Марина СТРУКОВА

МИР ЗА РЕКОЙ.

"Смерть — естественное и необратимое прекращение жизнедеятельности биологической системы".

Энциклопедия

"Смерть — это великая возможность".

Бордо Тодол

* * *

Москва — город весёлый, но нельзя ему доверять, оглянуться не успеешь, как сожрёт и не подавится. Он весь в дыму и грязи, в пыли и человеческих отбросах, в россыпи огней, в мареве злобы и страсти. Тихо и чисто только на кладбищах. Там слоистый туман на опавшей листве и каждая ветка осыпана кристаллами дождя, и каждый крест и памятник в сонных слезах нездешних снов…

Вот розовая царапина в сером небе блеснула и потускнела, осеннее утро махнуло белым рукавом, и взлетели с криком вороны из утлых гнёзд на высоких, тесно прижавшихся друг к другу осинах и берёзах. Раздался дальний гул электрички, и тихие шаги по разбитым зеркалам воды на асфальте, где отпечатались глиной протекторы машины, вывозившей мусор.

На аллее, в глубокой фиолетовой тени, стояла девушка лет четырнадцати в темном свитере, джинсах и кроссовках. Длинные русые волосы, круглое полудетское лицо, серые спокойные глаза.

Словно вспомнив что-то, она сунула руку в рюкзачок, облепленный пёстрыми значками, и, вытащив мобильник, набрала номер:

— Я добралась, стою у подъезда… Что делать будем? Говорила же, компьютерный дизайн изучаем.

Света отчитывалась матери о том, где находится. Теперь та может спокойно ехать на работу, уверенная, что дочь сидит у подруги за компьютером. А Света уже пошла по кладбищенской тропинке в сиреневую хмарь.

К зданию кладбищенской администрации подъехала машина директора. "Хозяин кладбища" выкатился из машины:

— Ночуешь что ли тут?

— Здрасте.

Проплелась продавщица из киоска с цветами и свечами, за ней следом бежал пёс, живший тут же. Далеко среди деревьев копали могилу, над ямой взлетали и шлёпались на края комья глины. На краю стоял и курил рабочий, переговариваясь с теми, кто в яме. Все они привыкли к Свете, которая ходила сюда почти каждый день. Сначала просто сидела недалеко от могилы брата, приютившись на лавочке в соседней ограде, потом стала убирать листву, поправлять цветники.

Была у Светы школа, подходя к которой она мечтала, что на месте школы увидит здоровенную яму, был дом и её картины, пачка дисков с фильмами и музыкой. А всё-таки лучше было здесь.

Она заметила, что между близко стоявшими оградами набилась листва, выгребла её и собралась отнести к урне, стоявшей у здания администрации. Но заметила, что не одна на аллее.

Прижав к груди охапку листьев, Света холодно смотрела на подходившую девчонку, по виду её ровесницу. Лицо девчонки, густо напудренное, было белым, как стенка, карие глаза обведены коричневым, губы в шоколадной помаде, волосы черные, густо побрызганные лаком, топорщились с претензией на стильную прическу. Маленькие, розовые от холода ушки девчонки были унизаны колечками пирсинга, и возле уголка рта искрилась крошечная стеклянная росинка.

— Зажигалки не найдётся? — Спросила девчонка, вытаскивая пачку "LM".

— Не курю.

Девчонка похлопала по карманам и радостно сообщила: "Ничего, свою нашла"

Света не повернулась и не ушла — времени целая вечность, а продолжала разглядывать девчонку. Та закурила, стряхивала пепел ногтем, блестевшим лаково, как черная спинка жука.

— Мы тебя видели. Подрабатываешь здесь?

Света недоуменно приподняла брови.

— Помогаешь убирать. — Пояснила собеседница.

— Нет. — Они помолчали.

— Мы — дети боли, — сказала девчонка строго. Смотрела изучающе, отслеживая реакцию. Света о таких знала: одеваются в чёрное, любят фильмы о вампирах и мертвецах, гуляют по кладбищам.

— Слышала. — Она не хотела прерывать разговор, но что-то нужно было делать с охапкой листьев.

— Отвлекаю, — поняла девчонка. — Хочешь, помогу? У тебя кто-то здесь похоронен?

— Брат.

— О, извини.

Света пожала плечами. Девчонка подобрала какую-то ветку, и они пошли к урне.

— Как тебя зовут? — Спросила Света.

— Лалуна.

— Странное имя.

— По-испански означает "луна охотников".

Они пошли обратно, кто-то мелькнул между деревьями.

— Наши пришли тусоваться.

Они вместе приблизились к группе парней и девчонок, переминающихся у киоска. Все были одеты в тёмное. Двое парней и две девушки, не считая их с Лалуной. Света кивнула, разглядывала. Один из парней, со светлыми кудряшками, синеглазый, чуть курносый, с разрисованным лицом, похожий на чертенка. Другой с колючими темными глазами и ёжиком короткой стрижки. Лалуна указала на кудрявого: Слэш, на черноглазого — Крыс. На девчонок: вот Эми, а вот Власта. Света поняла, что всё это клички. Эми — самая взрослая, высокая с длинными белыми волосами, Власта с короткими малиновыми. Все густо напудрены, включая парней, обводы теней вокруг глаз, серебряные цепочки и браслеты. Эми была затянута в корсаж поверх тончайшей черной блузки. Черные джинсы, черные плащи, у Власты ошейник с шипами… Мрачная эстетика фильмов о носферату, презрение к жизни, порожденное однообразием быта, враждебного бытию души. Игра лучших разочарованных детей, которые, не видя смысла в будущем, создали культ поклонения смерти в красочных декорациях старинных кладбищ.

Они чувствовали себя неуютно на виду у прохожих, и ушли с аллеи, по узкой тропинке направились к склепам старых захоронений в глубину зарослей.

У одного из склепов сели на каменный порог, дверь была полуоткрыта. Лалуна поманила Свету внутрь. Сверху через круглое окно, где сохранилась часть витражного голубого цветка, шёл холодный свет бессолнечного полудня. Стена склепа была исписана и изрисована, она превратилась в форум, в гостевую книгу, словно в Интернете. Писали по большей части обугленными ветками, подобранными возле ограды, где рабочие сжигали вырубленные кусты молодых кленов.

Смерть — это великая возможность

Lacrimosa Lacrimosa Lacrimosa

Я — самый труевый гот России"

(Слово "труевый" было зачеркнуто, поверх алым маркером кто-то начертал "хуёвый")

Сдохнуть побыстрей или не сдохнуть вообще!

Поедем в Чернобыль!

противно ощущать, что окружают одни УБЛЮДКИ

Смерть за левым плечом

Мой черный ангел! Боготворю!

У кого есть фильм "Ворон"?

У меня. 8-996-776-23-81

Die laughing!

И многое другое в том же духе. В уголке было аккуратно выведено:

Декаданс во взгляде,

Обжигает грусть,

Памятник прохладен,

Здесь я поселюсь.

Жалок облик мира

Дальше от ворот.

Назовут дебилом -

Я пошлю. Я — гот.

— Стихотворение это Крыс написал. — Пояснила Лалуна.

— Почему его Крысом зовут?

— Он сам себя назвал. Он панком был, он и сейчас панк. Вообще, готика из панка выросла, как цветок из сора…

— Хочешь, тоже что-нибудь добавить?

— Пока нет.

Они вернулись к компании.

— Ну что, съездим в "Рефлекс" или "Точку"?

— Да пошли они, я лучше плеер послушаю. Может, скинемся на бухло?

— Зачем скидываться? — Эми небрежно сунула красивую руку в сумку и достала бутылку "Абсента".

— Какая же ты лапочка! Так бы и съел! — Слэш нежно цапнул Эми сбоку за шею. На белой холёной коже заалел след укуса. Эми милостиво улыбнулась, потрепав Слэша по кудрявой голове. Света, прислонясь к ограде, наблюдала.

— Мы любим смерть, в ней есть своя эстетика, как и в распаде, в руинах. Но любовь к смерти лишь часть мировосприятия. Ценим всё печально-красивое, возвышающее душу: романтическую музыку и готические храмы, трагические стихи и философские книги. — Объясняла Эми. — Но не могу говорить за всех. Не будь меня, некоторые здесь уже нажрались бы дешёвого портвейна. — Она покосилась на Слэша. — Из-за таких от нас стали охранять Новодевичье.

— Да, менты нас попёрли оттуда, вызвал их кто-то. — Ухмыльнулся Слэш. — Какую-то мнительную тётку мы испугали.

— Любишь фильмы про вампиров? — Наклонился к Свете Крыс, он был в черном плаще, с грубо подведёнными чёрной краской глазами.

— Да.

— Вампиры нам тоже нравятся, хотя их, возможно, не существует.

— Почему вы выбрали именно такой образ? — Поинтересовалась Света.

— Наше мировоззрение — адаптация к сегодняшней жизни. — Ответил Крыс.

— Не адаптация, — не согласилась Эми. — Наоборот, мы жизнь плебейского большинства отвергаем тотально. Игнорируем, потому что простая, серая, исключает сильные чувства, иррациональные стремления, мудрость, которая преодолевает человеческое. Наш мир — новая романтика антиреальности. Среда обитания — памятники ушедшим людям и векам, очищенным смертью от сиюминутности. Мечты питаются скорбью и поэзией неизбежного распада, пока большинство потребляет и копит, не думая, что у гроба карманов нет. Мы не желаем иметь в качестве идеала тупых героев масскульта. Наша культура ориентирована не на грубую силу, а на отточенность ума.

— Хорошо сказано! — Одобрили Слэш. — Надеюсь, Света поняла. Пусть ещё в Сети пошарит, там наши сайты, форумы…

— Сначала в России такие как мы слушали тёмный панк, но теперь предпочитаем английские группы. — Добавил Крыс.

— А моя любимая группа — финская.

— Ой, как мы могли забыть? Лалуна, по-моему, ничего особенного в этой фигне. Да ты же и языка английского не знаешь.

— Ничего себе! — Взвизгнула Лалуна. — Зато их солист — такой классный!

— Лу, Крыс, ну не грызитесь вы, — урезонила Эми. — Для неё, наверное, главное — мелодия… Света, тебе сколько лет?

— Четырнадцать.

— А я уже старая, мне восемнадцать.

— А мне тринадцать. — Встряла Лу. — Крысу и Власте по семнадцать. Мы живём по-соседству и вместе тусуемся.

— Я вообще вечный, как все носферату, и мой дом в Трансильвании, — дружелюбно оскалился Слэш.

У матери было много книг по педагогике, оставшихся после тёти-учительницы. По ним Света разоблачила свои страхи: узнала, что её привычка не менять расположение книг на полке (тогда якобы и дома ничего не изменится) — невроз навязчивых состояний, какие книги ей ещё нельзя читать (тут же, разумеется, их нашла и прочла, удивилась наивности авторов), и ещё о том, что юноши разделяют объект желания и объект любви, но это было и про Свету — она не могла понять, как желать того, кого любишь. Да она просто смотрела на то, что скоро с кем-нибудь трахнется, но умирать из-за какого-нибудь сопляка с кучей комплексов, не про неё.

Света тайком сразу выбрала Крыса: вот с ним. Кажется, не из болтливых. И симпатичный. Ну, чего ж ещё?

Она стала расшифровывать ребят: гнусная, лезущая в душу педагогическая книжка объяснила бы так: хотят обратить на себя внимание оригинальным поведением и обликом, значит им недостаёт родительского внимания, иначе сидели бы дома и жрали пирожки. Ими не занимается школа, иначе торчали бы в консерватории и млели от классической музыки. В конце главы была бы высказана надежда, что перебесятся и вернутся в реальный мир с помощью добрых учителей. Эти книжечки Света в одиннадцать лет прочитала, издания от 1974 года и далее. Про первые чистые чувства и тайные грязные желания, с рекомендациями учителю, как аккуратно влезть в душу ребёнка и подсунуть ему "Дикую собаку Динго или повесть о первой любви". Света детским чтивом не заинтересовалось, для неё само название стало олицетворением слащавого прыщавого дерьма. Мерзость, мерзость. Она читала про бойцов и убийц…

А в это время Эми вытащила из сумочки диски, прищурилась интригующе:

— А здесь про гей-готов.

— Порно что ли? — Гоготнул Слэш.

— Каждому в меру испорченности.

Стали перебирать диски:

— Старьё… Всё это можно и в сети найти.

— Думаешь, много хороших фильмов про мёртвых? Хорошо, когда в картине заложена определённая философия, но в большинстве своём это просто фигня — часа три по экрану зомби гоняют живых, человек тридцать замочат, а потом в них кол загоняют.

— Слэш, может быть, люди выдумывают восставших из могил, чтобы дать себе надежду на жизнь после смерти. Согласие существовать любой ценой — даже ходячим трупом. В любом облике. — Сделала страшные глаза Лу.

— Стать вампиром, жить вечно, чтобы мимо летели столетия, эпохи, каждый из нас не отказался бы, — Эми мечтательно подняла к небу глаза, похожая на белокурого ангела. — Но помните, в романе Анны Райс вампира охватила безнадёжная скука — он не видел ничего нового. К тому же, все, кого он любил, умерли…

— Все депрессухи от скуки. Я бы стал переделывать мир, — улыбнулся Крыс, — сделал бы его правильным. Во-первых, замочил бы всех гадов. Я бы вообще ими питался. Представляете, президент-вампир! Все бы слушались. Подписал указ — показал клыки. Кстати, Мессир себе клыки имплантировал…

— О! Это дорого, — оценила Эми. — Но я хотела бы зубы вычернить, как гейша в древней Японии. Зубы как чёрный жемчуг.

— Не неси чушь, это блондинкам не к лицу, — оборвала Власта. — Идём в клуб или нет?

Хотели просто швырнуть бутылку и стаканы в бурьян, но Эми строго показала на пакет. Мусор отнесли и бросили в урну. Нет, мимо урны, но всё-таки рядом.

— Так здесь твой брат? — Спросил Крыс, показывая на памятник.

— Ну да.

— Жалко, — Лу покосилась на Свету.

— Решай — в клуб пойдёшь или нет? — Поставила Свету перед выбором Эми. Света и хотела бы пойти, но одежда была неподходящая.

И тут на площадку между церковью и администрацией выехала серебристая машина. Света в марках не разбиралась, просто заценила, что красивая тачка, дорогая должно быть.

Из машины вылез крепкий парень и стал оглядываться. Заметив ребят, быстро направился к ним.

— Чёрт! За мной приехали! Это папины "клоуны". — Лалуна спряталась за спинами друзей.

— Какие клоуны? — удивилась Света.

— Я так наших охранников дразню. Это рыжий — Костя, а есть ещё белобрысый — Валёк, он сейчас за рулём. Отец бесится, когда я на кладбище ухожу.

Рыжий веснушчатый громила приблизился и громко, раздельно произнёс:

— Елена, Лев Ильич зовёт.

— Не хочу. Вообще из дома уйду, если там как на зоне.

Охранник понизил голос:

— Мне приказано.

— Плевать!

Костя обошёл компанию, но Лу уже отбежала и стояла за Сашиным памятником, за её спиной темнел лабиринт узких дорожек между оградами.

Костя повернулся к машине и сказал обиженно:

— Лев Ильич, она не идёт.

— Вот идиот, — прошептала Эми.

Из открытого окна рявкнул раздражённый голос: Так приведи!

Костя поплёлся за отбегающей Лу, спотыкаясь о корни деревьев и поваленные кресты, та хихикала.

— Отец ей вломит, если поймает.

— А если подойти с ним поговорить, — робко спросила Света. — Может, он поймёт, что всё нормально?

— Ну да! Тупой как пень…

Лу выскочила на аллею, Костя растерянно остановился, уверенный, что всё равно не догонит. Из машины выбрался и по-хозяйски стал среди площадки мужчина в коробящемся на широком нескладном теле дорогом костюме, набычив голову с расплющенным носом, заорал:

— Я говорил тебе сюда больше не таскаться? Говорил, сучка?!

— Думаешь, не знаю, почему меня с кладбища гонишь? Потому что пью тут? Как бы не так! Тут братки зарыты, которых ты замочил!

— Только поймайте мне эту блядь! В психушку упеку на месяц!

На помощь рыжему Косте прибежал белобрысый Валёк, вдвоём они, наконец, загнали Лу к ограде, схватили, поволокли. Лу извивалась и кусала охранников за руки, те только ускоряли шаг, на брюках гроздьями висели репьи.

— А что сделаешь? — Вяло, как бы оправдываясь, сказала Власта, — отец же. Матери у неё нет в поле зрения. А это ублюдище о Лу заботится. По-своему.

— Не могу на это смотреть, — Крыс решительно пошёл к отцу Лу, что-то сказал и через минуту отшатнулся от удара.

— Защитник, бля, выискался! Ебёшь её тут что ли, щенок? Вали, пока шею не свернул!

Дверцы захлопнулись, и машина с затемнёнными стёклами выехала с кладбища. Ребята подбежали к Крысу, тот стирал ладонью кровь, текущую из носа. Эми оторвала кружевную манжету, сунула Крысу в руку.

— Спасибо, — грустно ухмыльнулся Крыс. Эми вздохнула и оторвала вторую манжету — для симметрии.

— Вот козёл этот Лев Ильич, — морщился Слэш. — И чего ты к нему полез, а Крыс?

— Приятно, когда на твоих глазах тёлку обижают?

— Она ж ещё и выпила с нами, отец учует… Что будет! — Огорчилась Эми.

Нервно курили, сидя на лавке, говорили о своих родителях. У Крыса мать была уборщица и тихая пьянь, отца не было, у Лу — отец бандюк, Власта жила у тётки на квартире, родители были где-то в селе, у Слэша родители пахали на заводе и грызлись как собаки, одна Эми была из обеспеченной и, кажется, благополучной семьи.

— У меня мать уже прощения попросила, что родила. Упрекал, говорит: ну, извини… И не жаль, что такой разговор вышел. Видела же — муж-раздолбай, нищета непролазная.

— Крыс, ты не прав. Она, конечно, думала, что всё будет хорошо. — Осудила Эми.

— Как все бабы, хотела для развлечения ляльку, поиграть, посюсюкать. А теперь сижу вот тут. И что у меня ещё есть?

— Окончишь школу. Работать начнёшь.

— Вот именно — грузчиком на рынке. В нашей стране нищета переходит по наследству, ты не заметила? За тебя, Эми, родители институт оплачивают. А мне дай бог на токаря в засраном училище…

— Ты, кажется, меня обвиняешь? — У Эми взор заледенел.

— Ты тут не при чём.

— Отец Лу очень обеспеченный, но с ним в одной квартире жить страшно. — Вступила Власта. — Лу однажды звонит: "Можно у тебя заночевать? Отец пьяный пришёл, пристаёт". Представляете?!

— А её мать где?

— Сбежала. Лу оставила отцу, не любила, наверное. Лу недавно сама нашла отцу молодую домработницу, чтобы его внимание переключить на эту девку. Такие дела.

— Понятно, чем она будет работать, — хмыкнул Слэш.

— Свет, расскажи о себе — сказал Крыс.

— А что вам интересно? Ну, в школе учусь, в колледж на дизайнера пойду. Мать — журналистка, отчим — шофер.

— Какую музыку слушаешь?

— Рок.

— Сейчас большинству другое нравится.

— Я не большинство.

— А здесь что делаешь?

— Смерть расшифровываю.

— Ни фига себе… Что это значит?

— Взламываю чужой пароль. Хакер портала Некрополь.

— Дело небезнаказанное. Зачем тебе? — Удивился Крыс.

— Там заблокирован нужный мне файл.

— Я понял, — сказала Крыс.

* * *

У Светы ни хватало смелости расспрашивать отчима о Саше, но порой в разговоре могла уловить какие-то мелкие подробности из его жизни. Воспоминания были приманкой в сумраке безнадежности.

Она хотела знать о нём всё и страшилась узнать то, что разочарует. Оставшись дома одна, долго смотрела в окно, за окном в вечернем дворе бродили люди, болтали, смеялись. Света вдруг подумала о том, что звук называемый "человеческим смехом" — просто вскрик животного, животные радостно кричали в парке под окном — это играли дети, сплетничали женщины, хохотали парни, пившие пиво на скамейках. Одетые звери…

Раскрыла ящик стола, где Саша хранил документы. Старый плеер, кассеты, записная книжка, тетрадь в темно-зеленой обложке. Какой у него почерк? Как думал? Что читал? — Всё интересовало. Так стремилась проникнуть в его мысли, что был миг на ночной улице, ей, возвращавшейся от подруги, показалось, что Саша смотрит сейчас её глазами в озарённую фонарями ночь.

На картину мира реального накладывалась другая — полупрозрачная, заметная немногим. Морок чар одухотворял бетонный лес мегаполиса, населяя небо и землю призраками и богами. Воздух пульсировал от незримых вспышек метафизических энергий.

Она подошла к столу и стала выдвигать ящики. В прозрачных файлах какие-то документы, старый плеер, стопки дисков, кассеты. Вот фотографии. В глубине одного из ящиков лежала тёмно-зеленая тетрадь. Такие тетради продавали в соседнем магазине, на плотных обложках — рисунки в японском стиле: то ветка сакуры, то тростник, то лодка и розовый круг солнца в туманной дымке, какие-то иероглифы. Она раскрыла тетрадь, увидела страницы, исписанные четкими буквами, и тут же закрыла.

— А вдруг, это Сашин дневник, — предположила Света…

В детстве они с матерью часто ходили вместе в консерваторию. И пока Регина красилась, Света предпочитала ждать её в узком коридоре, где стоял старый шкаф с книгами. Вытаскивала истрепанные томики и читала до момента пока мать не выходила и не говорила: "Опять слепнешь? Здесь же свет плохой". Там среди томиков Тургенева, Гоголя, каких-то не совсем приличных немецких рассказов и журналов "Наука и жизнь" таился потрепанный сборник стихов без обложки. Стихи были тяжелые, от них в груди возникало щемящее тоскливое чувство, но так и тянуло перечитать снова. Особенно одно стихотворение.

