Хизер Гуденкауф

Брем молчания

Посвящается моим родителям, Милтону и Патрише Шмида

Каждый, кто попадает сюда, понимает, что это истинная карта мира, где в самом центре — вы и где есть место для всех нас.

Брайан Андреас

Пролог

Антония

Мы с Луисом замечаем тебя почти одновременно. На опушке, за американскими липами — их приторно-сладкий аромат будет всегда напоминать мне о сегодняшнем дне — мелькает твоя розовая ночная рубашка. Вчера вечером ты надела ее перед тем, как лечь в постель. Я облегченно вздыхаю. Обращаю внимание на твои посеченные ножки, грязные коленки и серебряную цепочку, которую ты крепко сжимаешь в кулаке. Я тянусь к тебе, хочу подхватить тебя на руки, крепко обнять, прижаться к твоей потной голове. Никогда больше не пожелаю, чтобы ты нарушила молчание, никогда — даже про себя — не попрошу тебя заговорить. Ты вернулась! Но ты пробегаешь мимо, словно и не замечаешь меня, и останавливаешься рядом с Луисом. Я думаю: «Ты даже не видишь меня, все дело в том, что Луис — помощник шерифа… Умница, ты все делаешь как надо». Луис нагибается, и я как завороженная слежу за тобой. Твои губы шевелятся. Ты произносишь всего одно слово — оно вылетает из тебя легко, без усилий. Хотя ты много лет молчала, голосок у тебя не хриплый и неуверенный, а звонкий и смелый. Ты произносишь одно-единственное слово — первое за три года. Я тут же хватаю тебя на руки и плачу — мне легко, радостно и грустно одновременно. Отец Петры медленно оседает на колени. Не понимаю, почему ты назвала… Ладно, не важно. Мне все равно. Главное, что ты наконец заговорила.

Калли

Калли заворочалась в кровати. В ее комнате царила удушающая жара — в августе в Айове бывает тяжело. Духота давила на девочку. Она уже давно сбросила белое синелевое покрывало и простыни, розовая легкая ночная рубашка задралась до талии. Окно, хоть и открытое, было затянуто сеткой, через него не проникало ни малейшего дуновения ветерка. На полу лежали молочно-желтые полосы лунного света, похожие на тусклый отсвет уличного фонаря. Девочку разбудил шорох внизу, на кухне: отец собирался на рыбалку. Калли слышала его гулкие, уверенные шаги, которые сильно отличались от быстрой, семенящей маминой походки и нерешительной поступи Бена. Почувствовав сильное давление внизу живота, она села среди смятых простыней и мягких игрушек и сдвинула ноги, стараясь оттянуть минуту, когда придется бежать в туалет. Туалет в их доме имелся только один, и находился он на первом этаже. Почти половину комнатки, выложенной розовым кафелем, занимала старомодная ванна на белых гнутых ножках с обколотой эмалью. Калли не хотелось спускаться по скрипучим ступенькам и красться мимо кухни, где наверняка сидел отец — пил свой горький кофе и рылся в ящике с инструментами. Но по-маленькому хотелось все сильнее. Калли беспокойно ерзала на кровати и озиралась по сторонам. Несмотря на полумрак, она разглядела свои школьные принадлежности. Скоро она пойдет во второй класс! Они с мамой закупили все самое необходимое заранее. Теперь у нее самые лучшие, новенькие, еще незаточенные цветные карандаши, прозрачные обложки для тетрадей, гладкие ластики, от которых пахнет резиной. Рядом с карандашами — четыре отрывных блокнота с разноцветными обложками и коробка с фломастерами шестидесяти четырех цветов (в обязательном списке значилось двадцать четыре цвета, но мама понимала, что этого мало).

Калли любила школу, хотя для нее учеба означала не только радость. Ей нравился школьный запах — запах старых книг и мела. Идя к остановке школьного автобуса, она любила загребать новенькими туфельками палые осенние листья и слушать, как они шуршат. Учителей она тоже любила — всех до одного. Хотя Калли часто обсуждали на педсоветах и совещаниях. Всех их — директора, врачей, логопедов, учителей начальных классов, методистов, детских психологов, социальных работников — волновал один вопрос: почему Калли не говорит? Ее называли по-разному: девочка с отклонениями в развитии, аутистка, не такая, как все. Калли знала, что ее «отклонение» называется «селективный мутизм», или «избирательная немота». Ни тупой, ни умственно отсталой она не была. Она хорошо читала про себя и понимала книги, рассчитанные на детей среднего школьного возраста.

Мисс Монро, ее первая учительница в нулевке, энергичная дама с прямыми каштановыми волосами и сиплым, прокуренным голосом, не вязавшимся с внешностью выпускницы дорогого частного колледжа, считала, что Калли просто стесняется. На Калли обратили внимание в декабре, да и то лишь после того, как ее во второй раз за неделю пришлось вести в медкабинет переодеваться.

Школьная медсестра, миссис Уайт, выдала Калли запасные носки, трусики и спортивные брюки.

— Калли, ты почему не попросилась в туалет? — спросила миссис Уайт. Голос у нее был низкий и добрый.

Никакого ответа. Калли, как всегда, смотрела на нее широко открытыми глазами, без всякого выражения.

— Иди в ванную и переоденься, — велела медсестра. — Да подмойся получше!

Когда девочка ушла, миссис Уайт перелистала свой журнал. Она тщательно фиксировала мелким, аккуратным почерком дату и время прихода к ней детей и причины недомоганий: болит горло, болит живот, царапины, укусы. С 29 августа, первого дня занятий, имя Калли появлялось в журнале девять раз. Рядом с каждым ее визитом стоял код ПМ — «проблемы с мочеиспусканием». Миссис Уайт обратилась к мисс Монро, которая привела Калли в медицинский кабинет.

— Мишель, с начала года Калли обмочилась уже девять раз. — Миссис Уайт сделала паузу, предоставив мисс Монро ответить, но учительница промолчала. Тогда миссис Уайт спросила: — Она ходит в туалет на переменах?

— Не знаю, — ответила мисс Монро, ее зычный голос был отлично слышен Калли за стенкой, в ванной комнате. — Вернее, не помню. Во всяком случае, на переменах времени сходить в туалет у нее предостаточно… и даже если ей захочется на уроке, она всегда может попроситься.

— Придется звонить ее матери. Пусть свозит Калли к врачу. Может, у нее что-то с мочевым пузырем или с почками, — суховато и решительно заявила миссис Уайт. В школе ее ценили за профессионализм. — Ее нужно отпускать в туалет всегда, когда она захочет. На всякий случай можно посылать ее туда и на переменах…

— Хорошо, но попроситься-то она всегда может! — Мисс Монро развернулась кругом и удалилась.

Калли молча вышла из ванной комнаты. Она переоделась в розовые спортивные штанишки, которые были ей длинноваты и велики в поясе. В одной руке она держала целлофановый пакет с мокрыми трусиками в ярких клубничках, джинсами, носками и белыми теннисными туфлями в розовую полоску. На палец другой руки она рассеянно наматывала прядку каштановых волос.

Миссис Уайт наклонилась и посмотрела девочке в глаза:

— Калли, у тебя есть тапочки для физкультуры?

Калли опустила голову и посмотрела на пальцы ног в выцветших носках, таких старых, что просвечивал ярко-алый ноготь на большом пальце — вчера вечером мама покрасила ей ногти на ногах специальным «вампирским» лаком.

— Калли, — повторила миссис Уайт, — у тебя есть тапочки для физкультуры?

Калли посмотрела на миссис Уайт, поджала губы и кивнула.

— Вот и хорошо, — сказала миссис Уайт. — Иди в раздевалку и обуйся, а пакет с мокрыми вещами положи в свою сумку. Я позвоню твоей маме. Ничего страшного с тобой не случилось. Правда, это у тебя уже не первое такое происшествие. Вот почему я хочу сообщить о нем твоей маме. Ты меня понимаешь?

Миссис Уайт внимательно следила за Калли. Девочка подняла обветренное личико и разглядывала таблицу для проверки остроты зрения на белой стене.

Срочно созвали школьную комиссию для освидетельствования Калли. Педагоги и психологи пришли к выводу, что у девочки нет никаких органических нарушений. Долго думали, что с ней делать; наконец решено было обучить Калли нескольким словам на языке глухонемых, чтобы ей легче было проситься в туалет и объяснять, что ей нужно. Кроме того, ее записали на еженедельные занятия со школьным практическим психологом. Все терпеливо ждали, когда Калли заговорит, но она так и не заговорила.

Калли вылезла из кровати, осторожно взяла школьные принадлежности и переложила на сосновый письменный стол. Скоро, в первый учебный день, она точно так же аккуратно разложит свои сокровища на парте. Внизу — то, что потяжелее, сверху — самое легкое, карандаши и ручки в новеньком зеленом пенале.

В туалет тянуло все сильнее. Калли бросила взгляд на белое пластмассовое ведерко для мусора рядом с письменным столом. Что, если воспользоваться им как ночным горшком? Нет, она не сумеет убрать за собой — мама или Бен обязательно заметят ее оплошность. Мама очень расстроится, если увидит в мусорном ведерке лужу. Начнет расспрашивать ее, пытаясь понять, в чем дело. Придется без конца кивать или качать головой. «Туалет был занят, а ты не могла ждать?», «Вы с Петрой во что-то играли?», «Калли, ты за что-то злишься на меня?».

Может, вылезти в окно и спуститься вниз по шпалере? Шпалера оплетена луноцветами величиной с ее руку… Подумав, Калли пришла к выводу, что и такой выход не для нее. Она не умела снимать сетку с окна. Кроме того, если мама поймает ее за таким занятием, она еще, чего доброго, намертво заколотит окошко в ее комнате… Калли любила по ночам открывать окно. Дождливыми вечерами она прижималась носом к сетке, и капли дождя падали ей на лицо. Она вдыхала запах пыльной выгоревшей на солнце травы, которая впитывала долгожданные капли влаги. В общем, ни к чему волновать маму. Однако и привлекать к себе внимание отца тоже не хотелось.

Калли медленно открыла дверь спальни и высунула голову наружу. Потом осторожно вышла из комнаты на площадку. Темно и душно — нечем дышать. Напротив ее спальни — спальня брата Бена, у него комната точно такая же, как у нее, только окно выходит на задний двор и опушку леса Уиллоу-Крик. Дверь к Бену была закрыта, как и дверь в родительскую спальню. Калли постояла на площадке, вслушиваясь, что происходит внизу, что делает отец. Тишина… Вот было бы здорово, если бы он уже уехал на рыбалку! Отец и его друг Роджер собирались порыбачить на востоке округа, на Миссисипи. Рано утром Роджер должен был за ним заехать. Вернутся они только через три дня, а ночевать будут в охотничьем домике Роджера, километрах в ста от Уиллоу-Крик. Калли стало немного не по себе. Плохо, что она так радуется отъезду отца. Просто когда они оставались втроем, жизнь становилась куда спокойнее.

По утрам, спускаясь на кухню, они каждый раз не знали, что их ждет. Иногда они заставали отца в хорошем настроении. Тогда он сажал Калли к себе на колени и щекотал ее своей рыжей щетиной, Калли смеялась. В такие дни отец часто целовал маму, варил ей кофе, а Бена после завтрака брал с собой в город. Веселый отец становился очень разговорчивым и обращался к ним с нежностью. Но чаще они видели другую картину: отец сидел за обшарпанным кухонным столом, закрыв лицо руками, а повсюду — в раковине, на полу, на крапчатых ламинированных столешницах — валялись пустые пивные банки. В такие дни Калли проходила мимо кухни на цыпочках, тихо притворяла за собой сетчатую дверь и бежала в лес Уиллоу-Крик, где играла на берегу речки Ивянки или строила шалаш из веток. Время от времени Калли возвращалась на опушку — проверить, на месте ли отцовский грузовик. Если его не оказывалось, Калли возвращалась домой. За то время, пока ее не было, мама успевала выкинуть пустые банки и проветрить дом от кислой, застоявшейся вони. Если грузовик по-прежнему стоял рядом с домом, Калли пряталась в лесу до тех пор, пока ее не выгоняли оттуда голод или дневная жара.

Из кухни не доносилось ни звука. Решив, что отец уехал, Калли принялась спускаться. Особенно осторожно она наступила на четвертую, скрипучую ступеньку. У подножия лестницы стало чуть светлее — сюда доходил свет от лампочки над плитой. Осталось пройти мимо кухни — и она окажется в туалете. На нижней ступеньке Калли приподняла подол ночнушки, чтобы шаги получились пошире. Воровато покосилась в сторону кухни. Никого! Вот она уже рядом с дверью ванной, схватилась за холодную металлическую ручку, повернула…

— Калли! — послышался хриплый шепот. Девочка замерла на месте. — Калли! Поди-ка сюда!

Калли отпустила дверную ручку и повернулась на звук отцовского голоса. На кухне пусто, но сетчатая дверь приоткрыта — она различила в предутреннем сумраке очертания его широких плеч. Отец устроился на низком бетонном крылечке, над его головой вились и переплетались две дымные струйки — от сигареты и от чашки с кофе.

— А ну-ка, иди сюда, малышка Калли. Ты зачем так рано встала? — беззлобно спросил Гриф. Калли приоткрыла сетчатую дверь, стараясь не задеть отца, с трудом вылезла в образовавшуюся щель и остановилась рядом с ним. — Ты почему не спишь, Калли? Страшный сон приснился? — Гриф посмотрел на дочь снизу вверх, Калли различила на его лице неподдельную заботу.

Она покачала головой и махнула рукой в сторону ванной. Правда, в туалет ей почему-то сразу расхотелось.

— Что-что? Я тебя не слышу! — Отец ухмыльнулся. — Говори погромче! Ах да, ты ведь не умеешь говорить. — Рот у него презрительно скривился. — Ты у нас руками показываешь, как немая! — Он вскочил и, передразнивая дочь, покрутил в воздухе кистями рук. — Не можешь говорить, как все нормальные дети! Совсем, значит, тупая? — Гриф все больше заводил себя.

Калли опустила голову. На земле валялось с десяток сплющенных пивных банок. Желание помочиться вернулось с прежней силой. Она подняла голову и посмотрела на мамино окно — занавески не затрепетали, и из-за них не показалось доброе мамино лицо, при виде которого ей сразу становилось легче.

— Говорить не умеешь? Чушь собачья! Раньше-то еще как говорила. Маленькая, бывало, болтала без умолку: «Папуля, папуля…» Особенно когда чего-то от меня хотела. А сейчас выросла и превратилась в дуру безмозглую… А может, ты и не моя вовсе? Глаза у тебя как у помощника шерифа. — Гриф наклонился и посмотрел на девочку в упор. Калли невольно зажмурилась.

По гравию зашуршали шины, послышался рокот мотора. Роджер! Калли открыла глаза и вздохнула с облегчением. Рядом с ними остановился внедорожник.

— Привет, ребята! Доброе утречко! Как делишки, мисс Калли? — Роджер кивнул Калли, не глядя на нее, и, не дожидаясь ответа, обратился к другу: — Ну что, Гриф, поехали, что ли?

Роджер Хоган и Гриф дружили со школы. Роджер, толстый коротышка с круглым, как мяч, животом, работал начальником цеха на местной скотобойне. Всякий раз, как Гриф возвращался на побывку с аляскинского нефтепровода, Роджер уговаривал его остаться в родном городке насовсем и устроиться к нему на бойню.

— Будем жить припеваючи, как в старые добрые времена, — добавлял он.

— Доброе утро, Родж, — бодро ответил Гриф, не переставая злобно щуриться на дочь. — Придется тебе ехать вперед без меня. Калли приснился страшный сон. Я посижу с ней немножко, пока ей не полегчает, а потом уложу ее спать.

— Да ладно тебе, Гриф! — недовольно буркнул Роджер. — Пусть ее мать укладывает! Мы с тобой уже сколько времени собирались порыбачить!

— Нет, нет. Девочке нужен отец, правда, Калли? Папуля, который всегда рядом, когда малышке страшно. Папуля всегда должен быть рядом и защищать ее, правда, Родж? Калли нужно проводить как можно больше времени со своим любимым папулей, хочет она того или нет. Но ты ведь хочешь, правда, Калли?

Гриф так издевательски говорил «папуля», что Калли, слыша это слово в очередной раз, непроизвольно сжималась. Больше всего ей хотелось убежать в дом и разбудить маму. Пьяный Гриф всегда излучал ненависть. Правда, ее он еще ни разу не ударил. Бену доставалось крепко. Маме тоже. Но Калли отец пальцем не тронул.

— Родж, я закину свои вещи к тебе в багажник. Встретимся попозже, на месте. Чувствую, клев будет отличный. Кстати, по дороге захвачу нам еще пивка. — Гриф кое-как зашвырнул в машину друга зеленый плащ. Потом, гораздо осторожнее, уложил в багажник рыболовные снасти и удочки. — До скорого, Роджер!

— Ладно, значит, там и увидимся. Дорогу-то найдешь?

— Найду, найду, не волнуйся. Обязательно приеду. А ты начинай пораньше. Даю тебе фору. Все равно, как приеду, враз тебя обставлю!

— Ну это мы еще посмотрим, кто кого обставит! — захохотал Роджер и уехал.

Гриф вернулся к Калли. Несмотря на теплынь, девочка стояла, обхватив себя руками.

— Ну, Калли, хочешь повидаться со своим папулей? Помощник шерифа живет совсем рядом — вон там, за лесом. — Отец схватил ее за руку и поволок к лесу. Калли не выдержала. Теплая струя потекла по ноге…

Петра

Опять мне не спится. Ужасно жарко, цепочка прилипает к шее. Я сижу на полу перед электрическим вентилятором, лицо обдувает прохладный воздух. Я очень тихо говорю в вентилятор, а он как будто отвечает мне ворчливым жужжанием:

— Я Петра, принцесса всего мира…

За окном слышится шорох, и я сначала пугаюсь. Хочется разбудить маму с папой. Я ползу по ковру по-пластунски, ковер больно натирает коленки. Высовываюсь из окна, и мне кажется, что из темноты на меня смотрит кто-то большой и страшный. Рядом с ним другой силуэт, поменьше. О, я больше не боюсь! Я их узнала! «Погодите! — думаю я. — Я тоже пойду с вами!» Я задумываюсь. Может, все-таки не стоит? Но ведь он взрослый… Мама с папой не рассердятся, если я пойду со взрослым. Надеваю теннисные туфли и тихонько выбираюсь из комнаты. Я только поздороваюсь и сразу вернусь.

Калли

Хотя они с отцом шли уже довольно долго, Калли точно знала, в каком месте леса они находятся. Они подошли к тропе, огибающей Гору Нищего. Среди папоротников и камыша виднелись розоватые головки хелоны, здесь Калли часто видела холеных, красивых лошадей, грациозно несущих по лесу своих владельцев. Ей ужасно хотелось, чтобы какая-нибудь гнедая кобыла или серый в яблоках конь вдруг выскочили на тропу, напугали отца и привели его в чувство. Но сегодня четверг, а в будние дни на опушке рядом с их домом почти никто не катался. У нее оставалась еще одна слабая надежда, что они встретят лесничего, но лесничим приходится объезжать огромную территорию, осматривать туристские тропы, следить за состоянием леса. В общем, вряд ли сейчас кто-то ей поможет… Калли покорно плелась дальше. Правда, до дома помощника шерифа Луиса еще далеко. Хорошо это или плохо? С одной стороны, плохо: отец упорно тащит ее все дальше по каменистым, ухабистым тропинкам, и ее босые ступни все в царапинах. С другой стороны, если они все же доберутся до дома помощника шерифа, отец наверняка затеет скандал, а Луис, как всегда, попробует его утихомирить и позвонит маме. Жена Луиса наверняка будет стоять на пороге за спиной мужа, скрестив руки на груди, и украдкой озираться по сторонам — не наблюдает ли за ними кто из соседей.

Отец выглядел плохо. Лицо у него побелело, как цветок, который называется «волчья стопа канадская», — этот первоцвет мама часто показывала ей, когда они гуляли в лесу, — а рыжая шевелюра отца сделалась похожей на красноватый сок, который появляется, если выдернуть цветок из земли. Время от времени Гриф спотыкался о древесные корни, но все равно крепко держал Калли за руку и все время что-то бормотал себе под нос. Калли не сопротивлялась. Она выжидала удобный случай, чтобы вырваться и убежать домой, к маме.

Они вышли на открытое место, которое называлось Ивовой низиной. На берегу речки Ивянки правильным полумесяцем росли семь плакучих ив. Говорили, что их высадил здесь один французский поселенец, друг Наполеона Бонапарта. Бонапарт якобы и подарил другу ивы — свои любимые деревья.

Мама у Калли не была похожа на других матерей. Она любила лазать со своими детьми по деревьям и, сидя на ветке, рассказывать им об их далеких предках, которые иммигрировали в Соединенные Штаты из Чехословакии в начале девятнадцатого века. Мама брала с собой в лес еду на всех: бутерброды с арахисовым маслом и яблоки. Обычно они спускались к самой Ивянке и переходили ее вброд по скользким, замшелым камням. Потом Антония расстилала под длинными кружевными ветками ивы старое одеяло, и они заползали в тень дерева. Клейкие побеги окутывали их, словно плащом. Ива превращалась в хижину на необитаемом острове. Бен, когда он еще ходил с ними, становился отважным моряком, Калли — его надежным первым помощником. Ну а сама Антония изображала пирата. Пират гонялся за моряками и кричал, подражая английскому выговору:

— Сдавайтесь, сухопутные крысы, не то сброшу вас в море!

— Ни за что! — кричал Бен. — Если хочешь, скорми нас акулам, Барт Прилипала, но мы не сдадимся!

— Ах, так! Тогда готовьтесь к смерти! Сейчас поплывете наперегонки с рыбами! — отвечала Антония, размахивая палкой.

— Калли, беги! — приказывал Бен, и Калли бежала. Ее худые длинные ноги постоянно были в царапинах — она любила лазать по деревьям и заборам. Калли бежала, пока Антония, запыхавшись, не сгибалась пополам.

— Перемирие, перемирие! — просила пощады Антония. Они втроем возвращались в свой «домик» под ивой и отдыхали. Пили газировку, а вспотевшие шеи обдувал прохладный ветерок. Антония часто весело смеялась, запрокинув голову назад и прищурившись, в такие минуты гусиные лапки в уголках ее глаз исчезали. Смех у Антонии был заразительный, — всем, кто находился с ней рядом, становилось весело. Калли тоже было весело, но она не смеялась. Уже много лет никто не слышал ее звонкого, колокольчатого смеха. Она лишь робко улыбалась, не размыкая губ, понимая, что мама все время ждет, когда же она, наконец, засмеется и заговорит.

Да, Антония была не такая, как другие мамы. По воскресеньям за ужином она позволяла детям есть сладкие кукурузные хлопья, а на завтрак — пиццу. А если весь день без остановки лил дождь, Антония объявляла «день водных процедур» и с французским акцентом приглашала детей в «Салон красоты Тони». Она наполняла старую ванну на гнутых ножках теплой водой с душистой фиалковой пеной, а после купания, растерев Калли досуха огромным белым полотенцем, красила ей ногти на ногах в ярко-красный цвет, а Бену поливала волосы специальным гелем, чтобы они вставали дыбом.

Гриф тоже был не такой, как другие отцы. На завтрак он часто пил пиво, а сейчас ему в пьяном угаре вздумалось потащить семилетнюю дочь в лес, чтобы проверить свои домыслы.

Всходило солнце. Гриф решил передохнуть под ивой.

Мартин

Фильда прижимается ко мне сзади и обнимает меня за талию. К сожалению, я все больше толстею. Сейчас очень жарко, но я не отодвигаюсь. За четырнадцать лет, что мы с Фильдой женаты, мы разлучались всего два раза, и оба раза я едва выдержал. Про второй раз лучше и не вспоминать… А в первый раз мы расстались через девять месяцев после нашей свадьбы, когда я улетел в Чикаго, на конференцию по экономике в Чикагском университете. Помню, как лежал в номере отеля на продавленной кровати под жестким колючим одеялом и тосковал по Фильде. Во сне она всегда небрежно кладет на меня руку, без нее я стал каким-то невесомым. Казалось, дунет ветер — и я улечу далеко-далеко. Проворочавшись всю ночь без сна, я на следующий день досрочно провел все свои семинары и вернулся домой.

Фильда тогда смеялась надо мной за то, что я так скучаю по дому, но я знаю, что в глубине души она обрадовалась. Фильда появилась в моей жизни довольно поздно. Она была совсем юная, восемнадцатилетняя, а мне тогда исполнилось сорок два года и я не думал ни о чем, кроме работы. Я преподаю экономику в частном колледже Святого Килиана в Уиллоу-Крик, в нашем колледже обучаются тысяча двести студентов. Естественно предположить, что Фильда была моей студенткой — многие заранее готовы осудить меня за это. Но студенткой Фильда Моурнинг не была. Она работала официанткой в кафе, которое содержала ее семья. Кафе называлось «Моурнинг Глори». По пути в колледж я каждое утро заходил в «Моурнинг Глори», садился за столик в углу у окна, пил кофе и читал газету. Фильда окружала меня вниманием и заботой. Она приносила мне горячий кофе, разрезанную пополам булочку с маком и масло. Сознаюсь, ее предупредительность я воспринимал как должное и считал, что она обращается одинаково со всеми завсегдатаями. И вдруг однажды ветреным утром, примерно через год после того, как я начал регулярно завтракать в «Моурнинг Глори», Фильда подошла ко мне, со звоном поставила чашку с кофе на стол и подбоченилась.

— Что мне еще сделать, чтобы вы, наконец, обратили на меня внимание? — пронзительно воскликнула она. Кофе расплескался по всему столу. От изумления у меня очки подскочили на лоб.

Не успел я и звука издать в ответ, как она ушла, но вскоре вернулась с булочкой, которую с силой швырнула в меня. Булочка угодила в грудь, потом пришлось долго отряхивать галстук от мака. После своего странного поступка Фильда снова убежала. Потом ко мне медленно подошла ее мать, очень похожая на дочь, только постарше и помягче. Миссис Моурнинг закатила глаза и глубоко вздохнула:

— Пожалуйста, объяснитесь с ней, мистер Грегори. Она уже давно сохнет по вам. Или скажите, что она заблуждается, или сделайте ей предложение. Мне надоело не спать по ночам.

Я встал и вышел на крыльцо, к Фильде. Через месяц мы поженились.

Сейчас я лежу в нашей постели, августовское солнце уже начинает припекать. Повернувшись, я в темноте целую Фильду в мягкую щеку. Потом тихо встаю и выхожу из спальни. Останавливаюсь у двери Петры. Она приоткрыта, и я слышу жужжание напольного вентилятора. Неслышно толкаю дверь. Ее девчоночья комната неизменно изумляет и умиляет меня. На полочках ее «коллекции» — аккуратно разобранные по размеру сосновые шишки, желуди, листья, перья, камешки и прочие сокровища, добытые за домом. Мы живем почти на опушке леса Уиллоу-Крик. Перед тем как лечь в постель, Петра всегда укладывает своих любимцев: кукол, плюшевых собачек и мишек. Игрушки любовно укрыты одеяльцами, сшитыми из лоскутов. В ее комнате пахнет лавандовым шампунем, молодой травой и неповторимой свежестью и невинностью. Такой аромат исходит только от маленьких девочек. Всякий раз, когда я переступаю порог ее комнаты, у меня щемит сердце. Глаза постепенно привыкают к темноте, и я вижу, что Петры в кроватке нет. Я не тревожусь: Петре частенько не спится, и она крадучись спускается в гостиную, где смотрит телевизор.

Я тоже спускаюсь вниз и сразу понимаю, что Петра не смотрит телевизор. В доме царит полная тишина, не слышно ни бубнящих голосов, ни смеха за кадром. Быстро обхожу все комнаты, включаю свет в гостиной — Петры нет. Захожу в столовую, на кухню, в ванную, в свой кабинет — Петры нет. Из кухни спускаюсь в подвал — Петры нет и там.

Взбегаю на второй этаж и трясу Фильду.

— Петры нет в постели, — задыхаясь, говорю я.

Фильда вскакивает и торопливо повторяет мой путь. Петры нигде нет. Я выбегаю черным ходом и обхожу дом — раз, и два, и три. Петры нет. Мы с Фильдой встречаемся на кухне и беспомощно смотрим друг на друга. Фильда тихо вскрикивает и звонит в полицию.

Мы быстро одеваемся, чтобы принять помощника шерифа Луиса в приличном виде. Фильда продолжает бродить по комнатам, ища Петру. Заглядывает в шкафы и в чулан под лестницей.

— Может, она пошла к Калли? — спрашивает она.

— В такую рань? — возражаю я. — С чего бы? Может, ей стало жарко, она вышла на улицу освежиться и заигралась… Сядь, у меня от тебя в глазах рябит. В доме ее нет! — добавляю я громче, чем следует. Фильда кривит губы, и я подхожу к ней. — Прости, — шепчу я, хотя от ее беготни у меня действительно рябит в глазах. — Давай лучше сварим кофе. Он сейчас придет.

— Кофе? Кофе?! — пронзительно кричит Фильда и награждает меня негодующим взглядом. — Да, давай сварим кофе, а потом сядем и будем долго гадать, куда делась наша дочь! Исчезла из собственной кровати среди ночи! А может, мне ему и завтрак приготовить? Яичницу пожарить, испечь пышки? Мартин, наша дочь пропала! Пропала! — Ее тирада заканчивается слезами. Я неловко глажу Фильду по спине. Понимаю, я не в состоянии ее утешить.

Звонок. Мы оба идем открывать. Входит помощник шерифа Луис — высокий, поджарый, очень серьезный. У него светлые волосы и голубые глаза. Луис почти вдвое моложе меня; по возрасту он ближе к Фильде. Мы ведем его в гостиную, усаживаем на диван.

— Когда вы в последний раз видели Петру? — спрашивает помощник шерифа. Я беру Фильду за руку и рассказываю все, что нам известно.

Антония

Из сна меня вырывает негромкий рокот — сначала мне кажется, что вдали грохочет гром, и я улыбаюсь, не открывая глаз. Гроза, крупные, холодные капли дождя! Надо разбудить Калли и Бена. Они оба любят бродить под дождем, который — пусть и ненадолго — заставляет забыть о засушливом, жарком лете. Еще не проснувшись до конца, я хлопаю по другой половине постели, где обычно спит Гриф. Его часть простыни прохладнее, чем моя. Сегодня четверг, он уехал на рыбалку. Гриф уехал на рыбалку с Роджером. Значит, я слышала не гром, а рокот мотора? Я перекатываюсь на половину Грифа, наслаждаюсь прохладой и пытаюсь снова уснуть, но кто-то упорно колотит в парадную дверь, вернее, даже не колотит, а барабанит так, что стены дрожат. Разозлившись, я сажусь и спускаю ноги на пол. Помилуйте, сейчас всего шесть утра! Натягиваю шорты, которые вчера вечером бросила на пол, пробегаю пальцами по взъерошенным волосам и выхожу на площадку. Дверь в комнату Бена, как всегда, плотно закрыта. Комната Бена — его крепость, я стараюсь не заходить туда без нужды. Бен допускает к себе только школьных друзей и Калли, сестренку. Мне это удивительно. Я выросла в семье с четырьмя братьями, но в их владения могла проникнуть только хитростью или силой.

Всю жизнь меня окружали мужчины: братья, отец, Луис и, конечно, Гриф. В школе я тоже дружила почти исключительно с мальчишками. Мама умерла, когда мне было семнадцать, но даже при жизни она находилась где-то на периферии моего мира. Жаль, я почти не обращала внимания на то, как мама держалась и одевалась. В памяти сохранились отдельные нечеткие картинки. Мама никогда не носила брюк, а только длинные юбки. Она часто сидела, закинув ногу на ногу. Каштановые волосы она элегантно укладывала на затылке. Маме никак не удавалось научить меня одеваться со вкусом, краситься и сидеть, как подобает настоящей леди. Зато она запрещала мне стричься. В знак протеста я собирала волосы в примитивный конский хвост, а сверху нахлобучивала бейсболку. Теперь я жалею, что не переняла у мамы манеры тщательно красить губы и чуть-чуть прыскать духами на запястья. Помню, как она склонялась к отцу, что-то шептала ему на ухо, и он улыбался. Ей удавалось успокоить мужа, лишь положив холеную руку ему на плечо. Мама всегда оставалась для меня загадкой — как и моя молчаливая дочка. Калли обожает расчесывать волосы после купания — она подолгу любуется своими ноготками, которые я довольно неумело ей крашу. Растить дочку — все равно что получить во владение карту острова сокровищ, от которой оторваны важные куски. Бывало, я сидела и внимательно наблюдала за Калли, любуясь ее движениями, ее жестами. Когда она еще говорила, она хотя бы давала понять, чего она хочет или что ей нужно, а сейчас я только гадаю, ошибаюсь и надеюсь на лучшее. Я стараюсь жить так, словно с моей Калли ничего не происходит, словно она — обычная семилетняя девочка, которую не обсуждают на школьных педсоветах. Стараюсь не обращать внимания на то, как переглядываются соседи. Наверняка шепчутся за моей спиной, что у Кларков девочка «со странностями».

Мне хочется заглянуть к Калли, но кто-то по-прежнему настойчиво колотит в нашу тяжелую дубовую дверь, поэтому я спешу вниз. Старые, покоробленные половицы скрипят под моими босыми ногами. Я открываю и вижу Луиса и Мартина Грегори, отца Петры. В последний раз Луис был у меня дома три года назад. Правда, тогда я его почти не запомнила, потому что упала с лестницы и лежала в полубессознательном состоянии.

— Здрасте, — неуверенно говорю я. — Что стряслось?

— Тони, Петра не у вас? — спрашивает Луис.

— Нет, — отвечаю я и кошусь на Мартина. На секунду лицо у него вытягивается, но он тут же вскидывает вверх подбородок.

— А можно мне поговорить с Калли? Вдруг они с Петрой… — Мартин колеблется. — Мы нигде не можем найти Петру, вот и подумали: может, Калли знает, где она?

— Да, конечно! Входите, пожалуйста! — Я веду их в гостиную. Замечаю на журнальном столике пивные банки, поспешно хватаю их, бегу на кухню и выбрасываю в мусорное ведро.

— Сейчас разбужу Калли. — Я бегу наверх, перескакивая через две ступеньки. Мне очень жалко Мартина и Фильду. Я зову: — Калли, Калли, просыпайся, детка, мне нужно с тобой поговорить! — Взбежав на второй этаж, вижу Бена. Он стоит на пороге своей комнаты. Он без рубашки, я замечаю, что его рыжие волосы не мешает подстричь. — Доброе утро, Бенни. Петра потерялась. — Я подбегаю к спальне Калли и распахиваю дверь. Постель смята, на полу валяется игрушечная обезьянка. Обезьянка смотрит на меня и улыбается. Озадаченная, я застываю на месте, но тут же разворачиваюсь кругом. — Бен, где Калли?

Он пожимает плечами и уходит к себе. Я быстро осматриваю спальню для гостей, мою спальню, комнату Бена. Спешу вниз.

— Ее тоже нет!

Я пробегаю мимо Луиса и Мартина, по скрипучим ступенькам спускаюсь в подвал, включаю свет. В подвале прохладно и сыро. Все опутано паутиной, во всех углах коробки. У стены стоит старая морозилка. Невольно прижимаю руку к сердцу. Наверное, все слышали страшилки про то, как дети играли в прятки, залезли в старый холодильник, а потом не сумели выбраться оттуда… Время от времени я вспоминаю об этом и велю Грифу выкинуть старье. Но до сих пор мы так и не удосужились выбросить морозилку. Я быстро откидываю крышку. В нос бьет запах плесени… Пусто! Отдышавшись, я возвращаюсь на кухню. Луис и Мартин выжидательно смотрят на меня. Я молча распахиваю дверь черного хода. Оглядываю наш просторный задний двор, бегу на опушку леса, вглядываюсь в тени под деревьями. Задыхаясь, бегу назад, домой. Луис и Мартин ждут меня за сетчатой дверью.

— Ее нет.

Луис внешне невозмутим, Мартин очень встревожен.

— Скорее всего, они вместе где-то играют. Ты не знаешь, где они могут быть? — спрашивает Луис.

— В парке? А может, в школе… Но сейчас еще очень рано… Часов шесть, наверное, да? — Я теряюсь в догадках.

— Петры не было дома уже в половине пятого, — сухо заявляет Мартин. — Куда они могли деться в такую рань?

— Понятия не имею… Ничего не понимаю! — отвечаю я.

Луис хочет осмотреть дом. Я хожу за ним по пятам. Он знает, где искать: заглядывает в шкафы и под кровати, но никого не находит.

— Я разослал приметы Петры патрульным. Они уже ищут ее по всему городку, — говорит Луис. — Пока не похоже, что девочек… — Он умолкает, а потом продолжает: — Что с девочками что-то случилось. Вы пока поищите их там, где они обычно играют.

Мартин неуверенно кивает, и я тоже.

— Тони, я видел грузовик Грифа. Он дома? Может, он в курсе, где Калли и Петра?

Луис, как всегда, очень деликатен. На самом деле его интересует, в состоянии ли Гриф членораздельно говорить и соображать или он совсем отключился после ночного запоя.

— Грифа нет дома, он поехал на рыбалку с Роджером. Они договаривались отправиться где-то в полчетвертого утра.

— А не мог он взять девочек с собой на рыбалку? — с надеждой спрашивает Мартин.

— Нет, что вы! — Я смеюсь. — Взять с собой на рыбалку двух маленьких девочек Грифу и в голову не придет. До субботы его можно не ждать. Я уверена, что девочки не с ним.

— Не знаю, Тони. Может, он все же решил взять девочек… Он записки не оставил?

— Нет, Луис. Уверена, он ни за что не взял бы их с собой. — Его упорство начинает меня раздражать.

— Тогда ладно, — говорит Луис. — В час дня встретимся снова. Если к тому времени девочки не найдутся, будем думать.

Сверху слышится шорох. Обернувшись, я замечаю, что Бен вышел из комнаты и сидит на лестнице. В полумраке его легко принять за Грифа: Бен такой же рыжий и широкоплечий. Только глаза у него другие — мягкие, спокойные.

— Бен, — говорю я, — Калли и Петра куда-то делись, и мы не можем их найти. Как, по-твоему, где они?

— В лесу, — тут же отвечает Бен. — Сейчас развезу газеты и пойду их искать.

— Велю нашим обыскать лес возле опушки, — говорит Луис. — Увидимся в час дня.

Бен

Сегодня я проснулся, как от толчка. Сердце колотилось как бешеное. Мне снова снился тот дурацкий сон. Мы с тобой лезем на старый орех, который растет у Моста Одинокого Дерева. Я, как всегда, поднимаю тебя повыше, и ты тянешься к нижней ветке, хватаешься за нее так крепко, что твои пальцы с обгрызенными ногтями белеют. Я в сердцах тороплю тебя, потому что у меня нет времени. Вот ты уже наверху, и я смотрю на тебя с земли. Теперь тебе легче подниматься — ветви растут плотно, они толстые и прочные. Ты лезешь все выше и выше, сначала у меня над головой мелькают твои костлявые коленки, потом я вижу подошвы твоих теннисных туфель. Я кричу: «Калли, ты залезла слишком высоко, спускайся! Ты упадешь!» Но ты исчезаешь. Я больше тебя не вижу. И думаю: вот влип! Вдруг сверху доносится твой голосок: «Бен, поднимайся сюда! Ты должен это увидеть! Скорее, Бен, скорее!»

Я знаю, что это ты кричишь, хотя давным-давно забыл, как звучит твой голос. Ты все зовешь и зовешь меня, но мне никак не удается залезть на дерево. Я подпрыгиваю, но не могу ухватиться за нижнюю ветку, потому что она слишком высоко. Я отвечаю: «Подожди меня! Подожди меня! Что ты там видишь, Калли?»

Потом я проснулся весь в поту. Но не жарком, а холодном, от которого болит голова и внутри все сжимается. Я попробовал снова заснуть, но не смог.

Оказывается, ты куда-то запропастилась. Почему-то я чувствую себя виноватым, как будто ты ушла из дому из-за меня. Ты неплохая сестренка, но с тобой много хлопот. За тобой глаз да глаз. Помнишь, когда мне было десять лет, а тебе пять, мама требовала, чтобы я шел на остановку школьного автобуса вместе с тобой? Она велела мне: «Бен, заботься о Калли». Я обещал, а сам не заботился — то есть не присматривал за тобой как следует, во всяком случае вначале.

В тот год я перешел в пятый класс и считал себя слишком крутым, чтобы возиться с малявкой, которая только поступила в нулевку. Понимая, что мама смотрит нам вслед из окна кухни, до конца аллеи я вел тебя за руку. Но едва повернув за угол, я тут же отпустил тебя и во всю прыть понесся к тому месту, куда подъезжал школьный автобус. Время от времени я, правда, оборачивался и проверял, где ты там. Надо отдать тебе должное — ты бежала, резво перебирая тонкими ножками, новенький розовый рюкзачок бил тебя по спине. Тебе никак не удавалось догнать меня. Потом ты споткнулась о большую старую трещину в водосточном желобе у дома Олсонов и со всего маху полетела на землю.

Я чуть не вернулся за тобой — уже совсем было собрался вернуться, но увидел Реймонда и передумал. Когда ты, наконец, доковыляла до остановки, из-за угла уже показался автобус. Ты рассадила коленку до крови, красивая красная ленточка, которой мама повязала тебе волосы, развязалась и болталась где-то сбоку. Чтобы встать рядом со мной, тебе пришлось обойти всех детей в очереди. Я притворился, будто вовсе не замечаю тебя. В автобусе я сел рядом с Реймондом, а ты долго стояла рядом с нами в проходе. Тебе хотелось, чтобы я подвинулся, но я нарочно повернулся к тебе спиной и заговорил с Реймондом. Дети, которые садились в автобус следом за тобой, закричали: «Давай скорее!» и «Садись!» — и ты, наконец, села напротив нас с Реймондом. Тебя задвинули к окну, твои короткие ножки не доставали до пола, разбитое колено было все в крови… В тот день ты до самого вечера ни разу не взглянула на меня. После ужина я предложил рассказать тебе сказку на ночь, но ты пожала плечами и вышла из кухни. Я остался за столом один.

Знаю, в тот день я поступил мерзко, но мальчишке, который в первый раз идет в пятый класс, очень важно произвести на одноклассников хорошее впечатление. Потом я старался загладить свою вину. Может, ты не догадываешься, но именно я в ту ночь сунул тебе под подушку пакетик с карамельками. Извини, что не присматривал за тобой как следует в первые дни, когда ты пошла в школу. Но ты, наверное, и сама знаешь, как иногда бывает. Понимаешь, что виноват, а извиниться ну никак не можешь. Понимаешь, что должен попросить прощения, и не можешь. Не можешь, и все.

Калли

Гриф сидел, прислонившись спиной к старой иве. Голову он уронил на грудь, глаза закрыл, но руку Калли по-прежнему не выпускал. Калли ерзала на месте — сидеть на твердой, неровной земле под ивой было неудобно. Она почувствовала, что от нее плохо пахнет, и ей стало ужасно стыдно. Может, рвануться и убежать? Калли бегала быстро и знала в лесу каждую тропинку, каждый поворот: если только удастся вырваться, она без труда убежит от отца. Калли нерешительно дернулась, но отец держал ее мертвой хваткой. Даже во сне он не расслабился, а, наоборот, крепче стиснул ее. Калли понурила плечи и тоже прислонилась спиной к стволу дерева.

Она часто представляла, что заблудилась в лесу, осталась одна, и ей нечего есть. Ее брат называл это «закалкой». Бен знал о лесе Уиллоу-Крик все. Он рассказал ей, что лес занимает площадь около шестидесяти квадратных километров и раскинулся на целых два округа. Еще Бен говорил, что их края сложены осадочными породами палеозойского возраста — известняками и песчаниками. Эта часть Айовы не подвергалась оледенению. Кроме того, Бен показывал ей места, где можно найти красноплечего канюка, который находится под угрозой исчезновения. Даже лесничий Фелпс ни разу не видел редкую птицу. Калли пробыла в лесу несколько часов и очень устала. Раньше лес всегда был для нее тихой гаванью. Она часами бродила по тропинкам, мечтала, совершала открытия. Они с Беном часто играли в Ивовой низине, раскидывали там лагерь. Бен захватывал с собой термос с водой, а Калли — перекус: пакетики с солеными чипсами и толстые лакричные конфеты. Бен собирал веточки и хворост, складывал их «шалашом» и обкладывал по кругу камнями. Правда, огня они не зажигали, но Калли нравился даже такой костер, понарошку. Они насаживали зефирины на зеленые прутики и жарили их над огнем. Бен подбирал с земли толстые ветки и пытался складным ножиком выстругать из них что-нибудь полезное. Однажды он вырезал две ложки и вилку, а на второй вилке лезвие ножика сломалось, и Бен сильно порезался. Ему наложили шесть швов. После того случая мама отобрала у него нож, обещав вернуть через несколько лет. Бен очень неохотно расстался со своим сокровищем. Потом они больше не делали ложки и вилки из веток, а таскали посуду и кухонную утварь из дому. Бен сколотил из старых досок шкафчик и прибил его к стволу самой большой ивы. Там они хранили свои запасы. Как-то раз спрятали там коробку с галетами и пачку сдобного печенья. Через несколько дней они пришли в Ивовую низину и увидели, что кто-то успел похозяйничать в их тайнике. Скорее всего, печенье съел енот. Правда, Бен уверял Калли, что к ним мог наведаться даже медведь. Калли не очень-то поверила брату, но все же иногда вспоминала: вдруг где-то рядом бродит медведица и кормит своих медвежат печеньем с шоколадными крошками и галетами.

Интересно, заметила ли мама, что ее нет дома. Волнуется ли она? У Калли забурчало в животе, и она поспешно надавила на него ладошкой. Их тайник совсем рядом, рукой подать… Может быть, там осталось что-нибудь съедобное?

Гриф посопел носом, открыл глаза и уставился на Калли.

— От тебя воняет, — злобно сказал он, не чувствуя, что от самого несет перегаром, потом и луком. — Вставай, пошли! Устроим семейную встречу. Куда дальше-то?

Калли задумалась. Можно соврать, завести отца поглубже в лес, улучить минутку, вырваться и убежать. Или лучше показать ему верную дорогу — тогда пытка скорее закончится… Да, наверное, так будет лучше. Калли очень устала, проголодалась, и ей хотелось домой. Тонким грязным пальчиком она ткнула себе за плечо, на тропу, по которой они сюда пришли.

— Вставай давай! — приказал Гриф.

Калли с трудом поднялась на ноги. Гриф на время выпустил ее, и девочка принялась разминать онемевшие пальцы. По тропе пошли гуськом: впереди Калли, за ней Гриф, положив руку ей на плечо. Калли слегка горбилась под тяжестью его мощной лапищи. Скоро они вышли из Ивовой низины, пройдя еще шагов сто, повернули на узкую, извилистую тропу, которую называли Широколистной. Калли давно научилась определять, побывал ли кто-то на тропе до нее. С обеих сторон к тропе подступали деревья. Пауки, сидящие на нижних ветках, по ночам успевали сплести паутинные сети. Если солнце светило ярко, Калли отлично видела тонкие нити, невесомый, хрупкий барьер, который словно шепотом предупреждал: «Проход закрыт». Она всегда обходила хрупкий паутинный барьер, стараясь не порвать тонкие нити. Если на ветру болтались обрывки паутины, Калли знала: здесь уже кто-то побывал. Заметив на земле чужие следы, она разворачивалась и шла к другой тропе. Калли нравилось думать, что она одна в лесу и кругом совсем никого нет, а суслик в белую крапинку, что присел отдохнуть на трухлявом пеньке, впервые в жизни видит человеческое существо, девочку с грустными глазами. Девочка в лесу тоже не совсем дома, но она не потревожит покой лесных зверьков. Калли осторожно обошла красный клен — паутина закачалась на ветру, но вскоре успокоилась.

Справа послышался шорох. Калли и Гриф остановились. Мимо них пробежал крупный золотисто-рыжий пес: он трусил, опустив голову к земле и принюхиваясь. Подбежав к ним, пес вывалил язык и понюхал их ноги. Калли потянулась погладить пса, но он быстро убежал вперед. За ним по земле волочился длинный красный поводок.

— Чтоб ему провалиться! — воскликнул Гриф, хватаясь за грудь. — До смерти напугал, псина проклятая! Пошли…

Раньше во время своих экспедиций Калли боялась только одной лесной обитательницы — вороны цвета сажи с гладкими, маслянистыми перьями. Ворона вспархивала на искривленные клены, и ее хриплое карканье перекрывало приглушенные лесные шумы и шорохи. Калли живо представляла, как целая стая черных птиц с умными и холодными, похожими на бусинки, глазами пикирует на нее откуда-нибудь из засады. Ей было не по себе; казалось, птицы следят за ней и оценивают ее силы. Вороны как будто провожали ее, шумно перекликаясь и хлопая крыльями. Калли подняла голову, но никаких ворон не увидела, зато заметила одинокого сероперого поползня, который бегал по стволу дерева, ища насекомых.

— Мы в ту сторону идем? — Гриф остановился и внимательно огляделся по сторонам. Говорил он четче, чем раньше, язык уже не заплетался.

Калли кивнула. Они прошагали еще минут десять, а потом свернули с Широколистной тропы в густые заросли орешника. Калли внимательно смотрела себе под ноги — нет ли ядовитого плюща. Ничего не увидев, она засеменила в гору, вздрагивая на каждом шагу. Заросли неожиданно расступились, и впереди показался дом помощника шерифа Луиса. Задний двор зарос высокой травой, еще влажной от росы, у маленьких качелей валялись бейсбольные биты, рукавицы и другие игрушки. На подъездной дорожке рядом с коричневым одноэтажным домом стояла зеленая машина-универсал. Везде царила полная тишина, только над клумбой маргариток деловито жужжали пчелы. Казалось, дом дремлет на утреннем солнышке.

Гриф слегка растерялся, он как будто не знал, что делать дальше. Руки, лежащие на плечах Калли, слегка дрожали — она чувствовала эту дрожь сквозь тонкую ночнушку.

— Обещал же я отвести тебя к твоему папуле. Подумать только, ты могла бы жить вот в таком красивом доме! — Гриф хрипло хохотнул и потер налитые кровью глаза. — Зайдем, что ли, поздороваемся? — Его ярость понемногу улетучивалась.

Калли с несчастным видом покачала головой.

— Пошли, у меня голова раскалывается! — Он снова схватил Калли за плечо, но вдруг остановился — хлопнула сетчатая дверь, и на крыльцо вышла босая женщина в шортах и футболке. К уху она прижимала трубку радиотелефона. До них донесся ее высокий, пронзительный голос:

— Ради нее ты носом землю рыть готов! Как же, ее драгоценная доченька пропала!

Гриф застыл на месте, Калли шагнула вперед, чтобы лучше слышать, но Гриф дернул ее назад. Калли узнала жену Луиса, Кристину.

— Мне плевать, что пропали две девочки! Для тебя главное, что ее дочка потерялась! — ожесточенно выкрикнула Кристина. — Стоит Антонии позвонить, и ты тут же несешься к ней, забыв обо мне… о нас! — Кристина помолчала, слушая ответ. — Луис, мне все равно. Делай что должен, только не жди, что я буду прыгать от радости! — Кристина оторвала трубку от уха, в сердцах нажала кнопку отбоя и замахнулась, как будто собиралась швырнуть телефон в кусты. В последний миг она опомнилась, чертыхнулась и сунула трубку в карман. Перед тем как войти в дом, она еще раз громко чертыхнулась и сорвала злость на сетчатой двери, хлопнув ею что есть сил.

— Фу-у-у! — выдохнул Гриф и посмотрел на Калли. — Выходит, ты у нас пропала? Интересно, кто тебя утащил? — Он неприятно хохотнул. — О-о-о, я огромный и страшный похититель! Ну и дела… Пошли домой, а то твоя мать нам устроит…

Калли покорно побрела назад в лес. Под деревьями сразу стало прохладнее. Мама знает, что она пропала, но ей, скорее всего, неизвестно, что в лес ее увел отец. Интересно, кто вторая пропавшая девочка? Калли с трудом сдерживала слезы. Ей очень хотелось поскорее вернуться к маме, снять мокрую, грязную рубашку, умыться, переодеться в чистое и сухое, перевязать кровоточащие ноги, заползти в кровать и с головой накрыться одеялом.

Мартин

Я побывал везде, куда любит ходить Петра: в библиотеке, в школе, в кондитерской, у Керстин, у Райана, у бассейна и здесь, в Восточном парке. Теперь я брожу среди качелей, каруселей, лесенок для лазанья, горок и гимнастических снарядов. Еще рано, в парке никого нет. Я даже влез на черный паровоз, который парку подарила железная дорога. Поразительное легкомыслие! Неужели железнодорожное начальство считает такую махину безопасной для детей игрушкой? Разумеется, все опасные детали сняли, стекло заменили пластмассой, обточили острые углы. И все же огромная махина производит сильное впечатление. Только такую штуковину и ставить на игровую площадку к малышам, не ведающим страха! Им кажется, что они вот-вот полетят — только разрешите. Я много раз наблюдал, как дети лазают по многочисленным лесенкам и играют на площадках и на крыше паровоза. Больше всего им нравится играть в «ограбление поезда». Игра очень сложная, в ней целая куча правил, которые часто придумываются и меняются прямо по ходу игры. Часто мальчишки и девчонки прыгают с самой высокой точки на крыше паровоза и с глухим стуком шлепаются на землю. После таких прыжков недолго и кости переломать! Я неизменно пугаюсь, но храбрые малыши как ни в чем не бывало вскакивают на ноги и отряхивают попки, к которым налипла грязь.

Сейчас я тоже поднимаюсь на крышу старого паровоза и оттуда, с самой верхней точки, оглядываю весь парк. В первую минуту дух захватывает от радости. Я на самом верху! У меня кружится голова. Я нерешительно озираюсь по сторонам, высматривая Петру и Калли. Их нигде не видно. Медленно сажусь, разбросав ноги в стороны. Руки у меня все в саже. Она настолько въелась в паровоз, что ее не отмыть уже никогда. Я разглядываю свои руки и думаю о Петре.

В ту ночь, когда родилась Петра, я остался в больнице с Фильдой. Я не отходил от нее ни на шаг. Спал в кресле, которое придвинул к ее больничной кровати. Роскошь родильного отделения меня поразила: неброские обои, лампы и торшеры с реостатами, гидромассажная ванна. Я радовался, что Фильда рожает в таком хорошем месте, что за ней ухаживает добрая медсестра, которая время от времени кладет Фильде руку на лоб, тихо утешает или подбадривает ее.

Я родился в Миссури, мои родители держали свиноферму. Там же, в доме на ферме, появились на свет семеро моих младших братьев и сестер, так что к крикам роженицы мне не привыкать. И все же, когда Фильда вдруг закричала, меня от страха замутило. Пришлось ненадолго выйти из больничной палаты. В детстве я привык к тому, что мама, даже на сносях, трудится по дому так же усердно, как и всегда. Когда начинались схватки, она вставала у рабочего стала и держалась за него руками. Потом ее гордое, суровое лицо перекашивалось от боли, и я пугался. Наконец мама посылала меня на соседнюю ферму, где жили ее мать и сестра — они помогали маме разрешиться от бремени. Я несся к дому тетки и бабушки, радуясь, что можно хотя бы ненадолго отделаться от тревожного чувства, воцарявшегося в такие дни в нашем всегда мирном доме, где господствовал порядок.

Летом я бегал босиком — ступни у меня грубели, и я не чувствовал ни камней, ни грязи. Мне больше нравилось ходить в ботинках, но мама позволяла мне надевать их только по воскресеньям и в школу. Я ужасно стеснялся своих босых ног и грязи под ногтями и потому завел привычку стоять на одной ноге, поджав пальцы. Мне казалось, что так грязь меньше бросается в глаза. Бабушка, бывало, смеялась надо мной и дразнила «аистом». Тетка тоже высмеивала мое чистоплюйство, даже когда я прибегал звать их на помощь. От ее добродушного грудного смеха мне становилось легче. Мы садились в бабушкин ржавый фордик и ехали к нам на ферму. По пути мы проезжали мимо свинарника, отец выходил оттуда, махал нам рукой и широко улыбался. Он знал, что скоро у него родится сын или дочь.

Хотя я рос на ферме, свиноводство меня не привлекало. Я любил читать и считать. Отец, добрый, простой человек, бывало, только головой качал, когда я отказывался помогать ему при опоросе. Конечно, у меня имелись свои обязанности по хозяйству. Я должен был чистить загоны и разливать по кормушкам пойло. Самыми тяжелыми были для меня дни забоя. Мне не хотелось даже смотреть, как режут свиней. Убийство любого живого существа претило моей природе, хотя свинину я ел без всяких угрызений совести. В день забоя я просто-напросто сбегал из дому. Доставал из чулана ботинки, туго завязывал шнурки, отряхивался от грязи и шел в ближайший от нас городок — почти пять километров. Подойдя к окраине городка, я плевал на пальцы и, наклонившись, счищал с ботинок дорожную пыль. Входя в библиотеку, я всегда проверял, на месте ли мой читательский билет, потрепанный и потертый на сгибах от частого использования. Потом я несколько часов подряд читал книги по нумизматике и истории. Библиотекарша знала меня по имени и часто откладывала для меня книги, которые, по ее мнению, могли мне понравиться.

— Если не успеешь прочесть за две недели, ничего страшного. — Она заговорщически улыбалась и протягивала мне холщовую сумку, туго набитую книгами. Она знала, как мне трудно выбираться в городок каждые две недели, но я все-таки довольно часто ухитрялся наведываться в библиотеку.

К вечеру, зная, что все уже закончилось, я возвращался домой. Отец ждал меня на парадном крыльце, он разминал между пальцами сигарету и прихлебывал холодный чай, приготовленный мамой. Медленно подходя к дому, я всякий раз дивился тому, какой отец огромный. Отец был настоящим великаном — высоким и широким в обхвате. Когда он застегивал рубашку, пуговицы едва-едва сходились на животе. Те, кто не знал моего отца, невольно ежились при виде его огромной фигуры, но, познакомившись с ним, быстро меняли мнение о нем. Отец был очень мягким человеком. Не припомню ни разу, чтобы он повысил голос на мать или на моих братьев и сестер.

Однажды — мне было двенадцать лет — я улизнул в библиотеку, не вычистив загоны и не накормив свиней. Когда я вернулся, отец стоял, прислонившись к деревянной ограде свинарника, и поджидал меня. Его обычно безмятежное лицо было перекошено от гнева, он пристально смотрел на меня, скрестив руки на широкой груди. Мне тут же захотелось бросить книги и убежать. Но я этого не сделал. Я подошел к тому месту, где стоял отец, и уставился на свои парадные ботинки, запачканные пылью и грязью.

— Мартин, — сказал отец новым для меня мрачным тоном. — Мартин, посмотри на меня!

Я поднял голову, заглянул ему в глаза и понял, как сильно он во мне разочарован. После забоя от него сильно пахло кровью.

— Мартин, мы — одна семья. Так уж вышло, что мы разводим свиней. Я знаю, ты этого стыдишься…

Я быстро покачал головой. Стыдился я вовсе не свиней, но не знал, как убедить в этом отца. Он продолжал:

— Я знаю, тебе противно выгребать навоз. И меня ты стесняешься, потому что я не такой способный к учебе, как ты. Я простой фермер-свиновод — уж какой есть. Ты, кстати, тоже. По крайней мере, сейчас. Я не могу прочесть твои толстые умные книжки и не понимаю длинные слова, которые ты выговариваешь без запинки. Зато я работаю от зари до зари, и у нас на столе есть еда, а у тебя на ногах — ботинки. Но чтобы мы не умерли с голоду и не ходили голые, мы должны работать сообща. Ты старший, ты должен помогать. Подумай, Мартин, что ты можешь сделать для семьи, и скажи мне. Делай что тебе нравится, но вноси свой вклад. А еще — ты не имеешь права сбегать в город, не выполнив свои обязанности. Понял?

Я кивнул, и лицо у меня покраснело от стыда.

— Пораскинь мозгами, Мартин. Подумай, а утром скажешь, каким будет твой вклад. — Отец отвернулся и пошел прочь, низко опустив голову и сложив руки за спиной.

В ту ночь я почти не спал. Все старался придумать, чем помочь семье. Присматривать за младшими братьями и сестрами мне не хотелось, в строительстве и ремонте я не был силен. Чем же я люблю заниматься? Я люблю читать и считать. Надо использовать мои сильные стороны! Я думал до самого утра и встал раньше отца. Когда он вышел из спальни, я уже ждал его за кухонным столом.

— Папа, кажется, я придумал, какой могу внести вклад, — застенчиво сказал я, и отец наградил меня знакомой кривой улыбкой.

— Я в тебе не сомневался, Мартин, — ответил он, присаживаясь ко мне.

Тогда я выложил перед ним все тетради, в которых он вел подсчеты. Мне не хотелось его обижать, и я деликатно намекнул, что наши счета ведутся неаккуратно и от случая к случаю. Я вызвался поправить дело. Обещал придумать, на чем можно сэкономить, и устроить так, чтобы наша ферма приносила прибыль. Мое предложение очень обрадовало отца. До сих пор благодарен ему за то, что он поверил в меня. Миллионерами мы, конечно, не стали, но все же наши дела пошли на лад. Мы купили новую мебель и провели в дом телефон, вскоре все дети круглый год могли себе позволить носить обувь, хотя летом ходил в ботинках только я. Как-то раз зимой, перед отцовским днем рождения, я поехал на нашем грузовичке в ближайший городок, где имелся единственный универсальный магазин. Там торговали всем подряд — от продуктов до бытовой техники. Два с половиной часа я, шестнадцатилетний парень, выбирал телевизор. В продаже тогда имелось всего две модели, но я долго сравнивал их, прикидывая достоинства и недостатки. Наконец я остановился на телеприемнике с диагональю экрана тридцать сантиметров и комнатной антенной. Телевизор я вез рядом с собой, в кабине, бережно обернув одеялом, чтобы дорогая покупка не разбилась на ухабах.

Когда отец в тот вечер задал свиньям корм и вернулся в дом, мы все столпились в гостиной, загородив собой подарок.

— Что здесь происходит? — удивился отец. Мы редко собирались вместе — разве что за общим столом во время ужина.

Мама запела «С днем рожденья тебя!», мы все подхватили. Потом мы расступились, и он увидел крошечный телевизор, стоящий на старой книжной полке.

— Что там такое? — недоверчиво спросил отец. — Что вы еще удумали?

Все улыбались, а моя младшая сестричка Лотти, которой тогда было семь лет, закричала:

— Включи его, папочка, скорее включи!

Отец подошел к телевизору и повернул тумблер в положение «Вкл.». Через секунду на черно-белом экране заплясали полуголые танцовщицы. Мы все смеялись от удовольствия и обступили телевизор, чтобы было лучше слышно. Отец долго настраивал громкость, наконец все остались довольны и качеством звука, и изображения. Позже отец отвел меня в сторону, положил мне руку на затылок и заглянул в глаза. В том году я почти догнал его по росту.

— Мальчик мой, — прошептал он, и более нежных слов я не слышал за всю жизнь, до того, как Петра пролепетала «па-па».

Когда я впервые взял Петру на руки, я испытал ощущение чуда. Много лет я упорно выдавливал из себя мальчика со свинофермы, избавлялся от простонародного выговора, стремился казаться культурным, интеллигентным человеком, в котором никто не заподозрит сына необразованного свиновода. В тот миг, когда я взял Петру на руки, она показалась мне совершенством: длинные темные ресницы, темные волосы на макушке вытянутой головы, мягкие складочки кожи на шейке… Она пошевелилась, почмокала крошечными губками, и я растаял. Чудо, настоящее чудо!

Сидя на крыше паровоза, я закрываю лицо грязными руками. Я не могу найти ее… Что скажет Фильда, если я вернусь домой без дочери? Меня снова душит стыд. Я снова уклонился от своих обязанностей, на сей раз отцовских обязанностей… Живо представляю себе папино лицо, на котором написано разочарование.

Помощник шерифа Луис

По дороге к дому Грегори я звоню нашему шерифу, Гарольду Моттсу. Я обязан держать его в курсе дела. Говорю, что у меня дурное предчувствие: по-моему, девочки не просто ушли поиграть и заблудились.

— Какие у тебя доказательства? — спрашивает Моттс.

Приходится признаться, что доказательств нет. Во всяком случае, ничего существенного. Никаких следов взлома или борьбы в комнатах обеих девочек. Но мое чутье подсказывает, что дело нечисто. Моттс мне доверяет. Мы с ним давно знаем друг друга.

— Луис, по-твоему, это ПНД? — спрашивает он.

ПНД на нашем сленге обозначает — «предполагаемые насильственные действия». Если делу присваивается гриф ПНД, все сразу начинают суетиться. Приезжают представители полиции штата и уголовный розыск, собираются репортеры и начинается шумиха.

Я тщательно подбираю слова:

— Что-то здесь не так. Мне будет спокойнее, если мы поставим в известность власти штата. И потом, после того, как мы их известим, ответственность ляжет на них, ведь так? Нашему управлению не по силам, да и не по карману вести полномасштабные поиски и расследование самостоятельно.

К моему облегчению, Моттс говорит:

— Я сейчас же позвоню в уголовный розыск. Опергруппу вызывать?

