер.

Я неподвижно стояла под дождем, и свет фар медленно движущихся навстречу машин выхватывал меня из темноты, как мотылька.

– Мне страшно, – призналась я.

– Садись, пожалуйста, – попросил он. – Ты промокнешь.

– Я пойду пешком.

– Но это четыре мили...

– Я хочу пройтись.

– Дженни... – Синклер протянул руку, чтобы втащить меня обратно в машину, но я увернулась. – Что с тобой?

– Я уже сказала тебе. Мне страшно... А вот и зеленый зажегся. Поезжай, не задерживай движение.

В подтверждение моих слов засигналил фургон, остановившийся за машиной Синклера. Клаксон прозвучал так резко и требовательно, что в другое время и в другом месте мы с Синклером сразу бы расхохотались.

– Хорошо, – кивнул Синклер. Его пальцы коснулись ручки дверцы. – Знаешь, Дженни, в одном ты оказалась права.

– В чем же?

– В отношении ребенка Тессы. Он был от меня.

Я заплакала. Слезы, смешиваясь с каплями дождя, ручьем текли по лицу, а я ничего не могла с собой поделать. Мне нечего было сказать Синклеру, и помочь ему я тоже ничем не могла. Но вот дверца захлопнулась, разделяя нас, и «лотус» сорвался с места, объезжая ограждения и сигнальные огни, стремительно мчась туда, где темнел мост.

Словно сумасшедшая шарманка из ночного кошмара в моей голове, неведомо почему, зазвучала любимая мелодия маленького Синклера, и в эту минуту я пожалела, что опустила его одного.

Весело шагаем по дороге,

Как легко несут нас ноги.

Взявшись за руки, идем...

Золотистый «лотус» взлетел на мост, габаритные огни исчезли за поворотом, и в следующую секунду до меня донесся визг покрышек, соприкоснувшихся с мокрым асфальтом. Затем раздался скрежет металла и звон стекла. Ничего не соображая, я бросилась вперед по лужам к горящей надписи «Опасность», но в этот момент за мостом послышался глухой удар, и темная ночь на моих глазах озарилась красным пламенем.

Только после похорон Синклера я смогла откровенно потолковать с бабушкой. До этого ни о каком разговоре не шло и речи. Мы обе были в шоке и инстинктивно старались не упоминать Синклера, словно страшась того, что наше изо всех сил сдерживаемое горе вырвется наружу. К тому же на нас свалилось множество самых разных дел, связанных с приемом огромного количества людей, в первую очередь Гибсонов, садовника Уилла, священника, Джеми Дрисдейла, столяра Трумбо. В черном костюме и с выражением набожности на лице старика было не узнать. Тянулись долгие допросы в полиции, раздавались бесчисленные телефонные звонки, шли цветы и письма... письма... письма... Мы с бабушкой старательно отвечали на них, но потом не выдержали, и груда нераспечатанных конвертов так и осталась лежать на медном подносе в холле.

Бабушка, принадлежащая к поколению, которое не страшится самого факта смерти и, следовательно, спокойно воспринимает ее атрибуты, настояла на том, чтобы похороны прошли в старых традициях. Она стойко держалась все это время, даже когда Хеймиш Гибсон, отпущенный из полка на побывку, исполнил «Лесные цветы» на волынке. Бабушка пела вместе со всеми церковные гимны, потом провела на ногах около часа, пожимая руки даже тем, кто принимал самое скромное участие в столь скорбном деле.

Но на самом деле бабушка смертельно устала. Миссис Ламли, измотанная переживаниями и долгой панихидой, поднялась к себе в комнату, чтобы дать отдохнуть распухшим ногам, и я сама разожгла камин в гостиной, усадила бабушку возле огня и пошла на кухню готовить чай.

Стоя у горячей плиты в ожидании, когда закипит вода, я рассеянно всматривалась в серую мглу за окном. Наступил октябрь с холодными вечерами и полным безмолвием ночью. Даже слабый ветерок не шевелил последние листья, оставшиеся на деревьях. Стальное небо отражалось в серебристом зеркале озера, на горизонте темнели сине-фиолетовые холмы. Завтра или, может быть, послезавтра их укроет первый снег, и наступит зима...