"Уходила она, уходила

по тропинке в сиреневый дым,

за спиной остывала могила

над любимым, красивым, живым…"

Когда через несколько лет Света оказалась на кладбище, где похоронили Сашу, она узнала тропинку, предсказанную стихотворением. Сетка безлиственных ветвей заштриховала туманную глубину кладбища сиреневым флёром.

Из походов в консерваторию ничего хорошего не получилось, Света навязываемую классику не понимала и, в конце концов, совсем возненавидела. А мать сочла её неразвитой и грубой: вся в отца.

Света вспомнила, как мать сказала ей:

— Сегодня я пригласила в гости мужчину, который станет твоим отчимом. Постарайся быть приветливой. Возможно, придёт вместе с сыном.

— С сыном? И этот сопляк будет меня доставать? — Возмутилась Света. — Пусть учтёт — в табло могу двинуть.

— В какой подворотне слов нахваталась? Недаром перед родами снилась какая-то идиотка…

— Мне всё равно, — огрызнулась Света. — Тебе видней, мне абсолютно всё равно. Плевать с пирамиды Хеопса.

Теплым летним вечером явился плотный высокий мужчина с добродушным загорелым лицом в сером мешковатом костюме — будущий Светин отчим, шофёр издательства, где работала Регина.

— А где же Саша? — Вежливо поинтересовалась хозяйка.

— Чуть позже приедет, ночевал у друзей. Наверное, выпивали, отмечали встречу. Только вчера из Чечни прилетел — служит там по контракту.

Света поняла, что Саша — не её ровесник-подросток, с которым она неизбежно стала бы ссориться, а взрослый парень, и успокоилась. Тем более, что поняла — этого Саши долго ещё не будет в их квартире. Пусть так и останется в своей Чечне. Меньше народа — больше кислорода…

Саша пришел через несколько дней. Света сидела на подоконнике напротив лестничной площадки и когда подняла глаза, сердце на миг остановилось, что-то странно родное было в лице высокого парня в черной куртке и джинсовом костюме. Он мельком глянул на девчонку-подростка в короткой юбке и майке с портретом немецкого рокера и позвонил в их дверь. Когда зашёл, Света подождала несколько минут и тоже зашла. Саша оказался совсем непохожим на отчима с русским простоватым лицом. Темные волосы глубокого коричневого оттенка, смуглое лицо с высокими скулами и волевым подбородком, а сумрачно-янтарные глаза чуть удлиненного азиатского разреза сразу понравились Свете, помешанной на японских фильмах о самураях. Он был сдержан, отвечал односложно, было заметно, что стесняется Регины. Сразу успокоил Регину, сказав, что живет у знакомых. Света рассматривала его с тёплым чувством, с благодарностью за то, что не ровесник, с которым пришлось бы ради матери мириться.

Сел в угол дивана и руки скрестил на груди, что, как Света знала, означало — человек замкнулся в себе, не расположен к общению. Регина ворковала и кокетничала, Сашин отец неуклюже шутил и рассказывал старые анекдоты. Света почувствовала, что ей неудобно за мать, лицо Саши ничего не выражало, но Света чувствовала, что это только маска. Как Света притворялась сонной, ничего не соображающей, недалёкой, чтобы оставили в покое, так этот парень защищался от неприятной ему действительности, надев маску высокомерного равнодушия. Пользуясь тем, что он смотрит в пустой квадрат окна, Света изучала лицо с матово-смуглой кожей. Конечно, она видела подобные лица на улице, для большинства её подруг все нерусские были на одно лицо. Для Светы — нет. С детства её зачаровывали смуглые лица с узкими азиатскими глазами, может быть, потому что любила японские фильмы, с роскошной жестокостью и хищным изяществом молниеносных поединков. Просчитанный минимализм обстановки в комнатах, изысканная простота пейзажей — тушью на шёлке. Европейская культура была лубочной, грубой, неаристократичной, по сравнению с культурой Азии, особенно японской культурой. В ней была сдержанность, мужество человеческого духа, осознающего временность жизни. Живущего, словно выполняющего долг, возложенный суровыми богами. Без жалости к себе и окружающим. И, конечно, она читала "Сокрытое в листве".

Как ни странно, то, что Света рисовала, было совсем непохоже на трепетно любимую японскую живопись — на её картинах царили жестокие урбанистические пейзажи, расчетливая лаконичная графика, преобладали иллюстрации к историческим книгам. То сражение у стен монастыря, то казнь на столичной площади, то рыцарский поединок… Много крови, солнца и огня.

Сейчас на тумбочке, стоявшей рядом с диваном, лежала папка с рисунками Светы. Что скрывать, она специально оставила рисунки здесь — заинтересовалась, как отреагируют на её творения — в школе её считали художницей, были какие-то победы на конкурсах. Из-под обложки папки выбился лист с разводами акварели. Саша осторожно потянул его, Света напряглась, Саша поднял на неё свои глаза, таких глаз ни у кого она не видела, — неуловимо меняя выражение, они отражали на как будто равнодушном лице целую гамму чувств. Определение "красивые" или "выразительные" было бы слишком примитивным для этих дивных, всё понимающих глаз.

Она мысленно набрасывала легкими штрихами это лицо в альбоме.

— Твои рисунки? Посмотрю?

Света почувствовала, что щёки становятся горячими, кивнула головой.

— Я тоже когда-то рисовал.

— А теперь?

— Некогда.

— А что тебе больше понравилось? — Заинтересовалась Света.

Он отложил несколько рисунков.

Отчим и мать обратили внимание на их диалог. Регина сказала, как бы извиняясь:

— Вот такая она у меня. Рисует хорошо, а учиться плохо, лентяйка.

— Ничего, в её возрасте трудно быть серьёзной. Мой тоже хулиганом был, а теперь вот кадровый военный.

— Почему ты захотел служить в Чечне? — Поинтересовалась Регина.

— Кто-то же должен. — Сказал он, и отвернулся к окну, показывая, что говорить об этом ни хочет.

Циничной фразы о том, что так на жизнь зарабатывает, или наоборот, какой-нибудь патриотической красивости от него не дождались.

Когда отчим переселился к ним с матерью, Свете это пришлось по душе. Он был замкнут и молчалив, освоившись, раскрылся, развлекал Свету историями из своей жизни, мать цвела, была мила. Хотя это явно был "неравный брак" — образованная женщина, работник издательства выходит замуж за недалекого, хотя и хорошего человека. По Светиному мнению, это должно было кончиться не очень хорошо.

Когда приезжал Саша, то говорил, что поживёт в квартире отца. И Света укоризненно сказала:

— Мама, почему бы Саше не останавливаться у нас?

— Он взрослый мужчина, ему лучше одному. Может быть, девушку приглашает.

— Он мог бы в зале спать. У нас же три комнаты. А то отчим, наверное, обижается на тебя.

Мать помялась и согласилась: что, да, это будет правильно.

Саша старался меньше быть в чужой квартире. Где он проводил время, Света так и не узнала.

Последнее лето с Сашей было самым счастливым для Светы. Регина и отчим взяли отпуск, Саша приехал на пару недель.

Регина пригласила их в провинцию, в Поволжье к матери.

Отчим с Сашей ездили на рыбалку, иногда брали Свету.

Света никогда не была на другом берегу этой реки — там клубилась ржаной пылью равнина.

Регина пояснила: на том берегу начинались владения Золотой Орды, а на нашем кончались земли последнего русского княжества. Так в детстве слышала.

— Значит, мы ещё на Руси, а там Восток, — Света всматривалась в ослепительную даль. В мире за рекой ей чудились зачарованные царства ушедших героев и богов.

— Я хочу посмотреть, что там? — Сказала она матери.

Ничего особенного, такие же сёла, правда в соседней области есть соленое озеро с водой похожей на морскую. Называется Эльтон, что значит — Золотая вода на тюркском.

— Давайте, ну давайте поедем, посмотрим.

Утром они выехали. Наконец Света узнала, что находится за рекой. Они переехали шаткий мост, который каждый раз по весне сносило половодьем. Утренняя прохлада быстро сменилась жарой. К полудню солнце уже калило нещадно.

— Ну, вот и Эльтон. Большая лужа. — Сказала Регина. — Говорят, на закате его вода отливает красным. Обратно поехали разочарованные.

На полпути, среди рыжей раскаленной равнины кто-то вспомнил, что вода кончилась. Двухлитровая бутылка была пуста.

Когда заметили в стороне от дороги село, свернули к нему. Два десятка домов, разрушенные фермы, ржавая водонапорная башня, ни души на улицах.

Чахлые деревья с обвисшими листьями, дома с зашторенными окнами, безлюдье. Заметив колонку, отчим остановил машину, Света вылезла и налила воды в пластиковую бутыль. Она не спешила в раскаленное нутро машины, потому что и Саша вылез, закурил.

— И ведь кто-то мается в этом кошмаре, — удивилась мать. — Когда только окончила институт, меня хотели распределить в степной район.

— А я хотела бы жить здесь, — сказала Света. — Степь — это свобода, размах… она вся — путь. Ничто не мешает смотреть вдаль, ни дома, ни деревья… Мама, мы ведь отсюда родом, мы степняки.

На пороге крайнего дома сидел пожилой казах в потертой спецовке, смотрел равнодушно. Неожиданно спросил:

— Издалека?

— Да! — раздраженно ответила Регина.

— Красиво здесь. — Заметила Света.

— Красиво, — согласился казах. — Подождите, городские, — нырнул в дом и через минуту вышел, на правой руке в грязной кожаной рукавице сидела огромная птица.

— Беркут! — Гордо сказал егерь.

— Хотите сфотографироваться? — Спросил казах. — Двоих из гнезда взял птенцами. Одного продал, второго себе оставил. С ним за лисами охочусь.

Саша, застенчиво усмехнувшись, надел перчатку и Света отбежав, поймала его в объектив… Древний жар степей плавил старое золото августовской травы и эмаль лазури. Дрожал прозрачный воздух, как огонь, вставший стеной. Молодой смуглый скиф легко поднял беркута на руке, глядя в солнечное небо дивными сумрачными глазами мечтателя и воина. И Света сошла с ума, как сходили с ума в восточных поэмах от любви к прекрасным и недостижимым. Но на её сонном детском лице ничего не отразилось.

— Устала, дочка? — Спросила Регина, — садись в машину, сейчас поедем в гостиницу. Тридцать градусов в тени, и зачем мы в этом диком поле?

А Света молча умирала от счастья просто потому, что могла тайком искоса смотреть на Сашу, который курил, стряхивая пепел за открытое окно, и солнце освещало с высоты загорелую руку с широким серебристым браслетом часов на запястье.

Она склонила голову на плечо Саши, радуясь тому, что она считается его сестрой и значит, никто ни о чём не догадается. Чувствовала лёгкий запах его дезодоранта, ощущала горячее твердое тело сквозь ткань защитного цвета. Поднимая голову, она видела задумчивое смуглое лицо, четкие линии бровей, тень от длинных ресниц. Она подсунула свою руку под ладонь Саши, лежавшую на колене, и ей хотелось, чтобы дорога не кончалась…

Через несколько дней они вернулись в столицу… Сашу провожали на вокзале в Грозный, раньше всегда летал из Чкаловска до Моздока, а дальше — вертолётом. Но теперь поезд шёл до Грозного.

Они вдвоём с отчимом подъехали к Казанскому вокзалу, зашли в зал ожидания. В пестрой толпе оглядывались

— Ну где же Саша?

— Где-то здесь.

Его нельзя было не заметить. Сидел, откинувшись на спинку скамьи, скрестив руки на груди, рукава рубашки были закатаны до локтей, в распахнутом вороте блестел солдатский медальон. Все вокруг куда-то спешили, суетились, и в этом месиве людских масс он, как Будда, просто созерцал.

Росчерки теней подчеркивали монгольскую форму скул. В полных губах и упрямом подбородке была неосознанная надменность, но когда он поднимал янтарные глаза, прямой смелый взгляд превращал её в гордость рыцаря.

— А мама где? — Спросил Саша. Отчим с удивлением посмотрел на него, Света поняла, что Саша назвал мамой Регину, чтобы это как-то объединяло их, дало право на непринужденный разговор.

Она полезла в рюкзачок:

— Вот, чтобы тебе в дороге скучно не было.

— Плеер?

— Да. Там кассета.

— Спасибо.

Саша, наклонившись, скользнул губами по румяной щеке восторженно смотревшей на него девочки в балахоне с профилем немецкого рокера. Это едва уловимое прикосновение она и теперь ощущала на своей щеке как лёгкий сладкий ожог, прикосновение падающей звезды.

Брат не любил писать письма, только раз позвонил по телефону, трубку подняла Регина, сказала несколько дежурно-доброжелательных фраз. А через месяц отчиму сообщили из военкомата о том, что Саша погиб.

Света восприняла это до странности спокойно. Сначала как нечто далекое от неё, как факт из фильма или книги — он был слишком идеальным для того, чтобы быть рядом с обычными людьми, вернуться из мира героев и богов с вечной войны добра и зла, жить обыденной жизнью.

Может быть, потому что мало была рядом с ним, до Светы не сразу дошло, что уже не увидит Сашу. И даже потом было жаль человека, но не жаль воина — ведь подлинность героя подтверждается красивой гибелью, вызывающей сладкий восторг у толпы, которая в такие мгновения словно получает подтверждения существования истин, во имя которых можно отдать жизнь.

Регина скупо поплакала, обняв отчима. Света от какой-то неловкости спряталась в своей комнате. Ей всегда в присутствии людей, у которых близкий недавно умер, почему-то становилось неловко, испытывала смущение. Смерть это что-то слишком интимное, как настоящая любовь.

Она не выходила из комнаты, почему-то боясь встретиться взглядом с отчимом. Света у Регины была жива. А Саша у отчима — умер. Отчим был ограблен судьбой. И помочь невозможно.

Матери было непонятно, зачем Свете присутствовать на похоронах, отвезла дочь к своей подруге Тамаре, которая весь день отвлекала Свету разговорами, мешая осмыслить мучительное восхищение братом. Мать приехала за ней поздним вечером.

— Девочка переживает. — Сказала подруга Регине.

— Да она как пень берёзовый, — слышится голос матери. — Равнодушная, может, и к лучшему… Вот у тебя Валя — тонкая, одухотворенная. Таких мужчины любят, а мою только хотеть будут.

— Сука. — Подумала Светлана. — Обрекла меня. А кто сказал, что я полюблю кого-то?! Буду трахаться с ними, за людей не считая.

— Но и у Светы есть свой шарм. Она порой хорошенькая как немецкая кукла. — Немецкие куклы с упругими каштановыми локонами и светло-персиковой кожей были у Вали. — Скажи, что ей надо одеваться женственнее, почему она всегда в брюках, в этих ужасных ботинках? — Снисходительно советовала подруга Регине.

Они приехали домой. Регина аккуратно припудрила веки и заново подкрасила глаза:

— По парку прогуляюсь, что-то сердце жмёт. К отцу не приставай сейчас.

Отчим лежал ничком на диване в глубине спальни.

За окном пересвистывались птицы. Кто-то заводил и не мог завести мотоцикл во дворе.

— С толкача давай попробуем. Садись, подтолкну…

Всё вокруг страшно именно потому, что ничего не изменилось, хотя, кажется, должно было измениться после Сашиной смерти.

В комнате сумрачно и пусто, их окна — на восток, и сейчас на закате она видит на фоне темного неба оранжевые дома, озаренные последними лучами.

Света берёт Сашину черную куртку, тяжелую, с металлическими заклёпками, забивается с ногами в глубокое кресло и сидит, прижимая её к груди, «взглядом мертвеца» уткнувшись в противоположную стену. Её пальцы гладят холодную кожу куртки, как будто это живое существо. Она вдыхает едва ощутимый запах сигарет, бензина и тела, которое всегда было недоступно для неё, а было бы доступно — не любила.

На обоях серая рябь. А перед Светой — туманное небо над долиной, где летит хищный и изящный пятнистый вертолет. Он скользит над верхушками деревьев, повторяет рельеф склона, взмывает вверх. Точные жесткие обводы узкого обтекаемого корпуса выверены для стремительного полёта, он заходит на вираж. И вдруг дымный трассер провожает выстрел из гранатомёта.

Не было дня, когда она не вспоминала бы Сашу.

Представляла внезапно то рядом на автобусной остановке, то в глубине парка среди жасмина и сирени, то в своей комнате, сидящим в кресле напротив, перебирающего её рисунки, где так много его портретов.

— Ну, как, похоже?

— По-моему, ты приукрасила.

…Света смотрела на зелёную тетрадь предполагаемого дневника и почему-то медлила раскрыть её, поняла — страшится узнать, что Саша был таким же немудрёным, как парни, гоняющие мимо на байках и жрущие водку в соседнем парке. Надо ли так глупо лишаться образа, который озарил её жизнь? И она поступила не так, как поступают правильные героини правильных книг, в конце концов, узнающие, что их идеал — такой же человек и дури в нём было не меньше, чем в других. Света вышвырнула тетрадь в окно, чтобы уже никогда не испытать соблазна разоблачить божество.

Из распахнутого черного квадрата шёл мощный безветренный холод. Потом она сидела в кресле и, задрав ноги в тяжелых ботинках на батарею, читала любимого автора: "…Конечно, явно ее высочество не обернулась. Прямо держа спину, она обратила в сторону пажа только краешек щеки, и там скользнула улыбка. По белоснежной коже струились локоны, в уголке длинного разреза глаза словно блеснула черная точка — вспыхнула улыбка, линии красивого носа не дрогнули… Эта мгновенная вспышка, озарившая изнутри даже не профиль, а лишь крохотный кусочек лица, была похожа на радугу, оживившую на секунду грань прозрачного кристалла".

* * *

— Как вы думаете, ребята, почему в Абхазии существует обычай через три дня после похорон раскапывать могилу и переодевать покойника в новый костюм? — Спросила Власта.

— Кто их знает? В Греции могилу вскрывают через несколько лет, кости помещают в подобие урны и перезахоранивают в другом месте.

— А я в какой-то новелле читал об итальянском кладбище в пещерах, где покойники не тлеют, такой микроклимат. И один чувак там всё время стоял на коленях перед своей женой и в любви ей клялся, пока крыша не поехала. Но он и в дурдоме только эту клятву повторял. — Сообщил Крыс.

— Готишно. Надо прочитать. — Отреагировала Власта.

Они сидели на кладбище и разговаривали о смерти. В России в гробах новопреставленных передавали на тот свет своим покойникам вещи… Египетские мумии… Коллекции мёртвых голов в хижинах африканских аборигенов… Всё это занимало Свету, пусть разгадка смысла смерти таилась не в груде костей. Распад, тленье — были лишь физическими явлениями, подлинная смерть казалась названием двери между двумя мирами. Но может быть, где-то в черном кружеве обрядности было зерно истины, нить, выводящая из лабиринта. Смерть была неестественным, противным человеческой природе событием. И весь страх человека перед небытием не означал ли, что где-то в подсознании сохранилась память о потерянном рае, отнятой вечности?

Света призналась, что как-то решила коллекционировать фотографии мёртвых красивых мужчин, такая мысль возникла, когда увидела в каком-то журнале портрет мёртвого Кеннеди. У него было спокойное милое лицо, а в пышной шевелюре — кровавое месиво. Но такие изображения редко попадались в прессе.

У ворот мелькнула маленькая фигурка.

— Лу! — Радостно закричала Эми, Слэш даже пошел навстречу, пока за его спиной перемигивались остальные.

Лу была одета в белую блузку и черную юбку, не накрашена. Только губы в шоколаде помады.

— Чёрт, ребята, еле смылась. Отец уехал в Питер. А домработница мне не сторож, сказала ей, что иду в кино, сделала вид, что верит. Кстати, пьёт как лошадь, когда одна остаётся. У отца виски выдула.

— Ты ей бухло покупай, она за тобой следить не будет, — посоветовал Слэш. — Кстати, может, познакомишь?

— Зачем? — Повысила голос Лу.

— Я взрослых тёлок люблю, они не ломаются, дают сразу, не то что некоторые тут, целки-невредимки.

— Нашёлся, супермен, — надулась Лу, приняв на свой счёт. — Света, прогуляемся?

Пошли между оград. Лу спросила:

— Ты смотрела фильм о том, как один репортер беседовал с вампиром? Они такие секси, эти вампиры, — жестокая чувственность. Любовь — как боль. Представляю, что прикована в склепе к могильной плите и меня окружают вампиры, в кружевах и бархате, а я обнажённая и вот их клыки впиваются в грудь, плечи, шею… — Лу облизала шоколадные губы. — Или ночью, гуляя на кладбище, вижу вампира, могу убежать, но не убегаю… Слэш меня хочет. Если сам догадается разыграть такую сценку, я соглашусь. Но знаешь, это сначала все парни кажутся разными, на самом деле они одинаково-скучные. У меня был один охранник. Когда начинали встречаться, я думала, что он крутой, весь в черном, здоровенный, башка бритая. Представляла: он пинком открывает дверь, срывает с себя одежду, весь в татуировках, накачанный, хватает меня, властно бросает перед собой на колени… Как бы не так! Только в миссионерской позе. И вообще дохловат.

Света никак не отреагировала.

Они вернулись к компании. Там уже разливали по стаканчикам. Слэш стоял на стрёме — работники кладбища могли застукать за пьянкой и прогнать — куда податься бедным "готам"?

Эми шутливо сказала Свете:

— Если с кем-то из наших мальчишек хочешь дружить, посоветуйся со мной, сразу скажу, кто есть кто. Например, Слэш весёлый, приколист, заводной. Но ненадёжный. Нас однажды менты замели. А он сбежал.

— А разве не я твоим родакам позвонил, и они вас всех вытащили?! — Возмутился Слэш.

— А замели почему? — Поинтересовалась Света.