— Пока нет. Если повезет, те ребята вообще не понадобятся, но мало ли что… Я пока еще раз осмотрю два дома, откуда пропали девочки. По-моему, имеет смысл обзвонить резервистов.

Я рад, что теперь Моттсу, а не мне придется будить резервистов и тех сотрудников, которые отдыхают после смены, выдергивать их из домов, отрывать от дел. В Уиллоу-Крик живет около восьми тысяч человек, хотя каждую осень благодаря студентам колледжа население увеличивается примерно на тысячу двести человек. Наше шерифское управление маленькое — у нас всего десять сотрудников, по три на смену. В общем, разыскивать двух пропавших семилетних девочек практически некому. Чтобы оцепить район и допросить соседей, понадобится помощь резервистов.

— Луис… — говорит Моттс, — по-твоему, похоже на дело Макинтайр?

— Что-то общее, безусловно, есть, — нехотя признаюсь я. Мы так и не нашли подонка, который в прошлом году изнасиловал и убил десятилетнюю Дженну Макинтайр. С тех пор погибшая девочка каждую ночь является мне во сне. Я стараюсь оттолкнуть страшные мысли, убеждая себя, что с Петрой и Калли ничего подобного не случится. И все же нельзя исключать самое худшее.

Петра

Я не поспеваю за ними, они идут слишком быстро. Я знаю, он меня видел, потому что он обернулся и улыбнулся. Почему они не остановятся и не подождут меня? Я зову их, но они как будто не слышат. Они где-то впереди, где — точно не знаю. Слышу голос… Подхожу ближе.

Калли

Становилось все жарче, неумолчно стрекотали цикады. Гриф вдруг затих, и Калли поняла, что он о чем-то задумался. Девочка пыталась подавить растущее в груди чувство тревоги. Чтобы отвлечься, она искала глазами цикад и считала их. Цикады облепили стволы и ветви деревьев. Калли сразу насчитала штук двенадцать. Раньше Бен собирал панцири цикад в старую, еще бабушкину, шкатулку для украшений. Он часами рассматривал серую кору деревьев гикори, осторожно снимал панцири со стволов и складывал в шкатулку с красной бархатной подкладкой. Потом он звал Калли, и они вместе смотрели, как из панциря выползает страшноватое существо с горящими глазками. Брат и сестра внимательно следили за неспешным путешествием. Вот скорлупка-панцирь постепенно трескалась, и изнутри выползало живое существо с влажными, прижатыми к тельцу крылышками. Потом цикаде предстояло терпеливо ждать, пока отвердеет наружный скелет. Бен клал Калли на ладонь сброшенный хитиновый панцирь, и крошечные лапки, булавочные уколы бывшей жизни, царапали ей кожу.

— Даже его жена подозревает неладное, — пробормотал Гриф.

Сердце у Калли тревожно затрепыхалось, но она продолжала упорно считать цикад. Тринадцать, четырнадцать…

— Даже его жена в курсе, что он к ней неровно дышит. Когда у Тони что-то случается, она сразу бежит к нему! — продолжал Гриф дрожащим голосом. — Разве она ко мне обращается? Нет, опрометью несется к Луису! А я, дурак, столько лет должен изображать твоего папашу! — Пальцы Грифа снова впились ей в плечо, его лицо побагровело от жара, со лба капал пот. Вокруг его головы летали крошечные мошки. Некоторые словно пылинки прилипали к потному лицу. — Ты хоть представляешь, как мне паршиво? Ведь в нашем городишке всем до последнего человека известно про твою мать! — Он грубо толкнул Калли на землю, от неожиданности девочка шумно выдохнула воздух. — Оказывается, ты не такая уж и молчунья! Теперь я знаю, что нужно сделать, чтобы ты заговорила.

Гриф наступал на нее, и Калли поползла назад, пятясь по-рачьи. У нее закружилась голова, из глаз хлынули слезы. Как он может, ведь он ее отец! У Калли маленькие уши, как у него, и такая же россыпь веснушек на носу. На Рождество они всегда рассматривали большой зеленый кожаный фотоальбом со снимками Калли и Бена. Фото Калли в полгода — она сидит у отца на коленях. На том снимке она вылитый Гриф, который сидит на коленях у своей матери в соответствующем возрасте. У нее такая же беззубая улыбка, такие же ямочки на щеках…

Калли открыла рот. Ей хотелось закричать: «Папа!» Хотелось подбежать к нему, обнять, ткнуться лицом в его мягкую футболку. Конечно, он ее папа, они одинаково подбочениваются и одинаково едят — сначала гарнир, потом мясо, а молоко оставляют напоследок. Лицевые мышцы задергались. Ей очень, очень хотелось заговорить, произнести слово «папа», но с губ сорвалось лишь тихое шипение.

Гриф навис над ней, она с ужасом смотрела в его перекошенное злобой лицо.

— А ну-ка, послушай! Может, ты и живешь в моем доме, но мне это не по нутру! — Он замахнулся носком ноги и пнул ее в лодыжку. Калли свернулась в комочек и закрыла голову руками. — Когда вернемся домой, я скажу твоей мамочке, что ты ушла поиграть, заблудилась и мне пришлось тебя искать. Поняла? — Гриф снова замахнулся, но Калли проворно перекатилась на бок. Потеряв равновесие, Гриф полетел ничком в густые заросли колючего терновника. — Пропади ты пропадом! — выругался он, осматривая исцарапанные, кровоточащие руки.

Калли успела встать раньше Грифа, она стояла, не сводя с него глаз. Он потянулся к ней, но Калли вывернулась, сделав неуклюжий пируэт на носках. Гриф попробовал схватить ее за плечо, но девочка вырвалась и убежала.

Антония

Я сижу на кухне и жду. Луис не велел мне заходить в комнату Калли — он предупредил, что, возможно, придется осмотреть ее вещи, чтобы понять, куда она девалась. Я не поверила своим ушам.

— Что? Как будто на месте преступления? — спросила я. Не глядя на меня, Луис буркнул: скорее всего, до этого дело не дойдет.

Я не так сильно волнуюсь за Калли, как Мартин за свою Петру. Может быть, я плохая мать? Калли вечно куда-то уходила. В магазине, стоило мне отвернуться на секунду, чтобы прочитать этикетку на банке с арахисовым маслом, как она исчезала. Я обегала весь магазин и, как правило, находила дочь в отделе «Мясо — рыба». Калли стояла у аквариума с крабами и постукивала пухлым пальчиком по стеклу. Она оборачивалась ко мне, я вздыхала с облегчением. Потом она с несчастным видом спрашивала:

— Мама, крабу больно, если у него вот так связаны лапки?

Я ерошила ее мягкие, легкие каштановые волосики и отвечала:

— Нет, им не больно.

— Разве они не скучают по океану? — не сдавалась Калли. — Давай купим их всех и выпустим в речку!

— Они могут жить только в морской воде, а в пресной умрут, — объясняла я. Напоследок Калли снова тихонько стучала по стеклу, а потом позволяла мне увести себя.

Конечно, это было раньше, когда мне не приходилось гадать, услышу ли я от нее еще хоть слово. До того, как я видела во сне, что Калли говорит, а я наслаждаюсь звуками ее голоса и стараюсь запомнить его тембр и модуляции.

То и дело я звоню Грифу на мобильник, но он отключен. Собиралась даже позвонить родителям Грифа, которые живут в центре городка, но потом передумала. Со своими родителями Гриф никогда не ладил. Они пьют больше его, и Гриф больше восьми лет не видится с отцом. Наверное, именно поэтому меня вначале и потянуло к Грифу. Мы с ним оба такие одинокие… Моя мама умерла, отец после ее смерти замкнулся в себе. А Луис… С Луисом у меня к тому времени все было кончено. Мы расстались не со скандалом, а тихо и печально. У Грифа, кроме вечно недовольных и равнодушных родителей, никого не было. Его единственная сестра давно уехала. Наверное, ей хотелось поскорее забыть тяжелые годы, проведенные под одной крышей с родителями-алкоголиками. Какое мы с Грифом испытали облегчение, когда нашли друг друга! Мы могли дышать полной грудью — по крайней мере первое время. Потом, как это всегда бывает, все изменилось. Вот и сейчас я нигде не могу найти мужа, хотя он мне очень нужен.

Чтобы чем-то занять руки, я то вынимаю из шкафчика посудные полотенца, то снова укладываю их на полку. Может, позвонить братьям? Рассказать, что случилось… Но мне страшно сознаваться, что Калли потерялась — а может, и не просто потерялась. Выглянув в окно, я вижу, что у дома останавливается машина Луиса. Оттуда выходят сам Луис и Мартин. Рубашка у Мартина уже мокрая — день сегодня жаркий. Девочек с ними нет. Их найдет Бен. Он ближе к ним по возрасту, ему легче представить, где они. Он их найдет.

Помощник шерифа Луис

Мы с Мартином Грегори идем к дому Тони. Мартину не удалось найти девочек, от всей души надеюсь, что Калли и Петра сейчас сидят у Тони на кухне, уплетают поджаренные Тони оладьи и пьют чай. А может, они пошли к Грегори, и сейчас их кормит Фильда. Телефонная ссора с Кристиной никак не выходит у меня из головы. Стараюсь забыть ее обвинения, но не получается.

Тони распахивает дверь, не дожидаясь, когда мы позвоним. Она стоит на пороге и смотрит на нас, красивая, как всегда. Летом она всегда одевается одинаково — футболка без рукавов, джинсовые шорты — и ходит босиком. Она здорово загорела, потому что много возится в саду и гуляет с детьми.

Антония сразу все понимает.

— Вы их не нашли, — говорит она.

— Не нашли, — отвечаю я, и она пропускает нас в дом, но ведет не в гостиную, как в первый раз, а на кухню. Она приготовила кувшин с холодным чаем и три стакана с кубиками льда.

— Для кофе сейчас слишком жарко, — объясняет Тони, наливая нам питье. — Садитесь, пожалуйста, — говорит она, и мы садимся.

— Вы хоть догадываетесь, где еще они могут быть? — жалобно спрашивает Мартин.

— Бен ищет их в лесу. Он знает, куда обычно ходит Калли, — отвечает Тони. Странно, она как будто совсем не волнуется. Просто невероятно! Она что, не понимает, что девочки в самом деле пропали?

— Тони, Калли часто… гуляет в лесу? — Я стараюсь как можно аккуратнее подбирать слова.

— Лес для нее все равно что второй дом. Совсем как для нас с тобой раньше, Лу, — говорит она. Наши взгляды встречаются, в них плещется целое море воспоминаний. — Калли никогда не заходит далеко и всегда возвращается. — Подумав, она добавляет — по-моему, только ради Мартина: — Живая и невредимая.

— Мы не разрешаем Петре ходить в лес без взрослых. Там слишком опасно. Она не найдет обратной дороги… — Мартин вроде бы никого ни в чем не обвиняет.

Я невольно вздрагиваю, когда Тони называет меня Лу. Вот уже много лет она ко мне так не обращалась. С тех пор как они с Грифом стали женихом и невестой, она стала называть меня Луис. Как будто сухое, официальное обращение могло послужить буфером, как будто я не знаю ее вдоль и поперек.

— Мартин, Бен скоро вернется, — утешает соседа Антония. — Если девочки там, — своей тонкой, но сильной рукой она машет в сторону леса, — Бен их приведет. Не знаю, куда еще они могли подеваться.

— Может, нам тоже пойти туда за ними? — оживляется Мартин. — Организуем поиски. Далеко ли могут забрести две маленькие девочки? Можно двигаться рядом и обследовать большой участок леса. Чем больше народу примет участие в поисках, тем скорее мы их найдем.

— Мартин, — говорю я, — у нас нет доказательств того, что девочки пошли именно в лес. Мы бросим все силы только на один участок, а они, возможно, совсем в другом месте, и мы потеряем драгоценное время. Лес Уиллоу-Крик занимает огромную территорию, около шестидесяти квадратных километров, большая его часть не обустроена для туристов и не досматривается регулярно. Надеюсь, если девочки действительно пошли в лес, они не сходят с туристских троп. Опушку осматривает наш сотрудник. — Я показываю на вторую патрульную машину, которая стоит у дома Кларков. — И все-таки я считаю, необходимо оповестить всех, что две девочки потерялись.

— Потерялись? — кричит Мартин. Его лицо темнеет от гнева. — Я свою дочь не терял! Мы уложили ее вчера спать в половине девятого вечера, а утром, когда я проснулся, ее не оказалось в комнате. Бог ты мой, она в одной пижаме! Когда до вас дойдет, что ее могли просто увести из спальни? Когда вы…

— Мартин, Мартин, я вовсе не говорю, что вы или Тони что-то сделали не так, — говорю я, стараясь его успокоить. — Нет никаких оснований полагать, будто девочек похитили. Нет следов взлома и борьбы. Кроме того, пропали теннисные туфли Петры. По-вашему, похититель сначала заставил Петру обуться и только потом увел ее из дому? Так не бывает.

Мартин вздыхает:

— Извините. Просто не представляю, куда они могли пойти. Если девочек не… не похитили и их нет там, где они обычно играют, логично предположить, что они именно в лесу. Ведь Калли очень любит туда ходить и часто там бывает.

Антония кивает:

— По-моему, Бен скоро приведет их обеих. Представляю, как они подожмут хвостики, когда поймут, какая из-за них поднялась кутерьма!

В голову мне приходит мысль:

— Тони, туфли Калли тоже пропали?

— Не знаю. — Тони резко выпрямляется, не выпуская из рук запотевший стакан с холодным чаем. — Пойду проверю.

Тони поднимается на второй этаж, в комнату Калли. Мартин мелкими глотками пьет чай, ставит стакан на стол, но тут же снова хватает его, потому что не знает, куда девать руки.

На некоторое время в кухне повисает неловкое молчание. Неожиданно Мартина прорывает:

— Никогда не понимал, почему Петра и Калли так подружились. Ведь у них нет ничего общего! Калли все время молчит. Как две семилетние девочки могут играть вместе, если говорит только одна из них? — Он бросает на меня раздраженный взгляд. — Петра обычно спрашивает: «Можно нам с Калли взять по бутерброду? Для Калли только с арахисовым маслом, она не любит джем». Откуда она знает, что Калли любит или не любит, если Калли не говорит? Не понимаю. — Он качает головой.

— Родственные души, — слышится негромкий голос с лестницы. В кухню заходит Тони. В одной руке у нее ношеные теннисные туфли, в другой — такие же старые шлепанцы. — Они родственные души, — повторяет она, заметив наши недоуменные взгляды. — Каждая из них точно знает, что нужно подружке. Петра умеет читать мысли Калли, как книгу. Она знает, в какую игру Калли хочет играть, знает, когда ей больно, — в общем, все. И то же самое с Калли. Она знает, что Петра боится грозы, уводит ее к себе в комнату и нарочно громко заводит музыку, которая перекрывает раскаты грома. А если Петре грустно, Калли умеет ее рассмешить. Калли строит такие забавные рожицы, что даже мы хохочем до слез. Они лучшие подруги. Не знаю, как объяснить, но у них как-то все получается. И я этому рада. Петре все равно, что Калли не умеет говорить, а Калли все равно, что Петра боится грома и иногда до сих пор сосет палец. — Тони умолкает и показывает мне туфли. — Ее туфли здесь. На следующей неделе мы собираемся купить ей новые, к школе. Ее ковбойские сапожки в гараже, я их сегодня видела. Так что Калли ушла босиком… Не понимаю. Без обуви она в лес не ходит.

Подбородок у Тони начинает дрожать — впервые с тех пор, как пропала ее дочь, видно, что ей страшно. Я кладу руку ей на плечо, и она не отстраняется.

Бен

Я побывал во всех наших любимых местах. Первым делом спустился в Ивовую низину, где мы качаемся на ветках плакучих ив, когда играем в обезьян. Внимательно осмотрел все семь деревьев, надеясь, что под одним из них найду вас с Петрой и что вы играете в прятки. Потом я дошел до Моста Одинокого Дерева. На самом деле это не мост, а просто довольно узкое старое дерево, упавшее поперек речушки. Сколько раз мы с тобой перебегали по нему на другой берег по очереди и соревновались, кто быстрее! Я всегда выигрывал. Но вас не было и там. Я прошел всю тропу вдоль Квакшина пруда туда и обратно, уверенный, что найду вас там и что вы высматриваете лягушек. Снова неудача… Мне не хотелось возвращаться домой без вас.

Я начинаю думать: может, отец взял вас с собой на рыбалку? Такая выходка вполне в его духе. Ни с того ни с сего он иногда вдруг превращается в доброго папочку, который устраивает детям незабываемую поездку. Бывает, он по целым неделям не обращает на нас внимания, а потом вдруг замечает и ведет куда-нибудь развлекаться. Однажды он вот так же вдруг взял меня с собой на рыбалку на Ивянку. Мы вышли из дома вечером, только я и он. Наживки у нас не было, поэтому мы ловили на плавленый сыр, взятый в холодильнике. Мы довольно долго просидели на берегу, в том месте, где речка шире всего. Почти не разговаривали, только хлопали комаров да вытягивали головастиков и окуньков — и смеялись над нашим уловом. Потом мы поспорили на пять баксов, кто поймает самую маленькую рыбешку, и я выиграл. Я поймал окунька размером с гуппи. Еще мы грызли арахис, а скорлупу швыряли в воду. И пили газировку. Когда солнце начало садиться, мы услышали, как стрекочут сверчки, и папа сказал: «Можно вычислить, какая сейчас температура, по тому, сколько раз прострекочет сверчок». Я сказал: «Не может быть!» — а он ответил: «Еще как может!» И объяснил, как считать. Замечательный получился день, лучшего я и не припомню. Вот почему мне кажется: отец решил, что пора уделить внимание дочке, и взял вас с Петрой на рыбалку, только не подумал никому об этом сказать. И все-таки… вряд ли он взял с собой на рыбалку двух маленьких девочек. Хотя кто знает, что может прийти ему в голову?

Калли, надо отдать тебе должное, ты всегда держалась молодцом. Никогда не хныкала, как другие девчонки. Помню, тебе был год и ты только училась ходить — то и дело шаталась и спотыкалась. Мне было шесть лет, мама отправила нас во двор поиграть. Ты повсюду таскалась за мной и повторяла все-все мои движения. Я подбирал падалицу с земли под яблоней и швырял яблоки в дверь гаража, и ты тоже. Я злился, что какая-то малявка все за мной повторяет, но мне нравилось, как ты говорила: «Бе, Бе!» вместо «Бен». Когда ты меня видела, всегда ужасно удивлялась, что я рядом, и прямо светилась от радости, когда я входил в комнату, хотя мы с тобой до того виделись минут десять назад.

Мама смеялась и говорила: «Видишь, Бен, Калли любит своего старшего брата, правда, Калли?» И ты топала своей толстенькой ножкой и кричала: «Бата, бата!» Потом подходила, обнимала меня за ногу и прижималась к ней.

В том же году мне исполнилось семь, и я получил на день рождения крутейшие ковбойские сапоги. Черные с красной прошивкой. Я носил их везде и все время. Похоже, ты ревновала меня к сапогам — если, конечно, такая малышка умеет ревновать. Заметив меня у зеркала, ты подходила и, пыхтя, старалась стащить их с меня. Ну и смеялись же мы! Мама, бывало, садилась на полу в спальне и хохотала до слез. Не знаю, может, тебе казалось, что я люблю свои сапоги больше тебя, а может, тебе просто нравилось, когда я сердился, но какое-то время это было твоим любимым занятием. В конце концов тебе всегда удавалось стащить с меня хотя бы один сапог, потому что ты была гораздо меньше меня и я не мог отшвырнуть тебя ногой. Попробовал бы я — мне бы так влетело! А много раз ты подкрадывалась ко мне, когда я смотрел телевизор, хваталась за сапог, тащила его, сграбастывала в охапку и убегала. Почти всегда ты сбрасывала сапог во двор со ступенек крыльца, но один раз зашвырнула его в туалет. Ох и разозлился же я тогда! После того случая я отказался носить сапоги. Мама вымыла сапог и просушила на солнце, но у меня как отрезало. Сапоги перешли к тебе. Ты с удовольствием надевала их, хотя они были тебе очень велики. Ты носила сапоги со всем подряд: с шортами, платьицами, даже с пижамой. Не один раз маме приходилось стаскивать их с тебя уже в кроватке, когда ты засыпала. Ты и сейчас еще иногда носишь их. По правде сказать, я бы не удивился, если бы увидел, что ты топаешь в них сейчас по лесу.

До сих пор не понимаю, почему ты вдруг перестала разговаривать, но помню, когда это произошло. Тебе было четыре года, а мне — девять. Ты замолчала вдруг, внезапно. Только что ты носила мои сапоги, рассказывала глупые детские анекдоты и сама хохотала над ними, как сумасшедшая, а я закатывал глаза. А потом — ничего, ни слова. В доме стало так тихо… Как когда выходишь на улицу после первой серьезной метели в году, и все покрыто белым покрывалом, никто еще ничего не убирал, и на дороге нет машин. Все так тихо и красиво — но только сначала. Потом становится как-то не по себе. Тишина такая, что невольно орешь во всю глотку только ради того, чтобы услышать собственный голос, но ничего не слышишь в ответ.

Калли

Калли бежала по Широколистной тропе до самого обрыва, до того места, где тропа круто уходила вниз и, извиваясь, уступами спускалась к речке. На каждом уступе пахло по-своему: где вьюнками, где диким луком, где перегнившими листьями. В каждой низинке, за каждым поворотом как будто менялся и климат: то он теплый и влажный, то прохладный и сухой. Чем ниже спускалась Калли, тем прохладнее становилось. Высокие деревья тесно смыкались над головой, вьюнки цеплялись за лодыжки.

Гриф гнался за ней по тропе. Калли отлично его слышала. Она задыхалась от быстрого бега, у нее пекло в груди, но она не останавливалась. Скоро корявые древесные стволы и отвесные уступы стали пятнами расплываться у нее перед глазами. Солнце мелькало между ветвями, время от времени освещая участки леса. У нее закололо в боку, пришлось бежать медленнее, а потом и вовсе остановиться. Она внимательно прислушивалась к лесу. Внизу журчала Ивянка, на дереве пел кардинал, жужжали мухи. Калли озиралась вокруг, ища место, где можно спрятаться и отсидеться. В стороне от тропы крест-накрест лежали старые поваленные деревья — она решила, что за ними можно ненадолго укрыться и отдышаться. Она перелезла через гниющие стволы и села на землю, надеясь, что сверху, с тропы, ее не видно. Кое-как устроившись, девочка набросала на себя сухие ветки и листья, стараясь замаскировать яркую розовую ночнушку. Она сидела, держась за бок, и пыталась отдышаться, хотя боялась громко выдыхать. Если Гриф услышит ее и найдет, ей уже не убежать.

Шли минуты. Гриф не появлялся. Только дятел стучал где-то над головой да слышались другие мирные лесные звуки. Несмотря на жару, Калли дрожала. Она растирала предплечья, покрытые гусиной кожей. Сегодня Гриф снова выместил на ней злость, даже ненависть, и она сразу вспомнила другой день, о котором всеми силами старалась забыть. В тот день…

Декабрь, мороз. Ей четыре года. Бен убежал кататься на санках с друзьями. Мама с огромным животом варила какао. В чашку Калли она бросала белые пухлые зефирины и кубики льда, чтобы не так горячо было пить. Калли устроилась за столом, разложив перед собой бумагу и разноцветные фломастеры.

— Ну, Кэл, как назовем малышку? — спросила мама, ставя перед ней чашку с какао. — Пей осторожно, не обожгись.

Калли отложила рисование — она обводила по точкам елку, оленя и маленького, толстенького Санта-Клауса.

— Давай назовем ее Ледышкой, — ответила она, мешая в чашке тающие зефирины.

— Ледышкой? — засмеялась мама. — Какое необычное имя! Как еще?

— Кексиком, — хихикнула Калли.

— Кексик? Это второе имя?

Калли кивнула, набив рот липкой белой массой.

— Именинный торт, — добавила она. — Ледышка Кексик Именинный торт, вот как мы ее назовем!

— Славные имена, — улыбнулась мама, — только все какие-то… съедобные. Представляешь, позовешь малышку и тут же проголодаешься! Может, лучше назовем ее Лили или Эвелин? Эвелин звали мою маму.

Калли скорчила гримасу и нерешительно отпила глоток какао. Горячая сладкая жидкость обожгла горло, и Калли открыла рот и замахала перед ним ладошками.

Распахнулась дверь черного хода, на кухню ворвался клуб морозного воздуха.

— Папа! Папа вернулся! — закричала Калли. Она встала на стул, и когда отец поравнялся с ней, обхватила его руками за шею и заболтала ногами. Несмотря на то что Калли была в теплой фуфайке, она чувствовала холод, идущий от его куртки. Отец пытался утихомирить Калли:

— Не сейчас, Калли. Мне нужно поговорить с мамой.

Калли не выпускала его, и он неуклюже подошел к Тони, отодвинув дочку.

Ей в нос ударил запах пива.

— Фу! — Она наморщила носик.

— Я ждала тебя несколько часов назад, — ровным голосом произнесла Антония. — Ты что, закатился в город?

— Меня не было дома три недели, подумаешь, опоздал еще на несколько часов. — Хотя Гриф и не ругался, не произнес ни единого бранного слова, он говорил как-то особенно едко. — Зашел в «О'Лири», выпили с Роджером по рюмашке.

Антония внимательно оглядела мужа с головы до ног:

— Судя по запаху и по тому, в каком ты виде, выпил ты не одну рюмашку. Тебя не было целый месяц. Я думала, ты там, на нефтепроводе, успеваешь соскучиться по жене и детям.

Атмосфера постепенно накалялась. Почувствовав неладное, Калли принялась вырываться, но Гриф держал ее крепко.

— Да, я соскучился по жене и детям, но и с друзьями тоже надо повидаться. — Гриф открыл холодильник и стал искать пиво, но не нашел. С силой захлопнул дверцу, стеклянные бутылки задребезжали.

— Не хочу ссориться. — Антония подошла к Грифу и неуклюже обняла его — живот мешал. Калли потянулась к матери, но Гриф ее не выпустил. Он сел за стол, а Калли посадил на колени.

— Услыхал в «О'Лири» кое-что интересное, — сказал он как бы между прочим. Антония застыла на месте. — Ребята говорят, что Лорас Луис опять здесь ошивался.

Антония отвернулась и принялась доставать из шкафчика тарелки.

— На прошлой неделе он расчистил мне дорожку от снега. Он приезжал к миссис Нортленд. Почтальон забеспокоился, почему она не вынимает писем из почтового ящика. Оказалось, с ней все в порядке. В общем, он увидел, как я чищу снег, и предложил помочь. — Она обернулась, чтобы посмотреть, как Гриф отреагирует. — Бен болел, его тошнило. Он не мог чистить снег, вот я и вышла сама. А Луис просто проезжал мимо и остановился — подумаешь, большое дело. В дом он не заходил.

Гриф продолжал смотреть на Антонию. Невозможно было понять, о чем он думает.

— Что? По-твоему, я бы… мы бы… Я на седьмом месяце беременности! — Антония невесело рассмеялась. — Да ладно, думай что хочешь. А я пойду прилягу. — Она с трудом вышла из кухни. Калли слушала, как мама медленно, с трудом поднимается по лестнице.

Гриф вскочил и побежал следом, волоча за собой Калли. От неожиданности девочка прикусила язык и заплакала от боли, ощутив во рту металлический привкус крови.

— А ну, вернись! Я к тебе обращаюсь! — заорал он вслед жене. — Неужели тебе неинтересно узнать, о чем все говорят? — Гриф в два прыжка очутился у подножия лестницы. — Иди сюда! — Он набычился, на виске у него запульсировала синяя жилка.

Калли громко заплакала и принялась вырываться.

— Оставь ее! — крикнула Антония сверху. — Ты ее пугаешь!

— Замолчи! Заткнись! — заорал Гриф на Калли, взбегая по лестнице и волоча ее за собой. У Калли дергалась шея.

— Гриф, оставь ее! Ты делаешь ей больно! — кричала Антония, протягивая к Калли руки, стремясь выхватить ее.

— Грязная шлюха! Снова с ним спуталась! А меня за дурака держишь, так, что ли? Я пашу на Аляске как проклятый, чтобы прокормить семью, а ты, пока меня нет, любезничаешь со своим прежним дружком!

Он вопил, брызжа слюной, капли слюны попадали на заплаканное личико Калли. Девочка выгнулась, стараясь вырваться.

Антония закричала:

— Гриф! Прекрати! Прекрати, прошу тебя!

Гриф добрался до площадки второго этажа, подскочил к Антонии и схватил ее за руку.

— Шлюха!

Истерические крики Калли почти заглушали вопли Грифа.

— Мама! Мамочка!!!

— Заткнись! Заткнись! — Гриф с силой отпихнул Калли. Девочка больно ударилась головой о деревянный пол и на короткое время затихла, не сводя с матери отчаянного, умоляющего взгляда. Та отталкивала Грифа и рвалась к дочери. Калли видела, отец крепко держит маму за руку. Тони дернулась и вдруг отскочила назад, как резиновый мячик. Она зашаталась на верхней ступеньке, и Гриф вначале как будто удержал ее, но потом… Калли и Гриф в ужасе смотрели, как Антония рухнула навзничь и покатилась по ступенькам вниз.

— Мама! — взвизгнула Калли. Гриф бросился к Антонии. Он опустился на колени рядом с ее скорчившимся телом. Она лежала на боку, обняв руками живот. Лицо кривилось от боли. Она молча плакала.

— Сесть можешь? Заткнись, Калли! — рявкнул Гриф. Калли продолжала плакать. Гриф помог Антонии сесть.

— Ребенок, ребенок… — всхлипывала она.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — забормотал Гриф. — Ну извини, прости меня… Калли, да заткнись ты, черт тебя дери! Идти сама можешь? Пойдем, приляг на диван. — Гриф осторожно помог Антонии встать и подвел к дивану, где уложил ее и накрыл шерстяным платком. — Полежи, отдохни. Все будет хорошо.

Калли никак не могла успокоиться, она ковыляла вниз по лестнице, громко, взахлеб рыдая. Антония лежала на спине, полузакрыв глаза. Услышав совсем рядом отчаянный плач дочери, она протянула к ней руку.

— Убирайся отсюда! — заревел Гриф. — Отойди, бога ради, и заткнись! — Дрожащими руками Гриф подхватил Калли на руки и отнес на кухню. — Сиди здесь и молчи! — Гриф мерил кухню шагами, рвал на себе волосы и время от времени дрожащей рукой вытирал губы.

Калли по-прежнему захлебывалась в плаче, плач перемежался икотой. Гриф склонился над девочкой и долго, наверное, целую минуту, что-то шептал ей на ухо. Часто-часто моргая, Калли внимательно слушала злобное шипение отца. Его шепот перемежался тихими стонами матери. Потом Гриф вскочил и выбежал через черный ход, снова напустив в дом холод.

Вечером, когда Бен вернулся с прогулки, они с Калли по очереди дежурили возле мамы. Антония лежала на диване и горько, отчаянно плакала. Наконец Бен позвонил Луису, а тот вызвал скорую. Медики приехали как раз вовремя, потому что у Тони начались роды. На свет появилась хорошенькая мертвая девочка, похожая на птичку, кожа у нее была такой же синеватой, как губы матери. Новорожденную так и не удалось оживить. Ее увезли, но Калли успела ласково погладить мертвую сестренку по рыжим волосикам.

Прошло много лет. Калли пряталась за трухлявыми деревьями и вспоминала слова, которые тогда шептал ей на ухо отец. Она запомнила их на всю жизнь.

Сзади послышался шорох. Отец? Не может быть. Лесничий Фелпс? Сердечко у Калли забилось часто-часто. Может, выйти к нему из своего убежища? Она напряженно думала. Показаться или нет? Если она выйдет, лесничий Фелпс непременно отведет ее домой, а она не сможет рассказать ему, что случилось. А если по дороге они встретят отца? Лесничий, конечно, передаст ее Грифу с рук на руки, и тогда конец. Нет. Надо остаться здесь и затаиться. Дорогу домой она знала, ей только нужно потерпеть и переждать, пока Гриф не уйдет. Скоро ему надоест ее искать, ведь ему хочется поехать на рыбалку с Роджером и выпить. На уровне ее глаз промелькнули оливковые форменные брюки лесничего Фелпса. Несмотря ни на что, Калли ужасно захотелось выскочить из своего импровизированного шалаша и схватить его за руку. Лесничий пропал так же быстро, как и появился. Он словно растворился в зарослях папоротника. Мягкая земля заглушала его шаги. Калли села, подтянула колени к подбородку и закрыла голову руками. Она решила: если она не может увидеть своего отца, то он, конечно, тоже не сможет увидеть ее.

Мартин

Я останавливаюсь у дома и вижу на крыльце Фильду. Курчавые черные волосы кое-как зачесаны назад, очки криво сидят на носу. Фильда выжидательно смотрит на меня. Я качаю головой, и у нее вытягивается лицо.

— Что нам делать? — жалобно спрашивает она.

— Помощник шерифа велел обзвонить всех знакомых — пусть тоже поищут. Он попросил найти недавний снимок Петры, желательно крупный. Я отвезу снимки девочек в полицейский участок. Они распечатают листовки, и надо попросить знакомых расклеить их на видных местах.

Фильда тянется ко мне и обнимает меня за шею.

— Что же мы будем делать? — Она тихо плачет.

— Фильда, мы ее найдем. Мы обязательно найдем Петру и приведем ее домой. Обещаю. — Мы стоим на крыльце, и данное мною обещание тяжким бременем ложится нам обоим на плечи. Потом Фильда отходит от меня.

— Иди расклеивай листовки, — решительно говорит она. — А я обзвоню знакомых. Пройдусь по всей телефонной книге, от «А» до «Я». — Она целует меня на прощание, я сжимаю ей руку и закрываю дверь.

Я еду по улицам нашего городка и то и дело озираюсь по сторонам. Где Петра? Я пытаюсь заглядывать в окна домов и во дворы, тяну шею… Несколько раз я едва не съезжаю с дороги. Сам не знаю, как я добираюсь до полицейского участка. На ватных ногах вхожу. Говорю дежурному, кто я такой. Он смотрит на меня в упор, я не отвожу взгляда, стараясь понять, что он обо мне думает. Может, он меня подозревает? Жалеет? Не знаю.

— Мистер Грегори, листовки сейчас будут готовы, — говорит он и выходит.

Попав наконец в свой тихий кабинет в колледже Святого Килиана, я заново, минуту за минутой, переживаю сегодняшний страшный день. Никак не могу сосредоточиться. Передо мной на столе лежит груда листовок. С них на меня смотрит хорошенькое личико дочки. Присутствие Петры в комнате почти ощутимо. Петра любит сидеть за моим большим ореховым письменным столом. Здесь она играет в куклы. Кукол она притаскивает с собой в большой холщовой сумке, на которой написано ее имя. Проверяя студенческие работы, я невольно подслушиваю писклявые переговоры ее любимиц и улыбаюсь про себя. Петра любит слушать рассказы по истории нашего колледжа. Она ходит со мной по всем зданиям. Через витражные окна проникают разноцветные солнечные лучи. На витражах изображены католические святые и мученики. Петра часто останавливается у витража со святым Килианом, в честь которого назвали колледж, и любуется желто-оранжевыми, лазурными, медными и желто-зелеными стеклышками. На витраже представлено житие святого. В центре стоит сам Килиан — старец, облаченный в бурую хламиду. В руке он держит свиток. Рядом с ним изображен медведь, над головой святого вьется стайка черных дроздов. Я много раз рассказывал Петре про святого Килиана, но она не устает слушать про него снова и снова. Святой Килиан, он же Галл или Калло (его называют по-разному), родился в Ирландии в шестом веке нашей эры. Если верить легенде, отшельник Килиан жил в лесу. Как-то раз он приказал медведю принести хвороста для костра, и медведь повиновался. Я часто рассказываю Петре и другую легенду. Зигеберт, король Австразии, территории на северо-востоке современной Франции и на западе современной Германии, просил Килиана изгнать бесов из своей нареченной супруги. Килиан согласился, по его приказу демоны покинули страдалицу и вылетели из нее в виде стайки черных дроздов. Петра всегда вздрагивает от удовольствия, слушая эту историю, и крепко стискивает в кулаке кулончик в виде музыкальной ноты — цепочку с этим кулончиком она никогда не снимает.

Когда коллеги знают, что Петра у меня, они специально заходят ко мне в кабинет. Они расспрашивают ее о школе, о друзьях, а Петра рисует им картинки, которые они потом вешают у себя в кабинетах. Студенты тоже обожают Петру, она запоминает по именам всех, кто когда-либо заходил ко мне при ней. Однажды, прошлой зимой — Петра безмятежно играла у меня под столом — ко мне заглянул очень расстроенный третьекурсник. Молодой человек, обыкновенно уверенный в себе и обаятельный, был чуть ли не в слезах. Он боялся, что не успеет вовремя сдать экзамены. Он никак не мог полностью сосредоточиться на занятиях — чтобы оплатить учебу и проживание, ему нужно было найти еще одну подработку.

— Везунчик, — сказал я студенту, — ты слишком много на себя взвалил. Вполне естественно, что ты расстроен. — Я поспешил вытащить Петру из-под стола и представил ее молодому человеку, не дожидаясь, пока тот расплачется. — Это моя дочь, Петра. Она часто заходит ко мне в кабинет в конце недели и помогает мне. Петра, это Везунчик Томпсон, мой студент.

Петра окинула Везунчика критическим взглядом, задержавшись на его нечесаной шевелюре, мешковатых джинсах и фуфайке.

— Тебя на самом деле зовут Везунчик? — звонко спросила она.

— Нет, по-настоящему меня зовут Линтон, но здесь все называют меня Везунчиком, — объяснил парень.

— Неплохо, — заявила Петра, кивнув. — Ну и как, ты правда везунчик?

— Да, наверное… мне часто везет.

— У тебя есть домашнее животное? — продолжала она его расспрашивать.

Везунчик удивился.

— Есть… пес, — ответил он.

— Говорят, домашние животные умеют снимать стресс. Как зовут твоего пса?

— Сержант. Золотистый ретривер.

— Круто! Папа, помнишь, бабушка говорила, что ей в кафе всегда нужны помощники? Может, она возьмет Везунчика к себе? — предложила Петра.

Позвонив теще, я выяснил, что так и есть, и договорился, что Везунчик придет и поговорит с ней.

— Ты умница, Петра. — Везунчик широко улыбнулся, погладил Петру по голове и пощекотал ей подбородок.

Так по-своему, без труда, Петра в очередной раз сотворила чудо и сделала мир чуточку лучше. Молодой человек вышел от меня довольный. Вскоре он действительно устроился подрабатывать в «Моурнинг Глори».

Меня трясет от напряжения и тревоги. Я сжимаю кулаки — хрустят суставы. Сегодня я ясно сознаю, что я уже не мальчик. Я беру пачку листовок и рулон скотча, закрываю дверь кабинета и приступаю к тяжкой работе: расклеиваю листовки с дочкиной фотографией на окна и телефонные столбы по всему городку.

Антония

Ухо болит от бесконечных телефонных разговоров. Я все утро обзваниваю знакомых и спрашиваю, не видели ли они Калли и Петру. Я позвонила всем, кого вспомнила: соседям, одноклассникам, даже учителям. Девочек никто не видел. Мои собеседники часто умолкают, и я угадываю в их молчании осуждение. Я потеряла ребенка, свое самое драгоценное сокровище. Не доглядела за дочерью, и она пропала. Наверное, все они в душе порицают меня. Сначала при моем попустительстве девочка замолчала, а теперь и вовсе пропала, потерялась. «Что она за мать?» — вот что думают мои соседи, хотя и не говорят вслух. Вслух все желают мне удачи, обещают молиться за меня. Да, конечно, они внимательно осмотрят окрестности. И знакомых тоже попросят искать девочек. Они очень добры.

Надо было расклеить по всему городу листовки еще в тот день, когда Калли лишилась дара речи. Вот что я написала бы: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ прелестный голосок Калли Кларк. Четыре года, но на слух гораздо старше, очень богатый словарный запас. В последний раз ее слышали девятнадцатого декабря, сразу после того, как ее мать упала с лестницы. Пожалуйста, звоните, если вам что-нибудь известно. Нашедшего ждет вознаграждение». Глупо, думаю я, ведь на самом деле я почти не помогла Калли вернуть голос. Разумеется, все, что надо, я сделала. Водила ее к врачу и даже к психотерапевту. А что толку? Она не произнесла ни одного слова. Я всеми силами старалась стереть из памяти день, когда я потеряла ребенка, но обрывки страшных видений являются мне в самые неподходящие моменты. Иногда я выпалываю сорняки в саду и вспоминаю, как мечтала, что, если родится девочка, назову ее Поппи — Маковкой, ведь не могла же я в самом деле называть ее Ледышкой Кексиком Именинным пирогом. Зато Поппи кажется мне самым подходящим для нее именем. У нее были хорошенькие рыжие волосики, да и вся она, когда ее поднесли ко мне попрощаться, напоминала маленький увядший цветочек с красными лепестками. Медики делали все возможное, чтобы спасти ее, но она так и не задышала.

Бывает, я мою посуду и вспоминаю… Гриф тогда уложил меня на диван, а потом потащил Калли на кухню и что-то долго шептал ей на ухо. Сначала я еще подумала, что он пытается ее успокоить, утешить, сказать что-то хорошее. Но именно с того дня Калли замолчала. Я ни разу не спрашивала Грифа, что он тогда говорил Калли. Хуже того, я и Калли не спрашивала.

Я выхожу на улицу, и меня сразу окружает невыносимый зной. Над шоссе поднимается жаркое марево. Воздух дрожит, он какой-то тяжелый, словно сгущенный. Стрекот цикад буквально оглушает. Из леса медленно выходит Бен. Плечи у него опущены, руки в карманах. Он весь мокрый от пота. Мне кажется, что Бен снова стал маленьким мальчиком. В детстве он был очень славным, но неуверенным в себе. Ему хотелось стать своим в компании мальчишек, правда, он толком не понимал, как это сделать. Бен довольно рослый для своих лет. Он всегда был самым высоким в классе. Одноклассники смотрели на него снизу вверх — его размеры внушали почтение. Зато его вежливость и мягкость озадачивали. Играя в баскетбол, он, бывало, всегда прекращал игру, если нечаянно толкал кого-то, и шел извиняться. Если противник падал, Бен давал ему руку и помогал встать.

— Извини, мама, — шепчет Бен, проходя в дом мимо меня.

Я иду следом и вижу, что он стоит на кухне, прислонившись к рабочему столу. Я лезу в шкаф за стаканом и наливаю ему лимонаду.

— Спасибо тебе, Бен. Я знаю, ты сделал все, что мог. Никто не знает лес лучше тебя. Если бы девочки были там, я уверена, ты бы обязательно их нашел.

Он отпивает большой глоток лимонада, и лицо у него сморщивается.

— Сейчас опять пойду туда, только ребят обзвоню. Придется забраться поглубже. Может, она сама куда-то забрела, ей нравится все исследовать.

— Хорошая мысль. Я тоже пойду в лес. А пока попрошу миссис Норленд посидеть у нас. Пусть отвечает на телефонные звонки. И потом, вдруг девочки сами вернутся? Звони мальчикам, а я захвачу нам с собой воды.

Бен подходит к аппарату, и тут телефон начинает звонить. От неожиданности Бен вздрагивает, но тут же хватает трубку.

— Алло? — вопросительно говорит он. — Да, минуточку. — Он передает мне трубку и шепчет: — Луис.

— Лу… — Мне хочется плакать. — Ну что?

— Пока ничего. Мы известили полицию штата, к нам посылают специалиста. Он приедет где-то через час. Ему нужно будет поговорить с тобой, с Беном, а также с мистером и миссис Грегори. — Луис довольно долго молчит. — Мы пробовали связаться с Грифом и Роджером Хоганом, но нигде не можем их найти. По словам миссис Хоган, Роджер собирался заехать за Грифом около четырех утра. Вроде бы они поехали в Джульен. Я позвонил в тамошний полицейский участок. Они найдут охотничий домик и расскажут Грифу и Роджеру, что случилось.

Интересно, как поведет себя Гриф, когда узнает, что девочки пропали. Забеспокоится ли он, вернется ли домой сразу или останется там, а разбираться со всем предоставит мне, как всегда? Как же я любила Грифа! Я и до сих пор его люблю — да, наверное, люблю… по-своему. До того, как спиртное вытеснило меня из его сердца, он был замечательный. До того, как он не превратился в теперешнего Грифа, я была нужна ему…

— Нам с Беном приехать в участок? — спрашиваю я у своего друга детства, с которым мы должны были пожениться. Правда, если бы я вышла замуж за Луиса, не было бы ни Бена, ни Калли.

— Давай лучше так — я тебе позвоню, и мы сами к вам приедем. Если Калли вдруг вернется домой, ты ее встретишь. Тони… мне нужно тебе кое-что сказать. Тот тип из полиции штата занимается розыском пропавших детей. Он все повидал на своем веку, а тебя он не знает. Возможно, он будет задавать тебе… вопросы, которые тебе не понравятся.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, но до меня тут же доходит. — Хочешь сказать, он подумает, будто мы как-то причастны к их пропаже? О господи! — Мне стыдно и страшно.

— Тони, я буду рядом с тобой. Важные шишки любят командовать, но этот, кажется, парень неплохой. Он поможет найти Калли и Петру.

— Хорошо, Лу, мы вас ждем, — тихо говорю я. Воцаряется молчание, тяжелое, как летняя жара.

— Тони, я сообщил о пропаже Калли и Петры в НЦИП, — с деланой небрежностью говорит Луис. Он как будто хочет убедить меня в том, что это пустяк. Но я-то понимаю, что речь идет о чем-то важном.

— Что такое НЦИП? — спрашиваю я.

— Национальный центр информации по преступлениям. У них есть централизованная база пропавших без вести. Таким образом, все правоохранительные органы будут в курсе. Кроме того, я оповестил участки всего нашего округа, передал им приметы Петры и Калли. Все будут искать их.

— Хорошо придумал, — говорю я. В голове все кружится. — А как насчет «Эмбер алерт»?[1]

— Ребенок объявляется в розыск по всей стране только в случае похищения. Пока мы не знаем наверняка, похитили девочек или нет.

Какое-то время мы молчим. Наконец Луис решительно произносит:

— Тони, обещаю, все будет в порядке!

Я отключаюсь. Бен внимательно смотрит на меня. Он ждет моих указаний.

— Бен, прими душ. К нам приедет специалист по розыску пропавших детей из полиции штата…

— А как же поиски? — нетерпеливо перебивает он.

— Раз Луис говорит, что мы должны побеседовать с приезжим, мы с ним побеседуем. Иди прими душ. — Я снова сажусь и принимаюсь ждать.

Калли

Калли услышала в зарослях какой-то шорох и сразу будто окаменела. Вдруг совсем недалеко от нее хрустнула ветка. Калли вскинулась, у нее екнуло сердце и сразу заболела голова. Застыв, она ждала, что будет дальше — ей казалось, вот-вот из-за дерева покажется лицо отца. Захрустели сучья, к ней приближался явно не Гриф, а кто-то полегче. Неожиданно она увидела белохвостого оленя в рыжевато-бурой шубке, испещренной едва заметными белыми пятнами. Совсем молодой олень, олененок… Он почуял Калли и сразу застыл на месте. Уши у оленя были длинные и тонкие, как у чернохвостого зайца, глаза черные, блестящие, цвета слюды. Калли вспомнила, что Бен держит кусочки слюды дома, у себя в комнате. Девочка и олененок некоторое время пристально смотрели друг на друга, а потом любопытный зверь подошел ближе к Калли. Так близко, что, если бы Калли осмелилась, она бы погладила оленя по гладкому черному носу. Затаив дыхание, Калли встала на колени. Олененок вздрогнул, попятился, но тут же снова остановился. Они опять посмотрели друг на друга. Оба длинноногие, с узловатыми коленками, и оба одинокие. Нерешительно шагнув к Калли, олененок в виде опыта понюхал воздух рядом с ней. Калли осмелилась выйти из своего укрытия, и олень, как и в прошлый раз, нерешительно отступил. Они снова застыли в неподвижности, внимательно разглядывая друг друга. Наконец олененок решительно сделал два шага навстречу Калли. Удивившись, Калли попятилась и споткнулась об упавшую березу. Схватилась за ствол, попыталась выпрямиться. Белая, похожая на бумагу березовая кора рассыпалась в руках. Встав в полный рост, Калли шагнула к олененку и протянула к нему грязную руку. Он тоже потянулся к ней. Они словно танцевали без музыки — вальсировали на ковре из палых листьев, под куполом зеленых древесных крон, через которые просвечивали солнечные лучи. Ненадолго оба забылись, и каждый очутился в своем мирке… Ни один из них не произнес ни звука. Их молчаливый танец заменял им разговор.

Помощник шерифа Луис

Я сижу за столом, заваленным листовками с фотографиями двух пропавших девочек, и жду специалиста по розыску пропавших детей. По моей просьбе Мег направила аптекаря Дэвида Гласса, резервиста, к родителям пропавших девочек. Пусть собирает информацию. Он будет сидеть в нашей самой старой патрульной машине на дорожке между двумя домами. К Дэвиду будут стекаться все сведения, полученные в ходе расследования.

На меня смотрит личико Калли, листовку с ее изображением раздали всем нашим сотрудникам. Как она похожа на мать! Те же каштановые волосы и карие глаза, волосы собраны в такой же небрежный конский хвост, что был у Тони в детстве.

Мы с Тони познакомились зимой, в первом классе — нам обоим исполнилось по семь лет. Мы с мамой, сестрой и братом только что переехали из Чикаго в крошечный городок Уиллоу-Крик. За год до того от инфаркта скоропостижно скончался отец, одна приятельница помогла маме устроиться на работу в здешнем колледже. В Уиллоу-Крик мне поначалу казалось так тихо и пусто, что я скучал по шуму машин и знакомым голосам соседей, которые непрерывно смеялись и ссорились. Помню, я лежал на новой кровати — впервые в жизни у меня появилась своя отдельная комната — и мне недоставало тихого храпа младшего братишки. Из-за здешней тишины я вначале плохо спал. Ближайшие соседи жили довольно далеко — не докричишься. Слышался только собачий лай да завывание ветра. После многих бессонных ночей мама наконец купила мне маленький радиоприемник. Я поставил его рядом с кроватью, и он заполнял тишину, не дававшую мне уснуть.

Мне не хотелось идти в новую школу в Уиллоу-Крик, поэтому в первый день учебного года я притворился больным. Мама села в изножье кровати и посмотрела мне в глаза.

— Лорас Майкл Луис! — строго сказала она. — Уж кто-кто, а я знаю, как нелегко покидать знакомые места и начинать жизнь сначала. Сейчас рядом нет отца, который мог бы тебе помочь. Ты самый старший, брат и сестра смотрят на тебя и берут с тебя пример. Если ты будешь валяться в постели и притворяться, что тебе плохо, так же поступят и они. Если ты встанешь бодро и с готовностью всех победить, так же поступят и они.

— Мама, Кэти всего три месяца, она еще никого не может победить, — огрызнулся я.

— Ты самый старший мужчина в семье, на кого она может равняться. От того, как ты ведешь себя сейчас, зависит, каким Кэти будет представлять себе настоящего мужчину, когда вырастет. Подумай над этим хорошенько! Вставай.

— Ладно, ладно, встаю!

Я выполз из кровати, оделся и помолился за то, чтобы в этом богом забытом городишке нашлись ребята, которые умеют играть в стикбол.[2]

В тот первый день мама сама отвезла нас в школу. Небо было синим, как яйцо малиновки, а земля покрыта снегом, таким ослепительно-белым, что на него было больно смотреть. Было очень холодно, и изо рта вырывались струйки пара, хотя мама включила печку в нашем стареньком синем «плимуте-эрроу» на полную мощность. Школа находилась на окраине городка и представляла собой большое старое двухэтажное строение из красного кирпича. Она оказалась даже больше моей прежней частной чикагской начальной школы. Правда, сами здания были очень похожими, что меня немного утешило. Потом я заметил, что ученики всех возрастов бежали куда-то за школу, волоча за собой красные пластмассовые ледянки или деревянные санки.

— Пошли, Дейв! — сказал я брату, который шел в нулевой класс. — Вперед! — Я схватил сумку с учебниками, наскоро попрощался с мамой, и мы вышли из машины.

— Эй! — закричала мама нам вслед. — Может, мне проводить вас до дверей?

— Нет, спасибо. — Я закинул сумку на плечо, и мы пошли по цепочке следов на снегу на задний двор. Для меня, семилетнего, зрелище было поразительным. Оказывается, школа стояла на вершине довольно большого холма, который круто обрывался вниз. В одних местах склон был круче, в других — более пологий. Внизу, у подножия холма, раскинулся огромный луг размером с два футбольных поля. Дети выстраивались в очереди на вершине, чтобы проехаться вниз по накатанным дорожкам; порядок тут был более-менее налажен. Ученики постарше, семи- и восьмиклассники, толпились перед склоном, который почти отвесно уходил вниз. На том склоне было много рукотворных трамплинов, заботливо утоптанных для того, чтобы санки взлетали повыше. Дети поменьше собирались у более пологих склонов, где спуск был не таким крутым. Мы с завистью смотрели, как они вопят от восторга, съезжая вниз, а потом решительно карабкаются наверх, волоча за собой санки.

Вдруг мое внимание привлекла одна крохотная фигурка. На мальчишке — я решил, что передо мной мальчишка моего возраста или младше, — были черные непромокаемые штаны, черная зимняя куртка, которая явно была ему велика, и черные резиновые сапоги. На руках у него были варежки разного цвета — одна красная и одна зеленая. Черную шерстяную шапочку он надвинул на самый лоб. Мальчик в разных варежках уверенно подтащил серебристую ледянку в форме рыбки к самому крутому склону, возле которого толпились большие ребята, и встал в очередь за тремя высокими старшеклассниками. Те развернулись, расхохотались и бесцеремонно вытолкали малявку из очереди. Ничуть не испугавшись, он снова протиснулся на место и отказывался уходить, хотя старшие подтрунивали над ним. Когда очередь дошла до него, он сел на ледянку, а стоящий за ним мальчик подпихнул его носком большого охотничьего сапога. Ледянка понеслась вниз с горы, раскачиваясь и подпрыгивая на кочках, взлетая вверх и приземляясь на обледенелой, раскатанной дорожке. Я наблюдал за смельчаком, затаив дыхание: сейчас он убьется на глазах у всех!

— Вот ведь черт! — прошептал стоящий за мной Дейв, и я молча кивнул в знак согласия.

Мне показалось, маленький смельчак спускался целую вечность. Голова на тонкой шее то и дело дергалась, но он держался. Ледянка опасно накренилась только один раз, когда налетела на последний, самый высокий трамплин. Тут шерстяная шапочка слетела с головы смельчака, и из-под нее выбились длинные каштановые волосы, кое-как собранные в конский хвост. Смельчак оказался девочкой! Пока она доезжала последние метры до полной остановки, я полностью и бесповоротно влюбился в нее. До сих пор не могу не улыбнуться, когда вспоминаю тот день, и до сих пор изумляюсь, как быстро Тони завоевала место в моем сердце. Еще удивительнее то, что она и до сих пор царит в нем.

Я поднимаю голову. Догадываюсь, кто ко мне пожаловал! Я встаю из-за стола и иду навстречу агенту Фитцджералду из полиции штата.

Бен

Из окна моей спальни видно машину помощника шерифа. Он остановился у дома Грегори, я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, кто приехал с ним, надеясь, что он привез тебя, Калли. Но с ним не ты. Из машины вылезает какой-то коротышка в коричневых брюках, белой рубашке и красном галстуке. Я слежу за ним. Коротышка внимательно осматривает дом Грегори, а потом они с помощником шерифа Луисом звонят в парадную дверь. Наверное, это тот самый специалист из полиции штата, о котором говорила мама. Калли, ну и задала ты всем шороху! Просто поразительно — как тебе удалось всех перебаламутить, не произнеся ни слова?

Сегодня я должен был ночевать у Реймонда, но передумал. По крайней мере я никуда не уйду, пока мы не найдем тебя. Тебе и раньше не нравилось, когда я ночевал у друзей. Бывало, я собирал вещи, а ты сидела у меня на кровати и смотрела на меня так печально, что мне приходилось то и дело повторять: «Калли, завтра я вернусь. Подумаешь, большое дело!» Но ты все равно ужасно грустила. Тогда я разрешал тебе поиграть с моими шахматами, которые папа подарил мне совсем недавно, на Рождество, и ты немножко успокаивалась.

И мама такая же, как ты. Конечно, она всякий раз притворялась веселой и говорила: «Да, конечно, тебе нужно ночевать у друзей, Бен. Мы, юные леди, прекрасно обойдемся без тебя, правда, Калли? У нас есть папа, он составит нам компанию».

По правде говоря, я ночую у друзей, только когда отец дома. Оставлять вас совсем одних я не могу, а когда отец приезжает с Аляски, мне иногда даже лучше держаться от него подальше.

Помнишь вечер, когда он «учил тебя говорить»? Это было прошлой осенью, ты тогда ходила в первый класс. Мамы почему-то не было дома. Кажется, она поехала в школу, куда ее вызвала твоя учительница. В общем, мы остались на папином попечении. Он сидел в своем любимом зеленом кресле и разглагольствовал. Он считал, что в школе напрасно поднимают столько шума из-за твоего молчания. Сначала он говорил спокойно, а потом как будто что-то задумал. Вдруг он спросил у тебя:

— Калли, хочешь сделать маме приятное?

Конечно, ты закивала — ты была очень рада.

Папа велел тебе подойти к нему и посадил тебя на колени. Ты смотрела на него большими глазами, все ждала, что он скажет тебе, какой сюрприз он приготовил для мамы. Вид у папы был такой довольный, что я тоже подошел и спросил, не могу ли и я поучаствовать.

Отец улыбнулся:

— Ты молодчина, Бен, но кое-что для мамы может сделать только Калли. — Потом он посмотрел на тебя. — Калли, разве не замечательно будет, если ты скажешь маме, что ты ее любишь? Она очень обрадуется, и я тоже.

Твое личико сразу поникло. Ты поняла, что папа просит тебя сделать невозможное.

Отец сказал:

— Да ладно, Калли, у тебя получится! Заставь себя сказать: «Мама».

Ты затрясла головой и изо всех сил зажмурила глаза.

— Перестань упрямиться, Калли, и скажи: «Мама». — Он произнес слово по слогам, растягивая губы — так обращаются к малышам, когда учат их говорить.

Ты еще сильнее зажмурилась и сжала губы.

— У тебя все получится, Калли. Разве тебе не хочется порадовать маму? Ну-ка, повторяй за мной: «Ма-ма».

Ты не стала повторять и попыталась слезть с отцовских колен.

— Нет-нет, сиди. Повторяй за мной, Калли! А ну, говори сейчас же! — заорал он. Он развернул тебя к себе и принялся пальцами давить на щеки, пытаясь раскрыть тебе рот, чтобы ты заговорила.

— Перестань, — сказал я довольно тихо.

Но он все не унимался, хотя ты уже беззвучно плакала.

— Прекрати! — сказал я громче, и тогда отец повернулся ко мне.

— Убирайся отсюда, Бен! У нас с Калли урок. Мы учимся говорить. Продолжай, — обратился он к тебе.

— Перестань! — закричал я. — Оставь ее в покое! Она не может сказать ни слова, она не может говорить! Если бы она могла, она бы уже давно заговорила сама! Оставь ее в покое! — Я сам не ожидал от себя такой смелости. Ты перестала плакать, и вы с отцом оба уставились на меня с таким видом, словно на Землю прилетели марсиане.

— Не мешай нам, Бен. Иди к себе в комнату, — сказал отец тихо, но меня почему-то затрясло от страха.

— Нет. Оставь ее в покое, она не может говорить!

Отец вскочил с кресла, а тебя швырнул на пол — ты приземлилась на попку. Я закричал:

— Беги, Калли!

Но ты никуда не убежала. Сидела на полу и смотрела на нас.

— Слыханное ли дело? — тихо заговорил отец. — Девчонка — тупая дура, к тому же немая, а сын нахальничает и учит меня жить… Фантастика! Ничего, я придумал еще один способ, как заставить ее говорить. Вставай, Калли!

Ты быстро встала.

— Вот Бен думает, что он самый умный и знает ответы на все вопросы. Ему кажется, что ты не умеешь говорить. Ну а по-моему, все не так. Я ведь отлично помню, как ты говорила раньше. Ты болтала без умолку… Наверное, чтобы ты снова заговорила, тебя нужно подхлестнуть… — Неожиданно отец развернулся ко мне и со всей силы врезал по затылку — я чуть в обморок не брякнулся.

Ты зажмурилась, закрыла глаза руками, но отец с силой оторвал твои ладошки от лица, чтобы ты все видела. Потом он снова взялся за меня. Бил в солнечное сплетение, по спине…

Избивая меня, он то и дело косился на тебя и приговаривал:

— Калли, если ты заговоришь, я сразу перестану, — и наносил мне очередной удар. — Вели мне перестать, и я перестану. Давай же, Калли, неужели ты ничем не поможешь своему старшему братику?

Я понимал, как ты мучилась. Между ударами я видел, что ты пытаешься, силишься что-то сказать, но у тебя ничего не получается. Я знал, что ты обязательно заговорила бы, если бы могла. Наконец отец выдохся и отпустил нас, проворчав:

— Катитесь отсюда! Вы оба безнадежны.

Он снова плюхнулся в зеленое кресло и до самого маминого прихода смотрел телевизор. Маме я не сказал, что случилось, но весь следующий месяц носил рубашки с длинными рукавами. Я рассчитывал, что отец пробудет дома несколько дней, а потом вернется на свой нефтепровод. Ты убежала наверх, к себе в комнату, и несколько дней даже не смотрела на меня. Но я знал, что ты меня жалеешь. Следующие две недели я каждый день находил под своей подушкой карамельки.

Мартин

Фильда держится, хотя и с трудом. Побледнела, голос дрожит… Она старается не сорваться на крик. Пальцы поглаживают потертую обивку на подлокотнике кресла. Она очень внимательно слушает агента Фитцджералда, который сидит напротив на диване вместе с помощником шерифа Луисом, но, похоже, почти ничего не понимает.

— Что, простите? — спрашивает она сокрушенным тоном.

— В какое время вы видели Петру в последний раз? — повторяет агент Фитцджералд.

Агент Фитцджералд оказался совсем не таким, как я ожидал. Я думал, он будет гораздо старше. А ему на вид нет и сорока. Он очень маленького роста, с бульдожьей челюстью и изящными, почти женскими руками. Его внешность как-то не вселяет в меня уверенность, и я обижен на помощника шерифа Луиса, потому что он говорил, что агента Фитцджералда очень высоко ценят и на него можно положиться.

— Вчера вечером, — отвечает Фильда. — В половине девятого, кажется… Нет, в девять. Точно в девять, потому что она спустилась вниз и спросила, что значит одно слово в книжке, которую она читала.

— Что за слово? — ласково спрашивает Фитцджералд.

— Что за слово? Сейчас вспомню… Это было слово «несъедобный». Она хотела знать, что оно значит, и я ей объяснила, — говорит Фильда.

Я сижу рядом с ней и ерзаю от нетерпения.

— Какое это имеет отношение к пропаже Петры? Мы уже отвечали на те же самые вопросы помощнику шерифа Луису. Не понимаю, зачем снова все повторять. Надо искать девочек! Время-то уходит, — вежливо, но твердо говорю я ему.

— Мистер Грегори, я вполне понимаю вашу тревогу, — отвечает Фитцджералд. — И все же мне очень важно снова расспросить вас о том же самом и выслушать ваши ответы. Возможно, вы вспомните что-то, о чем забыли, когда разговаривали с помощником шерифа Луисом. Пожалуйста, проявите терпение. Мы все стараемся как можем, чтобы найти вашу дочь.

— Сейчас мне известно только одно: моя дочь пропала вместе со своей лучшей подружкой. Она где-то бродит в одной пижаме, а я сижу здесь непонятно зачем! — Я тоже повышаю голос. — Почему мы сидим здесь, а не ищем ее?

Фильда хватает меня за руку и начинает плакать, раскачиваясь взад и вперед.

— Ш-ш-ш, Фильда, — утешаю я ее. — Прости меня, — шепчу я ей на ухо.

Фитцджералд наклоняется вперед:

— Чем тщательнее мы обдумаем все, что нам известно, чем лучше вспомним все подробности, какими бы незначительными они нам ни казались, тем скорее выясним, где находятся Петра и Калли. Я понимаю, насколько неприятно вам еще раз отвечать на те же вопросы, но это очень важно.

Я киваю:

— Извините. Продолжайте, пожалуйста.

— Можете ли вы составить список людей, которые посещали ваш дом в течение последнего месяца или около того? — спрашивает он.

Фильда шмыгает носом и вытирает глаза тыльной стороной ладони:

— Конечно, к нам заходила Калли. И Бен, брат Калли, он разносит газеты. Моя подруга Марта…

— Фамилии тоже, пожалуйста, — просит Фитцджералд.

— Марта Франклин. Еще приезжали двое мужчин из мебельного магазина «Бэндлуорт», хотя я не знаю, как их зовут. Они привезли стеллаж.

— Недели две назад мы устраивали званый ужин; к нам приходили мои коллеги из колледжа, Уолт и Дженна Пауэрс и Мэри и Сэм Гарфилды, — добавляю я.

