Дикий хмель

Действие нового романа Юрия Авдеенко происходит в наши дни в Москве. В центре повествования — образ молодой работницы обувной фабрики Натальи Мироновой. Автору удалось создать лирическое, отмеченное доброй улыбкой произведение о судьбах молодых рабочих, о взаимоотношениях в трудовом коллективе, о радостях и сложностях в молодой семье.

И в мою жизнь уже много вместилось!

Юрий Олеша

Тоска вдруг проступила далеким лесом, с синими туманами и холодными грибами, которые давным-давно собирали мать и я. Захотелось в лес, где свет, как заяц, выбегает на просеку, тишина дремлет на муравейниках, а день опирается о березу, устало и привычно, словно о посох.

— Наташ-ш! — слышу я шуршащий голос старухи хозяйки, дальней родственницы Луговой, кажется двоюродной тетки. Молчу, не отвечаю.

Отец тоже любил лес?

Мать никогда не рассказывала об этом. Она нечасто вспоминала об отце, но если такое случалось, то все преображалось в нашей маленькой комнате, затихало, светлело. И казалось, сама комната ловит слова матери, бесхитростные, наполненные какой-то счастливой грустью, если, конечно, грусть может быть счастливой.

Нет! Наверное, отец все-таки любил лес. Иначе бы откуда этот лист дикого хмеля. Аккуратно засушенный и сохраненный в потертом армейском блокноте, рядом с записями об убитых друзьях, о захваченных в разведке пленных... Где, когда отец сорвал его и почему положил в блокнот? Кто мне ответит на это?

— Наташа! — старуха шла по тропинке в такой длинной юбке, что не было видно даже тапочек. — Наташа, тябе кажися. Я ить и фамилью твою не ведаю...

В телеграмме было ровно пятнадцать слов:

«Экзамен по языку состоится не в четверг, а во вторник. Срочно звони в райком. Луговая».

Мелко-мелко дрожала на березах листва. И солнечные зайчики, крохотные, но яркие перекатывали по бумаге сизый ком тени. Земля пахла травой, сухой неразогретой пылью, потому что ветер дул с севера, и, хотя небо голубело ясное, без облаков, в саду было свежо, как осенью. Конечно, осенью тоже бывают теплые дни, когда паутина стелется по веткам, а земля пахнет не пылью, а вялым листом, пахнет сладковато и пряно.

Значит, не в четверг, а во вторник. Haben, habt, gehabt. Was machen sie? Что делаете вы? В ста километрах от Москвы готовлюсь к экзаменам в аспирантуру...

Ich bin, du bist...

Сельский дом, старый, осевший, как и его хозяйка, стоял позади нехитрого огорода, а между грядок ходили куры. И самые настоящие живые коровы паслись на лугу, сразу же за оградой.

— Казенная? — спросила старуха.

— Что казенная? — не поняла я.

— Бумага, стало быть...

— От Анны Васильевны.

— Казенная, — протянула старуха, — Анька, она как есть от пяток до головы казенная.

— Неприятное слово, — сказала я.

Старуха не согласилась, пожала костлявыми плечами, лизнула выцветшие губы с удовольствием, словно попробовала чего-то вкусного:

— Слова, они не пшено. Они все не одинаковы.

Я вновь перечитала телеграмму. Луговая отправила ее меньше часа назад. Теперь ждала моего звонка. Она была нетерпеливая, как и я.

Надо идти звонить. Анна Васильевна хочет что-то сказать. Наверное: мобилизуйся, прояви характер...

Она умеет говорить такие слова. И не просто говорить, а убеждать, зажигать, внушать.

Это у нее профессиональное...

— Я пошла в городок.

Старуха часто закачала головой, точно на нее напала трясучка, пропела скрипуче:

— Прикупи хлеба. Беленького. А то вы, москвичи, толь черный и уважаете, — улыбнулась, словно грудной ребенок, — без смысла и без хитрости.

Две колеи, продавленные машинами еще весной, теперь засохшие, осыпавшиеся, лежали на гладком теле дороги серыми шрамами, и ясноглазые васильки смотрели на них с обочины покорно и грустно, а ромашки удивленно моргали белыми ресницами.

Не хватало тишины. Нормальной сельской тишины. Потому что автострада пробегала меньше чем в километре. Гудение моторов, особенно дизелей, надрывное, тягучее, доносилось и сюда. Конечно, негромкое, но назойливое, как храп из соседней комнаты.

Громоздкие, высокие, на широко расставленных ногах шагали через поле, лес, за самый горизонт опоры линии электропередач. Фарфоровые изоляторы темно-коричневого цвета, провисшие тяжелыми гирляндами, казались очень красивыми на фоне голубого неба.

За предупреждающим знаком: «Осторожно, дети» — начался городок. Дома возле дороги стояли белые, панельные. Молодые деревья с тонкими стволами не затеняли тротуар, а тенью своей ложились на него темными восклицательными знаками, точки которых прятались под деревьями, как суслики в норках. Вывески над магазином, аптекой, телеграфом были из неоновых трубок, как в городе. Однако народу мало, почти безлюдье. В городе так не бывает...

Я вошла в кабину таксофона. Опустила пятнадцать копеек. Соединили сразу. Голос Луговой не искажался расстоянием, словно она стояла за спиной.

— Ты готова?

— Во вторник узнаем, — ответила я тихо, неопределенно. Иначе не могла.

— После драки кулаками не машут...

— У кого как получается...

— Прямолинейность — твой враг.

— Нет. Только слабость.

— Ты должна быть сильной.

— И умной и смелой. И не бояться скуки... — я, кажется, форсировала голос.

— Тебе скучно, — догадалась Луговая.

— Немножко. Я ходила к рыбакам. У них сети длинные, как щупальца.

— Сети не могут быть похожи на щупальца.

— Похожи. Очень похожи, Анна Васильевна.

Потом наступила пауза.

Такое случается в разговоре, когда все уже высказано с расхристанной откровенностью или, наоборот, когда нужно сообщить что-то важное и для этого собраться с духом.

На таксофоне вспыхнуло табло: «До окончания разговора осталось тридцать секунд». Я вновь бросила в железное чрево пятнадцать копеек.

Луговая сказала:

— Я приходила к тебе поливать цветы. Достала из почтового ящика почту. На твое имя поступила бандероль...

Начинается.

— У вас мрачный голос. В бандероли оказались гнилые фрукты, письма анонимного характера? — Я нервничала. Это было ясно.

— Судя по всему, в бандероли книга, — спокойно ответила Луговая.

— Надеюсь, она не заминирована.

— Я тоже надеюсь.

— Тогда в чем же дело? — едва не кричала я.

— Бандероль от Бурова.

Я молчала долго. Дважды опустила в таксофон по пятнадцать копеек. Наконец решилась спросить:

— Его книга?

Луговая ответила протокольным голосом:

— Бандероль не вскрывала.

— Тогда вскройте. Сразу же!

— Я оставила бандероль в твоей квартире. Но книга, видимо, его. После двух лет молчания он не посмел бы прислать что-то другое.

Она не знала Бурова. Впрочем, знала ли его я?

Вздохнув, сказала:

— Может быть...

— Это твоя победа.

— Победы бывают разные. — Я понимала все слишком хорошо.

Луговая сказала сухо:

— Утешать тебя нет времени. Завтра выступаю на конференции. Попробуй разобраться во всем сама.

— Попробую, — ответила я покорно.

— Зубри слова. Нужно запоминать не меньше двадцати слов в день.

— Это трудно.

— Но возможно.

— Смотря для кого.

— Я за тебя сдать экзамены не смогу. Понимаешь?

— Понимаю.

— Значит, надо готовиться.

— Значит, надо...

Я вышла из будки, облегченно вздохнула. Повернулась к витрине магазина и увидела себя в стекле между банок с консервами. Там же отражался квадрат дороги и скамейка возле автобусной остановки. Вспомнилось недавно вычитанное в детективе: с помощью витрины можно определить, нет ли за тобой слежки.

За мной не следили.

Вот уже две недели жизнь была скучной, однообразной. И немножечко чужой. Словно кто-то другой играл в не очень азартную игру. А я, хотя и знала правила, но стояла за площадкой... Подумала, что зубрежка немецкого языка конечно же не мое призвание. Еще две недели — и можно запросто одичать. Кажется, этой ночью мне снился infinitiv, сухой, длинный и почему-то подстриженный под бобрик...

Купила в магазине буханку хлеба, но пошла не в деревню, а в лес. Не знаю зачем, не знаю почему. Может, небо над ним было очень голубым, может, захотелось лесных запахов.

Лес рос березовый. Старый. Листва шелестела тихо, словно рядом кто-то объяснялся в любви... Мне было хорошо от этого неясного шепота, как может быть хорошо от негромкой песни, доносящейся издалека: из чужого окна, из чужого сада. А вернее, во сто крат правильнее — от чужого огонька, наверное, так. А может, и нет. Может, большая человеческая удача и заключена именно в том, что нельзя точно понять все вдруг. Может, жизнь и отпущена именно для того, чтобы  п о н я т ь  лишь в конце концов.

«И добро и зло познаются не сразу. Это широко известная истина. Но мы часто забываем ее, торопимся с выводами, словно перед кастрюлей с закипающим молоком». — Луговая говорила улыбаясь, и морщинки расходились по ее лицу, как рябь по воде.

Я любила слушать голос Анны Васильевны, в нем было такое, что завораживало меня. Мама рассказывала, раньше в деревнях да и в городах встречались старушки, которые могли заговорить любую болезнь. Их называли чуть ли не колдуньями. Это, конечно, все ерунда. Религиозный дурман, как говорили когда-то. Но возможно... И, скорее всего, так оно и есть — старушки те обладали особым даром — внушения, что ли. Потому и могли они заставить хворого человека поднатужиться духом и захлопнуть дверь перед недугом, как перед вражиной.

...Я ни разу не слышала, чтобы Луговая жаловалась на здоровье, на усталость. И даже на людей. Исключая, разумеется, дураков.

«Нытье заразительно, точно грипп, — утверждает Луговая. — Нытиков следует изолировать. И до полного выздоровления оплачивать им больничный».

В ее устах фраза звучит как приговор. Нужен дар, талант, чтобы всегда говорить вот так.

«После двух лет молчания он не посмел бы прислать что-то другое... Утешать тебя нет времени... Попробуй разобраться во всем сама».

Разобраться... Разобрать... Аккуратно разложить по полочкам. Свою собственную жизнь. Полка радостей. Полка глупостей. Полка страданий. Слева учеба. Справа работа. Или наоборот — справа учеба, слева работа? Кто знает? Я не знаю... Не знаю. Не знаю... Я могу что-то вспомнить. Главное, а может, совсем не главное. Какую-то мелкую, бабскую чепуху, неинтересную никому другому, кроме меня. Прожитое хорошо вспоминать в глубокой старости, когда годы вытянулись один за другим в линию, уходящую за горизонт. А может, о прошлом вообще не нужно вспоминать? Может, это только навевает тоску и грусть, и ничего не меняет в жизни? Видимо, нет. Нет. И еще раз нет...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Я родилась в марте 1944 года. А точнее — тринадцатого марта. И мне не страшна эта цифра тринадцать, будто бы отмеченная роком и невезением. Я все-таки думаю, день рождения человека — счастливый день. Все остальное — предрассудки.

Мать моя той военной весной работала уборщицей на станции Соль-Илецк. Отец, как выяснилось позже, ходил в немецкие тылы на разведку. Но мать, конечно, не знала, что он стал разведчиком. Об этом нельзя было писать в письмах. И отец не писал. Он писал только, что бьет фашистов. И мать верила ему, потому что знала — он смелый, потому что видела, как до войны он бесстрашно бросался в ноги нападающим, когда играл вратарем за свой любимый «Спартак».

Мне было немногим больше года, да, немногим больше: в апреле сорок пятого, почти в один день, мать получила похоронку, а врач сказал ей, что подозревает у меня туберкулез легких.

Не задумываясь, мать бросила свои орудия труда — ведро, швабру, тряпку — и подалась на попутных машинах к башкирским табунщикам отпаивать дочь кумысом.

Из ее рассказов я представляю круглую степь и горизонт, как голубой обруч. По степи, то поднимая пыль, то ступая медленно, устало передвигаются табуны лошадей, блеют овцы — белые и черные. А еще я представляю солнце в степи, много солнца — гораздо больше, чем воды и хлеба.

Сейчас я не могу вспомнить вкус кобыльего молока, но целебные свойства его, по-видимому, необыкновенные. Во всяком случае, больше никто и никогда не находил, что у меня слабые легкие.

Из степей выбрались в сорок восьмом году. Летом. Приехали в Москву. Запомнилось множество людей. Толкаются и громко разговаривают. Догадываюсь — это был Казанский вокзал.

Комната, в которой мать и отец жили до войны, оказалась занятой. Не знаю, можно ли было добиться, чтобы комнату освободили. Мать не добивалась. Устроилась дворником на Каланчевке. И нам дали жилье при домоуправлении. В нем было тесно, холодно. Мать несколько раз меняла место работы. Из-за жилья. Но к тому времени, когда я пошла в школу (1951 год), мы жили в приличной комнате на втором этаже каркасно-засыпного дома в Ростокине.

Мать умерла внезапно. На кухне. Приготовила обед. И присела на табурет у окна, поджидая меня из школы. За мной прибежал сосед Гриша. Накануне он крепко выпил. Чувствовал себя неважно. Поэтому вернулся с работы раньше времени.

— По-быстрому домой надо, — сказал Гриша, распахнув дверь класса настежь, словно ворот рубашки.

Директор стоял рядом с Гришей, строгий и бледный. Тихо сказал:

— Собери портфель, Наташа. Я разрешаю тебе уйти домой.

Я поняла: что-то случилось. Серьезное. Выходящее за рамки повседневной жизни. Может, сгорел дом, или нас обокрали, или вернулся отец. Может, его не убили, а только ранили. Он долгие годы лежал в госпитале. Теперь вернулся... Мысль о смерти матери не пришла мне в голову. Ведь ей исполнилось только тридцать семь лет. И она никогда не жаловалась на здоровье.

Вика Белых — моя школьная подруга, сидевшая со мной на одной парте, — девчонка умненькая-умненькая, сразу почувствовала недоброе, и глаза ее, кажется никогда раньше не знавшие грусти, вдруг замерли печально, а косички растопырились настороженно, как колючки ежа. Она собрала мой пенал, сунула в портфель. Шепнула:

— Я приду.

Был конец октября. Было солнце и мелкий снег. Но снежинки не падали плавно — кружились под ветром, пританцовывая невпопад. Напротив нашего дома, возле столовой, курили мужчины. Маленькая девочка в яркой красной шапке тащила за веревочку санки. Вызывающе хлопали входные двери. Пахло жареной рыбой и луком.

Соседка по лестничной площадке тучная Полина Исааковна вытирала заплаканные глаза. От нее я, кажется, впервые в жизни услышала страшное слово «инфаркт».

— Она умерла в «Скорой помощи» по дороге в больницу, — говорила Полина Исааковна. — Я предупреждала этого врача, молодого идиота, что с инфарктом больного нельзя двигать. Но они, молодежь, все знают лучше. Вот к чему это приводит. Сироты остаются без куска хлеба...

Она говорила еще что-то, но слух уже отказал мне, и руки и ноги тоже. Я была неподвижна, точно нарисованная. Слезы не текли по моим щекам. Я не чувствовала в ту минуту ни страха, ни боли. Только жгучую пустоту и растерянность. Страшный смысл утраты был где-то на полпути к моему сознанию.

Рассказывают, что закричала я минут через десять. Пришла в комнату. Положила портфель на стол. И закричала в голос... Громко, жутко...

Вика Белых застала меня у стола, на стуле. Я сидела, закрыв ладонью лицо, тихо всхлипывала. Портфель мой валялся на полу, шапка из черного зайца на кровати.

— Наташка... — произнесла Вика с отчаяньем. Она уже все знала от соседей.. И мы заплакали вместе...

Потом я увидела Полину Исааковну. Она стояла передо мной. И вода капала на выцветший дерматин стола из стакана, который она держала в руке.

— Выпей, детка. Выпей, — сказала она. И добавила: — Слезами горю не поможешь.

Вика больше не плакала. Но глаза ее еще были красными. На щеках следы слез.

— Это верно, ты выпей, — поддержала она Полину Исааковну. Взяла стакан и почему-то выпила сама. Весь, до дна.

Полина Исааковна ушла со стаканом. Наверное, за водой. Вика сказала:

— Пойдем к нам.

— Нет, — похоже, что я ответила очень твердо, потому что Вика не стала меня уговаривать. Посоветовала тихо:

— Сними пальто.

И сразу в комнате стало нестерпимо тепло и душно, будто не два слова произнесла Вика, а вывалила жар из печи.

Не помню, расстегнула ли я пуговицы или они были расстегнуты раньше, но я сняла пальто рывком. И мне действительно стало легче. И я вздохнула глубоко.

Вика ходила осторожно, словно ступала по скользкому, подобрала портфель и пальто, положила на кровать. Потом вытерла варежкой свое лицо, на котором веснушки не исчезали даже в зиму, спросила каким-то помудревшим голосом:

— У тебя есть дяди, тети?

— Нет.

— Совсем нет?

— Совсем... И мама и папа были детдомовскими.

— Знаешь... — с решительной радостью произнесла она, — в таком случае ты будешь жить у нас.

Я покачала головой. Но Вика не хотела этого видеть. Ее переполняло желание что-то сделать для меня, как-то облегчить мое горе. Но я еще не думала о том, как стану жить дальше. И слова Вики проходили мимо меня, лишь чуть коснувшись, будто я шла в толпе и люди иногда задевали меня локтями.

— У меня такой папка... И мамка. Они... Они ничего не скажут... Я говорю совсем не то, — волновалась Вика. — Они будут рады. Ты моя подруга, самая лучшая.

Вошла Полина Исааковна со стаканом компота.

— Выпей, детка.

Компот был сладкий. Пить его не хотелось. Одолела треть стакана. И не забыла сказать спасибо. Наверно, автоматически.

Вика поцеловала меня. Она любила целоваться по всякому поводу. Сказала:

— Я только отнесу домой портфель и вернусь сразу. Хорошо?

— Хорошо, — покорно согласилась я, хотя мне было все равно: сразу вернется Вика или нет.

— Наташка, — сказала Вика, — я люблю тебя.

— Я тебя тоже...

Вика заплакала опять. Полина Исааковна посмотрела на нее сурово. Взяла под локоть и вывела из комнаты.

Сама вскоре возвратилась. Принесла на листочке бумаги маленькую белую таблетку:

— Прими. И полежи.

Так и сделала. Легла на кровать не раздеваясь, лишь скинув ботинки. Накрылась пальто.

Слышала, как стучит сердце. Первый раз слышала.

...Проснулась в комнате, заполненной густыми настороженными сумерками. На улице уже горели фонари, потому желтое отражение окна висело на противоположной стене, как картина.

Ситцевая занавеска, отделявшая проход в комнату Гриши, чуть-чуть светилась, похоже, что дверь там была приоткрыта. Но голоса доносились из кухни. Негромкие. Словно те, кто разговаривал, боялись кого-то разбудить.

Не сразу вспомнила случившееся. Увидела, лежу под пальто. И что-то тяжелое навалилось на грудь, проникло внутрь и осталось надолго...

Встала. В чулках, не надевая тапок, вышла на кухню. Там разговаривали сосед Гриша, Вика и двое мальчишек из нашего класса: Митя Котиков и Юра Глушков. Я знала, Митя дружил с Викой, а Юра был его другом.

Когда я вошла, все умолкли. Глядели на меня с испугом, будто сегодня в полдень умерла я сама, а не моя мать. Заботливый сосед Гриша потер нос и сказал как можно душевнее:

— Ты не волнуйся. Гроб я уже заказал.

Вика заплакала. Ребята посмотрели на Гришу неодобрительно. Гриша смутился. Полез в карман за папиросами. Предложил закурить ребятам. Ребята не отказались.

— Дай мне, — сказала я Грише.

— Еще чего! — вздрогнул Гриша. И нехорошо сморщился. — Брось дурить.

— Ерунда это, — уж с очень взрослой, отработанной уверенностью сказал Митя Котиков, которого в классе все ласково называли «толстенький». — Теперь курят и женщины и мужчины. Я точно знаю, в нашей школе девчонки курят.

— Не трепи, — возразила Вика, всхлипывая. — Если курят одна, две, зачем же говорить о всех?

— Дело не в количестве, а в самом факте. Факт же — сомнения у дискутирующих сторон не вызывает.

Отец у Мити Котикова был адвокат. Митя тоже мог заговорить кого угодно.

— Все-таки плохо, когда девчонка курит, — сказал Юра Глушков и пожал своими сутулыми плечами. — Некрасиво.

— Красиво, некрасиво... О чем разговор. — Митя оторвал кончик мундштука, протянул папиросу мне. — Кури, Наташа... Не слушай их. Это испорченные люди.

Думала, задохнусь, закашляюсь. Никогда же не курила в жизни. Однако дым выпустила столь лихо, что сосед Гриша даже почесал затылок от изумления.

Вика укоризненно прошептала:

— С ума сошла.

Я затянулась еще раз, оторвала кончик мундштука, как это минуту назад сделал Митя, и вернула папиросу. Сказала:

— Поеду в морг.

Гриша рассудительно возразил:

— В ночь не надо. Страшно тебе будет ночью. Завтра утром поедешь с Полиной Исааковной.

Юра Глушков не согласился:

— Там же мать ее. Мать...

— Страшно будет. Страшно, — повторил Гриша.

— Мы поедем вместе, — сказала Вика. И светлые ресницы ее заморгали часто-часто. Так бывало всегда, когда она нервничала.

— Товарищ говорит дело, — степенно и важно изрек Митя Котиков. Он, видимо, не знал, как зовут моего соседа. — Ничем вы не поможете, только наплачетесь. Да и, помыслив и взвесив, я вообще не уверен, что вас сегодня допустят к телу. Должно еще быть вскрытие.

— Какое вскрытие? — не поняла я.

— Обыкновенное. Предусмотренное законом. Ведь мама твоя скончалась внезапно.

— Да.

— А поскольку внезапно — вскрытие обязательно.

При тусклом свете кухонной лампочки, в синеве папиросного дыма, уплывающего вверх к давно небеленному потолку, «толстенький» Митя выглядел старше своих лет. И все слушали его как взрослого.

Гриша, не вынимая изо рта папиросы, кивал чуть ли не после каждого слова Мити, и пепел сыпался на лацкан темного пиджака, ложился там узкой, серой дорожкой. Юра Глушков, который никогда не казался мне особенно умным, внимал словам друга с пониманием, таким заметным и большим, как заголовок в стенной газете.

Школьную стенгазету выпускали мы вчетвером. Заголовки всегда писала я. Ребята требовали ярких и крупных заголовков. И рисунков они требовали ярких. Но с рисунками случалось много мороки. Хотелось выдать что-то интересное. А интересно получалось не всегда. Но последняя карикатура (газету вывесили вчера) кажется вышла удачная. Нарисовала двух пятиклассников-шестиклассников, тузящих друг друга на перемене, а рядом старшеклассника — дежурного по этажу. Старшеклассник с красной повязкой не уговаривает драчунов, он наводит порядок собственными кулаками. Под рисунком подпись: «Будем драться за искоренение драк в школе!»

Поймала себя на мысли: «Глупая я или бессердечная? Такое горе... А я думаю о рисунке в школьной газете... Это, наверное, мой последний рисунок для школы. Что мне теперь делать? Как жить?»

Вика сказала:

— Пойдем к нам. Мама просила привести тебя.

Вечер пришел с морозцем. Поскрипывал снегом, как неразношенные ботинки. Наряжались в радужные ожерелья, прихорашивались уличные фонари. С белым прищуром — хитро и завистливо посматривали окна...

Я видела улицу такой, какой видела всегда. В обычные дни. Когда горе не касалось меня. Когда все было просто и ясно. Я не понимала почему, но вечер не казался мне мрачным и печальным. Наоборот, я убеждалась, жизнь идет, продолжается. А смерть одного человека — это и много, и очень мало.

Гудели моторами автобусы, хлопали двери магазинов. У будок телефонов-автоматов люди ожидали своей очереди... И сколько я ни смотрела, переплеты оконных рам не напоминали мне могильных крестов, а улица дорогу на погост. Быть может, это было оттого, что я еще никогда никого не хоронила...

Квартира у Белых большая. Четыре комнаты. Ребята не пошли с нами. Остались возле окна на лестничной площадке. Митя пояснил:

— От нас пахнет табаком.

Предусмотрительный парень.

Мама Вики встретила нас в прихожей. Она, как и Вика, роста невысокого, светленькая и в веснушках. Обняла меня, вздохнула. Вышел папа из своего кабинета. Папа у Вики ученый, химик. Он всегда занят. И я видела его совсем редко. Он очень красивый, седой мужчина. И глаза у него... У Вики такие глаза — о них одним словом не скажешь: и доверчивые, и проницательные, и умные, и просто красивые...

Папа тоже вздохнул. Помог мне снять пальто. Потом он пригласил нас всех в кабинет. И без всяких вступлений (привык дорожить временем) сказал:

— Наташа, мы хотим, чтобы ты жила с нами. Мы давно знаем тебя, любим. И ты будешь у нас как родная дочь. Комната у Вики большая. Места вам хватит. Растите, учитесь. Если хочешь, мы можем оформить все официально. Стать твоими опекунами.

— Это не главное, — сказала Викина мама. — Пусть Наташа успокоится. Пусть знает: предложение наше — никакая не милость. Это лишь проявление тех чувств, которые мы к ней всегда питали.

Викина мама говорила так, будто меня здесь не было, будто она просила кого-то передать мне эти слова.

— Нет, — сказала я. — Большое спасибо. Я буду жить сама.

— Наташка, — у Вики навернулись слезы.

Все-таки они близко у нее лежат. «Слезы лежат». Мама так всегда говорила о плаксах. Викин папа сказал:

— Самостоятельность — очень важное качество в характере человека. Оно потом тебя может очень хорошо выручать в жизни. Но ведь ты еще ребенок, Наташа.

— У меня уже есть паспорт. В марте будет семнадцать.

— А школа? — тихо спросила Викина мама. — Поживи с нами полтора года. Окончи школу. Потом работай. Потом другое дело.

— Нет, — сказала я. — Хочу работать сейчас.

Викины родители не ожидали, что разговор со мной, их доброе, душевное предложение не найдет в моем сердце отклика, что я буду упрямо стоять на своем. Они были опечалены совершенно искренне. А Вика вообще заплакала и ушла из кабинета отца.

— Где ты хочешь работать? — спросил Викин папа.

— Я еще не думала.

— Могу устроить тебя лаборанткой в наш институт.

Но Викина мама возразила:

— Лаборанткой? Нет. Оклад все-таки очень мал. Нужно поискать.

— Нужно поискать, — согласился Викин папа. — Но самое лучшее не искать, а кончать школу. В конце концов, ты еще девочка. И если бы мама могла слышать наш разговор, она бы сказала тебе: оставайся с Викой.

Может быть, может быть... Но мама не могла слышать нашего разговора...

...Домой меня провожал Юра. Он произнес за всю дорогу две фразы.

Первую в начале пути:

— Разреши взять тебя под руку.

Вторую возле самого дома:

— Ты поступила правильно. Молодец, Наташа...

Хоронили маму соседи, сослуживцы из домоуправления, девчонки и мальчишки из нашего класса. В день похорон неожиданно ударила оттепель. На Планерной было много луж, длинных и темных.

Каркали вороны. Они кружились большой стаей, медленно, будто неохотно помахивая крыльями. И звуки, которые они издавали, были похожи на скрип ржавых дверных петель.

Пахло болотом, гнилой травой, хвоей...

На другой день после похорон я последний раз пришла в школу.

Школьный родительский комитет собрал для меня сколько-то денег.

— Ты учись, — говорили девочки какими-то постаревшими голосами. — Мы поможем. Будешь каждый раз обедать у кого-нибудь из нас. И ужинать тоже.

Я упрямо качала головой и не улыбалась...

Настенька Шорохова, молчаливая, замкнутая девочка, стойко учившаяся на тройки, обняла меня за плечи, подвела к окну. И, глядя сквозь стекло, за которым лежала припорошенная снегом улица, сказала тихо и отрешенно:

— Если бы можно, я поменялась бы с тобой местами. Как мне все надоело.

Ее лицо казалось застывшим, неживым, точно у манекенов в витринах магазинов. Помолчав так с полминуты, Настенька брезгливо оттопырила губы, повернулась ко мне, сказала, словно процедила сквозь зубы:

— Бросай школу. Ой! Бросай... Это я тебе советую...

В те дни мне пришлось выслушивать много советов.

Полина Исааковна сказала:

— Деточка, не забудь перевести на себя квартирный ордер. Если будут трудности, сообщи мне...

Сосед Гриша предложил:

— Айда к нам на стройку. Все равно же тебе работать. В бригаду отделочниц устрою. Девчата там веселые.

— Нет, нет, — возразила Полина Исааковна. — Стройки, это, конечно, очень благородно. Очень почетно. Но это, деточка, не для тебя. Цемент, бетон, раствор! Грубая, грязная униформа. Нет, нет... Мой племянник Лева работает главным инженером обувной фабрики «Альбатрос». Он устроит тебя. Им нужны ученицы... Смотри сама: как не достигшей восемнадцати лет, тебе надлежит шестичасовой рабочий день, месячный отпуск... Заработки на фабрике очень приличные. Каждый хороший рабочий получает больше, чем инженер. Фабрика имеет свою вечернюю школу, вечерний техникум и даже институт. Деточка, я прожила не один год на этой твердой земле. Сомнения и колебания с твоей стороны излишни. Кто ты сейчас? Бедная, несчастная сирота. В глаза не видевшая своего родного отца, убитого на фронте. А на фабрике — ты станешь рабочим человеком, со всеми привилегиями, вытекающими из этого положения. Каждый знает, в нашей стране рабочее звание не последнее.

Она говорила запальчиво, очень уверенно. Говорила так всегда, по любому поводу — малому, большому, и руки ее двигались быстро, и пальцы. И глаза были, как книга, только читай. Не знаю, могли ли мужчины при такой полноте считать ее красивой женщиной, но обаяние не обошло стороной Полину Исааковну. Это точно.

Племянник Лева давно не работает на «Альбатросе». Переведен в министерство. Однако никогда не забуду, как он встретил меня.

Я не догадалась раздеться в гардеробе. Пришла в кабинет главного инженера в платке, обсыпанном снегом, в пальто. Кабинет поразил меня желтым, необыкновенно натертым паркетом, и тишиной, которая не стояла, не висела, а присутствовала в кабинете, будто живой человек. Лева встал из-за стола и пошел навстречу. Туфли у него были на мягкой резине или даже на войлоке, потому что он шел совершенно неслышно, точно не касаясь пола. От духоты и волнения я почувствовала слабость и подумала, что могу упасть.

Лева остановился шагах в трех от меня, скрестил на груди руки. Спросил весело:

— Как же тебя зовут, снегурочка?

— Наташа.

— И сколько тебе годков, Наташа?

— Семнадцатый...

— Кем же ты хочешь у нас работать?

— Не знаю.

— А что ты умеешь делать?

Я чуть заметно пожала плечами, а потом не очень уверенно сказала:

— Рисовать.

— Все-все?

— Не все, но многое...

Чуть поджав нижнюю губу, отчего лицо стало озабоченным, как у соседа Гриши за день до получки, племянник Полины Исааковны спросил:

— А шрифт писать можешь?

Я кивнула.

Лева взял меня за локоть, подвел к своему столу.

— Садись. Тушь, перо, бумага. Пиши: «Объ-яв-ле-ние...»

Это было похоже на игру. И волнение исчезло. И голова у меня не кружилась больше. В школе я была бессменным художником стенной газеты, кроме того, почти ежедневно приходилось писать объявления по поводу занятий различных кружков, родительских собраний, лекций...

— Превосходно, — сказал Лева. — Превосходно! И совсем не в порядке комплимента. Идите за мной, Наташа.

Далеко не каждую поступающую на работу в отдел кадров приводит главный инженер. Лева привел меня лично сам. Мы шли по коридору, спускались по лестнице. И все, кто проходил мимо нас, разглядывали меня с любопытством, как кинозвезду на фестивале. А Лева разговаривал с подчеркнутым уважением, будто не я, а он пришел устраиваться на работу.

Возле двери начальника отдела кадров была очередь, куцая, но все же очередь. Разумеется, мы не стали спрашивать, кто последний. Лева просто толкнул дверь и пропустил меня вперед.

Когда мы вошли, все, кто находился в комнате, вдруг встали.

— Оформите младшим бухгалтером в пятый цех, — сказал Лева.

Начальник отдела кадров, сухопарый, неопределенных лет мужчина, как-то очень по-военному ответил:

— Будет сделано!

— Хочу на конвейер, — сказала я.

— Конвейер — это не Гагра, — пояснил Лева. — Конвейер от тебя никуда не уйдет. А пока порисуешь, попишешь плакаты, объявления... Присмотришься к людям, к работе... И тогда выбирай себе профессию. Все дороги открыты. Как знать, может, через десяток лет на моем месте окажешься. Или даже на месте директора.

Мужчины рассмеялись, а я покраснела.

— Какая же ты красивая! — сказал Лева.

Он, конечно, был болтун...

2

— Сероглазая, а стакан нарисовать можешь?

— Могу.

Парень ухмыляется. Руки в брюки. Идет через красный уголок к стенду развалисто, пижонясь. Я не обращаю на него ровно никакого внимания, смотрю эскизы. Думаю про себя: «Надо было бы закрыть дверь».

— Сероглазая, и бутылку нарисовать можешь?

— Могу.

— С водкой.

— И с водкой.

— А с молоком?

— С чем хочешь.

— Ого! Прямо Марья-искусница. Может, тебя Марьей и зовут?

— Не угадаешь.

— А зачем гадать, так узнаю. Ты новенькая?

— А ты старенький?

— Точно. Исай, электрик... Может, слышала? В меня тут полфабрики влюблено.

— Многовато.

— В самый раз.

— В самый так в самый... Только ближе не подходи, усы нарисую...

— Черные.

— Зеленые.

— А как же я тебя провожать пойду?

— Провожать себя не разрешаю.

— Люблю без разрешения.

— Увы, не сходимся вкусами.

— Вкусы дело наживное. Э-э... Ты зачем запираешь дверь? Э-э...

...В проходной сказала вахтерше:

— Там какая-то девчонка Исая-электрика в красном уголке заперла. Открыли бы.

Вахтерша, плотная и невысокая, как тумбочка, сказала беззлобно:

— Так ему, бабнику, и надо...

3

Комната принадлежала нам проходная. Мать долго копила деньги на перегородку, но не могла накопить. Жили мы бедно, а я росла быстро. И мне требовались или тапочки, или туфли, или шапка, или плащ. Да разве все перечислишь...

В запроходной комнате (так писалось в документах домоуправления) поселилась шумная татарская семья: муж, жена и двое девочек. Жена по имени Сания — смуглая диковатая женщина средних лет — оказалась туговатой на ухо. Татары разговаривали очень громко. И хлопали дверьми так, что в нашей комнате тряслись окна, а занавеска из темненького ситца, обозначающая проход, колыхалась, как белье на проволоке. Одним концом она была прикреплена к старому, страшному шкафу, выкрашенному охрой, другим к широчайшей кирпичной печке, тянувшейся от пола до потолка. К этой печке мастера подвели газовые горелки. Но горели они очень плохо. И вечерами, поздними, холодными, мать собирала возле магазина пустые ящики... Несколько раз я совсем маленькой ходила с матерью к магазинам. Ни мать, ни я не знали, можно ли брать эти никем не охраняемые ящики. Они валялись один на другом. И свет не падал на них. И пахло кислой капустой и грязными бочками. У меня было ощущение, что мы воруем. Я говорила:

— Ой, не надо. Пойдем, пойдем, мама. Пойдем...

Мать успокаивала меня:

— Никто нам ничего не скажет. Все одно валяются без надобности.

В голосе матери не слышалось уверенности. Похоже, она тоже боялась. Мне было жаль ее. Я плакала украдкой...

Ящики горели хорошо. С шумом, с гуденьем. Печка прогревалась. Тепло исходило от нее, точно доброта. И в комнате становилось уютней и радостней. Словно мы с мамой были не одни. Словно рядом присутствовал кто-то близкий.

К сожалению, это было только впечатление... И мать моя, и отец воспитывались в детдоме. Я выросла, не зная, что такое дяди, тети, бабушки, дедушки. И самым близким человеком для меня была всегда мать.

Мы были с ней очень дружны. Никогда не расставались надолго. Даже в пионерские лагеря я уезжала не больше, чем на одну смену.

Несколько сезонов мать работала в парке «Сокольники». Мне было тогда двенадцать-тринадцать лет. И я привыкла к парку, словно к дому. В будни, особенно в первой половине дня, парк был хорош тишиной и солнцем, замершим на короткой траве, чистыми дорожками. Спокойствием. Большим-пребольшим...

В те часы людей, гуляющих в парке, можно было пересчитать по пальцам. Старички и старушки — пенсионеры. С газетами, с клубками шерсти. Молодые мамы, озабоченно и нежно поглядывающие на детские коляски... Лоточницы, садовники, киоскеры... Даже в детском городке бывало тогда пусто. Не раскачивались качели, не гудели моторами самолеты. И карусели висели неподвижные, как игрушки на елке.

Однажды ко мне подошли седой благообразный старичок, похожий на профессора из кинофильма, и мальчишка — мой ровесник.

Старичок спросил, как меня зовут. Потом представил мальчишку:

— Это внук мой, Боря.

Боря покраснел сильно-сильно. Прямо-таки стал малиновым. Потупил взгляд.

Старичок сказал:

— Составь, Наташа, ему компанию. Покатайся с ним на качелях.

Я кивнула.

Мальчик замотал головой.

— Не хочу.

— Неправда, — возразил дедушка. — Ты же сам просил. — И, обращаясь ко мне, пояснил: — Он у нас стеснительный, как девочка.

— А я не стеснительная, — заявила я гордо. — И не боюсь ничего.

— Даже пауков? — недоверчиво спросил мальчишка.

— И пауков не боюсь. И мышей не боюсь... — хвасталась я, испытывая легкую радость, похожую на головокружение.

— А ты видела мышей?

Меня поразила наивность вопроса.

— У нас в доме их сколько угодно, — ответила я удивленно.

Внук с недоумением взглянул на дедушку, словно спрашивая: разве бывают такие дома? Дедушка взглядом сделал знак — можно верить. Тогда мальчишка поинтересовался:

— Почему же вы не держите кота?

— Нашего кота зовут Пуська. Соседские кошки вырвали ему правый глаз. И он теперь много спит. А мышей не ловит...

— Вот бы нам такой дом, — позавидовал внук Боря.

Мы забрались на качели. Я чувствовала себя как рыба в воде, раскачала сильно-сильно.

А в глазах у Бори появился страх. Мне было радостно. И я смеялась...

Потом дедушка повел нас в тир. Я бывала здесь ежедневно. Рябой дядя Яша, которого сотрудники парка называли «тирщик», хорошо знал меня. И часто давал винтовку, подержать, поделиться, объясняя при этом, какое положение должна занимать мушка в прорези. Правда, стреляла я редко, потому что каждый выстрел стоил целых пять копеек. Но обращаться с винтовкой я могла так же уверенно, как и с куклой.

В тире дедушка оплатил десять выстрелов. Я каждой пулей поразила мишень. А Боря промахнулся все пять раз. От досады, от обиды он заплакал. Дедушка успокаивал его словно маленькую, плаксивую девчонку. Обещал сводить в зоопарк, в цирк, в уголок Дурова... Мне стало неинтересно с ними. И я ушла...

4

Сорок рублей — сумма моего первого аванса.

Пятнадцать я отложила на питание. Остальные решила отдать плотнику, который согласился поставить стенку в комнате.

Жить дальше в проходной было невыносимо. Сосед Гриша, употреблявший «белую» обычно по субботам и воскресеньям, в последнее время стал прикладываться и в четверг, и в среду, и во вторник, и в пятницу. Заявлялся домой среди ночи. И до первых зорь громко выяснял у жены, которая, как я поняла, существовала на правах мебели, уважает ли она его или нет. Сания отмалчивалась. И тогда, «авторитета личного ради», он гонялся за ней с кухонным ножом в руках, а дети кричали криком и прятались под мою кровать.

Мне не исполнилось еще семнадцати. Но я не была хрупкой и малорослой. И однажды двинула Гришу в дых. Он, как говорили мальчишки в школе, отключился, другими словами — потерял сознание. Пришлось вызывать неотложку.

Тихая Сания, которая еще минуту назад просила защиты, обозлилась, раскричалась — я разбиваю их семью, пытаюсь соблазнить ее мужа...

— Двадцать пять рублей — это край, — сказала Полина Исааковна. — Нужно найти такого мастера, чтобы за пятнадцать сделал.

Мастер из домоуправления — одежда в извести, как в лишаях, покряхтел, посопел. Пробубнил:

— Купорос, шпаклевка, сухая штукатурка... Потолок раскрывать надо... Семьдесят рублев.

— Дорого, — тихо сказала я.

— Можно скинуть, — вздохнул мастер. — Шестьдесят пять. И бутылка... Бутылка сейчас.

— Из-под кефира устроит? — спросила я.

Он посмотрел на меня ошалело.

— Проваливай, — пояснила я. — Налево. И вниз по лестнице.

На фабрике были плотники. Где-то в подвале. Я не знала точно. И пока разыскала мастерскую, минут пятнадцать плутала по узким, полутемным коридорам с цементным полом и толстыми трубами вдоль стен. Трубы прикрывала вата. Будто бы из стекла. Серая, кусачая. Я потрогала ее пальцами. И целый день ощущала неприятный зуд.

Мастерская была широкая. Но потолок нависал над ней низко. И лампочки светились тусклые, подернутые паутиной. Верстаки тянулись длинно, как прилавки на рынках. Однако запах смолы стоял хороший — свежей сосновой стружки. И сразу вспомнилась елка. И радости детства, связанные с ней.

Елку покупали живую. Тогда не было нейлоновых елок. И мама загодя ездила на елочный базар, рано поутру, проводив меня в школу. Белые фонари угасали на рассвете медленно, грустно. И тихо падал снег, если падал... Мороз щипался голубой. Все лежало голубое, спокойное под снегом, чистым, свежим. И почему-то чувствовалась мудрость мира вокруг, правильность, будто ими дышали улицы, крыши, деревья и даже автобусы, катившие по проспекту. Верилось в вечность, верилось до сладкого озноба в сердце...

Наряжали елку всегда тридцатого, когда вечерело. А до этого дня она хранилась в сарае, где было прохладно, и в углу стояло накрытое тряпками эмалированное ведро с квашеной капустой. Бывало, я напрашивалась сбегать в сарай, чтобы принести капусты к обеду. Там обязательно здоровалась с елкой, трогала ее холодные иголки и радовалась, как хорошо она пахнет...

В мастерской я увидела мужчину, в очках, с седыми висками. Он рассматривал рубанок. Плоский, точно линейка, карандаш торчал у него из кармана халата.

— Здравствуйте, дяденька, — сказала я.

Но он словно не услышал приветствия. Положил на верстак рубанок. Посмотрел вопросительно. Опилки белыми снежинками облепили полы его халата. И мастер показался мне старым, как Дед-Мороз.

— У меня к вам просьба, — сказала я.

— Слушаю внимательно, — хрипло ответил мастер.

Действительно, он выслушал меня внимательно. Потом обернулся. И крикнул в полумрак:

— Николай!

В дальнем, плохо освещенном углу мастерской, за шкафами и стеллажами, кто-то отозвался невнятно, похоже не раскрывая рта:

— А-а!..

Даже скорее:

— У-у!..

— Шагай сюда!

Скрипнули доски. Николай спрыгнул с верстака. И пошел к нам. Я смотрела на него с любопытством. Мастер вновь поднял рубанок и принялся разглядывать полоску лезвия на свет, может любуясь, а скорее всего ища дефект.

— Чего хотели, дядя Мирон?

Николай был совсем еще молодым парнем, ниже меня ростом, с лицом белым, белыми волосами и глазами светлыми, как туман. В руке он держал электрический патрон с обрезанными концами проволоки.

— У хозяйки к тебе просьба имеется.

Под «хозяйкой» подразумевалась я. Но просьбы у меня к Николаю не было. И я молчала. Наверное, долго, потому что Николай сказал:

— Если немая, то напиши...

Я обиделась. Вспыхнула, повернулась. И ушла...

Он догнал меня в коридоре, у лестницы, неподметенной, залитой светом, мутным, как вода в половодье. Не знаю, почему он побежал за мной: дядя Мирон посоветовал или просто ему захотелось пробежаться по длинному полутемному коридору.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Это не имеет значения, — ответила я не очень приветливо.

Николай не обиделся, сказал, глядя себе под ноги:

— Стенку поставить надо... Сделаю.

— А сколько возьмешь?

— Потом договоримся.

— Надо сразу.

— Много не возьму.

— Я много и не дам. Сколько?

— Заладила: сколько, сколько? — разозлился он. И дернул головой, словно его укусили. — Напиши адрес. После работы зайду.

Он пришел.

Видимо, ехал вслед за мной... В комнате было не прибрано. Покрывало лежало на кровати кое-как. Письменный стол, служивший мне одновременно и обеденным, был завален книжками и немытой посудой.

Вывод напрашивался легко: уборка — бич для хозяйки комнаты.

Это была правда.

Мама все делала сама. Убирала, готовила, стирала. Стирка в нашем доме была настоящим бедствием. Сания почему-то стирала не меньше трех дней в неделю. Ее выварка, широкая и большая, восседала на плите, точно квочка на яйцах, клокотала монотонно и громко. Даже иногда чавкала, как галоши в грязь. Пар стелился по стенам блеклым туманом. И стены были мокрыми, и двери мокрыми, и даже тетради... Чернила расползались в них. Буквы были похожи на маленьких сороконожек.

— Ну и запахи у вас тут, — сказал Николай, сняв кепку. — Открыла бы форточку.

— Стены будут плакать, — возразила я. — Сейчас они просто влажные. А если открыть форточку, вода польет ручьями.

— Надо ходить в прачечную... — заметил он нравоучительно.

Я усмехнулась:

— Скажи об этом соседке.

Да. Он был начисто лишен чувства юмора. Понял меня в прямом смысле. Распахнул дверь в коридор и крикнул на кухню:

— Какого черта слякоть в доме развела? Для кого государство прачечных понастроило?

Сания была глуховатой женщиной. Но Николай кричал громко. И Сания опешила. Смотрела удивленно, приоткрыв рот. Она, может, и разобрала слова, но не могла понять, в чем, собственно, дело. Так не смог бы ничего понять верующий, если бы в церкви, куда он ходит не один год, вдруг грозным окриком спросили с амвона: «А зачем ты молишься богу?»

Я была готова провалиться сквозь землю. Возможно, нужно было выскочить в коридор, схватить Николая за рукав и втащить в комнату. Но я стояла как окаменелая. А Николай уже ходил по кухне, старательно объясняя растерявшейся соседке, что прачечная — очень удобный и прогрессивный вид бытовых услуг, доступный каждой советской семье. Высвободившееся время целесообразно использовать для чтения книг, посещения театров, кино...

Старался Николай напрасно. Книг Сания не читала, театров не посещала, кино смотрела только по телевизору.

Пар клубился над вываркой, как дым над трубой. Покачиваясь, он подбирался к потолку, расплывался широким, белесым облаком. И лампочка, без абажура, висящая на старой короткой проволоке, излучала вокруг себя радужные круги.

Может, Николай сбился с пути, как путник в густом тумане, может, просто увлекся звуками своего раскатистого голоса и позабыл, где находится, неосторожно задел бедром корыто, и оно, качнувшись, вдруг подалось в сторону мойки, грохнулось на пол, расплескивая воду и хлопья мыльной пены. Шум был гулким. И жильцы первого этажа, чья кухня была под нашей, выскочили на улицу. Испугались они не без основания — потолок на их кухне осыпался сразу в нескольких местах. Это случилось, наверное, потому, что Николай, надеясь спасти положение, попытался на лету подхватить корыто. И тоже шлепнулся на пол...

Сидел в мыльной воде, развесив руки, как курица крылья, и вид у него был ошарашенный.

Сания казалась перепуганной до смерти. Онемевшая, она прижимала к подбородку подол фартука. И глаза ее были полны страха.

— Вот незадача, — удрученно сказал Николай, поднял руки и посмотрел на ладони. Пена сжималась, двигалась, пузыри лопались заметно.

Вздохнув, Николай встал с пола.

Мне стало жаль его. Позднее я старалась избавиться от этой слабости — жалости к мужчинам. Но получалось это не всегда.

Я взяла в туалете тряпку. Принялась подтирать пол. Сания тихо складывала в корыто белье. Николай отжимал брюки. Он больше не учил Санию, как нужно жить. Он учился сам...

Впрочем, стенку Николай сделал. И потолок на первом этаже хотел починить. Но соседи не разрешили.

— Нет, нет, — говорят, — спасибо. Пусть из райжилотдела приходят, пусть увидят, в каких условиях мы живем.

Стенка была тонкой, в одну доску. Но я оклеила ее газетами и обоями с двух сторон. Дверь Николай навесил настоящую, тяжелую. Врезал накладной замок. И я оказалась владелицей комнаты, вполне приличной и даже просторной.

Договаривались, что за ремонт он возьмет пятнадцать рублей. Но, когда я протянула ему деньги, он замотал головой:

— Это лишнее. Я по-товарищески... Лучше сходите со мной в кино.

После случая с корытом он был удивительно неразговорчивым и называл меня исключительно на «вы».

— Хорошо. Только билеты покупаю я.

— Покупайте, — согласился он.

Я заперла дверь. И мы пошли в кино.

Светило солнце. Пахло талым снегом и мокрыми заборами. Здесь, на окраине, еще сохранились заборы, черные и кривые, за которыми робко и грустно прятались хилые вишни и яблони. Они не стремились к небу, словно их совсем не трогало солнце. А может, оно и не трогало их, потому что тополя росли вдоль дороги роскошные, давали много тени. И пуха тоже... Ранним летом он кружился в воздухе. И белые полосы у заборов были похожи на низкие сугробы снега.

В буфете кинотеатра мы пили пиво и ели пирожные. Кинотеатр был новый. И буфет был такой, как на красивых журнальных фотографиях. Окна возвышались от самого пола до потолка. Стекла блестели толстые. А за ними вытянулся проспект, и трамваи сновали, как букашки.

— Скоро в армию? — сказала я.

— Да. Осенью. — Николай смотрел на стол в крошках от пирожного и машинально двигал стакан, в котором пенилось немного пива.

За соседним столом розовощекая, упитанная дама в голубом импортном пальто, простеганном, как одеяло, пыталась кормить ребенка пирожным. Ребенок зажимал рот. И повторял:

— Не качу... Не качу...

Дама угрожала:

— В кино не пустят. Не пустят...

Николай все двигал стакан и не поднимал глаз. Я не узнавала его. Мама всегда говорила: «Поздороваться с человеком не забывай, первому впечатлению не доверяй». В мире, наверное, много умных истин. Однако их не усвоишь, словно таблицу умножения. Иначе мир бы состоял из одних мудрецов. А может, так оно и есть? Может, каждый человек мудр. Только по-своему.

— Скажите, Наташа, вы дружите с каким-нибудь парнем?

Вот оно что! Уши у Николая красные, как жар в печи, когда дрова прогорели, и больше не гудят, и тепло от них идет настоящее.

— Я работаю, учусь. У меня нет времени на такие глупости.

— Конечно, — соглашается Николай и залпом выпивает остатки пива.

Мне чуточку неловко и даже как-то чудно. Ведь я впервые пришла в кино с молодым человеком. С парнем! Я, конечно, знала, что рано или поздно такое случится. Но представляла все иначе. И парень мне представлялся другим. Во-первых, высоким, во-вторых, с длинными тонкими пальцами, музыкальными. Совершенно не обязательно, чтобы он был музыкантом, но пальцы его должны вызывать скрытое восхищение окружающих, а не быть короткими и загрубелыми, как у Николая. Еще я хотела видеть прическу у парня красивой, волнистой, пусть волосы будут густыми и обязательно цвета спелой ржи. А глаза? Глаза все равно какие. У Николая тоже неплохие глаза: виноватые и цвета своеобразного — полузеленые, полуголубые.

А вообще, теперь он не такой нахальный, как в первый день.

К случаю мама говорила: сел в лужу. Одевала слова в разные одежды. Иногда в сочувствие, иногда в насмешку, бывало, в злость... Тогда, на кухне, Николай сел в лужу — в самом буквальном смысле. И похоже, встал из нее другим человеком. Может, это важно — сесть в лужу вовремя?

— Вы, Николай, уже кончили школу?

— У нас в деревне семилетка была. К дядьке сюда приехал, пытался в вечерний техникум поступить. В диктанте ошибок наделал... А как у вас с русским? — он говорил вяло, вернее, трудно, словно язык плохо слушал его.

— Хорошо.

— А у меня наоборот. Теперь после армии буду пробовать...

— Разве в армии русский язык проходят? — Я, конечно, сморозила глупость. Все знают, армия не филфак.

— После армии легче. Другое отношение...

Он убрал руки со стола, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня пристально и смущенно. Теперь и лицо его пылало, как и уши.

Я все поняла. Выдержала его взгляд. Скорее всего потому, что Николай был некрасивым парнем... Я нравлюсь ему. Чепуха! Меня это ни чуточки не волновало.

За соседним столиком, морщась и отворачиваясь, ребенок твердил:

— Не качу... Не качу...

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Причиной скандала послужили стулья. Это был, конечно, не какой-то потрясающий скандал, переполошивший цех. Но руководство пятого цеха, где я вначале работала в бухгалтерии, а потом перешла на конвейер, он обеспокоил.

Испокон века работницы цеха сидели за машинами на выкрашенных в зеленый цвет деревянных табуретках, которые мастерили в подвале фабрики дяди мироны и племянники коли. Табуреты отличались прочностью, тяжелым весом и особой ненавистью к чулкам капрон. С ними мирились, как с трудными родственниками. И никому в голову не приходило, что вдоль конвейера можно сидеть на чем-то другом.

И вдруг... Словно в волшебной сказке, вызвав всеобщее удивление в цехе, появились элегантные вертящиеся стулья с сиденьями на поролоне, обшитые искусственной кожей. Спинки стульев выгибались, как скрипичный ключ. Работать на таких стульях было одно удовольствие.

Председатель цехкома, он же старший мастер смены, он же ветеран фабрики Иван Сидорович Доронин, потирал руки, весело щурил глаза. И нос его, широкий и большой, морщился от удовольствия, точно чуял какие-то очень приятные запахи.

Но в цехе по-прежнему пахло кожей, синтетическим клеем, машинным маслом. Лишь за окнами сияло белое солнце. И легко, словно вздыхая, дрожала дымка, по-весеннему розовая и голубая...

— Кхе, кхе, кхе... — покряхтывал Доронин. — Как в парикмахерской. Даже в кинотеатре «Россия» таких стульев нету...

Его лысая голова лоснилась от удовольствия. Казалось, что с секунды на секунду над ней появится нимб. Халатом Доронин не пользовался. Носил широкий клеенчатый фартук, который тоже блестел, как фара автомобиля.

— В багетовую рамку бы тебя, Иван Сидорович, — сказала Люська Закурдаева и улыбнулась накрашенными губами.

— Зачем? — не понял Иван Сидорович.

Люська была красивой молодой женщиной. Пожалуй, самой красивой в цехе. Язык у нее, как конвейер, не знал покоя.

— В красный уголок... И на стенку. К портретам.

Иван Сидорович засопел. Вытер ладони о фартук. Они были потными. И следы от них появились четкие, но пропали быстро, точно вода в песке. Сказал:

— Ты мне аполитические разговоры не веди. А то я тебя по комсомольской линии взгрею.

— Я не комсомолка, Иван Сидорович.

Иван Сидорович раздраженно махнул рукой:

— То-то и оно... Знаешь только, с мужами разводиться.

— Что было, Иван Сидорович, то было, — согласилась Люська. И подмигнула Доронину с хитрой улыбкой на лице так ловко и нахально, что он побагровел от возмущения.

Затрещал звонок. Ожил конвейер, Люська крутнулась на стуле — волосы вытянулись черной тучей. Блаженно зажмурила глаза. Веки были накрашены густо, и оттого ресницы казались преогромными. Выкрикнула:

— Кр-ра-со-та! Нет. Иван Сидорович, за стулья спасибо. Не зря мы тебя столько лет в председатели цехкома выбираем. Защитничек ты наш! Иди, я тебя поцелую!

На поцелуй Иван Сидорович не согласился. Да и благодарить его за стулья, как выяснилось позднее, было преждевременно.

Через день цех посетила делегация из Закавказья. Где-то там в республике есть обувная фабрика, с которой соревнуется «Альбатрос». И раз в сколько-то лет приезжают делегации для обмена опытом, что ли. Смуглые, веселые ребята прошли по цеху в сопровождении директора фабрики Луцкого, главного инженера, начальника цеха. А один из гостей, с брюшком, усатый, то и дело восклицал:

— Вай! Вай! Вай!

Гости были в четверг.

В понедельник, явившись на работу, мы обнаружили возле своих машин пространство, свободное от всяких предметов. Можно было лишь догадываться, что именно это пространство на прошлой неделе занимали стулья.

Казалось бы, какая разница, на чем сидеть. Но женщины (а их в цехе девяносто девять процентов) почувствовали себя оскорбленными. Даже обманутыми. Конечно, вполне вероятно, что в состав делегации входили достойные, почтенные люди. И, видимо, правильно: не стоило осквернять их взгляд зрелищем допотопных табуреток. Добрые человеческие отношения требуют уважения к гостям. Но они требуют еще и чувства собственного достоинства.

Словом, как сказала Люська Закурдаева: «Бабоньки зашумели».

Доронин, который петухом влетел в цех с сообщением: «Спуститесь на второй этаж, получите табуретки», — сник, почувствовав накал страстей. И без энтузиазма напомнил:

— Мы в одна тысяча девятьсот двадцать втором году на ящиках сидели... А людей обували.

Люська Закурдаева — лицо серьезное, как лозунг, — поманила Доронина и сказала ему полушепотом:

— В одна тысяча девятьсот двадцать втором году, до нашей эры люди сидели не на ящиках, а на камнях. Почему, Иван Сидорович, знаешь?

— Не знаю, — признался Доронин.

— Гвоздя не было тогда...

Доронин тихо выругался и пошел к начальнику цеха.

2

— Базарим! Конвейер шлепает вхолостую, а мы базарим, — Георгий Зосимович Широкий — начальник пятого цеха — смотрит выше наших голов куда-то на стену. Он всегда смотрит выше, дальше, как подобает начальнику. Руки его в карманах коричневого нейлонового плаща, поблескивающего, словно чешуя. Лицо оплывшее, жирное. Он еще нестарый человек, что-то около сорока. Но «раскормлен, как боров под рождество». Это не мои слова, Люськины. Впрочем, боровом никто его не зовет. Широкий имеет три утвердившиеся клички — Румяный, Шмоня, Первый. Ну, Румяный — понятно, почему: щеки у Георгия Зосимовича будто у красной девицы — заря алая. Шмоня — от слова «шмон», которое, как пояснила Люська, на блатном жаргоне означает «обыск». Первый — Широкий всегда и везде стремится оказаться первым. Это не просто честолюбие. Это своего рода пристрастие, подобно тому, как бывает пристрастие к нарядам, папиросам, вину...

— Разговоры, пересуды! А время рабочее тик-тик-тик... — Широкий отодвинул рукав, посмотрел на часы.

Кто-то протяжно зевнул. Я оглянулась. Лица у девчат были незлобные, скорее любопытные. С такими лицами у нас в Ростокине наблюдают за ссорой соседок, за алкашом, которого подбирает милиция.

— План! Вы подумали о плане?! — Почему-то не своим голосом, возможно от волнения, выкрикнул Широкий.

— Я им говорил, — оправдывался Доронин. — Говорил: поймите, что план большой; помните, что нас мало...

— Нас мало, но мы не маленькие, — пошутила Люська Закурдаева, которая стояла впереди всех, чуть ли не лицом к лицу с Дорониным. Она вообще любила шутить. Но шутки ее часто бывали замусоленные, как старая колода карт.

— Вот слышите, Георгий Зосимович, весь и сказ... — возмущенно выложил Доронин. — А что с нее взять? Беспартийная она. И не комсомолка...

— Я член профсоюза, — напомнила Люська.

— Это точно! — повысил голос Широкий. — Это точно! Паршиво обстоит у нас в цехе с профсоюзной работой. Распустил ты их, Иван Сидорович. Старый уже. Хватил лет.

Сник сразу Доронин, обмяк, словно мяч, из которого выпустили воздух. Оправдываясь, сказал:

— Не драться же мне с ними.

— Побьют они тебя. Это точно! — нахмурился Широкий, хлопнул ладонью о ладонь. — Решение такое: немедля вниз за табуретками. В восемь часов всем быть у станков. Полчаса отработаете после смены. — Повернул голову к Доронину: — Зачинщиков записать. Прогрессивку срезать. Закурдаеву пиши первую.

— Я ее и так запомню, — сказал Доронин.

— Самодеятельность кончай! Запиши, чтобы все было чин чином.

Вновь посмотрел выше нас, на стену. Произнес укоризненно:

— Табуретками побрезговали, стульев мягких захотели... Эх вы!

— Все не так, Георгий Зосимович! — я говорила каким-то стеклянным, неживым голосом. — Дело не в табуретках и не в стульях. Нам обидно, что фабрика, вернее руководство фабрики, не уважает и нас, и наших гостей.

Позднее, когда я лучше узнала Георгия Зосимовича Широкого, я поняла, что в то суматошное весеннее утро, сама не понимая, с первых же слов сделала верный «дипломатический» ход, сказав, что, дескать, работницам обидно за руководство  ф а б р и к и. Фабрики, но не цеха. И этим самым как бы вывела Широкого за конфликт. При болезненном самолюбии Георгия Зосимовича — это было большой удачей.

Широкий посмотрел на меня с любопытством. Я вдруг догадалась, что он благожелательно встретил мои слова.

— Как твоя фамилия, новенькая? — мягко спросил он.

— Миронова. Наташа Миронова.

— Так вот, Наташа... Руководство фабрики здесь ни при чем. Стулья забрал АХО, а точнее, его заведующий Ступкин. Стулья забрали не потому, что боятся, будто вы их просидите... Мало таких стульев на фабрике. Не хватает на все цеха. Не хватает... Оставят вам стулья, что скажут остальные?

— Как же можно наш цех равнять с остальными? — удивилась я. — Наш цех лучший на «Альбатросе», об этом каждый вахтер и пожарник знает. — Я искренне верила в правоту своих слов. Мне еще не было восемнадцати.

Лицо Широкого расплылось в улыбке, как блин на сковороде. Но глаза стали узкими, точно прорези.

— А что, Доронин, новенькая дело говорит. Как тебя?

— Миронова.

— Верно, Миронова, правильно подметила, наш цех не ровня остальным. Гордость у нас должна быть своя собственная. И прямо скажу, в порядке самокритики, Ступкин — мужчина прижимистый. Я же в пятницу не проявил должной настойчивости. Поправить бы это надо, Доронин.

Иван Сидорович несколько пришел в себя. Потер затылок:

— Серафима Мартыновича Ступкина поправлять трудно. Он чуть что — в дирекцию бежит. Ежели только через массы. Фельетон, допустим, написать.

— Фельетон? — настороженно переспросил Широкий. — Куда?

— В нашу газету.

— В нашу можно... — уверенно сказал Георгий Зосимович. — Опубликовать не опубликуют, но стулья вполне могут вернуть...

— Сигнал смеет, — подсказал Доронин.

— Это точно! У тебя мысли верные, новенькая. А ты, Закурдаева, на язык бойкая. Вместе и напишите. Потом мне покажете...

3

— Эта новенькая — лисичка, — говорит одна работница другой. Они не видят меня. Потому что я иду сзади. Несу табуретку.

— Какая новенькая?

— Ну вот, что Румяного ублажила.

— Миронова.

— Да, да... Песочком сладким ему на душу, песочком. Не солью.

— А песочком, может, оно лучше? Много ли толку, если человек взбеленится?

— Песочком — оно не лучше. Оно легче. Молодежь, она шустрая. Ученая.

— Какая она ученая? Девять классов девчонка кончила.

— Значит, ученая. Для конвейера и семь за глаза хватит.

— Хватит и пять. Доронин вон и с тремя не жалуется.

4

Мотор конвейера гудит приглушенно, несколько уныло. Под стать ему медленно и однообразно плывут пустые лотки.

Мы сидим на табуретках. Только что приступили к работе. Я исполняю восьмую по счету операцию. И в начале дня мне всегда выпадает несколько свободных минут. Потому что поступивший в цех крой сперва разбирают по размерам, клеймят ГОСТом, лишь после этого помещают в ячейки на специально оборудованных лотках. Эти лотки двигаются по конвейеру. От работницы к работнице. От операции к операции.

Заготовка попадает в просечку. Потом следует «фортуна» — спуск деталей кроя в местах сгиба и сшива. Если модель имеет ажур, то швеи-мотористки делают на союзке строчку ажура, пришивают союзку. Шестой операцией идет «загибка». Седьмой — «крестушка». И лишь потом моя операция — накладка заднего наружного ремня.

Этой же операцией занималась и Люська Закурдаева. План был большой. Опыта у меня никакого: порой строчка получалась неровная, порой иголка ломалась. А работа «уезжала». И Люська покрикивала:

— Шевелись! Что ты, как сонная?!

Я, конечно, была не сонная. Но когда спешила, то все получалось еще хуже. Мама иногда называла меня копатухой.

— О! Трудно тебе будет в семье, — говорила она. — Трудно. Время, оно, как платье, с годами укорачивается.

— Ты поможешь, мамочка, — отшучивалась я.

— Смотря какой зять попадется. С плохим зятем я и часа не стану жить.

— Станешь. У тебя хороший характер.

— Для своих. С чужими меня не знаешь.

— Чужие тоже говорят, что ты золото.

— Самоварное, — она всегда к слову «золото» добавляла это определение. И смеялась тихо. И морщинки проступали на лице у нее: мелкие, добрые.

Лицо у мамы чаще было веселое. В глазах была грусть. Но очень глубоко, как небо в колодце. Не рассмотреть. Мама всегда говорила складно. Не повышая голоса. Поставит тарелки с супом. Погладит ладонью клеенку, что прикрывает наш письменный стол. Скажет:

— Разбогатеем, купим скатерть. Да и стол другой нужно. Круглый, обеденный.

Письменный попал к нам из домоуправления. Списали по старости. Однако на свалку не повезли. Управдом уложил его ножками вверх на мои сани. И приволок к нам. Сказал:

— Все лучше, чем никакого. Малышке делать уроки на нем очень даже удобно.

Управдом был лысый, кривой. Глядел на маму радостно, а на меня даже ласково. Но мама не поднимала глаз, смотрела на пол, который она всегда терла мочалкой и хозяйственным мылом. Лицо у нее становилось насупленное, обиженное.

Пошмыгивая носом, управдом мял в руке шапку. В конце концов перевел взгляд на свои ботинки: прилипший на улице снег таял в тепле, и вокруг ботинок темнела вода. Сказал:

— Наследил я вам, наследил... Пойду уже. А вы здравствуйте. Здравствуйте...

Мама вздохнула облегченно, когда за управдомом закрылась дверь. Лицо ее вновь обрело мягкость, приветливость. И она казалась тогда молодой. Очень молодой...

Конвейер шевелит люльками, словно лапами. Бубнят машины, крутятся катушки. Прямо передо мной на стене висит транспарант, освещенный неоновыми лампами: «Годовой план — досрочно!»

Наклоняется Люська. Она «загнала работу», и сейчас у нее несколько свободных минут. «Загнать работу» — это значит опередить конвейер, сделать больше, создать запас. Такое могут только очень опытные работницы. Мне до них далеко. Успеваю едва-едва... Люська говорит:

— Слушай, мать, придумала?

— Ты о чем?

— Привет, родная! О фельетоне.

— Нет, не придумала.

— Думай!

— Хорошо!

— А Широкий — какой мурло! Так твою фамилию и не запомнил. Новенькая!!! Ну, трудись, — Люська хлопает меня по плечу. — Пойду пошарю...

«Пошарю» — значит «покурю». Кто занес это жаргонное словечко к нам в цех, не знаю. Но оно прижилось, как приживается в доме кошка или собака. И девчонки щеголяют им, точно модной юбкой. Конечно, те, которые курят. Но у нас курят многие.

Мама говорила:

«Баловство все это. Конечно, если человек от горя закурит, от беды, тогда дело другое. Тогда ясно... После войны, скажем... А так. С жиру девчата курят. С большого понимания».

«Понимание» в устах мамы имело какой-то магический, всеобъемлющий смысл — концентрат плохого и порочного. Может, оно объединяло и зазнайство, и неуважение к старшим, и легкомыслие. Может, и еще что иное, я так и не разобралась...

Интересно, что сказала бы мама про Люську?

Не понравилась бы ей Закурдаева. Наверняка. Двадцать один год. И уже два раза была замужем. Может, это всесоюзный рекорд?

— Чему улыбаешься? — спрашивает наш мастер тетя Даша.

Вот она бы пришлась маме по душе: женщина обстоятельная, солидная, в движениях — уверенность, во взгляде — доверие. О такой бы мама кратко сказала:

— Надежный человек.

Высшая степень похвалы людям.

Тетя Даша берет с лотка заготовку. Пальцы у нее грубые, с чернотой — конечно, от картошки. Маникюра на ногтях нет. Мама тоже никогда не покрывала ногти лаком.

— Строчка хорошо получается. Молодец! Только ты не сутулься. Сиди прямо.

Я чувствую ее ладонь на своей спине. Выпрямляюсь.

— Так удобнее, — говорит тетя Даша. Уходит.

Надо думать о фельетоне. Мне хочется написать его. И снабдить своими рисунками. В школе я всегда рисовала для стенной газеты. И текст под рисунками сочиняла. Смешной. А если фельетон про стулья сделать в рисунках? Скажем, три-четыре рисунка...

— Люська! — кричу я.

Ее почему-то все зовут Люська, а не Люся. Она не обижается. Она говорит:

— Это мой стиль.

— Не понимаю.

— У каждой девчонки должен быть свой стиль: манеры, одежда, прическа. Одной, предположим, нужно химическую завивку делать, а другой к лицу, когда она лохматая, как ведьма.

Волосы у Люськи ухоженные. И на лицо она картиночка. Ее даже для журнала однажды снимали. Приехали двое корреспондентов из военного журнала «Старшина — Сержант». С фотоаппаратами. В беретах. Ходили вокруг Люськи и еще одной смазливенькой заготовщицы — она давно уже уволилась. А потом в журнале фоторепортаж появился «Девчонки, которые ждут». Люська приносила этот журнал, в целлофан завернутый. Бережет его, словно сокровище. Еще бы! Цветное фото во всю полосу. И стоит там Люська в лесу как знаменитость, пальто нараспашку. Написано про гитару, про осень. Листья, дескать, падали и прилипали к мокрой земле. Осенью всегда падают желтые и красные листья, а земля чаще всего бывает мокрой. И щеки у девчонок бывают мокрыми, потому что ребята уходят в армию, а расставаться всегда грустно...

Люська действительно проводила тогда парня в солдаты. Но встречались они мало, кажется месяц. А после выхода журнала Люське посыпались письма. Около тысячи. В экспедиции фабрики чертыхались. А Люська сияла солнцем. Большинство адресатов предлагало ей дружбу. Лишь два или три хвалили за верность парню и признавались, что тоже верят своим девчонкам...

— Люсь!

— Что, мать?

Она подходит, прокуренная, как тамбур электрички, в которой мне приходится ездить ежедневно.

— Придумала, — говорю я. — Сделаем фельетон в рисунках.

— А название?

— Название? «Вай! Вай! Вай!»

5

На втором этаже административного корпуса, в конце коридора у большого окна, за которым лежит тихая улица с тополями, есть дверь. На ней табличка:

«Редакция газеты

АЛЬБАТРОС

орган парткома, фабкома, комитета ВЛКСМ

и дирекции обувной фабрики «Альбатрос».

Я как-то читала эту газету, выходящую всего раз в неделю, но, конечно, не имела понятия, где находится редакция и кто там работает. Во всяком случае, мне и в голову не приходило, что под словом «редакция» может скрываться один-одинешенький человек, пусть даже очень ценный, пусть даже с высшим образованием.

Люська постучала в дверь косточкой пальца несколько нарочито, я бы сказала, театрально. Заложила на лице улыбку, повела плечами, словно собираясь пуститься в пляс. За дверью недовольно выкрикнули:

— Да, да! Войдите!

Мы оказались в кабинете средних размеров, где было очень душно, потому что фрамуга окна была закрыта, а в углу возле громоздкого письменного стола, заваленного порезанными газетами, светилась спираль рефлектора.

Справа на тумбочке стояла пишущая машинка с большой кареткой. В ней был заложен лист бумаги, на котором было крупно напечатано:

РЕЗЕРВЫ — В ДЕЙСТВИЕ!

Перед машинкой стоял мужчина — я не могла даже представить, сколько ему лет: двадцать пять или сорок — с глубокими пролысинами, в сильных выпуклых очках. Шея его была обмотана широким шарфом: голубая клетка на коричневом фоне.

— Здравствуйте, Андрей Петрович, — захихикала Люська и состроила глазки, что было совсем уже глупо. Во-первых, потому, что редактор не смотрел на нее; во-вторых, мы были в сатиновых вылинявших халатах, в стоптанных шлепках — вид имели затрапезный; в-третьих, пришли по делу, а не за приглашением на танец.

Редактор повернул голову, неприветливо буркнул: «Здравствуйте!» Видимо, мы помешали ему, явились в неподходящий момент. Я готова была податься в коридор, не теряя ни минуты. Но его взгляд вдруг задержался на мне несколько больше, чем этого требовала ситуация. Я поняла, что краснею. Редактор едва заметно улыбнулся. Спросил нормальным голосом, без раздражения:

— Из какого цеха?

— Из пятого, — ответила Люська и прошла на середину комнаты, виляя бедрами, как манекенщица в демонстрационном зале ГУМа.

— Кадры Широкого, — сказал редактор.

— Совершенно верно, — Люська расплывалась в улыбке и щурила глаза, будто рассчитывала на поцелуй.

— Что у вас стряслось?

— Андрей Петрович, мы принесли фельетон.

Редактор поправил шарф, зябко поежился. Сказал:

— Давайте. Не подходите близко, гриппую.

Я протянула ему конверт. Он быстро просмотрел рисунки, бросая по одному на пишущую машинку. Усмехнулся откровенно и произнес:

— Какой идиотизм!

У меня екнуло сердце. Я подумала — сейчас упаду. Он все понял. Как-то виновато заспешил:

— Я не о фельетоне. Я о стульях. Фельетон — молодцом! — Опять поправил шарф, потер подбородок. Словно рассуждая вслух, сказал:

— Четыре клише заказывать. Дороговато. Но ничего. Надо! Ваша работа? — он обращался ко мне.

— Моя.

— Вы недавно на фабрике? Я не знаю вашей фамилии, — он говорил будто бы извиняясь, но вместе с тем голос, который я слышала, был голосом человека, уверенного в себе. Мне было лестно, что он хорошо оценил мой труд, что он говорит именно со мной, а не с Люськой.

— Меня зовут Наташа — сказала я.

— Буров, — представился он. И добавил после паузы, — Андрей.

— Значит, можно располагать, — напомнила о себе Люська.

— Можно, — ответил Буров.

— До свиданья, — сказала я.

— Именно... до свиданья, — подчеркнул Буров. — Я надеюсь, что это не последние ваши рисунки для «Альбатроса».

— Не знаю, — смутилась я.

В коридоре Закурдаева спросила:

— Ну, как кадрик? Журналист. Университет окончил.

— Счастливый, — сказала я.

— Конечно, — согласилась Люська. — У дирекции на виду. Как собрание, всегда в президиуме. И вообще... Газета — это тебе не за конвейером вкалывать! — Люська махнула рукой. — Пойдем Шмоню обрадуем. Он же говорил, не опубликуют.

— Не опубликуют, — стоял на своем Широкий. Без гнева, без крика, с улыбочкой, адресованной несмышленым (следует понимать: Люське и мне). — Ну, представьте, был бы я директором фабрики. Зачем бы я стал в своей собственной газете опубликовывать фельетон против заведующего АХО.

Широкий уже хохотал. И слезы, как бусинки росы, блестели в уголках его глаз.

— Газета — не собственность директора, — напомнила я.

— А чья? Чья она собственность? Моя? Или Люськи Закурдаевой?

— Фабкома, парткома, — упрямо стояла на своем я. — Комитета ВЛКСМ...

— Грамотные, — Широкий вытер лицо платком. Протяжно выдохнул воздух. Сказал, теперь без смеха: — Дети вы малые. Фабком, партком, комитет ВЛКСМ обязаны поддерживать авторитет руководителей всех рангов, а не подрывать его.

— Скажите, Георгий Зосимович, — не унималась я. Уж больно порядочным человеком показался мне редактор Буров. И не хотелось верить, что он обманывает. — А как же критика и самокритика?

— Марш к станку! — махнул рукой Широкий, показывая на дверь.