— Мы подрались после концерта с алисоманами. Слэш сказал, что их Кинчев — расписной, как хохломская ложка.

— Между прочим, я только повторил известного писателя — Пашу Крусанова. — Ухмыльнулся Слэш.

Власта продолжала: А они тоже начали издеваться. Ну, тогда Слэш добавил, что их Костян — пенсионер для пионеров, его скоро будет под руки на сцену выводить, и песочек следом подметать. Тут один и врезал Слэшу. И завертелось. Классный был махач!

Они были новыми на этом кладбище — дети боли, и Света не собиралась показывать им свои "места силы", Кастанеду она недавно прочитала.

Похороненные здесь люди были ей ближе новых друзей. Мертвые не предают. В глубине кладбища, среди старых захоронений, стоял большой памятник из белого мрамора. На длинном постаменте возлежала на боку девушка в длинной античной тунике. Опершись на локоть правой руки, левой придерживала вечно скользящий и не соскальзывающий с округлых светящихся плеч плащ. Лицо, словно выточенное изо льда, с полуопущенными веками под тонкими дугами бровей, чуть улыбалось маленьким нежным ртом. На аккуратных локонах и в складках одежды лежали желтые берёзовые листочки. Земля вокруг постамента замшела, брызнула шелковистыми прядями травы, к осени порыжевшей.

Сколько ей лет? Умерла в семнадцать или в двадцать? И приходили родственники, плакали перед белой, молчаливой, словно погруженной в глубокую думу о чём-то светлом, для живых непостижимом.

Света не раз обошла кладбище, знала его как сайт любимой группы, как книги, которые любила перечитывать. Были здесь могилы, которые она безотчетно ненавидела, обходя — неприятное давящее чувство возникало в груди рядом с ними. А Белая дева нравилась Свете. Она подходила к ней, смахивала листву с мраморной туники, на щеках статуи переливались капли дождя.

В кустах среди ржавых оград, на одном из крестов была надпись "Варенька Коваленко, 1936–1942". И Света размышляла о том, что вот какая-то девочка умерла в первые годы войны, может быть, от осколка бомбы, может быть, от болезни или голода. Позже, когда она показала могилу Лу, та притащила из дома пушистого игрушечного зайца, которого они посадили у креста. И вечером, уходя с кладбища, Света представила, как у могилы маленькая девочка прижимает к груди подаренную игрушку. Она оглядывалась, и ей казалось, что среди ржавых оград белеет платьице…

Они с Крысом гуляли по кладбищу. Подолгу стояли близ какого-нибудь из памятника. Крыс сам заметил Белую деву.

— На Эми похожа. Я бы в такую влюбился. — Сказал Крыс. И Светино сердце царапнула ревность — Крыса она присмотрела для себя как хорошую вещь.

Они с Крысом стали гулять вдвоём после одного особенно ненастного дня, когда на кладбище никто не пришёл. Только Крыс нашёл Свету, болтающую в цветочном киоске с продавщицей, сидели они в застекленном помещении. А за стеклом расплывались силуэты памятников и деревьев. Крыс с мокрыми топорщащимися волосами, в плаще, ежился на пороге. Света вышла к нему:

— Пойдём в склеп.

— У меня тут бутылка водки спрятана. — Крыс пошарил в стенном проломе. — Нет бутылки. Мертвяки выдули, наверно.

— Если Слэш знал, он мог взять.

— Убью гондона.

— Пойдём в кафе?

— Что-то не хочу.

У Крыса денег, как правило, не было. У Светы всегда было немного, спрашивать у матери она стеснялась, но если та предлагала, не отказывалась. Сугубо личными вещами она считала — любовь, смерть и количество денег в кармане. Не признавала, когда за неё платят, и не платила за других. Скинулись на полуторалитровку тоника, чтобы согреться и опустошили её, сидя под пластиковым козырьком остановки у кладбища.

В десять вечера он проводил её до дома, и в подъезде они поцеловались от пьяной нежности. От Крыса пахло мятной жвачкой и пивом, Света обняла его за талию под плащом, взасос она целоваться не любила, чувственней было едва касаться полуоткрытыми губами чужих полуоткрытых.

Вечером Света возвращалась домой. Она проходила на кухню, брала еду из холодильника и, разогрев в микроволновке, уносила в свою комнату. Там, вытащив том с книжной полки или открыв в компе файл, погружалась в очередной вариант виртуальности. Главное, чтобы как можно дальше от современности — Древняя Русь, древний Рим, древняя Япония, древняя Индия…

Особенное значение имели книги о смерти, Света читала их со страстью учёного.

Многие народы, пытаясь справиться со страхом неизвестности, создали свои путеводители по миру мертвых и едва ли не системы инструкций о том, как вести себя душе, вступившей в мир иной.

Египетская книга смерти, тибетская книга смерти, индусская книга смерти.

В Интернете можно было обнаружить что угодно.

Особенно интересовала "Бордо Тодол", которую буддистские священники читают для души усопшего, объясняя, что происходит, и как ей поступать в чудовищном ирреальном мире небытия. Как выбрать планету и семью, где заново родится.

"Наконец, увидишь ты людей и услышишь голоса в Земной юдоли, которую покинул. Ты заговоришь с ними, но тебя не услышат. Ты дотронешься — они пройдут сквозь тебя, не замечая".

"Тогда Бог Смерти обмотает вокруг твоей шеи веревку и потащит тебя за собой, он отрубит тебе голову, вырвет твое сердце, выдернет твои кишки, высосет из черепа мозги, выпьет кровь и будет есть твою плоть, разгрызая кости. Но ты не сможешь умереть. Даже когда тело твое изрублено на куски, оно вновь оживет. Снова тебя разорвут на части, и вновь ты ощутишь страшную боль и пытку"…

Когда она пыталась выделить что-то главное из электронных фолиантов, позвонила Лу:

— Есть идея. Почему бы не поехать на похороны? У одноклассницы моего отца мать умерла. Он собирается на церемонию. И мы с ним отправимся.

— Я никогда не была на похоронах, — призналась Света, — чужих избегала, а когда умер Саша, мама попросила сослуживца отвезти меня к подруге, наверное, думала, что мне всё равно. Я была как пьяная три дня, всё видела словно со стороны, словно кино смотрела.

— Так твоё сознание пыталось отвергнуть происходящее, — предположила Лу. -

Я тоже никогда не была там, только издалека видела, когда по кладбищу гуляла. Это не то…

— А как твой отец на меня отреагирует? — Полюбопытствовала Света.

— Нормально. Ты же выглядишь путёво, скромно, даже не накрашена. Он обрадуется, что у меня обычная подруга.

Света и Лу встретились в метро, Лу возвращалась с Арбата из музыкального магазина, где что-то покупала.

— Эти скамейки в вагонах такой высоты, — Подруга ухватила Свету за локоть и почти ткнулась в ухо шоколадными губами, — что если ты сидишь, а напротив пацан стоит, молния на его джинсах напротив твоего лица. Такие мысли возникают, порнушка…

— Тише! — Округлила глаза Света. — Ещё услышит кто-нибудь! Я в метро совсем о другом думаю, что каждого из попутчиков через сто лет точно не будет на этом свете и вагон кажется набитым скелетами. Остовы в платьях и джинсе болтают, дремлют, просто стоят, вцепившись в поручень.

Но Лу философия мало интересовала, она заговорщески спросила:

— Ты спишь с Крысом?

— Ещё нет.

— Это просто приятно, советую — спи. — Благословила Лу. — И он никому не будет трепаться, не болтун.

Света запомнила, она хотела бы дружить именно с безобидным симпатичным парнем, если уж так положено — все дружат, разве она хуже других?

Они добирались минут двадцать. Дом, где жила Лу, блестел стеклянным куполом зимнего сада на крыше. Высокий забор, у ворот — будка охранника…Лев Ильич стоял у своей сверкающей машины, широколицый, с приплюснутым носом старого боксёра, Свете показался неприятным цепкий взгляд небольших глаз с белёсыми ресницами, почти незаметные брови.

— Папа, это Света — моя подруга. — Громко и раздельно, словно отец нуждается в слуховом аппарате, объявила Лу.

Света поздоровалась, робея. Лев Ильич кивнул, раскрыл перед ними заднюю дверцу, они нырнули в затененное темными стеклами нутро машины. Света и Лу сидели тихо как мышки. Отец сам вёл машину. Потом бросил:

— Кто твои родители?

— Мама — заместитель редактора.

— Где?

— В небольшом издательстве, — Света почему-то побоялась называть журнал.

— Серьезно, — то ли одобрил, то ли съехидничал он.

За дымчатыми стёклами мелькали дома, люди.

Машина остановилась.

— Морг, — констатировал Лев Ильич.

Они вышли, у морга стоял автобус, и группа людей ждала у входа.

Среди них — дочь покойной — женщина лет пятидесяти с небрежно собранными в узел седеющими волосами и бледным заплаканным лицом, большой букет цветов торчал из целлофанового пакета в её руках. Отец Лу неуклюже взял её за запястье и что-то забубнил, его топорное лицо сморщилось, отражая смущение и досаду, — не привык выражать сочувствие кому бы то ни было.

Света и Лу держались в стороне.

— Пошли, — буркнул Лев Ильич.

Вступили в зал. Голубовато серые стены, широкие окна, траурная музыка, на возвышении гроб. Света отводила взгляд, поневоле заметила желтоватое лицо, белые волосы старушки. Лу наоборот глядела во все глаза, сжав губы в ниточку. Света невольно пыталась почувствовать запах тлена. Ничем не пахло.

Людей было мало — дочь покойной, две молодые женщины, распорядительница церемонии, Лев Ильич, Лу и Света.

Похороны потрясли Свету механическим бездушием происходящего. Распорядительница сказала несколько дежурных фраз. Дочь поцеловала мать, что-то шепнув. Как пластмассовую куклу в коробке, покойницу закрыли крышкой, погрузили в автобус. Света села в автобус вместе со всеми — ведь она хотела узнать, понять что-то. В автобусе, прикасаясь к металлическим поручням, к коже сиденья, она чувствовала какую-то нечистоту окружающего пространства, словно всё было заражено миазмами смерти. Она поняла чувства древних, требующих после похорон проводить очистительные ритуалы. Прежде удивлялась, когда в Ветхом завете прочитала о том, что каменный дом может поразить проказа. А теперь сквозь металл и кожзаменитель брезжила проказа смерти, хотелось скорее вымыть руки. Внутри неё росло отторжение происходящего. Как когда-то на отчима в день смерти Саши, она смотрела на дочь покойной, словно той было известно о смерти больше, как на поверенную в слишком личную тайну. И ей снова было стыдно.

Женщина тихо говорила подруге:

— Знаешь, когда я увидела её мёртвой, то у меня возникло впечатление, что это не она, а совершенно чужой человек. Может быть, это дало мне силы заниматься похоронами, решить все формальности.

Автобус въехал на невзрачное кладбище, где в тесно стоявших оградах торчали хвойные кусты. Двое рабочих вынули гроб из автобуса, понесли, опустили в яму, где на дне стояла лужа дождевой воды. Провожающие бросили по горсти глины. Могилу зарыли. Никто не плакал, все были деловиты и уравновешенны, но для Светы трезвая уравновешенность присутствующих была ужасна, потрясала обнаженная практичность процесса, рациональность. Никакой апелляции к высшим силам, и поэтому страшной безнадежностью было проникнуто происходящее. Смерть значит — навеки, навсегда.

Когда они направились к выходу, одна из женщин, плотная краснолицая блондинка, взволнованно произнесла:

— Постойте, у нас руки и обувь в глине. Надо вымыть, иначе смерть с собой заберём. Где тут вода? — Обратилась она к парню в форме охранника, тот показал колонку. Они по очереди вытерли травой туфли, ополоснули руки. Только отец Лу ушел к машине, буркнув: "Вот бабы". Этот странный поспешный обряд очищения встряхнул всех. Света была благодарна незнакомке за совет, от её основательной деревенской суеверности стало чуть легче, мир задышал, снова обрёл краски — в нёго медленно возвращалась тайна.

Когда отправились обратно, дочь покойной ехала с ними на переднем сиденье.

— Гроб донести до могилы — восемьсот рублей, — ужасалась она.

Её глаза были воспалены от слёз, но она всё перечисляла и перечисляла свои траты, словно отчитываясь Льву Ильичу о том, на что были потрачены данные им доллары. Лев Ильич вёл машину и кивал бритой головой.

— У тебя хороший отец, — неожиданно сказала Света Лалуне, — какое ему дело до этой женщины, а помогает…

— Да? — В голосе Лу слышалось недоумение.

— Многих не ценят при жизни.

Лу передернула плечами, как будто ощутив озноб. А Света подумала, что отца Лу вполне могут убить.

Света потрясённо вспоминала прошедшие похороны. Смерть — великая и трагическая гибель целого мира в одном человеке, такими похоронами была опошлена. Это зрелище убивало заранее, рисуя каждому как его, будто игрушку в песочнице, зарывают и забывают. Что-то здесь было не так. А как же свечи, зажженные во имя в закоулках старого храма, призраки любимых и любящих, воздаяние за злодеяния или подвиги, ангелы и демоны, ледяные асфоделии по берегам Леты, мёртвая и живая вода подземных рек, боги, пророчества, чудеса? Какая страшная безнадёжная картина похорон человека, который ни во что не верил, и близкие которого не верят в Бога, в то, что кроме бренной плоти у человека есть душа и она бессмертна, и значит всегда есть надежда на другую жизнь, лучшую, светлую.

Света подумала, что такие же до жути бездушные похороны были у Саши.

Но зато теперь она убеждала его, что он — вечен. Между ними были два метра кладбищенского чернозема, сквозь который она, словно сквозь толщу черного хрусталя, видела его — безупречно прекрасного, спящего среди древесных корней и подземных родников.

И она снова чутко вслушивалась в рассказы о смерти молодых, они волновали как напоминание о брате. Каждый умерший, уходя в иной мир, словно на миг раскрывал дверь в неизведанную страну. И она вглядывалась в узкий минутный отблеск, стараясь разглядеть там любимый образ. Это было вдохновенное волнение жрицы, ищущей в мареве потусторонних тайн образ божества.

Плавный изгиб век его миндалевидных скифских глаз с длинными ресницами, застящими агат радужки, она молитвенно рисовала и рисовала на полях тетрадей, в записной книжке среди телефонных номеров, эти глаза смотрели на неё с неба, и на улицах она провожала взглядом людей с похожими глазами, будь это мужчина или женщина. И певица звонко выговаривала в её наушниках: "Я искала тебя, годами долгими, искала тебя, ночами тёмными, в журналах, в кино, среди друзей… И в день, когда нашла, с ума сошла".

* * *

— Как вызвать Сатану?

— Сатана не милиция, чтобы его вызывать.

Услышала Света за своей спиной обрывок диалога.

На заброшенной фабрике, с которой давно растащили и распродали всё, что можно, теперь ночами, в самом глухом корпусе собирались сатанисты. Ржавые труба и рухлядь станков дребезжали от вибрирующего рыка музыки. Скрученный проволокой перевернутый крест торчал у стенки. Тут же стояли мотоциклы.

Прийти сюда Свету соблазнила Лу.

— Мессир — великий маг. Он может вызывать души мёртвых. — Убеждала она. — У них есть некроманты, которые творят чудеса.

— Враньё. Так и поверю, что какой-нибудь прыщавый придурок может командовать призраками. Дурь это, — не соглашалась Света. — Бред.

— Мессир умеет использовать наркотики действительно для расширения сознания. Он настоящий психонавт. — Восторгалась Лалуна.

— Я читала, как Кроули жрал дерьмо вместо причастия, Мессир тоже жрёт? — Насмехалась Света.

— В этом, видимо, есть недоступный нам сакральный смысл, — твердила Лу. Откуда она почерпнула столь великое уважение к Мессиру, лидеру сатанистов, Света так и не поняла. Может быть, Мессир просто нравился наивной черноглазке. Чего не простишь в таком случае…

— Хорошо, мы пойдём на шабаш, — обнадёжила Света.

— Думаешь, это так легко? Думаешь, мы там нужны? Надо ещё узнать, разрешат ли. Слэш знаком с Мессиром. Попрошу Слэша замолвить за нас словечко.

Под вечер из темноты, со стороны одной из многочисленных дырок в заборе появилась симпатичный мальчиш с осветленной челкой, оглядел и значительно предупредил: Идёт Мессир.

Мессир был худобы немыслимой, сутулой, длинноносый с желтовато-серыми глазами. При разговоре он шмыгал носом, капюшон скользил на лоб. Готы глядели на него внимательно, не то чтобы с почтением, но с любопытством.

— Ну что, дети мои, кто желает вкусить метафизической горечи отречения от человечества?

Слэш показал на Лу и Свету: "Дамы хотят посетить Черную мессу. Ты не против?"

Мессир перевёл взгляд мутных глаз на Лу и Свету: "Готессы? Нет проблем".

Потом взял за подбородок мальчиша и поцеловал его прямо в губы, явно с надеждой шокировать ребят: "Хотя нам не очень нужны дамы. Впрочем, если девственницы, можно и в жертву принести".

Крыс демонстративно скривился и ушёл. Лу глядела во все глаза, видимо, раньше о таких только слышала.

Мессир свесил руку сплеча друга. И пара исчезла в кладбищенских кустах.

— Голубые что ли? — Спросила Власта.

— Крепкая мужская дружба, — Слэш состроил глазки.

— Мерзость, — вернулся Крыс с двумя бутылками джин-тоника по полтора литра. — Пидарасы.

— Это их личное дело, — пожала плечами Света.

— Кстати, вдвоём мило смотрятся. Это не банально. — Примирительно сказала Лу.

С кладбища разошлись поздно. На следующий день, под вечер Лу приехала к Свете. Сразу облазила шкаф, пересмотрела косметику Регины, перебрала диски с фильмами, непосредственная как пятилетняя малышка. Потом долго подбирала мейк-ап, подходящий для Светы. Ничего не получалось. В лице Светы не было аристократического шарма Эми, ни кукольности готической Лолиты — Лу, ни резкости Власты с безжалостными светлыми глазами эсэсовки. Обречённо остановились на черной подводке глаз и фиолетовой помаде. Джинсы и майка с германским металлистом в наморднике, тяжелые ботинки.

— Сойдёт, — сказала Света.

— Не очень, — вздохнула Лу, искренне желавшая помочь. Сама Лу трепетала в предвкушении вступления в высший свет Ордена Кроули. То и дело выхватывала из кармана пудреницу и смотрелась в зеркальце. На ней был черный плащ, маленькое черное платье и высокие сапоги. Из сверкающих черных волос выбивались кроваво-красные пряди, а губы были серыми. Антрацитовые глаза горели. Словно героиня из чёрно-белого фильма она возбужденно шагала взад-вперёд напротив Светиного дома, пока рядом резко не затормозил мотоцикл Слэша.

В бесконечном фабричном заборе были дырки — кто-то отодрал железные листы. Лу и Света пробрались внутрь.

Они встали в круг. Мессир под рёв музыки начинал речитативом выговаривать какое-то заклинание. Лу вытягивала шею, стараясь расслышать. Света раздраженно оглядывала окружающих. Посвящения в тайну ничто не гарантировало — вокруг толпились хихикающие подростки в потертой джинсе, пахнущие пивом и анашой.

— Чего они добиваются, Лу?

— Может быть, власти над миром?

— А на фиг она им? Как они смогут ею распорядиться? Трахнуть больше баб и выпить больше водки, чем среднестатистический обыватель. Знаешь, наверное, они просто закомплексованные слабаки. Во дворе их пиздят ровесники, дома гнобят родители, а здесь они отрываются. Я продала бы душу дьяволу, если есть душа и дьявол, за знание об ином мире. За доказательство его существования.

Внезапно в гараж вбежал симпатичный мальчиш и заорал, перекрикивая музыку: "Валим отсюда, скины подъехали!"

Мессир, по-бабьи подбирая балахон, вскарабкался на мотоцикл позади мальчиша, они начали выезжать, но в дверях возник другой, поперек ставший мотоцикл, и всё смешалось в кучу. Лу и Света, схватившись за руки, заметались в толпе.

Как они вырвались в брешь в толпе, расталкивая дерущихся, черт знает. Скины для начала оравой набросились на самых пафосно одетых сатанистов, тех, что в балахонах в гриме. Девчонки продрались через пролом в заборе, бежали, запыхавшись. О счастье! — Слэш уже ждал, покуривая, у мотоцикла. Увидев, широко улыбнулся, стал заводить мотоцикл. С фабрики доносился ор и грохот. Слэш подмигнул: — Ромыч балуется экзорцизмом.

— Знаешь, тех, что на Мессира наехали? — Спросила запыхавшаяся Лу.

— А это мой однокашник. Он скинхед. Мессир могилы изгадил на кладбище, где его родаки зарыты, разрисовал рожами, матерщиной, звездами перевернутыми, насколько фантазии хватило. Ромыч долго сатанистов искал. Ну, я подсказал… Теперь он их отпиздит!

— Чем тебе лично Мессир мешал?

— Гадить на кладбищах — не готично.

— Козел, Слэш! — Закричала Лу, — нас убить могли!

— А вы им нужны? — Скептически заметил наглец. — Зато новости узнаю из первых рук…

— Вот такая сволочь, — обречённо констатировала Лу. — Ой, за нами бегут!

Из ворот фабрики летели несколько парней, один на ходу крутил цепь.

— Суки! Уроем! — Толпа преследователей вразнобой затопала к Слэшу и девчонкам.

— Мля! Влипли мы, — Слэш лихорадочно заводил мотоцикл.

— Говорил, что знаешь Ромыча, чего ж боишься? — Взвизгнула Лу.

— Твою мать! Не вижу там Ромыча! Они все какие-то одинаковые. Подтолкните мотоцикл! Быстрей, быстрей! — Орал Слэш, пытаясь завести байк, его голубые глаза стали круглыми как пуговицы.