— К нам часто заходят студенты из колледжа. Они выполняют разовые поручения, — говорит Фильда и замолкает при этом. Фитцджералд выжидательно смотрит на нее. — Мэрайя Бертон несколько раз за последние два года сидела с ребенком. Чед Вагнер — он учится на экономическом факультете у Мартина — стриг газон. И еще к нам заходил Везунчик Томпсон. Он бывает у нас довольно часто. Больше никого не могу припомнить. А ты, Мартин?

— Иногда к нам забредают туристы, ведь мы живем почти на опушке леса. Многие жители городка проходят мимо, когда идут гулять в лес, особенно по выходным. Мимо нас раньше или позже проходят все наши знакомые, — объясняю я.

— Когда мы уйдем, попрошу вас составить список всех, кто разговаривал с Петрой в течение года. Некоторые имена могут повторяться, о чем мы уже говорили. Это неплохо. Мы проверим всех по нашей базе — иногда выясняются самые неожиданные вещи… Особенно прошу обратить внимание вот на что… Может, кто-нибудь из ваших гостей уделял Петре особое внимание? Может, говорил с ней или смотрел на нее так, что вам делалось не по себе? — Голубые глаза Фитцджералда пристально смотрят на нас, лишая нас присутствия духа.

— Петру любят все, — отвечает Фильда. — Она настоящее солнышко, умеет с кем угодно поговорить о чем угодно.

— Мне тоже не терпится с ней познакомиться, — улыбается Фитцджералд. — И все же вспомните, может, кто-то из ваших знакомых обнимал ее или говорил с ней так, что вам это не понравилось?

Фильда несколько раз моргает глазами — я как будто слышу, как у нее в голове щелкают шарики. Но она по-прежнему молчит.

— Мистер и миссис Грегори, понимаю, насколько неприятны вам мои вопросы, но чем скорее мы проработаем все возможные версии, тем скорее вернем девочек домой. Мы разослали наших сотрудников ко всем соседям и проверяем всех живущих в городке людей, совершавших преступления на сексуальной почве.

— Значит, вы не считаете, что Петра и Калли ушли сами? По-вашему, их кто-то увел? — Фильда жалобно смотрит на Фитцджералда. Тот молчит; тогда она поворачивается к помощнику шерифа Луису.

— Кое-какие подробности указывают на сходство исчезновения Петры и Калли с делом девочки Макинтайров, — нехотя говорит Луис. — Ничего конкретного, но… как и говорит агент Фитцджералд, нам нужно проработать все версии, как бы тяжело нам ни было.

— О боже мой! О боже мой! — Фильда медленно сползает со скользкого дивана, обитого вощеным ситцем. Она падает на пол и сворачивается в комок. — О боже мой! — рыдает она.

Я бросаюсь к ней и снизу вверх смотрю на Луиса и Фитцджералда.

— Убирайтесь, — приказываю я, удивляясь собственной ярости. Потом, уже спокойнее, добавляю: — Пожалуйста, оставьте нас ненадолго, а потом мы продолжим разговор. Прошу вас, выйдите. — Я наблюдаю, как они встают и неторопливо выходят на крыльцо, под палящий зной. Когда за ними с тихим щелчком закрывается сетчатая дверь, я ложусь рядом с Фильдой, приникаю к ней, прижимаюсь грудью к ее спине, кладу колени в мягкую ложбинку за ее коленями, обхватываю ее руками и зарываюсь лицом в волосы. От нее сладко пахнет духами и пудрой, для меня этот запах будет навсегда связан с глубоким, глубоким горем. Она не успокаивается, наоборот, ее плач становится еще более горьким. Я вздрагиваю всем телом от ее рыданий.

Помощник шерифа Луис

Мы с Фитцджералдом стоим во дворе перед домом Грегори. Солнце почти в зените, но скрыто от нас огромным кленом — Тони сказала бы, что это дерево прекрасно подходит для лазанья.

— Гос-споди, — сердито выдыхает Фитцджералд, и я готовлюсь выслушать выговор по поводу неправильного поведения с родителями жертвы.

— Как вы только выносите этот звук? — неприязненно продолжает Фитцджералд.

— Какой звук?

— Вы что, не слышите? Постоянный стрекот… Как будто миллионы насекомых что-то жуют. У меня просто мурашки по коже! — Фитцджералд достает пачку сигарет, щелчком выбивает одну и разминает своими тонкими пальцами.

— Это цикады, — объясняю я. — У них на брюшке есть специальные мембраны. Особыми мышцами они напрягают и расслабляют мембраны, которые трутся о панцирь. В результате получаются колебания, которые вызывают стрекот.

— Брр, противно! Как вы это выносите?

— Наверное, так же, как вы выносите шум большого города. Ко всему привыкаешь, даже к стрекоту цикад. Через какое-то время его перестаешь замечать.

Фитцджералд кивает и закуривает.

— Вы не против? — спрашивает он, уже затянувшись.

— Нет, нисколько, — отвечаю я. Некоторое время мы молча слушаем тревожную песню цикад.

— Вам не по себе, — говорит Фитцджералд.

— Да, — соглашаюсь я.

— Вы правильно сделали, что напомнили им о девочке Макинтайров. Им нужно знать, что всякое бывает. Через несколько минут они сообразят, что к чему, и тогда с ними можно будет разговаривать. Они ни за что не смирятся с мыслью, что их девочку можно было выманить из дому, изнасиловать и убить, но они поймут, что и такая возможность существует, и через несколько минут они будут готовы на что угодно, лишь бы найти ее и доказать, что с ней этого не случилось.

— Нужно вызвать собак-ищеек и организовать полномасштабную поисковую операцию, — говорю я, хотя понимаю, что Фитцджералд наверняка уже подумал об этом.

— Согласен. Уже в полдень сюда может приехать тренированная ищейка с кинологом из Мэдисона или даже Де-Мойна, — отвечает Фитцджералд, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Родственники и слышать не захотят о собаках-ищейках. Как будто мы ищем не живых девочек, а трупы, — говорю я. Хуже всего, именно мне придется сообщать об ищейках Грегори и Тони.

— Луис, что вы вообще чувствуете в связи с этим делом? — спрашивает Фитцджералд, прислоняясь к старому дубу.

Я пожимаю плечами:

— Конечно, я ни в чем не уверен, но, между нами говоря, я бы присмотрелся получше к мужу Тони. Подозрительный тип, пьяница. Ходят слухи, что он склонен к насилию.

— К насилию? В каком смысле?

— Повторяю, насчет насилия ничего определенного, только слухи. Тони молчит, полицию она ни разу не вызывала. Гриф привлекался к ответственности за хулиганство, и один раз его оштрафовали за вождение в нетрезвом виде. Просто я вспомнил это в связи с последними событиями, — устало говорю я.

— Да, его наклонности стоит иметь в виду, — говорит Фитцджералд, глядя на дом Тони.

— Вот в такие дни я жалею, что не курю, — говорю я, пожирая взглядом его сигарету.

— А я в такие дни жалею, что не бросил, — отвечает Фитцджералд.

Из дома выходит Мартин Грегори.

— Извините, — говорит Мартин. — Мы готовы продолжать, объясните, что вы хотите знать. Входите… пожалуйста.

Калли

Калли забрела очень далеко в чащу — так далеко она еще ни разу не заходила. Она заблудилась, и олененок давным-давно убежал к своей маме. Калли брела куда глаза глядят, стараясь собраться с силами. Под старыми могучими деревьями не было видно солнца, но духота чувствовалась и здесь, воздух оставался спертым и влажным. Тропинка, по которой она шла, вела в гору — извилистая, каменистая, она то и дело исчезала в зарослях гемлока. Вторая тропинка вела вниз — Калли решила, что к речке. Во рту пересохло, язык стал толстым и неповоротливым, ужасно хотелось пить. Она хотела было вернуться туда, откуда пришла, но передумала: где-то там бродит Гриф. Ноги у нее дрожали; она очень устала от долгого бега, живот подвело от голода. Калли осмотрелась. Повсюду лес! Иногда она замечала на кустах красно-желтые ягоды, которые склевывали кардиналы, но сдерживалась, так как знала, что есть их нельзя. Попыталась вспомнить, что рассказывали мама и Бен о лесных ягодах. Какие можно есть, а какие ядовитые? Калли хорошо знала шелковицу и часто лакомилась ее синевато-красными сладкими и сочными ягодами. Шелковицу есть можно, а коричневато-красные ягоды аралии колючей — ни в коем случае, иначе не сможешь дышать и глотать. Она медленно брела вверх, внимательно разглядывая все растения.

Взгляд ее упал на колючие кусты с черноватыми ягодами на белом основании. Малина! Калли жадно обрывала ветки, под ее пальцами спелые ягоды давились, пачкая ладошки. Рот наполнился сладким соком. Калли продолжала рвать ягоды, отгоняя от них комаров. Мама учила ее, где находить дикую малину, — бывало, они с Беном набирали по полному ведерку для мороженого и набивали полные рты. Когда ведерки наполнялись доверху, они приносили их домой, маме, а та осторожно мыла ягоды и пекла вкусные пироги с малиной, к которым выставляла на стол еще домашнее мороженое. Калли обожала домашнее мороженое и вообще все, что можно смешивать. Она часто спускалась в подвал, где они держали старую ручную мороженицу. Она никак не могла взять в толк, как из яиц, ванили, молока и каменной соли получается такая вкуснятина. Калли готова была крутить ручку бесконечно, пока рука не затекала. Когда она совсем выбивалась из сил, ее сменял Бен. Калли подумала: как только она вернется домой, первым делом надо будет найти старую мороженицу и принести ее на кухню. Они сделают огромную миску мороженого — на всех.

Доев все ягоды, до которых она смогла дотянуться, девочка вытерла почерневшие пальцы о ночную рубашку и провела тыльной стороной ладошки по губам. На коже остался лиловатый отпечаток, как след от помады. Заморив червячка, Калли немного приободрилась и решила идти вверх, взобраться на самую вершину холма. Может быть, оттуда она разглядит, что находится вокруг. Сообразит, где находится и куда идти домой. Но было так жарко, и ей ужасно хотелось спать! Она решила прилечь на несколько минуток — отдохнуть. Увидев сбоку тенистые заросли вечнозеленых растений, она сошла с тропинки, раздвинула колючие нижние ветви, легла на бок и, подложив под голову руки, сладко заснула.

Бен

Мы уже целую вечность ждем помощника шерифа Луиса и того, другого типа. Мама велела мне надеть новые шорты и рубашку с воротником, когда они придут с нами беседовать. Я умираю от голода, но почему-то не хочется делать бутерброды, зная, что ты бродишь неизвестно где и тебе нечего есть. Я беру пачку галет и несу их наверх, чтобы съесть у себя. Твоя дверь украшена лентой — такими оцепляют место преступления. Лента натянута поперек двери. Как глупо, думаю я. Они роются в твоих вещах, хотя сейчас нам всем надо прочесывать лес.

Я вижу, что мама сидит на полу в своей спальне и перебирает твою сокровищницу. Сокровищница на самом деле — старая шляпная картонка, наполненная разным хламом. У меня тоже есть такая. Мама называет шляпные картонки нашими сокровищницами, потому что хочет, чтобы мы складывали туда все важные вещи из нашей жизни. Когда мы станем седыми стариками, как она говорит, мы будем рыться в них и вспоминать важные для себя дни и часы. Если честно, я наполняю уже вторую сокровищницу, потому что первая переполнена. Мама не замечает меня, и я спокойно слежу за ней. Ее окружает ворох твоих тетрадок, рисунков и аппликаций; она перебирает их все по очереди, мягко, как будто боится, что тронет ненароком, и они рассыплются в пыль. Вот она снова лезет в коробку и достает что-то непонятное. Видимо, маме тоже невдомек, что ты хранишь; она долго смотрит на беловато-серый комок размером с индюшачье яйцо. Потом, догадавшись о моем присутствии, мама показывает комок мне.

— Как, по-твоему, что это такое? — спрашивает она.

Я беру комок и верчу в руках.

Я пожимаю плечами. Из комка торчат клочья серого меха.

— По-моему, это содержимое совиного желудка, — говорю я. — Видишь, там даже мелкие косточки сохранились.

Мама забирает у меня комок и тоже вертит в руках. Наша мама не такая, как все. Другие завизжали бы и велели «выкинуть эту гадость», а она ничего.

— Да, по-моему, ты прав. Зачем Калли положила в свою сокровищницу совиную рвоту? — спрашивает мама.

Я снова пожимаю плечами:

— Наверное, затем же, зачем и я храню у себя в комнате коробку с панцирями цикад.

Мама смеется, и у меня слегка теплеет на душе. В последнее время она смеется редко. Она осторожно кладет содержимое совиного желудка назад в коробку и вытаскивает большую груду чего-то пушистого, похожего на вату.

— О, а что это такое, я знаю! — улыбается мама. — Одуванчиковый пух!

— Угу, — киваю я. — Совиную рвоту я еще могу понять, но зачем хранить одуванчиковый пух?

— Разве ты не помнишь? — спрашивает мама. — «Феи пляшут на ветру — дотянись, схвати одну. Ты желанье загадай и скорее выпускай».

— Интересно, что она загадала, — говорю я.

— А мне интересно, почему она их не отпустила, — добавляет мама.

— Может, копит, чтобы загадать по-настоящему важное желание и выпустить всех фей разом?

Мама пожимает плечами и укладывает пух назад, в твою сокровищницу, поверх всего остального, накрывает коробку крышкой и задвигает под кровать.

— Пошли, Бен, — говорит она. — Я сделаю тебе бутерброд. Луис скоро придет.

Я примерно догадываюсь, какие у тебя важные желания. У меня примерно то же самое. Во-первых, я хочу, чтобы ты снова заговорила. Во-вторых, — хочу собаку. В-третьих — чтобы папа уехал на Аляску и больше не возвращался. Конечно, ты не признаешься мне в своих желаниях, и я с тобой тоже не делюсь, но я точно знаю, что ты бы загадала именно это.

Антония

Делая Бену бутерброд с ветчиной и разрезая пополам яблоко, я вспоминаю о «сокровищах» Калли. Одуванчиковый пух сразу напоминает мне о Луисе и о нашем с ним детстве.

В первое лето, когда Луис переехал в наши края, мы с ним часто играли на лугу за моим домом — тем самым, в котором я живу сейчас. На лугу весело желтели головки одуванчиков. Помню, мама платила нам по пенни за одно выкопанное с корнем растение. Выкорчевывать одуванчики — нелегкий труд. Мы вооружались старыми ложками и старались подкопаться как можно глубже, а трофеи складывали в старое пластмассовое ведро. За день удавалось выкорчевать штук по сто. Мама давала нам доллар, то есть по четвертаку за каждую испачканную млечным соком руку. Мы садились на велосипеды, ехали в центр городка и проматывали свой заработок в кафе «Моурнинг Глори». Я покупала нам вишневую колу, не сегодняшнюю в банках, а прежнюю, которую наливали из стеклянных конусов, с настоящим вишневым сиропом. Миссис Моурнинг всегда ставила в стакан две соломинки и клала две вишенки: одну для Луиса и одну для меня. Луис покупал ведерко жареной картошки — соленой, с пылу с жару. Прямо на картошке он выдавливал кетчупом мое имя, а ниже — свое. Картошка под моим именем была моя, а под его именем — его. Иногда мы еще покупали по шоколадному батончику, каждый свой. Я любила «Марафон», а он — «Беби Рут». Фильда, мама Петры, часто помогала матери в кафе. Со мной Фильда всегда была приветливой и дружелюбной — она стояла за прилавком и, если видела, что у нас закончилась газировка, подливала нам еще. Теперь-то я понимаю, что Фильда хотела подружиться со мной, но у меня тогда был Луис… В общем, мне больше никто и не был нужен, а уж в подругах я точно не нуждалась. Через много лет, когда Грегори поселились в соседнем доме и у нас примерно в одно время родились девочки, Фильда снова предприняла попытку подружиться со мной. Она приглашала меня выпить кофе, погулять, но я снова сторонилась ее, правда, уже по совершенно другим причинам. Я боялась, что она заметит неприглядные подробности нашего семейного союза, нечаянно подсмотрит что-то неподходящее, увидит мои синяки… Через какое-то время Фильда сдалась и оставила меня в покое — как и раньше, в детстве.

Мы выпалывали одуванчики дней десять, а потом это занятие нам надоедало. Напиться вишневой газировки и наесться жареной картошки мы успевали всласть. Нам ни разу не удавалось расчистить от сорняков более-менее приличную полянку. Одуванчики начинали размножаться, и над нами кружился белый пух, который уничтожал результаты всех наших трудов.

— Знаешь, — сказал мне Луис однажды, — на самом деле это феи.

— Ага, как же, — ответила я, не особенно веря ему.

— Правда-правда. Я от папы знаю. Он говорил, что каждая пушинка — это фея-волшебница. Если успеешь схватить пушинку до того, как она коснется земли, загадаешь желание и сразу выпустишь ее, фея в благодарность выполнит твое желание.

Я села на землю и отложила грязную ложку. Как интересно! До того дня Луис ни разу не рассказывал о своем отце.

— Вот не знала, что в Чикаго есть цветы.

Луис обиделся:

— А ты как думала? В Чикаго есть и цветы, и сорняки, и трава, только не очень много… Помню, папа говорил: «Феи пляшут на ветру — дотянись, схвати одну. Ты желанье загадай и скорее выпускай». По папиным словам, про фей ему рассказала его бабушка из Ирландии, а желания действительно исполняются. Каждое лето, когда появлялся одуванчиковый пух, мы ловили пушинки, загадывали желания и тут же сдували пушинки назад, в воздух.

— И что ты загадывал? — спросила я.

— Всякое разное. — Луис вдруг застеснялся, бросил ложку и побежал в лес, хватая на бегу пушинки.

— Какое разное? — кричала я, гонясь за ним.

— Вроде того чтобы наши «Чикаго Кабз» стали чемпионами. — Он не смотрел на меня.

— А как же твой папа? Ты когда-нибудь загадывал желание про папу? — тихо спросила я.

Луис понурил плечи, и мне показалось, что он сейчас опять убежит.

— Нет. Смерть есть смерть. Мертвых не воскресить. Зато можно пожелать много денег или стать кинозвездой — в общем, в таком вот роде. — Он протянул мне крошечную белую пушинку. — Ты что хочешь загадать?

Я немного подумала, а потом бережно дунула на пушинку. Она медленно поплыла прочь.

— Что ты загадала? — допытывался Луис.

— Чтобы «Кабз» стали чемпионами, что же еще, — ответила я.

Он рассмеялся, и мы побежали играть на Ивянку.

Но я загадала другое. Попросила, чтобы отец Луиса вернулся — просто так, на всякий случай.

Через восемь лет, когда нам исполнилось шестнадцать, мы снова пришли к Ивянке. Там мы в первый раз занимались любовью, а потом я заплакала. Мне трудно было выразить свои чувства словами. Я знала, что люблю его, знала, что ничего плохого мы не сделали, и все же плакала. Луис старался развеселить меня: щекотал, строил смешные гримасы, в общем, старался вовсю, а у меня все равно по лицу катились слезы. Наконец — видимо, от отчаяния — он куда-то убежал. Я рассеянно одевалась, вытирая слезы и сопли, и думала о том, что потеряла Луиса, своего лучшего друга. Через несколько секунд он вернулся и протянул мне два кулака.

— В какой руке? — спросил он. Я выбрала левую. Луис разжал кулак, и внутри лежали белые одуванчиковые пушинки. — Три желания! — сказал он и разжал второй кулак. Там лежали еще три одуванчиковые феи. — Три желания на каждого.

— Ты первый, — сказала я, впервые улыбнувшись сквозь слезы.

— Хочу, чтобы «Чикаго Кабз» стали чемпионами. — Он широко улыбнулся, и я рассмеялась. — Хочу стать полицейским. — Его юное лицо посерьезнело. — И хочу, чтобы ты всегда любила меня… Теперь твоя очередь! — быстро добавил он.

Я ненадолго задумалась.

— Хочу жить в доме желтого цвета. — Я внимательно смотрела, не смеется ли надо мной Луис. Он не смеялся. — Хочу побывать на океане, — продолжала я. — И… — из моих глаз снова покатились крупные слезы, — хочу, чтобы ты всегда любил меня.

Через три года Луис поступил в колледж и уехал, а я вышла замуж за Грифа. Сейчас я думаю: вот дрянные феи! Я не живу в доме желтого цвета. Я ни разу не видела океана. Ну а Луис… Его любовь не стала вечной. А теперь пропала Калли, моя ненаглядная доченька… Все, к чему я прикасаюсь, портится или пропадает.

Помощник шерифа Луис

Я снова у Тони на кухне — передо мной на столе стоит запотевший стакан с холодным чаем. Правда, сейчас рядом со мной не Мартин Грегори, а агент Фитцджералд. Боюсь, когда все закончится, Мартин перестанет со мной разговаривать. И Тони тоже. Сразу видно: Тони теряется в присутствии Фитцджералда. Она не знает, как отвечать на его сухие, бесстрастные вопросы. Она, наверное, боится, что Фитцджералд сочтет ее плохой матерью. Тони подолгу задумывается над его вопросами, ищет в них подвох, наверное — она уже привыкла, что Гриф манипулирует ею.

Четыре года назад, увидев Тони на диване — она лежала, свернувшись калачиком и прижав к себе мертвую новорожденную девочку, — я понадеялся, что она поумнеет и навсегда избавится от Грифа. Правда, что случилось в тот зимний вечер, я так толком и не знаю. По словам Бена, он вернулся домой и увидел, что мама лежит под одеялом на диване, а Калли сидит рядом и гладит ее по плечу. Я пытался расспросить Калли, но у меня ничего не получилось. Она сидела на одном месте и смотрела на меня снизу вверх своими большими карими глазами. Потом Тони увезли в больницу…

Тогда я спросил Бена, где его отец. Он точно не знал, но предположил, что, наверное, в «Бенке», баре в центре города. Сначала я думал позвонить туда и позвать Грифа к телефону, но потом решил поговорить с ним с глазу на глаз. Попросил соседку присмотреть за детьми, а сам поехал в «Бенке».

Я увидел Грифа через завесу дыма. Он сидел у стойки рядом со своими школьными дружками. Его дружки смеялись и болтали — наверняка вспоминали добрые старые деньки. Такие, как они, и собираются вместе только ради старых школьных воспоминаний. Гриф показался мне необычно тихим. Он пил залпом одну рюмку за другой, кивал и время от времени улыбался удачной шутке. Я подошел к нему, и он посмотрел на меня снизу вверх. Он совсем не удивился, увидев меня. Все завсегдатаи «Бенке» затаили дыхание. Смотрели на нас с Грифом и гадали, что будет дальше. В Уиллоу-Крик всем известно о том, что раньше у нас с Тони был роман. Я ждал, что Гриф обратится ко мне высокомерно, как обычно. Он говорил «помощник шерифа» таким тоном, как будто обращался к королю или губернатору штата. Но в тот раз он лишь выжидательно смотрел на меня. Дружки, сидевшие рядом, встревоженно перешептывались.

— Гриф, не выйдешь на минутку? — вежливо спросил я. Роджер, подпевала Грифа и полный кретин, заливисто расхохотался.

— У вас есть ордер, помощник шерифа? — спросил он.

— Луис, ты можешь говорить со мной здесь, — негромко ответил Гриф, осушая очередную рюмку. — Тебя угостить?

— Нет, спасибо, я на дежурстве, — ответил я. Почему-то мой ответ показался его дружкам очень смешным. Все зашлись от смеха.

Я наклонился к нему.

— Гриф, речь идет о Тони, — тихо сказал я, не желая, чтобы эти шутники меня слышали.

Гриф встал. Я примерно на полголовы выше Грифа, зато он шире в плечах и сложен как тяжелоатлет. Не сомневаюсь, он бы запросто побил меня. Однажды он уже задал мне трепку. Мне тогда исполнилось девятнадцать, и я приехал из колледжа за Тони. Я хотел вернуть ее. Пришел к ней домой, Тони жила с отцом, который после смерти жены будто разом постарел на десять лет. В тот вечер мне хватило одного взгляда на лицо Тони, чтобы понять: между нами что-то надломилось, треснуло, и трещину уже не заделаешь. В то время я не хотел оставаться в Уиллоу-Крик, а Тони не хотела уезжать. Моя мама в тот же год, только раньше, во второй раз вышла замуж и вернулась в Чикаго с моими младшими братом и сестрой. Мне нравился колледж, нравился город Айова-Сити. Я хотел, чтобы Тони вернулась ко мне. Мне казалось, что в Уиллоу-Крик ее больше ничто не держит. Но она ответила отказом — как мне показалось, печально. Сказала, что встречается с Грифом Кларком и у нее все хорошо. Она не может бросить отца, он и так много потерял. Потом она скрестила руки на груди, как делала всегда, когда принимала окончательное решение. Я наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание, но она в последнюю секунду опустила подбородок, и я ткнулся губами ей в нос.

Гриф подождал, пока я не отъеду подальше, километров на шестьдесят, и заеду на заправку. Расплатившись, я приготовился сесть в машину, и тут он вышел откуда-то из-за колонки и с силой врезал мне в солнечное сплетение, а когда я скорчился, еще лягнул меня между ног.

— Держись подальше от Тони, козел, — процедил он сквозь зубы. От него несло перегаром. — Мы женимся, — буркнул он и врезал мне кулаком по лицу.

Эти два слова поразили меня сильнее удара. Через несколько месяцев общий знакомый передал, что Тони и Гриф действительно поженились. Прошло совсем немного времени, и я услышал о рождении Бена. Хоть я и не гений, понял, что она его любит. А вот я ее не удержал…

— Пошли, — сказал Гриф.

Запах пива, исходивший от него, вернул меня в «Бенке», и я следом за ним вышел из бара. Выйдя на стоянку, я жадно глотнул прохладный воздух — после табачного облака, из которого мы только что вышли, свежий воздух стал просто благом.

— Ну что? — невинным голосом спросил он. — Как Тони?

— Она в больнице. — Вот и все, что я ответил. Как я ни ненавидел его, я не мог сказать, что его ребенок умер.

— Что случилось? Что она говорит? — Гриф как будто заволновался.

— Точно не знаю, — ответил я. — Сейчас она вообще почти не говорит. Скорую вызвал Бен. — Я не уточнил, что Бен сначала позвонил мне домой, чтобы мальчику не было хуже.

Гриф повертел в руках ключи от своего грузовичка и повернулся ко мне лицом.

— Наверное, мне сейчас не стоит садиться за руль?

— Да, наверное, не стоит, — согласился я. Мы переглянулись. — Пошли, — сказал я. — Я сам тебя отвезу.

Мы сели в машину, и я рванул с места. Первое время мы оба молчали, только печка шипела. Через несколько секунд Гриф откашлялся.

— Что говорит Калли? — спросил он, не глядя на меня.

— А как, по-твоему, что она говорит? — ответил я, прекрасно помня, что Калли не издала ни звука — по крайней мере с тех пор, как я к ним приехал.

Гриф снова откашлялся:

— Тони упала, но с ней все было в порядке. Она сразу встала — сама. Сказала, что чувствует себя нормально. Она легла на диван. Когда я уходил, с ней все было хорошо.

— Сейчас ей совсем нехорошо, — сказал я, заруливая на больничную стоянку. Выключив мотор, я повернулся к Грифу: — Гриф, если выяснится, что ты что-то сделал Тони, я приду за тобой. Приду, арестую и посажу в камеру. А потом, ночью, когда никого не будет рядом, я устрою тебе такую сладкую жизнь, что мало не покажется.

Гриф расхохотался и распахнул дверцу.

— Ничего ты мне не устроишь, помощник шерифа! — Он нагло осклабился. — Не-а, не устроишь. Ты ведь у нас праведник, законник… Ладно, бывай! Спасибо, что подбросил. — Он хлопнул дверцей и ушел.

Чтоб ему пусто было, но он оказался прав.

Бен

В семь лет я серьезно увлекся футболом. Мама решила, что мне полезно почаще выходить из дому, тренироваться и завести новых друзей. Я всегда был высокий и крепкий, но спортсменом меня назвать было сложно. Мои ноги казались мне огромными, я часто спотыкался и падал. После того как я сбил трех игроков команды-противника да одного парнишку из моей команды, тренер поставил меня на ворота. Нашел мне лучшее применение, вот уж точно! По габаритам я почти вдвое превосходил остальных, поэтому тренер решил, что я сумею поймать мяч и не дам ему залететь в сетку. Я ловко хватал мячи в прыжке или бросался на мяч всем телом. За четыре матча мне не забили ни одного гола. Вы с мамой стояли на краю поля и громко подбадривали меня. Да, кажется, вы приходили всегда вдвоем. Иногда ты даже выбегала на поле и норовила встать рядом со мной. Судье приходилось останавливать матч. Мама хватала тебя на руки и уносила, говоря всем: «Извините, извините».

Как-то раз отец оказался дома и пошел посмотреть, как я играю. Перед самым матчем прошел дождь, и трава была скользкая. Отец немного опоздал, он пришел, когда матч уже начался и я стоял на воротах в синей футболке с номером четыре и черных вратарских перчатках. Ух и крутые же были перчатки — с такими специальными вставками для лучшей хватки! В них я казался себе настоящим профи. Вы с мамой сидели на расстеленном одеяле, а отец расхаживал по кромке поля. Я все время косился на него, а он все ходил, ходил, ходил — прямо как лев в клетке. Время от времени он орал: «Вперед, ребята! Держите мяч!» Когда я увидел, что на меня бежит нападающий противника, пришлось заставить себя отвлечься от отца. Я пытался сосредоточиться. Выставил вперед руки, согнул ноги в коленях, расставил ноги, стараясь закрыть собой максимум пространства. Все как учил тренер.

— Давай, Бен! — завопил отец. — У тебя получится, возьми этот мяч! Хватай его, держи!

До сих пор вижу летящий в меня мяч — черные и белые пятна вращались так быстро, что мяч казался серым. Мяч полетел мимо меня в ворота; я не успел и пальцем к нему прикоснуться. Я ожидал, что отец начнет тут же орать на меня, а мама попробует его утихомирить. Но когда я покосился на то место, где он расхаживал раньше, то увидел, что его нет. Я оглядел толпу зрителей и, наконец, заметил отца. Он шагал назад, к своему грузовичку.

Тот матч мы выиграли со счетом четыре — один. Мама повела нас в кафе-мороженое, чтобы отпраздновать победу, но мне особенно не хотелось есть. Когда мы вернулись домой, отец ни словом не обмолвился о матче, и мне стало совсем плохо.

Антония

Я вышла на крыльцо навстречу Луису и другому полицейскому, потому что из окна гостиной увидела, что они идут к нашему дому. Спутник Луиса — низкорослый, одет прилично, но не парадно. Туфли на нем дорогие, сразу видно. В руках кожаная папка.

Я приглашаю их войти, и мы рассаживаемся за кухонным столом. У Луиса несчастный вид. Его спутник представляется: Кент Фитцджералд, агент федеральной службы. С трудом удерживаюсь, чтобы не хихикнуть. Он так торжественно представляется — ни дать ни взять супергерой.

— Отдел розыска пропавших и эксплуатируемых детей, — добавляет он, и я сразу серьезнею. Должно быть, лицо у меня озадаченное, потому что Фитцджералд разъясняет: — Мы очень, очень серьезно относимся к пропаже детей… к любому исчезновению детей.

— Никто ведь пока не знает, пропали девочки или нет, — жалобным тоном говорю я. — То есть они, конечно, пропали, но… что вы думаете? Вам что-нибудь известно? — Я смотрю на Луиса. Он отводит взгляд в сторону.

— Миссис Кларк, нам известно столько же, сколько и вам, — отвечает агент Фитцджералд. — Я приехал помочь помощнику шерифа Луису и его подчиненным вернуть девочек родителям. Когда вы в последний раз видели Калли?

— Вчера, около десяти вечера, — говорю я. — Мы вместе смотрели телевизор и ели попкорн. Потом я помогла ей приготовиться ко сну.

— Кто еще вчера вечером был дома? — допытывается Фитцджералд.

— Мой сын Бен. Ему двенадцать лет. Он не досмотрел фильм до конца, часов в девять, кажется, поднялся к себе в спальню. И еще дома был мой муж Гриф. Он пришел около полуночи.

Агент Фитцджералд кивает.

— По словам помощника шерифа Луиса, ваш муж Гриф… Кстати, Гриф — его настоящее имя?

— Нет-нет, прозвище. По документам его зовут Гриффит, но все называют его просто Гриф…

— Так вот, по словам помощника шерифа Луиса, Гриф рано утром собирался ехать на рыбалку.

Я киваю и жду следующий вопрос. Так как агент Фитцджералд молчит, я продолжаю:

— Точно не знаю, в какое время он уехал, но я звонила жене Роджера. Она говорит, что Роджер должен был заехать за Грифом в полчетвертого утра. Рано утром я слышала шум мотора на дорожке у дома, и решила, что это приехал Роджер.

— Будьте любезны, назовите фамилию Роджера, — просит агент Фитцджералд.

— Хоган. Роджер Хоган, — отвечаю я. Руки у меня делаются влажными, голова болит.

— Удалось ли вам связаться с мужем или с мистером Хоганом?

— Лора Хоган звонила Роджеру на мобильный, но связи нет. Гриф тоже не отвечает, у него сразу подключается автоответчик. Извините, мистер Фитцджералд… — говорю я.

— Агент Фитцджералд, — поправляет он.

— Извините, агент Фитцджералд, но для чего вам понадобились Гриф и Роджер? Не понимаю.

— Пока они нам ни для чего не понадобились. Мы просто выясняем, кто где был. — Фитцджералд улыбается. У него мелкие белые зубы и неправильный прикус — подбородок здорово выдается вперед. — Мы отправили запрос в Джульенский участок. Тамошние сотрудники разыскали охотничий домик, в котором должны ночевать мистер Хоган и ваш муж. Возле домика стоит внедорожник Роджера Хогана. Лодочный ангар рядом с домиком пуст. Видимо, они отправились рыбачить вниз по реке. Сотрудник полиции будет дожидаться их возвращения.

Я молчу, хотя все прекрасно понимаю. Уверена, Гриф тут ни при чем.

— Что вчера вечером было надето на Калли? — спрашивает агент Фитцджералд.

— Розовая ночная рубашка с коротким рукавом, она ей до колена.

— А на ногах?

— На ногах ничего.

Агент Фитцджералд умолкает и, опустив голову, что-то черкает в своем блокноте.

— Калли не говорила, что собирается сегодня куда-то пойти? — спрашивает он, не поднимая головы.

Я смотрю на Луиса:

— Ты ему не сказал?

Луис качает головой. Он сегодня вообще какой-то тихий и выводит меня из себя. Я перевожу взгляд на агента Фитцджералда.

— Калли вообще не говорит, — объясняю я, при этом его лицо остается невозмутимым. — С четырех лет.

— Болела? — спрашивает Фитцджералд, поднимая голову и глядя мне в глаза.

— Нет. — Я не отвожу взгляда. — Не понимаю, при чем здесь это. — Я скрещиваю руки на груди, а ноги, наоборот, вытягиваю.

— Калли видела, как ее мать упала с лестницы и потеряла ребенка. Она пережила сильное потрясение, — негромко говорит Луис.

Я смотрю на Луиса. Ага, молчун, проняло тебя!

Агент Фитцджералд подается ко мне — как собака, которая делает стойку.

— Как же вы с ней общаетесь?

— Она кивает, качает головой, показывает пальцами… И еще знает несколько слов на языке глухонемых, — говорю я.

— Что говорят врачи?

— Что она заговорит, когда будет готова. Давить на нее не рекомендуют. — Я встаю и подхожу к окну.

— Ее… кто-нибудь наблюдает?

— Имеете в виду — психиатр? — Я не скрываю злости.

— Извините, агент Фитцджералд, можно мне поговорить с миссис Кларк наедине? — как-то скованно спрашивает Луис. Я отмечаю про себя: он назвал меня «миссис Кларк». Впервые в жизни!

— Да, конечно, — отвечает агент Фитцджералд. Он закрывает папку, засовывает ручку за ухо и встает. Мы с Луисом смотрим ему вслед. Когда Фитцджералд выходит на крыльцо, Луис поворачивается ко мне и смотрит на меня в упор.

— Что? — не выдерживаю я.

— Тони, дело серьезное.

— Черт возьми, Луис, я и без тебя знаю, что дело серьезное! У меня дочь пропала! — кричу я. — И нечего намекать, что я легкомысленно к этому отношусь! — Терпеть не могу плакать при других, особенно при Луисе.

Он подходит ко мне.

— Тони, прости меня, — тихо говорит он. — Прости. Я не хотел… Извини. — Он берет меня за руки. — Посмотри на меня, Тони, — просит он. Я послушно поднимаю на него глаза. — Обещаю, мы обязательно найдем Калли. Тебе нужно поговорить с агентом Фитцджералдом. Чем подробнее и быстрее ты ответишь на его вопросы, тем быстрее мы начнем поиски и найдем ее.

— Я сделала столько ошибок, — шепчу я. — Не вынесу, если потеряю еще одного ребенка… Просто не вынесу.

— Ты ее не потеряешь, обещаю, — уверенно говорит Луис. — Приведи Бена, а я позову Фитцджералда. Чем скорее закончим беседу, тем скорее отправимся на поиски Калли.

Он еще раз сжимает мне руку, и я поднимаюсь на второй этаж за Беном.

Петра

Я заблудилась. Только что они были здесь, и вот их уже нет. В кустах слышатся всякие шорохи, только что по моей туфле проползла змея. Я заблудилась и не знаю, что делать — присаживаюсь на поваленное дерево отдохнуть.

Калли бы обязательно все поняла. Все думают, что я смелая и отважная. Но на самом деле я несмелая… то есть не совсем. В нулевом классе мы с Калли даже не были знакомы. То есть, конечно, я знала, что она моя соседка. Но мы с ней не играли. Лина Хилл сказала, что Калли не говорит. Ни слова. Вообще. Я не поверила Лине, но Лина и Калли ходили в один нулевой класс, и за весь год Калли ни разу не произнесла ни единого слова, даже когда к ней обратился сам директор школы. Я думала, что Калли ходит в специальный класс для отстающих, но Лина сказала, что Калли не глупая. Зато она каждую неделю должна ходить на занятия к мистеру Уилсону, школьному психологу. Я тогда подумала: вот здорово! Мистер Уилсон очень крутой.

Пошла вторая неделя учебы. Как-то в обеденный перерыв я поменялась местами с Джейком Муном и села рядом с Калли. Джейк особенно не возражал. Я хотела проверить, на самом ли деле Калли не говорит. Многие дети в классе помалкивают, зато во время обеда языки у них развязываются. Но Калли так и не заговорила. Сидела и молча ела свой сандвич.

— С чем у тебя? — спросила я.

Она молча отогнула верхний кусок хлеба и показала арахисовое масло и что-то белое, густое.

— Надеюсь, не майонез? Майонез — гадость, — сказала я.

Калли наморщила нос и высунула язык, показывая, что она тоже считает майонез гадостью. Она отломила половинку сандвича, и я откусила кусок.

— Арахисовое масло с зефирным кремом! — воскликнула я. — Везет же тебе! Мне никогда такой вкуснятины не дают. Моя мама готовит сандвичи с сыром.

Калли покачала головой, как будто сочувствовала мне.

Во двор на перемене мы вышли вместе. Я увидела подружек, с которыми всегда играла, и сказала ей:

— Пошли!

Мы вместе подошли к девочкам, которые прыгали через скакалку. Мы встали в очередь. Бри тут же крикнула:

— Мак, мак, василек! Петра — желтенький цветок. Раз, два, три — Петра, прыгай ты!

Я встала сбоку от длинной скакалки, которую крутили две девочки. Самое главное — поймать ритм и заскочить, когда надо. Все получилось, мы с Бри прыгали, прыгали, прыгали, а потом она выскочила, и я осталась одна.

— Мак, мак, василек! Калли — желтенький цветок! Раз, два, три — Калли, прыгай ты!

И Калли запрыгнула ко мне. Скакалка снова и снова хлестала о бетонные плиты двора. Мы с Калли прыгали и улыбались друг другу — у нас обеих одинаково не хватало двух передних зубов. Потом я выскочила, потому что в той игре такие правила, а Калли продолжала прыгать и никого не выкликала, не говорила считалочку про «мак, мак, василек».

Девочки начали злиться, закричали:

— Скорее, Калли, вызови кого-нибудь!

— Не будь свиньей!

Потом девочкам, которые крутили скакалку, надоело играть. Скакалка упала на пол. Зазвонил звонок на урок, и все побежали строиться. За мной встал Натан и заныл:

— Фу, какая она лохматая! Не хочу за ней стоять! Поменяйтесь кто-нибудь со мной! Поменяйтесь кто-нибудь со мной!

Никто не хотел меняться. Даже Лина и Келли, мои подружки. Сердце у меня сжалось. Неожиданно Калли оттеснила Натана и встала рядом со мной. А потом посмотрела на него сверху вниз, прямо в глаза. Он сразу струсил и сказал:

— Ну и стойте рядом, раз вы обе со странностями.

На следующий день за обедом я снова села рядом с Калли, в тот день у нее оказался сандвич с копченой колбасой и арахисовым маслом.

— Спасибо, но я не хочу, — сказала я, когда Калли снова протянула мне половинку. Во дворе я схватила ее за руку и снова потащила в очередь на скакалку. По-моему, Калли не очень обрадовалась — как и остальные девочки.

Когда настал мой черед, я крикнула:

— Мак, мак, василек! Калли — желтенький цветок! Раз, два, три — Калли, прыгай ты!

Мы долго прыгали вместе, а потом я выскочила. Калли опять осталась одна. Не дожидаясь, пока другие на нее разозлятся, я закричала:

— Мак, мак, василек! Лина — желтенький цветок! Раз, два, три — Лина, прыгай ты!

Девочки сразу повеселели, заулыбались. Лина заскочила к Калли, они немножко попрыгали вместе, а потом Калли выскочила.

Жаль, что Калли сейчас не со мной. Она бы помогла мне найти дорогу домой. А если бы мы заблудились, то по крайней мере вдвоем.

Очень хочется пить.

Помощник шерифа Луис

Бен медленно спускается по лестнице. Поразительно, до чего он похож на отца — даже завидно. Мой сын, Тэннер, пошел в Кристину и ее родню. Он маленький, темноволосый, с серо-голубыми глазами. Бену явно не по себе — правда, при мне ему часто бывает неловко, он даже вздрагивает. Но разговаривает со мной хорошо, учтиво.

— Бен, — говорю я, — это агент Фитцджералд. Он поможет нам найти Калли и Петру. — Фитцджералд протягивает Бену руку. Мы усаживаемся за кухонным столом. Тони сидит рядом с Беном, мы с Фитцджералдом напротив. Фитцджералд смотрит на Тони.

— Миссис Кларк, мы предпочитаем беседовать со всеми родственниками по отдельности. Бывает, в одиночку людям легче говорить.

— Ну а я, пожалуй, все-таки останусь с Беном, — решительно возражает Тони.

— Тони, я же буду здесь. Не волнуйся, — говорю я. Тони нехотя встает и выходит.

— Бен, — начинает Фитцджералд, — сколько тебе лет?

— Двенадцать, — тихо отвечает он.

Фитцджералд продолжает задавать Бену простые вопросы, чтобы он расслабился.

— Расскажи о своей сестренке, — просит Фитцджералд.

— Она хорошая, — говорит Бен. — Никогда не роется в моих вещах, выполняет все мои поручения…

— Какие поручения? — оживляется Фитцджералд.

— Разные. Вынести мусор, помочь убрать со стола, все такое, — отвечает Бен, пожимая плечами.

— Вы с ней когда-нибудь ссоритесь?

— Нет. Трудно поссориться с человеком, который тебе не отвечает.

Фитцджералд широко улыбается и смотрит на меня.

— Скажи, Бен, сестренка когда-нибудь отказывалась подчиняться тебе?

— Да нет… Она охотно мне помогает.

— Вы с ней дружите?

— Да, наверное. Мы часто вместе гуляем.

— Сколько тебе — двенадцать? Разве не странно, когда мальчик твоего возраста играет с семилетней сестренкой?

Бен быстро пожимает плечами:

— У Калли не очень много друзей, вот я с ней и играю.

— А как же Петра Грегори? Кажется, она — подружка Калли?

— Да, но они же не целый день вместе, — отвечает Бен.

Кажется, Фитцджералда его ответы устраивают. Впрочем, вскоре он переключается на другое.

— Бен, я слышал о тебе много хорошего, — ласково продолжает агент. — Учителя и соседи считают тебя добрым мальчиком.

Мне кажется, я знаю, куда он клонит. Фитцджералд уже расспрашивал меня, просматривая дело. Тогда я объяснил, что то происшествие ни при чем.

— С другой стороны, — продолжает Фитцджералд, — родители Джейсона Мичема рассказали, что у тебя с их сыном вышел конфликт. Расскажи, пожалуйста, что у вас случилось.

— Джейсон Мичем — придурок. Он все наврал, — сухо отвечает Бен.

— И все-таки расскажи.

— Я не обязан ничего вам рассказывать. — Бен хмурится и замыкается в себе.

— Да, не обязан, — негромко говорит Фитцджералд, — но расскажешь. Ты ведь хочешь помочь Калли?

— Хочу. Только интересно знать, как я ей помогу, если буду торчать в доме и отвечать на ваши дурацкие вопросы? — Бен вскакивает с места. — Ее надо срочно искать! Она где-то в лесу! — кричит он.

— Почему ты так думаешь? — тихо спрашивает Фитцджералд.

— Потому что она всегда туда ходит. Когда хочет спрятаться от родителей или побыть одна, она всегда идет в лес! — кричит Бен.

Фитцджералд шепчет тихо-тихо:

— А если у нее не было выбора?

Бен убегает.

Антония

На кухне разговаривают на повышенных тонах. До меня доносится имя Джейсона Мичема.

— Ради всего святого, что здесь происходит? — сердито спрашиваю я, распахивая дверь на кухню. — Что вы ему сказали? Неужели вы считаете, будто Бен в чем-то виноват? Он старается помочь, да поймите же вы!

Я в бешенстве. Заезжий агент выгнал моего сына из собственного дома, а Луис сидел сложа руки! Он опустил голову, точно так же он вел себя в семь лет, когда понимал, что угодил в переплет. Зато агенту Фитцджералду как будто все нипочем. Конечно, ему-то какое дело до нас! Приехал, всех перебаламутил, а когда все закончится, уедет и забудет… Так я ему и говорю.

— Я схожу за ним, — предлагает Луис, но я качаю головой.

— Не надо. Бен сам разберется. Я точно знаю, куда он побежал. Я сама пойду за ним и заодно поищу Калли. Все остальные, кажется, только тем и заняты, что обижают родных пропавшей девочки! — бормочу я себе под нос.

— Это вы не очень хорошо придумали, миссис Кларк, — возражает агент Фитцджералд. — Вы не помогаете следствию.

— А как же Бен? — вскидываюсь я. — Кто ему поможет? И при чем здесь поганый Джейсон Мичем? Тот случай не имеет никакого отношения к Калли! Не понимаю, зачем вы вообще про него вспомнили!

Заметив, что кричу, я заставляю себя успокоиться. Сейчас нельзя терять выдержку. Отдышавшись, я продолжаю:

— Помощник шерифа, вы меня удивляете. Зачем вы с агентом Фитцджералдом раскопали ту давнюю историю? — Я скрещиваю руки на груди и перевожу взгляд на агента Фитцджералда: — Объясните, пожалуйста, что я, по-вашему, должна делать. А заодно расскажите, что вы сами намерены предпринять для поисков моей дочери!

Агент Фитцджералд встает и тоже скрещивает на груди руки — совсем как я. У психологов это называется «зеркалит». Наверное, таким штукам его научили в спецшколе. Он хочет, чтобы я расслабилась.

— Мне жаль, что я огорчил вашего сына. И все же вынужден повториться. Мы обязаны рассмотреть дело со всех точек зрения. Вам не приходило в голову, что кто-то мог обидеться на вас, вашего мужа или Бена, а обиду выместить на Калли? Я не утверждаю, что так оно и есть, но мы обязаны все предусмотреть. Кстати, помощник шерифа Луис понятия не имел, что я буду обсуждать с вами давнишнюю ссору Бена и Джейсона. Пожалуйста, не вините его. — Фитцджералд явно раздосадован.

Я недоверчиво качаю головой:

— В чем дело? Вы что, играете в хорошего и плохого полицейского? А теперь послушайте меня. Делайте, что считаете нужным, но если к шести вечера Калли не будет дома, я обзвоню всех знакомых и организую свои поиски. Мы пойдем в лес. Я знаю, она там, и я ее найду.

— После наступления темноты идти в лес нельзя, — отвечает Фитцджералд. — Но вполне вас понимаю. Сейчас мы как раз организуем полномасштабные поиски. Ключевое слово — «организуем». Нам не нужно, чтобы толпа людей шлялась по лесу и глазела по сторонам — вдруг кто-то заметит девочек. Возможно, придется привлечь кинологов; если толпа добровольцев затопчет следы, собакам будет трудно искать. Наши сотрудники обходят тропы вблизи опушки. Если понадобится, вызовем подкрепление. Миссис Кларк, мы делаем все возможное для розыска вашей дочери… Но мне непременно нужно побеседовать с вашим сыном. Он обиделся и убежал, но этим он не поможет Калли.

— Ради Калли Бен готов на все, — говорю я сквозь зубы.

— Охотно верю, что так и есть, миссис Кларк. До скорой встречи. — Фитцджералд поворачивается к двери.

— Погодите! — кричу я ему вслед. — Что вы собираетесь делать сейчас?

— Проверить кое-какие предположения. Мы поговорим с соседями и некоторыми другими лицами, а попутно будем искать Калли и Петру.

— Какие еще предположения? Какие еще «другие лица»? Вы что-то знаете? — спрашиваю я в отчаянии.

— Пока ничего конкретного, миссис Кларк. По крайней мере, ничего такого, о чем можно было бы сообщить вам. Кстати, имейте в виду: скоро сюда примчатся представители СМИ. Сейчас огласка нам на руку. Только прошу вас, не говорите журналистам ничего, кроме того, что ваша дочь пропала. Раздайте всем, кому только можно, фотографии девочек. Чем больше людей увидят их лица, тем скорее их найдут. Скоро к вам приедут криминалисты; они соберут в доме необходимые улики. Прошу вас, пока не заходите в комнату Калли, чтобы не повредить возможные улики и не затоптать следы. Если можно, в то время, когда криминалисты будут осматривать ваш дом, побудьте у друзей или родных. Только сообщите им, где вас можно найти. До скорой встречи, миссис Кларк. До свидания!

Они уходят, и я не успеваю ответить, что не хочу покидать дом. Бен куда-то убежал, Калли пропала, и я совсем одна — только у входа стоит полицейский. Ужасное чувство! Я выхожу на улицу, стараясь решить, к кому можно заявиться без предупреждения. Кому захочется принимать участие в такой темной истории? Может, пойти к миссис Норленд, нашей пожилой соседке? Она мне все равно что близкая подруга — ближе ее у меня никого нет. Правда, общаемся мы нечасто, в основном просто машем друг другу со двора. Я оглядываю сад, который не мешает прополоть, и решаю сначала подождать каких-то новостей, а уже потом идти к миссис Норленд. Не позволю какому-то чужаку выгонять меня из собственного дома! Иду в сарай за садовыми перчатками, лопатой и ведром. Я уже много дней не поливала и сейчас не стану. Вода тут же испарится на палящем солнце, и растения совсем зачахнут.

Наш сарай очень старый — он покосился, потемнел, краска облупилась. Беру садовые принадлежности и мельком смотрю на четыре затянутых паутиной канистры с бледно-желтой краской. Давным-давно братья разъехались, а следом за ними уехал отец. Он признался мне, что здесь ему очень одиноко без мамы. После того как мы с Грифом поженились, отец отдал мне ключи от белого облупившегося двухэтажного дома и пожелал, чтобы мы были здесь счастливы. Тогда мне было восемнадцать лет.

Мне до сих пор хочется жить в доме желтого цвета. Я часами торчала в хозяйственном магазине, разглядывая образцы краски, и пыталась выбрать для своего дома самый красивый цвет. Через неделю после свадьбы я лично приволокла краску домой; Гриф улыбнулся и обещал покрасить дом. Да так и не покрасил до сих пор. Тогда мне было восемнадцать. Сейчас мне тридцать один год, а дома желтого цвета как не было, так и нет.

Я снова выхожу под палящее солнце и внимательно оглядываю клумбы. Не знаю, за что хвататься. Все клумбы сильно заросли, последние несколько недель было так жарко, что не хотелось выходить. На грядках полным-полно перезрелых помидоров и цукини. Цветки кошачьей мяты пожухли, стебли пожелтели. Чуть поодаль чернеет кусок голой земли. В начале лета я посеяла там газонную траву, но она не взошла. Наоборот, соседние участки тоже облысели, и теперь посреди огорода чернеет прямоугольник примерно полтора метра на метр. Подхожу ближе, споткнувшись о поникший стебель переросшего ревеня, вглядываюсь в прогалину. На черной земле отпечатались два следа детской босой ножки. Рядом с детскими следами — следы мужских ботинок. Они совсем рядом. И дальше еще два отпечатка мужских ботинок, немного смазанные. Я замираю от ужаса. Следы совсем свежие, сразу видно. Я наклоняюсь, набираю горсть земли, растираю ее между пальцами. Быстро вскакиваю, бегу в дом, чтобы рассказать обо всем полицейскому и позвонить Луису.

Мартин

Перед уходом Фитцджералд и Луис советуют нам некоторое время побыть у родственников или друзей. Они уверяют, что с близкими людьми нам будет спокойнее. А если мы останемся дома, к нам обязательно кто-нибудь придет и повредит возможные улики.

— А если Петра вернется? — спрашивает Фильда. — Я хочу остаться здесь и ждать ее!

Ее уверяют, что в доме останется сотрудник полиции и родителей постоянно будут держать в курсе дела.

Мы едем к матери Фильды. Миссис Моурнинг встречает нас в слезах и тут же начинает кудахтать над Фильдой. Вид у Фильды и правда плохой; мы с тещей оба убеждаем ее прилечь.

У нее болит голова — я роюсь в аптечке, ища таблетки, которые снимут боль. Если честно, ей сейчас не помешает кое-что посильнее, но я ни за что не дам ей сильнодействующее успокоительное. Наливаю в стакан холодной воды и вместе с лекарством несу в спальню. Фильда свернулась калачиком под стеганым одеялом, сшитым собственноручно ее матерью. Сейчас она кажется очень маленькой и какой-то постаревшей. Я замираю на месте. Поразительно! Фильда всегда в движении, она очень живая и энергичная, сильная от природы и молодая. Я не привык ухаживать за ней, наоборот, это она всегда ухаживала за мной. Странно, ведь я прожил холостяком до сорока двух лет и, пока не встретил Фильду, прекрасно заботился о себе сам.

Я вхожу в спальню и закрываю за собой дверь. В комнате тихо и прохладно. Фильда послушно кладет таблетки под язык и запивает их водой. Я укрываю ее одеялом, а она поудобнее устраивается на подушке.

— Только на минутку, — бормочет Фильда. Ей сейчас не до сна, она не может позволить себе заснуть, раз наша дочь пропала. Я тихо шепчу ей на ухо, чтобы она закрыла глаза — всего на минутку. Ее кудри разметались по подушке. На фоне белой наволочки они кажутся особенно черными. Мне ужасно хочется прилечь рядом с ней, тоже проглотить пригоршню пилюль и ненадолго забыться в блаженном сне. Но я не могу, не имею права. Мне нужно быть на ногах. Возможно, скоро мы отправимся искать Петру. Луис и Фитцджералд заверили меня, что свяжутся со мной, как только побеседуют с Антонией и ее сыном.

Когда Фитцджералд и Луис закончили допрашивать нас с Фильдой, пожали мне руку и сели в машину, я никак не мог отделаться от ощущения, будто нас облили грязью с ног до головы. Разумеется, впрямую нас ни в чем не обвиняли. И все же агент Фитцджералд попросил нас с Фильдой заехать в полицейский участок и сдать отпечатки пальцев — на всякий случай. Я не совсем оторван от окружающего мира. Временами, правда, бываю рассеянным. Но даже мне известно: когда пропадает ребенок, первым делом подозревают ближайших родственников. Чаще всего именно они и оказываются виновными. Неприятно представлять, что подумают про меня полицейские, соседи и коллеги. Неужели кто-то считает, будто я способен обидеть двух маленьких девочек, одна из которых — моя родная дочь? Разумеется, мы с Фильдой ни в чем не виноваты. Мне просто тошно при мысли о том, что драгоценные минуты тратятся на пустяки.

Помню, так же плохо мне стало, когда Фильда меня бросила. То был второй раз, когда мы с ней разлучились. Тогда меня накрыло волной страха — сразу заболело сердце, закружилась голова. С самого первого дня после нашей свадьбы Фильда говорила о детях. Ей хотелось иметь полный дом кудрявых, кареглазых малышей, которые бы любили читать, как я, и вкусно поесть, как Фильда. Честно говоря, вначале мне не верилось, что юная красивая женщина выбрала меня. Наш брак казался мне каким-то сказочным, призрачным чудом. А тут еще дети… Я не представлял себя в роли отца.

Фильда часами листала журналы для молодых родителей, изучала каталоги детской одежды, внимательно рассматривала картинки, строила планы. Когда она показывала мне статью о здоровье беременных и экологически чистой детской еде, я лишь кивал или мычал что-то неопределенное. Шли месяцы; прошел год, а ребенка не было. Теперь-то, по прошествии времени, я понимаю, что Фильда тогда очень переменилась. Плечи у нее понурились, уголки губ опустились вниз, и она всегда по-особому смотрела на молодых матерей в продуктовых магазинах и в церкви. Ну а я тогда ничего не замечал.

Два, три, четыре года Фильда штудировала книги по воспитанию детей. Она говорила только о детях. О том, как лучше забеременеть, родить, воспитывать. Стыдно признаться, но через какое-то время я потерял терпение. Вообще-то я не особенно рукастый, но починить текущий унитаз или заменить пробки могу. Видимо, в тот раз тоже что-то сломалось. Я спустился в подвал, где у меня стоял ящик с инструментами — почти девственно чистый от нечастого использования. Кажется, в тот раз нужно было кое-что поправить в ванной. Не знаю, почему та коробка попалась мне на глаза… В общем, я заметил большой некрасивый пластмассовый контейнер с синей крышкой. Оказалось, он доверху набит одеждой. Может, именно ярко-розовый цвет так резко контрастировал с темным подвалом, что я невольно обратил на контейнер внимание. Я снял его с полки и, воровато оглянувшись по сторонам, открыл крышку. Контейнер оказался доверху забит крошечными детскими костюмчиками: розовыми, голубыми, желтыми — еще с магазинными ярлыками. Платьица для девочки и комбинезоны для мальчика, крошечные носочки, которые не налезали мне на большой палец. Яркие бутылочки с надписями: «Папина любимица» и «Хочешь молочка?». И дело не в деньгах, хотя, наверное, эти костюмчики обошлись в целое состояние. Просто детские вещи, которые не на кого надеть, вызвали у меня грусть. Теперь, вспоминая тот день, я понимаю, что так Фильда выражала свою надежду на лучшее будущее. Покупая разноцветные крошечные костюмчики, она надеялась забеременеть и родить ребенка. Как будто она отсекала себе путь назад: ведь одежки уже куплены. Ну а тогда я просто озверел. Набрал полные руки пестрых одежек и, роняя невозможно крошечные футболочки и ботиночки, затопал вверх по ступенькам.

— Фильда! — заревел я.

Испугавшись, она выронила кастрюлю со спагетти, из которой собралась сливать воду. Она отскочила, чтобы не ошпариться, и длинные макаронины расползлись по полу.

— Мартин! — сердито крикнула она. — В чем дело?

— Вот в чем! — Я протянул ей разноцветные одежки. — Ты спятила? — спросил я и тут же пожалел о нечаянно вырвавшихся у меня словах. У нее сделалось такое лицо… По-моему, тогда она тоже сомневалась в своей способности мыслить здраво. — Фильда, у нас нет детей! И может, никогда не будет! Наверное, пора взглянуть правде в глаза.

— Мартин, у меня дети будут, — тихо ответила она, и мне стало страшно. — Мне нельзя без детей. И они у меня обязательно будут, — продолжала она, смерив меня испепеляющим взглядом. Меня пронзил ужас, но я отогнал его прочь.

— Прекрати сейчас же! — рявкнул я. — Не собираюсь сидеть и смотреть, как ты выкидываешь деньги на ребенка, которого не существует. — С таким же успехом я мог бы ее ударить. Ее лицо перекосилось, словно от боли. Мне до сих пор становится стыдно, когда я вспоминаю о том дне. И еще хуже, что именно я причинил ей такую сильную боль.

Фильда выбежала из кухни, поскальзываясь на спагетти и едва не падая. Почти неделю она со мной не разговаривала. Потом заговорила, но еще долго не подпускала меня к себе. Бывало, она целую вечность просиживала в ванной, выходила оттуда с красными, заплаканными глазами, но мне своих слез не показывала. Однажды я нашел в аптечке снотворное и подумал: вот и хорошо. Может, Фильда наконец будет спать по ночам, а не расхаживать по комнате. Будь я поумнее, я бы все сразу понял. Я должен был понять и выкинуть флакон со снотворным в тот миг, когда увидел его!

Постепенно у нас все вернулось на круги своя и Фильда стала прежней. Я думал, что она опомнилась, смирилась с судьбой. Но я ошибался. Она хотела ребенка так же сильно, как и раньше. Однажды нам позвонила медсестра, и трубку снял я. Оказывается, Фильда записалась на прием к гинекологу.

— Ваша жена сдала все необходимые анализы, — объяснила медсестра. — Они уже готовы. Доктор хочет обсудить результаты с Фильдой.

Я сказал Фильде о предстоящей консультации, старательно скрыв, что немного обижен. А как же я? Она словно отсекла меня от важной части своей жизни. Правда, я ни в чем ее не винил. Я ведь сам велел ей прекратить думать о детях, а на это Фильда не была способна. То есть она не желала сдаваться. Она поблагодарила меня и посмотрела на меня вызывающе, словно ждала, что я ее отругаю. Я промолчал.

В тот дождливый октябрьский день я поменял себе расписание, чтобы пойти в клинику с ней вместе. В зале ожидания я несколько раз пробовал взять ее за руку, но она всякий раз раздраженно отстранялась. Я начинал читать ей вслух разложенные на столике журналы, но она меня не слушала. Потом вскочила и принялась расхаживать по залу ожидания, разглядывая висящие на стенах моментальные снимки усталых матерей, которые держат на руках крошечных младенцев. Иногда рядом с роженицами стояли потрясенные мужья или спутники жизни. Когда медсестра назвала ее фамилию, Фильда вошла в кабинет, не оглянувшись на меня. Впрочем, через несколько секунд медсестра вернулась и вызвала меня.

— Мистер Грегори, будьте любезны, пройдите в кабинет. Доктор Берг просит вас присоединиться к нам, — сказала она, улыбаясь.

Я пошел за медсестрой, радуясь ее улыбке. Подумал, что меня ждет хорошая новость. Фильда станет прежней, расправит плечи, и глаза у нее снова сделаются веселые. Когда я вошел, Фильда, одетая, сидела на смотровом кресле, скрестив ноги и все время ерзая. Темнокожий врач смерил меня серьезным взглядом. У него были прямые черные волосы, зачесанные назад, и добрые глаза.

— Мистер Грегори, я доктор Берг, гинеколог миссис Грегори. Садитесь, пожалуйста. — Он показал на пластмассовый стул в углу крошечного кабинета.

— Нет, спасибо, — ответил я, по-прежнему стоя рядом с Фильдой.

— Сегодня мы пригласили на прием вас обоих, чтобы рассказать о результатах предварительных анализов, которые мы взяли с целью установить, почему миссис Грегори не может забеременеть.

Я кивнул и снова попробовал взять Фильду за руку. Она не отодвинулась.

— Начну с хорошей новости. Мы не нашли у миссис Грегори никаких отклонений или заболеваний, способных помешать зачатию. Конечно, мы сделаем еще анализы, но я бы рекомендовал вам пойти другим путем.

— Например… — начал я.

— Например, я бы советовал вам, мистер Грегори, сдать спермограмму. Бесплодие бывает вызвано недостаточной подвижностью сперматозоидов.

— Вот как… — Я натужно засмеялся. — По-моему, в этом нет необходимости. Думаю, все получится в свой срок. А может, нам просто не суждено иметь детей.

Фильда высвободилась одним движением. Она не выдернула руку, а именно высвободилась, и я не сразу встревожился. Мне стало страшно, только когда она соскочила со смотрового кресла и, ни разу не оглянувшись и даже не попрощавшись с врачом, выбежала из кабинета. Странно! Фильда всегда бывала неизменно вежлива со всеми. Я поблагодарил врача от имени нас обоих и пошел за ней. На улице шел дождь. Когда я выглянул на стоянку, Фильда отъезжала в нашей машине прочь.

Я прошел до дома пешком почти три километра, вконец загубив ботинки. Подошвы отсырели и размокли, я оставлял за собой мокрые следы. Дома Фильды не оказалось. Я решил, что она хочет побыть одна и подумать. Время тянулось медленно, минуты превращались в часы. Наступил вечер. Наконец я позвонил в «Моурнинг Глори» и неуверенно спросил тещу, там ли Фильда. Миссис Моурнинг ответила, что к ней дочь не приезжала.