Вода закипела, я разлила напиток по чашкам и понесла их в гостиную. Ничто так не утешает в минуты невзгод, как привычки, пусть даже это выражается в потрескивании дров в камине и позвякивании ложек.

Бабушка вязала детскую шапочку из красной и белой шерсти, которую собиралась отдать на распродажу, устраиваемую церковью под Рождество. Решив, что она погружена в собственные мысли, я поставила пустую чашку на стол, закурила и, взяв газету, начала изучать театральный раздел. В этот момент бабушка произнесла:

– Знаешь, Джейн, я очень виновата перед тобой. Мне надо было раньше рассказать тебе о Эйлуине... еще в тот день, когда мы с тобой болтали в саду и ты спросила меня о нем. Я хотела было выложить все начистоту, но что-то сдержало меня. Очень глупо с моей стороны.

Я сложила газету и осторожно взглянула на бабушку. Та, не отрывая взгляда от спиц, продолжала быстро вязать.

– Синклер все рассказал мне, – призналась я.

– Рассказал? Я так и думала. Для него это имело большое значение. Ему было важно, чтобы ты знала. Ты была очень шокирована?

– Почему я должна была испытать шок?

– По ряду причин. Во-первых, Эйлуин повел себя некрасиво. Во-вторых, сел в тюрьму. В-третьих, я пыталась скрыть это от тебя.

– Может, оно и к лучшему, что скрывала. Нам бы правда не принесла ничего хорошего, а ему тем более.

– Я всегда считала, что рано или поздно отец просветит тебя.

– Он молчал.

– И правильно делал... он знал, как ты любишь Синклера.

Я положила газету на стол и присела на ковер, расстеленный перед камином, – самое подходящее место для откровений и излияния сердечных тайн.

– Но почему Эйлуин стал мошенником? Почему он не был похож на тебя?

– Это был настоящий Бейли, – просто ответила бабушка. – Все Бейли были нерадивыми, но очаровательными людьми. За душой ни гроша, и ни малейшего представления, как его заработать, а тем более как потратить с пользой.

– Твой муж тоже был таким?

– О да. – Она улыбнулась чему-то своему, словно припомнив давнюю шутку. – Ты знаешь, что мой отец сделал первым делом, после того как мы поженились? Он заплатил все долги зятя. Что, впрочем, того не остановило, и вскоре появились новые кредиторы.

– Ты любила его?

– Безумно. Хотя очень быстро поняла, что выскочила за безответственного мальчишку, у которого нет ни малейшего желания исправляться.

– Но ты была счастлива.

– Он умер вскоре после нашей женитьбы, иначе и быть не могло... Да. Я быстро поняла, что на семью Бейли надежды мало, и если я желаю счастья своим детям, то надо начинать жизнь заново. Вот почему я купила «Элви» и привезла ребят сюда. Я считала, что здесь все пойдет по-другому. Но знаешь, окружающая среда не влияет на наследственность, что бы там ни говорили психологи. Эйлуин – доказательство тому. Он рос на моих глазах, превращаясь в точную копию отца, и я ничего не могла поделать. Повзрослев, Эйлуин отправился в Лондон и устроился на работу, но очень скоро принялся за финансовые махинации. Я, конечно, не раз выручала сына из беды, но настал день, когда уже ничего нельзя было сделать. Он занялся то ли спекуляциями на бирже, то ли сомнительными сделками, и директор фирмы совершенно ясно дал понять, что без полиции на сей раз не обойтись. В конце концов я убедила директора замять дело, но он поставил одно условие – Эйлуин должен дать слово, что ноги его больше не будет в Лондоне. Вот почему он оказался в Канаде. А там история повторилась, но теперь уже бедному Эйлуину не повезло. Понимаешь, Джейн, все могло обернуться иначе, если бы он женился на девушке, которая твердо стоит на земле, у которой сильный характер, которая заставила бы и его заняться делом. Однако Сильвия оказалась чересчур легкомысленной. В общем, это были два взбалмошных ребенка. Одному Богу известно, почему она выскочила за него замуж. Возможно, решила, что у него водятся деньги. Мне не верится, что Сильвия его любила. Любящая женщина не бросит мужа и ребенка.