...В понедельник следующей недели вертящиеся стулья на поролоне стояли в нашем цехе. Во вторник вышла, газета «Альбатрос». В конец второй полосы рядом с заметкой «Пользуйтесь услугами сберегательных касс» был помещен фельетон в рисунках «Вай! Вай! Вай!».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

И классы и коридоры школы рабочей молодежи ничем не отличаются от классов и коридоров обычных дневных школ. Пожалуй, лишь запах табака здесь более приметен, да на вешалке в гардеробе много шляп и меховых воротников. Для рабочих девчонок школа не только учебное заведение, где они черпают знания, для них школа еще и место, где они проводят каждый второй вечер недели. Своего рода клуб, в который хочется прийти одетой не хуже других.

Вот почему по понедельникам, средам, пятницам я наряжаюсь на работу, как в театр. Моя школа рядом с «Альбатросом». После смены мне удобнее посидеть до начала занятий в читальном зале, чем трястись на электричке в Ростокино, чтобы переодеться.

Вещей хороших у меня — даже нельзя сказать раз-два и обчелся, их просто нет. За исключением пальто. Пальто я взяла в кредит летом, в магазине готового платья на Маленковской. Ездила туда недели три. Наконец выбрала, решилась. Пальто темно-бордовое. Воротник аккуратненький. Из норки. Крохотный, но вполне приличный и современный.

Мне бы еще хороший шерстяной костюм. Но шерстяные костюмы и стоят недешево, и на прилавках не залеживаются.

Вечерами в моей комнате часто стучит ручная швейная машинка. Она совсем древняя. Мама купила ее у какой-то старухи еще до войны. На черном теле машинки золотом нарисован сфинкс с крыльями и золотом написано слово: «Singer».

Машинка работает безотказно. Я комбинирую. Расширяю свои школьные платья. Перекраиваю мамины. «Голь на выдумки хитра» — это мама точно говорила. А еще она говорила: «Для бедного и жук — мясо». Маленькая, я всегда смеялась, услышав эту пословицу. Ну, разве жук — мясо?

— О! У Наташки опять новое платье! — воскликнет завтра кто-нибудь из девчат.

Конечно, новое.

Ни на фабрике, ни в школе никто не узнает, сколько часов колдовала я за машинкой, пока из старого платья получилось новое.

— Дитя, ты прирожденная портниха! — заявила однажды Полина Исааковна, покачав своими богатырскими плечами. — Может, я дала маху, устроив тебя на фабрику. Может, тебе удобнее в ателье...

— Нет, — сказала я. — Я не хочу уходить с фабрики.

— Почему? — удивилась соседка.

— Я привыкла.

— На привычку есть отвычка. Ты же любишь шить!

— Да, конечно, но я люблю шить только для себя.

— Это другое дело. Вопросов нет.

2

Контрольная по немецкому языку, предстоящая в среду, честно говоря, угнетала меня. Мои отношения с немкой были несколько нервозными, потому что она вела предмет иначе, чем у нас в дневной школе. Я же на первых порах пробовала протестовать, что, конечно, ни к чему хорошему не привело. Немка была молодая, только после института. И замечания раздражали ее. Сейчас, мне это по-человечески понятно. Но тогда я была только девчонкой. И считала немку врагом номер один.

Люська Закурдаева подловила меня в читальном зале нашей фабричной библиотеки. Среди вялой тишины и запахов застарелой бумаги я сидела, зубрила спряжения глаголов, которые, на мой взгляд, были также мало отличимы друг от друга, как кирпичи в стене. Люська пришла менять книгу. Увидела меня. И подсела, точно лиса к вороне. И давай вещать:

— Ты такая бледная... Ты такая унылая... Да плюнь на этот немецкий... Какой же нормальный человек ходит в вечернюю школу на все уроки!

Я, конечно, уши развесила. И так хорошо на душе стало от сознания, что есть на свете хоть один близкий человек, который жалеет меня, понимает. Хотелось расцеловать Люську тут же в читальне.

А она продолжает:

— Слушай, сегодня у моего приятеля день рождения. Поехали вместе.

Я поначалу растерялась:

— Как же вместе, если он меня не приглашал. И мы с ним вообще не знакомы.

— Не имеет значения. Витя мой дальний родственник. Свой парень. Там будет масса народу.

— Нет, нет, — отнекивалась я, впрочем, недостаточно твердо, потому что возможность сбросить с себя тяжелый камень контрольной казалась мне все-таки заманчивой. И Люська понимала это. И настаивала. И наконец убедила меня, сказав, что пойдет поговорит с Витей по телефону.

Она вернулась вскоре. Заявила — Витя рад. Он вообще веселый, общительный парень. И вся компания у них такая. И я не пожалею, что заведу знакомство с интересными людьми.

Я сказала:

— А подарок? Нужно выбрать подарок, а у меня всего три рубля.

— Какой еще подарок! — возмутилась Люська. — Сама ты подарок...

— Так нельзя, — попробовала возразить я. — Есть же обычай.

— Старый обычай. Что мы — старухи?

Словом, спорить с ней было невозможно. Да, честно говоря, не очень и хотелось...

Сумерки спускались стылые, промозглые. Возле автобусной остановки вытянулась серая лужа, похожая на крокодила. Кое-где в окнах уже желтел свет. С голых черных деревьев падали капли. Пахло бензином, острее, чем в сухую или морозную погоду.

— Сколько лет родственнику? — спросила я.

К моему удивлению, Люська не знала. Пожала плечами равнодушно:

— Черт его ведает. Лет тридцать. А может, больше...

Щелкнул дверками подкативший автобус. Лужа хлынула на тротуар. Потом остановилась. И медленно поползла назад. Свет, падающий из запотевших окон автобуса, качался на воде, как кораблик.

Мы втиснулись между мокрыми пальто и куртками. Дверь закрылась с трудом.

— Не плати, — прошептала Люська. — Все равно контролер не влезет...

3

Книг в юности я читала преступно мало. Не испытывала жажды к чтению, равно как и к спорту, к музыке, к танцам. Любила вечерами сидеть в комнате, не включая электричества и слушать, как трещит огонь в печке. Мне почему-то верилось, что я когда-то жила на севере в большой рубленой избе, пропахшей сосновой смолой сильно-сильно, как, допустим, может пропахнуть табаком трубка. Вокруг меня были коренастые белобородые мужчины. Молчаливые и мудрые, они охотились и ловили рыбу. И сети их, грубые, крепкие, свешивались со стен величественно, словно знамена. Однажды в избу пришел медведь. Я боролась с ним, потому что защитники мои были на охоте. А от медведя пахло псиной и еще какими-то другими незнакомыми мне запахами...

Когда я рассказывала это маме, в ее глазах появлялись кристаллики испуга — так на воде, тронутой морозом, появляются первые черточки льда. Она ласково и болезненно осторожно гладила мой лоб своей теплой шершавой ладонью. Говорила с изумлением:

— Бог с тобой, дочка. Бог с тобой... И чегой-то ты все придумываешь!

— Я не придумываю, мама. Так было...

— Придумываешь, — стояла на своем мама, впрочем, не очень уверенно. Скорее, упрямо. — А зачем придумываешь? Все равно на писательшу тебе не выучиться. Почерк плохой...

Я вертела головой. Ладонь мамы повисала в воздухе. Мама смотрела на свою руку недоуменно, словно она у нее была лишняя, потом опускала на колени. Вздыхала жалостливо...

— Было, было, — твердила я. — Откуда же я знаю, что язык у медведя шершавый, как твоя ладошка?

— Приснилось, значит. Приснилось, — успокаивала меня и себя мама. — Вот слушай, что я тебе скажу...

И она рассказывала какую-нибудь историю о моем отце. А я сидела на кровати тихо, поджав под себя ноги. И представляла отца кряжистым и белобородым, хотя точно знала, что бороды у отца не было...

Люська провела меня под арку. И над нами сразу вырос двор-колодец, выложенный по срубу желтыми окнами, точно плитками кафеля. Где-то высоко вверху расступалось небо, но внизу его невозможно было различить. Из-за туч, да и туч не было тоже видно, хотя о них можно было догадываться, потому что дождь стегал частый и колкий, леденящий лицо. Справа от входа, рядом с мусорным ящиком мокли две светлые «Волги» и один «Москвич» — он был, кажется, вишневого цвета и блестел очень красиво. Отблески ложились на мокрый асфальт рядом с колесами. И хотелось думать, что под колесами не грубый, старый асфальт, а какие-то редкие самоцветы. Золотистые полосы тянулись к центру двора из четырех распахнутых настежь подъездов, образуя крест неправильной формы, потому что подъезд со стороны арки был смещен вправо, и свет, выскальзывающий из него, не разделял двор пополам, а как бы прижимался к машинам.

Уличный шум, потолкавшись между толстыми бетонными стенами арки, едва достигнув двора, иссякал, как ручей в песке. Может, потому шаги наши и голоса обрели во дворе более четкое, ясное звучание, чем на улице.

— Третий подъезд, — сказала Люська, подхватив меня под локоть. Наверное, ей показалось, что я отстаю.

Я действительно отставала, чувствуя робость перед чужим домом, перед людьми, с которыми незнакома. Обрадуются они моему приходу или только сделают вид? Нет. Все-таки нельзя поступать вот так: мчаться сломя голову черт знает куда и к кому, только потому, что тебя пригласила не очень серьезная подруга.

Из подъезда вышел парень с гитарой, завернутой в целлофан. Я подумала, он и есть Люськин знакомый. Так радостно парень сказал:

— Привет, милые!

И поднял гитару, как флаг.

— Приветик, — ответила Люська. И сердито добавила: — Ну-ну! Проваливай!

— Гы-гы, — парень посторонился, смеясь. Похоже, он был навеселе.

В подъезде, как и у нас в Ростокине, пахло кошками, несмотря на то, что дом был каменный, а не какой-нибудь отживающий свой век барак.

Лифт ждали долго. Судя по сигнальной табличке, кто-то ездил между этажами — возможно, катались дети.

Я не выдержала. Сказала: *

— Давай вернемся.

— Почему? — удивилась Люська.

— Мне не хочется, — призналась я.

— Слушай, — недовольно произнесла Люська, и не только недовольно, но еще и строго, — будь самостоятельной.

Я опешила. Потому что всегда считала себя самостоятельной. И опять же из-за этой самостоятельности и не хотела ехать туда, наверх.

— Не понимаю тебя, Люся, — сказала чуть ли не со слезами, — Разве я несамостоятельная?

— Нет, — подтвердила Люська. — Приняла решение, согласилась. Целый час тряслись в мокром автобусе. А теперь — здрасьте!

— Ну... Я передумала, — ответила робко.

Моя робость, скорее всего, и придала храбрости Закурдаевой. Она прямо-таки закричала:

— Какая же ты подруга? Разве можно на тебя надеяться? Одна бы я тоже сюда ни за какие пряники не приехала. Что мне здесь одной делать?

— Я не знаю... Я боюсь.

— Не будь дурой. Со мной тебе нечего бояться.

Ей наконец удается, нажав кнопку перехватить лифт. И она ждала его молча, повернувшись ко мне спиной. Ворсистая шуба из нейлона или какой другой синтетики сидела на Люське красиво. Черные и сизые полосы важно сползали вниз, удлиняя ее спину. И Люська в шубе была конечно же красивее, чем в сатиновом фабричном халате.

Лифт полз вверх, нехорошо поскрипывая. Подумалось: лучше все-таки жить в домах без лифта, топать по лестнице, но со спокойной душой. Оборвется такая махина, рухнет в шахту, потом гадай, кто прав, кто виноват.

Вышли на шестом этаже. Люська первая, я за ней. Часто-часто колотилось сердце, немного подташнивало. За обшитой дерматином дверью раздался звук, будто ударил гонг. Потом были слышны шаги. Дверь открылась. На пороге стоял белобородый мужчина, кряжистый, в оранжевом свитере из грубой шерсти. У меня закружилась голова. Не здороваясь, я прошла в прихожую, ожидая увидеть на стенах развешанные сети. Сетей не было. Висели два голубых вымпела со значками. И голова черта размером с мужской кулак.

— Это черт из княжества Лихтенштейн, — сказал белобородый. — Слышали о таком?

— Нет, — ответила я.

— Единственная европейская страна, где женщины не имеют избирательного права, — белобородый принял у меня пальто.

— Несчастные, — сказала Люська, вероятно, имея в виду женщин княжества Лихтенштейн.

Прихожая была просторная. У телефонного столика полированными подлокотниками блестело кресло. Бледно-розовый торшер умещался рядом, покровительственно взирая на белый, будто ком снега, телефон. В глубине прихожей была открыта дверь в комнату. Свет, зыбкий, освещал комнату снизу. Это было видно даже из прихожей. Тихая музыка тоже принадлежала комнате: возле вешалки слышалась едва.

— Это и есть та самая Наташа, о которой я столько говорила, — объяснила Люська.

— Все ясно, — сказал белобородый и цепко посмотрел на меня.

«Нет, он не из тех, — поняла я и успокоилась. — У моих белобородых охотников были совсем другие глаза: благороднее, честнее».

— Меня зовут Виктор.

— Я знаю. Поздравляю вас...

— Как вы сказали? — переспросил белобородый Виктор, будто не расслышал.

— С днем рождения вас... Я вот так... Без приглашения.

— Милая Наташенька, — Виктор улыбнулся. Улыбка у него была приятная. — Можно мне вас так называть?

— Да, конечно, — разрешила я.

— Милая Наташенька, — повторил он уж с очень заметным удовольствием: я готова была взять свое разрешение назад, только не знала, как это сделать. — Наша Люся проявила маленькую тактическую хитрость. Я родился не сегодня, а в знойный, жаркий июль... Но дело в том, что Люся говорила о вас столько хорошего и мы так жаждали вас увидеть, что вынуждены были пойти на эту хитрость. Сегодня у меня очень тесная компания, близкие мне люди. Словом, казните нас или милуйте.

Люська как ни в чем не бывало, прислонившись к стене, стаскивала с ног сапоги. Она не слышала, что говорил белобородый Витя, или делала вид, что не слышит.

Полагаю, выражение растерянности проступило на моем лице. Во всяком случае, хозяин квартиры, как мне показалось, смутился немного, сказал вдруг поспешно:

— Только не сердитесь... Не сердитесь.

Черт из княжества Лихтенштейн глядел со стены подбадривающе. Словно хотел сказать: «Ну, чего трусишь? Не съедят!»

Мне тоже подумалось: «Не съедят». Я повернулась к зеркалу, поправила прическу. Потом посмотрела в глаза белобородому Вите, сказала почти вызывающе:

— Я готова.

Он никак не реагировал на мой несколько вызывающий тон. Чуть заметно кивнул своей большой головой, точно заранее был уверен в моем согласии. Сделал шаг в сторону, жестом руки пропуская нас вперед.

Я посмотрела на Люську. Та невозмутимо выдержала взгляд. И неторопливо, с достоинством прошла первой.

Мы вошли в большую комнату, которая, может благодаря необычному освещению, показалась мне на редкость красивой. В простенке между двумя окнами, на маленьком диване, сидели парень и девушка в брюках. Они обнимались и курили.

Я думала, что белобородый Витя представит нас друг другу, мы поздороваемся. Но хозяин вел себя так, словно пары на диване не существовало вовсе, да и наш приход, казалось, остался для пары незамеченным.

Мы прошли к низкому продолговатому столику, у которого стояли три кресла. На салфетке, в центре столика, возвышались бутылки различной высоты и формы. Хозяин пригласил нас сесть в кресла и спросил, что мы будем пить.

Люська сказала:

— Коньяк.

— Вы тоже? — наклонился ко мне белобородый Витя.

— Нет, нет... — торопливо ответила я. — Что-нибудь сладенькое.

Витя понимающе кивнул, повернул голову в сторону обнимающейся пары и сказал довольно-таки грубо:

— Конденсатор, принеси льда и порежь лимон.

Парень вскочил с дивана быстро и проворно, не дожидаясь, когда подружка уберет руку с его плеча.

— Вы не граф Монте-Кристо? — спросила я.

— Нет. И даже не Ося Бендер, — почему-то вздохнул белобородый Витя.

Парень с обидной кличкой Конденсатор профессионально ловко и учтиво подал на столик лед и лимон, посыпанный сахарной пудрой. Подружка все это время оставалась на прежнем месте в какой-то полусонной позе, не делая никаких попыток заговорить с нами или присоединиться к нам. Когда парень вернулся, она вновь положила руку на его плечо и зажмурилась, как кошка.

Хозяин сидел спиной к этой странной, на мой взгляд, паре, не обращая на нее ровно никакого внимания, а я все думала над его словами: «Сегодня у меня очень тесная компания, близкие мне люди».

Любопытно... Насколько я могу догадываться, гостей представляют близким людям. Нас не представили. Значит, здесь есть или еще будет кто-то.

Белобородый Витя положил в фужер кусочек льда, кружок лимона, налил из одной бутылки, второй, третьей, сунул пластмассовую трубочку и подвинул весь этот агрегат ко мне.

— Пробуйте, — сказал он.

Я попробовала. Он спросил:

— Вкусно?

— Да, — из вежливости ответила я, потому что совершенно не разобрала вкус напитка.

Люська отыскала бутылку с коньяком, налила сама себе. Рюмка хозяина была наполнена, видимо, еще до нашего прихода.

— Давайте выпьем за наше знакомство, за эту чудесную встречу.

В прихожей какая-то женщина кому-то сказала, развязно и громко:

— Видела я тебя в гробу и в белых тапочках...

Белобородый Витя изменился в лице, оно стало заостренным, точно неживым. Резко повернулся к Конденсатору. Тот понял его без слов. Решительно встал и вышел в коридор. Послышался звук, похожий на пощечину. Жутко засмеялся мужчина.

— Выпьем за красоту и молодость, что так блестяще олицетворяет собой Наташа.

— Можно и мне?

Я не слышала, как встала с дивана подружка Конденсатора и подошла к нам.

— Немножко, совсем немножко, — сказал хозяин и строго посмотрел на нее. — Тебе еще нужно петь.

— Джина с соком, — попросила она, будто не слыша его слов. Голос у нее был густой, красивый. И глаза были красивые. Только взгляд мутный, словцо спросонья.

Она не стала цедить коктейль через полиэтилен, а выпила, как воду. И вдруг запела. Я никогда и не слышала раньше такого непохожего, сильного голоса.

...Не ходил в Багдад я с караваном,

Не возил я шелк туда и хну.

Наклонись своим красивым станом,

На коленях дай мне отдохнуть.

Никто ей не аккомпанировал, да это было и не нужно, как не нужна оправа березовому листку или далекой сини неба. Она, конечно, пела не для нас, и, скорее всего, не для себя, и конечно же не для того парня, которого белобородый Витя почему-то называет Конденсатором. Она пела вообще — так стонет ветер, шумит ручей, шелестят травы...

У меня в душе звенит тальянка,

При луне собачий слышу лай.

Разве ты не хочешь, персиянка,

Увидать далекий синий край?

Ее длинные светлые волосы, еще совсем недавно казавшиеся мне просто растрепанными, обрели теперь определенную цветовую законченность, и взгляд не поражал бессмысленностью. Он вписывался в облик этой странной молодой женщины, как важная, достойная деталь может вписаться в живописное полотно. Я и поймала себя на том, что рассматриваю эту женщину не иначе, чем произведение искусства, о котором никогда не слыхала раньше.

И хотя я не был на Босфоре —

Я тебе придумаю о нем.

Все равно — глаза твои, как море,

Голубым колышутся огнем.

Дождь лизал окно. По стеклам катились капли. Катились, перегоняя друг друга, и казалось, что стекла пульсируют, как живая плоть, что они видят нас и слышат.

— До чего же у тебя противный голос, — сказали за моей спиной. Я догадалась, говорила та самая женщина, что несколько минут назад кричала кому-то в прихожей: «Видела я тебя в гробу в белых тапочках!»

Мне очень хотелось повернуться, взглянуть, какая она из себя эта особа. Но что-то подсказывало мне: не нужно, сиди, не обращай внимания.

Вновь раздался звук, похожий на пощечину.

Подруга Конденсатора опустила глаза, спросила, будто через силу:

— Во саду ли, в огороде?

— Нет, — сказал хозяин. — Хватит. Спасибо.

Потом он как-то устало откинулся в кресле, сказал, глядя в потолок:

— Конденсатор, проводи ее... Только не до самого дома. А то супруг опять будет проявлять шекспировские страсти...

У Конденсатора было маленькое лицо и очень густые бакенбарды. В движениях сквозила какая-то озабоченность или, вернее сказать, заданность, словно он следил за каждым своим жестом и шагом. Он взял подружку, певицу, чужую жену — не знаю, как называть ее — за руку. И они, не простившись, вышли из комнаты.

Я встала. Оглянулась. Кроме нас троих, в комнате больше никого не было.

Я сказала:

— Мне тоже пора.

— Посошок, — Витя взялся за бутылку.

— Будя, — я нарочно ответила шутливо, чтобы у него не возникло мысли, будто я чем-то недовольна и вообще...

— Я отвезу вас, — сказал белобородый Витя.

Разумеется, мы не возражали.

В прихожей была тишина. Дверь в другую комнату плотно прикрыта. Черт из княжества Лихтенштейн по-прежнему висел на стене и ухмылялся.

4

Дорога убегала от нас удлиненным серебристым пятном и красными точками стоп-сигналов, которые несли на себе машины, мчавшиеся впереди. Дождь, немного успокоившись, все же обдавал ветровое стекло водяной пылью. Дворники сновали по стеклу вправо-влево со строгим хронометрическим стуком. Выпучив глаза и шелестя шинами, как перьями, проносились встречные машины. Тогда я прижималась к спинке сиденья. И сердце замирало от страха.

Белобородый Витя вел свой «Москвич» с каким-то утонченным артистизмом, в котором не было ни старательности, ни небрежности, а только естественность, будто он и был рожден не ходить, а именно ездить на таком вот новеньком «Москвиче» вишневого цвета.

Первой мы завезли домой Люську, а теперь мчались по кольцевой дороге, чтобы где-то в районе Мытищ вырваться на Ярославское шоссе.

— Вы никогда не были ночью на машине за городом? — спросил он.

— Не была, — призналась я.

— Тогда свернем на Дмитров.

— Уже поздно.

— Еще нет и десяти.

— Все равно поздно. Мне завтра рано вставать.

— Ну и что? Спать будете, когда состаритесь.

— Говорят, тогда мучит бессонница.

— Бессонница — не совесть. Против нее есть снотворное.

— Никогда не пробовала.

— Вы еще много чего не пробовали, — усмехнулся он. И вдруг спросил: — Вам не понравилось у меня?

— Честно?

— Ну... — он изумился моему вопросу.

— Не понравилось.

— Интерьер, вино, люди?

— Люди, — ответила я твердо. — Какие-то странные женщины. И этот парень со странной кличкой.

— Женщины — мои сестры, — сказал он, пристальнее обычного всматриваясь в дорогу. — Та, которую вы не видели, старшая. Страдает шизофренией.

— Все равно ее нельзя бить по щекам.

— Нельзя бить по щекам, — повторил он тихо мои слова. — Конечно, нельзя. А что делать? Другого лекарства я не знаю.

— Значит, Конденсатор в вашем доме на правах доктора?

— Зачем так? — спросил он укоризненно. — Конденсатор шалопай, отбившийся от рук родителей. Сегодня он слушается только меня. Но его забирают в армию. Скоро заберут. Там он будет слушать сержантов.

— Почему такая глупая кличка?

— Глупая? Не знаю, я ее не давал...

— Ваша сестра любит его?

— Это не вопрос. Любит не любит. Все это ерунда.

— У нее красивый голос.

— И совсем некрасивая жизнь.

— Куда мы едем?

— Как и договорились, в сторону Дмитрова...

5

Все-таки было очень темно. Я стояла в лесу одна. Не решалась осмотреться по сторонам, боялась утерять направление, в котором отбыл «Москвич» белобородого Вити. Там, впереди, пролегала дорога, но не главная, а какая-то боковая. По пути сюда он свернул с нее, словно невзначай, и потом, словно невзначай, съехал в лес. Спинка переднего сиденья откинулась будто бы сама собой. И оказалось, что в машине можно лежать...

Я отпихивала его руками, а он никак не мог расстегнуть пуговицы на моем пальто. Торопливо и похоже, что привычно, твердил:

— Я женюсь на тебе. Я женюсь...

Возможно, он полагал, я задохнусь от счастья, услышав эти слова. Но поскольку я задыхалась от нестерпимого отвращения, то укусила его за ухо. Он вытолкнул меня из машины, сказав при этом: «Стерва!» А я упала прямо на спину, в жидкую лесную грязь, безнадежно испачкав свое новое, купленное в кредит пальто.

Вскочив и отбежав от машины, я, однако, думала, что он выйдет ко мне, попросит прощения. И уж, во всяком случае, отвезет обратно в Москву.

Но белобородый Витя только хлопнул дверкой, закрыл ее плотно. Моргнул мне красными стоп-сигналами и медленно покатил вперед, распугивая деревья желтыми метлами света.

Быть может, он рассчитывал, я побегу за машиной, буду кричать и размахивать руками. Но я стояла неподвижно, как дерево.

В ту минуту я не ругала ни его, ни себя, ни Люську Закурдаеву, втянувшую меня в эту историю. Я словно бы отключилась. Ни одной мало-мальски дельной мысли не было в моей пустой голове.

Что-то белое, похожее на камень, вырывалось из черноты прямо передо мной. Сделала шаг, два. Наклонилась. Узнала свою сумку с тетрадями и учебниками. Заплакала горько, просто так.

Ноги не держали меня. Прислонилась к мокрому стволу березы и простояла не знаю сколько. По-прежнему моросил дождь. Стало холоднее. Почему-то хотелось, чтобы меня съели волки.

Окончательно продрогнув, пошла к дороге. Но дорога словно провалилась сквозь землю. Где-то далеко впереди лаяли собаки. Пошла к собакам...

Дорогу отыскала лишь к середине ночи. Часов у меня не было. Потому не могу сказать, сколько времени плутала по лесу. Куда вела дорога, я, конечно, не знала. Даже в какую сторону — на юг ли, на запад — невозможно было понять. Небо прикрывали тучи. Полярной звезды не видно...

Дорога асфальтированная, но неширокая. С одной стороны лес, с другой поле. Движения никакого.

Постояла, вспомнила: когда ехали сюда, лес был справа. Значит, если эта та самая дорога, то на обратном пути лес должен быть по левую руку.

Где бы встретила рассвет, трудно представить. Но, видать, судьбе надоело меня испытывать, и она послала мне «фею» в лице могучей тетеньки — сержанта милиции. «Фея» ехала на мотоцикле. И прежде чем посадить меня в коляску, расспросила дотошливо: кто да что. Осветила фонариком мой фабричный пропуск. Что-то записала в свой блокнот. Потом она сказала, хорошо бы задрать мне юбку и всыпать ремнем по мягкому месту, да уж ладно — общественность разберется...

На окружной дороге «фея» остановила рефрижератор, везший овощи на базу у Северянина, и велела шоферу подвезти меня...

Я сказала:

— Спасибо, товарищ сержант.

Но она ничего не ответила. Предупредила улыбчивого шофера:

— Ты смотри не шути, я номер записала.

...Шофер дорогой не шутил.

6

— На тебя «телега» пришла, — шепнула озабоченно Люська, наклонившись ко мне. Моя машина барахлила, то и дело обрывала нитку, работа уезжала. И я сидела злая, хуже, чем цепная собака.

От Люськи несло тяжелым запахом табака, как от пепельницы. Глаза были припухшие, голос осевший. Она приболела. Или просто вчера вечером веселилась больше нормы.

— Какая «телега»? — не поняла я.

— Из милиции...

— Что из милиции? — внутри так все и оборвалось. Нога соскользнула с педали. Машина остановилась.

— Письмо из милиции пришло. Вот что. Ну и зараза этот Витя.

— Уйди, — сказала я Люське. Сказала зло. Упрямо повторила: — Уйди.

Люська скосила свои крашеные-перекрашеные глаза. Фыркнула. И, резко повернувшись, ушла к своему рабочему месту.

Тогда, в то морозное утро, я добралась в Ростокино только в шестом часу. Успела умыться да выпить стакан крепкого чая. Новое пальто — моя радость и гордость — было в таком виде, словно я носила его уже десять лет.

Поплакала. Посмотрела на себя в зеркало. Не узнала — никакая я не девушка, а старая баба с тяжелым, безразличным ко всему взглядом.

Люська на работу не вышла вообще. У нее почему-то легко поднималось давление. И она хорошо знала дорогу в поликлинику, где ей без всяких осложнений давали больничный лист.

Моя профессиональная неопытность не была в цехе тайной. Потому на место Люськи посадили Прасковью Яковлевну Крепильникову. Женщину в годах. Можно сказать, выросшую и состарившуюся на фабрике. Она работала, пожалуй, даже лучше Люськи. Хотя и Люська за машиной была неузнаваемой: про таких, наверное, в сказках говорят: мастерица-искусница.

В тот день Крепильникова работала и за меня и за себя. Я же в буквальном смысле спала на своем элегантном, вертящемся стуле. Уже не было злости ни на кого. Испарилась, будто вода на сковородке, досада. Хотелось спать, спать, спать...

— Наташка, да ты, кажить, приболела, — в голосе Крепильниковой мне чудится далекий гул, будто где-то в стороне едет трамвай и рельсы гудят под ним, гудят...

— Нет, нет, — говорю я, словно сквозь подушку. До того глухой у меня, неузнаваемый голос.

Напрягаюсь, видимо, взгляд мой становится более осмысленным, более обычным, потому что Прасковья Яковлевна говорит менее уверенно, чем полминуты назад. — Может, в медпункт пойдешь. Таблетку дадут.

— Нет. Я не умею глотать таблетки. Они тают у меня во рту. А после всегда горько.

— Ну, смотри, ну, смотри... Только аккуратнее строчку клади. Так и палец прошить недолго.

Пытаюсь улыбнуться:

— Не прошью, тетя Паша. Не прошью...

— Ну, смотри, — слышу я над собой, как заклинание: — Ну, смотри...

Смотрю, смотрю...

Сказать, что день показался мне долгим — все равно что не сказать ничего.

По дороге домой уснула в электричке. Контролеры разбудили возле Мытищ. Трое здоровых мужчин, наделенных властью штрафовать безбилетников и вообще унижать их всячески, гоняя из тамбура в тамбур.

Разбудили, требуют билет. Протягиваю сезонку. Хохочут, потому что сезонка только до Яузы.

— Старый трюк, — говорит один из контролеров, и его крупный пористый нос морщится, как у клоуна.

— Трюк? Что за трюк? — сонливость мешает мне схватывать чужие мысли на лету.

— Покупаете сезонку до ближайшей станции, а катите в Загорск.

— Какой Загорск? Я живу на Яузе.

— Уже Мытищи. Пройдемте, пройдемте.

— Никуда я не пойду. Я случайно... Я заснула.

— Спать нужно дома. Электричка — не поезд дальнего следования!

Пассажиры, сидящие на ближайших лавочках, поворачивают головы в нашу сторону. Контролеры вежливо, но крепко берут меня под руки. Встаю — ничего другого не остается.

— Пройдемте...

Отвратительное слово. Отвратительное, как жаба.

— Пройдемте...

В тамбуре без всякой надежды прошу:

— Отпустите.

— Отпустим, отпустим, — успокаивает старший. — Уточним через адресный стол ваше местожительство и отпустим.

Поезд притормаживает. Значит, это Мытищи.

Мальчишка — пальто нараспашку, под ним школьная форма — отжимает дверь, противоположную платформе, усиленно моргает мне. Я проскальзываю в щель между створками двери. Прыгаю на мокрую насыпь. А электричка продолжает путь, потому что до платформы еще метров пятьдесят, не меньше.

Спасибо парню. Значит, принял меня за свою, за девчонку.

Да я и есть девчонка. Самая настоящая девчонка. И глупая...

Добираюсь до дому без новых приключений.

Сил хватает на то, чтобы снять пальто и сапоги. Все...

С Люськой увиделась только через четыре дня.

— Ну и родственники у тебя, — сказала я, — жуткие.

Раздражение, злость, обида — все позабылось. Я вообще такая отходчивая.

— В чем дело? — спросила Люська.

Рассказала ей про Дмитровское шоссе, про лес... Люська стала открещиваться:

— Никакой он мне не родственник. Это я так, пошутила. Заготовитель он по разным потребсоюзам. Торгаш, в общем... Я просто рассказать тебе про это постеснялась.

Вот такая она, Люська Закурдаева. Сердиться мне на нее или нет?

7

— Миронова, вы почему пропустили урок?

— Приболела, Берта Карловна.

— У вас есть справка?

— Я заболела после работы.

— Значит, у вас нет справки?

— Совершенно верно, Берта Карловна.

— Что верно? Есть или нет?

— Нет.

— Вам придется писать контрольную отдельно.

— Хорошо.

— Nein. Sehr gut.

— Sehr gut, Берта Карловна.

8

Очень тихо стучат часы. Нужно прислушаться старательно-старательно, чтобы уловить их бормотание. Тогда оно становится громким. И даже мешает... Но стоит отвлечься, переключиться мысленно на другое — и часов будто бы нет. Утихли часы, как может утихнуть ветер в утро, под бирюзовым небом. И тогда хорошо пахнет земля, и кора деревьев. И даже асфальт не кажется противным, неживым, пыльным. Он чаще всего умытый по утрам, асфальт, и небо смотрится в него, точно в зеркало. И дома и деревья тоже.

— Тебе скучно? — голос Прасковьи Яковлевны катится через комнату мимо стола, накрытого холщовой скатертью, а поверх клеенкой из полиэтилена, мимо высокого буфета с гранеными лафитниками и старой разномастной посудой, мимо телевизора — с маленьким, точно тетрадка, экраном.

— Нет, — говорю я. — Мне все равно.

Сжимаюсь комочком в старом пыльном кресле, таком большом и массивном, что мне его не сдвинуть с места. Безразлично гляжу на карниз — палку под темным лаком. Белые кольца, точно пальцы, держат тюлевую занавеску, накрахмаленную до неестественности.

— Тебе замуж надо, — говорит Прасковья Яковлевна. — Замуж за хорошего, обстоятельного человека... Вот и все тут коврижки...

— Это правда, что цехком поручил вам меня воспитывать? — спрашиваю я равнодушно. Даже не равнодушно, а просто скучно.

— Ну, а если и поручил? — Прасковья Яковлевна поворачивается на кровати, и сквозь вечерний полумрак я с трудом вижу ее лицо и совсем не вижу выражения лица, глаз.

— Как в кинофильме «Неподдающиеся»?

— Смешной фильм, — говорит Прасковья Яковлевна, ложится на спину и почему-то вздыхает.

— Вы не ответили, — напоминаю я.

— А что отвечать? — устало и тихо произносит Прасковья Яковлевна, глядя в потолок. А может, она вообще закрыла глаза? — Люська Закурдаева тебе не подруга. С толку она тебя собьет, с пути верного.

— Почему? — Я знаю, что Люська на путь истинный меня не наставит. Но хочется прикинуться наивной — без всякой цели, просто так.

— Потому как вертихвостка она! — решительно заявляет Прасковья Яковлевна. А скорее всего, не только решительно, но и гневно. И от гнева она садится на кровати, свесив ноги в толстых шерстяных чулках, трет ладонью лицо. И говорит: — Давай пить чай с сухой малиной. От простуды она. Ох как полезная!

— Я не простудилась. Нисколечко. — Степенный человек Прасковья Яковлевна. И ритм жизни у нее размеренный, устоявшийся ритм. Обношенный годами, долгими зимними вечерами, как могут быть обношены пальто, валенки, галоши.

— Упредишь. Упредишь.

Она ищет ступнями шлепанцы. Надевает их, медленно уходит на кухню.

Я опять прислушиваюсь к часам. Они стучат громко, до боли в висках...

Чай пьем под музыку. Вернее, под телевизор. Зыкина поет знаменито. У Прасковьи Яковлевны на глазах слезы. Мне тоже грустно. И пусто.

Мама, милая мама,

Как тебя я люблю...

Мама застала эту песню. Слышала раз или два по радио. Говорила:

— Хорошая песня. Жизненная. Ох какая жизненная...

И лицо было ее строгим, отрешенным. Может, она все-таки чувствовала, что скоро умрет.

Прасковья Яковлевна будет жить долго, если, конечно, не попадет под машину или не станет жертвой какого-нибудь другого несчастного случая. Долгожитие ее в глазах написано. Время там свою печать поставило, отчетливую, как на документе. Вполне возможно, глаза даны человеку не только, чтобы видеть. Никто точно не знает.

В глазах Ивана Сидоровича Доронина тоже есть такая печать. Потому он и Прасковья Яковлевна кажутся мне похожими, как брат и сестра.

И говорят они одинаково, иногда растягивая слова, точно напевая.

В конце дня вызвал Доронин меня в Цехком. Прихожу — там и Роза наша, секретарь комсомольской организации. Умная девушка, только лицо все в прыщах. Люська ей на днях сказала:

— Ты бы на площадь Пушкина съездила. В институт косметики. Тушеровочку азотную сделают, будешь как картинка.

Роза обиделась. Может, ей нравилось, что от нее все ребята шарахаются. Не знаю. Ведь все такие разные. И у каждого свои причуды.

Увидела я Розу в кабинете Доронина и сразу вспомнила про Люську и про «телегу» из милиции, о которой она мне говорила.

— Чтой-то, чевой-то, — начал Иван Сидорович, — ты, Миронова, общественных нагрузок не имеешь ни по комсомолу, ни по профсоюзу? Так я говорю?

Доронин спросил об этом не у меня. А повернулся к Розе, видимо, за поддержкой. Роза поспешно кивнула, озабоченно рассматривая чернильную кляксу на столе.

— Потому время свободного лишку, — продолжал Иван Сидорович строго. — И милиция про тебя весть, значит, подает...

Он зачмокал, будто что-то прожевывая. Его худой, плохо выбритый подбородок заходил вверх-вниз, и кадык на морщинистой шее подрагивал.

Настольная лампа с треснувшим коричневым колпаком была похожа на гриб-боровик. Я улыбнулась этому сходству. Но Доронин не понял меня, оскорбился. И закричал, брызгая слюной:

— А она еще смеется! Она еще... — он не мог вспомнить, что я «еще»... Потому выпалил напрямик: — Попадешь в колонию, узнаешь...

Я не поняла, о какой колонии он говорит. И оставалась невозмутимой и отрешенно спокойной. Не чувствовала за собой никаких грехов, кроме излишней доверчивости, а к Доронину относилась не очень серьезно: за возраст уважала, но, как и многие другие молодые работницы, не считала его «семи пядей во лбу».

— Иван Сидорович, я совсем о другом.

— Об чем? — спросил он резко, но заинтересованно.

— Лампа на гриб похожа.

— На гриб? — переспросил он подозрительно.

— Да, на гриб-боровик, — серьезно ответила я. И взглядом, полным удивления, спросила: — Неужели не видите?

Конечно, Доронин не видел. Мне казалось, что Иван Сидорович вообще не видит многого. Или видит по-своему — совсем не так, как я или Люська. Может, в жизни это обычно? Может, всегда каждый видит лишь то, что хочет?

— Ты, Миронова, знаешь, что? Про свое будущее подумай, — сказал Доронин примирительно. — Это первое. А второе, значит, мы тебе по линии комсомола и цехкома, — он опять посмотрел на Розу, и та опять поспешно кивнула, — мы тебе по этой линии такое задание даем: поручаем пропагандистское шефство над Крепильниковой. Она, как работница, есть передовая, но в пропагандистском смысле — человек отсталый. Газет не читает, в театры не ходит. Ты вот и должна ее просвещать.

— Я?! — Все было ясно. Но удивление, вылившись в звук «я», прозвучало помимо моей воли. Это выглядело, конечно, глупо.

— Ты, — твердо сказал Доронин. — И с сегодняшнего дня. Проверим.

Ушла из цехового комитета в полном недоумении. Ошарашенная, злая. Роза догнала меня. Сказала:

— Закурдаева про институт косметики советовала. Точный адрес не знаешь?

— Не знаю. Никогда там не была. Ты же видишь, какое у меня лицо, — ответила я холодно.

— Вижу, — сказала Роза смущенно и завистливо.

Мне стало жаль ее. Я обняла нашу некрасивую и сутулую Розу за плечи, но она вывернулась. Побежала через проход в цех не оглядываясь.

9

— Прасковья Яковлевна, вы какой театр любите? — я спрашиваю без всякого подвоха, потому что надо же выполнять задание цехкома.

Хитер, однако,Доронин: Крепильниковой поручил перевоспитывать меня, а мне поручил расширять культурный и политический кругозор Крепильниковой. Пойди разберись — кто кого перевоспитывает...

— Те-а-атр, — Прасковья Яковлевна, шумно выдохнув воздух, отодвигает от себя вместительную и яркую — красные маки на голубом поле — чайную чашку, думает так долго, словно перебирает в уме все московские театры, взвешивает их каждое достоинство и недостаток, наконец говорит: — Я люблю, когда цыгане поют... По телевизору.

Уточнение добивает меня. Я с тоской начинаю смотреть на старомодный, с высокой спинкой, полочками и овальным зеркалом диван, на котором Прасковья Яковлевна предложила мне спать. Спрашиваю робко, на всякий случай:

— Может, я домой поеду?

— В такую-то даль! Ужасть! И не думай, — решительно возражает она. — И не думай...

— Я больше не думаю.

Прасковья Яковлевна удовлетворительно кивает головой, встает из-за стола, подвигает стул так, что сиденье его скрывается за длинным краем скатерти, расписанной тоже красными цветами, только более крупными, чем на чашке; расхаживая по комнате, от кровати к дивану, говорит:

— Вот постель тебе расстелю. Подушек у меня, торговать ими можно... Мать-покойница в подушках души не чаяла. И бабка, помню... Подушек у нас в доме всегда было много, всегда...

Прасковья Яковлевна ходит по комнате довольная, счастливая.

— Вот смотри — эту подушку бабка в приданое принесла, когда в Нижнем Новгороде замуж за деда моего, выходила. А дед на барже плавал. Так и бабку в Москву завез...

Она без видимых усилий вертела в руках большую, в полкровати, подушку, показывала ее с любовью и гордостью, словно молодая мать показывает гостям своего младенца.

— А вот... Попробуй, чистый пух. Я прошлым летом у родственников своих на Рязанщине отдыхала. И, значит, этих самых уток ощипывала. Пух, чистый пух... Вот замуж выйдешь, подарю я тебе подушку как ни есть прямо к свадьбе...

Я лежу на диване. Слышу громкое дыхание Прасковьи Яковлевны. Мерное, здоровое дыхание... Свет в комнате потушен. Но впереди над моими ногами мерцает экран телевизора. На экране пляшут женщины. Звук приглушен. И движения женщин мне кажутся странными, будто во сне.

Но я не сплю. Лежу с открытыми глазами. И Прасковья Яковлевна не спит тоже. Она вдруг спрашивает:

— Наташа, ты уроки сделала?

— Нет, — признаюсь я.

— О боже, забыла! — в голосе Крепильниковой испуг.

— Я редко делаю уроки, Прасковья Яковлевна.

— А как же учишься?

— Запоминаю в школе.

— Память у тебя хорошая... А в моей башке совсем уж ничего не удерживается. Совсем...

— Можно выключить телевизор? — спрашиваю я.

— И то правда. И то... Спокойной ночи.

Она поворачивается на бок. И матрац недовольно скрипит под ней, будто огрызается.

Выключаю телевизор. Валюсь на диван. Одеяло к подбородку. Спокойной ночи, Наташа! Завтра в школе опять первым уроком идет немецкий.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

По ночам сухие листья стучали о крышу дробно и часто, словно капли дождя. Скроенная из старого железа, ржавого, мятого, крыша напоминала человека, утомленного годами и бессонницей. Она бормотала, постанывала и даже вздыхала, недовольная ветром, тучами, а главное — осенью, желтой, кудлатой, назойливой.

Я часто просыпалась от шума, слабого, но тревожного. И в пугающе пустой темноте мне казалось, что кто-то сидит за тонкой стенкой сарая и делится болестями своими с самой ночью...

Позднее, когда до конца отпуска оставались считанные дни, наступило полнолуние. Маленькое, размером с книгу, оконце одалживало нам охапку голубого света, разметав его по подушке, словно сено. У нас была одна подушка на двоих. Люськины родственники, к которым мы нагрянули без всякого приглашения, пускали на постой отдыхающих. И с постелями у них было туговато.

Люська, случалось, похрапывала. И тогда мне хотелось встать, выйти во двор, закрыть за собой калитку, спуститься вниз с горы, и пойти по городу, безлюдному, загадочному. Я понимала, что никогда не сделаю этого. Но мне было приятно представлять, как я буду идти сквером, один на один с луной, и кленовые листья будут кружиться в воздухе и замирать у моих ног. Я выйду к морю, остановлюсь на набережной. Стану считать блестки на воде, как когда-то в детстве считала лепестки ромашки. Любит — не любит. Любит — не любит! Пусть это наивное, смешное занятие, но я буду считать до самого рассвета, до тех пор, пока не уснет луна, пока не разгуляется солнце...

Во дворе гремела цепью собака. Раздавался кашель. Затем, шаркая домашними тапочками, хозяин. — Люськин дядя — шел к водопроводной колонке. Включал воду. И долго противно полоскал горло. И вода клокотала в нем, как в кипящем котле.

Я поворачивалась на бок. Стаскивала с Люськи одеяло, куцее, байковое. И пыталась уснуть. Но получалось это непросто. Думалось: отпуск скоро кончается, не будет больше сарая под старой крышей, завтраков в молочном кафе, безделья на берегу моря.

Мы купались на бунах. Шершавых, из железобетона. Но все местные жители называли буны почему-то дамбами, хотя на бетоне очень ясно было написано масляной краской: «Буна № 1», «Буна № 2»...

Даже в очень тихие дни море беспокоило берег; в шторм, как мы убедились позднее, оно рвало его на части. И буны сдерживали ярость волны, и пена долго и злобно шипела на их длинных, блестящих телах.

Буны лежали в полсотне метрах одна от другой. Море между ними попадало в небольшие искусственные бухточки, которые курортники облепливали, точно пчелы соты.

Но сейчас стоял октябрь месяц. Отдыхающих было мало. Пляж не пестрел, как июньская клумба. Правда, я впервые в жизни была на море. Но в иллюстрированных журналах видела фотографии черноморских пляжей в разгар сезона. И они напоминали мне клумбы пестрых и ярких цветов.

Сейчас же берег был просто серым. Омываемая волной галька блестела на солнце, если оно висело в небе и его не прикрывали облака, размашистые, редко белые, а больше грязные, словно талый снег.

Иногда приползали тучи. Темно-сизые, дымящиеся, они нагоняли тоску, будто похоронная процессия. Пляж тогда казался маленьким, приплюснутым. И море не радовало глаз. И на душе не было ощущения свободы и простора.

Люська заворачивалась в мохнатую ярко-зеленую простыню и садилась к самой стенке. Стенка была изъедена ветром и морской солью. Некрасивая, старая, она три месяца копила тепло и ласку лета. И прижиматься к ней сейчас мокрой, озябшей спиной было удивительно приятно.

Я знала это. Однако всегда оттягивала удовольствие. Выйдя из моря, стояла на ветру долго-долго, пока мурашки не проступали на коже. И лишь затем, шурша галькой, подбегала к стенке. И садилась возле нее, поджав к подбородку колени.

Море дышало, колыхались волны, их было много — сколько охватывал взгляд и даже больше — они шумели. Шумели...

Ржавая, железная свая торчала на самом краю буны, том краю, что уходил в море. И волны играли с ней в свою игру: накатывались белой как сахар пеной. Было в этом что-то детское, было что-то загадочное, непостижимое...

Я видела море впервые. Оно не изумило меня сразу, вдруг. Возможно, в другие времена, когда не было кино и телевидения, море при первом знакомстве потрясало людей с силою чуда. Тем людям можно позавидовать.

Буров как-то сказал:

— Кино и телевидение преподносят нам такой конгломерат различных информации, что все мы напоминаем легкомысленного студента, который знает все вообще и ничего в частности.

Фраза получилась тяжеловесной. Позднее я убедилась, что это непременный стиль Бурова. Он говорил, как писал. И писал, как говорил.

— Андрей Петрович, — сказала я тогда. — Извините, но я не знаю, что означает слово «конгломерат».

— По-русски говоря, мешанину.

— Так, может, лучше и говорить по-русски...

Он снял свои очки с толстыми линзами, подышал на них, вновь водрузил на нос. И сказал с легким румянцем на щеках:

— Вы очень красивая девушка, Наташа. Лицом вы напоминаете мне портрет графини Каролины О’Хегерти художника Антонина Манеса, относящейся к 1856 году, а фигурой героиню его полотна «Утро».

Я тогда еще не видела картины Манеса «Утро», потому не залилась румянцем. Между тем Буров продолжал:

— Однако не эти прелестные качества привлекают меня в вас, ибо каждая женщина красива по-своему. Мне по душе ваша непосредственность.

— Столяр Коля говорил, что я похожа на польскую актрису Беату Тышкевич.

— Коля, как и вы, ходит в вечернюю школу?

— Нет. Рассчитывает поступить в техникум.

— Да... — повернулся ко мне спиной и пошел к своему столу. Сказал, не оборачиваясь: — Комплимент в духе времени. Впрочем, я слышал, Тышкевич тоже не очень простого происхождения...

Потом сел за стол. Подвинул к себе папку с бумагами. Сказал, не глядя на меня:

— К вашим рисункам нужен другой текст. Ну что это за стихи?

Вот причина — так причина!

Для прогульщика личина.

Тут, конечно, не до шуток —

То ли вправду он наврал,

То ли вправду был аврал,

Только ровно двое суток

А. Афонин прогулял.

— Напишите сами, — равнодушно посоветовала я.

— Я не пишу стихов, — он разминал сигарету пальцами.

— Жаль!

— Вы едете отдыхать с Закурдаевой? — неожиданно спросил он.

Я ответила не сразу, и Буров успел прикурить.

— Да.

— Почему?

— Она моя подруга.

— Постарайтесь не обгореть в первый день, — Буров смотрел в окно, где было сыро. И, кажется, моросил мелкий дождь. — Это очень вредно для здоровья.

— Постараюсь, — сказала я.

Из окна был виден фабричный двор: плохо заасфальтированная площадка с длинной кучей мусора посредине; слева в беспорядке лежали груды старых кирпичей, которые не вывезли после ремонта стены, справа валялось немного металлолома — ржавые гнутые трубы, обрывки жести.

— Счастливого пути, — сказал он.

— Спасибо.

— На море можно смотреть долго-долго. В отличие от степи, оно никогда не кажется однообразным. Однообразие ощущается в повторении предметов или, допустим, вещей невыразительных, — Буров стряхнул пепел на толстое стекло стола. — Смотрите на море. И вы почувствуете, как что-то обновляется в вас.

...И я смотрела на море. И оно не утомляло меня. На душе, на сердце лежала ясность. И еще спокойствие, доброе, как улыбка.

Люська придвигала сумку. Ноги у Люськи были толстоватые.

— На любителя, — говорила она. И добавляла: — Это точно.

Я выбирала грушу. Неожиданно здесь, в Туапсе, поняла, что люблю именно груши, а не яблоки и не виноград. В саду у Люськиного дяди — Платона Пантелеевича — от груш ломались ветки. Сам Платон Пантелеевич, израненный на войне, был, в сущности, славным, хотя и нудным человеком. Каждое утро он набивал сумку фруктами, и я тащила ее на море. А Люська с моря до дому. Я сама предложила такой порядок. Люське это очень понравилось. Потому что на обратном пути сумка была порожняя, если не считать мокрых купальников и простыней. Я тоже была довольна. После свидания с морем хотелось возвращаться свободной-свободной. Даже пустая сумка помешала бы мне.

Дни укорачивались. К дому мы поспевали уже в сумерки. Ежевечерне Платон Пантелеевич, сопя и покряхтывая, приносил из подвала бутыль красного виноградного вина. Стол стоял во дворе возле кухни, под легким навесом из железа. Лампочку, что висела между ветками алычи, прикрывал колпак, сделанный из старой эмалированной миски. Мошкара кружилась под ним, бабочки и стрекозы тоже...

Выставив бутыль, Платон Пантелеевич брал три граненых стакана, мыл их у водопроводной колонки и приносил к столу мокрыми. Вода стекала с них медленно. И стаканы блестели, как вымытые дождем улицы. И даже нежнее. Конечно, нежнее и ярче...

Старым, но острым ножом Платон Пантелеевич резал свежие огурцы, зеленый лук, укроп, который он почему-то называл окропом, петрушку. Потом все это густо солил, поливал подсолнечным маслом. Оно было ароматное, не такое, как в Москве: Платон Пантелеевич покупал его у колхозников, приезжавших с Кубани на рынок.

Люськина тетка, худая и желчная старуха, приносила кастрюлю с вареной, рассыпчатой картошкой, но ужинать вместе не садилась. Уходила на кухню и демонстративно гремела там кастрюлями, приговаривая:

— Все хлещет вино и хлещет... И никак не лопнет.

Платон Пантелеевич, поглаживая от волнения, а может быть, от удовольствия, свою широкую грудь, говорил без всякой злости, и даже с оттенком какого-то мудрого равнодушия:

— Когда лопну, тогда и пить брошу... Православно?

С большим умением он всклянь заполнял стаканы вином. Чокаться не любил, тостов не признавал. Я охотно выпивала стакан. Мера Люськи была немного больше.

Захмелев, Платон Пантелеевич каждый вечер вел очень похожие, нудные разговоры. Обращался ко мне. О племяннице говорил снисходительно:

— Вся в мать. В сестру мою... Угу! Грешница, к старости маленько угомонилась. А то все мужики на уме, как у зайца капуста. Люська в нее пошла... Я, дочка, в природу верю. Сын жулика не обязательно будет жуликом, но воровские наклонности в нем скрываться обязаны...

Потом Платон Пантелеевич либо чесал затылок, либо гладил грудь, собираясь, надо полагать, с мыслями. И говорил:

— Слыхал я — француз один... Угу!.. Коньяк по чистой случайности изобрел. Закопал в землю дубовый бочонок с виноградным спиртом. От немцев прятал не в эту войну, в дальнюю... А когда через года три, четыре заваруха там улеглась, откопал... Глядь, вместо спирта коньяк. Угу!

У Платона Пантелеевича была какая-то хроническая болезнь горла. И это «угу» — не поймешь: откашливание или междометие — очень часто сопровождало его слова:

— Так я вот что думаю. А если, скажем, налить виноградного спирта в бочонок из дерева груши. К примеру! Какой же тогда напиток получится?

— А вы попробуйте.

— Думаешь, стоит? — подозрительно спрашивал он. — Бочонок из груши в копеечку влетит.

— Рискните.

— А что? И рискну. Угу!..

Потом мы с Люськой уходили в сарай. Ложились на жесткую, пахнущую старым матрацем кровать. Люська вздыхала:

— Ну и море, мать.

— Очень хорошее море. Синее, теплое, — возражала я.

— «Хорошее», — передразнивала Люська и поворачивалась на бок. — Ни одного парня с мало-мальски приличной рожей...

Стоп!..

Про парней и про Люську.

После того злополучного случая с «родственником Витей» отношения между мной и Люськой долгое время — зиму, весну, начало лета — были прохладными, как ночи в апреле. Тем более в свободное от школы время я возилась с Крепильниковой, а она со мной. Мы даже в театре «Ромэн» побывали, чему никто из девчонок не верил, потому что достать туда билеты труднее, нежели укусить собственный локоть. Поняв это, я избрала самый простой, самый естественный ход. Пришла в театр, разыскала секретаря комсомольской организации — милую, молодую девушку. И рассказала ей часть правды.

Выглядела эта часть так:

— Общественность фабрики «Альбатрос» поручила мне шефство над квалифицированной, опытной работницей, доброй, чудесной женщиной, однако весьма отсталой в культурном отношении. Я водила ее в музеи, на выставки, на лекции... Но в театр... Она не признает никакого другого театра, кроме цыганского театра «Ромэн». Я полгода пытаюсь достать к вам билет. Но, увы, безрезультатно. Вы комсомолка — я комсомолка. Помогите мне как товарищ товарищу.

Сами видите, никакой хитрости. Ну зачем мне афишировать, что, в свою очередь, квалифицированная, но отсталая в культурном отношении работница шефствует и надо мной?

Народ в театре не только талантливый, но еще и чуткий.

Мы смотрели «Сломанный кнут». Глаза Прасковьи Яковлевны были влажны, разумеется, от хлынувших через край чувств. Она иногда шептала:

— Ой, как хорошо... Ой, как хорошо. Только душно ужасть...

В музее изобразительных искусств она неожиданно обращала внимание на экспонаты, мимо которых я проходила, не замечая. Остановившись возле деревянного сундука какого-то римского сенатора, она глядела на него минут двадцать. Повторяла:

— Сколько работы, сколько работы. Каждая фигурка руками вырезана...

Приседала на корточки, чтобы рассмотреть лучше... Зато мимо великих картин с обнаженными женщинами проходила быстро. Краснела и говорила:

— Срамота.

Пикассо не понимала совсем. Я, честно говоря, тоже не понимала его картин. Но делала вид, что понимаю. Может, оттого, что рядом стояли такие же, как я, молодые девушки и парни и очень серьезно говорили о достоинствах картин этого знаменитого художника.

Прасковья Яковлевна проявляла бескультурье громко, самодовольно. Так выпивоха в трамвае стыдит соседа: «А еще шляпу носишь!»

— Ужасть! Ужасть! Так и я нарисовать могу. Ну, где он голубые морды людей видел? Ужасть!

— Каждый художник обладает индивидуальным видением мира, — повернулся к Прасковье Яковлевне молодой парень.

— Художник! — почему-то обиделась она. — Подстригся бы лучше. Патлы распустил. Смотреть противно. Не я твоя мать... Пойдем, Наташа, — она схватила меня за руку и повела из зала, будто маленького ребенка.

— Вы не правы, Прасковья Яковлевна, — я пыталась ее угомонить.

— Права, права. Ужасть, что делается...

— Нет, не правы. И отпустите меня. Я никуда больше с вами не пойду.

— Почему? — упавшим голосом спросила Крепильникова. Остановилась, выпустила мою руку.

— Ведете себя плохо.

— Как же так? — сказала она растерянно.

— Это музей. Здесь собраны произведения искусства. Вы представляете, какие люди отбирали эти картины и давали разрешение повесить их на эти стены?

— А ведь верно, без разрешения... Сами по себе... Они бы...

Я, кажется, убедила ее. Во всяком случае, заронила сомнение в правильности поведения.

— Если мы не понимаем чего-то с вами, так зачем об этом кричать и тем более возмущаться? Представьте, к нам в цех придет посторонний человек, он ведь тоже многое не поймет. Но, если станет кричать про свое непонимание, как мы к нему отнесемся?

— Как к дураку.

— Самокритичный вы человек, Прасковья Яковлевна.

...Подобных случаев было тьма. Иногда мне хотелось плюнуть и не только не встречаться с Крепильниковой, но вообще бросить фабрику, уйти на «Парижскую коммуну» или еще куда. Однако характер у меня был тоже отходчивый. И это очень помогало нам.

В отпуск Прасковья Яковлевна звала на Рязанщину, обещала перезнакомить со всей своей многочисленной родней. Это все пугало меня. Хотелось тишины, безлюдья, чего-то нового...

Однажды, примерно за неделю до отпуска, оказались с Люськой в столовой за одним столом.

— Едешь куда-нибудь? — спросила она.

— Нет, — покачала головой я.

— Что так?

— Десятый класс. Пропускать занятия неохота.

— Подумаешь, две недели. Занятия, они только занятия, а здоровья не купишь.

— Я здоровая.

— Тьфу, тьфу, тьфу... — Люська посмотрела на меня как-то странно. И вдруг спросила: — Ты когда-нибудь была на Черном море?

— Нет, — вздохнула я. — Ни на Черном, ни на Балтийском, ни на каком другом...

— Поехали со мной, мать, — сказала она весело. — У меня в Туапсе дядечка. Во мужик!

— Спасибо. Боюсь твоих родственников, — ответила я многозначительно.

Люська передернула плечами, укоризненно вздохнула: дескать, ну сколько можно об этом! Сказала с расстановкой, убеждая:

— Дядечка самый настоящий. Родной брат матери. Старичок, инвалид. Домик у него свой. Вино... Ну, поехали. Когда у тебя еще такая возможность представится?

Действительно, когда? А Люська продолжает:

— Осень там красивая... Пляж пустынный. Море теплое, город, словно игрушка. Листья падают с кленов. Знаешь такую песенку.

— Я все знаю, — смотрю Люське в глаза не мигая, — Только условие одно: отдыхать. — Последнее слово произношу подчеркнуто, с ударением на каждом слоге: — Никаких танцев, никаких знакомств.

Люська возмущенно разводит руками:

— Разговора нет. На юг ездят за здоровьем... За хорошим загаром. Остальное всё — ерунда...

2

Не пляжным, до скуки хмурым было то утро. Тучи рядочком вытянулись от горы к горе. Но дождь не капал из них. И выкрики птиц не казались тревожными, а только немного суетливыми и громкими. По невысокому ветхому забору плелся дикий хмель, забираясь вверх на акацию, ствол которой был корявым и таким толстым, что его с трудом могли бы обхватить два человека. Листья хмеля, обычно приятно зеленые, утратили свою свежесть, висели мрачными, не трепыхались. Ветра не было. Воздух переполняла влага. Это чувствовалось. Я бы не сказала, что трудно дышалось или пальцы липли от влаги. Но здесь, на горе, в дни солнечные, ветреные, воздух обладал способностью взбадривать, окрылять. Сегодня же он был сонливым, тяжеловатым.

Платон Пантелеевич, который каждое утро подметал сад — листьев за ночь опадало много — метлой из крепких веток самшита, сказал:

— Осень — девка ненадежная. И до моря не дойдете, как дождь хлынет.

— У нас плащи есть, — сказала Люська. И похвалилась — болонья!

— Плащ самый лучший — это брезентовый, — шаркая метлой, возразил Платон Пантелеевич.

— Ха-ха, — ответила Люська, — дядечка, надо опохмелиться.

— Опохмеляться никогда не грех... Да разговор не про то. Сколько разных плащей в моду входило, а брезентовый самый прочный, самый удобный. Потому как ежели... угу!.. Тебя дождь в лесу застал, его и постелить в шалаше можно, и об ветку зацепится — не порвется...

— Так откуда же в Москве лес? — возразила Люська. — У нас и земли-то нет, кругом асфальт.

— Худо вам там, худо, — пожалел Платон Пантелеевич. — Загнетесь раньше времени. Как пить дать!

— Зануда ты, дядя, — сказала Люська. — Типун тебе на язык.

Платон Пантелеевич не унимался:

— Я вот слышал, что у вас в Москве сосиски из целлофана стали делать.

— Не из целлофана, а в целлофане, — поправила Люська.

— Однако все это... Так вот я спрашиваю: вкусно?

Люська промолчала. Платон Пантелеевич оперся на метлу и посмотрел в мою сторону. Я призналась:

— Нет, не очень. Раньше вкуснее были.

Платон Пантелеевич вздохнул:

— Изобрел же кто-то. Придумал. И точно же, премию получил. А ведь, если по-мудрому, с заботой о детях и внуках наших, судить этого изобретателя надо по статье. Угу!..

Часов в одиннадцать мы все-таки ушли на море без надежды искупаться. Хотелось посидеть на берегу, подышать солеными брызгами. Сразу за висячим мостом — легким, скрипучим — через спокойную, словно залитую маслом речку мы увидели большие волны, с тяжелым шумом накатывающиеся на берег. Шум был страшный. Я впервые слышала, чтобы так грозно охало и гудело море.

Потом шли сквером. Он редел с каждым днем: красиво, благородно. Выгоревшая трава пахла сеном. И море тоже пахло. И река справа дремала тихая, спокойная...

Совершенно пустынный пляж лег перед нами.

Сырые выгоревшие ставни с черными отвислыми замками прикрывали широкие окна буфета, где обычно красовались пестрыми этикетками плитки шоколада, серебристыми головками шампанское, скромно потупившись, стояли невзрачные бутылки с минеральной водой, лимонадом. Огороженный редким штакетником пункт проката пляжного инвентаря походил на свалку. Лежаки и шезлонги громоздились один на другом. Скоро их увезут на какой-нибудь склад, где они пролежат всю дождливую южную зиму.

На будке фотографии, маленькой, как скворечник, было написано мелом: «Закрыто до 1 июня следующего года».

Даже осводовская вышка, где обычно дремал дежурный, была сегодня пуста. Дверка над лестницей колыхалась, словно флюгер. С огромного плаката, закрепленного внизу на большом и прочном листе фанеры, как и вчера и позавчера, улыбался усатый боцман, предупреждая:

Наш совет не забывай:

Далеко не заплывай,

Где не знаешь — не ныряй,

В море ты не охлаждайся,

В пьяном виде не купайся!

Я взбежала по лесенке. И оказалась на вышке. Села на перила. Свесила ноги. И, сложив ладошки рупором, закричала:

— Ау!

Снизу Люська смотрела на меня. Махала рукой:

— Слезай! Упадешь и сломаешь свои красивые ноги.

Но я не слезала:

— Ау!

Я была упрямая... Помню, однажды весной, было мне лет десять, вышла я из дому. Солнце! Обнять его хочется. Талый снег. И лужа — перед нашим порогом. Первая весенняя лужа. Вода в ней чистая, голубое небо над собой держит. А понизу кромка льда. На мне сапожки новые: черненькие, с белыми ободочками. Зачем же обходить лужу? Можно и прямиком. Решено — сделано. Шаг, второй... И не пойму, отчего, но я сижу в луже по пояс мокрая. Плакать хочется, но терплю. Смотрю по сторонам. Никто не видит. И на том спасибо... Вернулась домой. Переоделась вплоть до белья... Опять пошла на улицу. Вышла за порог. Стою перед лужей. «Нет, думаю, на этот раз твоя не возьмет. И не рассчитывай, что я обходить стану». Ступаю осторожно, смотрю под ноги. Метр уже прошла, два, три. И опять шлепнулась. Во всю спину. Даже платок намочила... Вернулась домой, нашла старенькое, куцее пальтишко, чулочки рваненькие. Словом, оделась кое-как — и вновь на улицу. И смотрю на эту лужу, как на врага лютого. «Не сдамся тебе, не стану дрожать перед тобой, осторожничать». Бегом по воде. Шлеп! Шлеп! Упала лицом вперед... Уж такой лед под водой был подлый...

Сижу дома, реву. Больше переодеться не во что. Мама приходит с работы, видит одежду мокрую. Спрашивает, в чем дело? Я не отвечаю. Только слезы о стол стучат, точно из горсти горошины. Соседка Сания все маме рассказала. Говорит:

«Упрямая девчонка растет. Упрямая... Отшлепать ее надо».

Мама возразила:

«Человек — не грибок, в день не вырастет».

— Ау!!!

Море с вышки кажется еще просторнее, еще грознее. О нем хочется думать как-то очень осторожно и с уважением.

Люська кричит:

— Смотри на берег! Может, хоть завалящий парень окажется.

Я посмеиваюсь. Я тогда была очень глупая. И, несмотря на печальную историю с белобородым Витей, Люськины разглагольствования о мужчинах воспринимала с каким-то дурацким интересом.

А Люська, которая считала себя красавицей опытной, учила:

— Их надо — раз-два... И обманывать, обманывать. И не признаваться. Не признаваться ни за какие клятвы на свете.

В чем не признаваться, я не поняла, но кивала ей.

Глаза у Люськи тогда горели, как у волчицы. И я смотрела на нее с восхищением. Потому что целовалась всего один раз в жизни. С мальчишкой из десятого класса. Да какой это был поцелуй — ткнулись носом в нос за дверью пустого коридора и разбежались...

Самое интересное, что Вика Белых обо всем сразу догадалась. Посмотрела на меня хитровато. Спросила шепотом:

— Целовались?

Я кивнула. Покраснела. И Вика покраснела тоже...

— Ау!

Я спрыгнула на песок.

— Мать, ты ненормальная, — сказала Люська. — Сломаешь ноги.

Но песок принял меня хорошо, спружинив. Ноги не разъехались. Я лишь немного взмахнула руками.

Мы пошли по стенке, которая тянулась вдоль берега, широкая, зацементированная, с железными, полинявшими от солнца раздевалками. Скамейки стояли здесь тоже часто, но сидеть на них не хотелось: уж такими обшарпанными оказались они за лето. Мы решили пройти до конца стенки, потом повернуть назад в город и в ближайшем кафе выпить по чашечке кофе.

Прошли с километр и, прежде чем повернуть, могли пройти еще столько, как вдруг в мутно-серой ложбине, возникшей на секунду между двумя волнами, я увидела голову человека. Море штормило так здорово, что о добровольном купании нельзя было и думать. Однако в течение целого мгновения я наблюдала что-то круглое, черное, очень похожее на голову человека, усталого, неспособного приподнять над волной даже свое лицо.

— Человек! — я, кажется, толкнула Люську. — Человек! Там человек!

Мы остановились. И минуты три смотрели на мутное море. Смотрели так напряженно и пристально, что у меня закружилась голова. Я прикрыла глаза ладонью... А когда открыла их, то вновь увидела что-то черное и круглое. Оно, покачиваясь, плыло на хребте пологой волны. И я поняла, что это не человек. И догадка осенила меня:

— Мина!

Разумеется, ни Люська, ни я никогда в жизни не видели настоящую морскую мину. Но мы очень любили кино. И охотно смотрели фильмы в кинотеатрах и по телевизору. Конечно, когда-то в каких-то фильмах про моряков нам и довелось это круглое, рогатое чудовище увидеть...

Переваливаясь с волны на волну, оно медленно приближалось к берегу.

Ох, ох, — вздыхали волны, и брызги летели вверх белые и мелкие. Стенка была подмочена не только с самого края. В двух-трех местах пена докатывалась до скамеек.

Подумалось: «Через какое-то время мина ударится о стенку. Над стенкой в десяти — пятнадцати метрах пролегает железная дорога. Если произойдет взрыв...»

— Бежим! Надо сказать кому-то про мину.

Сняв шлепки, подгоняемые и страхом, и ветром, и брызгами, мы побежали что было сил назад, к пляжу...

— Вот это кросс!

Мужчин было двое. Молодые. Примерно одного роста. Очень похоже одетые. Один, кажется, был грузин. Другой — светлый, курносый.

Фразу произнес грузин. Я посмотрела на мужчин. Они не внушали мне никакого доверия. И взгляды у них были игривые, несерьезные. Но кроме нас, четверых, никого больше на пляже не было. И я сказала:

— Там мина!

И показала рукой на стенку.

— Может, дельфин, — улыбнулся грузин.

— Вы шутите неумно, — я произнесла слова резко и даже зло.

Грузин покраснел. Второй, светловолосый, хлопнул его по плечу:

— В такой шторм дельфины не станут приближаться к стенке. Пойдем посмотрим, Демна.

— Идите к пятой раздевалке, — сказала Люська, до этого молча разглядывавшая мужчин.

— Все ясно, — светловолосый задержал на Люське свой взгляд. — Напротив пятой раздевалки.

— Смотрите не заблудитесь.

— Приложим усилия... А к вам, девочки, просьба. Если вы, конечно, не очень торопитесь. Постойте здесь до нашего возвращения и никого не пускайте на стенку. Вдруг и правда мина.

Люська сказала:

— Круглое и темное там плавало точно.

— Круглое и темное, — бодро повторил светловолосый и торопливо пошел вслед, за товарищем.

— Ну, как кадры? — спросила Люська.

Я возмутилась:

— Прекрати. Иначе я сейчас уйду...

— Сейчас польет дождь. Уйти ты можешь только в наш сарай. А там очень скучно...

— Пусть лучше сарай, чем такие знакомства.

Люська ответила спокойно, будто ее совсем не обидел мой тон. А может, и вправду не обидел.

— От тебя никто ничего не требует. Веди себя скромнее...

Со стороны висячего моста через сквер бежали пограничники. Лейтенант — в фуражке с ремешком через подбородок — крикнул:

— Девушки, немедленно бегом за мост.

Солдаты дышали тяжело, топали сапогами, продавливая следы в сыпучем песке.

Вода в речке по-прежнему была спокойной и зеленой, как листья. Не верилось, что рядом бушевало море.

Возле рынка, справа от входа, на голубой стене сапожной мастерской висели клетки с канарейками и волнистыми попугаями. Тут же мужчина в сильно поношенном армейском обмундировании танцевал цыганочку под собственный аккомпанемент. Голосил тонко и немного гнусаво:

— Тили-тили, тили-тили...

Лицо у него было не пьяное, а больше ненормальное. Иногда он хлопал в ладоши, иногда поднимал руки и странно шевелил пальцами, словно пытался нащупать что-то.

— Местный дурачок Тихонравов, — услышала я за спиной мужской голос. Повернулась. Мужчины, которых мы встретили на пляже, нагнали нас. Светловолосый коснулся моего локтя:

— Можно было не волноваться. Пограничники все время наблюдают за морем.

— Это хорошо, — сказала я и высвободила руку.

Люська спросила:

— Откуда она взялась?

— Надо полагать, что это старая мина, поставленная нами или немцами во время войны. Сегодня ее сорвало штормом.

— Через столько лет?

— Не имеет значения. Если мина забыта и не вытралена, рано или поздно она о себе заявит.

Люська не унималась:

— Ее выловят?

— Не думаю. Скорее всего, расстреляют.

— Это страшно, — сказала Люська.

— Есть вещи и пострашнее, — мрачно сказал грузин.

Люська посмотрела на него с опасением.

...Мы не увидели водяного столба, широкого и грязного, взмывшего над морем, но услышали взрыв, раскатистый, словно крик. Лихорадочно задрожали деревья. И стекла в доме напротив задребезжали нехорошо. Женщина, шедшая с рынка, остановилась в изумлении. Казалось, даже петрушка в ее корзине ожила, зашевелила листьями. Женщина сказала:

— О боже!

Светловолосый ответил:

— Бог ни при чем.

Я улыбнулась.

Он спросил:

— Как вас зовут? — Наташа.

— Я так и думал, — по Люськиным понятиям он явно «кадрил» меня.

Потом последовал банальный вопрос:

— Куда вы идете?

Люська нахально ответила:

— В ресторан обедать.

Мы никогда не обедали в ресторане. Нас вполне устраивало кафе-самообслуживание. Однако Люськино нахальство было понятно лишь мне, потому что слова эти она произнесла равнодушным и даже чуточку усталым голосом. Ну, мало ли людей обедают в ресторане?

— Какое совпадение! — обрадованно воскликнул светловолосый.

— Нет, нет, — поспешила разочаровать его я. — У меня болит голова, я иду домой спать.

— При головной боли хорошо помогает коньяк, — с видом знатока заметил грузин.

— В малых дозах, — пояснила Люська.

— В малых дозах, — как эхо, подхватил светловолосый.

— Ни в каких, — упрямо возразила я.

— Ваша подруга в плохом настроении, — сказал светловолосый Люське.

— Ее напугала мина, — определила Закурдаева.

— Тихий уют, вкусный обед. Разве это не успокаивает нервную систему? — спросил грузин.

— Наташа, у людей принято, что меньшинство подчиняется большинству. Нас больше... Мы способны уговаривать вас бесконечно. Смилуйтесь...

— Хорошо, — сказала я. — Мы пойдем с вами в ресторан при одном условии: за свой обед мы платим сами.

— Бухгалтерия раздельно, — засмеялся светловолосый. — Другие бы спорили, а мы не будем...

Люська поглядывала на меня если не осуждающе, то скептически.

Местный дурачок Тихонравов заунывно с переходом на гнус пел:

В жизни раз бывает

Восемнадцать лет...

Сам же он был намного старше этого возраста...

Признаюсь, я почему-то стыдилась ресторана. Вспомнила Прасковью Яковлевну. Ее слова, идущие, наверное, из самой глубины души: «Ужасть, ужасть...»

Подумалось: все-таки я испорченная, порочная особа.

Официантка принесла меню. Светловолосый бодро сказал:

— Так, значит, коньяк?

Я почему-то повернула голову направо. И остолбенела... За соседним столом сидел Буров. Сквозь толстые очки он смотрел на меня...

3

— Вы читали Пильняка? — спросил Буров.

— Нет. А кто это?

— Был такой писатель. Известный в двадцатые-тридцатые годы.

Я призналась:

— Никогда не слышала.

— Вполне возможно. Вы родились гораздо позже. У него есть рассказ «Грэго-Тримунтан».

— Странное название.

— Морское. Так моряки называют ветры... Ветры дуют с моря. Ветры дуют в море. Всегда можно сказать о людях, что они просты, и никогда нельзя сказать, что просты люди.

— Как хорошо.

— Это не я. Это Пильняк...

— А вы... Вы сами что-нибудь пишете?

— Пишу вещь.

— Вещь?

— Да. Так принято называть рассказ, повесть, роман.

— Что же вы все-таки пишете? Рассказ, повесть, роман?

— Ветры дуют с моря. Ветры дуют в море. Всегда можно сказать о людях, что они просты, и никогда нельзя сказать, что просты люди.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Перелистала словарь.

«Церемония, церемонии — лат. cerimonia, caerimonia — благоговение, почтение: 1) внешние формы, соблюдаемые в торжествах; 2) торжество по заранее установленному плану; обряд по установленным правилам; 3) внешние условности, жеманство».

Все верно! Мы обошлись без церемонии. Без белого платья, фаты, черного костюма и лакированных ботинок. Обошлись без поздравлений и даже без цветов.

На Бурове был повседневный серый костюм и туфли, заляпанные жидкой грязью, потому что в тот вечер, когда мы вышли из загса, над Москвой моросил липкий дождь и тротуары не блестели, как после весенней грозы: на них лежали грязь и опавшие листья.

Такси свободных не было. Мы долго маячили на перекрестке. А фонари маячили над нами, тусклые, будто под колпаком. Потом кто-то посадил нас в машину, не таксист, а частник.