— Вы с ней что, наконец поссорились? — добродушно спросила миссис Моурнинг. — Самое время, вы ведь женаты всего четыре года!

Я натужно рассмеялся и попросил передать Фильде, чтобы она мне позвонила, если вдруг объявится.

Дождь кончился, но уже стемнело. В полумраке мне стало совсем одиноко. Я едва не задыхался от пустоты. Наконец, я понял, что Фильде не просто захотелось побыть одной. Пошел в гараж и выкатил другую нашу машину — «обычную», как говорила миссис Моурнинг, «шевроле-шеветт» бронзового цвета. К счастью, краска удачно маскировала ржавчину. Целый час я ездил по всем переулкам и искал Фильду. Проехал мимо библиотеки, магазина тканей, кондитерской — безрезультатно. Даже ненадолго остановился перед «Моурнинг Глори» и заглянул внутрь. В кафе горел свет, но ни Фильды, ни нашей «тойоты-камри» я не увидел. От отчаяния я поехал в кемпинг «Уиллоу-Крик» — гнетущее и мрачное место, куда съезжаются, по-моему, одни бездельники, которые почему-то любят таскаться по лесам и горам с рюкзаками, сидеть вокруг костра и глушить пиво весь день и всю ночь напролет. Фильде совершенно нечего было там делать, просто я не знал, где еще она может быть. Едва подъехав к воротам кемпинга, обсаженным огромными тополями, чьи красные листья светились в полумраке, я увидел нашу машину и нажал на тормоз. Подойдя поближе, я сразу понял: что-то не так, случилось что-то очень-очень плохое. Медленно — не знаю, почему я не бежал, — я зашаркал по асфальту. Подошел к припаркованной машине. Сначала мне показалось, что внутри никого нет. Я подошел к водительской дверце и прижался носом к стеклу, приставив руки к глазам, чтобы было лучше видно. Моя Фильда сидела, как-то скособочившись, накренившись на пассажирское сиденье, закрыв лицо руками. Она как будто спала. Но она не спала. Я попытался открыть дверцу, но Фильда заблокировала ее изнутри. Я целую вечность возился с ключами, наконец нашел нужный и попробовал вставить его в замок. Пришлось несколько раз останавливаться и начинать все сначала — так у меня дрожали руки. Наконец я распахнул дверцу и подтянул к себе Фильду. В нос мне ударил запах рвоты и еще чего-то резкого, неприятного. Не помню, говорил ли я что-то — кажется, нет, но, помню, я взмолился: «Пожалуйста, Господи, не забирай ее у меня!» Я прижал ее к себе и стал укачивать, как ребенка. Постепенно я опомнился. Осторожно усадил ее на пассажирское сиденье, а сам сел рядом.

Я сел в «камри» и, нарушая все мыслимые правила дорожного движения, поехал в больницу, где медики тут же отобрали у меня Фильду. Меня к ней не пустили. Ей промыли желудок. Я передал медсестре из отделения скорой помощи пустой флакон из-под таблеток, которых наглоталась Фильда, и она, глядя на меня с жалостью, сообщила: то, что она выжила, можно считать настоящим чудом. Ее перевели в отделение кризисных состояний — мои студенты говорят попросту — психушка. Я понимал, что все вполне заслуженно косятся на меня. Я упустил жену и теперь наказан. Фильду у меня отобрали. Целых две недели она отказывалась меня видеть, хотя ей разрешали принимать посетителей. Я не читал лекции и не ходил на работу, каждый день я приезжал в больницу и сидел в холле, умоляя сестер впустить меня к ней на одну секунду, не больше. Я посылал ей цветы, конфеты, ее любимые булочки с маком, но она по-прежнему отказывалась меня видеть. Наконец — думаю, тут не обошлось без миссис Моурнинг — Фильда прислала за мной.

Я робко вошел в ее одноместную палату. Она оказалась не темной и грустной, как я думал, а солнечной, светлой. В ней пахло розами. Присланные мной цветы окружали ее постель вместе с открытками и пожеланиями скорейшего выздоровления от родных и друзей. Медсестры вышли и велели Фильде звать их, если ей что-нибудь понадобится. Фильда упорно отводила глаза в сторону. Она похудела и показалась мне маленькой и усталой — очень-очень усталой. И все же я подошел к ней, снял куртку и туфли и лег рядом с ней под одеяло, прижался к ней, и мы оба расплакались. Мы попросили друг у друга прощения и тихо, со слезами, простили друг друга.

Прошло десять лет. Стоит знойное, жаркое лето, и у нас пропала дочь. Фильда с головой укрылась одеялом, и я слышу, как она дышит во сне — тяжело и ровно. Я трогаю ее за плечо, а потом тихо выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. В коридоре я долго стою в нерешительности; не знаю, что мне теперь делать. Здесь, в доме свекрови, вдали от места событий, я оставаться не могу. Лучше быть рядом с полицейскими — вдруг я им понадоблюсь, и тогда все решат секунды. Кто-то увел мою дочь из дому, а я, никудышный отец, ничего не заметил и не почувствовал… Хотя должен был почувствовать! Кто-то прокрался ко мне в дом среди ночи, тихонько поднялся по лестнице, прошел мимо моей спальни, по коридору, заглянул в дочкину комнату, прислушиваясь к жужжанию вентилятора и присматриваясь к ее фигурке под одеялом.

Все, надо остановиться. Не могу представить, что случилось дальше. А ведь я должен был что-то почувствовать, правда? Я должен был почувствовать, что в мой дом проник чужой.

Бен

Я бегу и бегу, грудь жжет огнем. Слезы щиплют лицо. Спотыкаюсь о поваленное дерево и рву рубашку о колючую ветку, но не останавливаюсь. Я бегу вниз, к речке. Приезжий сыщик так смотрел на меня и так говорил, будто думал, что я могу обидеть тебя, Калли. По-моему, он думает, что я знаю, кто мог тебя обидеть.

Джейсон Мичем, гад такой! Продолжает портить мне жизнь… Я мог бы его убить. Мог бы. Но не убил. Просто вышел из себя, потерял самообладание. Это случилось прошлой весной, на математике. Меня вызвали к доске решать пример на деление дробей, но у меня никак не получалось. Цифры расплывались перед глазами, и я не мог сообразить, какое выполнить действие. Бывало, дома я решал примеры на кухне, за столом, а ты сидела рядом, раскачивалась на стуле и рисовала бабочек. Дома, в тетрадке, у меня все отлично получалось. А в классе, у доски, перед двадцатью семью одноклассниками я совсем не мог соображать. Сжимал в руке толстый кусок крошащегося мела и беспомощно смотрел на доску. И тут возник Джейсон Мичем. И сейчас слышу его визгливый крысиный голосок.

— Тормоз! — прокашлял он, прикрыв рот рукой.

Все захихикали, но промолчали. Учительница, конечно, ничего не поняла и велела мне продолжать. Снова послышался смех. Все смотрели на меня, их взгляды прожигали мне спину. Я обернулся через плечо и увидел, как Мичем корчит рожи и шепчет: «Тормоз!» Помню, я тогда попытался сглотнуть слюну, но во рту пересохло. До сих пор не верится, что я это сделал, правда не верится. Но Мичем и раньше обзывал моего отца пьяницей, а сестренку — дурой. В общем, в тот день чаша терпения переполнилась, и я не выдержал. Размахнулся и что было сил швырнул в него мелом. Я высокий, и у меня сильные руки. Правда, я сразу же пожалел о том, что сделал, и хотел схватить мел, но было уже поздно. Я боялся, что мел попадет в кого-то другого или даже в учительницу. Но нет, он ударил Мичема прямо между глаз. Я услышал глухой удар и увидел, как Мичем закрывает лицо руками. В классе стало тихо. Мисс Хенвуд так и застыла за столом с разинутым ртом. Обычно я не из тех, кто мешает вести урок. Потом я вышел из класса и пошел пешком домой — целых три километра.

Когда я пришел, мама уже ждала меня. Она не злилась, нет. Просто лицо у нее было печальное, и, конечно, я разревелся, как маленький. Она посадила меня к себе на колени, как будто мне было три года. Я ее чуть не раздавил. Я плакал, а она уверяла, что все будет хорошо.

Конечно, ничего хорошего не вышло — меня вызвали к директору. Заставили просить прощения у Мичема, и я попросил, хотя до сих пор считаю, что он получил по заслугам. Его родители остались недовольны; они требовали, чтобы меня исключили из школы, но меня не исключили. А жаль.

На следующей неделе Мичем и его дружки подстерегли меня после школы и окружили. Они обзывали маму шлюхой, говорили, что она трахается с помощником шерифа. В тот день я промолчал, но через неделю подкараулил Мичема, когда он был один, заломил ему руку за спину и предупредил: если он вякнет еще хоть слово про моих родных, я его убью. Мичем нажаловался своей мамаше, и та позвонила в школу и в полицию. Меня снова вызвали к директору, но я все отрицал, а Мичем ничего не мог доказать. Миссис Мичем сказала, что я такой же, как мой никудышный отец. Ну мама тогда и взбесилась! Но было уже поздно. После того случая все стали смотреть на меня по-другому. Меня больше не считали тихоней.

Калли, я никогда никому не причинил боли. Я не такой, как отец, не такой! Я бы ни за что не обидел тебя. Я найду тебя, даже если на поиски уйдет вся ночь. Я приведу тебя домой, и тогда они все поймут!

Калли

Калли спала плохо и часто просыпалась. Земля была жесткая, и она замерзла. Над ее голыми руками и ногами вились комары. Хотя она старательно натягивала на ноги подол ночнушки, комары искусали ей все лодыжки.

Ей снился сон. Во сне она летела среди ветвей деревьев. Лоб овевала прохлада, а в животе приятно ухало от ощущения полета, как на качелях на сельской ярмарке. Внизу она видела речку — холодную, манящую; она попыталась спуститься вниз, к воде, чтобы можно было нырнуть. Ничего не получалось. Калли продолжала парить в воздухе, следуя вдоль извилистой ленты реки. Вот на берегу мелькнули рыжие волосы отца, и она невольно сжалась в комок от страха. Отец смотрел на нее снизу вверх, и лицо у него перекосилось от гнева. Она быстро пролетела мимо и увидела, что на берегу стоит олененок с длинными ушами и пьет воду. Он следил за ней добрыми глазами, и Калли спустилась вниз и пролетела почти над самой головой олененка. Она протянула руку, чтобы погладить его, но он рванулся прочь и убежал в лес. Калли хотела погнаться за ним, его белый хвостик мелькал среди кустов, как маячок. Хвостик то показывался, то пропадал. Калли старалась не отстать. Вдруг сзади ее схватила чья-то рука и потянула, но ухватила только подол ее ночной рубашки. Оглянувшись через плечо, она увидела Петру, которая радостно махала ей. Еще одна рука тут же схватила ее за плечо, и она увидела, что внизу стоит мама и улыбается ей. Калли замедлила скорость, но не остановилась. Мама смотрела на нее как-то смущенно, лицо у нее было искажено от боли. Она полетела дальше. В лесу было полно людей со знакомыми лицами; они по-дружески хватали ее, как дети, которые пытаются поймать мыльный пузырь. Миссис Уайт, школьная медсестра, и ее учительница из нулевого класса, и миссис Вега, учительница в первом классе, которую Калли очень любила. Потом она увидела мистера Уилсона, школьного психолога. Мистер Уилсон стоял с раскрытой тетрадью — ее тетрадью — и что-то в ней показывал, правда, Калли не видела, что именно. Ей вдруг ужасно захотелось узнать, что он там нашел. Она попробовала спуститься, пролететь над мистером Уилсоном и забрать у него тетрадь, но ничего не получалось. Она продолжала лететь вперед. Потом она увидела миссис Норленд, помощника шерифа Луиса, мистера и миссис Грегори, Джейка Муна, Лину Хилл, библиотекаршу. Все тянулись к ней. Калли вглядывалась в толпу, ища глазами Бена, но именно его найти не могла. Теперь к ней начали тянуться люди, которых она не знала. Калли испугалась. Она пыталась брыкаться и делать руками движения, как при плавании брассом, чтобы двигаться вперед. Она и двигалась вперед, словно гналась за олененком. Скоро она очутилась на красивой поляне. Деревья окружали зеленый лужок. В центре луга находился маленький прудик, и олененок остановился попить. Калли тоже очень хотелось пить, но она не могла спуститься. И вдруг показался Бен. Большой, сильный, добрый Бен. Он позвал ее. Калли попыталась объяснить, что хочет пить, очень хочет пить, но слова не выходили изо рта. Бен сразу все понял — он всегда ее понимал. Он окунул руки в воду и поднял их над головой, сложив ладони чашечкой, полной воды. Но Калли все равно не могла до него дотянуться. Тогда Бен взмахнул руками, и ей на язык упала холодная и сладкая капля. Калли потянулась к брату, но она была как будто наполнена гелием и продолжала подниматься вверх, все выше и выше. Вот она уже над верхушками деревьев. Бен стремительно уменьшался; его рыжие волосы превратились в крошечный флажок внизу. Калли поднималась все выше. Ей становилось жарко… Наконец она врезалась в солнце.

Калли проснулась, как от толчка, и не сразу сообразила, где она. Она села и попыталась облизать пересохшие губы, но язык стал толстым, неповоротливым; во рту совсем не осталось влаги. Сон вылетел у нее из головы, как только она проснулась, зато в груди поселилась тихая радость. Она знала, что Бен где-то рядом. Калли медленно встала, разминая затекшие руки и ноги. Вниз, решила она, к воде. Она начала медленно спускаться по склону к тому месту, где, как она думала, протекала речка. Осторожно пробираясь по тропинке, она переступала через сухие сучья и острые камни и вспоминала обрывки своего сна. Вспомнила и мистера Уилсона, школьного психолога, который держал ее тетрадь и на что-то в ней показывал.

Во время их первой встречи мистер Уилсон, высокий, худой, длинноносый человек со снежно-белой шевелюрой, усадил ее рядом с собой за круглым столом. Перед ними лежала тетрадь в черной обложке, сшитая из грубой, шершавой бумаги. Оттуда даже древесные волокна торчали. Листы были сшиты белой шелковой лентой. Калли сразу подумала, что тетрадь очень красивая. Ей ужасно захотелось полистать страницы и посмотреть, что там внутри. Рядом лежала новенькая коробка с разноцветными мелками — не обычными четырехцветными, какими рисуют на асфальте, а настоящими художественными мелками. Их было много, и все яркие — глаза разбегались. У Калли руки чесались открыть коробку.

— Калли, — начал мистер Уилсон, — тебе известно, что лучше всего можно разговаривать без слов? — Он замолчал, как будто ждал, что Калли ответит.

Калли сразу насторожилась. Прошлогодний психолог, миссис Геро, невзрачная, похожая на мышку, в вечных мешковатых штанах серого или бежевого цвета, тоже все время подстрекала Калли говорить. Ничего у нее не вышло.

Мистер Уилсон как будто прочитал ее мысли.

— Калли, я не пытаюсь заставить тебя говорить, — сказал он, почесал длинный нос кончиком пальца и посмотрел ей прямо в глаза. Миссис Геро никогда не смотрела Калли в лицо, всегда говорила с ней, а сама рисовала какие-то точки в блокноте. Открытость мистера Уилсона немного озадачила Калли. — И все же я хочу с тобой познакомиться, — продолжал он. — Такая уж у меня работа, знакомиться с учениками и помогать им чем можно… Да не смотри на меня с таким подозрением, Калли! — засмеялся мистер Уилсон. — Все переоценивают важность человеческой речи. Ля-ля-ля… Я целыми днями кого-то выслушиваю. Потом иду домой и слушаю жену, детей и пса… — Он прищурился и посмотрел на Калли.

Та наморщила нос и улыбнулась, представив, как мистер Уилсон пытается выслушать черного лабрадора или немецкую овчарку, которая сидит на кухне за столом и рассказывает, как прошел день.

— Ладно, допустим, пес не разговаривает, зато все остальные болтают столько, что у меня уши вянут! Вот я и подумал, что немного тишины мне не повредит. — Мистер Уилсон вытянул под столом длинные ноги. — У нас с тобой есть вот эта тетрадь — мы можем переписываться. Вроде как станем друзьями по переписке, только без конвертов и марок. Наши разговоры будут вот здесь. — Он постучал по тетради пальцем. — Ну, как тебе мое предложение? Не отвечай. Подумай хорошенько, разрисуй обложку, делай что хочешь. А я пока посижу за своим столом, почитаю и понаслаждаюсь тишиной. — Мистер Уилсон ободряюще улыбнулся, встал и отошел к своему старому дубовому столу в углу кабинета. Он уселся на стул, обхватив ногами ножки, склонил тонкую шею над какой-то папкой и начал читать.

Калли долго рассматривала лежащую перед ней тетрадь. Она всегда любила рисовать картинки и сочинять сказки. Она уже умела писать много слов, хотя ходила только в первый класс. Она сочиняла сказки про лошадей, фей и города на дне океана. Друга по переписке у нее никогда не было, она даже никогда не писала отцу, когда тот уезжал на Аляску, — ей и в голову не приходило, что с отцом можно переписываться. Она не могла представить, чтобы кому-то были интересны ее письма. Все хотели услышать, что она скажет, как будто изо рта у нее вместо слов вылетали бы драгоценные камни.

Калли раскрыла тетрадь. Толстые нелинованные страницы манили к себе. На страницах виднелись такие же волоконца, как и на обложке, — на каждой странице свой особый узор. Калли закрыла тетрадь и взяла в руки коробку с мелками. Она выбрала мелок сиреневого цвета, потому что он напомнил ей стрекоз, кружащих над Ивянкой. Повертела мелок в пальцах, восхищаясь им. Старательно вывела печатными буквами в нижнем правом углу страницы свое имя: «Калли». Потом подняла голову и посмотрела на мистера Уилсона. Тот по-прежнему был поглощен чтением. Калли осторожно положила сиреневый мелок в коробку и отряхнула пальцы о джинсы, оставив на них полоски. Она отодвинула стул от стола, встала, подняла тетрадь и, подойдя к мистеру Уилсону, протянула ему.

— Положи сюда, Калли, — сказал психолог, постучав пальцем по столешнице. — И приходи снова в четверг. До свидания!

Калли застыла в изумлении. Как, и это все? Никаких «А теперь поговори, Калли. Ты очень беспокоишь твою маму. Перестань притворяться. Ты ничем не больна». Просто «До свидания»?

Калли отвернулась от мистера Уилсона, тихонько положила тетрадь на стол, облегченно вздохнула и вышла.

Калли ходила к мистеру Уилсону два раза в неделю — занятия продолжались полчаса. Она писала в тетради и рисовала картинки. В ответ мистер Уилсон тоже что-то писал или рисовал, но только если она просила его об этом. Больше всего она любила рассказы про пса мистера Уилсона по имени Барт. Иногда он рассказывал, что Барт умеет открывать двери лапами, а иногда он сидит в столовой и клянчит еду, а однажды взял и сказал слово «гамбургер» тоненьким собачьим голоском. Иногда Калли показывала мистеру Уилсону какое-то слово, и он ей его читал, но чаще всего она читала, что он пишет ей в ответ. По правде говоря, Калли не могла дождаться, когда начнутся занятия. Она пойдет во второй класс и снова будет два раза в неделю встречаться с мистером Уилсоном. В его кабинете было спокойно, безопасно. Ей нравились разноцветные мелки, остро заточенный карандаш и ее тетрадь. Мистер Уилсон обещал летом сохранить тетрадь у себя. Осенью, сказал он, когда начнутся занятия, тетрадь будет ждать ее. В предпоследнюю встречу Калли спросила, что они будут делать, когда все страницы тетради окажутся исписанными и изрисованными. Мистер Уилсон ответил:

— Заведем новую тетрадь, естественно!

Тогда Калли улыбнулась.

Интересно, что же нашел мистер Уилсон в ее сне. Какую страницу в тетради он пытался ей показать? Она не знала. Они активно общались. Ее каракули и рисунки, конечно, позабавили бы большинство взрослых. Но мистер Уилсон как-то умел убедить ее в том, что все написанное и нарисованное ею очень важно.

Из кустов выбежал суслик, от неожиданности Калли вздрогнула. Она прислушалась — не слышно ли журчания Ивянки, но ничего не услышала, кроме несмолкаемого стрекота цикад.

Вниз, приказала она себе, вниз, к речке с холодной водой и серебристыми рыбками. Может, она увидит лягушку и сиреневых, переливающихся на солнце, стрекоз. Их крылышки блестят на солнце, когда стрекозы зависают над водой. Вниз!

Помощник шерифа Луис

Мы с Фитцджералдом сейчас занимаемся каждый своим делом. Фитцджералд вызывает сюда кинолога с собакой и пытается уточнить местонахождение Грифа с помощью GPS-навигатора в своем мобильном телефоне. Мне предстоит встретиться с сотрудниками окружного полицейского управления и выяснить, что сделано для поисков Калли и Петры.

Наш шериф, Гарольд Моттс, стареет. В последний год он почти не занимается делами и передал мне почти все свои полномочия. Поговаривают даже, что на следующих выборах мне следует выставить свою кандидатуру на пост шерифа. Ребята хоть и ворчат, но в основном не возражают против того, что я ими руковожу. Так поступают все, кроме одного. Было время, когда Логан Роупер пытался превратить мою работу в ад. И дело, скорее всего, не в том, что Роупер испытывает ко мне личную неприязнь. Просто он — закадычный дружок Грифа Кларка. В общем, не знаю… Мы с ним как-то наладили отношения. Мы отдаем друг другу должное, мы оба — профессионалы. Общаемся только по долгу службы, но не более того. Неприятно, конечно, но раз наши непростые отношения не сказываются на работе, то и ладно.

Гриф и Логан учились в той же школе, что и мы с Тони, только на пять классов старше. С их компанией я не связывался: про них ходили слухи, будто они парни буйные и способны на все. Не знаю, где встретились Гриф и Тони. Скорее всего, они познакомились в магазинчике при автозаправке, где она подрабатывала продавщицей. Тони стояла за прилавком по выходным и после школы. Мне не нравилось, что она работает на автозаправке в поздние часы и близко от федеральной трассы. Я говорил ей: тебя увезут, и никто даже знать не будет. Тони только смеялась и обзывала меня «малыш-полицейский». Я ужасно злился.

Мы учились в выпускном классе; в апреле того года Тони уже не разговаривала со мной и встречалась с Грифом. Видимо, тогда она была безнадежно влюблена в него. Сначала мне казалось, что она просто хочет, чтобы я ревновал. Я действительно страшно ревновал ее, но старался не показывать виду. И все же я совершенно не предполагал, что через год она выйдет за Грифа замуж.

В ноябре в тот последний школьный год мы с Тони впервые всерьез заговорили о будущем и о том, чего мы хотим от жизни. Как-то промозглым зимним утром мы гуляли в лесу. На ней была старая коричневая куртка, которую она донашивала за кем-то из братьев, и выцветшая шапка. Шапку связала Тони мама, которая умерла в начале той осени. После смерти матери Тони коротко подстриглась и выглядела совсем девчонкой — во всяком случае, значительно моложе своих семнадцати лет, она очень похудела и осунулась, была какая-то хрупкая. Я все время ходил взвинченный. Тони знала, что я хочу поступить в колледж. Она говорила, что рада за меня, но я понимал, что она кривит душой. Учеба в местном колледже Святого Килиана мне была не по карману, поэтому я мог поступить только в университет штата. Проблема состояла в том, что университет штата Айова находится в ста шестидесяти километрах езды от Уиллоу-Крик. Я уже подал заявление, и мне сообщили, что я зачислен на первый курс. В августе мне предстояло уехать.

Пока я рассказывал Тони о своих планах, она ни разу не взглянула на меня. Сидела на стволе дерева, упавшего поперек речушки Ивянки — мы называли его Мостом Одинокого Дерева, — и болтала ногами. Я уверял ее, что университет не так уж далеко и я буду приезжать к ней каждые выходные и на каникулы. Ее всегда открытое лицо словно окаменело. Потом я сказал: ничто не мешает ей уехать вместе со мной. Она тоже может поступить в университет или устроиться на работу. И тогда мы будем вместе.

— Все меня бросают, — прошептала Тони, сунув руки в карманы куртки.

Она имела в виду смерть матери и отъезд братьев. В доме остались только она и ее отец, да и тот, по словам Тони, тоже собирался перебраться в Финикс и жить с Тимом, старшим сыном.

— Я тебя не бросаю, я уезжаю не навсегда, — внушал я ей.

Но Тони только головой качала.

— Ты не вернешься. Будешь учиться в университете, водить компанию со всякими важными шишками, наберешься от них новых мыслей. Наш городишко станет тебе тесен, ты из него вырастешь, — уверенно сказала она.

— Ну и что? — возразил я. — Из тебя-то я ни за что не вырасту.

— А я всегда мечтала только о том, чтобы жить в доме желтого цвета, — тихо сказала Тони, встала и ушла. Я остался один среди голых облетевших деревьев. До сих пор слышу, как под ее ногами шуршала палая листва. Шорох слышался еще долго, хотя сама она скрылась из вида. После того дня мы еще примерно месяц старались делать вид, будто ничего не произошло, но между нами что-то изменилось. Тони сжималась, когда я до нее дотрагивался, как будто мои прикосновения причиняли ей боль. Она сразу затихала, как только я заговаривал об университете, а всякий раз, как я пытался заняться с ней любовью, на ее лицо набегала тень. Я еще не уехал из Уиллоу-Крик, а она уже ушла.

Тони порвала со мной в начале декабря, после того я словно перестал для нее существовать. Она не подходила к телефону, когда я ей звонил, не открывала дверь, когда я приходил к ней домой, отворачивалась, если мы встречались в школе. Наконец, я подстерег ее в лесу Уиллоу-Крик. Она медленно брела по тропе, опустив голову и глядя себе под ноги. Шел снег — помню, что снежинки были невероятно крупные. Сначала мне захотелось слепить снежок и запустить ей в спину. Я ужасно злился на нее. Но я не стал бросать в нее снежок. Она шла медленно и как будто сливалась с пейзажем, казалась такой же обнаженной и беззащитной, как окружающие ее огромные, с голыми ветками деревья.

— Тони, — тихо позвал я, стараясь не напугать ее. Она круто развернулась и приложила ладони к груди. Увидев меня, она опустила руки, стиснула кулаки, как будто приготовилась драться. — Привет! — сказал я. — Давай поговорим!

— Не о чем нам разговаривать, — ответила она, и голос у нее был такой же холодный, как окружающий нас воздух.

— Ты правда этого хочешь? — спросил я.

— Чего хочу? — спросила Тони, как будто не понимала, о чем я.

— Этого! — Мой голос эхом раскатился по лесу. Она шагнула ко мне и остановилась, как будто боялась, что, подойдя ближе, передумает.

— Лу, — решительно сказала она, — я много месяцев наблюдала за тем, как умирает мама…

— Знаю, — ответил я. — И я был с тобой, помнишь?

— Нет, тебя со мной не было. То есть ты был, но как будто не на самом деле, не взаправду. Много месяцев я смотрела, как умирает мама. И я ничего, ничего не могла поделать, чтобы ей стало лучше, чтобы она жила. Теперь я теряю папу. Он, конечно, жив, но, как только я закончу школу, он навсегда уедет из Уиллоу-Крик. Он не может жить здесь без мамы. Я не хочу оставаться здесь совершенно одна! — Она с вызовом посмотрела на меня.

— У нас с тобой все по-другому! — возразил я.

— Нет, у нас все то же самое, — сухо ответила она. — Ты скоро уедешь, ну и уезжай. А я не хочу всю оставшуюся жизнь ждать тебя. Если уж на то пошло, я и так потратила на тебя слишком много времени.

— Что ты имеешь в виду? — злобно спросил я. — Что я — пустая трата времени?

— Я имею в виду, что не намерена тратить больше ни минуты жизни на человека, который не собирается здесь задерживаться, потому что недостаточно сильно любит меня. А теперь оставь меня в покое! — Тони отвернулась и бесшумно зашагала по лесу. Я не должен был этого делать, но сделал. В тот миг я ее ненавидел. Я нагнулся, набрал пригоршню сырого снега, слепил большой снежок. И швырнул в нее — несильно, но в последний миг она обернулась, чтобы сказать мне что-то еще, и снежок угодил ей прямо в лицо. Она застыла на месте, а потом повернулась и побежала. Я хотел догнать ее, извиниться, но Тони знала лес лучше, чем кто бы то ни было, да и бегала она быстрее меня. Я так и не догнал ее, так и не попросил у нее прощения. Так и не выяснил, что же она собиралась мне сказать перед тем, как я запустил в нее снежком.

В конце концов, она из меня выросла — а может, я из нее вырос. Я понимал, что веду себя как дурак. Весь городок знал, что я люблю Антонию, а она больше не желает иметь со мной ничего общего. На следующий год — я учился на первом курсе — она вышла замуж за Грифа. Вскоре у нее родился Бен. Я узнавал новости о Тони от знакомых, из газетных вырезок и досужих сплетен. Мы с ней в самом деле стали друг для друга чужими.

Через четыре года я познакомился с Кристиной, и мы поженились. Она совсем не похожа на Тони. Видимо, подсознательно я досадую на нее за это, хотя и понимаю, что не прав. Удивляюсь, как Кристине хватает со мной терпения, особенно после того, как мы вернулись сюда, в Уиллоу-Крик. Она так и не привыкла к здешней жизни, так и не стала в Уиллоу-Крик своей. Она не виновата в том, что не родилась здесь и у нее нет поблизости родных и знакомых. По-моему, она сама не хочет вписываться в местное общество, а может, и я не хочу. Не знаю. У меня не хватает времени на обычное общение, и некогда думать о том, что чувствует моя жена. У меня каждый день масса дел.

Едва я вхожу в здание участка, как вижу Туччи.

— Мы пробили по базе кое-кого из списка, — говорит он. — Ничего особенно ценного не нашли. Мэрайя Бертон, няня, совершенно чиста. Чед Вагнер, студент, в школьные годы привлекался к ответственности за незаконное распитие спиртных напитков. Я ему позвонил, сейчас он у родителей, которые живут в Уиннере. На Везунчика Томпсона у нас тоже ничего нет, но связаться с ним пока не удается. Либо его нет дома, либо он просто не подходит к телефону. Мы разыскали грузчиков из мебельного магазина и допросили их. Кроме того, мы проверили всех учителей в той школе, где учатся девочки. Калли довольно много времени проводит у школьного психолога, некоего Чарлза Уилсона. Его тоже пока не нашли. Единственный, кто пока вызывает подозрения, — Сэм Гарфилд, преподаватель колледжа Святого Килиана. Он работает там примерно три года. До того преподавал в другом колледже, в Огайо. Ушел при подозрительных обстоятельствах. У него был роман со студенткой… Кстати, — вдруг вспоминает Туччи, — минут двадцать назад звонила Антония Кларк. Говорит, нашла в саду следы босых детских ножек, а рядом — отпечатки мужских ботинок. Она очень расстроена, плачет и без конца повторяет одно и то же. В общем, толку от нее мало.

— Что ты ей сказал? — интересуюсь я.

— Обещал передать тебе, как только тебя увижу. Она умоляла меня соединить ее с тобой. Уверяла, что это очень важно. Я пытался объяснить, что тебя нельзя дергать по пустякам, что ты человек занятой. — Голос у Туччи раздраженный.

— Кто там у них сейчас? — спрашиваю я, разворачиваясь к выходу.

— Логан Роупер, — говорит он.

— Отлично, — бормочу я себе под нос.

— Он просто оказался ближе всех… — смущенно оправдывается Туччи. — Чем он хуже остальных?

— Да ладно, все нормально, — говорю я, почему-то чувствуя себя виноватым. — Держи меня в курсе всего, что происходит. Звони, что бы ни случилось.

— Как по-твоему, похоже на дело девочки Макинтайров? — спрашивает Туччи.

— Не знаю. Такого никому не пожелаешь. — Я останавливаюсь у двойных дверей. — Я еду к Кларкам. У тебя есть еще что-нибудь важное?

— В общем… да. По «Четвертому каналу» с утра просят всех, кто видел девочек, звонить нам. Чем больше очевидцев, тем лучше. И еще. Два раза звонила миссис Макинтайр, просила тебя перезвонить ей. Спрашивает, может ли она чем-то помочь семьям пропавших девочек. Она хочет приехать.

— Только ее не хватало… — шепчу я. — Найди мне Фитцджералда. Нам нужно договориться, что сообщать СМИ. Когда ты в последний раз говорил с миссис Макинтайр?

— Минут сорок назад. Наверное, она уже в Уиллоу-Крик.

Я сажусь за свой стол. Поездку к Тони придется отложить. В конце концов, наши люди — и Роупер в том числе — прошли спецподготовку. Надеюсь, они окажутся на высоте. Наскоро набрасываю черновик своего выступления перед журналистами. Звонит мой телефон.

— Помощник шерифа Луис, — представляюсь я и слышу голос Фитцджералда.

— Луис, — без всякого вступления говорит он, — мне только что сообщили о следах за домом Кларков. Бригада криминалистов выезжает туда немедленно. Кто у вас там?

— Логан Роупер. С ним все нормально, кроме того, что… — Я умолкаю.

— Продолжайте. Выкладывайте. Вас что-то беспокоит, — уверенно говорит Фитцджералд.

— Роупер неплохой полицейский, но дело в том, что он — закадычный друг Грифа Кларка. Возможно злоупотребление служебным положением, — говорю я. Мне не по себе. Я тоже, можно сказать, связан с семейством Кларков, так что не мне рассуждать о злоупотреблении служебным положением, но я не доверяю Грифу и дружкам его тоже не доверяю.

— Понимаю, куда вы клоните, — говорит Фитцджералд. — Пошлите ему в помощь человека, которому вы доверяете полностью. Может, сами поедете?

— Тут тоже загвоздка, — говорю я. — Дело в том, что…

Лучше сразу рассказать ему про наши отношения с Тони. Прошлое не должно влиять на настоящее — и все же влияет. Я глубоко вздыхаю — и вдруг слышу чье-то тихое покашливание. Подняв голову, я вижу усталое, грустное лицо миссис Макинтайр.

— Я перезвоню. — Я нажимаю отбой и смотрю в лицо миссис Макинтайр. В свое время я надеялся, что больше не увижу ее, пока мы не найдем мерзавца, который сломал жизнь целой семьи. Изуродованное тело ее дочери Дженны мы нашли в лесу, почти в двадцати километрах от ее дома, на другом конце округа. В морге на опознании миссис Макинтайр упала в обморок. Мне пришлось поднимать ее с пола. Во время нашей с ней последней встречи она прокляла меня за то, что вынуждена хоронить дочь, не зная имени насильника и убийцы.

— Хочу помочь, — просто говорит она.

Я выдвигаю стул для своей гостьи и мнусь в нерешительности. Как объяснить, что Грегори и Кларкам сейчас нужно другое? Им не стоит лишний раз напоминать о том, что и их дочери тоже могут оказаться жертвами маньяка…

Мартин

Не могу сидеть на одном месте и ждать непонятно чего. Я говорю теще: надо бы выяснить, как идут поиски. Возвращаюсь домой. Останавливаюсь на нашей улице, Тимбер-Ридж-роуд. У дома Кларков целая толпа. Там что-то происходит. Мимо меня проносятся несколько патрульных машин, все заворачивают на дорожку, ведущую к дому Кларков. У меня учащается сердцебиение, похоже, меня вот-вот хватит инфаркт. Заставляю себя держаться, хотя и понимаю: даже инфаркт лучше тех страшных мыслей, что роятся в моей голове.

Солнце палит еще злее, если такое вообще возможно. Термометр на приборной панели показывает тридцать семь градусов — и это еще в тени! Выхожу из машины и плетусь к Кларкам.

Когда мы с Фильдой сюда переехали, нам понравилось, что дом стоит на опушке леса и соседей немного, всего четверо. Справа от нас живут Олсоны и Коннолли, а слева — Кларки и старая миссис Норленд. Дома разделены лужайками длиной почти в сто метров. В общем, мы, конечно, соседи, но никто не заглядывает друг другу в окна. Мы не пускаем Петру к Кларкам, когда Гриф приезжает на побывку — кажется, он работает где-то на Аляске, на нефтепроводе. Мы не говорим Петре, что не пускаем ее туда из-за Грифа. Объясняем: мол, Калли так редко видит отца, что мы не должны им мешать. Петра ничего не подозревает. Вряд ли ей известно о, так сказать, недуге Грифа. Калли ей точно ничего не расскажет.

По другую сторону дороги тоже растут деревья. Там не тот лес, что раскинулся за нашими домами, а широкий лесистый холм, который отгораживает нас от центра городка. Вдоль дороги расположены еще несколько таких же уединенных домов, как наши; живущие в них люди считают ближайшими соседями тех, кого видно издалека. У всех задние дворы плавно переходят в опушку леса. Я иду по дорожке. Под ногами скрипит гравий, камешки сделались тускло-желтыми от солнца и засухи. Еще издали я замечаю, что Антония стоит в палисаднике и разговаривает с полицейскими. Она оживленно жестикулирует, но лица ее я не вижу.

Меня обгоняет фургон, он тоже поворачивает на дорожку, ведущую к дому Кларков. Это телевизионщики, хотя надписи на борту я не разглядел и не понял, с какого они канала. Очевидно, они очень спешат. Сердцебиение снова учащается, я невольно ускоряю шаг. Можно срезать путь через задние дворы — возможно, мне удастся незаметно проскользнуть мимо репортеров и фотографов. Антония тоже видит фургон и уходит в дом, а полицейские идут журналистам навстречу. Они машут руками, приказывая водителю не подъезжать ближе. Я перебегаю луг, отделяющий меня от дома Кларков. Меня останавливает полицейский. Я весь взмок; наклоняюсь и стараюсь отдышаться. Интересно, почему здесь так много полиции?

— Сюда нельзя, сэр, — обращается ко мне полицейский. — Здесь место преступления.

— Я Мартин Грегори, — объясняю я, задыхаясь. Мимо проходит еще один полицейский, он начинает разворачивать желтую заградительную ленту и прикрепляет один ее конец к бетонной поилке для птиц, стоящей посреди сада Антонии. — Что происходит?

— Мартин Грегори? — переспрашивает полицейский.

— Отец Петры Грегори, — раздраженно поясняю я.

— Ах да… Извините, сэр. Прошу вас, обойдите дом с другой стороны.

— Что происходит? — повторяю я. — Вы что-нибудь нашли?

— Сейчас я вышлю к вам агента Фитцджералда, — говорит полицейский через плечо, направляясь в дом. — А пока оставайтесь на месте, пожалуйста.

Не обращая внимания на его просьбу, я следом за ним иду в дом.

— Антония! — зову я. Она сидит на диване, закрыв лицо руками. — Антония, что происходит? Что-нибудь случилось? Вы что-то нашли? — Голос у меня дрожит.

— Следы, — отвечает Антония. Ее трясет. — Кажется, мы нашли следы Калли… и рядом отпечатки мужских ботинок.

— А Петра? Ее следов вы не видели? — спрашиваю я.

В разговор вступает агент Фитцджералд, которого я не сразу заметил. Он сидит в углу и беседует еще с одним типом, похожим на полицейского, но в штатском.

— Мистер Грегори, я рад, что вы зашли. — Он протягивает мне руку, перед тем, как пожать ее, мне приходится отереть потную ладонь о брюки.

— Что происходит? — в который раз спрашиваю я. Но меня как будто никто не слышит.

— Прошу вас, садитесь, — говорит агент Фитцджералд, как будто это его собственная гостиная.

Я сажусь.

— Мистер Грегори, миссис Кларк заметила у себя на заднем дворе следы детских босых ног, а рядом — отпечатки подошв мужских ботинок. Возможно, следы давние. Как вам известно, дождей в здешних краях нет вот уже несколько недель. Находка нас встревожила. Судя по отпечаткам, взрослый куда-то тащил ребенка. Наши специалисты сейчас анализируют все улики. Мы внимательно осмотрели участок за вашим домом, но нашли лишь отпечатки детских ног. — Агент Фитцджералд умолкает, позволяя мне переварить информацию, и через несколько секунд продолжает: — Скоро сюда приедет бригада экспертов-криминалистов из Де-Мойна. Они еще раз осмотрят здешний двор… и ваш двор тоже… И поищут другие следы и улики. Сюда уже прибыли телевизионщики, — продолжает Фитцджералд. — Для вас с миссис Кларк это хорошо, а для нас не очень. Журналисты осложнят нам работу, а мы очень не любим, когда нам мешают.

— Я обязан держать в курсе дела Фильду. Что мне ей рассказать? — спрашиваю я.

— Правду. Так или иначе скрывать вам нечего. Держитесь вместе и… крепитесь. Вынужден напомнить, чтобы вы пока не заходили в свой дом. — Агент Фитцджералд поворачивается к Антонии: — Миссис Кларк, вы, пожалуйста, тоже сейчас уезжайте. Ваш дом — место преступления. Скажите, где вас можно будет найти?

Тони как будто оцепенела.

— Наверное… наверное, я пойду к миссис Норленд, вон туда. — Она вяло машет рукой в сторону соседского дома.

— Хорошо. Если репортеры станут задавать вам вопросы, вы ответьте, что поговорите с ними примерно… — Фитцджералд смотрит на часы. — Через час. Мистер Грегори, вам хватит часа, чтобы успеть все обдумать и посоветоваться с женой?

Я киваю, хотя на самом деле понятия не имею, хватит мне часа или нет.

— Сначала выступите вы с миссис Грегори и миссис Кларк. Потом слово возьму я и вкратце опишу ситуацию, а также отвечу на возможные вопросы. Хорошо?

Я снова киваю и встаю.

— Съезжу за Фильдой, — вздыхаю я.

Снаружи слышатся топот и взволнованные крики. Наверное, журналисты кого-то увидели. Агент Фитцджералд быстро подходит к парадной двери.

— Мистер Грегори, вам лучше выйти черным ходом, — говорит он. — Черт бы побрал этих репортеров!

Я подбегаю к нему и сразу понимаю, что его так расстроило. Из-за угла выворачивает машина моей тещи. Из нее вылезает Фильда и, пошатываясь, идет к дому Кларков. Ее догоняет какая-то женщина и человек с камерой. Лицо у Фильды смущенное. Она озирается по сторонам, ища помощи. Я поспешно сбегаю с крыльца и спешу к ней навстречу.

— Вы родственник одной из пропавших девочек? — спрашивает женщина-репортер. — Что вам известно об уликах, обнаруженных на заднем дворе?

Фильда умоляюще смотрит на меня. Летнее платье в цветочек измялось, нечесаные волосы слежавшейся копной сбились набок, под глазами потеки туши, на щеке красное пятно — наверное, отлежала.

— Нам сообщили, что в город приехала мать Дженны Макинтайр. Вы знакомы с Мэри-Эллен Макинтайр? Она делилась с вами своим опытом поведения в подобных ситуациях? — Репортерша, солидная женщина в красном костюме, сует Фильде под нос микрофон с логотипом «Четвертого канала».

Фильда застывает на месте и, широко раскрыв рот, смотрит на меня. Сначала мне кажется, что она вот-вот упадет в обморок. Ее глаза закатываются, но я уверенно обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. Фильда приходит в себя, и я веду ее к дому миссис Норленд. По пятам за нами идет Антония. С крыльца спускается агент Фитцджералд; он называет репортерше свою фамилию и должность.

Фильда делает несколько глубоких вдохов:

— Мартин, я в порядке. Расскажи, что происходит. Я справлюсь.

Наверное, все мои чувства отражаются на лице, потому что Фильда меряет меня стальным взглядом:

— Мартин, не сомневайся, я справлюсь. Я обязана держаться, если хочу помочь Петре. Расскажи, что происходит, и мы решим, как быть дальше.

Бен

Калли, помнишь, как я ночевал на дереве? На огромном дереве, что растет за Ивовой низиной… Мне тогда было девять лет, а тебе, значит, четыре. Тогда ты уже не говорила. А мне тошно было, что все заставляют тебя говорить. Даже мама. Ничего ей так не хотелось, как услышать от тебя хоть слово.

Бывало, она усаживала тебя за стол на кухне и спрашивала:

— Калли, хочешь мороженого?

Ты кивала. И то сказать, какой маленькой девочке не захочется мороженого в полдесятого утра во вторник?

— Скажи «пожалуйста», Калли, — говорила мама, — и получишь вкусное мороженое! — Она обращалась к тебе особым, пронзительным голосом. Так упрашивают младенца, которого пытаются накормить овощным пюре из банки или еще какой-нибудь дрянью.

Конечно, ты ей ничего не отвечала. Но мама не сдавалась. Мороженое таяло, а она все сидела за столом и упрашивала тебя заговорить. А тебе больше всего на свете хотелось сбежать к телевизору и смотреть «Улицу Сезам».

В конце концов ты так ничего и не говорила. Устав, мама все равно доставала из морозилки другое ведерко с мороженым и давала тебе, чтобы ты съела его перед телевизором. В общем, не очень-то педагогично она себя вела, прямо скажем. После первого или второго раза даже четырехлетка догадается: если немножко потерпеть, все равно получишь мороженое.

Однажды мне все надоело. Осточертело сидеть и смотреть, как мама пытается подкупить тебя, чтобы ты заговорила. Я-то давно понял, что ты все равно не заговоришь. Мама достала из холодильника мороженое и полезла в шкафчик за вафельными стаканчиками.

Ничего себе, подумал я, вафельные стаканчики! Значит, хочет подкупить тебя по-крупному.

Мама начала как обычно:

— Калли, хочешь мороженого? Ну-ка, посмотрим, что тут у нас… Ванильное с шоколадной глазурью и орехами в шоколаде! Твое любимое, Калли!

— Откуда ты знаешь? — не выдержал я.

— Что — откуда я знаю? — удивилась мама, формируя шарик мороженого специальной ложкой.

— Откуда ты знаешь, что ее любимое мороженое — ванильное с шоколадной глазурью и орехами в шоколаде?

Мама как будто смутилась.

— Просто знаю, и все, — ответила она. — Смотри, Калли, и вафельный рожок!

— Она разлюбила арахис, — возразил я. — В последнее время всегда выковыривает его.

— Бен, иди играть, — сказала мама, как мне показалось, раздраженно.

— Вот еще глупости! — громко возразил я, сам себе удивляясь.

— Бен, иди играть! — повторила мама, злясь уже по-настоящему.

— Не пойду. Калли не может говорить, она не может! Хоть завали ее мороженым, конфетами и шипучкой, она ничего не скажет. Она не может говорить! — закричал я.

— Замолчи, Бен, — сказала мама очень тихо.

— Нет! — ответил я, глядя ей в глаза. Я понимал, что меня ждут крупные неприятности. — А если хочешь знать, почему она не говорит, спроси лучше папу. — Помню, я еще огляделся по сторонам, как будто он мог услышать. Хотя я знал, что его нет дома.

— Бен, прекрати! — закричала мама в ответ. Подбородок у нее задрожал.

— Нет! — Я выхватил у нее ложку для мороженого, подошел к двери черного хода и выкинул ее во двор, сам не знаю почему. Тогда мне показалось, что выкинуть мороженое вместе с ложкой будет правильно.

Все это время, Калли, ты сидела за столом и смотрела на нас своими огромными глазами. Когда мы начали кричать друг на друга, ты зажала уши ладошками и зажмурилась.

Целую минуту мне казалось, что мама вот-вот меня ударит. У нее в глазах появилось такое же выражение, что было у папы.

Я заорал:

— Ну давай, ударь меня! Прямо как отец… Он тоже думает, раз большой и сильный, то может заставить всех делать то, что хочет!

Потом я убежал. Бежал, бежал, бежал — прямо как сегодня. Выходит, не такой уж я смелый… Ту ночь я провел на старом дереве возле Ивовой низины. Вы с мамой пошли меня искать, а я сидел тихонько на ветке и смотрел на вас сверху, думая, что вы меня не видите. Но ты меня углядела и помахала мне рукой, и я помахал тебе в ответ. Должно быть, мама тоже догадалась, где я, потому что позже она вернулась на то место с бумажным пакетом. Она принесла мне бутерброды и шипучку.

Мама поставила пакет у корней дерева и обратилась к тебе:

— Калли, я оставлю здесь кое-что для Бена. Если он проголодается, ему будет чем заморить червячка.

Я просидел на дереве весь день и всю ночь. Спускался только, чтобы взять пакет с едой и сходить по-маленькому. Вы с мамой в тот день много раз приходили к дереву и смотрели на меня. Я все ждал, когда же мама велит мне спускаться. Но она ничего не говорила, а вечером положила на землю под деревом старую подушку и одеяло.

Всю ночь я провел на том старом дереве. Утром у меня все затекло. И все же я спустился и вернулся домой только на следующий день. Я ждал от мамы взбучки, но она ничего не сказала. Как будто накануне ничего не было. А после того она перестала подкупать тебя сладостями, чтобы ты заговорила. Мороженым мы лакомились по-прежнему, но мама перестала покупать ванильное с шоколадной глазурью и орехами в шоколаде. И я больше не слышал от нее:

— Калли, ну скажи «пожалуйста».

Калли, если сегодня мы вернемся домой живыми и невредимыми, я куплю тебе на свои карманные деньги самое большое ведерко с мороженым. Без орехов.

Калли

Калли медленно брела вниз. По обе стороны от тропы тянулись золотистые луга. Ей махали стебельки «птичьих гнездышек» — дикой моркови. Она еще никогда не забиралась так далеко, но на открытом пространстве идти было легче. Здесь было меньше теней и не казалось, будто за деревьями кто-то прячется. Тропу окаймляли оранжевые тигровые лилии и привядшие красные рудбекии.

Петра называла рудбекии «маргаритками», она часто рвала их в канаве за домом и сначала засовывала по цветку за каждое ухо, а уже потом собирала огромный букет. Она очень любила устраивать пышные свадьбы для кукол и мягких игрушек. Однажды к Грегори зашел студент отца Петры, которого звали Везунчик. Он гулял со своей собакой по кличке Сержант. Петра и Калли тут же решили женить пса и даже написали приглашения:

«Приглашаем посетить свадьбу Джи Уиликирс Грегори и Сержанта Томпсона. Церемония состоится сегодня вечером на заднем дворе».

Джи Уиликирс — так звали мягкую игрушку Калли, плюшевого йоркширского терьера. Калли украсила ошейник Сержанта рудбекиями и сплела венки из белых маргариток, которые Джи Уиликирс, Калли и Петра надели вместо корон. Петра вела церемонию, а Калли была подружкой невесты. Везунчика, Мартина, Фильду и Антонию тоже пригласили на свадьбу, взрослые сидели в шезлонгах на заднем дворе. Бен, конечно, не пожелал принимать участие в «игрушечной свадьбе».

Петра мурлыкала себе под нос свадебный марш, а Калли вела Сержанта и Джи Уиликирс по проходу, сделанному из старой кружевной дорожки. Везунчик притворился, будто плачет от счастья, он положил руку на плечо Петре, притянул ее к себе и объявил, что свадьба — «просто чудо». Антония сфотографировала их, а мама Петры угостила всех замороженным лимонным шербетом и соком из порошка.

Калли вспомнила, как они с Везунчиком и Петрой играли в пятнашки. И еще лазали на дуб, который растет у Петры на заднем дворе. Везунчик подсаживал ее снизу, а потом подтягивался и влезал сам. Они сбивали с веток желуди и смотрели, как Сержант за ними гоняется. Калли не боялась упасть, потому что Везунчик крепко держал ее. Такой был счастливый день! Потом Калли обняла Сержанта за шею — его рыжеватая шерсть нагрелась на солнце. Калли перебирала ее липкими от мороженого пальцами, и шерсть слиплась колтунами.

Калли села на траву, сплела венок из рудбекий и надела на голову. Потом начала плести второй венок, для Петры. Как ей недоставало Петры! После того как Петра и Калли подружились, Петра в школе стала ее голосом. С ее помощью Калли общалась с окружающим миром. Миссис Вега, их учительница в первом классе, очень ценила помощь Петры, она часто обращалась к ним с Калли, как будто они — одно целое. Однажды они ездили на экскурсию в Мэдисон, в зоопарк. На обратном пути школьный автобус остановился у закусочной быстрого обслуживания. Миссис Вега спросила, что взять для Калли, но смотрела при этом на Петру.

Петра немножко подумала и ответила:

— Гамбургер только с горчицей, без кетчупа, картошку фри и «спрайт». Калли любит горчицу.

Почти все взрослые, с которыми Калли сталкивалась в школе, уже привыкли к тому, что она не такая, как все. Но однажды миссис Вега куда-то уехала, и уроки у них временно вела другая учительница — высокая полная дама с гривой седых курчавых волос и суровым морщинистым лицом. Ее звали миссис Хампл, она не была ни веселой, ни терпеливой, как миссис Вега. В начале урока миссис Хампл устроила перекличку. Когда она назвала фамилию Калли, та не ответила, только застенчиво опустила голову.

— Ее зовут Калли! — крикнула Петра.

Миссис Хампл смерила Петру суровым взглядом. Больше на первом уроке происшествий не было. Правда, когда Петра в третий раз ответила вместо Калли, миссис Хампл не выдержала.

— Петра, больше не отвечай вместо Калли, поняла? Я не тебя вызываю, а ее! — сурово заявила она.

— Но Калли не… — начала Петра.

Миссис Хампл ее перебила:

— Ты меня не слушаешь. Не смей больше отвечать вместо Калли! Если ей есть что сказать, пусть говорит сама.

Перед самой переменой Калли робко подошла к миссис Хампл и жестами показала, что хочет в уборную. Она изобразила пальцами букву «Т» вместо слова «туалет» и повращала запястьем.

— Как прикажешь тебя понимать? Ты что, глухая?

Калли отрицательно покачала головой.

— Ну и говори, Калли, если тебе нужно что-то сказать! — в сердцах воскликнула миссис Хампл.

— Она стесняется. Она не может говорить. Ей нужно в… — попыталась объяснить Петра, но миссис Хампл подняла руку, не давая ей докончить.

— Петра, за то, что ты снова меня ослушалась, всю большую перемену простоишь во дворе у стенки! — рявкнула она. — А ты, Калли, останешься в классе, за партой, пока не скажешь, что тебе нужно. Раз сама не можешь сказать, никуда не пойдешь. Остальные — стройтесь и на перемену!

И вот Калли сидела за партой, сдвинув ноги, а остальные построились, чтобы идти во двор. Петра стояла последняя в цепочке. Когда все вышли в коридор, она незаметно ускользнула и побежала в кабинет мистера Уилсона, школьного психолога. Мистер Уилсон сидел за столом и разговаривал по телефону. Но, заметив умоляющее личико Петры, он сразу повесил трубку:

— Доброе утро, Петра. В чем дело?

— У нас чужая учительница на замене, — прошептала Петра, как будто боялась, что миссис Хампл ее подслушает. — Она злая и очень-очень подлая!

Мистер Уилсон улыбнулся:

— Петра, я знаю, учителя, которых присылают на замену, не такие хорошие, как ваши обычные учителя, и все-таки их надо слушаться.

— Да я и слушаюсь, но она прицепилась к Калли. Как взбесилась прямо… Не выпускает ее в туалет.

— Что-что? — нахмурился мистер Уилсон.

— Я вроде как перевожу, что хочет Калли, я всегда так делаю, но миссис Хампл велела мне молчать. Калли подошла к ней и стала показывать жестами, что хочет в туалет, а миссис Хампл сказала: «Раз сама не можешь сказать, никуда не пойдешь!» — Петра очень похоже передразнила миссис Хампл.

— Пошли со мной, Петра. Сейчас разберемся.

— Ну уж нет! — испугалась Петра. — Меня она тоже наказала, велела всю большую перемену стоять во дворе у стены. Если она узнает, что я вам нажаловалась, мне придется плохо!

— Тогда иди во двор и стань у стены. А я навещу Калли и поговорю с миссис Хампл. Знаешь, Петра, ты хорошая подруга. Калли с тобой повезло, — сказал мистер Уилсон, и Петра улыбнулась своей широкой беззубой улыбкой.

В разгар перемены мистер Уилсон зашел в первый класс и увидел, что Калли сидит за партой, подавшись вперед. Длинные волосы закрывают ей лицо. Он вошел в класс, остановился рядом с ее партой и стал смотреть, как крупные слезы капают на парту. На тетрадке для прописей уже расплылась довольно большая лужица.

— Здравствуй, Калли, — весело сказал мистер Уилсон. — Ты готова к занятиям?

Калли подняла голову и удивленно посмотрела на него. Она ни разу не ходила к мистеру Уилсону в пятницу. Они занимались по вторникам и четвергам — после обеда, ближе к концу уроков.

— Извини, что опоздал. — Мистер Уилсон озабоченно посмотрел на часы. — Меня задержали. Пошли ко мне в кабинет. — Калли встала и в страхе посмотрела на миссис Хампл. — Я приведу ее минут через двадцать, перед обедом, — продолжал он, обернувшись к миссис Хампл.

— Ее нужно перевести в коррекционный класс! Она не такая, как все… Не хочет говорить, видите ли! — пробурчала миссис Хампл, как будто Калли здесь не было. — Или в класс, где учатся дети с отклонениями в поведении. Она ведь не желает говорить просто из упрямства!

— У нас каждый ученик особенный, не такой, как все, и Калли находится в том классе, где ей и место. Спасибо, миссис Хампл, ваши услуги нам больше не требуются. Идите в канцелярию.

Когда Калли вышла из туалета, мистер Уилсон велел ей бежать во двор, на перемену. Они с Петрой и другими девочками долго играли в классики. Миссис Хампл больше не вернулась, до конца дня уроки у них вел сам мистер Уилсон. Он написал записку для ее мамы. Придя домой, Калли внимательно следила, как мама читает записку, и с каждой новой строчкой ее лицо все больше вытягивалось. Наконец она отложила листок в сторону и подозвала к себе Калли.

— Петра славная девочка, — прошептала мама, усаживая Калли себе на колени. Калли кивнула и принялась играть с воротничком маминой блузки. — Надо бы сделать ей что-нибудь приятное… Как по-твоему? — Калли снова кивнула. — Давай испечем им печенье, — предложила Антония.

Калли тут же спрыгнула на пол, открыла холодильник и начала доставать оттуда яйца и масло.

— Запомни, Калли, какая Петра хорошая подруга. И никогда не забывай. Может, когда-нибудь Петре тоже понадобится, чтобы ты была ей такой же хорошей подругой. Поняла?

В тот же вечер Калли и Антония отнесли еще теплое печенье Грегори. Мама и папа Петры горделиво улыбались, слушая рассказ о благородном поступке дочери. Калли и Петра выбежали на крыльцо. Они сидели на ступеньках и ели вкусное домашнее печенье.

Вспомнив сладкое печенье с шоколадной крошкой, Калли поежилась. Живот ее подвело от голода. Она сидела на лугу и плела венок для лучшей подруги. На жарком солнце нос у нее облупился, Калли решила вернуться в лес. Там не так печет и спокойно.

Антония

Мы с Мартином и Фильдой жмемся друг к другу. Сидим рядом на диване в доме у миссис Норленд и пытаемся решить, что делать дальше. Да, мы должны ответить на вопросы журналистов, но мы не знаем, с чего начать. И даже не знаем, что говорить. То есть… как может мать или отец встать перед камерой и сказать всему свету: «Я потерял ребенка, пожалуйста, помогите мне его найти». Не представляю, как это возможно…

И все же дело надо сделать. Я перебираю стопку снимков. Вот Калли первый раз пошла в первый класс; на лице у нее нерешительная улыбка, недостает двух передних зубов, волосы причесаны и завиты, она смотрит прямо в камеру. Калли в желтом купальнике — в начале лета, кожа у нее порозовела от солнца, волосы заплетены в две косички. Калли и Петра — всего неделю назад, сидят на кухне за столом, положив руки друг другу на плечи и соприкоснувшись головами…

— Пошли, — говорю я, вставая.

Пораженные Мартин и Фильда смотрят на меня снизу вверх.

— Все решим по ходу дела, — говорю я. — Пошли.

Мы подходим к двери; я крепко держу Фильду за руку, а она держится за Мартина. Вот таким паровозиком мы и вываливаемся на крыльцо. Идем по длинной дорожке к Тимбер-Ридж-роуд, где нас ждет женщина-репортер. Я на секунду зажмуриваюсь от яркого солнца; женщина-репортер в красном костюме выжидательно смотрит на нас. После минутного замешательства она обращается к нам:

— Во-первых, позвольте выразить вам свое сочувствие. Меня зовут Кэти Гласс, и я работаю на канале KLRS. Ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов.

— Меня зовут Антония Кларк, — начинаю я, — а это Мартин и Фильда Грегори. Наши дочери, Калли и Петра… пропали. — Я показываю ей тот снимок, где Калли и Петра вместе сидят на кухне за столом. Рука у меня дрожит.

Фильда пожимает мне руку и тихо продолжает:

— Пожалуйста, помогите нам найти наших девочек. Пожалуйста, помогите нам найти девочек, — повторяет она. — Им семь лет. Они лучшие подруги. Они хорошие девочки. Если кто-нибудь знает, где они, пожалуйста, сообщите об этом.

Я кошусь на Мартина. Глаза у него закрыты, голова опущена.

— Когда вы поняли, что девочки пропали? — спрашивает репортер.

Из-за наших спин выходит агент Фитцджералд:

— Звонок об исчезновении Петры Грегори поступил сегодня приблизительно в половине пятого утра. О Калли Кларк сообщили вскоре после Петры. Обеим девочкам по семь лет. В последний раз, когда родители видели Петру, на ней была синяя пижама. На Калли Кларк — розовая ночная рубашка. Вчера вечером девочки, как обычно, легли спать…

— У вас есть подозреваемые?

— Подозреваемых пока нет, — говорит агент Фитцджералд. — Пока нам не удается разыскать отца Калли, Грифа Кларка, и его друга Роджера Хогана. Сегодня рано утром они уехали на рыбалку. Нам нужно сообщить им о том, что случилось. Всех, кому известно об их местонахождении, мы просим позвонить в полицейское управление округа Джефферсон.

— Вы их в чем-то подозреваете? — спрашивает Кэти Гласс.

Я ахаю. Супруги Грегори поворачиваются ко мне.

— Гриф Кларк и Роджер Хоган ни в чем не подозреваются. Мы просто хотим сообщить мистеру Кларку, что его дочь и Петра Грегори пропали.

— Куда они поехали рыбачить?

— На Миссисипи, в район Джульена.

— У вас есть их фотографии?

— Нет. Они же не подозреваемые. Повторяю, Кларк и Хоган не подозреваемые, но им необходимо срочно вернуться домой, в Уиллоу-Крик.

— Есть ли что-то общее между исчезновением двух девочек и делом Дженны Макинтайр? — спрашивает женщина-репортер. У меня все внутри сжимается от ужаса. Никто не упоминал при мне о том прошлогоднем страшном деле.

— В настоящее время никакой связи не прослеживается, — сухо отвечает Фитцджералд.

— Правда ли, что Мэри-Эллен Макинтайр, мать Дженны Макинтайр, приехала в Уиллоу-Крик, чтобы поддержать родных пропавших девочек?

— О приезде миссис Макинтайр мне ничего не известно. Пока это все. Мы созовем пресс-конференцию, как только появятся новые сведения о Петре Грегори и Калли Кларк. Родители Петры и Калли, а также полицейское управление округа Джефферсон будут признательны за любую информацию, связанную с местонахождением девочек. Всех, кому что-либо известно, мы просим связаться с местными властями.

С этими словами агент Фитцджералд отходит от микрофонов и возвращается к дому миссис Норленд. Мы плетемся за ним. После того как Фитцджералд упомянул про Грифа, Фильда выпустила мою руку, хотя за Мартина держится по-прежнему крепко.

Как только мы оказываемся в доме миссис Норленд, Фильда поворачивается ко мне:

— Оказывается, ваш муж рано уехал на рыбалку? Может, ему что-нибудь известно о Петре и Калли? Почему он сейчас не с нами?

— Погодите. — Я поднимаю руку. — Гриф ничего не знает про девочек. Они с Роджером уехали очень рано. А на рыбалку собирались давно, задумали поехать еще несколько недель назад. — Я стараюсь скрыть гнев, но получается плохо.

— Он пил, — вдруг говорит Мартин.

— Что? — не понимаю я.

— Гриф пил. Сегодня утром повсюду валялись пивные банки.

— Ну и что? — Я пожимаю плечами. — Подумаешь, выпил несколько банок пива. Большое дело… — Краем глаза я замечаю, что агент Фитцджералд внимательно наблюдает за нами.

— Я не раз видел его пьяным, — продолжает Мартин. — Когда он напивается, он не из тех, с кем приятно общаться.

— Не ваше дело! — шиплю я.

— Моя дочь пропала! — кричит Фильда. — Моя дочь пропала, и вам кажется, будто дурные привычки вашего мужа здесь ни при чем? Может, так и есть, а может, он очень даже при чем! Кстати, а где ваш сын? Куда он пропал? Он часто играл с девочками, возился с ними… Странно, если не сказать больше. Подросток играет с первоклашками!

— Да как вы смеете? — не выдерживаю я. — Бен никогда не обидит девочек! Ни за что! Как у вас только язык повернулся?! Вы тычете в нас пальцем, обвиняете моих родных… Откуда мне знать, а может, вы сами причастны к их пропаже?

— Мы?! — визжит Фильда. — Мы?! Боже мой… Всем известно, что ваш муж пьяница, а девочка вдруг почему-то перестала говорить! Как вы думаете, почему она замолчала? Почему Калли не говорит? Если совершенно здоровый ребенок отказывается говорить, значит, в семье неладно!