– Почему Эйлуин осел в Канаде?

– Из-за Синклера. Порой образ отца значит больше... самого отца. Синклер... – она осеклась, – Синклер – еще один типичный представитель рода Бейли. Удивительно, как дурные привычки могут передаваться из поколения в поколение.

– Ты имеешь в виду карты и скачки?

– Значит, Синклер тебе рассказал?

– Кое-что.

– Знаешь, в азартных играх не было никакой необходимости. Он устроился на хорошую работу, которую щедро оплачивали, но устоять перед искушением было выше его сил. Мы должны понять это и не судить строго человека, который жил по другим правилам.

– Но он бывал в «Элви»?

– Наездами. К имению он относился не так, как твоя мать или ты. Вот почему, – бабушка закончила вязать один ряд и перешла к следующему, – в свое время я решила, что «Элви» перейдет тебе. Ты рада?

– Я... я не знаю.

– Вот почему я убеждала зятя, чтобы он отпустил тебя домой, и бомбардировала его письмами, на которые он, бессовестный, даже не отвечал. Я хотела поговорить с тобой о судьбе «Элви».

– Предложение очень заманчивое, но ведь... «Элви» – это огромная ответственность. Я буду связана по рукам и ногам.

– Мокрая курица, ты рассуждаешь как твой отец. Если бы он не витал в облаках, то давно пустил бы здесь корни, это пошло бы ему только на пользу. Ты, Джейн, не хочешь осесть в Шотландии? Тебе не хочется выйти замуж и обзавестись семьей?

Я глядела в огонь камина, думая о своем. О Синклере и моем отце... и Дэвиде. А также о городах и странах, где я жила, и о тех местах, в которых мне так хотелось побывать. Еще я думала о детях, моих детях, которые родятся в этом замечательном крае и испытают все то, что когда-то испытали мы с Синклером...

Прервав свои размышления, я призналась:

– Я сама не знаю, чего хочу. И это правда.

– Я так и думала. Знаешь, сегодня мы не в состоянии трезво рассуждать, поэтому лучше этого пока не касаться. Но ты должна принять решение, Джейн. Взвесь все за и против. Времени у нас хватает, как-нибудь потом мы еще поговорим.

Одно из поленьев в камине догорело и раскололось пополам. Я встала, чтобы сходить за другим, и, подхватив поднос, направилась в кухню. Держа поднос левой рукой, я хотела толкнуть дверь правой, и в этот момент бабушка окликнула меня:

– Джейн?

– Да.

Я обернулась. Бабушка перестала вязать, сняла очки, и я обратила внимание, как сильно запали светлые глаза и какое бледное у нее лицо. Такой измученной я никогда ее не видела. И такой старой – тоже.

– Джейн... ты помнишь, как недавно мы говорили о подруге Синклера, Тессе Фарадей?

Мои пальцы впились в ручку двери так, что побелела кожа. Я догадывалась, о чем бабушка хотела спросить, и молила Бога, чтобы этого не произошло.

– Помню.

– Из газет я узнала, что она умерла. Кажется, приняв большую дозу снотворного. Ты знала?

– Да, я знала.

– И ничего не сказала мне?

– Прости.

– Это... не связано с Синклером?

Наши взгляды пересеклись. В тот момент я была готова отдать все на свете, лишь бы убедительно соврать. Но лгать я не умела, и бабушка прекрасно это знала. У меня не было ни малейшего шанса обмануть ее.

– Да, связано... Она ждала от него ребенка.

Глаза бабушки наполнились слезами. Впервые в жизни я увидела, как она плачет.

Глава 11

Дэвид приехал на следующий день. Бабушка села отвечать на письма, а я уединилась в саду и принялась сметать листву, зная, что когда на душе тяжело, то лучше всего заняться физическим трудом. Я сгребла опавшие листья в большую кучу и собиралась уже погрузить их в ручную тележку, когда распахнулась двухстворчатая дверь и на пороге показался Дэвид. Я выпрямилась, наблюдая, как высокий худой мужчина с растрепанными волосами идет ко мне по нескошенной траве, и спрашивала себя, что бы мы делали без него последние дни. Он один все организовывал и руководил похоронами, даже вызвался позвонить моему отцу и сообщить ему о смерти Синклера. Что бы ни произошло между нами, я знала, что вечно буду ему обязана.