— Не плюй в колодец — сам в него попадёшь. — Бросила Лу.

Они едва успели вскочить на сиденье, мотоцикл рванул. Слэшу в каску лязгнула пустая пивная банка. Хорошо, не что-нибудь потяжелее. Они опомнились только когда слезли с мотоцикла возле Светиного дома. Света выматерилась и сказала Лу: "Власти, говоришь, добивается Мессир? Так какого же хуя, извини, так от скинов драпали? Маги херовы".

* * *

На кладбище вечерело. Она сидела за столиком в ограде, соседствующей с Сашиным памятником, переключала плеер. Когда нравилась какая-то песня, могла слушать раз по тридцать подряд. Никого не было на кладбище. Только она, памятник и красная роза на черном мраморе — как антенна — передающая сигнал из мира в мир.

— Когда ты кладёшь красную розу на могилу, то как бы взываешь к нему. — Пояснила Эми. — Раньше проливали на могилы героев кровь жертв, а теперь кладут цветы.

И Света про себя говорила:

— Приходи ко мне, Саша. Приходи. Я врублю музыку, которой ты ещё не слышал, я включу фильм, который ты ещё не видел, я хочу посоветоваться с тобой о мелочах, которые так много значат для меня, я налью тебе красного вина, которое тебе нравилось. — Так и сидели они за столиком в чужой ограде — видимая Света и невидимый Саша.

— Я стану старше тебя, но моя душа навсегда останется четырнадцатилетней девочкой, прибегающей к твоей могиле, когда плохо.

В наушниках так ревела музыка, что Эми едва докричалась до неё:

— Эй! Эгей!

Света сняла "ушки" — так она наушники называла.

— Пойдёшь к нам?

— Если приглашаете.

Пошли к склепу.

— Какие у тебя классные духи… — сказала Света Эми.

— От Avon. Я — навья от Avon.

— Человек боится неопределенности. Самая страшная неопределенность — вопрос: что будет с нами после смерти? — Задумчиво произнесла Эми.

— Мы сгниём, — быстро отреагировал Слэш. — У Джойса в "Улиссе" есть фразочка о том, что молодые покойники гниют быстрее, чем старые. Почему-то запомнилось.

— Мы говорим о душе, — уточнила Власта.

— Если душа — набор определённых черт характера, я в неё верю.

— На взгляд учёных, душа — это связь между нейронами мозга.

— Я видела душу умершего, — сказала Эми. — Как это не удивительно, она выглядела так, как изображают на картинах — голова младенца с крылышками. Я проснулась утром. Из окна падал солнечный свет, и среди пылинок я увидела на миг светящееся личико ребенка и крылья. А позже мне сказали, что умер мой старый учитель. Он всегда был добр ко мне. Наверное, решил попрощаться. — В её прелестных голубых очах блеснули слёзы.

— Как прожить не зря? — Философски вопросил Слэш, ополовинив бутылку "Балтики".

— Самое главное в жизни — поймать максимум положительных эмоций, если они не ловятся, человек начинает бунтовать, пытаясь что-то изменить, вплоть до власти. По-моему, даже революции из-за этого. — Сказала Власта.

— Согласен, — кивнул Слэш. — Но представление о позитивном у каждого индивидуальное. Кто-то желает свободы и счастья для всех, а кто-то рвется за границу под пальмы.

— Наверное, в жизни должно быть то, за что не жалко умереть. — Предположила Света.

— Тогда ты можешь выдумать себе сказку — бросься в какую-нибудь религию, хобби найди. В партию вступи — самую преследуемую, самую ненавистную власти, стань врагом государства. Чтоб тюрьма, терроризм, революция… — Сказала Власта.

— А может, этим я и займусь попозже. — Заявила Света.

— Мы нашли выход — положительные эмоции взращиваем на негативных впечатлениях. Это решение делает нас защищенными от реальности. Чем можно напугать человека, который до ночи тусуется среди могил, всё время размышляет о смерти? — Резюмировала Эми.

— Самурайский кодекс "Хагакурэ" советует воину постоянно думать о своей гибели, представлять её в разных вариантах, тогда он умрёт достойно. Но это сложно. Согласна, чтобы меня сбила машина, но на остальное — не согласна. — Решительно заявила Света.

— Так тебя и спросят.

— Мне приснилось, что сижу перед зелёным монитором компьютера и слышу голос: "Выбирай свою смерть". И там стали появляться разные лица, в том числе и моего брата. Я выбрала его. Это что означает?

— Может быть, к тебе смерть придёт в его облике, — предположила Эми.

— Не могу поверить, что когда человек умирает, ничего не остаётся. Ищу доказательство существования иного мира, доказательства вечной души. А потом посмотрим.

— Зачем тебе это?

— Умереть — это круто. Я боюсь смерти, но в ней есть и соблазн. Тогда наконец-то узнаю, что она из себя представляет. Почему нам хочется узнать о ней больше. Почему когда умирают люди, мы хотим знать подробности? Почему жадно смотрим фильмы ужасов, где кровь рекой и мертвецы — из могил? Смерть нас привлекает или хотим угадать, существует ли за всем этим вечность, бессмертие. В чём смысл жизни, Крыс?

— В том чтобы жить.

— Ну уж от тебя-то я такой пошлости не ожидала. Мне кажется, жизнь дана для того, чтобы человек снова прорвался к бессмертию.

— В детях своих человек бессмертен. — Нежно улыбнулась Эми. — Гены и так далее…

— Ну да. Как будто ты или я похожи на своих родителей и хотим быть такими как они. И как будто наши правнуки будут помнить наши имена… — Покачала головой Власта.

— Власта, я с тобой согласна, — кивнула Света. — Человек умирает, и родные забывают его. Знаете ли вы имена своих прадедов? Я поняла, что от человека на земле остаётся только слава. Поэтому то, что может принести человеку славу, дороже ближних, дома, жизни. Ибо слава — это вечность. Только память о тебе имеет значение — дарит бессмертие. Если бы у меня был талант, я всё принесла бы ему в жертву — любовь, дом, мелкие радости бытия.

— Так он есть у тебя, ты же рисуешь классно, — сказала Лу.

— Откуда я знаю, что это мне поможет?

— Ты должна попробовать. Тогда мы тоже не исчезнем, если ты нас нарисуешь. — И она захлопала кукольными ресницами, прелестная как японская фарфоровая кукла. Света умилилась.

— Я тебя нарисую. Но вообще-то художник должен избирательно относиться к тому, кому давать вечность.

— И вообще давать, — подмигнул Слэш. — А теперь рабочий момент. Кто что нарыл нового в Сети, в магазинах?

Начали обсуждать увиденное и прочитанное.

— Самозащита от грёбаной жизни. — Прокомментировал Крыс.

— Мы правы на все сто. Надо как можно меньше времени прибывать в реальном мире, где время проходит зря. Лучше прожить тысячу жизней где-нибудь в тридевятом царстве за тридевять земель. Можно в толкиеновском Средиземье, можно в говардовском Вантите, или никитинской Артании. — Убежденно сказала Света. Уж кому как не ей это было знать. Как наркоман впарывает себе очередную дозу и ловит кайф, так она торопливо выбирала книги или диски с фильмами и забрасывала их в горящую топку сознания, вечно требующего информации.

У большинства людей всё было наоборот.

Свинская реальность в глазах обывателей однозначно ценнее небесной мечты. Потому что реальность осязаема, её можно хватать, рвать, жрать. И когда писатель извлекает своего персонажа из мира грёз и тычет мордой в дерьмо или сперму, критики одобрительно крякают. Рыцарь должен разлюбить Мадонну и отыметь кухарку на заднем дворе, чтобы толпа зааплодировала, и назвала это победой жизни!

* * *

В апрельский теплый день они сидели на пороге склепа — Света Лу, и Власта, напротив стояли Слэш и Крыс. Откупорили пиво.

— Смотрите, наша Эми! — Воскликнул Слэш.

Эми выглядела непривычно — ни корсажа, ни кружев, строгий костюм кремового оттенка, светлые туфли, легкий макияж, только прическа прежняя — волны и спирали светлых локонов до талии. Серебряный крестик на шее.

— Эй, ты странная какая-то! — Заметил Слэш.

— Привет, ребята. — Сказала Эми звонким голосом, её глаза сияли. — Как жизнь?

— Нормаль, — ответил за всех Крыс.

Эми словно ждала вопроса, и её не разочаровали:

— Ты чо такая гламурная? — Слэш подошел вплотную к Эми, демонстративно заглянул в декольте, хотя видел эту грудь более открытой в корсаже.

— Жизнь изменилась.

— Не заметно.

— Наверное, я должна с вами попрощаться.

— Это как понимать? — Глаза Слэша стали круглые как пуговицы. Такие глаза Света видела у плюшевых мишек.

— Я выхожу замуж на днях.

— Ни фига себе. Маша — не наша. — прокомментировал Слэш.

Остальные молчали. Как-то неожиданно всё получилось.

— Эми, а когда твоя свадьба? Ты ведь нас пригласишь?

— Понимаете, ребята, — мягко улыбнулась Эми. — Это семейное торжество, там будет узкий круг родственников и знакомых.

— Мы думали, что твой узкий круг это мы? — Недобро ухмыльнулся Слэш.

— Да, конечно, как же иначе. Но там будут люди совсем другой возрастной категории, ровесники моего жениха, а ему около сорока. Правда он прекрасно выглядит. И вам там будет неуютно. Но сейчас я приглашаю вас в ресторан. Мы должны красиво попрощаться. Я уезжаю в Германию.

— Нам это не нужно, — сухо сказал Слэш. — Лучше бы как раньше скинулись на портвейн и вмазали возле склепа. Ты забыла, с кем говоришь, Эми: Можно мы будем считать, что похоронили тебя? — Спросил он как-то беззащитно.

— Вы хотите, чтобы я умерла? — Голос Эми дрогнул.

— Нет, конечно. Слэш, ты — дурак! — Возмутилась Лалуна. — Мы желаем тебе счастья, мы любим тебя, Эми. Ты классная! Пусть у тебя родится мальчик, похожий на Вилле Вало. И вообще пусть сбудется все, что ты себе сама желаешь, как пишут в открытках.

— Спасибо, Лу. Удачи, ребята, — и Эми побежала к выходу, взрослая яркая женщина. Все смотрели вслед.

— Она нас предала, — сказала Власта. — Ей западло пригласить нас, своих друзей. Она боится, что в своём прикиде скомпрометируем её, леди из высшего света.

— Не смей так говорить о ней, просто Маша выросла из этой фигни. — Вызверился Крыс.

— Фигни? Это наша жизнь! — Закричала Власта, — это наш образ мышления, если ты и Эми в это играли, мы этим жили.

— Вы помните, как Эми, то есть Маша, с нами нянчилась? Как её предки нас из тюрьмы вытаскивали, нам ведь сроки грозили за хулиганство? И если сейчас она решила жить, как все, то не виновата. Вообще удивительно, как она оказалась здесь, на кладбище.

— Конечно, богатенькой девочке хотелось острых ощущений, чего-то утонченного и изысканного до боли. Она поиграла и свалила, интеллигентно нас послав. Чего ты трясешься, Крыс? Ты ведь из-за неё к нам пришёл. Панк.

— Да, из-за неё. — Сказал Крыс. И Света удивилась, каким он выглядел взрослым и строгим. И поняла, что между ней и Крысом что-то безвозвратно потеряно, какая-то возможность на примирение с реальностью.

— Давай посмотрим, кого там похоронили, — попробовала отвлечь всех от грустных мыслей Власта. Они подошли к свежей могиле. Надпись была короткой "Иванов Сергей Алексеевич".

— Добро пожаловать, Сергей Алексеевич. — Сказал Крыс, плеснув на могилу пива. — Здесь никто не будет тебе мозги ебать.

* * *

— Ты опять таблетки пила? — Без осуждения спросила Света Лалуну, когда та, с растерянной улыбкой и плывущим в сторону взглядом, сказала: "Пойдём на крышу".

— Пойдём.

Они сидели на крыше.

— Хочешь колёсико?

На бело-розовой ладошке Лу лежала белая капсулка.

Света покачала головой — водка надёжней.

— Ох, как торкнуло. — Восхищенно прошептала Лу. — Крыша едет — дальше будешь…

Света тоже прислушивалась к своим ощущениям. Они с Лу тащились от разных вещей — в белокурой Светиной башке шумела русская водка, а под черной шевелюрой Лу ум за разум заходил от заграничной дряни с подпольной фабрики.

Все изменялось с какой-то плавной силой, словно Свету накрыл плотный прозрачный вал, сквозь чуть искажающую линзу которого всё сложное стало казаться простым, а все простое наоборот приобрело какой-то особенный смысл — смысл был в останках мертвого голубя, лежащего у двери чердака, в блестящем на солнце стекле машины, стоящей на другой стороне улицы, в теплом порыве ветра. Всё вокруг словно силилось сообщить ей нечто важное, и она старалась понять язык неведомого царства, призрак которого вставал вырезанный из оплывающего стекла между ней и явью. Это было царство духов, тонкий мир.

— Прыгнем вместе. Будет, как в Японии, двойное самоубийство… И ты, наконец, узнаешь всё. Давай прыгнем вместе!

И Лу, растопырив руки, покачивалась на краю крыши, в короткой крылатой курточке, ослепительной белизной горели её стройные ноги под черной кожаной юбчонкой.

И Света не знала, чем объяснить свой отказ. Казалось, стать самоубийцей — словно проехать безбилетником, попытаться украсть вечность.

— Саше бы не понравилось. — Вяло оправдалась она. — А ты не дури. Какой смысл? Во всём должен быть смысл.

Лу отступала всё ближе к краю, Света хотела схватить её за майку, удержать, но рука сжалась на медальоне, который носила Лу. Шнурок медальона оборвался. Лу, откинувшись навзничь, исчезла за краем крыши. Послышался глухой стук внизу. А Света осталась сидеть на ржавом железе у чердачной двери. В конце концов, каждая дружба себя изживает, исчерпывает себя. "Никого не жалко, никого, ни тебя, ни меня, ни его".

Потом она медленно поплелась по лестнице вниз, поняв, что если кто-то застанет здесь, на неё может пасть подозрение. — А ведь это я виновата, так взвинтившая эту страсть к смерти у неуравновешенной Лу. Лу была жертвой, попыткой вызвать, как красная роза на надгробье. В кулаке был намертво зажат черный шнур с анкхом, который Лу, внимательная к символике, конечно, носила на шее. Он был выхвачен Светой из бездны, поглотившей подругу.

Света поспешно вышла из подъезда, заметив Лу, лежавшую на асфальте, возле которой уже стояли люди. И спокойно направилась к автобусной остановке.

Пришлось сосредоточиться — чтобы вспомнить номер автобуса. Долго стояла у подъезда, невпопад набирая код, пока не вышла какая-то женщина, открыв дверь. Когда оказалась в квартире, сразу закрылась в собственной комнате. Удивлённая своим состоянием, попробовала сказать вслух: "А сейчас включим музыку", получалась какая-то абракадабра.

Раскрыв окно, легла грудью на подоконник, и поняла, что нестерпимо тянет прыгнуть вниз, похожее, только более слабое ощущение у неё было в детстве. В коридоре, там, где стоял шкаф с книгами, возле двери была розетка без пластмассовой оболочки, поблёскивал металл. Семилетнюю Свету нестерпимо тянуло прикоснуться к металлу, именно потому, что знала — там ток, может убить. И она прикоснулась, и потом прикасалась не раз — пальцы обжигала холодная ломящая боль, которая быстро проходила. Также её, пьяную, притягивало окно седьмого этажа, искушала бездна. И словно защищаясь, она достала из ящика одну из Сашиных фотографий, поставила на подоконник. Легла на диван, шепотом несвязно проговаривая текст, который так здорово рычал немецкий рокер в её наушниках. Пытаясь сконцентрироваться, хваталась за рубленый ритм музыки… А у Лу не было брата…

Всё-таки Свету зацепило это дело. Отец Лу тряс всех друзей дочери, пришлось и Свете и Эми, и Слэшу и Крысу побывать в милиции. Следователь называл Лалуну Еленой. Но из двух имён правильным было то, что нравилось их обладательнице. Из обрывков фраз отца Лу, следователя и родителей Эми, которые почему-то стали активно общались с Региной, для Светиной матери сложилась новая картина мира дочери. Это стало для неё неприятным сюрпризом.

— Значит, ты мне лгала, что сидишь у подруги. Почему лгала?

Света не была расположена к исповеди. Но вид разрисованной под вампира Власты, которая пришла в милицию в гриме и с бутылкой пива, озадачил Регину настолько, что повезла дочь к психологу.

Света сначала хотела устроить истерику, но с трудом удержалась в образе сонной "думки". Однако протест вырвался в кабинете психолога. Из чувства самолюбия Света решила осадить молодую девицу, в кабинете, увешанном полотнами абстракционистов.

— Твоя мама беспокоиться. Ей кажется, с тобой что-то происходит, — миловидная, с темно-русыми на пробор зачёсанными волосами, девушка была ненамного старше Светы.

— Ну и что со мной происходит? — С такой же вежливой улыбкой произнесла Света.

— Знаю, ты дружишь с готами?

— Да, они неплохие ребята.

— Может быть. Но их образ мышления, согласись, не совсем правильный?

— А вы знаете, как они мыслят? Ах, да, в интернете много информации…

— И в интернете… Не могла бы ты рассказать, что тебя привлекает в этих людях?

— Ах, какой детский сад, — подумала Света. — Почему бы и нет. Но я бы не назвала себя готом. Просто иногда общаюсь с ними. Это немного помогает разобраться в интересующей меня проблеме. Мне кажется, что жизнь дана для того, чтобы постичь смысл смерти. И если есть за ней вечность — то узнать, как достичь её. И получить её доказательства.

— Не слишком ли сложно? Может быть, следует просто радоваться жизни, каждому её мгновению?

— Именно тот, кто постоянно думает о смерти, способен оценить самые тонкие и изысканные нюансы жизни, то, что не замечает обычный человек. Оттенки и полутона, едва заметные отблески и призраки. Я ценю мир искусства, который может предоставить роскошь чувств и мыслей в реальном мире немыслимую. Виртуальный мир всегда выигрывает по сравнению с реальным.

— Мне кажется, ты прячешься от жизни…

— Когда ночью идёте по парку, вы же не хотите вляпаться в дерьмо? Вы же не считаешь необходимым диалог с уличной грязью? Так почему я должна искать смысл своей судьбы в дерьме и грязи, которые предлагает мне реальность?

— А тогда зачем действительность?

— Вот именно — зачем? И люди прошлого знали, как невыносимо несоответствие быта бытию души. В третьем веке до нашей эры Анаксимандр сказал: "Всякое страдание проистекает из несовершенства и неполноты бытия, составляющих саму сущность тварности. Тварь есть бытие конечное, ограниченное во времени и пространстве, но внутренне посягающее на бесконечность и неограниченность". — Цитату отбарабанила наизусть.

Я хочу чего-нибудь настоящего, действительно настоящего, на что я согласилась бы обменять хотя бы час своих виртуальных бредней. Не говорите, что этому можно противопоставить поездку на море, качественный трах, концерт или классический запой, (классический запой длится девять дней, если не знаете). Мой отец пил от скуки, мои дружки пили от скуки, я пью от скуки, измененное состояние сознания по-русски, но это никого не сделает счастливым. Я хотела бы надеть пояс шахида и взорваться в небоскрёбе крутой фирмы. Такой миг стоит целой жизни. Знаете, что я сделала, будь я писателем? — воспитала бы поколение камикадзе, которые хотят разнести этот мир к чертям.

Девица округлила глаза. Заряженная неистребимым оптимизмом молодой здоровой самки, с помощью полученных в институте сведений и своего пионерского задора она агитировала Свету существовать как все и получать от этого немудрёное животное удовольствие.

Психолог разъяснила Регине: танатофилия — это стремление индивида к использованию практик и сюжетов, связанных со смертью и умиранием, а именно посещение кладбищ и руин, заимствование некоторых элементов декадентской эстетики, игры в вампиров (не мертвых и не живых). В исходном смысле "танатос" не есть стремление к смерти или стремление умереть, но скорее возможность, потенция разрушения и саморазрушения, инстинкт смерти более развитый у мужчин, чем у женщин. Регина была озадачена, в её глазах Света была немудрёным существом. Света старалась соответствовать, опасаясь излишней опеки…

Беседа со следователем была короткой, он не грузил.

— Света, может быть, у твоей подруги в жизни произошло что-то трагическое?

— Нет, просто сказала, что ей скучно жить.

— Она употребляла наркотики?

— Да, пару раз пробовала. Видимо, это вам всё объяснит.

— В каких отношениях была с отцом?

— А вы его видели? — Ухмыльнулась Света.

— Власта — ваша общая знакомая, утверждает, что у вас была своя группировка, компания. Что вас связывало?

— Просто болтали о музыке и фильмах.

— Почему вы так много времени проводили на кладбище?

— Там никто жить не мешает.

* * *

После смерти Лу, Света уехала к Крысу и переспала с ним, чтобы новыми ощущениями перебить неприятное воспоминание. Почему бы и нет. Его тело было телом подростка, и Света снисходительно отворачивалась, когда Крыс раздевался. Она думала, что большую часть обаяния ему, оказывается, придавал его черный плащ, цепи, заклепки, напульсники. Света понимала, что она отнюдь не секс-бомба. Стесняясь друг друга, они залезали под одеяло и там оживали.

— Один из наших мог трахаться только на кладбище. Утверждал, что больше нигде у него не стоит. Врал, конечно.

Света думала, что вполне могла бы обойтись без этого. Крыс слишком быстро кончал, она редко успевала ощутить удовольствие. Она уже подумывала о Слэше, но боялась заразу подхватить, он производил впечатление раздолбая, готового перепихнуться с кем угодно.