— Убирайтесь, — тихо говорю я. — Вон отсюда!

Между нами встает агент Фитцджералд:

— Сейчас нам нужно быть заодно. У вас нет поводов обвинять друг друга. Никаких поводов. Пожалуйста, позвольте нам заниматься нашей работой.

— Извините. — Я поворачиваюсь к Фильде и после минутного замешательства нехотя говорю: — Я знаю, что вы ни за что не обидели бы девочек. Просто я… встревожена.

— И вы меня извините, — отвечает Фильда. — И я знаю, что Бен ни за что не обидел бы девочек. Мне очень жаль. До скорого! — Фильда хлопает меня по плечу, и они уходят.

Фильда не выразила уверенности в том, что и Гриф ни за что не обидел бы девочек.

Гриф не всегда был таким, как сейчас. Во всяком случае, вначале. Пил он, правда, всегда, даже когда мы с ним только начали встречаться. Тогда я думала, что все дело в его возрасте, что он перебесится. Мне нравилось всюду появляться с ним. Приятно, когда парень постарше вдруг проявляет интерес к семнадцатилетней девчонке. Тогда Гриф заботился обо мне и был ласковым и нежным.

В то время я чувствовала себя очень одинокой. Мама умерла, братья уехали, отец целыми днями молча слонялся по дому. Он скучал по матери и братьям. Я училась в выпускном классе и подрабатывала в магазинчике при автозаправке. Как-то зимой туда заглянул Гриф. Он улыбнулся мне, подошел к холодильнику с пивом, вынул упаковку из шести бутылок, прихватил пакет чипсов и пачку шоколадного печенья.

— Классный ужин, да? — спросил он, выкладывая свои покупки на прилавок.

— Во всяком случае, питательный, — заметила я, пробивая чек. — Раз ты берешь пиво, покажи удостоверение личности.

— А что? Неужели я не выгляжу на двадцать два года? — спросил Гриф, ухмыляясь.

— Я этого не сказала. Просто мне нужно всех проверять, даже если они выглядят на восемьдесят. — Я улыбнулась ему в ответ.

— Значит, по-твоему, я выгляжу на восемьдесят?

— Если будешь питаться только пивом, чипсами и шоколадным печеньем, скоро будешь, — ответила я, стараясь не рассмеяться. Господи, какая же я была дура!

— А тебе сколько? Небось двенадцать? — парировал Гриф.

— Очень смешно! Нет. Мне почти восемнадцать. — Я расправила плечи, стараясь казаться выше и старше.

— Ничего себе! А мне показалось, что тебе… — он посмотрел на меня в упор, — лет тринадцать. Ну, может, четырнадцать в хороший день.

— Ха-ха! — Я старалась оставаться невозмутимой, но почувствовала, как краснею. Я надеялась, что не очень вспотела от волнения.

— Кстати, меня зовут Гриф Кларк, — сказал он, извлекая из бумажника водительское удостоверение и выкладывая его передо мной.

— А меня — Антония Страденски. — Я представилась полным именем, надеясь, что хоть так буду казаться старше.

Гриф покосился на значок с именем, приколотый к нагрудному карману моего халата.

— Тогда кто такая Тони? — поинтересовался он. — Куда ты ее дела?

— Я и есть Тони, — поспешно объяснила я. — Неужели непонятно? Тони — уменьшительное от Антонии. — С обиженным видом я положила сдачу в его протянутую ладонь.

— Ну пока, Антония! — Гриф наградил меня ослепительной улыбкой. — Перед тем как пойдешь домой, выпусти эту несчастную Тони из холодильника.

— Ладно, — сказала я. — Обязательно выпущу.

После того дня Гриф зачастил в наш магазинчик.

Он всегда заходил в мои смены. Если его долго не бывало, я начинала волноваться. Вдруг я ему совсем не нравлюсь? Когда я видела у двери его рыжую шевелюру, которая горела, как маяк, в животе у меня все сжималось и до конца вечера я то и дело улыбалась.

В апреле он наконец пригласил меня на свидание — если, конечно, это можно назвать свиданием. Отработав смену, я, как всегда, запирала магазин. Стояла чудесная весенняя ночь, Гриф ждал меня на маленькой стоянке.

— Молодая девушка вроде тебя не должна работать здесь одна так поздно ночью. Это небезопасно.

— Хорошо, что ты подвернулся, — ответила я.

— Хорошо. Прокатиться хочешь?

Я согласилась не сразу:

— Наверное, не стоит. Меня папа ждет. — Я сказала неправду. После того как умерла мама, отцу все стало безразлично.

— Тогда, может, просто прогуляемся?

Наша прогулка затянулась часа на два. Мы раза три обошли все улочки нашего маленького городка и в конце концов забрели в колледж Святого Килиана и очутились среди старых зданий в готическом стиле.

— Чем ты занимаешься? — спросила я.

— Много чем, — ответил Гриф. — Ем, сплю, гуляю…

— Я имею в виду — где ты работаешь?

— Сейчас я работаю в Линндейле, на дядиной ферме. Но хочу устроиться на Аляску, на нефтепровод.

— Вот как… — Сердце у меня екнуло. — Значит, уезжаешь.

— Да, наверное. Раньше мне не хотелось здесь остаться…

— Раньше? А теперь?

— А теперь вот познакомился с одной маленькой девчонкой…

— Я не маленькая.

— Правда? Докажи.

И я доказала. Прямо там, за крытым спортивным манежем.

Потом Гриф долго молчал, я чувствовала, что его раздирает ярость.

— В чем дело? — спросила я. — Что не так?

— Кто он?

— Что? Кто? — Я пришла в замешательство.

— С кем ты встречалась до меня? — Слово «встречалась» он выговорил как ругательство.

— Ни с кем. То есть встречалась кое с кем, но это пустяки.

Он схватил меня за волосы и сильно сжал, но не дернул. Мне не было больно.

— Держись от него подальше. И больше с ним не гуляй.

— Не буду. То есть… мы все равно больше не разговариваем.

— Вот и хорошо. — Он как будто успокоился и даже улыбнулся.

Гриф проводил меня до моей машины, поцеловал на прощание, и мы расстались.

Потом мы начали встречаться каждый день, а на следующую осень поженились.

Я не жалею, что стала его женой. В конце концов, у меня двое замечательных детишек. И все-таки часто задумываюсь, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не вышла за Грифа. Вышла бы я за другого — за Луиса, например? Жила бы по-прежнему в Уиллоу-Крик или переехала бы к океану, в дом желтого цвета? Нет, не желаю того, чего у меня нет.

Помощник шерифа Луис

Более грустной женщины, чем Мэри-Эллен Макинтайр, я еще не встречал. Лицо ее изрезано глубокими морщинами; мне трудно смотреть в ее запавшие, усталые глаза. Горе навсегда въелось в нее. Я принимаю ее в своих маленьких владениях. Жаль, что со мной сейчас нет Фитцджералда… Я усаживаю миссис Макинтайр на стул.

Исчезновение Дженны Макинтайр всколыхнуло весь город. Страшная трагедия… Красивая десятилетняя девочка пропала из собственного дома посреди ночи. Почему — неизвестно. Раньше она никогда никуда не уходила без спросу. Дженна любила играть в куклы, у нее была целая коллекция кукол из серии «Америкэн герл». Когда я обыскивал ее комнату, мой взгляд все время натыкался на кукол в нарядных платьицах. Никаких следов взлома и борьбы мы не нашли. А девочка пропала. Отец клялся, что запер накануне дверь черного хода, однако утром она оказалась открытой.

Когда пропадают дети, главными подозреваемыми почти автоматически становятся родители. Даже в тех случаях, когда все указывает на то, что они ни при чем. И виновными, как правило, оказываются близкие родственники или знакомые. Родителям унизительно сознавать, что их в чем-то подозревают. Они готовы отдать свою жизнь, вытерпят любые муки, лишь бы их ребенок вернулся домой невредимым.

Дженну Макинтайр обнаружили через шесть дней в чаще леса, довольно далеко от дома. На месте страшной находки криминалисты собрали множество улик. Дело обрастало страшными, омерзительными подробностями. А преступника так и не нашли. Нам известно, что этот тип сотворил с Дженной, но найти его не удалось. Мы не знаем имени того, кто изнасиловал и зверски убил девочку. Кто он? Скорее всего, маньяк. Язык не поворачивается назвать его «больным». Он чудовище.

Передо мной сидит Мэри-Эллен Макинтайр, у которой больше нет дочери. Если верить слухам, они с мужем разъехались. У нее остался сын — мальчик лет четырнадцати, по-моему. Я спрашиваю, как у него дела.

— У Джейкоба, кажется, все нормально, — отвечает миссис Макинтайр. — Хотя… у него сейчас переходный возраст, а с подростками общаться трудно. Вечно они где-то шляются, занимаются непонятно чем. Буду рада, когда начнется учебный год. По крайней мере, тогда я буду знать, где он.

От входа доносятся возбужденные голоса, шарканье ног. Я поворачиваюсь к окну. Что там происходит? Вижу, что двое резервистов ведут в участок высокого мужчину с растрепанными волосами и удивленным лицом.

— Извините, миссис Макинтайр, — говорю я, вставая. Мужчина, которого вводят в здание, очень высокий и худой. Он на голову выше остальных и при этом выглядит хрупким, как тонкий прутик. Волосы у него седые, похоже, он вот-вот заплачет. Мэри-Эллен Макинтайр с горечью смотрит на меня. Наверное, ей грустно еще и потому, что от нее все время отмахиваются и она вынуждена сама напоминать всем о своем горе. Я отвожу глаза от мужчины, сажусь и снова переключаюсь на Мэри-Эллен.

— Миссис Макинтайр, что привело вас в Уиллоу-Крик?

— Я слышала… — начинает она. — Услышала о том, что пропали девочки. Ну и подумала… может, я смогу чем-нибудь помочь.

Я тщательно подбираю слова, чтобы не обидеть ее:

— Вы считаете, что принимать участие в этом… происшествии сейчас — удачная мысль?

Миссис Макинтайр сглатывает подступивший к горлу ком:

— Я считаю, что сейчас должна быть здесь. Я точно знаю, что сейчас чувствуют… их родные. Я знаю, что им приходится переживать.

— Видите ли, пока нет доказательств, что исчезновение Калли и Петры имеет что-то общее с делом Дженны.

— Знаю, — отмахивается Мэри-Эллен Макинтайр. — Я приехала не требовать от вас отчета, не спрашивать, когда найдут убийцу Дженны. Насчет этого я могу справиться по телефону — и справляюсь, и буду справляться. Я… просто все время думаю об их несчастных матерях, которые сейчас места себе не находят. Хуже не придумаешь!

— Может, девочки просто где-то играют, — отвечаю я, хотя почти наверняка знаю, что это не так. — Они в любую минуту могут вернуться домой. И так может случиться, правда? Следствие только началось.

— Понимаю, — устало говорит миссис Макинтайр. — Пожалуйста, передайте им, что я здесь. Я готова помочь чем только можно. Могу посидеть с ними, могу раздавать на улицах листовки с фотографиями девочек, обзванивать знакомых… Передадите?

— Обязательно передам, — обещаю я. — Налить вам чего-нибудь попить? Может, кофе?

Мэри-Эллен Макинтайр качает головой:

— Я взяла с собой мобильник. У вас ведь есть мой номер?

— Да. Я вам перезвоню. В любом случае, миссис Макинтайр.

Она встает и впервые после того, что случилось с Дженной, протягивает мне руку. Я осторожно пожимаю ее, от всей души надеясь, что два дела никак не связаны между собой.

Калли

Калли с трудом поднималась по обрывистой узкой тропке, взбиралась вверх по острым камням, похожим на огромные ступеньки. Ее окровавленные ступни онемели от боли. Очень хотелось немножко пройтись по мягкой траве, но Калли понимала, что сходить с тропы нельзя. Стоит ей чуть-чуть отклониться от курса, и она безнадежно заблудится. Почему она вдруг решила снова подняться наверх? Она и сама не знала. Калли спускалась, как она думала, к речке, когда вдруг что-то услышала… Услышала тихий шорох, краем глаза заметила едва заметное шевеление и невольно остановилась. Внизу, сбоку от тропы, она увидела силуэт — неясную фигуру. Для зверя слишком высокий… наверное, человек. Высокий, просто огромный. А может, все дело в тенях, которые удлинились к вечеру? Грудь у нее сковало страхом. Выяснять, кто там, она не стала, а побежала назад той же дорогой, какой пришла. Вверх, вверх… Добравшись до развилки, она выбрала не ту тропку, что уводила вправо, туда, откуда она пришла, а левую, почти заросшую кустарником и высокой травой. Оглядываться назад она не смела, боясь того, кто у нее за спиной. Она спешила подняться повыше. Иногда, в самых обрывистых местах, приходилось подтягиваться на руках. Она обломала все ногти, под них забились земля и каменная крошка.

Калли решила, что почти добралась до вершины холма. Она раздвигала руками ветки, хлеставшие ее по лицу и оставлявшие тонкие, но глубокие рубцы. Спускались сумерки; если она не поторопится, придется ночевать в лесу! Ужас гнал Калли вперед. Она слышала только свое дыхание — затрудненное, частое. Только бы ее не заметил он, тот, кто сзади! Склон стал более пологим, девочка замедлила шаг, потом согнулась пополам, упершись ладошками в колени. Она пыталась отдышаться, набрать в легкие побольше прохладного воздуха. Дневная жара, наконец, начала спадать. Со лба лил пот, он жег ей глаза. Калли отбросила со лба спутанную челку. Отдышавшись, она прислушалась. До нее донеслись обычные вечерние лесные звуки. Кругом жужжали насекомые, щебетали птицы. По стволу дерева, деловито цокая коготками и тихо стрекоча, пробежал бурундук.

Калли посмотрела себе под ноги. Впереди, метрах в трех, что-то блеснуло в бурой листве. Серебристая искорка показалась ей странной. Не разгибаясь, Калли подошла к тому месту, где лежал блестящий предмет. Подцепила серебринку указательным пальцем, разгребла наваленные сверху гниющие листья и увидела звено тонкой цепочки. Она зажала звено между пальцами, осторожно дернула и вытянула всю цепочку, от нее отделился крошечный кулон в виде нотки и бесшумно упал в листву. Калли снова разгребла листья, положила кулончик на ладонь, сдула с него прилипшую землю и осторожно надела обратно на цепочку…

Потом сразу случилось много всего. Калли увидела и услышала такое, что сердце у нее в груди едва не остановилось от ужаса… Ей удалось удрать в густые заросли, где она затаилась. Петра, Петра, Петра! Калли сидела на корточках и беззвучно плакала, закрыв глаза, зажав уши и раскачиваясь из стороны в сторону. Она пробовала вспомнить что-нибудь хорошее — например, олененка, которого встретила раньше. Ей показалось, что это было сто лет назад. Она вспоминала лучистые глаза олененка и его мягкие, бархатные уши и раскачивалась, раскачивалась… Наконец она снова очутилась в одиночестве — и в полной тишине.

Мартин

Выйдя от миссис Норленд, мы с Фильдой останавливаемся рядом с нашими машинами. Как у миссис Кларк только язык повернулся? Она по сути обвинила меня в том, что я могу обидеть девочек! А ведь опасения всегда внушал не я, а ее муженек!

К машинам нас провожает молодой полицейский, Фильда с горечью обращается к нему. У парня несчастный вид — да уж, не повезло ему.

— Почему вы не ищете Грифа Кларка? — спрашивает Фильда.

Парнишка совсем молодой, ему не больше двадцати — двадцати двух лет.

— Мэм, насколько мне известно, полиция разыскивает всех, кто так или иначе имеет отношение к делу.

— Да, да, — раздраженно отвечает Фильда. — Но почему вы до сих пор не нашли Грифа? Неужели так трудно его разыскать? Тем более всем известно, куда именно они с этим… Роджером поехали на рыбалку!

— Я не имею права разглашать подробности, мэм. Извините. — Парню явно не по себе.

— Не имеете права разглашать подробности? Как вы смеете! Я ведь ее мать!

Я кладу руку Фильде на плечо. Она в сердцах сбрасывает ее.

— Где помощник шерифа Луис? — спрашивает она. Да, мне тоже интересно, где он. — Луис, по крайней мере, старался держать нас в курсе событий!

— По-моему, сейчас он кого-то допрашивает. — Полицейский предупредительно распахивает перед Фильдой дверцу машины.

Фильда разворачивается ко мне лицом:

— Как по-твоему, кого сейчас допрашивает Луис? Может, Грифа все-таки нашли?

— Не знаю, — отвечаю я.

— Может, у него есть подозреваемый. Может, они нашли девочек. Как по-вашему, девочек нашли? — На секунду ее лицо озаряется надеждой.

— Если бы Петра и Калли нашлись, нам бы сразу об этом сообщили.

Мы рассаживаемся каждый в свою машину и едем к матери Фильды. Приблизившись, мы видим, что моя теща стоит на крыльце и разговаривает с каким-то незнакомым человеком.

Мы осторожно приближаемся к миссис Моурнинг и незнакомцу.

— Я так волновалась за вас! — причитает миссис Моурнинг. — Фильда, почему ты не сказала, что уезжаешь? Это мистер Эллербах, репортер с «Двенадцатого канала».

— Добрый день, мистер Грегори. — Репортер протягивает руку. — У вас найдется для меня несколько минут?

Я вижу, что Фильда замерла в нерешительности, и шагаю вперед.

— Боюсь, мы сейчас не совсем готовы беседовать с вами, но постараемся ответить на ваши вопросы.

— Спасибо. Полиция еще не нашла вашу дочь?

— Нет, не нашла, — говорит Фильда, изумив меня. Откуда только у нее силы берутся?

— Что говорят полицейские? Они кого-нибудь подозревают?

— О подозреваемых нам никто ничего не говорил, — отвечает Фильда.

— Вас или вашего мужа допрашивали по поводу исчезновения девочек?

— Конечно, допрашивали. Петра — наша дочь.

— Извините, — не выдерживаю я, — хватит вопросов. Нам нужно подумать о том, как скорее найти дочь. Пожалуйста, уходите.

Репортер с мышиными волосами благодарит нас и поворачивается, чтобы уйти.

— Погодите! — кричит Фильда ему вслед. — Погодите! Пожалуйста, покажите по телевизору ее снимок. И все время рассказывайте о ней. Я принесу вам еще фотографии!

Услышав ее мольбу, репортер сочувственно хмурится. Он быстро подходит к нам и кладет что-то в руку Фильды.

— Прошу вас, позвоните, если захотите еще что-нибудь сказать. Мы будем все время показывать снимки девочек в прямом эфире.

— Что он тебе дал? — с любопытством спрашиваю я, когда репортер уходит.

Фильда протягивает мне визитную карточку. Там напечатаны имя и фамилия — Лоренс Эллербах, электронный адрес и номер телефона. В центре карточки красуется логотип «Двенадцатого канала». Я долго смотрю на карточку, а потом встречаюсь взглядом с Фильдой.

— Что ты думаешь? — спрашивает она, закусывая губу.

— Наверное, прежде чем соглашаться на интервью у Эллербаха, надо было спросить разрешения Луиса или агента Фитцджералда, — нерешительно говорю я.

— Наверное, — кивает Фильда. — А может, надо было дать интервью, и все. Агент Фитцджералд не запрещал нам иметь дело с журналистами. Наоборот, он считает, что средства массовой информации могут нам помочь. Надо чтобы как можно больше народу знало о Петре.

— И о Калли, — напоминаю я.

По лицу Фильды пробегает тень.

— Конечно, и о Калли. Просто мне кажется, что Гриф Кларк имеет какое-то отношение к этому делу. Уж слишком много совпадений. Он ведь нечасто приезжает с Аляски, а сейчас как раз оказался дома. И почему-то именно в тот день, когда девочки пропали, он уезжает на рыбалку. Что-то не сходится.

— Фильда, мне кажется, не стоит делать ничего на свой страх и риск. Вдруг мы помешаем полицейским вести поиски… — Но Фильда плотно сжала губы. Я понимаю: она уже все для себя решила.

— Мартин, а если мы не дадим интервью? Представь, что кто-то видел нашу Петру, но понятия не имеет, что ее ищут? Он услышит наш рассказ, увидит фотографию Петры и позвонит в полицию… Мне наплевать, поможем мы следствию или помешаем! Ведь нашу девочку так и не нашли, а интервью может хоть как-то помочь.

— Раз ты такая сильная, тогда сама и давай интервью, — говорю я, кладя руку ей на плечо. Моя рубашка взмокла от пота, но Фильда не отходит от меня ни на шаг. Наоборот, тесно прижимается ко мне и целует в щеку.

— Да, Мартин, я чувствую в себе силы. — Она недолго молчит, а потом продолжает: — Ты не собираешься давать интервью, да?

Я отрицательно качаю головой:

— Я собираюсь искать Петру и Калли. Их нет уже очень давно. Пойду в лес. И позову с собой помощника шерифа Луиса и Антонию Кларк.

Интуиция у меня развита не очень хорошо — я это точно знаю, ведь я уже не первый день живу на земле. Однако со статистикой я дружу. Вероятность, что Петру и Калли похитил кто-то из наших знакомых, гораздо выше, чем возможность того, что это сделал чужак. Кроме того, я знаю, что Гриф Кларк — подлая скотина. Мы с ним часто встречаемся по-соседски, в основном просто здороваемся. Он всегда держится приветливо и учтиво. Но однажды вечером я увидел его с другой, так сказать, темной, стороны. В марте в школе устроили день открытых дверей. Не обычное родительское собрание, хотя и с учителями тоже можно было поговорить, если надо. Я с удовольствием бродил по школьным коридорам, рассматривал детские рисунки на стенах, наблюдал, как другие родители общаются со своими детьми. В общем, масса положительных впечатлений. Я не так уж сильно отличаюсь от остальных родителей. Да, я намного старше. Наверное, по возрасту я гожусь Петре скорее в деды, а не в отцы. Впрочем, мне довелось в тот день видеть разные семьи. Матери-одиночки крепко держали детей за руку, а те показывали им школу. Сияющие малыши водили отцов из класса в класс.

Петра показывала нам с Фильдой, как они в первом классе делали опыты с пластмассовыми машинками — кажется, определяли, какая дальше проедет, если толкнуть с одинаковой силой. Неожиданно мы увидели семейство Кларков. Они сидели в уголке у окна. Лицо Грифа Кларка побагровело от гнева, он злобно ругал Калли и Антонию.

— Вы хоть понимаете, до чего противно являться в школу и слушать, что Калли до сих пор не говорит? — шипел он.

Калли стояла понурив голову и смотрела на свои ноги, а Антония пыталась утихомирить Грифа — правда, безуспешно.

— Нечего затыкать мне рот, Тони! — буркнул он. Хотя он не повышал голос, меня передернуло от его шепота. Потом Гриф схватил дочку и поднял в воздух. — Посмотри на меня, Калли! — приказал он. Калли посмотрела на отца. — Неужели ты правда тупая? Ты умеешь говорить, я знаю. Прекрати свои дурацкие игры и начинай говорить! А ты… — Он повернулся к Антонии. — Ты ей все спускаешь! Все возишься с ней! На ребенка нельзя давить, ее нельзя заставлять, — произнес он тоненьким голоском, издевательски передразнивая жену. — Чушь собачья!

Тут Калли заметила Петру. Меня поразил покорный и какой-то беспомощный взгляд девочки. Она не конфузилась, не злилась, просто мирилась с обстоятельствами. Петра робко и нерешительно улыбнулась Калли и помахала ей рукой, а потом скорее потащила меня прочь.

Вечером мы пошли в «Моурнинг Глори». Везунчик Томпсон принес нам сливочное мороженое с сиропом. Он взъерошил волосы Петры и спросил, что мы празднуем.

— В школе был день открытых дверей, и я понял, что моя дочь — гений, — сказал я. Петра зарделась от удовольствия.

— Присаживайся к нам, Везунчик, — пригласила Фильда.

— Ну, не знаю… — Везунчик оглянулся через плечо. — Дел много.

— Пожалуйста! — просила Петра. — Я поделюсь с тобой мороженым. Смотри, как ты мне много положил!

— Тогда ладно. — Везунчик скользнул в нашу кабинку и сел рядом с Петрой. — Как можно устоять после такого приглашения?

Я спросил у Петры:

— Как ты думаешь, у Калли всегда так?

Петра сразу поняла, что я имею в виду.

— Да, наверное, когда ее папа дома. Когда он уезжает, все хорошо. Мама у нее славная, — ответила она с набитым ртом.

— Я не хочу, чтобы ты ходила к Кларкам, когда ее отец дома. Ты понимаешь, Петра? — сурово спросил я.

Петра кивнула:

— Да, понимаю. Но иногда мне кажется, что я нужна Калли даже когда ее папа дома. Тогда мне стыдно, что я не рядом с ней. Когда он дома, она всегда очень грустная. — Она пожала плечами.

— Вы про Грифа Кларка? — вдруг спросил Везунчик.

Фильда кивнула:

— Ты его знаешь?

— Да нет, не то чтобы… Несколько раз видел… когда мы с ребятами выходили в город. Тяжелый человек. — Везунчик покачал головой.

— Как по-твоему, отец ее обижает? Бьет, когда злится? — участливо спросила Фильда. Мне очень хотелось, чтобы Петра ответила: нет, она не думает, что Гриф бьет Калли, Бена или Антонию, раз уж на то пошло. Иначе я буду обязан позвонить в Управление по защите детей и сообщить о насилии в семье. Не самое завидное положение.

Петра снова пожала плечами:

— Не знаю. Калли ведь ничего не говорит… Просто, когда ее папа дома, она становится грустнее.

— А ты ко мне так же относишься? — спросил я у Петры. — Тебе тоже грустно, когда я дома? — Я в шутку надул губы.

— Нет, глупенький, — ответила она, качая головой и улыбаясь. — Я рада, когда ты рядом.

Везунчик окинул нас троих задумчивым взглядом. Я догадывался, что жизнь у парня нелегкая. О своих родных он упорно не желал рассказывать, когда мы спрашивали, он уклонялся от ответа. Несколько раз он признавался, что ему очень хочется когда-нибудь иметь семью, похожую на нашу. Я объяснил ему, что довольно долго не обзаводился собственной семьей. Если бы тогда Фильда не швырнула в меня булочкой, я бы, скорее всего, так и остался холостяком. Везунчик улыбнулся, но глаза у него не смеялись.

— Можно? — Петра показала на засахаренную вишенку, которой Везунчик украсил ее мороженое.

— Конечно, — ответил он, поддел вишенку своей ложкой и сунул ей в рот. Потом он вдруг задумчиво покачал головой, как будто вспомнил что-то важное, и сказал: — Да… я бы ни за что не подпускал Петру к Грифу Кларку!

Я от всей души согласился с ним. Случайно увидев соседей в школьном коридоре и услышав, как Гриф Кларк обращается с женой и дочерью, я понял, какой он на самом деле. Такие людишки, как Гриф, успешно скрывают от посторонних свою подлую сущность. Просто страшно становится, как подумаешь, на что он способен и что может сотворить с моей дочерью… Несмотря на жару — почти тридцать четыре градуса на солнце, — меня бьет дрожь. Ничего удивительного…

Я поворачиваюсь спиной к дому миссис Норленд, стараясь придумать, что мне сказать Антонии и помощнику шерифа Луису, чтобы убедить их вместе со мной идти в лес на поиски.

Калли

— Калли! — услышала она негромкий и почти любящий голос.

К ней тут же снова вернулся страх, сковавший ее несколько минут назад. Она поднимает голову и видит склоненное над собой лицо Грифа — серое, усталое. Вид у него совсем больной.

— Калли, хватит играть в прятки. Иди сюда! Пошли домой. Разве ты не хочешь…

Голос у него замер. Он подошел поближе и разглядел то, что совсем недавно видела Калли. Сначала он заметил голову Петры с зияющей глубокой раной, мертвенно-бледные лицо и шею… Гриф перевел взгляд на Калли:

— Господи, что случилось? Калли, что с ней случилось?

Калли переминалась с ноги на ногу и соображала, что делать. Куда бежать? За спиной у нее глубокая расщелина, перед ней Гриф. Отец загораживает ей дорогу.

— Калли! — рявкнул Гриф. — Что здесь произошло? А ну, рассказывай! — Он грубо схватил ее за плечо, но сразу отпустил, заметив какой-то маленький предмет на кусте чертополоха. Он нагнулся и долго вертел в руках грязную рваную тряпочку — белую в желтый цветочек.

— Ч-черт… — сказал он, снова глядя на Петру.

Взгляд скользил по неподвижной фигурке девочки, по грязной синей пижаме, по голым окровавленным ногам.

— Ах ты… — Гриф едва успел отвернуться, и его вырвало. Он выпрямился, глубоко вздохнул, и его снова замутило. Он нагнулся, закашлялся, но из пустого желудка больше ничего не вышло.

Увидев, что отец согнулся пополам и схватился за живот, Калли проворно спрыгнула с вершины холма, отбежала подальше и остановилась.

— Калли! — бубнил Гриф. — Калли, кто ее так? Ты знаешь, кто это сделал?

Он рассеянно вытер руки грязной тряпочкой в желтый цветочек, но, поняв, что у него в руках, тут же бросил тряпочку на землю — брезгливо, словно она его запачкала. Потом он склонился над Петрой, дрожащей рукой принялся нащупывать пульс — сначала на запястье, потом на шее. Покачал головой.

— Трудно сказать… — Он опустился на колени, приложил ухо к ее груди, тронул девочку за нос — проверить, дышит ли она. — Калли! — Он оглянулся. — Кто это сделал?

Захрустели сучья, послышались чьи-то шаги — усталые, неуверенные.

— Калли! Калли! — И Калли, и Гриф сразу узнали голос Бена. Продравшись сквозь кусты, Бен выбежал на поляну и остановился между Грифом и Калли. — Оставь ее в покое! Убирайся!

— Бен, что ты здесь делаешь? — В голосе Грифа слышалось неподдельное изумление.

— Отойди от нее! — снова закричал Бен и, не спуская глаз с отца, принялся шарить по земле в поисках палки или камня.

— Бен, заткнись! — заорал Гриф, выпрямляясь. — Нам нужна помощь!

Бен перевел взгляд на Калли, потом на Петру и снова посмотрел на Грифа.

— Беги, Калли, — прошептал он. — Вон туда. — Он ткнул пальцем в ту сторону, откуда пришел. — Беги вниз, все время вниз, и попадешь на Рысью тропу. Беги, Калли, не останавливайся!

— Бен, заткнись! — рявкнул Гриф. — Ты ведь не знаешь, что здесь случилось! Нам надо отсюда выбираться. Может, мы сумеем ее вынести, — сказал он, показывая на Петру. — А может, ее лучше не трогать… — Он нерешительно прикусил губу. — Так или иначе, оставлять ее здесь нельзя. — Он снова посмотрел на Бена. — Оставайся с ней. А мы с Калли спустимся по тропе и позовем на помощь.

— Нет, — сказал Бен.

— Что ты сказал?

— Нет. Калли я с тобой не пущу!

Бен протянул Калли руку, ни на миг не сводя взгляда с отца. Схватив ее, он слегка подтянул ее к себе, чтобы щека сестренки прикасалась к его спине.

— Бен, нет у нас времени на глупости! Сдается мне, Петра умирает. Тогда давай так. Ты беги и приведи сюда людей. А я побуду с ней.

— Нет, за помощью пойдет Калли, — сказал Бен. — А мы останемся с Петрой.

— Кто позволил тебе распоряжаться? — буркнул Гриф. — Что она скажет? И как позовет на помощь — руками? Оставайся, а мы с Калли пойдем. — Гриф шагнул было к детям, собираясь взять Калли за руку, но Бен загородил отцу дорогу. — Бен, отойди сейчас же, не то я выбью из тебя дурь. Это не игрушки! — Гриф снова шагнул к детям, но Бен развернулся к нему боком, заслоняя собой сестренку.

— Нет! За подмогой сбегает Калли. Я не оставлю тебя с Петрой наедине.

Гриф заморгал глазами:

— Что?! Ты думаешь, это я ее так?!

Бен ничего не ответил. Он настороженно следил за отцом, вытянув руку в сторону и загораживая от него Калли.

— Совсем спятил? Ты в самом деле думаешь, что это сделал я? Бен, я ведь твой отец!

— Знаю, — ответил Бен, пятясь назад и стараясь вытолкнуть Калли на тропу, которая приведет ее к людям. — Почему они здесь оказались? — спросил Бен, обводя рукой сестренку и Петру. — А ты почему здесь оказался? Ты никогда сюда не заходил.

Гриф пошатнулся, споткнулся и ничего не ответил.

— Ты здесь, и они здесь. Петра вон в каком состоянии, а на Калли страшно смотреть! Что прикажешь мне думать?

— А ты не думай, Бен, а то хуже будет… А ну, убирайся с дороги! Калли, пошли! — Гриф метнулся вперед, схватил дочь за плечо и потащил ее к тропе.

— Нет! — закричал Бен. — Руки прочь от нее! — Он что было сил толкнул отца в грудь. Застигнутый врасплох, Гриф упал навзничь.

Бен тут же развернулся к сестре, положил руки ей на плечи и присел. Их лица оказались на одном уровне.

— Калли, беги за подмогой, а я покараулю Петру. Беги! Давай быстрее! Объясни все и покажи, где мы!

Калли замялась было, но, увидев, что Гриф пришел в себя и медленно встает, она повернулась и быстро убежала прочь.

Бен

Отец поднимается на ноги, злой как черт. Что я натворил?

— Бен, идиот проклятый! Какого дьявола ты на меня набросился? Теперь она ушла! Ну, погоди, выберемся отсюда, и я выбью из тебя дурь!

— А мне плевать, — говорю я, стараясь держаться подальше от него. — Побудем здесь и вместе дождемся полиции.

— Как же, разбежался! — издевательски хохочет отец. Вечно он над кем-то издевается.

— Давай смейся, мне плевать, — говорю я и в самом деле кажусь себе проклятым идиотом.

— Ладно, оставайся здесь с ней. Может, тот псих ненормальный, который ее изуродовал, до сих пор прячется за деревом где-нибудь поблизости, но ты оставайся, а я приведу подмогу, — говорит он.

— Никуда ты не пойдешь, — говорю я.

— Да пошел ты! — Отец изо всех сил толкает меня в грудь.

По-моему, он здорово удивился: я не упал и не свернулся калачиком, как малыш. За лето я сильно вырос и окреп. Он отскакивает от меня, как пружина, спотыкается и снова падает на спину. Ну и умора, до чего у него удивленная физиономия. Я бы засмеялся, если бы не боялся до смерти — такие страшные у него глаза.

— Ах ты гаденыш! — шипит он, с трудом поднимаясь на ноги.

Впервые в жизни отец кажется мне старым. Не дряхлым стариком, а просто усталым и старым человеком. Мужчиной среднего возраста, который слишком много пьет и делает гадости другим. За это он наказан: на его лице появилась маска старика…

Он набычивается и снова идет на меня. Замахивается правой рукой, словно собираясь ударить меня по голове, а сам неожиданно приседает и бьет меня левой в солнечное сплетение. Я падаю навзничь. Из меня как будто выпустили весь воздух. Стараюсь вдохнуть, но не могу и отчаянно брыкаюсь, пытаясь сбросить его с себя. Молочу его по спине, по лицу… Стыдно признаться, даже дергаю за волосы. Все что угодно, лишь бы освободиться. Тогда я снова смогу дышать. Он пытается схватить меня за обе руки и закинуть их за голову, но я извиваюсь, как угорь, и ему никак не удается до меня дотянуться.

— Бен, черт тебя дери, прекрати! А ну, тихо! — кричит он.

Но я по-прежнему молочу его куда ни попадя. Я снова могу дышать, проходит несколько секунд, и я соображаю, что отец старается вырваться, но я его не пускаю. Он пытается вырваться и встать — вот почти поднялся, но я ставлю ему подножку и тут же хватаю за ногу. Он прыгает на одной ноге, волоча меня за собой. Но, как я уже говорил, я парень довольно крупный, и далеко ему не уйти. Он плюхается на землю. От неожиданности я выпускаю его ногу; он тут же бьет ею, метя мне в переносицу. Мы оба слышим страшный хруст… Перед моими глазами кружат не звезды, как в детских мультиках. Мне кажется, будто передо мной пролетела стайка светлячков. Мы оба на секунду застываем; похоже, он не понял, что сломал мне нос. Да и мне слабо верится, хотя отец бил меня предостаточно. Из носа хлещет кровь, его как будто стиснули кусачками.

— Черт побери, Бен! — говорит он. — Чего ради ты это сделал?

Он не шутит — видимо, и правда думает, что я сам сломал себе нос. Раньше мне никогда никого не хотелось убить по-настоящему, даже Мичема. А сейчас хочется — отца. Я замахиваюсь и бью его в висок окровавленным кулаком.

— Ты, значит, решил, что девочку обидел я, но я ни при чем. Правда, Бен! — Он блокирует мои удары и пытается убедить меня в своей невиновности.

— Я тебе не верю! Я расскажу, я всем расскажу, что ты сделал с Петрой и Калли! — Руки у меня мокрые и скользкие от крови, чаще всего я не попадаю в цель. Отец пятится от меня. У меня нет сил гнаться за ним; я встаю и вытираю окровавленные руки о шорты. Шорты придется выкидывать.

— Бен, — задыхаясь, говорит он, — хочешь, чтобы меня упекли за решетку? Посадили за преступление, которого я не совершал? А ведь так и будет! За такое дают пожизненный срок! — Он трет лицо дрожащими руками. — Господи, Бен… По-моему, Петра умирает. Надо позвать на помощь!

— Помощь приведет Калли. Она уже, наверное, добралась до опушки, она скоро приведет сюда людей, — не сдаюсь я.

— О чем ты, Бен? Ведь она четыре года молчит как каменная! Думаешь, сейчас заговорит? Как она расскажет, что случилось?

Я не отвечаю. Я слишком устал, у меня болит нос и заплыли глаза, но я упорно слежу за ним.

Помню, когда мне было пять лет, я думал, что мой отец самый большой и сильный на свете. Когда он приезжал, я ходил за ним хвостиком, втискивался рядом, когда он плюхался на свое любимое кресло. Подражал каждому его движению: как он засовывает руки в передние карманы джинсов, когда разговаривает с дружками, как держит банку с пивом в правой руке, а левой срывает кольцо. Мне нравилось, как он закрывает глаза и пьет пиво большими глотками, как ходит кадык у него на шее, когда он глотает. Когда он пил пиво, на его лице появлялось выражение блаженства. Как будто мы все — мама, малышка Калли и я — исчезали, когда отец пил.

Выпив две-три банки, отец становился веселым, разговорчивым. Щекотал нас, обнимал и целовал маму. Играл со мной в дурачка или ведьму или сажал Калли на колени и ехал с ней «по кочкам, по кочкам».

После четвертой банки у него менялось настроение. Он придирался к маме по мелочам, орал, что она неправильно складывает его рубашки и не подмела кухню. Пилил ее за то, что она якобы слишком много денег тратит на продукты, и тут же упрекал, что она не приготовила ничего вкусного. Играть со мной в карты ему быстро надоедало, и он бросал игру на середине, даже если выигрывал. На Калли после четвертой банки отец и вовсе не обращал внимания.

После седьмой банки он начинал дергаться и не любил, когда мы его о чем-то спрашивали. Если я пытался сесть рядом с ним в кресло, он выталкивал меня — не сильно, но сразу становилось ясно, что он хочет остаться один. Мама уводила нас с Калли наверх и читала нам сказки. Я переодевался в пижаму. Помню, она была белая с веселыми клоунами и воздушными шариками. Ни одному своему другу я в этом не признаюсь, но ту пижаму я очень любил. Когда я переодевался после купания, я словно надевал на себя радость. Правда, один раз после седьмой банки отец сказал, что в этой пижаме я похож на «глупую девчонку» и что он ее сожжет. После того я ее больше не носил, надевал в кровать старую отцовскую футболку. Но и любимую пижаму не выбросил. Она до сих пор лежит под моими зимними кальсонами в нижнем ящике комода. Лично мне не кажется, что пижама девчоночья. Она просто веселая. У каждого пятилетки должна быть такая веселая пижама.

После двенадцатой банки мы бежали из дома. В погожие дни мама вела нас в лес. Калли она сажала в такую штуку вроде рюкзака, который носят спереди, и мы шли гулять. Она показывала мне места, где она играла, когда была маленькая. Мы спускались к Ивовой низине и речке Ивянке — в том месте, где ее пересекало упавшее дерево. Мама вела нас вниз, к воде. На мелководье лежали огромные булыжники, по которым Ивянку можно было перейти вброд. Мама вынимала Калли из рюкзака, укладывала на одеяло в тенечке, а потом учила меня переходить ручей по камешкам за двадцать пять секунд. Когда она была моложе, ей удавалось перебежать речку и за пятнадцать секунд, на три секунды быстрее, чем ее друг. Я знал, что ее другом был помощник шерифа Луис, хотя по имени она его никогда не называла. Говорила просто — «друг».

Однажды после двенадцатой банки — мы еще не вышли из дому — мама случайно обмолвилась о своем детстве и о том, как они с Луисом играли. Неожиданно отец пришел в ярость. Начал кричать на маму, ужасно обзывать ее, даже швырнул в нее пивной банкой. Больше при папе свое детство мама не вспоминала.

Через пару часов блужданий по лесу, высчитав, что отец напился и спит, мама уводила нас домой. После не знаю скольких банок обычно следовал долгий сон. Мы могли шуметь, сколько хотели; отец отключался напрочь. Но шуметь мы боялись — сидели тихо, как мышки, даже телевизор не включали. Я всегда боялся, что он проснется, когда я буду смотреть фильм, незаметно подкрадется сзади и ударит меня по голове…

В детстве я бродил по дому и держал банку с газировкой точно так, как отец держал банку с пивом. Я держал банку в правой руке, а левой дергал за кольцо, хотя я и правша. Потом подносил банку к губам, отхлебывал газировку и долго смаковал, прежде чем проглотить. Допив все, я швырял банку на пол. Мама однажды поймала меня за этим занятием. Она смерила меня долгим, тяжелым взглядом, и мне показалось, что она на меня рассердится, хотя я никогда не видел, чтобы она сердилась на отца, когда он так делал. Но мама не рассердилась, только сказала:

— Бенни, в следующий раз попроси у меня стакан со льдом и соломинку. Так пить гораздо вкуснее.

Она так и делала — всякий раз, как у меня была банка с газировкой, она доставала холодный стакан, лед и соломинку. Мама оказалась права, так пить гораздо вкуснее.

Иногда, выпив неизвестно сколько пива и проспав несколько часов, отец просыпался, не протрезвев. Тогда он заходил в чулан рядом со спальней, где висела его одежда, долго там рылся и вытаскивал бутылку с чем-то темным. Как только мама видела, что он ищет в чулане эту бутылку, она спешно одевала нас, выводила из дому и сажала в машину. Мы уезжали. По вечерам она возила нас перекусить в Уиннер, городишко побольше нашего, где есть ресторанчик «Калверс». Мы брали гамбургеры, картошку фри и одну порцию луковых колечек на троих. Калли сидела в высоком стульчике, а мама отламывала от своей порции маленькие кусочки и клала их на поднос перед Калли. Смешно было смотреть, как Калли старается захватить пальчиками эти кусочки. Иногда она промахивалась, но все равно тянула пальцы в рот, надеясь, что хоть вкус останется. Напоследок мама покупала большой стакан шоколадного коктейля — мне, мне одному. Она сажала меня на заднее сиденье, пристегивала ремень безопасности, и всю долгую обратную дорогу я наслаждался своим коктейлем, тянул его через соломинку. Уиннер находится совсем недалеко от Уиллоу-Крик, но мама ехала проселочными дорогами, говоря, что здесь «красивый вид». Поэтому возвращались мы очень-очень долго.

Однажды ночью, когда мы вот так возвращались «по красивой дороге», я задремал и проснулся от сильного толчка. Оказалось, мама нечаянно заехала в кювет. Выбравшись на обочину шоссе, она повернулась к Калли и ко мне.

— Как вы? — спросила она. Я кивнул: мол, все в порядке, хотя в темноте она не видела моего лица.

— Я коктейль пролил, — пожаловался я.

Мама протянула мне салфетки, чтобы я вытер брюки, а потом положила голову на руль.

— Извини, — сказала она, хотя обращалась вроде и не ко мне. — Извини, я так устала…

Потом она снова завела мотор, и мы поехали домой. Отец спал в кресле в гостиной, повсюду валялись пивные банки. Я их не считал, но, по-моему, их было не меньше двадцати одной. Да еще на столе стояла коричневая бутылка. Мама в ту ночь не стала подбирать банки с пола. Прошла мимо и буркнула себе под нос: «Проспится — сам за собой уберет». Потом она уложила нас с Калли спать.

После того раза отец никогда не мог найти свою коричневую бутылку. Сначала он страшно бесился, долго бродил по всему дому и ругался, а потом находил в холодильнике очередную банку пива и снова усаживался в кресло. Время от времени, когда отец снова напивался так, что делалось страшно, мама сажала нас в машину и везла в Уиннер, но больше мы «по красивой дороге» не возвращались. Мама заруливала на парковку, блокировала дверцы и ненадолго закрывала глаза.

— Отдохну немножко, — объясняла она нам.

Однажды, очень холодной зимней ночью, мы даже ночевали в Уиннере. Сняли номер в мотеле. Мотель оказался дешевенький, без бассейна и прочих наворотов, зато в номере был большой телевизор, и мама позволила мне переключать каналы, сколько захочется. Сама она сидела рядом со мной на кровати, укачивала Калли и старалась не плакать.

Надеюсь, я не делаю ничего плохого. Надеюсь, Петра из-за меня не умрет. Надеюсь, она еще жива…

И я, и отец в крови. Мы сидим на поляне, смотрим друг на друга и ждем, кто сделает первый шаг, но не шевелимся. Еще не время.

Антония

Бен пока не вернулся, и я волнуюсь и за него. Как будто мне мало… Все время вспоминаю упреки Фильды и Мартина, и мне еще горше. В Бене я уверена. Он девочек пальцем не тронул бы. Да и Грифа я хорошо знаю, он не способен по-настоящему обидеть детей. Часто он к ним просто равнодушен. И потом, утром в гостиной я насчитала гораздо меньше пивных банок, чем обычно. Если бы он дошел до последней стадии, у меня было бы больше поводов для беспокойства.

Луис так мне и не перезвонил. Знаю, он ведет следствие, ищет девочек и еще должен заниматься другими делами. Просто странно, что его здесь нет. Луис всегда был рядом со мной, кроме тех лет, когда он учился в колледже. Даже я понимаю, что не имела права просить его остаться. Луис заступился за меня в пятом классе, когда мне не давал прохода один хулиган — нам с ним тогда было по девять лет. Он утешал меня, когда я психовала перед докладом по литературе в десятом классе. Он был рядом, когда умерла мама.

Хотя мы с мамой были очень разными и у нас было мало общего, Луис понимал: потеряв маму, я понесла самую большую утрату. Мама медленно угасала от рака груди, а мы с отцом ухаживали за ней. Те дни оставили в моей душе глубокий след. Луис, бывало, возил меня в публичную библиотеку, и я брала книги, которые заказывала мама, и читала ей вслух, дожидаясь, когда она заснет после укола морфия.

Моя мама очень любила читать. Я — нет. В моей жизни не оставалось времени на книги. Я никогда не пыталась читать в перерывах между школой, работой в магазине и свиданиями с Луисом. Мама частенько подкладывала мне книги на тумбочку у кровати, надеясь, что какая-нибудь из них меня заинтересует и мы потом ее обсудим. Но я не любила читать — до тех пор, пока она не заболела. Тогда, наверное, из чувства вины, я начала читать маме вслух. Однажды, перед самым концом, мама попросила найти ей старую книжку Уиллы Кейтер «Моя Антония». Эту книгу я уже видела раньше, мама много раз клала ее на мою прикроватную тумбочку. Я так и не выбрала времени прочесть ее, хотя и знала, что меня назвали в честь главной героини. Я не могла представить, что общего может быть у меня с Антонией Уиллы Кейтер, которая жила сто лет назад. Но по маминой просьбе начала читать. Нехотя я погрузилась в Небраску рубежа веков — и полюбила новый мир. Луис часто сидел рядом со мной, пока я читала маме вслух. Сначала я очень стеснялась, потому что не привыкла слушать собственный голос, но ему, кажется, нравилось, как я читаю, а у мамы на губах во время чтения часто появлялась слабая улыбка.

Однажды вечером, недели за три до смерти, мама похлопала по матрасу больничной кровати, которую мы привезли ей, когда поняли, что она умрет. Я опустила металлическую планку, не дававшую ей выпасть, и робко присела рядом.

— Наклонись пониже, Антония, — сказала мама.

Она никогда не называла меня Тони, а только Антония. Я придвинулась ближе, стараясь не задеть катетер, воткнутый ей в запястье. Смотреть на маму в таком состоянии было невыразимо тяжело. Мама всегда была очень красивой, настоящей красавицей, и от нее пахло духами «Шанель»… В последние дни ее окружал другой запах — неприятный запах старости и болезни. Когда-то светло-золотистые волосы стали бесцветными, какими-то мышиными, пряди безвольно обвисли, лицо побледнело и часто искажалось гримасой боли.

— Антония, моя Антония! — прошептала она. В глубине души мне нравилось, что мама так меня называет. — Я хотела тебе кое-что сказать перед тем… перед тем как… — Она сглотнула подступивший к горлу ком. — Перед тем, как я умру, — закончила она.

— Мама, не говори так, — прохрипела я и тут же залилась слезами, хотя всегда терпеть не могла плакать.

— Антония, я умру… Уже очень скоро. Не успела я как следует нарадоваться тебе. — Она вздохнула. — За мальчиков-то я спокойна, но вот ты — другое дело.

— Мам, да я в порядке. — Я шмыгала носом, стараясь, чтобы она не заметила моих слез.

Она взяла меня за обе руки, и я стала крутить ее обручальное кольцо, как много лет назад, в церкви, когда была маленькая. Кольцо свободно вращалось на пальце — за несколько месяцев мама очень похудела. Ее руки как будто принадлежали другой женщине, гораздо старше: они были испещрены толстыми синеватыми прожилками.

— Луис славный молодой человек, — сказала мама.

— Ну да, — согласилась я.

— Антония, на твоей свадьбе меня не будет… — начала она.

— Мама, пожалуйста, не говори так, — просила я. У меня потекло из носа, пришлось вырвать у нее руку и вытереться. — Пожалуйста, не говори так!

— На твоей свадьбе меня не будет, поэтому я хочу кое-что сказать тебе о том, что значит быть женой и матерью. — Она терпеливо ждала, пока мои рыдания не сменятся частыми, порывистыми всхлипами. — Говорят, для женщины быть матерью важнее всего на свете. Да, быть хорошей матерью очень важно. Но еще важнее, по-моему, быть женой, хорошей женой.

Должно быть, я смерила ее недоверчивым взглядом, потому что она засмеялась, но тут же скривилась от боли.

— Я вовсе не призываю тебя стать ковриком, о который муж вытирает ноги. Но хочу сказать, что, выбирая мужчину, с которым ты пройдешь по жизни, ты принимаешь самое важное в жизни решение. У тебя родятся дети, ты будешь их любить, потому что они твои и потому что они будут чудесными. Такими же, как ты. — Мама наморщила нос и улыбнулась мне. — Но мужа ты выбираешь сама. Мужчина, которого ты выберешь, должен сделать тебя счастливой. Он должен во всем поддерживать тебя, радоваться твоим мечтам, большим и малым.

— Как было у вас с папой? — спросила я. Наступала ночь, в тени мама казалась мягче, моложе, и уже не так верилось, что она умирает.

— Да. Правда, ни о чем особенном я и не мечтала. Я хотела быть просто женой и матерью. Вот и все, в сущности. Запомни это, Антония. В конце концов я получила все, о чем мечтала. Любимого, дорогого мужа и любимых, дорогих детей. Жалею только об одном… Что не уделяла больше времени тебе. — Она тихо заплакала.

Я кинулась ее утешать:

— Мама, все хорошо, все в порядке! Обещаю, я запомню все, что ты сказала.

Она кивнула и попыталась улыбнуться, но снова скривилась от боли. Я подняла книгу, лежащую рядом с кроватью.

— Может, почитаем Карсон Маккалерс? — предложила я.

Я начала читать, и через несколько минут мама заснула. Впервые на моей памяти я нагнулась и поцеловала ее спящую. Губы у нее были теплыми, а кожа на них — тонкой, как папиросная бумага. Ее окружал запах болезни, она боролась за свою жизнь. И все же мне тогда удалось уловить ее подлинный аромат. Я закрыла глаза и поклялась, что запомню его навсегда. Но потом я, конечно, все забыла. И ее наставления забыла тоже.

Помню, я сидела на уроке истории, как вдруг в класс вошел директор. Учительница перестала писать мелом на доске и подошла к нему, некоторое время они перешептывались, сблизив головы, а потом оба посмотрели на меня. У меня от страха защемило в груди. Я подумала: «Мама, я так и не успела по-настоящему узнать тебя… Я так мало времени провела с тобой». Я медленно встала, оставив учебники. Помню, Луис шел рядом, поддерживая меня под локоть. Он посадил меня в машину и отвез домой. В ту страшную ночь он остался со мной. Мы не разговаривали — нам не нужно было разговаривать, — и теперь я думаю, что нас с ним соединяла такая же дружба, которая теперь объединяет Калли и Петру.

После смерти мамы я не бросила читать. Каждую ночь перед тем, как лечь спать, я прочитывала вслух несколько страниц — для себя. Каждый роман я читала целую вечность, но мне больше не хотелось читать про себя. Понимаю, читать вслух самой себе странно. Гриф высмеивал меня, когда я читала вслух найденные в гараже детские книжки Бену, который еще не родился. Поэтому при муже я больше не читала вслух своему первенцу. Но, оставшись одна, я с удовольствием читала ему вслух, поглаживая небольшой еще животик. Я искренне верила, что Бен меня слышит, он раскачивается во мне и сосет крошечный пальчик. Гораздо удобнее стало читать вслух потом, когда дети уже появились на свет. Вот и сейчас я каждый вечер читаю Калли вслух, и даже Бен изредка позволяет мне прочесть кусок той книги, которую он читает сам. Когда Грифа нет в городе, я заползаю в кровать и читаю себе вслух, пока не засну с книгой в руке.

После смерти мамы Луис несколько раз просил меня почитать ему вслух, но я застеснялась и не стала. Даже разозлилась на него и велела больше никогда не просить меня об этом. Он и отстал… Луис никогда не забывает обо мне и всегда спешит на помощь, если только я не запрещаю. Так было и после смерти папы. Мы с Грифом к тому времени были женаты уже три года, Луис прислал открытку с соболезнованиями. Я сразу поняла, что открытка от него, даже не глядя на обратный адрес. Я запомнила его мелкий аккуратный почерк еще с первого класса. Ту открытку я так и не показала Грифу. Луис подписался: «Всегда твой Луис». Мне не хотелось скандала.

Иногда я вижу Луиса во сне. Мне снится, что мы вместе, как в шестнадцать лет. Во сне мы всегда гуляем рука об руку в лесу Уиллоу-Крик. Он сжимает мне руку своей теплой ладонью, пожимает чуткими пальцами. Даже сейчас, когда я вспоминаю эти сны и сижу неподвижно, я чувствую его прикосновение. Во сне Луис меня целует, и я вспоминаю об этом уже потом, проснувшись. Но даже во сне я то и дело одергиваю себя: «Ты замужем, Антония. Как же твой муж? Как же Гриф?» Даже во сне я заставляю себя отдалиться от Луиса, отделаться от его запаха и от его прикосновений. Потом я просыпаюсь, иногда рядом лежит Гриф, но чаще всего я одна, а Гриф очень далеко, на Аляске. Я просыпаюсь, и мне жарко, а в голове пусто.

Иногда я подолгу не вспоминаю Луиса. Иногда по нескольку дней и даже недель подряд. Но потом вижу его патрульную машину, припаркованную в центре, или встречаю в продуктовом магазине его хорошенькую жену и сынишку, который сидит в тележке для продуктов и сучит толстенькими ножками. Тогда я думаю: «На ее месте могла быть я, это могла быть моя жизнь». За такие мысли я злюсь на себя и на некоторое время закрываю в голове заветную дверцу. Гриф не всегда был таким плохим. До того, как родился Бен, он еще не пил всерьез. А ударил меня в первый раз, когда Бену было три года. Даже не помню, что такого я сделала, отчего он вдруг взбесился, но он поставил мне огромный синяк под глазом — потом я целый месяц не выходила из дому без темных очков. Почти год он держался, а потом опять взялся за старое, но стал умнее. По лицу он больше не бьет, и соседи ничего не замечают… И все же иногда он бывал просто замечательным. Веселым, ласковым и нежным. А как он смешил меня, когда рассказывал о своих приключениях на нефтепроводе! Даже Лу не удавалось так меня рассмешить. Если бы только он перестал пить, все пошло бы по-другому. Нет, я знаю, Гриф любит меня, и он мой муж. Я сама его выбрала, как говорят, чтобы жить в горе и в радости.

Я должна поискать Бена — с Луисом или без него. К тому, что Грифа нет рядом, я уже привыкла. Приятно, когда хоть что-то знаешь наверняка. Я знаю, что на Грифа нельзя положиться. В общем, я не выйду из леса, пока не найду хотя бы Бена. Не уверена, что Калли тоже в лесу, но, скорее всего, она там. Я и ее приведу домой. Миссис Норленд пытается отговорить меня, но в конце концов кладет мне в рюкзак несколько бутылок с водой и обнимает меня. Я закидываю рюкзак на плечи и вижу, что к дому миссис Норленд медленно тащится Мартин Грегори.

«Что там еще?» — думаю я и открываю дверь, чтобы встретить его на полпути.

Помощник шерифа Луис

Я провожаю Мэри-Эллен Макинтайр к выходу, открываю перед ней дверь и снова едва не задыхаюсь от удушающей жары. Обещаю миссис Макинтайр обязательно передать Кларкам и Грегори, что она хочет им помочь, и смотрю, как она устало бредет к своей машине. Вид у нее совершенно сломленный. Когда же это кончится? Издали Туччи машет мне рукой. Я закрываю дверь, и дышать сразу становится легче.

— Кто тот тип, которого привели минуту назад? — спрашиваю я, подходя к Туччи.

— Тот высокий, седовласый? — уточняет Туччи и, не дожидаясь ответа, поясняет: — Чарлз Уилсон, психолог в начальной школе. Угадай, где его взяли? — Он умолкает и выжидательно смотрит на меня.

— Где? — спрашиваю я, хотя от нехорошего предчувствия внутри у меня все сжимается.

— В лесу Уиллоу-Крик. — Туччи ударяет кулаком по столу. — Говорит, он там собаку выгуливал. А собаки-то никакой с ним не оказалось… Представляешь? Лесничий заметил, как он брел по Хмельной тропе, и вызвал нас. Бендер и Уошберн поехали на место и взяли его.

— Что он говорит? — спрашиваю я.

— Ничего. Молчит. Он парень умный, законы знает. Как только речь зашла о маленьких девочках, сразу замкнулся, — с торжествующим видом произносит Туччи. Похоже, он не сомневается, что именно Уилсон увел девочек в лес. Может, и так, но как же Гриф?

— Как по-твоему, станет он разговаривать со мной? — спрашиваю я у Туччи.

— Как же, жди! Он сразу же потребовал вызвать его адвоката. Кстати, его адвокат — женщина. Сейчас Уилсон сидит в конференц-зале и ждет ее. У нас на него ничего нет. Через час адвокатесса вытащит его отсюда.

У меня звонит телефон, и я сажусь в кресло.

— Луис, это Мартин. Мы с Антонией просим вас приехать к миссис Норленд.

Я застываю на месте.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего из того, о чем вы еще не знаете. Антония обнаружила следы на своем заднем дворе, но мы хотим поговорить с вами о поисках девочек.

— Мартин, несколько наших сотрудников прочесали лес возле ваших домов, но ничего не нашли. Мы организуем широкомасштабную поисковую операцию. Вызвали кинологов с собаками и вертолет, — говорю я. Собираюсь было рассказать ему о Чарлзе Уилсоне, но передумываю. Я слишком мало знаю и не хочу, чтобы у него возникали ни на чем не основанные надежды.

— Д-да… Я понимаю, вы делаете все, что можете, но время летит так быстро! Пожалуйста, приезжайте к миссис Норленд. Нам очень нужна ваша помощь. Пожалуйста! — жалобно просит Мартин.

— Хорошо, Мартин, я сейчас приеду. Никуда не уходите и ничего не делайте, не дождавшись меня, ладно?

— Мы подождем. Пожалуйста, поторопитесь.

Я нажимаю отбой. Мне не по себе. Почему мне позвонил Мартин, а не Тони? Что бы это значило? Может, она теряет веру в меня, сомневается в моих профессиональных способностях? Надеюсь, что нет. У нас несколько зацепок. Может статься, школьный психолог — тот, кого мы ищем. Хотя что-то не сходится. Хмельная тропа, где его взяли, довольно далеко от домов, где живут девочки. Кроме того, по-прежнему не удается найти Линтона Томпсона по кличке Везунчик, студента колледжа, который подрабатывает в «Моурнинг Глори». Он должен был сегодня работать во вторую смену, но на работу не вышел… Вопросов много. Я крепко сжимаю телефонную трубку. Звонить Кристине или нет? Я ведь обещал… Выхожу из участка, так и не позвонив ей. Выруливая со стоянки, переключаю рацию, чтобы меня слышала только Мег, наша диспетчер.

— Мег, это только для твоего сведения, — предупреждаю я.

— Слушаю, — отвечает она.

— Я еду в лес искать пропавших девочек. Буду в районе Рысьей тропы. До связи!

— Вас поняла, прием.

Антония

Луис уже едет! Дальше все просто: мы пойдем в лес искать девочек. Я не вернусь домой без Бена, Калли и Петры.

— По-вашему, нам удастся незаметно пробраться мимо репортеров и полицейских, чтобы они не знали, куда мы направляемся? — спрашивает Мартин.

— Не знаю. — Меня уже давно мучает тот же самый вопрос. С одной стороны, неплохо, если за девочками отправится как можно больше народу, но при мысли о том, что каждый наш шаг будут снимать на камеры, мне делается не по себе. И потом, как отреагирует Калли, поняв, что по лесу бродит толпа незнакомых людей? Она может испугаться и спрятаться, и тогда ее труднее будет найти.

Раньше мне казалось, что я не переживу сегодняшний день. С раннего утра меня раздирают самые противоречивые чувства. Я совершенно вымоталась. Скоро вечер, солнце сядет, и искать детей будет намного труднее. Жаль, что мы не вышли на несколько часов раньше. А все из-за Луиса и агента Фитцджералда! Они напрасно отняли у нас драгоценное время…

— Он приехал, — говорит Мартин, заметив Луиса из окна.

Не дожидаясь, пока он постучит, я распахиваю дверь и впускаю его.

— Привет, — говорю я. — Спасибо, что приехал.

— Как же иначе? Мартин просил приехать срочно. — Луис протягивает Мартину руку. К чему такие формальности — особенно сейчас?

— Мы идем в лес искать девочек, — сразу говорит Мартин. — Агент Фитцджералд ничего такого не планировал, но мы считаем, что должны…

Луис молча слушает; понять, что он думает, невозможно.

— Луис, через несколько часов стемнеет, — говорю я. — Я места себе не нахожу… Если они останутся одни в лесу ночью… Мы должны найти их!

— Я все понял. В общем, я с тобой согласен. Но операция намечена на завтра… Мы охватим огромную территорию. Задействуем кинологов и большой отряд поисковиков…

— Завтра-то конечно. — Мартин не скрывает досады. — Ну а мы с Антонией идем их искать сейчас! Надеюсь, вы все-таки пойдете с нами или хотя бы отвлечете журналистов, чтобы они нам не помешали.

Мы с Мартином напряженно ждем, что решит Луис. У него на лице знакомое выражение неуверенности. Так же он колебался в детстве, когда я подбивала его на что-то недозволенное или опасное. Правда, подумав, Лу в конце концов всегда шел на риск.

— Ладно, — вздыхает Луис. — Откуда думаете начать?

— Я не очень хорошо знаю лес, — говорит Мартин, косясь на меня. — Понятия не имею, откуда лучше начинать поиски.

— Бен сказал, что он уже побывал в Ивовой низине и осмотрел тропы у опушки. Нам имеет смысл зайти поглубже. Предлагаю осмотреть Старую школьную тропу, а потом Рысью, — говорю я. — Может, девочки решили поискать старую школу и заблудились?

Старой школьной называется извилистая, заросшая во многих местах тропа. Ее знают только здешние старожилы вроде меня. Тропа ведет в глубь леса. Если идти по ней, то километров через пять можно добраться до маленького однокомнатного строения. Больше ста лет назад там действительно была школа. Сейчас уже никто не знает, почему школу решили построить в таком отдаленном и труднодоступном месте. Почти все здешние первые поселенцы жили на опушке, но небольшая группка откололась и ушла в чащу. Там же раскольники построили и школу. Интересно, кто в ней учил? Какому учителю захочется жить на отшибе? Позже «лесные люди» переселились ближе к городку. Старую школу, выстроенную из известняка и дуба, забросили. Приземистое строение со всех сторон обступил лес; стекла давным-давно выбили. Сейчас в старой школе часто находят приют лесные звери.