Приблизившись ко мне, Дэвид рассмеялся:

– Джейн, что вы будете делать с этой кучей?

– Положу их в тачку, – ответила я и принялась перекладывать листья, но порыв ветра разметал их в разные стороны.

– Если придавить их парой досок, то процесс пойдет быстрее, – заметил Дэвид. – Я принес вам письмо...

Он вынул из вместительного кармана письмо, и по почерку я поняла, что от отца.

– Как оно попало к вам?

– Оно было вложено в конверт, который он прислал мне. Ваш отец просил передать вам эту записку.

Бросив тачку и метлу, мы направились в глубь сада, перешагнули через изгородь, прошли полем и сели рядом на прогнившие доски пристани. Я развернула письмо и причинялась читать вслух.

«Моя дорогая Джейн,

Я очень огорчен смертью Синклера и переживаю за тебя, однако хорошо, что ты оказалась рядом с бабушкой и смогла поддержать ее в тяжелую минуту.

Я знаю, что виноват перед тобой, и это чувство не покидает меня с тех пор, как ты уехала. Оно вызвано тем, что я разрешил тебе вернуться в «Элви», но ничего не рассказал о дяде Эйлуине. Понимаешь, из-за повседневных дел и твоего стремительного отъезда так и не выдалось никакой возможности поговорить об этом. Я тем не менее поручил Дэвиду Стюарту приглядывать за тобой, и вообще...»

– Почему вы мне ничего не сказали? – сердито бросила я.

– Это не мое дело, – спокойно заметил он.

– Выходит, вы все знали...

– Конечно знал.

– И о Синклере тоже?

– Я в курсе, что он выкачал из вашей бабушки чертовски много денег.

– Худшее еще впереди.

– Что это значит?

– Синклер погиб из-за более серьезной причины.

– Этого-то я и боялся. Как вы узнали?

– Он сам мне все рассказал. Я многое выяснила, – вздохнула я и снова взялась за письмо.

«Причина, по которой я возражал против твоего возвращения в «Элви», была связана не с тем, кем был твой дядя, а с тем, кем мог стать твой кузен Синклер. После смерти моей жены бабушка настаивала, чтобы я оставил тебя у нее, и на первый взгляд решение казалось верным. Но возникал вопрос о Синклере. Я знал, как ты к нему привязана, и не сомневался, что, если бы вы продолжали часто видеться, непременно наступил бы день, когда твое сердце и иллюзии разбились бы в прах. Это причинило бы тебе боль, если не сказать больше. Именно поэтому я решил держать дочь при себе и увез в Америку».

– Интересно знать, почему он был так уверен в отношении Синклера, – прервал меня Дэвид.

Я вспомнила эпизод с «Историей живой природы» Голдсмита и уже собралась было рассказать о нем Дэвиду, но неожиданно передумала. Книги больше не существовало. В тот день, когда Синклера не стало, я вытащила ее из шкафа, спустилась в сад и сожгла в баке для кипячения воды. Теперь от нее не осталось и следа. В память любви к Синклеру я решила, что самое лучшее – забыть о ней раз и навсегда.

– Я не знаю... наверное, он почувствовал это интуитивно. Отец очень проницательный человек, и его невозможно обмануть... Давайте читать дальше.

«По этой же причине я не отвечал на просьбы бабушки отпустить тебя в «Элви». Если бы Синклер остепенился, все могло обернуться иначе, но я знал, что он до сих пор не женат, и это вызывало у меня самые мрачные предчувствия.

Я догадываюсь, что ты еще погостишь в «Элви». Дела у меня идут блестяще, Сэм Картер здорово мне помог, так что теперь я при деньгах, и ты можешь возвращаться в солнечную Калифорнию в любое время. Дай только знать. Я очень скучаю по тебе, и Рыжик тоже тоскует. Мици отчасти компенсирует ему твое отсутствие. Линда уверяет, что в новолуние они воспылают безумной любовью друг к другу и создадут собачье семейство, хотя, по моему глубокому убеждению, о таком союзе страшно даже подумать.