Откинувшись на заднем сиденье, Буров изрек:

— Veni, vidi, vici[1].

— Лучше всего в «Метрополь», — ответил водитель, видимо принявший Бурова за иностранца.

Я тоже не поняла слова Бурова.

Вначале я не понимала слишком многого из того, что он говорил. Возможно, это было одной из причин, по которой я вышла за него замуж.

— Способность абстрактно мыслить в настоящее время не что иное, как атавизм. Наш мир слишком конкретен, слишком практичен, наконец, слишком стандартен для абстракции.

Эту тираду и другие, подобные ей, я слышала от Бурова еще задолго до того, как он произнес три простых человеческих слова:

— Я люблю тебя.

Но вместо испуга, ужаса, отчаяния была горда, именно горда и рада от сознания того, что слышу эти три слова из уст, как мне тогда казалось, очень умного человека. Я была заворожена его умом, как можно быть завороженным голосом певца или стихами поэта.

Возможно, и первое, и второе, и третье — сплошные глупости. Но мне тогда было только восемнадцать. Из той фразы Бурова я поняла лишь одно мудреное слово — атавизм. Про волосатость нам рассказывали в школе. Но мне вовсе не хотелось обнаруживать свое невежество и, допустим, предлагать ему пользоваться электрической бритвой. Я чаще всего повторяла два-три последних слова, произнесенных Буровым, придавая им оттенок вопроса.

— Для абстракции?

— Совершенно верно, Наташа. Живое мышление невозможно без способности отвлечься от тех или иных сторон, свойств или связей предмета. Диалектический путь познания истины, как широко известно, предусматривает переход от живого созерцания к абстрактному мышлению. А потом к практике. То есть к нашей работе, к трамваю, к булочной, билетам в кино и конкурсам в институты. Кстати, на какое отделение сдала документы?

— Технология обработки кожи.

— Тебе нравится шить обувь?

— Нельзя же ходить босиком.

— Верно. В наших широтах холодно. Но, с другой стороны, на фабрику ты попала случайно.

Жаль, тогда я не знала, что случайность — непознанная необходимость. Возможно, я бы сразила его. И он не сделал бы мне предложения. Он мне потом признался:

— Женитьба на умной женщине не входила в мои планы. Я был убежден и остаюсь убежденным, что для такого маленького сообщества, как семья, вполне достаточно одного ума. Возможно, что именно это теоретическое положение могло бы спасти семью на земном шаре как социальную форму. Ибо не нужно быть мудрецом, чтобы понять: ее ждет участь динозавров.

Ни для кого не секрет: людям свойственно критически оценивать свое прошлое. Я не собираюсь кусать локти с досады. Но, обладай я волшебной силой вернуться назад в свои восемнадцать лет, я бы не повторила все сначала — точка в точку.

Там, в Туапсе, увидев Бурова за соседним столиком, я почувствовала легкий испуг и неловкость, словно уже была виновата перед ним в чем-то.

Он сказал:

— Наташа, я приехал к вам.

Толстые очки скрывали его глаза. В выпуклых линзах отражался полупустой зал с красно-желтым пластиковым полом. Официантка, молодая и смазливая, стояла возле холодильника, белого, как больничная палата, и смотрела на меня. Профессиональным чутьем она угадала ситуацию и, вероятно, предвидела скандал.

Я поднялась, не сказав ни слова. И пересела за столик к Бурову.

...Вновь бы этого я не повторила...

Буров прикрыл ладонью мою руку. Но не улыбнулся. Как показалось мне, вдруг задумался — так легкая тень облака набегает на землю, — потом сказал тихо, доброжелательно:

— А еще я приехал по делу.

— Да? — спросила я удивленно и, наверное, очень искренне. Мне и в голову не приходило, что в этот зеленый южный город, где так хорошо пахнет море и такие красивые улицы, можно приезжать по делу.

— Вы помните отчество своего отца?

— Алексей Далматович Миронов.

— Далматович — достаточно редкое отчество...

— Достаточно редкое? — повторила я, вопрошая.

— К сожалению, мода — это не только одежда и предметы быта. У нас много Юриев и Владимиров. И почти исчезли столь красивые имена, как Маврикий, Евлампий, Варлам, Далмат... А такое чудесное женское имя, как Евпраксия, не встретишь даже в самой глухой деревушке, где еще люди помнят образы и обычаи своих предков.

— Это плохо, — сказала я осторожно.

— Скорее печально...

Молодая официантка подошла к нашему столу, бросила меню. И спросила не очень любезно:

— Заказывать будете на двух персон или на одну?

Буров вопросительно посмотрел. Я уклонилась от взгляда, изобразив глубокую заинтересованность пятном на скатерти.

— На двух, — твердо сказал Буров.

Я подняла глаза на официантку. Она была хороша, но уж очень явно не уважала никого на свете.

— Принесите нам свежих овощей, какой-нибудь травки...

— Свежих овощей нет, травки тем более...

— Почему, же? — спокойно произнес Буров. — Я видел на рынке горы помидоров, огурцов.

— Идите на рынок и покупайте, — можно сказать, нахально ответила официантка. Но, конечно, слово «нахально» слишком слабый синоним того, как было сказано на самом деле.

— Какую же закуску вы можете предложить?

— Сыр.

— Рыба есть?

— Нет. Только сыр. И вообще меню перед вами, читайте, если грамотные.

Буров подпер подбородок ладонями. И очки его, словно бинокль, уставились на официантку. Она увидела себя в этих очках. Несомненно, увидела, потому что как-то оцепенела, не то чтобы растерянно, но озадаченно. Между тем твердым, холодным, властным голосом Буров произнес:

— Пройдите к директору ресторана и скажите, что журналист из Москвы просит его к своему столу.

Вспыхнув, вильнув плечами и бедрами, официантка исчезла.

— Ваши поклонники проявляют беспокойство, — сказал Буров.

— Это не мои поклонники, — ответила я. — Я их вижу впервые. Они хотели нас закадрить, и только.

— Пусть кадрят Закурдаеву. Она и с двумя сладит.

— Я не сомневаюсь.

— Я тоже. Но не будем сплетниками. У нас впереди интересный, серьезный разговор.

Если люди рождаются с задатками математика или столяра-краснодеревщика, поэта или повара, то Буров, как мне кажется, был рожден с задатками лектора, но не простого, обыкновенного, а такого, чьи лекции предназначены для крайне неподготовленной и даже недоразвитой аудитории. Поэтому почти каждый его монолог представлял собой помесь серьезных теоретических, исторических и фактических положений с вещами абсолютно банальными, широко известными. Но все это подавалось весомо, словно было известно одному Бурову и никому больше.

— Каждый прожитый день уходит в прошлое. А прошлое — это история. История государства, человека, автомобиля, города. — Буров снял очки, неторопливо, с большой осторожностью стал протирать стекла, достав из плоской, похожей на портсигар коробочки, лоскут фланели. Это были какие-то очень ценные очки цейссовского стекла, привезенные матерью Бурова из ГДР. — За пять лет до вашего рождения, милая Наташа, началась вторая мировая война. Ваша мать в те годы, видимо, была еще совсем юной девочкой, да и папа, надо полагать, тоже, раз он был призван в армию только в сорок третьем году.

Женщина средних лет, лицо в мелких, но заметных рябинках, шурша белым накрахмаленным халатом, как корабль парусами, подошла к нам. Сказала:

— Здравствуйте.

Буров водрузил на переносицу свои очки. И они засветились, словно в них были электрические лампочки. Женщина сказала:

— Я приму у вас заказ.

— Очень мило, — сказал Буров. — Мы голодны. И не прочь хорошо пообедать.

— Я могу вам посоветовать...

Это был уже другой тон. И другие советы. И Буров был очень доволен...

Солнце вывалилось сквозь рваные края тучи. Деревья в сквере напротив заблестели. И тротуар заблестел тоже. Женщина в накрахмаленном халате приоткрыла окно. Воздух двигался от окна быстро, словно подстегнутый запахами моря и осенних листьев.

— Победа в этой изнурительной, жестокой войне была обеспечена прежде всего действием наших войск. Мы это знаем, для нас это бесспорный факт. В дни годовщины вся пресса, в том числе и наша фабричная газета, широко освещает героические подвиги советских воинов. Естественно, хочется сделать это по-журналистски, с выдумкой. У нас во втором цехе есть электрик. Уважаемый человек. Воевал он на Первом Украинском фронте. И я решил сделать о нем материал, чисто документального порядка. Вот человек был командиром батальона, вот его боевые характеристики, а вот он на трудовом фронте, вот его трудовые характеристики... Поехал в архив. Ну, знаете, под Москвой...

— Проезжала однажды мимо на электричке, — ответила я тихо, утомленная несколько длинноватым вступлением.

— Очень милый такой город. И есть там архив. Военный архив Министерства обороны. В этом архиве, в громадных хранилищах собраны все документы Великой Отечественной войны. Здесь и боевые донесения, и приказы, и списки личного состава, и накладные на получение фуража, служебные характеристики, подшивки солдатских газет... Словом, все, все, все...

Буров говорил монотонно. Руки его лежали на столе, пальцы были чуть растопырены, будто он придерживал скатерть.

Подошла Люська, выдвинула из-под стола стул, села. Пропела:

— Здравствуйте, Андрей Петрович.

Буров кивнул, вопросительно уставился на Люську.

— Отдайте нам Наташу, — сказала Закурдаева. — А мы пригласим вас к нашему столу. Не надо отрываться от коллектива.

— Нам хорошо и за нашим столом. Это первое, — ответил Буров. — Второе — у нас с Наташей деловой, серьезный разговор. Третье — лично вы, Закурдаева, можете пересесть к нам.

— Как же я пересяду, — удивилась Люська, — если столько заказали? Это во-первых... Во-вторых, мне с мальчиками нескучно. В-третьих, чисто женский вопрос: вы не боитесь, что вас побьют?

— Не боюсь.

— Зря.

— Такой уж я бесстрашный.

Люська подмигнула мне. Сказала громко, так, чтобы было слышно соседям:

— Да, Наташа, разговор, действительно, неотложный. Но, как только освободишься, знай, мы тебя очень ждем.

Я сидела спиной к Люськиной компании. Л не видела, как там реагировали.

— На чем мы остановились? — спросил Буров, когда Люська ушла.

— Вы рассказывали про архив, — вежливо напомнила я.

— Да, — вздохнул Буров. — Изучал материалы Первого Украинского фронта, периода выхода к реке Одер и натолкнулся на один интересный материал.

Теперь Буров пристально смотрел мне в лицо.

— Это был наградной список разведроты. Четыре графы: звание, фамилия, имя, отчество. Какой орден. Дата вручения... В середине списка я увидел запись: «Старшина Миронов Алексей Далматович. Орден Славы I степени. Не вручен. Погиб 4.4.45 г.» Ваш отец был полным кавалером ордена Славы?

— Я ничего не знаю.

2

Соседка Сания стирала. Я поняла это еще в подъезде, когда Буров приоткрыл дверь, пропуская меня вперед, и я робко прошла боком, словно крадучись, будто здесь, в доме, не жила столько лет, будто здесь не было моей комнаты, а мы шли к кому-то в гости.

Пар не плавал слоями. Но сильно пахло вываренным бельем. И стены лоснились от сырости. Лестничные перила со старой, потрескавшейся краской влажно блестели от света. Мне всегда казалось, что лампочка в нашем подъезде самая тусклая, но сегодня она светила вызывающе ярко; может, ее сжигало любопытство и ей не терпелось рассмотреть моего мужа?

Он ступал вслед за мной по ветхим деревянным ступенькам, которые устроили кошачий концерт — скрипели, пищали, мяукали, может быть, на свой лад поздравляли меня. Я предчувствовала: сейчас начнут открываться двери и соседи станут смотреть на лестничную площадку. И мне придется всем говорить:

— Добрый вечер. Я вышла замуж.

Тогда соседи будут рассматривать Бурова, как слона в зоопарке. Но это лучше, чем промолчать. И дать повод думать, что в их доме живет молодая шлюха, которая вот так запросто водит к себе на ночь мужчин — старше себя по возрасту лет на десять.

Я достала из кармана пальто ключ. Но почему-то не могла попасть в скважину. Виновато взглянула на Бурова. Он улыбнулся, взял ключ.

Пар обнял нас. Точно друг, точно близкий родственник. Изъявляя бурный восторг и подвижность, он ринулся из темного коридора на лестничную площадку длинным белым облаком. И, конечно, легко было подумать, что мы уже не стоим на земле, а прямым ходом возносимся к небу.

— Как в раю, — сказал Буров и вступил в коридор.

Свет горел только на кухне. И дверь казалась прорезанной в тумане. Сания склонилась над корытом. В выварке на плите чавкало и булькало белье.

Сосед Гриша вышел из комнаты. Он был в сине-красной клетчатой рубашке, закатанной до локтей. Лицо у него было веселое, как всегда, когда он находился «под легким газом».

— Это мой муж, — сказала я Грише.

— Поздравляю, — ответил он. И стал боком, пропустив меня к дверям моей комнаты.

Буров, очки которого запотели, не видел совершенно ничего. Сосед Гриша протянул ему руку. Но Буров не видел протянутой руки. И стоял как столб на перекрестке. Гриша не обиделся. Он сам нашел руку Бурова. И хорошо пожал ее.

— У меня есть больше чем полбутылки, — сказал Гриша. — Надо выпить.

— У нас есть бутылка. Выпить надо обязательно, — согласился Буров.

Я наконец сладила с замком, открыла дверь в свою комнату.

Сосед Гриша ушел на кухню и что-то объяснял жене по-татарски.

Буров споткнулся о порог. Успел подхватить очки. Близоруко сощурил глаза. Не думаю, чтобы в тот момент он оглядывал комнату, хотя и был здесь впервые.

— Она стирает всегда, — сказала я, кивнув в сторону кухни.

— Очень хорошо. Чистоплотная женщина, — Буров протирал очки.

— От стирки много влаги. Наша квартира похожа на болото.

— Я бы этого не сказал, — Буров надел очки. Осматривал комнату медленно, не скрывая этого. — У тебя хорошо. Очень хорошо. А стирка... Если бы ее величество природа наделила людей такой прекрасной шкурой, как у леопарда, тогда бы не было никакой стирки. Тогда бы мы только облизывали лапы...

— Леопарды лижут лапы, как кошки?

— Лижут, — почему-то невесело вздохнул Буров. — Все лижут...

В дверь постучали.

— Входи, Гриша, — сказала я.

Гриша нес бутылку впереди себя, словно букет с цветами.

— Темп, темп, темп — пароль нашего времени. — Буров расстегнул портфель, стал доставать из него выпивку и закуску.

— Иди вымой руки, — сказала я. — Вот полотенце.

— Это идея!

— Сними очки, там пару не поубавилось.

— Умеешь, умеешь, — весело сказал Буров.

— Что?

— Отдавать распоряжения... Гриша, твоя жена тоже отдает распоряжения?

— Детям! Только детям!

— Гриша, ты настоящий мужчина. Мы с тобой выпьем, Гриша.

— Много раз, — заверил сосед.

Буров ободряюще кивнул мне. Поняла, он тоже волнуется.

...В общем, было большим счастьем, что среди нас оказался сосед Гриша.

Буров боялся cerimonia. Гриша не имел о ней никакого понятия. Он сказал, что не любит коньяк, потому что его нельзя пить стаканами. Буров заметил, что это гениально. И выпил с Гришей водки из граненого стакана. Только не полный, а половину.

Я предложила позвать к столу Санию. Но Гриша категорически заявил: ходить в гости — дело не женское. У Сании дети. Пусть она укладывает их спать.

Я возражала. Дав тем самым Бурову повод для пространного рассуждения:

— Мы должны уважать традиции предков. И традиции нации. Это элементарно? Да. Элементарно. Сейчас это признают все. Все с этим согласны. В переводе с латинского слово «традиция» означает: передача обычая, порядка, наконец, самой жизни — от одного поколения к другому. Никакой обычай, никакой порядок не может сложиться враз, допустим директивно. Ему всегда предшествовало что-то, ставшее теперь тайной веков. Мы можем пытаться разгадать эту тайну, но в лучшем случае разгадка будет более или менее правдоподобным домыслом. Ясно же одно — традиции установили наши предки, давшие нам жизнь. Если бы они установили другие традиции, лучшие или худшие, нас бы с вами не было на свете. А были бы другие люди, поскольку иные традиции вызывали бы иные обстоятельства. И чья-то из наших прапрапрабабушек не встретилась бы с прапрапрадедушкой. И ветвь рода пошла бы иначе...

— Так выпьем за наших прапрапрабабушек и прапра... этих дедушек, — со слезой в голосе предложил сосед Гриша.

...Потом мы с Буровым мыли посуду. Сания уже спала. И выварка не булькала на плите, только пахло, как в бане. Я полоскала тарелки в чашке с кипятком. А Буров — холодной водой под краном.

— Рассказать заграничный анекдот?

— Да, — сказала я. — Люблю анекдоты.

— Один врач-гинеколог, работавший в родильном доме, ушел в отпуск. Вернулся через месяц. Делает обход палаты. Вдруг в изумлении останавливается: на одной из коек лежит мужчина.

«Боже мой, как вы сюда попали?»

«Сэр, все началось с мытья посуды».

3

— Люська, ты умеешь хранить тайну? — спросила я.

Она вытаращила на меня глазищи. Обиделась. Моя наивность показалась ей бестактной.

Я никак не могу привыкнуть к ее новой прическе — короткой стрижке под мальчика. Смотрю и не узнаю. Раньше у Люськи были волосы длинные, чуть ли не до пояса. Густые. Зависть всей фабрики. Она носила их в пучке, пронизанном заколками. Где-то в середине рабочего дня любила вдруг вынуть заколки, тряхнуть головой, волосы рассыпались тогда по ее плечам, спине. И смотреть на это можно было только со вздохом. Люська же понимала, какая редкость такие волосы. Говорила почти с открытым хвастовством:

— Пусть отдыхают.

Вчера она подменяла кого-то на «фортуне», спускала детали кроя. А рядом, за ее спиной, моторчик работал. Хорошо, что маломощный. Вертел ленту медленно. Люська, как обычно, вынула шпильки, тряхнула головой, радостно, гордо. Вдруг чувствует, кто-то схватил ее за волосы, тянет книзу.

— Девчонки, пустите, — не поворачиваясь, кокетливо сказала она.

Не пускают. Наоборот, настойчиво, теперь уже до боли тянут ниже и ниже.

Люська раздражительно:

— Пустите, говорю.

Обернулась. И увидела с ужасом, что волосы под диском исчезают, мотор и их, как нитки, наматывает. Закричала Люська не своим голосом:

— Ай-я-яй!!!

Прасковья Яковлевна, которая оказалась ближе всех к Закурдаевой, не растерялась. Надавила красную кнопку. Мотор заглох. Но Люська визжит с перепугу, не умолкает.

Прибежала мастер наш — тетя Даша. Лицо белое — мел мелом. Схватила ножницы, благо они почти возле каждой машины есть, и высвободила Люську, отрезав волосы уже выше плеч.

Люська ревела: жаль волосы, а может, просто от страха. Ее успокаивали, поили водой. Она всегда подкрашивала ресницы и веки очень сильно, потому лицо ее стало черно-фиолетовым от краски. И это само по себе действовало на всех удручающе.

Тетя Даша повторяла и повторяла:

— Сколько раз говорила, сколько раз говорила: работайте с покрытым верхом, работайте с покрытым верхом...

Но ее никто не слушал, все сочувствовали Люське.

Пришли механики, сказали, волосы не обязательно было отрезать, следовало заставить мотор вертеться в обратную сторону.

Но теперь это было все равно что махать кулаками после драки.

Иван Сидорович брызгал слюной, кричал на механиков — молодых, сопливых ребят:

— Под суд отдам, неслухи! Третьего дня предупреждал: накройте мотор чехлом!

«Неслухи» в буквальном смысле не слушали Доронина, возились с мотором, присев на корточки.

Люська расстроилась, не смогла дальше работать, тетя Даша отпустила ее домой.

И вот я смотрю на Закурдаеву, и мне кажется, что прическа «под мальчика» ей больше к лицу. Она молодит ее. Для женщины это всегда важно.

Обеденный перерыв на исходе. Кое-кто из девчонок уже вернулся к машинам. А мы стоим с Люськой возле аквариума, где между камней и водорослей плавают золотые рыбки.

— Я умею хранить тайны, — отвечает Люська сдержанно, но глаза выдают любопытство. И я начинаю колебаться: говорить или не говорить?

Решаюсь:

— Он сделал мне предложение.

Люська жмурит глаза и трясет головой, словно ей что-то мерещится. Потом обнимает меня, шепчет на ухо:

— Поздравляю.

— Спасибо. — Мне легко и радостно. Можно подумать, тайна давила меня.

— Люська, — говорю быстро, — но ведь я совсем босая.

— В каком смысле? — деловито спрашивает она.

— На зиму нет ничего.

— Тебе надо купить сапожки.

— Купить... Видела вчера в магазине, но они же страшней войны.

— Это ерунда, — шепотом отвечает Люська. — Моя мамочка работает в комиссионке. Оторвем парижские. Деньги-то есть?

— Сорок рублей.

Люська щелкает языком, чуть кривится:

— С сороковкой на парижские не прицелишься. Возьми рублей тридцать в кассе взаимопомощи. Десятку я займу...

После работы едем к ее матери в комиссионку.

Я в первый раз вижу Люськину маму. Она, конечно, красивая женщина. Но уже немолодая. И лицо, как маска. Видимо, от кремов и грима. Кинула на меня — сверху вниз — взгляд, грустный и немножко завистливый. Сказала:

— Подъем высокий. Нужно на «молнии». Есть итальянские темно-коричневые. Парижских нет.

— Итальянские тоже хороши.

Люська говорит:

— Они некачественные. А тебе придется ой-ой-ой сколько платить.

— До весны дохожу? — легкомысленно спрашиваю я.

— Как ходить! — улыбается Люськина мама. Улыбается одними глазами. Лицо ее неподвижно. Если всю жизнь так улыбаться, морщинок не будет никогда.

Говорю:

— Я беру.

— Не торопись, — советует Люська. — Зайдем еще. Мама будет иметь в виду.

— Сейчас сезон, — как-то неопределенно говорит Люськина мама. — Приносят мало. Итальянские сапоги модные. Совершенно новые. Обратите внимание, как элегантно сидят они на ноге.

— Беру, — повторяю я.

— Пожалуй, стоит, — соглашается Люська.

Мы выходим из магазина через черный ход. Идем мокрым, грязным двором, освещенным лишь чуть-чуть светом, падающим из окон дома.

— Тебе повезло, — говорит Люська.

Я удивляюсь:

— Сама же говорила, парижские лучше.

— Я не про сапоги, — качает она головой. — Буров — мужчина стоящий.

Мне хорошо от этих слов. Хорошо...

4

Рассвет не приходил. Но часы уже были утренние. Я догадывалась: чаще проносились машины, окна в соседнем высоком доме, который стоял через дорогу, светились многие.

Лежала с открытыми глазами, рядом, согнувшись калачиком, легко и спокойно дышал Буров. Впервые после смерти мамы я просыпалась в этой комнате не одна. Мне всегда было хорошо, когда мама была рядом. И в то утро за долгие-долгие месяцы от меня впервые отступилось противное чувство одиночества. Хотелось встать. Хотя я точно знала, что вставать так рано не обязательно. Выходной день. На работу только завтра. Я слышала, вступающим в брак дают три выходных дня. Но Буров вчера сказал:

— Не будем афишировать свои отношения на фабрике. Новости имеют способность распространяться сами по себе.

— Тебе стыдно, что я рабочая? — спросила я.

— Мне стыдно, что ты задаешь такой глупый вопрос.

— Вопрос нормальный и очень жизненный. Гораздо приятнее сказать: моя жена актриса, студентка МГУ или дочь академика.

— Мне достаточно того, что моя жена красавица.

— Красавиц много, — возразила я, разумеется покраснев, увы, от тщеславия.

— Не женщинам судить об этом.

— Ты забываешь о равноправии.

— Женщины весьма вольно толкуют это слово. И я за равноправие общественное, политическое, социальное. Но штопка белья, мытье посуды — это удел женщины.

— Их призвание, — иронизировала я.

Буров спокойно возразил:

— Нет, удел. Так было всегда. Даже в каменном веке. Мужчина охотился, добывая пищу... Женщина рожала детей, поддерживала в пещере очаг. Вам же про это рассказывали в школе.

— Я не помню всего, что мне рассказывали в школе. Всегда была невнимательной. Многое отскакивало от меня, как мяч от пола. Но я хорошо помню, что сейчас не каменный век. И женщины сами добывают себе пищу.

— Лично я могу об этом лишь сожалеть.

— Какое благородство! Хотела бы я знать, как мы прожили бы на твою редакторскую зарплату, если я за своим конвейером зарабатываю в два раза больше. Может, поэтому ты и не хочешь свадьбы?

Если бы мне пришлось начать жизнь вновь, вот этого я бы не повторила.

Он изменился в лице. Побледнел. И даже осунулся. Сказал, нет, выдавил слова, как пасту из тюбика:

— Я не люблю церемоний.

— А я люблю.

— Тогда тебе надо выходить замуж каждый год. Надо всегда делать то, что любишь.

Этот разговор был вчера. Вчера вечером.

Мы шли тогда Сокольниками. Мимо Оленьих прудов. Вода в них была тусклая, свинцовая, побуревшие листья плавали, точно детские кораблики.

— Я не собираюсь выходить замуж каждый год. У меня другие планы.

— План — залог прогресса.

— Залог прогресса? — переспросила я, предоставляя ему возможность выговориться.

Но он не клюнул на эту удочку. Я наболтала много лишнего. Наверное, потому, что не знала, совсем не знала, люблю Бурова или нет. За всю свою жизнь я любила только одного человека — мать! К Бурову у меня были совсем другие чувства. Любовь ли это? Все-таки не может быть, чтобы родную мать и чужого мужчину можно было любить одинаково.

Он молчал. Я нет. Словно во мне был какой-то магнитофон. И выбалтывал мои мысли:

— Ты женился только потому, что я отдалась тебе там, в Туапсе, в гостинице? Не делай этого! Я не пойду жаловаться в партком. Не бойся!

— Я никогда никого не боюсь, — раздраженно ответил он.

— Тебя мучает совесть. Соблазнил невинную девушку. Кстати, ты уверен, что я была невинная?

Он остановился. Встряхнул меня за плечи. И в глазах его, даже сквозь очки, я различила столько гнева, что малость струсила. Он сказал:

— Я всегда во всем уверен. Даже в том, что не должен на тебе жениться. Но я женюсь, потому что люблю...

Я обняла его и поцеловала. Он взял меня под руку. И мы пошли дальше. В парке было пусто, сыро. Небо тускло серело. Подкрадывались сумерки.

— Скажи мне, — вдруг спросил Буров, — если бы ты была журналисткой, как я, редактором фабричной многотиражки, и тебя полюбил простой парень с конвейера, пошла бы ты за него замуж? Только честно.

— Нет... Не пошла бы.

Буров удовлетворенно кивнул:

— Я в этом был уверен.

5

Птицы улетали высоко. Зима обещала быть мягкой.

Вокруг Бурова тонко и пронзительно пищал комар, вдруг появившийся поздней осенью. И это тоже сходилось с мамиными приметами, о которых она рассказывала, глубоко в них веря: «Жили у братца три сестрицы: весна-молодица, зима-белолица и осень-водяница. Осенью птицы летят низко — к холодной зиме, высоко — к теплой...»

За поляной, усыпанной желтыми хвойными иголками, пахнущими ясно и остро, багрянился куст боярышника.

«Тиу-тиу-чис-чис-чис», — пел бело-черный пухляк, раскачиваясь на ветке. Мама иногда называла его гаичкой. Она любила птиц. Привыкла к ним в деревне. И любила. Всегда рассказывала мне о них. Заставляла прислушиваться. Особенно утром рано, если нам случалось быть в лесу. Уже девчонкой, услышав: «Ци-ци-би, ци-ци-би», я знала, что это поет синичка. «Си-си-си, си-тре-тэ-тэ-тэ», — подает голос лазоревка. «Пьи-ти, пьи-ти, тюй-пи», — жалуется московочка, черная синица. «Пю-рре, пю-рре», — ворчит гренадерка.

Буров дивится моим способностям различать голоса птиц. Он почесывает затылок, смешно шевелит губами, словно беззубый старичок. И лицо у него такое потешное, хорошее, что мне хочется целовать его и смеяться. В последнее время я смеюсь много...

Небо наклонилось над лесом синью, белыми облаками, окунулось в осеннюю розоватость, в желтизну увядания, испещренную морщинами тропинок, поседевшую от паутины. Воздух почему-то пахнет ландышами, хотя ландыши отцвели в самом начале лета. Но воздух пахнет этими цветами — никакими другими. И возникает желание напрячь взгляд, присмотреться к вялым листьям у ног и под ногами: а вдруг где-то рядом цветы?

Но рядом сосны и березы, и кусты боярышника — яркие, красивые кисти, которые никогда не пахли ландышами и никогда не будут пахнуть. Рядом дача, большая заброшенная дача, принадлежащая моей свекрови. Свекровь я не видела: она в далекой экспедиции на киносъемках. Если не путаю — на Новой Земле. Я ничего не знаю о Новой Земле, кроме того, что там холодно. И там живут белые медведи. А может, белые медведи живут не там? Все может быть...

— Тебя никогда не тянуло к фенологии? — спрашивает муж.

— Нет, — говорю я. Немного погодя, робко спрашиваю: — А что это значит?

Буров поднимает пилу так, что один конец ее находится на уровне глаз, другой тянется к полуголым березовым веткам. Щурится, говорит словно про себя:

— Разводить надо...

Бревно на козлах короткое, но толстое. Я люблю пилить тонкие бревна. Мне кажется, тонкие бревна пилить легче. Буров опускает пилу.

— Фенология — это разновидность биологии. В сфере ее внимания взаимосвязь живой природы с климатическими условиями. Скажем: сроки прилета и отлета птиц, сроки распускания почек, цветения растений...

По бревну полз муравей, черный, крупный. Пила ткнулась зубьями в бревно над муравьем. Но он выскользнул из-под нее. Пополз дальше, гораздо быстрее, чем прежде.

— Это скучно, — сказала я.

— Почему? Ты понимаешь птиц, как людей.

— Я. люблю работать с людьми, а не с птицами.

— Умница, — добро улыбнулся муж.

— Правда?

— Святая правда.

Я была счастлива. Наверное, можно сказать, была на седьмом небе. Я много раз слышала такое выражение, но никогда ясно не представляла, что оно значит.

Звук пилы получился как окрик. Пухляк взмахнул черно-белыми крыльями. Качнулась ветка боярышника. Свежие опилки порошили листья, точно снег. Вообще, конечно, не как снег. Они, скорее, напоминали мелкую снежную крупку, которой ветер колотит в окна стылой осенью. Тогда тучи давят темнотой небо, бегут низко. Может, так бегут волки по белому зимнему полю. Бегут и воют... Я никогда не видела живого волка. Я слышала про них в маминых сказках. И волчья стая казалась мне похожей на тучу.

Лицо Бурова приятно розовеет. И я розовею. Я это чувствую. И дыхание у меня хорошее. Все-таки здорово пилить дрова в осеннем саду голубой солнечной погодой.

Рядом с дачей флигелек. Глазеет двумя окнами. Подслеповато. Он совсем старый, совсем заброшенный. Дверь осела. Плотно не прикрывается. Вот почему зимой в подслеповатом флигельке живут птицы. Они жили бы и летом. Но летом, судя по рассказам мужа, моя свекровь часто бывает на даче. Дружбы с птицами у нее нет.

У флигелька есть одно достоинство. Уверена, любая хозяйка (пусть даже молодая) оценит его. Там сложена печь: с просторной духовкой и двумя конфорками. Два дня назад в той духовке я пекла печенье. Пекла по заветному маминому рецепту. Так старалась... и забыла положить в тесто сахар.

Попробовала. Фонтан слез! Да что слезы? Если бы не Буров... Он молодец. Он сказал: «Подумаешь — сладкое печенье. Такое есть во всем мире. А это печенье особое, может, единственное на свете. Потому что оно вкусное, хотя и не сладкое». Немного погодя, он нашел где-то в шкафах сахарную пудру. Посыпал ею печенье. Попробовал. И бодро воскликнул:

— Наташка, это печенье надо запатентовать! Вот так свершаются великие открытия!

Я была благодарна ему. Какое-то время еще всхлипывала, но уже с улыбкой на лице.

Пила визжала, шла туго. Дерево зажимало ее, противилось. Воздух больше не источал запахи ландышей, кисло пахло опилками и нагретым железом. Сосны бросали тень на крышу флигеля, на дорожку, на козлы, где лежало бревно. Небо просачивалось меж верхушками. А они темнели, как скалы. Скалы на берегу океана...

— Привал, — сказал Буров.

Расстегнул куртку. Рывком. Молния разделилась на две змейки, обнажая фланель клетчатой рубахи.

— Не надо, — сказала я. — Простудишься.

— Жарко.

— Пусть жарко. Не снимай. Простудишься. Тебе придется ставить банки, а я не умею.

— Научишься.

— Я не хочу учиться этому. Я хочу, чтобы ты всегда был здоровым. И любил меня. Не снимай. Лучше я тебя поцелую.

— Поцелуй, — согласился он. Но тут же добавил: — Только застегивать куртку я не буду. Жарко.

— Хорошо. Не застегивай.

«Тиу-тиу-чис...» — опять запел пухляк, подсматривая за нами с березы. Я погрозила ему пальцем. Ветер вдруг скользнул над ветками. Хвоя посыпалась желтыми иголками. Иголки попадали на бежевый берет Андрея, на плечи, даже на очки. И я, конечно, была в иголках. Но я не видела себя со стороны, а муж не говорил ничего, только улыбался.

Где-то за дорогой лаяла собака, кудахтала курица. Буров достал сигарету и закурил.

Потом он рубил дрова.

Топор с тяжелым уханьем входил в чурки. Они разлетались не сразу, белели древесиной, сорили щепами.

По дорожке, что вела к фасаду дачи, вышел пожилой мужчина в длинном, старого покроя макинтоше. Лицо его было так же старо, как и макинтош. В руке он держал толстую сучковатую палку.

— Добрый день, — вежливо сказал мужчина, приподняв зеленую шляпу.

— Добрый день, — ответила я.

Буров выпрямился, не выпуская топор, повел плечами. Сказал:

— Здравствуйте.

— Я ваш сосед, — пояснил пожилой мужчина в зеленой шляпе, — я живу там.

Он поднял палку и показал ею на север.

— Очень приятно, — сказал Буров.

— Я услышал звук топора и пошел, как на огонёк, Я думал, здесь работают мастера.

— Мастера? — не поняла я.

— Мастера по распилке дров, — разъяснил мужчина в зеленой шляпе.

— Мы и есть мастера, — весело отозвался Буров. — Шабашники-сезонники.

Мужчина в зеленой шляпе недоверчиво покачал головой.

— Не похоже.

— Очень даже похоже, — не унимался Буров. — Я мастер, она мастерица.

— Хорошая у вас мастерица, — улыбнулся мужчина. Лицо его в момент улыбки не помолодело, не осталось прежним, оно постарело, постарело на много лет.

— Мастерица — высший класс, — сказал Буров, обнял меня за плечи.

Мужчина в зеленой шляпе кивнул в знак согласия, произнес тихо:

— Прелестная сегодня погода.

— Да, — сказала я. — Так мило на улице.

— А в доме сыро, — мужчина оперся на палку, стоять ему было тяжело.

— Вы присядьте, — я освободилась от объятий Бурова и указала на скамейку, что, обсыпанная хвоей, стояла между двух сосен.

Мужчина в зеленой шляпе тоскливо покачал головой:

— Я пойду.

— Погодите, — сказал Буров. — Вы живете один?

— Увы. Внуки вспоминают обо мне только летом.

— Тогда посидите пару минут. Я сейчас расправлюсь с чуркой. А потом, много не обещаю, но бревно с этой мастерицей мы для вас разделаем.

— Нет, что вы! — смущенно, испуганно пробормотал мужчина в зеленой шляпе, — Мне неудобно. Я думал...

— Ничего, ничего, — перебил его Буров. — Не надо усложнять жизнь. Мы запросто, по-соседски...

Дача старика была размерами меньше, чем у моей свекрови. Но стены здесь темнели кирпичом, и ступени на крыльцо вели цементные. Солнце садилось, деревья еще не заслоняли его. Крыльцо было высвечено щедро.

Старик поил нас французским ликером. Мы закусывали черноплодной рябиной, которая лежала на непокрытом столе, под солнцем, и капли на ветках и ягодах светились, и ликер светился в бутылке, зеленый ликер, в пузатой бутылке из толстого стекла.

Ненавязчиво, а как-то очень грустно старик благодарил и меня и Бурова. И говорил, что тех двух бревен, распиленных нами, хватит ему надолго, до самых снегов, а может, и дольше, потому что дом все-таки теплый, только вот сырость, с сыростью надо бороться. Старику было восемьдесят лет. Всю жизнь он проработал врачом-педиатром. А теперь вот коротал дни на даче, на свежем воздухе, среди хвои и тишины...

Буров излучал хорошее настроение, он устал немного, но был доволен всем: мной, стариком, осенью, этим недельным отпуском, который он выхлопотал для нас у директора фабрики.

— Верно, верно, — говорил он. — Старость прекрасна, как и молодость. Другое дело, что не все доживают до почтенных лет...

Мы возвращались домой с первыми звездами. С блеклым сумраком и робким ледком на тропинках.

— Будем топить печь? — спросила я, когда мы подошли к даче.

— Не будем, — махнул рукой Буров.

— Рискнем?

— Рискнем.

6

Птицы улетали высоко. Зима обещала быть мягкой. На ветке боярышника пел пухляк. Солнце меж соснами, натыкаясь на мокрые стволы, блуждало в рассветном тумане, словно человек с завязанными глазами. Туман лежал у крыльца, на козлах, на поленьях, отсыревших за ночь. Туман слушал, как пела птица: «Тиу-тиу-чис-чис-чис. Тиу-тиу-чис...»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

— Ты хорошо подумала? — спросил Буров строго.

Строгость в его голосе приводила меня в трепет. Разумеется, не в испуганный или раболепный. А в такой... как бы лучше сказать, уважительный, что ли...

Я пришла в редакционную комнату после смены. И Буров сидел за своим, заваленным гранками, как мусорный ящик хламом, столом и смотрел на меня с таким превосходством, словно я была не его законная жена, а какой-то докучливый, неинтересный автор.

— Хорошо, — ответила я не очень уверенно.

— Высшее образование — это на всю жизнь, — произнес он традиционным нравоучительным тоном.

— Почему? — легкомысленно спросила я.

— Институт кончают один раз.

— Можно и два.

— На этот счет пословица есть.

Я не знаю, как и где возникло выражение: дым висел коромыслом. Но, вне сомнения, оно предназначалось для кабинета Бурова, как седло для лошади.

— Какая? — спросила я, пытаясь открыть фрамугу.

— Для умного и одного института много, для дурака и двух мало.

— Умный — это, конечно, ты, — ответила я весело, усердно дергая за шнур.

— Слушай, не открывай, — замахал рукой Буров. — Сквозняком потянет, а у меня горло шалит.

— От дыма шалит.

Фрамуга откинулась с грохотом, напоминающим раскат грома. Буров даже подскочил. Неудовольствие на лице, как вывеска на магазине, — броская и лаконичная.

— Милая моя, окно разворотишь.

— Милый мой, не замерзнешь. А замерзнешь, дома отогрею.

Ключик верный. Буров добреет, как кот, которого гладят по головке. Вперевалочку выходит из-за стола. Говорит:

— Все-таки подумай, Наташа. Я тебя не отговариваю. Инженер-технолог по обработке кожи — это хорошо. Но, может, лучше модельер. Ты же рисуешь.

— Ну, как я рисую! Глупости.

— А если выбрать другую науку: филологию, историю искусств?

— На вечерний принимают прежде всего по профилю работы. Сам знаешь! А филология, история искусств... Господи! Мне сочинение хотя бы на тройку написать.

— Сочинения пишут по шпаргалкам, — сказал Буров. — Во всяком случае, все приличные люди...

Он сказал это убежденно. Без всякого юмора.

— Как минимум, для этого нужно уметь пользоваться шпаргалками, а как максимум, иметь шпаргалки, — предположила я.

— Пиши, — посоветовал Буров.

— Я купаюсь в свободном времени.

— Такого никогда не случится, — он обнял меня за плечи.

Было в нем тогда что-то родное, близкое. Словно мы жили друг с другом не год, а век. На минуту все отдалилось, поплыло. Только розовый вечерний свет задыхался в кабинете да из неясных углов проглядывала тишина.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Экзамены — это спортивная игра. А у каждого спортсмена есть тренер. Я буду твоим тренером.

Увы! Тренерские возможности Бурова оказались ограничены лишь знаниями в области русского языка. О физике, химии, математике он имел туманные представления, несмотря на свое высшее, университетское, образование.

Теплым августовским утром я и Буров оказались возле здания технологического института. Участок улицы, прилегающий к институту, напоминал место сбора демонстрантов на майские или ноябрьские праздники. В пестрой толпе людей самого различного возраста смеялись, громко разговаривали, пели, вот только, разве не танцевали. Пожалуй, самой озабоченной физиономией была здесь физиономия Бурова, которого абитуриенты принимали, видимо, за доцента. И расступались почтительно и перешептывались, глядя нам вслед.

Еще дома Буров предупредил:

— Обычно предлагают три темы для сочинений. Одна из них свободная. Бери свободную. Через сорок минут попроси разрешения выйти из аудитории. Остальное — моя забота.

...В нашей группе сочинение писали человек пятьдесят. Я заняла место у окошка, подальше от столика преподавателя. Рама была распахнута. И улица с третьего этажа просматривалась далеко, до самого перекрестка. Через перекресток катили машины. Они катили так тесно, что казалось, движется сама улица в наряде из пестрых крыш. Светофор управлял ею единолично, как император. Она подчинялась ему покорно и даже старательно.

В десять часов пришла экзаменатор. Женщина в годах, худая, с нездоровым цветом лица. Она оглядела аудиторию без приветливости, взглядом не злым, а утомленным. Попросила сидящих на первых местах раздать по рядам бумагу. Взяла мел и, стуча им по доске вызывающе громко, словно костяшками счет, стала писать темы сочинений.

Горький. Романтические образы... Чернышевский. Новые люди в романе «Что делать». И наконец то, о чем говорил Буров, — «Молодым везде у нас дорога...»

Бесспорно, для Бурова, окончившего факультет журналистики, эта тема не представляет особых трудностей, А мне... Для меня был лучше Чернышевский. У Николая Гавриловича все ясно и понятно: разумный эгоизм Рахметова, «Четвертый сон Веры Павловны»... Но, к сожалению или к счастью, в те годы я еще не страдала ярко выраженным стремлением к самостоятельности. Подвинула к себе проштемпелеванный фиолетовыми чернилами листок и не торопясь, старательно вывела название свободной темы.

Что писать дальше? Это верно — молодым везде у нас дорога, знает каждый. Хочешь работай, хочешь учись. Хочешь учись и работай. Замуж тебе или жениться приспичило, опять же никто препятствий чинить не будет...

И все-таки для таких сочинений какие-то законы есть. Видимо, стихи подходящие цитировать нужно, примеры из литературных произведений приводить. Павка Корчагин, молодогвардейцы, Алексей Мересьев... Словом, стала на листочке что-то наподобие плана набрасывать. А сама на часы посматриваю...

Вдруг ветром потянуло, дверь открылась. И вижу: в аудиторию, сверкая очками, вваливается мой Буров. А экзаменаторша, вялая и скучная, преображается в лице. Улыбается. Буров тоже улыбается, целует ей ручку.

У меня от волнения даже дыхание перехватило. «Это же надо, — думаю, — откуда у моего супруга такие связи?»

А они тихо-тихо поговорили. Экзаменаторша отыскала меня взглядом. Потом что-то сказала Бурову. Он порозовел от удовольствия. Вскоре откланялся и вышел.

В определенное Буровым время я попросила разрешения выйти из аудитории.

— Пожалуйста, пожалуйста, — вежливо сказала экзаменаторша.

Буров ждал меня в коридоре.

— Откуда ты ее знаешь? — ревниво спросила я.

— Старые друзья, — весело ответил он. — Вела у нас факультатив по языку и стилю. Оказывается, в этом институте нет кафедры русского языка, приглашают на экзамены со стороны.

— Чего она смотрела на меня?

— Я сказал, что ты моя жена. Она одобрила выбор, — похвастал Буров.

— Влепит она пару твоей жене. Это точно.

Однако Буров был спокоен. От его круглой, счастливой физиономии исходили доброта, умиротворение, как тепло от протопленной печи.

— Не забывай слова Чехова: краткость — сестра таланта, — напомнил он, протянув лист мелко исписанной бумаги. — Постарайся не делать ошибок. Смело клади шпаргалку на стол. Ни в коем случае не держи на коленях.

Все! Указания были получены. Я вернулась в аудиторию. Спокойно положила на стол шпаргалку. И прочитала первую фразу.

«Широка страна моя родная» — так поется в песне, известной каждому советскому человеку...»

Однако это оказалась единственная фраза, которую я успела прочитать. Кто-то открыл дверь. Выстрелил сквозняком. И моя шпаргалка вместе с листками легальной, проштемпелеванной бумаги оказалась за окном. Птицами летели листки над улицей. Вертелись, точно помахивали крыльями.

Ветер слизнул бумагу со столов и у других абитуриентов, но только моя выпорхнула за окно.

Экзаменаторша проявила ко мне участие. Выдала новые листки. Сказала:

— Пишите кратко. Я учту инцидент.

...Кратко не получилось. До Юрия Гагарина дошла только на шестой странице. Заслужила четверку. Думаю, знакомство Бурова здесь ни при чем.

Вторым экзаменом была физика. Отношение к этому предмету у меня сложилось двоякое. Я обожала эту науку. Но с моими отнюдь не ньютоновскими способностями мне следовало бросить работу, не учить ни химию, ни русский, ни немецкий, вот тогда бы я, наверное, хорошо, а может, и отлично, усвоила физику. Другими словами, любить-то я ее любила, но доходила она до меня туго. И хотя я знала, что магнитные силовые линий прямолинейного тока имеют форму концентрических окружностей, расположенных в плоскостях, перпендикулярных проводнику, помнила и первый и второй закон преломления света, страх перед экзаменом по физике превосходил страхи даже перед бормашиной. Я согласилась бы запломбировать четыре или пять зубов, пусть только за каждый зуб мне поставили бы по баллу.

Особую, неразрешимую загадку составляли для меня задачи по физике. Ну, подставить данные в формулу я, конечно, смогла бы. Однако вывести из одной формулы вторую или третью — такое я считала уделом немногих, исключительных личностей.

На консультации увидела преподавателя, который будет принимать экзамен. Мужчина молодой, рыженький. Глаза шустрые. За время консультации взгляд на меня кинул одиннадцать раз.

Бурову сказала:

— Я на экзамен сама поеду. Не провожай.

Одела мини-юбку, блузку из японского нейлона, цвета ясного-ясного неба. Накануне вечером сделала укладку, потому всю ночь спала полулежа.

Отправилась на экзамен. Припоздала. Когда вошла в длинный прохладный коридор, настроение в среде абитуриентов было уже кладбищенское. Двум первым рыженький поставил двойки. Пострадавшие, с лицами бескровными и растерянными, стояли тут же, рассказывали:

— Сопит, сопит и морщится, как кожа на ботинке. Потом бряк вопрос... Бряк второй. Чуть замешкался: «Вы ничего не знаете...»

Выслушав нытье, я не то чтобы приуныла, но почувствовала в душе отрезвляющий холодок. И решила не спешить в аудиторию. Слонялась под дверьми часа полтора.

Рано или поздно, настала и моя очередь. Вошла, сказала:

— Здравствуйте.

Рыженький не поднял головы, не ответил на приветствие. Махнул рукой на край стола, где ровной линией белел строй билетов, поредевший уже, как зубья старой-старой расчески.

Я поняла: надо брать.

— Седьмой.

Когда назвала номер, рыженький поднял глаза и какое-то время смотрел на меня, но в основном ниже колен. Чтобы не лишать его удовольствия, я села за передний столик, но так, что ноги были не под столом, а сбоку...

Вопросы в билете оказались легкими. Второй закон Ньютона. Электризация тел. Понятие о проводниках и диэлектриках. Однако задача... Я перечитала ее раз пять.

«На какую высоту должен быть запущен искусственный спутник Земли, чтобы его период обращения был равен периоду вращения Земли, вокруг своей оси? Масса земли 5,9610^24 кг».

Такое зло меня взяло! Из-за этой задачи я получу пару. Разве справедливо? Реши я ее или не реши, на обувной фабрике я все равно не буду запускать спутники, в лучшем случае сошью туфли для космонавтов...

Попсиховала немного, позлилась, а решать задачку как-то надо. Записала данные. Вспомнила, что из формулы кинематики можно вывести центростремительное ускорение:

.

Если припомнить закон всемирного тяготения, то:

.

где R — радиус Земли; V — линейная скорость обращения спутника вокруг Земли; Y — гравитационная постоянная; h — высота, на которой находится спутник.

Так, хорошо. А что дальше?

Дальше?

Не знаю.

— Вы готовы, Миронова? — слышу занудный, словно кто-то скребет о стекло, голос.

— Да, — отвечаю, не подумав.

Ладно. Один черт, задачу мне не решить. Собираю листки. Принимаю план ответа: смотреть только ему в глаза. Только в глаза! Ни в коем случае не в записи. Ответы на вопросы я помню наизусть.

Подхожу. Сажусь на стул, не заботясь о своей мини-юбке. Впрочем, из-за стола ему все равно не видно моих ног.

Подвинув к себе экзаменационную книжку, рыженький сморщился и с болезненным, тоскливым отчаянием вдруг посмотрел на меня. Я перехватила его взгляд. И я поняла, что он в моей власти. Может быть, вот так удав понимает кролика.

Я говорила громко, четко, спокойно. И держалась за его глаза, как за ручку трамвая. А он, казалось, окаменел. И нижняя губа у него чуточку отвисла.

Закончив ответы на вопросы, я была вынуждена перевести взгляд на листок с задачей. Но рыженький с мольбой в голосе вдруг попросил:

— Нет-нет... Посмотрите на меня еще немного.

Настала пора для моего удивления. Однако я не подала виду. И смотрела на него, как императрица Екатерина на своего подданного.

Наконец он потер виски руками, облегченно вздохнул, лицо его порозовело, повеселело. Он тихо сказал:

— Спасибо.

Взял шариковую ручку, вывел в моем экзаменационном листе «отлично» и протянул мне.

— Понимаете, — сказал, будто извиняясь, — с двенадцати лет я страдаю хронической мигренью. Никакие терапевтические средства на меня не действуют. Боль снимает только гипноз. Подчинение чужой воле... Я, честно сказать, не уважаю мини-юбку. Считаю ее несколько вульгарной... Но все равно, убедительно прошу вас на всех моих лекциях в институте садиться за первый стол. И смотреть на меня так, как вы смотрели сегодня...

— Если я поступлю в институт.

— Поступите, — сказал он тихо, но твердо.

— До свиданья, — я поспешно взяла листочки, опасаясь, как бы он не вспомнил про задачку. Но он не вспомнил.

Мало того, после моего ответа рыженький не поставил никому ни одной двойки и даже тройки.

Буров напомнил:

— Я же говорил: экзамены — это игра.

С ним трудно не согласиться...

Без всяких приключений я сдала остальные предметы на четверки. И первого сентября была студенткой вечернего технологического института.

2

Остался в памяти разговор двух работниц, услышанный случайно.

— Не знаю, почему... Каждый год Мироновой дают лишний отпуск на целый месяц.

— Не лишний, а дополнительный.

— За что же ей дополнять? За то, что она жена редактора?

— Она студентка-вечерница.

— В жизнь не поверю, чтоб студенткам на месяц отпуск давали. И еще платили бы за это деньги.

— Ты у Доронина спроси.

— Что он знает! У него память, как решето дырявое.

— Законы он знает.

— Студентка. Вот выучится на инженера. Конвейер бросит. И тю-тю... Надо наоборот. Тех, кто не учится, поощрять. А ученых вообще шибко много стало...

— Ты-то знаешь...

— А что? Легкий хлеб это.

— Не чуди.

3

«Легкий хлеб»... И будни, будни, будни... Они сложились в три года, как стена из кирпичей. Стена памяти. Молодости. И усилий и тщеславия. Все вместилось в трафарет: электричка, фабрика, трамвай, вечерний институт, опять трамвай, электричка, магазин, кухня...

В институт ездила через день. Тогда кухни не было. Было лишь условное понятие кухни, которое материализуется завтра. Я ужинала в буфете, стоя у высокого пластикового стола. Буров уезжал на Кропоткинскую к своей мамочке. Считалось, в те дни, когда я учусь, он «пишет вещь».

У нас в доме «писать вещь» было негде. Сания по-прежнему ежедневно стирала, сосед Гриша выпивал и включал телевизор на полную мощность.

На Кропоткинской в переулке была хорошая квартира в старом, красивом доме, построенном в самом начале века, когда еще не очень верили в электричество и потолки поднимали высоко, чтобы можно было пользоваться свечами, прихожие делали длиннее, а кухни шире. Квартира состояла из трех комнат: две изолированные, выходящие в просторную полукруглую залу.

Отец Андрея — профессор — умер после войны, насколько я поняла, от старости. Во всяком случае, восьмидесятилетие он отмечал. Юлия Борисовна имела счастье быть его третьей женой и матерью единственного наследника. Профессор служил ихтиологии. После него остались книги, колбы с заспиртованными рыбами и эта квартира на Кропоткинской. Была еще дача в Абрамцеве на берегу реки Вори. Но дачу Юлия Борисовна год назад продала. Объяснила: деревянный дом требует ухода, ремонта. Заниматься же этим некому.

Дед Андрея по отцу тоже был профессором, профессором права. Родословная матери была рангом ниже. Но и ее предки не подметали улицы, не разгружали подводы.

Дед преподавал в гимназии математику. Отец рисовал плакаты.

Мой Буров, с его склонностью рассуждать по всякому мало-мальски стоящему поводу, случалось, заводил разговор об интеллигентности (intelligentis — понимающий, умный). Он говорил, что в наше время благодаря целому комплексу причин — социальных, экономических, политических — интеллигентность хорошо сравнивать с электричеством, которое еще в начале века было доступно лишь избранным, а теперь вошло, по-существу, в каждый дом.

— И совершенно неправы те, кто сравнивает интеллигента с породистой собакой. Дескать, какой прок скрещивать сенбернара с дворняжкой, подразумевая здесь примитивную аналогию.

— А все-таки есть такие, которые сравнивают?

— Есть.

— Проявление спеси?

— Игнорирование процесса развития.

— Спесь, Буров! Спесь!

— Ты упрямая.

— И не интеллигентная.

— Зачем так!

— Констатирую факт. Мать уборщица. Отец слесарь-жестянщик. Да и сама — швея-мотористка. Не звучит, Буров? Ведь не звучит?

— Знаешь, что это у тебя?

— Знаю. Комплекс неполноценности.

— Нет. Чванство. Чванство пролетарским происхождением.

— Бу-у-ров...

— Да, да... И запомни: чванство — всегда плохо. Классовое ли, расовое ли... Плохо!

В этом я успела убедиться давно, в самом начале нашей супружеской жизни. Буров решил познакомить меня со своей мамочкой. Я уже знала, что ее зовут Юлия Борисовна, что работает она вторым режиссером на «Мосфильме».

— Я не думаю, чтобы вы понравились друг другу, — честно сказал Буров. — Но бояться тебе нечего. На киностудии мать прошла хорошую школу жизни и умеет скрывать свои чувства за весьма приветливой улыбкой.

— Считай, что ты меня успокоил, — невесело ответила я. С облегчением предложила: — Может, не поедем?

— Она очень одинокая женщина. И не очень счастливая. У нее застарелая и теперь уже, кажется, несбыточная мечта получить самостоятельную постановку фильма.

— Это трудно?

— Получить первую постановку — это все равно что выиграть машину по лотерейному билету

— Если купить тысячу билетов?

— Попробуй.

Юлия Борисовна оказалась хорошо сохранившейся женщиной. Высокой, не оплывшей, а даже стройной. Косметика на ее лице была положена не только в меру, но еще и с большим искусством. Юлия Борисовна стояла возле кофеварки на кухне, словно вписанная в интерьер в своем розово-бежевом хорошем костюме. Любезно, но несколько жеманно, она воскликнула:

— Как мило, что вы приехали! У меня чудесный бразильский кофе. — И тут же без всякого перехода спросила: — Вы читали, что сказал Антуан де Сент-Экзюпери об истине и здравом смысле?

Она произносила слова очень быстро. Привычка? Или недостаток речи?

— Истина не лежит на поверхности. Если на этой почве, а не на какой-либо другой, апельсиновые деревья пускают крепкие корни и приносят щедрые плоды, значит, для апельсиновых деревьев эта почва и есть истина. Если именно эта религия, эта культура, эта мера вещей, эта форма деятельности, а не какая-либо иная дают человеку ощущение душевной полноты, могущество, которого он в себе и не подозревал, значит, именно эта мера вещей, эта культура, эта форма деятельности и есть истина человека. А здравый смысл? Его дело — объяснять жизнь, пусть выкручивается как угодно.

— У вас хорошая память, — вежливо сказала я.

— Только профессиональная, — пояснила Юлия Борисовна, — но я убеждена в другом: любой интеллигентный человек, прочитав эти строки, не сможет их не запомнить, не может не думать о них. Экзюпери божествен.

— Не люблю Экзюпери, — простодушно призналась я.

Юлия Борисовна едва не выронила кофеварку.

Буров был само спокойствие. Он смотрел на нас, как в телевизор.

— Вы читали его? — голос Юлии Борисовны был странным и далеким, словно говорила не она, а кто-то другой, там, в прихожей.

— Несколько раз принималась за «Маленького принца», но больше десяти страниц осилить не могла.

— Андрей говорил, что вы учитесь в институте.

— Моя специальность: технология обработки кожи.

— Кожи? — упавшим голосом переспросила она.

— Да. Только кожи.

— Надеюсь, вы не собираетесь снять ее с меня?

— Нет, нет. Она слишком старая для обработки.

...Имей я возможность, этого бы не повторила.

4

— У меня паршивый характер? Не молчи, Андрей, отвечай.

— Ты хочешь, чтобы я подтвердил?

— Я хочу слышать правду.

— У тебя хороший характер. Ты просто еще маленькая девочка, рано вышедшая замуж.

— Нет. Ты щадишь. У меня плохой характер. Я не должна была грубить матери моего мужа. Ведь она твоя мать. Если бы не было ее, не было бы и тебя.

— Логично. У тебя начинает вырабатываться способность к логическому мышлению. Это обнадеживает.

— Не смейся. Нехорошо смеяться над женой, когда ей неспокойно.

— Я вовсе не смеюсь. Я улыбаюсь. Уверяю, сейчас в Москве непросто найти невестку, которая ладила бы со своей свекровью.

— Но Юлия Борисовна может подумать, что я злюсь на нее за то, что она продала дачу.

— Мне это не приходило в голову.

— Тебе в голову приходят только цитаты из латыни. А она точно подумала про дачу. Она считает, что я недостаточно хороша для профессорской дачи.

— Ты хороша для меня, и этого достаточно.

— Спасибо... А дачу все-таки жалко. У нас будут дети. А там такой лес, такой воздух... Я нигде и никогда не видела места лучше. Если не считать Туапсе.

— Мы купим дачу для наших детей.

— Думаешь, это так просто?

— Я не знаю, что в жизни просто. Не приходилось встречать такое.

5

Как сделать комнату уютней?

Повесить на стенах два-три эстампа? У входа — голову черта из княжества Лихтенштейн? Вымпел со значками над кроватью? Верхний свет, нижний свет, боковой...

Можно, наверное, поступить и так.

Я же решила иначе. Решила пожертвовать отпуском. И начать все с азов. Одеть стены в новые обои, покрасить полы, рамы, двери...

Купила обои, клей, краску. Забыла купить малярную кисть. Трижды просила Бурова зайти в хозяйственный магазин, мужским глазом выбрать кисточку. Он трижды обещал и трижды забывал. Терпение мое лопнуло без остатка подобно мыльному пузырю. Взяла помазок Бурова, которым он через день мылил щеки, предпочитая безопасную бритву электрической. Обмакнула в белила и преспокойно стала красить рамы.

Было раннее лето. Зелень ярко украшала деревья. Пахла земля, пахла сладко, потому что здесь, на окраине, ее не прикрывали асфальтом. И она сама прикрывала себя хорошей, зеленой травой. Возле столовой рабочие разгружали машину. Они носили ящики из тонких металлических прутьев. А в ящиках стояли бутылки с молоком, кефиром, ряженкой. Крышки на бутылках сидели разного цвета — малинового, зеленого, серебристого, — сверкали, точно елочные игрушки.

Меня окликнули. Внизу, почти у самого подъезда, увидела Вику Белых. Махнула ей рукой: давай поднимайся. Встретила у дверей, в коридоре. Сказала:

— Только извини. У меня не комната, а стройплощадка. Поберегись!

Вике стоило поберечься, потому что одета она была очень хорошо, точно собралась на какой-то праздник. И вообще, вся она высвечивалась радостью и счастьем, как ясной ночью небо высвечивается звездами.

— Наташка, — прошептала она, — у меня в субботу свадьба.

— Правда?

И мы, конечно, расцеловались по такому непростому поводу. И даже немножко всплакнули.

— У тебя все хорошо. У тебя все хорошо, — почему-то твердила Вика. Будто я сама или кто иной утверждал, что у меня плохо.

В ответ я говорила:

— Рада за тебя и Митю. Вы столько лет знаете друг друга. И любите... И вообще, кто мог подумать?

— Да. Я тоже не думала. А потом, после школы... Ну, понимаешь, мне вдруг стало страшно от мысли, что мы можем расстаться... Ну, ты все понимаешь...

— Понимаю, понимаю, — говорила я. И глядела в ее счастливые, полные слез глаза. — Тебе нужно избавиться от привычки плакать. Скоро станешь мамой. И сама будешь успокаивать детей.

Тогда Вика спросила, почему-то оглянувшись по сторонам, точно проверяла: не подслушивает ли кто.

— Наташа, как же у вас до сих пор нет ребеночка?

Зеркала передо мной не было. И я не видела, что появилось на моем лице — выражение неудовольствия или растерянности. Я видела другое — досаду в глазах Вики, она догадалась, об этом не следовало спрашивать.

— Ой, Вика, смотри, как мы живем. Какая у нас комната. Получает мой Буров мало. Вот дом снесут, въедем в новую квартиру. Там уж...

— Да, да... Конечно, — как-то уныло произнесла Вика. Но вдруг громким шепотом добавила: — Наташа, а детишки ведь и в старых домах рождаются.

Все верно.

Я и сама знала, что объяснение мое — сплошная глупость. И Вика знала. Но я говорила не для Вики, я говорила для самой себя, для Бурова, который сидел сейчас там, в прокуренном кабинете, обложенный папками и газетными вырезками.

— Я учусь, Буров пишет вещь. Сейчас не время...

А что еще сказать? Не могла же я признаться, что вижу испуг в глазах мужа, как только завожу разговор о возможном ребенке? А может, и могла. Не знаю.

— Жду вас на свадьбе, — сказала, прощаясь, Вика. И ушла.

Я почему-то очень позавидовала ей. Сидела долго. И руки словно у меня отяжелели, и ноги. Сама мысль о ремонте комнаты казалась противной до тошноты.

Свадьба Вики Белых и Мити Котикова, как принято говорить, состоялась на ВДНХ, в ресторане «Золотой колос». Все было солидно, чинно, спокойно. Песен за столом не пели, длинных тостов не произносили. «Горько!» — выкрикнули два или три раза, да и то не очень громко.

Из школьных друзей молодоженов были только я да Настенька Шорохова с каким-то мрачным, неразговорчивым мужчиной. Юра Глушков (он служил где-то далеко офицером-летчиком) прислал поздравительную телеграмму.

Гости желали молодым счастья, радостей, успехов, отличного здоровья, даже богатства. Только мой Буров, захмелевший от доброго коньяка, в самом разгаре свадьбы вдруг поднял рюмку и сказал:

— Пусть мой тост не покажется странным, но я желаю молодым огня и воды.

Удивленные гости перестали стучать вилками и с недоумением скрестили взгляды на Бурове, ожидая разъяснения. Буров оглядел всех сидящих за столом иронически, встал, повернулся к жениху и невесте. Сказал с нравоучительной торжественностью:

— Огонь — беда, и вода — беда, а пуще беды — без огня и без воды.

Из ресторана вышли, когда было уже темно. Прошел дождик. Асфальт блестел под фонарями, и молодая зелень блестела тоже. В пруду, на широкой воде, словно опавшие листья, покачивались желтые блики света. Пахло свежестью, ночью, весной...

Буров спорил с кем-то о Кафке. Викин папа оценивал возможности футбольной команды «Спартак» на получение золотых медалей. По какому-то поводу смеялась Настенька Шорохова.

Митя вел под руки меня и Вику. Вика сказала:

— Ты знаешь, он какой. Ты можешь его поздравить еще раз. Вчера Митю приняли в партию.

— Поздравляю, — сказала я. — Только не зазнавайся. Скоро и меня сможешь поздравить...

— Вот это да! — воскликнула Вика. — Вот на ком тебе нужно было жениться. Идеальная, высокоидейная, современная супружеская пара. Звучит?!

— Звучит, — согласился Митя. Наклонил голову ко мне: — Может, разведемся и попробуем?

— Никак нельзя.

— Почему?! — с деланным возмущением произнес Митя.

— Мы с тобой идейные, хорошие люди. А хорошие люди живут не для себя.

— Как верно ты сказала, — вздохнул Митя.

И мы втроем засмеялись громко-громко, привлекая внимание всей остальной компании.

6

— Стихийность и сознательность характеризуют отношение между...

— Нет, нет, — перебивает меня Буров, поворачивается на бок, пружины матраца скрипят под ним громко. — Не опускай главного: категории исторического материализма...

— Стихийность и сознательность — категории исторического материализма, характеризующие отношение между объективной исторической закономерностью и целенаправленной деятельностью людей. Под стихийностью разумеется такой ход общественного развития, когда...

За тюлевой занавеской и лето, и ночь, и горький запах отцветших тополей над улицами, вытянувшимися пусто... Ошалело буйствует соловей...

— ...когда его экономические и социальные законы не осознаются людьми, не находятся под их контролем и зачастую действуют с разрушительной силой природных стихий...

О, студенческая сессия!!!

7

Из распахнутого окна соседнего дома доносилось шаловливо и грустно:

Нагадал мне попугай

Счастье по билетику.

Я три года берегу

Эту арифметику.

Любовь — кольцо,

А у кольца начала нет и нет конца.

Любовь — кольцо.

У кого кольцо. А у меня свобода. От мужа и от работы. На доске приказов можно прочитать кому не лень, что мне, как студентке-вечернице, положен тридцатидневный экзаменационный отпуск.

Буров проявил чуткость: на месяц освободил от своего присутствия. Не думаю, чтобы мамочка лелеяла его и кормила чем-нибудь другим, кроме кофе. Но считалось, что там, на Кропоткинской, он не только «пишет вещь», но и снимает с меня «часть бытовых хлопот». Я вновь почувствовала себя свободной, впрочем, не одинокой. Из института каждый раз меня провожал кто-нибудь из однокурсников, чаще всего парень по имени Леша: длинный, игравший в баскетбол за какую-то сборную. С командой он объездил чуть ли не всю Европу, был даже в Южной Америке, кажется, в Бразилии. Подарил мне блок жевательной резинки: на вкус она была противной, как зубная паста.

С Лешей, как говорится, нужно было держать ухо востро, потому что он слишком вольно и, как признавался, современно понимал смысл супружеской верности, уверяя, что если двум людям сегодня хорошо, то и третьему не может быть плохо. Под третьим он имел в виду конечно же Бурова.

Моя наивность объяснялась двумя причинами. Во-первых, я очень рано вышла замуж, не дружив до замужества ни с одним парнем. Во-вторых, мне и в голову не приходило изменять Бурову, поэтому я не считала зазорным появиться возле дома в сопровождении мужчины и постоять с ним в подъезде пятнадцать — двадцать минут.

Итак, июнь... Поздний вечер. Но небо не черное, а серое, словно предрассветное. Я и Леша сидим на скамейке возле моего дома. Была такая скамейка, как раз в проходе к подъезду. Над ней кусты сирени. Цветы, разумеется, оборваны. Зелень есть. Густая. Рука Леши обнимает меня за плечи. Время от времени я сбрасываю его руку. Но это, как сказал бы Буров, сизифов труд.

Леша рассказывает про какого-то парня на Западе, который в целях рекламы съел автомобиль — шестицилиндровый «холден» — и заработал 20 тысяч долларов. Леша не такой умный, как Буров. Может, поэтому, слушая его, отдыхаешь.

— В Италии есть хохмачи, — рассказывал Леша, — которые ходят по укромным местечкам с фотоаппаратами и магнитофонами. Щелкают влюбленных на пленку, записывают вздохи, охи... А потом гони монету. Иначе покажем все это папе, маме, мужу... Смотря кого застукают.

— Это называется шантаж.

— Бизнес! — в голосе у Леши не осуждение, а просто смех. Интересно, смог бы он вот так ходить с магнитофоном и фотоаппаратом?

Я вижу Бурова. Он идет мимо нас в своих очках, о чем-то думает, опустив голову, и, конечно, не видит, с кем и где сидит его жена.

— Здравствуй, Буров, — говорю я.

Леша поспешно снимает руку с моих плеч. Очень поспешно. Можно подумать черт знает что.

— Хороший вечер, — говорит Буров, всматриваясь в нас, — теплый и хороший.

— Стопроцентное совпадение мнения, — я заведомо говорю буровским языком. Все-таки мне нравится злить его. — Сразу видно, что мы муж и жена.

— А этот товарищ кто? — вкрадчиво спрашивает Буров.

— Мой друг, Леша.

Леша нескладно поднялся, выпрямился, стал длинным и тонким, как спица. Сказал:

— Здравствуйте, — протянул руку.

Но Буров не подал руки. Отступил на шаг, чтобы рассмотреть лучше, чуть присвистнул:

— Полагаю, что друг Леша баскетболист.

— И мой сокурсник.

— Сокурсников не выбирают, сокурсники проходят по конкурсу, — нравоучительно изрек Буров.

— Выбирают мужей и друзей, — пояснила я.

— Верная мысль! — живо откликнулся Буров. Ему уже трудно было скрывать раздражение. — Не подняться ли нам в комнату и что-нибудь выпить? В холодильнике есть коньяк.

— Мне нельзя, — сказал Леша. — Спортивный режим. За выпивку наказывают строго.

— За свидание с чужими женами — нет?

Леша не ответил. Возможно, он думал, нужно ли драться? А возможно, просто, не знал, что сказать.

— Иди домой, Леша, — решила я. — И больше не провожай меня. Мой муж ревнует.

— Глупости, — сказал Буров. — Каждый человек свободен и волен поступать по своей совести и разумению.

— Спокойной ночи, — сказал Леша и, ссутулясь, ушел.

Я продолжала сидеть на лавочке. Ночь была теплая, воздух легкий, и сидеть было хорошо. Буров закурил, потом сел рядом. Спросил:

— Ты влюблена в этого мальчика?

— Сумасшедший, — усмехнулась я.

— Тогда все в порядке, — сказал он нормальным голосом. — Только обниматься лучше не под соседскими окнами, а в подъездах.

— В подъездах пахнет кошками.

— Вот об этом я не подумал.

— Нервишки.

— Может, и нет... У нас найдется, чем поужинать?

— Если ты принес.

— Я ничего не принес.

— Тогда вот только плитка шоколада. Угостил Леша.

— Сойдет, — сказал Буров, срывая обертку. — Калории... Как успехи?

— Всегда со мной. Два экзамена скинула. На четверки.

— Норма... А я, между прочим, по делу.

— Думала, по сплетням.

— Нет. По делу. Завтра тебя будут принимать на парткоме.

— Опять экзамен.

— Какой экзамен! Там все свои.

— Когда чужие — лучше. Завтра купи мне, пожалуйста, все утренние газеты.

— Газеты нужно читать каждый день.

— Буров, почему ты всегда и все говоришь правильно?

— Потому что я не играю в баскетбол.

— Зря. У тебя были бы крепче руки.

8

Анна Васильевна Луговая вручала мне партийный билет. Я вошла в кабинет, где на окне стояли горшки с гортензиями. Конечно, в кабинете висели и портреты и стояли шкафы с книгами, но я запомнила гортензии, видимо, потому, что меньше всего ожидала их здесь увидеть.

Цветы тянулись к солнцу: розовые, ярко-красные, бордовые и даже белые. Солнце просвечивало их, каково могло просвечивать воду или зеленый лес.

Из-за стола, широкого, словно тахта, поднялась женщина, каким-то решительным, мужским шагом подошла ко мне, протянула руку, басовито сказала:

— Здравствуйте, Наталья Алексеевна.

Она сжала мою ладонь энергично, будто проверяя ее на крепость. Мне вдруг стало смешно. Но я, конечно, не расхохоталась, однако созорничала и, как солдаты на параде, бодро и ритмично произнесла:

— Здравствуйте, товарищ Луговая!

Она искоса посмотрела на меня, чуть сдвинула свои широкие брови, черные-черные, ничего не ответила, так же решительно вернулась к столу, села на стул. Кивком указала мне на кресло.

Я вообще не могу угадывать возраст человека, но было ясно, что по возрасту Луговая могла быть моей матерью.

Чинно и аккуратно я опустилась в кресло, старательно натянув юбку. Но, увы, она не закрывала колени. Такая уж тогда была мода. Паркет блестел зеркалом. И я видела на нем свои ноги, длинные, белые. Чувствовала на себе испытующий взгляд Луговой. И мне было неловко, словно я сидела перед ней голая.

— Вы замужем? — спросила Луговая.

— Четвертый год.

— Не любите мужа? — уверенности в ее голосе было больше, чем вопроса.

Растерянность не овладела мной. Нет, я конечно бы растерялась, если бы не злость.

Я откинулась на спинку кресла, перекинула ногу на ногу, юбка укоротилась еще больше, но мне теперь было все равно.

— Это не праздный вопрос, — сказала Луговая, она угадала мое состояние, старалась говорить мягко, тихо. — Вы до сих пор носите свою девичью фамилию — Миронова. Партийные документы выписаны на эту фамилию.

— Я поняла вас, — спокойствие было уже рядом. Его, можно было потрогать рукой. Мне хотелось говорить тихо и мягко, как Луговая. — Это фамилия моего отца. Он никогда не видел меня. Я никогда не видела его. Мой отец погиб в последние дни войны. Я хочу носить его фамилию всегда. И хочу передать ее своим детям.

В глазах Луговой — они очень выразительные — появилось сочувствие и понимание.

— Вы что-нибудь знаете о своем отце?

— Очень немного. Не сохранилось даже фотографии. Мама говорила — он был веселый человек. Мой муж через архив Министерства обороны выясняет, где и как погиб отец. Есть сведения, что он был армейским разведчиком, полным кавалером ордена Славы.

— Всех трех степеней?

— Да.

— Это все равно что Герой Советского Союза.

— Не знаю.

— Я знаю, — уверенно произнесла Луговая. И спросила: — Откуда он родом?

— Из города Азова.

— Вот как? — удивленно покачала головой Луговая. — Работала в Азове после войны. В горкоме комсомола. Сама-то я ростовская...

Я молчала.

— Мама тоже из Азова?

— Нет. Они познакомились в Москве. Мама никогда не была в Азове.

— Надо съездить на родину отца.

— Хотелось бы. Давно уговариваю мужа...

— Кстати, кто ваш муж? Напомните.

— Буров. У нас на фабрике — редактор многотиражки.

— Знаю, знаю... — быстро, словно размышляя вслух, проговорила Луговая. — Такой... с толстыми очками... Плохо работает, плохо... Многотиражка одна из самых серых в районе.

— Ему трудно, — пояснила я. — Все делает один. И за директора пишет, и за мастера пишет. И даже за покаявшегося алкоголика и прогульщика тоже пишет он.

Засмеялась Луговая:

— Вот и ответ на мой первый вопрос. Любите вы своего мужа. Потому защищаете.

— Защищаю не из-за любви. А просто — это все правда. А люблю ли? Сама не знаю. День люблю, день ненавижу...

— Все, все, Наталья Алексеевна, — улыбнулась Луговая, — это и есть классическая формула любви.

Потом она поднялась. И я встала из кресла. Красная книжечка в ее руке была такой же яркой, как гортензии на подоконнике. Луговая передала ее мне. И поцеловала по-матерински.

9

— Тобой недовольны в райкоме, — сказала я Бурову, прикрыв дверь.

Солнце светило в распахнутые окна И сладковатый запах цветов и зелени, густо росших внизу под окнами, вмещался в комнату, как земляника в лукошко, — нежно, медленно, ароматно. Мама часто ездила в лес за земляникой, за грибами. Брала меня с собой всегда, когда я была маленькой: оставлять дома было не с кем. Мы уезжали ранней электричкой, на самой зорьке. И попутчики наши тоже были с плетеными корзинами-лукошками, одеты в старые мятые одежды. Я любила садиться у окошка, глядеть сквозь стекло на простор, то лениво разворачивающийся долгим, блестящим от росы полем, то вдруг врезавшийся в память сонными, загадочными домишками.