Однажды, несколько лет назад, мы с Беном и Калли пошли в поход по Старой школьной тропе. Мы мечтали о том, как приберемся в старой школе и устроим там нашу крепость, наше убежище. Но поход оказался очень утомительным, особенно для Калли, поэтому от нашей затеи тогда пришлось отказаться. А может, сейчас Калли и Петра решили разыскать старую школу и обследовать окрестности? Думать об этом куда приятнее, чем вспоминать страшные следы на заднем дворе. Похоже, Калли куда-то тащили…

— А как же репортеры? — спрашивает Мартин.

— Надо их как-нибудь отвлечь, — предлагаю я и поворачиваюсь к Луису. — Скажи, что шериф устраивает пресс-конференцию в управлении, отошли их туда.

— Все хорошо, но до управления рукой подать. Скоро они поймут, что никакой пресс-конференции не будет. Тони, журналистов лучше не злить. Потом они тебе еще пригодятся, — возражает Луис.

— Кажется, я придумал, — вдруг говорит Мартин. — Можно мне позвонить от миссис Норленд?

— Конечно, — киваю я. — Кому?

— Фильде, — отвечает он. — Она, так или иначе, собиралась дать интервью репортеру с «Двенадцатого канала». Пусть и другие ее послушают!

— По-моему, нам удастся привлечь их еще кое-кем, — добавляет Луис. — Если, конечно, Фильда не против… Одна дама совсем недавно говорила мне, что готова помочь, чем может. Речь идет о Мэри-Эллен Макинтайр. Она только что приехала в город. — Луис выжидательно смотрит на нас.

— Мэри-Эллен Макинтайр — мать девочки, которую убили в прошлом году… Луис, по-твоему, сейчас у нас орудует тот же мерзавец?! — Голос у меня садится.

— Не знаю, Тони. Надеюсь, что нет. Ничего общего я пока не вижу, кроме того, что Дженну Макинтайр каким-то образом выманили из дому и завели в лес. Вот почему сюда спешно приехал агент Фитцджералд. По-моему, намека на сходство будет достаточно и для журналистов. Во всяком случае, их удастся хотя бы ненадолго отвлечь.

Мы с Мартином переглядываемся.

— Я расскажу Фильде, что мы намерены делать. Луис, звоните миссис Макинтайр. Пусть едет к дому моей тещи. Антония, выйдите на улицу и скажите репортерам, что пресс-конференция состоится… — он смотрит на часы, — через пятнадцать минут в доме миссис Моурнинг.

Бен

Я очень устал и то и дело клюю носом. Глаза заплыли и превратились в щелочки — я почти ничего не вижу. Голова раскалывается от боли. Похоже, отец спит, можно ненадолго расслабиться. Я поворачиваюсь к Петре и замечаю, что она пошевелилась — совсем чуть-чуть. Слава богу, она не умерла! Я встаю, держась за дерево, чтобы не упасть. Голова кружится, и я так устал… Сейчас мне хочется только одного: напиться холодной, ледяной воды. А потом лечь в постель и спать много дней подряд. Спотыкаясь, я ковыляю к Петре; она свернулась калачиком, закрыла голову руками, поэтому я не вижу ее лица. Наверное, это и к лучшему. Меня и так мутит, вряд ли я смогу спокойно смотреть на лицо Петры, которое превратилось в кровавую кашу. И все-таки нужно, чтобы она поговорила со мной и рассказала, что случилось, пока отец спит.

— Петра, — шепчу я. Потом повышаю голос: — Петра! — Опускаюсь на колени, кладу руку ей на плечо. Мои пальцы в запекшейся крови — сколько я ни вытирал руку о шорты, кровь до конца не стер. — Петра, это я, Бен. Пожалуйста, проснись. Мне нужно с тобой поговорить.

Она стонет, кажется, ей даже слушать чужой голос и то больно.

— Все хорошо, Петра. Ты в безопасности. Я больше не позволю ему тебя обижать.

Я оглядываюсь на отца — он еще спит. Петра снова стонет, и я глажу ее по плечу. Она тихо плачет.

— Ма-ма…

Стараюсь ее успокоить:

— Скоро ты увидишь маму, Петра… Скажи, кто это сделал? Мой отец? — Нет ответа. — Петра, пожалуйста, ответь. Мой отец тебя обидел? Кто привел тебя сюда?

Нет ответа. Я вздыхаю и сажусь на землю. Хорошо, что она может говорить и плакать — значит, она не умирает? Петра хорошая девчушка, хоть и малявка. Надо отдать ей должное, они с Калли отлично ладят. Нелегко дружить с девочкой, которая не говорит. Но Петре молчание Калли как будто совсем не мешает. Они играют как ни в чем не бывало, веселятся, как любые девчонки-первоклашки. Разве что говорит за двоих только Петра. Когда они играют у нас, Петра часто подходит ко мне и спрашивает:

— Бен, можно нам с Калли взять твою бейсбольную перчатку и биту?

Или:

— Калли плохо себя чувствует. Где твоя мама?

На самом деле, если задуматься, это просто удивительно. Когда Петра рядом, я почти не волнуюсь за Калли.

Они часто гуляют, взявшись за руки и сдвинув головы. Как будто у них серьезный разговор. Иногда мне даже кажется, что Калли не говорит только с нами. Может, они с Петрой все это время разговаривали по-настоящему?

Как-то я спросил Петру:

— Калли когда-нибудь говорила с тобой?

— Мы с ней все время разговариваем. — Петра пожала плечами, как будто не видела в их отношениях ничего необычного. — Только не словами. Я знаю, о чем думает Калли, а она знает, о чем думаю я.

— Странно, — заметил я.

— Да, наверное, — согласилась она.

— По-хорошему странно, — уточнил я. Когда Петра рядом, мне легче живется. Мне не хочется, чтобы Петра считала себя ненормальной, не такой, как все, из-за того, что она дружит с Калли.

— Да, по-хорошему странно, — согласилась Петра и поскакала к тому месту, где ее ждала Калли.

Для меня их отношения — загадка. Я глажу Петру по плечу, и она сжимается в комок, снова тихо плачет и стонет.

Я оглядываюсь — где там отец? Потом всматриваюсь в то место, где он только что был, не веря своим глазам. Его нет! Я вскакиваю и озираюсь вокруг. Он ушел. Смылся! Слезы щиплют и без того обожженные глаза. Я его упустил! Успела ли Калли добежать до опушки? Не знаю, сколько прошло времени. Правда, она бегает быстро, гораздо быстрее, чем я в ее возрасте, но успеет ли она позвать на помощь, прежде чем отец ее настигнет? Не знаю. Может, он сейчас прячется за деревом, ждет, когда я повернусь к нему спиной, чтобы разом прикончить и меня, и Петру? На секунду мне становится стыдно. Неужели я готов поверить в то, что родной отец способен меня убить? И все-таки он сломал мне нос, а Петра лежит полумертвая. Я больше не кажусь себе большим и сильным. В ушах звучит издевательский хохот отца: «А, наш герой Бен! Ну и что ты сейчас будешь делать? Да ты никак плачешь? Плакса ты, Бен, и больше никто!»

У меня из глаз в самом деле бегут слезы, и я никак не могу их остановить. Что, если отец догнал Калли? Я снова ее подвел! Мне надоело быть старшим братом, надоело отдуваться за всех. Что мне делать? Оставаться с Петрой, пока не придет помощь, или самому бежать на опушку за подмогой? Не знаю… В двенадцать лет еще рано принимать такие решения. Что сделала бы мама на моем месте? Не переставая думать, я придвигаюсь поближе к Петре и прислоняюсь спиной к скале. Что бы сделала мама — но не та, какой она становится при отце, а та мама, какой она бывает, когда его нет дома? Однажды она без посторонней помощи поймала в зонтик летучую мышь, залетевшую в печную трубу, а потом отнесла ее в лес и выкинула. Когда мне было восемь и я упал с дерева и ударился головой о камень, она перевязала мою окровавленную голову полотенцем и держала меня за руку, пока врач накладывал пять швов. И ни разу не отвернулась и не заплакала! Пока меня зашивали, мама сидела рядом, просила меня смотреть на нее и говорила, что все будет хорошо. Как бы эта мама поступила на моем месте? Я некоторое время раздумываю и наконец решаю: мама осталась бы с Петрой и ждала, когда кто-нибудь придет. Да, так и надо! Я не дам Петру в обиду. Посижу с ней, пока помощь не подоспеет. Будем надеяться, что Калли уже добралась до людей. Но что она будет делать дальше? Как объяснит, где нас искать? На Калли можно положиться. Она обязательно все объяснит. Расскажет, но по-своему.

Помощник шерифа Луис

Антония снова перечисляет все места в лесу, где любит играть Калли. Я записываю ее слова в блокнот — просто так, на всякий случай. Я и сам отлично знаю все здешние места; мы оба здесь выросли и с самого детства играли в лесу. Мне знакома в нем каждая впадинка и овражек, как знакомо лицо Антонии. И все лесные тропы мы с Антонией исходили вдоль и поперек…

Звонит мой сотовый, вначале я решаю не отвечать, но потом передумываю. Может, появились новые сведения про девочек? Я нажимаю кнопку приема вызова и слышу голос жены.

— Лорас, что ты делаешь? — раздраженно спрашивает она.

— Работаю, — отвечаю я, отвернувшись от Тони и Мартина.

— Сегодня у тебя выходной, — напоминает Кристина.

Я молчу. Ей всегда есть в чем меня упрекнуть.

— Лу! — Тони подходит сзади и кладет руку мне на плечо. — Есть новости?

— Кто там? — спрашивает Кристина. — Тони Кларк? Лорас, объясни, что происходит! Ты сейчас с ней?!

— Я работаю, — повторяю я. Понимаю, что неприветлив с женой. Но дело очень серьезное. Пропали две маленькие девочки, пусть даже одна из них — дочь моей бывшей подружки.

— Лорас, немедленно возвращайся домой! — В тихом голосе Кристины слышится угроза. — Ты уже много дней не уделял внимания Тэннеру!

— Сейчас не могу, — сухо отвечаю я, как будто разговариваю с диспетчером. Зачем я притворяюсь? Почему мне не хочется, чтобы Тони узнала, что я говорю с собственной женой?

— Лорас! — Кристина вот-вот разрыдается. — Я твоя жена, а не сослуживица! Что происходит, в конце концов? Объясни!

— В настоящее время это невозможно. Я свяжусь с тобой позднее.

Кристина взрывается:

— Черт тебя побери, Лорас, хватит! Неужели тебе все равно? — Ее пронзительный голос звенит на всю округу. Естественно, Тони и Мартин тоже ее слышат. Оба они опустили головы, им неловко. — Ты разрушаешь нашу семью! — продолжает Кристина. — Ты ведь сейчас с ней, да? Подумай, на кого ты нас меняешь — на идиотку, которая не в состоянии заставить мужа бросить пить и не может уследить даже за собственными детьми!

Тони снова кладет руку мне на плечо, я опасливо оглядываюсь на нее, словно жду, что она вот-вот выхватит у меня телефон и всыплет Кристине по первое число. Но Тони молча вытягивает руку и показывает в сторону опушки. Повернув голову в ту сторону, я тут же нажимаю отбой, даже не попрощавшись с Кристиной.

Из леса выбегает Калли. Увидев дочь, Антония сразу успокаивается. И мне становится легче. Когда Антонии плохо, мне еще хуже. Ей и так хватило… Калли и Бен — смысл ее жизни, хотя ее никудышный муженек ни в грош не ставит детей. Для Грифа на первом месте пиво и диван…

Калли выбегает из леса. Мартин тянет шею, оглядывает Рысью тропу, по обе стороны которой густые заросли боярышника. Оттуда больше никто не выходит — пока нет. Калли подбегает ко мне и останавливается. Кажется, она не пострадала. Она похожа на самую обыкновенную семилетнюю девочку, которая долго бежала и запыхалась. Да, на первый взгляд ничего необычного, и все же… В правой руке она сжимает серебряную цепочку с кулончиком в виде ноты. Я знаю, что это цепочка Петры. Фильда подробнейшим образом описала мне цепочку, когда позвонила в половине пятого утра и сказала, что Петра пропала из собственной спальни. Как положено, я попросил у Фильды фотографию девочки и записал, во что она была одета, когда ее видели в последний раз. Петра ушла из дома в синей пижамке. На ней были белые трусики в желтый цветочек, а на шее — цепочка. Кроме того, родители не нашли в спальне Петры ее белых теннисных туфель. Мартин тоже заметил цепочку. Он спотыкается, падает на колени… Сначала мне кажется, что он вот-вот потеряет сознание, но он быстро приходит к себя и направляется к нам. У него характерный взгляд. Он хочет узнать, что случилось с его ребенком. Хочет узнать правду, какой бы мучительной она ни была. Мартин в отчаянии… В последний раз я видел такое выражение на лицах родителей десятилетней Дженны Макинтайр.

Калли хватает меня за рукав, и я нагибаюсь к ней. Я не жду, что она заговорит, много лет она не произносит ни слова. Может, она хотя бы покажет нам, где Петра. Надеюсь на лучшее… Но она не показывает пальцами и никуда меня не тащит. Она раскрывает рот и произносит одно-единственное слово. К нам подходит Антония, на ее лице написаны замешательство и облегчение. Мартин ахает и вдруг разражается громким плачем. И вдруг я вижу то, чего они оба еще не заметили. В другой руке Калли сжимает белые трусики Петры в желтый цветочек.

Мартин

Услышав шорох в кустах, я поворачиваюсь. От опушки к нам бежит Калли, подружка Петры. Что у нее в руках? Что-то тонкое, блестящее… оно покачивается и блестит на солнце. Цепочка! Петра никогда ее не снимает… В животе у меня сжимается, ноги подкашиваются, я спотыкаюсь, падаю на колени. Я смотрю на нее. Она решительно сжала губы. Страха на ее личике не заметно. Она едва ли не улыбается… Целый долгий миг я надеюсь на лучшее. Всматриваюсь в кусты за спиной Калли, но Петры не вижу. Вот Калли приближается ко мне, и я поспешно встаю, тяну к ней руку. Хочу взять у нее цепочку Петры. Калли останавливается рядом с матерью и помощником шерифа; она запыхалась и дышит часто, прерывисто. Она уже несколько лет не произносит ни слова… Меня охватывает отчаяние. Мне нужно немедленно найти мою Петру! Я подбегаю к девочке. Мне хочется встряхнуть ее, ухватить за костлявые плечики.

— Скажи! Скажи мне! — кричу я, едва не касаясь носом ее носа.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от нее. Калли дергает помощника шерифа за рукав. Он нагибается, прижимается ухом к ее губам. Она произносит одно-единственное слово… Я плачу.

Антония

Мы с Луисом замечаем тебя почти одновременно. На опушке, за американскими липами — их приторно-сладкий аромат будет всегда напоминать мне о сегодняшнем дне — мелькает твоя розовая ночная рубашка. Вчера вечером ты надела ее перед тем, как лечь в постель. Я облегченно вздыхаю. Обращаю внимание на твои посеченные ножки, грязные коленки и серебряную цепочку, которую ты крепко сжимаешь в кулаке. Я тянусь к тебе, хочу подхватить тебя на руки, крепко обнять, прижаться к твоей потной голове. Никогда больше не пожелаю, чтобы ты нарушила молчание, никогда — даже про себя — не попрошу тебя заговорить. Ты вернулась! Но ты пробегаешь мимо, словно и не замечаешь меня, и останавливаешься рядом с Луисом. Я думаю: «Ты даже не видишь меня, все дело в том, что Луис — помощник шерифа… Умница, ты все делаешь как надо». Луис нагибается, и я как завороженная слежу за тобой. Твои губы шевелятся. Ты произносишь всего одно слово — оно вылетает из тебя легко, без усилий. Хотя ты много лет молчала, голосок у тебя не хриплый и неуверенный, а звонкий и смелый. Ты произносишь одно-единственное слово — первое за три года. Я тут же хватаю тебя на руки и плачу — мне легко, радостно и грустно одновременно. Отец Петры медленно оседает на колени. Не понимаю, почему ты назвала… Ладно, не важно. Мне все равно. Главное, что ты наконец заговорила.

Калли

Калли бежала, не чуя под собой ног. Кололо в боку, но желание поскорее добраться до людей не давало ей упасть. Скорее, скорее! Ради Бена. Ради Бена, который всегда приходит ей на помощь. Бен принимает на себя брань и побои, которые должны были достаться ей. Калли крепко сжимала в руках цепочку и трусики Петры. Она не понимала, зачем Петра сняла трусики, но ей было очень страшно. Петра так ужасно выглядела, он сказал, что она может умереть. Господи, неужели и Петра тоже умрет из-за нее? Краем глаза она заметила сбоку от тропы, в зарослях побуревших папоротников, что-то рыжее, и остановилась как вкопанная. Собака! Она уже видела этого пса раньше, когда тот беззаботно бегал по лесу. А теперь он умер. Лежит бесформенной кучей, вывалив длинный розовый язык, обнажив острые клыки. Его глаза широко раскрыты, но ничего не видят. Ошейника нет. Калли стало еще страшнее — ей показалось, будто кто-то следит за ней. Она заставила себя бежать дальше. Неслась все быстрее и быстрее, не глядя под ноги, не обращая внимания на острые камни, которые резали ей ступни. Бен велел ей бежать вниз, за помощью, и она приведет помощь. Тот человек… Тот страшный человек тоже там, наверху. Это его пес… Да, его! В голове мелькнула мысль: отец так злился на нее… теперь он наверняка выместит злость на Бене, это уж точно… а может, и на Петре. Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек… В голове крутились одни и те же слова. И вдруг деревья впереди расступились, и Калли увидела опушку леса. Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек. Она выбежала на луг и застыла в изумлении. Мама… Здесь мама, и помощник шерифа Луис, и папа Петры! Можно больше не бежать. Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа. К кому первому подойти? К помощнику шерифа Луису — да, он сразу же вызовет подкрепление, он арестует того человека, арестует папу. Она подбежала к помощнику шерифа, мама протянула к ней руки… Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек…

— Бен! — Имя брата вырвалось как будто не изо рта, а из самого сердца. Калли сначала даже не узнала собственного голоса — он показался ей таким сильным, звонким, и ей захотелось говорить еще, еще… Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа… Она не заметила, как очутилась на руках у мамы, мама укачивала ее. Калли ужасно устала, ей так хотелось пить… Все вдруг забегали, засуетились, и она снова замолчала.

Мартин

Калли по-прежнему сжимает цепочку Петры, Антония и помощник шерифа Луис загораживают ее от меня. Размазывая по лицу слезы, я иду к ним, хочу забрать цепочку. Бен? Неужели все-таки Бен?! Ни за что не поверил бы, хотя… да, такая мысль приходила мне в голову несколько часов назад, когда Фильда в сердцах обвинила его. Бен? Я стараюсь вырвать у Калли из руки кулончик, но Луис отстраняет меня.

— Мартин, отойдите от нее, — приказывает он.

— Где она? — хрипло спрашиваю я. Калли уткнулась лицом в живот матери; от отчаяния у меня дрожат руки.

— Мартин, — ласково говорит Луис, — мы найдем ее. Я уже вызвал подкрепление.

Я вижу, что Луис что-то берет у девочки — не цепочку, что-то другое. Прищуриваюсь, силюсь разглядеть, что там, но не могу. Помощник шерифа сжимает вещь, отнятую у Калли, в кулаке. Что у него? Он быстро идет к машине и говорит в рацию.

— Калли, скажи, как Петра? — спрашиваю я как можно мягче. — Ты видела ее? Прошу тебя, скажи мне… Бен там, с ней? Это Бен ее обидел?

Антония готова испепелить меня взглядом. Она заслоняет от меня Калли. Как будто самый опасный здесь я.

— Послушайте, понятия не имею, о чем вы говорите, но Бен не имеет никакого отношения к…

К нам возвращается Луис, и Антония умолкает.

— Сейчас прибудет подкрепление, и мы вместе отправимся за Петрой и Беном. — Он умолкает и оглядывает Калли с ног до головы. — И еще я вызвал две бригады скорой помощи. Одна увезет Калли в больницу, а вторая останется здесь, на тот случай, если Петре и Бену понадобится помощь. — Луис нагибается к Калли. — Калли, — ласково спрашивает он, — что с Петрой? Как она?

Ждать ответа приходится долго. Наконец Калли медленно качает головой. Я со стоном иду к лесу.

— Мартин, погодите! — кричит помощник шерифа. — Прежде чем мы туда пойдем, нам нужно еще кое-что выяснить. Отсюда отходят три тропы — мы должны знать, куда сворачивать!

Я останавливаюсь.

— Так спросите ее! Спросите, где они! Она может говорить, она только что сказала: «Бен», я слышал! Спросите ее! — кричу я, брызгая слюной. Антония и Калли сразу как-то сжимаются.

— Мартин, идите к шоссе, — приказывает Луис. — Стойте у поворота и встречайте медиков. Машите им рукой, чтобы они нас увидели. Я попробую расспросить Калли. Она покажет, куда нам идти. — Опомнившись, он гораздо тише поясняет: — Так мы сэкономим время. Обещаю. Идите же, встречайте «скорую» и остальных.

Я нехотя подчиняюсь, а Луис возвращается к Калли и Антонии. Мать и дочь стоят на месте, прильнув друг к другу. Сердце у меня сжимается. Как несправедливо! На месте Антонии должен быть я! Это я должен сейчас обнимать Петру и утешать ее, это мне больше не стоит беспокоиться за нее, волноваться, жива она или мертва. Я выбегаю на шоссе в том месте, где от него отходит проселочная дорога, и жду, оглядываясь по сторонам. Где же «скорая помощь»? Ее еще нет. Я прислоняюсь к патрульной машине, но она так нагрелась на солнце, что я отскакиваю.

Антония нерешительно окликает меня. Должно быть, моя вспышка ее напугала.

— Мартин, вы не захватите бутылку с водой для Калли? Она на заднем сиденье.

Луис несется ко мне и взволнованно кричит:

— Нет, подождите!

Я открываю заднюю дверцу за пассажирским сиденьем и достаю три бутылки воды. Две для Калли, и одну я возьму с собой, когда мы пойдем искать Петру. Честно говоря, Бен меня сейчас волнует мало. Неужели это все-таки он? И вдруг, когда я уже вылезаю, я вижу… Трусики вымазаны в грязи, но я их отлично узнаю. Я сам только вчера складывал их, когда достал из сушильной машины. Белые, в мелкий желтый цветочек. Я хватаю прозрачный пакет, в котором они лежат, и пристально осматриваю. Ко мне подскакивает Луис.

— Мартин… — жалким голосом говорит он. Не в силах ответить, я тычу в него пакетом. Наконец дар речи возвращается ко мне.

— Я иду за дочерью, — просто и спокойно говорю я, хотя ужас сжимает мне грудь. И я бегу, забыв о своих пятидесяти с лишним, бегу по тропе, а помощник шерифа кричит мне вслед:

— Мартин, погодите! Нам нужно дождаться подкрепления!

Я бегу, не обращая на него внимания.

Помощник шерифа Луис

Мартин отпихивает меня и несется в лес. Я чертыхаюсь про себя. Бог знает, что он там увидит!

— Тони! — кричу я. — Стой здесь и жди полицию и медиков. Я за Мартином! — Лицо у нее белое, испуганное. — Все будет в порядке. Я поднимусь туда и приведу Бена живого и невредимого. Не волнуйся. Мы поднимемся на холм, что за Бродяжьим оврагом. Передай, пусть на развилке поворачивают налево!

Она кивает и сжимает мне руку:

— Спасибо, Луис. — Голос у нее дрожит. Я тоже сжимаю ей руку и следом за Мартином бегу в лес.

На то, чтобы догнать его, у меня уходит немного времени. Мартин остановился и, тяжело дыша, разглядывает что-то сбоку от тропы. Я подхожу к нему вплотную.

— Мертвый, — говорит он сухо, не поворачиваясь ко мне.

Я наклоняюсь и трогаю собачий бок.

— Еще теплый, — замечаю я. — Значит, околел недавно.

— Как по-вашему, что с ним случилось? — испуганно спрашивает Мартин.

— Не знаю. — Я стараюсь говорить ровным и спокойным голосом. — Мартин, вернитесь, пожалуйста. Если вы пойдете в лес, нас обоих ждут крупные неприятности.

— Нет, я иду дальше, — решительно отвечает Мартин.

Я покорно вздыхаю:

— Тогда давайте помедленнее, хорошо? Если вы упадете или поранитесь до того, как мы найдем Петру, вы ей не поможете. Ясно?

— Да, хорошо, — соглашается он, не сводя взгляда с мертвого пса. — И все же… давайте поторопимся. Давайте скорее!

Тропа ведет в гору. Всего через час спустятся сумерки. А если мы не успеем до темноты найти Петру, Бена и всех, кто там еще на вершине холма? Снимать оттуда людей непросто даже днем, а ночью, в темноте, операция вообще запредельно сложная. Я вызвал несколько мотовездеходов — возможно, с их помощью выбраться из леса удастся быстрее. Кроме того, из Айова-Сити сюда летит вертолет — возможно, кто-то серьезно пострадал.

— Мартин, Петра жива.

Он смотрит на меня:

— Вам Калли сказала?

— Да, правда, не словами. Я спросил ее про вашу дочь, и она показала на вершину холма за Бродяжьим оврагом. Вроде бы она ранена, но насколько серьезно — не знаю.

— Она сказала, кто это сделал? — спрашивает Мартин, стиснув зубы. Подниматься по крутому склону ему тяжело.

— Нет. Я не успел ее расспросить, потому что вы именно тогда нашли… Может, посидим, отдохнем?

— Нет, я в порядке.

Мы молча продолжаем подниматься, а потом он вдруг говорит:

— Луис, я убью того, кто это сделал.

— Мартин, вы никому и ничему не поможете. Наоборот, все будет только хуже, намного хуже.

— У вас тоже есть ребенок, сын. — Он не спрашивает, а утверждает.

— Да. Его зовут Тэннер, ему четыре года.

— Вы ради него на все готовы? — Мартин смотрит не на меня, а себе под ноги.

— Да. Наверное.

— Тогда вам тоже захочется убить всякого, кто обидит вашего ребенка! — решительно заявляет он.

Я искоса смотрю на Мартина. Лицо у него побагровело, лоб блестит; он достает из кармана носовой платок и вытирает испарину.

— Да, наверное, мне захочется убить того, кто обидит Тэннера, но на самом деле я вряд ли кого-нибудь убью. Особенно если полиция уже спешит на помощь.

— Она сказала «Бен», и она держала в руках цепочку и трусики Петры. Что прикажете думать? — Мартин на миг останавливается, трясет головой и тут же спешит вперед. — Надо скорее подняться наверх, а дальше видно будет.

Воспользовавшись передышкой, я достаю рацию, передаю, где мы, и спрашиваю, что происходит. Только что прибыли две бригады скорой. Одна отвезет Калли и Тони в больницу, вторая останется на опушке. По нашим следам едут на квадроциклах двое ребят из управления. Еще несколько человек едут верхом и идут пешком. Я напоминаю всем, что мы пока никого не подозреваем; у нас нет даже примет предполагаемого преступника. В первую очередь мы обязаны найти Петру и Бена. Многие наши сотрудники знают детей в лицо, но на всякий случай у всех есть их фотографии.

Мы подходим к развилке, и я рукой показываю Мартину, куда сворачивать.

— Мартин, что бы мы там ни увидели, первым пойду я. Естественно, вам сразу захочется подойти к Петре, но этого делать нельзя. — Я загораживаю ему дорогу, не давая идти дальше. — Вы меня понимаете? Дело очень серьезное. Возможно, где-то поблизости скрывается опасный преступник… Может быть, он даже сейчас следит за нами! Что делать дальше, решу я. По уставу мы даже не имеем права одни подниматься на холм!

— Вы меня не остановите, — говорит Мартин.

— Да, поэтому я и пошел с вами. Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось или, раз уж на то пошло, чтобы вы предприняли… необдуманные действия. Когда доберемся до вершины, остановитесь и стойте. Ждите, пока я не скажу, что делать дальше. В общем, держитесь позади. Поняли?

Мартин поджимает губы, он как будто собирается возразить, но потом передумывает.

— Я понимаю, — говорит он и идет дальше.

Откуда у него только силы берутся? Идет вверх как ни в чем не бывало — а ведь даже у меня уже начинают болеть ноги: подъем довольно крутой. Наверное, все дело в адреналине. Завтра он шагу ступить не сможет.

Калли

Мама взглянула на ее исцарапанные, кровоточащие ноги, схватила ее на руки, как будто она еще маленькая, и прижала к себе. Калли уткнулась подбородком ей в плечо. Отец Петры ее напугал. У него вдруг перекосилось лицо, и он так страшно кричал! Не так, конечно, как отец… может быть, еще страшнее. Потом папа Петры и Луис убежали в лес. Вот и хорошо. Они поднимутся к Бену и Петре, приведут подмогу. Ведь Бен так ей и сказал. Велел позвать на помощь. Она справилась, и помощь уже в пути! Теперь все будет хорошо. Она очень устала, ее клонило в сон. Какая вкусная вода! Калли пила из бутылки, которую мама приставила к ее губам, и не могла остановиться, пока ее не затошнило. Внутри нее было совсем пусто, только вода булькала…

О том, что она заговорила, Калли помнила смутно. Она произнесла одно слово: «Бен». Выговорила имя брата и удивилась, что ни с кем ничего не случилось. Мама по-прежнему крепко обнимала ее. Калли не отняли у мамы, не произошло ничего плохого. Калли решила, что, наверное, можно сказать что-то еще, но она очень устала. Израненные ступни напомнили о себе; их как будто огнем жгло. Калли хотелось только одного: спать, спать, прижавшись к маме, уткнувшись головой в мягкую ложбинку маминой шеи. Издали послышалось завывание сирены: приехала «скорая помощь».

Калли засыпала. В голове, как стрекоза, мелькнула мысль: наверное, надо было рассказать помощнику шерифа Луису все подробнее. Она только проговорила: «Бен». А ей надо было сказать еще столько всего! Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек. Отец Петры ужасно испугался, а почему? Бена не надо бояться… Потом мистер Грегори бросился бежать, а помощник шерифа Луис погнался за ним. Они побежали спасать Петру и Бена. Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек. Калли беззвучно повторяла одно и то же: Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек, Бен, папа, Петра, тот человек… Она очень устала, и у нее пересохло во рту.

Завывание сирены умолкло; Калли почувствовала, как мама куда-то укладывает ее. Калли брыкалась — ей хотелось остаться у мамы на руках. Она схватилась за мамину рубашку, вцепилась в нее, но пальцы у нее ослабли, как будто из нее вынули кости; она лишь почувствовала, как мягкая ткань скользит между пальцами, словно вода.

Мама посмотрела на нее сверху вниз и сказала:

— Калли, теперь все будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду. Отдохни. Поспи немножко.

Мама погладила ее по щеке и поцеловала. Губы у нее сухие и теплые, как бумага. Калли вдохнула мамин запах и погрузилась в сон.

Бен

Где-то сзади хрустят сучья. Неужели отец возвращается? Наверное, сейчас он меня точно убьет! Я вскакиваю на ноги и готовлюсь защищаться. Почти ничего не вижу, поэтому наклоняю голову, чтобы лучше слышать. Провожу по лицу руками. Оно раздулось и болит. Я поднимаю с земли палку. Она не особенно толстая и прочная, зато на ней есть шипы. Попробую отогнать его. Главное — метить в глаза.

Треск приближается — бежит кто-то большой. Может, все-таки не отец? И вообще, похоже, там не человек. Койот? Почему-то я пугаюсь койота больше отца. Может, потому, что к отцовским уловкам я уже привык. Я знаю, как он ходит, как он дерется. С койотом придется труднее. Я шарю по земле, ищу палку побольше. Треск и хруст совсем рядом, близко… И тут я вспоминаю о Петре. Что, если койот набросится на нее? Она такая маленькая и беззащитная! Похоже, ей здорово досталось. Матерый койот способен утащить ее и сожрать в три присеста. Я подбегаю к Петре и, раскинув руки в стороны, размахиваю палкой. Так просто я не сдамся!

Не знаю, чему я удивляюсь больше — тому, что нет ни отца, ни койота, или тому, что на вершину холма поднимаются отец Петры и помощник шерифа. Не могу отвести взгляда от мистера Грегори. Лицо у него совсем безумное. Ну да, он увидел скорчившуюся на земле Петру, а рядом меня с большой палкой… Догадываюсь, о чем он сейчас думает. Мистер Грегори бросается на меня, не дав мне выговорить ни слова. Он уже старый, но очень сильный… Вот он заносит ногу для удара, и я думаю: «Ну надо же! Он решил, что Петру обидел я!» Во второй раз за день меня сбивают с ног. Во второй раз гораздо больнее, потому что заранее знаешь, что сейчас будет.

Мистер Грегори нависает надо мной, кричит что-то неразборчивое. Из меня снова как будто выпустили воздух. Поэтому мне трудно говорить и я не могу рассказать, что случилось, не могу сказать, чтобы они скорее искали моего отца. Я слышу стон — неужели это я? Помощник шерифа Луис подбегает к мистеру Грегори и оттаскивает его от меня.

— Мартин! — кричит помощник шерифа. Но мистер Грегори все пытается меня ударить, он вопит, что убьет меня. Я разбираю слово «извращенец». — Мартин! — ревет помощник шерифа. — Мартин, да посмотрите же на него!

Наконец мистер Грегори опускает кулаки и смотрит на меня — впервые по-настоящему смотрит на меня, а потом на Петру.

Мистер Грегори опускает голову и наклоняется к Петре. Наверное, проверяет, дышит ли она. Потом мистер Грегори начинает плакать. И я думаю: раньше я никогда не видел, чтобы мужчины плакали, плакали по-настоящему. Я встаю и тоже смотрю на Петру… Вдруг мне кажется, что она умерла. Я позволил ей умереть. Я должен был заботиться о ней, пока не придет помощь, а она умерла! И я тоже плачу. Вдруг до меня доносится шепот мистера Грегори:

— Слава богу, слава богу… — повторяет он одно и то же.

Я заставляю себя успокоиться. Что он говорит?

— Слава тебе господи! — говорит мистер Грегори чуть громче.

— Как она? — спрашиваю я, стараясь держаться, но голос у меня дрожит и звучит жалобно, как у малолетнего ребенка.

— Бен, что случилось? — спрашивает помощник шерифа Луис. — Как ты? Кто тебя так отделал?

Я сразу понимаю: помощник шерифа не верит, что я способен обидеть Петру.

— П-папа… — Силы покидают меня. — Это сделал мой отец! — Я не выдерживаю и реву. Помощник шерифа Луис тут же кладет руку мне на плечо и обещает, что все будет хорошо. Да, как же…

— Петру нужно немедленно к врачу, — говорит Мартин. — Как нам выбраться отсюда?

Помощник шерифа Луис достает рацию, произносит несколько цифр — наверное, это специальный полицейский код. Неожиданно я падаю, плюхаюсь на землю. Из меня как будто выкачали все силы. Не могу пошевелиться. Ноги как будто резиновые, лицо болит, трудно дышать. Здорово мистер Грегори мне врезал — наверное, тоже что-то сломал.

— Сюда летит вертолет из Айова-Сити, но Петру нужно снести вниз, на поляну — туда, откуда мы пришли, — говорит помощник шерифа Луис.

— По-моему, ее не стоит трогать с места, — возражает Мартин. — Как мы снесем ее отсюда?

— Скоро здесь будут медики. Они осмотрят ее и скажут, что делать. — Помощник шерифа Луис смотрит на часы. — Уже темнеет. Нам нужно двигаться быстро.

Я поднимаю голову и вижу розовые и оранжевые полосы — они всегда расползаются по небу перед закатом.

— Мы должны спешить… Прошу вас! — умоляет мистер Грегори. — Поторопите их! — На меня он не смотрит. Может, ему неловко оттого, что он меня ударил, а может, он еще не до конца уверен в том, что Петру обидел не я.

Наконец мы слышим рев моторов. Один за другим на вершине показываются квадроциклы. С одного спрыгивают двое, мужчина и женщина — наверное, медики. Они сразу бросаются к Петре и начинают ее осматривать. Я держусь на заднем плане, чтобы никому не мешать. Помощник шерифа Луис разговаривает с другими полицейскими и с лесничим Фелпсом, который прискакал на лошади. Я сажусь и наблюдаю за ними, стараясь не закрывать глаза, но меня клонит в сон.

Вот слышится стрекот вертолета, он все громче. Я открываю глаза. Оказывается, уже наступила ночь. Надо мной сверкают звезды — крошечные, похожие на булавочные головки. Мне зябко, а вот все остальные, похоже, здорово вспотели. Вокруг Петры крутится куча народу, обо мне, похоже, забыли. Правда, она пострадала гораздо сильнее меня. И все равно мне ужасно одиноко. Я сижу один; медики осматривают Петру. Интересно, как там Калли. Значит, она успела добежать до опушки и позвать на помощь. Где она сейчас? Я озираюсь по сторонам, надеясь увидеть человека, который не так занят. Но все суетятся, носятся туда-сюда, а я сижу и наблюдаю. Петру кладут на носилки, и она взмывает над холмом — ничего страшнее я еще не видел. Вертолет похож на огромную хищную птицу, а Петра — на птенца, которого птица схватила когтями. Сегодня я навидался всякого, но такое… Мистер Грегори куда-то запропастился. Представляю, что он сейчас чувствует. Наверное, ему хочется схватить носилки с дочерью и уложить назад, на твердую землю.

Мы все следим, как вертолет снимает Петру с вершины. Через минуту носилки втаскивают в вертолет, и он улетает в Айова-Сити. Интересно, как мы спустимся вниз?

Антония

Я настаиваю, что поеду в карете скорой помощи вместе с Калли. Теперь я глаз с нее не спущу! Правда, не очень хочется оставлять Бена одного, но Луис обещал привезти его ко мне живым и невредимым. Бедный Бен, вечно ему приходится самому стоять за себя. Во мне просыпается огромная злость. Проклятый Гриф! Вот так всегда… Он бросает меня в трудную минуту, и приходится разбираться со всем самой. Его не оказывается рядом, когда он мне нужен!

В машине Калли сразу засыпает. Ей проверяют пульс, измеряют давление. Медик скорой, пожилая женщина с добрым лицом, ободряюще улыбается мне.

— С ней все будет хорошо, — говорит она. — На первый взгляд все травмы поверхностные. Конечно, в больнице ее осмотрят как следует и вымоют. А пока поставим ей капельницу, у нее явные признаки обезвоживания. — Она смазывает руку Калли спиртом и ловко втыкает иглу. Калли едва заметно дергается. Я вздыхаю с облегчением, и добрая женщина вопросительно смотрит на меня. — Что там произошло?

— Не знаю, но точно ничего хорошего. — Я смотрю на Калли. Моя девочка — единственная, кто может точно рассказать, что случилось на холме за Бродяжьим оврагом. Интересно, заговорит ли она или снова замкнется в молчании? — А можно ехать побыстрее? — спрашиваю я.

Моя собеседница качает головой.

— Мы включаем спецсигналы, только если жизнь пациента под угрозой, — оправдывается она.

— Мой сын до сих пор где-то там, наверху. Чем скорее я устрою Калли, тем скорее вернусь сюда и выясню, что случилось с Беном.

— Мужчина на снимке — их отец? — спрашивает медсестра, и я вслушиваюсь в ее голос. Ищу в нем осуждающие нотки и не нахожу.

— Да, но сейчас его нет, он уехал на рыбалку. Никак не могу до него дозвониться, — объясняю я.

— Жалко. — Медсестра снова смотрит на Калли. — Сколько лет вашему мальчику?

— Двенадцать, — отвечаю я, придвигаясь ближе к Калли.

— Его ищут?

Я киваю.

— На холме еще одна маленькая девочка. Что бы вы сделали на моем месте? — спрашиваю я добрую женщину, которая как будто сочувствует мне.

— У вас есть родственники в городе?

— Нет, никого.

— А друзья, которым вы могли бы позвонить?

— Нет, — шепчу я и в который раз цепенею. Как же я одинока! Одинока даже в родном городке.

— Меня зовут Роуз Кэллахан, моя смена заканчивается в десять, — говорит она. — Как только врачи осмотрят Калли и переведут ее в палату, я с удовольствием с ней посижу. Ее наверняка оставят в больнице на ночь — на всякий случай. Девочка сильно обезвожена, она весь день провела на жаре в лесу. Вот, видите, если ущипнуть ее за руку, кожная складка не сразу расправляется. У нее нарушение кожного тургора. Это быстро проходит, но за ней нужно понаблюдать. Если вам нужно будет куда-то съездить, звоните мне. Я с удовольствием посижу с ней.

Я не знаю, что мне делать, и поэтому молчу.

— В больнице меня все знают, спросите кого хотите. У меня трое внуков, но они живут далеко, на Западе.

— Не знаю… — нерешительно говорю я.

— В общем, если надумаете, звоните. Я дам вам свой телефон. Не стесняйтесь, звоните в любое время. Я сейчас тоже осталась одна. Вы местная?

— Родилась и выросла в Уиллоу-Крик.

Мы подъезжаем к приемному покою, Роуз записывает телефон на клочке бумаги и дает мне.

— Значит, договорились. Если вам что-то понадобится, сразу звоните.

— Хорошо, спасибо.

К нам подходят санитары — они осторожно выносят Калли из машины и катят ее в отделение неотложной помощи, а Роуз и ее напарник рассказывают им, что случилось с Калли.

— Это Тони Кларк, мать Калли, — сообщает Роуз.

— Пойдемте со мной, миссис Кларк, — приглашает медбрат, и я следом за ним иду в смотровую. На ходу оборачиваюсь, чтобы помахать Роуз рукой, но она уже ушла. — Расскажите, что случилось с Калли, — просит медбрат.

— Я не знаю, что именно с ней случилось. Утром ее не оказалось в собственной комнате; мы нигде не могли ее найти. Еще одна девочка, Петра Грегори, до сих пор где-то в лесу. Полиция весь день ищет их. Моя дочь выбежала из леса… вот такая. — Я показываю ее исцарапанные, посеченные ноги, окровавленные ступни, грязную ночную рубашку.

— Она сумела рассказать, что с ней произошло?

— Нет. — Я качаю головой. — Но она произнесла имя брата, «Бен». Он до сих пор там.

Медбрат смущенно смотрит на меня:

— Значит, оба ваших ребенка пропали?

— Нет, Бен не пропадал. Пропали только Калли и ее подружка. Бен отправился их искать. Калли вернулась без Бена… Его пока нет. — Я так устала; мой рассказ даже мне кажется бессмысленным. — Их сейчас ищут полицейские.

— Не волнуйтесь! — успокаивает меня медбрат. — Полицейские скоро обязательно приедут сюда. Им наверняка хочется допросить Калли и выяснить, что случилось. Но мы успеем осмотреть и выкупать ее.

— Хорошо, спасибо, — говорю я.

— Доктор Хигби сейчас придет. — Медбрат оставляет меня в ярко освещенной смотровой наедине с Калли. Я подхожу к дочери и убираю с ее лба слипшуюся челку.

Калли пытается свернуться в комочек, но стол, на который ее уложили, очень узкий. Она засовывает в рот грязный пальчик. Каждые несколько секунд ее веки подрагивают, как будто она хочет открыть глаза.

За спиной у меня распахивается дверь. В смотровую входит мужчина — наверное, врач, потому что на нем белый халат. Он совершенно лысый; его лысина блестит под яркими лампами дневного света. На нем очки в красной оправе и галстук со смеющимися рожицами.

— Я доктор Хигби, — представляется он, протягивая мне руку. Хватка у него крепкая — совсем как у Грифа, я даже невольно вздрагиваю. — Рассказывайте, что тут у нас, — говорит он, глядя сверху вниз на Калли. Малышке холодно — она заворачивается в простыню, пытаясь согреться.

— Это Калли Кларк, а я — Тони, ее мать. Она весь день плутала по лесу. Не знаю, что с ней случилось.

— В таком виде ее и нашли?

— Она сама вышла из леса, но она была измучена. Едва ее посадили в машину, она сразу заснула.

Доктор Хигби сверяется с записями в карте, которую он держит в руке.

— Пульс, дыхание, температура, давление у нее в норме. Давайте осмотрим ее и поймем, с чем мы имеем дело. Придется разбудить ее, миссис Кларк, — продолжает доктор, как бы извиняясь. — Если она проснется и скажет, что у нее болит, мы скорее сумеем ей помочь. Пожалуйста, разбудите ее сами. Девочка еще испугается, если, проснувшись, увидит мою страшную физиономию. — Доктор улыбается.

— Калли, детка. — Я подхожу к ней и глажу ее по плечу. — Калли, проснись, пожалуйста! — Я осторожно стаскиваю с нее простыню, и она сразу же открывает глаза и в страхе озирается по сторонам. — Все хорошо, Калли, мама здесь, — шепчу я. — Ты в больнице. Извини, что мы тебя разбудили, но нам нужно знать, где у тебя болит. Это доктор Хигби. Он тебе поможет.

Доктор Хигби подходит ближе, сначала она смотрит на него настороженно, оглядывает его красные очки и галстук.

— Здравствуй, Калли! Я доктор Хигби. Твоя мама все правильно сказала. Сейчас я тебя посмотрю, и ты скажешь, где у тебя болит. Я слышал, сегодня у тебя был трудный день.

Калли ничего не отвечает, а продолжает наблюдать за врачом.

— Калли, не бойся, у нас тебе ничто не угрожает, — уверяет ее доктор Хигби. — Здесь, в больнице, с тобой не случится ничего плохого. Мы все хотим тебе помочь, понимаешь?

Калли не отвечает.

— Доктор Хигби, можно вас на минутку? Калли, мы сейчас придем. Подождешь?

Она кивает, и мы с доктором Хигби выходим в коридор.

— Калли не говорит. Точнее, сегодня она заговорила в первый раз за четыре года. Она произнесла имя брата. Вот и все, что она сказала, но для нас это очень важно. Не знаю, чего теперь ожидать, не знаю, что будет дальше…

— У Калли селективный мутизм? — спрашивает доктор Хигби. — Никаких проблем с речевым аппаратом у нее нет?

— Да, нам так сказали. Я почти оставила надежду на то, что она заговорит, и вот сегодня она вдруг произнесла одно слово. Назвала имя брата. — Когда я рассказываю доктору Хигби, что сегодня произошло, я вдруг вижу впереди искру надежды.

— То, что Калли заговорила, очень хорошо. Миссис Кларк, мне почти не приходилось иметь дело с такими пациентами, но в штате нашей больницы имеется психиатр. Скорее всего, она лучше разбирается в проблеме. Хотите, она посмотрит вашу дочь?

— Калли не сумасшедшая, — говорю я. Надо же, а ведь вначале доктор Хигби мне понравился! Теперь он падает в моих глазах все ниже.

— Разумеется, она не сумасшедшая. Я вовсе не имел это в виду. Доктор Келсинг опытный врач, доктор медицины. Возможно, она сумеет вам помочь. — Доктор Хигби терпеливо ждет, пока я переварю его слова.

— Значит, вы считаете, что она сильный специалист? — спрашиваю я. — По-вашему, она может помочь Калли?

— Миссис Кларк, я всецело доверяю ее суждениям, — отвечает доктор.

— Тогда ладно, я согласна, — говорю я и вижу, что в отделение скорой помощи входят двое полицейских.

— Тогда я предупрежу ее, а потом примемся за Калли. — Доктор Хигби похлопывает меня по плечу, а затем уходит звать доктора Келсинг.

Двое полицейских беседуют со служащей приемного покоя. Заметив меня, они решительно направляются ко мне. Я заглядываю в застекленную дверь смотровой — проверить, как там Калли. Она машет мне рукой. Я улыбаюсь, поднимаю вверх палец, чтобы показать, что сейчас приду, и поворачиваюсь к полицейским. У обоих знакомые лица; кажется, они учились в одной со мной школе, только на несколько лет позже меня.

— Миссис Кларк? — спрашивает тот, что повыше. Я киваю. — Моя фамилия Байс, а моего коллеги — Тамзер. Вы учились в одном классе с моей сестрой, Черил.

Я рассеянно киваю.

— Вы нашли моего сына? — спрашиваю я.

— Да, миссис Кларк. Сейчас его везут сюда, в больницу, на осмотр.

— Что с ним? — Я невольно прижимаю руки к груди.

— Ничего страшного, миссис Кларк. Примерно через час он будет здесь. Нам нужно поговорить с вашей дочерью.

— Вы нашли Петру? Как она?

— Извините, миссис Кларк, но пока я не имею права ничего сообщать о Петре Грегори. Нам в самом деле очень нужно побеседовать с вашей дочерью. Она — главный свидетель…

Возвращается доктор Хигби:

— А, Майк, Расс! Добрый вечер. Чем я сегодня могу вам помочь?

— Мы как раз объясняли миссис Кларк, что нам нужно поговорить с Калли о сегодняшних событиях.

— Прежде чем пускать кого-то к девочке, мы должны убедиться в том, что ее состояние достаточно стабильное. Вы меня понимаете?

— Да, понимаем. Как по-вашему, скоро ли мы сможем с ней поговорить?

Мы с доктором Хигби переглядываемся, и я киваю, разрешая объяснить, что с Калли.

— Калли не очень-то разговорчива. Возможно, она не сумеет рассказать вам то, что вы хотите узнать. Мы пригласили к девочке нашего штатного психиатра. На нее нельзя давить…

Полицейские явно разочарованы, но они не дураки и потому не вступают в спор.

— Позвоните нам, пожалуйста, когда она будет готова к беседе. Дело очень важное. Миссис Кларк, после того, как вашего сына осмотрят, нам нужно будет побеседовать и с ним. И с вами тоже.

— Со мной? — удивляюсь я. — Зачем?

— У нас к вам несколько вопросов. Мы наконец нашли Роджера Хогана, с которым ваш муж договорился поехать на рыбалку. Нам почти ничего не удалось узнать у мистера Хогана, однако вашего мужа с ним не оказалось. Удачи, миссис Кларк! — говорит мне высокий. — Рад, что ваша девочка жива и невредима.

Я замираю на месте. В чем дело? Что значит — Грифа не оказалось с Роджером? Где же он тогда? Я не позволяю себе думать о том, что все это значит. Мы с доктором Хигби возвращаемся к Калли. Калли уже совсем проснулась и дрожит — в смотровой холодно.

— Да, Калли, здесь нежарко, — кивает доктор Хигби. — Скоро мы переведем тебя в другую палату. Там уютно, тепло и хорошо. А пока я расскажу тебе, чем мы займемся. Не возражаешь? Если у тебя появятся вопросы, спрашивай, не стесняйся.

В смотровую входит молодая медсестра в розовом сестринском костюме. Она весело улыбается.

— Здравствуй, Калли! Меня зовут Молли. Пока ты у нас гостишь, я буду твоей медсестрой. Все время буду рядом с тобой.

Калли поспешно оборачивается ко мне и хватает меня за руку.

— Не волнуйся, детка, мама тоже останется с тобой, — уверяет ее Молли.

Доктор Хигби хлопает меня по спине и направляется к выходу со словами:

— Иногда дамам легче договориться между собой. Скоро я к вам присоединюсь. — Он сочувственно улыбается и выходит.

Я наклоняюсь поцеловать дочку и впервые за вечер чувствую резкий запах мочи. Что же с ней сегодня случилось? У меня внутри все сжимается от нехорошего предчувствия…

— Итак, первым делом мы снимем с тебя испачканную ночную рубашку и наденем другую, красивую. — Молли осторожно снимает с Калли розовую ночнушку и кладет ее в целлофановый пакет.

Калли любит свою ночнушку — она часто расхаживает в ней даже днем. Наверное, ей нравится кружевная оборка. Иногда я незаметно подглядываю за дочкой. Когда Калли кажется, будто на нее никто не смотрит, она часто танцует, кружится в своей розовой ночнушке под музыку, которую слышит только она сама. Фигурка у нее грациозная, стройная — когда она танцует, она напоминает мне одуванчиковый пух, который мы ловим и отпускаем, загадав желание. Глядя, как она кружится на цыпочках, я всегда загадываю одно и то же желание: «Прошу тебя, Калли, поговори со мной!» Глядя, как медсестра переодевает дочку, я даю себе слово: когда все закончится, я куплю Калли самую красивую ночную рубашку на свете. Шелковистую, мягкую, струистую, как вода…

— А теперь, Калли, я устрою тебе экзамен. Ты знаешь, что такое экзамен? — спрашивает Молли. Калли едва заметно кивает. — Ну да, конечно, ты знаешь. Сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать?

Калли улыбается, качает головой и поднимает ладошку с растопыренными пальцами и вторую ладошку — с двумя.

— Как, всего семь? — удивляется Молли. — Ну надо же! На вид ты гораздо старше! — Калли снова улыбается. Молли мне сразу нравится. — Ну, Калли, я начну с макушки головы и дойду до самых мизинчиков на ногах. Я буду спрашивать, где у тебя болит. А ты отвечай: «Да» или «Нет», ладно?

Калли снова кивает.

— Ох, сдается мне, ты у нас будешь супер-пупер-пациенткой. Итак, начинаем с волос. Они у тебя болят?

Калли морщит нос и недоверчиво смотрит на Молли.

— Болят? — снова спрашивает медсестра.

Калли качает головой.

— Отлично! Это хорошая новость. Теперь голова. Голова болит? А шея? А затылок, а лоб и так далее?

Калли снова качает головой. Я вижу, что игра ей понравилась. К тому времени, как Молли добирается до мизинчиков на ее ногах, выясняется, что у Калли болят только живот и ноги.

Повернувшись ко мне, чтобы Калли не слышала, Молли тихо говорит, что должна взять у девочки кое-какие мазки и анализы. Едва я слышу слово «изнасилование», меня начинает трясти.

— Так надо? — ошеломленно спрашиваю я.

— Мы обязаны исключить подозрение на любые насильственные действия. Я постараюсь доставить ей как можно меньше неприятных ощущений при сборе улик… Отвлеките ее. — Молли натягивает резиновые перчатки.

Сначала она берет большую ватную палочку, просит Калли открыть рот и быстро берет у нее мазок со слизистых оболочек. Я отгоняю страшные мысли — одну хуже другой. Молли уверенно и аккуратно «собирает улики»: причесывает Калли и снимает с расчески несколько волосков, делает анализы и соскобы, в общем, работает с грязью и ужасом сегодняшнего дня. Смотри, говорю я себе. Видишь, что случилось из-за твоей беспечности? Смотри внимательно, вот что бывает, если не уделять дочке достаточного внимания! Целый день малышка провела в лесу. Она бежала, спасая свою жизнь от злобного маньяка… Догнал он ее или она оказалась проворнее? Только бы она оказалась проворнее… Я разглядываю дочкино смущенное личико — в ее глазах недоумение и обида. Калли, Калли, чем мне тебя утешить? Во время унизительного «сбора улик» мне не приходит в голову ни одного ласкового, ободряющего слова. Мы с ней обе молчим.

— На первый взгляд признаков сексуального насилия нет, но материалы необходимо отправить в лабораторию, тогда мы во всем убедимся окончательно.

Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Может, все еще окончится хорошо. Молли продолжает:

— Эксперты во всем разберутся. Ножки у нее сильно изрезаны. Сейчас отвезем ее на рентген, потом промоем и перевяжем раны. — Она оборачивается к Калли: — Спорим, после того, как ты примешь ванну, тебе сразу станет гораздо легче. Вот сейчас сфотографируемся и вкусно поужинаем. Хочешь?

Калли энергично кивает. Мне очень хочется, чтобы она ответила словами, но она молчит. Терпение, терпение! По крайней мере теперь я знаю, что Калли может говорить, когда это по-настоящему нужно.

Молли сажает Калли на каталку, и мы везем ее в рентгенкабинет. По пути мы проезжаем мимо дверей приемного покоя, и я замечаю, что уже наступила ночь. Как там Бен и Петра? Я задерживаюсь у сестринского поста и спрашиваю, нет ли известий о моем сыне. Дежурная сестра говорит, что Бена уже везут в больницу.

— Его везут в патрульной машине; значит, у него не тяжелое состояние, иначе повезли бы на «скорой». — Сестра улыбается. — Наверное, он неплохо себя чувствует, миссис Кларк.

Я вздыхаю с облегчением:

— Да, спасибо вам большое. Если вам не трудно, найдите меня, пожалуйста, когда его привезут. Сейчас я иду на рентген с Калли.

— Да, конечно. Кстати, когда у вас будет свободная минутка, заполните анкеты. Не волнуйтесь, это не срочно. Сначала убедитесь, что с вашими детьми все в порядке.

— Спасибо, — говорю я. Здесь все так добры, мне даже хочется ненадолго самой полежать в этой больнице — тогда и со мной все будут так же внимательны и предупредительны.

Молли толкает каталку по коридору; навстречу нам идут доктор Хигби с какой-то женщиной. Она уже немолода, на вид ей шестьдесят с небольшим, у нее волосы серо-стального цвета и великолепный цвет лица. Совсем как у мамы до того, как она заболела, но раньше мне и в голову не приходило любоваться ею.

— Миссис Кларк, это доктор Келсинг, — говорит доктор Хигби. — Она работает и в нашей больнице, и в Уиннере.

— Очень приятно, доктор Келсинг.

— Мне тоже приятно с вами познакомиться, миссис Кларк. Насколько я понимаю, у Калли выдался довольно трудный день.

— Да. — Я внезапно робею под взглядом доктора Келсинг. У нее проницательные и умные глаза; мне кажется, от нее ничего не скроешь.

— Семьи, пережившие стрессовые ситуации, вроде вашей, обычно очень неохотно принимают постороннюю помощь. Чаще всего они замыкаются в себе и стараются справиться с бедой самостоятельно…

Мы доходим до двери рентгенкабинета. Молли снова улыбается моей дочке:

— Калли, детка, сейчас мы тебя сфотографируем. Мама пусть постоит здесь, потому что ее мы сегодня снимать не будем. Только тебя. Но тебе будет видно маму вот в это окошко. Ну как, согласна?

Калли кивает.

— Калли, я здесь. Я буду смотреть на тебя в окошко, — говорю я. Молли вкатывает Калли в кабинет. Я смотрю, как мою малышку кладут на стол, по-разному сгибают ей ручки и ножки, стараясь добиться лучшего качества снимка. Калли такая маленькая, такая хрупкая. У меня щиплет глаза; я усиленно моргаю — не хочется плакать при чужих.

Я поворачиваюсь к доктору Келсинг:

— Сама я, наверное, не справлюсь. Вы можете нам помочь? Можете сделать так, чтобы Калли заговорила?

— Миссис Кларк, я ничего не могу обещать, но мы можем объединить усилия и сделать то, что вы считаете лучшим для Калли. Мне уже приходилось сталкиваться со случаями селективного мутизма. Если вы не против, я могу кое-что вам рассказать. Возможно, мой рассказ окажется для вас полезным.

По какой-то странной, непонятной причине я решаю довериться этой женщине, у которой великолепная кожа, как у моей матери.

— Я боюсь, — говорю я, стараясь не разреветься. — Очень боюсь узнать, почему она вдруг перестала говорить. И еще больше я боюсь… — Из глаз брызжут слезы, и я закусываю губу, молясь, чтобы они остановились. Доктор Келсинг ничего не говорит; она ждет, пока я не соберусь с духом, за что она мне еще больше нравится. — Еще больше я боюсь того, что с ней случилось там, в лесу… Из-за чего она снова заговорила.

Помощник шерифа Луис

Мартин держится из последних сил, глядя, как его дочь на носилках грузят в вертолет. После того как вертолет берет курс на Айова-Сити, он поворачивается ко мне и говорит:

— Мне нужно вниз. Должен рассказать Фильде, что с Петрой все будет хорошо.

— Мы поедем на квадроциклах. Так будет быстрее, а потом я сразу отвезу вас к Фильде, — предлагаю я.

Мартин неуклюже влезает на квадроцикл-вездеход и обхватывает руками полицейского, сидящего впереди. Обернувшись через плечо, полицейский велит Мартину держаться крепче и трогает с места. Скоро они скрываются за деревьями. Надеюсь, Петру удастся спасти. Мне вид девочки показался неважным; боюсь, ее ослабшему тельцу трудно будет вынести вертолетную болтанку. Я подхожу к Бену. Он сидит, прислонясь к дереву. Не знаю, спит он или нет, поэтому я сажусь рядом с ним на корточки и, включив фонарик, направляю луч на его лицо. Он не спит. Впервые я понимаю, как жестоко он избит. Он мертвенно бледен; лицо у него распухло, глаза заплыли, превратившись в две узкие щелочки. Рубашка разорвана и вся в крови, Бен то и дело хватается за бок.

— Бен, как ты себя чувствуешь? Сейчас мы поедем на квадроцикле. Как по-твоему, ты удержишься? — спрашиваю я.

— Да, наверное, — отвечает он, и я помогаю ему встать. — Можно с вами? — спрашивает Бен. Я оглядываюсь — мои коллеги кивают в знак согласия. Двое садятся на один квадроцикл, а я помогаю Бену сесть на другой.

— Только держись крепче, ладно? Обхвати меня ногами. Если тебе покажется, что я еду слишком быстро, пришпорь меня посильнее. Я знаю, Бен, тебе очень больно, поэтому сразу дай мне знать, если захочешь отдохнуть.

— Хорошо, — кивает он. — Я хочу домой, увидеть маму и убедиться, что с Калли все в порядке.

— Я отвезу тебя домой как только смогу, договорились? Ну, готов? Держись!

Мы довольно медленно едем по лесу. Уже стемнело; сейчас передвигаться на мотовездеходе вообще небезопасно, но у нас нет выбора. Мартина нужно отвезти сначала к Фильде, а потом к Петре. И Бена нужно вернуть Антонии. Подозреваю, что Мартин сломал мальчику несколько ребер, когда ударил его. Надеюсь, Тони когда-нибудь простит Мартина. Картина, которая нам открылась, была жутковатая: Бен загораживал собой Петру и размахивал суковатой палкой… Не знай я мальчика с рождения, я бы, наверное, подумал то же самое, что и Мартин.

Фара у квадроцикла довольно тусклая и почти не освещает тропу; наверное, безопаснее было бы оставить вездеход здесь и спуститься вниз пешком, зато так значительно быстрее. К тому же дальше склон более пологий и передвигаться станет легче. Бен, наверное, слышит, как громко бьется мое сердце. Он прижимается ко мне сзади. Я не очень хорошо вижу, что там впереди, и не слышу ничего, кроме рева мотора да треска сучьев, которые попадают под колеса. В темноте я сразу ослеп и оглох. Мне страшно — я даже и представить не мог, что способен так сильно испугаться. Если Бен говорит правду, значит, Гриф до сих пор прячется где-то здесь, в лесу, и, может быть, готовится нанести удар. Такие, как он, способны на все. Я убираю руку с рукоятки и проверяю кобуру. В случае необходимости револьвер придется выхватывать быстро…

— Что с моим отцом? — спрашивает Бен, перекрикивая рев мотора.

— Сейчас для нас важнее ты, Петра и Калли! — кричу я в ответ, надеясь, что Гриф не прячется за деревом и не подслушивает нас. — В темноте его уже не найдешь. Зато завтра утром мы вернемся сюда со свежими силами и будем искать его. Не бойся, Бен, я не дам тебя ему в обиду.

— Я не боюсь, — говорит он.

Но я слышу, что голос у него дрожит, интонация стала неуверенной. Я хлопаю его по руке, которой он обнимает меня за талию, и прибавляю газу. Совсем немного — и мы внизу.

Краем глаза я улавливаю какое-то шевеление. Луч фары на миг выхватывает из темноты притаившийся за деревьями силуэт. Может, кугуар? Нет, вряд ли — в наши края кугуары не забредали лет тридцать. Последнего видели еще до того, как я переехал в Уиллоу-Крик. И очертания фигуры вполне человеческие. Остановиться? Нет, сзади ко мне прижимается Бен. Первым делом я обязан благополучно вывезти мальчика из леса. Я еще чуть-чуть прибавляю газу, и Бен крепче обхватывает меня руками. Вряд ли он заметил силуэт за деревьями. Во всяком случае, не собираюсь ни о чем его спрашивать. Сегодня он повидал много страшного, с него хватит. Я передаю по рации сообщение, которое покажется Бену, да и другому стороннему слушателю, бессвязным набором слов. На самом деле я говорю, что возвращаюсь в лес после того, как высажу Бена на опушке. Мне нужно подкрепление.

Спустившись с холма, я передаю Бена Логану Роуперу, тому самому приятелю Грифа. Логан знает, что мы ищем Грифа, но он еще не знает, что Гриф рыщет где-то в лесу. Логан не в курсе, что его закадычный дружок избил до полусмерти сына и, возможно, напал на Петру Грегори.

— Логан, отвезешь Бена в больницу в Уиллоу-Крик? Его нужно осмотреть. Там его ждет мать.

Логан с подозрением смотрит на меня:

— А ты куда? Кого-то ищешь?

— Возможно. Мы с Туччи и Данном вернемся в лес и кое-что проверим. Ну как? Отвезешь Бена в город?

— Конечно, — отвечает Логан. Сразу видно, уезжать отсюда ему не хочется, но, с другой стороны, не может же он отказаться везти в больницу сына лучшего друга. — Бен, сынок, ну и вид у тебя. Кто тебя так отделал? — спрашивает Логан.