Две маленькие комнаты и кухня — квартира Крыса с матерью была неприглядной. Время от времени Крыс собирал по углам бутылки, и выгребал мусор, мать мыла пол. Хотя Света считала, что чужие беспорядки надо уважать, это типа со своим уставом в чужой монастырь. К Свете крысиная мать прониклась тёплыми чувствами, пьяная изливалась: "Девочка моя, Алик — мальчик хороший, я у него непутевая, а жалеет".

Однажды при Крысе заявила:

— Живи у нас, Светланка. А там, глядишь, поженитесь.

Крыс заметил:

— Мама, ей только пятнадцать.

Мать не растерялась: Сейчас и в одиннадцать рожают.

Света думала, что Регина была бы в ужасе, узнав про Крыса. Свете было с ним комфортно и уютно, но всё это было ненадёжно, временно. Временным и ненадёжным было всё, кроме кладбища.

…Свете не удавались портреты. Наверное, потому что для того, чтобы нарисовать портрет, надо было в человеке человека увидеть. Но человека ещё в древности днём с огнём искал Диоген. На картинах любила изображать иллюстрации к легендам, героев и богов. Она сидела и смотрела сквозь землю: в земле, переслоенной глиной и песком, покоились — то воины в латах, то жрецы и волхвы в шаманском облачении, то красавицы в старинных нарядах, а ещё глубже — гиганты под монолитами, и вдали — пылающее ядро земли в девяти кругах Аида.

Невидимый магнит притягивал к памятнику, ставшему центром её Вселенной. Осень плакала, наполняя воздух тончайшей взвесью мороси.

Она смотрела в лужи — эта вода предназначалась для мёртвых, обречённая просочиться в щели асфальта, пропитать усыпанную листьями почву. Преодолеть слипшееся крошево чернозёма и литой слой глины, проскользнуть в тонкие щели гробов, медленно капать на застывшие тела. На Сашино лицо, бледное, с опущенными навеки пушистыми ресницами, на твёрдые ледяные губы спящего рыцаря, наполняя влагой пряди черных волос, чтобы голова ещё тяжелее вдавливалась в жесткую подушку. Света наклонилась, и во внезапном порыве зачерпнула горсть дождевой воды, глотнула. Холодная, серая, безвкусная прозрачность растворила в себе смог столицы, сбившийся в тучи над заводскими трубами, над улицами, где теснился поток машин. Мёртвая вода…

Главное, не принимать жизнь такой, какая она есть, не примиряться с ней, и если не можешь изменить её, то игнорировать её, погрузившись в мир грёз. Бог есть, потому что существует необъяснимое. Хочет ли Бог, чтобы его замечали?

Всё это должно было как-то разрядиться, как наэлектризованная атмосфера полудня, душит и давит, чтобы вдруг расколоться грозой. Когда в газетах замелькали истории о приближающемся к земле метеорите, который должен был всё разнести, её это позабавило.

Виделась медленно и неумолимо приближающаяся к земле каменная глыба, метания бессильной толпы, и собственное злорадное созерцание. Она жаждала этого. Метеорит, вышибающий дверь, которую она не могла ни найти, ни раскрыть. Роскошная вспышка божественного ветра в завихрении галактики, когда живые и мёртвые мерцающим облаком звёздной пыли рассеются во Вселенной, разрешив все глупые вопросы о смысле жизни и смерти.

Она называла Миром за рекой — тонкий мир духов, демонов и богов. Его можно было изучать и медитируя. Ворота. Шаг вперед. Переход через мост. Вызов духов-хранителей. Там она могла всегда быть разной.

* * *

Крыс пригласил её на рок-концерт. У неприметной двери на задворках института охранники бесцеремонно лезли в сумочки, обводили тело металлоискателем. И зрители парами ныряли в глубину зала, спускались на четырёхметровую глубину по железной лестнице. Колонны были из шершавых каменных монолитов с неровно обработанными плоскостями, Глубина бара, окаймлённая коричневым деревом, открывала полки с разноцветным стеклом бутылок. Залитый зеленым светом хрупкий как эльф бармен смешивает и взбивает сказочные зелья и адские смеси. Он протягивает тебе в тонкой руке высокий бокал с коктейлем "Крыша вдребезги", его голоса не слышно за грохотом музыки. Фисташки. Бильярдная. Два часа мучительно дребезжали на "разогреве" русские группы, своим убожеством подтверждающие давнее заявление козлобородого гуру Гребенщикова о том, что отечественный рок всё-таки мёртв.

Первая группа была в каких-то дурацких шутовских костюмах. Всё время заигрывали с публикой, прося аплодировать, подпевать. Но песни были слабыми, сказочными, под грохот рока рычащий солист рассказывал о леших и русалках. Это было апофеоз падения русского рока, который, потеряв заряд социального протеста, превращался в детскую потешку, и обложки музыкальных альбомов уже напоминали печатные пряники для фольклорных дурачков.

Другая группа была ещё слабее первой. Невнятная какофония звуков с претензией на готический "металл".

— Я покидаю этот мир! Я покидаю этот мир! — Приговаривает тщедушный очкастый солист. Он наклоняется вперед так, что едва не задевает носом колени, извивается и дергается, воображая, что заводит публику. За него стыдно.

— Бля! Мудак! Сваливай скорей! — Хочется заорать в ответ.

Когда хочется уже задремать на ступенях, прислонившись к черному металлу перил, раздаётся раскат грома, выходят они — английские панки — в готическом гриме а ля "носферату". Мощный четкий ритм мелодичной музыки Красавец-солист с белым лицом и темными тенями вокруг глаз.

Он метался по сцене с пластикой хищника, настигающего жертву, манил её своими сверкающими в обводе темно-синей краски глазами, белым оскалом ослепляющей улыбки. Девчонки тянули к нему руки, он склонялся на краю сцены на одно колено, и они жадно гладили бледные щеки кумира, литые плечи в татуировке, хватали запястья в шипованных браслетах, он ловил эти маленькие руки и целовал, сжимал их ладони, не переставая выговаривать слова в микрофон, Света тоже коснулась его, запястье было ледяным в раскаленном прокуренном мареве клубного подземелья.

"Он мёртвый! — Восторженно подумала она. — Весёлый вампир-рокер из романа Энн Райс".

На сцену лезли и лезли девчонки и парни, охрана сталкивала их, они доверчиво летели навзничь, плашмя, их заботливо подхватывал прибой толпы, мягко опускал на пол, хохочущих с хмельными глазами. Солист, схватив вскарабкавшуюся на сцену блондиночку, наклонялся с оскаленными зубами всё ниже к её напряженной тонкой шее, сияя глазами в темной кайме.

Запредельно орал хор готовых выброситься на сцену под ноги певцу, который играл микрофоном на шнуре, то швыряя его вверх, до балок, где укреплены софиты, то обматывая с маху шнур вокруг шеи. Микрофон зацепился за балку, он схватил второй. Похоже, это развеселило его ещё больше. Его голос чаровал и взвинчивал, вышибал из тел усталость, искрились провода, лопались гитарные струны, вибрировали нервы, содрогались гигантские динамики под потолком. Он хватал бутылки с минералкой и расплёскивал воду над буйными головами поклонников. Они стремились подставить лица под освежающий дождь, казалось, здесь совершалось какое-то священнодействие, заряжающее их силой, они должны были выйти из подземелья другими и увидеть мир подвластным своей воле.

Прыгали и орали, махали зажигалками и бенгальскими огнями. Шёл круговорот энергии, незримый ток песен выплескивался веером молний со сцены, а навстречу искрила толпа, волнами раскачивающаяся. Это была молитва, экстаз, высокий кайф. И музыканты на сцене шаманили одержимо, служили богу свободы. Девушки, сидящие на шеях парней, визжали, мотая распущенными волосами. Десятки рук тянулись вверх, салютуя знаком виктории.

— Крысёныш, братуха, хой! — Крикнул мордастый парень в красной бандане, проламываясь сквозь мельтешащую толпу.

— Поедем ко мне! Бухла — прорва, оторвёмся конкретно!

— Отвали, — огрызнулся Крыс на парня.

— Кто это? — Поинтересовалась Света.

— Когда-то я кололся. Но соскочил. Этот козел мне продавал. В принципе он и навязал первый раз дозу.

— У тебя сильная воля, если ты сумел бросить.

— При чём тут воля? Меня мать в клинику отправила.

Когда Эми попрощалась с ними на кладбище, Света заметила, какое странное лицо у Крыса, как будто что-то в нём умерло. Он, и без того молчаливый, совсем замкнулся. Света, забеспокоившись, попыталась разговорить друга, Крыс раздражённо огрызался,

Два дня на телефонные звонки отвечала его мать:

— Алика нет дома… Позвони попозже.

Света позвонила Власте, попыталась узнать о Крысе. Та, словно желая уязвить, сообщила: "По-моему, ему нравилась Эми. Он, наверное, переживает. Может быть, у друзей пьёт".

Потом позвонила мать Крыса:

— Аленьке плохо.

Света приехала. В квартире была грязь, которую обычно Крыс выгребал перед приходом Светы. Сейчас он был в отрубе. В своей тесной комнате Крыс вытянулся в кресле перед включенным телевизором. Вокруг стояли бутылки, пахло рвотой, майка на груди заляпана чем-то омерзительным. И главное - демонстративно в центре стола лежал шприц. Крыс ширнулся. Он повернул к Свете бледное лицо с точками глаз и пролепетал виновато:

- Я Машку любил, а она вот так. Ты хорошая, Светка, но я Машку любил.

Ну-ка, как там у Пелевина говорит себе китайская лисичка-оборотень: "А хули ты хочешь от жизни, А Хули?"

У Светы сердце сжалось от оскорбленного самолюбия. А она едва не поддалась, едва не увлеклась серьезно, ну и харкнул бы ей в душу этот недомерок.

Она внимательнее вгляделась в лицо Крыса. И тут пришла мыслишка интересная - бедняжке денег на ширево не хватит. Она осторожненько вложила в Крысиный карман несколько купюр: на помин твоей души, Алечка. Теперь-то ты не остановишься - ещё на несколько доз денег достаточно, чтобы снова втянуться, а дальше - добудешь.

Чуть позже она нашла у Ницше интересную фразу: "Любовь есть опасность для самого одинокого, любовь ко всему, если оно живое". С точки зрения какой-то общечеловеческой морали она должна была бы начать вытаскивать Крыса из дерьма, забыв о себе, тащить его лечиться от наркомании. Но почему она - моложе его, девушка, не сидит на игле? Наверное, наркотики полезны тем, что отсеивают нежизнеспособные элементы человечества - трусов, слабаков.

- Света, может быть, "скорую" вызвать?

- Всё равно сдохнет скоро! - С наслаждением выкрикнула она в лицо Крысиной матери.

Пусть снова раскроется Дверь и потянет ледяным сквознячком. Чтобы успокоиться, она сказала себе - он умер. Они все умерли. Люди на улицах все умерли. И ей стало лучше.

На следующий день, когда Света пришла из колледжа, Регина предложила серьёзно поговорить.

- Звонила какая-то пьяная женщина, сказала, что ты давно дружишь с её сыном, а когда с ним случилось несчастье, бросила парня.

Света оскалилась, как волчонок:

- Чего ты хочешь услышать? Веришь всем пьяницам и слабоумным, что бы они обо мне не сказали.

Регина отступила: Конечно, это бред. Но кто мог позвонить?

- Я в ссоре с одной сучкой, она могла попросить кого-нибудь меня грязью облить.

Весь вечер Света была предупредительна и ласкова с матерью.

Эми из Германии никому не звонила. Напрочь порвала со своим "готическим" прошлым…

Света думала о том, как они с Крысом могли уравновесить свои отношения, чтобы быть счастливыми - он должен сделать вид, что любит её, а она сделает вид, что любит его. И никаких терзаний. Будь они старше, возможно, так и сделали бы. Но им хотелось помучиться - знаете сладкую боль от тоски по несбыточному? Кто оценил её тонкий пряный вкус, тому счастье кажется грубым, как палёная водка по сравнению с коктейлем «Потерянный рай».

Через три месяца она столкнулась с Властой на концерте в клубе, когда чинно сидя в одиночестве, разламывала скорлупу соленых фисташек, прихлебывая пиво "Миллер". Власта отрастила гривку темных волос, нежничала с какой-то пухленькой кудрявой малолеткой.

- А Алик утонул, представляешь?

- Какое мне дело? - Удивилась Света. - Правда я полагала, что от гепатита загнётся...

Они покурили возле клуба и приветливо расстались.

Света представила, как умер её бывший. У реки в неряшливых кленовых зарослях валялись на сером песке Крыс и парочка его друзей-торчков. В сумке были мутные ампулы и один на всех шприц. Крыс ширнулся, поймал кайф. Долго лежал, бездумно глядя в небо.  Потом  вспомнил, что у него есть спиннинг - он же романтик, любитель природы. Влез на осклизлый бережок, насадил червяка, закинул приманку. Крючок зацепился на глубине. Крыс поплёлся в воду, зашлёпал по-собачьи, стал нырять за крючком. Попал в ледяной водоворот. Вода мягким тугим узлом охватила ноги и потянула вниз в зеленоватую нечистую бездну, где тускло блестят пустые бутылки. Крыс вяло поболтал руками, да и умер прежде смерти. Прикорнул на бархатном иле. И те мгновения, когда его ещё можно было откачать, но друзья трепались возле зассанных кустов, Крыс за миг просмотрел свою жизнёнку. И умер второй раз. К утру его радостно облепили водяные жуки и прочая мелкая дрянь и славно позавтракали. Крыса выловили через день. С прикрытым лицом лежал он в гробу, мать выла. Бедный Алик. Пару дней Света была печально удовлетворена мыслью, что уж теперь-то Алик знает, что ей он был дороже, чем Маше, но поздно, поздно. Незримый Алик словно бродил рядом, она чувствовала его холодное дыхание на своей щеке и укоризненно качала головой. Когда тело похоронили, и Аликова душа отправилась к чёртовой матери, Света изредка вспоминала его с отстраненным сожалением: надо же, когда-то я целовала то, что сейчас жутко воняет в деревянном ящике под крестом...

Она, конечно, выпила. Она часто пила. И этим же вечером позвонил Слэш: "Меня взяли в рок-группу, ударником. Это круто!"

- Готической удачи! - Пожелала она белобрысому симпатяшке.

- Приходи ко мне послезавтра. Гульнём. - Пригласил Слэш.

* * *

С некоторых пор её привлекали мужчины, которые вскоре умирали, словно она заранее видела тень обречённости на их лицах. Наверное, Крыс тоже был из них. До этого ей нравились школьный физрук, вскоре сбитый машиной, пацан из соседнего дома, которого потом убили друзья. Из невидимой двери тянуло ледяным сквозняком почти месяц, пока угасал от рака молодой сосед. Заходила к Светиной матери соседка по этажу, дружившая с женой умирающего, жутким шёпотом рассказывала, как парень изменился, а Света слушала и ужасалась, но хотела узнать больше... Ему сказали, что он загнётся через полгода - он мог бы поубивать всех, кого ненавидел, но он только ходил по квартире, взявшись за голову, и ему кололи обезболивающее.

Возможно, сочувствовала, но выслушивала с жадностью подробности.

Как убивали парня его ровесники, сбросили полуживого в люк, он схватился руками за край, а убийца бил ботинком по пальцам. Потом мальчишку эксгумировали из-за каких-то несостыковок в деле следствия. Дело было в сентябре. Рассказывали, что мать держала голову покойного на коленях, пока следователь и патологоанатом прямо на кладбище что-то высматривали.

Так Света и представляла эту группу под золотыми берёзами и серым небом, и мальчишка казался ей красивым как ангел.

Эта жуткая коллекция служила ей для вдохновения - каждая смерть делала ярче воспоминания о Саше, оживляла их, не давала поблекнуть. По её лицу бежали слёзы восторга, молитвенного обожания. Его образ становился всё ослепительней, пока весь мир не тонул в испепеляющем белом высверке - и дверь снова захлопывалась, отсекая мир живых от небесного отечества мечты

Оно уже внушало ей силу, кладбище, она искала его участия против бед и врагов. Мысленно переносилась туда из аудитории, из дома, с танцпола, днём и ночью.

Зимой серое месиво снега на аллеях, черное древесное кружево. Весной аромат сирени, асфальт в трепетной тени. Осенью пестрота листопада, влажные ограды и памятники. Летом уютное тепло и пышная зелень зарослей.

У пронизывающей всё печали не было запаха, но была свежесть ветра. На кладбище, где  нет  машин, воздух чище. Свежесть рождала сладкое, щемящее чувство нежности к окружающему, но утраченному. К печальной и дивной тайне.

Бредущий по тропинке могильщик в измызганных сапогах бросал тяжелый хмельной взгляд на встречного, но казался тому величественным слугой земных недр. Что-то бормочущий старик, сгорбившийся на скамье, - неуспокоенной душой. Даже грубые яркие цветы дешёвых венков обретали странную трагическую значимость, их шелест тревожил. Природа кладбища была исполнена темной затаённой прелести. Облупившаяся масляная краска на кирпичном заборе, скрипящие на ветру железные ворота, выбежавшая навстречу черная собака сторожа - во всём было глубокое значение, обнадёживающее или предостерегающее. Простая утонченность вещественного присутствовала здесь благодаря близости смерти. Перебродившая чёрная кровь, преображенная в кристальный сок деревьев и трав, передала им чувства и мысли умерших, и они тихо перешептывались, беседуя о непостижимом для людей. Следили за гостями кладбища, проникали в их мысли, окутывали добротой или отвергали, внушая необъяснимый страх и стремление уйти из владений Танатоса...

Света зашла в склеп, там надписей прибавилось. Гостевую книгу "Портала Некрополь" не забывали. Их дружную тусовку сменили другие пацаны и девчонки, а ей так трудно вписываться в новые компании, да и разве заменят новые друзья старых?

"Жить - это противоположно любви". Камю

Хочешь вечности? Бери!

С чем же сравнить

тело твоё, человек?

Призрачна жизнь,

словно роса на траве,

словно мерцанье зарниц

Звездные глаза присмотрят за тобой, но вряд ли их заметишь.

Божества составляют дорогу.

Надя - дура диприсивная

Ты там, где в мерцающей мгле,

пируют поэты и боги.

Я с кем-то иду по земле,

по грязной неверной дороге,

в душе ощущенье ловлю

охотника или добычи...

И только тебя я люблю,

как Данте любил Беатриче.

Единственная реальность - это жизнь чувств.

Выходя из дома, она любила представлять, что деревья на обочинах - колонны, украшенные затейливой резьбой. Стандартные коробки домов мысленно преображала в дворцы, а людей наряжала в прекрасные средневековые одежды. Когда-то она прочла краткую инструкцию по медитации и теперь пользовалась знанием, набрасывая на окружающую реальность радужный флёр фантазий. Как можно меньше времени находиться в реальном мире было её принципом.

Испепеляющее очарование недостижимого - так и надо - идеала. Мусор жизни - окружающие люди.

В мусоре попадались красивые, издалека блестевшие осколки. Одним из них был Слэш. Ещё не сильно истасканный по своим тусовкам, с кольцами русых кудряшек, с яркими детскими губами, - хотелось укусить, чтобы кровь брызнула как вишневый сок. В черной куртке на голое тело, с горько-сладким запахом анаши, сигарет, бензина.

Он был повзрослевшим, раздался в плечах. Они сидели в комнате и разливали по захватанным стаканам водку. Она по привычке одержимой искала сходство с Сашей, не находила. В облике Слэша было что-то ускользающе-ненадёжное, податливость, уступчивость. На сцене он, ожесточенно тряся светлыми кудрями, вырубал из своей сверкающей гитары скрежещущие звуки. А в жизни раздражала его мягкость и аморфность. Синие глаза были хитрыми и лгущими глазами шаловливого ребёнка, играющего в жизнь, наполняющего дни очаровательными глупостями, пьянками и девчонками. Он мечтал о славе и ничего не делал, чтобы её достичь...

- А у тебя красивый член, - она, склоняя голову, разглядывала его обнаженное тело, брала в рот тугую, вздрагивающую в губах плоть, щекотала языком, жадно сосала, положив ладонь на твердый пресс, чувствуя, как напрягается, как по телу проходит сладкая судорога... Её нравилось целовать его соски с вонзенными колечками пирсинга, хотелось заставить его вздрогнуть от боли, когда теребила колечко языком. Она воображала себя мальчиком, а его - слабовольного и нежного - девушкой...

- Слэш, ты должен найти серьёзную группу.

- Ай, Светка, не волнуйся, успех сам меня отыщет.

- Что-то долго ждёшь... Хочешь, размещу объяву в интернете?

- Нет, нет,.. - он пугался перемен, лениво перебирал струны, развалившись на диване. И начинал рассуждать о философской отрешённости от мира. И получилось - он мыслитель, чуждый бренному существованию, а Света - суетливая баба.

Света вспомнила как в очередной раз, наткнувшись на высокомерное замечание Слэша, сказала:

- Знаешь, чем вы все от меня отличаетесь? Тем, что только пьете. А я пью и рисую, и о моих картинах пишут уже. Я личность, а ты - прах говорящий...

- А помнишь, как голая в ванной блевала, а я за тобой убирал?

- Мне позволено больше, чем тебе. Ты загнёшься, от тебя ничего не останется, а после меня - картины. И буду я в статьях биографов - одухотворенной и талантливой, хоть ты тресни!

Света стала сама подпаивать Слэша, чтобы после высокомерных монологов ползал по собственной квартире, а она посмеивалась. Он забросил занятия боксом. Как-то они пили третий день. Наконец Света пошла домой, ожесточенно вымывшись и вычистив зубы и разжевав жгучую тошнотворно-мятную жвачку - чтоб мать не учуяла перегара.

Она стояла напротив картины в ЦДХ, когда мобильник зазвонил.

- Света, не можешь прийти?

- Только что расстались.

- У меня проблемы. Не буду подробно.