Выходили на какой-нибудь тихой платформе. Шли по тропинке, где рос бурьян. Земля под ногами была ласковая. Воздух свежий. Запахи незнакомые. Где-то за кустами мычали коровы, где-то далеко кукарекали петухи, а навстречу обязательно попадалась телега, запряженная покорной, равнодушной ко всему лошадью.

Ни в какие другие дни я не видела таких счастливых глаз у мамы. Мне надо было бы сказать: зачем жить в больших городах, где всегда пахнет пылью и бензином, где не голосят петухи, а дребезжат трамваи, где травы подстрижены под ежик, словно обыкновенные волосы.

— Мама, я не люблю асфальт, — говорила я. — Простая земля лучше. На асфальте грибы не растут...

— Верно, доченька, верно... — понимала и не понимала меня мать...

Зато Буров понимает все хорошо. Закрывает книгу. Кладет на стол.

— Мной всегда кто-нибудь недоволен. И тем не менее... Dum spiro, spero[2].

— Опять латынь. Ты специально учил ее, чтобы потрясать воображение своей жены?

— Потрясти твое воображение можно и более простыми вещами, — говорит он высокомерно. Такое у него бывает. Проскальзывает.

— Хочешь сказать, что я дура? — стараясь быть предельно спокойной, спрашиваю. Сердце колотится, словно я бежала за трамваем.

— Этот вульгаризм не из моего лексикона.

— Я глупая? — глаза, конечно, выдают меня.

— Нет. Ты хороший, но очень молодой человек, — он понимает мое состояние. Наверное, понимает.

— Это недостаток?

Буров смотрит испытывающе, скрестив руки на груди. По благодушному выражению его лица ясно, что сегодняшняя пикировка со мной доставляет ему удовольствие.

— Если достоинство, то лишь в перспективе.

— Мудрость — основное достоинство человека. Оно приходит с годами, — подражая ему, нравоучительно произношу я.

— Отлично! — Буров изволил встать со стула. — Общение со мной не проходит для тебя даром. Про мудрость сказала правильно... Между прочим, есть старая восточная пословица. Она звучит так: «Лучше, когда стадом баранов предводительствует лев, чем когда стадом львов предводительствует баран».

Мой муж наверняка считал себя львом.

— Как интересно! — не без издевки воскликнула я. Добавила обиженно: — Может быть, ты все-таки поздравишь меня?

— Я поцелую тебя. Но с условием... Закрой глаза.

Это было совсем не похоже на Бурова. Закрывая глаза, я увидела в его руке маленький черный коробок. Потом он что-то делал пальцами на моем затылке.

— Теперь можно? — спросила я.

— Разумеется.

Я давно, еще до замужества, выбросила на помойку старый, выкрашенный охрой гардероб, которым пользовались мы с мамой. Сейчас на его месте стоял румынский шкаф из дуба, с зеркалом во всю створку.

Буров подарил мне кулон. На золотой цепочке, изящной и, видимо, дорогой, висел простенький маленький камень голубовато-зеленого оттенка.

— Это яшма, — сказал Буров, — на этой цепочке висел рубин. Пришлось обратиться к ювелиру... Понимаешь?

— Спасибо, — сказала я. И, конечно, поцеловала его.

— Ты не понимаешь, — настаивал он. — Ты родилась в марте. И твой камень — яшма. Каждый месяц имеет свой камень-талисман. Январь — гранат, февраль — аметист, март — яшму, апрель — сапфир, май, июнь — агат, изумруд, июль — оникс, август — сердолик, сентябрь — хризолит, октябрь — берилл и аквамарин, ноябрь — топаз, декабрь — рубин.

— Неужели ты знаешь все на свете? — в тот момент я была уверена, что это так. И в голосе моем не было ни капли иронии. Чистое восхищение.

И Буров был горд собой. И очень доволен. Как спортсмен, выигравший соревнования:

— Я поздравляю тебя. Ты умница. Я даже не ожидал, что ты окажешься такой умницей.

В комнате было много света, розового закатного света. Пахло цветами, листьями, простым домашним уютом. Мне хотелось смеяться. Я была счастлива...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Закрываю дверь, обитую, как диван, войлоком и коричневым кожзаменителем. Гудение конвейера становится тише, но не исчезает совсем, потому что над дверьми узкая рама в одно стекло. Похоже, что рама дребезжит, жалостливо, тонко. Впрочем, может, я ошибаюсь. У меня с утра болит голова, и в ушах стоит негромкий звон, словно мне, как козе, привязали на шею колокольчик.

Широкий встает из-за стола и, с весенней щедростью расточая улыбку, выходит навстречу. С тех пор как я вышла замуж за Бурова, Широкий постоянно оделяет меня своей улыбкой. В ответ тоже приходится улыбаться, чаще без всякого удовольствия. Но со стороны вполне может сложиться впечатление, что и начальник цеха, и я рады каждой встрече друг с другом до умопомрачения.

На Широком сизая куртка с серебристой молнией. Из-под нее, у ворота, выглядывает свежая белая рубашка и вишневого цвета галстук с крупным узлом. Волосы тщательно прилизаны. На щеках румянец, такой яркий, что хочется потрогать, не помада ли.

Энергично тряхнув мою руку, словно я была мужчина, Георгий Зосимович кивнул на стулья, рядочком вытянувшиеся вдоль грязноватой, давно не крашенной стенки, не пошел за свой стол, а сел рядом со мной. И произнес тягучим, как сироп, голосом:

— На-а-талья Алексеевна, я к вам за помощью.

Глаза у него хитрые. Двойные. Впереди будто бы простота да улыбка. Но сзади — дремучий лес: забредешь — не выберешься.

Он наклонился корпусом, положив подбородок на ладонь левой руки, локоть которой уперся в коленку. Смотрит на меня, обрадуюсь я или огорчусь его словам. Но я не радуюсь и не огорчаюсь. Смотрю на коричневую дверь равнодушие, терпеливо. Секрет прост: мне не хочется помогать Широкому. Однажды он вот так вызвал меня. Вот так: суетливо вышел из-за стола. Вот так попросил о помощи... А потом протянул лист плотной бумаги и сказал:

— Нарисуйте осла с папиросой. И напишите: «У нас не курят, один я курю».

Лист с ослом Георгий Зосимович прикнопил на стене в своем кабинете. И бедный осел долгое время был предметом шуток мастеров и прочих цеховых начальников, вхожих к Широкому.

— На-а-талья Алексеевна-а... — Георгий Зосимович откинулся на спинку стула энергично и даже резко, коснулся плечами стены; звук вышел, как шлепок, потому что стена была тонкая, внутренняя, и в нее можно было стучать, точно в барабан.

— Слушаю ва-ас, Георгий Зосимович, — тоже нараспев почему-то произнесла я, хотя была очень далека от мысли передразнивать Широкого. Он же заподозрил именно последнее. И брови его дернулись вверх, а глаза округлились, как у совы.

Мое же лицо выражало невинное любопытство (я думаю, что это было именно так). Потому, кашлянув, Георгий Зосимович сказал:

— Наталья Алексеевна, вы, можно сказать, выросли на моих глазах...

— Под вашим началом, — поправила я.

— Ну, это справедливо лишь относительно, — засмущался он. И глаза его утратили совиную округлость. Стали обычными, хитроватыми.

Я вспомнила Бурова и, подражая ему, ответила:

— Все в жизни относительно.

— Это верно, — почему-то вздохнул Широкий. Быть может, тоже вспомнил кого-то или что-то. Потом он вдруг рывком встал, вышел на середину кабинета, крутнулся на каблуках, заложив руки за спину, долго молчал.

Я не думаю, чтобы он столь сосредоточенно разглядывал осла, нарисованного мной по его просьбе, но смотрел он именно на рисунок. Я кашлянула, напомнив о себе.

— Так на чем я остановился? — вздрогнул Широкий, перевел взгляд на меня: — Ясно... Руководство цеха, партбюро, цехком вместе посоветовались и пришли к принципиальному убеждению, что Ивану Сидоровичу Доронину хлопотно совмещать свою основную работу с профсоюзной. Мы решили его выдвинуть на профсоюзной конференции в фабком. А в председатели цехкома предложить новую кандидатуру... Я понятно говорю?

— В общем да...

— А в частности мы говорили о вас, Наталья Алексеевна. О молодой коммунистке, энергичной, передовой производственнице... Вы понимаете?

— Не понимаю, — призналась я.

Широкий иронически закачал головой: дескать, зря скромничаете, товарищ Миронова, ведь все же ясно.

— Мы хотим предложить вашу кандидатуру на пост председателя цехкома.

— Не выберут, Георгий Зосимович, — совершенно искренне произнесла я.

Он посмотрел на меня озадаченно, опять произнес нараспев:

— Не выберу-ут, так и не выберу-ут... Посмотрим.

2

Зимой, в лютый мороз, когда окна были расписаны узорами и сквозь стекла просачивался голубой свет, на отчетно-выборном собрании профсоюзной организации цеха меня избрали в цехком. Предложил мою кандидатуру Иван Сидорович Доронин. Перед этим, две минуты назад, он попросил самоотвод, вызвав тихое недоумение работниц. А потом сказал:

— Надо бы избрать в цехком Наташу Миронову как представителя молодой поросли. Миронова — работница дисциплинированная. Семья у нее здоровая. Учится на четвертом курсе института. Общественной работой ей по партийному уставу заниматься положено. Так что пусть не отказывается, — закончил он совсем грозно.

— А я и не отказываюсь, — ответила я немного испуганно.

И этот испуг мой был замечен в переполненном работницами красном уголке. И смех покатился из ряда в ряд, как ветер по полю.

В перерыве собрания, когда счетная комиссия, скрывшись в кабинете Широкого, выясняла результаты голосования, меня за плечи вдруг обняла Нина Корда — секретарь партбюро нашего цеха. Сказала тихо:

— Не волнуйся, все будет хорошо.

И тогда я догадалась, что она тоже знает о моем разговоре с Широким, что разговор наш не тайна. Да, собственно, Широкий сразу сказал: все согласовано с партийным бюро. У меня это просто как-то вылетело из головы. От неожиданности или от волнения.

— Я и не волнуюсь, — ответила я не очень приветливо, потому что всегда считала Корду высокомерной, гордячкой. И даже вычеркнула ее из списка членов бюро на проходившем недавно отчетно-выборном собрании.

Корда посмотрела мне в лицо неподвижными, словно из металла, глазами. Но не сняла руки с плеч. И я слышала ее ровное дыхание, только, быть может, более глубокое, чем то, которое можно назвать спокойным. Мне показалось, что я обидела женщину. Обидела незаслуженно. И я поправилась торопливо:

— А чего волноваться-пугаться? У тебя заботы потруднее.

— Пужаться нечего, — вместо Корды вдруг ответил Иван Сидорович.

Я повернула голову и увидела, что он стоит рядом вместе с Широким.

— Если что-то чегой-то... Профсоюз в лице фабкома всегда подмогнет.

— «В лице фабкома», — укоризненно передразнил Широкий Доронина. — Тогда уж лучше в лице представителей фабкома.

— Дале в спор — больше слов, — огрызнулся Доронин.

Но Широкий был не из тех людей, что позволяют сказать последнее слово кому-то другому.

— Ты, Иван Сидорович, не сердись. Полвека на профсоюзной работе, в фабком тебя выдвигаем, а косноязычие не осилишь. Все работниц с праздником «проздравляешь», на фабричные вечера приглашаешь с «мужами». Расти нужно, расти...

— Из меня самого скоро трава расти начнет, — не унимался обычно покладистый Иван Сидорович.

— Где? — не понял Широкий.

— На кладбище.

Широкий неодобрительно покачал головой. Сказал:

— Очернительство это.

— Чего? Чего очернительство? — побагровел Доронин. — Я спрашиваю, чего очернительство?

Нина Корда сняла руку с моих плеч. Повернулась к Доронину:

— Успокойтесь, Иван Сидорович. Некрасиво.

— Вот придрался к слову, — махнул рукой Широкий и ушел.

— Всегда он прав. Во всем он прав, — ворчал Доронин, но уже без злобы, а так, словно не мог остановиться...

— ...Товарищей, избранных в состав цехового комитета, просим остаться. Остальные свободны. Собрание закрыто.

Стучит сердце. Это я слышу. Часы не могут стучать так-так, так-так...

Значит, я волнуюсь. Значит, мне далеко не безразлично, изберут меня председателем или нет. Раньше я никогда не думала об этом. Об этом... Широкий говорил со мной в десять утра. Сейчас пять вечера. Выходит, за семь часов во мне что-то переменилось...

Так-так, так-так...

Я могу представить, как человек меняется за минуту, столкнувшись с горем и мраком, потрясенный несчастьем с близким, любимым или беззащитным. Я могу представить, как человек меняется за день, плененный морем, солнцем, бездельем. Но я не могу понять, что изменилось во мне за обычный рабочий день от известия, что мне, возможно, предстоят дополнительные хлопоты и. заботы, связанные с общественной деятельностью...

Так-так, так-так...

Почему я волнуюсь, видя как поднял руку Широкий, как встал, выдвинул вперед стул и положил ладони на его спинку...

Так-так, так-так...

Это, наверное, все-таки будильник. Кто-нибудь сунул в карман будильник и сидит рядом...

Так-так, так-так...

Нет, будильник не носят в карманах. Это совершенно точно.

Так-так, так-так...

— Мы здесь посоветовались с партийной организацией... с товарищами...

Ой, до чего же медленно говорит Широкий! Не говорит, а словно прожевывает кусок твердого, старого мяса.

Так-так, так-так...

— ...И решили предложить на должность председателя цехового комитета...

Так-так, так-так...

— ...Товарища...

Так-так, так-так...

— ...Товарища... Наталью Алексеевну Миронову.

Так-так, так-так...

Так-так...

3

И с места в карьер. Ежедневная радость видеть по утрам озабоченное лицо Широкого. И получать от него различные «ценные указания».

— Сегодня после смены расширенное заседание жилищно-бытовой комиссии фабрики. Надо обязательно выступить. И вообще держать ухо востро. Изучи списки наших очередников. Списки в сейфе. Доронин передал ключ?

Я киваю. Ключ действительно у меня. Но когда же я буду изучать списки? Вопрос не праздный. Конвейер — не телефон. Это на телефон можно не обращать внимания.

— Да... — заливается румянцем Широкий. Он, пожалуй, немного расстроился. Со временем у меня всегда будет плохо. Я же не старший мастер, как Доронин, а женщина от конвейера.

— Хорошо. Я распоряжусь, после обеда вас подменят. Уединяйтесь в цехкоме. И внимательно изучите списки. Если надо будет поспорить на жилищной комиссии, спорьте. Жилье — это самый больной вопрос. Хорошо бы, и вашему мужу там поприсутствовать.

Широкий кашляет, потом многозначительно добавляет:

— Материал в газету и нам поддержка.

Хитер Георгий Зосимович!

После обеда, как хозяйка, прихожу в комнату цехкома. Она маленькая. С тонкой дверью. И гул конвейеров, и стрекот машин конечно же проникают сюда, только, может, не очень резкие, а помягче, словно я прикрыла уши ладонями. Так всегда делала, когда ездила с мамой на Крестовский рынок через площадь от Рижского вокзала. Зимой мама не жаловала рынок. Зимой овощей хватало и в магазинах. Но когда наступал июнь, мы ездили на рынок каждое воскресенье.

Прилавки дразнили свежей зеленью: укропом, петрушкой, молодым чесноком, зеленым сочным луком. Горами лежали огурцы, помидоры, молодая умытая картошка. Но цены были такие, что мама все время бормотала:

— Ой нехристи! Ой нехристи! Побойтесь бога.

Другие же торговались, спорили... Гвалт стоял жуткий. И тогда я поднимала ладони и прижимала к ушам. Рынок не становился от этого лучше. Но я как бы не присутствовала на нем, а только смотрела со стороны...

Это было давно. И в ту пору я была маленькой девочкой. А сейчас... Сейчас не прикроешь уши ладонями. Жаль? Честное слово, жаль...

Итак, я председатель цехкома. Буров сказал, что теперь мне следует спокойно и трезво посмотреть на цех со стороны, по-новому, с высоты моего нынешнего положения. Тогда будут ясны задачи. И перспективы. И мое назначение обретет смысл и пользу. Но я никак не могла этого сделать, ибо, к великой моей растерянности, ничто не переменилось во мне. Я по-прежнему видела цех из-за конвейера. И заботы в моей голове жили отнюдь не общественные, а будничные: вечером нужно было ехать в институт на лекции, перекусить в кафетерии, забежать в магазин канцтоваров за общими тетрадями. Хорошо бы купить мяса, хотя бы на суп. Но мясо разморозится за четыре часа лекций. А Буров не любит ходить по магазинам. Домашнее хозяйство для него — нож к горлу.

— Не будем делать из еды культ, — это его любимые слова. Возможно, и красивые. Но ведь словами сыт не будешь.

— Мясо нужно брать только на рынке, — советовала Полина Исааковна. — Мороженое, оно питательно не более, чем резина.

— Если ты хочешь иметь тучную фигуру, как у Полины Исааковны, покупай мясо с рынка, — говорил Буров.

Нет, я, не хотела иметь такую фигуру. Меня устраивала своя. Но с Буровым я не собиралась соглашаться.

— На рынке мясо свежее, — утверждала я.

— Между прочим, на севере недавно откопали замороженного мамонта. Ученые попробовали его мясо. И говорят, что оно свежее и весьма калорийное.

— Хорошо, давай питаться мясом мамонта, — предложила я.

— Не доводи спор до абсурда. В конце концов, что такое еда? Мы труженики века, а не эпикурейцы.

— Ты не прав. И потому нарочно говоришь заумные слова, которые я не понимаю.

— Почаще заглядывай в словарь.

— Я не пишу вещь, а только шью обувь — девичьи бесподкладочные туфли фасон 51231, модель 553.

— Ты студентка института.

— Вечернего. Нас не учат разной мути. Нас учат тому, что пригодится в работе.

— Интеллигентный человек должен знать значение слова «эпикуреец», — убежденно и грустно сказал Буров.

...Я оглядела кабинет. В новеньком, книжном шкафу не было ни книг, ни словарей. Лежали лишь тонкие бело-зеленые брошюрки о профсоюзной работе да стопка журналов «Молодой коммунист».

Подумалось: нужно собрать библиотечку, пусть небольшую, но обязательно справочную. Попрошу Бурова — это его стихия.

Из кармана халата вынула ключ. Ничего себе бороздки. Таким ключом запирать сейф с миллионами. А в моем что? Папки с протоколами, профсоюзные карточки, билеты... Даже листка бумаги нет...

Впрочем, бумага в столе нашлась, но карандаши все были поломаны, шариковая ручка не писала! Я повернулась, посмотрела в окно, которое белело слева... Была середина дня. Облака клубились в небе, таком ясном, что это было заметно даже сквозь запыленные, с осени немытые двойные рамы. Захотелось выйти и пойти по улицам — просто так...

— Какого черта ты сидишь здесь?! — ворвалась Люська Закурдаева. — У меня ремни уезжают...

Она хлопнула дверью с ожесточением, книжный шкаф жалобно задребезжал толстыми голубоватыми стеклами.

— Да, — вскочила я, расстроенная, позабывшая, что не вернулась после обеденного перерыва к конвейеру с повеления Широкого. — Бегу!

И я бы побежала. Не пустил телефонный звонок. Сняла трубку.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила Люська, закуривая.

— Совещание переносится с трех на половину третьего, — с чувством нелепой, будто личной вины пояснила я.

— О! — скривила физиономию Люська. — Я и забыла: ты теперь начальство.

4

Люська тоже была начальством.

Ее восхождение случилось буквально на моих глазах. И об этом стоит рассказать подробнее.

Широкий вызвал меня, но, когда я пришла, он брился. Он всегда брился на работе. Почему-то полагал, что начальник цеха в шестьсот с лишним человек должен непременно бриться на работе, что это демократично и современно. Орудуя электробритвой «Харьков», Широкий очень часто одновременно говорил по телефону, выслушивал доклады начальника смены, мастеров, делал внушения рабочим... Потом он щедро и с удовольствием растирал лицо одеколоном. И выходил в цех, высокий, светловолосый, розовощекий.

Работницы тогда посмеивались.

— Румяный идет.

Увидев меня, Георгий Зосимович кивнул на стул, потому что не мог сейчас со мной заниматься: кто-то звонил ему. А Широкий не мог делать три дела сразу.

Я безропотно села. Приготовилась ждать. Но тут в кабинет шумно и неуклюже вошел Иван Сидорович Доронин.

— Зосима... Тьфу! Георгий Зосимович...

Это «тьфу», в сердцах выскочившее у Доронина, кажется, задело Широкого. Он положил трубку, холодно и строго перебил начальника смены:

— Плохо выглядишь, Доронин. Слышу у тебя одышку.

— Есть маленько. При возрасте...

— Курить бросать надо. И бегать трусцой.

— Как? Как? — не понял или не расслышал Доронин.

— Трусцой надо бегать по утрам.

— Что я, заяц? — Доронин, казалось, был доволен своей находчивостью.

— Не заяц, а старый человек с больным, усталым сердцем, — Широкий вещал, как последняя инстанция.

Доронин насупился:

— Мово сердца на мой век хватит. А лишку мне без надобности.

Щека у Широкого нервно дернулась, словно ее обожгло.

— Все это разговоры. Однако умирать никому не хочется... У тебя дело?

— Сказывали, зовете меня, — с легким недоумением ответил Иван Сидорович.

— Да... — вспомнил Широкий. Выключил бритву. Провел ладонью по щекам, подбородку. Похоже, что остался довольным. Сказал:

— По старой памяти и, как нынешний член фабкома, помочь ты должен Мироновой. На заготовительном потоке бригадира избрать надо.

— Кого предлагаешь?

— В бригадиры? — вопросительно ответил Доронин.

— Не в королевы, же английские! — засмеялся Широкий, посмотрел на меня, словно просил оценить остроумие. Все-таки начальство шутит не каждый день.

Я улыбнулась совсем другому: подумала, вот если бы их поменять местами. Но Георгий Зосимович принял мою улыбку за поддержку. Сказал:

— Ну...

— Предложат, — неопределенно ответил Доронин и пожал плечами.

— Кто?

— Коллектив... Инструкция есть, — развел руками Иван Сидорович. — По инструкции коллектив свово представителя выдвинет.

Румяность схлынула с лица Широкого, как вода с берега. Он забарабанил пальцами по столу. Наконец сказал:

— Все верно. Но Миронова — председатель цехкома еще молодой, неопытный. Помочь ей надо. Согласен?

— В некотором смысле... — промямлил, глядя в пол, Доронин.

— В прямом смысле! — стукнул кулаком по столу Широкий. — Ты, Доронин, на меня не сердись. Знаешь же, люблю я тебя, как отца родного. Сколько раз в дирекции намекали, не пора ли, дескать, Ивана Сидоровича Доронина с почетом проводить на пенсию. А я им — нет! Доронин — это кадр! Это специалист! Опора! Мы с тобой должны жить душа в душу. Идти рука об руку... Наталья Алексеевна, позовите мастера.

Иду за тетей Дашей. Она помогает девчатам «на клею». Доброе лицо ее светится улыбкой, чуть заметной, но приветливой. Она такая тихая, наша тетя Даша, что никто не может запомнить ее голоса. Но руки помнят. Вернее, пальцы, крепкие, короткие, с ногтями, никогда не крашенными, но всегда чистыми, аккуратно подстриженными. Когда тетя Даша садится за машину, ее можно снимать на пленку и потом показывать новичкам как учебное пособие.

В цехе ее зовут Счастливая. За этим прозвищем целая история. Но произошла она еще до моего прихода на фабрику. Кажется, в тот год, когда была разыграна первая денежно-вещевая лотерея.

Как-то в аванс наделила кассирша тетю Дашу одним лотерейным билетом. И надо же так случиться: именно на этот билет выпал самый крупный выигрыш — автомобиль «Волга».

Я никогда ничего не выигрывала в лотерею, даже рубля, потому не могу представить душевное состояние человека, на которого свалилась вот такая удача. Можно лишь предположить, что с радостью соседствовало и волнение: не сон ли это, не опечатка в газете? Впрочем, тетя Даша — человек спокойный. И как там все было, не знаю. Известно лишь, что по такому случаю тетя Даша купила два вафельных торта и угостила женщин с потока.

К тому времени вдовствовала тетя Даша уже четвертый год. С ней вместе в двухкомнатной квартире жила дочка — зубной врач, зять-протезист и малолетний ребенок, мальчик. Сын же тети Даши Сева — мастер по телевизорам — жил отдельно, на площади жены-портнихи, он имел двух детей, девочек-близнецов.

Такая подробная, как сказал бы Буров, дислокация семейных сил необходима для постижения дальнейших, событий.

О том, чтобы тетя Даша получила выигрыш деньгами, дети не хотели и слышать. Тем более, что и сын и зять имели водительские права. Сын Сева утверждал, что машина должна принадлежать ему, поскольку он сын, мужчина, наследник отца, даже королевские престолы испокон веков переходили к старшему сыну, не то что машина. Дочь же мотивировала претензию тем, что живет одной семьей вместе с матерью, что у них общий стол, общая касса, а значит, и те тридцать копеек, что были уплачены за лотерейный билет, тоже общие. А потому билет принадлежит не лично матери, тете Даше, а всем лицам, проживающим на данной площади.

Широко известно, логика — великая сила. Но родная кровь есть родная кровь. И еще говорят: сердце — не камень. Тем более матери. Разве позволит оно, чтобы родной сын Сева ходил по Бескудникову пешком, а настырный зять ездил на новенькой, пахнущей лаком и бензином «Волге». Конечно, не позволит.

Не позволит...

Так тетя Даша подарила счастливый лотерейный билет сыну Севе — телевизионному мастеру из Бескудникова.

Дочь — зубной врач и зять-протезист обиделись смертельно. В тот же день разделили кассу, стол, а через два месяца и жилплощадь. В результате размена тетя Даша попала в многонаселенную коммунальную квартиру на Комсомольской площади, где электрички зеленели под окнами так же густо, как молодые деревья в парке «Сокольники».

Сына Севу подвел режим дня, к сожалению сложившийся еще до получения щедрого материнского подарка. А режим был такой: к 10.00 — в ателье, в 11.00 — работа у первого клиента, в 11.30 — у второго, 12.00 — прием «чернил» (портвейн, «Солнцедар», красное крепкое) в автомате «Вина — соки — воды», 13.00 — посещение третьего клиента, 14.00 — четвертого, 15.00 — прием «чернил», 16.00 — посещение пятого клиента, 17.00—19.00 — прием «чернил», беседы с простым народом на различные бытовые темы.

Если пешехода подобный режим дня рано или поздно приведет в медвытрезвитель, то перед обладателем собственной машины он непременно распахнет двери тюрьмы.

Сева, как определил юрист, совершил наезд со смертельным исходом и отягчающими последствиями, выразившимися в том, что он укатил с места происшествия. Его долго искали.

Срок наказания обозначили, кажется, в восемь лет.

Жена потребовала развода. Вышла замуж за трезвенника. И он до сих пор разъезжает на тети Дашиной «Волге» без всяких уличных происшествий.

С тех пор тетю Дашу и прозвали Счастливая.

Широкий встретил нас, нетерпеливо постукивая пальцами по столу.

Тетя Даша молча, но вежливо кивнула. Георгий Зосимович не ответил на приветствие, будто оно адресовалось стальному коричневому сейфу, глыбой выпирающему за его спиной.

— Нужно избрать бригадира на потоке, — быстро сказал Широкий. — Что вы про это думаете?

— Если вы спрашиваете меня, — очень спокойно, даже как-то тягуче проговорила тетя Даша, — то я об этом ничего не думаю.

— Совсем ничего? — удивился Широкий.

— Я полагала, вы сами определите.

Широкий понимающе кивнул. Глаза его потеплели. Их словно высветило радушием. Он даже приподнялся. Замахал рукой:

— Садитесь! Садитесь!

Тетя Даша и я сели.

Широкий авторитетно сказал:

— Конечно, мы могли бы и сами предложить человека. Людей у нас хороших много. Коллектив сплоченный. Но мы решили посоветоваться. Решили услышать ваше мнение...

— Совсем для меня неожиданно, — плаксиво сказала тетя Даша. Возможно, она робела перед Широким. И робость эта проявлялась вот таким несколько странным образом.

— Вы столько лет работаете в цехе. Вы девушкам как мать родная. — Широкий улыбнулся, но пальцы его уже касались стола, обозначая нетерпение. — Правильно я говорю, Доронин?

— Кому мать родная, а кому и бабушка, — закряхтел Иван Сидорович. — Ты только, Дарья, на меня не обижайся. Сам я уже дед седой.

Тетя Даша не обиделась. Она кивнула Доронину, соглашаясь с ним, улыбнулась застенчиво:

— Крепильникову.

— Что Крепильникову? — не понял Широкий.

— Предлагаю Крепильникову, — сказала тетя Даша.

Широкий не мог ее вспомнить. Посмотрел на меня.

— Какая она из себя?

— Тихая, — сказала я и замолчала, не в силах подобрать других слов для характеристики Прасковьи Яковлевны.

— Это хорошо, что тихая. Это хорошо. Но почему именно ее?

Тетя Даша пожала плечами. Сказала:

— Справится.

Иван Сидорович вдруг пустился в пространные объяснения:

— Вот человек малоопытный. В нашем обувном деле. Он что полагает? Он полагает про должность бригадира, будто это совсем гладкое, как лысая голова, место. Оно не так. Оно — как завроде шестеренка. Одними зубьями к рабочим, другими к начальникам...

Сощурился, точно взглянул на яркий свет.

Широкий нетерпеливо сказал:

— Иван Сидорович, ты знаешь, время у меня ограничено. Вот председатель цехкома ждет. Мастер опять-таки. Выражай свои мысли короче.

Однако с каким-то старческим упрямством, будто и не слыша реплики начальства, Доронин громко, нудно продолжал:

— Человек малоопытный. Думает бригадир, это нитки получил, и все. Оно нет. Бригадир — это ключ к коллективу.

— Крепильникова — ключ? — спросил вновь заалевший Широкий.

Доронин выпрямился:

— Человек она с пониманием. С опытом. Дисциплинированная...

— Как зовут-то ее?

Однако Доронин не смог вспомнить имя и отчество женщины. Он, конечно, знал, но от волнения или из-за склероза не мог вспомнить. Я сказала:

— Прасковьей ее зовут. Прасковья Яковлевна...

Широкий недовольно согласился:

— Ладно. Проводите собрание. Ты, Доронин, сам предложи Крепильникову. У тебя рука легкая.

Однако «легкая рука» на этот раз сплоховал.. Девчата на потоке были с характером. Они любили шутку, не стеснялись крепкого слова, могли посудачить о ком-то, но чувство собственного достоинства было развито у них высоко. И когда Доронин, утомленный беседой с начальником цеха, прошел за покрытый зеленым сукном стол и, даже для приличия не спросив мнения бригады, без вдохновения, уныло и буднично предложил избрать в бригадиры Крепильникову, красный уголок взорвался шумом и выкриками, как стадион после забитого гола. Позднее никто не мог вспомнить, кто первый выкрикнул фамилию Закурдаевой. Но поток подхватил ее, точно эхо.

— Закурдаеву!

— Люську давай!

Люська стояла красная, выпучив от удивления глаза. Повторяла:

— Очумели, девки. Очумели...

— Закурдаеву!

— В бригадиры Закурдаеву!

Иван Сидорович настолько растерялся, что у него даже пропал голос. Он беззвучно открывал рот, словно рыба на берегу. И двигал кадыком.

Трескучий звонок напомнил: обеденный перерыв закончен, пора к конвейеру. Девчата уходили шумливые, довольные.

— Старый валенок отхватил фигу, — громко сказал кто-то, и все захохотали.

Но, похоже, «старый валенок» ничего не слышал. Он еще долго сидел, обхватив голову руками, за столом в пустом красном уголке.

Минут через двадцать меня оторвали от работы, позвали к Широкому. В кабинете был и Доронин. Вид у него... Какой там вид! Наверное, о таких и говорят: обмыть да в гроб класть можно.

Широкий смотрел хмуро:

— У меня к вам один вопрос, товарищ Миронова: как случилось, что самая недисциплинированная работница на потоке избрана в бригадиры?

— Во-первых, Закурдаеву открытым голосованием избрали члены профсоюза. Во-вторых, стихийного бедствия не произошло. Закурдаева высококвалифицированная работница.

Наверное, Широкому было противно смотреть на меня. Он демонстративно повернул голову к стене, с которой на него весело и нахально глядел нарисованный мною осел. Застучал пальцами по столу, сказал сквозь зубы:

— Позовите сюда Закурдаеву. И возвращайтесь тоже.

Я сбегала за Люськой.

— Начинается, — вздохнула она. — Ну и девки! Вот свинью подложили.

Лицо Широкого было непроницаемо, как гипсовая повязка. Люська улыбалась ему снисходительно и нагловато.

— Это правда, — спросил Широкий, — что вечерами вы ходите на вокзалы в поисках случайных знакомств?

Я едва устояла на ногах. Сразу захотелось воды, чтобы унять тошноту, подступающую к горлу.

— Чушь! — Люська продолжала улыбаться, но теперь уже не нагловато, а с открытым, как вызов, чувством превосходства. — Зачем вокзалы? Я не могу пройти от фабрики до трамвайной остановки, чтобы ко мне не пристал какой-нибудь нахал.

— Мы к вам приставать не будем.

— О вашей высокой нравственности, Георгий Зосимович, ходят легенды. А вот Иван Сидорович, рассказывают, в молодые годы любил за женское тело подержаться.

— Сопливка! — подскочил Доронин. И затрясся, жалкий, нервный.

— Сгорите вы на работе, Иван Сидорович. Сгорите, — нравоучительно говорила Люська. — И пепла не останется.

— Можно мне? — я, кажется, подняла руку, точно на уроке в школе.

Было похоже, что Широкий кивнул с облегчением: возможно, его тоже беспокоила стремительно накалявшаяся обстановка.

— Я хочу сказать вот что... — начала я не очень уверенно, запинаясь. — Может, я один человек в цехе, который знает Люсю. Но не по сплетням, а по жизни. Мы с ней очень дружили до моего замужества. И сейчас у нас доверительные отношения. Это же не ее вина, что Люся красива. Ну, вы сами же мужчины, любите красивых женщин.

Широкий едва заметно улыбнулся. Только глазами. И разглядывал нас — меня и Закурдаеву, — словно сравнивая.

— Возможно, на какие-то вещи, — продолжала я, — Люся смотрит по-своему. И я с ней соглашаюсь не во всем. Но дело, работу на потоке она знает отлично. Она может работать на любой операции, а вы понимаете, что это значит, И уж если девчата избрали ее бригадиром, она не подведет. — Затем я выложила свой последний козырь: — Долг цехового комитета — помочь бригадиру Закурдаевой.

Широкий, покачивая головой, в такт барабанил пальцами. Когда я кончила, он сказал:

— Раз цеховой комитет дает такие серьезные гарантии, я не возражаю. Но вы, Закурдаева, помните. Вы теперь бригадир. Свои прежние штучки-дрючки бросьте. Показывайте пример в дисциплине и в труде.

Люська молчала.

— Я вас больше не задерживаю. Идите на поток.

Когда вышли из кабинета начальника цеха, Люська процедила:

— Какая сволочь. Я ему эти вокзалы до могилы не прощу.

И она в какой-то степени сдержала свое слово. Но об этом позже...

5

На всем «Альбатросе» трудно было найти для общественной должности председателя жилищной комиссии человека менее подходящего, чем Серафим Мартынович Ступкин — заведующий административно-хозяйственным отделом. Герой моего фельетона о стульях. Начав работать на фабрике еще в тридцатые годы рядовым грузчиком при складе, Ступкин вырос до высокого чина, обходя премудрости образования, словно лужи. Он отличался дремучим невежеством во всем, что не касалось его работы, и, возможно, потому слыл человеком неразговорчивым, желчным, страдающим хронической подозрительностью.

Самым милым его сердцу словом было «не положено». Самым любимым занятием — ковыряние спичкой в зубах. При этом взгляд у него всегда бывал таким углубленно-сосредоточенным, будто он решал сложнейшие философские вопросы.

Жилищная комиссия заседала в фабкоме. Члены комиссии с серьезными лицами, соответствующими важности момента, сидели справа и слева от своего председателя. Раньше я встречала этих женщин в столовой, у буфета, слышала их смех, громкие голоса. Сейчас же у меня было впечатление, что я попала в похоронное бюро.

Да, Люська Закурдаева права, когда говорит: «Жилье — это не хиханьки-хаханьки».

Нас, председателей цеховых комитетов, собралось больше десятка. Мы сидим не за столом, а на стульях вдоль стены. Вроде бы мелочь. Но мне кажется, что мы напоминаем бедных родственников. И зло начинает разбирать меня, словно хмель. Я ерзаю, как на иголках. Выражение лица Серафима Мартыновича способно вызвать приступ тошноты. Ну разве можно такому зануде работать с людьми?

— Расширенное заседание жилищной комиссии будем считать открытым, — бормочет себе под нос Ступкин. — Возражений нет?

Я говорю не вставая. Говорю во весь голос:

— Предлагаю перенести заседание ввиду болезни председателя.

Ступкин смотрит на меня холодно и тупо, как козел. Я поясняю невинно:

— У вас такой кислый вид, Серафим Мартынович, словно мучат зубы.

Он соображает долго. Говорит:

— Не положено.

Что не положено? Переносить заседание? Болеть зубам? Иронизировать над председателем? В конце концов, какая разница? Не положено — и все...

Я смиряюсь. Даю зарок — отсидеть на заседании тихо и примерно, потому что пришел Буров. И дома он непременно станет мне объяснять, что молодая коммунистка, председатель цехкома не должна вести себя как школьница, что положение обязывает меня быть солидной, спокойной и т. д.

Однако зарок вышел преждевременным. Дело в том, что я не могу понять, почему управленческий аппарат фабрики, который составляет малую часть общего числа работающих, должен получать почти половину квартир в новом пятиэтажном доме. Особенно бесит меня то, что Ступкин пытается представить это как стихийное бедствие. Дескать, так не повезло «Альбатросу», что здесь собрались исключительно бесквартирные машинистки, секретари, сотрудники АХО...

Желто-зеленый в начале заседания, Ступкин к концу становится цвета молодой клубники. Слышу, спрашивает про меня:

— Откуда она такая взялась?

— Да вот, — говорят, — жена редактора многотиражки.

— Выходит, та самая, которая на меня фельетон писала?

— Всё помните?

— Чего скрывать? Помню.

Ступкин вытирает с лица пот, кривится, глядя в мою сторону. Пусть кривится. Мне от этого не холодно и не жарко. Четыре квартиры я для цеха вырвала. Вырвала, как позднее поясняла Люська девчатам, прямо у Ступкина из пасти...

Не ошиблась. Буров, вернувшись с работы домой, нравоучительно сказал:

— Девчонка ты. Лезешь на рожон.

Опустился в кресло, стал поглаживать живот, морщась и покряхтывая. Лицо у него несвежее, на лбу испарина. Мне жалко мужа в такие минуты. Но он не тот человек, которого можно жалеть открыто. Потому говорю с подначкой:

— Стареешь, Буров. Стареешь...

Прасковья Яковлевна Крепильникова сказала мне сегодня:

— Твой-то совсем болезненный... Ужасть! Ты б его на курорту отправила.

— Пусть вначале заработает на «курорту», — ответила я невежливо.

Крепильникова заморгала, потом вдруг беззвучно пошевелила губами, будто хотела еще раз произнести свое любимое слово: «Ужасть!» Но не сказала ничего. Осудила меня взглядом. И пошла вдоль конвейера.

— Стерва ты все-таки, Наташка, — беззлобно заявил Буров, продолжая поглаживать живот.

— Плохо это? Правда? — Я совсем не обиделась, но спросила несколько сокрушенно.

— На твой вопрос не ответишь однозначно.

— Тогда не отвечай.

— И не отвечу...

— И не надо. Поезжай лучше в Трускавец, попей водички.

— При чем здесь Трускавец?

— Поезжай в Кисловодск.

— Может, в Гагру?

— Если там есть чего пить.

— Вина.

— Давай налегай на вина, — весело советую я.

— Ты говоришь с таким оптимизмом, словно прячешь бутылки в нашем холодильнике.

Закат ли тому виной, хочется думать, что нет, не закат, но щеки Бурова розовеют, и он весь как-то оживает, внутренне собирается.

— В холодильнике есть все, — многозначительно отвечаю я.

Ужинает Буров с аппетитом, подшучивает. Мне хорошо, когда он такой. Я собираю посуду, и Буров помогает мне. Идет за мной на кухню. Говорит:

— Кормили бы так в фабричной столовой, можно бы и без минеральной воды жить.

— Наведи порядок, — советую я. — В твоих руках сила — фабричная печать.

— Наведу, — обещает Буров.

Мне не хочется омрачать ему вечер. Но я уже заметила: мой муж больше говорит, чем делает.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Пели птицы. Небо тянулось дремотное, разморенное июльской жарой, с застывшими, словно нарисованными, сине-белыми переливами. Тополя не дрожали листвой. И не гнули ветки, потому что ветер не дул совсем, а запахи усыхающей травы и цветов держались за духоту, как дети за руки матери. Высоко в голубой мгле морщилось солнце. Но здесь, на земле, никакой мглы не было. Был только нестерпимо режущий свет и тени от тополей.

Где-то далеко, на Планерной, с грохотом проносились электрички. Но это был очень далекий грохот, точно раскаты ухающей за синим горизонтом грозы.

Я всегда боялась грозы. И мама тоже...

Едва первые капли, чаще всего крупные, как голубиное яйцо, начинали барабанить по листве и по стеклам, мы закрывали рамы, выключали свет, если дело было вечером, и садились дальше от печки. Мама обнимала меня. Я клала голову на ее теплое плечо. И какое-то время мы сидели молча, прислушиваясь к рычанию воды, таясь от глазастых молний. Потом гроза немного утихала. Или мы привыкали к ней, и нам казалось, что она утихает. Тогда я просила:

— Мама, расскажи, как ты познакомилась с папой.

И мама, светясь улыбкой, тихо и охотно повторяла рассказ, который я слышала много раз.

Они познакомились в грозу.

Была ранняя июньская гроза — внезапная, среди солнечного, голубого дня. Мама шла через площадь Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. И туча нагнала ее... И когда все началось, то бежать уже было некуда. И мама прижалась к дереву. А какой-то парень, молодой и очень хороший, схватил ее за руку и закричал:

— Под деревом нельзя! Под деревом может убить молния!

И мама побежала за ним. А потом они присели на корточки, прямо посреди площади. Парень накрыл маму газетой. Но газета, конечно, размокла, расползлась. И ручьи несли ее обрывки вниз к Ростокину вместе с палочками от мороженого.

После, когда прошли тучи и опять хорошо засветило солнце, мама и парень очень смеялись, потому что были молодыми и мокрыми...

Я знала, мама любила рассказывать об этом. Она говорила тихо, но голос ее, как музыка, вмещал в себя и радость, и грусть, и еще что-то, что нельзя вот так просто назвать одним словом...

Мама мне всегда казалась мудрой и старой. Мудрой, понятно. Она помогала мне открывать мир, как когда-то ей помогала добрая нянечка в детдоме. Но старой? Почему старой? Она умерла в тридцать семь лет. На полуовальной некрасивой плите из мраморной крошки есть цифры:

1924—1961

А на могиле отца, если могила существует, на каменной плите, если есть плита, должны быть выбиты еще более печальные цифры:

1923—1945

Так неужели эти двое людей, до которых земля оказалась такой жадной, полыхнули зарницами и ушли лишь для того, чтобы в этом мире оставить меня?..

Мама всегда казалась мне старой... Казалась мне старой... Может, я предчувствовала ее короткую жизнь, измеряла годы другими мерами... Другими цифрами...

Нет. Конечно, нет. Просто кладбище всегда навевает мысли о вечности, о смысле жизни... Напоминает, что жизнь и длинна и коротка.

Слева могила с высоким, как свеча, горящим крестом из нержавеющей стали. Золотистая надпись на мраморной доске:

Аксельбрант Модест Карлович

1866—1961

Инженер-путеец

А справа от могилы матери пирамидка со звездочкой:

Богуславский Иван Павлович

1939—1961

У ограды пожилая женщина выщипывает траву. Девочка лет семи — бант, точно крылья бабочки, — носит воду в маленькой лейке.

— Сын? — спрашиваю я.

— Сын, — горестно кивает женщина. Выпрямляется, вздыхает. — Вот...

— Так рано?

— Погиб при исполнении служебных обязанностей, — говорит женщина тихо.

— В милиции работал?

— Нет, не в милиции, — совсем тихо...

Женщина трогает девочку за плечо, трогает нежно, любовно:

— Так дочку и не увидел.

2

— Вика считает, что детишки рождаются и в старых домах.

Буров опускает книгу. Откидывается в кресле. Он купил это кресло по случаю в мебельном на Звездном бульваре. Кто-то, приобретая гарнитур, отказался от кресла, и оно досталось Бурову — большое, с полированными подлокотниками и темно-малиновой обшивкой. Приткнуть его к стене из-за тесноты было невозможно, и оно, как трон, стояло в середине комнаты. Буров читал в нем или посапывал, прикрывая глаза ладонью, что должно было означать: он «обдумывает вещь».

— Ты лучше обдумывал бы ее во сне, — сказала я однажды.

— Между прочим, мне часто снятся сюжеты. С такими поразительными мельчайшими подробностями, словно я уже пережил это когда-то.

— А заметки из многотиражки тебе не снятся?

— Нет, — он, конечно, чувствует иронию в моем голосе, но не подает виду. У него способность обходить неприятности, как у корабля скалы. Но кораблю помогает эхолот. А Бурову? Ум, чутье, толстокожесть?

— Странно, — говорю я, — странно... А мне казалось, они должны приходить к тебе по ночам и выкрикивать: «Коллектив фабрики перевыполнил программу июня — завершающего месяца первого полугодия!», «Смотровая комиссия фабрики разработала план проведения смотра!», «Многие отдыхающие рабочие в обеденный перерыв с удовольствием просматривают газеты и журналы!». Ты когда-нибудь просматривал в тридцатиминутный перерыв газеты и журналы?

— У меня нет перерыва.

— У тебя перерыв целый день.

— Глупости.

— Хорошо, пусть глупости. Но ты же знаешь, что девяносто процентов рабочих фабрики составляют женщины.

— Знаю.

— Какой умница! Какой хороший! И, наверное, знаешь, что хлопот и забот у женщин немножко больше, чем у мужчин.

— Я тут при чем?

— При том, что государство выделяет бумагу на газету, деньги тебе на зарплату не для словесной трескотни. Когда у нас в бригаде прочитали: «Отдыхающие рабочие в обеденный перерыв с удовольствием просматривают газеты и журналы», девчата хохотали. Во-первых, почему рабочие, а не работницы. Мужчин на фабрике намного меньше, чем женщин. Во-вторых, в обеденный перерыв нужно выстоять очередь в столовой, очередь в буфет, если там дают сосиски или мандарины, сбегать в комнату гигиены. И все это за тридцать минут.

— Я не могу увеличить перерыв.

— Если не можешь, то хотя бы не ври...

— Обдумывай слева, которые произносишь.

— Очень ценный совет.

— Я всегда даю ценные советы...

— О! Может, тебе по силам быть министром?

— Кому-то нужно выпускать и многотиражку...

— Но не всю жизнь!

— Однако... — У Бурова от удивления расширились зрачки.

Они и сейчас расширились. Я давно научилась различать его глаза сквозь стекла очков.

— Рожай, — равнодушно, будто это его не касается, говорит он. Молчит с минуту, потом добавляет: — Вика, между прочим, живет в новом доме. А ты? Ты подумай, где мы поставим детскую кроватку?

— Выбросим твое кресло.

Нет! Он не злится, не вскакивает, не кричит. Он вновь берет книгу. Говорит спокойно, весомо, с абсолютной верой в свою правоту:

— Это не решение проблемы. Нужно ждать, пока райисполком сломает дом.

— Может, его не сломают никогда.

— Ты говоришь это только из-за упрямства. Из-за упрямства...

Не по этой ли причине я вышла замуж? Всегда представляла, у меня будет муж молодой и красивый, как принц.

Буров не похож на принца. На принца из сказки. Может, он принц двадцатого века — лысый, очкастый...

3

Ночь. Тишина. Нет нужды смотреть на часы: тихо бывает после двух до половины пятого. Иногда за лесом, на окружной дороге, слышно движение состава, но шум от него еле слышный, журчащий, словно возле ручья. В окно вижу деревья с листвой, нежно-зеленой возле фонарей. Свет проходит сквозь листву, как сквозь воду. Густой тенью загасает у самой земли. Земля пятнистая. И небо тоже.

Плохо, когда на небе не видно звезд. Нет сил смотреть на такое небо. И заснуть нет сил. У Бурова где-то был ноксирон. Он принимает его, когда не хочет, чтобы снились сюжеты. Но Буров ночует сегодня у матери. Она болеет. Сын поехал ее навестить. Естественно. Все очень естественно.

Меня мучает не ревность.

Одиночество?

Это что-то большое и расплывчатое, будто туман.

Не знаю. Не знаю... Мне плохо сегодня одной. Плохо.

Почему?

Мама тоже часто бывала грустная. И часто сидела у окна. Смотрела в ночь.

Может, это у меня наследственное?

Душно. Такая душная длинная ночь. Тепло лезет и лезет из окна, словно из печки. К дождю, наверное... Ведь есть же народные приметы. Мама знала их. Знала от своей нянечки. Та еще от кого-то. Кое-что знаю и я. Неужели на мне цепочка обрывается?

Жизнь идет по цепочке. Вернее, по косичке. Каждый волосок — чья-то судьба.

Трещит сверчок, где-то близко, под крышей. Проснулся. Ему тоже не спится...

А если раздеться и лечь? И считать раз, два, три... До ста, до тысячи... Усну? Нет, не усну...

Все-таки и я, и Люська Закурдаева вели себя как идиотки. Простое дело. А в результате — скандал.

Есть в нашем цехе одна работница со странной фамилией — Tax. Я вообще не знала эту женщину, хотя работала с ней в цехе не первый год. Бригады были разные. И если в цехе полтысячи человек, разве со всеми познакомишься? В лицо помнила, и все.

И вот теперь, когда я стала председателем цехкома, работница по фамилии Tax заболела. Болела она больше недели. И стало ясно, что кто-то из членов профсоюза должен навестить ее дома, справиться о здоровье. А может, даже помочь: сходить в магазин, в аптеку...

Стала я выяснять, с кем Tax дружит, но почему-то все те женщины, к которым я обращалась с вопросом, неопределенно пожимали плечами и даже удивлялись, словно я спрашивала их про разумную жизнь на Марсе или Венере. А должна сказать честно, первое время самым трудным для меня было — это давать кому-то общественные поручения. Стоило мне заикнуться о каком-то деле, как в ответ я сразу слышала про детские сады или ясли, про кухню, стирку, вечернюю учебу, билеты в театр или кино. И я терялась, не знала, что возразить, потому что все это мне как женщине было понятно. Но, с другой стороны, общественная работа тоже требовала, если так можно сказать, жертв. И ничего умнее я не могла придумать, как стараться больше делать самой.

К работнице по фамилии Tax я тоже решила пойти, уговорив Люську Закурдаеву составить мне компанию.

— Знаем мы ее болезни... — без всякого сочувствия сказала Люська и многозначительно усмехнулась.

— Не надо! — возмутилась я. — Не надо быть такой черствой.

— Сердобольной быть еще хуже.

— Странная у тебя логика.

— На черта эта логика мне вообще сдалась! Я просто считаю, что каждая баба должна иметь свою гордость. А без гордости баба не баба, а подстилка.

— Это особый разговор, — ответила я, поднаторев в спорах с Буровым. — К Tax он не имеет никакого отношения.

— Самое прямое, — возразила Люська. — У нее болезнь одна и та же — хахаль побил.

— Какой хахаль? Я слышала, она замужем.

— Замужем — это те, кто расписаны. Вот как ты с Буровым. A Tax просто живет с мужиком, который на девять лет моложе, и все.

— За что же он ее бьет?

— Может, чтобы не старела, — засмеялась Люська.

Без труда мы разыскали большой дом на проспекте Мира. Поднялись в лифте. Дверь открыла соседка Tax. Видимо, пенсионерка.

— Обязательно... Обязательно... Дома Евдокия Ивановна. Проходите... Вы, конечно, с работы будете, потому что родственники, с тех пор как она стала с Семеном жить, от нее отказались. Я вас, дочки, об одном прошу. Поднимите вы на ноги общественность. Спасите женщину. Не жизнь у нее — сплошное истязание... Семен-то нигде не служит. Вернее, день служит подсобным рабочим в магазине, а два пьет на троих. И деньги с нее требует. Если нет денег или на продукты она припрячет, бьет ее. И говорит, подыхай скорее, хоть комната мне достанется. А она, безумная, когда из заключения он пришел, прописала его на своей площади.

Все это соседка выложила нам прямо у порога, быстро, громким шепотом.

Прихожая была большая, просторная, не то что в новых домах. Здесь стояли два шкафа, холодильник.

— Свой же я убрала в комнату, — перехватив мой взгляд, сказала соседка. — Потому что Семен их часто путал.

Люська захохотала, постучала в дверь:

— Евдокия, к тебе можно?

За дверью послышалось позвякивание цепочки, щелкнул замок.

— Запирается, — вздохнула соседка. Зашептала: — От него запирается. Он, если пьяный придет, все равно дверь с мясом вырвет. Силища, как у медведя.

Наконец дверь поплыла в сторону.

— Ой! Девочки! — растерянно воскликнула Tax. — Вы ко мне? Заходите тогда. Заходите... Рассказывайте, как на фабрике. Ой, зачем, зачем?..

Последние слова про апельсины...

— Не расстраивайся, — успокоила Люська. — Апельсины казенные, от месткома. Для этой цели специально трешка выделена.

— Спасибо, спасибо, — тихо говорила Евдокия Ивановна.

— Кто это тебя так разукрасил? — без всяких тонкостей спросила Люська.

— Упала. С табурета упала. Гардину вешала и упала, — глядя в пол, бормотала Tax. Лицо у нее было сине-желтое, с оплывшими красноватыми глазами.

— Что же, прямо так вывеской и приложилась? — не унималась Люська.

— Какой вывеской?

— Лицом.

— Нет. Не только лицом, но и боком.

— Худо твое дело, — сказала Люська. — Загнешься ты раньше времени.

Tax поджала губы, ничего не ответила.

— Лет-то тебе сколько? — спросила Люська.

— Сорок шесть.

— Не сорок шесть, а сорок девять. Я по профсоюзной карточке смотрела. А ему?

— Кому?

— Семену твоему.

— Моложе он, — отвернувшись, произнесла женщина.

— В том-то забота, что моложе, А тебе, если уже одной невмоготу, старичок пенсионного возраста нужен, как наш Доронин. Он и не обидит тебя, и ты для него всегда девочкой будешь...

— На кой ляд мне Доронин? — встрепенулась Tax, потом вспомнила, что держит авоську с апельсинами. Положила на стол. Пальцы у нее были бледные, точно отмороженные. Казалось, они должны хрустеть, но не гнуться.

— Я Доронина к примеру назвала, — ответила Люська. — У Доронина своя старуха есть.

— У всех свои есть, — словно жалуясь, сказала Tax. Оглядела нас тоскливо. — Вы, девочки, красивые. Из-за вас могут и семью бросить, и родных детишек не пожалеть. А я на это полагаться не смею.

— Слушай, Евдокия, нам мозги не заливай! — Уверенности Люськиной позавидуешь. — Ты, конечно, не Анастасия Вертинская, однако и на Бабу Ягу не похожа. Комната у тебя большая, заработок приличный. Неужели для полного счастья необходимо спать с алкашом?

— Не алкаш он. Выпивает...

— Воду из-под крана?

Не хотела бы я спорить с Люськой. Язык у нее — крапива.

Ничего не ответила Tax. He захотела. Или не успела. Потому что в коридоре послышались тяжелые шаги, дверь с легкостью необычайной повернулась на петлях и ударилась о стену со стуком, похожим на щелчок, оставив на обоях вмятину от ручки.

Я ожидала увидеть великана, но в комнату вошел щупловатый мужчина, моложавый. Ростом ниже Евдокии, нас с Люськой пониже. Глаза как глаза. Но очень похожи на дробины. Наверное, из-за зрачков, маленьких и тусклых.

Он замер, увидев нас, возможно, от неожиданности. И руки его прижались к бедрам будто по команде «смирно».

— Здравствуйте, — сказала я как можно приветливее.

Он не ответил мне. Спросил у Tax:

— Что это за шлюхи?

— С фабрики, Сема, — робко пояснила Евдокия Ивановна, уже одной этой робостью признавая правоту его определения.

Сема удовлетворенно кивнул, расслабился. Закрыл дверь.

— Я всегда знал, что у вас не фабрика, а бардак!

Со стыда, а, может, и с перепугу у меня онемели и руки, и ноги, и язык тоже. Я поняла, что из этой комнаты мы вполне можем выйти с такими же сине-желтыми побитыми лицами, как у работницы по фамилии Tax.

Сема приближался медленно, точно охотник, постреливая своими противными дробинками то в меня, то в Люську.

— Ты хоть раз бывал в бардаке, шаромыжник? — спросила Люська, покрасневшая и злая.

— Я везде бывал, — сказал Семен, остановившись. Теперь он смотрел только на Люську. — И всяких видел. — Щелкнул пальцами. Крикнул: — Вошь! Раздавлю!

— Вы хулиган! — вмешалась я. — Мы привлечем вас к ответственности за хулиганство!

Неторопливо, словно шея у него была на плохо поставленных шарнирах. Сема перевел взгляд на меня. Обдал пронзительным алкогольным перегаром. Потом резко повернулся к сожительнице:

— Я спрашиваю, что это за шлюхи?

Покорность и обреченность были прописаны во всем облике Tax так же ясно и четко, как в осени бывает прописан желтый цвет.

— С фабрики с нашей, — совсем тихо говорила Tax. — Это вот — бригадир. Другая — председатель цехкома...

— Председатель! — Сема вернулся к двери. Запер ее на ключ, положил его в карман. Движения у него были какие-то настороженные, как у зверя.

Подошел ко мне:

— Значит, ты председатель? Давай пропагандируй человека, агитируй, учи жить... Чего молчишь? Учи!

Он зажал мою руку.

— Пустите, — я пыталась высвободить руку. Но он держал крепко.

— Учи... Учи меня... — брызгал слюной.

— Такую сволочь, как ты, уже ничему не научишь, — сказала Люська.

Вот тогда он отпустил меня. Сказал Люське жестко, расчетливо:

— Ты хочешь, чтобы я побил тебя? Нет. Я не побью. Я глаз у тебя возьму. Правый... Нет, левый... Поняла, что я говорю?

Теперь я схватила его за руки.

— Гад! — задыхаясь сказала. — Гад... Гад!

Он выдернул руки, словно два рычага. И ухватил меня за грудь... И пальцы его были, как клыки собаки. Секунда, другая, и я бы зашлась в крике.

Но тут... Люська, оказавшаяся за спиной Семы, пригнулась, положив ладони на коленки — так делают иногда мальчишки. Я поняла, чего она хочет. Собралась с силами. И оттолкнула от себя подонка.

Мелькнули в воздухе ноги. Перелетев через Люськину спину, Сема грохнулся головой о дверь, и она застонала, может, от восторга, а может, от удивления...

Сема лежал без движения, как труп. Люська нагнулась над ним. Нашла в кармане ключ. Сказала:

— Бери за ноги, оттащим.

Туфли у Семы были запыленные, поношенные. Я взяла его за щиколотку, но все равно было неприятно.

— Убили! — заголосила Tax. — Убили!

И бросилась к распахнутому окну.

Уж не от ее ли крика Сема ожил? Он открыл глаза, но смотрел тупо, непонимающе.

— Я напишу на вас в милицию за убийство! — кричала Tax. — Забирайте свои апельсины, подавитесь ими!

Она стала вынимать апельсины из авоськи, словно авоська была ее, а не Люськина. Апельсины падали на пол, катились в разные стороны, как бильярдные шары.

— Дай воды, — прохрипел Сема, не поднимаясь.

Tax отступилась от апельсинов. И, кажется, облегченно вздохнула.

Люська уже справилась с замком. Сказала:

— В милицию напишем мы. И запомни, Евдокия, наши действия — необходимая самооборона.

Люська написала заявление. Я не хотела подписывать, но Буров сказал:

— Не забывай о своем общественном долге... Легко быть добрым, когда по морде бьют не тебя, а кого-то другого...

— Он бил меня...

— Допустим, не бил, а щупал. Но, судя по синякам, довольно невежливо.

Третью подпись поставила соседка Tax, которая все время слушала под дверью...

Tax плакалась Люське. Приходила в цехком. Сема тоже пришел к проходной фабрики. И когда мы с Люськой увидели его, то напугались до смерти, потому что думали, он убьет нас. Но Сема был тихий и робкий. Он просил прощения. Каялся, что больше никогда ни к кому не притронется и пальцем. Тыкал нам в лицо справку с места работы, из какого-то СМУ, давая понять этим, что он совсем не тунеядец.

— Ладно, живи, — смиловалась Люська. — Только вот рожу бы тебе набить надо было пораньше, может быть, давно человеком стал.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

По воскресеньям хорошая погода — большая редкость. Может, мне только кажется. Но я убеждена в этом чуть ли не до суеверия и ни свет ни заря смотрю в окно: вот облачко, вот голубая полоса, вот туча, похожая на крокодила. На маленького крокодила. Она не страшная, плывет себе тихо. Пусть плывет...

Буров вчера не поехал «писать вещь». Сладко посапывает на кровати. Мне хорошо. Одолевают хозяйственные страсти. Хочется убрать в комнате, и протереть окна, и приготовить завтрак. Но сделать все так, чтобы не разбудить мужа. Пусть спит, пусть знает, какая у него славная, заботливая жена.

Накидываю халат поверх ночной рубашки. Она длинная и на ладонь выглядывает из-под полы. Не страшно. Соседи еще не проснулись. И можно спокойно пройти коридором, взять совок, швабру, поставить на газ чайник.

Дверь открываю старательно. Вначале приподнимаю за ручку, потом дружески толкаю вперед — сантиметров на двадцать, — затем резко опускаю. И тогда она плывет без звука, плавно, как лодка на спокойной воде.

В коридор выхожу с ощущением свободы: оно во мне и на мне. Хочется петь, смеяться. Но сейчас это невозможно. Смеяться и петь буду тогда, когда мне с Буровым дадут квартиру. Отдельную, отдельную, отдельную!!!

За кухонным окном квадрат голубого неба и облезшая стена такого же двухэтажного барака каркасно-засыпного типа, как и наш. Он тоже пойдет на снос. Там тоже ждут, считают, как говорится, дни...

Сания смотрит на меня с неприязнью. Вдруг и она встала пораньше лишь для того, чтобы повозиться на кухне одной.

— Доброе утро, — приуныв, говорю я.

— Свет надо выключать, — отвечает она и громко ставит на плиту сковородку.

— Где? — спрашиваю я, опешив. И чувствую, что взгляд у меня виноватый, и лицо виноватое, и вся я от головы до пяток виноватая перед этой женщиной лишь только потому, что у нас общая кухня.

— В сортире, — злится соседка. — Плати потом за вас по счетчику.

— Мы этой ночью не выходили, — совсем уж глупо поясняю я.

— Вы никогда не выходите.

Разве это я еще полминуты назад была радостной? Разве это мне хотелось петь и смеяться? Трясусь от злости. И руки у меня белые, и пальцы словно отмерзли.

— Ах так?! — кричу не своим голосом. — Ах так?! Я теперь никогда выключать свет не буду!

Щелкаю выключателем на кухне, в коридоре, в сортире тоже.

Сания перепугалась. Она сварливая, но пугливая особа. Шмыгнула в дверь, как мышь в нору, и нет ее.

Но и радости на душе больше нет, и ощущения свободы.

Дверь в комнату открываю без предосторожностей. Она крякает по-утиному. Буров ворчит:

— Нельзя ли потише?

— Вставать надо, — огрызаюсь я. — Только и спал бы, и спал...

— Старые морские волки уверяют, что от сна еще никто не умирал, — говорит он добродушно.

Но я не в силах ответить так же.

— Ты не волк, тем более не морской. Ссылаться на авторитеты скучно. Пора бы высказать что-нибудь свое.

— У тебя на редкость занудливый характер, — говорит мой муж.

— В следующий раз женись поосторожнее, — отвечаю я.

И пошло...

Впрочем, в какой семье не спорят?

Может, и есть такие семьи, где нет ни штормов, ни ряби — как в безветренный день на прудах в Сокольниках, — где всегда безоблачно и ясно и атмосферное давление равно 760 миллиметрам ртутного столба. Может, и есть такие дисциплинированные супруги, которые никогда не портят друг другу настроение и не считают, что человеческие нервы сродни подошвам на микропорке.

Я никогда не видела таких людей. И представляю их созданиями хрупкими, словно хрустальные сосуды. С голосами межполыми и слащавыми, как у хора мальчиков.

«Доброе утро, дорогая. Как ты спала?»

«Доброе утро, дорогой. Я спала прекрасно. Надеюсь, ты тоже чувствуешь себя бодрым и свежим».

«О, конечно! Я сделал гимнастику, которую ежедневно транслируют по первой программе Всесоюзного радио, и теперь готов быть твоим покорным слугой».

В разговоре они употребляют фразы исключительно вежливые, пропитанные хорошим тоном, как салат сметаной.

«Спасибо, милый. Сейчас я приготовлю кофе».

«Нет, нет, любовь моя, кухня и ты несовместимы. Я приготовлю кофе сам. И мы будем пить его вместе».

«Из одной чашки».

«Непременно из одной».

Любовь да совет — так и горя нет. Коли у мужа с женою лад, так не надобен и клад.

Все верно!

А вот Буров говорит:

— Спор — это насос идей и мнений. Все великие идеи и учения рождались в спорах. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать две-три книги.

— Единственно грамотный человек на земле — это ты. Я же книг не читаю, не отличаю «а» от «б». Не учусь в институте, не сдаю экзаменов по философии и политэкономии.

— Марксизм-ленинизм, равно как и политэкономию, целесообразно изучать по первоисточникам, а не по философскому словарю и Большой Советской Энциклопедии.

Это намек. Незамаскированный. Однако я не тушуюсь:

— Открытие века, — говорю насмешливо и насвистываю какой-то примитивный шлягер.

— Я никогда не претендовал на открытия.

— В этом тебя никто не упрекает.

— Открытий более чем достаточно для одной жизни одного нормального человека.

— Ты противоречишь сам себе.

— Противоречие — широко распространенное качество характера. Оно свойственно и мне и тебе.

— Мне — нет.

— Ты стремишься только вперед. А я время от времени оглядываюсь назад. Все не могут открывать новое, кто-то должен попомнить и о старом. Не случайно говорят, новое — это хорошо забытое старое.

— О старом пусть помнят историки и работники архивов.

Буров удручен, а может, и нет. Но запал, игривость покидают его. Он смотрит на меня озабоченно, как врач на тяжелобольного, говорит:

— Ты далеко пойдешь, Наташа.

— Я знаю... Иначе зачем бы мои мать и отец так рано ушли отсюда, оставив меня одну. Какой бы смысл был в этом?

— Вопрос поставлен. Но только жизнь может дать на него ответ.

И так далее... И так далее...

Наша семейная жизнь походила на бесконечный диспут, который прерывали лишь сон, работа, еда...

Странно, а может, это и совсем естественно, но порой мне нравились вот такие наши отношения. Конечно, не всегда, но случалось, я ждала встреч с Буровым нетерпеливо, вступала в спор азартно, как доминошники в игру. Жаль, что в руках не бывало костяшек, чтобы каждое слово свое подтвердить гулким ударом по столу.

Буров говорил иногда очень умные вещи, иногда заведомые нелепости. Спор есть спор. И даже самый горячий, он никогда не походил на ссору, роняющую Бурова в моих глазах.

Но однажды...

2

В самый канун Нового, 1970 года нас пригласила к себе мать Бурова Юлия Борисовна. Мы виделись с ней всего один раз шесть лет назад. И я понимала, что вела тогда себя не самым лучшим образом. А мать есть мать. И с моей стороны глупо столько лет демонстрировать свой паршивый характер... Когда Буров со всякими дипломатическими предосторожностями передал мне приглашение своей матери, я не зашлась от возмущения, а очень спокойно ответила:

— Хорошо. Я согласна.

Он тут же засуетился. Стал давать советы и высказывать пожелания относительно моего туалета. Но, конечно, было бы лучше, если бы он давал деньги, а не советы. Впрочем, у меня хватило ума не сказать ему об этом. И все шло хорошо. И новогодний праздник обещал быть интересным, поскольку в квартире Юлии Борисовны собирались ее коллеги по киностудии.

Люська Закурдаева свозила меня к своей матери в комиссионку. Там нашлось платье — недорогое и достойное. Платье, будто сшитое к Новому году. И мне впору. Я не знала, давать ли, Люськиной матери трешку за услуги. На всякий случай сунула в руку. Думаю, если откажется, то извинюсь. Но все обошлось без извинений...

Буров рассматривал меня в новом наряде с удовольствием. А за окном голубел снег, и голубая луна поднималась над домами. Днем над домами было солнце. Лужи ловили небо, как в апреле. И ветер по-апрельски пахнул влажной черной землей, хотя сама земля не проглядывала нигде, даже во дворах за южными стенами домов, где снега всегда бывало меньше. К вечеру, когда солнце ушло, оставив за собой красно-малиновый след, небо отяжелело голубизной, и ветер на улице утратил запахи весны, был просто холодным.

— Цвет морской волны тебе к лицу, — как-то совсем по-женски сказал Буров.

Я расхаживала перед ним, точно манекенщица в демонстрационном зале. Он сидел в кресле, будто мэтр, и курил ужасно вонючую сигарету.

— Мне любой цвет к лицу, — я улыбалась, но говорила уверенно, — запомни это.

— Хорошо, запомню. Хотя само по себе утверждение весьма спорно.

Обычная буровская манера говорить. Вначале он будто соглашается, но потом оставляет лазейку для спора. А мне сегодня спорить не хочется. Хочется скорее в квартиру, наполненную музыкой и светом, хочется к новогоднему столу. Пусть посмотрят на меня те, из киностудии. Не очень-то я их боюсь...

Буров наконец встает из своего кресла.

— Надо выехать раньше. В такой вечер мы можем и не достать такси.

— Раньше так раньше...

На мне уже пальто, когда он произносит:

— К тебе просьба и моя лично, и матери. Если вдруг за столом разговор зайдет о профессии, ты, пожалуйста, не афишируй, что работаешь за конвейером простой рабочей...

— А что же мне афишировать? — жалко и растерянно спрашиваю я.

— Ну, — он, толстокожий, пожимает плечами, не замечая моего состояния, — скажи, что работаешь инженером-технологом.

— Хорошо, — тихо отвечаю я и выхожу как ни в чем не бывало, будто на кухню или в туалет.

Тихо открываю входную дверь, тихо спускаюсь по лестнице. А потом... Бегу улицей, или улица бежит мне навстречу, мельтеша голыми деревьями и бледными фонарями. Мучительно не хватает воздуха. Может, вечер выпил его за здоровье уходящего года или прячет для тоста за новый, наступающий... Жадность? Жестокость?

Снег по обочине глубокий: черный, блестящий, как уголь. Дворники сметают его в сугробы с конца ноября и до весенней оттепели. Весной снег, ноздреватый и хрупкий, крошат на куски и бросают на проезжую часть дороги...

Бросают на проезжую часть под колеса. Под колеса! Автомобили растаскивают снег по асфальту. Асфальт темнеет в те дни. А потом высыхает. Асфальт всегда высыхает раньше, чем земля.

— Наташа!

Нет, это не Буров! Это не голос Бурова... Из кабины «Волги» выглядывает знакомое лицо. Очень знакомое...

Нет. Так нельзя чуметь, какую бы гадость тебе ни преподнесли близкие. Гадость — она не всегда от злого сердца, она другой раз просто от глупости.

— Здравствуй, Митя, — говорю я, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Как поживает Вика? Как растет дочка?

— Дочке уже четыре года. А Вика растолстела. Во, — Митя разводит руки.

— Хорошо, — говорю я. — Вика подлаживается под мужа. У нее всегда был хороший, покладистый характер.

— Верно. У нее хороший характер.

— Ты счастливый парень, Митя.

— Похоже, что так... — он распахивает дверку, выходит из машины. Пухленький, точно колобок. На голове роскошная шапка из ондатры. Редкость. Плечи облегает куртка-дубленка. Пижон Митя.

— А как твоя жизнь? Ты бежала так, словно за тобой гналась судьба.

— Это точно, Митя. Это ты угадал.

— Почему одна? Почему глаза неспокойные?

— Ой, Митя, Митя...

Он смотрит на меня сочувственно. Возможно, вот так адвокат Дмитрий Котиков смотрит на подзащитных.

— Что Митя? Что?

— Спасибо тебе... Все уже прошло. Я больше не побегу. И меня не собьет машина. И я не буду на асфальте под колесами, как старый ноздреватый снег.

— Наташка, у меня есть солидное, научно обоснованное предложение.

— Я устала, Митя, от научно обоснованных предложений, от философствования, от... Нет, мне б что-нибудь попроще...

— Тогда садись в машину. И... К нам на дачу. Ты будешь новогодним сюрпризом номер один.

— На дачу? — переспросила я без всякой надобности, потому что поняла слова Мити: мне не грозит одиночество в новогоднюю ночь. — Сюрпризом?

— Сюрприз будет и для тебя.

— Какой? Шепни на ушко.

— Шепну... В офицерских погонах. Летчик.

Ночью ехать в машине совсем не то, что днем, совсем не то. Впереди огоньки стоп-сигналов вытянулись, как птичий клюв. Встречные машины метут дорогу ближним светом, точно старыми, желтыми листьями. Осиновая темнота щурится, разглядывает нас через ветровое стекло, а Митя Котиков разглядывает дорогу, внимательно разглядывает, напряженно. Сворачиваем направо, налево... Так повторяется несколько раз. Митя щелкает переключателем. И фары вгрызаются в ночь белыми длинными зубами.

Сосны сторонятся нас. Виляет зажатая сугробами дорога. И вдруг, словно корабль, выплывает навстречу дача. Выплывает плавно, почти торжественно. И света в ней ничуть не меньше, чем на корабле.

Машина подкатывает к самому крыльцу. Выходим из машины. Митя прижимает к груди свертки, коробки. У крыльца останавливается. Кладет покупки на ступеньку. И, как мальчишка, подбегает к молодой елке, что растет напротив окна. Яростно трясет елку. Снег летит с нее, сверкая, будто салют. Салют в честь нашего прибытия...

Вику застаю на кухне. Вика, конечно, раздобрела. У ног ее вертится маленькая девочка. Даже не так — маленькая Вика.

— Это мой Светик, — говорит Вика.

Я приседаю, целую девочку в головку. Спрашиваю:

— Сколько же тебе годочков?

— Четыли, — бойко отвечает Светик.

— Скажи тете Наташе «шапка», — просит Вика.

Дочка напрягается, потом решительно выдыхает:

— Ш-шапка!

— А теперь «шар», — говорит Вика.

— Сал, — жалобно произносит Светик.

— Вот так, — сокрушенно разводит руками Вика. — Букву «ша» осилили только на слове «шапка». С буквой «эр» совсем плохи дела.

— Ничего, научимся. Правда, Светик?

Светик кивает! Выражение лица у нее взрослое-взрослое. Она вдруг подается ко мне и быстро говорит:

— Я слышала, как ветел поет свою песню. Он челный-челный летит.

— Не ветел, а ветер... — поправляет Вика.

— Ветел, ветел, — соглашается дочь.

— А почему ты не спишь? — спрашиваю я.

— А сегодня елка, — отвечает Светик и просит: — Расскажи мне сказку.

— Нет, — решительно отвечает Вика. — Тете Наташе нужно вначале раздеться.

— Тете Натасе?

— Да, — говорю я.

И мы втроем идем в прихожую.

Там меня ждет сюрприз... В офицерских погонах. Все верно.

— Здравствуй, Наташка, — протягивает руку Юра Глушков.

Какой он стал! Капитан, летчик...

— Здравствуй, Юра. Надолго в наши края?

— В очередной отпуск...

— Отпуск не то слово, — вмешивается в разговор Митя. — Правильнее сказать, само небо на целых тридцать суток отпустило Юрку к нам на землю. Высота, скорость — вот, милые мои девочки, где романтика. Это вам не зал заседаний суда, не конвейер фабрики...

— Папа, — громко говорит Светик, — ну, что ты гудис, как салик.

— Шарик! — смеется Вика. — Настоящий шарик, пузо-то какое...

Потом стол, шампанское и все, что полагается при встрече Нового года.

Где-то в середине ночи я и Юра, который ухаживал за мной весь этот вечер, вышли на крыльцо.

Было тихо. Красиво светилась елка у окна. Это ее Митя тряхнул в честь нашего прибытия.

Луч света касался разлапистых веток, и елка зеленела молодо, как чистая весенняя трава. Но до весны было еще далеко, очень далеко. Стояла первая ночь нового года. И снег лежал белыми сугробами. И воздух искрился морозно, озорно.

— Хорошо как, — произнес Юра, остановившись на крыльце возле самых ступенек.

— Ты похорошел, — почему-то сказала я. Сказала без зависти, без тоски, могла так сказать: «Ты высокий». — Изменился, На улице бы тебя не узнала.