Бена ни о чем не нужно предупреждать. Он сам понимает: Логану ни к чему знать, что его избил отец. Мальчик пожимает плечами и тут же морщится от боли.

После того как Бен усаживается на заднее сиденье, я просовываю голову в открытую дверцу:

— В больнице тебя ждет мама. И Калли тоже. А насчет леса не волнуйся. Мы обо всем позаботимся. Приглядывай за мамой и сестренкой. Ты им сейчас очень нужен.

— Ладно, — тихо отвечает Бен, и я приобнимаю его, а потом закрываю дверцу. «Бедняжка», — думаю я и тут же приказываю себе остановиться. Я и сам терпеть не мог, когда меня называли «бедняжкой». После смерти отца я часто ловил на себе сочувственные взгляды. «Бедняжка», — думали соседи и знакомые. Я снова распахиваю дверцу и говорю мальчику:

— Бен, ты очень сильный. Я тобой горжусь. Твоей маме и Калли очень повезло с тобой.

Он не отвечает, даже не смотрит на меня, но я вижу, что его плечи едва заметно распрямляются. Ничего, он справится.

— Ну как, пошли? — спрашиваю я у Туччи и Данна, когда Логан с Беном уезжают. Они кивают, и мы, вооружившись фонариками, пешком возвращаемся в лес.

Мартин

Как быстро улетел вертолет! Он унес мою Петру. Едва я нашел ее, как вынужден был снова отпустить. Сам не помню, как я взгромоздился на квадроцикл и ехал по лесу, обхватив руками совершенно незнакомого человека.

А сейчас я сижу в полицейской машине и тихо схожу с ума, потому что машина целую вечность ползет до дома моей тещи. Добрый полицейский предлагал съездить к Фильде без меня и все ей объяснить. Тогда, сказал он, я быстрее попаду в Айова-Сити, в больницу, куда увезли Петру. Я поблагодарил его, но отказался. Хочу сам сказать Фильде, что Петра жива. Правда, она тяжело ранена, но уже летит в больницу, где ей окажут медицинскую помощь. Мою дочь увезли в незнакомую больницу, в чужой город, в котором я ни разу не был. Поразительно, как это я доверил дочь совершенно чужим людям! Я доверил ее жизнь пилоту вертолета, врачам скорой помощи… Кроме того, полицейским не терпится поговорить с ней и выяснить, что же произошло сегодня. Пришла ли она в себя? Когда я ее нашел, она была без сознания. Ее красивое личико так зверски избито, что я не сразу узнал ее. Если бы не пышная копна кудрявых черных волос, чем-то испачканных, — потом я понял, что волосы у нее в крови, — я бы принял ее за чужую девочку… Дышала она ровно, а остальное для меня было не важно. Главное — она была жива. Синяки, кровоподтеки — это ладно, хотя я гоню от себя мысли о том, что с ней могло случиться на самом деле. Таких догадок и врагу не пожелаешь! Главное — Петра дышала. Пусть Фильда едет к ней. Посидит рядом, подержит за руку, успокоит, утешит. Ну а я… я вернусь в лес. Вернусь и найду чудовище, сломавшее нам жизнь. Мне наплевать, что он отец Калли и Бена и муж Антонии. Мне теперь все равно. Я найду его и убью.

Антония

Пока Калли делают рентген, доктор Келсинг стоит рядом со мной. Она обещает заглянуть к нам после того, как Калли вымоют и переведут в палату на ночь. Я благодарю ее и спрашиваю, стоит ли заставлять Калли говорить.

— Нет, вы сейчас посидите с ней. Побудьте просто мамой. Говорите с ней как всегда. Задавайте вопросы, но не ждите, что она ответит словами. Ей нужно время, чтобы успокоиться, почувствовать себя в безопасности. Ей будет легче, если вы будете рядом. А я скоро к вам зайду.

Молли начинает осторожно промывать многочисленные раны и порезы на ножках Калли. Ее ступни в грязи, пыли и запекшейся крови. Сначала толком ничего не разглядеть, но Молли осторожно промывает раны, и становится ясно, что Калли придется зашивать. Ее ножки заживут еще очень не скоро! Я стараюсь не ахнуть от ужаса, увидев глубокие порезы и ссадины на ступнях Калли и синевато-багровые рубцы, идущие крест-накрест по лодыжкам. Ноготь большого пальца содран напрочь. Калли сжимается и дрожит всем телом — то ли от холода, то ли от боли. Наверное, и от того, и от другого. Из ее глаз катятся слезы.

— Калли, все будет хорошо, — с трудом говорю я и встаю так, чтобы загородить собой Молли. Потом я беру ее ручки в свои и пытаюсь их отогреть.

— Калли, сейчас я промываю тебе ножки, чтобы ты не подхватила какую-нибудь противную инфекцию. Согласна, процедура не из приятных. Но ты уж потерпи, хорошо? — говорит Молли.

Калли храбро кивает, обнимает меня руками за шею и прижимается ко мне всем тельцем.

— Все хорошо, Калли, — шепчу я ей на ухо. — Держись. Я с тобой.

Калли выгибает спину, начинает лягаться и вырываться.

— Тише, тише, Калли! Пожалуйста, постарайся не дергаться. Да, да, сейчас пощиплет немножко. — Молли говорит ласково, несмотря на то что Калли только что заехала ей пяткой в подбородок. Молли мне нравится, и мне ее жалко, но вместе с тем я испытываю облегчение: значит, у Калли еще остались какие-то силенки.

В палату входит доктор Хигби, он улыбается Калли и хочет погладить ее по голове, но Калли тут же съеживается и прячет лицо у меня на груди. Доктор Хигби отступает.

— Все нормально, Калли. Наверное, на твоем месте я бы тоже не захотел, чтобы чужой человек гладил меня по голове, — весело говорит доктор Хигби. Он моет руки над маленькой раковиной в углу и надевает резиновые перчатки. — А теперь я дам тебе лекарство, которое поможет твоим ножкам заснуть.

Калли недоверчиво косится на доктора Хигби.

— Они, конечно, не захрапят… — При этих словах доктора уголки губ у Калли подергиваются в улыбке. — Но как будто немножко онемеют, — продолжает доктор Хигби. — Пройдет несколько минут, и ты перестанешь чувствовать боль. — По-моему, Калли постепенно успокаивается.

Пока доктор Хигби и Молли занимаются ножками Калли, я разговариваю с дочкой. Шепотом рассказываю ей любимые истории — и ее, и мои. Мы обе любим вспоминать ту ночь, когда она появилась на свет. Когда у меня начались схватки, разразилась страшная гроза.

— Согласись, гроза в октябре — редкое явление природы. Утро того дня выдалось сереньким, но теплым. Ты должна была появиться на свет только через три недели, но я почувствовала знакомые приступы боли, тянущие боли внизу живота и в пояснице. Совсем как раньше, с Беном, но во второй раз я уже более-менее знала, чего ожидать. Папа специально приехал домой с Аляски, он так ждал твоего появления на свет! Все бродил по дому, стараясь придумать себе дела. Тогда он смазал маслом все скрипучие петли и замки, заделал все щели на полу в ванной и очистил водостоки от листьев. Он все время спрашивал, как я себя чувствую, скоро ли родится ребенок. Я отвечала: нет, до родов еще далеко.

Наконец пришлось прогнать его, потому что он меня нервировал. Папа взял Бена, и они поехали в парк поиграть в футбол, а я поднялась в спальню и прилегла на кровать. Не прошло и десяти минут, как небо вспорола первая вспышка молнии и послышался оглушительный громовой раскат! Потом хлынул дождь — настоящий ливень! И тут у меня отошли воды, и я поняла, что ты скоро родишься.

Калли едва заметно улыбается. Она столько раз слышала эту историю! Ручки ее совсем обмякли, но в глазах по-прежнему тревога, как будто она готова, если нужно, спрыгнуть с операционного стола.

— Я не знала, что делать. Папа с Беном уехали на машине. Я ведь сказала, что мне в больницу еще не скоро… Дождь лил как из ведра — крупные капли громко барабанили по крыше. Ветер задувал так сильно, что дрожали стекла. И с каждым новым громовым раскатом у меня начинались схватки. Ты как будто говорила мне: «Внимание, я уже иду». Я позвонила врачу, и он велел ехать в больницу как можно скорее. Я покидала в школьный рюкзак Бена какую-то одежду и твое желтое одеяльце. В одеяльце я завернула новенький костюмчик, в котором собиралась забирать тебя из родильного отделения домой. Сначала я хотела попросить миссис Норленд отвезти меня, но потом пожалела ее. Кому захочется выбираться из дома в грозу? В общем, я решила ехать в больницу в папином грузовике. Кстати, ты родилась здесь, в этой самой больнице! И представь себе, я никак не могла найти ключи от грузовичка. Папа вечно куда-то их девал, никогда не вешал в одно и то же место. Искала я их минут двадцать. Знаешь, где они нашлись? В кармане джинсов, которые папа засунул в стиральную машину! Я схватила рюкзак и вышла на крыльцо. От сильного ветра сетчатая дверь слетела с петель. Помню, я тогда еще пожалела папу: он так старательно смазывал петли, чтобы они не скрипели, и вот пожалуйста…

Я надеялась, что папа и Бен скоро приедут домой. Кое-как вскарабкалась в кабину грузовичка — признаюсь тебе, это не самое легкое занятие для беременной, а уж для роженицы тем более, — как вдруг вспомнила, что не оставила папе с Беном записку. Поэтому я вылезла из грузовика, вернулась в дом, переваливаясь, как утка, и нацарапала им записку. В ней было всего одно слово: «Малыш!!!» крупными буквами. Потом я вышла под дождь и снова села в грузовик. Имей в виду, до того дня я водила машины с механической коробкой передач всего два раза, и оба раза со мной был папа, который мне помогал. Сама не знаю как, но я завела грузовичок и вырулила на шоссе. Дождь хлестал такой, что «дворники» не справлялись со струями; пришлось ползти еле-еле. Больше всего я боялась перевернуться в кювет. Я молилась про себя, чтобы какой-нибудь другой водитель не выскочил внезапно сзади и не врезался в меня, потому что я ползла как черепаха. К счастью, пока я не приехала в город, я не встретила ни одной машины. Каждые несколько минут, когда у меня начинались схватки, приходилось тормозить и прижиматься к обочине. И еще следить, чтобы мотор не заглох. В общем, самое главное для меня было добраться до больницы. Хотя тогда слышать меня могла только ты, я громко сказала: «Мой ребенок не появится на свет в этом старом ржавом грузовике!» Я медленно ползла вперед. Наконец я добралась до больницы и остановилась прямо перед входом в отделение скорой помощи. Потом выяснилось, что я не заперла грузовик, не выключила фары и оставила ключи в замке зажигания. Но тогда, как ты понимаешь, такие мелочи меня не волновали.

Не успела медсестра уложить меня на кресло, а врач — войти в палату, как ты уже тут как тут! Всего три раза пришлось потужиться, зато как громко ты закричала! Потом мне дали тебя подержать, и я залюбовалась тобой. Ты и родилась красавицей, только волосики были темные. Первым делом я извинилась перед тобой и сказала вот что: «Обычно я не выгляжу как мокрая крыса. Надеюсь, я не очень тебя напугала». Но ты все равно плакала и плакала — как будто маленький ягненочек блеял.

Когда я дохожу до этого места, Калли, как всегда, улыбается. Года в три, еще до того, как она перестала говорить, она, бывало, тоненько кричала: «А-а-а-а!» — и я смеялась, потому что, родившись, она плакала именно так. А сейчас моя Калли молчит, хотя я надеюсь, что она помнит свою роль. Молли и доктор Хигби все обрабатывают бедные ножки Калли, я слышу слова: «антибиотики» и «антистолбнячная сыворотка», но пока стараюсь не обращать на них внимания.

— Медсестра на некоторое время забрала тебя у меня, тебя взвесили и измерили. Ты весила два килограмма восемьсот граммов, а рост твой был сорок восемь сантиметров. Идеальный младенец! Тебя обтерли, завернули в одеяльце и вернули мне. Медсестра надела тебе на голову розовую шапочку. Ты все плакала и плакала — видно, тебе много всего надо было мне рассказать! — Я с опаской кошусь на Калли, боясь, что последнее слово ее насторожило, но она, кажется, нисколько не встревожена. — Ты наплакалась и заснула. А я все глядела на тебя и не могла наглядеться. У тебя было такое спокойное личико! Потом в палату ворвались папа с Беном. Они оба совершенно вымокли под дождем. Волосы прилипли к голове, с носа у них капала вода. Я слышала, как мокрые ноги хлюпают по больничному полу.

— Неужели я все пропустил? — спросил папа.

Я засмеялась: вот же она, малышка, у меня на руках.

— Девочка, — сказал Бен, заметив розовую шапочку.

— Девочка! — Папа ахнул, как будто девочки — самая невероятная вещь на свете. Они с Беном, держась за руки, подошли к нам и все смотрели на новорожденную красивую девочку. Папа взглянул на Бена и сказал: — Ну вот, Бенни, теперь у тебя есть сестренка. Младшая сестра. Ты уже большой и, когда меня нет дома, должен присматривать за ней.

Бен кивнул. У него был такой серьезный вид! Потом он потрогал пальцем твою щечку и сказал:

— Мягкая!

И вдруг ты открыла глазки. Мне никто не верит, но я тебе клянусь: ты открыла глазки и улыбнулась брату!

Лежа на узком операционном столе в холодной смотровой палате, Калли впервые по-настоящему улыбается.

— Позже, когда папа и Бен обсохли, они по очереди держали тебя на руках. Папа все ходил по больничной палате и приговаривал: «Моя девочка, моя Калли». На улице по-прежнему бушевала гроза: гремел гром, сверкали молнии. Даже электричество вырубилось, но в больнице есть свои, автономные генераторы. Папе с Беном разрешили переночевать с нами, хотя обычно родственников в послеродовой палате не оставляют. В общем, Калли, день, когда ты родилась, был прекрасным.

Калли закрывает глаза и улыбается — как будто тоже помнит тот день. Жалко, что она его не помнит. Тогда я была счастлива… И сейчас, когда я в очередной раз рассказываю дочке о том, как она родилась, мне кажется, что день был прекрасным. Тогда я еще надеялась, что второй ребенок укрепит нашу маленькую семью. Конечно, мои надежды не оправдались. И даже в тот день не все меня радовало, хотя Калли и Бена я уверяю в обратном. Например, я молчу о том, как тряслись у Грифа руки, когда он держал Калли на руках. Я очень боялась, что он уронит малышку. Сидела в кровати как на иголках, готовая в любой миг подскочить к нему и отнять ребенка. Несколько раз я под разными предлогами просила Грифа вернуть малышку мне. Но он сразу обо всем догадался. Я посмотрела ему в глаза и увидела в них боль. Он обиделся, что я ему не доверяю.

Целую неделю перед рождением Калли Гриф не пил ни капли. А перед тем, до его последней вахты, все было плохо, по-настоящему плохо. Он перешел очередную черту — одну из многих за несколько лет. Когда он вернулся за неделю до родов, помню, он лежал рядом со мной в постели, положив руку на мой огромный живот, и клятвенно обещал «завязать». Он тихо плакал, уткнувшись мне в плечо, и я плакала вместе с ним. Я ему поверила. В очередной раз поверила. Хотелось верить, что он бросит пить — ведь он мне обещал. А я ему помогу…

Но вечером, в больнице, когда он носил Калли на руках, у него сильно тряслись руки, и я поняла, что слова своего он не сдержит. А если и продержится без выпивки, то недолго. Так и получилось. Гриф незаметно ушел из больницы на рассвете, когда мы с Беном еще спали, а Калли лежала в колыбельке. Вернулся он лишь через несколько часов. Глаза у него сильно косили и как будто остекленели. Он нагнулся поцеловать меня, и я почувствовала запах спиртного. Зато руки у него перестали дрожать, и Калли он держал очень уверенно.

— Ну вот и все, Калли, — говорит доктор Хигби. — Самое неприятное позади. Осталось только промыть все ранки до конца. Ты, Калли, очень везучая девочка — настоящий везунчик.

Прежде спокойное, безмятежное личико Калли на секунду застывает и вдруг перекашивается. Она вытаращивает глаза и бледнеет, как мел. Доктор Хигби в недоумении оглядывается на Молли, та пожимает плечами. Она не притрагивалась к ранкам! Рот у Калли открывается в безмолвном крике; на лице выражение крайнего ужаса. Я беспомощно озираюсь по сторонам; в голове у меня звенит дочкин безмолвный крик.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Что с тобой, Калли? — Но она по-прежнему молчит, только дергается, как будто в судорогах. Нам с Молли приходится держать ее, чтобы она не упала со стола. — Что такое? — спрашиваю я, сама готовая заплакать. И вдруг я вижу, что Молли и доктор Хигби смотрят не на Калли, а куда-то мне за спину. Крепко держа извивающуюся Калли, я оборачиваюсь к двери и вижу Бена. Он страшно избит, на нем рваная окровавленная рубашка… У меня подкашиваются ноги. Бен с ужасом смотрит на Калли.

— Что с ней? — спрашивает он совсем детским, тонким голоском.

Я молчу. Мне очень хочется подойти к сыну, обнять, притянуть к себе. Я маню Бена к себе, но он стоит как вкопанный, как будто прирос к месту.

— Миссис Кларк, сейчас я дам ей успокоительное, — говорит доктор Хигби.

Проходит несколько секунд, прежде чем укол начинает действовать. Постепенно Калли успокаивается, затихает и закрывает глаза. Ее пальцы по-прежнему вцепились в мою рубашку, она тянет меня к себе. Как будто хочет поговорить со мной, но губы у нее кривятся, и ей никак не удается сложить слово.

— Что, Калли? Что такое? Скажи, пожалуйста! — шепчу я ей на ухо. Но она уже заснула. Что бы ее так страшно ни напугало, кошмар заполз обратно в свою норку и тоже спит — по крайней мере сейчас.

Мартин

Мы подъезжаем к тещиному дому. Журналисты уже уехали; на дорожке стоит только одна чужая машина. Я благодарю полицейского; он предлагает подождать и отвезти нас в Айова-Сити. Или проводить на своей машине. С ним, обещает он, мы доедем быстро и без помех. Я снова благодарю его и отказываюсь. Мы отлично доберемся сами. Мы сами поедем к Петре. Я с трудом иду к двери, ноги у меня свинцовые, сказывается сегодняшняя усталость. Брюки выпачканы землей, на рубашке кровь Бена. Я кое-как приглаживаю пятерней волосы, но они все равно стоят дыбом. Очки криво сидят на носу; я снимаю их и пытаюсь снова надеть как следует. На окне колышется занавеска; должно быть, Фильда услышала, как подъехала машина. Она быстро выглядывает в окно, потом парадная дверь открывается, и она спешит мне навстречу. За ней ее мать и незнакомая мне женщина.

— Ты нашел ее, Мартин, ты нашел Петру? — Фильда хватает меня за руку; в ее голосе слышатся те же истерические нотки, что и раньше, когда она напустилась на агента Фитцджералда. Интересно, кстати, где он? Что-то давно о нем ничего не слышно.

Я обнимаю Фильду и прижимаю ее к себе. Она оседает, и я понимаю, что невольно ввел ее в заблуждение.

— Она жива. — Надо бы сказать «жива и невредима», но я не могу обманывать жену.

Фильда вскрикивает от облегчения и радости:

— Слава тебе, Господи, слава тебе! — Она по-прежнему крепко держится за меня. — Спасибо, Мартин, спасибо за то, что ты нашел ее! Где она? Где она? — Фильда смотрит мне за спину, как будто рассчитывает увидеть Петру во дворе.

Я откашливаюсь. Сейчас главное — деликатность. Ни к чему тревожить Фильду раньше времени.

— Она в больнице.

— Ах да, конечно! — Фильда прищуривается. — Она поправится, да?

— По-моему, да. Тебе нужно поехать к ней, — говорю я.

— Что значит — «по-моему»? Что с ней, Мартин? Поехали! Пошли в машину и едем!

— Ее увезли в Айова-Сити, в тамошнюю больницу. Врач сказал, что там ей будет лучше.

— В Айова-Сити? Что с ней? — Фильда отступает на шаг и скрещивает руки на груди. К ней подходит незнакомая женщина, кладет ей руку на плечо.

— Фильда! — говорит она. — Фильда, что случилось?

— Не знаю, — говорит Фильда. В тишине ее голос кажется особенно громким. Сейчас поздно, даже цикады уже замолчали. — Не знаю, — повторяет Фильда и поворачивается ко мне. — Мартин!

Я беру Фильду за руку и отвожу в сторону, подальше от незнакомки.

— Сейчас же объясни, что происходит!

На крыльце горит свет, и я вижу, что в глазах у Фильды блестят слезы. Я понимаю, что обязан рассказать ей все — и сейчас.

— Мы нашли Петру на вершине холма. Ее… — Я сглатываю подступивший к горлу ком. — Она была… в тяжелом состоянии, но дышала. На голове у нее глубокая рана и кровоподтеки по всему телу. С холма ее сняли вертолетом. И повезли в Айова-Сити. Сейчас она, наверное, уже там. Фильда, поезжай к Петре, ты ей нужна.

— Она умрет? — спрашивает Фильда. — Моя девочка умрет? — В ее голосе слышатся стальные нотки; она как будто ждет от меня подтверждения.

— Нет! — кричу я более убежденно, чем чувствую на самом деле. — Ты сможешь самостоятельно добраться до Айова-Сити?

— В чем дело? — настораживается Фильда. — Почему ты не едешь со мной?

— Не могу. Я должен помочь следствию. — Надеюсь, мой ответ ее устроит.

— Следствию? Что, арестовали того, кто это сделал? Кто это сделал, Мартин? Ты знаешь?

Я киваю:

— Да, знаю. Поезжай к Петре, Фильда. Ты доедешь сама?

Фильда смотрит на меня, как будто хочет еще о чем-то спросить, но выражение моего лица подсказывает ей, что сейчас лучше промолчать.

— Если хотите, я отвезу ее, — говорит незнакомка и подходит к нам. Впервые я обращаю на нее внимание. — Я Мэри-Эллен Макинтайр. — Она протягивает руку, и я узнаю ее лицо. Ее показывали по телевизору — она просила вернуть дочь.

Я крепко жму ей руку:

— Я слышал о вас… о вашей семье. Примите мои соболезнования.

— Я отвезу Фильду и ее мать в больницу. — Мэри-Эллен смотрит на Фильду, как будто хочет проверить, согласна ли та. Фильда кивает и продолжает пристально разглядывать меня.

— Что с тобой случилось, Мартин? Откуда кровь? — Она показывает мою испачканную рубашку.

— Ничего со мной не случилось. Езжайте, пожалуйста. Как только я смогу, сразу присоединюсь к вам. — Я целую Фильду в лоб и поворачиваюсь к миссис Макинтайр. — Спасибо, что присмотрели за моей женой. Я вам очень благодарен.

— Рада помочь. Мы с Фильдой сразу подружились.

— Пойду возьму сумочку… и Снаффи, — говорит Фильда и убегает в дом.

Снаффи — любимец Петры, игрушечный муравьед, которого она берет с собой в постель.

Мэри-Эллен наклоняется ко мне:

— Вы знаете, кто это сделал, да?

— Да, мне кажется, что знаю. — Я не смотрю ей в глаза.

— Он… напал на Петру. Сделал что-то ужасное. — Мэри-Эллен Макинтайр не спрашивает. Она знает.

— Да.

— Вы собираетесь ему отомстить?

— Да. — Теперь я смотрю ей прямо в глаза, стараясь определить, выдаст ли она меня Фильде. Жена наверняка отругает меня за глупость.

Мы с Мэри-Эллен Макинтайр стоим на крыльце; она молча прикасается к моему плечу и быстро отходит прочь.

Фильда сжимает в руках сумочку и Снаффи. Она целует меня в губы, говорит, что любит меня, потом они с матерью садятся в машину миссис Макинтайр и уезжают. Я долго стою на крыльце и смотрю им вслед; наконец, красные фонари скрываются за углом. Возвращаюсь в дом и выключаю свет на крыльце. Иду на кухню и долго сижу за столом в темноте, пытаясь собраться с мыслями.

Мне трудно менять положение — мышцы протестуют. С трудом ковыляю на второй этаж, в комнату для гостей. Открываю дверь шкафа. Роюсь на верхней полке. Там хранятся старые фотоальбомы и свадебное платье миссис Моурнинг. Его же надела и Фильда в день нашей свадьбы. Платье обернуто в бумагу и сложено в коробку, перевязанную голубой лентой. Я встаю на цыпочки и шарю руками на верхней полке. Натыкаюсь на металлический футляр, придвигаю его к себе. Снимаю футляр и ставлю его на кровать. Он не заперт. Я откидываю крышку, медные петли слегка поскрипывают. Внутри, на бархатной подкладке, лежит револьвер. Калибр и марка мне неизвестны. Никогда не интересовался огнестрельным оружием. Револьвер, который сейчас лежит передо мной, принадлежал отцу Фильды — он скончался много лет назад, задолго до нашего с ней знакомства. Теща сама не знает, зачем она его хранит; револьвер ее пугает. Наверное, она не может заставить себя выкинуть его или, скорее всего, просто забыла о нем. Я вынимаю револьвер из футляра. Он маленький, но неожиданно тяжелый. На бархатной подкладке катается одинокая пуля. Я вынимаю ее и сжимаю в пальцах, грею о свои потные ладони. Потом смотрю на часы и понимаю, что времени у меня в обрез. Надо спешить!

Антония

Я смотрю на спящую Калли. Ее грязное личико совсем не такое мирное, спокойное и безмятежное, какое ожидаешь увидеть у семилетней девочки во сне. На переносице у нее глубокая складка, губы плотно сжаты. На втором операционном столе, напротив Калли, сидит Бен. Им сейчас занимаются доктор Хигби и Молли. Лицо моего сына превратилось в кровавую кашу. С первой же секунды, как я увидела его на пороге смотрового кабинета, мне хочется спросить его, кто его так избил. Но я молчу. Боюсь услышать ответ.

Молли дала мне махровую губку, я окунаю ее в миску с теплой водой и протираю личико Калли. Начинаю сверху — медленно провожу губкой над глазами, стараясь разгладить глубокие складки на лбу. Мою шею, щеки, подбородок, время от времени осторожно приподнимаю дочке голову. Калли лежит на операционном столе в одной больничной рубашке. Ноги у нее забинтованы. Я опускаю голову и снова пугаюсь, увидев багровые кровоподтеки на предплечьях. Час назад Молли их сфотографировала. Это не обычные синяки, какие бывают у всех детей, если они падают или ударяются обо что-то. Я трогаю вздувшийся рубец и невольно вздрагиваю.

Осторожно протираю губкой ладошки Калли, стараясь смыть грязь, въевшуюся в складки между пальцами. После мытья ладошки розовеют. Провожу пальцем по линии жизни. Бедная моя девочка, что ее ждет? Вторая моя мысль о Грифе. Где он?

— У Бена, — обращается ко мне доктор Хигби, — сломаны нос и три ребра. — Он поворачивается к мальчику. — Жить ты будешь, Бен, но некоторое время тебе нельзя заниматься спортом.

Бен фыркает и грустно смотрит на меня.

— Сейчас мы переведем Калли в палату, где она поспит до утра. А вы с Беном — как хотите. Можете остаться с Калли, а можете ехать домой, — говорит доктор Хигби.

— Мы остаемся, — хором отвечаем мы с Беном и невольно улыбаемся. Мы оба не сомневаемся в том, что должны быть рядом с Калли.

— Мне бы хотелось съездить домой и кое-что привезти. Обоим детям — чистую одежду, для Калли — одеяло и ее игрушечную обезьянку, — говорю я доктору.

— Да, — кивает доктор Хигби, — хорошая мысль. В ближайшие дни Калли нужно окружать особой заботой. А ты, Бен… не обижайся, но тебе не помешает принять душ и переодеться.

Бен смеется; я рада. Что бы там ни случилось, смеяться мой сын не разучился.

— Как вы доберетесь до дома? — спрашивает Молли.

Я хмурюсь. Действительно, как? Моя машина дома, а я в больнице. Мне очень хочется, чтобы Калли, когда проснется, увидела свое желтое одеяло и свою обезьянку. И тут я вспоминаю Роуз, симпатичную медсестру со скорой. Она сама предложила помочь…

— Спасибо, доберусь, — отвечаю я.

Помощник шерифа Луис

Мы с Туччи и Данном медленно идем по тропе, где я недавно ехал на квадроцикле с Беном. По пути осматриваем мертвого пса, которого мы с Мартином Грегори заметили раньше. Имеет ли пес какое-то отношение к сегодняшним событиям? Не забыть сказать о нем криминалистам.

— Кстати, — вспоминаю я, — Чарлз Уилсон, школьный психолог, нашел свою собаку?

— Не знаю. — Туччи пожимает плечами. — У нас не было оснований для его ареста. По словам его жены, она сегодня проснулась в семь утра, а Уилсон вышел из дому чуть раньше. Хотел выгулять собаку в лесу.

— Кстати, а где сейчас Уилсон? — спрашиваю я. Может, мы напрасно так быстро его отпустили? При свете фонарика я вижу, как Туччи пожимает плечами. — Позвони в дежурную часть и выясни. Мы обязаны все предусмотреть! — То, чем мы сейчас занимаемся, вдруг поражает меня своей бессмысленностью. Мы бродим по лесу и пытаемся отыскать невидимку… С чего я взял, будто сумею найти того, кто совсем недавно прятался за деревьями? Я чувствую себя виноватым. Да, я надеялся сыграть роль бесстрашного героя. Хотел арестовать Грифа и освободить Антонию… По словам Бена, Гриф был на холме. Гриф избил его, а потом сбежал, бросив сына и Петру.

— Ты что-нибудь видишь? — спрашивает Туччи минут через сорок.

— Нет, — отвечаю я, презирая самого себя.

— Он, наверное, давным-давно смылся. Давай возвращаться. Завтра на рассвете прочешем весь лес. Сейчас он уже неизвестно где, — говорит Данн.

Хрипит рация у меня на поясе, диспетчер сообщает, что на опушке леса меня очень ждет агент Фитцджералд.

— Ладно, пошли! — говорю я Туччи и Данну, хотя и не сомневаюсь в том, что Гриф по-прежнему прячется где-то в лесу. Интересно, чего он ждет?

Фитцджералда я вижу еще издали. Он о чем-то беседует с мужчиной и женщиной в штатском. Сзади их подсвечивают фары двух патрульных машин. Наверное, незнакомцы — коллеги Фитцджералда. Когда мы приближаемся, все трое умолкают и смотрят на нас. Судя по выражению лица Фитцджералда, он мной недоволен.

— Вы что творите? — напускается он на меня. Туччи и Данн смущенно переминаются с ноги на ногу.

— Что с Петрой Грегори? — спрашиваю я, делая вид, что не замечаю гнева Фитцджералда.

— По-прежнему без сознания, но состояние стабильное. Судя по всему, девочку изнасиловали, — говорит женщина, которая стоит рядом с Фитцджералдом. Сердце у меня сжимается. Я думаю о Калли. — Я специальный агент Лидия Саймон. Это специальный агент Джон Темперли. Мы приехали помочь расследовать преступление, жертвами которого стали две девочки. Представляю, каково вам сегодня пришлось.

— Да уж, — отвечаю я, настороженно косясь на Фитцджералда и ожидая от него новой вспышки.

— Вы взяли с собой на поиски двух гражданских лиц, более того, родителей жертв! — рычит Фитцджералд. Агент Саймон кладет руку ему на плечо, и он тут же успокаивается. Судя по всему, Лидия Саймон обладает большим влиянием на Фитцджералда. Возможно, она — его начальница.

— Это вы нашли двух девочек и мальчика? — спрашивает меня агент Саймон.

— Если честно, Калли Кларк сама нас нашла. Мы стояли примерно на этом месте и вдруг увидели ее. Девочка сама вышла из леса. Она принесла цепочку и трусики Петры Грегори. Мы поняли, что Петра и Бен, брат Калли, остались на холме.

— Вы позволили Мартину Грегори подняться туда вместе с вами! — снова не выдерживает Фитцджералд.

— А как, по-вашему, я мог его удержать? — огрызаюсь я. — После того как я вызвал скорую помощь и подкрепление, я побежал за ним в лес. Мартин Грегори, неизвестно почему, решил, что Бен Кларк имеет какое-то отношение к тому, что случилось с Петрой, и помчался туда, собираясь убить всех, кто мог обидеть его дочь!

— Вы должны были действовать по уставу и дождаться подкрепления, — сухо возражает Фитцджералд.

— Подождите, — мягко перебивает его Лидия Саймон. — Сейчас самое главное — ускорить расследование. Вот из этого соображения и будем исходить. Так или иначе, мы не в состоянии изменить то, что случилось. Обе девочки сейчас в безопасности. Сосредоточимся на другом. На поисках преступника.

— Бен Кларк, брат Калли, сказал, что это Гриф Кларк, их с Калли отец. — Я стараюсь говорить сухо и профессионально.

— Бен увидел своего отца на холме вместе с девочками? — уточняет агент Темперли.

— Да. По его словам, отец зверски избил его. Вы бы видели парня! Когда мы добрались до вершины, он стоял рядом с Петрой и охранял ее. Потом Бен признался, что пытался задержать отца, но тот сбежал.

Трое агентов на некоторое время задумываются.

— Что говорит о случившемся Калли Кларк? — спрашивает агент Саймон.

— Калли четыре года вообще не говорила, — объясняю я. — До сегодняшнего дня. Да и сегодня, выйдя из леса, она произнесла одно-единственное слово: «Бен». И все. Может быть, потом она еще что-то говорила — не знаю. Сейчас она в больнице, в Уиллоу-Крик. И ее брат, наверное, уже там. — Я смотрю на часы. Начало двенадцатого. Я очень устал, но ночь, судя по всему, только начинается.

— Зачем она произнесла имя брата, если преступник — ее отец? — недоумевает агент Темперли. — Почему она не сказала «папа»? Может, ее брат лжет? Может, он сам напал на девочек?

— Нет, исключено. — Я качаю головой. — Бен Кларк хороший мальчик. Он весь день только тем и занимался, что искал свою сестренку и Петру.

— Кажется, вы питаете слабость к семейству Кларк, — ехидно замечает Фитцджералд. — Кстати, Антония Кларк в курсе, что ее муж — главный подозреваемый?

— Не знаю. — Впервые до меня доходит: возможно, мужчина, за которого вышла моя Тони, — опасный преступник. Правда, сейчас мне меньше всего хочется просвещать ее.

— Нам обязательно нужно расспросить девочку, — решительно говорит агент Саймон. — Пусть расскажет, что же она увидела на вершине холма. Поехали в больницу. Возможно, нам удастся поговорить с ней.

Бен

После того как я помылся, мне стало гораздо лучше. При твоей палате есть маленькая ванная. Правда, пришлось постараться, чтобы не намочить повязку на ребрах. Доктор Хигби принес мне зеленую куртку и брюки, в каких ходят здешние медбратья. Чтобы не болели нос и ребра, мне дали какое-то лекарство, и теперь у меня немножко кружится голова. Мама уехала домой за нашими вещами. Я попросил привезти мне зеленую надувную подушку. Правда, я не сонный, но очень болит лицо и хочется лежать на мягком. Машину маме дала одна женщина по имени Роуз. Она же будет приглядывать за нами, пока мамы нет. Роуз обещала посидеть с нами. Сейчас она пошла в кафетерий; обещала раздобыть мне чего-нибудь поесть. Я попросил чипсы и «Маунтин Дью», но Роуз сказала, что мне нельзя ничего соленого и сладкого — губы и рот будет щипать. Да, наверное… Спорить я не стал.

Я лежу на больничной койке напротив тебя и щелкаю пультом дистанционного управления. Телевизор висит на стене. Звук я прикрутил, чтобы не разбудить тебя, но ты, наверное, и так не проснешься. Ты так перепугалась, когда я вошел… До сих пор помню твой скривившийся рот, открытый в безмолвном крике. Наверное, все дело в том, как я тогда выглядел. Сам понимаю, сейчас я не красавец. Мама сказала, что ты произнесла мое имя, когда нашла их на опушке; сначала я обрадовался, а потом задумался. Калли, почему ты назвала мое имя? Почему не сказала, например, «отец»? Ведь это он во всем виноват! Надеюсь, ты не думаешь, будто я обидел Петру, там, наверху, все так смешалось. Ты крепко спишь. Интересно, о чем ты тогда думала, Калли? Почему произнесла мое имя?

Знаешь, когда ты родилась, мне было и грустно, и радостно одновременно. Мне было пять лет; ужасно не хотелось делить маму с кем-то еще. А потом я впервые увидел тебя… Ты была такая крошечная! Пальчики у тебя на ногах были как маленькие конфетки. И я вдруг понял, что мама теперь не только моя. Ты плохо спала по ночам, все время просыпалась и громко плакала. Бывало, мама часами укачивала тебя, носила на руках, гладила по спинке и шептала в крошечное ушко: «Тише, Калли, тише». Но ты никак не могла угомониться. Мама, еле живая от усталости, бродила по комнате; под глазами у нее залегли тени, растрепанные волосы стояли дыбом. Несмотря на то что с тобой было столько хлопот, что ты плохо спала и привередничала с едой, несмотря на то что от тебя часто плохо пахло, мама никогда не теряла терпения, не срывалась на тебя. Она говорила:

— Бен, Калли у нас лихая девчушка. За ней глаз да глаз. Старший братик, тебе придется приглядывать за нашим маленьким ураганом!

И я приглядывал — правда, не всегда.

Успокоить тебя удавалось только отцу. Бывало, он возвращался домой с Аляски… Открывалась дверь черного хода, он швырял свой зеленый плащ на пол, и я думал: наконец-то Калли заткнется. Отец брал тебя на руки и ласково приказывал: «А ну, перестань вопить, малышка Калли!» — и ты переставала. Причем сразу же. Твое красное сморщенное личико тут же разглаживалось, и ты смотрела на папу огромными глазами, как будто удивлялась: «Кто это такой?» Потом ты утыкалась крохотным носишком ему в грудь, хватала крошечной ручкой его большой, похожий на сардельку палец и сладко засыпала.

Теперь я понимаю: наверное, отец, как и ты, любит находиться в центре внимания. А для двух центров внимания в нашем доме тесновато. Когда папа приезжал домой, ты как-то понимала: настало время отдохнуть и отойти в тень. Думаю, маме было неприятно, что ты прекращала капризничать только при отце, а не при ней. Ведь это она меняла тебе памперсы и кормила всякими смесями из баночек. И именно она не находила себе места от беспокойства, когда тебе было два месяца и у тебя поднялась высокая температура — под сорок. Был канун Рождества — на улице мороз, а ветер такой, что стены дрожали. Но мама все равно наполнила ванну холодной водой, разделась, раздела тебя, и вы вместе сели в ледяную воду. Губы у вас обеих посинели, руки покрылись гусиной кожей, но мама все равно сидела в ванне и крепко держала тебя. Вы обе так дрожали, что по поверхности воды пошла рябь. Мама сидела в ванне и укачивала тебя, пока у тебя не упала температура и ты не заплакала, как обычно — мне показалось, что стены сейчас рухнут от твоего крика.

Я не мог уснуть. Как тут заснешь при таких воплях? Поэтому я приготовил маме шоколадное молоко и нашел ее любимые носки, в полоску всех цветов радуги, с отдельными пальчиками. Я перелез через загородку твоей кроватки, взял твое любимое желтое одеяло и глупую обезьянку, которую сшила тебе мама, и отнес их в мамину кровать. Мама уложила тебя рядом с собой и еще долго не спала. Она сидела и наблюдала за тобой, слушала, как ты дышишь, время от времени трогала пальцем кончик твоего носа, чтобы убедиться, что оттуда вырывается струйка теплого воздуха. Интересно, а со мной она бы тоже так возилась? Да, наверное… Хотя мне уже двенадцать лет, приятно представлять, как мама входит в мою комнату и долго стоит на пороге, слушая, как я дышу.

В общем, по-моему, маме было неприятно, что только папа в состоянии тебя успокоить. Конечно, ты это не нарочно. Когда отец дома, он как будто заполняет собой все пространство и давит на всех так, что трудно дышать — а говорить или плакать вовсе невозможно. И все-таки странно… Раньше только отцу удавалось тебя утихомирить, а сейчас именно он заставил тебя заговорить.

Антония

Я бегу по коридору к лифтам. Роуз Кэллахан любезно позволила мне взять ее машину. Не знаю, как ее отблагодарить. Когда все закончится, я обязательно что-нибудь придумаю. Я сжимаю в руке ключи от ее машины и жду, когда откроются двери лифта. Мы с Беном так до сих пор и не поговорили. Я не спросила, кто так страшно его избил. Наверное, все-таки я — никудышная мать. Любая нормальная женщина на моем месте тут же воскликнула бы: «Кто тебя так?» А я боюсь. Боюсь услышать, что родной отец до полусмерти избил сына — а может, сделал и еще что-то, гораздо страшнее. Гриф сегодня причинил всем много горя… Когда я начинаю думать о нем, меня мутит. А может, он ни в чем не виноват, ведь никто пока не назвал его преступником или подозреваемым. Может, он вообще ни при чем. Сейчас я приеду домой, возьму чистую одежду и любимые игрушки моих детей. Приезжает лифт; я вхожу в кабину, нажимаю кнопку первого этажа, прислоняюсь к стене, закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать. Дверцы снова разъезжаются, я выхожу и вижу такое, что мне хочется тут же сбежать и спрятаться.

На первом этаже полным-полно полицейских. Неподалеку от лифта стоит агент Фитцджералд; он разговаривает с двумя незнакомцами. В центральном вестибюле, у лестницы, толпятся репортеры. Луис о чем-то оживленно беседует с Логаном Роупером, школьным приятелем Грифа. Вдруг открываются двери, и в больницу входит Кристина, жена Луиса. Только ее здесь не хватало для полного счастья! Лицо у нее решительное и совсем не радостное. Где запасной выход? Я оглядываюсь, мне хочется незаметно уйти, но уже поздно. Кристина замечает меня, бросает на меня испепеляющий взгляд и подходит к мужу.

— Кристина? — Луис смотрит куда-то за спину жене. — Где Тэннер?

— В машине, Лорас, — сухо отвечает Кристина. Она единственная, кто называет Луиса по имени. — Он спит.

— Ты оставила его одного в машине? — недоверчиво переспрашивает Луис. — Кристина, на свободе разгуливает опасный маньяк, а ты оставила ребенка без присмотра в машине!

— Ты… — она тычет в мужа пальцем, — больше не имеешь права мне указывать, как поступать с моим сыном! Для тебя ее дети важнее Тэннера!

— О чем ты, черт побери? — Луис хватает жену под руку и отводит в сторону.

Я пользуюсь случаем, выбегаю на стоянку, отыскиваю красную «хонду-сивик», машину Роуз. Распахиваю дверцу, сажусь. И тут ко мне подходят агент Фитцджералд и те двое незнакомцев, с которыми он только что разговаривал.

— Миссис Кларк, — говорит агент Фитцджералд, — рад слышать, что ваши дети нашлись и что они целы и невредимы.

— Да, я тоже рада, — сухо отвечаю я. Надо скорее уезжать, пока Кристина не затеяла скандал.

Агент Фитцджералд знакомит своих собеседников со мной. Оказывается, они — его коллеги, агенты Темперли и Саймон. Я неискренне улыбаюсь им и пристегиваюсь ремнем безопасности.

— Миссис Кларк, нам нужно поговорить с вашими детьми, — обращается ко мне агент Саймон.

— Да-да. Как насчет завтра?

— Вы не понимаете. — Агент Темперли качает головой. — Нам нужно поговорить с Калли немедленно.

— Нет, это вы, наверное, чего-то не понимаете! У Калли был ужасный день, сейчас она спит. Сегодня я никому больше не позволю ее мучить! — решительно заявляю я.

— Миссис Кларк, нам не требуется ваше разрешение для того, чтобы допросить ценного свидетеля, — сообщает мне Фитцджералд.

Неужели он мне сначала понравился?

— Да, зато вам нужно получить разрешение врача. Если он скажет, что мои дети еще не готовы, вы не сможете их допрашивать! — Я вылезаю из машины и возвращаюсь в больницу. Надо найти доктора Хигби и предупредить его. Пока я не вернусь, никто и ни при каких обстоятельствах не должен говорить с моими детьми.

Помощник шерифа Луис

Я отвожу Кристину в дальний угол вестибюля. Опять то же самое. Кристина дважды в год закатывает мне скандалы при посторонних, а потом приходит в себя, просит прощения, и до следующего раза мы живем, как жили.

— Что происходит? — спрашиваю я, стиснув зубы. — Я, между прочим, сейчас занят.

— Какая разница! — кричит она. — Ты все время занят! Мы тебя сутками не видим!

— Такая уж у меня работа! — говорю я громче, чем собирался. Я чувствую, что на нас многие оборачиваются. Краем глаза замечаю Тони, которая выбегает из больницы. Интересно, куда она помчалась? Известно ли ей, что Гриф где-то там, в лесу?

— И дело не только в работе. — Кристина кивает в сторону убегающей Тони. От возмущения у нее садится голос. — Ты мне изменяешь, Лорас! Вот и сегодня ты был с ней. Когда ей что-нибудь нужно, ты тут же бежишь к ней. Даже сейчас, когда я говорю тебе, что мы уезжаем, ты смотришь на нее!

Я снова поворачиваюсь к Кристине:

— Что значит — «уезжаете»? Тэннер правда там, в машине?

— Да, он спит. Я заблокировала дверцы. Не волнуйся. С ним все в порядке, — говорит Кристина.

— А если он проснется и вылезет? Господи, Кристина, о чем ты только думаешь? А ну, пошли!

— Да, Лорас, пошли. Попрощаешься с сыном. Мы с Тэннером уезжаем в Миннесоту.

— Что? На каникулы, что ли?

— Нет, не на каникулы, — передразнивает меня Кристина. — Насовсем. Пока я не устроюсь на работу и не найду нам приличный дом, поживем у моих родителей.

— Ты не можешь просто так взять Тэннера и уехать! — не выдерживаю я. — Ты не имеешь права отнимать у меня сына!

— Я не собираюсь отнимать у тебя сына. Ты сам давным-давно забыл, что у тебя есть сын! Ладно, подробности обсудим потом. Пошли, если хочешь с ним попрощаться.

— Кристина, ну зачем ты сейчас? — беспомощно спрашиваю я.

— Не «сейчас», а «наконец», Лорас. Мне до смерти надоело жить в ее тени!

— Прошу тебя, не уезжай. Мы все обсудим. Что-нибудь придумаем. — Моя просьба не убеждает даже меня самого.

— А ты хоть представляешь, как мне здесь жилось? — спрашивает Кристина. — Знаешь, как паршиво мне было в вашем городишке? Здесь всем известно, что у вас с ней был роман! Ты до сих пор не забыл ее, и я не могу с этим смириться. Я устала, Лорас. Я устала.

Цокая каблучками, она выходит на стоянку, к нашему универсалу. Я плетусь за ней, понимая, что должен поцеловать сына на прощание.

Мартин

Машину я специально остановил подальше от поворота на нашу дорожку. Выйдя, я вижу, что у нашего дома стоит патрульная машина. В ней сидит полицейский. Я его знаю. Он резервист, прихожанин моей церкви. В салоне горит свет, и я вижу его лицо; он пьет кофе и читает. Я незаметно крадусь мимо и прячусь на заднем дворе у Кларков. Теперь надо ждать.

Я стою за декоративным кустом — мой отец назвал бы такой «сорной травой», ствол у него тонкий, не толще моего запястья, с шероховатой корой. От земли веет жаром, зато поднялся легкий ветерок — наверное, северный, потому что он принес с собой желанную прохладу. Здесь довольно уютно. Если бы не срочное дело, я бы, наверное, вздремнул, но карман оттягивает револьвер. Он не дает забыть, зачем я здесь. Днем меня бы сразу заметили, а сейчас, в темноте, меня совсем не видно. По крайней мере, я на это надеюсь. Зато я сам отлично вижу машины Антонии и Грифа. Они обе стоят на дорожке, возле двери черного хода.

С моего наблюдательного пункта просматривается и их кухня. В доме темно. Я заранее придумал, что скажу, если резервист меня заметит. Совру, будто заметил подозрительную фигуру возле дома соседей и пришел посмотреть, в чем дело. Конечно, вряд ли мне поверят… И все-таки надо выждать и немного успокоиться. Пока я еще не могу рассуждать здраво. Обычно логика всегда приходит мне на помощь. С точки зрения нормальной логики нет никакого смысла караулить с оружием того, кто похитил и обидел мою дочь. Когда я немного успокоюсь и приду в себя, я пойму, что умные, интеллигентные люди так не поступают. Пока мне лучше забыть о том, что я возглавляю кафедру экономики в колледже Святого Килиана и всю жизнь ратовал за отмену смертной казни. Меня душит гнев. Воспоминания жалят меня, как растревоженный пчелиный рой, и я никак не могу успокоиться.

Ничего, скоро все закончится… Из леса кто-то выходит. Я различаю мужской силуэт — высокий, плечистый. Правда, идет он как-то неуверенно и то и дело спотыкается. Боится, мерзавец! Может, пойти ему навстречу? Иди… вернуться в дом тещи, убрать револьвер в футляр и спрятать на верхней полке шкафа, рядом с запылившимися семейными реликвиями. Задумавшись, я упускаю удобный момент и не успеваю совершить поступок, который изменил бы всю мою жизнь. К дому на высокой скорости подъезжает машина. Она останавливается рядом с двумя другими, и оттуда выходит Антония Кларк. Тень, вышедшая из леса, внезапно останавливается, а потом удаляется в другую сторону. Антония поворачивает за угол, направляется к резервисту. Они о чем-то негромко переговариваются, а потом все стихает. Мне кажется, я целую вечность сижу и слушаю, как бьется мое сердце. Перевожу взгляд с дома на лес и обратно — туда и обратно, туда и обратно. Я жду.

Вдруг над дверью черного хода загорается свет, и я вздрагиваю от неожиданности. Распахивается дверь, и Антония выходит во двор. На плече у нее сумка, в руках надувная подушка и игрушечная обезьянка. Она долго всматривается в темноту, а потом идет в сад — на то место, где несколько часов назад работали криминалисты. Я жду, что Тони сядет в машину и уедет, но она не уезжает. Наоборот, нерешительно движется в сторону леса. И тут я понимаю, что снова встал перед важным выбором, способным изменить не только мою жизнь. Что мне делать? Предупредить Антонию или сидеть молча?

Антония

Я возвращаюсь домой знакомой дорогой. Возле нашего дома пусто — репортеры разъехались, осталась лишь одна патрульная машина. Уличного освещения у нас нет. В обоих домах — у Грегори, и у нас — темно. А ведь я зажигала свет, когда ко мне приходили Мартин и Луис. Наверное, его выключили полицейские перед тем, как уехать. Я молча желаю удачи несчастным Грегори. Надеюсь, сейчас Фильда и Мартин сидят рядом с Петрой, держат ее за руку. Мне очень повезло. Мои дети живы и невредимы… Конечно, они очень серьезно пострадали, но не так, как Петра… По-прежнему надеюсь, что Калли не ограничится одним словом и, наконец, заговорит. Я довольно долго не выхожу из машины. Смотрю на свой дом как будто со стороны. Как будто я здесь чужая. Во дворе темно, я почти ничего не вижу, но я и с закрытыми глазами могу представить себе дом, в котором я родилась, выросла, вышла замуж и стала матерью. Я все вижу ясно, как днем. Дом узкий, двухэтажный, простой, но еще крепкий. Правда, белая краска давно облупилась; она отваливается от стен, и я часто подбираю с земли белые ошметки. Зато сад у меня ухоженный, в нем красивые цветы. Я люблю свой дом — сколько бы черных дней я здесь ни переживала, он мой. Интересно, как относятся к нашему дому Бен и Калли. Любят они его или ненавидят? Какие воспоминания у них сохранились? Неужели только плохие? Когда все закончится, обязательно их расспрошу. Хотят ли они начать все сначала, в новом месте, или предпочитают, чтобы все осталось неизменным?

Наконец, я хлопаю дверцей и иду к патрульной машине. Здороваюсь с полицейским, который охраняет наш дом.

— Рад слышать, миссис Кларк, что с вашими детьми все нормально, — говорит он.

— Я тоже рада, — отвечаю я. — Спасибо за все, что вы для нас сделали. Ничего, если я ненадолго зайду в дом? Мне нужно забрать кое-какие детские вещи.

— Заходите, конечно, — отвечает он. — Мы уже взяли из дома все, что нам нужно. Хотите, я зайду вместе с вами?

— Нет, спасибо, все в порядке. Я ненадолго, зайду и выйду.

Полицейский улыбается мне и снова садится в свою машину.

Поднимаюсь на крыльцо. Я так устала! Открываю дверь и сразу иду на второй этаж. Захожу в комнату Калли, включаю свет. Даже не верится, что несколько часов назад в спальне моей дочки рылись чужие люди. Они собирали улики, искали следы насилия, посыпали все специальным порошком для снятия отпечатков пальцев. Удивительно, но ее комната выглядит почти нетронутой. Криминалисты работали очень аккуратно, а после обыска все за собой убрали. Игрушки и книги разложили по местам. Единственное исключение — оголенная кровать Калли. Простыни, одеяла и даже матрас содрали и увезли. Я хватаю какую-то одежду, засовываю в рюкзак Калли, захватываю ее обезьянку и желтое одеяло. Так же быстро я забираю вещи из комнаты Бена и сбегаю вниз. Собираюсь выйти через парадную дверь, но почему-то передумываю. Разворачиваюсь и иду на кухню. Включаю свет над дверью черного хода и выхожу на задний двор. Оглядываю свой большой и красивый сад. Воспоминания не дают мне успокоиться. Буду ли я когда-нибудь смотреть на наш лес так же, как раньше? Сумею ли обрести покой рядом со страшным лесом, который поглотил моих детей, а потом как будто выплюнул — избитых, сломленных? Я подхожу ближе к темным деревьям, нависающим над лужайкой. Вдруг кто-то хватает меня за плечо, и сердце у меня екает от страха. Но я тут же узнаю негромкий, подчеркнуто рафинированный голос Мартина.

— Антония, тихо! — шепчет он. — В лесу кто-то есть. Пошли! — Он молча тащит меня за угол сарая, и мы прячемся за калиной.

— Мартин, — говорю я, — что вы делаете?

— Ш-ш-ш! — приказывает он и показывает в сторону леса. Я ничего не вижу.

— Кто там?

— По-моему, Гриф, — невольно замечаю равнодушную, какую-то безжизненную интонацию.

— Вот и хорошо, — нарочно громко отвечаю я. — Мне нужно кое о чем его спросить. Выяснить, где он был сегодня. — Я вырываюсь и делаю шаг к лесу. Мартин грубо тянет меня назад.

— Нет! — говорит он. — Подождите.

Я послушно останавливаюсь, и он тут же выпускает мою руку.

— Вы спросили Бена о том, что произошло там, наверху? — Мартин снова переходит на хриплый шепот.

— Нет, — сознаюсь я. — Если честно, мы с ним не успели поговорить. Я очень рада, что дети живы. А что?

— Когда мы нашли Петру, Бен стоял с ней рядом. Он рассказал нам, что случилось. Теперь мы знаем, кто напал на Петру и Калли. Гриф.

— Бен так сказал?! — вскрикиваю я.

— Да. Бен сказал, когда он поднялся на холм, Гриф уже был там. Он стоял над Петрой, а потом пытался увести Калли. — Когда Мартин произносит имя дочери, голос у него срывается.

Впервые я замечаю, что Мартин что-то сжимает в руке.

— Что это у вас? — спрашиваю я и тянусь к нему. Моя рука натыкается на холодный металл. — Господи… Револьвер! Мартин, что вы задумали?

— Не знаю, — тихо отвечает он. — Не знаю. Я хотел… Я хотел…

— Вы хотели убить человека, который, как вы считаете, обидел вашу дочь? Ни о чем его не спросив и не дождавшись, когда за него возьмется полиция? Мартин, я знаю, у Грифа много недостатков, но он ни за что не обидел бы Петру!

— Откуда вы знаете? Вы видели собственного сына? И потом, Бен нам сам так сказал. Или, по-вашему, Бен лжет? Кто же напал на девочек? Бен или ваш муж? Кто из них, Антония? Который из них? — шипит Мартин.

— Да, Антония, который из них? — издевательски передразнивает его до боли знакомый голос, и сердце у меня сжимается. Гриф! От него пахнет потом, лицо у него осунувшееся, усталое. — Кому ты больше веришь — мне или Бену?

— Гриф, я не знаю, что случилось. Не знаю. Бен и Калли в больнице. Петру увезли в Айова-Сити, она в очень тяжелом состоянии. Я не знаю, что там случилось.

— Но думаешь, что я на них напал, да? Сопляка слушаешь, а собственного мужа — нет! — Гриф решительно шагает ко мне. Даже не верится, что именно он каждый год в годовщину маминой смерти шлет мне такие проникновенные, такие душевные открытки…

— Назад! — кричит Мартин.

— Чего-о?! — орет Гриф. — У вас пушка? Так и есть — запаслись! Наверное, сговорились меня пристрелить? Не выйдет, Тони!

Внезапно Гриф выбивает револьвер из руки Мартина и оружие летит в мою сторону. Неожиданно раздается оглушительный выстрел, и я закрываю лицо. Пуля попадает в землю, вверх летят комья сухой глины. Гриф и Мартин ползают по земле, ищут револьвер, но Гриф оказывается проворнее. Он первый замечает его, хватает револьвер за ствол и вдруг со всего размаху бьет Мартина рукояткой по голове. Я слышу глухой удар; меня мутит. Мартин падает, как подкошенный, и закрывает голову руками.

— Гриф, не надо! — кричу я. — Пожалуйста, не надо! — Я опускаюсь на колени рядом с Мартином.

— Он собирался меня пристрелить, — ошеломленно говорит Гриф. — Вы оба явились сюда убить меня!

— Нет, нет! Я не знала, что он здесь, не знала! — Я плачу. — Я приехала за пижамой Калли и ее игрушечной обезьянкой!

Обезьянка валяется на земле и, как всегда, широко улыбается. Гриф поднимает руку и целится в меня. Потом долго смотрит на лежащего Мартина.

— Я тебе не верю. — Руки у него дрожат — то ли от страха, то ли с похмелья.

— Прошу тебя, не надо! Давай поговорим! — умоляю его я. — Гриф, расскажи, что там случилось! Я должна знать. — Интересно, куда подевался полицейский, который дежурит перед домом? Я вглядываюсь во мрак, ища его.

— Я этого не делал! — кричит Гриф. — Все как нарочно… Все думают, что я виноват, а я ни при чем! Я ту девочку пальцем не тронул!

— Но откуда ты там вообще взялся? Почему вы с Калли оказались в лесу?

— Не знаю! Не знаю. Глупо получилось. Я увел ее в лес. Мы заблудились. А потом Калли убежала, и я увидел Петру, всю в крови. А Бен-то, Бен… Стал бросаться на меня, пришлось его оттолкнуть… А там еще эти трусики…

Меня как будто ударили под дых. Мой муж затащил Калли в лес; он обидел Бена и Петру, бедную малышку Петру. К горлу подступает желчь.

— У меня сейчас голова лопнет! — Гриф нажимает пальцами на веки, и я бросаюсь бежать. В лес, в лес — там я сумею спрятаться! Я знаю там все тропинки, все укромные места… Каждый миг я жду выстрела в спину, но он не стреляет. У Грифа приступ головной боли и трясутся руки, и все же он оказывается проворнее меня. Я не успеваю добежать до спасительной опушки. Он настигает меня и зажимает медвежьей хваткой. Я стараюсь вырваться, лягаюсь, брыкаюсь, но он крепко меня держит. Вдали завывает сирена, на секунду мы оба застываем. Потом — я не успеваю ни закричать, ни вырваться — Гриф тащит меня в лес.

Помощник шерифа Луис

Я смотрю вслед Кристине. Она выезжает с больничной стоянки, и мне хочется погнаться за ней, сесть в машину рядом с Тэннером и поехать с женой и сыном в Миннесоту. А потом я сразу обо всем забываю, потому что вижу Тони. Она снова выбегает из больницы. Я шагаю к ней, но оглядываюсь и вижу в окне первого этажа лицо Фитцджералда. Рядом с ним стоят его коллеги. Делать нечего, приходится возвращаться.

Фитцджералд ждет — автоматические двери раздвигаются. В вестибюле работает кондиционер; здесь царит приятная прохлада. После сегодняшних прогулок по лесу форма у меня вся в земле. Я покрылся испариной после объяснения с Кристиной.

— Она не разрешает нам поговорить с девочкой. С мальчиком, кстати, тоже, — говорит Фицджералд, когда я подхожу к автомату купить бутылку воды.

— Кто не разрешает? — Я выпиваю всю бутылку одним глотком.

— Антония Кларк, — раздраженно отвечает Фитцджералд. — Уверяет, что Калли сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы… Да и Бен тоже. Мне кажется, она что-то от нас скрывает.

— Что ей скрывать? — спрашиваю я, опуская в щель еще несколько четвертаков и вынимая банку с колой. В коле много кофеина и сахара. Впереди трудная ночь.

— По-моему, ей что-то известно про своего муженька. Вряд ли она не знала, что сегодня он не поехал на рыбалку. Может, она его покрывает, — говорит агент по фамилии Темперли.

— Полная ерунда! — Я смотрю ему в глаза. — Вы хотя бы раз говорили с Тони Кларк? С чего вы взяли, будто она покрывает мужа?

— Да, мы с ней говорили, причем совсем недавно, несколько минут назад. Она наотрез отказалась пойти нам навстречу, — ехидно отвечает Темперли. — Не знаю, не знаю… Если бы мою маленькую дочь похитили, а сына-подростка избили до неузнаваемости, мне бы очень захотелось выяснить, кто это сделал!

— И Тони хочет все выяснить. — Я стараюсь сдерживаться и не вспылить. Только не хватало, чтобы меня отстранили от расследования. — А еще она защищает своих детей. Она обязательно разрешит вам допросить их, как только они немного окрепнут.

— Да уж, защитила она их лучше некуда, — бормочет Темперли себе под нос.

Агент Саймон делает шаг вперед — очень кстати, а то Темперли меня бесит.

— Давайте поговорим с врачом, — предлагает она. — Спросим, когда, по его мнению, Калли сможет с нами поговорить. Все выясним, и можно ехать.

— Кстати, а где Тони? — спрашиваю я.

Все трое пожимают плечами и переглядываются.

— В лесу бродит ее спятивший муженек, а вы ее отпустили? — Я искренне недоумеваю.

Агенты снова смотрят друг на друга.

— Давайте найдем врача, — предлагает Саймон.

Когда мы проходим мимо сестринского поста, нас окликает дежурная:

— Пожалуйста, поговорите с Фильдой Грегори. Она нигде не может отыскать своего мужа!

— Давайте я. — Фитцджералд подходит к телефону.

Я встаю поближе — может, удастся подслушать, что происходит. Несколько секунд Фитцджералд молчит, а потом обещает Фильде, что скоро ей перезвонит.

— Господи боже, — бормочет Фитцджералд, нажимая отбой. — Только этого не хватало!

Мы все выжидательно смотрим на него.

— Похоже, и Мартин Грегори пропал. Кто следующий?

— О чем вы? Я лично велел Йоргенсу отвезти его домой. По словам Йоргенса, Мартин собирался везти Фильду в Айова-Сити, к Петре.

— Грегори там нет. Фильда поехала в Айова-Сити со своей матерью и Мэри-Эллен Макинтайр, — сообщает Фитцджералд.

— С матерью Дженны Макинтайр? — уточняет Темперли.

— Да… Не перебивайте! — рявкает Фитцджералд. — Петре нужна операция; миссис Грегори не хочет подписывать согласие на операцию, пока не посоветуется с мужем. Но она нигде не может его найти. Она звонила домой, в полицейский участок, сюда, в больницу, к друзьям, родным — и все безрезультатно. Наконец, Мэри-Эллен Макинтайр намекнула, что знает, где сейчас Мартин Грегори.

Фитцджералд умолкает. Я жду продолжения, но тут до меня доходит.

— Господи, — шепчу я, — он отправился искать Грифа!

— Вот именно. По словам миссис Макинтайр, они с Мартином перемолвились двумя-тремя словами, он намекнул, что идет искать того, кто изуродовал его дочь, — мрачно говорит Фитцджералд.

— Насколько нам известно, Гриф Кларк до сих пор в лесу. Неужели Мартин пойдет в лес среди ночи? — спрашивает агент Саймон, пристально глядя на меня.

— Насколько я знаю Грифа Кларка — а мне кажется, что я его знаю неплохо, — он, скорее всего, сбежал далеко. Снова напился и… — Вдруг ужасная мысль приходит мне в голову, и я поворачиваюсь к дежурной сестре: — Скажите, пожалуйста, где лечащий врач Калли Кларк?

К нам выходит доктор Хигби, он говорит, что с Калли и Беном пока говорить нельзя.

— Нет, нет, — перебиваю его я. — Сейчас нас интересуют не дети, а Тони Кларк. Некоторое время назад мы видели ее на автостоянке. Вам известно, куда она поехала?

— Домой. Сказала, что хочет взять чистую одежду для детей. А в чем дело? — На лице доктора Хигби неподдельная тревога.

— Пока не знаю, — отвечаю я. У меня на поясе хрипит рация. Диспетчер докладывает о происшествии по адресу: Тимбер-Ридж-роуд, дом 12853. Резервист, охраняющий дом, сообщил, что слышал за домом Кларков громкие голоса и звук, похожий на выстрел.