Сказать правду, Свете плевать было на чьи бы то ни было проблемы, исключая разве что проблемы её матери. Но все добрые чувства для неё заменяло чувство долга, вроде того, что "Мы в ответе за тех, кого приручили". И ей было приятно осознавать себя неколебимо выполняющей долг. "Ты можешь на меня надеяться" - это были не пустые слова в её устах. В жизни ей не встречалось надёжных людей, и это было классно - она, значит, была круче.

Чувствовала, что относится к своим мужчинам, как к девушкам, слабым, очаровательным ветреным. В песнях о любви она находила отзвук своих чувств, когда их пели мужчины, обращаясь к соблазнительным и ненадёжным сучкам. Она была рыцарем слабых смазливых мальчиков. Почему-то эти громилы, все как один позиционирующие себя крутыми, сталкиваясь с проблемами, растекались как кисель, умывались слезами и соплями, спивались, садились на иглу, лезли в петлю. Ах, эти современные "настоящие мужчины", ах, это "кто в доме хозяин?", надувные супермены, стандартные наборы комплексов, ворочающие штангу, но боящиеся труда и ответственности, убогие шлюшки и пьянчужки в душе, да для чего же вы нужны женщинам? Для постели - сойдёт. Но постель - не повод для любви.

О Слэше она думала в женском роде: "Моя Серёжечка". И, конечно, поехала, чтобы узнать, в чём его проблемка. Нажала кнопку звонка.

- Светик, ты там одна?

- Конечно. А кто ещё должен быть - зелёные черти?

Слэш резко открыл дверь, втащил в квартиру: "Быстро, быстро. Думаешь, у меня "белочка"?"

- Да что с тобой?

Слэш упал ничком на диван и завыл. Света уже несколько раз наблюдала подобные истерики, списывала это на слэшевские прошлогодние занятия боксом - видно крепко ему по башке на тренировках стучали, крыша малость и едет.

- Я удушусь. Крюк у люстры прочный, я пробовал.

- Почему, Серёжечка?

- Мы с ребятами пили, я стекло выбил, оно вниз полетело и на тачку одному  козлу грохнулось. Он влетел, орёт: придурок, из дома не выйдешь, чтобы завтра же бабки подогнал! А где их возьму?

- Я хочу тебя защищать, - с жаром сказала она Слэшу. - Хочешь, в милиции скажу, что тогда была у тебя, а ты был трезвый и никакого стекла не разбивал?

- Он в милицию не будет заявлять, он и без милиции меня под стол загонит и выебет.

- Родителям позвони.

- А у них откуда? Это несколько тысяч баксов. Абзац конкретный.

- Подумай хорошенько, может быть, займёшь у кого-нибудь?

- Ты классная! Я вспомнил! Попытка не пытка.

Слэш уселся к телефону, набрал номер:

- Алло, Вячеслава можно? Слав, это я - Сергей. Понимаешь, у меня проблема. Извини, что гружу, но, может быть, ты что-нибудь подскажешь? Приедешь? Я у тебя время отнимаю? Неудобно как-то.

Когда Слэш положил трубку, лицо у него было весёлое.

Через час явился Албан. Пахнуло морозной улицей, в короткой темной челочке зеленоглазого крепыша искрились снежинки. Он бросил куртку на диван, встряхнул Слэшеву вялую руку, тот глядел на гостя с собачьей надеждой. Албан вытащил из кожаного коричневого рюкзака бутылку коньяка, и Света побежала за бокалами.

- Это бокалы для красного сухого, - охарактеризовал Албан.

Света смутилась: А различается? Ну, понятно, бокалы для шампанского, рюмки для водки, а про другое различие она не знала.

- Не имеет значения, не обращай внимания... - Он налил коньяка. - Они выпили.

- Ну, рассказывай.

Слэш поведал, косясь на Свету, видно было, что ему неприятно признаваться в собственном бессилии.

- Разъебай ты, Серёга, не при даме будь сказано. Под фонарём в дерьмо вляпался. Но всё будет ништяк. Он схватил Слэша за плечи и сильно встряхнул.

Албан спустился этажом ниже, перетереть тему с соседом. Света и Слэш вышли на лестничную площадку, прислушивались к тому, что происходит. Они услышали только албановское миролюбивое: «Борзеешь, земляк. Всёй твоей тачке красная цена четыре тысячи».

Потом вернулся, сказал, что заплатил соседу, а Слэшу со смешком заявил:

- Облажался, Серёга, теперь я тебя на счётчик поставлю. А делать ты ни хуя ни умеешь, поэтому придётся собой подрабатывать где-нибудь в "Красной шапочке". Там богатые тётеньки мальчиков снимают. А иногда дяденьки...

- Ну ты загнул, - боялся возмущаться Слэш.

- Вот за сколько ты мужику...?

- Да ни за что! - Потом подумал. - Ну, разве что за миллион... Я пошутил!

Света посмотрела с радостным презрением - все вы одинаковые, Сергей не заметил.

- Я договорюсь с сестрой, у неё ресторан, будешь там играть по вечерам, так отработаешь. Да какой из тебя музыкант? Трынди-брынди балалайка.

Выпив, Албан посерьёзнел, он бросал на Свету хищные быстрые взгляды, как будто примеряясь сожрать. Волчище - беззащитную беленькую девочку в каменном лесу... Нервы щекотало.

Он подсел ближе, Слэш как будто не замечал. Албан подливал Свете коньяк, заглядывал в глаза зеленоватым взглядом.

- Пойдём в кухню, - мотнул головой Албан, сжимая крепкими тёмными пальцами её круглое колено.

И Свете тут же представилось, как он её сзади наклоняет на кухонный стол и задирает юбку. Она прерывисто вздохнула. И искоса оглядела его в новом бледно-голубом джинсовом костюме. Он был пластичен, двигался легко и быстро, как гибкий крупный зверь. Жесты были резкими и скупыми, чувствовалась сила дикаря. Она чувствовала опасность и желание сделаться добычей. Но словно опасалась потерять себя как личность, подчинившись властному мужчине, потому что он всё равно уйдёт, а она останется слабой поглупевшей сучкой.

- Я схожу за коньяком, - бросил Албан.

- Мне пора, - сказала Света, надевая дублёнку. Албан придержал Свету за плечо: Куда?!

- Домой.

- Ночевать тут, что ли, в первый раз? Всё равно я тебя трахну, - он мягко впихнул её обратно в комнату, схватив валявшиеся на столе ключи, вышел и запер дверь на два замка.

Ни в коем случае Света не планировала оставаться здесь с пьяным незнакомым мужиком и бесчувственным Слэшем.

Она закрылась в комнате, где лежал на диване Слэш. Вскоре услышала в прихожей шаги, вернулся Албан. Он толкнул дверь в слэшевскую спальню.

- Открывай, давай.

Вот именно, давай. Чёртов Албан! Она понимала, что в принципе не будет ничего страшного, он ворвется в комнату, отымеет её и, скорее всего, тут же забудет. А она его забудет? Это же не тряпочные куклы - Крыс и Слэш...

Она отрыла окно, стала на подоконник. Внизу тускло переливался перламутровый лёд под фонарём. Минуту подумала и прыгнула со второго этажа, почувствовала удар в подошвы ботинок, но даже не упала на колени. Подняв лицо, с благодарностью посмотрела в небо. Минуту постояла и спокойно пошла по чёрному в искрах городу.

Она шла и думала - правильно ли поступила? Город переполняли чудные виденья - колонны дворцов - заиндевевшие деревья, свечи звёзд, призраки в средневековых одеждах, летящие всадники, ангелы и Смерть, огромная в сияющей одежде. Она понимала, что выдумала своё отечество мечты, должна подчиниться закону природы - мыслить как все. Но, со злобным торжеством и презрением представляя лица родных и знакомых, восклицала: "А мне здесь нравится. Нравится!"

* * *

Вечером, дома, Света, млея, лежа на диване с телефоном, живописала Власте пьяного бешеного супермена, выбивающего дверь.

- Мужчина должен быть красивым, а женщина - умной.

- Всегда считалось наоборот.

- А мне плевать.

... Проснувшись утром, она как всегда ощущала не похмелье, а желание творить.

Света расставила картины по всей комнате - на стулья, на спинку дивана, на полку. Упоительно пахло масляной краской и лаком. Она была окружена провалами сияющих звёздных бездн, огненных вихрей, где корчились руины, валился искрящимся ворохом бурелом, окружая эпицентр, где рухнул метеорит. Гигантские вскипающие волны сметали дома, деревья, в грязной пене несли перевернутые лодки. Чаша гнева переливалась через край, и кровавый мёд Солнца горек был миру. Она, нарисовав новую картину, показывала её Саше, смотревшему с фотографии: "Посмотри, Сашенька, что у меня получилось".

Внезапно вошла Регина.

- Как много картин. А почему людей нигде нет?

- Я не люблю людей, за что любить их?

- А это кто?

На одной из картин Регина, наконец, углядела на зеленой равнине одинокую фигурку и какого-то зверя рядом.

- Это я одна в моём мире. Все люди исчезли, стало спокойно, тихо, чисто. Руины поросли травой, цветами, и по улицам городов спокойно ходят волки.

- Это мечта твоя? Страшно, дочка. Конечно, ты талантлива, но что мне до твоего таланта? Человеком надо быть.

- Хорошо. Я не человек.

Света не обиделась.

Подруга матери Тамара Юрьевна сделала Свете сайт в Интернете, и юная художница смогла продать несколько картин. Воодушевленная пошла к Слэшу. Тот к её творчеству был абсолютно равнодушен. Более того, его задело бы, добейся Света чего-нибудь в живописи. Нет, она словно обязана была прибывать в таком же ничтожестве как её белобрысый наложник.

Албан снова появился у них только девятого мая. На столе стоял букет жасмина, он наклонился над ним, вдохнул аромат, выпрямился, и только тогда как ни в чём ни бывало поздоровался, блеснув зеленоватыми глазами. Света подумала, что он, наверное, ничего не помнит. Оказывается, помнил.

- Ну, что, - спросил Албан, - испугалась тогда? Извини, обычно я не такой. Хочешь, погуляем? Сергей, ты не против?

Сергей вякнуть против ничего не посмел. Света пошла с Албаном - да, он был ей интересен. Что-то в нём было любопытное, да и что скрывать, агрессивный, напористый привлекал больше, чем Сергей или кто-то из её знакомых.

- Ты кто вообще по жизни?

- Я художница...

- Ого, богема. А у меня своё дело.

Они долго молчали.

Свете льстило присутствие рядом красивого взрослого Албана, она стеснялась своего балахона с мордой германского рокера. Млела. И думала, как было бы оскорбительно потерять его из-за какой-то красивой сучки, лучше уж и не связываться. И она не связалась.

- Хреново мне, Светка. - Сказал Албан.

Они шли по парку. Цвёл жасмин. Лицо у Албана было бледное, он курил одну за другой папиросы. И Свету так и тянуло спросить у него папиросу.

- Ты почему такой грустный, Слав?

- Зачем тебе знать?

- Ну как хочешь...

Всё-таки ему хотелось выговориться. Они сели на скамейку, сломали по ветке, отмахивались от комаров, которые так и норовили впиться в албановские голые загорелые руки, он был в рубашке с короткими рукавами. И Света фамильярно, с удовольствием хлопала ладошкой по этим обнаженным загорелым рукам, но комары успевали взлететь, и дело было вообще не в комарах.

- Я сдохну скоро, - с широкой улыбкой сказал Албан. - Тогда пожалеешь, что мне не дала.

- С чего бы это? Сдохнешь... - Уточнила Света.

- У меня не совсем бизнес. В общем-то, люди, с которыми я сотрудничаю, они в мафии. Оружие, наркотики, прочая фигня.

- Я никому не скажу, - быстро заверила Света.

- А это значения не имеет, кто поверит? Ну вот я этим людям нужен в деле или в могиле, зашёл слишком далеко, увяз по самое ни хочу. Мне просто всё надоело. А я слишком много знаю, и выйти из-под контроля - значит подписать смертный приговор. Я ухожу не потому что меня на раскаяние пробило или ещё какая-нибудь дурь, типа - побежал в церковь, рубаху рванул: простите, люди добрые, каюсь, гадом был. Нет, я ни в чём не раскаиваюсь. Но хочу, чтобы убили меня!

Албан ожесточенно вмял в песок окурок, и выбил из пачки новую папиросу. Света подхалимски поднесла зажигалку. Она уже глядела снизу вверх. Албан кивнул.

- Слава, а почему? - Осторожно спросила она.

- Скучно, тошно. А я трус, убить себя не способен. Но у меня есть другой сценарий. Знаешь, у судьбы много имён, я запоминал их, из книг и фильмов. По-украински - доля. По-татарски - кысмет, по-арабски - мактуб, по-гречески - фатум. Я хочу судьбу пытать. Вот если там, куда я уеду, меня не достанут, не уроют, я начну жизнь сначала, но, кажется, я конкретно опоздал. Часто думал, почему не везёт мне? Вроде всё есть, а тошно. Моя доля оставлена мной на родине, там я оставил счастье мне предназначенное - спокойную нормальную жизнь.

- И всё-таки, что тебя привело к этому решению?

- Когда-то я думал, что могу все проблемы разрулить. Не деньгами так стволом, знакомства использовать, государство, в конце концов. Но вот у меня сын заболел. Было ему пять лет. Жена металась по больницам с ним. А я сволочь делом своим занимался. Ну, бабки ей отстегивал на врачей. Думал, мелочь, все дети болеют. Она в больнице с ребенком. А я даже не интересовался, что происходит. Понимаешь, думал, что дело - главное в жизни. Чего стоит мужчина, который ничего не добился? Лучше грабить и убивать, чем нищенствовать. А бывало и не по делу, а с девками на блядках, казино, то, сё - расслабиться надо было, всегда можно мерзость свою оправдать... А сын умер. И вот тут меня так шарахнуло. Всё перевернулось. А жена таблеток каких-то наглоталась и всё. И никого у меня не осталось. Стою в чистом поле один. И хоть волком вой, ничего не изменить.

Не я смерти боюсь, а моё тело сопротивляется. Инстинкт самосохранения. Я не могу его подавить, я - слабак, значит. Вот говорят, воля к жизни - это круто. Но воля к смерти это круче. Убить себя только смелый человек может. Самому свою смерть выбрать - красиво! Интересно, можно запрограммировать свой организм на самоубийство?

- Можно. Многие доводят себя депрессиями до смертельных болезней. – Обнадёжила Света.

- Не, так не хочу. В больнице сдохнуть - убожество.

- Смоделируй ситуацию, в которой хочешь умереть.

- Интересная мысль.

- В девятнадцатом веке раньше на Кавказ ехали, чтобы погибнуть. Красиво и не зря.

- Нет, я не буду за смертью гоняться. Я женщинами избалован, пусть сама меня ищет. Особенно скрываться не стану. Я снял на лето дом в селе, оттуда мой дед родом, в Карпатах.

- А если кто-то будет искать тебя?

- Тогда скажи им. - Ухмыльнулся Албан.

Света покачала головой:

- Тебя убьют.

- Найдут, так найдут. Никому не сказал, кроме тебя и Слэша.

- Если ты считаешь меня другом, как я могу просто наблюдать то, что происходит? Но что могу сделать? Чувство долга - как его трактовать в данной ситуации?

- Помочь другу умереть, когда он хочет умереть.

- Тут я тебе не помощник.

- Эгоистка. Хочешь без камушка на душе?

- Считай, я тоже сволочь.

- Скажи, когда тебя отец бросил в семь лет, ты что-то понимала?

- Мы с матерью шли по парку, впереди заметили девушку, и мать сказала: вот с этой отец твой мне изменяет. До сих пор её помню, в красной майке и синих джинсах, с длинными волосами. Я захотела её убить. И сейчас хочу убить. Сколько раз я воображала, как убиваю её, эту суку.

- Значит, сын тоже понимал, когда жена меня в изменах упрекала. Сколько раз мы при нём скандалили, а теперь он умер и прощения не попросить.

- Значит, понимал. - С ненавистью подтвердила Света. Во всех мужиках после ухода отца видела потенциальных блядей. И сейчас Албан был не Албан, а её отец в маске Албана. Миг она ненавидела его.

- Знаешь, я подумала, а вдруг если помирюсь с отцом, то утрясу отношения с этим миром и с богом, если он есть?

- Ну вот, я думаю, что у меня всё было бы о кей, если бы я жил на родине предков. А ты - что если бы с тобой рядом был отец.

Страдание озарило его, как будто в груди тлел угль, выжигая изнутри. Рассеянный печальный взгляд искал и не находил на земле того, за что душа может зацепиться и остаться - того, что стоит жизни. Свете казалось совершенным его потрясающее одиночество, психологическая выключенность из пространства, в котором он прибывал.

В происходящем таилась неповторимая в своей изменчивости красота, как будто на её глазах рушился величественный замок. Света стояла внутри катастрофы, не задетая ею, словно внутри трёхмерной голограммы.

Она была единственной зрительницей, приглашенной в амфитеатр, где на арене прекрасный гладиатор сражался с чудовищем. Гладиатор знал, что чудовище победит. Поэтому и вышел на арену. От остальных молодых симпатичных мужчин Албана отличала именно эта печать обреченности, этим он был привлекательней, поэтому вызывал интерес у неё.

Они стали часто встречаться. Однажды она привела его к Донскому монастырю. Между крепостной стеной и надвратной башней ютилось неряшливое белесое здание с опущенными жалюзи за пыльными стеклами. Резко ударило в ноздри тяжелой душной гарью. Она затаила дыхание. Крематорий. Так вот как пахнет человеческое тело, когда схваченное лютым жаром вылетает в трубу, оседает жирной копотью по округе, оставляет горсть золы на стальном противне.

- Как ты думаешь, Албан, какие похороны лучше? Каждый народ решал проблему погребения по-своему. Аборигены Сибири оставляли на носилках, поднятых над землёй. Зороастрийцы поднимали на башни, чтобы стервятники сожрали. Буддисты и индуисты сжигают. Мне кажется, что сжечь лучше всего. На втором месте - оставить где-нибудь в лесу или в степи..

- Когда в крематории сжигают, кости перемалывают в муку. Противно.

- Тьфу, но это ведь уже прах.

Какое-то дьявольское искушение заставило её привести на Донской некрополь Албана, потому что здесь под надгробьем лежал ребёнок, по странному совпадению носивший имя и фамилию Албана, только, судя по датам, прожил он лет семь. К чему эта встреча живого и мёртвого? В душе её ныло то же чувство притяжения запредельного, что заставляло в детстве прикасаться к открытой, бьющей током, розетке.

Света остро смотрела на бледного понурого Албана, с зелеными искорками в серых радужках вокруг зрачков, и ей казалось, что она совершила какое-то сакральное действо, сделала с красивым беззащитным мужчиной что-то незаметное для него, полузапретное. Запредельное знание об Албане теперь принадлежало только ей. И от этого она испытывала к нему, словно уже умершему когда-то в другом теле, прохладную траурную нежность. Она бережно взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его теплыми, сильными, уводила от памятника, воскрешенного, как в мистическом фильме. Словно только что стояла над могилой, а тучи набегали, сыпали мягким пеплом на рвущуюся из рук ветхую книгу, а потом плита раскололась пополам, расползлась и земля растворила окутанную дымкой глубину... Она устроила для себя маленький эксклюзивный спектакль воскрешения... Когда шли обратно, она, раздув ноздри, вдохнула запах крематория, проникаясь близостью потустороннего. По спине прошлись коготки озноба. Казалось, налёт гари осел на коже, костюме, прилип к перламутровой помаде. Поднеся к губам бутылочку с гранатовым соком, она подумала, что проглотит частицы сажи. Затошнило.

- Ты что пить любишь, Албан? Знаешь, водка на сосновых почках - вещь!

- Настоящая водка не должна ничем пахнуть - аквавита. Чистой воды огонь.

- Знаешь, пробовала наркотики пару раз - абсолютно не действуют. Прониклась презрением к ним. Люблю водку - это по-русски. Но в какой-то момент теряешь чувство меры, кажется, можешь выпить море.

- Как друг посоветую: хочешь напиться, закройся в комнате и надирайся одна, чтоб никто пьяной не видел. Вот станешь известной художницей, а твои бывшие собутыльники начнут рассказывать, как с ними пила. Думай о репутации. Бухого на откровенность тянет, потом жалеет, что глупости городил. Не подходи к телефону - возьми лист бумаги и пиши то, что рассказала бы.

- Я и так предпочитаю пить одна - хороший собутыльник - это редкость. С похмелья голова не болит, рисуется лучше. Мать вроде не замечает, что пью. Только недавно утром мне говорит: "Ты что-то аж синяя сегодня".

Света жевала жвачку упаковками.

- Почему ты со мной не пьёшь? Обещаю не приставать. – Сказал Албан.

В его облике сочетались изысканность и брутальность. Он приходил на встречи в невзрачной рубахе и затертых джинсах, благоухая дорогим одеколоном, пересказывал запредельно-порнографические байки и цитировал философов.

- Пошли в кабак? - Предложил.

Кабаком оказался какой-то крутой клуб. Света полагала, что их с Албаном развернёт охрана, но фейс-контроль был не про Албана. Было видно, что его здесь знают. Албан по-хозяйски прошёл в клуб.

- Хочешь коктейль?

- Вот этот – «Голубая лагуна».

- Название пидорское. Вот лучше – «Потерянный рай».

Себе Албан взял водки.

- Не люблю, когда за меня платят, - прошипела она.

- Не ломайся, - цыкнул Албан.

Было жарко. Кондиционер не справлялся с духотой.

Албан поймал Светин взгляд и вдруг грохнул по столу кулаком:

- Не жалей меня!

- С чего ты взял?

- Смотришь так.

Ой, от водки его развезёт - подумала Света. И если ей нравилось наблюдать в хлам упившегося падшего Слэша или Крыса, то Албан - её настоящий друг - должен был оставаться блистательным в любой обстановке. Она зорко наблюдала за его лицом, уже решив, что вызовет такси и увезёт собутыльника домой.