Он засмеялся. Это был не смех пьяного человека, но Юра все-таки немного выпил, и его покинули застенчивость, сдержанность.

— Наташка, признайся, ты чего-нибудь замечала?

— Где? — с шутливым испугом оглянулась я.

— Лучше спросить: когда?

— Спрашиваю: когда?

— В школе.

— За кем?

— За мной.

— Ну что я могла заметить за тобой в школе? — ответила я весело, начиная догадываться, к чему идет разговор.

— Я любил тебя в школе, — со вздохом признался Юра.

— А после школы? — с напряжением улыбнулась я. Все-таки признание в любви всегда волнует, даже если оно запоздалое.

— И после школы... — приглушенно проговорил Юра, словно теряя голос.

— А когда же разлюбил?

— Ты вышла замуж...

— И чувства перегорели...

— Нет, не то, — сказал он и пошел вниз по ступенькам. Снег скрипел. Если бы скрип можно было записывать, как музыку, то следы сошли бы за нотные знаки, а сами ступеньки стали бы строчками. Но кому нужно записывать скрип? Такая мысль может прийти один раз в жизни, когда твой одноклассник ни с того ни с сего вдруг признается в любви, которая, как прошлогодний костер, угасла давным-давно и о которой ты раньше никогда не подозревала.

Спустившись с крыльца, Юра наклонился, слепил снежок и с каким-то отчаянным озорством запустил его в елку, в ту самую, что зеленела под ярким светом, как ранняя трава. Ветки дрогнули, брызнули полевой желтизной крошки снега, исчезли в темноте, словно их не было.

Юра повернулся ко мне спиной. Стоял, широко раздвинув ноги, будто собирался поднять тяжесть.

— Ты вышла замуж, и я понял, надо ставить крест на все мои надежды.

Мне казалось, оттуда, снизу, ему легче говорить со мной. Получалось что-то вроде разговора по телефону.

— Если надежды были, почему ты даже не заикнулся о них?

— Зачем? — с непосредственностью малыша спросил он и повернулся.

Я не сдержала улыбку. Вполне возможно, он не увидел ее. Крыльцо не освещалось; Свет через террасу падал прямо на снег, туда, где стоял Юра, где голубела промерзшим корпусом автомашина «Волга».

— А вдруг бы я ответила взаимностью?

— Никогда... Я знал, ты никогда не полюбишь меня. Это было как убеждение.

В голосе немного горечи. Впрочем, совсем немного, самую малость. Значит, забывается и первая любовь. И безответная.

— Ты страдал?

— Да. Но я понимал, нельзя навязываться. Ты должна сделать собственный выбор.

— Мой муж другого мнения. Он говорит: женщины, как и грибы, принадлежат тому, кто их находит.

— Сам придумал или кого цитирует?

— Возможно, и цитирует. Он очень начитан.

— А мне некогда читать.

— Полеты, полеты... — предположила я.

— И шахматы, — сказал он. — Увлекся шахматами. Представляешь, на последнем курсе в училище.

— Тебе надо жениться...

— Насмешница... Ты же не пойдешь за меня?

— Не пойду, Юра.

— Однолюбка?

— Ой нет. Просто, вот если бы я разошлась с мужем, то во второй брак не вступила ни с кем и никогда.

— Наташа, — он быстро взбежал по ступенькам, взял меня за плечи. Спросил тихо: — Несладко тебе живется?

Я пожала плечами. Я не могла ответить ему однозначно. Сказала, размышляя вслух:

— Душой и сердцем, всем, всем... я рада за Вику. Но я не знаю, смогла бы я жить вот такой жизнью, в достатке, без житейских забот...

— Думаешь, у Вики нет забот?

— Не так выразилась, — нетерпеливо и, может, раздраженно пояснила я. — Ясно, какие-то заботы есть. Но все основное решают родители — Митин папа, Викин папа, Митина мама, Викина мама... Я, знаешь, недавно половник купила. И очень радовалась. Потому что у нас с мужем был старый, эмаль побита, я помню его чуть ли не с первого класса.

— И все-таки ты не ответила на мой вопрос.

— Толстокожий ты, Юра. Все вы, мужчины, толстокожие.

Свет обогнал музыку, вывалившуюся на крыльцо вместе с нашими веселыми друзьями.

— Они, кажется, целуются! — неприлично громко произнес Митя. И добавил: — Браво!

Ладони не щадил никто. Хлопки трещали, как новогодние хлопушки. И эхо летело по участку от дерева к дереву. Юра покраснел. Я догадываюсь, что он покраснел, стоял и не знал, убирать руки с моих плеч или нет. Я приподнялась на носки и поцеловала его...

3

«В СОРЕВНОВАНИИ КУЮТСЯ ПОБЕДЫ ПЯТИЛЕТКИ.

Почин бригадира Людмилы Закурдаевой.

Бригадир третьего потока цеха № 5 Людмила Закурдаева выступила инициатором движения за дополнительный выпуск продукции сверх плана. Руководимая ею бригада за счет внедрения новой техники обязалась давать сверх нормы ежемесячно 3 тысячи пар обуви.

От души поздравляем Людмилу с инициативой и желаем успехов ее бригаде!»

Это заметка из фабричной многотиражки. Писал, конечно, Буров.

Несколько дней спустя московская городская газета опубликовала его статью о нашей бригаде. Буров клялся, что написал большую статью — о всех. Но в редакции ее «подрезали», «вогнали в полосу». Короче, осталось только то, что о Люське. Люська объявлялась душой, сердцем и мозгом бригады. Выходило, что Люська кроме работы за конвейером трудится круглосуточно не покладая рук, читает в день по толстому роману и еще все газеты и журналы, издаваемые на территории страны. Люська — спортсменка, театралка, меломанка. Еще в пятом классе старая учительница по физике обратила внимание, что у Закурдаевой необыкновенно умные глаза...

Через несколько дней приехали ребята с телевидения. В цехе вспыхнули яркие переносные лампы. Люську снимали сразу с нескольких камер.

Без тени волнения, с полной серьезностью, Закурдаева говорила:

— Определить важные рубежи выполнения пятилетнего плана было моей главной мечтой... Выступая с инициативой, я прежде всего думала не о своей бригаде, я думала о коллективе нашей фабрики в целом. Я твердо верила, что коллектив фабрики «Альбатрос», традиционно поддерживающий все передовые начинания, поддержит и этот мой почин.

Даже Георгий Зосимович Широкий, который страшно был рад призрачному шуму, поднявшемуся вокруг цеха, и тот, слушая Люськины откровения, прошептал мне на ухо:

— Нет, скромность ее не погубит.

К сожалению, это было ясно не только ему...

Девчонки из бригады скептически переглядывались, хмурились, демонстративно отворачивались от Закурдаевой, игнорировали ее распоряжения. Хорошего в этом, разумеется, мало. Чтобы понять причины такого отношения, нужно вспомнить, как на самом деле родилась Люськина «инициатива».

Видимо, неумышленно, но мы все-таки злоупотребляем этим словом, чего конечно бы не следовало делать. Слово «почин» означает первый шаг в каком-то деле. А если кто-то поручил тебе что-то выполнить, и поручил не зря, то ты только исполнитель, возможно, добросовестный, старательный, талантливый, но исполнитель и отнюдь не инициатор. Звонить об этом во все колокола нет надобности. Рабочая слава — это то, что рождается годами. И никакая она не родня скороспелой славе футболиста, забившего удачный гол. А у Люськи все получалось как-то по-футбольному.

Впрочем, судите сами...

Однажды утром я вышла из автобуса и пошла по теневой стороне вдоль административного корпуса фабрики к проходной. Мне доставляло удовольствие неторопливо идти по этому старому переулку, который слева огибал церквушку, уходящую в небо пузатыми золочеными куполами, смотреть на стрельчатую ограду, затейливую и такую древнюю, что ее мог видеть еще Пушкин. Мне нравились липы, что росли вдоль тротуара: я была уверена — они росли здесь вечно.

Брусчатка на мостовой была присыпана песком, желтым, еще пахнущим карьером и лесом, который рос над карьером и холодной грунтовой водой. Ее перебирали, эту брусчатку, настилали вновь, опуская в чистый, свежий песок. Рабочие в оранжевых куртках, с лицами, загорелыми до черноты, бросали песок лопатами. И он касался земли с коротким глухим вздохом.

Красно-белый заборчик, невысокий; словно игрушечный, перегораживал левую часть переулка, запрещая проезд. Автобусы жались вправо, наезжали на край тротуара, переваливаясь с боку на бок неуклюже и тяжело.

— Наталья Алексеевна, — услышала я голос Широкого. Он торопливо шел за мной, размахивая черным портфелем, точно школьник.

— Здравствуйте, Георгий Зосимович.

— Доброе утро. Зайдите ко мне до начала работы, буквально на минутный разговор.

Он обогнал меня... Показывал пропуск вахтерам человек на десять впереди. Вахтеры были важные, но равнодушные. Все четыре — женщины. Все четыре — немолодые. Они бегло заглядывали в пропуска. А иногда не заглядывали совсем. Видимо, помнили рабочих в лицо.

Проходная была новая, просторная. Бюро пропусков предварял холл, где стояли кресла и журнальные столики. На стенах пестрели плакаты и броские объявления о приеме на работу. Чистота всегда была козырем фабрики. За ней следили ревностно.

Я посмотрела на часы — двадцать минут восьмого. Кажется, Широкий — единственный начальник цеха, который приходит на фабрику в это время. Официально работа Широкого должна была начаться в девять часов.

Я пришла в раздевалку. Девчат там было уже много. Без платьев. В трусиках и в лифчиках. Халаты надевать не торопились. День обещал быть жарким. Кто-то даже принимал душ. Вода шипела, потрескивала.

— Загар... Смотри, разве это не загар?

— Морской лучше. Он шоколадный. За километр видно.

— Ха, ха... За километр. Ну, отмочила!

— А наш местный, как желтуха.

— Девочки, что такое желтуха?

— Доживешь — узнаешь.

Быстро переоделась. До пуска конвейера оставалось шесть минут. Если, пойду к Широкому, опять опоздаю. Опять девчонки будут коситься, а Люська плеваться от злости. Она вообще оказалась злым бригадиром и горластым. Никто и не предполагал такое. Грешным делом, думали, она своей болтовней развалит бригаду. Однако нет. За словом в карман Люська и сейчас не полезет, но за дело, за работу переживает. По-своему, конечно.

— Эй, эй! Давай чешись! Вывеску разъела, а заготовки уезжают!

В переводе на нормальный язык это означает, что какой-то работнице нужно поторопиться, что в столовой она ведет себя активнее, чем за конвейером, не успевает обрабатывать свою операцию.

— Можно? — спросила я, приоткрыв дверь кабинета.

— Да, Наталья Алексеевна, — ответил Широкий приветливо и громко. — Я жду.

Он сидел за столом, перед ним лежала раскрытая телефонная книжка. Когда я вошла, он перестал набирать номер, положил трубку на рычаг.

— Разговор будет короткий, но очень важный. В обеденный перерыв, Наталья Алексеевна, соберите бригаду. И, как председатель цехкома, поговорите с людьми. Было бы очень хорошо, если бы бригада ваша взяла обязательства повысить производительность труда за счет внедрения новой техники. И цифру назовите конкретную.

— Большая цифра?

— На три тысячи пар в месяц, — сказал Широкий, не моргнув глазом.

— Это очень много, — в отличие от начальника цеха, я сидела за конвейером и знала, что это значит.

— Волков бояться — в лес не ходить. Цифра, Наталья Алексеевна, должна быть весомой. Иначе и огород городить нечего...

Я покачала головой. Помнится, вздохнула, С Широким не соскучишься: ему главное — везде и всюду быть первым. Поинтересовалась:

— А техника-то новая будет? Люди же спросят.

— Будет. Точно будет. Потому и нельзя терять ни минуты. Иначе какой другой цех опередит. На фабрику уже машины завезли, чехословацкие, загибочные, фирмы «Свит». Договорились?

— Надо бы с партбюро посоветоваться, — сказала я.

— Корда в курсе дела. Целиком — за. Но провести это должна ты, профсоюзный руководитель цеха. Решено?

— Попробую, Георгий Зосимович, — без особого энтузиазма ответила я. — Только лучше не в обеденный перерыв, а в конце работы.

— Не разбегутся?

— Нет. Мы минут на пять раньше конвейер остановим.

— Хорошо. Разрешаю.

Однако не прошло и четверти часа, как Широкий явился ко мне за конвейер; Наклонился:

— Собрание проведите в конце обеденного перерыва. А конвейер на десять минут задержим. Договорились?

— Торопитесь, Георгий Зосимович, — не без подковырки сказала я.

Он завертел головой, и лицо его посерело:

— Не тороплюсь, а сердцем чую: могут опередить другие. Инициатор — он только один. Все прочие имеют право лишь подхватить его почин.

— Это тоже почетно.

Широкий посмотрел на меня с удивлением, прикусил губу. Потом повел плечами, словно сбрасывая оцепенение. Сказал многозначительно:

— Дипломат вы, Наталья Алексеевна. Дипломат.

Но, конечно, он меня переоценивал. И не только он — Буров говорил:

— Это верно. Ты живешь на авансы. Твоя форма, достойная самых высоких эпитетов, еще не соответствует содержанию. Но ведь содержание — дело наживное.

— Ты меня обрадовал.

— Я только сказал правду. Будь уверена, я начиню тебя содержанием.

— Как пирог капустой.

— Сравнение примитивное, однако точное. Не случайно же я покатил за тобой в далекий дождливый Туапсе. Отдавая должное твоим женским данным, признаюсь: прежде всего меня прельстила сложность задачи.

— Нашу семейную жизнь я должна рассматривать как эксперимент?

— В какой-то степени.

— Прекрасно, прекрасно. В какой-то степени я, Наталья Алексеевна Миронова, рабочая обувной фабрики «Альбатрос» с незаконченным высшим образованием — подопытный кролик?

— Ты боишься, что у тебя вырастут большие уши? — пульнул остроту Буров.

— Я боюсь, что прежде у тебя вырастут рога.

Буров покраснел. Он был нормальный ревнивый мужчина. И, я полагаю, страдал при мысли, что жена может изменить ему. Прямолинейная дерзость приводила его в замешательство, мозг не срабатывал, как могла не сработать кибернетическая машина, если бы в нее грубо сунули обыкновенную сучковатую палку.

После той новогодней ночи он дважды извинялся передо мной. Первый раз, буквально на следующий день, безуспешно. Я не пожелала его слушать. Две недели жили, точно незнакомые. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Потом он взмолился. И я простила его.

Некоторое время спустя он все-таки спросил, не вытерпел:

— Может, скажешь, где ты провела новогоднюю ночь?

— С чужим мужчиной.

Буров запыхтел.

— Не нравится? — сказала я.

— Мне вспомнился одесский анекдот. Идет по базару мужичишка в заскорузлой стеганке и кричит во все горло: «Котам что-то вырезам! Котам что-то вырезам!» Дают ему кота. Большого, пушистого. Сует он его, бедолагу, головой в кирзовый сапог. Достает острый нож. Поднимает коту хвост. И делает свое черное дело. Потом кот, который уже перестал быть котом, выскакивает из сапога и, оглашая базар душераздирающим криком, исчезает в толпе. А мужчина посмеивается и бодро спрашивает: «Что? Не нравится?»

— Хороший анекдот. Расскажи еще что-нибудь, — говорю я.

— Разве этого мало?

— Не будем взвешивать.

А зря. Конечно, зря. Жизнь подсказывает, что нужно взвешивать. И слова и шаги. Нет, нет... Дело не в рационализме. Просто очень много легко ранимых людей. И кажется, нет ничего проще, чем обидеть человека. Просто — проще... Вот такой замкнутый круг.

Как же быть?

Как? Как?

Похоже на кваканье. Люблю слушать, когда квакают лягушки. У нас в Ростокине, за железной дорогой, есть пруд. На опушке леса. Собственно, не пруд, а большая яма. Давным-давно там копали песок. Потом забили холодные ключи, яма наполнилась водой, по обрывистым краям заросла тиной, зеленовато-белой, как шкура лягушек. И лягушки там хорошо устроились.

Маленькой, я часто говорила маме:

— Пойдем на пруд слушать лягушек.

Приходили. А на пруду — тишина, точно в пустой комнате.

Я хныкала:

— Ой! Не квакают...

Мама успокаивала:

— Погоди. Сейчас знойно. Лягушки прячутся от жары и молчат. Пойдем в лес, посмотрим на лося. А на обратном пути лягушки поговорят с нами.

— Правда, поговорят?

— Правда.

Мы уходили в лес широкой дорогой, белевшей среди густой зелени дубов, берез, орешника. Там было хорошо. И небо казалось таким высоким, гораздо выше, чем в городе. Лось, громадный, словно три коровы, дремал в душноватой тени. И подойти к нему можно было совсем близко, как в зоопарке.

— Он бодается? — тихо спрашивала я, не сводя глаз с большущих ветвистых рогов.

— Не тронь его, и он тебя не тронет.

Лось лениво открывал глаза, смотрел равнодушно, может, не видел нас среди зелени.

Зелень была усталая, несвежая, как ранним утром. И ветер не взбадривал ее, возможно, он где-то тоже прятался от зноя.

На закате жара немного спадала. Но духота по-прежнему висела над лесом, точно туман над болотом. Мы возвращались домой всегда очень медленно. У пруда делали привал — садились на теплую короткую траву и слушали голоса лягушек:

«Ква! Ква!»

...Как? Как?

Как поступить? Как провести собрание с пользой для дела?

Нина Корда сказала:

— Обопрись на комсомольцев. Это же естественно. Их вон сколько в цехе.

— Может, они вообще возьмут инициативу на себя?

— Поговори, поговори, — уклонилась от ответа Корда.

Комсомольцы цеха недавно избрали нового секретаря. Валюшку Осокину — приятную девчонку.

Действительно, надо поговорить с ней.

Выключаю машину. Вижу, Люська Закурдаева косится на меня: опять уедет работа. Делаю Люське знак рукой. Иду к машине Осокиной. Приходит и Люська. Конвейер грохочет, будто трамвай на рельсах. Склоняемся лицом к лицу.

— Девчонки, — говорю я, стеснительно, будто прошу взаймы. — Румяный сказал, чтоб наша бригада взяла обязательства...

— Пошел он куда подальше! — рыкнула Люська.

— Не перебивай. Выслушай! Нужно повысить производительность труда за счет внедрения новой техники.

Люська прямо зашлась от злости, сложила фигу. И кричит:

— Вот! Я ему не табуретка под задницу! Он совсем от духоты очумел. Ходит трясет штанами.

— Высказалась? — спросила я резко.

Люська промолчала в ответ. Только повела плечами, недовольная моим тоном.

— А ты что думаешь, Валюшка?

— Насколько повысить? — осторожно поинтересовалась Осокина.

— На три тысячи пар в месяц.

— Если без трепа, то можно.

«Без трепа» — ее любимое выражение.

— Зачем нам эти три тысячи пар? — сказала Люська. — Вы соображаете, что это такое?

— Мы работаем сдельно, — ответила Осокина спокойно и рассудительно. — Три тысячи пар — это дополнительный заработок.

— Дополнительный заработок... Ослицы вы! — презрительно усмехнулась Люська. — Месяц, от силы два... Потом расценки снизят.

Осокина — девчонка думающая. Она не спорит с Люськой, не сорит усмешками. Она рассуждает:

— Раз в цехе ставят новые машины, тратят на это средства, значит, ожидают какой-то материальной отдачи. Видимо, подсчитали, что машины эти окупятся. А это возможно лишь при повышении производительности и снижении себестоимости.

— Ты мне мозги не вкручивай. Я знаю, что такое обязательство, — возразила Люська.

— Я тебе мозги не вкручиваю. Я объясняю: возьмем мы на себя обязательства или нет, все равно через какое-то время расценки будут снижены. Заработок наш не уменьшится, а может, даже немного увеличится, но, конечно, не до трехсот рублей. А вот если мы сейчас выступим с инициативой, нам новые машины первым поставят. Снижение же расценок произойдет, когда будет переоборудована вся фабрика. Для переоборудования потребуются два-три месяца, не меньше. Вот это время мы будем зарабатывать очень даже хорошо.

— Как директор? — съехидничала Люська.

— Я не знаю, сколько получает директор, но по двести двадцать, по двести сорок рублей зарабатывать будем. Я думаю, что комсомольцы поддержат меня.

— Делайте, что хотите. Ну вас куда подальше! — Люська повернулась, намереваясь уйти. Но Осокина — терпение у девчонки кончилось — вскочила из-за машины. Побледневшая, схватила Закурдаеву за рукав халата, сказала:

— Ты это брось! Сама ты иди куда подальше! И еще дальше!

Люська опешила. Открыла было рот, чтобы огрызнуться, но я опередила:

— Учти. Если хочешь остаться в бригадирах, кончай со своими фокусами. Иначе переизберем сегодня же на собрании.

— Ну и переизбирайте. Мне плевать!

Она ушла, низко опустив голову. Больше я не видела ее до самого собрания.

— Товарищи, на рассмотрение бригады выносится вот такое предложение...

Непросторный у нас красный уголок. Девчата теснятся, как в электричке. Но даже не в тесноте дело. Душно. Окно распахнуто настежь. Только на улице тоже пекло. Солнце там. И ветра нет. Конечно, можно бы спастись от жары в актовом зале клуба. Но клуб за территорией фабрики, через дорогу.

Чувствую, по лицу ползет пот. И говорить трудно: слова вылетают вялые, как листья осенью. Девчонки тоже томятся. Ясное дело, после обеда в сон клонит.

Нина Корда — хороша. Сидит рядом, блокнот с деловым видом листает. Она считает, что оказала мне помощь уже тем, что открыла собрание:

— Товарищи, разрешите наше короткое собрание, посвященное вопросу повышения производительности труда, считать открытым. Слово имеет председатель цехкома товарищ Миронова.

И вот объясняю девчатам суть инициативы. Однако не говорю, что исходит она от Широкого. Прикрываюсь за словами: «Есть мнение», «Мы тут посоветовались».

Реакции никакой. Тишина. Только слышно, во дворе фабрики бульдозер рычит.

— Кто хочет выступить?

Конечно, никто. Может, я непонятно объясняла? Может, народ стесняется? Но по глазам незаметно, что стесняются. Позевывают, и все.

Вдруг Люська руку подняла. И сама в рост встала. Честно признаться, у меня даже сердце екнуло: наломает сейчас дева дров. Хоть не давай ей слова. Но такое делать нельзя. Переглянулась с Валюшкой Осокиной, с Кордой. Сказала:

— Слово имеет бригадир Людмила Закурдаева.

По идее, как бригадир, Люська должна была сидеть рядом с нами, за столом президиума. Но она демонстративно игнорировала нас и теперь не спеша выбиралась из дальнего ряда. С улыбкой, неторопливо прошла к трибуне. Налила в стакан из графина воды. Выпила. Сказала:

— Шашлык был острый!

Словно ветром подуло, сонливость исчезла. Кто-то из работниц даже засмеялся.

— Дорогие девочки, — начала Люська. — На ваше мнение, рассмотрение выносится предложение, которое, в отличие от многих других, придумал не начальник цеха, не партийный и комсомольский секретарь, не цехком. Это предложение придумала сама жизнь. Так сказать, наша действительность. На фабрику поступили новые машины. В нашей жизни теперь много нового. Новые города, новые дома, новые платья...

— Новые туфли! — выкрикнул кто-то.

— И туфли тоже, — согласилась Люська. — Мы повсюду ощущаем заботу о себе. Новые машины — это большая забота о нашем труде. Так давайте не будем отвечать на заботу только благодарностью. Благодарность — это просто слово. Ответим на заботу заботой — заботой о перевыполнении плана. Три тысячи пар — большая цифра, но она и почетная цифра. Она нам по силам! Утрем нос другим бригадам. Опередим! Вот им! — и, оставаясь верной себе, Люська показала фигу.

Аплодисментам, выпавшим на долю Закурдаевой, позавидовал бы народный артист. Потом говорили многие...

Бригада единодушно решила выступить с инициативой.

4

— Что ты от меня хочешь? — выговаривая каждое слово отдельно, будто страдая заиканием, спросил Буров.

— Лично я — ничего. Мне просто стыдно за тебя перед бригадой.

— Я прославил вашу бригаду на всю Москву. — В глазах нет раздражения, а может, есть, но его трудно уловить за толстыми стеклами очков. Во всяком случае, губы не вытянуты в ниточку, как бывает, когда он злится.

— Ты прославил Закурдаеву.

— Не мог же я прославить тебя, свою жену.

Буров стоит, чуть покачиваясь, высоко запрокинув голову. Видно: подбородок выбрит плохо. Нужно подарить ему электрическую бритву, хорошую, с плавающими ножами.

— Инициатором выступила бригада, — напоминаю я, — а не бригадир. Бригадир плевалась и посылала нас куда подальше, когда мы заговорили с ней об инициативе.

Некоторое время Буров двигает щеками, словно что-то жует, потом досадливо говорит:

— Amicus Plato, sed magis amica (est) Veritas. Как сказал Аристотель: «Платон — друг, но истина еще больший друг». Если следовать обычаям древних, инициатором нужно считать Широкого.

Я предвидела такой довод. Среагировала, быстро и точно, как опытный теннисист на удар соперника:

— Широкий подал идею. Подать идею — одно, осуществить на деле — другое. Азбучная истина. Понимаешь меня?

— Понимаю, — с откровенной скукой ответил муж. Зевнул, сладко-сладко. Потянулся так, что хрустнуло в лопатках. Оглядел комнату изучающе, точно был в ней впервые. Снял пиджак и повесил на спинку стула. Озорно, как бы подчеркивая мое право быть хозяйкой дома, схватил с тарелки помидор, сунул его в рот.

— Сначала нужно вымыть руки, — заметила я занудливо. И мне самой стало скучно. И захотелось зевать, словно мы не только пришли с работы, словно и не светило солнце, а был поздний, поздний вечер.

Послушно кивнув, Буров ушел на кухню.

Я спрятала пиджак в шкаф. Попыталась нарезать хлеб. Он был мягкий, и нож не резал его, а приминал, как голова подушку.

Буров вернулся, вытирая полотенцем лицо. Я сказала:

— Называется, в доме есть мужчина. Хоть бы один нож наточил.

Равнодушно, словно разговор о ком-то другом, Буров кивнул вновь. Сказал:

— А ты ломай.

Вопросы быта его не волновали. Позвякивая вилкой, он некоторое время ел молча. Розовое солнце, уходящее на закат, освещало комнату, и голову Бурова, и его лицо.

Я думала, что все-таки он намного старше меня. И лысина у него большая, не по возрасту.

— Понимаешь, — заговорил Буров. — Есть целый ряд допустимых условностей, которые помогают нам жить. К примеру, люди условились, что на пляже можно ходить в плавках и в купальниках. Однако в городе в такую же самую жару ходить в плавках и в купальниках недопустимо.

— Скажи, Андрей, почему ты всегда принимаешь меня за дуру?

Я, конечно, знала, что он не принимает меня за дуру. И по-своему очень любит. Но мне хотелось выразить недовольство: пусть не думает, будто осчастливил меня, будто я пропала бы без его персоны. Я никогда не была злая, но меня раздражало собственное бессилие, неспособность воздействовать на его холостяцкие привычки, приучить к семейной жизни. Потому что семейную жизнь я понимала несколько шире, чем забавы в постели.

Не знаю, должна ли выходить замуж девушка в восемнадцать лет или немного позже, но убеждена, что мужчине надо жениться в возрасте не старше двадцати пяти лет. Тогда его еще не заболотил холостяцкий быт, тогда он еще не оброс мхом, как Буров.

Вот и сейчас он бурчит в ответ:

— Не говори загадками.

— Неужели на моем лице так явно выражен кретинизм, что крайне необходимо объяснять мне за ужином, где можно ходить в купальнике, а где нельзя?

— Прости, — Буров досадливо поморщился. — У меня такая манера излагать свои мысли. Я люблю обращаться к самим простым примерам.

— Тебе нужно преподавать в школе, в младших классах.

— В простых примерах нуждаются не только школьники.

— Ну, хорошо. Что дальше?

— В журналистике тоже есть, скажем, свои обычаи. Трудовой почин принято называть каким-то конкретным именем. До войны был широко известен почин шахтера Стаханова. В наши дни — почин Гагановой.

— Извини, я перебью тебя. Я чувствую, к чему ты клонишь. И не согласна с тобой. Дело в том, что Стаханов лично сам нарубил много угля, побил все нормы выработки. Гаганова лично сама перешла из передовой бригады в отстающую. Лично сама! У нас же совсем другой случай. У нас бригада взяла на себя инициативу. Бригада, а не лично бригадир Закурдаева!

— Это не принципиально.

— Нет, принципиально. И знаешь, в чем беда?

— В чем?

— Ты не понял принципиально нового духа в материале, который сам пришел к тебе в руки. Духа коллективной инициативы. Ты поступил, как очень посредственный журналист, действуя по шаблонам, по штампам.

— Другими словами, я бездарен, — Буров отложил вилку.

— Хорошо, что ты сам пришел к этому правильному выводу, — сказала я жестоко.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Разговоры о том, что дом подлежит сносу, были давними и малополезными, как одежда, вышедшая из моды. Полина Исааковна говорила про снос дома моей маме еще в то время, когда я училась в пятом классе. Сосед Гриша уже несколько лет копил деньги на мебель, а Сания по крайней мере десять раз советовалась со мной, как лучше расставить гарнитур в новой двухкомнатной квартире.

Между тем время шло. Дома ломали. Справа от нашего, слева... А наш стоял, словно памятник архитектуры конца тридцатых годов. И было похоже, что на него вот-вот повесят охранную доску, где будет написано: «Дом типа «барак» охраняется государством» и т. д. и т. п.

В середине лета пришли маляры, штукатуры, кровельщики. Залатали крышу, побелили стены, покрасили двери, рамы, лестницы. Сказали с пониманием:

— Не расстраивайтесь. По всем приметам дом ваш со дня на день поломают. Духота — она к дождю. Внезапный ремонт — к скорому сносу.

И действительно... Не успели обсохнуть краски, как из райжилотдела прислали квиточки с приглашением жильцам дома явиться за получением ордеров на новые квартиры. Причем и письменно и устно работники райжилотдела особо подчеркивали срочность этого акта и полное отсутствие времени на раздумье.

Когда же дотошная Полина Исааковна намекнула на недавний дорогостоящий ремонт, то ей ответили ясно, без всяких подтекстов:

— Во-первых, это не ваше дело. Во-вторых, это не наше дело. Ремонт по своей смете и своему плану производил Метрострой, которому и принадлежит двухэтажный барак каркасно-засыпного типа, подлежащий сносу без промедления.

Квартиры давали в Медведкове, на Полярной улице. Похоже, что все были довольны. За исключением меня.

Поясню, почему.

Буров был прописан на жилплощади матери. И считал фарисейством отказываться от прекрасной квартиры в районе метро «Кропоткинская». Он сказал об этом в первые же дни нашего брака, когда семейная жизнь еще не напоминала мне поединок фехтовальщиков и я полагала естественным соглашаться с мнением многоопытного мужа.

Для райжилотдела я была одинокой женщиной и попадала в категорию подселенок — иными словами, граждане которым заказано мечтать об отдельной, пусть крошечной, но отдельной квартире.

— Жилец нынче хитер! Ох как хитер! — сказал мне один из райжилотделовских начальников, тоскливо глядя в глаза. — Муж сам по себе площадь имеет. Жена сама по себе. Меняться начинают. Глазом не успеешь моргнуть, как они уже трехкомнатную квартиру огребли.

— Вы говорите так, словно трехкомнатая квартира — преступление.

— Непорядок это, дамочка, — обиделся начальник. И повторил как заклинание: — Непорядок. На двух супругов однокомнатная квартира положена. Вот.

— Тесно в одной комнате. А если детишки пойдут? Надо вперед смотреть. На несколько лет вперед.

— У нас органы есть, государственные. Они смотрят... А вам хорошую комнату дают. Тринадцать метров. Соседок лишь двое. Одинокие старушки-пенсионерки...

— Меня эта комната не устраивает.

— Напрасно.

— Я буду жаловаться.

— Только в письменном виде, — равнодушно ответил он. И крикнул: — Следующий!

Словом, ордер я не взяла. Оставалась жить в полупустом доме, где на первых этажах уже были выбиты окна и кошки устроили там свой кошачий театр: упражнялись в пении на разные голоса с полуночи до рассвета.

Буров теперь всегда ночевал дома (не «писал вещь»). А в квартире через площадку ночевала Полина Исааковна. Ей давали однокомнатную квартиру, но здесь она имела отдельную двухкомнатную. Оказывается, есть такое юридическое положение — при сносе не имеют права ухудшать, обязаны улучшать жилищные условия граждан. Полина Исааковна усматривала для себя ухудшение.

— Надо проявить твердость. Железную твердость! — убеждала она и меня и себя, но больше себя. — Не станут же нас переселять силой.

— Я думаю, станут, — злил ее Буров.

— Пусть только попробуют. Пусть поднимут на меня руку, — горячилась Полина Исааковна.

— Ну и что?

— Я Уголовный кодекс знаю.

— Только уголовный? — осведомлялся Буров.

— И гражданский...

— Вы опасная женщина, Полина Исааковна.

— А вы не рыцарь, Андрей Петрович.

Они трудно терпели друг друга...

В доме пахло старыми обоями, выцветшими, сухими, пахло трухлявыми досками, кошками и еще черт знает чем. Слышались подозрительные шорохи и скрипы. Комната вдруг потеряла уют, хотя в ней было чисто и все оставалось стоять на прежних местах. Ох эти сумерки! В душу закрадывалось беспокойство, легкое, но ощутимое, как перед дорогой далекой-далекой...

Я долго не могла уснуть, прислушиваясь, не ходит ли кто по опустевшей комнате соседа Гриши. Потом думала. Вспоминала маму. Она тоже часто говорила о сносе дома, мечтала вслух, волновалась, дадут ли нам двухкомнатную квартиру или только однокомнатную. Кто-то из «знающих» людей объяснил, что если бы ее ребенок был мужского пола, тогда можно рассчитывать на две комнаты, а так вряд ли.

— И почему ты у меня не парень? — вздохнула она однажды.

Действительно, почему? А если бы я родилась парнем, была бы это я или совсем другой человек? Судьба бы точно сложилась иной. Служила бы в армии. Возможно, стала бы офицером... Нет, лучше капитаном дальнего плавания. Водила бы суда по аквамариновым морям, швартовалась в гаванях с экзотическими названиями — Марсель, Порт-Саид, Сингапур... Смуглые, обветренные лица, запах моря и незнакомого табака. А не начать ли мне курить? Тогда Бурову не нужно будет выходить на кухню. И он сможет чадить, полеживая в кровати.

Нет, не стоит приучать его к бесцеремонности. Переедем на новую квартиру, и не позже чем через год у нас будет ребенок. Детям вреден табак. Детям полезен свежий воздух и нормальные, здоровые взаимоотношения между родителями.

2

В кабинет цехкома, предварительно тихо постучав, вошел парень, тонкий, робкий с виду. Голова стрижена наголо. Сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответила Нина Корда, — садитесь.

Парень сел на стул. Начал рассказывать...

Я легко представила все это.

Гнезда палаток, выложенные матами из ивовых прутьев, лагерные дорожки, кладовые в земле, где от жаркого солнца прячут бочки с питьевой водой. Полк ежегодно выезжал в лагерь. И Черкасов любил недолгую жизнь палаточных городков. Когда выдергивали растяжки, палатка морщилась, словно проколотый шар. Солдаты сворачивали ее и укладывали в кузове машины. Машины фыркали сизым дымом. Не высоты кузова лагерь был как на ладони. Пустой, разоренный... А вид сарая из молодой осины, крытого дерном, просто навевал грусть. Сарай еще долго будет сторожить лагерь, пока осенние дожди не размоют крышу. А может, занесенный снегами, он выстоит до весны. И тогда приедут другие солдаты, подремонтируют его и опять поставят в сарай оружие...

Я легко представила все это, когда Черкасов стал рассказывать о последних днях своей службы. Я словно увидела покинутый лагерь и сарай, где на охапке прелого сена убежавший в самоволку сержант нашел пристанище. Дул ветер. Покорежившийся от жары дерн трусил мелким песком. И песок падал на лицо, словно горячие капли. Черкасов лежал на спине с закрытыми глазами. Временами он открывал глаза, смотрел в темноту, и тогда ему казалось, что он просто сходит с ума. Казалось или нет? Во всяком случае, сейчас он уверяет, что все было именно так.

— Вам надо было вернуться в часть, — говорю я сочувственно и не очень уверенно.

— Да, это так просто, — поддержала Нина Корда. — Вернуться, и все.

— Время засасывало меня, ну прямо как болото, — говорит Черкасов. — Я не вернулся в часть утром, а вечером понял, что завтра вернуться будет еще труднее.

— Почему? — спрашиваю я.

Он объясняет:

— Получалась уже не самовольная отлучка, а дезертирство.

Страшное слово. Я вздрагиваю от него. Смотрю на Нину. И она смотрит на меня. Мы не понимаем: как же молодой парень, призванный в армию, получивший звание сержанта, дошел до такой жизни?

Буров учил: давным-давно какой-то мудрец сказал, что если неправильно застегнуть первую пуговицу, то все другие пуговицы будут застегнуты неправильно.

Где и когда споткнулся Черкасов? Где и когда случилась эта самая пуговица? Вот теперь, сегодня, когда я пишу эти строки, я могу сказать: «Ответить на этот вопрос и легко и трудно. Легко, казалось бы, потому, что не так уж длинен жизненный путь, когда тебе двадцать три года. Трудно — поскольку всякий человек сам по себе целый мир».

Есть в Москве на площади Восстания большой современный гастроном. И когда-то, сколько-то лет назад, работала там продавщицей симпатичная девушка Фрося. Черкасов покупал у нее сигареты. Покупал только у нее, приезжал на площадь Восстания из любого конца города. И девушка была рада. И они поженились. И у них родился сын Витя.

А потом Черкасова призвали в армию. Была у него отсрочка, но она кончилась, и молодой муж ушел служить.

Про остальное можно догадаться...

Фрося по-прежнему продавала сигареты. И покупали их в основном мужчины. А через несколько месяцев мать Черкасова, старушка, прислала сыну письмо, в котором писала, что на днях приходила невестка, бросила на стол обручальное кольцо, оставила трехлетнего Витю и ушла, не сказав ни слова.

В отпуск по семейным обстоятельствам сержанта Черкасова не пустили. Может, и правильно сделали, может, нет. Старшина сказал: «Наломаешь ты там дров, а нам расхлебывай!»

Тогда Черкасов ушел в самовольную отлучку, которая по истечении двух суток считается дезертирством. Его судили. Дали полтора года.

И вот теперь он перед нами: еще мальчишка, но глаза немолодые, словно взятые у очень старого человека.

Нина Корда молчит. Смотрит на парня и молчит.

Я сижу как на иголках. Перелистываю бесцельно открытый календарь. Наконец произношу фразу, от которой самой становится противно:

— Чем мы можем вам помочь?

— Очень даже можете, — убежденно отвечает парень.

— Вы работаете на «Альбатросе»?

— Нет, я еще нигде не работаю. Устраиваюсь.

— Понятно, — но, честно говоря, мне пока не очень понятно.

— Вы хотите получить у нас работу?

— Я об этом не думал. Здесь, на «Альбатросе», работает Фрося.

— Фрося? Ваша жена? — спрашивает Корда и нетерпеливо постукивает пальцами по столу, точно так, как это делает Широкий.

— Бывшая, — поправил он.

— Вы говорили, она продавщица.

— Ее уволили. Запретили работать в торговле за легкие знакомства.

— Легкие знакомства? — переспрашивает Корда.

Я начинаю догадываться, о чем идет речь. И краснею.

— За знакомства с мужчинами, — поясняет Черкасов.

Корда спокойно кивает. Я, кажется, кашляю. Смотрю на старое зеленое сукно стола.

— Когда умерла моя мама, — продолжает Черкасов, — Фрося взяла Витю к себе, а теперь я хочу, чтобы ее лишили права материнства.

— Почему? — в голосе Нины нет сочувствия. Понятно: непростое это дело — отобрать у матери ребенка.

— Сыну там плохо.

— Вы точно знаете?

— Иначе бы я не сидел здесь.

— Мне кажется, — Корда повернула голову ко мне, — по вопросам материнства, опекунства нужно обращаться в суд или в загс. Я правильно говорю, Наташа?

— Да, — соглашаюсь я совсем тихо.

— В суд... Но для этого мало моего заявления. Нужно ходатайство общественности. — Черкасов достает сигарету, вертит в руках, не решаясь закурить.

— Курите, — разрешает Корда. Потом говорит: — Прежде чем дать вам точный ответ, мы должны побеседовать с вашей женой. Узнать ее мнение. И проверить факты. Думаю, что все это не очень просто. Вы только из заключения. Нигде не работаете.

— У меня хорошая специальность. Я шофер. Меня приглашают четыре предприятия. Я должен выбрать, где мне будет удобнее.

— Это понятно нам, — подала голос я. — Но отобрать сына у матери... Я не представляю...

— Я тоже, — призналась Корда.

— Женщина, которая пьет вино в автоматах, не имеет права воспитывать ребенка. — Черкасов говорил тихо, лицо его было как маска.

— Разве есть такие автоматы?

— Есть.

— Я думала, пьют только в подъездах, «на троих», — я улыбнулась, может извиняясь за свое «невежество».

— Вы поможете мне, — Черкасов встал. — Она работает в вашем цехе под своей девичьей фамилией. Каменева.

Теперь мы поняли, о ком идет речь...

Когда мы остались одни, Нина Корда выпрямилась, резко отодвинула стул — он проехал по полу с таким скрипом, что я аж вздрогнула, сказала:

— Вот какие бабы бывают на белом свете... Ты с ней говори сама. Она меня в прошлом месяце до белого каления довела. Говорит, хватит меня учить, я покамест беспартийная, я член профсоюза.

Широкий, наоборот, посоветовал:

— Ты, Миронова, с Каменевой с глазу на глаз не разговаривай. Ты Доронина подключи. Он сколько лет предцехкома был. Он всех знает...

— Хорошо, — согласилась я.

У Доронина болело горло. Оно было обмотано толстым серым шарфом. И голова Ивана Сидоровича казалась гладкой и маленькой, словно бильярдный шар.

Фрося Каменева, молодая, но уже рыхловатая, вошла в кабинет с выражением покорной обреченности, неся ее на своем красивом лице торжественно, как хлебосольная хозяйка несет на блюде свежеиспеченный пирог — секрет дома. Она, скорее всего, была натуральной, а не крашеной блондинкой, и ее длинные волосы хорошо смотрелись на бледно-синем халате из японского нейлона, и шея у нее была белая и красивая.

— Здравствуй, Наташенька, — сказала она ласково и устало. И тут же села на стул. Мне не было видно из-за стола, но похоже, что полы ее широкого халата несколько распахнулись, потому что Доронин осоловело уставился на ноги женщины и стал торопливо делать движение правой рукой, которое могло означать лишь: запахнись, поправь одежду.

Каменева действительно одернула халат. Нежно и приветливо сказала Доронину:

— Не расстраивайся, Иван Сидорович. Не нарочно... — Повернулась ко мне: — Ну кто такое чучело соблазнять станет?

Доронин выпучил глаза. И я невольно потянулась за водой к графину. Но Иван Сидорович решительно поднялся, не глядя на нас, вышел из кабинета и, что было сил, хлопнул дверью.

Каменева достала из кармана пачку сигарет. Спросила:

— Не куришь?

— Нет.

— А я закурю.

— Вот пепельница.

— Спасибо.

Она смотрела на меня без интереса, словно мы сидели в этом кабинете десять, двадцать лет и до чертиков надоели друг другу.

Я, предполагавшая, что беседу с Каменевой будет вести умудренный годами и опытом Доронин, просто не знала теперь, с чего начать.

— Красивые у тебя глаза, — сказала Каменева. — Только ты их немного подкрашивай.

— Мне нельзя. Вид получается вульгарный.

— Нужно аккуратно. С боков удлинять чуть-чуть.

— Времени нет.

— Ты еще учишься?

— Учусь.

— Тоже когда-то мечтала.

— Не прошла по конкурсу?

— Силы воли у меня нет. Понимаешь?

— Нет, — призналась я. И уже не думала о том, как начну с ней разговор, пугающий, грустный, мерзкий.

— У одного человека красоты нет. У другого слуха. У третьего ума. А у меня силы воли, — Каменева разочарованно махнула рукой, коротко блеснув маникюром на тонких пальцах.

— Муж твой приходил, — твердо сказала я.

— Слышала.

— Ребенка у тебя забрать хочет.

— Когда? — равнодушно спросила она.

— Не знаю, — я растерялась.

— Пусть скажет, когда и куда привести, — голос тихий — не человек, а живая покорность.

— Хорошо. Я сообщу тебе.

— Все? — спросила Каменева. Поднялась. У дверей я остановила ее:

— Тебе не жалко?

Она посмотрела на меня тоскливо и даже немного отрешенно. Сказала:

— Далеко пойдешь.

— Почему?

— Ты любопытнее, чем другие. Меня по сто раз в день спрашивают: сколько стоит мой японский нейлоновый халатик, а я его не покупала. Мне подарили.

3

Недели две спустя утром в проходной увидела большое объявление о партийном общефабричном собрании с повесткой дня: итоги выполнения полугодового плана.

Днем Широкий прошепелявил:

— Пошкольку Корда в отпушке, от нашего цеха должны выштупать или я, или вы, Наталья Алекшеевна. Протешишт меняет у меня передний мошт, и я не проишношу половины шлов рушшкого яшыка. Придетша выштупить вам.

Эта новость привела меня в состояние паники. Выступать на цеховых собраниях стало моей привычкой. Но там были все свои, знакомые девчата. И говорить там приходилось просто, только по делу, как в обыкновенном разговоре.

Общефабричные же собрания проводились в актовом зале клуба «Альбатроса». Вместительный зал заполняли люди, многих из которых я даже не видела раньше в лицо. Ведь фабрика была огромная! Ораторы выходили на трибуну, говорили через микрофон. Они говорили о многом: о событиях в стране и за рубежом, о долге, ответственности, плане и высоком качестве продукции. Но даже лучших из них, тех, которые говорили гладко, не сбивались и не заикались, слушать было все-таки скучновато. Товарищи, сидящие в зале, без энтузиазма, исключительно из вежливости, а может привычки, хлопали в ладоши.

При мысли о том, что нужно будет подняться на трибуну и выступить с речью, у меня деревенел язык, а в голове становилось пусто, как в автомобильной камере.

Дома я расплакалась. Буров долго терпел, делал вид, что читает Шарля де Костера, наконец спросил: — Может, ты объяснишь, в чем дело?

Я, конечно, объяснила. Он налил мне боржома. И сказал:

— Выпей.

Но я не могла пить боржом, потому что вода пахла йодом.

— Я напишу тебе речь. Прочитаешь, и все.

— Я не хочу читать, — ответила я капризно.

— Сейчас так принято. Почти все читают речи, а не произносят.

— Но они читают свои речи. На фабрике все поймут, что это твоя речь, а не моя.

— Я постараюсь подделаться под твой стиль, — серьезно сказал Буров.

— Глупости, никакого моего стиля не существует.

— У каждого человека есть свой стиль, даже если он не пишет и не рисует. А ты рисуешь...

— Не могу же я произнести речь в картинках?

Он улыбнулся. Вообще он улыбался не очень красиво. Лицо его при этом глупело. Теряло строгие очертания, свойственные ему обычно.

Сказал, покачивая головой:

— Между прочим, это было бы оригинально и очень доходчиво.

— Кто бы меня понял? Могли подумать, что я просто смеюсь над людьми.

— Понять бы, допустим, поняли. Во всяком случае, большинство. Но технически такая штука в условиях «Альбатроса» неосуществима. Напишу тебе нормальную речь. И все будет просто.

— Я не хочу просто. Я не хочу нормальную речь. От нормальных речей люди зевают и хлопают только из вежливости. — Я уже начинала капризничать, ощущая сладостную радость только от одного предчувствия, что Буров будет угождать мне. Ему вообще нравилось, когда я вела себя как не очень умная и не очень взрослая женщина.

— Все понял. Речь будет рассчитана на неподдельный интерес и восторженные аплодисменты.

— Ты знаешь тайну таких речей?

— Тайна проста, как таблица умножения. Долбанешь дирекцию фабрики за недостатки. И счет будет два — ноль в твою пользу...

Я представила длинное и желтое, как желудь, лицо директора объединения «Альбатрос» Бориса Борисовича Луцкого, и мне стало немного страшно.

— Почему два — ноль? — робко спросила я.

— Первый балл за смелость. Второй — за перспективу. После этой речи ни один начальник не станет просить тебя выступать на каком-нибудь собрании или заседании.

Я хитро подмигнула Бурову:

— Если так, согласна. Пиши...

И он написал... Не думаю, что это был шедевр публицистики или откровения современника. Но... Буров занимал пост редактора фабричной газеты, работал много лет, знал проблемы, интересы фабрики в целом. И написанная им речь по своему наполнению, широте освещения была выше интересов конвейера или одного пятого цеха, от имени которого я должна была выступить. Это была речь руководящего товарища, мыслящего объемно, если не директора объединения, то по крайней мере заместителя или главного инженера.

Я поделилась своими сомнениями с Буровым:

— Понимаешь, я буду выглядеть школьником, выдающим стихотворение Пушкина за свое собственное.

Буров, довольный сравнением, соглашаясь, кивал порозовевшей лысиной.

— Почему бы тебе самому не произнести эту речь? — предложила я.

— Мне потом придется искать новую работу. А у тебя должность неснимаемая. Луцкий не снимет тебя и не посадит на конвейер своего приятеля.

Я с сомнением посмотрела на мужа:

— Может, ты преувеличиваешь страхи?

— Если самую малость... А потом, пойми, одно дело — речь в устах редактора газеты, другое — в устах женщины от конвейера. Молодой, растущей профсоюзной активистки, которая через считанные дни получит диплом инженера.

Слова его звучали убедительно и разумно. Он даже встал с кровати и зашлепал в пестрых носках по голому, не покрытому дорожкой полу. И лицо его было таким, как тогда, в Туапсе, где я вдруг полюбила его.

— Ну и как мне быть? — спросила я тихо.

— Я вижу только один выход. Нужно выучить речь наизусть. До собрания целых два дня.

И я выучила.

Учила по ночам в пустой комнате соседа Гриши. И кошки подвывали мне, обалдевшие от моего бормотания.

— ...Недавно в составе народного контроля фабрики пришлось проверять качество выпускаемой обуви. Признаюсь честно, это были грустные минуты моей жизни. Из 1420 пар обуви уже со штампом ОТК каждая пятая пара оказалась негодной и была возвращена на переделку...

За окном луна, и в распахнутые рамы заглядывает ветка тополя. Над вывеской «Столовая» ярко горит лампочка, видно, как мошки крутятся вокруг нее, быстро-быстро...

Я вспомнила юг. Туапсе, Люськиного дядю, Платона Пантелеевича. Над лампой в саду, прикрытой старой эмалированной крышкой, тоже кружились мошки и ночные бабочки. Они кружились и над столом, где лежали свежие огурцы, лук и в бутылке стояло, поблескивая гордо, словно красавица глазами, холодное виноградное вино.

Как там поживает старик?

Люська поживает неплохо. Крутит роман с парнем из телевидения. И косится на меня. Это после того, как по распоряжению парткома на фабрике сменили транспаранты. Из новых было ясно, что инициатива повышения производительности труда за счет внедрения новой техники принадлежит не лично Люське, а всей нашей бригаде.

— Твоими молитвами, — заявила она мне как-то сквозь зубы. И ушла, не пожелав выслушать ответа.

А еще недавно казалась такой простой, такой сердечной. Прасковья Яковлевна сказала о Люське:

— Слава портит человека. Ужасть!

Ну какая там у Люськи слава! Самая малость. Прошла, как тучка, а дождь не выпал.

Может, я не права, придираясь к Люське. Может, она выступила тогда в красном уголке искренне. Подумала над нашим разговором, взвесила доводы Валюшки и решила, что мы правы: инициатива — дело стоящее.

Может, и так.

— ...Выполнение производственного плана находится в прямой зависимости от многих условий. Одним из них, на мой взгляд, очень важным является работа фабричной столовой. Я не могу подтвердить свои слова документально, но глубоко убеждена в том, что если фабком вместе с комиссией народного контроля, а может быть, и совместно с представителями ОБХСС всерьез займется изучением работы столовой, то найдет там много интересного...

Столовая на фабрике действительно не фонтан. За чистотой они, правда, следят. Но порции и качество пищи... Тут уж никакими словами не расскажешь. Надо только попробовать. Помню, брали мы с Закурдаевой однажды гуляш. Бросили нам в тарелки по ложке гречки, синей и вязкой, словно клейстер. По паре кусков мяса в подливе из подгорелой муки. Люська на дыбы: за тарелки — и к заведующей. Заведующая холеная, как боярыня из старых сказок. Два стула под нее надо. Радушно спрашивает:

— В чем дело, девочки?

Люська в ответ безапелляционно:

— Это мясо уже кто-то жевал.

Заведующая взяла тарелки молча, ушла с ними на кухню. Принесла другие: горой и гарнир и мясо. Тогда только мы и узнали, какие они, настоящие порции, за которые чеки выбиваем.

— ...Из года в год мы слышим жалобы на низкое качество кожтоваров, поступающих с кожкомбината. Однако дирекция фабрики не принимает должных мер...

Учить наизусть речь — это не то, что учить стихотворение. В стихотворении есть ритм, рифма, а в хорошем — душа. И смысл не обнажен, как тело натурщицы.

Утром, накануне собрания, я разбудила Бурова в половине пятого. И дважды пересказала речь, требуя от него поправок, подсказок, возражений. Он сидел на кровати в пижаме, как и в тот вечер, когда ему пришла мысль написать за меня речь, свесив ноги, смотрел с откровенной озадаченностью и даже сожалением. Можно было подумать, что я лежала в гробу, а он понуро принимал соболезнования друзей и близких.

— Проснись. Проснись, христа ради. — «Христа ради» — мамино выражение. Она употребляла его всегда, когда начинала терять терпение. — Подскажи мне, где нужно сделать паузу, где повысить голос... Проснись, Андрей. Прошу тебя...

Я говорила, но отчетливо понимала, что слова не доходят до сознания моей дражайшей половины. Ощущение беспомощности стало подступать, как тошнота. Захотелось воды, холодной, водопроводной воды. Пошла на кухню. Круто повернулась и пошла, не щадя двери. И она пропищала, проскрипела неодобрительно.

Струя воды с шипением касалась дна раковины. Подставила ладонь. Брызги лизнули стену, мое лицо. Пила жадно, из ладони — возвращаться в комнату за кружкой невтерпеж. Чувствовала, прихожу в себя. Прихожу...

Когда открыла дверь, поняла, что Буров уже вышел из оцепенения. Сидел, явно поджидая меня.

— Это ерунда, — сказал он.

— Что — ерунда?! — крик получился помимо воли.

— Паузы, форсированье голоса. На трибуне ты будешь волноваться. Наверняка забудешь про все это. Нужно другое. Нужно проникнуться.

— Проникнуться? — повторяю последнее слово, не понимая, к чему он клонит.

— Смыслом речи... Ты хорошо знаешь ее содержание. Осталось главное — вложить душу.

— Какую душу?! — я, кажется, начинаю балдеть.

— Свою, свою, свою... — он поднимается с кровати, ступает по полу босыми ногами, опасливо, точно по битому стеклу.

— Как это сделать? — спрашиваю вкрадчиво.

— По системе Станиславского.

— Идиот! — не выдерживаю, сжимаю кулаки, готовая броситься на Бурова и бить его умную лысоватую голову с силой и злостью. — Я не спала две ночи, а ты позволяешь себе издеваться надо мной.

— Я серьезно, — он открывает холодильник. — Успокойся. Выпей боржома.

— Не могу я пить проклятый боржом. Меня рвет с него. Ты же знаешь...

Он наливает боржом в стакан. Вода потрескивает, пузырится. Стакан теряет прозрачность. На стенках проступают капельки тумана, нежные, как роса.

— Я объясню, — спокойно говорит Буров, отхлебывая боржом. — Это очень просто. Важен ход. Ты поймешь сразу... Вот, к примеру, упоминаешь о плохих материалах, поступающих с кожкомбината. А теперь давай порассуждаем так... Лично ты приходишь в магазин, хочешь купить себе туфли. Рассматриваешь на полках образцы — наши и импортные. Видишь, импортные элегантные, нарядные, красивые. Ты покупаешь их, хотя они дороже наших на пятнадцать — двадцать рублей. Задумываешься, почему наши туфли проигрывают, стоя на одной полке с импортными. Разве у нас люди хуже работают? Разве машины у нас хуже? Разве модельеры не знают, что хорошо, что плохо? Нет, нет, нет! Вся беда в исходном материале..Если толщина кож неравномерна, если окрашены они неустойчивыми красителями, если кожи дают осадку и предрасположены к разрыву, значит, никакой самый высокий специалист не сделает из этих кож хорошей обуви. Вот и получается, что разгильдяйство и профессиональное неумение работников кожкомбината ты оплачиваешь из своего кармана. Иными словами, ты или всякие другие женщины, купившие импортную обувь, переплатившие за нее пятнадцать — двадцать рублей, работают два-три дня бесплатно. И виноват в этом кожкомбинат. Вот что скрывается за теми короткими, деловыми фразами твоей речи. Теперь тебе понятно?

Я кивнула. Я понимала, что он хотел сказать.

Буров продолжал:

— Или столовая... Думаешь, почему я пью боржом? Потому что наша столовая испортила мне желудок...

Сказав это, Буров приложил ладонь к животу, поморщился, словно почувствовал боль. И вид у него сделался такой несчастный, хоть жалей беднягу.

Но я не собиралась его жалеть. Я нетерпеливо вздохнула.

— Ты поспи, — сказал Буров. — Поспи хоть час. Иначе ты уснешь на докладе. Луцкий будет говорить минут пятьдесят. А ты знаешь, что это такое...

Я знала, потому, не споря, легла на кровать. И окунулась в сон, как в воду.

На собрании выступала третьей. Когда назвали мою фамилию и я вышла в проход, то мне показалось, что проход раскачивается палубой. Хотелось держаться за спинки кресел, словно за леера. Лица сливались в нечто среднее — будто на рынке или железнодорожном вокзале.

Кто-то громко прошептал:

— Это жена Бурова.

Кто-то удивился:

— Такая молодая.

Ковровая дорожка расстилалась передо мной радугой. Может, потому я не почувствовала собственного веса. И приближалась к высвеченной трибуне точно во сне...

— Товарищи! — это сказала я. Но слышала собственный голос со стороны, как эхо в ущельях. — Руководство объединения, партийная и профсоюзная организации правильно сделали, вынеся на обсуждение партийного собрания вопрос о выполнении полугодового плана выпуска продукции...

Я смотрела в зал. И постепенно он обретал конкретные, зримые формы. И зелено-красная дорожка больше не была похожа на радугу и не раскачивалась, как палуба. Она делила зал на две равные половины. В зале сидели люди и слушали меня. Слушали, я не сомневалась, потому что тишина стояла не зыбкая, а, скорее, устойчивая. Это вселило уверенность, вселило силы. И я чувствовала, что говорю нормально. Гораздо лучше, чем утром перед Буровым. Я помнила текст, как стихотворение, но не тараторила, а говорила искренне, вдумываясь в каждое слово и переживая так, будто каждая высказанная мысль касалась лично меня и никого больше.

— Если текучесть кадров в целом по цеху сократилась, то текучесть мастерского состава возросла до двадцати пяти процентов. А ведь мастер на производстве — основная фигура. Руководство фабрики, объединения вправе требовать, чтобы мастера работали с полной отдачей, но настало время задуматься и об оплате труда мастеров, ведь именно низкая оплата — основная причина текучести. Надо или увеличить выплату премий, тесно связав ее с качеством продукции, или найти другие формы повышения материальной заинтересованности мастеров. Во всяком случае, нельзя больше мириться с тем, что оплата труда мастера ниже, чем заработок рабочего средней квалификации.

Здесь были первые аплодисменты. Я не поняла, что случилось. Думала, что рушится крыша.

Посмотрела на президиум. За столом не хлопал никто. Директор объединения что-то говорил Луговой прямо на ухо. Луговая покачивала головой, видимо не соглашаясь, нетерпеливо постукивала ладонью по столу. Заведующий АХО Ступкин нервно вертел пальцами карандаш. Потом он потянулся к графину, налил в стакан воды. И жадно выпил.

Иван Сидорович Доронин моргал белесыми ресницами, и лицо у него было цвета помытой морковки, то ли от волнения, то ли от духоты.

Внизу в первом ряду увидела Широкого. Он, конечно, не скрывал недовольства, что в президиум от пятого цеха избрали Доронина, а не его. Сидел насупившись, скрестив руки на животе.

— Это очень хорошо, что из пятнадцати тысяч пар обуви, которая ежедневно продается в магазине Мособувьторга, двадцать пять процентов составляет обувь, выпущенная объединением «Альбатрос». Это очень хорошо, что на каждого москвича приходится теперь по шесть-семь пар обуви в год. Но не надо забывать, что в Москве продается обувь тридцати двух стран мира...

Все.

Волнения больше не было. И скованности тоже. Словно не выдержали они духоты этого зала. Испарились каплями влаги. Зависли где-то под крашенным белой краской потолком... Уверенность, спокойствие взяли меня за плечи. И я рядом слышала их хорошее дыхание. И мне было хорошо. Сердце стучало сладко, как на экзамене. И все очень походило на экзамен. Там я тоже волновалась. Жутко-жутко... Волновалась до того самого момента, когда выходила к столу преподавателя. Но стоило прочитать первый вопрос, как что-то переключалось во мне. Я забывала про всякое волнение. Процесс ответа доставлял мне удовольствие. И это чувствовал преподаватель. И все оборачивалось самым лучшим образом...

С трибуны уходила гордо. Шла по дорожке довольная, как спортсменка, выигравшая кубок. Дорожка все-таки была очень мягкая, видимо на поролоне, оттого и возникало ощущение мягкости, приятное и веселое.

— Сдаюсь, — сказал Буров, когда я села.

— Смеешься.

— Честно, нет. Ты превзошла мои ожидания... Вершина — комбинат. У меня было такое впечатление, что народ сейчас подымется и побежит громить его.

— Далеко бежать.

— В этом и счастье кожкомбината.

Объявив перерыв, директор Луцкий сказал в микрофон:

— Наталья Алексеевна Миронова, вас просят подойти к столу Президиума.

Буров помрачнел.

— Началось? — спросила я.

— Не думаю, — сказал он после небольшой паузы. — За критику так откровенно прижимать не станут. Иди.

В этот момент я, конечно, любила его.

Луговая неторопливо, с каким-то очень довольным выражением лица протянула руку:

— Вы прекрасно выступили, Наталья Алексеевна.

Директор Луцкий тоже пожал мне руку. Лицо у него было тоскливое и напряженное, словно он боролся с изжогой.

— Когда защита диплома? — спросила Луговая.

— Осенью.

— Еще нескоро.

— Как считать.

— Придем на защиту, Борис Борисович? — она весело, но совсем не просто посмотрела на Луцкого.

— Если представится возможность, — уклонился от ответа директор. Он был элегантен и, как всегда, суховат.

— Озабоченный вы человек, Борис Борисович. — Луговую не покидало хорошее настроение.

— Совершенно верно, — поспешно согласился Луцкий.

— Заберу я у вас Миронову. Нам в райкоме такая молодежь нужна.

— Кто же вам ее отдаст? — возразил директор, скорее всего, из вежливости. Ведь разговор шел в моем присутствии.

— Неужели мы кого-нибудь будем спрашивать? — засмеялась Луговая. — Правда, Наташа?

Я кивнула, принимая слова Анны Васильевны за шутку.

Между тем к Луцкому подошел главный инженер, а Луговая взяла меня под руку, и мы пошли за сцену, где было прохладнее и можно было спокойно поговорить.

Дуб из картона стоял возле дивана, опиравшегося на тонкие изогнутые ножки. Рядом темнели две огромные гири с полукруглыми ручками, такими толстыми, что они наверняка не вместились бы в моей ладони.

Луговая предложила присесть на диван. Когда я села, ногой коснулась одной из гирь. Гиря покатилась. Она была бутафорской. Пыль поднялась, небольшая, но хорошо видимая, потому что занавес впереди был немного приподнят и свет проникал из-под него желтой широкой полосой.

— Обязанности председателя цехкома не тяготят? — спросила Луговая, глядя мне в глаза так пристально, словно интересовалась какой-то моей личной тайной.

Я улыбнулась:

— Наоборот. В отпуске ходила как ненормальная. Все думала, почему?

— Почему же?

— Чего-то не хватало. Забот, наверное.

Луговая кивнула понимающе, очень молодо кивнула, как девчонка. Сказала тихо:

— Знакомое состояние.

И мы вздохнули вместе. И засмеялись от такого совпадения. Конечно, не на всю сцену, но и не про себя. Поддавшись настроению (я понимаю только так), Луговая пнула ногой вторую гирю, и она покатилась дальше, чем моя, до самого занавеса. Хороши же мы были, если б кто мог видеть нас в тот момент.

Стало легко. И просто. Будто я сидела рядом не с женщиной, занимающей важный пост в райкоме партии, а с подругой-ровесницей. Так легко и просто я чувствовала себя еще лишь с матерью. Но это было давно. Это уже забывалось, как забывалось детство — навсегда, навеки. Видениями, похожими на сон, память вдруг порой выхватывает что-то из детства: я стою возле школы, жду маму, а мама запаздывает, а я жду, потому что только первую неделю хожу в первый класс и мама строго-настрого запретила мне переходить улицы; моросит дождь, тучи сизые, словно голуби; мне печально, мне одиноко... Что было потом? Что было до этого? Не помню. Как совсем не помню степь. Впрочем, иной раз увижу по телевизору табун лошадей, и радостно защемит в груди. Может, дремлет что-то в памяти. Может, детство все-таки не покидает нас...

— Завтра, в шестнадцать часов приедешь в райком. Мы принимаем рабочую делегацию из Польши. Будь готова к тому, что, возможно, придется выступить.

— Это очень нужно?

— Да. У нас будет круг неширокий. Мы гостей еще потом по предприятиям повезем, А им представим рабочих разных поколений. Молодежь, средний возраст, старший...

— О чем говорить-то?

— О своей жизни, о работе. Кстати, как она, жизнь?

— Мама всегда отвечала: в заботе и хлопотах. Если же говорить словами мужа — выколачиваю квартиру.

— То есть?

— Барак ломают. А меня, значит, в подселенки.

— Молодую женщину в подселенки — это дурь. В подселенки надо таких, как я.

— В райжилотделе и слушать не желают. Говорят, не нравится — пишите жалобу.

— До эвакуации твои родители имели площадь в Москве? — спросила Анна Васильевна строго.

— Мама об этом говорила много раз. Комнату. Что-то около двадцати метров.

— Адрес знаешь?

— Да. На Делегатской улице...

— И когда вы переехали из эвакуации, райисполком не вернул жилплощадь семье погибшего героя, кавалера трех орденов Славы!

— Мама, кажется, обращалась в жилуправление.

— Все ясно.

Достав из сумочки блокнот, Луговая написала свой телефон, вырвала листочек, передала мне. Сказала:

— Сегодня среда. В райжилотдел пойдешь с утра в пятницу. Сразу же позвонишь мне. Расскажешь, как они тебя встретили.

4

— Ты хорошая.

— Правда?

— Правда, — тихо отвечает Буров и поворачивается на подушке. — Я люблю тебя.

— Правда?

— Правда.

— Как приятно все это слышать.

5

Польша — название от славянского племени полян, населявшего в раннем средневековье территорию Познанского воеводства.

Государственный герб страны — белый орел с повернутой вправо головой, с золотыми когтями и клювом на фоне красного щита.

Национальный гимн — Мазурка Домбровского, боевая песня польских легионов, сражавшихся в 1797 году в Италии.

Занимая по площади шестьдесят первое, а по численности населения девятнадцатое место в мире, Польша стоит, однако, десятой-одиннадцатой в ряду мировых промышленных производителей.

Эти и другие интересные сведения услышала из уст седого и очень красивого мужчины, а точнее, из уст переводчицы, когда мы встретились в райкоме с польской делегацией. Представлял товарищей седой мужчина, называя предприятия, на которых они работали.

— Легницкий медеплавильный завод...

— Стекольный завод в Сандомеже...

— Целлюлозно-бумажный комбинат в Свеце на Висле...

— Познаньский металлообрабатывающий завод имени Цегельского...

В конференц-зале стояли столики, за которыми могло сидеть четверо. Фрукты, сигареты, минеральная вода... и микрофон. Аккуратный голубой микрофон за каждым столиком. Выступающий брал его в руки, говорил сидя. Некоторые даже курили, выступая.

Луговая в роли хозяйки смотрелась превосходно. Седой красивый поляк и наша Анна Васильевна — вот это была бы пара. Может, и они понимали это. И были такими непринужденными, такими хорошими.

Я впервые участвовала в подобных встречах, но ощущения скованности у меня не было. За моим столом сидела полячка (двое мужчин были наши москвичи), видимо, моих лет или чуть старше. Она курила. И волосы у нее были, как кольца дыма. И взгляд королевы. Она приехала из Кракова, звали ее Бася. Мы подарили друг другу значки. Обменялись адресами.

Слова Анны Васильевны были для меня все-таки неожиданностью. Я знала, что должна выступать. Но встреча проходила непринужденно, сама по себе. И решила, что обо мне забыли.

— За вторым столиком справа сидит Наташа Миронова. Ей двадцать четыре года. Она работает швеей-мотористкой на обувной фабрике «Альбатрос», возглавляет профсоюзную организацию цеха. Попросим ее рассказать о своей работе, о своей жизни.

Я, конечно, встала. Потом вспомнила, что вставать не надо. Села.

Подумала. Кажется, долго думала... Потом, ну буквально, как утопающий за соломинку, схватилась за фразу, много раз слышанную, много раз читанную:

— Биография моя простая. Вся она связана с нашей родной фабрикой...

Переводчица перевела. Пока она переводила, я немного успокоилась. Во второй заход сказала:

— На фабрику я пришла прямо со школьной скамьи. Похоронила маму и пошла работать...

Дальше все было нормально. Чувствовала, что выступила не хуже других...

Когда расходились, Луговая кивнула мне. И шепнула:

— Молодец.

Польша насчитывает 9300 озер, общая площадь которых составляет 3200 квадратных километров. В лесах хорошо сохранились зубры, рыси, лесные коты, бобры, лоси, волки, бурые медведи.

Самое глубокое польское озеро — Ханьча — 108 метров.

Бася живет в Кракове. Фамилия Баси — Смотринская.

6

Ничто не действует так угнетающе, как поездка в переполненном троллейбусе. Я могу переносить битком набитую электричку, трамвай, автобус, но троллейбус раздражает меня своей медлительностью, неповоротливостью. Я смотрю в окно и вижу, пешеходы идут быстрее. Появляется желание выбраться на тротуар и пройти пешком по проспекту Мира. Но идти надо далеко. А я отпросилась у Широкого только до одиннадцати. План в цехе напряженный...

Георгий Зосимович остался доволен моим выступлением.

— Говорила по делу. Луцкий морщилша... Хорошо морщилша. Правда, она вшегда с гвоздями. На нее, как на штул, не шядешь. А ешли шядешь, Так щекотно штанет... Ты вот, Наталья Алексеевна, про кожкомбинат правильно говорила. Только, думаешь, Луцкий об этом раньше не знал? Знал он вше... Но не в его интерешах шшориться ш директором комбината. Одного круга они люди... швои ребята... Потому и бракуем мы кожу только в допуштимых нормах. По-шемейному... А твоему выштуплению была бы цена копейка, ешли бы на шобрании шекретарь райкома не пришутштвовала. Тетка она каменная... Вот Луцкий и чешется. Он шегодня меня вызвал. И шпросил. Между прочим, без улыбки, а как раз наоборот. «Ты почему, Георгий Зошимович, там не выштупил? Почему неопытного человека заштавил?» А я знаешь, что ему ответил? Нет, не знаешь. Я ему не ответил. Я пропел: «Молодым везде у наш дорога». ...Шпрашиваешь, Наталья Алексеевна, что он? Он ничего, проглотил. Потому как видел, Луговая обняла тебя и увела за кулишы.

Троллейбус доплелся наконец до Ботанического сада. Было утро, но духота, которая не спадала даже ночью, ярилась в полную силу. Листья на деревьях висели привялые, посеревшие от пыли и зноя. Голуби, наклонив головы, заглядывали в решетки возле деревьев. Там на малое время задерживалась вода, после того, как, сверкая белым широким крылом, проползала поливальная машина.

В райжилотделе, конечно, очередь. Стала в хвост. Опять духота. Шелест газет. Впрочем, большинство людей не читает. Обмахиваются, как веером.

Краснолицый, в старой соломенной шляпе мужчина утверждает:

— Веера вредны. Обмахивая, они разряжают воздух. Что чревато инфарктом или инсультом. Потому их запретили.

— Никто не запрещал, — возражает морщинистая женщина в ярком не по возрасту платье. — Веера вышли из моды. Устарели. Как патефоны.

— При чем тут патефоны? Патефон уступил место радиоле.

— А веер — кондишену.

— Вы видели где-нибудь кондишен, кроме как в кинотеатрах? — возмущается мужчина. — Но даже в Америке их не носят в сумках.

Вышла девушка-секретарь. Спросила тоненьким голосом:

— Товарищ Миронова Наталья Алексеевна здесь есть?

— Да! — удивленно отозвалась я.

Спор утих, все посмотрели на меня с любопытством.

— Проходите, — сказала секретарша вяло и протяжно.

В кабинете меня обласкал взглядом тот самый чиновник, который еще неделю назад предлагал жаловаться на него непременно в письменном виде.

— Наталья Алексеевна, спешу порадовать, вас. Мы подыскали вам отличную квартиру. Пятый этаж, правда, без лифта, но дом кирпичный, пол паркетный. Комната 22 метра. Кухня семь. Санузел совмещенный, но просторный. Поезжайте. Смотрового ордера у меня под руками нет. Напишу записочку, вас пропустят...

Луговой я позвонила из автомата. Сказала радостно:

— Дали отдельную квартиру.

— Район не смущает? — спросила она.

— Наш дом весь переселили в Медведково.

— Хорошо. Ты посмотри вначале квартиру. Если не понравится, они подыщут другую. Поезжай посмотри. Не торопись!

— Мне надо на работу.

— Езжай в Медведково. Я позвоню Луцкому. Поняла?

— Поняла, Анна Васильевна.

— Встретимся на новоселье, — весело сказала Луговая и положила трубку.

В Медведково приехала на шестьдесят первом автобусе. Он ходил от метро «ВДНХ» до платформы Северянин, поворачивая влево к улице Амундсена и, поскрипывая бортами, как пижон подметками, плелся плохой дорогой к самому Медведкову, оставляя слева маленькую, закутанную в зелень церквушку с золоченым куполом, в которой, как сказала соседка по автобусу — загорелая старушка с густыми седыми прядями, — венчался князь Дмитрий Пожарский, поскольку Медведково со всеми своими людьми, избами, угодьями и речкой Чермянкой принадлежало именно этому княжескому роду.

Из автобуса вышла у кинотеатра «Полярный». Солнце набрало силу. И асфальт казался длинной, нескончаемой печью. Тепло шло густое, различимое, как если бы кто прямо дышал в лицо. Рабочие на фронтоне, лениво перекрикиваясь, ладили огромные неоновые буквы. Включали свет. Но вспыхивали лишь первые пять букв: «ПОЛЯР» и северное сияние над ними... Мужичишка в черном пиджаке, в темной не по жаре, застегнутой наглухо рубашке семенил перед кинотеатром, поглядывал вверх, и лицо его исходило злобой.

Прошла вперед. Дом опознала сразу. Во дворе перед подъездами разговаривали несколько солдат в грязной спецодежде с метлами и лопатами. Они убирали строительный мусор.

— Вам куда, девушка? — спросил один из них. На погоне светлела лычка.

— Посмотреть квартиру, — я протянула записку.

— Хорошо, — сказал ефрейтор. — Я вам открою.

Он пошел впереди, я за ним едва успевала. Лестницы пахли побелкой, и свежей краской, и еще пластиком. Жгуче-зеленый, он лежал на поручнях лестницы — от первого этажа до пятого.

Ефрейтор недолго возился с замком. Я осторожно и даже робко ступила в прихожую. Ступила и поняла, что возьму эту квартиру, что она будет моей. Комната поразила меня хорошими обоями. Простором. Лишь позднее я обнаружила, что комнаты без мебели кажутся просторнее, чем на самом деле. Но это, конечно, мелочь. Понравилась мне и кухня — белая и голубая, как ранняя весна. Подумалось, жаль, мама не дожила до этой минуты.

— Вы одна? — спросил ефрейтор.

— Нас двое.

— Для двоих тесновато.

— У мужа есть площадь.

— Тогда другое дело. Тогда можно поменять.

Я не ответила. Знала, что не стану менять эту квартиру. Нет, не стану...

С балкона далеко-далеко до самого леса просматривалась Полярная улица. Она была еще голая, без деревьев и без газонов. Серая земля пылила под колесами автомобилей, проносившихся быстро, как на состязаниях. У соседнего дома рабочие сгружали паркет. В магазине продавщица в белом протирала окна. Солнце ложилось на них полосами шириной с ладонь.