Бен

Роуз принесла целую гору еды: пудинг, желе, суп, имбирный лимонад. Говорит, специально выбирала все мягкое, чтобы мне не было больно жевать. Я невольно улыбаюсь. Роуз желает мне приятного аппетита и предупреждает: если она мне понадобится, она рядом, в холле. Наверное, говорит она, мне будет неприятно, если чужая старуха будет сидеть в палате и смотреть мне в рот. Она славная старушка, но она права. Сейчас мне хочется только лежать в постели, есть что-нибудь мягкое и смотреть телевизор.

Калли, ты до сих пор спишь. Я то и дело посматриваю на тебя, жду, когда ты проснешься. Хотя мне действительно не хочется, чтобы Роуз постоянно сидела в палате, мне все-таки довольно одиноко. Куда запропастилась мама? Ее нет уже целую вечность. Несколько раз к тебе заглядывала медсестра. Считала пульс, трогала лоб, проверяла капельницу.

Об отце я стараюсь не думать. Мне до сих пор не по себе из-за того, что случилось там, в лесу. А что я должен был думать? Петра лежала как мертвая, а у тебя на лице был написан такой ужас! После всего, что случилось сегодня, я вряд ли смогу смотреть ему в глаза. Надеюсь, мама меня поймет. Мне не хватило духу признаться ей, что нос мне сломал отец. Но я думаю, она и так все понимает…

Помню, Калли, до того, как ты перестала разговаривать, ты, бывало, садилась в изножье моей кровати и ждала, когда я вернусь из школы. Я приходил домой и знал, что ты ждешь меня наверху. Из своей комнаты я тебя не выгонял. Ты никогда не рылась в моих вещах. Ты любила рассматривать мою коллекцию камней, но всегда потом раскладывала их по местам. Помню, я входил в комнату и видел, что ты сидишь и перебираешь камни. Тебе нравилось разбирать их по цвету: отдельно черные, отдельно блестящие, как металл. В сторону ты откладывала розовый шпат и желтоватый известковый… Научных названий ты, конечно, не знала, а придумывала свои. Например, черный обсидиан ты называла «волшебным кошачьим глазом», а кварц — «ледяным камнем». Ты говорила:

— Если зарыть его на заднем дворе, все превратится в лед.

Раньше ты болтала без умолку, так что у меня в ушах звенело… Но ты уже очень долго молчишь, и мне не верится, что ты снова заговоришь. Мне не хватает разговоров с тобой. Я никому в этом не признаюсь, но я даже и сейчас мысленно беседую с тобой, а ты мне как будто отвечаешь. В наших разговорах я по-прежнему старший умный брат, а ты малышка, которая знает гораздо меньше меня. В моем воображении ты спрашиваешь: «Бен, как по-твоему, папа когда-нибудь бросит пить?» — а я отвечаю: «Не знаю, Калли, но, по-моему, все возможно». Иногда мы с тобой говорим обо всякой ерунде. Например, гадаем, что у нас будет на ужин или решаем, что лучше посмотреть по телевизору. Очень хочется, чтобы ты проснулась и сказала: «Бен, я хочу посмотреть „Седьмой канал“, дай мне пульт!» — но ты не просыпаешься и ничего не говоришь. Я ни разу не спрашивал тебя, почему ты вдруг замолчала. Точно знаю, это произошло в тот день, когда мама потеряла ребенка. Я вернулся от Рея и увидел, что мама лежит на диване. Кто-то укрыл ее одеялом — может быть, ты? Одеяло насквозь пропиталось кровью. Я снова и снова спрашивал тебя, что случилось, а ты молчала. Сидела на полу рядом с мамой, крепко прижав к себе игрушечную обезьянку, раскачивалась из стороны в сторону и молчала. Тогда я позвонил Луису, а он вызвал скорую помощь. Мне показалось, ты хотела что-то сказать, когда родился мертвый ребенок. Хоть убей, не понимаю, почему нас не выгнали из комнаты… В общем, мы все видели. Когда врачи взяли мертвую девочку и обтерли ее, ты потянулась к ней и погладила по рыжим волосикам. И мне показалось: сейчас ты заговоришь. Но ты по-прежнему молчала. Только крепче прижала к себе обезьянку и снова закачалась из стороны в сторону. Потом на нас, наконец, обратили внимание. Позвали миссис Норленд, и она увела нас к себе. Сначала я решил, что ты испугалась, когда увидела, что мама упала с лестницы. В следующие дни я очень внимательно наблюдал за тобой. С мамой и со мной ты вела себя по-одному, а с отцом — совершенно по-другому. Стоило ему войти в дом, твое личико как будто каменело и ты крепко сжимала кулачки. Конечно, все это не очень бросалось в глаза, но я знаю: тогда что-то произошло. По-моему, мама тоже о чем-то догадывается, но молчит. Наверное, она вообще так устроена: молчит, когда нужно что-то сказать.

Кажется, ты просыпаешься. Шевелишься, стараешься открыть глаза, но не можешь. Ты очень устала и измучилась. Знаешь, Калли, я немножко боюсь. Что, если ты проснешься, увидишь меня и снова испугаешься — как когда я заглянул в палату? Наверное, надо позвать медсестру. Может, тебе больно? Но ты вдруг затихаешь и снова засыпаешь. Я доедаю шоколадный пудинг и переключаю каналы. Потом вскидываю взгляд на тебя и вижу, что ты проснулась. Ты так смотришь на меня, как будто не веришь, что я рядом. Потом ты улыбаешься — совсем чуть-чуть, и все же улыбаешься. Я встаю и подхожу к тебе.

— Как ты, нормально? — спрашиваю я, и ты киваешь. — Это хорошо, — говорю я. Ты придирчиво оглядываешь меня и хмуришься. Я уверяю тебя, что со мной ничего страшного не случилось. И вдруг ты, к моему удивлению, откидываешь край одеяла и хлопаешь ладошкой по простыне. Я осторожно присаживаюсь к тебе, стараясь не задеть капельницу. Больничная койка узкая, но я кое-как укладываюсь сбоку.

Дома тебе иногда не спалось. Ты приходила ко мне, ложилась рядом, и я рассказывал тебе сказки. Иногда известные, вроде «Красной Шапочки» или «Трех поросят». Но чаще я придумывал их сам — про вас с Петрой. Как будто вы с ней принцессы и у вас замечательные приключения. По-моему, мои сказки тебе тоже нравились. Мне кажется, что ты и сейчас с удовольствием послушаешь такую сказку. Не знаю, с чего начать. После всего, что случилось сегодня, глупо рассказывать про Пряничного человечка, который от бабушки убежал, и от дедушки убежал, и от свиньи, и от коровы, и от лошади — от всех, кроме лисы. И тут мне в голову приходит одна мысль. Наверное, это глупо: если бы мама услышала, что за сказку я тебе рассказываю, она бы наверняка отругала меня или даже выпорола. И все-таки я начинаю:

— Жили-были две принцессы, одну звали Калли, а другую — Петра. Они обе были очень красивые и умные, и были они лучшими подругами. Правда, им не очень нравилось наряжаться и вертеться перед зеркалом. Они понимали, что гораздо важнее быть умными и смелыми. Калли и Петра вместе пережили много чудесных приключений: они сражались с драконами, ведьмами и троллями. Но только вот беда — принцесса Калли все время молчала. Никто не знал, почему она молчит. Она не говорила — и все. Молчание не мешало ей оставаться умной и храброй. Кроме того, принцесса Петра говорила за них обеих. Да, они отлично понимали друг друга. Петра, бывало, произносила волшебные слова, а Калли взмахивала волшебной палочкой, и огнедышащий дракон падал замертво, а злобная старая ведьма превращалась в слизняка.

Тут ты улыбнулась, потому что я напомнил тебе твою любимую сказку — про то, как вы с Петрой превратили ведьму в слизняка.

— И вот однажды принцесса Калли и принцесса Петра заблудились в лесу. — Тут я умолкаю и смотрю на тебя.

Ты как будто немного испугана, но не хочешь, чтобы я замолчал, поэтому я продолжаю. В эту минуту открывается дверь, в палату входит врач — тот, с дурацким галстуком. Я умолкаю было, но доктор жестом велит мне продолжать. Он только быстро нас осмотрит.

— И вот принцесса Калли и принцесса Петра заблудились в лесу. А ведь ходить в лес одним, без взрослых, им не разрешали. Поэтому их отвел туда отец принцессы Калли.

Я снова смотрю на тебя. Ты хмуришься и качаешь головой. Значит, я не угадал? Я начинаю снова:

— Нет, все было не так. Принцесса Калли и принцесса Петра пошли в лес сами… — Ты снова качаешь головой: нет. Я спрашиваю: — Какой-то чужой человек увел принцессу Калли и принцессу Петру в лес?

Снова нет. Похоже, ничего у меня не получается. Я смотрю на доктора Хигби. Он сидит на стуле в углу палаты — в таком месте, где ты его не видишь, и несколько раз кивает, чтобы я продолжал.

— Отец, который выпил черное зелье, отвел в лес только одну принцессу Калли…

Ты глубоко вздыхаешь и киваешь. Вот оно!

Мартин

Я ощупываю голову. В том месте, куда пришелся удар, что-то мягкое и липкое. Вой сирен все ближе; я вздыхаю с облегчением. Что же я наделал? Кем себя вообразил? Полубогом, который способен вершить правосудие… А ведь я не способен убить — даже самого подлого мерзавца… Я полный идиот. Меня душил гнев, мне хотелось отомстить, и что вышло? Я все испортил! Шарю по земле. Где револьвер? Гриф выбил его у меня. Револьвера нигде нет. И Антония пропала… Я и ее не защитил. Голова кружится; меня тошнит. Трогаю голову. На ней огромная шишка. Чтобы не упасть, я прислоняюсь к стене сарая.

По соседству, у нашего дома останавливается несколько машин. Я кричу, зову полицейских. Вдруг они примут меня за преступника? Собственно говоря, я и правда преступник. Собирался устроить самосуд, только ничего не вышло. Через несколько секунд меня окружают люди. Увидев помощника шерифа Луиса, я вздыхаю с облегчением.

— Где Тони? — сразу спрашивает Луис. — Куда он ее потащил?

— В лес. — Я машу в ту сторону, куда побежала Тони. — Она хотела убежать от него, но он ее догнал и потащил в лес.

Не говоря ни слова, помощник шерифа Луис убегает. За ним несутся другие, в том числе агент Фитцджералд.

Меня поддерживает женщина в синем костюме. Неподходящий наряд для того, что творится вокруг. Незнакомка не дает мне упасть. С другой стороны подходит мужчина, тоже незнакомый. Они вдвоем помогают мне подняться на ноги.

— «Скорая помощь» уже едет, — говорит женщина. — Вы Мартин Грегори?

— Да, — тихо отвечаю я, держась за больную голову.

— Дайте-ка взглянуть. — Она светит фонариком мне в голову и морщится. Наверное, рана глубокая. Ее спутник достает из кармана пиджака носовой платок и протягивает мне. — Я агент Саймон, а это — агент Темперли, — говорит женщина. — Мы помогаем расследовать дело о похищении вашей дочери. Вы можете рассказать, что сейчас произошло?

— Я совершил ошибку. Огромную ошибку! — говорю я. Мне страшно хочется спать. Неожиданно я понимаю, что должна была чувствовать Петра. У нее такая страшная рана на голове… Мне больно, очень больно, и страшно хочется спать, но то, что испытала Петра, гораздо, гораздо хуже…

— Что произошло? — снова спрашивает женщина.

Я долго собираюсь с мыслями. Мне стыдно признаться в собственной непроходимой глупости. Агент Саймон приходит мне на помощь.

— Что случилось с Антонией Кларк? — спрашивает она.

На этот вопрос я могу ответить.

— Муж увел ее в лес. — Я снова показываю в сторону опушки.

— Он вооружен? Патрульный слышал выстрелы за домом, — говорит агент по фамилии Темперли.

— У него револьвер… — говорю я, понимая, что больше нельзя откладывать неизбежное. — Он, видимо, подобрал с земли револьвер и увел Антонию в лес. — Платок, который дал мне Темперли, пропитался кровью. Я складываю его вчетверо и ищу чистое место, чтобы приложить к ране.

— Откуда взялся револьвер? — спрашивает агент Саймон, хотя мне кажется, что она и так знает ответ.

— Он мой, — сознаюсь я. — Я приехал сюда и ждал… Потом приехала Антония, и я предупредил ее, чтобы она не ходила в лес, потому что он там… Вы знаете, что он сделал с моей дочерью. Потом мы спрятались вон там, но он нас нашел.

— Вы угрожали ему револьвером? — спрашивает агент Темперли.

— Нет, просто держал в руке, не целился в него… а он, наверное, решил, что я ему угрожаю. Он ударил меня по руке, револьвер упал и выстрелил. Пуля попала в землю. — Я показываю то место, куда попала пуля. — Потом он ударил меня по голове. Антония попыталась убежать. Он догнал ее, схватил и потащил в лес. Они не могли далеко уйти. Кстати, револьвер не заряжен. У меня была всего одна пуля, но она уже израсходована.

— Не заряжен, — повторяет агент Саймон. Почему-то она совсем не радуется.

— Раз он не заряжен — ведь это хорошо? — Я умоляюще смотрю на нее.

— Хорошо для Антонии Кларк. И совсем не хорошо для Грифа Кларка и сотрудника полиции, который имеет право его застрелить. Ведь они не знают, что револьвер не заряжен. — Агент Саймон выразительно смотрит на своего напарника. Тот кивает и отходит. Наверное, сейчас передаст мои слова остальным, тем, кто побежал в лес.

— Мистер Грегори, вы понимаете, что, придя сюда с оружием, поступили крайне неразумно?

Я с жалким видом киваю и морщусь от боли. Веки тяжелеют. Страшно хочется спать.

— Вас разыскивает жена. Вы ей очень нужны.

Сон сразу пропадает.

— Петра! — Я хватаюсь за сердце. — Что с Петрой? — Хочу встать, но не получается. Очень больно… Голова кружится… Я шатаюсь и оседаю на землю.

— Сидите, не вставайте, вам нужен врач. Не знаю точно, что с девочкой, но вашей жене срочно нужно с вами поговорить. Мы постараемся поскорее доставить вас к телефону, мистер Грегори, обещаю. — Снова уши режет вой сирен. «Скорая помощь». За мной, наверное. Хорошо, что пострадал только я, а не Антония… и не Гриф Кларк.

Антония

Гриф тащит меня все дальше в лес. Я кричу, плачу, умоляю его остановиться. Наконец, он останавливается.

— Тони, я тебе ничего не сделаю. Ты что, в самом деле решила, что это я обидел Петру? Господи!

Он так жалобно смотрит на меня, что мне невольно становится его жалко. Я достаточно давно знаю Грифа и умею с ним обращаться. Медленно тянусь к нему свободной рукой. Главное — никаких резких движений! Осторожно снимаю листик, запутавшийся в его волосах.

— Нет, Гриф, я не думаю, что ты способен обидеть Петру. Но я не знаю, что случилось. — Я кладу руку ему на плечо. Он по-прежнему крепко держит меня. И еще у него револьвер. Как же он вцепился в меня! Теперь я понимаю, откуда на предплечьях Калли такие страшные следы… Гриф кладет голову мне на плечо и разражается рыданиями.

— Калли сегодня рано встала. Мы вышли погулять в лес и заблудились. Потом мы разошлись…

Я заставляю себя молчать, хотя он о многом умалчивает — по-моему, намеренно. Почему Калли пошла гулять в одной ночной рубашке и босиком и почему он не оставил мне записку и не сообщил, где они?

— Клянусь, Петру я и в глаза не видел, пока не очутился вместе с Калли там, на холме… Потом туда прибежал Бен и увидел… увидел Петру. Выглядела она ужасно. Я ничего ей не сделал, наоборот, хотел ей помочь. Клянусь, Тони! Я ничего ей не сделал!

Я чувствую на своей щеке слезы Грифа. Интересно, искренние ли они? Тихонько хлопаю его по плечу.

— Вот сейчас мы пойдем и все расскажем, Гриф, и все узнают, что ты ни в чем не виноват. — Я обхватываю его лицо ладонями и разворачиваю к себе. — Гриф, сейчас делают такие специальные анализы и сразу находят того, кто совершил преступление. Берут тесты ДНК. Как только сделают такие анализы, сразу поймут, что ты ее не трогал.

— Заткнись, Тони! — рявкает он. — Я что, идиот, по-твоему? Конечно, я все знаю… Но я щупал ей пульс. Хотел понять, живая она или нет! А потом я увидел… увидел ее трусики, и меня вырвало… Они часто ошибаются. Сколько было случаев, когда сажали не того человека? Ты сама им все скажи. Скажи, что я был с тобой, придумай что-нибудь. Ты ведь знаешь, я не мог этого сделать! — Он еще крепче вцепляется в меня; револьвер лежит у меня на плече.

— Хорошо, Гриф, я все им скажу. Не волнуйся, я тебе верю! — уверенно говорю я. — Я скажу, что ты был со мной, потом пошел искать детей, а Бен ошибся. Не волнуйся.

Гриф вздыхает с облегчением и выпускает меня:

— Спасибо, спасибо, Тони. Ты не пожалеешь, вот увидишь. Я брошу пить, все будет хорошо, обещаю. Я был дураком, знаю, но я исправлюсь! — Он умоляюще смотрит на меня. — Все будет как раньше… Помнишь, когда Бен был еще маленький и мы хорошо жили… Я уволюсь с нефтепровода, найду работу здесь, рядом с домом. А может, мы куда-нибудь переедем, начнем все сначала на новом месте. Поселимся у океана. Ты ведь всегда мечтала увидеть океан. Там и будем жить, купим дом прямо на пляже.

Я киваю:

— Да, хорошо. Все будет хорошо. — Странно, что он вдруг вспомнил про океан. — Ну, пошли. Давай возвращаться. Поговорим с полицейскими, они все поймут.

— Не знаю, не знаю, — упирается Гриф. — По-моему, я ранил Мартина. Я здорово ему врезал. И зачем я только его ударил?

— А что тебе оставалось делать? У него ведь был револьвер, помнишь? Ты испугался. Это была самозащита. Пошли домой. Нас скоро начнут искать, будет лучше, если мы сами вернемся, Гриф. Пожалуйста, пойдем, мы нужны детям.

— Не знаю, не знаю. — Гриф все больше беспокоится. — Знаешь что, давай лучше скроемся… на время. Уйдем в лес. Ты ведь здесь каждую тропку знаешь… Мы спрячемся, отсидимся где-нибудь, а потом, когда все успокоится, вернемся и заберем детей.

— Спрячемся? — спрашиваю я. — Но зачем нам прятаться? Я ведь обещала, что прикрою тебя. Нам нужно к Калли и Бену. Пожалуйста, Гриф! — прошу я.

— Ты всегда встаешь на их сторону! Господи, Тони, ну хоть раз послушайся меня! Пожалуйста, сделай, как я хочу. Детей заберем потом. Выйдем на шоссе, проголосуем, утром доберемся до Максуэлла. Потом убедимся, что нет погони, и вернемся за детьми.

— Гриф, у Калли изрезаны ступни. Она еще долго не сможет ходить. А у Бена сломаны ребра. Мы не можем таскать их за собой по лесам.

— Значит, вернемся за ними через недельку или попозже, когда они поправятся. Тони, пошли, за нами наверняка погоня! — отчаянно молит он.

— Тогда уходи один, без меня. Я расскажу полицейским все, как нужно. Что ты был со мной, что ничего не сделал, только повел Калли утром в лес погулять. Я объясню, что ты боишься. Они все поймут; уверена, у них такое случается постоянно. Езжай в Максуэлл. Я присмотрю за детьми, дождусь, пока им не полегчает, и приеду к тебе.

— Ты врешь! — вдруг кричит Гриф и снова хватает меня за руку.

— Нет, не вру, не вру! — уверяю его я.

— Врешь! — Лицо у него перекашивается, и он снова тащит меня в лес.

— Гриф, мне больно! Пусти меня, пожалуйста! — Я пытаюсь вырваться, но он приставляет дуло револьвера к моей голове.

— Ты пойдешь со мной. Мы вместе уедем в Максуэлл, а потом заберем детей.

Я рыдаю в голос; ноги у меня заплетаются. Гриф тащит меня за собой, как игрушку на веревочке.

— Замолчи! — приказывает он на ходу. Но я не могу остановиться; я рыдаю взахлеб. — Заткнись! — ревет он. — Черт тебя побери, Тони, ты вопишь на весь лес! Замолчи!

Мне становится страшно; я задыхаюсь. Рука, в которую он вцепился, совсем онемела. Хватаю ртом воздух и беспомощно смотрю на Грифа.

— Я не могу дышать! — хочу сказать я, но не получается.

— Заткнись! Заткнись, Тони, тебя услышат! — Он хватает меня за плечи и прислоняет к дереву — я больно ударяюсь о жесткий ствол и ощущаю затылком шершавую кору. — Заткнись, заткнись! Если не замолчишь, ты больше никогда не увидишь Калли и Бена, поняла? Нас найдут! Я не сяду в тюрьму за преступление, которого не совершал! Заткнись сейчас же!

— Прошу тебя, — шепчу я, немного отдышавшись. — Пожалуйста, отпусти меня!

Он придвигается ко мне вплотную, прижимается губами к моему уху и шипит:

— Еще одно слово, мать твою, и я навсегда заткну тебе рот! Молчи, поняла?

И вдруг я замираю — не потому, что испугалась его угроз. Я вспоминаю, что мне уже приходилось наблюдать такую же точно сцену, только со стороны. В другое время и в другом месте. И тем не менее тогда все было точно так же. Бедная Калли! Ей было всего четыре года. Она увидела, как ее мама упала с лестницы. Она плакала и не могла остановиться, только непроизвольно ежилась от его воплей. Он тоже орал на нее: «Заткнись, заткнись!» — но девочка никак не могла успокоиться. Я лежала на диване под одеялом и смотрела, как Гриф орет на свою четырехлетнюю дочку. Потом он наклонился к самому ее уху и долго что-то шептал… А потом она надолго замолчала. На четыре года. И только сегодня произнесла первое слово. Я ахаю.

— О боже! Так это был ты… это из-за тебя!

Бен

— Король взял принцессу Калли в плен, он не понимал, что делает, потому что выпил черное зелье. Принцесса хотела навести на него чары, но они не действовали, потому что он был очень сильный.

Доктор Хигби тихо сидит на стуле в углу. Рядом с ним стоит симпатичная медсестра Молли. Она прикладывает палец к губам и смотрит на тебя, Калли. А ты не сводишь с меня глаз. Как будто хочешь, чтобы я продолжал.

— Принцесса Калли и король заблудились в темном лесу, и у Калли заболели ножки, потому что у нее не было туфелек. Они шли все дальше и дальше. Калли стало жарко, она хотела пить и вернуться домой, к маме-королеве и к брату-принцу, но она не знала, где они. Она не понимала, почему они не приходят за ней; ей показалось, что все о ней забыли… Но мама и брат не забыли о ней. Они весь день пытались ее найти. Ее брат побежал в лес, а потом и королевские солдаты тоже начали ее искать. Наконец, брат нашел ее на вершине высокой горы. Он увидел принцессу Калли, короля и принцессу Петру. Но Петре было очень плохо. Король ее очень обидел и так сильно ранил, что Петра не могла говорить.

Вдруг Калли словно цепенеет. Я поворачиваюсь к ней.

— Разве не так все было, Калли? Разве не так? — спрашиваю я.

Лицо у Калли серьезное, как будто она глубоко задумалась. Потом она медленно качает головой из стороны в сторону. Доктор Хигби наклоняется вперед.

— Что случилось, Калли? — спрашиваю я. — Ты сама докончи сказку, а я не могу. Ведь меня там не было, то есть я был, но не с самого начала. Доскажи сама.

Мартин

Мне не разрешают сесть в карету скорой помощи самостоятельно, а укладывают на носилки и заносят в салон.

— Я хорошо себя чувствую, — говорю я, но меня как будто никто не слышит.

Надо мной склоняется фельдшер, он обрабатывает мне рану. Лицо у него невозмутимое. Наверное, в больнице мне наложат швы… А мне очень нужно позвонить.

— Прошу вас, мне нужен телефон. Я должен позвонить жене, — говорю я.

— Персонал больницы свяжется с вашей семьей, сэр, не волнуйтесь.

— Да нет же, вы не понимаете! Мою дочь увезли на вертолете в Айова-Сити, в тамошнюю больницу. Моя жена все время пытается связаться со мной. Я обязательно должен с ней поговорить. Должен выяснить, как чувствует себя дочь.

Я хочу сесть, но меня решительно укладывают обратно на носилки. Должно быть, я на какое-то время отключаюсь. Когда я прихожу в себя, в руке у меня мобильный телефон. Через несколько секунд я слышу взволнованный голос Фильды:

— Мартин, Мартин, где ты? Что с тобой? — Она плачет.

— Со мной все хорошо, все в порядке. — О своей неудачной попытке вершить суд я расскажу ей потом. — Как Петра? Что с ней? Нужно согласие на операцию?

— Она уже в операционной. Извини, Мартин, мы больше не могли ждать. Пришлось мне одной принять решение. Врач сказал, у нее сдавлен мозг… В общем, я дала согласие.

— Конечно, Фильда. Ты поступила, как надо. Я скоро приеду. Мне еще надо доделать кое-какие дела, но я приеду к тебе, как только смогу. Надо было сразу поехать с тобой. Мне так жаль, Фильда, мне очень, очень жаль!

Она долго молчит, а потом осторожно спрашивает:

— Мартин… надеюсь, ты не сделал чего-то, о чем сейчас жалеешь?

Я думаю об Антонии. Сейчас она там, в лесу, со своим непредсказуемым, ужасным мужем…

— Надеюсь, что нет, — говорю я.

Фильда глубоко вздыхает, говорит, что любит меня, несмотря ни на что, и просит скорее приехать в Айова-Сити.

Меня на каталке везут в отделение скорой помощи. Откуда-то возникает полицейский:

— После того как вам обработают рану, нам нужно будет вас допросить.

— Хорошо. — Я закрываю глаза и вспоминаю, что в эту же больницу привезли Калли и Бена. Они сейчас где-то здесь. Дети ждут маму. Как я объясню им, что случилось, и как потом буду смотреть им в глаза, если их мать не вернется?

Помощник шерифа Луис

Мы с Фитцджералдом несемся напролом через кусты. Мы стараемся не шуметь, но двигаться тихо не выходит. Ночь темная, безлунная и беззвездная; я почти ничего не вижу.

— Черт возьми, — злится Фитцджералд, — в такой темноте мы их ни за что не найдем!

— Найдем. Гриф леса не знает, зато Тони ориентируется прекрасно. Уж она позаботится о том, чтобы они не сошли с тропы.

— Надеюсь, — сипит Фитцджералд.

Я осторожно двигаюсь впереди, раздвигая ветки. Гриф с перепугу способен на что угодно… Вскоре мы оказываемся на поляне, которую пересекает туристская тропа. Осматриваемся — никого. Выходим на тропу и крадемся по ней, стараясь ступать неслышно. Время от времени под ногами хрустят сухие веточки, мы с Фитцджералдом останавливаемся и озираемся по сторонам. Стыдно признаться, но Фитцджералд в прекрасной физической форме. Мне с трудом удается не отстать от него. Вскоре я выдыхаюсь; Фитцджералд дергает меня за рукав, чтобы я остановился.

— Тихо! — приказывает он. Вдали раздаются голоса, мужской и женский. Мужчина злится, женщина о чем-то его просит, умоляет. Они! Я киваю Фитцджералду в знак того, что все понял, и мы крадемся дальше. Нам нужно увидеть Тони и Грифа, оценить позицию и убедиться в том, что Гриф действительно вооружен. Главное, чтобы они не заметили нас раньше времени.

Я двигаюсь короткими перебежками, стараясь не выпускать Фитцджералда из поля зрения. Через каждые несколько шагов мы останавливаемся и прислушиваемся. Скоро я слышу, как Гриф кричит: «Заткнись, заткнись!» Тони плачет навзрыд. С трудом заставляю себя не бежать. Не хочу раньше времени выдать себя. На миг из-за тучи выходит луна; она освещает дерево, у которого стоит Тони. Гриф прижался к ней и что-то шепчет ей на ухо. Если бы не револьвер, было бы похоже на страстные объятия. Но Гриф прижал дуло к голове Тони. Она по-прежнему плачет. Я оглядываюсь на Фитцджералда; он приготовился стрелять на поражение. Я тоже достаю из кобуры табельный револьвер и прячусь за деревом.

— Полиция! Бросай оружие! — кричит Фитцджералд. Они его как будто не слышат.

— О боже! Так это был ты… это из-за тебя! — кричит Тони.

— Нет, нет, я ни при чем! — скулит Гриф. — Я девочку пальцем не тронул! — Вдруг он хватает Тони за горло. Я целюсь в него, но боюсь попасть в Тони.

— Нет! — кричит Тони, хотя ее слова разобрать трудно. — Калли, Калли! Это из-за тебя она не говорит!

— Брось револьвер, Гриф! — приказываю я.

Гриф замирает; видимо, только что заметил нас.

— О чем ты? Заткнись! — рявкает Гриф, но в его голосе явно сквозит замешательство.

— Я думала, она не говорит из-за того, что видела, как я упала с лестницы, а потом потеряла ребенка. Я во всем винила себя! А оказывается, дело в тебе… Ты потащил ее на кухню и там долго что-то шептал на ухо! Что ты ей сказал? Что ты ей сказал? — Тони захлебывается от ярости. Испугавшись, Гриф невольно отходит от нее. Я снова прицеливаюсь.

— Заткнись, Тони! Ты сама не знаешь, о чем говоришь! — Гриф говорит негромко, но его трясет — от злости, а может, с перепоя. Вдруг он начинает рыдать. Наклоняется вперед, ткнувшись лбом в лицо Тони, и прижимает дуло револьвера к своему виску.

— Бросай оружие! — кричит Фитцджералд. Он постепенно приближается к ним, но держится поодаль от меня. Если Гриф решит стрелять, то сумеет попасть лишь в одного из нас.

Я снова прицеливаюсь, но Гриф и Тони слишком близко. Рисковать нельзя. И вдруг Гриф отдергивает голову и целится в Тони. Я понимаю, что другого случая может и не представиться. Снимаю револьвер с предохранителя, слышу крик и громкий выстрел — но стрелял не я. Гриф и Тони падают на землю.

Через несколько секунд к ним подбегает Фитцджералд. Я не могу подойти ближе. Мне тошно и стыдно.

— Помогите, да скорее же! — зовет Фитцджералд, который пытается стащить Грифа с Тони. Тони жива; я вижу ее руку. Она высвобождается, садится и закрывает лицо руками.

Я молча стою рядом — утешать ее, особенно после всего, что я видел, у меня нет сил. Вызываю по рации бригаду скорой помощи, хотя с первого взгляда ясно, что Гриф мертв. Фитцджералд садится рядом с Тони и что-то говорит ей — наверное, утешает. По-моему, меня она даже не замечает. Она хватается за Фитцджералда, тот помогает ей встать и ведет прочь из леса, поддерживая ее под руку. Я остаюсь на поляне ждать коронера и криминалистов.

Через несколько часов мне сообщают: револьвер, который стащил Гриф, не был заряжен. Утешаюсь тем, что застрелил его не я. Просто не успел. А жаль…

Калли

Калли задумывается над сказкой, которую рассказал Бен. Она старается забыть о том, что в палате много народу. Все выжидательно смотрят на нее. Она вспоминает, как поднялась на холм и увидела его, а потом и Петру.

Она нагнулась за цепочкой и почувствовала, что рядом кто-то есть. Почувствовала на себе чей-то тяжелый взгляд еще до того, как увидела его. Горло ей сдавил холодный, черный ужас. Не разгибаясь, она посмотрела вперед и сначала увидела его грязные туристские ботинки на толстой подошве, а выше — заправленные в них заляпанные грязью оливковые брюки. Калли словно оцепенела. Он стоял на широком плоском камне песочного цвета. На уровне его колена болталась рука — очень маленькая и мертвенно-белая. Зажав цепочку в кулаке, Калли выпрямилась и увидела свою подругу. Он держал Петру на руках. Глаза Петры были закрыты, как будто она спала, на лбу над левой бровью зияла глубокая рана. Лицо и шею покрывали багровые кровоподтеки; искусанные в кровь губы запеклись. Он дернулся, и шея Петры беспомощно завалилась набок. Ее синяя пижама была заляпана чем-то темно-коричневым; когда-то белые теннисные туфли — все в грязи, не были зашнурованы.

— Помоги мне, — попросил он. — Она ранена. Ее надо отнести вниз, но один я не справлюсь. — Он посмотрел Калли в глаза; его сиплый, надтреснутый голос не сочетался с тяжелым, пристальным взглядом. Калли узнала его.

Он стоял на самой вершине холма, деревья сбоку отбрасывали на него длинные, мрачные тени. Легкий ветерок то и дело сдувал челку с его загорелого лба. Вдали виднелся просторный луг, заросший папоротником и медуницей. Вдруг Калли заметила, что Петра едва заметно пошевелила пальцами.

— Она слишком тяжелая. Придется ее положить. — Он осторожно положил Петру на землю, подсунув руку ей под затылок. Голова ее оказалась на камне, похожем на жертвенник. Потом снова выпрямился и встряхнул затекшие руки. — Хорошо, что ты здесь, — заметил он. — Одному мне не справиться. — Он быстро покосился на Калли, стараясь прочитать, что написано у нее на лице. — Если мы поспешим, то успеем вовремя отвезти ее в больницу. Она тяжело ранена… — Он помолчал и добавил: — Она упала.

За его спиной была расщелина, на противоположной ее стороне — крутая и неприступная стена, поросшая скользким зеленым мхом. Далеко внизу виднелся узкий сухой овраг.

— Пожалуйста, помоги мне, — жалобно попросил он. — Если мы не вынесем ее отсюда, она умрет! — Подбородок у него задрожал; глаза заблестели.

Калли нерешительно шагнула вперед, не сводя взгляда с его лица. Он протянул руку, чтобы помочь ей взобраться на вершину крошащегося известнякового утеса; ей никак не удавалось найти опору для ног. Он протянул ей руку — сильную, гладкую, прохладную; Калли почувствовала, что ее поднимают и тянут вверх. Вот она повисла в воздухе, и в животе у нее неприятно екнуло. Она замерла, охваченная ужасом. Она совершила ошибку… Надо было бежать! Она беспомощно извивалась, стараясь вырваться, но все безуспешно. Хватка у него была железная.

Калли услышала все раньше, чем он. Громко захлопали крылья, а потом совсем близко раздалось хриплое и какое-то издевательское карканье. Шею девочки на миг обдало холодом, когда птица пролетела мимо. Ворона оказалась огромная — такой большой птицы Калли в жизни не видела — и очень черная, с синеватым отливом. Она так широко распростерла крылья, что казалась почти одного роста с ней. Птица как будто налетела прямо на него, и он попятился и выпустил Калли. Последнее, что она заметила, — гримасу отвращения на лице мужчины. Калли упала навзничь и ударилась затылком о землю — она лежала на спине и смотрела вверх, в тускло-голубое небо, испещренное розоватыми прожилками. Такие прожилки бывают на клейтонии, расцветающей ранней весной. Она села и огляделась, но его нигде не увидела.

Калли вскарабкалась на камень, на котором лежала Петра, и оттуда заглянула в расщелину. Потом она подползла к Петре, Петра пошевелилась. Глаза у нее открылись, и она посмотрела на Калли.

— Мама! — простонала Петра.

Калли положила грязную руку на лоб Петры, кивнула ей и похлопала ее по руке. Она озиралась по сторонам. Куда он делся? Он исчез. Но она хорошо его знала и много раз видела. У него смешная кличка и пес — золотистый ретривер. Наверное, где-то спрятался и следит за ней… Калли отползла в кусты и затаилась.

Она помотала головой и заставила себя вернуться в настоящее.

— Везунчик, — сказала она брату. Она защищала подругу, которая всегда говорила за нее. — Это был Везунчик.

Бен

Да, Калли, ты справилась. Ты закончила сказку, хотя тебе пришлось очень нелегко — уж я-то знаю. Оказывается, не отец, а студент мистера Грегори затащил Петру в лес и там напал на нее. Интересно, простит ли меня папа за то, что я подумал на него? Но у него было очень виноватое лицо, и он действительно тащил тебя в лес. Не знаю, как теперь посмотрю ему в глаза. Кстати, я неплохо дал ему отпор, несмотря на то что мне всего двенадцать лет. Мамы до сих пор нет; я очень устал. Спать нам не дают, в нашей палате толпятся полицейские. Они просят тебя еще и еще раз повторить свой рассказ. И ты повторяешь. Снова и снова пересказываешь одно и то же. Тебя спрашивают, не успел ли этот Везунчик обидеть тебя. Нет, отвечаешь ты, он обидел Петру.

Наконец Роуз выгоняет полицейских из нашей палаты. Нам обоим нужно как следует выспаться и отдохнуть. А нам не спится. Мы с тобой ждем маму, а ее все нет. Где она? Ты хочешь первая рассказать ей, что снова можешь говорить. Ты и сейчас говоришь не умолкая, много, сбивчиво — по-моему, тебе нравится слушать собственный голос. Ты соскучилась по нему за много лет. Я слушаю тебя и удивляюсь. Конечно, за четыре года ты стала старше, а еще… не знаю, как сказать. Наверное, умнее? Нет, не то. Ты стала мудрее. Голос у тебя изменился. Наверное, ты в самом деле мудрая. Я спрашиваю у тебя, простит ли меня папа за то, что я плохо думал о нем и побил его. Ты отвечаешь: «Нет» — так тихо, что мне с трудом удается тебя расслышать.

— Нет, — говоришь ты, — но не жалей. Там, наверху, он был не в себе. — Ты на секунду замолкаешь и вдруг продолжаешь: — Там, наверху, он был самим собой, но все равно не жалей. Ты спас нас.

Я невольно улыбаюсь — ты думаешь, что я спас тебя и Петру. Может, так и есть — кто знает? Сидеть с тобой рядом очень уютно. Мы не знаем, что будет дальше, но мне почему-то кажется, что все еще закончится хорошо.

— Что хочешь посмотреть, Калли? — спрашиваю я, и ты говоришь, на какой канал мне переключиться. Так и должно быть.

Помощник шерифа Луис

После всего, что было в лесу, домой я не еду. Там пусто: Кристина и Тэннер уехали. За один безумный день я потерял жену и сына. Я сижу за своим столом в полицейском участке, составляю рапорт, стараясь ничего не забыть. При моей работе меня трудно удивить. Я видел трупы самоубийц, покончивших с собой самыми разными способами, видел последствия взрыва в подпольной лаборатории по изготовлению наркотиков, видел женщин, зверски избитых мужьями… Правда, жертвы почему-то упорно твердили, что «упали с лестницы» — совсем как Тони, но Тони в тот день, кажется, и правда сама упала с лестницы. Тони тоже упорно не бросала Грифа, хотя он оказался настоящим подонком и плохо обращался с ней — во всяком случае, он не заботился о ней так, как заботился бы я. Я отлично понимаю, что нужно Тони. Там, в лесу, он собирался ее убить, и у меня внутри что-то надломилось. Ни спецподготовка, ни долгий опыт не готовят к таким сценам. Подонок приставил револьвер к голове женщины, которую я знаю и люблю с семи лет. Все-таки хорошо, что Грифа убил не я. Может быть, теперь мне удастся помочь ей начать все сначала, вернее, с того места, на котором у нас все разладилось много лет назад. Судьба подарила мне вторую попытку… Ее мужа застрелил не я. Интересно, о чем сейчас думает сама Тони? И как ко всему отнесутся Калли и Бен?

Наверное, я сам не лучше Грифа. Он изменял жене с бутылкой, а я — с первой любовью. Мы с Тони вместе выросли; похоже, я так и не смог ее отпустить. Так кто же из нас хуже — Гриф или я? Даже думать не хочется. Ничего, как-нибудь проживу и без ответа на этот вопрос.

Однажды, в третьем классе, мы с Тони пошли гулять в лес. Мы пошли вдвоем; времена тогда были другие, над мальчиком, который дружит с девочкой, никто не издевался. Был прохладный весенний день, солнце светило ярко, но не грело. Помню, на Тони был старый свитер брата и зимние сапоги. Держась за руки, помогая друг другу не упасть, мы перешли Ивянку по Мосту Одинокого Дерева. И вот как тогда я не представлял себе жизни без Тони, моей лучшей подруги, так и до сих пор не представляю.

С утра я первым делом позвонил Чарлзу Уилсону и от имени шерифского управления извинился за причиненные ему неудобства.

— Ничего страшного, — ответил он. — Главное, что девочки живы.

Я вдруг вспоминаю кое-что важное.

— Мистер Уилсон, а ваш пес нашелся? — спрашиваю я.

— Да, нашелся, — отвечает он. — Вечером прибежал домой, усталый и голодный. По-моему, ему очень неловко — понимает, сколько хлопот он всем доставил.

Я еще раз прошу у него прощения и желаю ему всего хорошего. Славный он человек, мистер Уилсон.

Я еду в больницу, надеясь найти там Тони с Беном и Калли. Тони я вижу почти сразу. Она сидит в холле, рядом со справочным столом, и рассматривает свои руки. Точно так же она сидела в тот день, когда умерла ее мать. Я подхожу к ней.

— Что я им скажу? — спрашивает Тони, не поднимая головы.

— Не знаю, — искренне отвечаю я. Сейчас я ей совсем не завидую.

Она встает и вдруг теряет равновесие, я придерживаю ее за локоть и провожаю к лифту.

— Хочешь, я пойду с тобой? — предлагаю я.

— Да, — отвечает она и берет меня за руку.

Антония

Без Луиса я бы, наверное, не смогла сказать детям, что Гриф умер. Более страшных слов мне еще не приходилось произносить:

— Ваш отец умер.

Странно, что они не задают мне никаких вопросов. Не спрашивают, как он умер и почему. Бен и Калли не плачут, не злятся, не кричат. Слушают молча. Уже не в первый раз я задумываюсь. Сколько же горя я причинила бедным детям! Может, сейчас они просто в шоке? Прошедшие два дня нелегко дались им. Они видели столько страшного, что восприятие у них притупилось…

Горюю ли я по Грифу? Хорошая жена ответила бы «да». Но я — не хорошая жена. Бывало, я мечтала: вот мне позвонят и сообщат, что с Грифом произошел несчастный случай, или он попал в аварию и умер… Ну да, я представляла, что мой муж погибнет в результате несчастного случая, катастрофы. А его застрелили. Легче ли мне? В первый миг я действительно, как ни странно, почувствовала облегчение, хотя ощущение близости смерти навалилось на меня всей тяжестью. Я радовалась тому, что жива, что мне и детям больше не придется терпеть его пьяных выходок. Наверное, я плохая мать. Хорошая мать ушла бы от мужа, который кидается в нее пивными бутылками, который бьет ребенка за то, что тот пролил апельсиновый сок, который заставил маленькую девочку три часа просидеть за столом на кухне, потому что она осмелилась попросить, чтобы ее выпустили… Хорошая мать не потерпела бы ничего подобного. Ну а я не была моим детям хорошей матерью.

Теперь у меня появилась возможность начать все сначала. Я хочу стать хорошей матерью, которая защищает своих детей и готова пожертвовать ради них жизнью. Луис уверяет, что я хорошая мать и всегда ею была. Мне кажется, что он заблуждается. Но мне подарили вторую попытку. Чтобы все получилось, нужно время, которого мне не хватило для общения с собственной матерью. Мне нужно время.

Мартин

После того как Гриф Кларк ударил меня по голове рукояткой револьвера, мне пришлось наложить одиннадцать швов. Кроме того, у меня сотрясение мозга. Поэтому до утра меня оставляют в больнице, не пускают к Петре и Фильде. Утром я просыпаюсь со страшной головной болью, но прошу выписать меня немедленно: моей дочке сейчас намного хуже. Я должен ехать в Айова-Сити, к моим дорогим девочкам. С трудом завязываю шнурки на туфлях; дверь открывается, и в палату заходит Антония Кларк. Она садится на краешек стула. Мы вместе ждем, когда врач подпишет все необходимые документы.

— Извините, что не зашел вас навестить, — сконфуженно говорю я. — Как Калли и Бен?

— Им гораздо лучше, — отвечает она. — Как Петра?

— Ей сделали операцию. Она еще спит, но хирург считает, что мозг вне опасности.

Мы довольно долго молчим, наконец я с огромным трудом произношу:

— Простите меня, Антония. Простите за то, что я пришел к вашему дому с оружием. Я искренне верил, что Гриф… имеет какое-то отношение к тому, что случилось с Петрой. Понимаю, это не оправдание, и все же простите меня. Ведь он погиб из-за меня.

— Мартин, посмотрите, что Гриф сделал с вашей головой. Посмотрите, что он сделал с Калли. Напившись, он вытащил ее из дому в четыре утра и поволок в лес. Он твердил, что поведет ее к человеку, который, как он думал, является ее настоящим отцом. В конце концов из-за него они заблудились в лесу. Он избил своего сына до полусмерти и собирался убить меня. Не терзайтесь из-за Грифа, Мартин. Славным парнем он явно не был…

— Д-да, — осторожно говорю я. — И все-таки мне жаль его… и вас тоже. Теперь вам придется еще тяжелее.

— Ничего, пробьемся. Ведь друг у друга есть мы, а это самое главное, правда?

Я киваю.

— Как вы доберетесь до Айова-Сити? Вам сейчас нельзя садиться за руль! У вас, наверное, до сих пор голова раскалывается.

— Луис обещал меня подбросить, — отвечаю я.

— Он сказал, они арестовали того, кто это сделал, — осторожно говорит Антония.

— Да. По-моему, он тоже здесь, в больнице.

— Вы ведь не собираетесь ему мстить?

— Нет. Мне и одного урока хватило. И потом, кажется, Везунчик сам здорово покалечился, когда свалился в расщелину.

— Я его помню. Мы познакомились у вас дома, он заходил к вам, когда гулял с собакой. — Антония смотрит мне в глаза.

— Да. Мне казалось, что я хорошо его знаю. — Я с трудом качаю головой.

Антония гладит меня по плечу и с доброй улыбкой говорит:

— Вы ни в чем не виноваты.

— Теперь я буду мучиться до конца своих дней. Я не сумел защитить своего ребенка. Значит, я плохой отец…

— Мартин, вы замечательный отец. Я знаю, как вы любите Петру. Фильде повезло с вами. Жаль, что мне в свое время не хватило ума…

— Выйди вы за другого, у вас бы не было Калли и Бена, — возражаю я.

Она улыбается:

— У меня замечательные дети. У нас с вами замечательные дети. А теперь езжайте к Петре. Она обрадуется, когда проснется и увидит вас. А потом вы сравните, у кого из вас больше швов.

Я смеюсь. Давно уже я не смеялся. На сердце чуть легче. Впервые за прошедшие два дня я начинаю верить, что наша жизнь когда-нибудь снова вернется в обычное русло. Голова еще болит, я с трудом встаю и иду искать врача. Надо ехать. Мне нужно увидеть дочь и жену.

Эпилог

Калли

Шесть лет спустя

Я часто вспоминаю тот день и до сих пор удивляюсь, как мы все тогда ухитрились выжить. Для каждого из нас тот день был мрачным и ужасным. Особенно для мамы, по-моему, хотя она не устает повторять:

— В каком-то смысле все закончилось хорошо. Ведь ты заговорила. Нашла свой голос.

Я никогда не считала, что «нашла» голос. Найти можно только то, что потеряла, а я голоса не теряла. Я представляла, будто он находится во флаконе, который заткнули пробкой и протолкнули ее глубоко в горлышко. Я часто воображаю себе свой голос в виде изысканных духов, налитых в дорогой флакон с красиво изогнутой ручкой. Флакон высокий и узкий, он из синего хрусталя, который переливается на солнце — совсем как стрекозы в нашем лесу. Мой голос просто дожидался нужного момента, чтобы вырваться из того флакона. Так что я его не теряла — просто нужно было, чтобы мне разрешили снова им пользоваться. Я не сразу поняла, что разрешить это могу только я и никто другой. Жаль, что мама считает по-другому. Она до сих пор винит во всем себя, и потому ей очень тяжело.

Я не понаслышке знаю, что такое таскать на себе бремя вины. В четыре года я думала, что моя маленькая сестренка умерла из-за меня. Вы скажете — глупо. Как четырехлетняя девочка может быть в ответе за смерть младенца? А теперь посмотрите на все моими глазами: четырехлетняя девочка видит, как мама и папа ссорятся на верхней площадке лестницы. Потом мать падает с лестницы, и девочка тянется к ней… Она плачет, плачет и никак не может успокоиться… И вот отец хватает свою дочь и шипит, чтобы она замолчала. Он не утешает и не целует ее, а шепчет ей в ухо:

— Заткнись, Калли. Если ты сейчас же не замолчишь, ребенок умрет. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы ребенок умер? Если ты не заткнешься, твоя мама тоже умрет!

Он твердит одно и то же, шепчет страшные слова на ухо своей четырехлетней дочке. А потом ребенок действительно умер, умерла маленькая сестренка с рыжими, как маки, волосиками. Кожа у нее была мягкая и нежная, как цветочные лепестки. И тогда я проглотила все слова. Буквально. Разжевала их и затолкала себе в глотку. Они скользили вниз, царапая меня изнутри, как осколки стекла. Наконец, они искрошились в мелкую пыль; их никак нельзя было снова собрать, склеить и выговорить. Поэтому я отлично понимаю, что такое винить себя за то, в чем не виновата… Я понимаю маму.

В тот год, когда это случилось, Петра так и не вернулась в школу. Она очень долго пролежала в больнице. Ей сделали несколько операций, почти два месяца она провела в Айова-Сити, а потом еще месяц в больнице Уиллоу-Крик. Когда Петра окрепла настолько, что могла принимать гостей, мы с мамой раз в неделю ездили ее навещать. Как ни странно, мы с ней почти не разговаривали, хотя тогда я уже могла говорить. То есть мы с Петрой и без слов понимали друг друга. Даже когда сидели и просто молчали.

Потом, года через полтора после всего, Грегори уехали из нашего городка. Петра так и не стала прежней. Она хромала, а из-за травмы головы ей стало трудно учиться. Но над ней никто не смеялся — во всяком случае, при мне. Все — и дети, и взрослые — очень жалели Петру. Мне кажется, у нас ей ни за что не дали бы забыть, что с ней случилось. Рядом с ней всем становилось как-то не по себе. Наши ровесники просто терялись, а взрослые печально качали головой, увидев ее. Ну а Петре тогда хотелось только одного: быть как все.

По-моему, доконал Грегори судебный процесс. Тяжелее всех его перенес отец Петры. Ведь он сам пригласил Везунчика в свой дом, он часто поручал ему разные несложные дела, а потом устроил на работу в «Моурнинг Глори». В то страшное утро Петра увидела в окно Везунчика с его псом Сержантом. Она побежала за ними, чтобы поздороваться, а он нарочно быстро шел вперед, заманил ее в чащу и там набросился на нее. Позже выяснилось, что Везунчик всячески старался завоевать доверие Петры. Когда он приходил к Грегори или когда Петра приходила в «Моурнинг Глори», он всегда дарил ей маленькие подарки. Он даже сказал ей, что ходит выгуливать Сержанта в лес через задний двор их дома, и намекнул, как было бы хорошо, если бы Петра когда-нибудь к ним присоединилась. Своего пса Везунчик тоже убил. Видимо, когда Везунчик набросился на Петру, Сержант попытался ее защитить. Он укусил Везунчика, и тот задушил пса поводком.

Всем Грегори и нашей семье тоже пришлось давать показания. Выступать на суде — дело тягостное и малоприятное. Нас осыпали вопросами все: юристы, журналисты, друзья и соседи. Прокурор, по-моему, боялся, что я вдруг возьму и снова замолчу; поэтому, пока шел процесс, он каждый вечер приезжал к нам домой и вел со мной беседы — чтобы убедиться, что я не потеряла дар речи. Везунчика признали виновным по всем статьям — похищение, покушение на убийство, совращение малолетних. А меня спасло чудо: когда Везунчик хотел сделать со мной то же самое, что с Петрой, на него налетела старая черная ворона. Он поскользнулся и упал в расщелину. Пролетел метров пятнадцать, сломал ногу и ключицу. Нашли его только на следующий день, ближе к вечеру. Насколько мне известно, он еще в тюрьме и будет сидеть там всю жизнь. Причастность Везунчика к гибели Дженны Макинтайр доказать не удалось.

Мы с Петрой до сих пор переписываемся. Она живет в другом штате, ее отец больше не преподает. Он вышел в отставку и купил ферму. Там у них настоящее хозяйство. У них есть овцы, куры, свинья, несколько собак. Петра раза два приглашала меня в гости, но как-то не сложилось. Сама она возвращаться в Уиллоу-Крик не хочет, и я прекрасно понимаю почему.

В этом году моему брату исполнилось восемнадцать. После школы он подрабатывает, а деньги откладывает на учебу. Осенью он уедет в колледж, и мы с мамой заранее грустим. Бен очень высокий и сильный. Он похож на отца, только мягче, если вы понимаете, о чем я. Бен хочет поступить на службу в полицию. По-моему, из него выйдет хороший полицейский. Не знаю, что я буду без него делать. Многие мои подруги ждут не дождутся, когда старшие братья или сестры уедут, но у нас с Беном все по-другому. Когда я представляю, что он уедет, мне становится очень грустно…

Луис до сих пор помощник шерифа, но мама с Беном считают, что в следующем году, когда старый шериф, наконец, выйдет в отставку, шерифом выберут его. Луис часто ужинает у нас; он всегда приходит смотреть футбол, когда Бен играет за школу. Бен и Луис очень подружились; по-моему, Бен хочет стать полицейским, чтобы быть похожим на Луиса. Странно, что мама и Луис так и не поженились. Какое-то время назад он развелся, да и мама теперь свободна. Позавчера я спросила ее, почему бы им с Луисом не пожениться, ведь ясно, что они любят друг друга. Лицо у нее сделалось печальное, и она ответила, что все очень сложно, поэтому я оставила ее в покое. Маме до сих пор иногда снятся страшные сны — да-да. Иногда она кричит по ночам, а потом заглядывает в наши с Беном спальни — убедиться, что мы на месте.

Тэннеру, сыну Луиса, уже десять лет. Он приезжает в Уиллоу-Крик почти каждые выходные и иногда проводит здесь каникулы. Кристина в конце концов поселилась в Сидар-Рапидс, в часе езды от нас. Тэннер славный мальчик — тихий, задумчивый, с серьезными глазами. Луис обожает сына и очень грустит, когда тому приходится возвращаться в Сидар-Рапидс.

Мама беспокоится, что я мало говорю. Бывает, молчу по нескольку дней кряду. Я не рассеянная и отвечаю, когда ко мне обращаются, а сама не говорю. Тогда на мамином лице появляется очень озабоченное выражение; я понимаю, она боится, что я снова онемела. Чтобы ее успокоить, я что-нибудь говорю, и ей сразу становится легче. Мама устроилась санитаркой в больницу. Она работает в отделении ухода за тяжелобольными. Там в основном лежат старики. Мама меняет им постельное белье, кормит, моет, помогает медсестрам. По ее словам, работа у нее не самая приятная. Но дома она всегда рассказывает, кто что сделал и кто что сказал. Жалуется на особенно ворчливых, привередливых пациентов, но мне кажется, что как раз они — ее любимцы.

Фотографию отца я храню в коробке со своими сокровищами. Снимок давний, сделан еще до моего рождения и даже до рождения Бена — он выцвел и загибается по краям, но отец на нем вышел замечательно. Папа сидит в своем любимом кресле, а на лице у него широкая-широкая улыбка. Лицо у него молодое; он бледный, как молоко, только на носу выделяется россыпь веснушек. Он выглядит здоровым, и глаза у него ясные, зеленые. Это позже в них появилась желтизна. На нем вытертые джинсы и футболка с эмблемой «Росомах» — нашей футбольной команды. Но больше всего мне нравится, что он держит в руках не пивную бутылку, а банку с газировкой. Он в шутку поднимает ее, как будто произносит в честь фотографа тост.

Отца я не ненавижу. Раньше ненавидела, но сейчас больше не ненавижу. Правда, я и не скучаю по нему. После похорон мы с мамой поехали в хозяйственный магазин и накупили желтой краски — банки еле поместились в машину. Потом мы втроем перекрасили дом. Теперь он у нас цвета яичного желтка, веселый, приветливый. Те несколько страшных дней тяжело нам дались. Нам нужно было как-то отвлечься, чем-то себя занять, вот мама и придумала перекрасить дом в желтый цвет. А я тогда сказала ей: если бы отец в то утро не пил и не поволок меня в лес, я не наткнулась бы на Петру, и она бы умерла. Так что в каком-то смысле он тоже ее спас. Мама долго смотрела на меня; наверное, она не знала, что ответить. А потом сказала:

— Только не делай из отца героя. Он не герой, а несчастный человек, который не мог избавиться от вредной привычки.

Раз в год, на день рождения отца, мы ездим к нему на кладбище. Бен, правда, сопротивляется, но мама непреклонна. Она говорит: мы не обязаны любить его за то, что он делал. Но сейчас отец, наверное, радуется, когда дети приходят к нему на могилу. В прошлом году, услышав мамины слова, Бен расхохотался и развязно ответил:

— Отец обрадовался бы нам только в одном случае: если бы мы принесли ему пивка!

Кстати, он так и сделал. Приволок упаковку из шести банок и поставил рядом с надгробной плитой. Мама, правда, заставила его убрать пиво, но мы с Беном потом долго вспоминали тот день и смеялись. Да, смеялись, хотя неприятный осадок остался.

Ну а я — самая обычная девочка. Хожу в школу, неплохо учусь. У меня много друзей. Я вхожу в школьную команду по легкой атлетике. Бегаю хорошо; бегать я всегда любила. Иногда мне кажется, что я могу бежать целый день. К тому же мне нравится, что на бегу можно не разговаривать. Никто не требует, чтобы ты болтала, пока бежишь на длинную дистанцию!

В лес я теперь почти не хожу, особенно одна. Там мне делается как-то тоскливо. Раньше я любила лес. Там было мое тайное убежище. А теперь, оказываясь среди деревьев, я то и дело озираюсь — мне кажется, что кто-то за мной крадется. Глупо, наверное. После всех событий мама спросила нас с Беном, не хотим ли мы переехать в центр городка, подальше от леса. Мы хором ответили: «Нет». Наш дом — это наш дом, и в нем больше хороших воспоминаний, чем плохих. Мама улыбнулась; я обрадовалась, что мы сумели поднять ей настроение. Сама она до сих пор любит лес; они с Луисом довольно часто ходят туда гулять. Я спросила ее, боялась ли она когда-нибудь в лесу, было ли ей страшно. Она ответила: нет, лес въелся ей в плоть и кровь. Нельзя бояться того места, где тебе хорошо.

— Лес вернул мне тебя, — сказала она.

Я кивнула. Может быть, когда-нибудь я снова полюблю наш лес, но сейчас мне в нем не по себе.

Я до сих пор хожу к доктору Келсинг, психиатру, с которой я познакомилась в больнице; приятно поговорить с человеком, который не имеет отношения к той страшной истории. Доктор Келсинг не считает меня сумасшедшей. Она говорит, что в тот день я показала себя очень смелой и очень сильной. Не знаю, правда ли это, но хотелось бы думать, что да.

До перехода в среднюю школу я продолжала ходить на занятия к мистеру Уилсону. Около года назад кто-то сказал мне, что в тот день, когда мы с Петрой пропали, мистера Уилсона тоже подозревали в нехорошем и даже допрашивали в полиции. Представляю, как ему было неприятно. И все же мне он ни о чем не сказал. Я по-прежнему ходила к нему раз в неделю и до сих пор иногда пишу в красивых тетрадях, которые он мне тогда дарил. В нашу последнюю встречу мы сидели за круглым столом, и он спросил, о чем мне хотелось бы поговорить. Я пожала плечами, и тогда он подошел к старому серому шкафчику. Мистер Уилсон по-прежнему казался мне невероятно высоким, хотя с нашей первой встречи прошло несколько лет и я выросла на целую голову. Он принес пять тетрадей в черных обложках, заполненных моими каракулями и рисунками. Тогда я рассказала ему свой сон, который видела в тот день в лесу. Сон, в котором я летела по воздуху и все пытались дотянуться до меня, стараясь спустить меня на землю. Там был и он с моей тетрадью в руках; он на что-то в ней показывал. Я еще все время гадала, на что он показывает. Тогда мистер Уилсон выбрал самую первую тетрадь, которую я изрисовала сплошь, от корки до корки, и протянул мне.

— Давай посмотрим, может, выясним, что там было, — предложил он.

Целых полчаса я листала тетрадь со стрекозой на первой странице и надписью «Говорящая тетрадь Калли». Я листала страницы, смеясь над своими детскими буквами и смешными фигурками с палочками вместо рук и ног. И вдруг я нашла тот самый рисунок! Я уверена, именно на него показывал мистер Уилсон во сне. На той странице не было слов, только рисунок про мою семью. Маму я нарисовала в самом центре, и она вышла просто огромной. Она в платье и в туфлях на высоких каблуках, что странно, потому что мама никогда не носила ни платьев, ни туфель на каблуках. Волосы у нее были пышно зачесаны наверх, и она улыбалась. Рядом с мамой я нарисовала брата; он вышел таким же большим. На голове у него копна морковного цвета, вокруг носа — красные пятнышки веснушек, в руках футбольный мяч. С первого взгляда может показаться, что Бен — мой отец, но это не так. Отца я тоже изобразила, только гораздо мельче. Он сидит отдельно от всех и тоже улыбается, а в руках держит банку — явно с пивом. Название марки я вывела затейливой вязью, вышло очень похоже. И все же главным оказалось другое. Не мать, не брат, не отец и даже не я сама в розовом платье и с конским хвостом. Я сразу увидела самое главное. На столе рядом со мной стоит красивый синий флакон с духами, а рядом с ним лежит пробка. Из флакона выходят крошечные музыкальные ноты: целые, половинки и четвертушки. Они вылетают в воздух и кружат вокруг моей головы.

— Вот эта картинка, — сказала я мистеру Уилсону, ткнув в рисунок пальцем. — Вот что вы показывали мне в том сне! Мой голос.

— Конечно, Калли, — сказал он. — Конечно. Твой голос все время был с тобой.

Благодарность

Я глубоко признательна моим родным: Милтону и Патрише Шмида, Грегу Шмида и Кимбре Валенти, Джейн и Кипу Аугспургер, Милту и Джекки Шмида, Молли и Стиву Лагеру и Патрику Шмида. Их непоколебимая уверенность во мне и постоянное ободрение значили для меня очень много. Спасибо также Ллойду, Лоис, Черил, Марку, Кэри, Стиву, Тэми, Дэну и Робину.

Выражаю сердечную благодарность Марианне Мерола, выдающемуся литагенту. Она первой разглядела скрытые возможности в рукописи «Бремя молчания». Спасибо ей за добрые напутствия и важные советы!

Благодарю моего талантливого и терпеливого редактора Миранду Индриго, чьи ценные предложения я высоко ценю. Большое спасибо Мику Редеру. Я очень благодарна Мэри-Маргарет Скримджер, Маргарет О'Нил Марбери, Валери Грей и бесчисленному множеству других сотрудников MIRA, которые внесли щедрый вклад в создание этой книги.

Я глубоко признательна Энн Шобер и Мэри Финк, двум моим дорогим подругам, которые не устают поддерживать меня.

Особая благодарность Дону Харстаду, замечательному писателю, который стал для меня источником вдохновения.

Наконец, я говорю спасибо Скотту, Алексу, Анне и Грейс. Спасибо за то, что верили в меня! Без вас у меня ничего бы не получилось.

Примечания

1

Имеется в виду действующая в США экстренная система поиска похищенных или пропавших детей. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Стикбол — упрощенная форма бейсбола, уличная игра, в которой вместо бейсбольного мяча используется резиновый мячик, а вместо биты — ручка от метлы или палка.

Content

Хизер Гуденкауф
Брем молчания

Пролог Антония

Калли

Петра

Калли

Мартин

Антония

Бен

Калли

Мартин

Помощник шерифа Луис

Петра

Калли

Антония

Помощник шерифа Луис

Бен

Калли

Мартин

Антония

Калли

Помощник шерифа Луис

Бен

Мартин

Помощник шерифа Луис

Калли

Бен

Антония

Помощник шерифа Луис

Бен

Антония

Петра

Помощник шерифа Луис

Антония

Мартин

Бен

Калли

Помощник шерифа Луис

Мартин

Бен

Калли

Антония

Помощник шерифа Луис

Калли

Мартин

Калли

Бен

Антония

Помощник шерифа Луис

Антония

Бен

Помощник шерифа Луис

Мартин

Антония

Калли

Мартин

Помощник шерифа Луис

Калли

Бен

Антония

Помощник шерифа Луис

Мартин

Антония

Мартин

Антония

Помощник шерифа Луис

Бен

Антония

Помощник шерифа Луис

Мартин

Антония

Помощник шерифа Луис

Бен

Мартин

Антония

Бен

Мартин

Помощник шерифа Луис

Калли

Бен

Помощник шерифа Луис

Антония

Мартин

Эпилог Калли

Благодарность

Примечания