Они заказывали и заказывали выпивку. Но веселей не становилось - депрессия была удвоенной - Албанова плюс Светина.

- Посмотри, какие идиоты.

Они издевались над окружающими, выискивая у них недостатки - не так танцуют, не так одеты.

- Мы, кисонька моя персидская, потеряли способность радоваться, и из-за этого ненавидим окружающих.

- А за что их любить? Каждый человек - сволочь в большей или меньшей степени. Всегда одно и то же - та же мразь, та же музыка. Вошел бы какой-нибудь чеченец с пластидом, нажал кнопку и ёбнулось всё в щепки.

- Нас бы тоже размазало.

- Себя жалко? У тебя в жизни есть что-то настоящее?

- В жизни нет.

- Людей жалко?

- Я не гуманист.

Глаза Албана налились болотной тьмой, он глядел вокруг медленно и тяжело как бык, которого из-за барьера забросали пиками, разъярили, а злость сорвать не на ком.

- А лучше, - вкрадчиво предположила Света, - если бы мы были этими чеченцами.

Дверь клуба открывалась, впуская новых и новых посетителей.

Почему они все одинаковые какие-то, серые, как мухи, навязчиво жужжащие, блестящие. Что будет, если одну муху прихлопнуть? Ничего. Земля не пострадает, если этот клуб свыше прихлопнут, как скопище мух. Люди с соломинками в бокалах напоминали насекомых, впившихся хоботками в сладкий хмель. Какой-то парень, проходя мимо, дергая локтями, задел Албана, и полкружки выплеснулось ему на колено.

- Какого хуя? - Рявкнул Албан.

Молодой холёный мужчина в дорогом костюме, с блестящими, зачесанными назад волосами и нежным тонким лицом брезгливо оглядел Албана и в танце ввинтился в толпу. Но Албан мигом достал его, схватив за локоть, дернул к себе.

- Это что за шпана? Выведите его.

Но охрана клуба, хорошо знавшая Албана, не торопилась.

- Борис, перестань, - дернула прилизанного за рукав девушка в коротком красном платье. Но того это только вдохновило на подвиги. Он наотмашь, как-то по-женски, ударил Албан в грудь.

- Ну, пидар, - ощерился Албан, схватил хлыща за шиворот и несколько раз приложил физиономией об стол. Тот, захлюпав кровью, вырвался и тут же из толпы вырулил квадратный качок, спрятал за свою спину хлыща, заорал на Албан: Я тя похороню, козёл!

- За козла ответишь! - Вызверился Албан.

- Не здесь, не здесь, - к ним подбежал охранник, теснил к выходу. - Спокойно, мужики, спокойно...

Они толпой вывалились на улицу, в небе выше фонарей лучилось солнце мёртвых – тусклая московская луна.

Качок направился к Албану, поигрывая ножом.

- Щас далеко покатишься, шар бильярдный? - Ощерился тот.

- Албан! Брось! Уходи, - закричал охранник казино.

- Иди нах, - огрызнулся Албан. И пошел прямо на нож, ухмыляясь, вдруг резким движением снизу вверх ударил ногой по кисти качка, тот, уставившийся в лицо противника, не уловил движения, нож вылетел из руки, его быстренько подобрал охранник казино. И тут Албан оторвался по полной программе, стремительно нанеся несколько мощных ударов. Дрался он эффектно как в кино. Как будто работал на публику. Лысый качок упал и ворочался на асфальте,  не мог подняться.

Света жадно смотрела на схватку. Ещё в школе классная руководительница, заметив Светину привычку наблюдать мальчишеские ссоры, сделала ей замечание, видя в этом что-то нездоровое.

…Албан и Света быстро пошли от клуба туда, куда им вовсе не было надо, остановились под елочками напротив какого-то административного здания.

- Как ты его! Круто! Ненавижу таких, блядоватых. Шоколадный мальчик...

- Я ведь мог не выбить у него нож, а выбил. Я трус. - Задумчиво сказал Албан.

- Ты победил. - Констатировала Света.

- Я не победил. Я выбил нож. Победил бы, если бы не выбил.

- Понимаю. Но ты создал этим вечером нечто талантливое - хорошая драка по-своему произведение искусства, неважно в декорациях ринга, или на улице. Ведь хорошую картину можно нарисовать как тушью, так и акварелью. Лучшее, в чем может проявить себя мужчина - это минимум красивая драка, максимум - война.

- Каждое утро просыпаюсь и думаю: Ну вот чего ты хочешь, Албан? Господи, хоть бы захотелось чего-нибудь. Ничего не нужно! Как жить? Подскажи повод для жизни.

- Ты плохого советчика нашёл. Любовь предаст. Денег всегда будет мало. Действие наркотиков невозможно просчитать. Действительно счастливы дураки, но мы не сойдём с ума. Смерть - единственно надёжная вещь в жизни.

- Кто бы ещё понял? - Он сгреб ручищей её за плечи, и они пошли рядом к метро.

- Можем переночевать у меня, дома никого нет. Но это ничего не значит! - Назидательно подняла палец Света.

- Замётано.

Албан по-хозяйски прошелся по квартире. Ой, будь Света трезвая, никогда бы не решилась укладываться с Албаном рядышком на диван. Но оба были пьяные в дрезину. Так и завалились. И Албан сразу сунул руку ей под майку. Света, тяжело вздохнув,  неохотно убрала тяжелую горячую руку. Ей пришлось это делать раз пять. Наконец раздраженно крикнула:

- Если ты мне друг, не лезь. Осточертело! Ты можешь меня воспринимать как пацана, абсолютно не видеть во мне девчонку?

- Из-за Серёги?

- Дело абсолютно не в нём. Просто боюсь тебя потерять. Понимаешь, когда начинаешь с кем-то встречаться, всё идёт по одному сценарию. Начинаются ссоры. Потом расстаемся. Но ты мне слишком дорог. И вообще хочется чего-то чистого.

- Ясно.

Утром он сказал:

- Ну, покажи, что ты там рисуешь?

Албан, голый до пояса, в татуировках на гладкой загорелой коже был чертовски соблазнителен. На нём даже распахнутая рубашка выглядела развратно, может, только в Светиных глазах. (Ну уж нет, переспать с этим чудом, значит скоро его лишиться. Именно потому что чертовски хорош - ничего не будет).

Прихлёбывая горячий кофе, он рассматривал её картины.

- Атомная война, что ли? Страшно, как моя жизнь.

- Апокалипсис. Не нравится?

- Не в этом дело. Красиво, но жутко.

- Война между землёй и небом.

- Подари мне какую-нибудь, если не жалко.

- Выбирай.

- Ну вот эту.

- Он выбрал ту, где на равнине одинокая человеческая фигурка и зверь рядом.

- Это ведь я, Албан.

- А это значит - я, - он показал на зверя.

- А вот эта птица - бог солнца. - Сказала Света. Эта красивая хищная птица была душой того, кого она любила.

А потом она осмелилась приехать к Албану домой. Долго стояла на лестничной площадке. Заметила, что дверь полуоткрыта и тихонько зашла.

Слэш прав - она ему изменяла с Албаном, мысленно. Каждого из своих наложников она вскоре начинала по-хозяйски называть в разговорах с подругами: "Мой дурак". Вряд ли стала бы называть так Албана.

Залитый солнцем, он, запрокинув голову, сейчас, казалось, спал, раскинув руки по спинке дивана, вытянув ноги в джинсах и белых кроссовках. Словно обессилел. Но эту слабость она прощала, потому что была причина. И кольцо на его руке и его одежда казались более долговечными, чем он сам. Уязвимость нежного горла, словно подставленного невидимому лезвию, голубые жилки вен на запястьях раскинутых рук, обнаженная в распахнутом вороте рубахи грудь были исполнены самоубийственного соблазна жертвы, добровольно предлагающей себя на языческом алтаре неведомому монстру то ли для мук, то ли для наслаждения. Она вспомнила пирамиды ацтеков, где вырывали сердца у пленных воинов. Её всегда возбуждала мысль об этом древнем кровавом обычае.

Света села напротив, взглядом жадно лаская Албана. Наконец он пошевелился.

- Ты спал?

- Спал.

- Я пришла только что.

И оба знали, что соврали.

- По-твоему я симпатичный парень?

- Да, Слава.

Она даже реже думала о Саше, зачарованная медленной гибелью на её глазах молодого сильного существа. Но то, что она посчитала своей второй настоящей любовью, продлилось два месяца до того мига, как он разыграл сценку, рассчитанную на малолетку. Позвонив, сказал наигранно печальным голосом: "Вот передо мной пистолет, я хочу застрелиться". В голосе была фальшь. Албан хотел занести её в свою коллекцию. Как бы ему не оказаться в её коллекции - тянуло к Албану так сильно, что было ясно - не жилец он на белом свете.

- Ты ж мой друг, - сказал Албан. - Приезжай. Я застрелюсь. Никому на фиг не нужен...

- Нет, Славочка, ты справишься, ты сильный.

Албан помолчал и вдруг рассмеялся: "Я тут сижу, просто выпиваю. Врал я. Просто хотел узнать, как ты к этому отнесешься. Так не приедешь?"

- Извини.

- А я новые плавки надел, - растерянно ляпнул Албан.

Она чувствовала вину перед Сашей из-за дружбы с Албаном, который называл её дежурства на кладбище некрофилией. За Слэша и Крыса и прочих, с которыми спала. За то, что напивалась до блевотины. За обиды, которые стерпела. За оскорбления, которые нанесла. За то, что некрасива. За то, что живёт на свете. Больше ни перед кем не испытывала раскаяния. Но к его памятнику хотелось ползти на коленях. Каждая досадная мелочь становилась причиной для самоистязания, словно добровольно переносилась в средневековую процессию кающихся, избивающих себя плетьми и цепями, проклинающих своё ничтожество. В рубищах, залитых кровью, бредущих по узкой грязной улице к стеклянно-чёрному готическому собору, высящемуся над путаницей серых домов как бесстрастный крестоносец, для которого существует только Бог. Однажды она, не выдержав раскаяния, на миг возненавидела его - незримого свидетеля. Разорвала фотографию. И подумала - всё равно, что икону - топором.

Албан позвонил, сказал, что уезжает на родину предков, в Карпаты. Он предложил встретиться перед отъездом, выпить пива в Кузьминском парке. С ним была женщина лет сорока, худая, некрасивая, болтливая. И Света похвалила себя за то, что взяла Слэша - наверняка Албан хотел уязвить её, притащив эту старую кошёлку. Они вчетвером пили пиво. Потом баба утащила Слэша за новой порцией допинга. А Албан и Света остались сидеть на скамейке в парке.

- Я её брошу. Поехали со мной. - Предложил Албан. - Серёга - тряпка.

- Мне кажется, он надёжный парень.

- Пожалеешь ведь, что не согласилась. Вот сейчас схвачу тебя и унесу на цветочную поляну.

Словно мстя, Албан стал вдруг быстро, по-детски убеждать, что у Светы ничего не получится с её живописью, что ей надо закатиться в глухомань с Албаном и там будет клёво. Это был второй прокол Албана после того вранья с угрозой самоубийства. Света, тяжко вздохнув, подумала о том, как слаб даже самый сильный человек. Да разве был сильным Албан, бегущий в свою тьмутаракань?

- Нет, Албан. У меня всё получиться. Мне ведь ничего не нужно, кроме творчества. Когда человек делает ставку на что-то одно, это срабатывает.

- Ну, тогда посвяти мне какое-нибудь роскошное полотно, - улыбнулся он.

- Обещаю, Слава.

Албан поцеловал её при Слэше. Тот сделал вид, что не заметил. Упругое тепло этих губ Света запомнила. Албан уехал один...

В феврале позвонил Слэш:

- Знаешь, Славку убили. Стоял, курил во дворе, к нему двое подошли, один вытащил пистолет и уложил. И спокойно смылись. Там же деревня глухая... Мне его подруга звонила. Пьяная, плакала. Ей Албанова сестра сообщила. - В голосе Слэша звенело ликование - Албан умер, а Слэш - живой, поэтому круче - как живая мышь круче мёртвого льва, потому что бегает и пищит. Радость невъебенная.

- Ты сдал Албана - сказал, где он скрывается!

- Почему именно я? Ты тоже знала.

- Даже его девка не в курсе была, она от сестры Албана услышала, а той из Украины позвонили.

- Как его тогда нашли в той глуши? А что ты переживаешь? Ты с ним спала что ли? Я так и знал. Всё время: Албан сказал так, сказал эдак. Авторитет.

- С тобой что ли общаться надо было? Да ты разве что-то из себя представляешь? Ты мне в постели нравился. Трахался хорошо.

- А почему в прошедшем времени?

- Потому что ты уже и на это не способен. Выдохся. Сколько водку не жрать. Желаю удачи!

- Ты ведь не из-за Албана уходишь? Тебе нужен был повод?

- Повод.

- Ну и пиздуй! Скорей повешусь.

- Тебе тоже нужен повод? Истероид на стероидах.

- Хорошо, я скажу - Албан сам попросил сдать.

- Почему не меня попросил?

- Потому что ты бы не согласилась.

- Гениально. А ты согласился.

- Да, потому что ты от него тащилась.

- Сейчас ещё больше тащусь, а ты - сука, урод.

...Итак, Слэш, значит, повесился на том крюке для люстры. Наверное, нажравшийся до умопомрачения дешевой водки, пустив пьяную слезу, вскарабкался на стул, накинул тщательно завязанную веревку на шею, где Света когда-то ставила засосы, клеймя: моё. Оттолкнул стул... Разумеется, в последний момент, ты, Слэшечка, передумал, стал хвататься руками за веревку, но не помогло, не помогло, и ты с разинутым ртом, судорожно вытягиваясь, кончил в штаны, как кончают удавленники - организм компенсирует уж больно хреновое ощущение. А теперь твоё накачанное тело жрут черви. Его смерть сделала её счастливой на два дня.

В интернете его друг разместил фотки, где Слэш с каким-то нелепым красным, потным лицом, наверное, пьяный стоял на фоне остановки,

И Света, не называя своего имени, великодушно послала фотки, где Слэш выглядел, по крайней мере, хорошеньким.

Она стала менять мужчин, иногда, просыпаясь, спрашивала удивленно очередного: "Ты как здесь оказался?" Ей хотелось так вываляться в грязи, чтобы Он, Саша, стал ещё выше, ещё ослепительнее по сравнению с ней, это было ожесточенное сладострастное самоуничижение юродивого, терзаемого осознанием собственного беспредельного ничтожества перед Богом и, от невозможности подняться до идеала, истязающего себя осознанием собственной мерзости.

Но к остальным людям она относилась... да плевать ей было на всех.

Только одно исключение.

- Славный Албан, ты любил туманные Карпаты. Грозовые, с темно-синими лощинами и темно-зелеными елями. На каком горном перевале остался бедный деревенский дом, где, как я думала, хотел залечить раны, по-звериному укрывшись в логове на родине предков? А ты, оказывается, хотел там погибнуть. Я помню твой светлый хищный взгляд, презрительную усмешку, твою руки. Однажды моя ладонь легла на твою. Наши руки были одинаковыми по форме - такие же грубоватые крепкие пальцы, только моя рука была намного меньше... - Света тяжело вздохнула. - Ты вышел из ворот. Оглядел горы и долины в серебре вечерней росы. Заметил первую звезду над холмами. Медленно вынул сигарету, поднёс зажигалку, и тут тебя заметила твоя Смерть. Она, наверное, долго искала тебя в глуши, растерялась, когда скрылся куда-то, с глаз долой. И вот прилетела на огонёк. Когда ты поднял глаза, она стояла напротив. И ты ощутил, как под рёбра врывается невидимая ледяная рука и сжимает раскаленное сердце...

Хорошо, что ты умер, Албан, ты мог меня разочаровать. Но теперь я сохраню воспоминание о тебе как драгоценность. Ты был почти настоящим.

Эх, какой он был тогда в ночном клубе - с бешеными зелеными глазищами, зверюга. Кулаком по столу: "Не жалей меня!"

У неё остался номер албановского мобильника. Кто ответит, если наберёт номер? Вспомнилось из какой-то газетной статьи, что и сейчас в гробы кладут вещи покойного, мобильники, например. Она представила кладбище на склоне горы под стальным небом. Костёл с острой серебряной башенкой, вниз бегущие от него тропинки между могилами. Высокие ели с разлапистыми ветвями, опущенными до пухлых пластов мха, высокая влажная трава, на которую поутру ложатся белые облака. Она представила, как под землёй в плесневой холодной глубине, в кармане мёртвого Албана звонит мобильник. Она набрала СМСку: "Албан, мне не жаль! Целую. Св". "Отправить сообщение". Ок. "Сообщение отправлено". Ок.

Так уходили в смерть её мужчины. Атомы перегруппировались, энергии рассеялась в четырёх стихиях, стали разрядами молний, влагой, пылью, воздухом, вошли в людей и тварей, их чувства и мысли... Возможно, в новых перерождениях кто-то их них будет счастливей.

* * *

Она всматривалась в разруху за окном поезда: валились столбы, клонились заборы, брели как зомби сонные серые люди. Россия была тру-готичной. Русская "готика" - это сваленные в кучу трупы детей Беслана, шея русского солдата под бензопилой чеченца, ожесточенные подростки с цепями и кастетами, дерущиеся по-пьяни после матча. Русская "готика" - это не кастрированный романтизм Европы, не декоративные замки Трансильвании, а руины могучих заводов, отравленная ограбленная душа народа, ветер, хлопающий воротами вымерших деревень.

Дребезжащий автобус привёз её от райцентровского вокзала в деревню. Здесь пахло привядшей скошенной травой, яблоками, полынью, дымком от костра.

Деревянный дом  в чуть потрескавшейся синей краске стоял среди старых развесистых яблонь. Двумя окнами в резных наличниках глядел на улицу. Ещё два окна выходили во двор. В зарослях малины притаились сарайчики. В этом доме жила мать Регины - Елена Сергеевна, или бабушка Лёля. Сейчас она стояла у колодца, небольшого роста пожилая женщина в темном платье и белом платочке. Увидев Свету, выпустила ручку, бешено завертевшийся ворот раскрутил цепь, и полное ведро рухнуло обратно в колодец.

Света подбежала, вынула ведро, донесла до крыльца. Они вошли в дом, где стояла тишина, лишь тикали ходики на плетёной этажерке. Воздух был свежий, сосновый. Две комнаты и кухня сияли чистотой, ослепляла белизна занавесок и кружевных накидок на мебели. В дальней комнате стена напротив входа была вся завешана иконами старого и нового письма, вверху несколько больших образов масляной краской на холсте, чуть ниже деревянные на толстых досках, еще ниже мелкие бумажные репродукции, среди которых была даже Магдалина с картины какого-то художника эпохи Возрождения. Бабушке и старые иконы и новые казались одинаково ценными как воплощение образа Божьего.

Света вышла из дома. Справа возле водонапорной башни раскинулся пустырь, где когда-то Светин дедушка задумал строить дом, уже закупил строительные материалы, завез брёвна и бетонные плиты в основание фундамента. Но дед умер. И теперь пустырь зарос высоким бурьяном. Горячие бетонные плиты как надгробья были разбросаны в траве. Света прилегла на одну из плит и стала рисовать в альбоме простым карандашом.

Дома Света перерисовывала Сашу с фотографий. Сейчас - по памяти. Она медленно, аккуратно обводила овал лица, ваяла из светотеней его черты: упрямый подбородок и высокие скулы, тёмные четкие линии бровей и чувственный рот. Штриховала темную челку. Точно очерчивала скифский разрез сумрачно-янтарных глаз, придающий взгляду отстранённую мечтательную задумчивость, словно он видел сквозь реальность другой, безупречный мир.

- Рисуешь?

Она вздрогнула, вырванная из отечества мечты. Рядом стоял парень с золотисто-рыжим плотным ёжиком стрижки, загорелый, с темными бровями и светло-карими глазами, чуть суженными, удлиненными. Глаза были похожи на Сашины, но менее выразительные, и не мечтательные, а хитрые как у лисёнка.

- Здорово у тебя получается, - похвалил парень. Было ему лет семнадцать.

- Ты к Елене Сергеевне приехала?

- Да.

Ну и о чём с ним дальше говорить? Наверное, только и знает свой мотоцикл и рыбалку. Это с Крысом можно было затеять диалог по Ницше:

"- Чего ждёт это дерево на вершине горы?

- Оно ждёт первой молнии".

- В клуб сегодня пойдёшь?

Бабушка, обычно радующаяся редким приездам гостей, сейчас казалась какой-то грустно-растерянной. Наконец, сказала: "Света, тут дело такое. У моей подруги беда - сын умер. Помнишь подругу мою - в прошлом году на Пасху вместе с ней в церковь ходили?" Света вспомнила высокую статную женщину в бордовом костюме и старомодных туфлях на толстых каблуках, Елена Сергеевна выглядела старше ровесницы из-за темного длинного платья и низко повязанного белого платка. Света выросшая в семье, где к религии были равнодушны, глядела с любопытством, внимательно слушала слова богослужения, но через час устала, и  принялась бродить по двору, разглядывая белые строения. Колокольни у церкви не было, это был просто новенький дом с небольшим куполом, окруженной круглыми клумбами. Рядом на перекладине, держащейся на двух столбах, висели пустые баллоны - у церквушки даже настоящих колоколов не было…

- Я думала с тобой пойти к Рудаковым, - сказала бабушка, - и Свете было неудобно отказаться.

Ей вспомнилось деревенское кладбище, где побывала лишь один раз. Просторное, широкое. Могилы вольно раскинуты по лугу с полукружьями  скошенной травы. В какой-то момент от кустов потянуло зловонием. Ветер тут же переменился. Но бабушка заметила, как Света сморщила нос.

Лисы раскапывают старые могилы в буйно разросшихся кустах сирени. В рыхлых провалах под корнями делают норы. Бегают за добычей в поля. На "кладбищенских" лис охотиться деревенские жители не осмеливаются - не по-божески это, зимой не наведается охотник на лыжах с карабином, и летом люди не будут лазать среди старых крестов, выслеживая хитрых зверюшек. Среди трухлявых досок и полурассыпавшихся костей играют куропачьим крылом шелковисто-рыжие тёплые лисята, катают лёгкими лапками череп. Взвизгивая и тявкая, грызутся в кружевной тени, валяются в пыли. Сжав в узких челюстях полузадушенного суслика, огненная лиса летит из подсолнечных зарослей через дорогу, ныряет меж прутьев ограды, исчезает в логове...

Почти в центре луговины выделялся массивный памятник с изображением в рост мужчины средних лет - серебристо-серой штриховкой на белом с серыми прожилками камне - окруженный толстыми цепями на металлических столбиках.

- А вот теперь он матери снится, говорит: "Мама, почему ты меня заковала как каторжника?". Будут цепи убирать на днях. Нельзя ограду закрытой держать. – Заметила Елена Сергеевна.

- Почему? – Поинтересовалась Света.

- Как же, - как о само собой разумеющемся, сказала бабушка, - когда приидет судия небесный судить живых и мертвых, все погрёбенные из праха восстанут и выйдут на волю. Надо верить, ограды не закрывать.

Они дошли до могилы деда. Крест, крашенный серебрянкой, возвышался над прямоугольником клумбы, где щедро, огненно цвела календула.

- Это ученик его покрасил, - сказала бабушка. Светин дедушка был учителем.

- Перед смертью наш Николай Иванович дневник вёл. И в последнее утро записал, будто чувствовал: "Не жалею, не зову, не плачу, всё пройдёт как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охвачен, я не буду больше молодым...".

Он перед смертью немного забываться стал, обо всём верно рассуждал, но как-то принялся расспрашивать: "Лена, а где конь мой? Белый конь... Разве не помнишь?" А у нас ведь никогда лошадей не было. Но у Колиного отца были, он из семьи богатой казачьей, загубила всех гражданская война...

Света представила, как на заре синеглазый чернобровый паренёк выбежал за ворота, где стоял белый конь, перелетевший через леса и поля, вскочил в седло. Конь и всадник исчезли в тумане. Туманы вдоль степных рек розово-белые, словно кровь с молоком льется с широкого алого солнца, с чистого неба... А в сумрачной горнице старуха в тёмном платке, плача, стояла над мёртвым стариком.

Светино детство кончилось в десять лет со смертью дедушки. Был хмурый зимний день. Тогда мать, чтобы отвлечь ребёнка от случившегося, заранее достала подарки, приготовленные на Новый год. Позже эти игрушки внушали Свете ощущение ужаса. Словно превратились в ритуальные вещи, смысл которых в том, чтобы замаскировать факт Смерти. Эти игрушки так и остались Игрушками Того Дня, вызывающими тоску. Она боялась играть в них, чтобы вновь не вызывать Смерть в семью. Для неё он действительно существовал - бумажный телефон с крутящимся диском - телефон, по которому можно было позвонить Смерти, долго пылившийся на дне ящика с игрушками. Как увиденный позже в телепередаче картонный телевизор, который буддисты отдавали пламени, пожирающему мертвеца, - ведь в ином мире всё ненастоящее - настоящее...

Но если она порой страшилась связанного со смертью, почему готова была ночевать у могилы Саши? Просто он был жив для неё, только заточен в неведомой стране. Зачарованный, спал в рыцарском замке, и окаменел беркут на подоконнике распахнутого окна, и замер лепесток огня свечи над изголовьем.

Бабушка наивно ввела внучку в круговорот реального трагического события. Они прошли во двор.

- Я сейчас к Володиной матери пойду, горе разделю, а ты бабам помоги.

Во времянке - маленьком домике во дворе женщины готовили поминальный стол, месили тесто, резали крупные румяные яблоки для пирогов, крошили овощи в салат, переговаривались.

- Мне чем-то помочь? - Робко спросила Света. И её попросили принести воды из колонки через дорогу. Она взяла вёдра и услышала голоса за спиной:

- Светланка - внучка Лёлина, посмотрите, выросла как, невеста совсем.

Света прошла мимо распахнутой двери на террасу, опустив голову, не удержалась, бросила взгляд. На широкой террасе стоял гроб, в головах сидела на стуле маленькая старушка и тихим ясным голосом читала толстую потрепанную книгу.

Смоль волос и белый блик лица, от которого Света мгновенно отвела взгляд, отойдя от дверного проёма.

Света принесла воду, она резала яблоки, и на яблоки капали слёзы. Женщины над столом обсуждали по-деревенски простодушно:

- Володенька ваш лежит как живой. Красавец-парень...

Распоряжавшаяся похоронами Верина старшая сестра - низенькая остроносая женщина покачала головой:

- И тридцати не было... Верунька без памяти, на одних уколах держится, Райка возле неё

дежурит. И ночь ночевала.

- Райка - душевная девка, молодая, а участливая... - Хвалили деревенскую медсестру.

- И что он в бучу полез?

- Делать было нечего, - выкрикнула Верина сестра. - На смирного Бог насылает, а смелый сам налетает.

- Видно час пришёл.

- Когда увидела, что берёзу у дома посадил, я сразу сказала: добра не ждите.

- А что берёза? - Удивилась Света, ничего не понимая.

- Кто берёзу у дома посадит, недолго проживёт. А тут ещё дом новый построили, вот и обновил. Дом построишь, непременно кто-нибудь из родных преставится, обновит, значит. - Поёжилась, словно от холода, Верина сестра.

Мороком наивных неистребимых поверий было пронизано всё вокруг, древних поверий на древней земле, и как в древности пролилась кровь за эту землю, бедные дома, простых людей.

Света побрела через двор к воротам, выводящим на улицу, и прислонилась к косяку. Вторая дверь с террасы выводила прямо на улицу. На высоком пороге сидели и курили мужчины. Все были хмурыми, загорелыми, от них чуть пахло водочным перегаром. Усатый толстяк с каленым кирпичным румянцем на добродушном лице рассказывал:

- Я ведь первый узнал. Сено в сарай убирал, вдруг в ворота колотятся так, что у меня сердце прихватило, отворил, а там Верка: "Дядя Паша, Володьку зарезали". Владимир-то из клуба с Верой шёл, когда увидел, как Таньку Руслан в машину затаскивает, там кроме Руслана и Юрка Жирок был, и ещё какие-то козлы из города. Вовка им крикнул: А ну, бросьте девчонку!

А Руслан там ему, мол, вали, пока цел. А Танька визжит: Помогите!

- Сучка непутёвая эта Танька, вертела задницей перед бандюками, всё заигрывала. Но эти сразу обработают, пикнуть не успела бы. Володька подбежал, они с Русланом сцепились. Танька домой бросилась, а из машины ещё двое вылезли и кто-то Вовку - ножом...

Он упал, а они в машину и дёру. Вера закричала, к дому ближайшему бросилась, стучать, ну тогда народ вышел. "Скорую" вызвали, Володьку домой перенесли, пока "Скорая" доехала, кровью истёк.

Другой собеседник добавил:

- В милицию позвонили, Руслана забрали. Ни хрена они ему ни сделают. Его отец следом поехал. Денег даст, отмажет от тюрьмы. Полюбуемся ещё, как мимо на "джипах" будут разъезжать, деревенским дуракам в морды плевать.

Света давно знала, что в их район летом приезжают отдыхать бандиты из питерской группировки, у которых здесь родственники.

- Что же это творится? - Рыженький парнишка стукнул кулаком по порогу, на котором сидел, выругавшись, вырвал зубами занозу из руки.

- Может, соберёмся, ружья возьмём?..

- Иван, с ума не сходи! - прикрикнул усатый.

- Батя, терпеть будем?!

- А что ты сделаешь? - Усатый отвернулся, словно сосредоточенно разглядывал машину, стоявшую на дороге.

- А может Ванюха дело говорит? - Сказал парень с копной светлых кудрей.

- Хоть пугнём бандитов, совсем распоясались. - Нерешительно поддержал худой отарщик.

- У меня "Сайга" незарегистрированная, отберут менты.

- Блять! - Не выдержал кудрявый. - Да разве речь об этом? Пусть потом отбирают, дело-то уже сделаем.

- У меня обрез валяется. На всякий случай. - Буркнул худой пожилой. - Беру от волков, когда овец пасём в степи. Так спокойней.

- Поедешь с нами? - Спросил Иван.

- Как-то оно... Ненадёжно. Сядем ведь, мужики.

- Не мужики, а казаки, - запальчиво крикнул рыжий. - Помните, Владимир ругался, когда нас по ящику ряжеными называли, казаков. Неужели мы вправду чёрт знает что?!

- Молод ещё учить. Здесь и было две станицы на район, да и то при царе Горохе.

- Значит, правда только в бирюльки играем, а на деле шкурники, трусы. Погоны нацепили, шашки сувенирные оптом закупили, мать вашу!

- Ты словами не бросайся.

- Да встряхнитесь же! Как дальше жить, если позволим себя с грязью смешать? И память Володькину. Вы говорите, зря он за Таньку в драку полез, да разве в Таньке дело, дело в нас - на своей земле ничего не значим, пришла бандитская орда, - хочет, наших девок имеет, хочет, наши пашни за гроши скупает, хочет, нас режет! А мы как бараны! О Володьке помнить будут знаете как? - Он герой! А мы - дерьмо!

- Они думают, что нагнули нас гады! Ванька, мы вдвоём поедем. А вы сидите, самогон жрите! Много на поминки нагнали?..

Бабушка была где-то в доме, в глубине комнат с зашторенными окнами, где пахло воском свечей и лекарствами, рядом с матерью убитого.

Света боялась беспокоить её, бродила по широкому заасфальтированному двору. В сарае хрустел сеном конь, мотоцикл стоял, и под ним лежали на клочке толи гаечные ключи. В тени сарая на куче песка растянулась огромная тёмная овчарка. Света хотела подойти, погладить, но кто-то придержал за запястье:

- Осторожней, укусит.

Она оглянулась. Рядом стоял парень с золотистыми волосами, когда-то заставший её за рисованием.

- Он только если не трогать, спокойный. Верный - волк наполовину, только хозяину доверял, не лает, молча бросается...

Верный, положив морду на вытянутые лапы, дремал.

- Ты надолго приехала?

- Может быть, на месяц...

- Ясненько. - И он ушёл. А зачем спрашивал?

Из ворот гроб выносили на плечах четверо мужчин, кто в казачьей форме, кто в камуфляже, одинаковой была лишь нашивка эмблемы на рукаве. Хрипло вскрикивала рыданьями мать Рудакова, её вели под руки бабушка Светы и сестры Веры. Рядом с ними держалась сама Вера, тоненькая, высокая, в чёрном как будто старушечьем платье, с черным кружевным шарфом, завязанным под узлом золотистых искрящихся на солнце волос. Её простое милое лицо было густо напудрено, опухшие глаза устало опустила вниз. Плакали женщины. Тут же был священник - высокий плотный с широкой седоватой бородой, глядел сурово и скорбно. Пел хор - несколько молодых и пожилых женщин.

- Матушка наша - хороший регент, - даже сейчас в толпе шепотком переговаривались, обсуждая происходящее, не от черствости душевной, а от той откровенной деревенской простоты, когда незлобиво могут и своего осудить, и чужого похвалить, и так прямо, что посторонний сочтёт за отсутствие такта.

Гроб, обитый темно-синей тканью, поднятый на крепких плечах казаков, под печальное пение плывущий в синеве, словно лодка, напоминал о том, что иной мир в легендах - за рекой. А река широка - переправы нет...

Шли мимо палисадников, где стояли односельчане с сосредоточенно-печальными лицами. Шли мимо школы, где когда-то учился Рудаков, здесь на минуту шествие приостановилось, словно для того, чтобы душа покойного, сейчас ещё незримо присутствующая среди близких, попрощалась с родными местами. На пороге одноэтажного здания под клёнами столпились мальчишки и девчонки. Шли мимо сельсовета, где стояли несколько комбайнов, и среди машин был, наверное, и комбайн Владимира Рудакова, который он в августе мог бы вести по волнистой ржи. Вот открылось в кудрявой сирени на лугу, пёстром от ромашек и шалфея, кладбище. Слева и справа от него горело золото подсолнухов. Кладбище было совсем непохоже городское. Ярко-голубые кресты в оградах с розовыми и белыми садовыми ромашками, посыпанные белым речным песком тропинки, всё пёстрое и яркое. Остановились у могилы. Здесь Света ещё раз заметила парнишку с ёжиком короткой стрижки, с пухлыми девичьими губами и чуть раскосыми как у лисёнка зелёными глазами под длинными ресницами. Такой разрез глаз сразу располагал Светино сердечко к человеку - напоминал Сашины скифские глаза.

На кладбище гроб поставили. Священник кадил, и бледный дым плыл загогулинами в недвижном воздухе над высокой травой, налитой горячим соком, над бледным лицом покойного и ворохом влажной глины на краю могилы, рассеивался в воздухе.

Вера, рухнув перед гробом на колени, припала лицом к сложенным на груди рукам атамана и глухо рыдала. И Света почувствовала, заливаясь слезами, что она сейчас оплакивает Сашу, которого она не могла бы так оплакать, не посмела бы. И в её белых горячих руках сжаты холодные смуглые руки Саши. И медленно развивается узел её золотистых волос и с головы скользит в шелковую траву чёрное кружево. И перед её глазами опрокидывается чаша небес, когда она падает на землю. И к ней через толпу пробирается медсестричка.

Что-то говорил кошевой атаман Северо-Хоперского округа.

Света окаменела, заледенела, мороз по коже, она передернула плечами. Женщины рыдали, многие мужчины вытирали слёзы. Летний полдень был раскалён отчаяньем.

Всхлипывающая бабушка повернулась к Свете и запоздало покаялась:

- Может, зря взяла тебя? Пойдём! - И потянула за руку.

Но Света выдернула руку, это Сашу она сейчас хоронила.

Она ощущала плотность раскаленного воздуха, дрожащего от пара, когда последняя влага выжималась мощными потоками лучей из тверди. В воздухе сгустилась тяжелая субстанция боли. Яркий аромат травы и сирени были как верхний слой воды, под которым таился другой - тёмный, придонный, таящий чудовищ тоски и отчаянья. Она подняла глаза - над кладбищем, высоко в синей бездне, медленно покачивая крыльями, плыла на теплой волне медленного ветра птица. Беркут? Она испытала ощущение облегчение, озарения.

Боль медленно рассеивалась, растворялась от клубов ладана. И печаль кладбище медленно претворялась в терпеливое ожидание новой жизни - мига, когда земля покорно разомкнет объятия, распадутся трухлявые набухшие доски, и открывшиеся сияющие глаза увидят солнечное небо, где парит бог-беркут.

Потом бросали глину в могилу. Когда в шесть лопат закопали, установили высокий деревянный крест, светлый, с каплями смолы. Люди помаленьку стали расходиться. Тут откуда-то появился Верный, подошел к могиле, понюхал землю и лёг на холмик, глядя на людей желтыми глазами.

- Тю, пошёл, чёрт! - Прикрикнул кто-то из мужчин.

- Не троньте, пускай... - Вяло махнула рукой Вера.

Верный лежал на холодной земле, навострив уши, глядел вслед.

Плелись назад по пыльной дороге, бабушка с женщинами что-то обсуждала.

А Света вспоминала обрывки молитвы, где было предвосхищение другого будущего, иного света. Рай мерцал где-то вблизи, может быть, за соседней рекой. И туда можно пройти,  навестить пращуров, которые живут почти так же, как при жизни, только безмятежно, тихая радость озаряет поля среди облаков. А когда наступает война, пращуры приходят на помощь небесной ратью. И показалось, что уже нашла дверь туда.

Все вернулись к Рудаковым, где мыли полы, накрывали стол. Света  могла бы отправиться  домой. Но сейчас ей хотелось побыть среди людей.

Там за столом пели хором песню о чёрном вороне.

- Они поют! - Удивилась Света.

- Язычники, - осудила бабушка. - После похорон концерт устроили!

- Сергеевна, не ругай нас. Это Володькина любимая песня. - Пояснил один из мужчин, стоявший у стола со стаканом в одной руке и большим румяным яблоком в другой.

Они направились к дому, и тут Света едва не упала, споткнувшись от неожиданности, когда бабушка поинтересовалась:

- Как там Сашенька?

"Не смей говорить, что брата убили. У бабушки сердце больное, он ей не внук, но всё равно плакать будет" - предупредила Регина, провожая Свету на вокзале.

И Света солгала:

- Всё нормально. Работает.

- Слава Богу. А то приснился мне как-то темный, невеселый. Говорит: "Вынеси попить, устал я". Подала ему корец с водой и проснулась.

Света бросила взгляд на вёдра, стоявшие на лавке, в одном белел корец - так баба Лёля называла эмалированный ковшик.

Душа, вырвавшись из сгоравшего тела, появилась здесь, чтобы утолить смертную жажду.

- Не ко мне пришёл, - упрекнула Света Сашу. Он был для неё настолько жив, что порой, мысленно ведя бесконечный диалог, на что-то обижалась или благодарила.

Она подошла к колодцу. Замшелый сруб, ржавая цепь ворота. Его выкопали давно, лет пятьдесят назад, когда бабушка и дедушка только приехали в это село, построили дом.

Она вынула тяжелое ведро из дышащей холодом глубины, поставила на край. Зачерпнула ковшиком.

У воды был яркий грозовой запах свежести, рожденный отражённой в глубинном зеркале безупречной лазурью. Со дна к небу, пульсируя, как жгучая молодая кровь, вскипали кристальные родники. Она поднесла к губам ковш и сделала глоток, вкусив сладость талого апрельского снега, медовые июньские росы и бешеные ливни августа, которые собрала щедрая равнина, чтобы вернуть ключам, рекам и тучам...

* * *

Вечером ветер стал сильнее, по радио предупредили, что будет смерч. На красный закат по бурой раскаленной дороге уходили столбы пыли, поднимаясь выше шиферных крыш. А на фиолетовом востоке мерцали белые штрихи зарниц. На верёвке металась Светина майка с профилем немецкого рокера в наморднике. Бабушка вгляделась в картинку, покачала головой с осуждением.

Они легли поздно, Света читала старые журналы, Елена Сергеевна бормотала вполголоса в соседней комнате молитвы. Лампочка помигивала, ветер трепал провода. Хлопнула дверь в кухне. Бабушка с кем-то разговаривала. Света выглянула. На табурете сидела Верина сестра, кутаясь в плащ.

- Что творится, Елена Сергеевна, - трясущимися губами едва вылепливала слова Верина сестра с белым, как мука лицом, - наши мужики поехали пьяные с ружьями к Руслану на ферму. А всё потому, что от милиции прока нет, отпустили душегуба, а тот говорит: "Мы ваше казачьё ряженое как щенков в реке перетопим".

- Ну, может, Бог милует, всё обойдётся.

- Не обойдется, не обойдётся, Елена Сергеевна, - лепетала женщина.

- Света, ты ещё не спишь? Иди, иди.

И Света отступила во тьму, продолжая прислушиваться к сбивчивому говору, вспомнила мальчишку в камуфляже и мысленно потребовала:

- Господи, спаси его.

Долго не могла заснуть, сидя у окна, заставленного геранью со сладковато-вяжущим запахом. Ветер к полуночи затих. В темной синеве над чёрными кронами яблонь стоял каленый белый месяц. В тиши изредка слышался далёкий гул машины и лай собак. Дикое поле притворилось, что спит, пряча своих волков в глубоких тенях степных оврагов. Бабушка зажгла лампаду перед иконой. В окно, выходившее на улицу, видны были огни соседнего села. Облака над ним подсвечивало рыжевато-бурым отсветом.

- Пожар, - сказала бабушка и перекрестилась.

Смыслы настоящей жизни, безупречной смерти и манящего бессмертия были связаны между собой, а единственной доступной вечностью была слава. Но не пустая и дешевая, а та, что говорит о служении людям, делает их другими, сильными.

И когда Света это поняла, то ощутила, как её сознание проваливается сквозь истончающийся туман в ослепительное безграничье высшей мудрости.

Она вздрогнула и вынырнула из странного ощущения. Калитка была распахнута. Среди яблонь, в затуманенной сиреневой глубине сада стоял высокий парень в камуфляже, положив на плечо карабин.

Утром во двор вбежала толстая девочка в белом платье:

- Елена Сергеевна, Вашу Светку на телеграф зовут. Ей с Москвы звонят.

Тут только Света вспомнила, что мобильник не заряжала два дня, видимо, он отключился, и теперь с ней не могут связаться. Вошла на телеграф - маленький домик под красной крышей, обсаженный бузиной. Там были несколько женщин.

- Сейчас перезвонит, - пояснила заведующая.

Через несколько минут в трубке зазвучал знакомый голос:

- Светочка, это тётя Тамара.

- Здравствуйте, рада слышать вас. Как дела?

- Я в нашем культурном центре устраиваю твою выставку. Ты ведь не против? Для шестнадцатилетней девочки это серьёзно. Регина разрешила отобрать картины. Для тех, что без рам, я рамы заказала. Ты знаешь, к нам даже иностранные делегации приезжают. Это престижно. Название надо придумать. Я пробовала, но решила, что это право автора. У тебя там такие космические пейзажи. Подумаешь, хорошо?

Свете не надо было придумывать.

- Записывайте, Тамара Юрьевна. "Среди миров, в мерцании светил..."

- Как? - Кричала Тома из Москвы через всё Дикое поле.

- Среди миров, запятая, в мерцании светил, три точки.

Когда положила трубку и повернулась к выходу, заметила, что все смотрят на неё тупо и сосредоточенно.

Content

Марина СТРУКОВА
МИР ЗА РЕКОЙ.