На другом балконе, что выступал справа, появилась женщина. На ней был только купальник. Но тело отливало загаром. И купальник смотрелся красиво. И ничего в том предосудительного, что женщина в купальнике стояла над оживленной, залитой солнцем улицей, я не видела.

— Здравствуйте, — сказала я. — Вы уже переехали?

— Да. Я переехала самой первой, — ответила женщина в купальнике. — Ночевала в доме совсем одна.

— Не страшно?

— Нет. Плохо, что газ еще не подключили.

— Да, плохо, — согласилась я. Добавила, глядя вниз: — И пыли много.

— Пыль будет, пока не окончится стройка, — сказала женщина в купальнике. — Но лет через пять все зазеленеет. И дачи не нужно... Воздух свежий. До леса рукой подать...

— Пять лет — это не скоро.

— Так всегда думают в молодости, — грустно улыбнулась женщина в купальнике.

7

Не отступая от кухонного столика, я каждые пять минут, если не чаще, поворачивала голову и смотрела в сторону холодильника, где стоял зеленый, с треснутым стеклом будильник — мой давний друг, которого я в числе немногих вещей привезла со старой квартиры. Мне надоела рухлядь: стол, за негодностью списанный из домоуправления, кровать с облезлым никелем на железных спинках, рассохшиеся стулья. К черту! Взяла только холодильник и новый румынский платяной шкаф с зеркалом во всю дверку. Остальное надо наживать. Трудиться, работать и приобретать вещи по сердцу, по вкусу.

Юлия Борисовна подарила сыну ковер. Персидский ковер ручной работы. Буров сказал, что такому ковру теперь нет и цены. На лиловом поле в сложнейшем орнаменте был выткан свирепый тигр в натуральную величину.

Когда разговор зашел хоть о каком-то новоселье, пусть самом скромном, Буров предложил постелить ковер на пол — благо комната была пуста — и устроить новоселье на восточный манер. Прямо на ковре — без всяких столов и стульев.

— Я убежден, что азиатские традиции не хуже европейских. В трапезе на ковре, безусловно, есть своя прелесть.

Кого приглашать?

С Юлией Борисовной вышло как нельзя лучше. Само собой разумеется, приличие требовало, чтобы она была приглашена первой. Пришлось бы идти на эту жертву, но, к счастью, Юлия Борисовна уехала на съемки в Молдавию.

Пригласила Люську, Нину Корду с мужем, Прасковью Яковлевну Крепильникову. Обещала приехать Луговая, но не твердо, а если удастся.

Она была уже здесь однажды. В тот день, когда я получила ордер. Рассматривала квартиру придирчиво и тщательно, словно в этой квартире предстояло жить ей, а не мне.

Потом мы сидели на широком подоконнике. Разговаривали про жизнь. Анна Васильевна рассказала:

— Родилась в тысяча девятьсот двадцатом году. Давно. Все-таки очень давно... Вот старимся мы все, а того не замечаем...

Властное выражение, обычно свойственное ее лицу, растворилось в улыбке. Я видела перед собой обыкновенную добрую женщину, быть может, лишь с очень усталыми глазами.

— Война застала нас с Николаем в Ростове...

Николай — так звали ее мужа. И еще он был сердечник, потому в армию не призван.

— В городе при немцах остались по заданию райкома партии. Занимались диверсиями. Поздней осенью сорок второго в нашей группе случился провал. Оказались без явок. Или с перепугу, или по неопытности, только решили с мужем укрыться временно у тетки в Кагальнике, Добрались туда с горем пополам. Я беременная была на шестом месяце. Два дня пожили. Сосед, сволочь, полиции выдал. Повезли нас в Ростов. На старенькой отечественной полуторке. Подмораживать уже стало. Дороги восстановились. Шофер в кабине. А двое полицейских с нами в кузове. Ехали-ехали, а под вечер полуторка, родная, взяла и стала. Шофер заковырялся в моторе. Полицаи забеспокоились: ночь на носу. Время партизанское подступает. Справа — поле, слева — поле. Небо сумрачное. И вороны каркают. Подло-подло...

Мы-то с Николаем думали, что ночи дождемся, а там, повезет, партизаны выручат. Вдруг слышим, шофер говорит:

«Вот она! Таперича, зараза, двинется».

А полицейский один к тому времени слез с кузова. Возле шофера стоял. Другой же полицай возрадовался, услышав слова шофера, и налег на кабинку: посмотреть захотел, наверное, где шофер неисправность обнаружил. Тут Николай его и ударил ногой: руки были связаны. Мне не связали. Зачем? Баба, да еще с пузом.

Ударил ногой в мужское место. Тот, наверное, вмиг и память потерял.

«Беги в балку, — шепчет Николай. — Я их отвлекать стану».

Балка — так овраги по-степному называются.

Отвлекать! Много ли наотвлекаешь со связанными: руками? И здесь мне как высветило, как словно кто-то мысль подал. Схватила я карабин, который полицай из рук выпустил. А напарник его как раз шум услышал, к борту поспешил...

«Шо там?»

Я ему в рот выстрелила. Как соску, ствол сунула, даже видела: зубы брызнули белыми осколками.

Мне бы догадаться и шофера прикончить. Автомат-то у него в кабине был. Но тогда я не сообразила. Выстрелила в того, что на полу кузова корчился, чтобы не поднялся гад. И побежали мы к балке. Шибко побежали. Шофер из автомата стрелять начал, мы уже за двести метров были. На этом расстоянии автомат не страшен. Карабин, он дальше бьет.

Балкой, балкой... Стали мы уходить по-быстрому. А Николай задыхается. С сердцем плохо. Пробовала на себе нести. Противится.

«Ребенка, — твердит, — сбереги... Сбереги ребенка».

Умер Николай за полночь. У меня выкидыш случился... Замерзла бы, наверное... Закоченела. Повезло. Хуторские бабы с трудовой повинности возвращались. Подобрали, выходили.

Вот, Наташа, той осенней ночью и закончилась моя личная жизнь...

Первой пришла Нина Корда. Она поцеловала меня в прихожей, дала завернутый в бумагу эстамп. Ее мужа по имени Антоша несколько раз видела у проходной — он часто встречал Нину. Антоша протянул цветы, сказал:

— Здравствуйте.

Нина Корда пояснила:

— Я специально привела Антошу пораньше, чтобы он поработал на кухне. В подобных случаях он совершенно незаменимый человек.

— Что ты, что ты, — застеснялась я. — Я и сама с двумя руками.

— Это ты совершенно зря, — тоном, не терпящим возражения, сказала Нина Корда. — Антоша работает поваром в ресторане «Берлин».

— Да-да, — потирая ладонь о ладонь, согласился Антоша и деловито спросил: — Где фартук?

Фартук у меня был только один. Я сняла его и передала Антону.

— Вот это ковер! — восхитилась Нина. — А почему я не вижу Бурова?

— Буров на рынке.

— Мужчины при деле, — удовлетворенно заметила Нина и предложила: — Постоим на балконе.

На балконе было хорошо. Тянуло ветром со стороны леса. Воздух не пахнул городом, потому что машин в воскресенье почти не было.

Однако поболтать нам не удалось. Услышали звонок в прихожей. Это пришла Люська. Опять объятья, восклицания и т. д. Люська подарила прелестный немецкий ночник.

Потом приехал Буров с рынка.

Вслед за ним — Прасковья Яковлевна Крепильникова. Она привезла в подарок подушку.

— Обещала, стало быть, тебе к свадьбе подарить. Так ведь свадьбу ты зажилила.

— Ничего, Прасковья Яковлевна, не расстраивайся, — сказала Люська. — Вот сегодня и будет сразу свадьба, сразу новоселье.

— Это хорошо, — согласилась Крепильникова.

Подивилась ковру, спросила:

— А сидеть мы на чем будем? Неужели стульев нет? Ужасть!

— На свою подушку и сядешь, — ответила Люська.

— Нет, — запротестовала Прасковья Яковлевна. — Мне хоть какую завалящую табуретку, а надо. Иначе не могу.

Что же делать?

Пришлось ставить для нее табуретку. Мы все Люська, — Корда и я — были в брюках. И на мягком роскошном ковре нам было очень удобно. Прасковья Яковлевна сидела среди нас, как султан на троне. И, поскольку ей трудно было нагибаться за закусками, Антоша любезно подавал ей то одно, то другое блюдо.

Луговая все-таки приехала.

Мы были уже навеселе. И Анне Васильевне пришлось выпить штрафной бокал. Но прежде она сказала тост. Короткий, запоминающийся:

— Я дарю новоселам два подарка. Первый — фужеры. Они нужны всегда, когда в доме радость, когда в доме праздник. А я желаю, чтобы в этом доме всегда было радостно, и празднично. Второй, он совсем скромный, совсем маленький, но с очень большим-большим значением. — Анна Васильевна открыла небольшую коробочку и вынула оттуда пустышку с продетой в кольцо розовой лентой.

Все захлопали, а Буров покрылся багровыми пятнами...

Потом все было обыкновенно. Выпивали, смеялись, разговаривали. Только Прасковья Яковлевна сидела напряженная, потому что Луговая не потребовала себе табуретки. И, обозревая нас всех с высоты своего сиденья, Крепильникова чувствовала себя неловко.

К сожалению, в самом, конце Буров затеял с Луговой дикий спор, о гениальности и одаренности. Собственно, даже в более узком плане — о проблеме гениальности и помешательстве.

Вынул из какой-то папки несколько пожелтевших листочков машинописного текста и заявил, что это статья доктора Вильгельма Ланге (Гамбург) из Клинического архива, изданного в 1929 году под редакцией доктора Сегалина. Из пространных выкриков Бурова я поняла, что большинство великих людей имели ярко выраженные психические отклонения.

Помню, Буров читал:

— Юлий Цезарь — алкогольная эпилепсия.

Бисмарк — мания с бредом величия, тяжелая психопатия с истерическими симптомами. Периодические сильные колебания настроения.

Наполеон — страдал тиком лица. Галлюцинациями. Судороги в плечах, в губах, в икроножных мышцах.

Рихард Вагнер — мания величия. С потребностью проявлять всюду свою личность.

Доводы Луговой значили для него меньше, чем спасибо для сантехника.

Уняла Бурова Корда. Она сказала:

— Андрей, ты кричишь столь дико, что мы можем подумать, ты тоже гений.

Он посмотрел на нас. Потом вдруг засмеялся таким нормальным, здоровым смехом, что сразу стало ясно: опасения насчет гениальности безосновательны...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Они шли по траве, невидимой, но мягкой. И ветер лизал им лица. И трава щедро пахла весной. Ночь чуточку хмурилась редкими низкими тучами, но звезды в небе мерцали обыкновенные, беззаботные. Нормальные звезды, как до войны.

Тук, тук, тук — дятлилась тишина перестуком, не птичьим, а пулеметным, жжу-жжу — пели пчелы, отлитые из свинца.

Иногда тьма вдруг розовела, словно женщина от комплимента. Ракета с дымным, серым хвостом лениво проплывала вдоль зубчатого, похожего на частокол леса. В такие минуты Миронову хотелось ничком рухнуть на землю, прижаться к ней. А может, и не хотелось. Может, он был смелым парнем. И эти ракеты развлекали его, точно фейерверк. Но шагавший впереди него капитан Самшелов по опыту знал, что необстрелянные новички торопятся обнимать землю, словно она дева. И самочувствие Миронова представлялось ему именно таким.

Самшелов слышал за спиной дыхание солдата, ступавшего за ним след в след, как и учил капитан. Так нужно было идти, чтобы не напороться на случайную мину, не свалиться в какую-нибудь воронку.

— Передовая? — спросил Миронов, когда они спрыгнули в окоп и сухая глина, шурша, как мышь, поползла по стенам.

— Глубокий тыл, — может, и неудачно, но все же пошутил капитан Самшелов. Он считал обязательным пошутить в такой момент. Он верил — шутка не родня страху.

Минут десять они петляли вместе с траншеей. Наконец оказались в землянке разведчиков, тесной и прокуренной, будто трубка. Сиротливый свет каганца освещал лишь дно опрокинутой бочки, которая, очевидно, служила хозяевам столом, потому что на ней, бросая короткие тени, возвышались котелок и распечатанная консервная банка.

Крепкий и рослый старшина Шатохин подал команду: «Встать! Смирно!»

Капитан махнул рукой, что должно было означать «Вольно», и представил:

— Наш новый боец — рядовой Миронов.

И тогда из темных, окутанных дымом углов к свету каганца пододвинулось шесть удивленных лиц. И шесть пар не менее удивленных глаз уставились на пришельца. Ростом он был невысок, уж очень хил и даже для трудного военного времени необыкновенно худ.

— Товарищ бежал из плена? — с мягким акцентом и такой же иронией спросил грузин Чхеидзе.

— Разговорчики! — одернул капитан.

Шатохин сверкнул глазами на юмориста, сказал новичку:

— Располагайся.

Лица разведчиков опять растворились в темноте. Потом могучий, широкоплечий солдат Зинченко протяжно сказал:

— Покормить его треба.

Старшина подвинул Миронову банку с консервами, сказал:

— Ешь. — И, видя, с каким аппетитом новичок набросился на еду, милостиво заметил: — Откормим.

— Нет, — продолжая жевать, возразил Миронов. — Я всегда худой. Комплекция у меня такая.

— Комплекция у тебя терпимая, — сказал Зинченко. — Главное — мускулы...

— Мускулы есть, — усмехнулся Миронов.

— Ты хоть знаешь, куда попал? — спросил Чхеидзе.

— Знаю. Капитан рассказывал...

Отделение старшины Шатохина славилось в разведроте не только богатым послужным списком, но и особым личным составом.

Сам спортсмен, перворазрядник по футболу, Шатохин сумел добиться у начальства редкой льготы: права выбора бойцов-спортсменов, прибывающих в часть. Поэтому в отделении Шатохина на сегодняшний день было два гимнаста, штангист, два боксера и городошник. Вот только общий любимец и весельчак многоборец Иван Волобуев погиб восемь дней назад, подорвавшись на немецкой мине. Ему-то и привел замену командир разведроты.

Если война чем-то и похожа на спорт, то лишь тем, что солдата, как и спортсмена, проверяют делом. У разведчиков такой возможности, пожалуй, больше чем у других.

Ночью, в очередном поиске, немцы обнаружили разведгруппу. Нашпиговав темноту трассирующими пулями, заставили ребят прижаться к молодой траве, заставили ползти назад по-пластунски. Старшина Шатохин сам решил прикрыть отход отделения. В помощники взял новичка Миронова.

Перейдя линию фронта, разведчики еще долго слышали трескотню выстрелов за плотиной. Но с приближением рассвета наступила тишина. Она казалась всем зловещей, как похоронный марш, потому что старшина Шатохин и рядовой Миронов не возвращались. Каждый досадовал, что старшина недооценил ситуацию и оставил при себе новичка. Ничего путного из этой затеи не могло получиться.

Только в девятом часу утра позвонили из соседнего полка: на их участке из тыла противника вышел разведчик Миронов и вынес на себе раненого старшину Шатохина.

Небритый, грязный, усталый, Миронов жадно набросился на котелок, в котором ароматно парила гречка.

— Ты того, расскажи поперву, — взмолился Зинченко. — Як все было?

— Просто, — ответил Миронов, но котелок не оставил. — Когда старшину ранило, я взвалил его на плечи и пошел вправо. Чувствовал, немцы обходят нас. Так и вышло. В темноте они стали палить друг в друга. А я выбрался к реке. И случайно нашел каюк.

— Что такое каюк? — спросил кто-то.

— Лодка.

— Ты откуда родом?

— Нэ мэшайте, пусть рассказывает...

— Родом я из Азова... Так вот, каюк был в камышах спрятан. И случайно я на него наткнулся. Втащил старшину в каюк. Перевязал, как мог... Над рекой туман. Оттолкнулся палкой от берега. И вниз по течению. Слышу, голоса немецкие за спиной остаются. Значит, хорошо. Немного погодя уткнулись мы в берег. И лесом...

— А старшина?

— На горбу.

— Парень ты ничего, правильной закваски, — сказал Зинченко. — А спортсмена мы из тебя сделаем. Выбирай, что по душе — штанга, городки, а лучше бокс...

— Вратарь я, — как-то виновато признался Миронов.

— Ты?!

— Ростом ты будто и не очень вышел, — сказал Чхеидзе.

— У меня прыгучесть, как у обезьяны, — Миронов даже подскочил с нар, словно собираясь продемонстрировать свои вратарские способности прямо здесь, в землянке.

— Не верите? — он опустил ложку в котелок, бережно поставил его на опрокинутую бочку, потом нервно схватил свой вещевой мешок, суетливо, словно куда-то торопясь, принялся развязывать. Наконец, с сияющей улыбкой вытащил из мешка хорошо сохранившуюся футбольную покрышку. И прижал к груди, как талисман.

Разведчики пришли в восторг.

— Постукаем?

— А почему и нет?

Так началась и продолжалась до самого дня гибели служба Миронова в разведроте...

Чуть брезжил рассвет. И синева, не распуганная солнцем, висела в воздухе, осторожная и чистая, как птица. Молодая трава просыпалась под туманом, редким, низким, который стлался на лугах справа и слева от дороги, А дорога, приподнятая насыпью, была черной от утренней влаги. И башни замка были черными, особенно первая, полуразрушенная. Над ней летали вороны: каркали громко, страшно. Порой казалось, что это предостерегающе и зло каркает сам замок, кривобокий, сумрачный, выстроенный лет пятьсот назад каким-то немецким рыцарем.

Земля вокруг тоже была немецкая. Где-то впереди лежал город Мейсен. А время было — апрель 1945 года.

Миронов, Чхеидзе и Зинченко уже много часов наблюдали за дорогой, притаившись в старом пустом сарае, куда на зиму бауэры убирали сено. Эта разведгруппа и еще несколько других были брошены в тылы немцев с целью выявить базовый склад боепитания, который, несомненно, был где-то рядом, и навести на него авиацию.

Похоже, что склад затаился в замке. Девять порожних машин въезжало в замок за вторую половину ночи. Восемь покинуло его тяжело груженными. Сейчас выползала девятая.

Чхеидзе сказал:

— Я разворачиваю рацию.

— Погоди, — возразил Миронов. Он был старшим группы. — А вдруг здесь не боеприпасы? Вдруг немцы награбленное вывозят. Или завод подземный, тайный эвакуируют.

— Уверенности нэма, — согласился Зинченко.

Шар-шар-шар... Это в углу. На остатки сена выскочила мышь, блеснула глазами-булавочками. Насторожилась. И опять: шар-шар-шар... И нет мыши. В нору ушла, видимо...

— Стреляем отсюда, — сказал Миронов. — Потом я выйду к машине, проверю, что в кузове. И будем уходить мимо фермы в лес.

— До машины пойду я, Алексей, — заявил Зинченко.

— Все равно, — сказал Миронов, — можешь идти ты.

— Я разворачиваю рацию, — повторил Чхеидзе.

— Нет, — Приказал Миронов. — Рацию развернешь в лесу.

— Они не сунутся, — сказал Чхеидзе. — В замке только охрана.

— Скорее всего, ты прав, — согласился Миронов. — Но рисковать не будем. До леса триста метров. В лесу укроемся...

Миронов подвинул к себе МГ — он ходил в разведку только с этим немецким пулеметом, — предупредил:

— Стреляю один...

Выстрелы получились солидные, басовитые. Осколки ветрового стекла полетели вверх, как брызги из лужи. Машина развернулась и стала поперек дороги. Крытый кузов ее темнел в светлеющем теплыми тонами небе, словно гора.

Рукавом маскхалата Зинченко вытер пот с лица. Сказал глухо, будто проворчал:

— Я пийшов.

— Ползком. Только ползком... — предупредил Миронов.

— Хай они будут прокляты! — выругался Зинченко. Пошагал к машине не пригибаясь.

И Миронов и Чхеидзе видели, как он обошел машину, громадный и ловкий, заглянул в кабину, а потом, наверное, забрался в кузов. Но этого они уже не видели: машина стояла поперек дороги — кабиной к ним, а кузовом в противоположную сторону. Прошло какое-то время. Друзья начали волноваться.

Над замком опять закаркали вороны. Но никакого движения в замке не было. Он по-прежнему казался пустым, вымершим.

Зинченко вышел из-за машины, закурил возле радиатора. И лишь потом направился к сараю.

— Машина полна снарядами, як воз гарбузами, — сказал он. — Побачив все верхние ящики.

— Значит, Чхеидзе прав, склад в замке, — сказал Миронов. — Уходим.

Они быстро вышли из сарая. И побежали через луг наискосок, потому что это было самое опасное, открытое место. И дорога тянулась за их спиной, а справа стояла ферма — добротный пустой дом с остроконечной крышей из красной черепицы.

Разведчики одолели луг и вышли к первым деревьям, где Чхеидзе быстро развернул рацию и передал сообщение в штаб дивизии.

Потом они покурили. Попили водицы из холодного ручья. И пошли лесом — туда, на восток.

Это не был густой, дремучий лес, какие знавали они в Белоруссии. Он, скорее, походил на лесопарк. И деревья здесь не теснились. Стояли на расстоянии, словно отмеренном кем-то. Трава между деревьями не поросла кустарником, а была чистой и зеленой, хотя еще и очень короткой.

Тихий, мелодичный звук губной гармошки, подобно весеннему свету, вдруг заполнил лес. И белые березы с крохотными ярко-зелеными листьями, казалось, начали раскачиваться в такт нехитрому грустноватому вальсу. Музыка возникла столь неожиданно, что разведчики на какое-то время просто опешили. Она звучала в глубине, за деревьями, прозрачная, как воздух, непрошеная гостья в настороженном прифронтовом лесу.

Немец сидел под березой, блаженно вытянув ноги. Пожилой, розовощекий, он близоруко щурил глаза, прижимая к губам большую красно-белую, словно гриб-мухомор, гармошку. Рядом с ним лежали каска и автомат. Но и с другой стороны лежал еще автомат. Жаль, что его никто не заметил.

Лес был спокоен. И немец, один-одинешенький, показался разведчикам посланным самой судьбой. Судя по знакам различия, он был ефрейтор. На боку у него висела пухлая полевая сумка.

Чхеидзе первым вышел из-за деревьев. Конечно, он был смелым парнем. Но потом все говорили, что старшина Миронов не давал такой команды. И, конечно, Чхеидзе поступил опрометчиво.

— Hände hoch, — негромко пояснил немцу Чхеидзе.

Немец уронил гармошку. В лесу стало тихо. И оттого, что мелодия оборвалась внезапно, как и возникла, тишина, нависшая над лесом, была особенно заметной.

И Чхеидзе, и Миронов, и Зинченко вдруг увидели второй автомат. И сразу поняли, что это означает. Немец в лесу не один. Где-то рядом его спутник.

Для того чтобы принять решение, отдать команду, было достаточно десяти секунд. Однако судьба представила лишь четыре.

Граната с длинной желтоватой ручкой плюхнулась в траву, но не покатилась, как мячик, а замерла, неподвижная, точно штанга.

Ее бросили неумело. Из-за кустов, которые островком росли рядом. И она не долетела до солдат, а. упала на расстоянии трех-четырех метров. И ее нельзя уже было отбить ногой куда-нибудь подальше к чертовой матери. И...

Никто не успел сказать и слова. Прыгучесть, реакция и, может, еще нечто большее, что зовется совестью солдата, сработали безотказно. Легкое, худое тело Миронова мелькнуло в воздухе, накрыло гранату.

Это был, бесспорно, вратарский бросок. Смелый, мастерский. Только последний в жизни...

2

Все это рассказал нам генерал-майор Самшелов.

В апреле сорок пятого он был не генералом, а только майором. И командовал разведротой, в которой служил отец.

Генерал жил в новом доме на Комсомольском проспекте. Адрес его Буров раздобыл через коменданта.

Буров уже несколько лет пытался что-то узнать о боевой судьбе моего отца. Но страсть к пространным рассуждениям поглощала всю его энергию. Он был весь в разговорах, как домохозяйка в уборке. На большее у него просто не хватало сил.

Веселая жена генерала принесла кофе — в маленьких фиолетовых чашечках из немецкого фарфора. У нее были очень большие глаза, очень. Она с волнением слушала рассказ мужа. Наверное, все это было для нее ново, интересно...

Генерал рассказывал с удовольствием. Получалось у него, может, несколько бессистемно, но горячо. Чувствовалось, человек он искренний,толковый.

— Дело не только в трех орденах Славы. Хотя сам по себе это выдающийся факт... Старшина Алексей Миронов был личностью. Лич-нос-тью... Можно иметь высокий чин, обладать выдающимися талантами поэта, музыканта, изобретателя и оставаться заурядным, неинтересным человеком... Миронов был всего-навсего старшиной армейской разведки, но его духовных качеств — смелости, благородства, честности — хватило бы и на государственного деятеля. Мы много и хорошо говорим о политической работе в войсках, о прозорливости наших командиров. И меньше вспоминаем о незаурядных людях, которые, как метко заметил Твардовский, были в каждой роте, в каждом взводе. От них исходили тепло, уверенность, свет. Каждый из них представлял, как бы сказать, материализованную душу народа. Это, конечно, очень обще... — генерал Самшелов смущенно развел руками.

Буров сказал:

— Минул большой срок. Пора безошибочных обобщений наступила.

— Согласен с вами, — кивнул генерал, быть может, несколько устало. Посмотрел в мою сторону без улыбки.

— Мемуары не пишете?

— Нет. Я действующий генерал. Вот когда уйду в отставку, тогда попробую...

— Пробовать надо сейчас. И пусть товарищ журналист тебе поможет, — включилась в разговор молодая жена.

— Жанна, стыдно, — зарделся генерал.

— Почему стыдно? Ведь всем кто-то помогает, — рассудительно возразила Жанна.

Генерал засмеялся:

— Женам нельзя доверять даже малую тайну.

— Очень мне нужны твои тайны... — обиженно заметила Жанна. И насупилась. Ей, конечно, было жаль саму себя.

Генерал пропустил реплику, жены мимо ушей, задумался тяжело. Потер пальцами виски:

— Что я могу еще вам рассказать? Конечно, были разведдонесения, представления к наградам, рапорты разного характера, где по крупицам была рассыпана боевая деятельность старшины Миронова. Но где это все? Сохранилось ли оно? В военном или в других архивах? Не знаю. Что-то, конечно, пропало. А что-то наверняка лежит в груде бумаг, как говорится, в пожелтевших папках... На вашем месте я бы написал Зинченко или даже съездил к нему. Он рыбачит на Волге, за Астраханью. Дом у него в селе Житном...

— А Чхеидзе? — спросил Буров.

— Гурам умер после войны от старых ран. Его ранили шестого мая. Тяжело... Он долго лечился. Умер в пятьдесят пятом. У себя в Самтредиа... Вы напишите Зинченко и поезжайте к нему.

— Обязательно напишем, — сказал Буров.

— Он и Миронов были друзьями. Я знаю, Зинченко пытался найти его семью. Мы все пытались. Знали, что есть маленькая дочь Наташа... Но вы с мамой основательно затерялись на дорогах войны.

— Конечно, это хорошая мысль, поехать к Зинченко, — словно рассуждая вслух, проговорил Буров. — Нам надо поехать, Наташа.

Однако выбраться в Житное удалось не скоро, лишь весной следующего года...

3

Глухой гром — к тихому дождю. Он слышен на юго-западе, где приморившиеся тучи распластались над горизонтом, чуть подсвеченным солнцем, тонущим в мареве, сизом, густеющем от минуты к минуте. Возле красно пятнеющих кустов бузины, возле черемухи, облепленной черными ягодами, над кустами шиповника и над всем лесом воздух неподвижен, будто и нет его вовсе, будто заменили его запахи, заменили бесповоротно, как автомобиль заменил телегу.

— Ма-ма, — хнычет девочка. — Ма-ма, — и трет грязными кулачками заплаканные глаза.

Небо бледнеет. Солнце тонет в белой непроглядной массе. Тени покидают лес. Он становится скучным, старым. Тоскливым...

— Ма-ма! — зовет девочка, всхлипывая.

Я останавливаюсь, наклоняюсь:

— Ты чья?

— Ма-ма... — девочка глядит и сердито и жалостливо, но только не испуганно.

Я оглядываюсь: лес редкий, больше березовый. И людей в нем нет — только я и девочка.

— Как зовут тебя? — поглаживая по растрепанным желтым волосикам, спрашиваю я.

— Ила.

— Ира?

.Девочка кивает и уже больше не всхлипывает.

— Сколько же тебе годков, Ира?

— Четыле, — девочка показывает растопыренные пальчики: большой прижат к ладони.

Она в красном платьице, в красных сандалиях стоит на полянке, как грибочек. Такая хорошая. И мне... Мне до слез захотелось, чтобы это была моя дочка. Моя родная, моя милая. И злость на Бурова шевельнулась в моем сердце тяжело, точно камень.

— Ты с кем пришла? — спросила я тихо.

— Одна.

— Совсем одна? Без бабушки, без мамы?

— Совсем одна, — сокрушенно подтвердила девочка.

А если взять ее с собой, и привести домой, и сказать Бурову, так радеющему о своем покое:

«Это наша дочка. Это наша радость».

Он растеряется. Точно растеряется. И будет смотреть, на меня, как дурачок.

— Где ты живешь, Ира?

— Там, — она показала ручкой на окружную дорогу, на высокие дома, белеющие за лесом.

— Пойдем.

— А куда? — спросила девочка.

— К маме. Ты знаешь, как зовут твою маму?

Девочка кивнула:

— Мама Соня.

— А бабушка у тебя есть?

— Есть. Баба Шуля.

— Почему же ты ушла в лес одна?

— Не знаю.

Дождь падал беззвучно, тихий, редкий. Пыль сворачивалась на тропинке в мелкие темные шарики.

У окружного шоссе, прежде чем перейти несколько метров бетона, я взяла девочку на руки. Она прижалась к моей щеке и спросила:

— Ты меня любишь?

— Люблю, милая.

— И я тебя тоже люблю. Клепко, клепко...

Со свистом, вначале нарастающим, потом сходящим на нет, по бетонке катили машины. Дождь по-прежнему падал беззвучно, однако не так редко, как минуту назад. Шоссе блестело. Я переходила его быстро, смотрела под ноги, боясь поскользнуться. Увидела себя на мокром асфальте, как в зеркале: я впервые несла на руках ребенка. Какое это все-таки счастье!

В лесочке, густом, хвойном, что рос сразу за окружной дорогой, было сухо и воздух сильно пах молодыми елками. Девочка прижималась ко мне. Казалось, что она засыпает.

— Господи! Ой, господи! Дитятко родное, — по тропинке от белых многоэтажных домов, причитая, спешила старуха. Я поняла, что это «баба Шуля».

Девочка ожила, услышав знакомый голос. Я поставила ее на ножки. Она побежала быстро, смеясь и косолапя.

Через несколько шагов я обернулась: девочка смотрела мне вслед и махала ручкой.

Еще на лестничной площадке поняла: Буров в квартире не один. За дверью слышались голоса, мужские, громкие. Похоже, там спорили.

Диво.

К Бурову никогда не приходили друзья. Было что-то неправдоподобное в том, что человек, родившийся в Москве, выросший здесь, окончивший университет, не имеет ни одного друга-приятеля, который бы захотел с ним встретиться, поболтать, покурить, пусть даже выпить. Буров объяснял так: первые годы после окончания факультета встречались, перезванивались, потом ребята стали жениться, девчата выходить замуж. Семья же — маленький личный мир. Допуск в него ограничен. Интересы — локальные. Студенческая дружба зарастала, как нехоженые тропинки... Все понятно. На факультете были только оценки в зачетных книжках. После факультета — служебное положение, публикации, командировки. У всех все складывалось по-разному. И кто-то кому-то завидовал, тайно и явно. И это тоже было понятно. Потому что была жизнь, были живые люди. Кто-то работал в ТАССе, слал корреспонденции из Нью-Йорка, Парижа, Токио... Кто-то ездил от «Правды» во Вьетнам, на Кубу, в Мексику... Кто-то мотался по стране — Сахалин, Душанбе, Печенга. А кто-то работал на обувной фабрике «Альбатрос» в многотиражке, которая выходит один раз в неделю... Впрочем, Буров считал, что некоторым повезло еще меньше, чем ему, послали литработниками в районные газеты — в глухомань, на Север.

Я не стала нажимать кнопку звонка. Открыла дверь своим ключом. Прошла прихожую и заглянула в комнату.

В кресле напротив Бурова сидел высокий мужчина с очень спокойным бледным лицом. И эта бледность была особенно заметной, возможно, благодаря темным, немного вьющимся волосам и такому же темному строгому костюму.

Увидев меня, он молча встал и поклонился. Буров, который сидел спиной ко мне, с напряжением повернул шею, не вставая, сказал:

— Это и есть моя любимая жена Наташа.

Мужчина обошел журнальный столик, остановился в двух шагах от меня.

Буров сказал:

— Знакомьтесь. Это мой сокурсник. Тот самый Бронислав Александров.

Бронислав взял мою руку, поднес к губам. Немного улыбнулся:

— Я представлял вас именно такой.

— Спасибо, — смутилась я. — Честно говоря, я представляла вас совсем другим.

— Андрей наговорил обо мне всяких ужасов? — спросил Бронислав.

— Нет. Я думала, на Севере, ну...

— Живут суровые, просоленные морским ветром мужчины, способные сразиться с белым медведем. Я угадал?

— В общем, да.

Бронислав вздохнул и сказал как-то виновато:

— Дело в том, Наташа, что я уже около года обитаю в Москве. И суровые приметы Севера в условиях цивилизации оказались не более стойкими, чем черноморский загар.

Тот самый Бронислав Александров.

Я вспомнила наш разговор с Буровым, когда мы однажды сидели после ужина, и был вечер, и в открытые на балкон двери доносились звуки улицы.

Буров тогда сказал:

— Со мной на курсе учился парень, который всегда вытаскивал билет номер один.

— Всегда? — не поверила я.

— В пяти случаях из шести.

— И где он сейчас?

Буров усмехнулся. Из-за темноты не поняла: злорадно или иронически.

— Ему везло только на билеты.

— Он тоже в многотиражке?

— Хуже, — Буров чиркнул спичкой, прикуривая. Пустил клуб дыма, который, как шар, поплыл вверх. И свет уличных фонарей, ластящихся к потолку, красиво высветил его. — Послали куда-то литрабом на Север в районную газетенку.

— Ты считаешь, это хуже, чем раз в неделю выпускать многотиражку на «Альбатросе»?

— Хочешь посоветовать и мне поехать на Север? — В голосе и насмешливость, но и мельтешение. Не совмещаются они, как чай и пиво в одном стакане.

— Я хочу сказать, что там, на Севере, в районной газетенке, горы материала.

— Материал есть и на «Альбатросе».

— «Альбатрос» — это Москва. А на московский материал всегда найдутся люди способнее тебя и более удачливые. Парень же, который всегда вытаскивал билет номер один, вытащит его вновь. В лице какого-нибудь необыкновенного рыбака, лесоруба, шахтера... Не знаю... И не забывай, опять-таки экзотика. Мне неприятно смотреть на эти стандартные, однообразные, как галоши, дома... А цветное фото северного сияния привело бы меня в восторг.

— Это особенность твоего личного восприятия.

— Нет, не личного... Странно. Но порой ты не понимаешь самых простых вещей.

— Значит, вы расстались с Севером? — спросила я, глядя Брониславу прямо в глаза. — И вам не жаль?

— Север был для меня только школьной скамьей. А со школьной скамьей рано или поздно всегда приходится расставаться. Давайте, я вам помогу.

И он помог мне снять плащ. И отнес его на вешалку. Буров ни разу не обременил себя такой заботой.

— Бронислав теперь большой начальник, — сказал Буров, глядя в сторону балкона. — Ответственный секретарь всесоюзного журнала. Это уже орбита.

— Поздравляю, — сказала я.

Буров сказал:

— Ты лучше приготовь нам обед.

— Будет сделано, товарищ командир.

— Вам помочь? — спросил Бронислав.

— Спасибо. Приучена обходиться без помощников.

— Андрей, однако ты феодал, — заметил Бронислав.

Буров засмеялся:

— Слишком сильно сказано... Просто я не хозяйственный товарищ...

На кухне провозилась больше часа. Захотелось блеснуть кулинарными способностями — накормить мужчин чем-нибудь вкусным. Нажарила мяса, картошки, сделала соус из сушеных грибов, все это поместила в кастрюлю, накрыла крупно нарезанными помидорами, присыпала зеленью. Минут десять продержала на огне. А потом...

Потом Бронислав не выдержал, заглянул на кухню:

— Чем это так вкусно пахнет?

Я улыбнулась, промолчала.

— Секрет фирмы, — догадался Бронислав. — Жаль, я терял время в бесполезном споре с Андреем.

— Он и студентом был таким спорщиком? — спросила я.

— Да. На курсе никто не мог его переспорить. Впрочем, что там на курсе! Пожалуй, на факультете не было более упрямого студента.

— Почему же ему так не повезло?

— В чем? — Бронислав понял, что я имею в виду. Но он не ожидал такого прямолинейного вопроса. И, может, немного смутился. Произнес вполголоса: — Вы подразумеваете журналистскую деятельность?

— Журналистскую деятельность. Он бездарен?

— Не думаю. Студентом он был просто ленив.

— Я уверена, что многие бывшие ленивые студенты стали сегодня крупными журналистами.

Бронислав согласился:

— Вы правы. У Андрея другое... Во всяком случае, тогда было другое. Помнится, на четвертом курсе я ему однажды сказал: «Старик, у тебя мозг, как серная кислота. Он все разъедает. Твои книги погибают в состоянии эмбриона...»

— А у вас есть книги?

— Три. Я член Союза писателей, — Бронислав порозовел, сказал смущенно: — Только, ради бога, извините. Дал зарок не хвастаться этим, а скромности не хватает.

— Это хорошее хвастовство. И даже приятное... Первый раз вижу живого писателя. В смысле — в жизни, а не по телевизору или в журнале...

— Я лучше пойду к Андрею, иначе потеряю сознание от восхищения самим собой.

— Скажите Бурову, пусть расстилает скатерть.

Обед получился. Мужчины были очень довольны. Произносили тосты только за меня... Где-то в конце, когда пили кофе, Буров рассказал, как он обнаружил в архиве сведения о моем отце, рассказал о встрече с генералом, о том, что под Астраханью живет однополчанин отца, рыбак по фамилии Зинченко. Тогда-то Бронислав и предложил Бурову съездить в Астрахань в командировку, написать очерк для их журнала...

4

Астрахань не порадовала. Поезд пришел поздно вечером. Накрапывал мелкий дождь. Тьма дремала на улицах, и редкие фонари светили вполсилы, словно боялись ее разбудить. Таксисты торговались, лениво, нехотя. Наконец кто-то согласился довезти нас до гостиницы. Она оказалась недалеко от вокзала, но улица была перекопана. Аварийная лампочка висела над мостовой красной точкой, и свет падал вниз, на присыпанные землей доски, оранжевый и слабый.

Брюзжа, чертыхаясь, Буров нес чемодан, перешагивая наполненные темнотой канавы. Я ступала вслед за ним, покорная и молчаливая, как мусульманка.

Легкомыслие в путешествиях забавно только на экране кино. Люська Закурдаева как-то рассказывала о своей несостоявшейся поездке по Днепру от Киева до Херсона. Полагая, что речной транспорт — это медленный транспорт, она сделала опрометчивый вывод: в наш двадцатый век — век скоростей — желающих пользоваться пароходами не должно быть много. Тут у нее как раз развод с первым мужем случился, нервишки расшатались. И захотелось ей чего-то необычного и в тоже время простого. Купила она железнодорожный билет до Киева. А там по водичке решила до самого Херсона добраться... Раннее, утро. Киев. Фуникулер. Речной вокзал. Кассы. А возле касс, как она выразилась, — «мордой об стол». Нет билетов. И на ближайшую неделю не предвидится.

Вернее, билеты есть. Но по заявкам, по путевкам, по брони, по Интуристу. А по трудовым, отпускным деньгам билетов нет.

Люська — к начальнику вокзала. Человек она, известно, на язык несдержанный. А тут такой случай. Естественное волнение. Что уж там она говорила, можно только предполагать. Но, видимо, говорила нехорошо. Потому что ответственные товарищи, удивленные и раскрасневшиеся, намекнули, что она «деклассированный элемент», и пригрозили вызвать милицию...

Сунулась Люська в гостиницы. Летнее время. Администраторы смотрят на нее, как на дуру. «Откуда вы приехали?» — «Из Москвы». — «Не смешите...»

Отходила она ноги за целый день по Киеву. Сил нет. Что делать? Хоть домой возвращайся. С закатом подалась на железнодорожный вокзал. Ан нет, там тоже с билетами непросто. Ну, не так, как на реке. Но... Только на завтра, на послезавтра...

Хоть плачь.

Вспомнила Люська, что с утра маковой росинки во рту не держала. Увидела «Вареничную». Пришла туда. Съела две порции вареников с вишнями, со сметаной. И так ее разморило. Нет мочи из-за стола подняться.

Тетечка-уборщица, что столы вытирает, посуду уносит, возьми да и заговори с Люськой.

Так и так...

— Ты, дитяточко, пидэ до автостанции. Там автобусы до края ходют. До моря. И билетов всегда богато.

Разыскала Люська автовокзал. И действительно, там продавались билеты. Но только до Симферополя. И Люська взяла билет до Симферополя. И стала ждать. Но ждать было долго. Автобус уходил лишь в пять часов утра. И никого из пассажиров этого рейса в зале ожидания не было. Люська же, измаявшаяся за день, боялась, что, уснув, пропустит свой рейс.

Тогда она пошла к окну дежурной по станции. И увидела в окошке молодую красивую, но по всем признакам стервозную женщину. И поняла, что просить ее бесполезно: не разбудит она к рейсу, не позаботится... Но Люське очень хотелось спать, как никогда в жизни. И она пошла на хитрость. Вырвала из блокнота листок. Написала в нем: «Я глухонемая. Очень прошу меня разбудить к пятичасовому симферопольскому автобусу».

Дежурная по станции вышла из-за своего окошка, взяла Люськин чемодан. И повела спать в служебную комнату. В знак благодарности Люська мычала и махала руками, как птица крыльями...

Ее разбудили вовремя... Но по рассеянности Люська сказала:

— Спасибо.

И дежурные сотрудники очень огорчились. Оскорбились. И тоже пригрозили ей милицией...

Даже беглого взгляда, брошенного на вестибюль гостиницы, было достаточно, чтобы понять: мест нет. Люди сидели в креслах, на стульях, цепочкой стояли возле окошка администратора. Фикусы в кадках, большие и кривые, казалось, заскочили сюда по ошибке — так лишне они выглядели в тесноте и духоте вестибюля.

Я прислонилась к окрашенной в салатный цвет стенке, Буров поставил чемодан возле моих ног, поправил свои фантастически толстые очки. И ушел. Я видела, он смотрел на столе газету. Звонил по телефону-автомату. Прохаживался вдоль очереди, заложив руки за спину. Лишь потом протиснулся к окошку администратора и не отходил от него долго-долго.

Дорога утомила меня. Мысли текли вяло, как пересыхающий ручей. Думалось о Москве, о своей квартире. О мебельном гарнитуре, на который я все-таки скопила деньги. И купила. И привезла на квартиру. И квартира преобразилась, Словно наряженная елка, от новых чехословацких шкафов, кресел, стульев.

От окошка администратора Буров вернулся с квитанцией на гостиничный номер. У него было сияющее лицо преуспевшего в жизни человека, баловня судьбы, женщин и начальников. Он сказал:

— Дали отдельный номер... До шести утра.

— Не заспишься.

— И хорошо. Уедем в Житное с первой «Кометой».

— Ничего другого не остается, — я пошла вслед за ним. — Скажи, Буров, у нас много путешественников или мало гостиниц?

— Наташенька, — мягко, покровительственно сказал Буров, — гостиницы — такая банальная, навязшая в зубах тема, что о них просто неприлично разговаривать.

Почему? Но спорить не хотелось. С безразличием усталой лошади, следующей на поводу у хозяина, я плелась по чуть освещенному тихому коридору, пахнущему залежалой ковровой дорожкой и дешевым туалетным мылом. Высокие, уходящие к потолку стены были неопределенного цвета, словно несвежее белье.

Сослепу Буров прошел мимо нашего номера, потом мы возвращались. И он долго открывал дверь.

Духота распирала номер, как воздух мячик. Я бросилась к окнам. Рамы растворились без всяких фокусов. Шелест дождя проник в комнату, безмятежный, спокойный.

Буров первым делом заглянул в душ:

— Ура! Теплая вода!

Я включила настольную лампу, желтоватый, похожий на дыню ночник, стала сбрасывать с себя одежду. Муж пришел в ужас. Закричал:

— Не ходи по комнате голой! С улицы все же видно!

— Ну и что? Пусть любуются.

Однако он считал, что такое «действо» дозволено лишь ему одному. И погасил лампу. Тогда я нажала кнопку выключателя на стене. Ожил плафон под потолком.

Казалось, что Буров побьет меня. Такие у него были глаза. Но он только покачал головой. И сказал:

— Сумасшедшая.

Я не возражала...

Душ... Только душ успокоил меня окончательно.

5

— Есть люди, которые обладают способностью абсолютно не чувствовать настроения своего собеседника, не обращают никакого внимания на факты и высказывают свои мысли без всякого стеснения, не учитывая ни обстановки, ни времени. Такие люди рождены вождями, — процитировала я на ухо Бурову. И добавила: — Уверена, Бертольд Брехт имел в виду тебя.

«Комета» скользила легко, без качки. Но моторы гудели громко. То далеко, то близко за иллюминатором темнел берег, а солнце растекалось по реке. И она была желтой, как луг в ромашках.

Дома стояли прямо на берегу. От крыш, протянув жердочки, точно руки, уходили вверх ветряки. Колеса с ковшами — для забора воды — маячили возле каждого огорода. Проносились полоски островков, узкие, словно сосульки, голые и поросшие зеленым кустарником. Красные клювы буев появлялись над рябью и справа и слева. Устало плыли баржи, кургузые, похожие на сапоги буксиры. Возле берега паслись овцы, пили воду телята...

А на «Комете» ровно гудели моторы.

Мягкие кресла под белыми полотняными чехлами были удобны. В линиях салона, в его интерьере чувствовался комфорт двадцатого века и все такое прочее.

Буров посмотрел на меня, соединив во взгляде улыбку с хитростью. Сказал, качнув головой, резко, словно его укусила муха:

— Спасибо за комплимент, но, к сожалению, должен переадресовать его тебе. Я слишком ленив для столь высокого предназначения.

— Ты думаешь, у меня есть шансы?

— Гораздо больше, чем ты полагаешь.

— Не знаю, как реагировать на твой юмор. Но я не согласна с Брехтом. Мне думается, что вождем может быть лишь тот человек, который легко улавливает настроение людей. Способен угадать их чаяния, надежды.

— Вожди бывают разные, — равнодушно сказал Буров. — Спорить с этим все равно что обыскивать голого...

Рядом с Буровым сидел молодой мужчина, на коленях у него лежала кинокамера без чехла. Он вмешался в наш разговор. Что-то сказал Бурову. Они заспорили. Но потом все обошлось благополучно. Мужчина оказался оператором Астраханской телестудии, ехал тоже в Житное. Знакомство с оператором (забыла как его зовут) пришлось нам весьма кстати.

В Житном узнали, что Зинченко нет на месте — рыбачит на тоне.

Оператор, которому рыбинспекция дала глиссер, предложил подбросить нас на тоню: хлебнуть романтики вместе с ушицей. Я загорелась. Буров мялся, как стеснительный гость: может, пойти к семье Зинченко, обождать хозяина в доме. Я сказала:

— Когда у нас еще представится возможность побывать на рыбацкой тоне? К тому же тебе все равно нужно писать.

— Чего писать? — вяло поинтересовался он.

— Очерк.

— Ах, да. Очерк, — проговорил он как-то огорченно. И я поняла, ему смертельно не хочется писать, не хочется ничего делать. Он с радостью лег бы на берегу и продремал бы до самого заката.

— Ты не позабыл блокнот? — спросила я.

— Позабыл.

— Как же? — меня пощипывала досада.

— Обойдусь, — сказал он. — Запомню...

Голубой глиссер покачивался на мутной волне. Она хлюпала о его чистый борт, незлобно, словно похлопывая ладонью.

Оператор спросил:

— Ну, решили?

— Да, — ответила я. И пошла к дощатому причалу.

— Слушай, — сказал Буров. — Езжай одна. А я пойду в управление рыбколхоза. С председателем поговорю... Пусть для очерка человека порекомендует...

— Возьмите плащ, — сказал мне оператор.

— В такую жару?..

— Возвращаться вечером будет холодно. — У него густые светлые волосы и смелые глаза. Он подвинулся, я села рядом. Все-таки было тесно. И я чувствовала плечо оператора, руку. И он, конечно, чувствовал меня...

— С вами мне ужасно повезло, — сказал он.

Взвыли моторы. Глиссер дрогнул. И пенный хвост вытянулся за кормой желто-желто... Я обернулась. Буров шел по берегу, помахивая рукой. Оператор сказал:

— Муж доверяет вам?

— А вы доверяете своей жене? — спросила я.

— Нет, — сказал он и засмеялся.

— Значит, есть основания?

— Не задумывался над этим, — признался оператор. — Я не доверяю женщинам. Это мой принцип.

— Мужчина с принципами лучше, чем без принципов. Пусть это будет утешением для вашей жены. А теперь вы скажите, почему вам со мной ужасно повезло?

Оператор хитро сощурил глаза:

— Угадайте.

— Я не сотрудница угрозыска.

— Полагаете, они угадывают всё?

— Если верить книгам... Или не верить книгам — тоже ваш принцип?

— Моя любимая книга «Спортивная ловля рыбы». Я верю ей.

— Это хорошо, когда у человека есть хоть одна любимая книга.

— Любимая книга, любимая собака... Любимая женщина. Только не хмурьтесь, пожалуйста. Я не имею в виду вас.

Мне сделалось скучно. Привалившись к краю борта, чтобы хоть как-то отодвинуться от соседа, я стала смотреть на воду, которая живым крылом вздымалась под глиссером, вздрагивала, словно хотела сказать что-то и потом загасала, как усталое пламя.

Оператор взял камеру. Перебрался к водителю на переднее сиденье. Начал снимать меня или делать вид, будто снимает.

Сказал громко (надо было перекричать моторы).

— Мне с вами ужасно повезло, вы тема для телесюжета. Дочь героя войны приезжает к старому ветерану. Я сниму вас на пленку, а за это вы меня поцелуете. Правда?

— Если снимете очень хорошо.

— Буду стараться.

— Старайтесь.

6

Старожилы рассказывали, что когда-то, много лет назад, в этих краях водились птицы, которых люди называли мартынами. Потом птицы исчезли. Никто не знает почему. И в память о них рыбаки назвали свою тоню Мартышкой.

Тоня — это место, где ловят рыбу. Полоска берега, три-четыре домика, вешала, на которых разложен побуревший от сырости невод, заготпункт, красный уголок..

Солнце блестит на реке, как чешуя рыбы. Плещутся, будто-на что-то жалуясь, мелкие пугливые волны. Покачиваясь, друг за дружкой, словно утиный выводок, плывут поплавки невода. А надо всем — большое небо в белесой дымке без конца и края.

Мотор выключен. Глиссер по инерции скользит вперед. И со стуком, чуть шуршащим, изогнутым носом касается берега.

Водитель и оператор — люди ловкие. Поднялись. Раз — и уже хрустят подметками по песку. А глиссер покачивается подо мной. Неустойчивая посудина. Я, кажется, ойкнула. Оператор подхватил меня на руки. Вынес торжественно на берег. Правда, сам замочил ботинки. Шепчу:

— Поставьте меня.

Он смеется. Делает вид, что не слышит.

— Надорветесь.

— Я штангист.

— Прошу вас...

Наконец я на земле. Голова немного кружится. Но в теле легкость, словно я способна летать. Женщины в прорезиненных брюках и куртках, в широкополых шляпах выбирают, невод, комментируя наш приезд беззлобно и даже доброжелательно, однако, с большим набором пугающих меня слов. К концу дня я привыкну к этим словам, как и к запаху воды и рыбы. Но сейчас я, конечно, краснею... Смущение мое не остается незамеченным. Опять поток слов... Это все-таки игра. Нарочитость... Однако, клянусь, я не осуждаю рыбачек. Каждый развлекается, как может.

К нам навстречу идет молодой парень, приятный. Выясняется — бригадир.

Оператор бесцеремонно заявляет:

— Кормите! Умираем с голоду.

Теряется бригадир, разводит руками:

— Ничего нет. Ничего... кроме черной икры. И ухи из осетрины.

— Сойдет и это, — машет рукой оператор.

Бригадир советует:

— Попробуйте купите хлеба в лавке.

Оказывается, на тоне есть и лавка. Правда, сейчас там висит замок. Но продавец скоро находится. Оператор покупает буханку хлеба и бутылку московской. Нам приносят таз икры килограммов на пять. Чугунок осетровой ухи. Я столбенею от удивления. Хочется потереть глаза: уж не сон ли вижу?

Вместе с нами водку пьют бригадир и продавец. От закуски отказываются. Спрашивают:

— Это правда, что там, у вас черная икра большую ценность представляет?

— Правда.

Смеются. Говорят:

— Глаза бы ее не видели. Надоела. Мяса хочется.

Я ищу взглядом нож, чтобы намазать икру на хлеб. Бригадир советует:

— Вы ложкой. Ложкой...

И я ем осетровую икру столовой ложкой, словно рисовую кашу. На фабрике скажут: врешь. Я прошу:

— Сфотографируйте.

Зовут рыбака фотографа-любителя. Он велит взять мне таз на колени. Зачерпнуть ложкой икры.

— Только пришлите.

— Слово — закон.

Оператор говорит:

— Нужен Зинченко. Человек к нему из Москвы приехал.

Зинченко занят. Он пятчик. Должность в бригаде ключевая. Требует опыта, силы, сноровки. Мне объясняют, невод имеет два крыла. Тяжное крыло. И пятное крыло, которое увенчивает пятный кол. Когда выметывают невод, образуется мотня — место, куда заходит рыба. Тогда-то пятчик и двигает вдоль берега пятный кол. И весь улов в буквальном смысле находится в его руках.

Бригадир говорит о работе вдохновенно, не сводя с меня глаз. Кто-то из нас двоих, работа или я, нравятся ему точно. Думаю, что работа... Хотя от мужчин можно ожидать всякое.

Мы сидим в рыбацкой столовой, на открытой террасе. Тепло и ясно. Дышится легко. Обед такой необыкновенный. И разговор. И голова кружится самую малость.

Милое дело — путешествие.

Слева, ближе к берегу, дымятся печи. Поварихи в белых колпаках разделывают толстых, как поросята, сазанов. Сазаны живые, бьются под ножами, трепещут, словно ветки на стылом ветру.

— Потому на тоне такая уха вкусная, — говорит оператор. — Из живой рыбы.

Бригадир предлагает осмотреть тоню. Я соглашаюсь. Он ведет меня к берегу реки, где крутятся барабаны неводонаборной машины, гудит лебедка, барахтается рыба в зюзьге...

Человек вырастает передо мной. Неуклюжий и большой, похожий на медведя. Жидкие доски причала скрипят и прогибаются под его высокими бахилами. Тень, отбрасываемая фигурой, ползет впереди широко, словно от облака.

— Вот и Зинченко, — говорит бригадир. — Илья Иванович, товарищ приехал по вашу душу. Из самой Москвы...

Зинченко останавливается. Не по испарине на лбу и шее, не по сутуло опущенным плечам — по глазам догадываюсь, устал он сильно. Смотрит на меня, не сказав ни слова, вначале выжидательно, равнодушно, как на докучливого просителя. Потом брови начинают медленно сползаться, лицо, точно первый осенний ледок, сковывает напряжение. Голова клонится набок. Может, так легче ему смотреть. Может, привычка у него такая... Я же не знаю. Качает головой. Моргает ресницами. Неужели расплачется? Вяло шевелит губами, словно чувствует их тяжесть:

— Дивчина... Алексея Миронова дивчина!

Делаю шаг ему навстречу — с ощущением тревоги, будто ступаю в пустоту. За его спиной желтая река, и как срез, голубое небо.

Трещит кинокамера. И что-то рушится. Сокровенное? Похоже, что да...

— Нашла... Не я тебя сыскав, як клялся над могилой батьки. А ты сама.

Мне стыдно. Но я не могу избавиться от ощущения, что присутствую на спектакле. Проклятая кинокамера!

А Зинченко плачет. Не навзрыд, конечно. Однако две слезинки катятся по жухлым, старым щекам...

Я не выдерживаю. Я взрываюсь. Бросаю в лицо оператору:

— Прекратите! Черт бы вас побрал!

Зинченко обнимает меня. Старый, сильный человек, пропахший рыбой, ветром, по́том. Как он узнал во мне дочь фронтового друга?

— Как узнал?

Значит, я портрет отца. Двойник, копия. Значится осталась после него. После или вместо?

7

Ночь выстлалась густо. И вода трепещет под ней, чистая, строгая и еще бескрайняя, потому что края не видно по всему кругу. Промелькнет огонь бакена, сочный, но маленький, как цветок. Блеснет крылом птица, быстро, размашисто, точно сполох молнии.

Я сижу на носу лодки. Смотрю, как прислонился к рулю Зинченко. Он теперь не кажется гигантом — обыкновенный человек с широкими плечами. И все.

Волга в дельте просторная. Рукава появляются и справа и слева, словно улицы. Не хитрость заблудиться. Но Зинченко угадывает дорогу. Конечно, не по звездам. Хотя звезды раскиданы во тьме яркие, как огни далекого города.

— Время выкроим, — говорит Зинченко, — я тебя в гарно место свезу. Бачила, як цветэ астраханский лотос?

— Нет.

— У-у, — со смехом, протяжно произносит Зинченко. — Яка роскошь! Розоватый, голубоватый... А пахнэ... И шо интересно, пытались перенести семена в другое место — ничего не мая толка. Растет тилько здесь. Наша каспийская роза...

Прохладно. Мой нейлоновый плащик греет плохо. Меж лопаток мостится холод. Я энергично двигаю плечами: раз-два, раз-два...

Зинченко бросает ватник.

— Спасибо, — говорю я.

— Скоро приедем...

Лодка идет не так быстро, как глиссер: другой мотор. Но мы обгоняем длинную баржу. Ее тянет буксир. На буксире свет выхватывает бело-голубую каюту, распахнутую дверцу, выкрашенную в густо-желтый цвет, и матроса в тельняшке. Матрос стоит возле лееров. Курит. Искры летят от папиросы, словно мошкара.

В Житное прибываем за полночь...

Село спит. Лают собаки — незлобно перекликаются меж собой. Хорошо пахнет остывшей землей, садами. Луны, по-прежнему нет, однако ночь здесь, не темная, а фиолетовая. И земля белеет, словно излучает свет. Он робкий и чуть заметный. Его хочется взять в руки...

Зинченко ставит лодку на прикол. Долго возится с замком. Потом перекидывает через плечо мешок с рыбой. И мы бодро идем через пустынное село. У Зинченко — широкий шаг. Не могу под него подстроиться. Семеню следом. Он, конечно, слышит, как постукивают мои каблуки, потому не оборачивается. Человек устал, человек спешит домой — все понятно.

Пройдет еще несколько минут — и я увижу фотографию своего отца...

Мама рассказывала, у нее были папины фотографии. Две или три. Но в Соль-Илецке нас обворовали. Кому-то приглянулся чемодан, где лежали несколько маминых платьев да отцовский костюм. В том чемодане, на дне, в старом почтовом конверте хранились свидетельства о браке, о моем рождении и фотографии...

Свидетельство о моем рождении позднее выдали новое. С фотографиями такое проделать невозможно.

В доме Зинченко, несмотря на поздний час, горит свет. Буров курит, расхаживая по двору. Очки его, как фары. В них свет окон и даже звезд.

— Я представлял вас именно таким, — говорит Буров, пожимая руку Зинченко.

Рыбак отвечает прямолинейно, без всякой дипломатии:

— А я, хлопец, думал, що ты моложе.

— Это очки, — заступилась я за Бурова. — Они старят его ровно на десять лет.

— Да це ж не главное, це так, к слову пришлось, — соглашается покладисто Зинченко.

Идет к рукомойнику. Тонко журчит вода под его большими ладонями.

Из кухни выходит женщина, не по годам худенькая, с хорошей фигурой. Вокруг головы коса. Завидная.

Говорит:

— Добрый вечер, Наташенька.

— Это жинка моя, — объясняет Илья Иванович, сняв с гвоздя полотенце. — Зовут ее Саша.

— Здравствуйте, тетя Саша, — говорю я.

— Пойдем, милая. Я баньку протопила. С дороги под умывальником не вымоешься.

Она идет впереди меня медленно и осторожно, словно плохо видит или чего-то боится.

Слышу, Буров обращается к Зинченко:

— Илья Иванович, мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Выпьем, закусим... Задашь скилько хошь.

Потолок в баньке низкий. Сладковато пахнет мокрыми бревнами. И простым хозяйственным мылом. Щели морщинами расходятся вдоль дощатого настила, похожего на широкую скамью; пол тоже в щелях, только в коротких, словно черточки. Лампочка освещает предбанник. В баню ведет узкая дверь на ржавых скрипучих петлях. Прямоугольник света приник к полу, подпер печку, высветил шайку и ковш на лавке. Все это разморено теплом, влагой, как земля после короткого июльского ливня.

— Воду не жалей, — говорит тетя Саша. — Воды много, залиться можно...

8

Мылась недолго.

Как неумеха, проливала из черпака воду большей частью на пол. Вода стучала о доски, сердито клубилась паром.

Голова была какая-то пустая. Подумалось: «В ванне мыться удобнее».

Когда подходила к кухне, поразилась тишине. Похоже было, что все ушли в дом. Кошка, изогнув хвост, стояла на пороге, и глаза ее светились, как угли.

Я замедлила шаг, ступала, прислушиваясь к тишине, которая все-таки, словно стена из кирпичей, была сложена из многих звуков, отдаленных и тихих. Потом Зинченко сказал на кухне:

— Це в Польше хфотографировались. Точно помню.

Я все поняла.

Скоро убедилась — словесное описание внешности человека, даже самое любовное, самое старательное, не создает подлинного портрета. Наверное, каждый по-разному представляет себе и карие глаза, и светлые волосы, и волевой подбородок...

На первой фотографии, которую я увидела, отец был снят с Зинченко зимой. Они стояли где-то меж заснеженных сосен, в полушубках, в шапках-ушанках, в ватных брюках, в валенках. С автоматами на груди. Фотография была маленькая, старая. И лицо отца различалось с трудом. Но это было лицо отца. Моего отца. И видела я его впервые.

Вторая фотография оказалась крупнее. Они были в гимнастерках. С орденами. В чертах отца угадывалось что-то знакомое, очень знакомое...

Я подняла голову в поисках зеркала. Круглое новое зеркало висело над вышитым украинским полотенцем. Я увидела себя. Потом вновь посмотрела на фотографию. И поняла, почему Зинченко узнал меня.

Кружилась голова. И была слабость в ногах. Ощущение усталости навалилось, как ноша.

Села на стул.

Буров передал блокнот в потертом переплете из кожи. На переплете был вытиснен меч и что-то написано по-немецки.

Жена Зинченко тетя Саша, борясь с желанием спать, клевала носом.

— Это записная книжка отца, — сказал Буров. — Илья Иванович хранил ее более двадцати лет.

На первой странице увидела столбики фамилий.

Рядовой Селиванов.

Рядовой Ибрагимов — погиб 14.XII—44 г.

Рядовой Селезнев — погиб 14.ХII—44 г.

Рядовой Зинченко.

Рядовой Чхеидзе.

Видимо, это были солдаты его отделения.

— Что случилось четырнадцатого декабря сорок четвертого года? — спросил Буров.

— Що случилось? Да, ничего... Языка мы дюже знатного взяли, офицера штабного... Ибрагимов и Селезнев прикрывали нас. А я его тащил...

На следующей странице несколькими точными чернильными штрихами был нарисован домик с островерхой крышей. Рядом написано: «Такие крыши приятно оживляют пейзаж. Очень удобны для чердачных комнат».

Ниже — силуэт девушки с косой. Запись: «Польша. Разруха, нищета, нищета...»

Значит, отец мог рисовать. Мама ничего не говорила об этом. Может, не знала.

На оборванном снизу листочке химическим карандашом выведено: «От человека остаются одни дела его». М. Горький. Много ли мы успеем?»

Несколько страниц занимали конспективные записи сводок Совинформбюро. Потом шел крайне скупо написанный «Дневник боевых действий отделения».

6—9—44 г. — ходили 2 дня. Взят ефрейтор роты охраны.

9—9—44 г. — ходили сутки. Ничего.

10—9—44 г. — Взят унтер-офицер фам. Шмидт.

14—9—44 г. — взят гауптман. Наши потери — 2 чел.

19—9—44 г. — ходили 2 дня. Ничего.

22—9—44 г. — Ура! Захвачен связной из штаба армии. При нем два пакета с сургучными печатями. Потерь нет.

И так далее... До самой гибели.

Где-то в середине блокнота нашла стихотворение.

Спит ковыль. Равнина дорогая

И свинцовой тяжести полынь.

Никакая Родина другая

Не вольет мне в грудь мою теплынь.

Знать, у всех у нас такая участь

И, пожалуй, всякого спроси —

Радуясь, свирепствуя и мучась,

Хорошо живется на Руси.

Свет луны, таинственный и длинный,

Плачут вербы, шепчут тополя.

Но никто под окрик журавлиный

Не разлюбит отчие поля.

Отец любил Есенина... Мама ничего не говорила и об этом. Похоже, что она знала отца совсем другим, чем буду знать его я.

В самом конце записной книжки между обложкой и квадратиком целлофана лежал пожелтевший сухой лист.

— Что это? — спросила я.

— Дикий хмель, — тоном знатока сказал Буров.

— Как он сюда попал? — голос у меня был тоскливый, нехороший, словно бы и не мой.

— Да хто ж теперь на это ответит, — вздохнул Зинченко.

9

— Анна Васильевна, а, знаете, я похожа на отца.

— Это к счастью. В народе подмечено, если девочка похожа на отца, быть ей счастливой.

— Верно. Я счастлива.

— Во всем, во всем?

— Не надо так, Анна Васильевна.

— Хорошо, девочка, не надо. Конечно, не надо... Там у вас завтра собрание.

— В шестнадцать ноль-ноль...

— Слышала, хотят товарищи тебя в партком выдвинуть.

— Анна Васильевна... Я... Мне рано.

— Почему же рано? Товарищам виднее.

— Есть более достойные.

— Конечно, есть. Всегда есть кто-то лучше нас. Но...

— Вы не договариваете.

— А ты сама пойми, к чему я клоню.

— Я поняла. Не боги горшки обжигают.

— Точно.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

«Натали!

Я, кажется, влюбилась. Это случилось в день Ювеналия — нашего традиционного студенческого праздника, чем-то похожего на карнавал. Молодежь наряжается в костюмы разных эпох и разных стран. Ну и, конечно, шутки, песни, пляски.

Он пришел одетый повстанцем времен Тадеуша Костюшко. Нас познакомили. Его зовут Адам. Он студент Высшей сельскохозяйственной школы в Кракове.

Зимой мы поедем в Татры. Там раздолье для лыжников.

Надеюсь, ты сдержишь свое обещание и проведешь отпуск в Польше.

Обнимаю.

Бася Смотринская»

2

Позвонил Бронислав.

Никогда бы не подумала, но заполучить телефон в новую квартиру оказалось совсем простым делом. Едва вселилась, как в Медведкове сдали в эксплуатацию АТС. И всем желающим поставили немецкие телефоны — легкие черные красавцы марки «Nordfern».

Бронислав спросил, дома ли Буров. Однако была суббота, и, как обычно, Андрей уехал к маме «писать вещь».

— Скучаете одна?

— Развлекаюсь стиркой.

— Какая проза, — сказал Бронислав.

— А что поделаешь? Не потащишь же каждую мелочь в прачечную.

— Да... Мужчинам легче прожить.

— Мужчины умеют устраиваться.

— При матриархате, наверное, было иначе.

— Сомневаюсь, что при матриархате стирали мужчины, — смеясь, сказала я.

— Если не изменяет память, тогда не стирали совсем.

— Вот это была жизнь.

— Я сейчас возьму такси и приеду за вами, — сказал Бронислав шутливо.

Я ответила ему в тон:

— Если вы надеетесь меня похитить, то ничего не выйдет. Буров врубил три замка.

— И все с секретами?

— Нет. Но с очень хитрыми ключами, — пояснила я весело.

— Надеюсь, он не уносит их с собой, как средневековый феодал.

За окном, над проездом Шокальского, двигалась туча, злая, похожая контурами на конного рыцаря. Я подумала, что Бронислав видит эту тучу. Спросила:

— Вы откуда звоните?

— Из Дома литераторов.

— О... Значит, я ошиблась.

— В чем?

— Это я про себя...

Бронислав помолчал. Видимо, ничего не понял. Сказал секунд через десять совершенно другим голосом: серьезным, тихим, но с долей некоторого напряжения, какое бывает, когда произносится фраза не случайная, а продуманная:

— Наташа, сегодня здесь очень интересные встречи. Будут выступать поэты. Вы меня слышите?

Я не отвечала.

— Наташа, я приеду за вами. Хорошо?

Туча частью скрылась за домом, а частью расползлась, точно клякса на промокашке, и теперь не походила ни на что.

— Наташа...

— Да, я слышу вас, — сказала я. — Приезжайте.

3

Улица была омыта дождем. И мне нравилось идти по такой улице. Потому что я всегда любила небольшой дождь и порывы ветра — несильного, но размашистого, словно эхо. Свет высоких тонких фонарей падал на асфальт чисто, мерцательно. Асфальт лежал тяжело. Машины не проносились, а катили медленно, с достоинством. И шины под ними шипели беззлобно, как сытые гуси.

Ночь была, мгла легла.

Но, как порох;

Вспыхнул вдруг алый свет в светофорах, —

Значит, город, не спишь!

Почему даже самые хорошие поэты читают свои стихи нараспев?

Увы, Бронислав не смог ответить на мой вопрос? Он вел себя очень сдержанно. Шел рядом, даже не решаясь взять меня под руку.

А я? Не думаю, что бокал шампанского, выпитого в ресторане ЦДЛ, подействовал столь опьяняюще. Это было что-то другое. Мне давно казалось: вот в такой вечер однажды начнется моя настоящая жизнь. Непохожая, на ту, которой я живу сейчас. Я буду идти теплым дождливым вечером, меня будет догонять ветер, мне будут кланяться фонари...

На перекрестке, не доходя светофора, я приподнялась на носочках и поцеловала Бронислава в губы. Он, кажется, разволновался от этого поцелуя. Придержал меня за локти. Сказал с придыханием — наверное, перехватило голос:

— Поехали за город. В такую ночь всегда тесно в квартире...

— Я уже однажды ездила за город, и ночь была очень похожая.

— Это было давно.

— Вы угадали.

— Нет, я понял по тону. Рассказы о давно прошедшем всегда окрашены в акварельные тона...

— Это хорошо. Хорошо, что мы бываем счастливы хотя бы задним числом.

— Вы будете вспоминать этот вечер? — спросил Бронислав с открытой грустью.

— Да. Я теперь всегда знаю, что буду вспоминать и чего не буду. Раньше со мной такого не бывало. Это признак старости?

— Скорее, человеческой мудрости.

— Хорошо, если так.

Я остановила такси и укатила в Медведково.

Пригрелась на заднем сиденье полусонная. Не очень довольная собой. Презревшая собственную трусость.

Почему бы не поехать с Брониславом за город. До утра? Пусть до утра.

Почему?

Отвечать можно многословно, перемешивая хрестоматийные понятия о морали и порядочности, как кондитер тесто. Но можно ответить и одним словом. Только одним.

Буров.

Я принадлежала Бурову, словно крепостной крестьянин помещику, с одной лишь разницей, что он не мог продать меня. Общество не позволило бы. Однако не иначе как с пуританской настороженностью общество это отнеслось бы к любой попытке изменить институт брака, представить его союзом равноправных, независимых друг от друга людей. Женщина, отважившаяся на это, рисковала получить короткую, но звучную кличку — шлюха.

И все же для меня было непостижимо, как за многие столетия семья смогла сохраниться во многом в первозданном виде. Ведь нельзя всерьез принимать объяснения некоторых дотошных людей, что раньше семья была иной, потому что, дескать, супруги вступали в брак по расчету, а сейчас существует лишь брак по любви. Видимо, всякое бывало и тогда и теперь...

Так что же будет с семьей?

У Энгельса об этом есть интересные мысли...

4

— Наташа, это ты? — кто-то трогает меня за плечо.

Поворачиваю голову: Настенька Шорохова. Смотреть на нее забавно. Мы не виделись много-много лет. И, конечно, Настенька изменилась. У нее очень тонкие черты лица, рост выше среднего. Но отрешенность на лице прежняя, та, что всегда возмущала нашего школьного математика.

«Шорохова! Вы слышите меня, Шорохова? Скажите, пожалуйста, о чем думаете на уроке?»

«О теореме Пифагора», — отвечала Настенька, очень своеобразно выделяя букву «ф».

«Надо встать, когда разговариваете с преподавателем».

«Извините», — не меняя выражения лица, произносила Настенька. И не вставала.

— Наташа, какая ты...

По глазам Настеньки вижу: я тоже изменилась.

Естественно. Но мне некогда было задумываться над этим. А сейчас вот мучительно хочется знать: как же я выгляжу со стороны. Хорошо ли, плохо?

— Говорите, говорите, — кассирша нетерпеливо теребит счеты.

— Двести граммов масла, двести граммов сыра...

— Встретимся на выходе, — торопливо предлагает Настенька.

Я киваю.

Вечер хмурый. Возможно, ночью хлынет дождь. Далекие перекаты грома слышны и сейчас. Воздух неподвижен. И такое, впечатление, что сумерки, как трава, вырастают из земли.

В походках женщин суетливая усталость. Из автобуса в магазин, из магазина домой. Дома, конечно, семья и самый большой друг — кухня. Как жаль, что среди композиторов мало женщин. Сколько каватин и арий газовой плиты остались ненаписанными.

Мальчик просит мороженого. Старушка, делая каждый шаг, тщательно присматривается, боясь оступиться. Озабоченные мужчины «соображают на троих». Кто-то останавливает такси. У газетного киоска очередь за вечеркой... Все это я вижу каждый вечер, только не обращаю внимания, как на номер дома, в котором живу.

— Наташа, стареем мы, стареем, — произносит Настенька фразу громко. Хорошо, что «соображающих на троих» мужчин волнует только водка.

— Не согласна с тобой, Настенька. Наоборот, мы хорошеем.

— Утешать ты всегда умела, Наташа.

— Нет, Настенька. Я говорю правду.

— Если нетрудно, называй меня Анастасией. — Она, как и прежде в школе, обиженно выпячивает губы. Поясняет: — Я так уже привыкла.

— Мне нетрудно, Анастасия. И потом, я считаю, надо уважать чужие привычки.

— За это я тебя всегда любила. По-моему, это очень редкое качество характера.

— Кто его знает. Статистика про характеры умалчивает.

Мы медленно идем мимо газетного киоска, к дороге, обсаженной тополями.

— Будет дождь, — говорю я.

— Чего хорошего, — отвечает Шорохова, а скорее всего, она теперь не Шорохова. На правой руке у нее обручальное кольцо.

— Как живешь, Анастасия? — я спрашиваю не потому, что меня очень интересует ее житье-бытье, просто о жизни принято спрашивать.

Однако она будто ждала такого вопроса, будто и узнала меня там, в очереди, ради этих трех самых обыкновенных слов.

— Плохо я живу, Наташа. Отвратительно. Не живу, а просто наблюдаю, как мимо проходит интересная жизнь. И старею, старею... И вижу, как другие стареют. И жалко мне себя... Надоели все. Муж, любовник. Да и какие сейчас любовники. Убогость. Целый день за пишущей машинкой. Глаза бы ее не видели. Раз в месяц выберешься в театр — на обратном пути такси не достанешь. Стоишь на остановке, унижаешься... Разве это жизнь?

Поток слов. Набор фраз... Я не знала, что ей ответить. Нет, неверно. Я знала, не нужно отвечать Ничего. Потому что это пустое дело. Хандра всегда, даже в школе, была свойственна Настеньке. И, может, самое лучшее — дать ей высказаться, как наплакаться. Но из-за природного упрямства я не удержалась. Заметила:

— Жизнь у всех разная. Вот Вика с Митей...

— Что Вика с Митей! — чуть ли не закричала Шорохова. — Митя кандидат юридических наук, у них машина «Волга» и дача в Звенигороде... Ну хорошо, Митя зарабатывает большие деньги, ездит на собственной машине на работу, дача принадлежит Митиному папе. Ну а Вика? Что Вика лично с этого имеет?

— Как лично? — не поняла я.

— Лично, лично... Что она, ездит по два раза в год на юг? Что у нее, шея и пальцы в бриллиантах? Есть красивый мужчина для души? Что она лично имеет от того, что ее муж кандидат наук и много зарабатывает?

— А почему, собственно, Митя должен зарабатывать на красивого мужчину для души?

Анастасия не ответила на мой вопрос, усмехнулась так пренебрежительно, словно перед ней была кретинка. Усмешка взбесила меня. Я решила выдать Шороховой «без всяких».

— Как Вика может ездить два раза в год на курорт, если она работает врачом? Неужели государство учило ее шесть лет лишь для того, чтобы она обтирала задом прибрежную гальку? Видимо, нет. Теперь далее... Вика любит своего мужа. И ей, любящей женщине, просто противно спать с чужим мужчиной. Брезгливо. Или до тебя это слово не доходит?