Линда в восторге от нашего Риф-Пойнта. К моему глубочайшему изумлению, она начала делать наброски этой, как она выражается, простой жизни. В живописи я не особенно силен, но что-то подсказывает мне – у нее должно получиться. Как знать, вдруг Линда создаст уют, к которому я смогу привыкнуть? Это все, что я хотел сообщить тебе.

С любовью, моя дорогая девочка,

Твой отец».

Я молча сложила письмо, вложила листок в конверт и сунула в карман пальто. Немного помолчав, я предложила:

– Мне кажется, он пытается уговорить Линду выйти за него замуж. Или она хочет женить его на себе. Не могу разобраться.

– Возможно, они оба этого хотят. Вы не рады их чувствам?

– Да нет, я рада. Если отец женится, мне уже не придется отвечать за него. Я стану свободной.

Эти слова отозвались в моей душе болью и разочарованием. На причале было холодно, и я задрожала. Дэвид осторожно обнял меня за плечи и привлек к себе, чтобы я согрелась.

– В таком случае, – заметил он, – пожалуй, самое время уговорить свободную девушку выйти замуж за полуслепого провинциального адвоката, который потерял голову с того самого момента, когда впервые вас увидел.

– Вам не придется особенно уговаривать, – улыбнулась я.

Он обнял меня еще крепче, и я почувствовала, как теплые губы коснулись моей щеки.

– Вы не против того, чтобы поселиться в Шотландии?

– Нет. При условии, что вы обзаведетесь клиентами в Нью-Йорке, Калифорнии и других местах и будете всегда брать меня с собой.

– Проще простого!

– И еще было бы неплохо завести собаку.

– Конечно, заведем... не второго Рыжика, конечно, а что-нибудь уникальное. Пусть она будет с интересной родословной, а еще умна и очаровательна.

Внезапно я ткнулась лицом в его грудь. Мне показалось, что я сейчас расплачусь, хоть это и смешно: только в книгах люди плачут от счастья.

– Я люблю тебя, – призналась я.

Дэвид привлек меня к себе, и слезы все же брызнули из моих глаз, но это уже не имело значения.

Мы еще долго сидели, накрывшись его пальто, строя грандиозные планы, вроде венчания в миссии Риф-Пойнта или обращения к Изабель Маккензи с просьбой связать мне свадебное платье. Каждое новое предложение вызывало у нас приступы безудержного смеха. Отвергнув несколько, мы принимались строить новые планы и так увлеклись, что не заметили, что стемнело и с озера повеяло холодом. Нас прервала бабушка, которая распахнула окно и крикнула, что чай готов. Ничего другого не оставалось, как подняться и, с трудом переставляя затекшие ноги, дрожа от холода, вернуться в дом.

На сад опустились густые сумерки, в которых угадывались тени деревьев и кустарников. О Синклере мы больше не говорили, но внезапно я повсюду ощутила его присутствие, но не взрослого мужчины, а мальчика, который запал мне в душу. Вот он словно пробежал босиком по траве, и опавшая с деревьев листва мягко зашуршала под его ногами. Неужели «Элви» никогда не освободится от Синклера? От этой мысли мне стало грустно. Я не хотела, чтобы это место, где столько всего пережито, превратилось для меня в обитель теней.

Идущий впереди Дэвид остановился и поставил тачку с метлой под клен, чтобы она никому не мешала. Он ждал меня, и его высокая фигура четко вырисовывалась на фоне ярко освещенных окон дома.

– Что там, Джейн?

– Призраки, – вздрогнула я.

– Их больше не осталось, – заверил он.

Я оглянулась и не заметила ничего страшного. Только небо, вода и ветер, шевеливший листву. Никаких призраков. Я подошла к Дэвиду, он взял меня под руку, и мы вместе пошли пить чай.

1

Анорак – ветрозащитная куртка с капюшоном. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Оп-арт – направление в абстрактном искусстве конца 1950—1960-х годов, где с помощью рисунка и цвета создавался причудливый оптический эффект.

3

Николсон Бен (1894—1982) – английский художник-абстракционист. После увлечения кубизмом выработал собственный элегантный стиль геометрических рельефов.

Content

Розамунд Пильчер
Конец лета

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

1