Отрешенность проступала на ее лице бело и заметно, как мороз проступает на оконном стекле. И мне казалось, я вижу этот сковывающий рисунок возле ее глаз, губ, подбородка.

Мы остановились. И поза Анастасии была вычурной, неестественной. И она напомнила мне манекен, как когда-то в школе.

— Дом моделей, — продолжала я. — Он не дает тебе покоя. А зря. Красота женщин не в одежде. Не случайно все великие художники предпочитали рисовать нас обнаженными. Остались бриллианты. Что в них проку-то? Ну?

— Какой же ты страшный, темный человек, — с подчеркнутым испугом сказала Настенька-Анастасия. И ушла от меня...

5

Ну и Настенька... Эх, эх! День и без нее был трудный. Досыта я наругалась с Широким. Из-за народного контроля. А вернее, из-за акта, который составила наша группа.

Случайно у меня сохранилась копия акта. Вот он.

«А К Т

Мы, нижеподписавшиеся, председатель народного контроля пошивочного цеха № 5 Крепильникова и член народного контроля Закурдаева, начальник смены Доронин, председатель цехкома Миронова, кладовщик Баранова в присутствии диспетчера 2-го закройного цеха Жариковой и мастера смены Горбатова 12 августа 1970 года произвели проверку подачи кроя закройным цехом на 1-й поток цеха № 5.

При проверке установлено:

В цех № 5 на 1-й поток поступает крой из закройного цеха с недостачей деталей кроя по ростовочному ассортименту, а также явно недоброкачественный.

Группой народного контроля была проверена только что полученная серия кроя из закройного цеха в кол-ве 204 пар. При этом обнаружено:

в партию 25,5 размера был положен крой 26 размера;

в смешанной партии вместо 6 пар 28,5 размера и 6 пар 26,5 размера оказалось 12 пар 28 размера;

в партии кроя 27 размера не хватает 13 штук отрезных берчиков.

Эти и другие недостатки стали нормой в работе закройного цеха. Повторяются изо дня в день. И мешают выполнению высоких обязательств, взятых на себя коллективом пятого цеха».

По идее, Широкий должен был остаться довольным нашим служебным рвением, потому как и в качестве, и в количестве работы мы целиком и полностью зависели от закройщиков. Расхлябанность в подборе кроя приводила к нервотрепке, к потере времени. Разговор о повышении производительности труда мог восприниматься в таких условиях лишь как анекдот. Поэтому на расширенном партийном бюро мы поручили группе народного контроля провести несколько молниеносных рейдов по «узким местам», а комсомольцам выпустить сатирическую стенную газету «Гвоздь».

Налет на закройный цех вызвал там состояние паники. И диспетчер цеха Жарикова, и мастер смены Горбатова отказались подписать акт. Стали в два голоса кричать:

— Девчонки, что вы делаете?! Это не по-товарищески. Нас прогрессивки лишат. Побойтесь бога, девчонки!

— Какая же я девчонка? — удивился Иван Сидорович Доронин.

Но ему пояснили:

— Ты заткнись, с тобой не разговаривают.

— Ужасть, ужасть, — сказала Крепильникова.

Доронин промолчал, однако затаил обиду. И она, его обида, позднее самым роковым образом отразилась на прогрессивке закройщиков. Но тогда закройщикам было наплевать на Доронина.

Они отмахнулись от него, как от мухи. Насели на Крепильникову:

— Тетя Паша, ты же человек опытный, понимающий что к чему, объясни своим вертихвосткам...

— Сами вертихвостки! — вспылила Люська. — Мы при исполнении обязанностей...

— Подумаешь, обязанности...

— Нечего их слушать, — затряслась от гнева Люська Закурдаева. — Пошли. Они все равно русского языка не понимают.

— Ты больно грамотная стала, как в бригадиры выбрали.

— Умные очень!

— Карьеристки!

Словом, доведенные до белого каления, ворвались мы с Люськой в кабинет Широкого. Говорим, подписывайте акт, и мы отнесем его к директору.

Широкий повел себя странно. Прочитал акт, сказал:

— Оставьте, я все улажу...

— Нет, — возразила я. — На последнем заседании парткома было вынесено решение о повышении эффективности работы групп народного контроля. И было прямо сказано: в особых случаях, не терпящих отлагательств, нужно обращаться к руководству фабрики. Непосредственно.

Поморщился Широкий. Значит, слова мои против шерстки пришлись. Поставил на угол акта чернильницу. Задвигал ртом, словно разжевывал что-то неприятное:

— Вот видишь, Миронова, выдвинули тебя в партком, ты сразу и учить начинаешь. Зайдите ко мне в конце работы.

Только вышли из кабинета — навстречу Доронин. Спрашивает:

— Подписал Широкий?

— Нет.

— И не подпишет, — тихо говорит Доронин. — Они ж друзья с начальником закройного цеха. Зачем им отношения портить?

Если б не разозлили его в закройном женщины своим грубым, позорящим мужское достоинство ответом, наверняка промолчал бы Доронин, не стал бы он осложнять отношений с Широким. Но женщины разозлили старичка, и он не промолчал.

— Ну! — заскрипела от злости зубами Люська. И шмыг в кабинет к Широкому.

Я не успела ничего и сообразить, вернее, предпринять, потому что я догадалась: Люська натворит в кабинете Широкого чудес, — как она уже вернулась с актом в руке, держа его за уголок, словно боясь испачкать.

— Возьми, — говорит, — делай с ним, что хочешь. Меня больше в общественную работу не втягивай. Все! Завязываю!

Причем «говорит» — это не очень точно. Кричит — хорошо, что конвейер гудит. И, кроме меня, никто в цехе ее не слышит. Губы у Люськи трясутся, глаза в слезах.

— Что тебе Широкий сказал?

— Ты такого от него не услышишь. Он побоится. У тебя муж редактор... Тебя Луговая любит. А мне все можно. Я безответная...

— Ну какая же ты безответная, Люся? Сама кому хочешь мозги вправишь. Успокойся...

Водицы бы ей испить, но для этого нужно идти в умывальник. Веду ее туда. Постепенно картина проясняется. Вбежав в кабинет Широкого, она схватила со стола акт — и назад. Он наорал на нее. Не очень умно. Закончил тем, что выгонит «к чертовой матери из бригадиров и вообще из цеха».

Характер человека! Наверно, загадок в нем больше, чем в космосе. Но для космоса специально готовят людей, отбирают лучших из лучших. А в цех, на фабрику?

В подчинении начальника цеха находятся одновременно пятьсот — шестьсот человек. Пятьсот — шестьсот характеров. Сказать, очень разных — значит, не сказать ничего. Всегда ли человек, наделенный такой властью, способен пользоваться ею с должным тактом и уважением? Похоже, что назначают начальников в основном по уму. Умный человек, знает свое дело — ему и карты в руки. Карты, но не люди.

Все-таки начальник должен быть психологом. Но где взять таких начальников?

Люська наконец пришла в себя. Попросила губную помаду. Если женщина вспомнила о губной помаде, значит, за нее можно не волноваться.

Оставив Люську среди зеркал и умывальников, пошла к Луцкому.

Лестница, затоптанная и прокуренная, вывела меня во двор. Двери хлопнули оглушительно, будто выкрикнули проклятие. Над двором, зацепившись за старую кирпичную трубу, словно скатерть на просушке, висело небо. Голубая скатерть в частых солнечных бликах. Воздух был не то чтобы холодным, но и не таким душным, как в июле. Рабочие несли белые коробки с обувью в зеленую машину, которая стояла возле проходной, желтой, как солнце.

Я пересекла двор. Вошла в административный корпус. Последнее время я часто бывала здесь: с тех пор как меня избрали членом парткома, мне приходилось бывать здесь по разным делам, но каждый раз не переставала покоряться музейной тишине, обжившей углы и коридоры, да что там коридоры — даже лестничные площадки. Тишина обволакивала, усыпляла. Тишина вещала: отрекись от суеты сует, словно в храме.

Я делала шаг за шагом, шаг за шагом по толстым ковровым дорожкам, мягко гасящим звуки шагов. А решимость моя иссякала, как вода в усыхающем колодце.

Зачем я иду? В конце концов, Широкий не подписал акт. Он начальник, отвечает за цех. Ему виднее.

Виднее? Ну а если Широкий всевидящий, всезнающий, всегда правый, для чего тогда партийная и общественная работа в цехе? Для прикрытия? Для отчетов?

Нет!

И будь проклята эта церковная тишина. Будь проклята...

Я нарочно зацепила ногой стул. Он ударился о низкий полированный столик, издав жалобный, затухающий звук. В приемную вошла уже настолько взвинченная, что секретарша директора, низенькая, гладенькая, похожая на собаку таксу, спросила испуганно:

— Что случилось?

— Луцкий у себя?

Секретарша кивнула.

Размахивая актом, как знаменем, я вошла в кабинет директора.

Луцкий сразу поднял голову от бумаг. Его, видимо, также смутила решимость в моем взгляде, если она, конечно, была. Во всяком случае, он суетливо поднялся, вышел из-за стола, И пошел мимо стульев ко мне навстречу.

— Здравствуйте, Миронова, — сказал он. — Где вы так загорели?

— В цехе, у конвейера, когда он простаивает.

— Простаивает конвейер? — помрачнел Луцкий. — Почему?

— Прочитайте и все поймете, — я отдала ему. Акт.

Указав мне пальцем на стул, Луцкий вернулся к столу за очками, которые лежали в коричневом, кожаном футляре. Подышав на стекла, протерев их носовым платком, Луцкий водрузил очки на нос и опустился в свое кресло.

Короткий акт он читал почему-то долго. Возможно, плохо разбирал мой почерк. Я и сама с большим трудом разбираюсь в нем, ибо писала сразу три буквы «а», «о», и «е» с одной закорючкой, напоминающей запятую. «И», «н», «к», «п» обозначала значком, похожим на обломанную головку спички, написание остальных букв алфавита трактовала вольно, в зависимости от настроения.

Прошло несколько минут, погруженных в прохладную тишину, пока Луцкий осилил акт, Он снял очки, устало заморгал глазами, спросил:

— Может, это случайное явление?

— Нет, система.

— Почему, же молчал Широкий?

— Вам лучше спросить его.

— Я спрашиваю вас. Вы председатель цехового комитета и член парткома фабрики.

— Ну и что? Я пришла к вам. Принесла акт, который Широкий отказался завизировать. Я пришла не с жалобой на кого-то, а с сигналом тревоги. Вам известно, и не только вам, что наша бригада взяла на себя обязательства повысить производительность труда за счет внедрения новой техники.

— Помню об этом, — кивнул Луцкий. — Похвальная инициатива.

— Помните? А лучше забыть. При таком снабжении исходным материалом из закройного цеха мы не в состоянии выполнить обязательства. Слишком много времени теряем на устранение чужого брака.

Луцкий вызвал секретаршу. На лице ее услужливость и преданность, как стрелки на часах.

— Начальников второго закройного и пятого пошивочного пригласите ко мне.

Когда секретарша закрыла за собой дверь, Луцкий сказал:

— Спасибо вам, Миронова. Мне хотелось бы, чтобы у нас с вами установился хороший деловой контакт. Полагаю, будет целесообразно, если по всем волнующим вас лично и ваш цех вопросам вы станете обращаться прямо ко мне.

— Не думаю, чтобы это было целесообразно.

— Вы несговорчивая женщина, — натянуто улыбнулся Луцкий. И кожа возле его ушей оттопырилась.

— Только порочные женщины сговорчивы, — ляпнула я.

Луцкий аж вздрогнул, словно это ему послышалось. Смущенно откашлялся... Да, все-таки надо говорить не все, что думаешь...

Я, кажется, покраснела. Не кажется, а точно. Мне стало душно, хотелось расстегнуть ворот халата.

Подвинув акт, Луцкий еще некоторое время смотрел на него, потом медленно, о чем-то думая, поднял глаза, обратился ко мне:

— Если не ошибаюсь, вы получили диплом инженера.

— Было такое событие.

— Почему же Широкий до сих пор держит вас за конвейером?

— Мне нужны деньги.

— Деньги нужны всем и всегда. Но ведь вы человек с высшим образованием.

— Какая разница. Важно любить свою работу. Тем более, заработки за конвейером хорошие. Пока это меня устраивает...

— Да, — сказал Луцкий, словно квакнул. Почесал затылок. — Я уверен, в недалеком будущем ставки инженерно-техническим работникам будут пересмотрены.

— А зачем? — возразила я. — Институты ломятся от желающих получить дипломы. К работе за конвейером у молодых тяга меньше.

— Вы улавливаете в этом противоречие?

— Да, но не только. Я считаю совершенно правильным стимулировать те профессии, в которых ощущается острая нехватка кадров. Если в столице не хватает водителей трамваев, пусть водитель получает вдвое больше, чем инженер.

Дверь приоткрылась. Словно птица, наклонив голову набок, в кабинет заглянул Широкий. Спросил вкрадчиво:

— Можно, Борис Борисович?

— Да, да, Георгий Зосимович, — жестом радушного хозяина пригласил Луцкий.

Широкий пошел от двери как-то очень странно, ступая с пятки на носок. И шаг получился семенящий, услужливый. В цехе он ходил совсем иначе. Может, ковер в кабинете директора и эти отделанные под дуб стены действовали на ноги Широкого, как ревматизм?

— Садитесь, — сказал Луцкий.

С облегчением, отодвинув от стола низкий, отделанный красным пластиком стул, Широкий не сел, а, казалось, упал на него.

— Здесь Наталья Алексеевна принесла...

— Знаю, знаю, Борис Борисович. Все верно. Все верно. Закройный цех режет нас без ножа. И народный контроль — это большая подмога...

Луцкий вначале кивнул, но потом вдруг сморщился. Стал шарить взглядом по столу, будто разыскивая что-то.

— Я хотел сказать, — поправился Широкий, — большая сила в решении важных производственных задач.

Но тут опять отворилась дверь, и вошел начальник второго закройного — худой, высокий парень с рыжей, как ржавая лопата, бородой.

Сказал:

— Привет!

Сел не за стол, а в кресло у окна, закинув ногу на ногу, словно демонстрируя запыленные кеды. Тут же закурил, разумеется не спросив ничьего соизволения. На протяжении разговора пепел сбрасывал на ковер до тех пор, пока Луцкий не вышел из-за стола и не принес ему хрустальную пепельницу.

— Я оторвал вас от работы, — начал Луцкий, — чтобы обсудить акт, который представила мне комиссия народного контроля... Акт очень серьезный. В нем утверждается, что из второго закройного в пятый цех систематически поступает продукция с недостачей деталей кроя по ростовочному ассортименту, а также недоброкачественная. Меня удивляет, что этот острый сигнал я получаю от общественной организации, а не от товарищей, которые непосредственно отвечают за работу цеха. Почему это?

Широкий:

— Мы обсуждали этот вопрос.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Луцкий.

— У меня не хватает рабочих, — сказал бородатый начальник второго цеха. — У меня не хватает не просто квалифицированных рабочих, у меня не хватает любых рабочих, даже без всякой квалификации.

— Что же вы предлагаете? — голос Луцкого был строг.

— Устраивать облавы около ГУМа и магазина «Детский мир». Всех бездельников за конвейер.

— Я вас спрашиваю серьезно. И вам, молодому специалисту, занимающему ответственную должность, не к лицу паясничать.

— Если серьезно, то освободите меня от должности начальника цеха.

Широкий испуганно заморгал; словно рассчитывая ресницами защититься от крамолы. Луцкий побледнел. Вот тогда-то он встал и отнес бородатому начальнику пепельницу. Вернувшись за стол, решительно спросил:

— Миронова, пойдете начальником во второй цех?

Я буквально подскочила:

— Да вы что, Борис Борисович, прямо от конвейера?

— Поверьте мне, Наталья Алексеевна, — гневно сказал директор. — Это лучше, чем от студенческой скамьи.

За его уверением была логика. И не только логика, но и печальная практика. Но я не была готова к такому повороту событий. Я откровенно испугалась. Подалась корпусом вперед, к столу. И протараторила:

— Нет, нет, Борис Борисович, так сразу я не могу.

Луцкий ничего не ответил. Взял авторучку и стал что-то писать в левом верхнем углу акта. Писал долго.

Наконец вызвал секретаршу, отдал ей акт. Сказал:

— В приказ!

Я сидела, нагнув голову, смотрела себе в колени. Впервые присутствовала при ситуации, которую на фабрике все называют одним словом — «разнос».

Услышала голос директора:

— Диспетчеру закройного цеха Жариковой — выговор. Мастеру смены Горбатовой — выговор. Вам, — это относилось к бородатому начальнику, — строгий выговор. Еще подобный случай — уволю. И не гримасничайте. Такую характеристику дам, всю жизнь вспоминать будете. Идите.

Бородатый начальник усмехнулся, поставил пепельницу на ручку кресла. И ушел, не сказав до свидания.

— Георгий Зосимович, вами я тоже недоволен. Это надо кончать.

— Что, кончать? — тихо и как-то тоскливо спросил Широкий.

— Где это видано? Фабрика задыхается от нехватки специалистов, а у вас человек с дипломом сколько времени сидит на конвейере... Под суд отдам. Под суд!!!

Мы не знали, можно ли за такое дело отдавать под суд? Или Луцкий просто грозился в гневе? Ушли из кабинета если не испуганные, то, во всяком случае, подавленные.

— Вот к чему самодеятельность приводит, — мрачно сказал Широкий, — Я, к вам, Наталья Алексеевна, с пониманием отношусь, с уважением. А вы ко мне ни понимания, ни уважения не проявляете. Идете на поводу у малокультурной и легкомысленной Закурдаевой. Как хотите, а бригадиром ей больше не быть.

И Широкий прибавил шаг, давая понять этим, что ему некогда, что никакие доводы ему не нужны.

Добралась домой еле-еле. Словно разговор с Настенькой отнял последние силы. Успела позабыть, что повздорила в столовой с Буровым. А он не забыл. Не встретил, как обычно, у дверей. Не взял авоську с продуктами. Остался сидеть в кресле. И смотрел на меня, как судебный обвинитель.

Днем я позвонила ему из цеха и сказала, чтобы он приходил в столовую. Буров сказал:

— Купи минеральной воды.

Но минеральной воды не было. Была только водопроводная. В посудомойке. Я налила стакан и поставила перед его тарелкой. Буров спросил:

— Как прошли выходные дни?

— В субботу целовалась на улице Герцена прямо на проезжей части.

— А машины? — Он не поверил. Он думал, что я шучу.

— Тормозили, как перед красным светом... А твои дела? Много написал?

В ответ он промычал, точно настоящий теленок. Он всегда мычал, когда дело касалось его «творчества».

— Бронислав сказал, что твой очерк о рыбаках не пойдет. Его зарубила редколлегия. И вообще, то, что ты написал, не здорово.

Морщинки, словно муравьи, забегали по лицу Бурова. Спросил подчеркнуто равнодушно:

— Красный свет... Это Бронислав?

— Угу... А как ты догадался? — предельно наивно поинтересовалась я.

— Ты могла бы не информировать меня о своих похождениях.

— Не нравится?

— Нет, — отрезал он.

— Давай разойдемся.

Он положил вилку. Осторожно огляделся по сторонам: не слышал ли кто моих слов, не обращают ли на нас внимание. Сказал:

— Поговорим дома.

...Я прошла на кухню. Вынула из авоськи кефир, докторскую колбасу, батон. Потом заперлась в ванной. Душ освежил меня немного. Но ванная была очень тесная. Я забрызгала пол. Пока вытерла тряпкой, опять навалилась усталость, будто бы я не освежалась...

Буров по-прежнему сидел в кресле. Я сказала:

— Мог бы и приготовить ужин.

Он сверкнул очками.

— Нужно сначала поговорить.

— О чем? — не поняла я.

Муж саркастически улыбнулся!

— Разводиться нам или нет.

Видимо, от усталости я была спокойна, как никогда. Мозг работал ясно. Злиться не хотелось. Спорить тоже. Хотелось молчать и смотреть...

Я села в кресло напротив. Теперь нас разделял только журнальный столик: хрупкий и красивый. На его полированном верхе отражалась распахнутая рама, цветы, стоящие на подоконнике, и даже облака в темнеющем небе.

Спросила тихо:

— Что ты хочешь сказать? Лучше бы ведро с мусором вынес.

Последняя фраза подействовала на него удручающе. Он словно бы уменьшился в кресле. Поежился. Снял очки.

— Сегодня за обедом ты ясно дала понять, что семейная жизнь со мной тебя не устраивает.

Хотела ответить ему: «Как ты догадался?» Но леность опутывала меня, словно сон. Я промолчала.

— Я полагаю, — продолжал Буров, — каждый из супругов должен обладать достаточно высоким чувством ответственности друг перед другом за свои слова и поступки.

Решила изображать на лице тупость. Глупо уставилась в зеркало серванта, где не было никакой посуды, кроме дюжины длинных хрустальных фужеров, подаренных на новоселье Анной Васильевной Луговой. Впрочем, какой смысл хоть что-то изображать на лице, если Буров снял очки и неспособен различать нюансы. А может, тупость не такой уж нюанс...

— Ты молчишь, — продолжал Буров, — это дает мне право надеяться, что слова твои всего лишь результат эмоций, а не работы мысли.

Квартира выходила окнами на восток. И закат догорал где-то за другими крышами. А над нашей небо уже готовилось ко сну. Комната наливалась темнотой, клубкастой, как облако. Звуки от машин обретали ночную четкость, искры, с трамвайные проводов полыхали нежно, словно далекие зарницы.

— Счастливая особенность нашего брака состоит в том, что он явился хорошим последствием любви с первого взгляда. Я полюбил тебя сразу, как только ты вошла в кабинет. Помнишь, принесла рисунки.

— Помню, — наконец соизволила отозваться я. — Но должна честно признаться, ты не произвел на меня столь неотразимого впечатления. Наоборот, подумала: лысый, очкастый...

Он поспешно надел очки. Пожелал осмотреть меня внимательно. Лицо было настороженно, будто в предчувствии опасности. Но я не собиралась ему угрожать. Мне вообще не хотелось разговаривать. Я хотела бы сейчас плыть на лодке по ночной Волге. Или лежать у моря, слушать, как переговариваются волны и с легким вздохом хлюпают о берег. Или, на худой конец, целоваться на улице Герцена.

— Что дальше? — спросил он с заинтересованностью, пытаясь спрятать ее подальше, словно ключи в кармане.

— Я полюбила тебя за ум... Тебе нужно периодически жениться на восемнадцатилетних девушках. И ты будешь для них кумиром.

— Почему на восемнадцатилетних?

— В двадцать четыре мы начинаем отличать болтовню от дела.

— Ты хочешь сказать, что я болтун?

— Это не очень точно, Мама называла таких, людей иначе.

— Как?

— Пустобрех!

— Да, — почему-то в нос произнес Буров. — Высшее вечернее образование интеллигентности не прибавляет.

— Виной тому не образование, а порода. Вот ты считаешь себя интеллигентом в пятом поколении, ты сын профессора. Казалось бы, понятие интеллигентности входило, в тебя вместе с маминым молоком. Разумеется, в том случае, если мама твоя не пользовалась услугами кормилицы. Но, увы, интеллигенция от поколения к поколению также способна вырождаться, как и княжеские династии.

— Вот ты к чему ведешь, — обиделся он, совсем как маленький ребенок.

— Ты же сам говорил: во всем нужна ясность.

— Я говорил не только это.

— В том и беда, что вся твоя энергия уходит исключительно на разговоры.

— Если это намек, то, прости, ты нечестна. Женщина должна оставаться женщиной даже в минуты гнева.

— Гнев? Нет, только горечь. Горечь оттого, что человек, которого я когда-то считала, скажем, умным, путает такие элементарные понятия, как «интеллигент» и «служащий». Ты, милый мой, всего-навсего служащий. И твой диплом прибавил тебе столько интеллигентности, сколько мой мне. Интеллигентом можно быть и без диплома, работая дворником.

Он встал и подошел к балкону. Дверь была открыта. И Буров остановился в проеме, дыша уличным воздухом, который едва ли был очень свежим, потому что машины проносились по Полярной одна за одной, одна за одной...

— Я слушаю тебя, — сказал он и почему-то вновь снял очки. — Ты давно жаждала подобного разговора.

— Наоборот, всячески избегала... Но уж если на то пошло, позволь мне поразмышлять вслух. В течение многих лет ты на субботу и воскресенье уезжаешь к мамочке «писать вещь». Где этот тихий Дон? Сколько там? Тысяча страниц или ни одной? В течение многих лет ты ни разу не принес в дом зарплату. От иголки до мебельного гарнитура — все в этой квартире куплено на деньги, заработанные мной. В течение многих лет ты не разрешаешь мне иметь ребенка. Ребенок — это пеленки, шум, гам. Цитирую: «Ребенок будет мешать раскрытию моего творческого потенциала». В первые годы замужества, когда я не очень понимала значение слова «потенциал» — эта абракадабра производила на меня желаемое впечатление. Но ведь сейчас я вижу тебя насквозь. Знаешь, ты кто?

— Порадуй, — не оборачиваясь, сказал Буров.

— Лентяй.

Он присвистнул. Повернулся лицом в комнату, и, потрясая правой рукой, протяжно, почти нараспев, произнес:

— Ду-ра-а-а... Думаешь, если тебя избрали в члены парткома и ты подружилась с Луговой, так в твоем мозгу увеличилось количество извилин? Ничего подобного! Ты была красивой девой. Стала еще красивее. Но мозги у тебя по-прежнему в зачаточном состоянии. То, что ты считаешь своим умом, — не более чем апломб и заносчивость. Хочешь, признаюсь, кто я? Я — неудачник!

— Таких людей вообще нет! — затряслась я, ощущай неодолимое желание испробовать на лысой голове Бурова крепость настольной лампы. — Это слово придумали лентяи.

— Неудачники есть... Есть только потому, что рядом с ними ходят по земле необыкновенно удачливые люди.

— А может, просто более умные, способные...

Совершенно неожиданно Буров не взорвался. Наоборот, спокойно опустился в кресло. Поправил очки. Наверное, без них он уже бы ничего не видел в темноте, густеющей от минуты к минуте.

— Это другой разговор... — произнес тихо. — Я имею в виду совершенно одинаковые исходные данные. Так сказать, стартовую черту.

— В спорте побеждает более достойный.

— Жизнь не похожа на спорт. В жизни бывает и наоборот. — Он откинулся на спинку кресла, устало сказал: — Представляешь, каким был бы сейчас наш земной шарик, если бы верх одерживали всюду только достойные люди.

6

Спор произошел у нас в понедельник, а с пятницы на субботу Буров, как обычно, уехал к маме «писать вещь». Мама его, Юлия Борисовна, с которой у меня никаких отношений не существовало, насколько я поняла из слов мужа, отдыхала в Болшеве. В квартире же ее остались цветочки, и Буров пообещал хотя бы раз в неделю поливать их. Обещание почему-то озаботило его. Каждый раз, вспоминая о цветах, он вздыхал так, словно ему по меньшей мере предстояла натирка паркета.

— У нас отдельная квартира, — говорила я. — И в субботу и в воскресенье ты можешь спокойно работать В течение шести-семи часов... На это время у меня хватит забот на кухне и в ванной. Никто не будет тебя беспокоить и тревожить... Наоборот, нормальное питание избавит тебя от изжоги.

— Мне может помочь только боржом.

— Хорошо, пусть боржом. Я буду ездить за боржомом на Рижский вокзал. Пусть это неблизко, но у меня не будет ощущения, что я покинутая мужем, одинокая женщина. Согласен?

— В твоих словах есть логика, — он ходил по комнате суетливо. Вообще после тех моих откровенных высказываний важности у него поубавилось, как пыли в комнате после уборки. — Есть логика. Вот только цветочки... Цветочки — они для одинокой женщины нечто близкое, почти родное. Пусть ты не любишь мою мать...

— Она меня тоже.

— Да, и она тебя. Но все равно, ты же не захочешь, чтобы, вернувшись домой, она застала там кладбище любимых цветов.

— Я хочу именно этого.

— Жестокая ты женщина.

— Просто прямая. А ты вертишься, как уж. И мама, и жена, и «вещь», и многотиражка.

Я, конечно, говорила не лучшим образом. Далеко не лучшим. Но ведь люди бывают плохими не потому, что хотят этого.

— Человек имеет много точек соприкосновения с действительностью, — оправдывался Буров.

— Однако он обязан отличать главное от неглавного. Ты же когда-то сам учил меня этому.

Буров ответил в свое оправдание, что, дескать, противоречия свойственны человеку, как жара лету. И в пятницу прямо с фабрики укатил на Кропоткинскую.

Субботу решила посвятить отдыху. Почитать, порисовать. Однако после завтрака обнаружила, что те немногие тарелки, которыми мы располагаем, словно клей, липнут к пальцам от жира и грязи. Отмыть их в мойке только горячей водой нет никакой возможности. Взяла банку с содой, мочалку. Провозилась не меньше часа. Прежде чем лечь на тахту, учуяла запах пыли. Надо опробовать новый пылесос.

Опробовала.

Вспомнила, что надо купить капрон. Внизу в магазине подходящего не оказалось. Поехала в Лосинку.

Вернулась к обеду. Пока сготовила, поела. Туда-сюда... Пять часов. Выяснилось, что нужно постирать кое-что из мелочей. Постирала, сама помылась.

Времени — половина восьмого вечера. По телевизору — «Ставка больше, чем жизнь». Две серии.

Бах! Бах! Бах! В роли обер-лейтенанта Клосса — Станислав Микульский.

Вот так и день прошел.

Книгу не раскрыла. Карандаш не взяла...

Утром — солнце в окна. Телеграмма в дверь. Из Болшева. Для Бурова.

«Юлия Борисовна попала автомобильную катастрофу. Находится больнице Склифосовского».

На Кропоткинской нет телефона. В старых районах с телефонами по-прежнему туговато. Хоть и не любила я свекровь, но телеграмма меня, естественно, расстроила. С царапиной в больницу Склифосовского не повезут. Решила ехать на Кропоткинскую к Бурову.

Выйдя из дому, хотела поймать такси. Не тут-то было. До понедельника ловить можно. Поплелась трамваем. Сошла у ВДНХ — и в метро.

Мужа застала спящим, несмотря на то что время было двенадцать часов дня. Открыл он дверь в своих синих сатиновых трусах. И тупо посмотрел на меня заспанными глазами.

— Ты? Чего? — спросил с порога голосом, просушенным и прокуренным.

— Посмотреть, как пишется «вещь».

— А... — неопределенно произнес он, видимо находясь еще в полусонном состоянии.

Сквозь открытую дверь увидела на кухне стол, пустую бутылку из-под коньяка, две рюмки. Спросила:

— Ты не один?

— У-у-у? — он еще не проснулся.

— Ты один в квартире?

— Один. А почему спрашиваешь?

Я быстро прошла на кухню. Рядом с бутылкой увидела пепельницу, полную окурков от «Беломора». На окурках следы губной помады.

— У тебя были гости?

Он отрицательно покачал головой.

— Будешь уверять, что пил коньяк из двух рюмок? И, шутки ради, красил губы помадой?

Буров сморщился, махнул рукой:

— Мать оставила.

— Она уже две недели в Болшеве, — возразила я.

— Что же я? Буду за ней убирать? — неподдельно возмутился он.

— Ну и сынок... — на рюмках, на пластике стола тонким, но плотным слоем лежала пыль. Похоже, что Буров говорил правду.

— Ты бы предупредила, я бы прибрался, — он зевнул сладко и протяжно.

— Почему спал так долго?

— Писал ночью.

— Что-нибудь получается?

— Скоро дам почитать.

Я не очень верила в горячие сыновние чувства Бурова к матери, но по-своему он, конечно, любил ее. И такая телеграмма! Лаконизмом она могла потрясти кого угодно.

— Ты только не пугайся, но с твоей мамашей произошла неприятная история, — сказала я.

— Она приезжала к тебе? — спросил он озабоченно.

Сквозь щели в неплотно сдвинутых шторах в комнату проникали три узкие вертикальные полоски света. Одна из них упиралась в спину Бурова, разламывалась над его лысой головой, образуя сияние, похожее на нимб.

Я улыбнулась не к месту. Но именно эта непроизвольно вырвавшаяся улыбка хорошо подействовала на Бурова, как бы подчеркнула: случилось не самое страшное, поскольку еще можно улыбаться.

— Нет. Она не приезжала. Принесли телеграмму.

Он взял бланк. Подошел к окну, отдернул штору. Свет накатился волной, голубой, солнечный. Потом схлынул. И я увидела за стеклом чистую улицу. Безлюдную и тихую.

Буров спросил:

— Поедешь со мной?

— Куда же я денусь? — недовольно спросила я..

— Действительно, — подумав, согласился он. — Мне, видимо, надо бы побриться.

— Совершенно верно, — сдерживая раздражение, сказала я.

Буров долго и медленно ходил по квартире в поисках бритвы, потом долго и медленно брился. Никак не мог найти галстук. Показаться же в больнице без галстука ему казалось верхом вульгарности.

— Может, мне съездить одной? — спросила я.

— Как одной?

— Просто как невестке. Скажу: сын ищет галстук, приедет, когда найдет.

— Шутка не ко времени, — проворчал Буров.

И тогда я догадалась: Буров волнуется. И волнение выражается вот так странно: замедленными движениями, вялостью. Выругала себя за черствость. Сказала ласково:

— Ты прости меня. Вспомни, где бы ты мог его снять. Может, на кухне?

Буров послушно поплелся на кухню. Оттуда вернулся с галстуком в руках...

...Дежурный врач, приземистый, с добродушным широким лицом, привычно сказал успокаивающим тоном:

— Не волнуйтесь. Травмы для жизни не опасные. Сейчас небольшая температура. Недели через четыре будет трудоспособна.

— Что ей можно приносить? — спрашиваю я.

— Фрукты, — отвечает дежурный врач. — Можно все, но нецелесообразно... Фрукты, фрукты. Это всегда полезно.

7

Желтые улицы убегают от палящего зноя под тополя, под ивы. Убегают гулом автомобилей, шарканьем подошв, запахами гудрона, бензина.

А где-то под желтым небом есть запахи полыни и чабреца, ромашек и шиповника, ворчание шмеля, шелест березы. И, наконец, есть сено, свежее, зелено-желтое. Зелено-желтое, теплое сено...

Я никогда не спала на сене.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Рассказ назывался «Хобби». В правом верхнем углу стандартного машинописного листа было крупно напечатано: «Андрей Буров». Потом, ближе к центру, шло название, отбитое двумя жирными линиями. Под ним мелко слово: «рассказ».

Это была долгожданная «вещь», которую Буров писал столько лет, или часть «вещи». Возможно, он работал над целым циклом таких рассказов. Мне неизвестно.

Кажется, мои откровенные высказывания о его литературных делах возымели действие. Буров решил приподнять завесу тайны. Доложиться, что ли. Во всяком случае, он протянул мне рассказ. И с заметной робостью в голосе попросил:

— Прочитай. Выскажись.

— Так высоко ценишь мое мнение?

— Первое мнение всегда важно.

— Отнес бы прочитать своей маме.

Юлия Борисовна уже выздоровела. Надо сказать, ей повезло. В отличие от водителя, который скончался, не приходя в сознание, она получила лишь перелом ключицы и легкое сотрясение мозга.

— Мать — пожилой человек, — сказал Буров. — Этот рассказ ее расстроит.

— Он что? Фривольный?

— Нет; — покраснел Буров.

...У меня, к сожалению, не сохранилось экземпляра рукописи этого рассказа. Но я читала его много раз. И сейчас постараюсь пересказать его так, как он мне запомнился.

Х о б б и.

Это странное и, как показалось на слух, неприличное слово Иван Сидорович Доронин услышал впервые от своего соседа Наумова. Морщинистый и жухлый, как старая перчатка, Наумов был неистощим на болтовню, выдумки, матерщину. Потому верить ему особенно не приходилось, хотя Наумов, тряся своей желтой, как осень, бородой, клялся, что это очень даже приличное слово заграничного происхождения. Поздно вечером, лежа в кровати, Иван Сидорович спросил у супруги:

— А ну-ка, скажи, мать, что такое «хобби»?

— Охальник, — укоризненно ответила Марфа Денисовна. Потом долго не могла уснуть.

Лысенький, пузатенький, с маленькими хитроватыми глазками, Доронин уже много-много лет работал старшим мастером на уважаемой в Москве обувной фабрике. Был бессменным председателем цехкома. Фабрику считал родным домом.

Он не был очень образованным и культурным человеком. Сказать больше — он был малограмотным. Писал слово «культура» без мягкого знака. Вместо «поздравляю» говорил «проздравляю». В девяти случаях из десяти путал ветеранов с ветеринарами. А творительный падеж слова «муж» признавал лишь как «мужами». Перед Новым годом, Восьмым марта, майскими, ноябрьскими праздниками он неизменно говорил:

— Дорогие женщины, от имени цехкома проздравляю вас, молодежь и ветеринаров фабрики.

Голос с места:

— Ветеранов!

Доронин:

— Я ж и говорю, ветеринаров фабрики с наступающим праздником. Приглашаю в клуб на торжественный вечер с мужами!

Однако женщины на фабрике были добрые. Юмор понимали. С годами Иван Сидорович стал на фабрике такой же редкой примечательностью, как падающая Пизанская башня.

И вот, услышав слово «хобби», Иван Сидорович, вопреки всякой логике, оказался им страшно заинтересованным. На другой день пришел в библиотеку фабкома и попросил «словарь заграничных выражений». Девушка, которая хорошо знала Доронина, принесла ему словарь иностранных слов. И, помня о несильной грамотности профсоюзного босса, спросила, каким именно словом он интересуется. В ответ Доронин засопел так, словно у него насморк, покрылся испариной и не нашел ничего лучшего, как сказать:

— Интересуюсь словом на букву «х».

Девушка порозовела и больше не задавала лишних вопросов.

На странице 762 Иван Сидорович нашел наконец место, где, по его мнению, должно было разместиться это проклятое слово. Прочитал: «Хоаны — анат. Задние отверстия полости носа, ведущие в носоглотку».

Следующим стояло слово «хоккей». Читать его значение Доронин не стал, так как знал про это больше, чем составители словаря. Он просмотрел всю страницу. «Хобби», или чего-либо похожего на это слово нигде не было. Иван Сидорович понял, что Наумов по обыкновению своему разыграл его. Вздыхая, почесал затылок. Затем он полюбопытствовал, что означает слово «холизм». Возвращая словарь девушке, сказал, чтобы она недодумала чего плохого:

— Я, значит; о слове на букву «х»... Холизм — одна из форм современного идеалистического мракобесия... Используется для восхваления империалистических притязаний и для подавления классовой борьбы трудящихся.

Девушка не возражала.

Между тем весь остаток рабочего дня это тяжкое, заумное слово вертелось в голове Ивана Сидоровича, точно назойливый мотивчик какой-нибудь простенькой песни:

«Хобби, хобби, хобби!

Хобби, хо-о-о-бби!»

Перед глазами время от времени появлялось бородатое лицо Наумова, слышался его саркастический голос:

— Печень у тебя болит, потому что пупок надорван. А почему пупок надорван? Потому что, кроме работы, нет никаких интересов. Детишек не имеешь — значит, не можешь с внучатами в скверике погулять, в зоопарк сходить, на ВДНХ съездить... Поверь, я на шесть годов тебя старше. И трудовой стаж у меня тоже астрономический. А посмотри на мое лицо, посмотри на мой торс. Мне жениться на двадцатилетней можно. И все потому, что есть у меня хобби...

— Ну, этого-то добра, — не понял было Иван Сидорович.

— Не перебивай. Вот, к примеру, я. Чем всегда после работы занимался? Козла забивал? Нет. Водку пил? Нет... Вырезал по дереву. В художники не вышел. Черт с ним! Я ведь и не стремился к этому. Я для души. Для волнения и спокойствия. К чему я все долго говорю? Тебе тоже нужно заиметь хобби...

— Правда? — упавшим голосом спросил Иван Сидорович.

— Собирай марки. Спичечные коробки.

Доронин замотал головой:

— Не ребенок я.

И тогда Наумова осенило:

— Займись фотографией.

— Осилю?

Наумов удивленно развел руками:

— Иван Сидорович! Старой ли гвардии сомневаться в своих силах? Книжки соответствующие прочитаешь, инструкции, фотокружок на фабрике организуешь. Все это, знаешь ли, в ногу со временем...

Кое-кто из членов фабкома поглядывал на часы, потому что сумерки уже давно прижимались к окнам, а в прокуренной тесной комнате было душно, как в бане.

Начальник ОТиЗ[3] долго, нудно и не очень понятно, жонглируя цифрами, словно барабанными палочками, говорил о продолжительности рабочего дня при пятидневной рабочей неделе.

Иван Сидорович чувствовал легкое недомогание, непременно ушел бы с заседания фабкома, не будь ему поручено выступить по последнему вопросу.

— Если учесть, что в предпраздничные рабочие дни — 30 апреля и 31 декабря продолжительность рабочего дня установлена по 7 часов, то есть всего 14 часов за год, что количество восьмичасовых рабочих дней, исходя из баланса, будет составлять: 2110 минус 14, равняется 2096 часов, 2096 делим на 8, получается 262 рабочих дня. Следовательно, для полного сохранения баланса рабочего времени необходимо отработать еще 6 восьмичасовых рабочих дней.

Никогда не был силен на разные там цифры Иван Сидорович, и они проскакивали мимо него, как телеграфные столбы мимо поезда. Слушать начальника ОТиЗ было утомительно. Доронин вытер вспотевший лоб и зажмурил глаза.

— Именно из этого расчета в рабочем календаре фабрики и установлено шесть рабочих суббот с восьмичасовым рабочим днем. Эти субботы распределены на осенне-зимние месяцы.

Начальник ОТиЗ наконец закруглился. Председатель фабкома, как водится, поблагодарил оратора и сказал:

— Переходим к последнему пункту повестки дня. Слово имеет товарищ Доронин.

Иван Сидорович встал, поправил очки. Взял в руки листок бумаги со слепым машинописным текстом и принялся читать медленно, невыразительно:

— С 15 октября объявлен общефабричный конкурс на изобретение и рацпредложение, проводимый в рамках конкурса изобретателей и рационализаторов обувных предприятий Российской Федерации... Конкурс направлен на решение задач по техническому перевооружению предприятия, совершенствованию технологических процессов, механизации и автоматизации производства, улучшению качества выпускаемой продукции и снижению ее себестоимости... Условиями конкурса предусматривается при подведении его итогов премирование авторов за лучшие внедренные изобретения и рационализаторские предложения, а также коллективов, цехов и отделов, добившихся лучших результатов в рационализаторской и изобретательской работе и выполнивших условия конкурса. Учреждены: одна первая премия — 90 рублей, две вторых — по 50 рублей, три третьих — по 30 рублей каждая.

Иван Сидорович откашлялся и сел. Председатель фабкома спросил:

— Какие будут мнения?

Все устали. Мнений не было.

Председатель сказал:

— Есть предложение принять информацию к сведению. Кто против? Единогласно. Заседание фабкома объявляю закрытым.

Из фабкома Доронин вышел одним из первых. Но потом в длинном гудящем коридоре со множеством одинаковых дверей справа и слева его обогнали все остальные члены фабкома. Где-то под дыхом Иван Сидорович чувствовал легкую тошноту. Потому ступал медленно и осторожно, словно по чистому льду шагал.

Какой-то лохматый парень в красно-черной клетчатой рубахе чуть не сшиб его, развернулся волчком на лестничной площадке и запрыгал вниз, минуя по две, а то и по три ступеньки.

«Хорошее у парня сердце, — без зависти подумал Доронин. — Крепкое сердце. Такое и у меня было в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году».

Он спустился по лестнице и вышел на задний двор, чтобы покинуть фабрику не через центральную, а через вторую проходную, потому что отсюда была короче дорога к дому.

Сумерки уже сменились устойчивой темнотой. Отсветы от ярких окон ложились на мокрый двор желтыми мерцающими пятнами. Возле высоких контейнеров, поставленных один на другой, целовались парень и девушка. Парень был, конечно, другой, не тот в красно-черной рубашке, но тоже здоровый и молодой. Он поднял девушку, легко понес ее через лужу. Лужа была большая, но неглубокая. Она всегда образовывалась на заднем дворе после ливневых дождей, но всегда высыхала быстро.

Иван Сидорович остановился, снял кепку.

«В каком же году я вот точно так же через лужу свою Марфушу нес? — попытался вспомнить он. — Мне тогда было двадцать два, а ей восемнадцать. Значит, двадцать девятый год! И с тех пор с этой лужей нет сладу. — Иван Сидорович внутренне возмутился: — Нужно поставить вопрос на фабкоме и перед дирекцией. Неужто гудрона на фабрике нет или плит бетонных?»

Доронин неторопливо, вглядываясь под ноги, обошел лужу. Потом обернулся назад. Лужа смотрела на него дружелюбно и ласково, как старая знакомая.

«Может, пусть себе живет? — смягчился он. — Может, пусть по-прежнему ребята через нее на руках девчат носят, а?»

Квартира Доронина была в добротном каменном доме через квартал от фабрики, и пользоваться общественным транспортом ему не приходилось.

— Отец, где здесь поймать тачку?

Трое молодых ребят с цветами и шампанским выросли перед ним сразу, как только он вышел из проходной. Доронин вначале не догадался, что они понимают под словом «тачка». Но мелькнул зеленый огонек такси, и ребят словно ветром сдуло.

«Давненько я не приносил цветов своей Марфуше. Да и шампанским мы не баловались... Сколько лет? Не припомню. Может, дойти до магазина?» Доронин постоял, видимо взвешивая силы. Потом вздохнул. И пошел домой.

Они жили на первом этаже. И Доронин был просто счастлив, что ему не нужно подниматься по лестнице.

Марфа Денисовна открыла дверь, едва он коснулся ключом замочной скважины. Поджидала мужа.

— На тебе лица нет, Ваня. Опять заседание.

Доронин снял пальто, присел на маленькую скамеечку расшнуровывать ботинки.

— Ты, Марфа, лучше достань из холодильника водочку. И нарежь селедочки с луком.

Он с минуту сидел в носках, разминая затекшие пальцы. Потом надел мягкие, теплые тапочки.

— Шел бы ты, старик, на пенсию, — сказала из кухни жена.

Иван Сидорович досадливо пожевал губу, взялся было за ручку ванной, однако не стерпел, прошел на кухню.

— Ты меня, мать, в старики не записывай. Я вот этот самый... Хобби заведу. Мне на двадцатилетней жениться можно будет. Поняла?

— Никак выпил! — спохватилась Марфа Ильинична. — Выпил! А ведь завсегда с работы тверезый приходил.

Следующий день не порадовал Ивана Сидоровича. Правда, смена укладывалась в план. Могла бы его перевыполнить, однако как снег на голову свалились нотовцы[4]. Начали бездельники раздавать рабочим анкеты. Этакие аккуратненькие розовые листочки.

Бывают ли при выполнении операций хождения за деталями?

Приходится ли искать отдельные детали или подбирать их по размерам, цвету, толщине?

Совершаются ли наклоны, повороты, приседания?

Вопросов было более двадцати — по анализу трудовых затрат, по совершенствованию технологии, по условиям труда и эстетики, по планированию рабочих мест, по техническому нормированию и повышению квалификации.

Прочитав анкету, Доронин сплюнул на бетонный пол и растер подошвой.

Кто-то из работниц сказал:

— Лучше бы по трешнику раздали. У меня капрон пополз.

Схватив за рукав паренька из группы НОТ (тот и секунды не стоял на месте, все вертелся перед девчонками), Иван Сидорович сказал:

— Дружок, это, конечно, хорошо, что вы мнениями рабочего класса интересуетесь. Но вопросы надо бы поумнее ставить.

— Не понимаю вас, папаша, — признался «дружок». Голос у него был какой-то пустой, словно семечная шелуха.

— Вопросы нужно, говорю, деловые ставить. А у вас они... и очевидные...

— Как, как?

— Ответы, говорю, на них очевидные.

— Извините, папаша, какое у вас образование?

— Да не так уж чтоб много, — смутился Доронин.

— Вот видите... А вы нас учите. Научная организация труда — это будущее нашей промышленности. Будущее, если хотите, нашего общества. Вы не согласны?

— Почему же?

— Вот так и держите. Не сворачивайте с пути... — и нотовец в своем малиновом свитере упорхнул, как яркий мотылек, оставив Ивана Сидоровича несколько обескураженным.

Вздохнув, Доронин уж очень по-стариковски покачал головой и пошел в фабком. Он даже позабыл, зачем идет туда. Помнил лишь, что есть в фабкоме у него какое-то важное дело. Но какое? Хорошо, что председатель был занят. Доронину пришлось посидеть в углу в прокуренном кабинете. А на стенах висели фотографии на профсоюзные темы. Тогда Доронин все вспомнил.

— Почему бы нам, — сказал он председателю фабкома, — не организовать при фабрике, ну, этот... как его?.. Кружок по фото.

— Фотокружок?

— Вот-вот, — обрадовался Доронин.

— Милый Иван Сидорович, — обнял его председатель фабкома. — Такой кружок существует уже пятнадцать лет.

Иван Сидорович растерянно закашлялся. С досады заморгал глазами. Тут зазвонил телефон, председатель выпустил Доронина из объятий, спросил:

— Других вопросов нет?

Неожиданно для себя, робко, точно ребенок, Иван Сидорович спросил:

— А записаться в него можно?

— Конечно, — председатель поднимал трубку. — У Сажина в третьем цехе.

Сажин был мужчина моложавый, щуплый. Улыбка никогда не сходила с его лица. Он чуть ли не закричал:

— Давно пора, Иван Сидорович! Какая у тебя камера?!

— Что за камера? — не понял Доронин.

— Ну аппарат. «Зенит», «Зоркий»?

— Только покупать собираюсь.

— Бери зеркалку, — сказал Сажин. — В магазинах едва ли достанешь. Нужно ходить по комиссионным. Вместе можем. Ты меня предупреди... Страсть как люблю по фотомагазинам шататься...

Сажин достал из тумбочки замусоленную тетрадь в светлом клеенчатом переплете, распахнул ее. И записал толстой шариковой авторучкой, сверкающей всеми цветами радуги, фамилию Доронина.

— Молодец, Иван Сидорович! Фотография — это искусство двадцатого века. Это синтез техники, вкуса, мысли... Вот пойдешь на пенсию, чем же тебе еще лучшим заняться?

Услышав слово «пенсия», Доронин почувствовал себя беспомощно, как рыба в неводе. Все показалось ему вдруг тусклым, будто в лампочке вдруг поубавилось напряжения. Будто поубавилось и воздуха в цехе, и доброты в словах Сажина.

А Сажин, еще не поднявший взгляд от тетради, не замечал перемены в настроении Ивана Сидоровича. И продолжал говорить.

— Это будет твое хобби. Хорошее хобби. Оно не хуже рыбалки, а тем более игры в козла...

— Значит, есть такое слово «хобби»?

— Конечно...

— И оно не матерное?

— Ты шутник, Иван Сидорович, — засмеялся Сажин.

— Хорошо, — сказал Доронин угрюмо, но решительно. — Ты меня того... Из списка вычеркни.

2

Утрами молодой холод поскрипывал сухой землей, тонкими пластинками льда. И ветер ходил между домами, как дворник с метлой, поднимая мелкую пыль и непримерзшие осенние листья. Они летели тяжело, отрываясь от земли невысоко, на просвет ладони. Лишь изредка какой-нибудь единственный желтый листок вдруг взмывал вверх, словно надеясь превратиться в птицу, и потом где-то замирал на плоской крыше в ожидании скорого снега.

Было похоже, что снег выпадет вот-вот... Но день шел за днем, а небо только хмурилось. И земля по-прежнему была серой, в редких проплешинах инея по утрам.

Вставать, подгоняемой звоном. будильника, и торопливо собираться на работу в это время года особенно тягостно. Вот если бы Буров поднимался вместе со мной. Но он лежит, посапывает, как медведь в берлоге. Редактор многотиражки начинает свой трудовой день с девяти часов, не то, что я — с половины восьмого.

С постели вскакиваю сразу, рывком. Это привычка. Однако, ступив на пол, превращаюсь в этакую сомнамбулу. Двигаюсь медленно, машинально совершаю ритуал, сложившийся за годы. Сознание включается лишь вместе с транзистором: нужно узнать прогноз погоды.

Сумка, пальто, платок... Стакан чуть теплого чая выпиваю стоя.

Торопливо открываю замки.

Вниз по лестнице, бегом к трамвайной остановке...

Хорошо Бурову. Он спит. В журнале пообещали «тиснуть» его рассказ. И Буров теперь может спать спокойно.

Я не знаю, является ли рассказ «Хобби» новым словом в литературе. Я редко читаю рассказы. И не люблю их. Но характер Ивана Сидоровича Доронина схвачен Буровым точно.

Я сказала:

— Рассказ слишком зол. Если это юмор, то злой юмор. И потом, можно ли выводить человека в рассказе под своей фамилией?

Буров ответил:

— Рассказ не злой, а, скорее, грустный. Фамилию же я заменю. На Догонина или Афонина... Мне просто так удобнее было писать.

— Нужно не как удобнее, а как лучше.

— Лучше? Каждый хочет, чтобы получилось лучше...

Улицу надвое рассекали газоны, засеянные травой, которую, прежде чем она могла окрепнуть, склевали птицы, вытаптывали люди. Вытаптывали потому, что по обе стороны в нижних этажах зданий вытянулись магазины, а переход был сделан один на квартал — ровный заасфальтированный прямоугольник. Им пользовались редко. Чаще, оглянувшись по сторонам, топали прямо через газоны. Тропинки пересекали их, словно морщины лицо старого человека.

Однажды в начале лета на газоне появилось несколько черных куч земли, похожих издали на пирамиды. Женщины в косынках и оранжевых куртках без рукавов разбили клумбы. Засадили цветами. Цветы выросли жалкие, как сироты.

Сейчас жухлые стебли шуршали под ветром уныло и тихо...

Многие окна в домах уже светились, но многие еще оставались темными. И серое небо отражалось в них не очень ясно и даже расплывчато, как оно чаще всего отражается в стеклах.

Словом, было самое обычное утро накануне прихода зимы. Но именно в это утро я впервые ехала на работу на фабрику не рабочей конвейера, а инженером, старшим мастером смены.

Я все-таки не рискнула пойти во второй цех начальником. Была убеждена, что мне следует поработать на какой-то промежуточной должности. Поднабраться административного опыта. Да и Буров, который хорошо знал обстановку во втором, сказал:

— Нет. Там ты наплачешься.

Широкий тоже стал удерживать:

— Наталья Алексеевна, мы и у себя подберем вам должность. И я, сами понимаете, тут не вечен. Может, повысят. Может, по шапке дадут.

Подобрали должность Доронина.

Приказ был подписан вчера вечером. Георгий Зосимович Широкий, имеющий прозвище Румяный, Шмоня, Первый (Увы! Теперь я уже не могла его так называть. Наоборот, краем уха слышала, девчата наделили и меня кличкой — Бонесса!), произнес монолог, соответствующий моменту:

— Не случайно старшего мастера часто называют начальником смены — это важная должность на фабрике. Тем паче в цехе. Я помню тебя еще совсем молодой девчушкой, пришедшей к конвейеру со школьной скамьи. А теперь ты вон кто! Начальник смены. Разве это не пример жизненности и правильности наших идей?

Он спросил, но я не ответила. И тогда он словно забыл сказанное. С его лица сошла торжественная отреченность. Он стыдливо стал перебирать на столе папки. Проговорил без вдохновения, скорее, нудно, будто у него ныл зуб:

— Завтра с утра Доронин тебе все объяснит.

— А его куда? — спросила я тревожно.

— Как куда? На пенсию.

— Он же не хочет.

— Раз подал заявление, значит, хочет. А потом, кадровая политика тоже имеет свои законы. Самое основное — сочетание старых и молодых кадров. Мы не можем позволить, чтобы с фабрики уходили молодые специалисты.

— Я не собираюсь уходить.

— Не в тебе дело. Фабрика — это махина. Предприятие. Мы должны блюсти принципы.

Это верно, принципы блюсти нужно. Только не так прямолинейно, как часовой знамя. Человек — не реликвия. К человеку подход надобен индивидуальный. Истина избитая, но забывают про нее часто. Может, даже не от злого характера, не от черствости...

Будни, текучка, план...

Усталость. Усталость как результат длительных ездок в трамвае, электричке, автобусе, как результат восьмичасовой работы, пронизанной гулом конвейера, шумом вентиляции, запахами кожи, клея, резины.

Усталость, наступившая вдруг, внезапно, как болезнь, или, наоборот, как защита от внезапной болезни. Это задача для психологов. Думается, что когда-нибудь в каждом цехе будут психологи. И уверена — это «когда-нибудь» случится быстрее, чем кажется.

От рядового начальника цеха нельзя требовать способностей гения. С него нужно требовать план. И план требуют. И начальник цеха знает это: заботится о технике, материале, кадрах...

— Списали меня, как старый паровоз, — без улыбки, очень грустно сказал Иван Сидорович Доронин, когда я подошла к нему и поздоровалась.

— Почему же списали? Уходите на заслуженный отдых, — фальшивым, не своим голосом сказала я.

— Ты когда-нибудь видела паровозное кладбище?

— Нет.

— Стоят они там, бедные, на заслуженном отдыхе. В ржавчину влюбленные.

— Вы не заржавеете, Иван Сидорович, — как можно бодрее пошутила я.

— Точно. Если Доронин не нужен людям, он говорит им: прощай!

Мне показалось, что от Ивана Сидоровича пахло водкой. Но ведь было еще раннее утро. И конечно же я ошибалась.

3

— Алло! Наташа? Это я.

— Здравствуйте, Анна Васильевна.

— Здравствуй, дорогой начальник. Здравствуй... Ну, как первый день?

— Нормально, Анна Васильевна.

— Это хорошо, что нормально. Как люди?

— Люди прежние.

— Это очень важно. Важно, когда люди прежние и не изменились.

— А разве так бывает, что люди меняются?

— Бывает. И гораздо чаще, чем ты думаешь.

4

Не знаю почему, но редакция журнала, вначале обнадежив Бурова, вдруг вернула его рассказ. Вернула в большом желтом конверте. С большими фирменными знаками. И маленьким листочком внутри, на котором машинистка напечатала:

«Уважаемый товарищ Буров!

Мы прочитали Ваш рассказ. В нем есть отдельные удачи, связанные с образом старого рабочего Афонина. Однако в портфеле редакции есть более серьезные рассказы на тему о рабочем классе.

Желаем Вам творческого роста!

Рукопись возвращаем».

Это «желаем творческого роста» довело Бурова до белого каления. Два дня — субботу и воскресенье — он курил лежа, поднимаясь только к столу и в туалет.

На третий день явился на работу и опубликовал рассказ в своей многотиражке.

В каждом последнем номере месяца на второй полосе многотиражки появлялась «Литературная страница». Рабочие и служащие фабрики, склонные к сочинению стихов и коротких рассказов, публиковали там свои произведения. Может, это были и не очень хорошие произведения, но писали их наши люди, и это было приятно.

Когда Буров опубликовал рассказ «Хобби», все, конечно, в рабочем Афонине узнали Ивана Сидоровича Доронина. Узнали прежде всего благодаря «проздравлять», «мужами», «ветеринарами». Но рассказ — не фельетон. Прочитали — и забыли. Никаких споров, никакого волнения. Возможно, кому-нибудь рассказ и не понравился, но вслух об этом никто не говорил.

Читал ли рассказ сам Доронин, мы не знали. Сдав дела, Иван Сидорович перестал появляться на фабрике. Сказывали, что он получил путевку и уехал в дом отдыха. Вполне возможно. Уже был не сезон, и фабком предлагал путевки направо и налево.

Видимо, одним из счастливых чудес жизни является тот факт, что незаменимых людей все-таки нет. Конечно, человечество не однажды расставалось с гениями, равных которым не может обрести и по сю пору. Однако на смену одному гению приходят десять талантливых людей, на смену талантливому приходят десять просто одаренных... Ушедшего на пенсию рядового работника меняет другой рядовой работник. Все нормально. Все по жизни.

По жизни и то, что мы не можем увековечить в бронзе и даже в гипсе всех местных тружеников, проработавших, двадцать пять — тридцать лет, потому что деды и прадеды наши работали еще больше. И оставили о себе только один памятник — отечество наше. И за это им спасибо.

Словом, Иван Сидорович ушел, а фабрика работала. Бригада Закурдаевой выполнила обязательства. И взяла новые. Художественная самодеятельность готовилась к новогоднему концерту. Группа народного контроля обнаружила неполадки в столовой. Мы давно нацеливались на эту столовую. И теперь шеф-повар, солидная горластая тетенька, написала заявление об уходе, сделав в нем шестнадцать орфографических ошибок...

В тот год фильм «Воспоминание о будущем» еще не демонстрировался на московских экранах...

Вечер обещал быть самым обыкновенным, одним из. тех, которые наслаиваются один на другой, похожие, как листы чистой тетради. Я гладила белье, а Буров сидел в кресле с блокнотом в руках. И читал громко и протяжно, словно с амвона:

— «И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако, и клубящийся огонь, и сияние вокруг него...»

Буров опустил блокнот, спросил обычным голосом:

— Ты обратила внимание, когда по телеку показывают запуск космических кораблей, то четыре двигателя уходящей в небо ракеты смотрятся как огненный крест. Может быть, тысячелетия назад именно такой крест навеял идею креста церковного. Не случайно в архитектуре всех церквей мира есть что-то космическое. Устремленное ввысь...

— Хочешь сказать, что твой пророк Иезекииля видел космический корабль?

— Не торопись. Послушай дальше. «А из середины его как бы свет пламени из середины огня; их было подобие четырех животных — и таков был вид их: облик их был, как у человека. И у каждого — четыре лица, и у каждого из них четыре крыла. А ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь (и крылья их легкие)».

Смотреть на Бурова было забавно: лысина розовая, на лбу испарина. Все-таки он увлекающаяся натура. Это, конечно, одна из причин нашего брака. Любовь с первого взгляда.

— Парадоксально, однако эти много веков назад написанные строки, — самое современное описание космонавтов в автономном полете с реактивными дюзами на ногах.

— Попробуй себя в жанре фантастики. Похоже, что это у тебя получается, — сказала я.

— Скептиком быть просто и выигрышно. Но вот задумайся на минуту, если правда, а это утверждает наука, что вселенная не имеет начала и конца не только в пространстве, но и во времени, что она всегда была и всегда будет, то разве фантастично допускать где-то наличие такого уровня техники, при котором попасть из одной галактики в другую проще, чем из Медведкова на Арбат.

— Вот с этим я согласна. Даже на земле можно быстрее попасть из Москвы в Адлер, чем из Медведкова на Арбат.

— Говорят, из Бескудникова тоже.

— Бескудниково вне конкуренции. Но это слабое утешение.

Буров опять взялся за блокнот.

— «И руки человеческие были под крыльями их. И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния...»

Он читал еще. Но я уже не слушала его. Я думала: все-таки у человека должна быть цель. Какая? Построить ли дом. Родить ли ребенка. Написать ли книгу. Покорить ли недоступную вершину. Это неважно. Пусть она будет только благородная. Пусть она будет смыслом жизни или какого-то отрезка ее.

И не надо путать цель с хобби. Мне кажется, Буров путает. Для него «писание вещи» такое же хобби, как и чтение священного писания...

В прихожей подал голос звонок.

К нам редко приходили гости, возможно, поэтому я всегда вздрагивала от звонков в прихожей, как от внезапного прикосновения чужой руки. Посмотрела на Бурова. Сидит барином в кресле, делает вид, что не слышит никаких звонков. Это у него здорово получается — замшелая невозмутимость лесного пня. Хотя в игривом, благом настроении он склонен толковать свое спокойствие как раз в противоположном смысле, мурлыкая под нос:

Мы с тобой два дерева,

Остальные пни.

— Буров, — сказала я. — Иезекииля может подождать. Терпение — удел пророков.

Он гмыкнул, отложил записки. Подчеркивая мою абсолютную правоту, затрусил к дверям, сутулясь и переваливаясь, точно пенсионер на физзарядке.

Потом я уловила звяканье цепочки, щелканье замка. Не очень радостное, скорее озабоченное, восклицание Бурова:

— О, прошу! Входите, входите!

Сразу вспомнила, что Буров в старом, полинявшем спортивном костюме, а я непричесанная, да и халат на мне не первый сорт. Но тут из прихожей донесся голос, знакомый, хрипловатый. И слова, которые я слушала, быть может, сотни раз:

— Вот решил с новосельем проздравить.

Доронин Иван Сидорович.

Я не обрадовалась его приходу. Сразу поняла, что пришел он неспроста. Где-то в дальних уголках души считала, что мы с Буровым виноваты перед Дорониным. Я на фабрике занимаю должность Ивана Сидоровича, Буров написал свой пресловутый рассказ...

Вышла к мужчинам. Сказала как можно веселее:

— Молодец, Иван Сидорович! Взял и приехал. Жди, когда хозяева догадаются пригласить.

Доронин, оглядываясь, потирал ладонь о ладонь:

— Благодать у вас, благодать.

— Сейчас чай пить будем, а пока он поспеет, Андрей угостит вас более горячительными напитками, — сказала я.

При чужих людях я всегда называла мужа по имени. Наш супружеский демократизм посторонним мог быть непонятен.

У Бурова был бар. Вернее, бар был в серванте. Но Буров заставил его бутылками, большей частью импортными с умопомрачительными этикетками. Доронин всплеснул руками, увидев все такое богатство.

Короче говоря, пока я организовала чай, мужчины успели «поднабраться». И вот тогда-то Доронин выступил со своей «программной речью», ради которой, видимо, и пришел:

— Ты, Андрей Петрович, пойми меня правильно. Человек ты шибко ученый, головастый. Соображение по разным вопросам имеешь. Это хорошо. А вот хочу спросить тебя: имеешь ли ты линию? Линия у каждого человека должна быть обязательно, ну как портки или майка... Вот ты газету на нашей фабрике выпускаешь — так себе... Рассказ, значит, написал. Плохой, хороший? Так себе... По годам ты, я бы сказал, и не молодой и не старый — так себе... А «так себе» — это не линия. Это — так себе!.. Вот про рассказ. Ну, списал ты с меня. Думаешь, я обижусь? Нет, Доронин при себе на людей обиды не держит. Ну, сегодня с меня списал, завтра с другого. Ветеринар... Тьфу! Ветеран — он человек пожилой, он все стерпит. Я другое хочу сказать. Если тянет тебя писать разные литературы, так и возьми эту линию. И горбаться на нее, как грузчик... Я не обижаюсь. Ну и ты не обижайся. Потому что в главном у тебя изъян есть, быть может, от шибкой грамотности... Нет, ты меня, конечно, поправишь... Но я скажу, что мне в твоем рассказе не понравилось. Не понравилось главное... Слыхал я, будто писателей называют инженерами душ человеческих. Неправильно это. Неправильно! Вот недавно я показал одному инженеру свой старый радиоприемник «Рекорд». Купил я его после войны, кажись, первый выпуск. Играл он долго, справно. Потом вдруг загас. Я инженеру показываю, спрашиваю: «Починить можно?» Он говорит: «Можно, но зачем? Выкинь и купи новый».

Вот ты, Андрей Петрович, поступил, как инженер. Валяй к чертовой матери, Доронин, на свалку. Дешевле нового спеца на твое место поставить, чем с тобой волыниться!

И здесь ошибка твоя глубокая. Писатель все-таки врачом человеческих душ должен быть, потому как дело имеет с людьми живыми, а не с металлом.

Врач не скажет: «Человек, ступай на погост!» Таблетки пропишет, уколы назначит, по свежему воздуху гулять прикажет. Простыми словами говоря, сделает все, чтобы человек раньше времени на тот паскудный свет не отправился...

Ты прости меня, Андрей Петрович, но ошибка мне твоя вот так видится, потому что линия твоя не видится совсем...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Поезд покатил неслышно. Людской гомон остался на перроне. А вагоны вдруг двинулись, словно их подтолкнул ветер, медленно, медленно. За ними можно было идти. Разговаривать с Буровым, который стоял возле опущенного окна? Но все уже было сказано. Я не двинулась с места, и толпа обтекала меня, словно фонарный столб.

— Я уезжаю, — сказал он два дня назад. — Насовсем.

Чужой, строгий. Таким в первый раз я увидела его тогда в редакции, когда мы пришли с Закурдаевой поговорить о фельетоне.

— Далеко? — спросила я.

— Бронислав рекомендовал меня в ту газету, где когда-то работал сам.

— Все поняла. Ты хочешь тянуть свой билет с его подсказкой?

Буров не среагировал. Мои «шпильки» больше не имели силы. Во всяком случае, так мне казалось. Я ощущала вокруг мужа стену, твердую, будто черепаший панцирь.

— Время действует на тебя, как на хлеб, — мудро и спокойно изрек он.

— Почему?

— Ты черствеешь.

Я ушла в ванную. Закрылась. Пустила воду. И стала плакать. Я плакала не потому, что любила Бурова. В этом у меня никогда не было твердой уверенности. Я плакала от обиды. От обиды на себя: почему я не бросила его первой. Как там надо было сделать? Выставить на лестничную клетку чемодан. Сказать: «Вот — бог, вот — порог. Проваливай!»

Я не сделала этого. Сделал он.

Пришел домой постылым вечером, когда ветер гнал по Полярной улице почерневшие за зиму прошлогодние листья. Остался в плаще. Начал собирать вещи...

Собирал с какой-то обреченной медлительностью. Часто снимал очки. Протирал их лениво и мягко, как гладят котенка.

Из ванной я вышла зареванная. Он не заметил следов слез на моем лице. Потому что старался на меня не смотреть. Вел себя так, словно был один в квартире.

Я же ушла на кухню, захлопнула за собою дверь. Села на табурет и включила транзистор. Музыка точно высветила кухню, еще секунду назад тоскливую и неуютную.

Ти-тара-та. Ти-тара...

Простенькая, как полевые цветы, она, казалось, пахла цветами. Я с удовольствием посмотрела на шкаф: цветочницы из саксонского фарфора, подаренные Буровым на вторую годовщину нашего супружества, были пусты. На них лежал слой пыли, под ними длинные тени. Солнце еще не угасло, тянулось ржавой полосой над крышей ближнего дома, совершенно плоской, с воздетыми к небу антеннами. На балконах сушилось белье, сразу на семи балконах. Подумалось, хорошо, что не на крыше. Потом увидела ворох старых газет, захламивших подоконник. Куда девать старые газеты? Сжигать негде. Макулатуру школьники не собирали давно.

Буров приоткрыл дверь. Может, хотел проститься:

— Возьми и газеты, — сказала я своим обыкновенным насмешливым голосом. Услышала его. И сердце застучало ровнее. И теплота вернулась в посиневшие было пальцы.

— Что? — не понял Буров.

— Возьми и газеты. Они твои. Ты выписывал на свои деньги.

— Тебе тоже нелишне читать газеты, товарищ начальник смены.

Я не возразила. Не доставила ему такого удовольствия. Сказала:

— Буду покупать в киоске. Я всегда раньше ухожу на работу, чем приходит почтальон.

Он сгреб газеты, словно грязное белье, сунул их в чемодан. Придавил крышкой. Крышка выпирала, потому что чемодан был набит до отказа: за семь лет накопилось много вещей, незаметно, очень незаметно.

— Может, ты перестанешь психовать? И скажешь, что все-таки случилось?

— Я подал заявление об уходе, — пробурчал Буров. Вытер рукавом плаща вспотевший лоб. И наконец посмотрел на меня.

— А о разводе ты заявление не подавал?

— Подашь сама, если захочешь.

— Спасибо за доверие.

— Я всегда верил тебе. И не раскаиваюсь в этом.

— В чем же ты раскаиваешься?

— Сам до конца не знаю.

— Не знаешь или не хочешь знать?

— Имеет ли это значение? — спросил он грустно.

Он поднял чемодан, словно взвесил его в руке. Потом опять поставил на пол. Достал папиросы. Закурил. Я понимала: он хочет сказать что-то на прощанье. Но не может вот так, экспромтом, найти подходящие слова. А произнести просто какие-либо считает ниже своего достоинства. Мне все-таки не верилось, что мы расстаемся насовсем, что он уйдет и никогда не вернется в эту квартиру, что здесь возле стола когда-нибудь будет стоять другой мужчина, а где-то другая женщина будет выслушивать мудреные поучения Бурова.

— Мне нужно переменить климат, — сказал он. — Побыть одному, без близких и знакомых... Я предоставляю тебе полную свободу. Только прошу помнить, свобода, как и огнестрельное оружие, требует осторожного обращения с собой.

Я не вышла проводить его до порога, не слышала, как щелкнула за ним дверь. Сидела точно пригвожденная к табурету, и транзистор безголосо и хрипло издевался надо мной каким-то дешевым шлягером, повторяя и повторяя:

Любовь, любовь!

Ты моя любовь!

Несколько дней назад партком решил заслушать Бурова на одном из заседаний, предварительно ознакомившись с комплектом газеты за прошлый год. Как член парткома, я присутствовала на заседании, но молчала. И слушала. И сердце мое сжималось в волнении за Бурова.

Было бы враньем сказать, что кто-то придирался к Бурову на парткоме. Его даже похвалили: газета своевременно и правильно откликается на все важнейшие постановления партии и правительства, верно нацеливает коллектив фабрики на перевыполнение плана и улучшение качества обуви. Когда же речь зашла о журналистской практике Бурова, Луцкий не посчитался с самолюбием редактора:

— От Бурова мы ожидали большего. Мы смело взяли на эту должность выпускника факультета журналистики. Полагали, он внесет живинку, задор... Буров не оправдал наших ожиданий. Он пошел трудоемким, но малоэффективным путем. Стал писать всю газету сам. Фамилии под статьями стоят разные: рабочих, начальников смен, цехов. Даже моя фамилия появляется часто. Однако, как правило, весь номер от первой до последней строчки написан Буровым. Это допустимо раз, два, три... Ну, пусть год, ну пусть два... Но не столько же лет!.. При таком положении вещей неизбежны повторы, однообразие, скука... Буров не смог создать вокруг газеты творческий актив из рабочих и служащих. Тем самым обрек газету на прозябание. Вспомните, Андрей Петрович, как ваша супруга, еще не будучи вашей супругой, принесла рисунки о стульях. Номер и прозвучал. До сих пор его помнят... А разве среди нашего огромного коллектива нет других талантов?..

Особо хотел бы я остановиться на рассказе Бурова «Хобби». Мне не понравился этот рассказ. И дело тут не в литературных достоинствах или недостатках этого произведения. Дело в том, что рассказ получился недобрым по отношению к старому рабочему. Оценивать жизнь человека нужно не по незнанию им иностранных слов, а по тому большому, полезному труду, который он за долгие годы отдал стране, народу.

Буров обиделся. Он вообще был обидчивый и трудноотходчивый человек. Он сказал:

— Многотиражка — газета безгонорарная. Хотел бы я посмотреть на вас, товарищ Луцкий, если бы на фабрике отменили заработную плату и пригласили людей работать на общественных началах, много бы вы дали плана и качества?

Про рассказ он вообще умолчал, будто и не слышал критики...

Выступление Бурова показалось парткому грубым и не самокритичным. Бурову указали...

До сих пор не ведаю из каких источников, но в цехе тут же узнали, что партком не погладил Бурова по головке. Широкий многозначительно посмотрел на меня, повел подбородком, словно воротник его рубашки был тесен. Нина Корда не вертела подбородком. Это не в ее характере. Она говорила, будто стучала по столу:

— Ты плохая жена.

— Спасибо.

— Ты эгоистична.

— Очень большое спасибо.

— Ты, как Широкий, во всем хочешь быть первой. Даже здесь, в цехе, подменяешь меня. Хотя секретарь я, а не ты...

— Такой у меня характер.

— Плохой характер...

Корда старалась напрасно. Видимо, меня уже было поздно исправлять. Поздно, как ошибки в диктанте, сданном на проверку.

Вечером того же дня произошел «теплый» разговор между мной и Буровым:

— Ты не имеешь права обижаться на кого-либо. Ты должен обижаться только на самого себя.

— Не вижу для этого причин.

— Мужчина должен быть мужественным, — пояснила я.

— Мужество нелишне и женщинам.

— Тем более. Луцкий сказал правду о твоем рассказе. Как мужчина, ты должен проявить мужество и признать, что «Хобби» — это еще не рассказ писателя.

— Тебе очень хочется быть женой писателя? — спросил он язвительно.

— Мне больше не хочется быть ничьей женой. Честное слово...

2

Еще мышцами напрягались рельсы, тихо гудели, но поезд был уже далеко за семафорами. Толпа на перроне стала редеть, точно прополотая грядка. И тогда я увидела мать Андрея — Юлию Борисовну. И она увидела меня. Мы встретились второй раз за целых семь лет. Юлия Борисовна постарела, да и мне было теперь двадцать пять, а не восемнадцать.

За перроном, в мягких, как шерсть, сумерках плоско светились окна вокзала. Нудно поскрипывал подшипниками лоток, который катила полная мороженщица в белой куртке. Плакала маленькая девочка.

— Наташенька! — несколько театрально, с придыханием, произнесла Юлия Борисовна. И обняла меня за плечи. — Доченька моя...

Я не могла произнести слово «мамочка», не могла даже понарошку. Мне казалось кощунственным бросаться этим словом.

— Здравствуйте, — сказала я, пытаясь выдавить из себя сердечность.

— Как хорошо, что мы встретились. — Юлия Борисовна отстранилась, но запах сильных незнакомых духов витал вокруг, будто она повязала меня этим запахом, как шарфом.

Мама учила: «Если не можешь сказать человеку правду, промолчи».

Я промолчала. Юлия Борисовна взяла меня под руку. И мы пошли к метро, бело возвышавшемуся над привокзальной площадью.

— Наташенька, давайте поужинаем вместе.

Механически хотела ответить «с удовольствием», но подумала и сказала:

— Давайте.

В такси Юлия Борисовна закурила. Предложила мне. Я отказалась. Юлия Борисовна горько улыбнулась:

— За столько лет и не узнала, курит ли моя невестка. Как все глупо, не по-людски получилось.

— Вы были недовольны, что Андрей женился на мне.

— Старики всегда недовольны, — неожиданно вмешался водитель, толстощекий, мордастый мужчина. — Сами думают, лучше были. Моя теща, стерва, злобой исходит, когда меня увидит.

Юлия Борисовна нахмурилась. Выпустила струю дыма, резко сказала:

— Надо полагать, вы тоже не сокровище.

— Как сказать, — не смутился водитель. — Всю получку жене отдаю. И сверх того двенадцать — пятнадцать рублей за смену. А то и семнадцать выпадет... Директор завода столько не зарабатывает.

У Дома кино Юлия Борисовна дала водителю на чай целый рубль. Пожелала:

— Пусть сегодня сумма побольше набежит.

— Набежит, — уверенно ответил разговорчивый водитель.

К такси, пытаясь обогнать друг друга, уже спешило несколько человек.

Через фойе Дома кино и по залу ресторана шла робея, опустив голову. Только когда сели за столик, украдкой посмотрела по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь из знаменитостей. Не увидела. Наверно, знаменитости сегодня ужинали дома.

— Андрей любит вас, — сказала Юлия Борисовна. — Он убежден, что вы умница.

Я не ожидала этих слов. Смутилась, конечно, не так, как могла смутиться в восемнадцать лет, но все равно ощутила на щеках дыхание жара.

— У вас есть честолюбие. И мне кажется, вам удалось заразить им моего сына. Честолюбие — это очень важно. Это как искра над бензином.

Она распорядилась относительно ужина и продолжала:

— Андрей инертен. Наследственный недостаток. Мой подарок. Но кто меня наградил им — не знаю. Его проклятье чувствую, словно рок. Тридцать лет в кино — и все вторым режиссером. Не хватает малости, самой малости. А без нее удача — неудача... Как вы думаете, у Андрея есть талант?

— Не знаю.

— Будете ждать его или подадите на развод?

— Не знаю.

— Наташенька, доченька, — Юлия Борисовна наклонилась ко мне через стол. — Скажите, только честно, вы любите или когда-нибудь любили Андрея?

— Не знаю. Не знаю. Я ничего не знаю, — говорила шепотом, а казалось, что кричу на весь зал.

Домой возвращалась поздно. Одна.

На трамвайной остановке, возле метро ВДНХ, целовались парень и девушка. Они не обратили на меня никакого внимания, словно я была в шапке-невидимке. Вечер мурлыкал, как старый кот, хитро жмурился зелеными звездами.

3

Прасковья Яковлевна Крепильникова умирала.

Белое окно прикрывала белая занавеска — обвислая, точно парус в безветрие. Черный штатив с капельницей наверху мог сойти за голую, обгоревшую мачту, мачту корабля с непогашенным сигнальным огнем на корабельном кладбище, которого я никогда не видела, но о котором читала давно, в детской хорошей книге. Книга навевала тоску, сладкую тоску по тому, что было и вновь не будет. Тоску по жизни, принадлежащей нам и утекающей от нас, как сквозь сито.

Давно ли в музее, очумев от картины Пикассо, Прасковья Яковлевна выражала возмущение своим любимым, идущим из глубины, словом «ужасть».

Сейчас она не говорит ничего. Вернее, твердит два слова: «Разрезали и зашили». Твердит время от времени, кажется, помимо воли — так подступает икота, — и лицо ее, и глаза — воплощенная в плоти бледно-желтая обида. На кого? На тех, кто остается, кто не уходит вместе с ней? Или обида на себя, на собственную слабость?

Вентилятор под потолком медленно вертит длинными, как весла, лопастями. Воздух чуть движется по палате. Здесь еще три койки. Пустые. Ходячие больные дышат воздухом на дворе.

Я скованно сижу на стуле уже десять или пятнадцать минут. Наконец Прасковья Яковлевна останавливает свой взгляд, озябший, на мне. Говорит медлительно:

— Доронин просил: «Присмотри за девкой, пропадет». А я знала, что ты не пропадешь, что не та у тебя закваска.

— Спасибо, Прасковья Яковлевна.

Она закрывает глаза, морщится от боли. Долго лежит тихо и молча. Я уже собираюсь встать и уйти, но, похоже, она чувствует это. Поворачивает ко мне лицо, глаза открыты. Но видят ли они меня?

— Скрывают, что рак, ну и пусть. От всех скрывают... Деньков мало уже теперь осталось. А хочешь знать, о чем перед смертью думаю? Думаю, что не помру. Не верю в смерть свою. Не верю! Ужасть!

4

— Анна Васильевна, а у меня бы не хватило смелости первой сказать людям, что бога нет. Первой... Пусть бы я была в этом уверена-переуверена...

— Отчего же?

— Умирать-то легче, веря, что существует другая жизнь, что ты перейдешь с этого света на тот... Я не смеюсь. Я говорю серьезно.

— Я понимаю, Наташа Но ведь бога все-таки нет, и кому-то нужно было сказать об этом первому.

— Во имя правды?

— Нет. Во имя разума.

— Врачи скрывают правду от Прасковьи Яковлевны тоже во имя разума?

— Врачи скрывают не правду, Наташа. Врачи скрывают свое бессилие. Вот так-то... Это большая разница. Понимаешь?

— Нет.

5

Громкие звуки джаза действовали ошеломляюще, я бы сказала — устрашающе, подобно раскатам грома. Ребята в белых рубашках с подвернутыми рукавами, казалось, вот-вот лопнут от натуги. Их вздутые щеки покрывал пот, волосы неестественно шевелились, руки двигались судорожно, рывками. Хоть беги на сцену и спасай ребят. Но трубы командовали ими уверенно, как офицеры солдатами. И музыка грохотала. И хотелось с опаской взглянуть на стены: выдержат ли?

Я редко бывала на вечерах в нашем клубе «Альбатрос». За все время работы, может быть, два раза. Но в тот вечер не хотелось домой. Увидела афишу. И решила послушать студентов.

В перерыве пошла в буфет. Буфет улыбался розовым пластиком столов, желтыми стульями на трубчатых ножках. Взяла бутерброды, бутылку кефира. Столики все оказались заняты. Заметила Широкого: он смотрел на меня и махал рукой.

Начальник цеха пил пиво в компании незнакомого мне мужчины. Видом мужчина отличался невзрачным, глазами пугливыми. Когда я подошла, он торопливо выпил остатки пива, сказал заискивающе:

— Спасибо, Георгий Зосимович.

— Давай, давай, — барственно ответил Широкий. Мужчина, ссутулясь, ушел.

— Никогда вас раньше не видел в клубе, Миронова. Даже по праздникам, — сказал Широкий, странно улыбаясь.

— Склероз, Георгий Зосимович. На собраниях сколько раз рядом сидели.

— Собрания не в счет. Я про веселье говорю. Про музыку... Это правда, что ты разошлась со своим мужем?

— Очень важно знать?

Широкий сморщил лоб, видимо обозначая глубокое раздумье. Изрек:

— Семья — ячейка государственная. А я все-таки твой начальник... Могла бы поделиться.

— Поделиться?.. Что вы, мне другого мужа найдете или свою кандидатуру предложите? — насмешливо спросила я.

Глазки Георгия Зосимовича превратились в щелочки — до того понравился ему мой ответ. Он с удовольствием отхлебнул пива. Крякнул, нет, квакнул, как лягушка. И, вздыхая, сказал:

— Другого мужа тебе искать не стану. Сама найдешь. Такие женщины на дороге не валяются. А в отношении моей кандидатуры, то...

— Помозговать надо, — подсказала я, видя, что Широкий замялся.

Георгий Зосимович закашлялся, поскреб ногтями затылок.

— Правило у меня есть такое, — наконец сказал он. — С подчиненными ни-ни-ни...

Я подалась вперед и сказала ему почти шепотом:

— Народная мудрость учит: всякое исключение подтверждает правило.

Широкий попятился назад вместе со стулом. Мне показалось, что у него перехватило дыхание. Наверное, от удивления.

Но, приглядевшись к моему лицу, готовому разорваться от смеха, он вдруг понял все. И сказал, покачивая головой:

— Шутница ты, Миронова. Шутница. Не люблю я шутниц...

— А кто их любит?

— Это верно, — согласился Широкий. — Вот, Закурдаеву мы все-таки переизбрали.

— Когда?

Мне показалось, что я ослышалась.

— Сегодня, — довольно, почти ласково ответил Широкий.

Я побледнела. Однако попыталась скрыть волнение. Сказала укоризненно:

— Нехорошо, Георгий Зосимович. Могли бы и посоветоваться с председателем цехкома.

— Ну... Это ты уж на себя много берешь. Бригадирство — дело не профсоюзное, а скорее административное. Ты теперь не член бригады. У тебя более ответственные обязанности.

Похоже, что эти фразы были заранее подготовлены. Он говорил их, словно читал наизусть. Впрочем, возможно, я ошибаюсь: Широкий всегда говорит много и охотно.

Я не собиралась уступать. За семь лет Буров научил меня спорить. И я была уверена, что у Широкого скорее печень заболит, чем он добьется, чтобы я с ним согласилась.

— Между прочим, — сказала я, — злопамятство никогда и никого к добру не приводило.

— У каждого свой характер, — улыбнулся Широкий и нервно застучал пальцами по столу.

— Характер зависит от воспитания, от внутренней культуры человека...

— Иными словами, я бескультурный, невоспитанный мужчина.

— Я говорю только о характере.

Через несколько дней, в конце работы, в фабричной проходной раздался телефонный звонок. Чей-то женский голос сказал начальнику охраны:

— Сейчас из фабрики будет выходить Георгий Зосимович Широкий. Проверьте у него портфель.

Я не знаю, как работает охрана. Полагаю, что есть у них какие-то инструкции, которыми они руководствуются. Во всяком случае, проверяют они выходящих из фабрики рабочих крайне редко. Но если уж кого проверяют, то всегда не без пользы. Молодцы!

Начальник охраны знал, кто такой Широкий, знал его положение на фабрике. Потому удостоил чести встретить лично. И, чтобы не привлекать внимания рабочих, сказал:

— Георгий Зосимович, там у меня телеграмма для тебя. Зайди в мой кабинет.

Ничего не подозревающий Широкий пробормотал:

— От кого бы?

И пошел вслед за начальником охраны.

В кабинете ему предложили открыть портфель. Широкий будто бы произнес:

— Вы что, смеетесь?

Но портфель открыл. В портфеле под яблоками, которые начальник цеха купил в обеденный перерыв в буфете, оказались три левых полуботинка. Все разных размеров.

Потрясенный Широкий попросил валидола и сел на диван. Рассказывают, что он долго недоуменно повторял:

— Первый раз вижу. Первый раз вижу. Ну подумайте, зачем мне три левых полуботинка? И все разных размеров!

Начальник охраны не слышал его или не хотел слышать.

Писал рапорт на имя директора фабрики.

...Луцкий всегда казался мне личностью загадочной. Еще не старый, даже, скорее, молодой, он носил на лице маску умудренного, пожившего человека. Всегда был осторожен в высказываниях и тем более в решениях. Худоба и высокий рост в сочетании со светлыми, чуть желтоватыми волосами и глазами холодными, неугомонными, как морская волна, делали его в моем представлении похожим на финна или шведа — человека северного, оказавшегося на фабрике волей туристической путевки. Когда он, гордо неся свою голову, шел по нашему цеху и взгляд его, точно шарик пинг-понга, быстро прыгал справа-налево, я ожидала услышать на ломаном русском языке:

— Здрафствуйте, тофарищ!

Но Луцкий чаще всего проходил молча. А по-русски говорил, может, даже лучше, чем я.

Он вызвал меня утром. Без всяких эмоций, словно регулировщик уличного движения, протянул руку. В руке — рапорт начальника охраны.

Кабинет от края до края заполняла тишина: так зеленоватая, неподвижная вода заполняет аквариум. Окна еще дремали под кремовыми шторами. И стулья понурились, как утомленные за ночь сторожа.

— Обращаюсь к вам, как к члену парткома. Что вы думаете по этому поводу? — голос у Луцкого был поставлен завидно, под стать диктору телевидения.

— Я думаю, провокация.

— Иными словами, вы верите в то, что кто-то в порядке шутки или мести положил Широкому в портфель три левых ботинка разных размеров?

— Да, верю.

— Так шутки или мести? — равнодушно, но громко спросил Луцкий.

— Вчера было не первое апреля, сегодня не второе.

— Я знаю, какое сегодня число, — Луцкий смотрел на меня не мигая.

Я смутилась под его взглядом, кажется, покраснела. Однако сказала:

— Почему бы и нет?

— Что нет?

— Почему бы вам, директору объединения «Альбатрос», не знать, какое сегодня число?

Он усмехнулся непонятно чему — то ли моим словам, то ли каким-то своим тайным мыслям. На несколько секунд опустил глаза, смотрел на календарь, радужно-серый, отпечатанный Гознаком на денежной бумаге, потом вновь перевел взгляд на меня:

— Значит, месть?

— Скорее всего, да, — ответила я.

— У Широкого есть враги? — спросил Луцкий с некоторым оттенком удивления, легким, как дымок маленького костра.

— Я не знаю, есть ли враги. Для меня враги существуют только в книгах и фильмах: фашисты, белогвардейцы. Но люди, недовольные Широким, в цехе есть.

Луцкий подпер высокий свой лоб ладонями и вздохнул откровенно и тяжело. Сидел так долго. Молчал. Потом шумно встал. Подошел к окну и решительно раздвинул шторы. Голубое небо за стеклами смотрелось, словно цветок.

— Однажды я уже предлагал вам, — сказал Луцкий, стоя вполоборота к окну. — Пойдете начальником цеха?

— Вместо Широкого?

— Вместо Широкого.

— Но... Он хороший работник. Опытный.

— Хорошего, опытного работника мы всегда найдем где использовать.

— Нет, не пойду.

— И это отвечает коммунистка?

— Вы спрашиваете. Я отвечаю. Я имею право отвечать честно?

— Имеете.

— Тогда о чем разговор?

— Разговор о деле. О нашем общем с вами деле.

У него был совсем другой голос, чем у Бурова. Другой не только в смысле тембра. Даже очень интересные мысли Буров всегда высказывал однотонно, несколько тягуче, как посредственный лектор. Голос же Луцкого был насыщен разными тонами, словно радуга разноцветьем. Последнюю фразу он произнес почти дружески, интимно, она казалась неуместной для официальной кабинетной обстановки, но вместе с тем будто бы приподнимающей наш в общем-то сугубо производственный разговор до хорошего человеческого откровения.

Похоже говорила моя мама. Она произносила самые обыкновенные, много раз слышанные слова так, будто секунду назад их придумала: «Мыло серо, да моет бело».

А я не любила мыться с мылом. Мыло принимала за бедствие. И всегда, приведя меня к раковине на кухне, мама не забывала произнести эту нехитрую пословицу, которую я, конечно, помнила, но которая в устах мамы, вновь и вновь поражала меня своим звучанием, неожиданным, неповторяемым.

— Вы должны подумать над моим предложением, — это уже был иной Луцкий, деловой, расчетливый. Руководитель. — Виноват ли Широкий, нет ли — история с туфлями говорит о том, что он пересидел на должности начальника цеха.

— Надо выслушать его.

— Заслушаем на парткоме.

— Мне можно идти?

— Да, — сказал он.

Но, когда я встала и отодвинула стул, Луцкий вдруг поинтересовался:

— Куда все-таки уехал ваш супруг?

— Не знаю. Он адреса не оставил.

Луцкий как-то странно, словно вдруг именно сейчас ему пришла неожиданная мысль, чем-то связанная со мною, посмотрел на меня. Спросил мягко и, до испуга, участливо:

— Тоскливо?

— Невесело, — призналась я, хотя еще секунду назад и не думала, не гадала откровенничать с директором про свое личное.

— Все так знакомо... Сам уже восемь лет один. Придешь домой... И порой хоть лезь на стену, — Луцкий грустно улыбнулся, покачал головой.

— Так... я пошла, — произнесла почему-то нерешительно.

— Да, да... Всего доброго, Наталья Алексеевна, — точно очнувшись, обычным директорским тоном сказал он.

6

По дороге в цех, когда я шла тихими коридорами административного корпуса, фабричным двором, где даже осень не могла выветрить запаха кожи, лестницами с обкрошенными ступеньками, я все время думала о том, кто же так зло и неумно мог подшутить над Широким и почему Луцкий, кажется, рад этому. Впрочем, последнее можно объяснить так: директор недоволен работой начальников цехов. Несколько раз он высказывался в этом духе на парткоме. Он считал, что начальники всех цехов без исключения недостаточно серьезно относятся к научной организации труда, что повышение производительности труда порой достигается лишь за счет работы в субботние дни, работы полуподпольной, потому что она не оформляется приказом по фабрике, а выпущенная в субботу обувь плюсуется к недельной выработке, будто бы сделанной в те же рабочие дни. Луцкий считал это недопустимым. Он утверждал, что такая практика — прямой результат неумения руководителей наладить работу коллектива. Начальники цехов в свое оправдание говорили примерно одно и то же: «План есть план, а как выполнять его — нам в цехе видней». В такой ситуации Луцкий, вероятно, был заинтересован примерно наказать Широкого.

Анна Васильевна Луговая как-то заметила:

— Луцкий обязан изменить положение на фабрике, даже если ему придется отказаться от услуг всех старых начальников цехов.

— Может, и не самым передовым методом, но старые начальники обеспечивают выполнение плана. И даже какое-то его перевыполнение. А где гарантия, что новые начальники смогут повернуть дело в лучшую сторону? — возразила я.

— Кадры — это вопрос вопросов. И не только на вашей фабрике.

Разговор оборвался, потому что кто-то позвонил Анне Васильевне, и я ушла из райкома, куда приходила уточнить план партийной учебы, за которую я отвечала на фабрике.

Думая о происшествии, приключившемся с Широким, я попыталась вспомнить события вчерашнего дня, события, происходившие в цехе. Ибо, конечно, положить в портфель Широкого ботинки мог только свой человек, имевший доступ в кабинет начальника. И сразу... Память подбросила три маленькие сценки, казалось бы и не связанные между собой.

Фрося Каменева с большим свертком из грубой желтой бумаги склонилась над тумбочкой Закурдаевой Люськи...

Люська Закурдаева выходит из кабинета начальника цеха. Увидев меня, будто бы немного теряется. Через минуты две я заглядываю к Широкому — его в кабинете нет.

Конец рабочего дня. Каменева и Закурдаева о чем-то шепчутся в раздевалке. Увидев меня, прекращают разговор. Люська уходит, опустив голову, не сказав мне до свидания.

Вспоминается совсем недавний эпизод: трясущаяся от злости Люська, выбегает из кабинета Широкого и говорит: «Он еще меня попомнит!» Кажется, так сказала она. Во всяком случае, так по смыслу...

Вернувшись в цех, я уже знала, что делать. Направилась к потоку, где работала прежде.

Женщина на рабочем месте Закурдаевой сидела незнакомая.

— Где Люся? — спросила я.

Фрося Каменева, с которой Люська последнее время дружила, отозвалась:

— Заболела она. К врачу пошла.

Смотрела пытливыми, беспокойными глазами, хотела выяснить, знаю я точно или о чем-нибудь догадываюсь. Неужели вот так лживо и неуверенно она смотрела в глаза своему мужу, который однажды приходил в цех в вылинявшей солдатской гимнастерке и просил Нину Корду и меня, чтобы мы помогли ему вернуть сына.

Семейный союз...

Может ли быть прочным союз с такой вот непутевой женщиной? Какое несчастье, что она красива. Несчастье и для нее и для мужчин, которые ее любят.

Я сказала, как бросила камень:

— Учти, Фрося, это дело уголовное. За соучастие — статья до шести лет.

— Ты о чем? — изменилась в лице, посерела Каменева.

— Сама знаешь. Есть свидетели, они все видели.

— Какие свидетели? Я плевала!

— Старо... Запомни, только в сказках туфли могут сами ходить.

Каменева обмякла. Лицо ее неожиданно посквернело: угловато прорезались морщины темными, глубокими черточками, веки оказались подсиненными излишне: налет вульгарности лежал на них, будто пыль. Растерянно поправила полу укороченного халата, не прикрывавшего ее круглые ляжки, взяла союзку и включила машину.

— Не черта передо мной распинаться! — выкрикнула зло, резко повернувшись. — Пугай лучше Люську, может, что и получится!

Тетя Даша, наш неразговорчивый мастер, слышала эту «веселую» беседу. Она подошла. Осторожно, будто я была из хрупкого стекла, коснулась моей руки. Глаза ее глядели широко, и старая кожа на лице морщинилась.

— Вот кадр, — в сердцах кивнула я в сторону Каменевой, — с такой разве поговоришь! Упрямая, как не знаю кто...

Медленно, но убежденно тетя Даша отрицательно покачала головой. Медлительность словно бы придавала вес ее несогласию, солидность.

— Бесстыжая она, — сказала тетя Даша тихо. — Такие вот целуются с ребятами в трамваях, на лестницах метро... Они бы и легли там, но из-за тесноты не могут.

Помолчала немного, глядя на люльки движущегося конвейера. И повторила со вздохом:

— Бесстыжая... А Закурдаева нет. Закурдаева себялюбивая...

Может, и правду тетя Даша говорит про Люську? Себялюбивая. Не «само», а «себя»... Видимо, справедливо заключить, что самолюбие, доведенное до абсурда, превращается в себялюбие...

Вот, к примеру, как Закурдаева разошлась с первым мужем. Иначе не скажешь: и смех и грех.

Вышла она замуж, едва ей восемнадцать лет исполнилось. Он уже армию отслужил. Сталеваром на заводе «Серп и молот» работал. Снимали они комнату где-то в Мытищах. До фабрики Люське добираться приходилось не меньше часа. Начинали тогда работу с семи часов. Это позднее стали начинать с половины восьмого. А в те дни — ровно с семи...

Замужем Люська была три месяца. На фабрике работала только два. И была она в ту пору прилежной и — во что совсем трудно поверить — дисциплинированной. Поскольку на фабрике шла кампания по борьбе с опозданиями, больше всего на свете Люська боялась опоздать на работу. По утрам вставала она в половине шестого. Уходила из дому ровно в шесть, минута в минуту, как только в репродукторе раздавалась мелодия гимна Советского Союза. Был у них такой репродуктор. Хозяйкин. Старый-старый. Круглый и широкий, как сомбреро.

И вот однажды муж уехал в ночную смену, потому что металл варят круглые сутки. А Люська осталась одна. За день намаялась, устала. И пораньше, в девятом часу вечера, легла спать.

Вдруг просыпается она и слышит из репродуктора торжественную и бодрую музыку гимна. Первая мысль: опоздала.

Вторая мысль: опоздала.

И третья: опоздала, опоздала...

С кровати вскочила, словно ее подбросило током. А за окном лежала зима и, конечно, было темно. И фонари горели редкие...

Оделась за секунды, словно солдат по тревоге. Не умылась. К электричке бегом, бегом. Только снег под ногами посмеивается.

На платформе люди есть, но немного. Обычно бывает больше. Значит, уже уехали!.. Наконец дождалась Люська электричку. И видит, что поезд идет к Москве почти пустой. Всегда же народу побольше бывает. И девчат с фабрики встретить можно. Сейчас ни одной знакомой физиономии. Значит, все уже уехали...

Так катит электричка до Москвы-Третьей. Люська выходит и напрямик, через лес, к «Альбатросу».

В нормальные дни, когда Люська не опаздывала, по этой лесной дороге топало много народу. И все торопились к началу смены. А сейчас Люська опаздывает, потому что идет одна. А идти темным лесом страшно...

Наконец фабрика. Проходная. Дергает Люська ручку двери, а дверь заперта. Люська же работает только второй месяц, никогда раньше не опаздывала, потому думает, что дверь проходной всегда запирают после начала смены. Стучит изо всех сил...

Минуты через две скрипит запор, появляется заспанный вахтер. Мрачно спрашивает:

— Чево нада?

— Дядечка, милый, пусти на работу, — со слезой молит Люська.

Вахтер трет кулаками глаза. Мычит от удивления, и фигура его колышется, словно дым над трубой.

— Какая работа? Я тебе по шеям двину, больше шутковать не станешь. Сопляки, забаву нашли — людей в неурочный час беспокоить... То звонят, то стучат...

— Дядечка, — сжалась Люська в комочек.

— Что «дядечка»! — заорал страшным голосом вахтер. — Время-то половина второго ночи...

Переночевала Люська у знакомой работницы, что, к счастью, жила рядом с фабрикой.

А хозяйка все мужу доложила: дескать, ты, дурак, на работу, а молодая твоя хвост задрала — и к любовнику.

Люська плакала, но муж в ее историю не поверил. Говорит:

— Согласен, ручных часов у тебя нет, но на будильник ты же, дура, могла посмотреть.

— Ну, не посмотрела, не посмотрела... Сам дурак!

Тогда он ей условие поставил:

— Веди меня к тому хмырю-вахтеру и к бабе, у которой ночевала.

Она в ответ:

— Не веришь? Думаешь, что я подлая? Бывай здоров.

Собрала вещички и к маме... Хорошо, когда есть мама и к ней можно уйти от ревнивого мужа.

Он потом каялся, просил прощения, но Люська не простила.

В тот же день, после разговора с Фросей Каменевой, я пришла к Закурдаевой домой. Дом, где жила Люська, был старый, довоенный, с высокими дверями в подъездах. Дверь открыла сама Люська. Я сказала, еле ворочая языком от усталости:

— Плохо ты пошутила с Широким. Неумно.

— Как смогла, — раздражительно ответила Люська. И вдруг спохватилась: — Только ты ничего не докажешь. Все равно я не признаюсь.

— Твое дело.

— Вот-вот, мое. Можешь идти, докладывать Луцкому. Это он тебя прислал?

— Нет. Фрося Каменева.

Люська захохотала, немного нервно:

— Ну, Фроська! Ну, баба! Ни на что не годна больше, как таскаться с мужиками... Умора.

— Ты тоже хороша.

— Знаю. Не ангел.

— Я не про ангелов. Здесь все ясно... Я про другое: уж если так обидел тебя Широкий, неужели нельзя было дать ему сдачи более достойно, солидно, что ли...

Люська пожала плечами. Взяла со стола сигареты. Спросила:

— Закуришь?

Я отрицательно покачала головой.

— Ничего, — усмехнулась Люська, — поживешь без Бурова годок-другой и курить научишься.

— При Бурове было больше возможностей. Он дымил, как паровоз.

— С тоски, мать, курят. С тоски, — сказала Люська.

— А зачем тосковать? Жизнь-то одна. Я тосковать не собираюсь.

— Про это легко говорить, — скептически заметила Люська. — Я тоже так думала. Разведусь раз, разведусь два... На мой век ребят хватит. А они, ребята, паразиты, с нашей сестрой только переспать норовят. Дескать, одним больше, одним меньше — какая вам разница. А под венец... Под венец им девушку подавай. И, по возможности, невинную... Да ты раздевайся... У меня гость.

Она отворила дверь в соседнюю комнату. Посмотрела лукаво:

— Знаешь, кто к нам приехал?

Я, конечно, не знала. Люська крикнула:

— Платон Пантелеевич, хватит дрыхнуть!

Старик вышел в шлепках на босу ногу, в полинявшем гимнастическом костюме из дешевого трикотажа. Посмотрел, подняв подбородок, откинувшись назад: скорее всего, страдал дальнозоркостью. Удовлетворенно гмыкнул:

— Эко выросла Наташка! Эко выросла.

Привычным шаркающим шагом подошел ко мне, протянул ладонь, темную и потрескавшуюся, как сухая глина.

— Статью тебя природа не обидела. Нет, не обидела.

— Рада вас видеть.

— Уж и рада, — не поверил Платон Пантелеевич. — Была бы рада, давно в гости приехала. Цветов на подворье тьма, и Черное море не высохло.

— Оно большое. Где ему высохнуть.

— И то верно... Ну, как живешь, милая? С нашей Люськой-дурехой по-прежнему дружишь?

— А куда денешься? Поссоримся, помиримся...

— Православно. Православно... Без ссор скучища в жизни была бы.

— Вот мы и веселимся, — сказала Люська.

— Молодцы! — Платон Пантелеевич потер ладонью подбородок. — Только пословицу не забывайте: делу — время, потехе — час...

— Это уж как придется, — пояснила Люська.

— У тебя все, «как придется», племянница.

Улыбка на лице Платона Пантелеевича плохо скрывала досаду: так непрочно ночная мгла укрывает силуэты домов. Опасливо, с явной осторожностью он опустился в хрупкое Люськино кресло, с удовольствием вытянул ноги, будто они затекли, сказал:

— Про мужиков одно дельное высказывание есть: в двадцать лет ума нет — и не будет. В тридцать лет жены нет — и не будет. В сорок лет денег нет — и не будет. — Он посмотрел на нас довольно, улыбнулся с хитринкой: — Я думаю, и про женский пол подобное высказывание имеется. Случайно не слышали?

— Не приходилось, — зевнув, сказала Люська.

— А Наташа чего молчит?

— В двадцать лет счастья нет — и не будет.

— Православно, — согласился Платон Пантелеевич. — А дальше?

— Не знаю, что дальше. Какая разница, что дальше? Каждой женщине нужно немного счастья. И тогда дальше — все будет хорошо.

— Лучше не скажешь, — согласилась Люська.

— Может, и не скажешь, — неторопливо произнес Платон Пантелеевич. Гмыкнул или кашлянул, понять трудно. — Только не забывайте, девочки, счастье не дождь, само с неба не сыплется.

— Про это мы давно знаем, — ответила Люська. — Эта мудрость, как таблица умножения, — нехитрая.

— Мудрое — все нехитрое, — пояснил Платон Пантелеевич. — Хитрость болячкой нутренной поглубже прячется.

Я сказала:

— Хорошо ли, плохо, но Люська хитрить не умеет.

— А ты? — быстро спросила Закурдаева.

— Немного могу.

— Я тоже могу, — обиделась Люська.

— То-то оно и видно...

Лучик любопытства бегал между прищуренных глаз Платона Пантелеевича, добродушие и спокойствие лежали на загорелом морщинистом лице так ясно, так ощутимо, что, казалось, их можно было потрогать руками.

— Думаешь, я не смогла бы перехитрить Широкого? — распалялась Закурдаева. — А мне по морде ему дать захотелось. По морде! Я это и сделала.

— Но ведь и сдачи дать могут, — пыталась я вразумить Люську.

— Боялась я сдачи! Страсть как боялась! Да я рабочая, я же не начальник. За свое место не трясусь. Я завтра подам на увольнение. Сколько в Москве обувных фабрик! Меня на любую с руками и ногами возьмут. А если я в отделе кадров еще газеты покажу, где про мой показатели, про мою бригаду писали, то ко мне делегации от фабрик домой приходить будут, обивать пороги, чтобы я к ним работать пошла. Твой же Широкий, которого ты с пеной у рта защищаешь, дерьмо. Может, как специалист — туда-сюда, средненький. А как человек — дерьмо!

— Я не защищаю Широкого с пеной у рта. И ругалась с ним больше, чем ты. Сама знаешь... И я первая была против того, чтобы тебя снимали с бригады, и предлагала обсудить за это Широкого на бюро. Но уж если ты сделала глупость, то имей смелость признаться в ней. Допустим, что Широкий — дерьмо, но своим идиотским поступком ты расписалась в том, что ничуть не лучше его.

— И пусть! И пусть! — твердила Закурдаева.

Платон Пантелеевич подал голос:

— Все, сороки? Люська, достань бутыль.

И вновь, как восемь лет назад, появилась плетеная бутыль, доверху наполненная красным виноградным вином. И мне вспомнился Туапсе, сарай под железной крышей, осенние листья, стучавшие о старое железо, словно капли дождя. И стало грустно, остро грустно, как никогда. Кажется, впервые ощутила, что ухожу из молодости насовсем. И насовсем однажды днем или ночью уйду из жизни...

Люська принесла стаканы. Это были не те простые граненые стаканы, а очень красивые, тонкие, из чешского стекла. Но, как и тогда, Платон Пантелеевич налил вино всклянь. И мы выпили. С хорошим, хорошим удовольствием.

— Из груши коньяк не сделали? — вспомнила наш давний разговор и спросила я.

— Не пришлось. На зверобое теперь настаиваю. Зверобой — он, сказывают, от всех болезней...

Через день Люська написала заявление на имя директора фабрики. В заявлении сообщала, что «пошутила над Широким в отместку за злое и несправедливое отношение». Луцкий объявил Закурдаевой выговор, мотивировав его нарушением трудовой дисциплины. И приказал лишить месячной прогрессивки.

С Широким был разговор на парткоме. Всыпали ему не меньше, чем Бурову. Георгий Зосимович барабанил по столу пальцами. Румянец накатывался на его щеки бурными морскими волнами...

7

«Натали! Дорогая моя!

Очень сочувствую тебе и разделяю твое горе, такое понятное, хотя я никогда не разводилась с мужем. Да я и не выйду замуж. Очень мне нужно тратить на чепуху нервные клетки, которые, как считает наука, не восстанавливаются.

Мне тоже последнее время было не сладко. Адам, из-за которого я едва не завалила сессию, оказался женатым и вдобавок отцом двоих детей. Но это не самое главное. Его приводит в священный трепет любая мало-мальски смазливая мордочка. С таким темпераментом ему следовало родиться мусульманином, которым коран разрешает иметь четырех жен и сколько угодно наложниц.

Жду тебя в Польше. Приезжай. Вдвоем нам будет не так тоскливо.

Твоя Бася Смотринская».

8

Вечером неожиданно пришла Полина Исааковна. За годы она располнела еще больше, и прихожая моя была ей тесна, как может быть тесно платье или халат. Ее руки поплыли в воздухе, малиновом от темного абажура, легли мне на плечи, удивительно теплые и мягкие. Мы обнялись. Полина Исааковна сказала:

— Я не знаю, куда это может годиться? Живем рядом и никак не увидимся.

— Спасибо, что нашли меня.

— Золото ищут, а друзья дороже золота...

Плащ шуршал, словно мнущаяся бумага, когда Полина Исааковна, переступая с ноги на ногу, снимала его.

— Ты зажги весь свет, — сказала она, войдя в комнату. — А я надену очки и посмотрю на тебя.

Я взмолилась:

— Не надо, Полина Исааковна. Я такая плохая.

— Нет, нет. Это неважно. Я должна убедиться сама. У меня такое правило.

Она вернулась в прихожую за очками и опять шуршала плащом, как ветер осенью шуршит листьями. В комнате было холодно, и тоска, будто пыль, пряталась по углам.

— Ну и что? — спросила Полина Исааковна. — Ну и что? Разве это плохо? Я спрашиваю, разве пять с минусом — это плохо?

Голос ее метался между полом и потолком, между стенами, оклеенными светло-зелеными обоями, независимый, самостоятельный, словно живой человек.

— Вы просто утешаете меня. Вы добрая.

— Я не утешаю тебя. И я совсем не добрая. Я говорю чистую правду. И мне легко это делать, потому что я горжусь тобой...

— Я сварю кофе. Хоть немного согреемся...

Она пошла за мной на кухню. И голос пошел тоже. Опережая ее и меня.

— Слышишь, иной раз мещане брюзжат, потому что, видите ли, в продаже нет красной и черной икры. Можно подумать, что икра — это хлеб и масло... А когда и где это было возможно, чтобы шестнадцатилетняя сирота меньше чем через десять лет стала инженером, уважаемым человеком, имела хорошую квартиру и жила в ней с любимым мужем...

— Нет любимого мужа, Полина Исааковна, — с виноватой улыбкой произнесла я.

— Скончался? — не переменившись в лице, спросила она.

— Почти что... Ушел добровольно.

— Не верю, чтобы нормальный мужчина мог добровольно уйти от такой женщины. Ты прости меня, деточка, но иногда мне казалось, что твой журналист был все-таки с приветом.

— У каждого свои странности.

— Пожалуй, ты права... Пожалуй, это примета времени... Могилку матери не забываешь? — спросила она, помолчав.

— Не забываю... Ездила в Астрахань. Там фронтовой друг отца отыскался. Привезла фотографии. Отцовский блокнот...

И то и другое показала, когда мы пили кофе. Она долго и пристально рассматривала листок дикого хмеля, желто-зеленый, неправильной, асимметричной формы. В общем-то, не очень красивый листок.

— Действительно, почему он оказался в блокноте старшины-разведчика, никогда не интересовавшегося ботаникой? Может, мать прислала его в конверте? Может, ты маленькой держала в руках этот листок, а потом мать положила его в письмо, как привет от дочки. Никто не знает этого. И теперь уже никогда не узнает. Тайна вечная...

Как обычно, Полина Исааковна говорила много и торопливо, словно опасаясь, что кто-нибудь придет сейчас и помешает нам. Я же, успевшая отвыкнуть от некогда мне очень знакомой манеры разговора, не всегда понимала ее. Кивала головой, быть может, невпопад...

— Лева. О тебе вспоминал Лева. Я сказала — у тебя хорошо. У тебя все очень хорошо. А, знаешь, что он сказал? Не догадываешься?

— Не догадываюсь.

— Лева сказал, что женщины с такими глазами никогда не пропадают.

— Лева — болтун.

— Это есть. Это у него с детства. Но он большой человек в министерстве. Может, ты хочешь в министерство?

— Я хочу кофе. Давайте выпьем еще по чашечке.

Полина Исааковна ушла около девяти. Я открыла дверь на балкон и смотрела на мокрую от мелкого, похожего на туман, дождя, Полярную улицу. Но осень была не только там, на улице Полярной. И в сердце был дождь, и желтые листья, и место для грусти...

Громко, протяжно задребезжал дверной звонок. Подумала, вернулась Полина Исааковна. Забыла свой зонтик или еще что-нибудь.

Торопливо прошла в прихожую. Сняла с двери цепочку.

На пороге стоял Луцкий с большим коричневым портфелем.

— Добрый вечер, Наталья Алексеевна. Принимайте гостя.

Я вспомнила его странный взгляд там, в кабинете. Порадовалась, что начинаю разбираться в людях. Хотелось захлопнуть дверь и повернуть ключ. Но я сказала:

— Прошу вас, Борис Борисович, заходите.

Он ступил через порог поспешно, словно споткнулся. В руке, которую он еще секунду назад прятал за спиной, снегом белели астры...

9

Хмель трепыхался на самой вершине груши, и светлые цветы его, ударяющие в легкую желтизну, украшали грушу, как бусы. Нечистое, неясное, в сизых до беспокойства пятнах небо двигалось над хмелем медленно и непроворно, точно пароход на реке...

Потом я видела себя на тропинке, заделанной цементом, успевшим потрескаться и зазеленеть от воды. Улитка с домиком на спине ползла, оставляя на цементе тусклый неширокий след.

Вдруг с мамой ступала по полю. Радуга раздвигала небосвод. Воздух струился теплый. Я впивала тот теплый воздух, и легкое, легче пуха, небо, и желтизну поспевающей ржи...

Пели птицы — тревожно, голосисто. Звуки перекатывались, будто перезвон колокола...

Снилось мне все это или грезилось?

Не знаю.

И душу и тело переполняла легкость, точно вся я была из воздуха.

Протянула руку: скрипнула пружина дивана. В прихожей горел свет. Стол был неприбран. Бутылка на столе отливала серебром мрачно и немного укоризненно. Хотя укорять меня, в общем-то, было не за что. Порядочность Луцкого заслуживала оценки в пять баллов.

Уже после того как вызвал такси, он сказал:

— Мне очень хочется вас поцеловать, Наталья Алексеевна. Можно это сделать?

— В щечку, — ответила я.

Однако он поцеловал в губы. Кажется, они горят у меня до сих пор.

Я была достаточно взрослой женщиной, он взрослым мужчиной. Про одиночество мы знали не понаслышке. И физиология не была для нас тайной за семью замками. Но, может, именно от понимания всего этого и большего мы оба испытывали крайнюю неловкость и даже стыдливость, особенно в первые минуты.

— Случайно попал в ваше Медведково, — запинаясь, краснея, говорил Луцкий. — Вспомнил про вас... И думаю, не прогонит же... Современная, умная женщина... А прогонит, так наверняка без шума, Не привлекая общественного внимания.

— Не прогоню, — сказала я. — Не прогоню...

— Почти песня, — заметил он. И посмотрел на меня беспомощно: не знал, что говорить дальше, просил о поддержке.

Но я не стала поддерживать разговор. Ушла на кухню с цветами. Когда вернулась, он уже выставил бутылку шампанского и коробку чешского шоколада.

Я сказала:

— Если вы голодны, у меня есть щи. А больше нет ничего.

— Щи — это чудесно. Обожаю щи, — сказал он.

— Щи не очень подходят к шампанскому... Но я налью вам миску. Не возражаете?

— Не возражаю. А шампанское — тот же компот, только газированный.

Я засмеялась. Он — тоже.

Усердно и несколько наивно Луцкий хвалил мою похлебку, явно перехваливал, чтобы я могла поверить, будто она понравилась ему на самом деле.

— Умею готовить лишь два блюда, — пожаловался он, — жареную картошку и черный кофе.

— Мало для холостого человека.

— Конечно. Но я привык... Когда я был студентом и жарил картошку в общежитии, девчонки приходили с пятого этажа посмотреть на это чудо, поучиться, получить консультацию...

— И ни одна из них не пришлась вам по сердцу?

— Пришлась.

— Тогда почему же вы одиноки?

— Это очень короткая, очень печальная история. Я был женат только сорок один день. Жена умерла внезапно. От рака крови. Сгорела за две недели.

Надо было бы помолчать. Приличие требовало выражения скорби на лице, печали. Но слова вырвались сами:

— Проклятая болезнь!

— Да, уж хуже не придумаешь.

— Человеку, который откроет, как ее лечить, нужно поставить золотой памятник при жизни.

— Будем надеяться, что потомки наши на золото не поскупятся.

— Все-таки потомки?

— Думаю, потомки.

Я смотрела на Луцкого, и мне было жаль его. Я никогда не испытывала чувства жалости к Бурову. Там было другое: вначале — любовь и надежды, потом — бабская любовь без всяких надежд и, наконец, горькое разочарование. Тут же сочилась обыкновенная житейская жалость. Чувство поразительное еще потому, что за все эти годы я знала Луцкого как строгого, педантичного и даже высокомерного директора фабрики, перед которым трепещут начальники цехов, инженеры, техники. И то, что он, Луцкий, сидел сейчас в моей комнате, в моем кресле, поверяя самое сокровенное, личное, пробуждало во мне тщеславие — сладкое, теплое, хмельное. Мне хотелось быть сильнее, могущественнее. Обогреть его, утешить. Но только не так, как это может сделать обыкновенная земная женщина.

Молчали, может быть, десять, может быть, пятнадцать минут. Слушали шелест шин на мокром асфальте. Ши-ши-ши... Даже дождь не стучал в окно. Был такой мелкий...

Потом Луцкий встал и пошел к телефону вызывать такси...

10

Я не тот человек, который способен двинуть мысль вперед. Похожа на чудака, решившего заново изобрести велосипед. В голову мне приходят мысли, как острова, уже давно открытые кем-то.

В чем смысл жизни? Конечно же в труде. Ей-богу, говорю так не потому, что об этом твердили еще в школе. Сама, собственными руками, головой, поясницей выверила это. И счастье все-таки для меня в труде тоже. Любовь — совсем другое. Любовь — физиология. У человека, может быть, не такая, как у котов и кошек, но все равно физиология. Чувство, заложенное еще в зародыше, запрограммированное матушкой-природой. Если бы только одна любовь была полным и законченным счастьем, тогда человек был бы обязан расти, как дерево, без всяких видимых усилий: цвести, плодиться, опадать.

Ясно одно: счастье — понятие очень личное.

Слепой, парализованный писатель пишет, не видя строк, по трафарету, и счастлив тем, что оставляет людям книгу, которую сам никогда не сможет прочитать.

А у нас на конвейере одна молодая женщина пыталась работать стоя, опасаясь, что от долгого сидения деформируется зад. Когда Люська Закурдаева сказала ей, что такой зад не деформируется даже под катком, молодая женщина тоже была счастлива.

Как заметил бы Буров: «Suum cviqve». Каждому свое! Опять мысль не новая. Но ведь верная. Правда?

11

Осень. Субботнее утро. Между туч прорезалось солнце. Красненькое. Как свежее пасхальное яйцо.

Под пасху мама всегда красила яйца. И пекла куличи. Я любила видеть их на просторной мелкой тарелке, красивые, точно цветы на клумбе. В завтрак мы разговлялись: съедали сырковую массу с изюмом, по яйцу, по кусочку кулича.

— Что мы, нехристи? — говорила в таких случаях мама. И добавляла: — Христос воскресе!

Мне нужно было отвечать:

— Воистину воскрес.

Но я забывалась. И чаще говорила:

— Исус Христос!

И мама смеялась — легко и чисто, как умела смеяться только она одна.

Когда я вышла замуж за Бурова, два или три раза вспоминала про пасху. Красила яички акварелью, а кулич покупала в магазине. Потом Буров сказал:

— Прекрати. Ты член партии. Не к лицу тебе чтить церковные праздники.

— Дурак! — ответила я.

Конечно, зря. Нужно было объяснить ему, лопоухому, что не церковные праздники чту я, а память о собственном детстве, память о маме, память о радостных утрах, когда мы сидели за красиво обставленным столом и я знала, что встану из-за этого стола сытой.

Но я сказала:

— Дурак!

И он очень обиделся... Если бы я могла начать все заново — это бы я не повторила...

Впрочем все-таки трудно жить с человеком, который легко обижается, которому все нужно объяснять, который может сделать тебе больно, сам того не замечая...

Увы! Это только нытье. Нытье одинокой женщины.

А за окном умытое утро. И небо. И луч солнца, как желтый карандаш. Напротив дома стоит бело-голубая машина с красной надписью: «Молоко». И тротуары цвета молока, и асфальт на дороге тоже...

Я стою у окна. Простоволосая, в ночной рубашке. И мне не хочется даже шевельнуть рукой, чтобы нажать кнопку транзистора. А нажать нужно: будут сообщать прогноз погоды. Плюс на улице? Минус? Скорее всего, минус, раз иней цепко держится за землю.

Может, сесть в кресло и поспать немного сидя, положив ноги на журнальный столик.

Скука...

Кажется, телефонный звонок. Не дверной, а телефонный. Бегу в прихожую. Хорошо, кто-то вспомнил обо мне.

В трубке слышу голос Луцкого:

— Доброе утро, Наталья Алексеевна. Разбудил вас?

— Нет. Я давно на ногах.

— Что так?

— Занимаюсь уборкой, стиркой, глажкой.

— А за окном такое солнце!

— Некогда мне смотреть в окно, Борис Борисович. Некогда.

— Все-таки посмотрите.

— Хорошо. Посмотрю. А что дальше?

Моя прямолинейность, похоже, смутила его. Возникла пауза. Он растерялся или задумался.

— В такую погоду волшебно плыть по реке, — голос вкрадчивый, нестеснительный.

— Ха-ха... Я не Аленушка из сказки.

— Я тоже не Иван-царевич...

— Жаль.

— Все-таки жаль?

— Я уже сказала...

— Наталья Алексеевна.

— Слушаю, Борис Борисович.

— Поплывем на теплоходе до Калинина?

— Холодно.

— Это смешно.

— Почему же? На асфальте лежит иней.

— Я захвачу для вас дубленку. У нас будет люксовская каюта. И ресторан открыт с девяти до двадцати трех.

— Вы Змей-Горыныч...

— Так только кажется.

— И когда мы вернемся?

— В воскресенье вечером. В девять или десять часов.

...Я вспомнила тот вечер в Туапсе, когда Буров пригласил меня в гостиницу. Все получилось очень естественно. И просто. Мы вышли из ресторана в раннюю, еще не загустевшую темноту, высвеченную не фонарями, а взъерошенным, неспокойным небом. Ветер торопливо гнал тучи, двигал деревья. Капли падали с листьев, а может, не только с листьев, но и с неба. Однако разобраться в этом было выше моих сил. Да и не было особой нужды разбираться, потому что капли оставались каплями, откуда бы они ни падали.

Вздохнув, я поежилась и сказала:

— Мы поспешили выйти. А теперь мне не остается ничего другого, как возвратиться в сарай.

— Пойдем в гостиницу, — предложил Буров.

— Она лучше сарая?

— Во всяком случае, там тепло и сухо.

Он взял меня под руку. Сказал:

— В этом городе высокая влажность.

— Потому что дожди.

— Верно. Дожди всему виной...

Мы шли по длинному тротуару, на котором мокли желтые квадраты окон, обреченно темнели лотки, покинутые продавцами, как корабли матросами. Обгонявшие нас машины раскрашивали ночь стоп-сигналами. И люди в блестящих от влаги плащах были раскрашены в причудливые оттенки. И было ощущение, что я попала в новый, совершенно незнакомый мне мир.

Гостиница устроилась за деревьями возле вокзала. Когда приходил поезд и дикторша объявляла об этом по радио, в номере все было слышно.

Тогда прибыл скорый «Москва — Цхалтубо».

Я спросила:

— Что такое Цхалтубо?

— Маленькое курортное местечко в Грузии.

— Оно знаменито вином?

— Нет, лечебными ваннами. Когда мы состаримся, поедем туда за молодостью.

— Ты думаешь, мы когда-нибудь состаримся?

— Nil admirari, — произнес Буров. И пояснил: — Ничему не следует удивляться...

— Рискнем, — сказала я в трубку. — Никогда не была в Калинине. Давным-давно этот город, кажется, назывался Тверью.

— Не имею понятия, — сказал Луцкий. — Но город с названием Тверь существовал... Была даже такая песня: «По Тверской-Ямской...»

— Слышала...

Луцкий закашлялся сухо, резко и, наверное, прикрыл трубку ладонью. Потом сказал: — Я заеду за вами на машине. Скажем, в одиннадцать часов...

— Нет. Давайте где-нибудь встретимся. Так мне удобнее...

— Тогда, может, на Речном вокзале? Я жду вас в двенадцать часов возле касс.

— Хорошо.

— До встречи, Наталья Алексеевна.

Наспех одевшись, пошла в парикмахерскую. Улица пахла вялым листом и первым морозцем. На мусорных ящиках сидели голуби. С севера, со стороны окружной дороги, двигалась туча, низкая, очень темная. Жадно слизывала солнце, ступая по плоским крышам, как по кочкам.

Сразу стало неуютно, зябко. На душе появилось беспокойство, похожее на страх. Захотелось в постель или в теплую ванну. И, конечно, никуда не ехать, никуда...

— Вы крайняя?

— Не совсем. За мной занимала женщина с ребенком.

— С ребенком не делают укладку.

— Это не моя забота и не ваша.

— Ошибаетесь. Забота моя, поскольку женщина с ребенком стоит впереди.

— Она не может стоять позади вас, потому что занимала очередь за мной.

— Нужно дождаться крайнего. Таков обычай.

— Первый раз слышу.

— Зря.

Настроение испорчено вконец. А туча уже нависла над Медведковом. И стегается дождем, словно розгами...

Кажется, я напрасно сказала: «Рискнем». Мне не хочется рисковать. Ух как не хочется! Но разве можно пролежать все выходные в постели? Жизнь-то идет. Я не становлюсь моложе со дня на день.

Какой неприятный пластик в парикмахерской. Цвета болота. И руки мастера пахнут луком. Черт побери, это же дикость — есть лук с утра.

— Вы крайняя?

— Нет. За мной занимала дама в синем плаще.

— Хорошо. Я буду держаться вас.

— Стойте. Но не держитесь...

Какое счастье дышать свежим воздухом! Дождь уже прошел, но солнце не золотит мокрый асфальт. И, чтобы увидеть серое небо, не обязательно смотреть вверх. Оно лежит под ногами на асфальте так же близко, как мятые фантики от конфет и оранжевые апельсинные корки.

Заглядываю в почтовый ящик: вчерашний вечерний выпуск «Известий». И, как всегда, никакого конверта. Ни маленького, ни большого, ни синего, ни белого.

Ради приличия Буров мог написать хотя бы одно письмо. Пусть он разлюбил меня. Но ведь жили вместе столько лет. Разве мы совсем чужие друг другу?

А ехать на пароходе нет никакого желания. Оно растаяло, как иней под дождем. Однако я дала слово. И обещала...

Одеваюсь без души. Двигаю руками, ногами, словно заводная игрушка.

...На Речном вокзале завод весь вышел. Увидела Луцкого возле касс, в сером плаще, в серой шляпе, с неизменным огромным портфелем. И остановилась. Стояла за деревом и смотрела на директора. И знала, что никуда я с ним не поеду. Ни за какие пряники. Ни-ни-ни... Не знала почему.

Он нервничал. Поглядывал на часы. Потом пароход медленно-медленно отвалил от дебаркадера, а Луцкий взял такси и уехал. Возможно, ко мне домой. Потому я и осталась возле реки. Сидела на скамейке, словно во сне, пока не стемнело.

Потом вдруг кто-то разбудил меня. Увидела огни, автомобили... Луна метала синие искры над всхлипывающей водою. И ветер был такой мягкий, словно это дышала сама ночь.

12

Все было хорошо. Все было тихо. И ясный город лежал в ночи, свежей и молодой, как весна.

С балкона, где стояли мы с Викой, матово смотрелись пролеты улиц. И фонари над ними, и деревья, омытые светом фонарей, равнодушным голубым светом, который, казалось, на ощупь должен быть холодным, как поручни в трамвае. Театральной сценой, неподнятым занавесом ярко сверкала витрина магазина тканей, а другие витрины других магазинов, насупленные, сонные, сидели рядком, точно куры на насесте.

Выветрило. Небо стало таким чистым, таким звездным, что на соседних домах видны были даже телевизионные антенны.

— Я иногда страшусь, — призналась Вика.

— Никогда бы не подумала.

— Страшусь, — повторила она шепотом. — Я очень счастливая. Нельзя. Не бывает так.

— Бывает всяко, — ответила я вовсе не для того, чтобы успокоить подругу. Я верила, что в жизни бывает всяко. И можно век, как пальма, видеть над собой безоблачное небо, и можно всю жизнь только мечтать о таком небе, мечтать под монотонный стук дождя.

— Я никогда никому об этом не говорила.

— И не говори, — посоветовала я.

— Скажу только тебе. Хорошо?

— Хорошо.

— Я боюсь, что Митя бросит меня.

— У него есть любовница?

— Не думаю.

— И не думай.

— Это помимо воли. — Вика повернула лицо, наполненное жалостью к самой себе, к своему счастью, дому, даче, автомобилю «Волга», жалостью к достатку, и благам, которые вытекают из этого достатка.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала я как можно ласковее. — Одной. Уехать куда-нибудь на юг... Или в Карпаты. Нужно соскучиться по дочке, по мужу.

Возражая, она, словно старушка, затрясла головой, не то, чтобы испуганно, скорее оторопело. Сказала:

— Не могу так.

— А ты через «не могу».

— Легко советовать.

Я не ответила. Вика положила локти на перила балкона, ссутулилась. Я долго-долго молчала, глядя на сонную улицу. Я не знала, о чем думала подруга. Но я знала, что ни на какой юг, ни в какие Карпаты она не поедет. Дверь с балкона ведет в ее квартиру, в ее счастье, тишину, покой, веру...

— Надо мыть посуду, — будто очнувшись, сказала она. И потом спросила без всякого перехода: — Тебе никогда не кажется, что ты больна?

— Чем?

— Ну чем угодно.

— Мне бы твои заботы, — улыбнулась я.

И Вика улыбнулась и сказала:

— Я — дура?

— Самую малость. Немножко.

— Самую малость — это ничего, — голос теперь был бодрым. — Самую малость — это значит, как все.

— Как все, — согласилась я.

Мы пришли на кухню, но Митя уже вымыл посуду. И кухня тоже казалась вымытой и даже вылизанной. Такая она была чистая и белая...

— Можно ложиться спать. Ты устала?

— Нет, — сказала я. — Посидим. Завтра суббота. А видимся мы так редко. А я тоже хочу поплакаться. Я буду плакаться, а ты утешать меня. Договорились?

— Договорились, — сказала Вика.

...Все было хорошо. Все было тихо. И там, за кухонным окном, ясный город лежал в ночи, свежей и молодой, как весна.

13

«Натали!

У меня большая-большая радость. Слухи о том, что Адам женат и имеет двух детей, оказались ложными. Их распустила Тереза, которую ты не знаешь, но которая учится вместе с Адамом и влюблена в него уже четыре месяца. Она, Тереза, тощая и плоская, как брючный ремень, особа, отличается своим болтливым языком. Такие завистницы есть, наверное, и у вас в России. Ты их остерегайся, Натали!

Август мы провели с Адамом на Губалувке в Закопани. Там у нас студенческий санаторий.

Натали! Адам и я официально приглашаем тебя на свадьбу нашу, которая состоится в канун Нового года. Никаких отговорок не принимаем. Ты увидишь, как прекрасна Польша. И как много у тебя здесь друзей.

Обнимаю и целую

Бася Смотринская».

14

Повесть была про лесорубов, которые жили в краю голубых озер, любили среди сосен, хорошо мечтали. Повесть была хорошая. Читалась залпом. И след в сердце оставляла, точно песня, теплый и радостный.

Где-то был записан телефон ее автора, и я решила позвонить ему, старательно перелистав старые телефонные книжки.

На Полярной гремели трамваи. Шум, привносимый ими в ночь, распугивал покой. И у меня не было ощущения позднего часа, хотя на самом деле часы показывали без четверти одиннадцать.

Там, далеко, за десять, а может, и за все двадцать километров, трубку сняла молодая женщина. Несомненно, молодая. Пусть даже определять возраст по голосу в телефонной трубке — большая смелость. Я никогда раньше не набирала этот номер телефона, не думала, что буду набирать, но удивительно — женский голос в трубке показался мне противоестественным, немыслимым, быть может, потому, что я не ожидала его услышать. Я могла предположить — будут длинные гудки, никто не снимет трубку. Но то, что может ответить женщина, не приходило мне даже в голову.

— Я попрошу Бронислава.

Женщина молчала. Я слышала в трубке ее дыхание. Женщина раздумывала, как ей быть. Потом за окном прошумел трамвай, и я не могла слышать в трубке ничего.

Пауза затягивалась. Я уже решила положить трубку, когда женщина сказала:

— Одну минутку.

Конечно, минуты не потребовалось. Бронислав сказал сухо:

— Да?

— Добрый вечер, — уныло произнесла я. Затея с ночным звонком показалась мне пустой и ненужной.

— Наташа! — обрадовался он. — А я только сегодня получил письмо от Андрея.

— Вы женились?

— Скоро месяц.

— Догадываюсь — вы устали от поздравлений, но все равно я вас поздравляю.

— Спасибо.

— И вам спасибо. За повесть.

— Вы прочитали?

— Две минуты назад... Андрей уехал в те края?

— Почти что, — не очень уверенно ответил Бронислав. — Место действия в повести обобщено. Вы заметили — там нет точного географического адреса.

— Не заметила. Она читается на одном дыхании.

— Спасибо вам, — проникновенно сказал Бронислав. Наверно, он еще не был испорчен похвалой.

— Спокойной ночи, — пожелала я.

— Взаимно.

— У вас ревнивая жена? — не знаю зачем, спросила я. Была убеждена, что ревнивая.

— Нет. Ее тоже зовут Наташа. Я вас познакомлю. Вы обязательно приходите к нам в гости. Или давайте съездим куда-нибудь вместе. К примеру, в Архангельское. Вы бывали там?

— Ни разу.

— Что же Андрей так оплошал?

— Вот так и оплошал.

15

Я увидела Широкого, семенящего возле конвейера, прочитала озабоченность на его лице и даже похолодела внутренне, когда он подал руку, давая понять, что нужна ему я, а никто иной.

— Тебя к телефону, — почему-то оглядываясь, произнес он негромко. Сморщился и добавил: — Луговая...

Я звонила ей два дня назад и просила о встрече. Анна Васильевна, однако, была занята. Пообещала позвонить при первой возможности.

— Спасибо, — сказала я Широкому и поспешила в кабинет.

Широкий не пошел за мной. Проявил деликатность. После случая с Закурдаевой он относился ко мне с заметным уважением и даже, как я подозревала, с определенной долей боязни.

— У тебя очень важный разговор? — спросила Анна Васильевна.

— У меня личный разговор.

— Приезжай после работы в метро «Сокольники».

— В пять.

— Условились.

...По дороге от метро до парка я рассказала о Луцком. О наших отношениях. Я не могла остаться с этим один на один. Мне нужен был совет друга.

— Может, Луцкий влюблен. Почему бы нет? Одинокая, красивая, молодая женщина... Такую и полюбить не грех, — Луговая шла рядом, держа меня под локоть.

— Способен ли он любить вообще? — усомнилась я.

Холода омывали осень. Деревья в Сокольниках стояли безлистые, озябшие. Стеклянное на закате небо было розовым. И дорожки в парке тоже казались из стекла.

— В одном из переводных романов я читала: «По вечерам они любили друг друга на диване в его рабочем кабинете». Не так ли Луцкий хочет любить меня?

Луговая пожала плечами — скорее всего, не соглашаясь:

— Похоже, что его утомило одиночество.

— Тогда пришло решение повеселиться в каюте «люкс»?

— А вдруг он не вкладывал в приглашение того смысла, о котором ты думаешь?.. У тебя в гостях, ты же сама говоришь, он вел себя прилично.

— Да.

— Если человек — личность, не мелкая душонка, а личность, ему доступны идеалы, и верность первой любви, и постоянство, и чувство уважения к женщине, понравившейся вдруг...

— Вы говорите так, словно Луцкий просил вас об этом.

— Нет. Мне уже давно никто не открывал души. За исключением тебя.

— Это плохо, — сказала я.

— Однако понятно... Я женщина по характеру суровая. И призвание мое — не утешать, а требовать...

— Требовать проще.

— Так кажется со стороны, — возразила Луговая устало и тихо. — Если тебе, Наташа, придется когда-нибудь заниматься этим не очень благодарным делом, запомни два момента. Первый — тот, с кого ты требуешь, человек. Второй — ты тоже человек...

Анна Васильевна выпустила мой локоть, почему-то вдруг ускорила шаг, словно ее кто-то позвал. И я заторопилась тоже. А сумрак был уже не розовым, сиреневым. И небо потемнело, углубилось, как вода в иссякающем колодце.

Между деревьями в стороне от аллеи парень обнимал девушку. Оба были в куртках и брюках. Девушка смеялась. И смех ее звучал молодо и счастливо.

Луговая замедлила шаг, прислушалась к смеху, точно к мелодии. Одобрительно покачала головой. Призналась:

— Я об одном жалею, что у меня нет дочери. — Повернулась, лицо скорбящее — иконописное. — Это не бабья слабость. Это то, чего мне не хватает для полноты жизни. — Положила руки на мои плечи. Тряхнула несильно: — Оформляй развод с Буровым, Наташа... Оформляй. И выходи замуж. К лешему Луцкого! Староват он. И здоровьем, судя по всему, не очень. Выходи за ровесника или чуть постарше. Рожай детей. Двух, трех! Бесплодие, как песок, что-то сушит у нас в характере. Может, мы в чем-то и умнее многодетных матерей, но только ли в одном уме счастье?

Я не ответила. Я молчала. Луговая решила, что я во всем согласна с ней. И мы опять пошли тихо, и она вновь взяла меня под локоть. Не разговаривали. Луговая, наверно, уже высказала все. А я не знала, что говорить. Вернее, не хотела. Вспоминала, как сегодня в полдень Луцкий вызвал меня к себе. Недобро спросил:

— Что с вами случилось? Я хотел разыскивать вас через милицию.

— Но не стали.

— Не стал.

— И очень хорошо сделали.

— Наталья Алексеевна, мы не маленькие дети.

— Я это понимаю, Борис Борисович. Потому и не пришла на пароход. Извините меня, вышло немного по-детски, но иначе я не могла.

— Наталья Алексеевна, — он приблизился ко мне и сделал движение, словно хотел обнять.

Но в кабинет кто-то вошел. Я не видела кто, потому что стояла к двери спиной.

Луцкий закричал:

— Я же предупреждал, что занят. Занят!

Лицо его стало совсем некрасивым. Я предусмотрительно отступила назад. Произнесла с расстановкой:

— Не на-до...

Луцкий протер ладонью глаза. Сказал тихо, но твердо:

— Видимо, у вас кто-то есть.

— Кто есть? — не поняла я.

— Друг.

— Да, да... Есть, конечно, есть, — я говорила торопливо, боясь, что он разгадает мою ложь. — Даже два друга. Зачем же вам быть третьим?

— Вы ведете себя, как глупая, — сказал он брезгливо, повернулся и пошел к столу...

— Анна Васильевна, — я говорила почему-то шепотом. — Не могу больше работать на «Альбатросе».

— Ты очень-очень любишь свою профессию?

Раньше она никогда не спрашивала меня об этом. Раньше разумелось само собой, что мне нет жизни без обувной фабрики, что сапожное ремесло — мое призвание.

— Я попала на фабрику случайно. Меня устроила соседка, вернее, ее племянник.

— Ну, а институт?

— Институт вечерний, от фабрики... — слова показались мне неубедительными. Я поспешила пояснить. — Нет, я, конечно, люблю фабрику. И свою специальность, но не настолько, чтобы терпеть Луцкого. Есть и лучше фабрики: «Парижская коммуна», «Буревестник»...

— Это другие районы, — прервала Луговая озабоченно, словно это были другие страны, — Нет, нет... У меня давно была мысль взять тебя в райком инструктором. Но, честно говоря, не поднималась рука отрывать тебя от производства. Сейчас же, когда ты сама решила, сомнения излишни. Ты для нас просто находка: молодой специалист с опытом партийной, профсоюзной и производственной работы.

— Какой у меня опыт? — не от скромности, а скорее с перепугу спросила я.

— Не скажи... Я до сих пор помню твое выступление на партийном фабричном собрании.

— Выступление... Написал-то его Буров.

Луговая засмеялась:

— Об этом я догадалась сразу... А душа?.. Душу-то ты свою вложила...

У выхода повстречался какой-то, похожий на грибок, мужчина в пышной каракулевой шапке.

— Какая удача! Анна Васильевна, — говорил он басом. — Самим богом вы мне посланы. Механический завод вновь срывает поставки...

— Ну и что? — не останавливаясь, спросила Луговая.

— Срывает... — повторил мужчина.

— А вы, Акулов, для чего пост занимаете? Для чего? Для того, чтобы извещать о неполадках райком? Так это могла сделать и ваша секретарша, государство ей гораздо меньше платит.

— Э... Э... — пытался что-то сказать «грибок» в свое оправдание.

— До свидания, — сказала Луговая. — И помните: план спросим не только с механического завода, но и с вас.

— До свидания, Анна Васильевна, — мужчина почтительно приподнял свою каракулевую шапку.

— Пошли, Наташа... Значит, решено.

16

Шел мокрый снег. Снег с дождем. Из-под колес троллейбуса летели густые брызги в утро, которое за прилетевшим, стеклом казалось фиолетовым.

Троллейбус вез меня к новому месту службы. Вез меня, и мою робость, и тоску по «Альбатросу», и тревогу: как она сложится, моя судьба, на новом месте? Мама частенько говорила: хорошо там, где нас нет.

Хорошо... Хорошо...

ЭПИЛОГ

Шум увядал. Когда электричка набирала скорость и деревья поспешнее убегали в солнечный свет, грохот колес становился приглушеннее, словно не мог угнаться за поездом. Желтые пятна, разбросанные запыленными окнами, перемещались по вагону медленно; вместе с ними так же медленно двигались резкие тени от деревянных, прогретых солнцем сидений, большей частью пустых. Электричка была полуденная, и народу в ней ехало немного.

Я сидела у окна с теневой стороны, прикрыв глаза широкими зеркальными очками. И мне казалось, что я совсем одна. И ощущение пространства и времени было нечетким, как в сновидении. Вдруг подумала: за два года разлуки с Буровым я так и не могла разобраться в своих чувствах к нему. Ну ладно, пусть не в чувствах, пусть только в отношении к человеку, который, согласно брачному свидетельству, до сих пор считается моим мужем.

Я вышла за Бурова совсем еще молодой девчонкой. И десять лет разницы в нашем возрасте высветили наш союз отнюдь не розовым светом. Это вовсе не значит, что все у нас было уныло и официально, как в храме. Но ощущение покровительства — старшего к младшему — осталось надолго. Потом где-то вдруг бесконечные разговоры о работе «над вещью», вызывавшие у меня раньше чувство восторга и восхищения, стали восприниматься как самая рядовая болтовня. Я заметила, что Буров повторяется в суждениях, остротах, сравнениях. Выяснилось, его сокурсники по университету уже достигли в жизни гораздо большего... И тогда я посчитала себя вправе покровительствовать ему, Бурову.

Но он с этим не согласился. Начались бесконечные споры, препирательства, упражнения в остроумии...

— Вынес бы ты ведро.

— Оно еще пустое.

— Пустое?! Сними очки и протри их платочком.

— Думаешь, ведро от этого потяжелеет?

— Ничего не думаю. В нашей семье ты один думаешь за двоих.

— К сожалению, как и тишина, — это в прошлом.

— Тебя раздражают звуки моего голоса?

— Я предпочитал бы слушать симфонию Шостаковича.

— А я — Георга Отса.

На другой день Буров подарил мне проигрыватель и долгоиграющую пластинку эстонского певца.

«Свадьба скорая — что вода полая», — говорила мама. Только пословицы, как грибы. Сами в лукошко не прыгают. Их искать надо. Пусть не в лесу, но в памяти. А память у меня привередливая: что ей не нравится, быстро забывает. Может, так легче жить, если не помнить плохого, если не носить зло под сердцем, точно камень.

— Ты отходчивая, — сказал однажды Буров. — В этом твое счастье.

— А я думала, мое счастье — это ты.

Он засмеялся, довольный. Изъявил желание поцеловать меня, что случалось с ним редко. Он вообще был сдержан в проявлении чувств.

Когда вошли в моду костюмы «джерси» и женщины щеголяли ими, как павлины перьями, Буров догадался, что мне страстно хочется стать обладательницей подобной тряпки. Не скромности ради, но правды, скажу, что я обычно равнодушна к новым вещам. И об одежде, исключая обувь, у нас никогда не велось разговоров. Обувь была исключением, потому что весной ли, осенью ли, зимой всегда приходилось выкраивать деньги на пару туфель для него или для меня. Остальная же одежда считалась у нас в семье не главной, второстепенной, в которой можно перебиться еще сезон и еще... Тем более, что я не утратила любви к швейной машинке, по-прежнему была способна из старой вещи сделать новую...

И вот однажды я жду Бурова к ужину, а он задерживается. Я уже решаю, что муж поехал к родной маме «писать вещь». Сажусь за стол. Как вдруг Буров вваливается в комнату. Без шапки, с оборванными пуговицами на пальто и белым свертком под мышкой.

Лицо усталое, но, в общем, счастливое.

— Вот, — говорит, — примеряй.

В свертке оказывается итальянский костюм «джерси» нежнейшего голубого цвета.

Шапку — у него была потрясающая шапка из ондатры, подаренная Юлией Борисовной, — он продал в комиссионке, потому что не хватало денег на костюм. А пуговицы оторвали в троллейбусе.

Восемь подъездов выглядывали распахнутыми дверями во внутренний двор, засаженный молодыми деревьями, высокими и тонкими, между которыми был вкопан стол для игры в козла. Разморенный жарой, лениво дремал асфальт. На площадке, предназначенной для стоянки личного транспорта жильцов дома, пялили фиолетовые глаза пятна мазута.

— Здравствуй, Наташа, — сказал постаревший сосед Гриша, которого я уже не видела много лет. Он с семьей жил где-то рядом, за кинотеатром «Полярный», но я никогда не была у них в гостях и теперь не знала, стирает ли Сания дома или носит белье в прачечную.

— Здравствуй, Гриша. Ты растолстел и потерял в чем-то.

— В чем, Наташа?

— Не в жизни, Гриша. Одним словом не скажешь.

— Я не тороплюсь. Я теперь работаю в ЖЭКе электриком. Звони, если испортятся пробки.

— Сания приревнует. Не боишься?

— Ха-ха... Ты знаешь, я никогда не боялся Сании. И она теперь не боится меня тоже. Понимаешь, не пью. Лечился.

— Это хорошо... Хорошо, что не пьешь. А от тоски, Гриша, ты не слыхал, нигде не лечат?

— Шутишь, Наташа... Привет Андрею. Я с ним раньше в трамвае встречался. А теперь уже год или два не видел. Привет ему, Наташа.

— Привет Сании.

— Спасибо, Наташа. Детишек нет?

— Нет, Гриша.

— Плохо это, Наташа.

— Знаю, что плохо, Гриша.

...В свою квартиру вошла с некоторым трепетом, естественным после трехнедельного отсутствия. Удивилась полумраку. Луговая закрыла окно шторами. Быстрее к окну. Пусть свет обласкает меня, пусть встретит вместо собаки.

Бандероль лежала на столе поверх газет. Конечно, в бандероли упакована книга. Это угадывалось сразу.

Осмотрелась. Пыль, пыль пыль... Мебель в пыли, широкий подоконник тоже.

Бандероль разорвала с ожесточением.

Фамилии Бурова на обложке не было. Задрали вверх морды олени, рогами подпирая надпись: «Наш край». Из книги выскользнул сложенный пополам листок бумаги.

«Наташка!

А я люблю тебя. Ты была во многом права, и мне радостно в этом признаться.

Не сердись, но в бандероли не моя книга. «Мою» я еще не написал. И все же Север такой, что писать о нем можно эпопеи. Особенно прекрасна Северная Двина.

Работаю в газете ответственным секретарем. Коллеги спрашивают, когда приедет супруга? Отвечаю: скоро, скоро. Я почему-то верю в это.

Если решишься ехать, телеграфируй. Пришлю «подъемные». Деньжат я здесь поднакопил: не пью, не курю, не обжорствую. Вещей не покупаю. Живу по принципу: «Все свое ношу с собой».

Полистай книгу. Это о нашем крае. Правда, фотографий не очень яркие, не для туристов. Но ведь и ты приедешь сюда не как турист. Обнимаю.

Твой Буров».

Я никогда не получала писем от Бурова. И считала, что при своем дотошном характере он должен писать совсем иначе. Но письмо, как сказал бы Буров, явилось de facto. И с этим следовало считаться.

Балконная дверь распахнулась с жалобным скрипом. Воздух вливался в комнату не лесной, а обыкновенный, уличный, пахнущий автомобилями, как степь травою. Но все равно он был прохладнее и свежее, чем тот, другой, закисший в давно не проветриваемой комнате. Я вышла на балкон. Стояла долго, положив руки на перила. Небо по-прежнему было ясным, и дома грелись на солнце, точно котята. Голубизна падала в окна, и они смотрели на меня, глазастые, неродные. И, конечно, не понимали меня. А я не понимала их.

Впрочем, только ли их?

Я не понимала саму себя. Но мне было не страшно, не тоскливо. Наоборот, в это трудно поверить, мне было чуточку радостно, чуточку сладко. Точно я стояла перед айсбергом, на который должна, должна была взобраться. Что-то большое и значительное ждало меня там, на вершине.

Но это «что-то» было еще тайной. Такой же тайной, как дикий хмель в записной книжке отца... Но я была уверена, что разгадаю эту новую, обрушившуюся на меня тайну. Разгадаю обязательно. И то будет счастливая отгадка.

В прихожей надрывался телефон. Его стенания дошли до меня не сразу. Конечно, звонит Луговая. Добрая Анна Васильевна, она, разумеется, спросит о здоровье, напомнит про экзамены.

А может, те экзамены, на которых мы тащим билеты, и не есть самые трудные? Может, сама жизнь экзаменует нас чаще и строже?

— Да, я слушаю.

— Привет, Бонесса. — Легко понять — это не Анна Васильевна, это Люська. — Как у тебя суббота? Может, махнем на Клязьму?

— А, может, подальше? Может, на Северную Двину...

— Тогда уж лучше в Туапсе, — смеется Закурдаева.

— Я не шучу, Люська, — и голос у меня какой-то по-собачьи тоскливый.

И она улавливает это там, на другом конце провода. И спрашивает немного испуганно:

— А экзамены?

— Экзамены надо сдавать по порядку. Понимаешь?

— Нет, — признается Люська.

— Вначале нужно сдать задолженность, а уж потом идти на следующий экзамен.

— Мать, а ты уверена, что у тебя задолженность на Северной Двине?

— Люська, милая... У меня не только задолженность на Северной Двине. Но еще и работа. Здесь. Работа, которую я люблю...

— Что же дальше? Отвечай же, отвечай! Или ты сама не знаешь, чего хочешь?

— Не знаю.

— Почему так?

— Ветры дуют с моря. Ветры дуют в море. Всегда можно сказать о людях, что они просты, и никогда нельзя сказать, что просты люди.

Москва

1972—1973

Примечания

1

Пришел, увидел, победил (лат.).

2

Пока дышу, надеюсь (лат.).

3

ОТиЗ — отдел труда и заработной платы.

4

НОТ — группа научной организации труда.

Content

Дикий хмель

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания