Свен Лагер

Фосфор

21. Секунды. Мерцание. Озеро

Я сижу в вагоне метро, думаю ни о чем. Собственно, я только рад, что вокруг меня больше никто не толкается, потому что ноги и руки у меня уже отяжелели от облегчения, а вокруг тихо, действительно тихо, так что я слышу лишь постукивание колес. Затем, прямо перед следующей станцией, у меня за спиной разбивается оконное стекло. Короткий, такой сухой треск, и трещины расползаются к краям, точь-в-точь большая паутина, но стекло словно бы раздумывает, а не выпасть ли, чтобы впустить теплый ветер, но остается в раме. Я пересаживаюсь на противоположную скамью. Вдруг оно все же захочет разбиться? «Хрусть, хрусть», — говорит стекло, а я смотрю на почти идеально круглую дыру — эдакая пробоина, похожая на пулевое отверстие или на след от снаряда на излете. Спасибо тебе, стекло, думаю я, что ты меня заслонило. И вижу себя самого, сидящего напротив, как безжизненную тень. Или нет — дырка повыше. Возможно, пробей эта штука окно, она пролетела бы мимо меня и угодила бы прямиком в колено старухи. А та и вовсе ничего не заметила. Вцепилась обеими руками в свою сумку, держит ее на коленках и злобно пялится на меня.

Похоже, никому не мешает тот факт, что из темноты в нас кто-то стреляет. В «Машине времени» Герберта Уэллса морлоки выходят из подземного мира, дабы охотиться на людей, что живут наверху. Но тех это не волнует. Они носят белые тенниски и скучают дни напролет. А морлоки, выползающие из подземного мира, конечно же, выглядят, как заросшие хиппи. Время от времени они кого-нибудь хватают, затаскивают под землю и приканчивают. Но наверху это никому не мешает. Каждый думает, что все равно рано или поздно настанет и его черед. Или вообще ничего не думает. Просто всем все по фигу.

Эти тоже не лучше. Таращатся как недоразвитые, и единственное, что колышет старуху возле меня, то, что я пересел к ней. Так сжимает и мнет свою сумку, что костяшки пальцев побелели. Да, что у тебя там внутри, карга? Готов поспорить, там старые чулки и полусгнившая кроличья лапка.

— Там дыра в стекле, — говорю я. — Повезло, что нас не засыпало осколками.

Ведь так, да? Но все как воды в рот набрали. А стекло тем временем трещит, точно лед на озере.

Метрошная линия пролегает через весь город на высоте между вторым и третьим этажами, а в одном месте даже сквозь жилое здание. Я каждый раз невольно думаю о том, что там кто-то живет, и комнаты у этих людей, наверное, как нарезанный торт. И вот поезд въезжает в дом — то есть в тоннель, зияющий посреди стены — точь-в-точь червяк, которому захотелось вдруг вернуться под землю.

Нет, стоп! Ошибся. Тот дом на зеленой ветке, которая с домом. И всякий раз, когда по ней еду, я неизменно прилипаю к стеклу, дышу быстрее, нагоняю в кровь кислород до тех пор, пока не начинают зудеть кончики пальцев. А потом — рраз! — появляется дом, и тоннель едва не сдирает кожу у меня с лица, и в зрачках танцуют кабели: подпрыгивая вверх-вниз, подрагивающие провода бьют по глазам, и так до самой «Курфюрстенштрассе». Поезд притормаживает, медленно подползает к перрону, кровь шумит у меня в ушах. А на скамейках сидят наркуши под кайфом.

Но сейчас я на красной. Здесь она взмывает вверх, и поезд скользит мимо церкви, одиноко стоящей на островке тишины посреди движения. На повороте поезд замедляется и втягивается под сень вокзала. Вот тут-то и раздается выстрел. Как же медленно тащатся вагоны вдоль платформы, а ведь кто-то уютно устроился в тени на крыше коммерческого банка. Бах! Прямо как тот парень из фильма «Мишени», думаю я. Лежит себе на белой крыше цистерны, аккуратно расставив вокруг себя коробки с патронами, — эдакий пикник «наседки». Но пока «наседка» обозревает окрестности через оптический прицел.

Я выхожу из поезда. Умру от любопытства, если не узнаю, где он. Оглядываюсь на крыши, темные крыши, на следующий поезд, который тоже описывает дугу и медленно приближается. Но ничего не происходит. Поезд тормозит, загоняя под крышу вокзала теплый воздух. Садятся в него не все — пара человек остаются слоняться по платформе. Есть ли люди, спрашиваю я себя, которые летом стоят на платформе исключительно ради ветерка от поездов? Мигают фары, и поезд спокойно едет дальше. Я даже не знаю, что испытывать. Облегчение? Разочарование?

Вокзал — не самое приятное место для перехода в мир иной. Но теперь я стою здесь, и мне хочется увидеть поезд, увидеть, как кто-то стреляет, как трескается оконное стекло, а внутри — отупелые пассажиры. Перемотать бы назад. Увидеть, как сижу, уставившись на дырку в окне. Ну и? Где же она, черт возьми, эта проклятая кнопка обратной перемотки? Кругом лишь разреженный воздух. Притихший на время вокзал. А если умирать, уж лучше в снегу. Или в каком-нибудь дорогом магазине, в шмотках, которые мне не по карману. Чушь, лучше с девушкой, которая склонится надо мной, и пусть в мой последний миг ее волосы упадут мне на лицо.

Я думаю о Лауре. Дерьмовый выдался денек. Не стоит. Лучше о Лауре не думать.

Поэтому я снова мысленно возвращаюсь к тому парню в «Мишенях». Ведь о нем шел разговор на том дне рождения, и о том, что, собственно, происходит в «Мишенях», фильм-то все смотрели давным-давно, много лет назад. Но конец все помнят прекрасно. На огромном экране в кинотеатре под открытым небом идет фильм с Борисом Карлоффом, и этот парень (тип, чувак — как бы его называть), про которого я сейчас невольно вспомнил, стреляет сквозь экран по притертым друг к другу машинам и лижущимся в них парочкам. Пули только так прошибают ветровые стекла, тинейджеры визжат и паникуют. Чего, разумеется, никто не замечает, потому что на экране фильм ужасов. А затем появляется сам Борис Карлофф и отделывает его самой обычной тростью: чувак как раз собирался смыться и вдруг одновременно с Борисом Карлоффом на экране видит, как на него надвигается настоящий Борис Карлофф. Вжик!

Студенты на вечеринке считают такой конец клевым. Они ведь не просто студенты, а студенты факультета кинематографии, и потому одобрительно кивают удачному концу, который только что друг другу напомнили. Хороший поворот сюжета, да, хороший. Классно придумано. Скучные типы. Начало фильма они вспомнить не могут. О том, как мальчишка убивает свою семью, а затем лежит высоко наверху, на цистернах с бензином, а вокруг него — великая тишина. Пустота. Везде пусто: в магазине его ружья, у него в голове. Во всем мире приятная пустота. В это мгновение его жизнь прекращается, и начинается нечто другое. Он словно бы проваливается в щель меж мирами, в бестелесное «ничто». Крошечное пятнышко на цистерне, он начинает медленно распаковывать свои вещи. Он выглядит счастливым. Наслаждается странной, быстротечной красотой там, наверху, в пространстве. А потом ему приходится стрелять. Вернуться к жизни и смерти, и прочей ерунде, к которой его никогда не тянуло. Поэтому он начинает отстреливать автомобили на шоссе.

Но эти студенты-киношники лишь посмеиваются, и хлопают друг друга по плечу, и треплются о концовке. Просто гениально, говорят они, как в финале все увязано. Жизнь и кино, и все такое. Они стоят кружком, потягивают из бутылок пиво и говорят про различные планы и гениальные наезды камеры. А цистерна, лежа на которой он понимает, как бессмысленна его жизнь и как прекрасен этот самый миг, когда он осознает все лучше, чем кто-либо до или после него, — это для них пустое. Сплошь мистика, никакой конкретики. Глупо. Монотонно. И только мне эти американские концовки кажутся бездарными. Только мне нравится тот момент, когда парень лежит наверху, и ничего не происходит. И выхода никакого нет. Лишь эта странная ясность. И время не застыло. Остановилось время. Мир замер, и в темную жизнь чувака вошел свет, и сама эта жизнь так обнажается, что он вдруг понимает: не бывает простых решений. Ни в чем.

Студенты-киношники даже слушать не хотят. Как и все люди, считающие себя знатоками. Тут уж никому не дозволено соваться в чем-либо их убеждать.

Только вот беда, никто уже в деталях этот фильм не помнит, слишком уж давно его смотрели. Они помнят одно, думаю я, а я совсем другое. Возможно, дело именно в этом. Ведь память постоянно мутирует. Как с повторами по телевидению, я в таких случаях всякий раз думаю: фильм-то я помню, но разве в нем так все было? А ведь фильм тот же самый, просто насквозь пророс в моем мозгу сорняками забвения. Я говорю про плазму в мозгу, наверное, мутирует именно она. Память. Вот как я себе это представляю: прозрачная масса, в которой светятся разные штуки. Воспоминания, образы — светлячки. Например, о парне на цистерне.

И конечно же, о Лауре. Да, Лаура опять светится, потому что она была на той вечеринке. Стояла с одним из тупоголовых студентов. Волосы у нее были коротко стрижены. Полагаю, Лаура тоже мутировала в моей памяти. Она милая. Она говорит: «Привет», и я говорю: «Привет». «Как дела?» — «Да все о’кей». Потом мы немного молчим как рыбы. А после она возвращается к своему киностуденту и берет его за руку, пока он говорит. Я не знаю, та ли это еще Лаура, которую я когда-то знал. Не из-за прически, а потому, что эта Лаура сумела на пустом месте испортить мне настроение.

Я все еще стою посреди улицы и смотрю в небо. Ночное небо. Душная ночь, ни одной звезды, и надо мной только свет уличных фонарей. Повсюду фонари. И откуда мне любоваться небом? А может, это был метеорит, размышляю я. Метеорит, сгоревший в атмосфере. А крохотная частичка, та, что от него осталась, шлепнулась из последних сил в окно поезда. Эдакий камешек величиной с горошину, не больше. В космосе он был размером со здание Центра Европы — громадина, которая летела к Земле, но истлела и превратилась в крохотный огарок.

По телевизору как раз идут «Астероиды». Тошнотворный сериал, в котором люди сидят у себя дома, беспокоясь о своих счетах или о том, что в их жизни недостаточно секса, и тут — на тебе! — крышу пробивает какой-нибудь астероид или метеорит. Каждый раз. В каждой следующей серии. Сначала небольшие проблемы, а потом — нате, любуйтесь — появляется эта здоровенная штуковина. Думаю, я вконец зажрался, оттого и смотрю этот бред с удовольствием. Даже если речь идет лишь о здоровенной каменной глыбе.

Иду дальше до тех пор, пока не нахожу место, где я могу спокойно глазеть вверх, и смотрю во Вселенную. Чернота. Никаких звезд. Ночь надо мною безмятежна и непроглядна. Впереди идет какой-то мужик, и на плече у него болтается спортивная сумка. «Томми», гласит надпись на ней, и вдруг меня осеняет: в его сумке, именно там лежит его спортивная винтовка в разборе. А теперь еще этот мелкий выскочка встает передо мной у палатки с хот-догами и заказывает два датских. Но я только думаю: «Ах ты, гадина! Ты же чуть было в меня не попал из своего паршивого ружьишки». Я смотрю вниз, ему в затылок, и когда он хочет обернуться и впиться зубами в свой хот-дог, замечаю:

— Такой вид спорта возбуждает аппетит, да?

Но этот мелкий спортсмен тут же смывается, унося в одной руке сосиски, а в другой сумку с оружием.

— Мне тоже два, — говорю я девушке.

На ней большие очки и узкий свитерок, обтягивающий пышную грудь. И она с улыбкой смотрит на меня.

— Да, датских. И одну колу, — говорю я, и она начинает суетиться.

Правда или нет, что мясо в коле растворяется?

Я смотрю ему вслед, этому гному. Вали к остальным, думаю я. Туда, где идет грызня, где все друг друга обманывают, друг на друга рычат. Почему мне такое не приходит в голову сразу? Проклятие. В самом конце улицы маячит его крохотная тень.

Она льет сверху слишком много соуса и кладет целую кучу нарезанных кружочками огурцов, так что они падают на асфальт, а соус капает мне на руку. Ну, конечно, думаю я, это наверняка какой-нибудь охранник, коротающий время в пустом офисе с таким же безмозглым недомерком, как и он сам. За пять марок в час. И его одолевает смертельная скука. Смертельная для таких, как я.

— Эй, покажи-ка. Откуда она у тебя?

— Двадцать второго калибра. Газовая, но проточена под боевые.

— Не может быть.

— Пойдем, я тебе покажу.

И вот они оба лежат уже на крыше, и там очень тихо, как раньше в НСА (Национальная страховая ассоциация?), а мимо, в темноте, ползут огни поезда, и те двое думают: «Первоклассная мишень! Надо ее опробовать». И о том же секунду спустя думаю я. О том, что я первоклассная мишень. И, блямс, в стекле зияет дырка.

— Ну и че, попал?

— Вроде как да. Прямо навылет.

А потом, когда-нибудь, они наверняка обменяются рождественскими открытками. Вот так все и происходит. Даже не зададутся вопросом, попали они в кого-то или нет. Сделал дело, гуляй смело. Это не психи, и бойню они, как тот парень в «Мишенях», не устраивают. Нет, думаю, это экономные ребята. Стреляют себе время от времени — выстрел здесь, выстрел там. Главное — не бросаться в глаза. Загадочно, не так ли? А ведь весь город такой. Вечно в нем что-нибудь грохочет. То воет проколотая шина, то хлопает дверца кабины грузовика, или же в кого-нибудь стреляют. Амок [1] давно внедрился в нашу повседневность, сделав маньяков невидимками.

Мне вспоминается одна история о мужике, который, стоя в своей лодке, стреляет в акулу, а пуля рикошетит от поверхности воды и летит себе, летит, делает большую, ровную дугу, медленно опускается и попадает прямиком в висок прекрасной блондинки. Ее волосы развеваются на ветру. Красный «фольксваген-кабрио» проезжает мимо и вскоре втемяшивается в ограждение. Машину заносит, потом она застывает. Появляется полицейский патруль и находит девушку. С мечтательным лицом она, мертвая, сидит за рулем своего автомобиля. И лишь много позже находят маленькую красную дырочку, крохотную дырочку под прядями густых длинных волос.

«Жизнь — всего лишь сон». Вроде так эта история называлась. Нет, наверное, нет. Историю напечатали в «Ридерс дайджест», поэтому название, вероятно, выглядело как-нибудь так: «Загадочная покойница». А может быть, покороче и пожестче: «Смерть на шоссе». Пусть названий я не помню, байки в духе из «Ридерс дайджест» вечно застревают у меня в голове. «Да здравствует техника!» — и одновременно страх у цивилизации, мол, что творится на свете: кто-то стреляет, и пуля убивает прекрасное существо со струящимися волосами. «Чем бессмысленнее прогресс, тем интереснее!» — кричит каждый номер «Ридерс дайджест». И вот много лет спустя в моем мозгу открывается заслонка. И все эти истории выпадают из камеры призраков внутри, весь этот хлам, каким они мне теперь кажутся.

К примеру, история семьи, проснувшейся посреди ночи от непонятного жужжания. Муж спускается в кухню и видит у своего дома большие святящиеся пятна. Повсюду свет, а в воздухе что-то жужжит. Лично я всегда представлял себе это свечение как зеленую, прозрачную слизь. Мужик будит свою семью, потому что свечение исходит от самых неожиданных предметов. От насоса, от травы, от некоторых деревьев и их листвы. Как глубоководные рыбы, которых вдруг поймали и вытащили на воздух. Все светится, будто ожило. И все, что светится, — жужжит. А потом семья замечает, что светиться все вокруг заставляет ток оборванных проводов высоковольтной линии. Долгая история. Чем закончилась, я не помню. Да и не интересно было.

Возможно, именно с тех пор мне кажется, что мозг светится. Воспоминания в мозгу. Что воспоминания светятся как фосфор, как наэлектризованное желе. Вполне в духе историй «Ридерс дайджест», и вполне в духе Лауры. И снова ток, и снова что-то пульсирует у меня в голове, и мне становится плохо. Достаточно подумать о Лауре. А ведь это я ее бросил. Не она меня. Я сам ушел. Выдернул вилку из розетки, а ток на ней все равно остался. Стоило встретить ее на той вечеринке, и меня тут же вновь окружили эти жужжащие пятна. И я понятия не имею, как мне к этому относиться.

Когда мне было десять, этажом выше жила женщина, которая приносила мне журналы «Ридерс дайджест». Она жила на девятом и была стюардессой. Прочитав очередную партию журналов, она спускалась, звонила в дверь и вручала мне толстую стопку. У них были хорошие цветные обложки, а спереди всегда имелась большая картинка. Красивая, цветная. Правда, внутри находился исключительно текст, ничего, кроме текста и страшных рисунков периода пятидесятых годов, неизменно изображавших всякие ужасы вроде пожаров, железнодорожных катастроф, семейных ужинов, церковных богослужений, пустынь и центров космических исследований. Конечно же, тогда я еще не знал, что настолько отвратителен мир лишь на страницах журналов, потому что их породило искалеченное войной поколение, потому что их до сих пор намеренно делают похожими на выпуски «Сторожевой башни» [2]. Все истории в «Ридерс дайджест» сводятся к одному: катастрофы или чудеса, и маленькие человеческие существа между этими молотом и наковальней. Истории я проглатывал, и они намертво заседали у меня в голове, тем более что смотреть с балкона нашей квартиры было не на что. Поселок для рабочих «Сименса» с мостом через железнодорожное полотно, за которым находились придорожная закусочная для дальнобойщиков и пункт химчистки. Больше ничего.

Обложившись кипами журналов, я читал истории одну за другой, то и дело задаваясь различными вопросами, например, куда летят выпускаемые в небо пули, когда стреляют в воздух те, у кого есть ружье, автомат или револьвер. Я думаю об этом всякий раз, когда вижу подобное по телевизору. Солдаты, остервенело палящие в воздух, одержав очередную победу, а еще полицейские, грабители, маньяки и революционеры. Все они, словно с цепи сорвались, стреляют в воздух. И куда, черт возьми, спрашиваю я себя, куда деваются их пули? Уж точно не застревают в небе, ведь бред же, правда? Кто мне это рассказал?

Каждый раз, когда начинается ливень, я невольно думаю, что весь этот свинец вот-вот снова рухнет на землю. Как короткий, сильный летний дождь.

22. Муравьи. Шебуршание мыслей

Моя комната находилась на восьмом этаже того высотного дома и была заставлена желтой мебелью из ДСП. Даже ночник был вмонтирован в стенку, доходившую почти до моей кровати. Еще в этой крохотной комнатушке имелось окно, открывавшееся только сверху. Тем не менее я всегда знал, что прямо за стеклом — обрыв. А на дне пропасти — маленький затоптанный газон с неувядающим терновым кустом (или бог его знает еще чем) в середине. И никому так и не удалось его растоптать. А это окно… Ощущение клаустрофобии из-за того, что его можно только приоткрыть сверху, но не распахнуть по-настоящему. Поэтому оно было вечно открыто, и ночами я слышал гул автотрассы. Он казался металлическим пыхтением куда-то очень спешащих муравьев. Хороший был звук. Я устраивался поудобнее, вслушивался и читал при этом книгу. Книгу, буквы в которой становились все более расплывчатыми по мере того, как слипались глаза.

Шорох муравьев словно гипнотизировал меня. Дыхание успокаивалось. Я как-то читал книгу о морских путешественниках, слушавших песни сирен. «Когда оно закончится?» — начинал думать я некоторое время спустя. Что это за бесконечный саундтрек? Подобно пластинке без последней борозды. Потом я просыпался, ночник надо мной еще горел, а я лежал в постели одетый. Нужно было идти в школу. Песни сирен пропадали. За окном снова шумел день.

А вечером я опять лежал на кровати с книгой и прислушивался. Шумы и шорохи, думал я, рассказывают мне все истории на свете. Не просто байки из «Ридерс дайджест». Потому что должно существовать нечто большее, чем истории «Ридерс дайджест»! Иначе и быть не может! И у меня появлялось утешительное ощущение, что муравьиное пение рассказывает мне те, другие истории. Все разом. Это настолько во мне засело, что теперь мне кажется, в этом гуле заключается всё. Вся жизнь. И ее столько, что наполняет меня с невообразимой скоростью и все равно не знает конца и края.

Я рассказал об этом Лауре, однажды на озере. Вокруг была тишина, и я спросил ее, что она слышит. Слышит ли и она гул, появляющийся в ушах оттого, что так тихо. Я-то думал, возможно, это только у меня… Возможно, что гул автотрассы возвращается ко мне в те моменты, когда нет других звуков. Но Лаура лишь ответила, нет, здесь очень тихо. Потом она захотела поцеловать меня. Но мне хотелось слушать этот гул, понять, тот ли это, что в моей комнате, остался ли он у меня в голове. А она ни капельки не обиделась, такой милой была Лаура, такой хорошей.

После времени с Лаурой я отправился в Париж. На пару месяцев. Отдохнуть от старых историй. Жил в маленькой мансарде — такой маленькой, что, едва зайдя, приходилось сгибаться. В скате потолка имелось крошечное окошко, и чтобы посмотреть на соседние крыши, приходилось просовывать в него голову. Я всякий раз представлял себе, что будет, если я в нем застряну. И голова останется снаружи. Ведь мимо моей комнаты никто и никогда не проходил. Я не слишком рассматривал крыши Парижа. От одной только мысли, что моя голова может застрять в этом окне, я несколько раз едва в штаны не наделал.

В комнатушке помещались раскладушка и мой чемодан. А вместе со мной эта гномья нора была забита под завязку. У меня не было денег, а потому я лежал на кровати. Надо мной окно и беззвездное небо. Лишь белые испарения ночью и серо-голубые испарения днем. Никакого солнца. Солнце не водило знакомства с этой дыркой в крыше.

Денег было так мало, что иногда даже не хватало на сигареты. Но курение — необходимость, думал я, особенно если нет денег. Впрочем, и она ничего не меняла. Поэтому я лежал на раскладушке и думал, что лучше лежать и дремать, чем слоняться по городу без денег. Время от времени в мое окошко попадало немного тепловатого воздуха, и проведя пару дней неподвижно, я стал чувствовать себя легко, будто стал разжиженным. Без денег город меня не интересовал и его обитатели тоже, равно как их не интересовал без денег я сам, а посему торчание в комнатушке казалось наилучшим времяпрепровождением: целыми днями витать в облаках, а ночи коротать в полусне.

В организме должен быть запас опия, на случай если лежишь неподвижно, как это делал я. Как наширявшаяся рок-звезда, которая только и делает, что валяется в забытьи, потому что окружающий мир ее больше не интересует. Или забытая эволюцией железа зимней спячки, которая приходит в действие, лишь когда валяешься без дела и незаметно переступаешь тот порог, когда ты просто лежишь и скучаешь, но и заснуть больше не можешь. Лежишь пластом без всякой причины. Напряжение тока в цепи все падает, а затем зажигается красная лампочка. Остановка.

Поначалу мне еще казалось, что в мансарде царит тишина. Но сквозь чердачное окно до меня таки добрались шумы города. Не звуки, исходящие из дома или с улицы, а городской шум, который слышишь, стоя на высоком холме. Далекий и монотонный. И в этом шуме я начал понемногу различать его составляющие. Сперва я думал, это уличное движение, поскольку именно от автотрассы исходит шорох резины об асфальт и свист воздуха. Но в городе звуков намного больше. Настолько больше, что и представить себе нельзя. Иногда мне казалось, что любое движение производит звук. Каждый вздох. Даже нервные импульсы издают звуки, особенно в таком месте, где живет много людей.

Поэтому я и думал: зачем мне спускаться туда, в этот дурацкий город? Париж, велика невидаль. Я ведь его и сверху слышу. Отсюда мне слышно все города земли. Даже города, которые мне снятся, я вижу под этот саундтрек. Вижу такими, какие они есть. Плотные, сжатые, и все друг на друге. Бесчисленные жизни, запахи, шум и свет. Больше, чем в силах охватить мой голод по жизни. Здесь есть все. Все, что я могу себе представить. И даже для всего, чего я представить не могу, тоже найдется место в моем городе, таком сложном и полноценном. Там не просто несколько улиц, памятников и кучка людей, выходящих из дома за покупками. И не все в нем так плоско, как коровья лепешка, и не приходится тащиться бог знает куда, чтобы попасть в хороший клуб или повидать друга. В городе, который мне снится, нет ни верха ни низа: это космос, мешок мельтешащих молекул. В моем городе поработал дизайнер. «Бегущий по лезвию бритвы» и «Пятый элемент» просто отдыхают. Паршивая китайская закусочная, которая подлетает прямо к твоей двери — это самый минимум.

Время от времени я, конечно, спускался, чтобы посмотреть, не захватили ли мир люди-змеи, как в фильме «V». Но все было в норме. Официанты стряхивали в чашки молочную пенку, а дети толкались на автобусных остановках. Город, который я слышал из мансарды, я бы скорее всего и не вынес.

Я сходил в Красный Крест, и моя кровь привела их в восторг. Да уж, прозябание на раскладушке без еды и в тоске по куреву очищает кровь, делает ее свежей и сильной. К тому времени я был уже в полной прострации. Торчал на грани миров в моем чердачном окне и потому позволил отначить у себя немного чистейшей крови. Может, и неплохо, если ее получит какой-нибудь нуждающийся. Тогда и он окажется в том же сумеречном, бездумном состоянии. Может, и он тогда сумеет увидеть один из моих городов. Или станет время от времени замечать немного плазмы, светящейся на газоне вокруг его дома. Такие вот мысли начали меня посещать, пока я лежал на койке в отделении Красного Креста на Площади Бастилии, окруженный берберами, которые ссорились из-за куска сахара в стаканчике кофе.

Позднее врачи написали; что у меня плазма крови высочайшего качества, и они бы с радостью получили еще, а я лишь подумал, ну нет, так дальше не пойдет. Теперь им и плазмы моей захотелось. Для чего я вообще лежу там наверху и голодаю? Мне написал сам главврач, дескать, что я избранный, дескать, в больнице были бы рады время от времени получать мою кровь.

Неф выехал из соседней конурки. У него имелась та же дырка, что и у меня, и прощаясь со мной, он отдал мне свой телевизор. Спасение, решил я. Погляжу немного на мир, нельзя же вечно смотреть в потолок. Как все здорово в телевизоре, думалось мне. Жизнь, трынь, трынь, в системе нонстоп. Большой черно-белый ящик, которому требовалось некоторое время, чтобы нагреться. Я включил его, и он работал, и работал, и работал. Я засыпал и просыпался перед ним. И вечно там что-то происходит — клево. Пока мои глаза не стали напоминать желатин. Совсем размякли, словно их подержали в микроволновке. Я изголодался по жизни, жаждал множества, множества картинок и постоянного движения. Конечно, мир в телевизоре довольно скучен. Но он движется. Я сидел как под гипнозом и по сей день думаю: вот-вот что-то начинается. Сейчас что-нибудь покажут. Что-нибудь по-настоящему интересное. Но конечно же, ничего интересного не показывают. Так, фрагменты. С Лаурой я тоже смотрел телевизор. Сериалы или старые фильмы. Мы лежали в постели, и когда все интересное заканчивалось, занимались другими вещами. Смотреть телевизор вдвоем совсем другое дело. В одиночку я погружаюсь в ничто вроде мертвого транса, всасываю в себя скорость, как насекомое, а ноги мои при этом немеют. Или, скажем, задница. Засыпают самые неожиданные части моего тела. Отмирают, потому что в них отпадает надобность.

Я сидел за спиной у родителей и смотрел передачу для детей, а когда она заканчивалась, так и оставался сидеть на месте. Тихо, тихо. Ноги у меня засыпали, и даже руки, но двигаться было нельзя. Я смотрел на телевизор и знал: одно неверное движение — и меня отправят спать. Они сидели, курили и ели орехи, напрочь обо мне забыв. Не помню, что именно показывали по телевизору. Мне вообще не запомнился тогдашний телевизионный репертуар, поскольку, сидя за спинами родителей, я был слишком занят тем, чтобы исчезнуть, не дышать, не кашлять или не сопеть.

Я дышал абсолютно ровно, и мой рот наполнялся слюной. Сглотнуть ее я мог только тогда, когда фильм становился громче. Я слышал тишину. Микроскопические звуки: шуршание подушек, капающий кран на кухне, чей-то кашель, где-то далеко, в другой квартире. Кашель всего мира. Странные звуки. Был еще такой хруст, словно проигрыватель и стеклянный столик, вазы и зеркало с тихим стоном трещали, как дерево, дающее слабину. Иногда мне даже слышался шепот, будто я различал обрывки старых разговоров, застрявших в мебели и стенах.

Таким образом я мог выдержать целый вечер и могу выдержать до сих пор — в полном одиночестве, не выходя в туалет и не надевая свитера, хотя мне и холодно. Когда смотрю телевизор, я даже глотать иногда забываю. Но тогда моя сестра вдруг говорила мне: «Принеси чипсов», или: «Ты уже сделал уроки?», и родители отправляли меня в постель. Моя чертова сестра. Она делала это нарочно.

Ах, Лаура. С тобой я сейчас с удовольствием лег бы в постель. Мы забрались бы под одеяло и стали раздеваться. Иногда мы высовывали бы из-под него руки, чтобы покурить и еще немного посмотреть идущий фильм. Почему же я ее… глупый вопрос. Сам ведь прекрасно знаю, почему ее бросил.

23. Ритм. Чай

Моя сестра старше меня. Иногда я торчу у нее, потому что она моя сестра, и мне кажется, для того она и нужна, чтобы время от времени я мог отдыхать у нее и валяться на ее жуткой мебели. В конце концов, мы же родственники. У нас ведь общие воспоминания, или по крайней мере похожие. Неприглядный и безутешный вид с балкона, пластинки, которые вечерами ставили наши родители, загаженный лифт, запах бензоколонки, мимо которой мы каждое утро проходили по дороге в школу. Не так уж это и мало.

Иногда я заглядываю к ней, и она говорит мне: «Привет», и впускает меня, и я сижу в ее гостиной и озираюсь по сторонам. Что думает моя сестра, спрашиваю я себя каждый раз? Что это за жизнь она ведет? Ведь я хочу знать, о чем она думает, с теми же воспоминаниями, что и у меня. Что вообще творится у нее в голове? Но с ней все по-другому. Она женщина. Она старше. Но она все же моя сестра. Она должна держаться за меня. Нас родила одна и та же мать. В наших жилах течет одна и та же кровь. Но это все пустое. Все это не в счет.

Я сижу перед ней, как перед любой другой женщиной, которой только что помог занести мебель в квартиру. За десять марок в час. Именно это я чувствую, когда восседаю на ее подушках, будто грузчик, решивший сделать перерыв и ожидающий чашечку чая, хотя с гораздо большим удовольствием выпил бы коку. Но коки у нее не водится, поэтому она готовит чай, а я сижу один в гостиной, и жду, и привычно удивляюсь ее мебели, которая выглядит как уцененка из третьесортного мебельного магазина, удивляюсь своей сестре, которая вечно орудует на кухне, и всего лишь для того, чтобы этот дурацкий чай оказался в чашках.

И вот она возвращается, неся две кружки, садится и спрашивает:

— Молоко, сахар?

Да, конечно, я всегда пью чай с молоком и с сахаром. Каждый раз. И когда я говорю, да, молока и сахара, она снова встает, и снова исчезает на кухне. Ничего не могу добавить. Я и так подолгу не засиживаюсь. Всякий раз ловлю себя на том, что вечно кладу перед собой сигареты, хотя курить в своем доме она мне и не позволяет.

Я подаюсь немного вперед и вижу под софой свалявшуюся пыль. Это большие хлопья, похожие на коконы моли, как будто у моли другого дела нет, кроме как склеивать пыль. И этих хлопьев очень много, и я думаю, странно, обычно она же такая чистюля. В каких облаках она витает? Ведь когда речь заходит о пыли, она едва не впадает в истерику. Главным образом потому, что и правда пребывает в уверенности, что моль усердно склеивает пыль, собирая ее в комья. Только вообразит себе, что пыль, которой она сама в глаза не видела, собирает кто-то другой, так сразу впадает в панику. Вот я и удивляюсь. Полно всяких комьев, под ее стандартной, неказистой софой. Я даже вроде как начинаю беспокоиться.

В принципе-то мне, конечно, плевать, сколько этих хлопьев под ее софой. Но почему сестра их не замечает? Кровь уже основательно прилила к моей голове, колотится в висках, но чуть дальше я вижу нечто, похожее на щетку для волос! Погребенная под толстым слоем пыли щетка для волос! Я в шоке. Надо же, оказывается, и такое возможно: находишь у кого-то, кого считал занудным обывателем, что-то необычное и тебя это шокирует.

Воображаю, как стошнит сестру, когда она обнаружит под софой щетку. А что, если кто-то уронил под ее софу сосиску? Если это сосиска, ее точно хватит удар. Так и вижу, как однажды, в один из вечеров она в очередной раз пригласила к себе коллег из издательства и прочих непримечательных личностей, и вот они бегают по квартире с маленькими тарелочками, и один из них наклоняется, потому что желает повнимательнее рассмотреть дурацкие каракули на клочке бумаги ручной выделки над софой. Вот он наклоняется вперед, и… Ой!!! Сосиска падает за софу и тут же закатывается в укрытие. Но он этого не замечает, потому что единственное, о чем он думает, она это сама нарисовала или купила, это что-то дорогое или самопал? И что вообще тут изображено? При этом он немножечко ковыряет в носу, а сосиска лежит себе на полу, понемногу плесневеет и покрывается пушком. А поскольку моя сестра, очевидно, под софу вообще больше не заглядывает, пушок и плесень разрастаются, и в конце концов сосиска начинает походить на щетку для волос.

Об этом я думаю в тот самый момент, когда возвращается сестра. А еще о том, что сосиска выглядит в точности как одна из тех пластмассовых щеток, забитых волосами, которые так часто лежат у людей в ванной перед зеркалом. И о том, что она, конечно же, сочтет таинственный предмет как раз такой щеткой и захочет ее оттуда извлечь. От этой мысли меня разбирает такой смех, что я падаю с софы, давлюсь и корчусь, держусь за живот, который уже начинает болеть. Сестрица стоит рядом, и я смотрю на нее сквозь стеклянный кофейный столик: вот она стоит, держит в каждой руке по чашке чая и пялится на меня как на эпилептика, будто назло решившего предаться своему послеполуденному припадку прямо у нее в гостиной.

С чего вдруг мне втемяшилась эта щетка? И эта волосатая, заплесневелая сосиска? Как все это попало мне в голову? Сначала под софу, а потом ко мне в голову! Как будто анекдот, которого я уже долго ждал и который все никак не появлялся, и я вечно думал: эта гостиная, эта сестра… Ведь чего-то здесь не хватает. В чем тут соль? Так я уже давно не смеялся. Обычно трясет еще больше, если долго не смеялся.

Но вот на взгляд сестры, смеяться не над чем. Ей это кажется лишь нелепым. Не веселым. Нелепым. Потому что она такой человек: если чего-то не понимает, то считает нелепым, и спешит от него избавиться. И тут же выбрасывает из головы. Даже не задумываясь. И ничего к ней не пристает, потому что мышление — это такое клейкое вещество, которое связывает воспоминания. А когда мышление отсутствует, то и приклеиться нечему.

Она ведь думает лишь: вот мой нелепый брат устроил псевдоэпилептический припадок у меня под стеклянным столиком, который достался мне за половину нового, потому что на стекле есть маленькая царапинка, которую пока никто и не увидел, потому что я так хитро поставила лампу, что на нее свет не падает. И все. Данность эта отправляется в ящичек с надписью «Нелепо», в котором хранится почти все, что я делаю или говорю. Я, естественно, не говорю ей, почему смеюсь, ибо то, что кажется мне нелепым, я считаю еще и смешным — нелепым, смешным, то бишь поводом для веселья — и не пытаюсь при этом выпучивать глаза, словно какающий хомяк.

Она из тех, кто остановился еще в начале пути. И по большому счету я никогда ее не любил. Но теперь мы оба выросли. Ей больше не нужно бегать за мной или сидеть из-за меня на детской площадке. Я иду к ней и говорю: «Давай все это забудем, не дуйся. Мы ведь теперь большие». Но говорю я это мысленно, не по-настоящему. Может, это как старая любовь? Подумать только, сколько всего мы не говорим. Я бы с радостью сказал Лауре: «Пошлем все к черту, не упрямься». Но она вовсе не строптивая. Она очень милая. И я не в силах этого вынести. Она приходит ко мне, и я думаю: любимая Лаура. И больше ничего не приходит в голову. Вот именно — старая любовь. А не может ли быть наоборот? Моя сестра милая, и мне нечего на это сказать. А вот Лаура строптивая, и я за это ее ругаю. Так было бы лучше. Намного лучше.

Но «законсервировалась» именно моя сестра. Когда смотришь на нее, такую высокую и худую, с таким серьезным взглядом, сразу думаешь, что бедная девушка, должно быть, выросла в крестьянской семье с парализованной матерью и вечно пьяным в стельку отцом. Вся работа была на ней, в семье из десяти ртов, и все бы умерли от голода и жажды, не будь этой старшей сестры — первое, что приходит в голову, когда на нее смотришь. Потому что выглядит она именно как старшая сестра, не знавшая в жизни никакой радости, а лишь одну ответственность.

Только вот наша мать никогда не была парализована, а отец ни разу не напивался, и я был единственным братом. Да и крестьянский двор я что-то не припомню. Наши родители по-прежнему члены СПГ [3], смотрят на мир глазами СПГ и разочарованы в детях, от которых ожидали чуть больше юношеского бунтарства. Ведь их бессовестную терпимость нужно постоянно подкармливать. Это, наверное, их добило. Особенно поведение старшей сестры. Они же, наверное, с ума сходили, пока растили эту опрятную старшую сестру, которая вечно делала все, чего пожелал бы от своей дочери-наркоманки заведующий сберкассой.

В том участке мозга, где у других звучит лишь сытый гул, который то возникает, то стихает, у этой — контрольный сигнал. Постоянный контрольный сигнал. Чистейший из всех самых чистых контрольных сигналов, неизменно находивший свой прямой и чистый лазерный путь.

В последний раз я сказал ей: «Почитала бы Хорнби или еще что». Но с тех пор я понял, что мой совет сгинул в ее внутреннем мусоропроводе, хотя речь шла лишь о безобидном Нике Хорнби. Ей никогда нельзя сказать прямо, сделай то или сделай это… Если я от чего-то в восторге и хочу, чтобы она его разделила, то оно моментально оказывается в ее черном списке. Кроме того, у Хорнби речь идет о девчонках и музыке. И даже о футболе. Тут уж она точно почувствует себя не в своей тарелке, вновь подтвердится все то, что она обо мне думает. Что я рассказываю ей всякие нелепости. О музыке, футболе, девчонках, и все лишь потому, что хочу ее позлить.

— Почитай Джейн Боулс, — говорю я на сей раз.

Продается за две марки в букинистическом. «Две очень серьезные дамы» — гласит исковерканное немецкое название. Сам я ее лишь пролистал, и она мне не понравилась. Я сразу вижу, когда не в силах прочесть книгу до конца. Вся жизнь, и вообще все в этой книге довольно сложно. И больно гротескно. Но встречаются и забавные персонажи. А еще напоминает Стэйнбека. Не первого сорта, конечно, но для моей сестры подойдет. А кроме того, в самом конце есть милейшая фотография Джейн Боулс, где она похожа на дервиша с кривым ртом.

— Я тебе ее принес, — говорю я. — Одна подруга посоветовала.

Это я солгал. Естественно, я не скажу ей, что мне самому книга не понравилась, что там один треп, но читать ее можно, иначе она сочтет меня ненормальным, потому что я приношу ей вещь, которая мне не понравилась. Вот я и говорю ей, что Боулс после этой книги прославилась, и что ее муж — автор романа «Небо над пустыней», по которому даже сняли фильм. В общем и целом то же, что написано в аннотации. И кладу книгу на стеклянный столик: найдет как-нибудь, когда будет делать уборку, думаю я про себя.

Но она лишь говорит:

— Уже читала.

— Да нет, — возражаю я. — Наверняка не читала.

К чему, собственно, весь этот цирк? Лишь для того, чтобы однажды услышать: «Надо же, как интересно, спасибо. Сегодня вечером и почитаю». Но из кухни я слышу лишь: «Уже читала». Ну как эта корова могла ее читать?! Посмотрела по телевизору «Небо над пустыней» и решила, что жена автора книги, по которой его сняли, наверняка тоже хорошая писательница? А может быть, однажды один из ее сухарей-друзей уже посоветовал ее прочесть, сказав, что Боулс после этой книги прославилась, так и пошло: муж, книга, потом о фильме… Было бы ужасно, если бы кто-то уже сказал ей все то же, что я сейчас.

То, что говорят сухари, она всегда находит классным. А еще разговаривает с ними нормально. Все, что они ей рассказывают, неизменно признается очень оригинальным, и обычно она отвечает им: «Ах спасибо, сегодня же вечером почитаю».

— Ну и о чем же там речь? — спрашиваю я Манэлу, свою сестру. — Скажи же, о чем так речь! — и уже говорю чуть громче, не только потому, что она снова гремит на кухне чашками, думая, вот сейчас я сделаю мальчику хорошую чашечку чая, и достану еще молока и сахара, а он опять не захочет его пить.

Ее зовут Мануэла. Замшелым друзьям разрешается называть сестрицу Элой. Я же называю ее только Манэла. Мне это напоминает имя какого-нибудь парня из Иностранного Легиона, который никак не избавится от своего триппера: Манэла — задница пустыни. Это приносит удовлетворение, сам не знаю почему. На самом-то деле аналогия притянута за уши.

— Так о чем же там речь, Манэла? — спрашиваю я.

Не срабатывает. Я вошел в красный сектор. Истощенный яростью, я повторяю вопрос, но она меня игнорирует, поэтому я просто оставляю книгу на столике и ухожу. Зла не хватает. Не хочу поднимать шум. И уж тем более на нее кричать. Я давно оставил все попытки кричать на глухую стену. Нет, я хочу ее одолеть! В раз, щелкнув пальцами. А когда она будет валяться на полу, я подарю ей жизнь, ее паршивую, маленькую жизнь. И тогда пусть делает, чего душа пожелает. Пусть целыми днями заваривает чай или читает Джейн Боулс.

Сдохни же, пизда, думаю я. Нет! Опять ошибка! Всегда со мной так, когда я оказываюсь в красном секторе. И откуда взялась эта пизда? Нет человека более далекого оттого, чтобы являться отдельно взятым половым органом, чем моя сестра. Вечно та же проблема с ругательствами. Никто не скажет тебе: «Ах ты, ходячая болезнь крови», или: «Ах ты, нарыв на морде взбесившегося пса». Возможно, так говорят арабы, но у нас так никто не выражается. И уж тем более если находится в красном секторе — ни я, ни кто-либо другой. И с губ слетают лишь глупые, грязные словечки.

Во дворе слышу сверху ее голос. Она стоит у окна и обрушивает мне на голову свой крик:

— Эй, ты забыл свой плейер.

Черт, а ведь он мне нужен, думаю я. Опять подниматься на четвертый этаж. Плейер сейчас, увы, важнее поспешного ухода. В нем новая пленка от Микро. И весьма приличная.

У Микро, как у аутиста, математический инстинкт, но только для кассет девяностых, для звука, ритма, как все уравновешенно, и в конце ничего не отрезано, и настроение, на обеих сторонах кассеты движется как бы по правильной параболе. Это высшая математика. Я видел подобное на картинках мозга по телевизору, там красным обозначены математические клетки у музыкантов, когда они играют Баха или Стравинского. Наверное, и в теперешней музыке это так, думается мне. Она ведь тоже музыка для головы. А ведь такую Микро больше не записывает. Поэтому нужно немедленно забрать плейер, хотя бы ради того, чтобы потом весь день не ходить в поганом настроении из-за сестры.

Плейер в ее руке. Спасибо. Пока. Дверь закрывается. Бессмысленно. С музыкой у Манэлы вообще туговато. Ей бы в жизни не пришло в голову послушать мою кассету. Да и я не могу сказать ей, что данная вещь, ее звучание, ее мелодия будоражат меня, наполняют счастьем, и что на такое можно подсесть, что этот саунд говорит с тобой и приносит вроде надежду. Надежда есть во всякой музыке. Повтор и снова кнопка «Повтор». И никакой кнопки «Стоп». Надежда на счастливое повторение.

Когда-то я думал, что хоть музыка поможет мне до нее достучаться, потому что музыка просто проникает в уши, а оттуда в мозг, и думать не требуется. Отличные вещи ей приносил. Ларри Херд, «Стереолэб», «Мун Дог», а еще пластинку с ударными ритмами Генданга Каро с Суматры. Всего понемногу. Я ставил эти пластинки, а тогда она либо шла к телефону и висела на нем до скончания века, либо задавала идиотские вопросы, чем я сейчас зарабатываю, и так далее. Девочка, думал я, заткнись ты наконец. Каждый раз одно и то же, Манэла. Помолчи же хоть немного.

А потом Манэла ушла на кухню, — вечно она должна возиться на кухне, — и я могу в одиночку слушать ее вертушку. Что, впрочем, не так уж плохо, поскольку вертушка у нее хорошая. Как и у всех, кто ни черта не смыслит в музыке. Хороший звук. Но хотел я не этого. Не в этой гостиной и не с той злостью, которая накатывала на меня всякий раз.

Поэтому я и прекратил свои попытки советовать ей какую-либо музыку или книгу. Мир лежит у твоих ног. Нагнись же, ты, тупая протоплазма, мешок безглазый, тихо бормочу я. Должно быть, это какой-то гормон, нервоблокатор. А может, просто обычное окостенение, которое наступает у большинства людей после тридцати, которые хотят двигаться все дальше, как в жизни и полагается, как должен хотеть любой нормальный человек, и вдруг останавливаешься. Стоп.

Словно бензобак опустел. И с этого момента они лишь повторяют то, что делали перед тем, как остановились. Слушают свои старые пластинки, перечитывают свои старые книги или же читают новые, в которых написано все то же самое, что и в старых. Или покупают себе компакт-диски, на которых точно та же музыка, что на их старых пластинках, или только хиты, которые они помнят, а может, новые вещи, слушая которые, вспоминаешь старые. Манэла с удовольствием слушает Генделя и Пола Маккартни. Недавно даже включила одну песню Салли Олдфилд, а затем на полном серьезе спросила, слышал ли я ее.

24. Космос. Белое. Бриллианты

Все это ретро, говорит Микро, и мы сидим в грузовике. Мы смотрим фильм, ютимся на ящиках и старых стульях в полной темноте, и с нами еще примерно шестеро. Снаружи на кузове надпись: «Кино на колесах». Грузовик припаркован у старого рва, и нам показывают старый фильм о травмпункте при больнице святого Урбана. Самом страшном во всем городе. Сплошь типы, разбившиеся на тачке, или тетки, разбившиеся на тачке. Самые страшные увечья, полученные подшофе, в драках, при падениях… Бесконечные боли в брюшной полости… Все стонут и кричат на койках в узких коридорах, потому что палаты уже битком забиты. Женщины и мужчины словно из машины времени — законченные олухи-рок-н-ролльщики как из семидесятых, стонущие шлюхи. Видок у всех — будто им за полтинник с гаком, все датые и все хнычут, ведь алкогольный дурман понемногу отступает. При виде камеры они начинают жаловаться, дескать, какое тут безобразие, отстало от жизни, неужели в Германии такое еще бывает, заговаривают о налогах и прочей белиберде. Женщины впадают в истерику или отворачиваются к стене, а мужчины либо впадают в кому, либо ревут и ругаются. Такое впечатление, что куда-то скинули бомбу. В Северной Ирландии. Или на Балканах. Но это лишь пьяные из района Кройцберг.

Фильм закончился, и тот тип, который нам его показывал, хочет обсудить его, и я спрашиваю, уверен ли он, что фильм снят в середине восьмидесятых, а не гораздо раньше, в семьдесят каком-нибудь году. Тот лишь кивает в ответ, а Микро ни с того ни с сего заявляет, что желает получить деньги назад, поскольку фильм был всего на сорок минут. А ведь за билеты платил я. Тип, естественно, злится, потому что он соцработник. Здесь дело не в деньгах. За правду нельзя заплатить слишком много, говорит он, но Микро продолжает мотать ему нервы, утверждая, что в другом месте посмотрел бы за те же деньги лазерное шоу и еще фильм вдобавок. Тогда тип выставляет нас вон, и мы оказываемся у темного рва, а позади нас с глухим лязгом закрываются двери.

Действительно, все это ретро, думаю я. Все возвращается. Тот же фильм можно было бы снять и сегодня. Такое никогда не прекращается. Но идея была моя. Я хотел пригласить Микро на «Еще один день в раю» Ларри Кларка. Но все билеты оказались распроданы, и мы случайно прошли мимо этого грузовика. Я подумал, «Скорая помощь»… Такой фильм тоже мог бы расшевелить Микро. Но ему только пришло в голову потребовать деньги назад.

— Парень, что ты творишь? — спрашиваю я. — За пять марок тебе уже нигде не покажут лазерного шоу.

Но Микро не отвечает. Я слышу лишь, как он тихо сопит, шагая рядом со мной. Знать он ничего не хочет о просветительстве.

Мне всегда кажется, раз уж Микро ничего не говорит, ему следует что-нибудь почитать. Даже если весь мир ему надоел, читать-то он может. Читать может каждый. Даже многие аутисты, которые не говорят ни слова и ничего не слушают, которые только смотрят в стену, — и те могут читать. Должно же это сработать. Микро, говорю я, почитай хорошую книгу. Что-нибудь, что берет за душу, от чего все твои колокола разом звонить начнут. Но Микро не читает. Такое бывает — люди, не умеющие читать. И вовсе не потому, что их берет оторопь при виде букв, которые у них тут же расплываются в мешанину из точек и тире, — просто они не могут читать, потому что не в силах преодолеть внутренний барьер. Потому что думают, чтение — это как прогрессивная техника для космических исследований или как сложные уравнения.

Они еще в школе усвоили, что девять безобидных чисел и пара значков могут превратиться в настоящую гремучую смесь. Так чего же ожидать от двадцати шести букв? А тут еще всякие закорючки и черточки, двойные W, и L, и закорючки, то и дело клеящиеся к той или иной букве. Все это вызывает недоверие. Потому никто и не учит французский. Всюду закорючки да «домики», да двойные точки над буквами I, а на конце еще и буквы, которые ни в коем случае произносить нельзя…

Вот почему Микро и читает только «TV — Художественные фильмы», или телепрограмму, или разные инструкции, а иногда какие-нибудь интервью. Особенно те, в которых рассказывается, кто, каким и для чего пользовался оборудованием, и какой звук каким образом можно извлечь. Все, что читает Микро, должно служить описанием чего-либо, иметь свое соответствие в мире. Мир — это то, к чему можно притронуться. И слова в этом мире для Микро — всего лишь слуги, как, впрочем, и деньги. Правда, деньги служат гораздо лучше, чем слова.

Так я познакомился с Микро — на блошином рынке, где он стоял с кипой своих исцарапанных пластинок и ящиком книг, доставшихся ему после смерти отца. Книги ему тоже пришлось взять себе, потому что иначе он не получил бы «хонду» от матери. Так вот, Микро стоял и во все глаза таращился на людей, готовых отдать за книги настоящие деньги, столько денег, что свои дряхленькие пластинки он в итоге раздарил. Что тоже оказалось непростой задачей, ведь на рынке мало кто интересовался грампластинками. Людям даром не нужны пластинки без лейбла, на которых просто что-то нацарапано шариковой ручкой.

Я проходил мимо его столика и спросил:

— Сколько ты за это возьмешь?

И показал на Томаса Бернхарда, издание в твердом переплете, почти новенькое.

Пятьдесят пфеннигов, сказал он. Как пятьдесят пфеннигов?! Я почти закричал. Ладно, тридцать, сказал он, а я ответил:

— Слушай, я дам тебе три марки, иначе меня совесть заест.

Это хорошие книги, сказал я, и стоят немало. Я сел подле него и написал сзади, на ценниках, нормальные цены, и к вечеру он уже получил столько денег, что пригласил меня в дорогущий клуб «Тостер».

Первый и, собственно, последний раз, когда он меня чем-либо угощал, потому что он жалкий скупердяй. Заплатил за вход и купил две колы. И каждый раз он теперь напоминает об этом, когда я говорю ему, что он глупый, иссохший скупердяй — о том, что тогда, один-единственный раз он угостил меня, заплатил за вход и два напитка. Такси до дома опять же оплачивал я сам, что обошлось мне дороже, чем ему наши голодные посиделки.

Для Микро непостижимо, что за подержанные книги можно получить деньги. Много денег. Если подумать, «TV — Художественные фильмы» содержит телепрограмму на две недели и стоит всего две марки восемьдесят пфеннигов, какая-нибудь инструкция вообще ничего не стоит, равно как «Грув» или «Луп» — их тоже дают бесплатно. А сколько стоят новые книги! И ничего-то путного в них нет. Ничего, что могло бы пригодиться в жизни. Иногда мы подходим к магазинчику «Международной прессы», что в зоопарке, и листаем дорогие журналы на английском языке. Время от времени я покупаю какой-нибудь из них, и для Микро непостижимо, что я покупаю что-то, если уже его почитал.

«Да и зачем его читать, — наверное, думает Микро. — Ведь все это вполне заменяют красочные картинки и хороший звук». Не могу сказать, что он абсолютно неправ. Вспомните «451° по Фаренгейту», научно-популярный роман семидесятых годов, где все книги запрещены. Если у кого-то находят книги, их конфисковывают и тут же сжигают. Возможно, за хранение книг даже расстреливают, точно не помню.

Главный сжигатель книг лишь повторяет:

«К чему книги? Что существует, то существует. Зачем это описывать? Книги лгут». Все люди в «451° по Фаренгейту» смотрят телевизор или читают фотогазеты, которые, увы, в фильме показаны довольно примитивно. Хорошей музыки в фильме тоже нет. С хорошей музыкой никто и не пожалуется на отсутствие книг, и Микро этот фильм тоже понравился бы.

Кроме того, было бы меньше книг, и из-за каждой книги, каждой тайной книги пришлось бы дрожать, потому что из-за нее тебя могут поставить к стенке. Каждый год не издавали бы миллионы книг о том, как можно бросить курить, или как пользоваться новым Windows. За это никто не захотел бы умереть. Как раз это я и пытаюсь втолковать Микро — что за хорошую книгу можно отдать жизнь. За хороший ремикс он и сам бы умер, так сказать. Но ведь он молчит. И не читает.

Хуже армейской или гражданской службы для Микро была бы работа в букинистическом. Он воспринял бы это как исправительную колонию. Хуже ежедневных отжиманий, валяния в грязи или мытья посуды в доме престарелых. Хуже, чем сидеть без денег, и даже хуже, чем сидеть без музыки. Я спрашиваю:

— И даже хуже, чем СПИД?

— Да, — заверяет он, — хуже, чем СПИД.

Для Микро нет ничего мертвее книг.

— Осторожно, Микро, — говорю я ему. Он на целую голову ниже меня, и мы как раз идем по темному тротуару в страну грез.

— Забудь обо всем, что ты учил в школе, чтобы наконец увидеть все, как есть. И тогда, Микро, ты снова увидишь все те мелочи, которые тебя цепляют. Ты же умеешь находить звук на большом компакт-диске или мелодию, которые значат для тебя больше остальных и которые находишь только на третьем или седьмом сидюке, а не на сто восьмидесятом, в самом большом музыкальном магазине Европы. С чтением точно так же.

Много людей толчется на улице, и теперь Микро едва не наступает мне на пятки. Я прокладываю ему дорогу среди людей, пьющих возле кафе, и размышляю:

«Величие, да, величие — вот что нужно обнаружить. На самом тупом и недоразвитом написано: «Великий». А на скромном и хорошем ничего не написано, потому что истинное его величие нужно еще распознать. Микро всегда считает, что все должно доставаться даром, но хорошее должно стоить дорого. Пульт диджея должен быть дорогим. И большим. Может, и он прочел бы книгу, стоящую столько же, сколько дорогой пульт.

В букинистическом магазине я нашел потрепанную книгу в мягком переплете. Анри де Монтерлан. Поистине великая книга. Называется «Сострадание к женщинам». Молодой человек потешается над женщинами, а автор потешается над молодым человеком. Мы с Лаурой поочередно читали друг другу отрывки из этой книги. А потом купили и две другие части той трилогии, потому что просто подсели на нее. У Лауры есть чувство юмора. Она могла смеяться над слезливыми письмами брошенной возлюбленной того юноши и над его злыми ответами.

После она мне никогда не писала таких писем. Ни слезливых, ни злых. Она вообще мне не писала. Возможно, она боится, что я буду потешаться над ней. А ведь именно я однажды написал ей письмо. Вот над ним-то она наверняка посмеялась бы всласть. Я писал ей о том, что не знаю, как быть, не знаю, почему ее бросил. Писал, что мне не приходит в голову ни одной причины. Как досадно. К счастью, письмо я так и не отправил. Есть ли лучший способ причинить боль брошенной возлюбленной, чем послав ей письмо, в котором признаешься, что особых причин для разрыва и не было.

Невыносимые письма, которые мы, возможно, написали бы друг другу, мы предпочли письмам других расставшихся влюбленных. Этим хороши книги. Не книги с советами по налогам и не книги по фильмам, не книги вроде «Туманов Авалона» и не поваренные книги и не сборники советов по фитнесу. Нет, настоящие книги, в которых совершается Сегодня, которые рассказывают про жизнь, про здесь и сейчас.

Но ведь в хорошей книге или в хорошем фильме, или в хорошей музыке не говорится про «сейчас», возразят мне те, у кого башка с горошину. Хорошими могут быть только воспоминания. И именно этого всегда хотят законсервировавшиеся и остановившиеся: мертвечины, старья, взятого в рамочку с чувством и любовью — снова и снова лишь бы не «сейчас». А вот «давай, давай», ритм настоящего, его невыносимый пульс они ненавидят. Забавно, что кто-то может не выдерживать настоящего, что для кого-то оно наступает слишком быстро. А ведь оно уже здесь, постоянно здесь, давно уже здесь.

Я смотрю на Микро. Еще не поздно, мелкая ты букашка, думаю я, и уже забыл, что сказал, а что только подумал. Даже не знаю, слушает ли меня Микро. Никогда не знал. И когда я иду куда-то вместе с ним, то не замечаю, когда от мыслей перехожу к болтовне. Так оно и бежит где-то во мне: мысли или речь — одно.

— Микро, — произношу я, и на миг он поднимает блестящие в темноте глаза. — Мир полон людей, и всем им страшно. Все забито доверху, и с каждым днем кипа растет, и каждый, не зная, что делает, вносит свою лепту. Каждый ищет себе что-нибудь особенное и только его изучает или собирает и делает это с успехом или без, и раз или два в год едет в отпуск, а то и вовсе полгода торчит в Индии. Один интересуется только футболом и с утра до вечера курит плохой гашиш, а наутро снова сортирует запчасти в компьютерном магазине или продает билеты в кино. А другой пишет статьи и вечно боится, что ему ничего не придет в голову, а потом покупает себе дорогую одежду, а третий занимается маркетингом музыки, новостей и сидит на коксе, да еще кокс толкает, потому что на маркетинге много не заработаешь, а толкая наркоту, сам получаешь чаще дозу, к тому же она обходится дешевле. Везде оно так: каждого ждет бесславный провал, потому что он думает — все, это уж чересчур и нужно соорудить свой маленький уголок и в нем засесть. И там они сидят и превращаются в трухлявых развалин, и попробуй только им что-нибудь сказать. Особенно если ты моложе.

* * *

Старая развалина — тот, кто твердит, как бы ему хотелось вернуть молодость, потому что воображает, будто молодость — это здорово. Мир принадлежит молодым, думают они. Клал я на эту молодость, говорю я. И клал я на всю эту чушь. Молодость глупа. Нет ничего глупее молодости. Я тоже глупец, но те, что старше меня, еще глупее, потому что хотят стать молодыми и совсем уже помешались от зависти к молодым, а потому срут на голову каждому, кто их моложе.

Не потому, что они думают, что молодость глупа, а потому, что они завидуют этой ломающей любые преграды глупости и боятся собственной, иссохшей хитрости, которая есть не что иное, как бессильная глупость. Вот они и какают нам на голову. Если все кричат, «дальше, дальше», почему же ничто не движется? А потом они говорят, да, да, секундочку, не торопитесь, все в порядке, подходите. И высасывают из нас все соки, потому что хотят, чтобы и мы иссохли. Им нужен сок юности.

О борт тротуара разбивается пивная бутылка, и мы с Микро отскакиваем на проезжую часть. На балконе стоит мужчина, обнимающий женщину в белом платье-рубашке, и пока она визжит от восторга, он швыряется в нас бутылками, и каждый раз, когда они бьются, выбрасывает в небо кулак. После чего вопит: «С Ин-тер-на-цио-на-а-алом воспрянет род людской».

Что чувствуешь, иссыхая? Что исчезает вдруг тот шум, что издает водный поток, устремляясь через плотину и с ревом разбиваясь где-то внизу? Исчезает ли вдруг грохот падающей воды? Ведь когда иссыхаешь, пропадает та жидкость, что обычно шумит в ушах. В мозгу иссохших лишь тишина, и они жаждут влажного стука, и ударов, и плеска той юной жидкости.

* * *

Тут же стоят несколько школьников, подзадоривают мужика и встречают каждую бутылку одобрительными воплями. На парнях кепки, и они полуприседают в такт своему ору. Одна девчонка то и дело заправляет волосы за проколотое ухо, осторожно трогая все еще припухшее место. Отвратительное это дело, быть до такой степени переполненным юношеским соком, что он сочится изо всех щелей: прыщи повсюду и дурной запах изо рта от непрерывного сквернословия. А еще нужно раздеваться перед зеркалом и трогать себя за все места, потому что дурацкий сок юности непрестанно тебя будоражит. Так же, как старики себя лапают, потому что чудесный, дурацкий сок подходит к концу. Никогда не понимал, почему после определенного возраста каждый человек непременно должен всего себя ощупывать в поисках этого сока.

Я про раздевание перед зеркалом, контроль тела, поднятие тяжестей, втирание в кожу различных кремов и щипанье себя за задницу и прочую чушь. Откуда это вообще повелось трогать себя перед зеркалом, да еще испытывать при этом какие-то чувства к собственному телу: то ты в него влюблен, а то, наоборот, ненавидишь всем сердцем. Что за абсурд! Кому это только пришло в голову? Может, все начали молодежные газеты, а теперь каждый тинейджер воображает, что обязан поступать так же?

И конца этому нет, и у всех вдруг обнаруживается смехотворная страсть к собственному телу, и все стоят перед зеркалами, трогают себя с затуманенным взглядом или с гримасой презрения, таращатся на свои тела и думают: «Кто же я?» Или же шепчут наподобие заклинания:

«Я люблю себя» или «Ненавижу тебя!»

И все только потому, что прочли такое в молодежном журнале. Что именно так нужно делать, когда ты молод: мол, нужно подружиться с собственным телом, нужно радоваться ему и учиться его понимать. А ведь такой молокосос только из тела и состоит. Ему бы с мозгами своими подружиться, пока они еще свежие. Ни у кого ведь и мысль не промелькнет, что мозг — это постороннее тело, которое не мешало бы разок ощупать. Что именно мозгу не повредили бы небольшой уход и внимание, так как иначе он начинает варить в обратную сторону, и под конец в черепушке остается только сухая веточка на месте мозгов.

25. Свет. Слюна. Вперед

Скажу честно, я не урод, но и не сногсшибательный красавец, как предпочитают девчонки: чтобы побольше слюны на физиономии да волос на руках. Я в норме, все при мне, ничего особенного. И я не таращусь на собственное тело так, словно это кто-то другой. Предпочитаю заглядываться на понравившуюся мне девчонку. Я слежу за ее движениями, и что сейчас в виде исключения неплохо удается, так как она здесь обслуживает, а я сижу в темноте, и никто не видит, как я рассматриваю ее и потихоньку начинаю в нее влюбляться. Чувство тем более сладкое, что я безнадежно затерян в тени, и она меня не видит, а если я подойду к бару и что-нибудь закажу, она приветливо посмотрит на меня, как на любого другого, кого видит впервые. А ведь сам я знаю ее уже целых полчаса. Знаю каждое ее движение за эти тридцать минут, и лицо мое сказало бы ей: «Привет, приятно снова встретиться с вами», а ее лицо ответило бы мне: «Привет, понятия не имею, кто ты».

Вот поэтому я туда не иду. Нет более сложной задачи, чем, сидя в такой темной, шумной дыре, где едва можно разобрать слова собеседника, привлечь к себе внимание единственного светлого существа — единственной, чье лицо видно отчетливо, потому что я и все прочие сидим в темноте, как косматые пещерные люди каменного века.

— Мы ведь не пещерные люди! — кричу я Микро. Я молод, думаю я, я недурен собой, и мое тело ведь и существует для того, чтобы тереться о тело девушки. Для этого оно существует. Я хочу заключить эту девушку в объятия, хочу вдыхать ее аромат и прижимать ее к себе, и мне совершенно наплевать, что она думает о моем теле. И если ей что-нибудь не подходит, и мы уже несколько раз занимались любовью и вместе сидим на террасе какого-нибудь пансиона, то пускай скажет это прямо, потому что либо ей нравится, либо нет. Тогда нам с ней уже не надо будет сидеть на террасе и болтать о такой ерунде.

Вот так все просто, и таковы преимущества заурядной внешности. Девушек ничего не отталкивает и не расстраивает лишь оттого, что ты выглядишь лучше, чем они. И если ты им нравишься, в твоей заурядности они непременно найдут свои достоинства. Так, пару мелочей. И будут убеждать себя в том, что с ума по ним сходят. А когда все кончится, они могут тут же найти утешение, сказав: «Ну что ж, не таким уж он был и красавцем. Скорее средненьким». И они не станут бесконечно тебя донимать, и не будут вешаться на тебя, так как ты лучшее, что им когда-либо встречалось в жизни.

Конечно, это не совсем так. Когда все близится к концу, обычно происходит совсем другое, но это сейчас не так уж важно, потому что гораздо важнее, чтобы последняя фраза завершала общую картину мыслей — правильных или нет, не имеет значения. Хороший финал ведь тоже важен, главным образом потому, что сами любовные истории всегда заканчиваются несчастливо.

Сейчас я гораздо больше думаю о начале, нежели о конце. И о том, как мне выйти из состояния пещерного человека и тоже стать таким вот светлым существом, как эта девушка, чтобы она меня увидела, и я не остался бы навеки эдаким туповатым вшивым завсегдатаем клуба, который забился в темный угол и таращится оттуда на девушек.

Почему таким вещам не обучают? Столько лет я протирал штаны в школе и все равно не знаю, как заговаривать с девушками за стойкой бара. Среднее образование для каждого обходится в миллионы, плюс многие годы твоей собственной жизни. А потом? Сейчас я, например, знаю, что в Марокко существуют первоклассные залежи фосфора, и что забастовка по-французски называется lа grève. Еще я знаю, что теоретически улитку можно заставить проползти более чем через четыре измерения, — так, чисто математически и абсолютно непонятно. И что рыбная ловля на Северном море нынче уже не та, что раньше. Но самые важные факты, решающие факты — их держат в тайне. Например, как, не имея богатых родителей, найти хорошую квартиру, как, идя по улице, есть йогурт без ложки или как заговорить с девушкой за барной стойкой, да так, чтобы ей показалось, будто она сама обязательно хочет с тобой познакомиться. Это уже один из самых сложных предметов. Если не выглядишь, как Робби Уильямс, и не можешь просто сказать: «Пойдем поцелуемся немного», потому что ни одна даже очень умная девушка не откажет Робби Уильямсу. Но для остальных это непростая задача, еще и потому, что человек, стоящий в свете за стойкой бара, всегда ценнее того, кто стоит в темноте перед ним, в пустоте, неприметный для глаз.

Освещенные парят в энергии света, а влачащие существование во тьме — парии, потому что свет им не по карману. И если я сейчас встану в очередь, то окажусь среди черни, тянущей руки из черноты и выпрашивающей выпивку. Что вообще здесь происходит? Что это за заведение? Вот сейчас найдут выключатель, и — щелк! — волшебству конец. Даже диджей стоит ярко освещенный. Ему-то что нужно видеть? Пыль на проигрывателе? Мусор на полу?

Свет нужен над ящиком с пластинками, а у проигрывателя и собственное освещение есть. По идее вполне достаточно. Если бы свет поделили на всех, девчонка за стойкой могла бы сидеть вместе с нами, пещерными людьми, на ящиках с охлажденным пивом и давать его каждому, кто попросит, и никто не таращился бы на нее из темноты, следя за малейшим ее движением. Она могла бы рассказывать анекдоты, трепаться с друзьями, переходя из полумрака в полумрак, или немного потанцевать под музыку.

Но с тех пор как все стали поклонниками «Стартрека», у всех только лучи на уме. Все хотят лучей, лучей и еще раз лучей. Оказаться в снопе яркого света, который приподнял бы тебя над омутом тьмы, ибо это единственный путь к спасению для каждого, кому уже не стать поп-звездой, моделью или знаменитым диджеем. Поэтому они стоят за стойками баров — девочки всего мира и безобразные хари над вертушками, каждый с собственным прожектором, вырывающим его из темноты.

Вот только Микро любит темноту. Он предпочитает быть пещерным человеком: сидит себе и, вполне логично, размышляет, что мир таков, каков он есть. Диджей стоит там, где стоит, и там ему самое место, иначе он не стоял бы там, и Микро лишился бы возможности смотреть на его пальцы, — так гитаристы-дилетанты не отрывают глаз от пальцев виртуоза, и так любой болван, бренчащий на каком-либо инструменте, всегда следит за руками того, кто выступает с точно таким же инструментом на сцене.

С завистью и восхищением — вот как Микро смотрит на каждого диджея. Потому что музыка — его конек.

А на что еще, спрашивается, смотреть Микро? На эту антисексуальную многоложку? И почему только он принадлежит к этим психам, которые вслушиваются в переходы: как что смешано, как этот или тот сейчас что-то там сделал, — и при этом ровным счетом ничего не слышат? Эти скупые самоучки и всезнайки, которые никогда не вымрут! Подумать только, он слушает хорошую музыку, а думает только о технике.

И почему эти всезнайки обязательно парни? Если за пультом стоит женщина, да еще хорошенькая, и поэтому смотришь уже не только на ее пальцы, она тут же обижается. Женщинам это не нравится. А вот эти парни, золотых дел мастера, специалисты и чудо-умники, женщин за пультом не любят, потому что уверены: никаких сравнений здесь быть не может, потому что это женщины, и нечего им соваться в чужую епархию. Тут уж надо родиться женщиной, чтобы быть лучше или что-либо лучше знать, потому что женщина всегда играет в другой лиге.

Потому Микро и не смотрит на пальцы женщины, которая теперь встала за пульт. Теперь он таращится туда же, куда и я: на девушку за стойкой бара. Или на напитки в баре. Сомневаюсь, что он действительно таращится на девчонку. Он глянет на нее мельком, как и на всех прочих, которые попадаются ему на глаза, и этого ему вполне достаточно. Дома он подрочит, а может, и нет. Понятия не имею. Не знаю, думает ли он о девчонках. Или о парнях. Это я бы заметил.

Он думает о смеси из пульта диджея и девушки, или из электрической розетки и холодильника, до краев набитого колой. Ведь секс сексу рознь. Но сейчас мне и правда хотелось бы дружески коснуться этой девушки, вдохнуть аромат ее волос, пойти с ней домой. А вот Микро рад тому, что может сидеть в темноте, что девушка останется за стойкой и домой он пойдет один.

Микро встает и направляется к бару. Наверное, просто снова принесет себе колу. Я вижу его, вижу, как девушка наклоняется в его сторону и он что-то ей говорит. И девушка ему улыбается. Не так, как улыбается каждому — дежурно, мимолетом, только бы поскорее убрался или купил еще что-нибудь. Она смеется так, будто он ее старый друг, и я вижу, как они болтают, и девушка продолжает смеяться, а он — не платит за колу. Потом Микро возвращается, а я думаю только:

«Знаешь, парень, по мне, так это уж слишком».

26. Медуза. Уголек. Кислота

Микро заказал девушку на завтра, на час дня у часов Всемирного времени на Александерплац. Он и правда так выразился: «Заказал». Я не ослышался. Ни малейшего понятия не имею, чего он там хочет. Понаблюдать вместе с девушкой за акробатами-велосипедистами, которые вечно выполняют только половину номера, поскольку всего лишь учатся? Или за плохо одетыми девушками с окраин, упорно и тщетно пытающимися стать прихлебательницами при флейтистах?

А те стоят тесной кучкой, с наглыми индейскими рожами, корчат рожи, когда не играют на своих инструментах, и девчонки прячут руки в руках мешковатых курток, пытаясь согреться. Эту площадь наводняют семьи из Восточной Европы и молодые люди в кожаных куртках, пробующие себя в ремесле карманников либо пытающиеся этих карманников поймать. И пара жалких закусочных.

Ну да ладно, могу понять. Есть своя изюминка в этих часах, раз люди возле них встречаются, словно какой-нибудь юнец в клешах, поджидающий других юнцов в клешах, сообща порадоваться чудному гэдээровскому деньку середины семидесятых. А потом? Что мы будем делать потом? Нельзя же весь день стоять под часами Всемирного времени. Он ведь не хочет идти на встречу один. Ни в коем случае. Я уже нащупываю языком дырку в одном из передних зубов, через которую могу свистеть. Я говорю:

«Промолчи, длинный язык, промолчи».

Я пойду с ним, возможно, думает он. Я отобью ее, а он тогда посидит спокойно, никаких проблем. Мне иногда кажется, Микро воображает, будто неприятности обойдут его стороной. Потому что каждый, с кем ты заводишь знакомство, рано или поздно доставляет тебе неприятности. Одно он упускает из виду: вот только главное как раз и происходит между началом дружбы и началом неприятностей. Сам сможет. Вот о чем он не думает. Зачем тогда назначил ей свидание? Не пойму я его.

Без паники, говорю я себе, все схвачено. Чего не секу я, сечет Микро. Терпеть не могу всякие обязательные фразы при знакомстве с девчонками, да еще под часами Всемирного времени. Я ведь от нее кое-чего хочу, потому что она мне нравится. С этим не поспоришь. Вот зачем нужен Микро. Он выглядит настолько асексуально, что девчонки сразу договариваются с ним о встрече.

Не для чего-то серьезного, а просто потому, что он бормочет что-нибудь вроде «…если хочешь, пойдем с нами, займемся тем да сем…», и девчонка думает: здорово, надо пойти, ведь и еще кто-нибудь тоже пойдет, от кого, возможно, толку будет чуть больше, пока это «то да се» не наскучит. А что до часов Всемирного времени, это они тоже любят, потому что у каждой девчонки найдется место в душе для парня в хипповых клешах. Ловкий ход.

Однажды я взял его на прогулку с Лаурой, и пару минут спустя она уже принесла ему напиток, и подарила куртку, в которой он походил на маленького турка-пушера с Ораниенштрассе. Ее это забавляло. Меня бы даже не удивило, обними она его за плечи и убери ладонью волосы с его лица. В Микро есть что-то такое, и будь он поумнее, девчонки пачками бы на него вешались. Позднее нам с Лаурой захотелось пойти чего-нибудь выпить, но деньги остались в куртке, в которой Микро уже успел свалить, так и вышла первая ссора. Всегда все начинается со ссоры из-за пустяка.

Микро тоже самый ординарный, но на более хитрый лад, нежели я: он прозрачен. Не виден насквозь, а прозрачен, как большая медуза, которая прозрачна, а потому кажется безобидной, но ты все равно не в силах понять, как она устроена, она же совершенно прозрачна. Люди вроде Микро держатся за свою непонятность, не то все бы заметили, что понимать-то нечего. Девчонки называют их «загадочными», и им это нравится. Совсем тупые говорят, что это «интересно», потому что ну как же может не интересовать этакий тихенький и непонятненький, но прозрачненький и нейтральненький человек. Девушки верят в чудеса.

Я — полная противоположность Микро. Открытая книга. Погрязший в самоанализе телезритель. Вечно мигающая сигнальная лампочка. Комок нервов. Раньше я думал, что я вроде человека с больной щитовидкой, у которого в кровь попадает слишком много дурацких гормонов и который потому постоянно жрет, и жрет, а потом мечется от мгновенно высвобождающейся энергии, просто не способен усидеть на месте. Но моя щитовидка в порядке — у меня все иначе. Я истерик. Обычный истерик, не нуждающийся в еде. В моем мозгу крутится неоновая бегущая строка — как в прачечных для текущих заказов или в витринах магазинов всякого тряпья. Такая, что постоянно движется и мигает: у меня такая в мозгу, за глазами, и она все мигает и твердит: быстрей, быстрей, черт тебя возьми, быстрей, больше, больше, больше.

Вот причина, почему я не сразу нравлюсь девушкам. Потому что слишком быстро говорю или слишком быстро танцую и ни из чего не делаю особой тайны. Что, собственно, позволительно только тогда, когда уже познакомился с девушкой поближе, и она не боится, что ты разрежешь ее на куски, или что ты вообще какой-нибудь псих, который говорит только о себе и норовит ее отравить своим ядом.

Но я могу и притормозить. Нет, это неверное слово. Я умею ускориться, настолько ускориться, что становлюсь совершенно спокойным, превращаюсь в мирную частоту, в гудение. В такие моменты у меня пульс как у ребенка — сто двадцать ударов в минуту. Потом взмывает вверх до ста тридцати у.м., акустического экстаза, а тогда это уже частота прострации. Неподвижность и быстрота в одном. Но для этого мне необходимо хорошее настроение. Или очень плохое.

Я так могу, только когда на грани. Вопрос смещения, выхода за грань нормального. Туда, где болезнь и здоровье вновь жмут друг другу руки, туда, где удваиваются частоты. Созвучие. Ведь в равно прекрасное состояние приходишь, когда лениво пробуждаешься от сна, и когда клейкая пришибленность от недосыпа вызывает ту же бессмысленную эйфорию, ту же ясность, как взвинченное, полнокровное бдение.

Таким и нужно прийти в час дня, к часам Всемирного времени — либо невыспавшимся, либо взвинченным донельзя. Я хочу произвести хорошее впечатление, а его произвожу, только если выжат настолько, что девушка поначалу не вызовет во мне интереса, потому что думать я буду о других вещах или вообще ни о чем — только тогда всё получится. Только тогда девчонка тобой заинтересуется: когда ей тоже придется что-то предпринимать, а не когда ее таскает за собой невыспавшийся психопат, который с места в карьер хочет ее сожрать, потому что чертовски голоден, голоден до девушек, вообще голоден до нее, потому что он как черная дыра, которая всасывает в себя все вокруг, даже свет, брезжащий рядом с ним. Так я иногда себя чувствую. Ну вот опять, приехали. Мы с ней даже не знакомы, а я уже мысленно разделываю ее, как курицу на ужин.

Иногда мне хочется стать Микро, потому что Микро — убежденный пещерный человек. Любой другой боится себе в таком признаться: что с большим удовольствием остался бы в своей пещере, ведь все предпочитают стоять на свету, а пещерными людьми становятся случайно или по недосмотру. Вечно твердят, что безработные они «только временно, и в виде исключения», и совсем не радуются, что не приходится сейчас выполнять какую-то там идиотскую работу, которой окончательно уничтожают свое и без того уже еле заметное «Я».

А Микро убежден, что быть пещерным человеком — привилегия, и вообще каждый приличный человек должен считать, что, когда не надо работать, это привилегия. Да и черт с ним, я пещерным человеком быть не желаю. Все это так, из области рассуждений: «хотел бы я быть…» Приятные разглагольствования, которые согревают душу, держат в узде, успокаивают.

А еще я радуюсь, что не стал пещерным человеком, как прочие люди радуются тому, что у них есть работа, иначе будет уничтожен и раздавлен: кто теряет работу, чувствует себя одиноким и начинает задаваться ненужными вопросами, что в итоге сбивается с пути истинного, ибо каждый, у кого работы нет, начинает думать всякие глупости, мнит себя философом и лишь донимает окружающих пустой болтовней и ничтожностью смысла, который лично он находит в жизни. Лучше бы прочел пару хороших книг или отправился бы в дальнее путешествие и тем проветрил бы или даже разорвал свой тесный кокон.

Но все это не имеет никакого отношения к Микро. Микро — почетный гражданин пещерных городов, который влачит свиноподобную жизнь, книги не читает и никогда не проветривает свой кокон. Иногда мне кажется, что Микро по ходу просто изобретает форму существования. Новую разновидность гуманоидов, которая завершит свой путь в каком-нибудь тупике эволюции или же, наоборот, проложит путь человечеству третьего тысячелетия.

Я могу до бесконечности прокручивать в голове, как мало разумного делает Микро и что он за заблудшая медуза, на самой грани тяжелой болезни или уже за этой гранью. Я не знаю. Он это контролирует, и понятия не имею, какими силами, потому что питается только тестом пиццы и шоколадом, а в комнате у него совсем нет кислорода.

Он выживает как таракан при ядерном взрыве. Возможно, он прототип новой расы, которая когда-нибудь совершит скачок к высшему интеллекту. А умники тем временем, вовсю напрягая мозги, как бы поздоровее питаться, и подыхают, интересуясь исключительно азиатскими травяными чаями.

Та еще мысль: что больной, возможно, сделает для развития человечества больше, чем здоровый. Чем тот, кого сегодня считают здоровым. Больной сегодняшнего дня — здоровый завтрашнего. Или что сегодня болезнь, завтра станет нормой. Как там было? Годится и то, и это, но слова не мои. Я их где-то прочитал. Старые мысли. Ах да, я прочел это у Блэйза Кендрарса, в «Мораваджин».

Но причина, почему Микро вроде как мой друг, отнюдь не тот факт, что он, возможно, основоположник новой цивилизации. Мне в ней ничего не светит. Причина в том, что хотя он и назначил девушке свидание, но скорее всего будет не против, если я попытаюсь ее поцеловать. Да он только рад-радехонек будет, что не придется делать это самому. А я как раз подоспею вовремя, чтобы взять на себя грязную работу: прекрасный симбиоз взаимного использования. Сие есть основа любой дружбы.

Микро всегда спешит уйти, когда дело доходит до контактов с людьми. А ведь они иногда случаются. Микро вообще ни с кем не знаком, думаю я, а потом вдруг появляется девушка и говорит «Привет», или какой-нибудь другой пещерный человек, похожий на Микро, и они жмут друг другу руки и друг другу кивают. Но самое позднее через пять минут Микро встает и берет свою куртку. Всякий раз, когда мы вместе куда-нибудь ходим.

Не важно. Хорошо, что не надо думать, идти или нет, лучше еще посидеть. Если кто-то заговорит с Микро, я сразу пойму, мы скоро уходим, и меня это вполне устраивает. Все равно уже скоро настанет момент, когда без разницы, идти или оставаться. Вообще не бывает истиной причины уйти или остаться. Поэтому мы садимся на ночной автобус, смотрим в ночь и слушаем музыку, еще гремящую в ушах. Вставая, я вяло поднимаю руку, и Микро издает в ответ какой-нибудь звук или делает какой-нибудь микрожест. И я выхожу.

Я стою посреди улицы, глядя вслед автобусу Окна у него совершенно запотели, и, удаляясь, он напоминает рождественскую вечеринку на колесах: освещен изнутри и стекла запотели, потому что в автобусах и летом окна не открываются, и воздух внутри заканчивается так же быстро, как в закрытом пластиковом мешке.

27. Пчелы. Пекло. Слюна

Моя улица. В магазинах еле теплится свет. Такой, знаете, призрачный свет, в сонном режиме. Фонари освещают только тротуар, и сама улица похожа на длинный стебель. Меланхоличные светильники, всегда согнутые, с длинными шеями будто жирафы, а из голов льется морось-свет, который они будто сплевывают на асфальт. Наверное, чтобы машинам было легче скользить, думаю я. Свет из кремовых соплей — шур, шур.

Здесь, на углу когда-то стоял секс-шоп, и на нем постоянно переливались лампочки, пульсирующие звезды и разноцветные кружки, которые крутились и вертелись: дворец бодреньких раскаленных нитей. Сейчас его нет. На его месте сейчас офис фирмы, с большим количеством стекла и стали, и по ночам тут теперь скучный полумрак. Настоящий свет исчезает за яркими красками и разными прибамбасами за дискотечной машиной прошлого, зеленого, желтого, которые вечно зазывают: «Эй, люди, сюда, идите к нам, не важно, днем ли или ночью», что по дороге домой бывает приятно, даже когда ты на улице один. Наедине со светом.

Закуток игровых автоматов еще пульсирует электрическими цветами, которые то распускаются, то закрываются, а в витрине секс-шопа еще есть неоновая женщина, с мигающими красными, как гранатовые зерна, сосками. Тоже мне оазис! Остальные спят. Жилые дома, и хозяйственные магазинчики, и аптеки. Тсс, тсс, говорят они. Иди своей дорогой. Иди скорей домой, ложись в кровать! У меня пропало желание, хотя в постель мне и хочется. Ведь огни зовут меня, хотят, чтобы я остался, задержался хотя бы еще секунду! Немножко поразвлекся! Но если фонари зовут, не желают меня отпускать, то я с удовольствием иду домой и ложусь в постель, как после вечеринки, с которой я ушел на самом интересном месте — счастливым.

Пара силуэтов крадется вдоль стены, руки в карманах, головы опущены. По другой стороне улицы широким семимильным мужским шагом идет женщина. Она смотрит прямо перед собой. Мимо нее пробегает мужчина, скрюченный словно пес. Ну и скареда же ты, город, думаю я. Больше света, больше движения! Разные города отвердевают по-разному. Шлаки бурлящей под ними лавы, жаркие, светящиеся.

Мне поначалу в Париже казалось, что под городом скрыто светящееся, раскаленное пекло, которое вбирает в себя весь прочий свет, и через трубы и шахты просачивается наверх. Огромная светоносная магма, совсем близко у меня под ногами, а мой мир, здесь, наверху, очень тонкий, хрупкий затвердевший и охладившийся ровно настолько, чтобы по нему ходить.

На решетках метро я еще и ощущал вибрацию, будто там, внизу, медовая лава, которую собирают в подземелье бесчисленные пчелы, а после натирают до жара. Жужжание и свет поднимались ко мне наверх сквозь поры города. Я был почти благодарен толстому камню и асфальту, щебню и граниту, и всему, что там еще нас разделяло. Большой щит между мной и преисподней.

Наверное, все дело в желтом свете, оранжевом свете французских улиц, будто в фонарях и лампах горят куски угля, и в ресторанах и барах, тоже чтобы все стало мягче и нереальнее, как при высокой температуре.

Другое дело немецкие фонари — бледный свет магнезии, никаких тебе пчел, никакой тебе лавы. И никакие странные живые существа под землей не работают. Только машины в больших цехах и на сварочных работах. Ведь постоянно находится что улучшить. По мне, так ночь на немецкой улице всегда пахнет утренней сменой или ночной сменой… всегда какой-нибудь сменой. Всегда работой. Но чего ради? Этот свет выжимает всю органическую радость. Он такой голый, что отпугивает даже полумертвых джанки. Такая в нем жесткая нагота, что под ним остаются лишь турки, потому что любят все суперскудное. Тут у них все веселье и начинается. Только камни и пыль, и мертвые деревья, все враждебное жизни, как анатолийская горная деревушка.

На тротуаре стоят двое таких, в пальто из верблюжьей шерсти, чистенькие, как перед конфирмацией, припарковали свой золотистый «бенц» у обочины, болтают, поигрывают четками для молитв и ключами от машины. Они бормочут свое низкое «ю-ю» и смеются. Единственные, кто еще вносит жизнь в опустевшие немецкие города, среди заброшенных гостиниц на час, между блэкджеком и рулеткой у Моники, и одинокой забегаловке «У Руди» на углу. Странная жизнь дна, шаурма и золотые цепи, импорт-экспорт и электроника в кредит, овощи и видеофильмы. Сплошь мясо и золото, и карманные калькуляторы. Такого никто не выдержит, размышляю я, а потом вдруг снова завидую этому дну, этому миру один на один. Голому миру. Тому, у которого есть всего только один стиль, один-единственный.

На пути у меня всегда ломбард Катца. Десять лет, а в витрине все то же. Лампы для детских и радиобудильники первого поколения, дешевые кварцевые часы и девчачьи побрякушки. Всегда рассматриваю их с удовольствием. А рядом небольшая закусочная: моя волшебная лавка, врата в иной мир. Эта крохотная турецкая забегаловка открыта круглые сутки. На витрине — кучки старого печенья, а внутри пористый паркет, два холодильника и одна охлаждаемая витрина. Продают только шоколад, мини-пицца и пироги глубокой заморозки. Перед зеркалом расчесывает волосы потаскушка, вторая покупает себе кусок размороженного чиз-кейка. Его заворачивает в фольгу симпатичный старикан. Затем он готовит ей какао: наливает из автомата, на котором большими буквами написано: «Шокоматик». Автомат смешивает какао из сухого порошка и выплевывает его в широкий и низенький пластиковый стаканчик, от которого потом поднимается пар. Наверху висит прейскурант. Он огромный, и в нем только названия блюд, которых нет. На немецком, английском и турецком. Но нет ни шаурмы или бурека, ни сандвичей или консоме. Только то, что на прилавке, и этот до одури горячий какао, на который еще долго приходится дуть. В заведении веет приятной прохладой и нет никаких запахов. Только от деревянного пола распространяется слабый запашок пропитанных жиром досок из давным-давно вырубленного леса.

Теперь перед узеньким настенным зеркалом другая шлюха причесывается. Ее подружка, слегка раскачиваясь, обеими руками копается в сумочке. Чуть дальше, позади, находится ширма, этакая циновка, но только сплетенная из макаронин-прутьев древесины. Из-за нее выходит старикан, если нужно кого-то обслужить, а когда кто-то заказывает больше одной вещи, появляется его жена, вытирает руки о передник и начинает ему помогать. Сколько раз я спрашивал себя, что там, за этой ширмой, и воображал, что за ней тоже есть дверь, но выходит она в переулок, по которому через пыльную горную деревушку бегут козы. И только старик, со своими длинными волосами, и его толстая жена могут проходить в нее — на другую сторону.

Снаружи на двери красуется сердцевидная наклейка. «Tulip Мооn», написано на ней. Обе буквы «О» представляют собой две пары губ, как на Бонне, этом старом автомобильном стикере. И что же это за Мун? Сестра мультяшной Сейлормун из сериала «Луна в матроске»? На наклейке? Или же это имеет отношение к наркоманам? К цветам? К малолеткам девочкам, которых как раз сейчас где-то трахают? «Tulip Мооn» — тюльпановая луна? Сойдет за название бульварной газетенки? Иногда я счастлив найти по дороге домой что-нибудь подобное. Что-нибудь, выходящее за рамки тоскливого однообразия.

Старик смотрит на меня, и даже турки прекращают свою болтовню. Чего этот тип стоит и заглядывает в заведение? Слишком опрятен для наркомана. Что, естественно, вызывает недоверие — мужчина, коротко стриженный, один, и явно не собирается ничего покупать. Вот что мне нравится в этих турках: если у тебя нет мобильника, если ты не выклянчиваешь пару марок, не таскаешь с собой поношенный рюкзак и не держишь на коротком поводке ободранную псину — так вот, если ты просто стоишь и смотришь, они тут же принимают тебя за психа. Только шлюхам все до фени, и они, спотыкаясь, подваливают ко мне, дабы выяснить, стоит у меня еще или нет.

Иногда мне противно идти домой. Мне нужен мой собственный тоннель: залез в капсулу из бронированного стекла на резиновых противоударниках, набрал код пункта назначения на светящихся клавишах, и вперед, — по каналам, через лаву, прямо домой. А в комнате стоит невидимая кабина. Из нее я и выхожу.

Но нет, я захожу через дверь, как всегда. И теперь сижу над чашкой кофе. С дымящейся сигаретой. Такой у меня ритуал для опустошения мыслей. Сидеть над паром от чашки, в сигаретном дыму. Сейчас мне хочется очистить голову, потому что иногда, если башка пустая, мне удается различить слабый звук потока мыслей. Мозг спереди такой пустой, что я улавливаю те мысли, что притаились сзади. У них очень приятный звук, как у потоков информации. Как мягкое урчание модема, когда он переключается на более высокую скорость.

Это как с едва заметными звездами, которые я вижу лишь боковым зрением. Они исчезают, стоит мне попытаться их найти и смотреть в то место, где они только что были. Небо заполнено ими, но светят они лишь, если я на них не сосредоточусь. Так же и со слабым потоком мыслей. Вот опять они исчезли, испарились, и вновь заработала передняя часть мозга, со своим трижды проклятым хаосом. Спокойно, говорю я. Спокойно! И снова закуриваю. Но они не возвращаются. Так напрягаясь, думать ни о чем не удастся. Ну же! Иди ко мне, тихий шепот моих мыслей.

Это срабатывает, если я устал или хорошенько пробомбардирован клубной музыкой. Любой, которая пару часов хорошенько била мне по ушам. Тогда это начинается в самых неожиданных местах. Та ясность. Передняя часть мозга отключается, и во мне — тишина. Тогда я слышу этот тихий шорох жизни. Вроде эха в деревянном ящике. Будто звук отпечатался во мне, и теперь он у меня в крови, бегущей по венам как бесконечная пленка. Не думать. Ненадолго убавить резкость. Внимать ультраскорости. Какая это музыка! И превратить мозг в абсолютно расслабленное вещество.

Мореплаватели, бродяги, кочевники — иногда мне кажется, они это умеют, и тогда я начинаю представлять себе настоящий шум в голове. Плавать в насыщенном саундтреке. Какое тонкое наслаждение — жизнь без настойчивых, громких повседневных мыслей. У мыслей должен быть звук. Почему музыка все больше напоминает пустой шум? К чему постоянный брейк? Почему не бормочущий лепет? Кому нужны слова? Вся наша нелегкая жизнь полна этих слов, всегда одних и тех же. Выключить. Выбросить слова. Слушайте звуки за словами. Там совсем другой язык, и говорит на нем Хай-Хэт, говорят Атари, Муг и Роланд. Электроприборы — вот что умеет на нем говорить. Все, что призвано издавать шум, разговаривает на звуке. Я слушал их всю ночь. Слушал винил, слушал пальцы на нем, слушал звук, издаваемый им при контакте с пальцами, и звуки, издаваемые облапанным мною винилом. Во мне живет эхо тех звуков. Настоящая жемчужина в раковине головного мозга. Моно. Посреди черепушки. Лучше, чем ничего. Я скучаю по своему автобану.

Вот так, опять тишина. Микро спит, и ему снится звук, продолжающийся в моей голове, и мысль о том, что как он мирно лежит в своей комнате — с грязными тарелками у кровати и пустыми банками из-под колы, которые его матери убирать запрещено, — меня успокаивает. Что он не барахтается на своей грязной простыне с той девушкой и не бормочет ей на ухо красивые слова. Девушка тоже у себя дома в кровати, тихо дышит в свою подушку. Только моя кровать пуста, потому что сейчас черный час, и я бодрствую. Сейчас три или четыре утра.

Тихая у меня квартирка. Его противоположность — голубой час, тишина предвечерия перед сумерками, а черный час — в промежутке между концом ночи и еще не наступившим утром. Голубой и черный часы параллельны друг другу, скейтборд, взмывающий вверх и разворачивающийся за мгновение до неподвижности. Он возвращается на другую сторону, вновь взмывает и почти останавливается, перед тем как снова перевернуться. А в промежутке — раскачивание, скорость, ритм, пульс, жизнь, день и ночь.

А в черный и голубой часы нечто прекращается, как «Фидбэк» у Нила Янга, который звучит все протяжнее и протяжнее и незаметно слабеет, до тех пор, пока не затихает окончательно и его не сменяет другая вещь. Голубой — час мечтателей. Лежишь один или с кем-то в постели или смотришь на небо и ни о чем не думаешь. Черный час пуст. Точно паришь в космосе, в великом Ничто, и, тихо вибрируя, к тебе приближается космический корабль.

Я вслушиваюсь в этот черный час. Мирская суета исчезла. Круто! Полный покой. Возможно, именно так чувствуют себя юные астронавты, когда третья ступень ракеты-носителя отделяется от капсулы. В тот момент, когда вдруг исчезает притяжение. Сначала удивляется туловище, затем мозг. Верха и низа больше не существует, эти понятия исчезли. Автомобили больше не проезжают — вот с чего начинается. Всю ночь они проносятся по большой трассе, и вдруг — их звуков уже нет, и я слышу нечто совсем иное.

Как-то на меня большое впечатление произвела одна мысль Станислава Лема: мгновение, то есть то, что мы называем настоящим, длится две секунды. Выходит, мертвая петля. Две секунды. Как вспышка или скользящий контакт. Жирное прикосновение. Чавканье покрышки об асфальт. На деле они накладываются друг на друга, сливаются в жирный, чавкающий контакт. Именно его я слышу сейчас, в черный час, после того, как затухает эхо музыки.

Игла встает на пластинку, и та скрежещет. Подожди, сейчас начнется: и вот на секунду из колонок вырывается призрачное эхо первой бороздки.

Каждый когда-нибудь должен усесться поудобнее, держа палец на секундомере своих часов. Как когда-то в школе, кто сумеет зафиксировать самый короткий промежуток времени, вплоть до сотых долей секунды. Только в этот раз каждый сам говорит себе «СЕЙЧАС», а затем должен внимательно вслушаться, как долго оно продлится. А потом появляется четкое ощущение: «ПОТОМ». Ощущение того, что СЕЙЧАС уже закончилось.

Но до этого момента проходит время, короткий промежуток настоящего, уплывающего прочь мгновение спустя. Напоминает мне затемнение экрана, некогда принятое в американских фильмах, если в кадре происходило нечто любопытное или страшное. На секунду экран становился черным, будто ты закрыл глаза. А потом фильм продолжается с того же места.

Фреон, охлаждающая жидкость, струится в мою комнату. Прохлада без проблеска света, черный нулевой час. Звуковая дорожка перед первой нотой. Всюду затянувшееся, черное спокойствие винила. Я лежу пластом, а деревянные половицы еще и скрипят, трещат себе, как замедленная секундная стрелка. Щелк. Потом опять длинная пауза. Я жду следующего щелчка, пока почти о нем не забываю. Деревянные половицы, думаю я. Им снится ветер, гуляющий среди ветвей.

Я выключил лампы. Слишком уж они громкие. Свет слишком уж громкий. Шум фотонов. За ним ничего не слышно. Остается только молочный свет, мерцающая темнота, потому что на самом-то деле даже темнота не бывает абсолютно тихой. Так мне кажется. Звуки и свет идут рука об руку. Или же сами звуки светятся, равно как и свет издает звуки. Я просто лежу без движения. Мне уже скучно, но я не двигаюсь и лежу, лежу.

Я думаю о том, чем мог бы сейчас заняться, но лежу. Я мог бы посмотреть позднюю трансляцию «На последнем дыхании», поставить кассету, поискать остатки какой-нибудь наркоты, хотя ничего и не осталось, потому что у меня нет на нее денег. Или лучше поискать деньги, потому что у меня кончились сигареты, но при этом я начинаю читать книги, в которых, возможно, спрятаны какие-нибудь деньги. Была у меня раньше привычка закладывать деньги между страницами. И хотя я давно уже этого не делаю, но книжки все равно перелистываю, ведь где-то там еще может лежать купюра. Старая.

А заодно я нахожу и совершенно другие вещи. Лаура вечно совала мне в карманы маленькие записки вроде: «Мой маленький матрос, я люблю тебя». Или вот: «Не сердись на меня, уж сегодня мы оторвемся и будем оба хорошо себя вести, о’кей?» А я на нее и не сердился вовсе. А теперь вот нахожу я эти бумажки и задумываюсь, почему я, собственно, их сохранил? Мне нравятся эти записочки, и теперь, у меня не осталось никого, кто совал бы мне в карманы записки. Эти маленькие, сложенные пополам листочки на время возвращают во мне ощущение влюбленности, и я размышляю, чем уж она была так плоха, эта Лаура. Довольно глупые мысли, особенно когда ты в доме один. Вот если встречу ее, тогда снова пойму чем. Тогда опять вернется то чувство. Чувство пустоты.

Итак, я снова думаю о Лауре. Ее записочки валяются повсюду, погребенные под завалами, и однажды я каждую из них отыщу. Хотел бы я знать, о чем тогда подумаю. Тут мне приходит в голову, что, наверное, существуют две Лауры. Их всегда было две. Одна, о которой я думаю, и вторая, которая существует в реальности. И которая сильно отличается от первой. Я с удовольствием думаю о той Лауре, о которой я думаю. А когда Лаура здесь, я не думаю ни о чем. Иногда я даже думал: как жаль, что Лаура здесь, а не то я мог бы подумать о Лауре, что было гораздо приятнее.

Я думаю о той девушке, которая мне так понравилась. Которая мне действительно понравилась. Не просто из каприза или потому, что с большим удовольствием лежал бы сейчас в постели с девушкой, а не тупо таращился в потолок. Вот о чем я размышляю, но продолжаю лежать, глядя в темноту, в которой медленно растворяюсь. А еще я размышляю о сферическом пространстве, о котором говорят буддисты: понятие «Я» исчезает и остается лишь свободная энергия. Я могу его себе представить, только надо полежать подольше. Так долго, так невыносимо долго, чтобы перескочить тот момент, когда я подумаю, что либо схожу с ума, либо давно уснул. Но так долго я лежать не могу: в конце концов у меня ведь и планы кое-какие есть. Например, встреча в час дня у часов Всемирного времени. А до тех пор — думать о той девушке и одновременно о Лауре, голой. Я тоже голый, и мы лежим в постели.

Я встаю и выглядываю в окно. Даже и не заметил, что на улице прошел дождь. Кое-где вода еще струится с крыши и гулко ударяется о землю в темноте. Наш двор по звуку напоминает пещеру. Кто-то стонет, наверное, занимается любовью или гимнастикой. Четыре раза он кряхтит, и эхо бьется о стены. Тихо гудит синтезатор — «ЭЛО» — «Электрический Легкий Оркестр». Удивительно, что кто-то это еще слушает. Кажется, будто звук появился издали, словно он и правда эхо восьмидесятых. Щелкнула зажигалка — уже совсем близко. Бормотание и крик птицы. Такова любая тишина: всегда чуть больше, чем ничего. Здесь тебе звук, и там тебе звук, а пустота все разрастается. Я уже вижу, как светлеет небо. Утро, как промокашка, впитывает в себя ночь. Напротив сидит парочка в оранжевом свете торшера. Не говоря ни слова, они просто держат свои бокалы.

28. Молоко. Раздевания

Позднее, с распухшей, одурелой от снов головой я выползаю из мягкой кроватки. Хотел бы я иметь такой материал, которого касаешься, как нагретого постельного белья. Гладкий и мягкий, словно отпечаток воска, но податливее, точно кожа. Нужно просто не стирать его подольше, и от этого постельное белье только лучше становится. Но ведь это лишь отпечаток моей спящей кожи, дышавшей в белье всю ночь. А я уже принюхиваюсь к нему, к своему одеялу, я — к согретому собственным телом одеялу. Черт, думаю я, плохо дело. Пора бы уже положить что-нибудь подле себя. Желательно ту девушку. Интересно, какая у нее кожа? Прохладная и мягкая? Или скорее горячая и шероховатая? Возможно, она пахнет цветами? Или нагретым деревом корабельной палубы? О подобных вещах мне сейчас и думать нельзя. Итак, завтрак для героя. Немедленно. Крепкая, ароматная сигарета. Чашка кофе. С горячим молоком, сахаром, два куска, и я уже мчусь по комнате. Если сейчас не найду сигареты… Это испоганит мне весь день. Тогда придется ковылять вниз, в табачную лавку, а там уже сидят себе реалисты, поднявшиеся в четыре часа утра, и буравят взглядами, которые должны извести тебя до их убогого представления о реальности.

* * *

Не сейчас. Сейчас мне это совсем не нужно. Пустая, пачка пустая. Вот, одну нашел и разминаю ее между пальцами. Хорошая девочка. Все окна настежь. Город опять гудит, как стая жуков. «Р-р-рн, р-р-рн», — рычат автомобили. «Цок, цок», — отвечают пешеходы. Придурки недоразвитые.

С памятью плоховато. У кого я украл эту прекрасную мысль? То, что люди ходят и ходят, машины ездят и ездят, снова и снова, и равное число во всех направлениях, чтобы вся система не вышла из равновесия и не опрокинулась, плоскость, земной диск. Бредятина. Конечно, все это не так. В какие-то моменты больше машин едет влево, в какие-то, наоборот, вправо. Вот какими соблазнительными бывают мысли, пускай даже и ложные. А какие еще? Пойду на кухню.

Засыпать в кофеварку черный порошок. Подогреть молоко на плите. «Кхе-кхе», — говорит газовая плита. «Чик-чик», — отвечает моя зажигалка. Я подношу маленькую бумажную палочку к взметнувшемуся пламени… И вот оно уже прожирает себе дорогу сквозь табак — тлеющий хруст. Приглушенно, как стадо оленей в подлеске, подо мной потрескивают и похрустывают половицы, а во рту у меня гуляет дым. Что сейчас произойдет я не знаю. Кто-то мне однажды рассказывал, что, когда закуриваешь, первая затяжка не пускает кровь в мозг.

А мне и дела нет. Она ведь младшая сестра героина — сигарета. Геринетта. Роинка. Чувствую себя тупым, как деревяшка. Прекрасное ощущение. Выпитый кофе начинает обратное восхождение, вверх по прямой. Младший брат кокаина. Мимолетная утренняя забава. Просто чудесно! Если я сейчас резко встану на ноги, то едва не грохнусь в обморок, все побелеет, на меня накатится море шипучей пены! Первая сигарета после сна. Она словно матка в улье. Она гудит и гудит у меня в голове, и от этого мне становится совсем тепло. Я думаю о лаве, о светящемся меде, и вот я уже на пути обратно, в постель, чтобы погрузиться в недолгую, обволакивающую полудрему. И вдруг звонок. Я вижу свою кровать, мягкую прохладу, с которой еще вспоминает моя постель обо мне. А у кровати — грязные тарелки. И две бутылки пива. И когда это я их выпил?

На пороге Микро стоит с пластиковым пакетом в руке.

— Чего стряслось, вонючка? — осведомляюсь я. — Мы вроде как через час встречаемся, на Алекс [4].

Только Микро мне здесь не хватало, но он уже двинул прямиком в кухню.

— У тебя кола есть? — интересуется он, заглядывая в мой пустой холодильник.

— Не-а, — отвечаю я, — а чего?

— Мне нужно место поспать, — поясняет он.

Что с ним стряслось? Микро ведь не спрашивает разрешения, когда ему нужно выспаться. Просто ложится и засыпает — не важно где. Непременно на середине фильма. Так что если пришел вечером, то скорее всего застрянет до утра, если заснет в кресле или на диване. Но что он забыл здесь в полдень, как раз в тот момент, когда я решил снова прилечь? Он делает глоток молока и достает из пакета кассету.

— А что с твоей комнатой? — спрашиваю я его.

Он только пожимает плечами. Я говорю ему:

— Огурец съехал… можешь занять его комнату. Там и телик хороший.

Странно вообще. Вся эта суета… у Микро круглые сутки. Обычно, когда он приходит, мы либо сразу опять сваливаем, либо смотрим телик.

— Короче, бери что нужно, — говорю я ему, будто он здесь просто проездом и его нужно где-нибудь устроить.

Подобных вещей я ему тоже никогда не говорил, лишь подумал, что Микро еще совсем не знаю. Что он за человек? С ним вообще можно жить? Возможно, даже в одной комнате, когда Огурец снова вернется? Нельзя, чтобы он вернулся! Надо быстренько это обмозговать и решить поскорее, немедля, потому что вопрос-то серьезный.

Спокойно, кровь, уговариваю я себе. Я смотрю на него, смотрю, как он сидит у кухонного стола и пьет молоко — молча, по-своему обыкновенно; с ним всегда так: сидит себе весь день где-нибудь и молчит. До недавнего времени мне было наплевать. Но от того что, теперь он тут намерен этим заниматься, мне становится не по себе. Черт, размышляю я, дай несчастному Микро выспаться. Он ведь сейчас гол как сокол, без своей провонявшей конуры. Родительница его, видимо, снова попала в желтый дом или исчезла. Впрочем, я всегда думал: ох, не миновать ей дурки. Только вот никогда не задумывался, что в таком случае будет с Микро.

Но для начала иду в туалет.

— Вот, здесь чистые шмотки, — говорю я по возвращении. — Возьми что-нибудь из шкафа, там полно вещей. Тебе должны сгодиться.

Идейка, кстати, неплохая — подарить Микро пару новых вещей. Может, ему станет полегче, если он их наденет, и мне удастся развязать ему язык; связать, так сказать, его мыслительный центр с речевым аппаратом. Хотелось бы знать, действительно ли его мать попала в психушку. Или его просто вышвырнули.

— Эй, — трясу я его за плечо, — умойся и надень что-нибудь чистое. У нас ведь сегодня свидание.

Он ведь не знает, что шмотки в шкафу — одежда покойника. Микро делает еще глоток, затем пялится на стол и даже пакет с молоком по-прежнему в руке держит.

Побриться еще надо, замечаю я, растерянно потирая подбородок. Достало. Опять целый газон на лице. Интересно, он появился, когда я бодрствовал или пока спал? По счастью, щетина отрастает у меня не так зверски, чтобы бриться по три раза за день. И все же на лице торчит довольно жесткая щетина. Ошибка эволюции. Повезло Микро — у него лишь над губой кое-что растет, так, мягкий пушок.

И этот пушок неизменно остается в моей бритве всякий раз, стоит ему побывать у меня в гостях. Или что там еще, что он себе у меня сбривает? Ничего, выясню. Итак, брею физиономию. Ногти? Тоже надо постричь. Волей-неволей вспоминаю тех кукол, в которых сверху можно засунуть специальную пластиковую смесь, и когда нажимаешь, эта смесь выходит в виде волос, мочи или кала.

Вот во что играют дети. Чтобы впоследствии самим все это уметь — стричь волосы и ногти, соскребать с подбородков щетину и подмывать свои попки. Не знаю, правда ли эта штука вылезает у кукол из пальцев в виде ногтей. Но такова жизнь. Вечно из кого-то что-нибудь да прет. Даже у покойников продолжают расти волосы и ногти на руках и ногах, волосы в ноздрях, и все такое. К чему это? Противно, в общем.

Иногда на меня просто накатывает ни с того ни с сего: должен я побриться и все тут. Стою, к примеру, в очереди на почте, и передо мной еще десять человек, или еду куда-нибудь в трамвае, автобусе и застрял где-нибудь в пробке, и вдруг понимаю — надо побриться, немедленно. В такие моменты все богатства мира отдал бы за бритву. Полцарства за бритву. Это и правда слабость, истинная слабость.

Злобный тип, который злобно бредет по угольно-желтой улице восточной окраины, с неистребимым желанием врезать первому встречному по той лишь причине, что он не может сейчас побриться. Я бы не задумываясь прикончил целую семью, лишь бы заполучить их бритву. Для влажного бритья или этот специальный клейкий станок. Никакой пены из тюбика, просто мыло. Ха! Это что еще? Что во всем доме нет неароматизированного мыла? Ну и резню бы я устроил!

Есть один классный фильм, в котором сумасшедший шантажом добивается мирового господства. Первое в списке его пожеланий: все бороды сбрить, кетчуп маленькими порциями в пакетиках больше не продавать, а попкорн есть только на задних рядах. Короче, все, что вечно его нервировало. Я бы тут же повелел, чтобы в каждом районе открыли минимум по пятьдесят парикмахерских. Да что там — на каждой улице.

Ну и конечно, чтобы работали круглосуточно. И парикмахерские тоже, на каждой улице. И многие другие. Но главное — парикмахерские. Где бы то ни было, когда бы тот ни было, поблизости всегда должна быть парикмахерская. Ради этого ведь в Корее ежегодно теряют десять тысяч немецких паспортов — все было усеяно крошечными семейными заведениями, где можно купить что угодно, где торговый зал одновременно и детская, и парикмахерский салон. В конце концов это ведь мегаполис, да, мегаполис, черт его дери, да к тому же еще и столица.

Надо бы запомнить и поделиться идеей с Микро. Хорошая получится игра. Наверняка он многое напридумывает, если мне только удастся его разговорить. Музыка на всех углах, бесплатно дадут послушать что-нибудь из новья. И комиксы «Манга»! «Манга» должен знать каждый. Заезженная, конечно, вещь, но Микро от них балдеет. Ванна завалена хламом, оставленным другими. Он громоздится передо мной стеной коробок с духами «Дуглас». Лосьон после бритья от «Адидас». Этот от Огурца остался. Неудивительно, что он бросил его здесь. Воняет и жжется, как лагерный костер из пластиковых пакетов. «Эйкс», поскольку в глубине души он все-таки верит в рекламу. Желе для глаз от «Бодишоп»… Это еще чье?

Оливером звали его приятеля, который теперь покойник. Он умер, и Огурец отдал мне его комнату. Оливер и получше штучки здесь оставил. Те, которыми он часа два мог баловаться в ванной. Тоже омерзительно. Столько мазей и кремов, как будто для раненого. Бальзам на основе кобыльего молока полагается медленно втирать в кожу головы круговыми движениями. Так на флаконе написано. Представляю, как он торчит перед зеркалом и втирает себе круговыми движениями это кобылье молоко. От нормандских кобыл. Впрочем, меня бы не удивило, окажись оно мышиным молоком из Пакистана. А теперь парень умер. Просто отбросил коньки, когда втаскивал наверх три ящика клубники для вечеринки в честь собственного дня рождения. А ведь он занимался спортом!

В кухне еще лежат его гантели и его тяжеленная штанга. Все эти приспособления, благодаря которым, не нарушая дыхания, краснеешь как рак и становишься здоровым как бык. Бедный Оливер. Свою педерастию он воспринимал как увечье, потому каждый день вступал в бой. С гантелями и кремами и изматывающим накачиванием брюшного пресса.

Вечерами он ненадолго возвращался домой и убаюкивал себя всякой заумью: классикой, Рахманиновым, Гайдном… ну и прочей ерундой, которую слушаешь, ежели решил одним махом поумнеть. Все это еще в моей комнате. А ведь дружил же с таким, как Огурец: на все наплевать, изо рта воняет, короче, деревенщина, затесавшийся в город крестьянин. И рядом — Оливер, эдакий благоухающий цветок, тонкая душа с накаченными бицепсами. Иногда мне и правда хочется знать, о чем они разговаривали за завтраком.

Комната Огурца должна Микро понравиться. Там стоят два сломанных усилителя, телевизор с широким экраном, который он постоянно протирал от пыли, и полка с книгами, объяснявшими странные вещи вроде компьютеров или езды на велосипеде, налоговых льгот или питании без животных белков. На стене висит светло-зеленая девчачья футболка, с белыми вставками в проймах, похожими на вспышки на солнце. Наверное, ее оставила какая-нибудь несчастная, тоненькая девочка, по ошибке очутившаяся в кровати Огурца. Или же, легко себе представить, как чертовски возбужденный Огурец срывает эту футболку с тельца четырнадцатилетки в каком-нибудь подвале. Нет, я вовсе не хочу сказать об Огурце ничего дурного. С чего бы, собственно, такой девчонке не оказаться в его постели? В трофеях всегда что-то есть: пот, секс, слезы, наркотики, легковерие. И все в одной футболочке. Пусть теперь Микро любуется на нее каждый вечер. Перед сном. Эдак и сны себе подсластит.

Ну вот, возвращаюсь, а Микро уже заснул на кухонном столе. Головой на сложенных руках. Уже и чувствует себя как дома, думаю я и делаю еще кофе, такой крепкий, чтобы ложка в нем застряла. Классической колы, той, где полно сахара и кофеина, увы, нет. Жаль. Придется ему, как проснется, кофе попить. Ведь питается он только колой и время от времени парой материнских таблеток.

Всякие там возбуждающие, успокаивающие или что там еще. Он берет сразу по целой облатке, чтобы мать не заметила, как он таскает понемножку ее запасы бесплатного валиума и диетических пилюль.

Иногда он дарит мне пилюльку-другую, но уж больно круто они забирают. От них надолго настоящая каша в голове. Раз попробовав, я удобряю этими штуками папирус Огурца. Пусть себе загибается, это наполовину высохшее растение, — джанки вечно портит мне настроение своей уродливой кривизной и наблюдает, как я ем. Но пилюли явно ему на пользу. Он благоденствует прямо как растение из фильма «Лавка ужасов» [5]. Надо будет как-нибудь сказать Микро: «Засунь свои таблетки в горшок с деревом — ему это нравится». Ты же удобрением питаешься, Микро.

Сдается мне, Микро боится настоящих наркотиков. Боится, что может раскрыться, как почка весной. Ничто не вгоняет Микро в большую панику, чем страх взорваться, выплеснуть из себя всю энергию и броситься в коловорот необузданных ощущений. Нет, он уж лучше сохнуть будет. Лучше станет вконец больным, наглотавшись антидепрессантов, а поскольку достаются они ему бесплатно, рано или поздно окажется «на ранчо у Бонни» — и все из-за какого-то идиотизма вроде передоза от диетических пилюль. От химии и помешаться недолго.

Вообще вся эта дрянь из аптеки сводит с ума куда сильнее любой настоящей дури. Откуда берется столько людей, склонных к истерике, страдающих клаустрофобией, апатией и полной паранойей? Да от этих мини-коктейлей в дурацких пилюлях. Наверняка все дело в них. Парочку на завтрак, еще парочку днем, ну и вечером тоже не повредит. Никто эту таблетную дурь еще толком не изучил, а ведь черт его знает, что за смесь вы за целый день глотаете. А за толику кокаина, пожалуй, сразу в тюрягу. Так вот сегодня обстоят дела. Вместо приличных домашних баров у нас теперь аптечки, коллекции дешевых таблеток, от которых крыша едет и начинаешь разговаривать как персонаж из плохого фильма.

Ну и крепко же он спит! Приходит в себя от медикаментозного бреда. Или же действие колы вдруг разом прекратилось. Я сую руку в карман его куртки. Неужели карманные воры действительно тренируются на куклах, к карманам которых крепятся колокольчики? Вот, нащупал: хрустящая облатка с дырками — отверстия от выдавленных таблеток.

И еще что-то, на ощупь напоминающее пробку. Нет, я ни перед чем не остановлюсь. Все на выброс. Другой карман я тоже опустошаю и все без исключения выкидываю. Во сне он дергается, и я застываю на месте с его барахлом. И правда, плохой получился бы фильм, если бы он меня застукал со всем его месячным запасом в руках.

Но он лишь нервно бормочет:

— У меня есть ключ!

И тут же снова затихает. Посмотрим, не смогу ли я раздобыть ему подходящий Е. Если мы разделим, фиф-ти-фифти, лучше ведь будет.

Посмотрим, что выйдет с Е. Я ведь поклялся никого больше не уговаривать на дурь. Может плохо кончиться. Как с Хорровитцем. Он изучал в то время космотехнику, и я подумал, ему не помешает расслабиться. Ну и принес ему ЛСД. Немного. Так, просто чтобы комфортно провести вторую половину дня — и настоящим галлюциногеном-то не назовешь — легенький совсем.

И вот глотает он эту штуку (я целых полчаса умасливал его не дрейфить), потом бледнеет вдруг на глазах и рвется на улицу. А потом мы восемь часов бродили вдоль Ландвер-канала, через парки и промзоны, что уж никак на отдых не походило. Полная истерика при попытке сохранить спокойствие. Бедняга Хорровитц и правда испугался, что взлетит.

И зачем тогда изучать космотехнику? Что он, собирался лишь сидеть внизу, слушая, как астронавты кричат «Хьюстон, Хьюстон»? И все это время мне приходилось придумывать самые скучные вещи, а ведь меня распирало со смеху, и я думал: какое лето, и столько всего случилось, столько разных историй в голове, дурацких, хороших, которые можно обсуждать до бесконечности, с легкостью идиотов, закинувшихся старым добрым ЛСД.

Но Хорровитцу требовалась скука, мертвечина, которая давит на мозги и утомляет. Сама серость нашей жизни, во всей красе — вот что ему требовалось для успокоения, он-то полагал — это реальность. Я едва не заорал на него: «Ты, кретин, реальность — это то, что ты видишь, то, что хочешь видеть, а не вся та грязь, которая день за днем действует тебе на нервы. Мужик, пусти ее в себя, лизерговую кислоту, или как там называется чудо-вещество, которое пихают в ЛСД». Но Хорровитц отличался сверхчувствительностью, как невротик, которого нужно постоянно успокаивать.

С Хорровитцем я явно дал маху. Хотя для него все было не так уж плохо, как мне кажется — впоследствии все обошлось. Но плохо для меня. Убить восемь часов первоклассного настроения, изображая депрессию, заставляя себя думать обо всем, что тянет тебя вниз, по той лишь причине, что парень именно эту дрянь считал твердой почвой у себя под ногами. Все до боли скучное он считал основой бытия.

Куда больше его бы порадовало, если бы я почитал ему брошюрки АОК или «Бэкерблюм». «Миди и Цини» — уже чересчур. Таким образом, он обломал мне кайф от прекраснейшего из всех наркотиков. И это чудеснейший из всех утратил свою прелесть. Я знаю, никогда не угадаешь, что человек выносит, а что нет. И что за идиотские мысли возникают у него в голове, если он чего-то не переносит и к чему это в итоге приводит. Но история с Хорровитцем — дело давнее. Для Микро надо разок сделать исключение.

— Просыпайся, малыш, — кричу я ему в ухо. — У нас назначена встреча со сладенькой мышкой. Под часами Всемирного времени. Шевелись давай. Завтрак за мой счет. Есть тут одно местечко, там получишь и колбаски, и пирог, и колу. В любом количестве.

Микро потирает уши и ползет к туалету.

— И помойся хоть, неряха, а не то опять на тебя все осы слетятся.

Для ос и букашек и вообще для всех летающих и действующих на нервы насекомых Микро является чем-то вроде сладкой посыпки для пирога. Я уж подумываю, может, ему нужно натереться лосьоном Огурца.

29. Топ. Черничная девчонка

Девушка стоит под часами. Она и правда под ними стоит, а не мечется из стороны в сторону и не проходит изредка мимо, дабы посмотреть, не появился ли уже кто-нибудь. Стоит на месте, сунув руки в карманы. Издали она по-прежнему чертовски классно выглядит. Картина эта останется, словно фотка на память. Моментальный снимок. Иногда выходит так, что он остается. Что-то во мне заставило нажать на кнопку. Я это чувствую. Хочу этого. Вообще-то фотографической памятью я не обладаю, но есть у меня в голове несколько ясных картинок, кристально четких картинок, которые останутся со мной навсегда.

Перед тоннелем на американских горках горит красный фонарик. Но мне совсем не страшно. Или же день на Остзее: передо мной лежит жареная рыба, а за спиной — киоск с раскрашенной разными цветами решеткой, в котором можно взять рыбу, соль и салфетки, жесткие, как картон. О таких вот вещах я помню. И осознаю я это в тот самый миг, когда они превращаются в фотографию, в застывший образ. Без картинок я забываю куда более важные события. Например, как я лишился девственности. Или самый первый, настоящий, жаркий поцелуй. Правда, не помню. Или как я сломал ногу. Помню еще, как именно, но перед глазами ничего не возникает. А вот снимок девушки теперь есть. Она стоит в отдалении, и я не знаю, какая она в жизни. Странной же логикой руководствуется мой мозг. Слегка шизонутые у меня мозги. Кстати, хорошее имя — Шизо, на случай, если наступит время, когда станут давать имена мозгам.

На Микро надета чистая футболка, штаны из светлой ткани от «Кархартта» и клетчатая безрукавка. Вещи умершего Оливера. Выглядит он явно как приезжий, не из нашего города. Скорее эдакий стиляга из провинции. Я сунул его в душ вместе с его старой одеждой, иначе он ни за что не снял бы свои вонючие тряпки.

— Привет, — обращается он к девочке.

— Привет, — отвечает она сухо и целует его в обе щеки.

— Здравствуй, — говорит она мне. — Как жизнь?

Меня она не целует. Ну и ладно, уже то радует, что сказала «Привет» не на каком-нибудь неудобоваримом диалекте. Так рад, что захрюкать можно. То и дело ведь натыкаешься на них.

— Здравствуй, — отвечаю я ей. — Мы хотели взять тебя с собой на стадион, завтракать.

Она не знает, где это, и я объясняю ей по дороге. И вот мы на месте.

Стадион тянется вдоль трамвайной линии «Хакешер-маркт». Заросшие беговые дорожки с едва заметной разметкой. Имеется узкое длинное строение с раздевалками и инвентарем, во всю его длину тянется серый коридор с маленькими комнатушками по одну сторону. Площадка огорожена забором и высокими деревьями, очень высокими деревьями, над которыми парит сияющий шар телебашни. Мы так близко от него, что он парит прямо над нами. Он склоняется к нам над высокими деревьями, этакое футуристическое небесное тело, а мы сидим в сорняках.

Пара студентов продает завтраки в небольшом буфете, а мы занимаем одну из скамеек и достаем коробочки с плавленым сыром, маленькие кексы с джемом, сосиски и еще четыре бутерброда с арахисовым маслом и «Нутэллой» — последние лежат перед Микро. Микро глядит на свои бутерброды, а я гляжу на девушку. Зеленые глаза с коричневыми крапинками. А пока мы шли, мне подумалось, что у нее, наверное, повреждено бедро, так, слегка, будто она едва заметно прихрамывает, как чернокожие баскетболисты из лени.

Вот так я начинаю влюбляться. В такие вот незначительные мелочи. Они-то и осложняют мне жизнь. Разве тут поешь? Бред какой. Не могу же я просто жевать свой завтрак, когда напротив сидит она. Два парня, которые вычавкивают ей комплименты. Трудно, очень трудно. Что же мне?.. Но уже слишком поздно. Я втюрился, втрескался по уши.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Фанни, — говорит она, а я называю ей свое имя и имя Микро, и она не спрашивает, почему его зовут Микро.

Она лишь говорит:

— У меня тоже раньше была такая куртка, новая, но воняла, как шарик против моли. Если видишь человека в такой куртке, сразу понимаешь, что он ее не снимет до тех пор, пока она не перестанет вонять, а потом уже и вовсе не снимет, потому что слишком к ней привык.

Такую вот бесконечную фразу она произносит, при этом улыбается, и кусает кекс с черничным джемом, и немножечко чавкает.

Микро вообще не носил эту куртку в то время, когда она еще воняла. Об этом за него позаботился покойный Оливер. А он думает, стоит ли ответить, что он не носит куртки, и что просто я засунул его под душ, и черт знает, что там у него еще за мысли в голове пронеслись за те две секунды, по прошествии которых он вгрызся в свой бутерброд. Теперь все жуют. Я — совсем немного, потому что я ведь есть не могу. Я должен на нее смотреть. Не уходи, мышонок, думаю я. Да что же я такое делаю? Не могу же я таращиться на нее, словно окаменевший и с пересохшим ртом, в который еда уже не лезет.

Я иду к бараку. Говорю, что хочу взять еще что-нибудь, апельсиновый сок или еще чего… Но иду я потому, что не могу ничего съесть. У Фанни хороший аппетит, и она ест свои кексы. И при этом смахивает волосы с лица. Как тут вытерпишь, думаю я, и решаю для начала оторваться с другой, чтобы чуть-чуть остыть.

Пригодилась бы сейчас такая девка, которая мне не слишком по нутру, но с которой можно наскоро перепихнуться, а затем, уже успокоившись, вернуться к столу. Тогда, может, и фраза какая-нибудь найдется, и я смогу произнести ее — что-нибудь совершенно нормальное, чтобы наша с Фанни история как-нибудь да началась. Расслабиться, сперва все прощупать, разогреться.

Мне вспоминается Жан Жене с рассказом об одном бейсболисте, который перед игрой всегда ходил дрочить в туалетную кабинку. Чтобы спокойным быть, говорит он, чтобы рука была тверже, да и вообще, для пущей крутости. Умно. Но для меня это бред полнейший.

Я влюблен. Это так сексуально, что у меня наверняка не встанет. Мне плохо. Я далек от всякой наготы. Еда. Разговоры. Секс. Я замкнулся в себе, герметический шар любви, который бросила мне Фанни и который прыгает теперь, как большой резиновый мяч от одной стены к другой.

Внутри расставлена еда, а я через окно наблюдаю, как болтают Фанни и Микро. В динамиках булькает бессмысленная музычка, и я сажусь на стул у буфета и курю. И размышляю. Внутри меня неприятное волнение, как к глотке подступает углекислота. «Как я снова так вляпался?» — задаюсь я вопросом. Видно, слишком много любовной жидкости скопилось. Чаша опять наполнилась до краев и — БАХ, — последняя капля.

Недоглядел. И теперь вот готов лопнуть. Как будто «Е» наглотался, от которого взрывается вдруг мешок, полный глупого и теплого ощущения вселенского счастья, которое заливает все вокруг. Мне стоило бы почаще влюбляться, тогда, может, обойдется без таких перегибов. Я уже весь дрожу. Сижу на стуле и трясусь. Наверное, следовало Е-шку принять перед выходом.

Вообще, побольше Е-шек. Я всегда задавался вопросом, влияет ли большое количество Е-шек на объемы мешка для жидкости счастья, потому что его надо постоянно опустошать и снова наполнять. Оттого и глупо кидать в него Е-шку за Е-шкой, если он пуст. Ведь не может же человек блевать при пустом желудке. Может, следует блевануть? Выблевать из себя любовную жидкость? Но она уже везде. Этот яд бьет по мозгам, словно наркотик.

Тут и пара заблаговременно принятых Е-шек мало что дала бы. Е-шки противные. Счастье на пустом месте. Гадость, и все лишь для того, чтобы целое поколение могло хорошенько оттянуться. Ну не чушь ли? Чтобы стать счастливым, нужен повод, детонатор. Например, любовь с первого взгляда. И то, что из нее вытекает: драма, счастье, скука — все имеет свои последствия. Е-шка же просто перестает действовать, и тебе сразу кажется: «Я так несчастлив, но почему?»

И все-таки следовало проглотить хотя бы одну — для храбрости. Тогда сейчас я был бы несчастлив и разбит, но лучше подготовлен. Ну вот, я стал рабом собственной химической лаборатории, и высвободившаяся внутри меня субстанция сотрясает все мое тело. Неприятная, судорожная эйфория. В буфете есть кофе и апельсиновый сок. Кола.

— Будьте добры, всего по одному, — прошу я, и пока девушка наливает, замечаю у нее на руке шрам.

Одинаковые шрамы на каждой руке. На тыльной стороне ладони, около мизинца. Она ловит мой взгляд и улыбается, будто я сказал что-то очень приятное. Я хочу снова посмотреть на ее руки, но она уже повернулась ко мне спиной и убирает в ящик пустые бутылки. Апельсиновый сок для Фанни, кола для Микро.

— Я бы предпочла кофе, — говорит Фанни, стоит мне выйти.

— Ладно, давай разделим, — отвечаю я, — кофе и апельсиновый сок.

«Отлично», — отвечает мне ее взгляд. А еще он говорит: «Моя рыбешка на крючке». Девчонка-то умная, думаю я, слишком умная. И как я только себя выдал? Но больно уж милый у нее взгляд.

— У девушки в буфете, — начал я, — было по шесть пальцев на каждой руке.

Микро смотрит на собственную руку.

— Да нет же, вот здесь, — поясняю я, — с каждой стороны должно было быть еще по одному, — и указываю на его мизинец. — Теперь у нее там шрамы. Жаль, — продолжаю я, — наверное, неплохо бы смотрелось, по шесть пальцев на каждой руке.

Фанни снимает ботинок и демонстрирует нам два сросшихся пальца ноги:

— Упущение моих родителей. Они никогда не замечали, а мне было наплевать.

Мне даже позволено потрогать их. Пальчики Фанни. Просто кожица между большим и тем, что рядом.

— Это плавающая кожа, — объясняет она. — Такая у каждого есть.

Мне приходят на ум рыбьи яйца и семена цветов, которые развиваются под слабым током, от чего их гены деградируют, возвращаются назад, к праформам.

— На рынке, — рассказываю я, — стоит один торговец носками, у которого не хватает больших пальцев на руках. Я сперва и не заметил. Но как-то он странно выглядит, рыбу, что ли, напоминает. Ну, вроде инопланетянина с руками-ластами. Он толком взять ничего не может, только хватает пальцами. Я часто задавался вопросом, где он мог потерять свои пальцы. На месте пальца рука абсолютно гладкая. Совершенно гладкий шрам.

Микро смахивает с губ крошки и говорит:

— Может, их какой-нибудь садист отрезал. Вымогательство или что-нибудь в этом роде. — Длительная пауза. Микро чавкает. — А может, он лишился больших пальцев на ногах и пересадил их с рук.

Ну вот, откуда опять такой бред? Я вижу, что рука у Фанни покрылась гусиной кожей, которую она поскорее сгладила ладонью.

— Что у тебя за идеи? — фыркаю я. — Как это, по-твоему, должно выглядеть — отрезать в одном месте и прилепить на другое?

Но гусиная кожа у Фанни больше не появляется. Жаль.

— Я недавно читала, — рассказывает она, — что есть такое агентство в России, которое устраивает больных женщин. Нет, не так, как там они написали… Искалеченных. Без рук там или без ног.

— Как это устраивает? — не понял я.

— Ну, выдает замуж. Невесты-калеки. Это же извращение. Кого такие заводят?

«Желающих найдется больше, чем ты можешь себе представить», — пронеслось у меня в голове.

— Почему же, — возражаю я, — может, это не так уж и плохо. Дома на бедных девчонок таращатся, как на уродов, а где-нибудь сидит парень, которому как раз такие и нравятся.

— Но это же извращенцы, — не на шутку возмущается она.

А ведь у нее самой такой милый изъян, и при мысли о нем по спине у меня пробегают мурашки безымянной любви, и я совершенно бессилен, я же хочу объяснить ей, что если тебя заводит увечье, это тоже, возможно, любовь.

— Вот посмотри, Фанни, — говорю я и на миг сжимаю ее руку, чтобы она заметила, как сама волнуется. — У каждого человека есть свои особенности, в которые кто-то другой может влюбиться. У тебя, например, чудесные крапинки в глазах.

«Больше ничего не скажу, детка, иначе ты меня ударишь».

— А у другой, — продолжаю я, — шесть пальцев или вообще нет руки, не важно, по какой причине.

— Не-е-ет, — говорит она, хотя теперь уже улыбаясь мне, — но нехорошо выдавать их замуж ПО ТОЙ ПРИЧИНЕ, что они калеки. При чем тут любовь, если женщину заказывают по каталогу, и берут только ту, у которой особенно сексуальное увечье?

— Готов поспорить, что многое. Черт, кофе ведь остынет, — говорю я и пью. — Его ведь не просто так привлекают физические недостатки. Тут что угодно может быть: война, какое-нибудь воспоминание или просто комплекс неполноценности. Может, он именно увечья считает сексуальными, не важно почему. Он ведь не станет пытать ее только потому, что у нее руки нет.

Как мне разумнее объяснить, если я не могу сказать всего, что думаю?

Она сочтет меня лжецом, если я скажу, что такие вещи возбуждают куда большее количество людей, чем она думает. Такие вот маленькие ошибки физиологического развития, или же просто откровенные аномалии, и это сексуальное возбуждение вовсе не исключает уважения. Вообще увечье, возможно, подстегнет очагом возгорания истинные чувства, так как что-то затрагивает, что питает голод по новой, иной красоте.

«Фанни, — думаю я, — Фанни, я ведь тоже до сих пор не знал, что пробуждает во мне хромота. Слышишь ли ты меня, Фанни?»

Теперь у нас счет один-один. Неплохо. Сравнялись. Сначала Фанни заработала очко, когда я с самого начала излишне на нее запал и она это заметила. Потом — один-один, когда она так же смехотворно вышла из себя и разгорячилась из-за искалеченных русских женщин, как я из-за нее. Прихрамывающей. Счет равный. Или вот, движение из стороны в сторону. Так все приходит в движение, через откровения, мелочи, обмен личными жемчужинками. Иногда равновесие рушится, если один использует временный перевес, чтобы окончательно одержать вверх из глупого, непреодолимого рефлекса. Или если по жадности не предлагает жемчужину. При этом ведь ни проигрывать, ни выигрывать тут нечего. Просто нужно немного раскрыть душу.

Теперь я знаю, почему разговаривал с некоторыми девочками всю ночь напролет, пока мы, оба усталые, не оказывались в постели. Где занимались от усталости сексом. Чистой воды отчаяние в конце длинного текста, в котором ничего не происходит. В итоге ты просто трахаешься. Потому что от разговоров уже глотка пересохла. Ну и этим все заканчивалось. Вот почему ничего серьезного не получилось с теми девушками, с которыми я болтал до одури, потому что хотел с ними переспать.

Никакого волшебства. И даже внутреннего душевного родства. У Раймона Радиге в «Бале у графа Орже» есть одна жестокая фраза: «Как скучно желать кого-то, с кем ты не связан узами родства». Жестоко, но верно, правда? Родство притягивает меня к Фанни. Она мне не сестра и не кузина, и все же мы родные. Наверно, родственные души, думается мне.

Но откуда я знаю, что Фанни ко мне тянет? Фанни ищет свои сигареты. Микро спит на траве, рот у него разинут, и я вижу, как маленькие букашки пляшут над его лицом в его нутэлловском дыхании.

— Погоди, у меня есть.

И несколько мгновений мы хлопаем себя по карманам. Я даю ей сигарету, другую беру сам, и мы подставляем их под пламя зажигалки. Были бы они колбаской, которую мы медленно поедали бы, каждый со своей стороны. Но мы курим. Каждый по отдельности подносим к лицу тлеющий табак. Мы тоже ложимся в траву и смотрим в небо. Я убираю волосы с ее лица, и тогда она смотрит на меня.

— У меня есть парень, — говорит она и видит ужас у меня на лице. Два-один. Затем она проводит ладонью по моей щеке.

— Только не надо жалости, — говорю я. Она убирает руку и снова смотрит в небо. «Проклятие», — думаю я. Перепрыгнули. Все маневры, которые используешь лишь бы сойтись поближе. Трюки и выверты, два шага вперед, шаг назад и краткий миг презрения, всегда наступающий после бурных переживаний — как остаточный образ, зеленое солнце на веках, после того как закрыл глаза. Краткое презрение, после которого влюбляешься еще сильнее, но уже по-другому, глубже, больнее. Все перепрыгнули: усталость, возбуждение, ослепление, милую чушь. И первый поцелуй.

После первого поцелуя ток течет по другим проводам. Enter Level 2 [6]. Ну разве не может все пройти нормально и без эксцессов? Разве не могут два молодых человека просто полюбить друг друга и позволить себе быть смешными? До сего момента я был опьянен, сейчас протрезвел. Я целую Фанни, и она сопротивляется, и в тот момент, когда она все-таки открывает рот, чтобы ответить мне поцелуем, я встаю.

— Идем, — говорю я, — прогуляемся.

И она берет меня за руку, и мы идем по серому тротуару, сквозь теплое летнее марево, тяжело стоящее над городом. И почему мне сейчас не по себе? Какой холодный и тяжелый. Тоже своего рода опьянение, опьянение глубиной… столько тонн холодной воды надо мною…

30. Кошерная любовь. Мороженое

Мы проходим мимо золоченой луковицы синагоги. Перед ней торчат полицейские. Скучающие оккупанты, да и только. Люди выходят из трамвая, смеются, задирают головы. Потом спотыкаются о пьяного бомжа, дрыхнущего на верхней ступени, и снова смеются. На террасе тайского ресторана парочка тыкает палочками в горшок и лакомится кусочками курицы. Мы проходим мимо какого-то дома. Сквозь одну из трещин пробивается маленькое деревце, и мы молчим.

Ну, есть у нее друг, что дальше? Да я из него все дерьмо выбью. В узел завяжу. В пол впечатаю. Суку эту. Когда она вернется домой, он наверняка сперва пару раз ей вставит, эта свинья. Он воняет чесноком и пивом. Пусть только встретится мне! Вот черт, не получается почему-то, и все. Время неподходящее, понимаю. И нет настроения расспрашивать ее почему.

Перед еврейской пекарней красуется надпись:

«Здесь вы можете купить кошерное мороженое».

А мы заходим туда и спрашиваем, нет ли у них еще и кошерной колы. Женщина смеется, нет, говорит, такого не бывает. Кола сама по себе кошерная, и мы осматриваемся, воздух тут вроде как затхлый, с гнильцой, словно в испорченной морозилке.

Я говорю Фанни:

— Представь себе, что ты в Нью-Йорке. Похоже, правда? Посмотри на шоколадки. Мука, консервы, щетки — все с иностранными названиями и с иностранными жизнями. Само по себе уже путешествие.

Это тоже нужно включить в список моих нововведений, чтобы на каждой улице был хотя бы один магазинчик с абсолютно неизвестными вещами. Чтобы дышалось свободнее. Все из какой-нибудь одной страны. Что-то вроде наших культурных центров, но только наоборот. Чтобы магазинчик каждой страны выглядел и пах, как у себя на родине. Не просто понемножку отсюда и оттуда… Целиком. Открываешь дверь и заходишь в другой мир.

Я покупаю Фанни кошерный «херши» с семенами подсолнуха.

— Не буду же я объяснять этой женщине, — говорю я ей, выйдя из магазина, — что с удовольствием погулял бы сейчас по улицам Берлина с кошерной колой в руке.

— Чушь, — фыркает Фанни.

— Нет, сама подумай. Такая красная баночка, и там, где обычно написано «light» или «сhеггу», красовалась бы надпись: «kosher».

Она лишь качает головой и снова молчит. Я смотрю на нее, и мне опять становится дурно. Что за бред? Какая еще кола? Ведь рядом со мной идет девушка, которую я люблю! Это же анекдот. Я не знаю ее и двух часов. Остаточный образ на веках, девушка с чарующими движениями. Фанни под часами Всемирного времени. Фотография в памяти, моя маленькая калека. Пупырышки гусиной кожи на ее руке… А теперь? Что теперь рядом со мной? Мир крутится вокруг нас. Если сейчас мимо пройдет кто-нибудь, кого я впервые увидел только сегодня, я, наверное, подумаю: сколько же мы не виделись? Да и вообще, что это за город? Впервые его вижу.

Фанни тоже могла быть старой, забытой любовью, а мы идем рука об руку, и все никак не поймем, почему не можем быть вместе. Так, наверное, думает каждый, кто нас увидит. Два серьезных лица, рядом. Я снова беру Фанни за руку. Рука ледяная и потная. Я беру ее и вытираю насухо о свою рубашку, а затем растираю своими ладонями, и Фанни невольно смеется. Пусть лишь чуть-чуть, но смеется.

— Все-таки это странно, — говорю я ей, — такой город в городе. Живешь себе целую вечность в западной части, и вдруг поднимается занавес, и вот вам — еще один город. Я о нем так давно мечтал. За стеной целый город, и он гораздо больше. И в сравнении с этим новым городом старая, западная часть — всего лишь маленький, жалкий пригород, застроенное поле, и только. В новом городе, оказывается, есть переулки, холмы, трамвайные линии, крошечные площади, развалины. Как и в любом нормальном городе. Все, чего мне, там всегда не хватало, находится здесь.

— Я тоже давно здесь не бывала, — отвечает она, — но ты прав, город действительно не тот, который знаю я. Совсем другой. Хотя и дома те же, и переулки, да вообще все. Даже трамваи еще те же самые.

— Мне кажется, — говорю я, — что раньше улицы освещали по-особенному, так, что, например, турист с Запада не мог ничего разглядеть. Словно у них было освещение, которое все делало незаметным. Как красная лампа в фотолаборатории. Исчезают все детали, все сливается. Свет, который позволяет что-то различить, но не увидеть как следует.

— Здесь жил мой отец, — неожиданно говорит Фанни и указывает на второй этаж серого здания в шрамах.

На фасаде еще видны щербины от автоматных очередей. Мужик в штанах с кожаными заплатками в окне, на которое она показывает, сидит и посасывает свою сигарету. Она смотрит вверх. Я смотрю на нее.

— Тебя это удивляет, а? — спрашивает она.

— Да, я думал, что ты тоже с Запада.

— Не-а, совсем маленькой я жила здесь. Но теперь моего отца уже давно нет в живых. Мясо он жрал, как волк. Под конец у него уже и лицо стало красным от обилия мяса.

— Ну и как, была ты его любимой девочкой? — спрашиваю я, и она смеется. Потому что она моя любимая девочка.

— Естественно, я ведь каждый месяц навещала его, хоть и не знаю, чему он больше радовался — сигаретам с виски или мне. Однажды он даже попросил меня привозить автомобильные запчасти, чтобы он мог заработать. А мне ведь тогда только-только десять исполнилось. Не знаю, как он себе это представлял: я с запчастями на трамвае еду к нему.

— А что с твоей матерью?

— Моя мать сумасшедшая. Перебралась со мною на Запад, не сказав ему ни слова. Родители никогда не навещали друг друга, но когда мой старик умер, она окончательно свихнулась. Смешно, правда?

Я ласково убираю русые волосы с ее лица. Крепкие, тонкие каштановые спагетти, думаю я. Несколько прядей я заправляю ей за ухо. Она предупредила меня. Теперь я могу делать все, но на свой страх и риск. Без бесконечных переминаний с ноги на ногу, без непонятного взаимного магнетизма между двумя незнакомыми людьми. Между пальцами я зажал ее ухо, настоящее девичье ухо, с еще слабо пробивающимся сквозь ушную раковину светом. Я вижу как мой палец прослеживает ее контуры. Потом Фанни еще раз поднимает глаза, и мы идем дальше.

— У моего отца всегда в гостиной дым стоял. Он и его ребята с работы курили потрясающе крепкий табак, сигариллы под названием «Шпрахлос», и толстые самокрутки, и даже затягиваясь, не переставали говорить. Такие бывают только в старых фильмах. Поэтому и я так любила сидеть с ними. Они приходили и за глоток западного виски рассказывали удивительные истории. Отец сажал меня к себе на колени, у него был такой странный вибрирующий голос, я чувствовала его сквозь рубашку. Только вот ни одной из историй я уже не помню. Наверное, я их не слушала. Потом я снова садилась в трамвай и ехала домой. Я уже в семь лет одна к нему ездила. Что, неплохо?

— Смелая, — отвечаю я и крепче прижимаю ее к себе. Рассказ и правда производит впечатление.

— Как это получилось, — спрашиваю я, — что в ГДР у людей совсем другие лица? Тела и лица на Западе менялись — у каждого десятилетия свои лица, совсем другие люди, и только здесь сохранились прежние типажи, смачные, как из фильмов тридцатых или сороковых годов. А еще здесь встречаются лица семидесятников, с прекрасной, наивной надеждой на лучшее. Я люблю смотреть на них.

— А как я выгляжу? — спрашивает Фанни и кокетливым движением откидывает волосы назад. — Я больше похожа на девушку тридцатых или семидесятых, а?

— У тебя волосы как в рекламе шампуня, — произношу я. — Если нажать на медленное воспроизведение и взглянуть на то, как они рассыпаются.

За это я получаю тычок в бок.

— Но теперь я уже много знаю, — продолжаю я. — Твоя семья из Восточной Германии. Но выросла ты на Западе. Кто-то когда-то сказал, что всему виной разное детское питание: из-за него люди на Западе и на Востоке и выглядят по-разному. На Западе скорее расплывшиеся, нечеткие. Я, например, еще школьником, выглядел гораздо хуже, чем сейчас, противным был, как слизень. А ты? Ты наверняка всегда походила на жеребенка. Вот тут она меня оттолкнула.

— Как я теперь выгляжу, идиот? — спрашивает она. — Как человек тридцатых, или семидесятых, или, может, даже девяностых годов?

Поэтому я снова ее рассматриваю, что наверняка выглядит довольно нелепо; представьте себе типа, который, стоя посреди улицы, держит за руки свою девушку и таращится ей в лицо. Вот теперь я наконец понял: она выглядит как хип-хоп-певица Фокси Браун.

— Ты выглядишь, как Фокси Браун. Не так, как она выглядит теперь, а как натуральная Фокси Браун. Ух ты, точно так выглядишь.

И снова мое сердце забилось так бешено, что в голове отдалось, как будто впервые принял Е-шку.

Вот в чем разница, думаю я, раньше мне не приходило это в голову. Влюбленность делает меня холодным, хотя сердце у меня скорее колотится, чем просто бьется. Экстэзи горячит, делает бодрым и горячим, а не бодрым и холодным. Я не хочу сейчас ее касаться. Не хочу ни с того ни с сего накинуться с поцелуем большой любви. Когда сидишь на «Е», наоборот, постоянно все трогаешь. Все слишком уж притягательное, полнокровное.

— Перестань, я вовсе не Фокси Браун, — говорит Фанни и бежит следом за мной. Старая добрая Фанни. Как долго я ее уже знаю?

— Дорогу назад помнишь? — И Фанни ведет меня обратно по улице.

— А как ты выглядел, когда был ребенком? — задала она вопрос и повисла на моей руке.

— Ты действительно хочешь знать?

— Конечно.

— Я был толстым и выглядел, как последний идиот. Ну, впрямь бутылка «Ольмеки»: внутри — что-то стоящее, а снаружи — дурацкое сомбреро — крышка — сомбреро.

— И что потом?

— Потом как-то само изменилось. Девочки наконец мною заинтересовались, и я подумал: что ж, ладно, буду и я интересоваться ими. У меня была старшая сестра, и мне раньше казалось, что все девчонки такие же, как она, а значит, зачем они мне.

— А потом? Твоя первая девушка — какой она была?

— Какая ты любопытная! Если я сейчас тебе все расскажу, мы, может, больше и не увидимся.

— Почему? Есть в чем покаяться?

— Нет, но тогда ведь и вопросов больше не будет.

А потом уже я вижу издалека Микро: как он сидит за столом и ест. Похоже, на спортивной площадке он остался совсем один.

— Готов поспорить, ему подарили остатки, — говорю я Фанни.

И на секунду чувствую легкий укол совести из-за тех таблеток, которых уже нет в кармане Микро. Но все равно милая картина, как Микро сидит за деревянным столиком, на пустой, всеми покинутой спортплощадке. В шмотках Огурца, но не его. А впрочем, нет, еще одна фотография на память.

Я говорю Фанни:

— С сегодняшнего дня Микро живет у меня. Думаю, мать слетела с катушек и вышвырнула парня на улицу. Хочу немножко его подправить.

Микро замечает, как я что-то говорю Фанни, и поднимает на нее глаза, а она его спрашивает:

— Хорошо выспался?

— Угу, — отзывается Микро.

Мы с Фанни беремся за оставшуюся от него пищу.

Теперь наступает жажда. Нам надо чего-нибудь попить. Все эти сухие пирожные… Мы идем к РЗС [7], к невероятно старой и в то же время новой РЗС.

— Скоро закроются, — говорит нам Микро, и мы пробираемся через скверик. Поверху стены — колючая проволока. Внизу — пластиковые стулья и закрытая дверь. Мы уже собираемся уходить, но тут она открывается, и один парень что-то выносит.

— Можете заходить, — говорит он нам и подмигивает.

За спиной его сидит девушка в черном, в кожаной куртке, и двигает ртом. А рядом с ней сидит парень, который смеется, проводя языком по шарику-самокрутке. Из подвальчика слышен машинный грохот. Ну и темень же у них! Мы спускаемся, и с каждым шагом грохот упорядочивается, превращаясь в музыку.

Фанни приносит нам колы, мы садимся на низкие банкетки и пьем. Путешествие во времени. Чик, новая сцена. Итак, мы сидим здесь — зарядка для подростков. Как спецназовцы на ЛСД, постоянно меняющиеся картины реальности, гудение, проекторы мигают. Потом снова наружу, под свет полуденного солнца, а после опять назад, в темноту и в шум такой, что кажется, мир вот-вот взорвется. И лишь «Я» по-прежнему остается в центре всего, — как по волшебству. Или это НАШЕ общее «Я», и вокруг него крутится весь мир? Мы спокойно наблюдаем за ним и пьем нашу колу, м-мх. Тоненький парнишка, похожий на сгорбившегося гнома, заводит музыку и слушает ее через зажатые между плечом и головой наушники; потом она неуверенно плывет к нам через клуб.

Пара вялых типов лежат на диванчиках, ступеньках, курят. Туда и сюда шныряют совсем тоненькие девочки и мальчики, тощие костлявые существа с горящими глазами, которым даже их узенькие футболочки велики. Шныряют туда-сюда, как привидения. Сейчас даже неплохо, что я вижу диджея, вижу, оттуда идет звук и кто всем управляет. Так, значит, свет ему все-таки нужен, ну, свет вокруг него… Теперь я рад, что вижу его: как он вынимает пластинки, кладет их обратно, слушает, на миг замирает, потом снова кивает, вверх-вниз дергается та половина наушников, через которую он слушает, его рука совершенно неподвижна, и звукосниматель тоже. Без него здесь не было бы ни пространства, ни времени.

Вот стоит он, один человек в пятне света — стоит и работает. Да, это успокаивает. Теперь я могу откинуть глаза. Да, именно откинуть. Необязательно откидываться назад телом, прежде чем закрыть глаза. Ну вот закрыл. Остальные тоже притихли. Мы уйдем, когда опустеют стаканы. Момент утомленного, расслабленного счастья, в котором еще подрагивает тихий летний денек; и поначалу с трудом, а затем все легче ко мне пробиваются роем бактерии звука, оседая у меня в голове.

Пузырьки пены вырываются из своих влажных оболочек, поднимаются вверх, вибрируют в высоком тонком бокале, превращаются в стук, в глубине; махровый папоротник вьется вокруг толстого ствола сочного эбенового дерева, густой бас оборачивается лесом, стеной из лопающейся древесины, умирает, гибнет, гниет, пока не замрет, не угаснет на беспощадной точке затухания вибрации, но возвращается назад — мерцающее тело, инопланетный металл, который впивается в мою человеческую плоть и поет словно натянутая струна, прохладные гребни волн, опять распадается; темная глина, черная земля и жемчужины говорят со мною, напевая, сливаясь в едином звуке над жесткими аккордами баса; в чавкающем сиропе, появляются иглы клавишных, хихикают, превращаются в дрожащие жестяные шайбы, в злобные капли дождя, выбивающие свой мимолетный орнамент; бас усыпляет и усыпляет, над ним плывут нано-эльфы, собираясь в ноты, и смехотворно становятся светом, и что-то приближается, низкая чистота ввинчивается в бетон — ну и ну — и прокладывает себе дорогу сквозь темные своды и сталактитовые пещеры; на узеньком выступе вверху стоят трубачи, извлекают тонкие нити звука из труб, а он поднимается выше и выше, исчезает из моих мясистых красных ушей — прочь; частоты улетучиваются сами собой, подобно газу, прямо у меня на глазах, и в какой-то миг я вижу длину волн; они вдруг становятся видны вверху и внизу, те, которые никогда никто не видит, потому что живем мы в некоем межпространстве, надо мной и подо мной мир продолжается в бесконечность, — все в одном, а мы лишь на проклятой ступени, и дальше, дальше, я хочу слышать, насколько я смертен, слышать, как песня исчезает в неслышимое, а басы бессильно иссякают.

Как изящно движется головка, внезапно думаю я, как выцарапывает звуки из окаменелостей пластинки, из прамиров, превратившихся в пластмассу и, наконец, в винил. Жестокие морские бури, мрачные пещеры, динозавры, гигантские деревья, умершие миллионы лет назад, а теперь на них за считанные секунды возникли выдуманные мелодии. Окрыленные друг другом, они тают, забытая древность и нынешнее мгновение, наше «сейчас». Синтезаторы парят в пространстве, песни сирен, обрывки нечеловеческой, электронной памяти.

У хорошего звука есть чувство юмора. Над нами проносится целый табун хрустящих упаковок гигантских чипсов, за ним целая батарея ерзающих застежек-«молний», которые открываются и закрываются, открываются и закрываются; «оохохойеееее» выпевает дешевая мокрощелка и вот уже исцарапана, разорвана на куски, втоптана в пыль. Ленивый, неуклюжий ритм взрывается вдруг роем агрессивных ударных москитов, а потом тишина; опрокидывается стакан молока, и белая пенка капает на шланг. Ушами можно видеть куда больше, чем глазами, думаю я.

Но если открыть глаза, для них тоже много чего найдется: висящие над баром клочья газа, в которых, нервно подрагивая, парят конкретные феи, сотканные из оранжевого и белого света. Тихо мерцают призрачные свечи — воплощение печальных девичьих душ. Хорошо подходят к звуку. Он впрыскивает в их свечение свою блестящую алюминиевую стружку, и свет тускнеет от чистоты звука. Эй вы, фотоны, что с вами стряслось? Они сдаются. Стратосферы, всем правит сверхзвук, прощупывает всех длинными пальцами пси. Бог ты мой, да сам зал темный, слизистый — прямо китовое брюхо.

Возможно, минут десять. Пятнадцати довольно с лихвой, и мы снова поднимаемся к свету. Парень с косяком еще сидит у дверей, кивает нам с кислой миной, и мы выходим на улицу, в послеполуденный мир, будто и не были там, внизу. Неподвижный, сонный воздух вновь обволакивает нас летним, стеклянным маревом.

— Вон стоит мой автобус, — говорит она, мы идем за ней и она сразу заходит.

— Пока, до встречи.

— Пока.

Молчание. «Дшшшшш», — издает автоматическая дверь, и автобус увозит Фанни. Печально. «Что случилось с этой девочкой?» — гадаю я, но автобус отъехал так быстро, а мне хотелось взглянуть на нее еще разок. Действительно, лицо у нее такое холодное. Ни с того ни с сего. Проклятие.

— Парень у нее, — говорит Микро.

Я смотрю на него. Этот тип ниже меня, но смотрит мне прямо в глаза.

— Влюблена по уши, — продолжает он и отводит взгляд в сторону, смотрит на узкую дорожку через газон, выложенную плиткой.

— Как? В кого? — спрашиваю я. — Эй, в кого именно?

Я готов его ударить. Отвечай же, парень. Хочу дать ему подзатыльник, за сантиметр до его головы моя рука тормозит, я издаю соответствующий звук. Микро забегает вперед, мы идем по прямому мосту и сверху видим, как внизу проплывают баржи. Прямо под нами. Длинные, длинные баржи.

«Ну и что теперь?» — размышляю я. Плевать. Вот ведь зараза, то ей так, то ей сяк. Да еще и свалила… Надо выбросить эту девочку из головы. Если бы я только уже не так на нее запал, подсел.

Нужно перестать думать о Лауре. Нужно перестать думать о Фанни. О ком бы из них ни подумал, начинаю сердиться. Или мне становится плохо. С Вуди Алленом так в одном из его фильмов. Каждый раз, влюбляясь, он испытывает тошноту и вынужден блевать. Я влюблен в Лауру. По-прежнему. И, разумеется, в Фанни. Я влюблен в Лауру, но это та Лаура, которая живет у меня в голове. Это та Лаура, о которой я думал, потому что, когда все кончилось, Лаура, о которой я думал, конечно, была другой, покинутой, той, которая вечно меня злила. Все испортил я.

Как бы мне хотелось пойти к ней и сказать: забудь, что покинута. Это совершенно не важно. Так, засорена душа. Давай время от времени будем вместе, тогда я смогу думать о тебе. Я смогу думать о Лауре, о моей Лауре, о том, как я влюблен в мою Лауру, когда думаю о ней. Но уже слишком поздно. Зато теперь я думаю о Фанни.

Нет, хватит, выключаюсь. Закрываю ящик с Фанни внутри. Сиди тихо, Фанни. Но она ведь хотела меня поцеловать! Да тихо ты, одни лишь неприятности от несносной любви. Молчите и вы, глупые мысли. Сейчас только смотрю на любимый пейзаж. Река разделяется, омывая музей Боде. Все такое серое и зеленое. Запустение и деревья. Движение и глубокая старина. Почти ядовито это романтичное место. Со старыми колоннами музея и постоянной грязной сменой воды в реке, как помойная яма.

Сразу за мостом — маленький лес, посаженный четырехугольником, и оттуда доносится невероятный шум, скрежет и крики, с деревьев капает и птичий помет. Птиц снизу не видно. Все они прячутся в густой листве. Слышны только оглушающие вопли, и время от времени капает дерьмо. Людей на Музейном острове почти нет. Лето! Просто вакуум какой-то, неудивительно, что птицы так орут. Приближаются две девушки на велосипедах. Согнувшаяся в три погибели бабулька в пальто тащится под деревьями, сквозь сопутствующую вонь. На реку пялится чернокожий. Такие вот действующие лица. И птицы. Целая колония, невидимая для глаз.

Среди больших дворцов и античных храмов — старое доброе асфальтовое покрытие, волнистое, с несметным количеством выбоин. Напротив, там, откуда мы пришли, я поселился бы с радостью. Вид на речку, мостик, старые претенциозные здания, приятно серо-бурые, заляпанные, итальянский стиль — это недурно: полезны для мозгов такие вот полусгнившие, абсурдные декорации. Тогда я и думал бы о чем-то новом. Тогда меня посещали бы только свежие мысли, если перед глазами весь день эти элегические развалины. Грандиозная, разумеется, панорама, вид с самого верха, из самой верхней квартиры, вид на остров для меня одного, на остров, плавающий в реке как корабль со стороны. И вечно над ним простирается бескрайнее небо… А как же иначе? Ведь панорама такая романтичная… Приезжие не видят дальше собственного носа; им сразу подавай Унтер ден Линден, Государственную оперу — таращатся на них и бегут себе дальше. А мне остается любой вид: помпезный фасад настолько нелепый, что я готов примириться с его смехотворностью.

Не только у земного шара есть полюса. Они есть у любого города. Магнитные и географические. Магнитный важнее, потому что именно на него настраивается внутренний компас. Здесь этот полюс: Музейный остров, спортивная площадка, окруженная высокими деревьями, Хакеше-маркт, поверх которого проходит надземка. Кривые улицы, мощенные лоснящейся брусчаткой, звон трамваев… Все сливается. Полный абсурд. Потому что столько разных вещей сталкиваются и перемешиваются друг с другом, пасторальность и реалии города, апатичная река, рельсы и необычная тишина. Невидимое сердце города.

Магнитные поля ощущаешь вдруг в дверях в самых неожиданных местах. Идешь себе, идешь, и вдруг понимаешь — что-то здесь есть. Невесомость. Середина. Это может быть обычный перекресток, водокачка возле заброшенной детской площадки. Закоулок станции, куда падает неожиданный свет, или дорога через поле, над которой склонилось дерево. Тогда останавливаешься и думаешь: это еще что? Но ощущение неуловимо. Как здесь. Здесь я хочу жить и каждый раз, выглядывая в окно, задаваться вопросом: что здесь такое? И в глубине счастливой души вовсе не желать это знать.

Я еще раз оборачиваюсь. Экскаваторы уже на месте, желтые камнедробилки, железные молотилки, готовые расплющить все и вся. Со стен музеев счищают облупившуюся краску, чтобы покрасить их заново. С какой радостью я стал бы гражданином ГДР и наслаждался здесь романтическим дурманом. Но теперь всему этому конец. Тут появится филиал какого-нибудь банка, там игровая площадка. А если не игровая площадка, то уж как минимум велосипедная дорожка, и всюду магазины и кафешки, в которых можно выпить чего-нибудь дорогого. Одинаковые как близнецы и внешне, и по ценам.

Жалкая провинция — вот это что. Уж если строить, так пусть бы небоскреб сюда втиснули, а вдобавок автостоянку и гигантский фонтан, который летом разбрасывал бы водой прилегающие улицы. Грандиозную нелепицу, объединяющую человека с космосом. А не такую ничтожность, как пассаж или замысловато скошенный центр услуг. Мы идем к желтому шесту остановки на большой улице. Туристы стоят здесь бок о бок с карманниками, то и дело поглядывающими на часы. Мы втискиваемся в автобус. Он битком набит новыми лицами.

31. Черное. Белое

Гипсовая женщина выглядывает из стены нашего дома прямо над дверью. Ее толстые щеки потемнели от уличной грязи, но взгляд исполнен восторга. И строгости. Устремлен поверх наших голов. Растительный орнамент окаймляет лицо, и я впервые спрашиваю себя, а где же в доме прячется ее туловище. Мимо проходят девчонки, они хихикают — навстречу им в найковских кепках идут парни. Для начала мы заваливаемся отдыхать. Микро перед телевизором, я на софе, в кухне, взвинченный, хаос, гормоны, или что там еще? Что со мной творится? Почему она просто ушла? Ну да, и у меня бывает — ни с того ни с сего пропадает настроение, хочется побыть одному… Но ведь я не сажусь тогда в первый же автобус. Или все-таки сажусь? Твою мать, не желаю больше об этом думать. Трудновато будет, если вообще хоть что-нибудь получится. Иметь парня и строить мне глазки до потери пульса. Туда и сюда. Вместо того чтобы расслабиться. Ну, будут у нее два парня, дальше-то что? Что еще за внутренняя борьба? Выбрать не может? А пошло оно!

Может, я что не так сделал? Она что, не заметила, как я в нее втюрился? В школе мне требовались годы, чтобы подступиться к девочкам, в которых я влюблялся. Одна-две наверняка не заметили этого и по сей день. Такой вот я зажатый. Хотя я ведь целовал ее. А потом не захотел, чтобы она поцеловала меня в ответ. Значит, дело таки во мне. Я не знаю. Промотать вперед, промотать назад, проклятие, почему-то не получается.

Надо умыться. Сейчас это не повредит. Холодная вода в лицо, ополоснуть руки, шею, зажмурить глаза, смыть с себя все. Мыло. Поверить не могу!.. Здесь ее номер телефона! Здесь номер ее телефона! На моей руке! А я как раз смываю его! Ну, что ж, думаю я. Что дальше? Теперь хоть искать не надо, если я вообще этого хотел. Теперь мне не надо ее искать, как идиоту, и опять идти в тот дурацкий кабак, потому что, возможно, она там работает. И еще я не должен ломать себе голову, почему она ушла! Я могу просто позвонить ей! Но меняет ли это что-нибудь?

Итак, руку не мою. Сперва поразмыслить. Если до завтра надпись не сотрется, тогда вперед. Если исчезнет, то нет. Тоже глупо. Химическое брожение в мозгу. Думать я могу о чем угодно, но не могу думать о НИ О ЧЕМ. Стоп, хватит! Зачем это опять? Только не сейчас! Я не могу оторваться от крана. Я его открываю, потом закручиваю и снова открываю-закрываю.

А теперь крепче. Открыть и закрыть, очень быстро. Повернуть с силой, как Джек Николсон в фильме «Лучше не бывает». Но тот все делает отлаженно, в определенном ритме. У меня — процесс неконтролируемый, я, как частота меж двумя передатчиками, дергаюсь из стороны в сторону. Интересно, могут ли левое и правое полушария мозга работать несинхронно? Или как это называется? Психопатия, неврастения? Не нервируй меня.

Я делаю нечто совершенно нормальное, думаю о чем-то совершенно нормальном, и внезапно все звуки во мне сбиваются и путаются. Салат из ударных. Диджей явно недоглядел, облажался: хаос, парочки распрямляются, поворачиваются и смотрят на него. Только у меня нет публики. Флип. Флоп.

Я могу позвонить ей, а могу не звонить. Вопрос нерешенный. В таких случаях я сбиваюсь с внутреннего такта, поднимаю голову, просыпается мания. Я щелкаю выключателем, хлопаю крышкой, открываю кран или ставлю стакан на стол. Раз за разом. Пока опять в ритм не войду. Может, я фильм? Повторяюсь и повторяюсь, пока изображение не настроится.

Раз, два, три, четыре, пять, считает Николсон, делая что-либо. Все по пять раз открыть и закрыть, воткнуть и вытащить. Смехотворно, но к счету уже отношения не имеет. Тут дело в ритме. Должен литься, непрерывно. Есть только долгая настройка без монтажа. Не несколько, а только одна. Смесь из правильного и неправильного, хорошего и не очень. То есть, по идее, причин для маниакального поведения у меня нет. Но как объяснить это собственному мозгу?

Такого со мною уже давно не случалось. В таких случаях я начинаю все переставлять, как ритм-машина, и при этом не двигаюсь с места. Надо бы выйти из ванной, ну же! Мне так мало нужно — путь к отступлению. Ладно, шкаф, еще разок тебя сейчас закрою, открою, закрою, пошел. Медленно пятясь, выйти назад. Нет, кричу я, с меня хватит. Пусть все эти вещи в ванной сами собой занимаются!

Такое случается еще и от скуки, простой ребяческой скуки. Не наступать на трещины, и все такое. Брусчатка, тротуарный бордюр, кафельные полы, вот так, против времени, бесконечная не музыка, потому что в жизни нет ритма. А какой ритм у меня, откуда он берется? Каждый хочет это знать. И у некоторых мозговой мускул, который ритм создает, развит сильнее других.

Итак, по дороге домой не наступать на трещины в брусчатке, после поворота бежать только вдоль бордюра и касаться рукой каждого фонарного столба. Потом, перед домом, развернуться влево на одной ноге, но только на одной! Однажды я стоял, дожидаясь лифта, и, когда двери открылись, увидел типа, который как раз с аппетитом облизывал холодную стену кабины. Он просто взял и перестал, как ни в чем не бывало. Только на стене я успел заметить медленно испарявшуюся влагу. Иначе просто не поверил бы своим глазам.

Бельмондо в фильме «На последнем издыхании» отбрасывает все лишние движения, которые не вписываются в его образ крутого парня. Не джаз, а брейкбит служил бы звуковым оформлением этого фильма в наши дни, подошел бы к быстрой смене кадра. Было бы неплохо. Изжившие себя орнаменты безделья. Нервозная, бессмысленная повторяемость движений и действий, все та же сигарета и все то же облако дыма выплывает изо рта и растворяется в воздухе. Это почти сродни опьянению, о котором я мечтаю: чтобы в голове, как отбивка в раковине, притаилась жемчужина, а не шло бесконечно полосами изображение.

Теперь я стою в комнате, описываю в воздухе круги руками, как можно быстрее, пусть кровь бежит по венам, а придет время, поставлю одну из пленок Микро. Только вот все никак не получается купить себе какой-нибудь музыкальный центр. Да мне и не нужно. Или нужно. Так и эдак, не решил. Пусть Микро свой принесет, подумал я. Зато у меня автоответчик есть. Он и обычные кассеты проигрывает, и звук ничего, если уж приперло послушать — слабоват, но хорош. Вполне сносен. Потом, когда на настоящей технике слушаешь, впечатление совсем другое, ничего не узнаешь.

Я даже не вижу, где в этой штуке динамик. Открываю крышку, наверху пленка для диктовки сообщений, внизу еще одна, для записи входящих звонков. Вот, туда и вставляем. Вынимаю из пакета Микро кассету с белой наклейкой и золотистой точкой. Приборчик сейчас, наверное, думает, что я хочу прослушать принятые сообщения, и гадает, и удивляется себе, куда же подевались привычные звуковые сигналы.

Сначала он выключается, далее нажимаем «play», да, да, продолжай, я хочу прослушать всю пленку. Хорошо, пусть играет без остановки, а басы превращаются во флейты или исчезают вовсе. «Мелодимейкер. Неплохое было бы для тебя прозвище», — думаю я. Приборчик делает мелодичной даже эту бурду, и неожиданно вполне сносными становятся даже глупые и пустые пленки, всякие там техноцидные колотилки с показушно тяжелыми ударными. Здесь они лишь шепчут и гудят. Слишком мал мой приборчик для монументального идиотизма.

Вот эта пленочка тоже неплоха. На нормальном магнитофоне записи, конечно, воспринимаются иначе, и даже если я уже трижды прослушивал их на автоответчике, в другом месте смогу прослушать как абсолютно новые. Это огромное преимущество. По большей части они быстро надоедают и становятся невыносимыми. Почти как газета, которую тоже не читают по три раза.

Вот что следовало бы писать на сидюшниках и пластинках: «Круто звучит на мыльнице». Или просто — этикетка, как на одежде: «Не предназначена для прослушивания на супердорогих музыкальных центрах». Или: «Особо рекомендуется для переносных плейеров и под открытым небом». Но надписи, наоборот, дурацкие — вечно им подавай самую дорогую технику, чем дороже, тем лучше, как сейчас, каждый хочет непременно иметь домашний кинотеатр. Изображение еще большее, еще лучшее, объемнее звук, но навороты, понятное дело, ни в коем разе не улучшают убогую телепрограмму.

Она до того плоха, что годится разве только для моего старого черно-белого телевизора с маленьким экраном и без всяких там кнопок настройки. Он в момент отфильтровывает весь ненавистный мусор плотоядного цвета и не подпускает ко мне эти огромные хари. Камера ведь непременно должна взять крупный план, лицо, и нам спихивают все больше видеомусора с невероятно плохими, болезненными красками. Иногда я смотрю широкоэкранный телик Огурца и тогда сразу вижу, что представляет собой Про-Зиебен и что такое Фокс и Кабельный, и РТЛ.

У каждого канала собственные краски и свои ведущие, как будто каждый раз одни и те же люди с одним и тем же отменным вкусом закупают одни и те же фильмы для одних и тех же каналов. Один запал на второразрядные сериалы семидесятых годов, да еще копирует с NTS, чтобы изображение было расплывчатым, а другой закупает лишь видеомусор в жанре экшн девяностых, по возможности из Лос-Анджелеса. Третий только на родном, на немецком такой-то и такой-то для той-то и той-то программы, нечто болезненно-пестрое и душещипательное, и вот появляется все это дело на моем маленьком черно-белом телике, очищенное от всякой дряни. Здесь есть только регулировка контрастности, и даже самые никудышные актеры вдруг начинают выглядеть вполне пристойно.

Поэтому меня и передергивает, когда я слышу какую-то музыку во всю мощь, или вижу что-то на широком цветном экране. Это просто бесит. Совсем недавно так началось. Я давно уже не ходил в клубы, а только слушал свою пищалку, Мелодимейкер, на котором все звучит, будто из соседней комнаты.

И вдруг на меня напал голод. Голод по жирному звуку, по чему-то внушительному. Голод по вообще чему-то новому, будоражащему. И отправился я в ближайший магазин пластинок. И оторопел. Как деревенщина, впервые очутившаяся в большом городе. Будто меня через гладильную машину пропустили. Надеваю здоровенные кожаные наушники, и Б-А-А-А-А-А-АМ. Такого я еще не слышал никогда, подумал я. Мир неизвестных частот. Помогите! Где же регулятор громкости? Его нет. Долго я так не вынес. Сытое, тысячу раз сытое чавканье, комковатые басы, панорамный звук, прижатый к моим, ничем не защищенным ушам, — все колошматило по барабанным перепонкам и проникало в мозг. Гадость. В подвалах и бараках клубную музыку фильтруют дым, туман и шумы эха, разговоры и наркота. Там ей приходится пробиваться сквозь стену тел. Музыка в пространстве. Но здесь с этими наушниками пространство исчезло.

Что это за хваленый си-ди-плейер, думал я, у которого нет даже регулятора громкости? Видно, рассчитан на глухих, потому что настроен так, чтобы каждый, да, именно каждый мог все на свете услышать. Болезнь, да и только. С динамиками в метро такая же история. Я стою в вагоне один, а голос орет: «Двери закрываются». А потом еще выжидает минуту на случай, если в последний момент в вагон решит заползти какая-нибудь бабулька и не сможет втянуть свою сумку на колесиках через порожек высотой три миллиметра. Потом осторожно, с антишоковой скоростью двери сходятся, а вновь раздвигаются вообще полчаса спустя, дабы опять же никто не испугался, и ни у кого не случился припадок, и так далее, и тому подобное.

Тут нужна бы кнопка с надписью: «Я не старый и не дряхлый, не тугоухий, не пугливый, не полуслепой и не страдаю закупоркой мозгов». Нажал бы я такую кнопку, штуковина издала бы щелчок и заиграла потише, черт бы ее побрал. Но нет, все настроено так, будто слушатель тупой или просто дебил, или, как в случае с этим вот си-ди-плейером, почти глухой, потому что при любом удобном случае со своей порцией гашиша он садится прямо перед самой большой колонкой, и еще потому, наверное, что дома у него тоже есть плейер, слишком громкий и нерегулируемый.

И я слушаю, что за чистый звук мне устроили, такой суперчистый миди-ремикс. Может, просто не повезло, решаю я и ставлю что-то другое. Опять двадцать пять. А того, что надо, все нет и нет. Да, плохой советчик ты мне, господин студент. Работаешь себе в магазине пластинок и подсовываешь мне каждый раз те вещи, которые нравятся тебе самому.

Но такова лишь горькая правда. Что все это мусор. Его и слушают через такие вот кувалдообразные супернаушники. Идиотам-просьба-нажимать-на-клавишу-«Мусор». Рони Сайз уже не поможет, равно как и Ди-Джей Круст, и Голди, и Себел, «Баллистик Бразерс» или «Химические братья», — никто. Я сидел и думал: «Ребята, все это огромное недоразумение». Какой же неуемный голод по новой музыке должен был зародиться в нас, что теперь плохие сочинители лезут из всех щелей и залепляют мне уши своими дурацкими идеями. Или я даю их прослушать Микро, который все фильтрует и составляет мне сборник, так еще куда ни шло.

И ведь ни одна тварь не может купить себе всю белиберду. Дешевые диски, которые через полгода разваливаются, — ладно, сгодится, потому что больше десяти раз я их все равно слушать не стану. Я трезвею, медленно, но болезненно. Напоминает отрезвление после «Е», тошнотворное и неумолимое возвращение на землю. А ничего другого здесь и ожидать не стоит. Назовите это заведение просто «Спускайся», или «Транк», или «Музыка Чибо», настолько он меня отрезвляет.

Парни, которые роются в ящиках с пластинками, тоже выглядят не слишком здоровыми. А где все девчонки? Проклятие. Моей любви к брейку пришел конец. Такое замечаешь вдруг, ни с того ни с сего. Да, конечно, знаю, мы останемся друзьями. Я еще могу позволить какому-нибудь диджею на полуподвальной дискотеке вить из меня веревки. Да я не против. Никаких проблем. Е.Д. 2000 ночи напролет. Заметано. Но в общем и целом в кексах черничного джема маловато.

Я сам вижу, будто из окна квартиры напротив, как стою и стою с телефоном в руке — и не звоню. Что это он там делает? Стоит, глазея на телефон, и не звонит. Как долго я уже стою, держу аппарат и размышляю? Сейчас. Я набираю номер Фанни. В груди у меня словно отбойный молоток работает. И как бесконечно долго звучат гудки. Длинные гудки.

— Сокровище мое, — неожиданно раздается голос в телефоне.

Сокровище? Чьего же звонка она ждет?

Слушаю, говорит сокровище.

Быть такого не может — даже лучше, чем «дорогой».

— Алло.

— Да, алло, могу я поговорить с Фанни?

Видимо, мать. Сопит себе в телефон, кряхтит. Раздается лязгающий звук, и что-то удаляется. Шон тоже издает такие звуки. Говорит себе, болтает, и я его почти не понимаю, так как говорит он без точек и запятых из-за шорохов, с которыми он едва ли не душит трубку. Сжимает ее как эспандер, издавая невероятный шум. Всему виной постмодернистские телефоны. Они такие пустые изнутри, что сразу трещат, если быстро схватишь трубку или нервно ее сожмешь. Я все еще жду. Раздается звонок. Где? Здесь. Микро открывает дверь.

— Эй вы, прыщавые рожи.

Только этого недоставало! Шон легок на помине.

— Алло?

— Привет.

— Ой, приветик.

— Как ты там, мышонок? — спрашиваю я. Вот черт, думаю. Но Фанни хихикает. — Жалко, что ты уже ушла домой, — говорю я мило.

— Да, глупо. Извини.

Молчание.

— Фанни?

— Да?

— А что ты делаешь сейчас?

— Телик смотрю. Хм, — трубка опять трещит, — где ты живешь? — Говорю где. — Ты не против, если я зайду?

— Наоборот, буду очень рад, — отвечаю. — Просто классно. — Да клади же ты трубку, кретин, твердит голос откуда-то изнутри. — Погоди, — говорю я и еще раз, ПО БУКВАМ называю ей адрес.

— Все, поняла.

— О’кей.

— Пока, скоро буду.

Щелк. Вот тебе и раз! Быстро же. Очень даже быстро. Все тип-топ. Она идет. От такого любое плохое настроение как рукой снимет, верно? Что же я за идиот? Тоже мне, достижение. Шон тараторит без умолку, словно с цепи сорвался. Бормотание, как из актового зала, но это всего лишь Шон, такой уж у него голос. Если отойти на пару шагов, кажется, бормочет множество голосов. Я захожу в комнату и застаю тот самый момент, когда Микро опять ложится перед телевизором, а Шон стоит подле него и трепется.

32. Язык. Белизна

— Эй, старик, да ты воздух испортил. Или еще что?

Я кладу голову ему на плечо и хлопаю по спине. Шон, текстовая машина. Вытаскивает из пакета две колы и открывает их.

— У вас тут порядок или как? Что за кислые мины, опять слишком узкие плавки натянули? Я тут изнываю от долбаной жары, а вы валяетесь здесь с зажатыми яйцами. Опасно же. Кровообращение нарушится, вот, — спускает брюки, — сейчас без трусов рекомендуют. Пустите в пах немного воздуха. Вот держите, — раздает банки. — Кстати, спасибо за колу можете не говорить, я и сам разберусь.

Тсс, тсс, короткая пауза, а затем опять: тсс. Немножко противен металлический звук кольца, впившегося в банку. Шон чокается со мной.

— Я этому чесночнику из забегаловки с шаурмой говорю: «Один раз оближите, пожалуйста». А он не понимает. Ну, я его и спрашиваю опять, тщательно ли он банки с водой облизал? «Да, да, — говорит, — все банка облисана. Все систо облисано». Я себе чуть в штаны не наложил, как он «облизано» произносил. Вот так и дальше, говорю, так держать. Непременно все облисывать, да, и он смеется. Оттого, что я смеюсь, и он радуется. До облизывания счастливы теперь мы оба — дядька этот и я. Ну ладно, выкладывайте, что с вами, оба влюблены? Случается иногда из-за жары. Что вам нужно, так это хорошее курево.

И садится на матрац на полу, рядом с Микро.

— А бумажки? Есть они у вас? Слышали когда-нибудь? Для самокруток бумажки! Сигаретная бумага! Не слышали о такой? В нее еще такую штуку заворачивают, гашиш называется. От него все такое цветистое становится, и совершенно безопасно. Слово даю. Попробуйте, парни. Мягонькая такая, сексуальная штучка. Знаю, вы оба просто уроды, но с этой дурью будете чувствовать себя абсолютно секси. Вот так вам, ребятки, улыбнулась жизнь. Небось поверить не можете в свое счастье, а? Да я сейчас сделаю по экстрапорции каждому, вам это обоим сейчас пригодится. Просто дайте бумаженцию, остальное я беру на себя. А, ладно, не нужно, у меня самого есть немного. Пока вы тут искать будете, умрете от скуки. Лежите себе смирно. К чему ненужные движения? Сейчас получите сладкого яда, парни, о да, по сигаретке, благодарим тебя, блондинка виргинская, ты то, что нужно для моего арабского гашиша. Блондинка Бритта и темненький Сайд, — и Шон напевает, — лежат себе в травке вдвоем / крутят любовь, и я торчу / и что тут такого? — и облизывает бумажку.

Микро продолжает смотреть в телевизор, а я все еще стою в дверях и улыбаюсь Шону. Хоть Шон и забивает свой косяк, я все равно улыбаюсь. Вот так мне хорошо. Что я за тупой человечище? Сейчас мне снова будет хорошо. Так хорошо, что я даже Шонов треп готов выносить.

— Чуваки, вам бы проветриться, — снова заводит свою пластинку Шон. — Мир крут, не торчать же весь день в четырех стенах. Вы что, от жизни отстали? Алло, реальность на проводе, просыпайтесь, это не лучшие хиты семидесятых и восьмидесятых. Только не говорите, будто вам грустно потому, что полюсы Земли тают и киты гибнут. Я-то тут при чем? Пускай себе умирают; какое мне дело до полюсов и китов. Не замечаете, что на нас движется? Глобальное потепление, и улитки выглядят все красивее. Оно же все взаимосвязано. Меня радует кибер-секс и антигравитация, когда ты паришь, а вокруг тебя фильмы и крутые сахарные сладенькие девочки-улиточки. Дайте-ка прикурить!

Приятная пустота внутри, когда Шон треплется. В такие минуты мой собственный поток мыслей сходит на нет. Я курю, наслаждаюсь уютом и размышляю о том, что бы такого приготовить повкуснее. Потому что ведь придет Фанни. Шон и Микро курят гашиш, я нет — не сейчас. Нет настроения засорять себе башку. Тогда я теряю спокойствие, а потом устаю и есть хочется. Превращаюсь в растение: сплошь тело, да и пахнет как бульонный кубик.

Микро и Шон, напротив, тверды, как два кирпича. Только я от травы постоянно начинаю бегать по-маленькому или от нервов совершать еще какие-нибудь телодвижения, лишь бы обогнать поток собственных мыслей, который бурлит и бурлит, бурлит и бурлит. Комната вся в дыму. Нет, запах недурен, что правда, то правда. Сигаретку со вкусом гашиша я бы сейчас выкурил. «Красный Ливанец Лайт», или там «Кэмэл Афганфлауэр». Только без самого гашиша, конечно. Огурец сделал вазу из пары белых испанских камней. Туда мы и стряхиваем пепел. Огурец стащил их с пляжа и тащил всю дорогу до дома. Совершенно бесполезные штуки, как и все, что привозят с собой из отпуска, и что лежит потом дома мертвым грузом. Микро курит косяк, как сигарету, но Шон задерживает дым в легких, выкашливает его, потом задирает нос и потирает ноздри.

— Твою мать, — говорит, — опять белое кровотечение. — Потом он встает и сморкается в зеленую девчоночью футболку на стене, но Микро тут же вскакивает и выхватывает футболку у него из рук.

— Ты что, рехнулся, мужик? — орет он, а Шон не отпускает и истерично хихикает. Микро сопит и краснеет, словно рак — глазам своим не верю! — Отдай, придурок! — рычит он.

Все так невероятно, что я и сам прыснул со смеху.

— Это что, твой молитвенный коврик? — вопит Шон, и оба валятся на кровать, начинают рвать и тянуть на себя футболку. — Помоги мне, мужик, он мне вставить захотел!

А потом Шон просто разжимает пальцы, потому что не может удержать. Микро сопит и бережно разглаживает футболку, а мы с Шоном таращимся на него, не веря своим глазам.

— Не трогай ее, понял? — говорит он и ложится на прежнее место. Вот и говори теперь, что знаешь его. Кто его может знать?

Шон не унимается:

— Эй, Микро, старый хрыч, в тебе прямо жизнь пробудилась. Беги скорей, пожри чего-нибудь, ты наверняка истратил уйму калорий. Признайся-ка мне, это что, твоя любимая игрушка? Ты ведь облизываешь эту штуку каждый вечер, верно? Ну давай расскажи нам что-нибудь из своей бурной жизни, а не то мне, увы, придется вмазать тебе по почкам.

И с размаху бьет Микро по почкам.

А Микро вдруг выбрасывает косяк в окно.

— Эй, мужик, да ведь он был выкурен только наполовину. Ты что, дома этому научился, швырять вещи в окно, пока другие покурить не успели? О’кей, понимаю. Сейчас у нас «перерыв мистера Микро. Во время перерыва прошу не беспокоить. Микро».

— Не трогай его, мужик, — орет Шон мне, и мы оба покатываемся со смеху.

— Черт, теперь из него вообще слова не вытянешь. Эй, Микро, мне правда жаль. Не хотел я сморкаться в твою фиговину. Я чихнуть хотел, мужик, иногда просто мочи нет. Вот! Вот опять.

И опять он встает, и тянется к футболке, и Микро вмиг подбрасывает, как на пружине, движимой внутренней силой, даже ни на что не опираясь. Просто поверить не могу. Наш Микро.

— Ладно, парни, — говорит Шон и плюхается обратно на матрац. — Делать что будем? Оттянуться оттянулись. Теперь давайте, что ли, трепаться и время убивать? О’кей, улиток у вас нет? Зови всех, пусть сползаются. Малыш Шон всех поимеет! Ты, нижний этаж, — тыкает он в Микро. — Будешь раздевать и толкать ко мне, задача ясна?

— Одна уже на подходе, — говорю я, — без раздеваний.

— Эй, Микро, — спрашиваю я, — жратва есть? Сейчас Фанни придет.

— Есть питье, — говорит он.

Спасибо, вот уж удружил, думаю я. А он поворачивается и цепляет себе еще одну колу. «Что-нибудь с имбирем, — приходит мне на ум. — Девочки любят имбирь». Микро делает телевизор погромче. Шон приноси с кухни тарелку, вытаскивает свое удостоверение, документы и кредитку, высыпает на тарелку порошок, тщательно размельчает кредиткой все комочки и делает дорожки.

— Да сделай же потише, Микро. Никто ведь это дерьмо не хочет слушать, мужик. Кто хочет? Налетай, кто смелый. — И сам первый нюхает. — И сразу еще одну. Чистенько. А главное — язык развяжет по-быстрому. Ну что, Микро? — Шон нервно ерзает. — Попробуй умного порошка. А то валяешься тут как засохшая какашка.

Я забираю у него тарелку. Прочищает нос. И тут же слова готовы хлынуть из меня потоком. На что он мне? Подавлять в себе, наверное. Приятно холодит носоглотку. «Лето, — проносится в моем мозгу. — Лето».

Микро извлек из пакета наклейки и надписывает свои кассеты. Я беру одну и сую ее в запылившийся магнитофон, который, по утверждениям Огурца, сломан. Поэтому, на всякий случай, я еще продуваю нишу. Рыбья пасть, вставляем кассету, бьем по прибору. Пошла.

Хорошо, над маленькими динамиками клубится пыль. Может, этот маленький магнитофончик недолюбливал Огурца, или ему просто не нравилась та спокойная расслабляющая музыка, которой его потчевал хозяин. Как там говорится? Бывает талант к садоводству, то ли какой-нибудь к электронике? Пока не придумали название для искусства так колотить и трясти приборы, чтобы они снова заработали.

Мой маленький талант — электрошаманизм, власть над низшими существами, надо всеми духами и троллями, что гнездятся в приборах. Если сами приборы уже не превратились в троллей и духов. Всеми забытые транзисторные и электронные тролли. Уж я-то умею их задобрить. Даже горжусь, что у нас есть музыка. Мягкие ритмы вырываются из динамиков. Узнаю их, это «Министерство звука». Композиция «Баллистик Бразерс». Шон уже курит новый косяк и, как дурак, набирает полные легкие дыма. Потом его выпускает струей в потолок. Только вот потолок больно уж высоко. Мир и правда до краев полон тошнотворных ассоциаций и жестов ретро.

— Вот, — говорит Шон и протягивает Микро пакетик. На еще один цилиндрик гашиша. «Кто-нибудь, покажите мне умельца (говорит одно полушарие моего мозга другому, или кто там с кем разговаривает?), покажите мне умельца, который мог бы скрутить нормальную сигаретку, а не такие вот козьи ноги».

— Попробуй только и этот из окна выкинуть, и я тебе врежу, Микро, кроме шуток.

И Микро делает точно такую же дебильную затяжку, как Шон. Приходится забрать у него косяк, а то смотреть невыносимо. И приглушить звук у телевизора. Тоже невыносимо. Мы просто слушаем музыку, и я надеюсь, что никто не начнет трепаться.

«Терранова, Терранова, — поет голос, — эхо, эхо».

— Что это? — спрашиваю я Микро.

Микро задумывается. Некоторое время спустя отвечает:

— Терранова.

Неплохое занятие, думаю я, втягивать в себя музыку. Я бы сейчас с радостью запузырил такие здоровенные колонки вышиной от пола до потолка, которые таращились бы на меня, а за их черными кожухами дышали бы басы.

Шон явно доволен, с наслаждением чешет белую грудь.

— Бывали на Дьявольском озере? Где купаются нагишом? Сабина непременно хотела туда съездить вместе с Сюзанной, но, мужики, это же просто лужа! Вода мутная, и я полуслепой вылезаю от водорослей и тины, и вдобавок все кругом голые, но такие безобразно голые, повсюду сморщенные члены и красные задницы, и красные, нет, даже коричневые срамные губы. Это еще противнее: смотришь каждому между ног и видишь загорелые яйца и влагалища, а вокруг что-то вроде парикмахерских отходов, вот так все это выглядит. Твоя Лаура, — говорит он мне, — тоже, кстати, там была.

Я уже собирался сказать ему, чтобы он заткнулся.

— А еще зуд, мужики, я уже чувствую, как прыщи выскакивают от этого ила, утиного помета, и всего остального, что там плавает, в этой вонючей луже. Ну вот, выходишь ты и видишь всюду эти волосатые, сморщенные гениталии. Ясен хрен, что меня с них воротит. Все в мерзких пупырышках, рыхлая кожа, мужики, а главное — ни одного душа вплоть до самого горизонта. Девчонки знали, что делали, оставаясь на берегу. Сабина валялась себе на одеяльце или играла с Сюзанной в бадминтон, если, конечно, та не была в тот момент натерта кремом для загара и не поджаривалась на солнце. И что за кайф на жаре валяться, не пойму?

— Так что там с Лаурой?

— Лаура. Ах да, Лаура. Она была с каким-то типом. Читала газетку и время от времени о чем-то с ним трепалась.

— С жиденькой бороденкой и усиками на манер латиносов?

— Да, возможно. Не знаю. Это так важно?

Шон просто тупая скотина. Мне следовало бы его вышвырнуть.

— Да, важно. Терпеть не могу, когда Лаура ходит с другими.

Так и есть. Особенно если это студент киношного вуза с бородкой на манер латиносов.

— Уж она знает, чего хочет, можешь за ней не присматривать. Но послушай, что я тебе скажу. Я иду к ней и говорю: «Привет, можно глоток минералки?» — и она протягивает мне бутылку, а я возьми да и вылей всю воду на себя, чтобы кожа наконец зудеть перестала. Ну так вот, этот тип вскакивает на ноги и сжимает кулаки, ну прямо боксер. Ударить меня хотел, прикинь?

— А Лаура?

— Лаура, конечно, только рассмеялась. Теперь доволен?

Да, теперь я доволен.

— Да, но я-то о другом. Душа там нет, и киоска с картошкой фри и холодной колой. Ничего, только палатка с идиотами, помешанными на экологии. Эти типы отворачиваются, когда нацеживают тебе кофе, чтобы не дышать в твою сторону, и продают пирожные из склеенных между собой зерен, которые ты с трудом глотаешь, а потом начинаешь икать. Да, скажу я вам, такой вот пляж для нудистов, по нещадной-то жаре, и каждый, кто там поест, мучается изжогой. Говорю вам, мужики, потом я еще ездил в Принценбад. Всюду полно суперсексуальных бациллокиллеров, кациллобиллеров, цабиллориллеров, кругом полно хлорки, а еще картошка фри, красно-белая, и кола, кола, кола. Кстати, я всерьез уже подумывал, не сделать ли мне татуировку «Кола» на лбу. Наверняка «Кока-кола» выложит приличные денежки за такую рекламу. И вообще, каждый знает, чего тебе нужно: стоит только где-нибудь встать или даже упасть без сознания, каждый перво-наперво принесет тебе колу, потому что ее название крупными буквами написано у тебя на лбу.

Микро нависает над тарелкой и водит по ней мокрыми пальцами. Засовывает палец в маленький пакетик и облизывает его.

— Мужик, эту дурь в нос надо пихать. — Шон выхватывает тарелку у него из рук. — А он просто жрет. А-а-а-а, ну вот, еще и промокло теперь, всю руку заляпал. Эй, Микро, надо немедленно вытереть. — И бросает взгляд на зеленую футболку, потом смотрит на Микро. Но Микро только ухмыляется. — Ну ладно, Микро, сейчас я тебя подправлю. Сделай-ка погромче, — командует Шон.

Из динамиков доносится медленный вступительный ритм с металлическим лязгом, к которому примешиваются позывные неизвестного спутника. В окно то и дело втискивается жара, горячий желатин вползает к нам с улицы. По небу летит старенький биплан с рекламным плакатом, но он слишком далеко, надпись не разобрать. Летит так бесконечно долго, что мне кажется, он скользит по толстой подушке воздуха.

Хорошо, что Шон не притащил с собой свой дурацкий, орущий хардкор. Он все еще слушает всякое расслабляющее и раскрепощающее говно, дурацкий рев о вечной молодости и буйстве. Ученическое баловство, потому что каждый, кто слушает этот рев, и сам непременно играет на каком-нибудь инструменте и орет. Шон по-прежнему ходит в какой-то подвал орать с другими дебилами. Мне кажется, он даже у них солист.

— Классная дурь, хорошо забирает, — воркует Шон.

Это я что, уже вслух заговорил, черт возьми? Если я думаю, то думаю? Я сейчас говорил вслух? Микро втягивает в нос часть не в меру длинной дорожки хвастуна Шона и начинает кашлять, на глаза у него наворачиваются слезы. Только сейчас я замечаю засохшие струпья лихорадки под носом Шона.

— Ну, давай, Микро, эта дурь быстро действует. Ее надо по-быстрому втягивать, повсюду, в каждом углу, стоя, лежа, на автобусных остановках. Если сидишь на коксе, не обязательно целыми днями торчать дома.

Я вижу, как струпья начинают прыгать. Темное пятнышко на размытом лице движется вверх и вниз, все быстрее, быстрее.

— Вашу мать, знаете, что в лете самое дерьмовое? Куча отребья на улицах. Хотел вот поесть у тайцев. Уже и тарелочку себе поставил, и жрать по-настоящему охота, и нате вам: встает передо мной эдакий гном, протягивает ручку и бормочет что-то по-индонезийски, или, может, просто околесицу какую несет.

Ладно, говорю, встаю и сую руку в карман. Вот, возьми одну марку, погоди, нет, не эту. Это пять марок, мужик, это все, что мне на сегодня осталось. Марку возьми. Вот, возьми марку. Но этот сумасшедший встает на колени со сложенными руками и начинает меня умолять, стоит натурально, будто молится, ей-богу, как калека перед Лурдской Богоматерью, чтобы я отдал ему свои пять марок, мои последние пять марок, и ради этого он даже отпускает свои причиндалы для мойки окон, такое ведерко и губочку, которые всюду с собой таскает.

Проходи, говорю, тампел мелкий. Иди и три свои окна, или это что, вроде плохой маскировки, мол, работы ты не боишься? Но этот упертый хмырь все ерзает по полу на коленках и бормочет, и умоляет, с такой пеной у рта, будто он эпилептик, да, а потом утыкается мне головой в коленки и начинает бодать меня, как коза-попрошайка в детском зоопарке.

— Шон! — говорю я.

— Что?

— Шон, эту историю я тебе рассказал. Рассказывай свои собственные байки.

— Ты мне ее рассказал? Вот, блин, ну не важно, значит, еще раз послушаешь. И вообще, это не твоя история. И истории они ничьи. Что делать, если вы оба как воды в рот набрали? И почему я вообще здесь что-то рассказываю? Потому что это мои истории? Мне что, жаль ими поделиться?

— Эй, — внезапно изрекает Микро. Воскресший из мертвых. — Эй, не заводись, — говорит он мне.

— Я и не завожусь, но зачем мне опять выслушивать свои собственные истории только потому, что этот тип сам ничего родить не в состоянии и роется в старом мусоре?

— Да что с вами, зануды хреновы? Я развлекаю вас потоком своего красноречия, а вы начинаете возникать. А ну, тащите мне чего-нибудь выпить. У меня уже в глотке пересохло. Эй, Микро, сходи-ка ты. Что там еще осталось?

— Вишневая кока, — отвечаю я.

— Что? Такое еще бывает? Вишневая кока?

— Само собой, у моего турка бывает все. Ладно, послушай, Шон, скучно, когда один говорит. Надо и другим дать, по очереди. Ты, Микро, потом я. Верно, Микро?

— Согласен, — отвечает он.

Микро просыпается!

— О’кей, — говорит Шон, — начинаем.

— Да, только сперва подумай хорошенько, а не втюхивай нам всякую старую муть.

— Ладно, ладно, сам хочешь до конца рассказать?

Что за словесный понос. Если экстэзи возносит тебя на вершину счастья, от кокаина прорывается речевой пузырь. Не так страшно, конечно, как черт, на нем язык мелет быстрее, чем успеваешь вкладывать в слова хоть какой-то смысл. Что иногда не так уж и плохо.

— Держи себя в руках, Шон, — говорю я ему, — когда принимаешь наркотики, чертовски важно держать себя в руках. Наркотик из каждого придурка всю самую дрянь выталкивает. Взять только этих старых пердунов, которые шпигуют себя распоследним дерьмом, а пресытившись, начинают запрещать его всем остальным.

Нет, я и правда завелся. Похоже, мне сносит башню.

— И вообще, — продолжаю я, — заткнись ты, наконец.

— Ладно, нет вопросов, шеф, — не унимается Шон.

— Нет, правда, вафельник завари. Что ты все лопочешь?

— Ты тоже хочешь что-нибудь сказать?

— Нет, хочу послушать музыку. У меня сейчас голова совсем другими вещами забита.

— Интересно, какими? Опять думаешь о Лауре?

— Нет, если и думаю, то о Фанни.

— Вот как? О Фанни?

— Не только.

— Да ладно тебе, выкладывай.

Микро как раз высасывает остатки жидкости из бутылки вишневой колы. Сосуд уже опустел, но он еще пару раз жадно присасывается к нему, извлекая из бутылки глухой звук.

Я смотрю на телевизор.

— Например, думаю про передачи по телику, куда все в них девается. Попадает в человека и рассеивается или оседает в нем. Всякие там дурацкие сериалы, фильмы, и так далее.

— А дальше-то что?

— Ну вот, смотрю я, значит, в эту штуку, и иногда у меня ощущение, что от всего этого в мозгу вырастает какой-то новый орган. Как в «Видеодроме».

— Да, точно, взгляни на Микро, сейчас он вытащит из своего брюха видеокассету.

Я перевожу взгляд на Микро. Верно, думаю, если у кого что и растет, так это у него.

— Нет, правда, Шон. Ты никогда не задавался вопросом, что происходит со всем тем мусором, который ты в себя впускаешь? Ты ведь узнаешь фильм, если смотришь его не в первый раз. Да и вообще каждая физиономия, каждый логотип. Дурацкая уличная реклама. Все это не исчезает, а оседает где-то внутри.

— Ты о таком думаешь?

— Или все когда-нибудь обретает форму и плоть. У Станислава Лема есть один рассказ, в нем вся информация воплощается. Все, что есть на жестких дисках, аудиопленках, чипах, — все это находит воплощение. В рассказе из всего этого появлялись новые миры, вроде маленьких галактик размером с атомы, которые тут же начинали существовать самостоятельно. Так вот, с тех пор как я его прочитал, мне кажется, что весь мусор в моей голове во что-то воплощается. А потом появляется что-то новое. Количество мусора достигает критической массы — БАХ! — мусор исчез, и на его месте появилось нечто новое.

— Иисусе.

— Иисусе?

— Да, именно так и звучит. В одном романе Гибсона есть какая-то секта. Они смотрят трэшевые фильмы и ждут знака от Бога. В фильмах. Целыми днями они только и делают, что смотрят это барахло.

— Пожалуй. Вполне религиозно.

Микро хватается за нос, с пальцев у него капает кровь. Шон бросает ему рулон туалетной бумаги, который валяется рядом с постелью Огурца, Микро отрывает себе кусок и, скомкав, зажимает им нос.

— Эй, ребята, «Похитители тел» смотрели? Помните, там повсюду лежат маленькие такие коконы, и если уснешь, у тебя пойдет носом кровь, а потом из кокона вылупится твой двойник, такой бесчувственный мертвый дубликат, который займет твое место. А потом заменяют все больше и больше людей, и пара оставшихся в живых абсолютно выбились из сил, боятся, что их узнают, боятся заснуть, а когда мертвые дубликаты их обнаруживают, то начинают визжать и показывают на них пальцем. Может, они уже и через телик влезают, а, Микро? Тебе теперь ни в коем случае нельзя засыпать. Сечешь, Микро?

— Усек, — отвечает тот и смотрит на окровавленный комок бумаги.

— Положи-ка ты себе на затылок мокрый платок, — говорю я и, не оборачиваясь, протягиваю руку, и Шон бросает мне то, что требуется. Я забиваю маленький, плотный косячок. Сейчас гашиш хорошо пойдет, размышляю я. В сочетании с ним кокаин приобретает особый, поэтический оттенок.

— У меня еще и травка есть, — сообщает Шон. — Для приятных мыслей.

Шон, человечище, это ведь общение будущего: такая смесь из разговоров и мыслей, передаваемая на телепатическом уровне. И тогда уж никто толком знать не будет, что люди говорят, а что думают, ведь разница перестанет существовать. И никаких больше тайн. Мысли превратятся в музыку.

— Знаешь, а ведь самое смешное в том, что благодаря телевидению у нас одинаковые воспоминания об одинаковых фильмах.

— Гм-м.

Далеко зашло. Может, сказать ему, что иногда он замечает, о чем я думаю, и что, возможно, причиной тому воспоминания об одних и тех же фильмах. И опять же по фильмам мы избираем свой жизненный путь. Да, это уже чересчур. Куда важнее слушать одинаковую музыку. Создавать расслабленную субстанцию головного мозга. Сейчас определенно важнее.

Итак, перерыв. Я встаю и делаю зарядку. Микро сидит у стены и чавкает. Вскоре он вновь обретет дар речи. Такой во всяком случае у него вид. Шон лишь притоптывает своими кроссовками, глядя сквозь телевизор. У Шона все в кроссовках. Телик без звука. Каким симпатичным становится все на экране, если саундтреком запускаешь собственную музыку. Безобидным. Для того и существует телевидение, размышляю я, без звука. И почему мне все так поздно приходит в голову?

Когда-то была у меня идея: снимать людей во время разговоров и показывать потом без звука. Наложив какой-нибудь саундтрек. Экран во всю стену, а на нем сплошь головы и люди, которые говорят и говорят, и все это озвучивает старый добрый Грув. Целый дом с головами, которые говорят. Национальная галерея, витрины от пола до потолка. Все масштабно, приятель. Никаких отклонений от курса. Прямо и только прямо, и все обязательно в пять рядов. Трава расти больше не будет. На газоне дружбы, думаю я, курить траву, футбол на газоне дружбы, стоп. О чем речь-то? Не терять контроля над собой. Нужно двигаться. Оставаться сексуальным. Говорящие головы. Скоро придет Фанни.

Микро выходит, а я подтягиваюсь на турнике, который Огурец закрепил у себя в дверном проеме. Для зарядки! Потом возвращается Микро — без штанов, в руке бутерброд с мармеладом. Я вижу Микровы причиндалы, впервые. Такая здоровая, расслабленная штука, торчащая из маленького покрасневшего гнезда. Микро садится обратно на свое место, а Шон только дергает бровями, и я спрашиваю:

— Порядок, Микро, но куда подевались твои штаны?

Гляжу я на огромный член Микро и думаю, долго я так не просижу. И сразу начинаю размышлять, чего это у него такой здоровенный член, и влияет ли сонное состояние на эрекцию, и на меня накатывает легкая паника. Ведь и Шон может вытащить свой инструмент, и черт его знает, что тогда будет. Я уже весь на нервах.

Я запаниковал бы, даже если бы перед нами разделась и легла у телевизора какая-нибудь девушка, выставляя напоказ свою промежность.

— Сейчас Фанни придет, Микро, может, тебе лучше опять что-нибудь надеть? Уж извини, может, ты еще не заметил, но на тебе больше нет штанов.

Шон подмигивает и снова вытряхивает что-то на тарелку, и из динамиков старого магнитофона вырывается жирный бас. Уже лучше, думаю я. Еще секунду назад звучал дурацкий синтезатор восьмидесятых годов. От него вся паника. Паника при мысли о групповом сексе и девчачьих тенях для глаз, переодетых в вампиров девушках. По-настоящему я этого не боюсь, но электропопмешанина тех времен всегда звучит как подавленное половое созревание, да еще в виде ремиксов. Шон прикладывается и передает тарелку остальным, а я иду за какими-нибудь шмотками для Микро и кидаю их ему.

Потом машу рукой перед лицами Шона и Микро:

— Алло, есть тут кто-нибудь?

Шон и Микро хохочут, таращатся на меня. На носу у обоих налипли крупинки белого порошка.

— Не сходите с ума, — говорю я.

Устал. Надо еще нюхнуть и ткнуться лицом в подушку. Я смотрю в потолок, а эта дрянь продолжает пощипывать нос. Звучит песня в исполнении Пэм Грайер. Я узнаю голос. Раз и навсегда, так часто я слушал «Лонг тайм вуман», — это круче чего бы то ни было. И впервые я понимаю, почему у Микро нет потребности разговаривать. Ясно ведь как божий день. Конечно, ему не нужно говорить, ведь играет его музыка. Домашняя музыка. И скорее всего он нас вообще не слушает, а слышит только свои записи. Ведь от кокаиновых глюков они тем более смачные.

33. Юность мира. Буйство. Топтание на месте

Микро микширует свои пленки на грани идиотизма. Некоторые места еще как-то выносишь, и все ждешь, что они начнут действовать тебе на нервы, как эти дурацкие композиции — ретро Рейнхольда Крайдлера. Потом наступает приятное облегчение, когда снова начинает литься что-то плавное, успокаивающее. Собственно говоря, не так уж это и плохо. Не впадаешь в полную эйфорию. Когда пленка заканчивается, вспоминаешь ее с теплотой, хотя бы из-за той свободы, которую ощущал, слушая приятные мелодии после тяжелых. Но я не знаю, специально ли он это делает, так ли оно задумано. Если, конечно, это микширование вообще можно назвать «мышлением». Не важно. Когда я слушаю эти пленки, то знаю, почему он мне нравится.

— Хорошая пленка, Микро, — говорю я, и Микро бормочет что-то про «Роландс», с которыми можно делать совершенно невероятные вещи. Типично мальчишеская болтовня, которой парни обычно сгоняют девчонок с самых удобных мест. Меня вдруг охватывает беспокойство. Я думаю: «Микро, приятель, надеюсь, ты не станешь одним из таких специалистов, у которого в голове сплошной тарарам».

Но Микро смеется, улыбается себе под нос, возможно, потому что думает о технических мелочах со своего рода любовью. Надеюсь, ты не станешь одним из ущербных (думаю я), которые вечно считают, что знают все лучше всех, а ведь на самом деле просто разбираются немножечко лучше, но для них мир не существует. Чокнутые специалисты, одним словом. Я встречал в своей жизни кучу типов, которые и правда кое в чем секут, до мельчайшей мелочи что-то знают, но говорят и говорят, и стоит тебе только кивнуть, будут крутить свою шарманку до бесконечности. Целый банк данных. И ничего-то ты по-настоящему не поймешь. Как в кино вьетнамские солдаты не говорят ни о чем, кроме Вьетнама. Но нельзя же этого сказать вслух, — Микро сейчас счастлив.

Шон смотрит на стену позади меня. Тоже, видимо, счастлив. Эта дрянь, похоже, выжгла весь скопившийся в нас балласт. Пара минут скачки по холодному, застывшему пеклу. Белый свет. Кокаин ведь днями остается в голове. Но счастливый миг озарения продолжается всего четверть часа. Дурацкий наркотик. Что за кайф, если турбина так быстро отключается?

Вот он, кайф, о котором я говорю. Кайф от большой скорости. Я чувствую себя модемом, который все разгоняется и разгоняется. Как оно там поется? «Ночи в белом атласе, тра-та-та-та-та-та… не имеют конца» [8]. Я прислушиваюсь к звукам улицы. Размеренно гудят автомобили, как дорогие швейные машинки. А потом вдруг ор. Хлопают двери микроавтобусов — «фольксваген» перед музыкальным кафе. Не нужно даже смотреть, я и так знаю, что там происходит.

Кто-то однажды нарисовал аэрозолем на рольставнях музыкального кафе огромного Майка Тайсона. Еще до того, как он откусил ухо Холифилду. Художник намалевал тогда Майку Тайсону кучу ножевых ран. В музыкальном кафе одни и те же завсегдатаи. Возможно, что даже все места, где всегда встречаются люди, автоматически называют музыкальными кафе.

Перед музыкальным кафе стоят две патрульные машины, и парни, которые целый день только и делали, что курили косяки, теперь как примерные мальчики объясняются с тупыми полицейскими. Возможно, это даже пограничный патруль. Один пошел внутрь сделать музыку потише. Остальным приходится выслушивать про права парней в кожаных куртках, мол, у всех есть право на музыку, мол, полицию вызывают только потому, что они похожи на иностранцев, а они на самом деле немцы, пожалуйста, вот паспорта, и командир наряда из отдела охраны общественного покоя даже на них не смотрит, гм, да, да, и размышляет вместо этого, стоит ли сегодня вечерком взять напрокат японскую порнушку про больницу, или лучше что-нибудь с беременными негритянками.

Остальные парни в коже так долго стоят кружком и посасывают сигаретами, будто их заклинило. Внутри на стене еще красуется Тайсон. Судя по всему, на Тайсона здесь скидки. Тайсон — это американский вариант Рок-чигиани, потому что турецким и югославским деткам нужен пример в виде черного бойца, и если черный сидит в метро, они кричат ему: «Эй, брат», а черный, конечно же, без понятия, чего хотят от него балканцы.

В музыкальном кафе есть автомат для электронных дротиков, и за стойкой там эдакий сознательный пролетарий, вечно ставящий «Доктора Албана» и не торгующий ничем, кроме колы и фанты, и весь день напролет мальчишки репетируют убийственный взгляд или разглядывают белые подошвы своих ботинок, не прилипло ли чего, что можно было бы вытереть о стену, прямо под Майком Тайсоном.

Шон высовывается из окна, и я слышу как он плюет вниз.

«Заблуждения молодости», — думаю я. Вот бы издать журнальчик с таким названием. И публиковал бы в нем побольше про музыкальные кафе и истории несчастной любви. Глупо без конца снимать надуманные фильмы и рекламные ролики о молодежи. Прекрасная, бесстыдная молодежь. «Кидс», например, неплохо берется за заблуждения юности, но и там еще слишком много благостных, слащавых представлений о юности. Слишком уж все круто: воровство, скейтборды, травка и девственные плевы.

Кругом одни эстеты, которые все еще хотят высосать из молодежи хоть одну чистую мысль. А ведь все мысли нынешней молодежи сплошная грязь. Как ранняя весна, где всего еще слишком много намешано — сплошное мутное опьянение. В юности также всего в избытке, всего помногу. Она похожа на пляжную кабинку для парней. Это уж чересчур. Об этом я думаю с удовольствием и с содроганием. Но не хотелось бы там оказаться. Как и никому не захотелось бы оказаться в центре событий фильма «Чужой».

Такие вот дела с кабинками. Девочки в кабинках пахнут лишь слабо. Но парни воняют: стоят себе там, пытаясь избавиться от вони освежающими дезодорантами. Протер разок под мышками, разок в трусах, и воздух уже настолько загажен, будто его кто-то жиром пропитал. И все же этот колючий запах я вспоминаю всякий раз, заходя в кафе «Эдушо», острый запах молотых кофейных зерен. Поэтому я больше не хожу в кофейни, которые теперь повсюду. Потому что не могу выносить запах сильно вспотевших кофейных зерен, который стоит в раздевалках оттого, что парни целую неделю не потели, и наконец из них выходит вся дрянь, на протяжении недели закупоривавшая им поры, которую они в своей панике исторгают из себя во время тренировок, весь бета-каротин из апельсинового лимонада и сыра, и синтетические ароматизаторы из «Маомсов» и рулетиков «Йес».

Не имею ничего против рулетиков «Йес», ведь самые страшные химикалии и яды производит сам организм, потому что хочет, чтобы все и каждый могли нюхом ощутить душевное состояние юноши, всю вселенскую боль и дебильные рассуждения о сексе и мотоциклетном спорте, пахнущие, как дерьмо, исторгаемое изнуренными спортом телами, и все это в маленьком помещеньице, где вдобавок еще и потолки низкие, потому что учителя физкультуры ни в коем случае не хотят, чтобы от их обоняния ускользнула хотя бы толика этого коктейля запахов. Для каждого тренера это момент высшего наслаждения — извержение всякой скверны и мучений, страданий и бессмысленности. Это тренер желает втягивать через ноздри. Меня передергивает. Вспоминая о школе, я первым делом вспоминаю кабинки раздевалок.

«Мучения молодежи мира» — вот еще одно неплохое название для журнала. У него появилось бы множество подписчиков, тренеры, да и вообще — школы, всякие там профучилища, высасывающие из молодежи все соки, они тоже подпишутся. Там будут классные фотографии, блевотина на вечеринках, ковыряние в носу или самые плохие стрижки. Любовные письма, что крайне важно. И раздел «Папки нашего мира», о том, что школьники рисуют на своих папках и пеналах.

Не какой-нибудь отстой ура-педагога, не рок-поп-дерьмо или что там еще, каким долбаные сухари и представляют себе молодежь. Нет, здесь все должно быть пропитано горечью и отчаянием, с красивыми нюхательными буклетиками в каждом номере. С такими ароматами, как запах ледяного пота перед контрольной работой, или запах жвачки, которую три подружки то и дело перекладывали друг дружке в рот, мешанины из дешевых духов и ночи напролет в танцах.

Но на это никто не решается, потому что представления о молодежи — совсем не то, что сама молодежь. Каждому хочется чистенькую молодежь, и на одного молодого находится минимум десяток молодостью заинтересованного. Каждому хочется причаститься соков юности, пригубить ее нектар, вдохнуть аромат ее цветения, а не видеть перед собой прыщавые лица и задроченные до дыр половые органы, и безымянную всемирную боль, сочащуюся из скверных стихов.

Но это жизнь, это мир завтрашнего дня, и в нем кишит больше химии, чем в танкере с ядовитыми отходами, а на поверхность выходят мысли, такие вот дела. Весь мусор Вселенной засел в молодежи, и внедряется в нее все глубже, а фильмы, которые целыми днями крутят по телику, — они закваской сидят в подрастающем поколении и бродят в мозгах, формируя новое мышление.

И это мне тоже кажется прекрасным. Ведь телевизионная чушь, которая оседает где-то внутри меня, у молодежи еще и вызывает ряд опасных химических реакций. Ведь никто в модных журналах не задается вопросом, чем занимается какой-нибудь шестнадцатилетний диск-жокей. Спит ли он на ветхом постельном белье, подаренном ему на десятый день рождения? Мечтает ли о кабинках для переодевания, потому что еще не осмеливается думать о парнях? Нет, там поднимают только дурацкие вопросы: как ты это делаешь, справляешься ли со своей популярностью, заказал ли уже кто-нибудь у тебя ремикс? И ко всему прилагаются чистенькие, гламурные фотки. Вранье.

Теперь внизу тишина. Выпендрежники прощаются и расходятся по разным музыкальным кафе. Каждого на прощание целуют в щеку, дважды или трижды, и процесс затягивается, потому что считать они не умеют. Они и сами не замечают, как долго все тянется, если группа из пяти человек должна перецеловать группу из семи человек в щеки при встрече или расставании.

Вчера прикатил один выпендрежник на «кабри», и куча народа тут же столпилась вокруг машины, лишь бы поприветствовать тех, кто сидел внутри, арабскими братскими поцелуями. При этом им немного не по себе. Но так уж принято. По Парижу слоняются группировки ребят в ветровках, строят из себя народные дружины, и каждый раз при встрече на узкой метрошной платформе с другой якобы дружиной идут как под артобстрелом братских поцелуев, потому что каждый целует каждого три раза, мол, привет, как дела. Тяжелая жизнь.

— Твою мать! — Шон хлопает себя по шее. — Откуда взялись долбаные комары? Здесь ведь большой город, или как? Я думал, тут все убивают всякими там химикалиями и прочей дрянью. Черт, многовато их. Слушайте, я уж думать начинаю, что это все экологи. Они у себя дома запускают в ванны всяких там жуков, ос, комаров, и эта нечисть сбегает в вентиляцию и накидывается на тебя в тот самый момент, когда ты ешь мясо или открываешь вторую бутылку колы. Ребята, нам тоже нужно что-нибудь в вентиляцию запустить, чтобы жалить экологов, я не прав? Кофеиновые зерна там, или средство от клопов, или сифилисные микробы, которые плодятся только на батончиках-мюсли.

34. Частоты-секс

По-прежнему жарко. Не знаю, лучше закрыть окна или оставить их как есть. Воздух неподвижен, расслабляющее равнодушие ко всему парит в воздухе. Шон вздыхает:

— Знаете, ребята, сдается мне, я педик. Бесплодное валяние (думаю я) выматывает сильнее беготни.

— Ты? — спрашиваю. — Да нет, не может быть. Ты ведь даже из моей банки колу пить отказываешься.

— И что с того? Разве не это явный признак голубизны? Ладно, давай остановимся вот на чем. Чтоб ваши жопы вдруг не съеживались. Мы сейчас все расслаблены и бисексуальны. Только без рук, Микро. Ничего не произойдет. Давайте на все смотреть сквозь пальцы. Смотреть сквозь пальцы! Точно, ребята! Это дурацкое выражение уже годами крутится у меня в голове. Как, например, «Что у тебя не в голове, то в головке». Въехали? Да неужели не въезжаете? У меня озарение наступило. Если мы на все будем смотреть сквозь пальцы, то станем девчонками. Ясно вам? Станьте девчонками, расслабленными, пустыми. У вас внутри мурлыкать. Там, где у вас раньше были «Дупло» [9], теперь «Мон Шери» или «Рафаэлло». Вот так. Следите за мыслью? Дамская штучка, хорошо ввернул, да?

Звонок.

— А вот и дамская штучка, — говорю я.

Они не слышат.

— Дамская штучка, — повторяю я себе под нос и нажимаю пальцем на кнопку. На домофоне нарисован устарелый ключ. Только представьте себе: на современном домофоне. Ничего получше придумать не могли. Дряхлые символы на пластиковых трубках. Внизу я слышу звук открывающейся двери. Космическое оружие, з-з-з-з. Истерический язычок вмонтирован в дверь, и соприкасается с током всякий раз, как нажимаешь на кнопку. Сейчас вот он дрожит, — язычок под током.

Шон все болтает, при этом глядя на стену. За всех.

— С вами такого еще не случалось? Такое приятное чувство при виде спортивных парней, поливающих свои шеи водой. Когда, стоя под душем, они закидывают голову назад и осторожненько так растираются. Ну прям кино. Американское, конечно. Нет, пойду-ка я в клуб гребцов. Где-то ведь должны быть парни, которые брызгают водой себе в лицо и расчесывают волосы, и трут свои спортивные тела. Каждый придурок трет себя под мышками и сует себе под нос шариковый дезодорант. Настоящие девчонки ведь падают парням на грудь или нюхают их шеи, или, может, вы думаете, что они сразу им в штаны нос суют? Ты слышал, Микро? Тебе девчонки нравятся? Эй, Микро, ты меня слышишь? Настоящие девчонки проверяют тебя по запаху. Вот здесь, у горла. Должно пахнуть свежим бельем или еще чем. Ну, да хрен с ними, все равно девчонки дуры. Так хотите знать, почему я гомик, ну, или во всяком случае, такой приятненький начинающий педрила, которому нужно быть осторожней, чтобы лицо не покраснело, как у профессиональных педерастов, но пока вполне приятный, обязанный через это пройти и всем сознаться, надо же когда-нибудь попробовать, эдакая симуляция признания, но это от того, что на улиток я больше смотреть не могу, понимаете? Глаза б мои не видели баб, шлюшек, мокрощелок, тортики садомазохисток, и уж тем более нимфоманок — эти хуже некуда. И никаких нимф, женщин-вампиров, приборов, вибраторов, толстух и худышек. Все. Все, с меня хватит, видеть их не могу. Такие дела, не могу их больше голыми видеть, и все тут. Это физиология, физиологическое отвращение, и теперь на очереди парни. Они нейтральны. Жаль, ничего другого нет, только два пола. Невезуха, а? Ведь невезуха же? С кем и чем можно было бы сношаться! Но нет, есть только мужчина или женщина, встречаются еще и гермафродиты, что, кстати, уже было бы не так уж плохо. Ну и ладно, все это полная чушь. Есть только пихалка и куда пихать, верно? Это ведь совершенно ничтожная форма жизни, мужики, и мир ею полон — пихающими и теми, в кого запихивают. Да разве можно так дальше жить? Эй, Микро, что скажешь? Немножко амебного секса. Это ведь и тебе по душе придется. Еще один такой экземпляр, как ты, и вы сможете слиться в экстазе. Эй, приятель, серьезно, я же с тобой разговариваю, скажи мне хоть что-нибудь. Мужик, всем нужен секс, и никаких границ не существует, верно? Микроманн, возможно, все, что ты себе представляешь. Частоты секса, глазной секс. Телесекс.

Микро продолжает смотреть телевизор, а я стою в коридоре. Никто не идет. Я прислушиваюсь. Все тихо. Фанни. Так идет она или нет? Я стою в дверях комнаты Огурца и жду.

— Эй, в чем дело? Тебе в сортир приспичило? Ну так иди. Я говорю о чем-то большом, важном для тебя, для всех, тут речь вот о чем: что тебе делать, если твой меч больше не действует, ясно? И что будет дальше с человечеством без меча. Мужик, что ты там делаешь, я ведь с тобой говорю?!

— Ага, говори дальше, — отвечаю я, — я тебя слушаю. Шагов я по-прежнему не слышу. А Шон продолжает:

— Смотрели «Сатирикон» Феллини или как там? Про Древний Рим? Это вам не какой-нибудь фильм про тоги и сандалии, клевая вещь. Там о двух парнях, которые имеют между собой определенные отношения, но и за девчонками бегают, да, там все вперемешку, приятельский секс и приключения, понимаете? Все просто. Так вот, в какой-то момент одного из них гонят по лабиринту, и его преследует огромный тип в бычьей маске с дубинкой. А когда он все-таки оттуда выбирается, то видит кучу народа, и все смеются, и в награду ему дают поиметь такую жирную матрону, а все хотят смотреть на то, как он это будет делать. Но он больше не может. Мой меч сломался, говорит он, и все сильно злятся и забрасывают его камнями. Да, ну так о чем я, парни? О том, что рано или поздно кутерьма с залезанием на кого-то закончится. Нужно что-нибудь другое. Так вот, у меня на очереди теперь мужики, а женский пол пускай поторчит в зале ожидания, теоретически, потому что все не так просто, мозги-то уже продвинутые, только тело пока молчит, и кроме того, нет пока ничего, что сделало бы меня мягким или твердым. Конечно, я ведь только присматриваюсь и представляю себе, как девчонки умудряются считать парней сексуальными, а это действительно трудно, правда трудно, нужно башку перестроить. Как мне себя переключить, а?

Звонок. Опять звонок.

— Да, слушаю, — говорю я в белый пластмассовый динамик.

— Это Фанни, — говорит она.

З-з-з-з, говорит дверь. И чего это она раззвонилась? Вот теперь я слышу шаги. А что раньше-то было? Хорошо бы иметь камеру, чтобы видеть, кто там звонит и не заходит. А главное, что люди делают, пока не дойдут до нужной квартиры: например, ковыряют в носу или бессвязно бормочут, или трижды стучат по дереву. Что сейчас делает Фанни? Наверное, просто поднимается по лестнице. Сомневаюсь, что она еще раз причесывается или нюхает у себя под мышкой.

Собственно говоря, жалко, потому что я как раз и люблю человека еще сильней за то, что знаю о нем нечто странное. Например, когда ему кажется, что его никто не видит, он плюет в почтовые ящики, или одержимо старается вставать на последнюю ступеньку каждого лестничного пролета именно с левой ноги, и потому, поднимаясь, странно пританцовывает.

Красивый звук — приглушенные, медленные шаги доносятся все четче и яснее. И что кто-то поднимается, а не стоит уже под дверью. Тут совсем другое. Впрочем, и это тоже чушь, ведь на пороге уже кто-то стоит, когда раздается звонок и ты открываешь дверь, не зная, кто за ней. Прислушиваться к шагам, возможно, даже гадать, чьи они. А вот стерео гораздо лучше: звук доносится аж до лестницы, и слова Шона, который говорит:

— Как по-вашему, почему мой меч сломался, а? В «Сатириконе» парень занимается этим с нимфоманкой, которая лежит связанная в тележке, а потом его пугает мужик в бычьей маске и всему конец. А я… я хотел с улиткой, ну, я думаю, это была улитка, ведь было темно, и она оставляла за собой такой жирный, влажный след, так вот, она раздевается, и мне полагается на нее запрыгнуть, стоит передо мной голая, словно заказ сделали, но не забрали, — а я смотрю на ее щель и не могу.

Фанни заходит. Я делаю шаг вперед, и она меня обнимает и прижимается губами к моему рту. Губы у нее влажные, утомленные, и еще трепещущими от подъема по лестнице легкими она вбирает в себя мой воздух.

— И что я делаю? — не унимается Шон. Он ничего вокруг себя не видит. — Это было так антисексуально, смехотворно, и наверное, все-таки надо сначала немного сблизиться, спросить, не хочет ли она чего-нибудь выпить, чтобы немного расслабиться, ведь в такие-то минуты мало кто хочет пить. Но нет, она стоит передо мной, я смотрю на ее буфера. Большие такие, светлые пятна вокруг сосков. Вымя такое, что вокруг него бы несколько крестьянских дворов построить, верно? А не такая сыпь вокруг сосков, похожая на аллергенные пятна.

Фанни пахнет свежестью. При такой-то жаре! Или на улице уже похолодало? Она пахнет тропинками на полях в вечернюю пору, берегом реки и свежим сеном. Велосипедным рулем. И я вдыхаю ее в себя. Запах дня, прожитого ребенком. Кожа и металл. За запах, за один только запах я мог влюбиться в эту девушку. От настоящего запаха становишься счастливым. Дело не только в ее собственном запахе. Нет, дело в том, что она приносит прекрасные запахи с собой, в том, что они к ней прилипают. Она отпускает мою голову, и кровь снова приливает к нашим губам.

— Кто это? — спрашивает она.

— А? Ах, это? Шон. Он тут уже давно рассуждает.

— Знаете, она походила на каракатицу: вымена, как выпученные глаза, и щель между ног, как рыбья глотка с щупальцами. Знаю, ребята, вас доканывает, что, когда встречаешься с девчонками, всякий раз приходится думать о жирных старых каракатицах. Но это правда — харя каракатицына в середине, башка наверху приляпана будто инородное тело. И вот пялится она на меня разобижено, я просто сваливаю, а она не понимает, — ну что я должен был ей сказать? До сих пор, наверное, хнычет, она же только трахаться и хотела. Да, а еще у нее возле кровати стояла целая ваза с презервативами, это же весь кайф ломает, как, например, рулон туалетной бумаги на тумбочке или засохшая роза в бутылке из-под игристого, мужики, тут уж не утешишься ничем, дохлый номер, любая мысль о нормальном сексе на корню пропадает. Вжик, и все.

Фанни проводит ладонями по моему лицу и вздыхает:

— Привет, — говорит она, обращаясь к Микро.

— Здорово, — отвечает Шон, — присаживайся. Ведь что делают эскимосы, а? Раздеваются догола и ложатся себе прямо на снег, под ними и на них большая шкура, а потом опять снег, и кто хочет спать, тот спит, а кто хочет заниматься сексом, нет проблем, занимается сексом. Но можно просто лечь с остальными и заснуть. Так, все, закругляюсь. Меня зовут Шон.

— Фанни.

— Хе, повеселимся, Фанни?

Шон и Микро выжидательно смотрят на нее, но я обнимаю ее за талию. Поворот. Я ее солнце. Она моя луна.

— Пойдем на кухню, — говорю я ей, — приготовим что-нибудь.

И Фанни садится за кухонный стол и вытягивает ноги. Я выкладываю на стол цукини, помидоры, чеснок и лук, нож и деревянную дощечку, но потом сажусь и смотрю на Фанни. Я беру ее за руку, и мы крепко держимся друг за друга через стол.

Фанни. Русые волосы на мгновение кажутся сотворенными из темного дерева на фоне бледнеющего неба за окном. Летнего неба, оставляющего свечение во влажном воздухе.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я в ее, она в мои. Секундная стрелка останавливается. Стоп. Невероятно, вечно одна и та же мелодия, размышляю я. Повтор, вся жизнь — один сплошной повтор. А потом вдруг наступает «сейчас». Звучит бас — вумм, — и все, что было до сего момента, превращается в требуху: забыто, утратило смысл. Вдохнуть, окунуться в настоящее. Как в той рекламе пива. Замедленная съемка. Каждый раз, когда наливают пиво. «Этот момент принадлежит тебе», или что-то в таком роде. То же самое, что сейчас пытаемся сделать мы, глядя друг другу в глаза. Это знакомо каждому, и каждый считает себя маленьким шаманом, способным остановить время по своему хотению. Прожить две секунды, успев вдоволь насладиться одновременностью. Взмыть подлинной кривой и спуститься обратно, туда, где остановился заветный миг.

Остановка сердца. Возможно, лишь крохотная пауза в шумах космических излучений. Пессоа считает этот миг не чем иным, как тенью солнечного ветра, постоянно бьющего в нас и в Землю. И когда он вдруг стихает, каждый думает: «Ух ты! Какой прекрасный миг». Ты либо используешь этот миг, либо по наивности размышляешь о том, как ловко тебе опять удалось остановить время.

Я еще разок смотрю на темные пятна, черные звезды в глазах у Фанни, на ее волосы и на невидимый пушок у нее на коже. Надо будет потом спросить у нее, умеет ли она так — смотреть сразу в оба глаза. Я нет. Я вижу только один глаз. Его зеленый ирис. И думаю о раскрытой книге. Всегда думаю о раскрытой книге. Я рассматриваю ее лицо как некое созвездие, ее нос, рот и едва заметное красное пятнышко под ее глазом. А потом снова отвлекаюсь. Откуда взялись созвездия и кто их придумал? Ведь на самом деле это лишь отдельные звезды, а не медведи, весы, стрелы и луки, раки и что там еще. Звездопад. Что, думаю я, видит на небе женщина из тайваньского конструкторского бюро? Огромный слиток платины, а звезды — сварочные стыки на нем? «Как же они стыкуются?» — спрашивает она себя. «Что это за черная морда кита в россыпи ярких ледяных веснушек?» — раздумывает эскимос, глядя в ночное небо. И так далее, и так далее, и потом я опять вижу Фанни. Свое небо.

Смотреть на Фанни и не думать о Фанни. Так мне она сейчас больше всего по душе. Словно в кино затемнение кадра. Тут снова возвращается магнетизм, и мне хочется прижать ее к себе. Поэтому я начинаю резать овощи, тщательно и потому особенно мелко. Заходит с бутылкой вина Микро. Ставит ее на стол и ищет штопор.

— Эй, откуда она у тебя? — спрашиваю я, и Микро кивает в сторону комнаты. Не умеет он обращаться с пробками.

— Ууух, — кряхтит он и тянет штопор на себя, и пробка издает хлопок облегчения. Наливает вино в два стакана и уходит.

— Первый день Микро, — объясняю я Фанни. — Неплохо, да?

Мы пьем вино. Шон и Микро орут. Смех из телевизора. Отдаленный шорох аплодисментов. Никаких голосов. Лишь время от времени короткие смешки.

— Ну, все нормально? — спрашиваю я.

Горьковатый привкус у вина. Надо пить быстрее.

— М-мх, — кивает она и смотрит на меня.

Не смотри на меня, Фанни. По большому счету я ведь только хочу знать, что сейчас у тебя в голове. Или на сердце.

Может, она вспомнила, что никакого друга у нее нет? Ерунда. Что ее другу все равно? Плохо. Может, она вообще ни о чем не подумала. Так иногда бывает: приходишь домой, садишься и ни о чем не хочешь думать, потому что все равно ничего нового в голову не идет, но не можешь отключить мышление и тогда снова идешь туда, где что-то происходит, где не приходится даже думать о том, что вообще думать не хочешь. Возможно. Возможно, поэтому она снова здесь.

Итак, почему она здесь? Завелась? Чем бы она занималась, не позвони я ей? Может, она из тех девушек, которые считают, что парень всегда должен звонить сам. Своего рода кодекс чести, изобретенный женскими журналами. Если ты, Фанни, вообразила, будто заставишь меня ходить на задних лапках, я тебе по башке тресну. И вот, думаю я такие мысли, и наверное, очень уж злобно на нее смотрю, потому что Фанни захватывает под столом мои ноги, подобно крабу, и делает при этом невинное личико.

— А ты позвонила бы мне, если бы я не позвонил?

— Нет, у меня ведь и номера твоего не было.

Ловко, ничего не скажешь. Маленькая бестия. Нужно поскорее сбросить куда-нибудь эту чертову сексуальную энергию. У меня уже под ложечкой засосало.

— Успела проголодаться? — спрашиваю я, и она кивает.

— Голодна.

Она буквально выдыхает это слово, и я помогаю ей встать, и киваю на помидоры. Надо кинуть в горячую воду, а потом снять шкурку. Для соуса. Фанни наполняет наши стаканы и держит наготове нож. На тарелке перед ней дымятся помидоры.

— Вот так вилкой, — говорю я. Она будто не умеет. — Кожицу уже почти пальцами снимать можно.

А потом мы сидим в тишине, чистим и режем овощи. Помидоры выставляют напоказ свою мякоть, а цукини — испуганные внутренности, идеально белые. Я так мог бы — сидеть целую вечность и резать, и напротив — моя Фанни. Снова и снова, дальше и дальше. Вечное действо, замкнутая петля.

Впервые в жизни я замечаю, что живу в замкнутой петле. В быстрых повторах одного и того же. Будто пластинка с царапиной. Да, или как если перебрал травки, если косячок туговат вышел, и мозг все спрашивает, что это было? А потом все начинается снова-здорово. Но сейчас то же самое происходит без всякой дури и гораздо быстрее. Стоит мне лишь подумать о ней, и вот уже она — петля. Интересно, так у всех бывает? Чем больше я о чем-то думаю, тем больше его становится? Идет по кругу, продолжается? Я так долго думал о повторах, и вот они. Как новый способ передвижения. Я абсолютно все могу повторить. И знаете, парни, мои заскоки — это тоже повторы. Удивительно, что такое пришло мне в голову именно за нарезкой цукини. Цукини. Цукини.

35. Снова и снова

— О чем ты думаешь? — спрашивает меня Фанни. — О чем ты думаешь? — спрашивает меня Фанни. — О чем ты думаешь? — спрашивает меня Фанни.

Получается.

— Я думаю о повторах и петлях.

— Каких еще петлях?

— Да, об отрывках. О том, что они повторяются.

— Как это повторяются? — Фанни сосредоточена на своей помидорине. — Что с человеком происходит то же самое?

— Нет, скорее о том, что одно и то же действие повторяется множество раз в один и тот же миг. Скопом, как сборник песен. Ведь звук неспроста меняется, и неспроста все построено на повторах. На коротких повторах. Повторах мгновений.

— Гм. И когда?

— Сейчас. Например, мне хотелось, чтобы все это повторялось без конца. Ты сидишь и чистишь помидоры, а я нарезаю цукини. Мы сидим здесь, вместе, и ты не знаешь меня, а я не знаю тебя, но мы сидим вместе, словно брат и сестра, тихим летним днем. Конечно, все это красивая чушь, потому что, когда я смотрю на тебя, мне становится то холодно, то жарко, и еще потому, что благодаря тебе я уже был сегодня на седьмом небе. И на самом дне пропасти тоже был. И потому, что я должен расспросить тебя кое о чем, поскольку эта игра в прятки лишь портит мне настроение, а в то же время у меня нет ни малейшего желания о чем-либо тебя расспрашивать. Мне достаточно того, что ты здесь, и я хочу прильнуть к твоей коже, и посмотреть, как плотно я смогу к тебе прижаться, а потом это желание пропадает; от постоянной неопределенности я даже не замечаю, как перестаю думать, когда на тебя смотрю. Может, мне и нравится такая неопределенность. Не знаю. Нравится. В настоящий момент, наверное, все-таки нравится.

Фанни смотрит на меня и дарит заговорщицкую улыбку. Я посылаю ей воздушный поцелуй, и мы снова возвращаемся к овощам. Все измельчить.

Одиночество мне лучше всего, думаю я. Но какое именно? Я не хочу, чтобы вокруг меня все время кто-то крутился. Но не желаю и торчать один в своей дыре. Мне нужна симуляция общения: чтобы никого рядом не было, но присутствие людей ощущалось. Я иду к плите, и на сковородке шкварчит масло. Я кладу на него цукини, и они начинают вопить. Нет. Это молекулы, невероятное число молекул, они ускоряются, раскаляются, а я все прислушиваюсь: они аплодируют. И правда звучит как аплодисменты.

— Тебе знакомо чувство: хочешь быть один, но чтобы кто-то был рядом? Вот о таком состоянии я сейчас и думал — ты здесь, но каждый из нас витает где-то в своих пространствах. Однажды я жил в комнате, в мансарде, и туда доносился шум соседей. Тихие такие звуки. Вроде кашля или звона посуды. Звуки исходили от других людей, но я в своей комнате был один. Приятное ощущение.

Подходит Фанни с оскальпированной помидориной.

— Черт, подожди! Сначала чеснок!

Я пытаюсь как можно быстрее очистить белые зубчики. Не важно, туда его. Соли многовато. Кто там обычно пересаливает еду — счастливые или несчастливые влюбленные? Я целую Фанни, застывшую с тарелкой возле сковородки. В щеку.

— Сейчас пора, — говорю я, и она выкладывает на сковородку красное месиво. Фанни обнимает меня за талию, и мы смотрим на готовящийся соус.

— У тебя есть сигареты? — спрашивает она меня, и мы курим, и подливаем вина в стаканы. — У меня есть еще комната у родителей, — говорит Фанни. — Они практически невидимки. Как в твоей мансарде. Я слышу их и всегда знаю, что они делают, потому что делают они всегда одно и то же, будто у меня глаза рентгеновские, понимаешь? Поскольку я знаю, что они могут делать, каждый звук позволяет мне их увидеть. Мне это нравится. Будто я снимаю комнату. Живу в ней, но они ничего от меня не хотят. Я бы с радостью куда-нибудь перебралась хотя бы потому, что комната мне до смерти надоела. Иногда я просто бешусь, ведь там все напоминает мне меня же, но год назад или два года назад. Но, наверное, я слишком ленива, чтобы выбросить этот хлам. А жить одной… думаю, это не для меня.

Я рассказываю, что до появления Микро я некоторое время жил здесь один, что Микро сегодня здесь первый день и что почти все в квартире принадлежит покойнику, умершему Оливеру, даже одежда, которая сейчас на Микро.

— До того как он сегодня явился, я уже подумывал, не создать ли некую иллюзию присутствия. Например, начать записывать звуки, вроде шкварчания сковородки. Или даже шумы от приготовления разных блюд. Тогда я мог бы сидеть у себя и слушать, как жарятся котлеты или яичница и как нож намазывает масло на тост, слышать маленькую кофеварку и лязг столовых приборов, да, приборы и тарелки, тарелки ведь всегда звякают, и стаканы, просто так, в качестве фоновой композиции. Неплохо было бы, верно? А еще голоса из кухни. Голоса людей, которые пьют и разговаривают, а я — в своей комнате, где все равно предпочитаю находиться, но в то же время могу слушать. Так часто бывает, а может, это только мне кажется, что сидеть с людьми скучно, а вот если я уйду, все подумают, что я просто в туалет вышел, а я сижу в своей комнате, читаю и слушаю их бормотание до тех пор, пока кто-нибудь не заметит, что я ушел. Вот тогда я счастлив.

— Или, например, торчишь на вечеринке, — говорит Фанни, — или же просто у кого-то в гостях. Можно лечь и закрыть глаза, а остальные все треплются, и музыка продолжает играть. Прикорнуть немного, никуда не уходя — вот это мне нравится больше всего. В ВМФ, или в другом клубе я вздремнуть не могу, потому что там темно. Там сразу засыпаешь, и дело с концом. У меня иногда бывает легкая полуденная усталость, когда хочешь прилечь, а потом тот же самый день начинается с начала. Каждый раз, когда я снова открываю глаза. Это прекраснее всего.

Снова заходит Микро:

— Музыку послушать хотите?

Он врубает мой автоответчик, и из него вдруг, подрагивая, льется сумеречная музыка заштатного бара.

— Эй, Микро, — говорит Фанни, — поди-ка сюда, — и целует Микро в щеку.

Микро, кажется, счастлив. «Что это здесь такое творится?» — удивляюсь я. Микро стал вдруг похож на человека.

— Думаю, — говорю я Фанни, как только Микро снова уходит, — надо проверить, все ли там еще под контролем.

Но Фанни крепко держит меня за руку. М-мм, не хочет отпускать. Тоже хорошо.

— Неплохо. Верно, — говорю я ей. — О таком я тоже думал. Не помешало бы иметь еще что-то вроде тента, и тогда закрываешь глаза, а на пленках, которые слушаешь, добавлены голоса пары-тройки людей, которые слушают музыку и при этом беседуют. И время от времени боковым зрением улавливаешь чье-то движение в свете.

— Но зачем тебе такое симулировать?

— Ну, не всегда, конечно. Так, своего рода промежуточный вариант. Для домашнего пользования, — чтобы не чувствовать себя одиноким, но и не быть постоянно на людях.

— Ну, теперь-то у тебя есть Микро.

— Да, теперь у меня есть Микро. Он хороший, очень тихий. Он либо спит, либо музыку слушает. Хотя сейчас постоянно сюда заходит. Я и не знал, что он может быть таким заботливым. Вино, а потом еще и музыка. Может, он сейчас опять появится, чтобы помассировать нам спинку.

— Ха! Уже забыл? Он еще и девушку тебе нашел.

Ух ты! Апогей откровенности? Значит, она и это поняла? Что сам я ни за что не пригласил бы ее.

— Но я тебя видела, — говорит Фанни.

— Что? Ведь там, где я сидел, было хоть глаз выколи.

— Капля надежды для всех пещерных людей, для всех смертных середнячков!

— Когда? В носу я в тот момент ковырял?

— Нет, когда вы уходили. Низенький заговаривает со мной, а высокий бежит следом.

— Нет-нет, Микро непременно хотел уйти, немедленно. Есть у него такое свойство. Иначе я бы тебя еще где-нибудь заловил. Или окликнул, если бы ты прошла мимо.

Лгу, конечно. Никогда бы я такого не сделал. Нет, сделал бы! Если бы я хоть немного знал ее раньше, если хотя бы раз сказал ей «привет», если бы мы уже знали друг друга по имени или хоть раз сидели бы рядом. Но никак иначе. Но несколько «привет» и «пока», смутного ощущения, мол, чувства она его знает, он ее знает, она меня знает — и я уже раскрепощаюсь, могу показать, что она мне нравится, или что хочу, чтобы она мне нравилась, смотря что получится, когда она откроет рот.

Полнейшая для меня загадка — этот скачок от незнакомого к знакомому. В Париже я был другом лишь потому, что был другом друга или другом друга друга, в общем, седьмая вода на киселе: появился вместе с другим на тусовке, где все сразу становились друзьями, ведь ты появился с кем-то, кого уже знают. А просто так, в обыденной жизни, люди смотрели на меня как на психа или впищика. Такова система: друг или враг. Идиотизм.

Но значение имеют лишь первые секунды, дальше не важно, главное — пришел один или с кем-то. Основное происходит, двадцать одна, двадцать две, двадцать три. Секунды считать можно хором. За это время происходит многое, взять, например, сколько потом уходит на то, чтобы узнать друг друга получше. Если ты не полный кретин, хватит и первых секунд. Для начала. Но я — из кретинов. Я, бывает, врубиться не успею, а на мне уже виснет какой-нибудь придурок или девчонка, и все потому, что я опять не просек важность первых секунд знакомства. Я спрашиваю Фанни, случалось ли с ней такое. Но она задумывается. Нет, пожалуй, у нее все немного иначе.

— Не-е-ет, — говорит она, — я всегда обращаю внимание только на сходство. Если кто-то внешне похож на того, кто мне нравится, то и он мне начинает нравиться. Даже забавно, когда человек не похож ни на кого из знакомых, понимаешь? Достаточно какой-нибудь мелочи, одинаковых ботинок, например. Уже это может послужить связкой. И очень жаль, если кто-то похож на кого-то, кто и правда настоящий дурак. Но только на первый взгляд, конечно. Я вот, например, знаю, что моя подруга Штэфф вечно приводит с собой тупиц. Вокруг нее — одни тупицы. Она знакома только с депрессивными, которые говорят исключительно о своей работе и делают вид, будто сидят на коксе, дерганые, и все такое, а на самом деле трезвые как стекло. В основном чайники, к тому же довольно скучные. Как-то я пошла с ней на вечеринку, и был там один тип, который дал затрещину подружке только за то, что она заговорила с другим, а остаток вечера скулил и просил прощения. А потом снова охамел и решил врезать ей еще раз за то, что она не хотела добром его простить. Если кто-то похож на друзей Штэфф, у меня ему искать нечего.

— Поглядела бы ты на друзей Огурца. Это тот, который недавно съехал. Из той комнаты, где сейчас сидят Микро и Шон. С Огурцом я здесь прожил совсем недолго. Он время от времени приглашал на обед своих друзей, и аура от них дурная была. Жрали все как свиньи. Настоящие дауны. Говорили только о том, что в мире не так и что их по жизни раздражает и что на свете дерьмово — обычная болтовня пенсионеров. Что погода уже не та из-за климатических катастроф, и что солидарности больше не существует. И когда я спросил одного, нет ли у него сигаретки, он обиженно показал мне половину своей пачки и ответил: «У меня самого почти не осталось». Пока здесь жил Огурец, это была обычная студенческая дыра, и всякий раз, когда они приходили, я себя спрашивал, зачем им, собственно, образование? Именно этим, больным на голову.

— Я тоже не учусь.

— Извини. Я просто хочу сказать, что в наши дни учится любой недоносок. Или в основном это недоноски.

— Да нет, я учебу бросила и почти забыла о ней. Но потом у меня появился парень, все пытавшийся меня утешить, думал, у меня комплекс недоучки. Оказался настоящим говнюком.

— Конечно, он был говнюком.

Мне совсем не нравится, что у Фанни уже был парень. Я каждый раз об этом думаю. Каждый раз, когда девушка рассказывает мне про своего прошлого парня, особенно если он еще и кретином был, у меня от одной только мысли портится настроение. Не хочу, чтобы у девушек были друзья кретины. Тут я нескромен. Да, уж это меня касается, еще как касается. Это почти так же плохо, как если бы девушки в моем вкусе имели хороших парней. Последнее совсем уж невыносимо. Меня все девушки касаются. Ни у одной не должно быть парня. Страна девчонок — вот что мне нужно. Повелитель девушек, вот я кто. Логично. Теперь нужно быть поосторожней. Фанни здесь. Не абстрактно. Не какая-нибудь девушка. Не дай бог, всплывет какая-нибудь фраза, которая непроизвольно засела в подсознании. Кто это сказал, что парни ревнуют к своим предшественникам, а девушки к своим последовательницам? У меня в голове еще полно афоризмов о парнях и девчонках. Алло, архив! Сперва открой ей дверцу машины, а если потом она откроет тебе дверцу изнутри, значит, это та девушка, которая тебе нужна. В жизни есть только три большие любви. И все их я встретил в четырнадцать лет. Вот, вспомнил. Так говорит Чез Пальментэрри в «Улицах Бронкса» [10]. Роберт Де Ниро несет полный бред. Мальчишки — как сортиры: либо заняты, либо… стоп, довольно, хватит уже. Господи, какого же объема у меня жесткий диск?

— Не иметь высшего образования, — говорю я Фанни, — в наши дни так же непозволительно, хм-м, как татуировка двадцать лет назад. Правда-правда. У меня оно есть, но понятия не имею откуда. Ведь когда ты его получаешь, то думаешь лишь о том, что нужно учиться. Но учиться чему? Мне два года потребовалось, чтобы понять, что как раз этого я не хочу.

Фанни бросает мне строгий взгляд.

— Нет, утешать я тебя не буду. Не люблю жалости. Но знаешь, что еще хуже, чем просто не иметь образования? Еще хуже иметь какой-нибудь паршивый диплом из-за границы, да еще сразу кандидатскую степень какого-нибудь там самаркандского университета. Будь у меня деньги, я бы дарил дипломы всем желающим, и никаких больше бурь в стакане воды. Черт, кажется, я проговорился. Я, к сожалению, беден. Я тебя все еще интересую?

Попалась. Фанни кокетливо, как невеста, садится мне на колени и целует меня.

— Ты мне подходишь, — говорит она.

— Еще вина?

— Хм.

Я иду к Микро и спрашиваю его, «откуда», указывая на пустую бутылку в своей руке, а он кивает на телевизор. При чем тут телевизор? Заглядываю за нею, и действительно, за телевизором — Огурцова коллекция вин. Невероятно, бутылок десять — никак не меньше. Что на него нашло, что он их забыл? Я возвращаюсь в кухню, и Фанни как раз сосредоточенно заправляет рубашку обратно в брюки. Нужно принимать побольше наркотиков, думаю я. Или пить побольше вина. Под кайфом начинаешь делать такие милые штуки, как, например, самозабвенно заправлять рубашку в штаны или охлаждать ноги в раковине, не прекращая при этом интересной беседы. И все так благостно, без налета секса. Лучше без понуканий. Расслабленно. Вечно мы все эротизируем, вечно этот электрический ток, поток электрических токов. Я открываю вино.

— Чем хуже вино, тем его больше, — говорю я и опрокидываю целый стакан залпом. И Фанни делает то же самое. Хочу быть пьяным. Тогда не придется думать, останется Фанни или нет. На какое-то время в моей жизни — я в этом смысле. Основной мотив всех пьяниц — веселое отчаяние.

36. Голые рыбы

— Ах да, знаешь, вообще о чем говорили вконец отупевшие приятели Огурца? Забыл тебе сказать, потому что мы поспорили из-за «Джеки Браун». Как они фильм разбирали! «Да, да, но…», «однако…», «не получилось…» и «если бы…». Никто не осмелился сказать: слушайте, ребята, а ведь получился простой, милый фильм. Что за приятный фильм! Оттяжный. Обычная зависть, что у кого-то что-то получилось, и теперь приходится соглашаться с кучей людей, которые тоже ахают и восклицают: «Да, какой хороший, оттяжный фильм». И все. Ты смотрела «Джеки Браун»?

— Хм, видела, актриса неплохая.

— Пэм Грайер?

— Я думала, ее зовут иначе.

— «Фокси Браун». Знаешь фильм «Фокси Браун»?

— Нет.

— Я тоже. Ну и ладно.

Тут мне приходит в голову, что я сказал Фанни, будто она похожа на Фокси Браун. Как на кадре из фильма или на плакате, который я где-то когда-то уже видел.

— Но в кино я ее никогда раньше не видела. Более или менее известные актеры уже набили оскомину, а в том фильме лица были вполне нормальные, верно?

— Нет уж, — отвечаю я, и бутылка издает хлопок, — актеры там довольно известные, но играют так, что в глаза не бросаются. Их не сразу узнаешь. Они словно замаскированы. И выглядят там все абсолютно незнакомыми.

Мы с Фанни высыпаем макароны в кипящую воду и еще немного стоим у плиты.

— Смотрел «Беги, Лола, беги»? — спрашивает меня Фанни.

— Тоже из разряда фильмов, о которых не спорят.

— Верно.

— Но знаешь, в чем преимущество таких фильмов? — говорю я Фанни. — Если поспоришь с кем-то, всегда найдешь лучшие аргументы, потому что у друзей Огурца, естественно, всегда сотни скучных доводов против, а потом еще, конечно, приходилось искать другие аргументы, почему «Джеки Браун» не плохой фильм. И впервые мне пришло в голову, что такие фильмы, как «Криминальное чтиво» или «Джеки Браун», или «Беги, Лола, беги», хороши тем, что все хотят их посмотреть, чтобы было о чем поспорить со всякими тупорылыми занудами, потому что они обитают лишь в своем собственном микромирке, где таким людям, как мы, сказать в общем-то нечего, потому что нас не интересует ни немецкий джаз с элементами классической музыки, ни конструирование велосипедов для инвалидов так, чтобы они были легче, ведь нас такие вопросы не волнуют, верно?

Фанни пожимает плечами.

— Да ладно, кроме шуток, Фанни, неужели тебя правда так интересует?

Она кивает.

— Ну и ну, приятель! То есть подруга, я хочу сказать. Понимаешь? Рано или поздно один и тот же фильм посмотрят все. Это замечательно, а если фильм еще и хороший, то наконец понимаешь, почему все пустоголовые на деле такие пустышки: потому что они придумают любую чушь, лишь бы назвать фильмы вроде «Беги, Лола, беги» или «Джеки Браун» плохими.

— Но если они такие кретины, зачем с ними вообще разговаривать?

— Ну, я ведь должен сперва понять, что они тупые. Тебе не случалось надеяться, что человек окажется умнее, чем выглядит с первого взгляда?

— Не-а, о таком я никогда не задумывалась. Какое мне дело до дураков, и почему я должна выяснять, о чем они на самом деле глупее или нет? Я не права?

— Конечно, права. Просто я всегда им удивляюсь. Иначе ни за что не смог бы выносить такого типа, как Огурец.

— Его что, правда зовут Огурец?

— Нет, вообще-то он Роланд. Я его так прозвал, потому что однажды он рассказал, как попытался ублажить свою подружку огурцом, урод.

— Огурцом?

— Да, потому что в каком-то бассейне или еще где он подхватил грибок гениталий, и его подружка перестала его к себе подпускать, даже с презервативом, ну, он и решил сделать ей приятное и купил огурец — наверное, хотел, чтобы она не думала, будто он все время только и хочет, что засунуть в нее свой прибор. А еще потому, что она любила овощи. Стоп, нет, этого он не говорил. Так или иначе, он все это мне рассказал, потому что хотел понять, почему подружка его больше с ним не разговаривает. Вообще уже ничего в мире не понимал. Теперь он к ней переехал. Капитулировал. В наказание теперь его ежедневно кормят огуречным салатом. — Фанни делает недоверчивое лицо. — Ну, или я так думаю.

— Если он пытался воспользоваться огурцом, то он и правда кретин.

— Почему?.. Ау!

Фанни хватает цукини и дает мне им по макушке. Они ведь мягенькие должны быть, думаю я, в чем же проблема? Очевидно, я и правда кретин.

— А почему Микро зовут Микро? — спрашивает Фанни.

— Понятия не имею, — отвечаю я, — я и фамилии-то его не знаю. А может, это и есть его фамилия. Микросевич или что-нибудь в таком духе. Поэтому мне вечно кажется, что он югослав.

— То есть как? Только из-за того, что ты думаешь, будто у него югославское имя и фамилия, ты считаешь его югославом? Странная у тебя логика.

— Ну, некоторым фамилия заменяет кличку, Брокмайер, например, или Длинный, или Жестянка. Я знал одного, которого звали просто «Жестянка», и я много раз удивлялся, кто и зачем превращает свои имена в клички. Или как их еще называют, кодовые наименования, позывные.

— Наверное, потому, что они из провинции. Может, там так делают.

— Я вырос в рабочем районе, там многих называли просто по фамилии.

— Ну, значит, их родители из деревни или приехали из Баварии или из Австрии, а там почти все называют друг друга по фамилии.

Ну и ну, думаю я. А у нее есть чему поучиться. Ради разнообразия кто-то, кто знает ответы на те мелкие вопросы, которые все решают.

— Хорошо, что ты не с юга, золотце. Или тебя уже кто-то называет «золотце»?

— О-о-ох, только определенные люди.

— Как так? Кто?

Какой я болван — попадаюсь на глупостях.

— Да никто, я ведь не дура.

— Макароны, — вспоминаю я и чуть не падаю, вставая из-за стола. Не нужно было нам снова садиться. Типичная выпивка сидя, как в любом баре: если люди, пьющие сидя, хотят встать, тут же снова падают, как последняя пьянь. Видимо, от резкого движения алкоголь в крови вспенивается, сбивая систему ориентации. Как текила-бум. Фанни уверенно встает и переворачивает кассету.

— Ну а у тебя сейчас есть кто-нибудь? — спрашивает она. Но вопрос звучит скорее как: «Ну а у тебя по жизни все в порядке?»

— Ты правда хочешь знать?

Сейчас надо немного рассердиться. Хотя бы чуточку. С какой стати она будет знать что-то, чего сам я о ней не знаю? И знать не хочу. Но Фанни хитра, как все девочки.

— Где у тебя туалет? — спрашивает она, и я указываю в нужном направлении.

— Сейчас вернусь, — говорит она.

— Надеюсь.

Хорошо придумала. Я уже давно подозреваю, что девушкам вовсе не нужно в туалет, даже если они утверждают, что нужно. Но что же они там делают? Выплакиваются? Блюют? Или записывают на календарике крохотным карандашиком, что, мол, этот очень мил, но у него большущий нос. Но Фанни и правда удалилась, только чтобы пописать. Я слышу, как льется струйка, а потом она снова выходит. Спускать не будем? Хорошая девочка. Пьяненькая девочка. Она возвращается и хлопает меня по заду.

— Не думаю, что у тебя есть подружка, а если и есть, то сейчас у нее плохие карты.

Она улыбается, и губы и зубки у нее посинели от вина. От таких вот мелочей у меня сердце заходится. Фанни шепчет мне на ухо:

— Давай поедим, а не то я совсем захмелею.

Я сливаю воду, и мы оба исчезаем в пару, бьющем нам в обнаженные лица. Вот они лежат, макароны в форме ракушек, — блестящие дары моря. Выловлены из кипящего моря. Вполне себе приключение в духе Жюля Верна.

— Пойду за остальными, — говорю я. В дверях комнаты Микро я останавливаюсь. Фанни у меня за спиной. Микро расставил руки и крутится волчком. Шон скручивает очередной косяк, а из телевизора доносится все тот же смех старого телевизионного шоу.

— Мне кажется, Шон подсунул Микро одну из своих пилюль, — тихо говорю я Фанни.

Кажется, это «климбим», к музыке примешивается пронзительный голос Ингрид Штеегер.

— Парни, еда готова, — говорю я им. — Вы идете?

Шон кивает и уже проскальзывает мимо нас, говорит «Приятного аппетита» и наваливает себе тарелку. Фанни берет меня за руку под столом. Потом в кухню заходит Микро и смотрит на нас, освещает все лица прожекторами счастья.

— Наконец-то ты хоть немного порозовел, — говорит ему Фанни и получает в благодарность особую улыбку.

Я наливаю всем вино и говорю «За вас», обращаясь ко всем, и остальные тоже поднимают стаканы, все, кроме Шона.

— Эй, Шон.

Шон уже нависает над тарелкой и ест.

— Шон!

И наконец все стаканы оторвались от стола. Почему люди так и не учатся элементарным вещам? А потом еще и в глаза друг другу смотреть приходится, когда чокаешься. Но Фанни хочет смотреть мне в глаза. Потом она накладывает Микро еду, и все едят.

Я смотрю на нее. У каждого животного свой оскал, думаю я. У меня есть красивый альбом Грандвилля, который, не знаю точно когда, но лет двести назад изображал людей в виде животных. Шона Грандвилль изобразил бы гиеной, Микро — толстой ящерицей, а Фанни — борзой собакой. Или иначе? Нет, вполне вероятно. Кем бы был я? Я стал бы орлом, ну разумеется, каждому хочется быть орлом, но не буду же я себя недооценивать.

— Если бы каждому из нас пришлось стать животным, кем бы мы стали?

— То есть как животным? — переспрашивает Фанни.

— Ну, некоторые похожи на собак или на хомяков, или на птиц. На кого похожи мы?

И я говорю им, на кого они похожи.

— Я гиена? — уточняет Шон. — Что Микро ящерица, это неплохо. — Шон говорит с набитым ртом. — Но если я гиена, то ты стервятник.

— Ну, судя по твоим волосам, — шелестит Фанни и проводит рукой по моим волосам, — ты скорее напоминаешь выдру. А Шон с Микро похожи на двух собак.

Тут неожиданно подает голос Микро:

— Все вы… все вы волнистые попугаи. Такие разноцветные и мягкие.

Я принимаюсь чирикать.

— Что ты ему такого дал, а? — спрашиваю я Шона. — Корма для птиц?

Бессмысленно продолжать разговор, если они не знают Грандвилля.

Шон с шумом втягивает макаронины, а покончив с ними, начинает болтать и курить. Обычное дело. Фанни ест медленно, и мы оба наблюдаем за Микро. Он ничего не ест, и глаза у него как теплые мягкие каштаны. Горячие каштаны, готовые вот-вот растрескаться. Огромные, пульсирующие энергией зрачки. Обычный ход времени отключен, та миллисекундная норма для соприкосновения взглядов, положенная заминка перед ответом, самое время как бы невзначай отвести глаза, пока этот кто-то не заметил, что ты на него смотришь. Микро просто смотрит на нас. На меня, Фанни, на Шона — все мы получаем возможность взглянуть на его темные зрачки. У меня такое ощущение, будто Микро смотрит сквозь меня, сквозь мои глаза, мою кожу, сквозь всю мою плоть. В самый мозг, в самые мерцающие сгустки вселенского фосфора.

Шон вытирает рот.

— Сейчас начнется «Мужчина для утех». Ни у кого нет желания посмотреть на пару горячих мальчиков по вызову? Выглядят очень и очень. Что, не знаете этот фильм? Клянусь, фильм отличный. Восьмидесятые годы, Ричард Гир. Ну, Фанни? Ричард Гир, поди хило?

— Моя сестра большая поклонница Ричарда Гира, — говорю я.

— А как выглядит твоя сестра? Она ничего? Может, и ее пригласить? — предлагает Шон.

— Только не это. Какое бы ни было у тебя настроение, она непременно его испортит. Она большая и толстая, и еще у нее усы растут. От нее пахнет чесноком, и если сейчас я позвоню ей и скажу, что здесь парень, который желает с ней познакомиться, она тут же прибежит и бросится на тебя всеми своими двумя центнерами веса.

— Ну ладно, я и так травмирован женщинами. У тебя вся семья такая?

— Я мог бы дать ей твой телефон. Сказать, что ты малость смахиваешь на Ричарда Гира. Моя сестра, вот уж кто животное.

— О’кей, тогда посмотрим фильм без твоей симпатичной сестрички. Ну, вперед, там есть на что посмотреть! Секс и красивые женщины.

— Нет уж, — отвечаю я, — по-моему, это самое несексуальное зрелище, когда приходится смотреть на секс, да еще когда свет из окна бьет прямо в лицо, и все так близко, вся эта кожа. Фу! Да еще движения туда-сюда. Без меня.

— Ладно, Микро. — Шон тянет пошатывающегося Микро из кухни. — Пойдем курнем еще и маленько поласкаем сами себя.

А мы с Фанни снова в кухне одни. Лучшая программа. Куда лучшая.

37. Любовный эликсир

Фанни покусывает меня за руку, делая вид, что изо всех сил. Она смеется.

— Давай еще выпьем, — слишком громко говорит она мне на ухо. Ужас, не стоит ей так меня возбуждать. Я взлохмачиваю пятерней ей волосы, а она прислоняется ко мне, так что я чуть ли не падаю, и стонет:

— Еще! Еще вина.

— Вот, пей. — Я снова наполняю наши стаканы и вытряхиваю на стол пару сигарет. Фанни зажигает одну из них и выпускает дым изо рта.

— Такая у тебя сестричка? На тебя совсем не похожа.

— Благодарю.

— Наверняка она тебя всегда шлепала, а?

И мы начинаем хихикать. Твою мать, теперь у меня вино носом полезло. Нельзя одновременно пить и смеяться.

— Ну, все, хватит, — говорю я. — Все уже вином пропахло.

— Почему?

— Оно ударило мне в нос. Нет, моя сестра скорее напоминает засохший бутерброд. Однажды я видел, как она курит, и с тех пор мне все чудится в ней какая-то неряшливость, ну, понимаешь, в духе Ингеборга Бахманна.

— Она так курила? — И Фанни подносит сигарету к вытянутым губам.

— Нет, это было на вечеринке. Она сидела в углу, всем довольная, присосавшись к сигарете. Знаешь, так вечерами после работы курят уборщицы.

— Как курят в фильмах женщины, которых как раз бросают?

— Точно. Довольные мужики курят скорее военные сигареты, жестко, быстро, на скорую руку. А женщины-неудачницы со вздохами втягивают дым. Иногда я себя спрашиваю, курят ли люди, как в кино, или киношные персонажи подражают людям из жизни. В смысле, кто первым начал.

— Ну, конечно, люди.

— Видела бы ты пролетария, который живет под нами. Является вразвалку, изо рта бычок-самокрутка торчит, и дымом в глаза пыхает. Кем он себя возомнил, Жан-Полем Бельмондо? Или вон, шпана из музыкального кафе, те посасывают свои гангстерские сигареты и при этом лают друг на друга по-турецки так, что кажется, вот-вот кинутся друг на друга с ножами. А на самом деле они лишь обсуждают спорт и что сегодня ели на обед.

— А мы что делаем?

— Просто курим, безо всяких там заморочек, разве нет?

— Мы курим как Мадонна.

Я улыбаюсь Фанни. Она совсем не похожа на Мадонну. Мы пускаем дым друг другу в лицо и смотрим друг другу в глаза сквозь сизый туман.

— Сколько раз ты уже закидывалась Е-шками? — спрашиваю я Фанни.

— Дай сообразить. Думаю, дважды. Не понравилось.

— А почему?

И я открываю следующую бутылку. Снова хочу увидеть на лице Фанни синие разводы. Они уже порядком поблекли.

— Неприятно.

— Как это неприятно?

— В семь лет меня ударило током. Потом несколько дней все болело. Сами нервы болели. А с первой же Е-шкой все повторилось. Совсем мягко и жар, как от раны. Меня словно обжигало изнутри. Противное ощущение.

— И что потом?

— Дала уговорить себя на вторую, потому что якобы только во второй раз забирает по полной. Но вышло по-прежнему, или даже хуже. Просто не выношу эту дрянь. А у тебя как было?

— Я тоже не очень ее люблю. Сначала бьет по мозгам, а потом все идет по нарастающей. В первый раз у меня чуть ноги не отказали, а потом наступило долгое забытье. Пришлось сразу надраться, что тоже глупо, — надираться из-за неудачной Е-шки.

— А Микро? Думаешь, он и правда проглотил Е?

— Думаю, что да. Только вот ума не приложу, как Шону удалось ее в него впихнуть.

Историю про диетические пилюли его мамаши, которые я повадился засовывать в цветочный горшок, и о том, как Микро слизывал с тарелки порошок, я решил ей пока не рассказывать. Кое-что лучше опустить.

— Да уж, из Микро вышла бы неплохая реклама дури, — говорю я. — Кажется, раньше ими лечили: прописывали людям экстази от депрессии или сексуальной слабости.

— Да, но тогда за ними хотя бы кто-то присматривал.

— Надеюсь, Шон присмотрит.

Микро опять заходит на кухню. Он ползет к раковине, наливает себе стакан воды и выпивает его залпом. Потом наливает себе еще. После третьего он вздыхает, поворачивается и облегченно рыгает.

— Я такой мягкий! Ух ты, я мягкий, — говорит он и счастливыми глазами смотрит на нас.

Когда Микро уходит, я спрашиваю:

— Слышала? Когда-нибудь слышала, чтобы кто-нибудь так громко глотал?

Перво-наперво мы с Фанни сами делаем по большому глотку.

— Настоящая жажда, — говорит Фанни.

— Думаю, Микро — наподобие жука, жука, умирающего от жажды, уже почти окаменевшего, прежде чем он успел сюда войти. Таким высохшим он мне показался.

— Представь себе, что тебе придется постоянно такое слушать, — говорит Фанни и снова пьет.

— Я и так постоянно это слышу, поверь мне. Иногда я прихожу домой, лежу без сна, и вдруг слышу такие вот звуки. Они исходят отовсюду. Кашель и скрежет, кряхтение и бурчание. Подо мной и надо мной. Совсем рядом, за стенкой. В такие моменты кажется, что весь дом поедают термиты, слой за слоем, день за днем. Отовсюду скрежет и скрип — то в одном месте, то в другом, словно люди всю ночь бегают по квартире или убираются, ворочаются, сопят и хрюкают или, мастурбируя, стачивают ногти о стены.

Фанни хихикает.

— Нет, правда. Иногда мне кажется, что я живу в доме, где полно жуков. Что, если не все мы, произошедшие от обезьян? Кто-то, например, от жуков или собак, а еще кто-нибудь от крыс, ну или хотя бы сродни этим животным. Тогда выходит, я живу в доме насекомых. Студенты-древоточцы, пенсионеры-тараканы, навозники-пролетарии, которые скатывают по квартире мусор в шары и постоянно от него чихают. Так и обитают друг у друга на головах, квартира на квартире, и изводят друг друга на нервы кашлем, шарканьем за выпивкой, курением, да еще окнами хлопают и то включают телевизоры на всю мощность, то снова вдруг их выключают. Вот и подгоняют друг друга своим невероятным гвалтом. И я тоже тогда не могу заснуть. Сам начинаю открывать окна и врубать музыку и тоже тогда ее выключать, и ко всему прочему иногда забивать себе косячок.

— За городом у меня есть знакомые, к которым я иногда езжу, — говорит Фанни, — и мне всегда очень нравится, что я не слышу ни телевизоров, ни того, как ссорятся люди этажом выше. А у нас в доме словно и стен нет. Справа живет тип, у которого радиобудильник настроен на пять часов утра. И что, думаешь, он просыпается? Но забавно, что ты заговорил про насекомых и их шум. То же самое я слышу за городом. Иногда я еду туда на выходные, и этого мне вполне хватает: не выдерживаю больше звуки от животных. А еще темноту. Когда я возвращаюсь, то несказанно рада, что опять в городе, и он все такой же красивый и многолюдный. И светлый. За городом ночью жутковато. Там ночь черная, как море чернил, и совершенно тихая. Мне всякий раз кажется, что я одна во вселенной. А потом появляются мыши и шебуршатся в своих норках, или что там еще они делают, и устраивают такой гам, что с ума можно сойти. Я так радуюсь, когда возвращаюсь домой. Прежде всего потому, что там есть свет. Свет круглые сутки — вот чего не хватает мне за городом.

— Тебе надо почаще у меня бывать, — говорю я. — Всегда светло и стрекот цикад круглосуточно. А иногда мы можем ходить подслушивать радиобудильник у тебя за стеной.

— Тсс, — отвечает Фанни и закрывает мне рот рукой. Я беру ее теплую ладонь и целую.

Ну, парень, думаю я, как удачно ты все повернул. С ледяных вершин кокса до мягких винных паров. И теперь мы пьем как люди, решившие выяснить, на что еще способны под мухой. Обычно-то я быстро напиваюсь, а потом притормаживаю, чтобы сохранять ту же малость, какая остается до настоящего опьянения. Тоже ведь невесело, когда мысли заплетаются, как у умственно отсталого. Но сейчас я забываю об осторожности. И Фанни тоже. Как будто в нас с Фанни появилась дыра. Много бутылок вина поместится в эту дыру, дурацкую дыру, чтобы, когда открываешь рот, слова звучали покрасивее, поумнее. Может, нам и не повредит вовсе подурачиться от алкоголя. Вполне возможно.

Возможно, дело в той скорости, от которой кружится голова, в скорости, с которой мы сближаемся. Еще только начало, а мы уже на седьмом уровне. Мы все перепрыгнули, открыли книгу на середине, а теперь удивляемся, что разговариваем как на сто страниц вперед. Мне хочется обратно, на старт. Хочется еще разок прочесть первые строки. Я наливаю еще.

Любовный эликсир, эликсир, эликсир, любовный эликсир, и Фанни подпевает. Вот так послушаешь, и кажется, что неплохой, наверное, напиток, этот любовный эликсир. Краски изменились. Голубое вино вокруг рта Фанни, кухня в желтых тонах. Горящий свет. Мой пустой стакан — белый цвета слоновой кости, уже не прозрачный. Вечерний стакан молока. И Фанни дышит на моем плече. Дыхание, отдающее вином, прекрасно, думаю я. Солнце в винограде, кровь плода. Какая роскошь. Кровь из растений. Вино меня тормозит. От дробного перестука ударных до гудящих басов.

— В Сан-Себастьяне, — обращаюсь я к Фанни, — на самом севере Испании, на атлантическом побережье, есть гора, на которой встречаются влюбленные. В городе есть две маленькие бухты, а в середине, между ними — нет, скорее это скала, вокруг которой много дорожек с железными оградами и скамейками для отдыха. Парочки гуляют вверх-вниз, садятся иногда на скамейки и обнимаются. Потом снова гуляют. И оттуда, сверху, им виден весь город, огни и люди на улицах… Этот город совсем небольшой.

— Красота, — сонно вздыхает Фанни и кладет голову ниже, почти мне на локоть.

Только не спать, девочка, мысленно кричу я. Не раньше, чем мы потеряем рассудок и выбьемся из сил. От чего бы там ни было.

— А иногда там кого-нибудь убивают.

— Почему?

— Так бывает, если кто-то попал в список смертников. Тогда он должен подняться наверх, и там его пыряют ножом или сбрасывают в море, или и то и другое. Парочки ничего не замечают, а место для смерти красивое. Вот потому туда и поднимаются.

— Что? — Фанни поднимает голову. — Что ты тут такое несешь? Люди туда поднимаются наверх, чтобы их зарезали?

— Конечно, это ведь лучше, чем умереть как букашка, да еще невесть где.

Но врать я никогда не умел. Фанни это ясно с первого взгляда.

— Идиот, — говорит она и ударяет меня в грудь, а я хватаю ее и мы снова целуемся, но Фанни почти сразу отстраняется.

— Ты когда-нибудь видел покойника?

Невероятно! Она словно очнулась ото сна!

— Разумеется, через стекло в темном подвале, в больнице. — И я изображаю когти Носферату, подняв руки над головой Фанни. Ноль реакции.

— И как? — интересуется она. — Испугался? Страшно было?

— Как тебе сказать — он уже был довольно мертвым. Я не знал, что можно выглядеть настолько мертвым, он же скорее походил на какой-нибудь выброшенный предмет. Выпотрошенный. Пустой. А главное зеленый. Я с ним встречался при жизни. Но мертвецом я еле узнал. А ты?

У меня возникает странное впечатление: чем больше мы пьем, тем трезвее становимся.

— В прошлом году. Мы с приятелями отправились в Мазурмо. С палатками, на велосипедах. Среди нас был один, который кое-что в походах смыслил, где можно лагерь разбить и так далее. Но через неделю я смылась, потому что мой парень только и хотел трахаться, как, впрочем, и остальные кретины. Меня это основательно доставало, потому что все они как зацикленные болтались без дела, только об этом и думали, а потом еще и лучший друг моего парня попытался залезть на меня ночью, в палатке. Вот тогда-то я и решила: все, хватит. Проколола им шины на велосипедах и смоталась. Потом и мой велосипед сломался, и я уже не знала, где вообще нахожусь. В самом сердце одиночества. И вокруг сущая пустошь. Ни одной деревни в пределах видимости. Только тропинки, вспаханные поля и деревья. Я так злилась, что даже не боялась при мысли, что могу никогда оттуда не выбраться. Просто шла и шла из чистой ненависти к моему парню и его мерзким друзьям, но сердиться я долго тоже не смогла, потому что вокруг было так красиво. После долгого, засушливого лета все выглядело таким мирным, и с полей уже был собран весь урожай, они стояли бурые, пустые, тихие. Такого потрясающего лета я никогда раньше не видела.

* * *

Фанни говорит, а передо мной встают пейзажи, мои собственные пейзажи; деревья, тропы, даже земля, и трава, и ручей, будто во мне сидит рисовальщик и все, о чем бы она ни рассказывала, переносит на некий холст. Пейзажи со старыми деревьями и вспаханными полями, жуками в зарослях вдоль тропинок и безмолвными облаками, повисшими в небе. И пейзажи эти следуют друг за другом, как следуют друг за другом слова Фанни. Не накладываются друг на друга и не сменяются, а плавно переходят из одного в другой. Как будто сам побывал в тех местах, я плыву в их потоке, завороженный ее словами, и киваю, осознавая их смысл, пока незаметно мои картины связуются с историей Фанни.

— А потом я набрела на хибару, хотела осмотреть ее, потому что мне хотелось знать, что это за хибара. Она была кое-как сколочена из досок, полуразвалившаяся, с дверью, уже висевшей на одной петле, и стояла прямо на поле. Весь день я не видела ничего, кроме деревьев, полей и неба, поэтому перебралась через маленький ручей, протиснулась сквозь какие-то молодые деревца, и вот тогда впервые у меня возникло странное ощущение. Такое, знаешь, как бывает, когда музыка в фильме вдруг звучит угрожающе, и кажется, будто солнце исчезло. Мне вдруг стало страшно, и по всему телу побежали мурашки. В воздухе появилось нечто жуткое, как в плохом фильме ужасов.

Но я хотела узнать, что там. Она была такой маленькой, что мы с тобой вдвоем не смогли бы даже толком в ней поместиться. Я стояла в дверях и вглядывалась в темноту очень долго, до тех пор, пока не смогла рассмотреть голову. Он походил на белый камень. Лежал весь скрюченный, а я стояла у двери, почти касаясь его ног. А он просто лежал передо мной, совсем тощий и белый. Тут страх у меня пропал. И солнце снова появилось — так мне во всяком случае показалось. Передо мной лежал бедолага, который заполз в эту хибару и умер там в полном одиночестве. От него и запаха-то никакого не было. Мне показалось, он успел уже немного высохнуть.

Но чего я никогда не забуду — это страх, который тогда испытала, и ощущение, что музыка становится тяжелой, или обрывается, потому что все время в моей голове звучала такая светлая музыка, грустная, но приятная, и ведь я еще не совсем успокоилась. Но там, у хижины, она прекратилась, будто всю музыку ветром сдуло. Что он лежал внутри мертвый, уже не казалось таким ужасным. Он был просто частичкой лета. Теперь и я знаю, почему говорят: «Я видел смерть». Не просто какого-нибудь покойника. Саму смерть. Потому что смерть всегда одинакова. Всегда выглядит одинаково.

— А потом? — Я протягиваю ей стакан. Пей, девочка. Вино прогоняет смерть. — Как ты оттуда выбралась?

— Позже я вышла на проезжую дорогу и по ней добралась до ближайшей железнодорожной станции, а оттуда уже домой. Мне для этого полтора дня потребовалось, чтобы снова домой добраться. И от парня своего я избавилась. Да мне и плевать было. Но представь себе, он ни разу с тех пор так и не позвонил. Вот ублюдок. Надеюсь только, что пару дней он ходил под себя от страха, что со мной что-нибудь случилось. Ублюдок, каких мало.

— Может, он просто утонул?

— Нет, я видела его на одной вечеринке и прожгла ему сигаретой две дырки в его дурацкой индейской куртке.

Я встаю, закуриваю и протягиваю сигарету Фанни. В кухню заходит Шон. Заглядывает в холодильник и берет полупустую бутылку фанты. Из комнаты доносится смех, и Шон торопится назад.

— Хочешь еще музыку послушать? — спрашиваю я Фанни.

— Хм-м.

Микро навалил нам целую гору кассет. Я беру красную. Некоторое время слышатся шипение и писк, затем по комнате разливаются ритмичные вибрирующие звуки, и я невольно вслушиваюсь в эту странную, парящую мелодию и то, как она незаметно распространяется по кухне. Так, наверное, звучит северное сияние. Кстати, надо занести его в список того, что мне непременно нужно увидеть за свою недолгую жизнь. В самое начало списка. Парящие вспышки фосфоресцирующего света в ледяной северной ночи.

— Ну и как? Иногда еще об этом вспоминаешь?

— Не-а. Я только иногда думаю о том, какой страх я испытала перед тем, как увидела его, и о том, как страх улетучился, когда я подошла вплотную. Вот об этом я иногда думаю. Возможно потому, что перед тем как встретиться со смертью, снова обретаешь покой. Я хочу сказать, в смерти ведь тоже есть свои преимущества, когда видишь ее прямо перед собой. Тогда все становится просто и равнозначно.

38. Луна. Ягоды

На улице светит месяц.

— Иди сюда, — говорю я Фанни и выключаю свет.

Мы стоим у открытого окна и видим между крышами полумесяц и накрахмаленные облака, проплывающие мимо него как бурлящая эктоплазма.

— Я как раздумал о северном сиянии; с радостью как-нибудь на него посмотрел бы. Недавно я даже видел карту мира с северным сиянием. Якобы его засняли с какого-то спутника. На карте были видны всякие светлые пятна, желтые и красные, огни вроде тех, что на стадионах и в аэропортах или еще где. Но на самом верху, между Норвегией и Гренландией, там была зеленая пелена северного сияния. Единственный свет, горящий сам по себе? Ведь что еще горит само по себе? Кроме солнца, сами светятся только глубоководные рыбы, северное сияние и светлячки, верно?

— Еще луна.

— Нет, это солнце светит на луну.

— Ерунда, солнце ведь зашло.

Может, она права, и все, что я помню из детских книжек — «Что такое? Кто такой?», — просто бред. Чтобы лучше видеть небо, нам приходится придвинуться совсем близко друг к другу, и я обнимаю Фанни еще крепче.

— Тебе не кажется, что месяц будто тонет в покрывале, — продолжает Фанни, — точно бильярдный шар наполовину ушел в стол? Небо — это поверхность стола, которая по идее должна опираться на землю за несколько кварталов отсюда. Видишь, видишь?

— Хм, а и правда, — отвечаю я. — Как огромная стена. Но облака не очень вписываются. Облака опять превращают небо в потолок, под которым они парят.

Мы продолжаем глядеть вверх.

— Как в фильме о вампирах, — говорю я. — Месяц и облака. Бедняги, они же не виноваты, что превратились в клише. Как будто луна с облаками глубокой ночью уже принадлежат кому-то другому. Тебе не кажется?

— Кому принадлежат?

— Ну, их уже тысячу раз использовали, они с незапамятных времен появляются в каждом фильме ужасов и на почтовых открытках, да повсюду. И вообще призваны вызывать всякие чувства. Я, глядя на них, думаю, какие они потрясающе прекрасные, но это краденое впечатление. Или, во всяком случае, уже довольно избитое.

— Понимаю.

— Наверное, так себя чувствует большинство людей, когда смотрят на что-то реальное и узнают изображение с открытки, которую видели совсем недавно. Чаще всего это образы из памяти. И в памяти эти образы уже существуют, в худшем случае как те самые почтовые открытки.

— Ну, например?

— Например, малиновое мороженое. Я попробовал малиновое мороженое еще раньше, чем настоящую малину, понимаешь? И у меня в памяти остался тот искусственный аромат малинового мороженого. Кто-то использовал вкус малины, чтобы искусственно воссоздать ее аромат, и теперь у меня в голове вкус искусственной малины — прародитель вкуса малины. А ведь у настоящей малины вкус совсем не такой, как у малинового мороженого.

— Да, но речь-то идет о двух разных вкусах. Настоящая малина как имела свой истинный вкус, так и имеет.

— Но не для меня. Ребенком я купил свое первое малиновое мороженое и думал, что именно такова на вкус малина. Поэтому когда я ем настоящую малину, то всегда думаю — странно, вкус-то у нее совсем не малиновый. Скорее «НЯМлиновый».

— Нямлиновый?

— Ну, в общем, какой-то мне неизвестный. Нямовский, в общем.

— А при чем тут луна и облака?

— Луна с облаками — это подлинник, оригинал. А ведь в продаже есть готовые каталоги с картинами копиями, которые сделаны с него. Закаты, смеющиеся дети, луна за облаками — да в общем, там есть все. Все жизненные ситуации. Люди за столиками в кафе, влюбленные парочки в парке под дождем. Влюбленные парочки в парке без дождя. Дети, играющие в мяч, девочка и мальчик, стоящие у окна и глядящие в небо. Они вам знакомы. Вообще-то плевать, потому что это тупые и скучные картинки. Но каждый, кто увидел на такой что-то впервые, после, когда такое происходит в его жизни, вспоминает именно ее. Картинки — это искусственный вкус малины, а реальные события — настоящая малина, теперь ясно?

— Ей-ей, капитан.

— Просто обидно, ведь скучные воспоминания и картинки — сплошь клише. Как в «Зеленом сойвенте» [11], это такой фильм о будущем, где все уже едят только зеленые пластиночки, а деревьев больше не существует, вообще никаких, кругом только грязь и голод, а когда добровольно приходишь умирать, тебе вкалывают яд и показывают на большом экране всякие красивости, всю ту же муть: закаты и стада овец на зеленых холмах, и водопады, которые где-то куда-то обрушиваются. Как из проспекта о том, чего никто на свете не видел. Идиотизм — ради такого умирать. Я вот о чем: сегодня ради этого никто не умирает, но люди идут в турагентства, смотрят на мертвые картинки, едут туда, но и там видят лишь безжизненную копию того места, куда поехали. И даже если не ходишь в турагентства, куда бы ты ни пошел, тебя все равно достают эти мертвые картинки. Была у меня детская книжка с животными. Фотографии хомяков в маленьких автомобильчиках, а мышки сидели в маленьких домиках с кроватками и прочей мебелью. А потом я завел хомячка и возненавидел его за то, что он так вонял, и целыми днями только и делал, что крутился в своем колесе, как одержимый. Он не умел ничего, только жрать, гадить и бегать в своем дурацком колесе. Так или иначе, хомяк оказался не таким, как я себе представлял.

Я достаю пару свечей и зажигаю их, и мы пьем.

— Но что же в этом плохого, — говорит Фанни, — если существуют только искусственные ароматы? По крайней мере, если останутся только искусственные хомяки и волнистые попугайчики, потому что они не будут больше так вонять. Лучше уж иметь дома тамагочи, чем питбуля или террариум, от которого воняет змеиными какашками.

— Не выйдет. Тамагочи не заменяет собаку.

— Но ведь жизнь как-то должна продолжаться, разве нет? Когда-нибудь вся малина исчезнет, и никто по ней скучать не станет, поскольку появится что-нибудь еще. Сколько можно причитать о старой доброй планете Земля!

— Да, конечно. Я тоже не против малинового аромата. Он такой же настоящий, как малина в лесу, и иногда мне кажется, что не в такое уж плохое время мы живем, ведь у нас есть и малина, и ее искусственный аромат. Малиновые презервативы, малиновый сироп, малиновый чай в пакетиках, малиновая губная помада. С ума сойти, чего только нет малинового!

— Малиновой луны, — отвечает Фанни.

— Малиновой луны, точно нет. Ух ты! Вкусно звучит, прямо как малиновые губки. Вот опять что-то новенькое. Возможно, так всегда было: уже чувствуешь приближение нового, когда старое угасает. Только я задаюсь вопросом, — я делаю большой глоток вина, потому что мне надо выкопать этот большой вопрос из закоулков сознания, — я задаюсь вопросом, куда девается новизна, ведь постоянно появляется что-то новое. Куда это девать? Не все же новое так прекрасно, как малиновая луна. В основном-то пустой и бездарный хлам. Не может же все распадаться? Исчезает, наверное, или превращается во что-то другое, поинтереснее, веселое.

— То есть как исчезает?

— Ну, преображается. Возьми к примеру «Мист» или «Квейк», поиграл в них сначала пару раз, потом целую ночь просидел, а потом они у меня целыми днями из головы не шли, и в моем воображении внезапно возник отдельный мир, но вокруг продолжал крутиться старый, обычный мир, не имевший никакой связи с воображаемым. Но должна же быть какая-то связь, должны же они соединиться, сплавиться, чтобы получилось что-то третье, верно? Глупо говорить, что компьютерная игра — это не реальность, ведь рано или поздно начинаешь жить в том мире и подстраивать под него свои рефлексы. Каждый уровень игры места занимает как целая неделя жизни, так что его мир не менее реален, чем наш. И тогда им нужно только слиться воедино и — раз — стать новой вселенной. Смешаться, понимаешь? Иначе какой в том смысл?

— Ну, все-таки есть, ведь на каждом шагу встречаешь людей, которые об этом говорят, или даже не говорят ни о чем другом. Для них это имеет смысл. Они уже живут в другом мире.

Черт, а она ведь права! Новое уже здесь, думается мне, но не у меня в мозгах, а у кого-то другого.

— Мне кажется, — продолжает Фанни, — ты сам все усложняешь, будто речь идет о двух ботинках, о новом и о старом, разве нет?

— Да, возможно. Просто мне так нравится воображать, как все лишнее вокруг в мгновение ока исчезает, вот так, — и я демонстративно щелкаю пальцами. — Вот! Собственно, я всего лишь спрашиваю себя, чему мы учимся, долгие годы впитываем что ни попадя, ведь по большей части оно почти на сто процентов состоит из мусора, который либо остается в человеке, либо исчезает. Я лишь надеюсь, что он превращается во что-нибудь маленькое, компактное, умное.

— Мистика какая-то?

— Да, Шону тоже так кажется. Есть один художник, Польке, он нарисовал картину, которая называется «Высшие существа приказывали мне: нарисуй верхний правый угол черным». Так все и происходит, и командуют высшие существа внутри нас, но не инопланетяне, а те, что у нас в голове. Мне они позволяют распознать высший смысл.

— Ой, совсем уж мистика.

— Да, мистика, не спорю, — отвечаю я, — но скорее сексапильно. Так я себе это дело представляю: мусор исчезает, а все сексапильное остается. Все, что было скучным, вдруг становится сексапильным.

— Сексапильным, сексапильным… Не может же все на свете быть сексапильным. Поговорить с парнями, так вообще все должно быть сексапильным, а если вдруг попадется что-нибудь поскучнее, то уже и сказать нечего.

— Да я не в том смысле.

— Ерунда какая.

Такой вот вираж возникает вдруг в нашей идиллии. Фанни берет сигарету и ломает ее. Тупая корова. Не хочу ссориться. Я смотрю на пламя свечи, а Фанни продолжает ломать сигареты.

— Перестань, — говорю я.

— Что перестань?

И ломает еще одну, а я хватаю ее за руку, и мы начинаем бороться, и Фанни пыхтит от ярости до тех пор, пока не оказывается на полу и не говорит:

— Ай!

— Иди ко мне, — говорю я, и она позволяет мне взять себя на руки. Я кладу ее на софу, ложусь сам и обнимаю ее, как спасенную. Я даже подтыкаю ей одеяло, и она не сопротивляется. Потом я приглаживаю ей волосы, некоторые пряди приходится убрать за ухо, и я делаю все нежно и неторопливо. Какой-то старик поет по-испански что-то гортанно-забористое, а мы слушаем.

— О чем ты подумал. — В ее голосе снова дружеские нотки. — О чем подумал, когда увидел меня впервые?

Интересует-таки.

— Я подумал, если она так же хороша, как кажется, наверняка у нее уже есть парень.

Сойдет.

— М-да, — возражает она, — не всегда же так бывает.

— Тогда назови мне хотя бы одну вескую причину, почему ты здесь. Тогда я больше не буду об этом спрашивать.

Губы у нее как пропитанный вином хлеб, и она дарит мне длинный поцелуй. Вкус уже не такой, как раньше, замечаю я.

— Вкус другой, — говорю я ей, — гораздо лучше, чем в первый раз.

— Разве ты не знаешь, — снисходительно спрашивает она, — что чем чаще с кем-то целуешься, тем больше распознаешь истинный вкус. Тут требуется время. Для начала процеловаться целую ночь. Уже неплохое начало. Через неделю ты распробуешь меня окончательно.

Недурное обещание. Может, ее сейчас же перенести в мою кровать? Я прижимаю ее к себе, но Фанни вскакивает.

— Я хочу еще выпить, — говорит она. Опять дурацкие девчоночьи выдумки. Дескать, спичка дольше погорит, если перед этим ее хорошенько натереть. Я говорю о влюбленности. Но возможно, она и права.

— Я тебе даже кое-что принесла. — Фанни достает из кармана шоколадку XXL с изюмом и орехами.

Снова заходит Шон.

— Руки вверх, — командует он и включает верхний свет. — Что у вас тут творится? Ох, спасибочки. — И отламывает себе две дольки. — Я помешал? Мне очень прискорбно, но рекламные паузы меня достали.

Из комнаты снова доносится смех.

— Чем вы там занимаетесь? — спрашиваю я. Мне и правда интересно.

— Ну, — объясняет Шон, — в перерывах на рекламу я переключаю на «Мистера Бина». Поверьте мне, ребятки, — м-м-м-м, изюм с орехами, — так вот, Ричард Гир и мистер Бин просто взрывоопасная смесь. Ну ладно, до скорого. У Ричарда сейчас будет секс с Лорин Хаттон, и все такое, ну, сами знаете.

И Шон сваливает.

— Надеюсь, теперь еще Микро без штанов не припрется, — говорю я Фанни. — Когда он в такой расслабухе, мне с ним даже жутковато. Я всегда добивался того, чтобы он стал более раскованным, но такое уже чересчур. Сегодня ввалился в комнату без штанов и никак не хотел снова одеваться.

— А почему теперь штаны снова на нем?

— Я сказал ему, что ты скоро придешь, может, у него от этого встало.

— Дурак.

Ох! Мне нравится, когда Фанни меня бьет.

— Идем, — говорю я и беру ее за руку, — покажу тебе мою комнату.

Фанни прихватывает бутылку и стакан в одну руку и позволяет себя увести.

— Ты подлый, — говорит она. — И вообще, что плохого, если у Микро на меня встанет.

— Только не говори, что тебе нравится Микро, — прошу я.

— Конечно, нравится, он очень даже милый.

— То есть как милый?

— Ну, в школе многие девочки считали его симпатягой, только он этого не замечал.

— Какие еще девочки? Ты что, давно знаешь Микро?

— Конечно, еще со школы. Там он многим девчонкам нравился. Но я думаю, его на девочек не тянет. Он никогда не был похож на парня, который ухаживает за девушкой.

— Может, ему нравятся девушки постарше. Так, немного переспелые, материнского типа.

— Чушь! На что они ему?

— Разве ты не слышала про то, как иногда ученики влюбляются в своих учительниц? По-настоящему влюбляются? Ведь не только же девочкам это позволительно, верно? Если у девушки парень лет на десять ее старше, это никого не удивляет. Кстати, у меня ведь тоже подружка, которая чуть постарше меня. — Фанни смотрит на меня недоверчиво. — И чуть побольше меня, потолще, и мускулы у нее как у медведя. Спорим, она сейчас появится, чтобы как следует поддать тебе по заднице. И я бегу следом за Фанни и шлепаю ее.

— Перестань, я уже не могу, ай, — говорит она и хватается за живот. Я ложусь рядом с ней. Совсем запыхалась, моя маленькая Фанни.

— Эй, — говорю я, — смотри не лопни.

Она дышит быстро и прерывисто и отталкивает мою руку. Кожа у нее холодная, а пульс частый-частый, как у младенца. Быстрый «так, так, так» — сто двадцать ударов в минуту. С таким ритмом появляются на свет детские сердца, с бешеным пульсом, который их заводит, всегда. Или же дети как в замедленной съемке мир видят? Может, им кажется, что он движется бесконечно медленно, потому их сердца такие быстрые.

Я думаю о своем любимом фильме, о номере один в списке любимых фильмов: муха сидит на кухонном столе и видит, как перед ней невероятно медленно вырастает монстр с мухобойкой, все также медленно подкрадывается к ней, и мухобойка невероятно же медленно опускается, будто слегка покачивается в невесомости. На монстре белая фуфайка и подтяжки, и он идет «Уууууйубргхххннннн», и жена монстра тоже издает «Ухххргнгнрр». Муха спокойно улетает, а вечность спустя мухобойка приземляется на столе и издает «Ммстшстбум». Это был фильм производства Би-би-си. К сожалению, больше я его никогда не видел. А жаль.

Фанни по-прежнему задыхается. Она бледна и сжимает мою руку.

— В чем дело, малыш? — И я снова прижимаю ее к себе. — Спокойно.

Успокаивается и старается дышать глубже и медленнее. Пусть мне какой-нибудь психолог объяснит, почему я нахожу сексуальными физиологические недостатки? У девочки явная склонность к гипервентиляции.

— Что случилось? — спрашиваю я ее, и между двумя вдохами Фанни пытается заговорить. Так продолжается некоторое время.

— Иногда у меня бывает. Ф-фу! Вроде отпустило.

— Эй, может, это у тебя флэшбэк от экстази?

— Нет, у меня так всегда было.

Каким же счастливчиком был тот отец, думалось мне, что держал на руках свою задыхавшуюся дочь? Высокочастотная скорость жизни. Мог ли он хоть в чем-нибудь ей отказать? Но нет, помнится, она говорила, ему лишь хотелось, чтобы дочь контрабандой привозила ему запчасти для автомобилей. Придурок.

39. Голубой. Плеск мочи

Фанни делает еще один глубокий вдох и высвобождается из моих рук.

— Слушай, это пройдет. Отпусти-ка меня, а то не выдержу.

И сматывается в туалет. Что с ней? Уже и не прихрамывает. Ну, в общем-то это и прихрамыванием назвать было трудно, а скорее такой не совсем твердой поступью. Но неуверенность исчезает, стоит ей лишь немножко попрыгать. Интересно, к ней так когда-нибудь уже обращались? «Хромоногая моя милашка», или «Моя маленькая хроменькая лань»? Лучше не надо — так и весь кайф обломать недолго. Фанни издает свои звуки и возвращается, припрыгивая как в детской игре.

— Ну, — говорит она, — твоя головка уже дымится? Писая, я только о тебе и думала. Не заметил?

— Нет. Да и вообще, кажется, тогда икать положено?

— Только не в тех случаях, если кто-то думает о тебе, писая. Но возможно, у тебя член затвердел.

А девочка-то грубовата. И почему, собственно, из туалета всегда приходишь таким свежим и довольным, выпустив из себя немного жидкости? Давление мочевого пузыря влияет на эмоции? Фанни сперва прогибается, затем встает на руки.

— Ты что, себе батарейки поменяла? — спрашиваю я ее. — Перестань.

Но Фанни по-прежнему в стойке на руках. Впечатляет.

— Перестань, не выношу акробатов. И уж тем более жонглеров, — добавляю я, потому что Фанни как раз начинает жонглировать пачкой сигарет и зажигалкой. — Ну хватит, — не выдерживаю я и обрушиваюсь на нее.

Опять катаемся, нет, так дальше не пойдет. И Шон опять заходит.

— Да что с вами? Намагничены вы, что ли? Нельзя ж целый день друг на друге виснуть, а?

— А тебе-то что? — спрашиваю я. — Слишком скучно?

— Ну, Микро окончательно в детство впал. Хочет теперь смотреть только «Мистера Бина». Я ему скрутил хороший косячок, и теперь у нас начался большой вечер смеха. Нет, и правда, наркота все-таки не для всех.

— Кто бы говорил, — возражает Фанни. — Сам же ему эту дрянь подсунул.

— Только без паники, он на седьмом небе.

Мы все садимся на мой складной диван, мою складную лежанку, мою складную софу, или как там ее по-настоящему называют? Диван-книжка. Тоже неплохо. Шон приземляется прямо между нами.

— А ну, подвиньтесь, тетери. Что вы тут делаете? Пьете на спор, и без меня? И болтаете, верно? Я уж вижу по вашим сверкающим глазам, что все это время вы болтали от возбуждения и пили вино, пока не надрались так, что вам пришлось валяться и возиться, потому что вы не знаете, куда вам девать свою сексуальную энергию, а потом становитесь похожи на персонажей фильма, все происходит как в замедленном кадре, и дышите при этом часто-часто, я прав? Черт, может, я все-таки не педик? Свистните мне, если у вас ничего не выйдет. Я бы сейчас тоже с удовольствием повозился и повалялся.

— Скажи мне сразу, его ты тоже знаешь? — спрашиваю я Фанни.

— А то! Конечно, я ее знаю, — отвечает вместо нее Шон, — ты ведь эта… погоди, бывшая подруга Бруно.

Фанни показывает ему палец.

— Не валяй дурака, — говорю я, — я ведь только потому спрашиваю, что она уже знает Микро. А я-то все это время думал, что они недавно познакомились.

— А как же, — говорит Фанни, будто у нее вдруг пелена с глаз спала, — ты ведь тот самый тип, который был на вечеринке у Сюзанны и целый час елозил по полу, потому что уронил кусок пирожного и все никак не мог его найти.

Фанни и Шон дают друг другу пять.

— И почему ты решил теперь, что ты все-таки не педик?

— Не знаю, Фанни, лапочка, я как раз на перепутье. Посмотрим, кто мне дорогу перебежит.

— Да, тоже позиция.

Фанни сжимает мою руку. Надеюсь, это означает, что с Шоном она таки незнакома. В конце концов, надо ведь знакомиться с кем-то не своего круга. Выбраться, как говорится, из родного села.

— Ну так что, может, и мне нальют выпить? Спасибочки. — Фанни наполняет свой стакан и протягивает ему. — Нет, круто, с вами правда клево. Микро только и делает, что все время ржет. Да кто же такое выдержит? Это как когда в кино сидящие впереди начинают ржать. У тебя тогда все настроение пропадает, верно? — Он делает глоток вина. — Ух ты, по вкусу напоминает… Бэ-э-э! — неуверенно разглядывает стакан. — Глотаем.

Шон опрокидывает в себя все содержимое и трясет головой.

— Сколько надо выпить этой штуки, а? Все равно что пить утреннюю мочу.

Фанни снова наливает вина в свой стакан и чокается со мной. Мы медленно пьем.

— О’кей, доканывайте меня. Инквизиторы!

Шон смыкает руки вокруг пламени свечи и втягивает в себя огонь. Затем сонно откидывается назад.

— Дети мои, перед вами еще один ужасающий пример того, как плохо злоупотреблять наркотиками. Я уже даже о сексе не думаю, честное слово.

— В Польше, — говорит Фанни, — на каждой вывеске стоит «drogi». Уже не помню, что это означает, но там везде это «drogi». Везде, куда бы ты ни поехал, сплошные «drogi».

— Поляки, — бормочет Шон, — да, поляки… У поляков наркота с ушей капает. Конечно, у них везде написано drogi drogi. Такой уж у них стиль жизни, у drogi-поляков, логично.

— А перед входами в бары, — продолжает Фанни, — на вывесках всегда написано Drinki Drinki, как будто они заманить тебя хотят.

— Drinki drinki. — Шон одним глотком опустошает стакан Фанни. — А-а-а-а, кисленькая drinki. Еще есть?

— А когда поляки ругаются, — говорит Фанни, — то всегда говорят Kurva! Собственно, только и говорят, что kurva, kurva, kurva. Это значит стерва.

— Шлюха, — поправляет Шон. — Kurva значит «шлюха». Весь день вместо того, чтобы говорить «черт или дерьмо», они говорят «шлюха». «Шлюха, вино кончилось», и «Шлюха, я на мели». Или: «Шлюха, за мной гонятся легавые».

— Хуббли буббли, — говорю я.

— Что?

— Хуббли буббли. Так друг другу говорят в Египте, а потом смеются и машут тебе рукой. Мне целая вечность понадобилась, пока до меня не дошло: так местные приглашают тебя пойти с ними и выкурить кальян. Чуть не решил, что они хотят навязать мне маленьких мальчиков [12].

— Опять он ворует у меня истории. — Шон грозит мне пальцем. — Не верь ни единому его слову. Если он открывает рот и рассказывает что-нибудь мало-мальски интересное, то сто пудов он снова спер у меня байку.

— Эй, так ты ее знаешь? — спрашиваю я и тычу костяшками пальцев Шона в бедро.

— Ах ты, рожа! — орет Шон и колотит меня по руке, а я отвечаю ударом на удар.

— А-а-а-а. — Шон отскакивает. — Нет ничего прекрасней, чем немного боли поздним вечерком!

— М-м-м-м, — отвечаю я, — оставляющей прелестные пятна синяков.

— А у меня будут? — интересуется Фанни.

— Ты про нашу возню? Перестань, не придуривайся, — прошу я.

— Конечно, — настаивает Фанни и смотрит на меня с загадочным блеском в глазах, впервые смотрит на меня так, будто она и правда целиком и полностью моя, моя Фанни, только моя. — Ну, как по-твоему, стоит? — уточняет она и показывает Шону сжатый кулачок. Шон кивает, и она пинает меня в предплечье и попадает точно куда нужно.

— Ох, синяк останется!

Вот чудовище. Я встаю и трясу рукой. И правда больно. Эта маленькая зловредная… Хотя она права, я бы сейчас тоже с радостью ее немножечко поколотил. Чисто из любви. Синяки, по-моему, очень даже сексуальны. Конечно, не под глазами, как у баб-драчуний. Нет, я говорю о синячках на руке у девушки. Особенно когда сама она еще не заметила и засучивает рукава блузки или одета в маечку, и следы секса видны каждому. Пятна от вцепившихся в руку пальцев, и все такое. Это сексуально.

А вот засосы это уже другое дело. Была одна девчушка, вместе с которой я ходил в школу. Мы с ней процеловались всю ночь, а на следующий день она появилась с красным, воспаленным лицом. Каждый раз, встречая ее в коридоре и видя следы на этом лице, я ощущал теплое любовное томление. Но она на меня даже смотреть не хотела. И закончилась та история ничем. Да и не важно.

— Отпусти!

Фанни наступает мне на ногу, и я отпускаю ее. Теперь и у нее будет пара синяков на плечах. По крайней мере мы сравнялись.

— Ничего смешного, — говорит Фанни и правда слегка раздраженно.

Может, не стоило ее так хватать? Я осторожно приподнимаю прядку ее волос и целую в ушко. Фанни еще немного отодвигается. Так легко ее не умаслить. Мы снова курим. Мимо проезжает машина с какими-то придурками, которые орут и улюлюкают. Пленка на кухне остановилась, и мы слушаем телевизор. Шон, пританцовывая, бродит по комнате.

— Ну и что теперь будем делать с обломанным вечером?

— Что там с Микро? — спрашивает Фанни. — Он что, уже отвалился?

— Да он в норме, я так думаю. Пожалуй, пойду гляну. Еще вино есть?

— За телевизором, — говорю я, и Шон уходит.

Фанни кладет свою руку на мою. Время от времени мы выпускаем в воздух табачный дым.

Шон возвращается с двумя бутылками и еще одним стаканом. В кухне снова завелся «Мелодимейкер». Шон включил звук на максимум, и мы слышим шум и скрежет, и то, как в его нутре вибрируют, дрожа за свою жизнь, пластиковые детали. Как будто слушаешь шум целой улицы, заполненной людьми, как вечеринка с едва различимым ритмом. Звук в гранулах, думаю я. Точно. Жирные, шипящие мегажемчужины звуковых гранул, которые мечутся в одном большом лотерейном барабане. Вот так я его себе и представлял, — этот звук не одиночества. Удивительный мир в кухне. Большие музыкальные центры на такое не способны, а про о дорогие CD-плейеры и говорить нечего. Такой звук может породить исключительно прибор, который тужится и потеет от любой попытки воспроизвести хотя бы какой-то звук, а уж от басов и вовсе со стола падает.

Шон вкручивает штопор в пробку и с тихим хлопком ее выдергивает.

— Н-н-ну, вот теперь не грех и начать нашу, — он смотрит на этикетку, — вечеринку «Шато Медок», или как там называется эта дрянь. Чтоб я сегодня еще вина выпил…

И сует себе палец в глотку.

— И? — спрашивает Фанни. — Что с Микро?

— А в чем дело-то, он что, кровью истекает или как? — нетерпеливо осведомляется Шон, но Фанни только смотрит на него, не говоря ни слова. — Думаешь, он из окна сиганет только потому, что закинулся? Или у него случится эпилептический припадок?

Фанни медленно тушит сигарету.

— Ну давай, скажи дядюшке Шону, что тревожит твое маленькое сердечко.

— Не у всех же бывает хороший приход. Может, ему сейчас хреново?

— О чем ты? — стонет Шон. — Только потому, что он выглядит так, словно никогда раньше не брал в рот сигарету, выходит, ему сразу помощь нужна? Типичная позиция девчонок, им, видите ли, обязательно надо защищать мелких и незаметных парней, которые только и делают, что жмутся по углам. Микро голыми руками не возьмешь, можете мне поверить. Глубоко внутри он крутой корешок, а не хрупкая душонка, как кажется вам. Все, что выглядит безобидным и несексуальным, у вас, девчонок, автоматически вызывает материнские инстинкты. Вот ввалится он как-нибудь сюда с эдакой репообразной телкой в морковных джинсах, от которой будет пахнуть дешевыми духами, и она поселится здесь на вечные времена. Посмотрим, что ты скажешь, когда Микро будет день и ночь торчать здесь со своей суповой курицей, и вам целый день напролет придется выслушивать отталкивающие сексуальные звуки, потому что они не привыкли играть или лакомиться сексом, потому что у них мозги закипают от желания трахаться, и они способны лишь грубо сношаться. Интересно, будешь ли ты и тогда считать его таким уж несчастным и беспомощным щеночком, которому нужна твоя поддержка.

— Ну, не знаю, — говорю я, — может, она просто боится, что он побежит на улицу знакомиться со старушками.

— Бред, — отрезает Фанни. — Я вовсе не хочу его защитить. Просто он так выглядел, будто слегка перебрал. А с девочками у него никогда ничего не было, это точно.

— Колоссально! — И Шон бегает перед нами, вращая руками, точно пропеллер. — Думаешь, он педик, потому что голубые мальчики такие милые, такие плюшевые медвежатки, у которых не встанет, даже если вы вместе поваляетесь на софе? — Шон залпом выпивает свой стакан.

— У Шона секс-кризис, — объясняю я Фанни. — Его меч сломался.

— Меч?

— Не-е-ет, он не сломался, мужик, просто больше не хочет. Так же, как Микро не хочет говорить, и никто не знает почему. Вот и меч мой больше не хочет. Ну и пусть, зачем мне меч?

Я невольно вспоминаю о члене Микро, об этой большущей желтой колбаске, улегшейся вместе с Микро на ковер, составляя ему компанию перед телевизором. Я никогда бы не подумал, что у Микро вообще возможно голое тело, и меня бы совсем не удивило, окажись у Микро еще одна одежда под всеми его верхними шмотками, а под ней другая, и еще и еще, и все его тело состояло бы из слоев тряпок и трусов. Тряпичный человечек. Не каждому же быть из плоти и крови.

— По крайней мере, — спокойно продолжает Шон, — Микро не педик. Он абсолютно нормальный гетеросексуальный чувак, готов поспорить.

— Нет, уж лучше пусть Микро будет педиком, — говорю я, — тогда он в надежных руках.

Тряпичному человечку нужна постоянная забота, думаю я. И Шон прав, такая телка в морковных джинсах Микро бы прикончила. Да и меня тоже.

— Ой, — говорит Фанни и подмигивает, и в дверях вдруг появляется Микро.

— Привет, — говорит Фанни, — иди сюда.

И подвигается, освобождая рядом с собой место. Вид у Микро усталый. Он доползает до кровати и ложится между нами.

— Что у вас тут творится? — безучастно произносит он.

— Все нормально? — спрашиваю я.

— Я почти заснул, — бормочет Микро, притуляется к плечу Фанни и закрывает глаза. Все мы смотрим на Микро. Каким усталым он выглядит вот так, облокотившись на Фанни. Насыщенный вышел день, думаю я, и не только у Микро.

40. Карате. Сома

Шон изображает какую-то смесь чечетки с упражнениями карате, Микро сидит, положив голову на плечо Фанни. Я протягиваю Фанни ее стакан и сажусь рядом. Шон танцует дальше.

— Окунемся в «Длинную ночь Мраморного дворца», три каратистских фильма по цене одного.

— Уже все, больше не показывают, — возражаю я.

— Правда?

— Точно не знаю, но вряд ли.

— Да брось, всегда найдутся прыщавые подростки, желающие всю ночь жрать попкорн и смотреть Брюса Ли с Джеки Чаном. Конечно же, они еще есть. И мне сейчас гонконгское кино не помешает. Эти фильмы лучше любой тренировки: люди там крутятся и колотят друг друга, а я чувствую себя подтянутым и спортивным, как кроссовка. А в перерывах и потом, уже все просмотрев, каждый может попробовать себя в потасовке. Нет, правда, после восьми часов карате каждый вообразит, что он тоже так умеет.

— Верно, — подтверждаю я, — после гонконгского боевичка мне всегда становится лучше, будто я сам много лет изучал боевые искусства. После такого фильмеца движения становятся меткими и отточенными. Телом владеет как ножом.

Фанни смотрит на нас, как на ненормальных, а я прислоняюсь к ней поуютнее.

— Что, Фанни, с тобой никогда не бывало, что выходишь ты из кинотеатра и сама немного как фильм, который только что посмотрела?

— Не-а, особенно после каратистского фильма. Эти глупые квакающие голоса действуют мне на нервы.

— Да, мужики, — откликается Шон и останавливается, — а неплохо было бы послушать гонконгский боевик без слов. Только со звуками. Это было бы клево. Или, например, послушать на китайском, в оригинале, — тоже, наверное, звучит как вопли драки. Хат ха-а-а-а т-ш-ш-шдокхл!

И Шон переводит звуки в движения.

— Точно, — продолжает вещать с жаром Шон, — надо ходить не в студию и не на йогу, а в кино на гонконгский тренинг. Но как минимум два раза в неделю.

Ничто не расслабляет больше, чем наблюдать за боевым искусством других. Взрывы, массовые автокатастрофы, рушащиеся дома и бесконечные автоматные очереди — только это расслабляет как ничто другое, как транкви. А вот дешевые драки в каратистских фильмах — все равно что медитация.

— Хотя, — произносит Фанни, — посмотрев «Беги, Лола, беги», я тоже пару дней потом размышляла о разных вариантах, как может идти жизнь и как она всегда происходит параллельно. Что где-то есть еще другая версия того, что я сейчас делаю.

Шон все еще танцует, но теперь это скорее напоминает тай-чи.

— М-да, уже во время фильма оказываешься в какой-нибудь версии собственной жизни, — говорю я и сам слышу собственный голос. — Когда я смотрю фильм про шпионов, то сам на какое-то время становлюсь шпионом. По идее в кино надо бы ходить постоянно, потому что все ощущения от хорошего фильма рано или поздно пропадают, это очень жалко, ведь приятно чувствовать, что живешь другой жизнью. Хотя когда-то нужно проживать и настоящие версии жизни. Само собой не только боевики? После «Рек любви» Кассаветеса я был таким же комком нервов, как Джина Роулендс, впрочем, приятно становиться невротиком после каждого фильма Кассаветеса. Чуть-чуть болезненно, нет, такое ощущение, что все становится легким и жидким.

— Вина, — говорит Фанни и протягивает свой стакан. — Со мной так после какого-нибудь сна, когда я не знаю, взаправду это было или нет. — Шон доливает ей вина и потихоньку сам пьет маленькими глотками из горла. — Я встаю и уже не понимаю, вспомнила ли я это или мне только приснилось.

— Например? — спрашиваю я ее.

— Ну, например, что я иду по улице в булочную и думаю, где же эта чертова булочная, ведь я уже целую вечность иду. Улица бесконечна. И ведь я часто по ней хожу. А потом оказалось, что булочная еще и закрыта. Среди бела дня.

— И все? Тебе снятся такие реальные вещи?

Я и правда не могу поверить.

— Ну и что? Самый страшный сон мне совсем недавно приснился. В нем я полностью обновила всю свою комнату, так как мне действительно хотелось бы, все переделала. Вышвырнула старое барахло и купила себе новые вещи, и главное — красивый ночник, а потом вдруг просыпаюсь и оглядываюсь по сторонам, и вижу, что комната по-прежнему та же, какой была.

— Ох, — говорю я и легонько прижимаюсь к ней. — Но неужели тебе не снится ничего по-настоящему дикое, абсолютно невероятное или сумасшедшее? Вещи, которые ты никогда раньше не видела?

И пока говорю, опять чувствую то самое гудение внутри.

— Н-е-ет, а какие? Что тебе обычно снится? — спрашивает она.

Она совершенно серьезна. Она и правда смотрит на меня так, словно ничего другого представить себе не может.

— Ну, много цвета, все кувырком. И если мне повезло, то, проснувшись, я думаю, ну и первоклассный фильм был. Вот прошлой ночью, к примеру, иду я через промышленный квартал, потому что хочу заглянуть в магазинчик под названием «Сис-Лэб», так как «У-60» оказался закрыт.

— Что это еще за заведение? — Шон еще двигается, но теперь как ленивый спортсмен ранним утром, только еще медленнее.

— На самом деле оно не существует. Оно было только во сне. Так или иначе, я шел в крохотный бар, но потом заметил дверцу черного хода, а через нее попал в огромный лабиринт из комнат, каждая размером с целый зал, и везде за столами сидели люди, множество людей сидели и пили, и болтали, а потом мимо проехала сервировочная тележка, в ней сидели два китайца. Только головы торчали из двух дыр, словно глазированные свиные головы на тарелках. И у обоих — жирные морды, на одном красовалась широкополая шляпа из соломы, а у другого были усики как у Гитлера, оба говорили очень быстро, но их покатили мимо, все дальше и дальше, из одного зала в другой, и каждый освещен призрачным светом свечей. Потом я проснулся. — Я повернулся к Фанни. — И я сразу понял, что это был сон.

— Насчет китайцев мне понравилось, очень мило, — говорит она и обнимает меня за плечи.

Шон снова начинает трепаться, не обращая на нас внимания. Возможно, он говорит со стеной. Он не может перестать двигаться.

— В последнем сне, который мне приснился, я все пытался закрыть замок на своем велосипеде, но у меня ничего не получалось. Снова и снова, мужики, ну и погано же было. А ведь я велосипеды терпеть не могу.

— Может, у тебя от дури совсем крыша поехала, потому и снится всякий бред? — говорю я.

По-моему, так кокс только отгоняет, выдувает все нематериальное. Сегодня ночью мне точно ничего не приснится.

— Да мне вообще редко сны снятся, зато жизнь веселая. Плевать, что сновидений нет. Я хочу сказать, мне с них ни холодно, ни жарко. Куда приятнее, если что-то происходит в реальности, и я могу в этом поучаствовать, а сны, они же вечно исчезают, стоит мне проснуться, так какой от них прок?

— Ну, не знаю, я-то люблю приятные сны, — говорит Фанни и смотрит поверх стакана в никуда, — если они мне снятся. И тогда у меня утром настроение хорошее, а это уже что-то. Тот сон о булочной, к которой я добиралась целую вечность и которая оказалась закрыта, собственно говоря, пошел мне на пользу. Наутро у меня было отличное настроение. Не знаю почему. Может, в булочной и правда был выходной, и не пришлось никуда идти.

— Да, странно. Я тоже иногда думаю, что сон не всегда влияет на то, в каком настроении встаешь.

Я вскакиваю и начинаю ходить по комнате. Шон берется за новую бутылку, выдергивает пробку. Когда он хочет ей налить, Фанни мотает головой.

— Нет, а правда, — говорит он, — кому много чего снится, тот толком-то не высыпается. То ли дело мы с Фанни — мы прикольно проводим время, а потом спим и отдыхаем как следует, а вот что ты целыми днями делаешь? Просто валяешься, таращась в потолок, верно? Так же как Микро. Ему-то наверняка все серии Джеймса Бонда за одну ночь снятся. Ведь нервным клеткам тоже надо дать перебеситься. Но у одних они во сне бесятся, а у других наяву.

— Чушь, — отмахиваюсь я.

За меня продолжает Фанни:

— Нет, по-моему, это скорее зависит от того, хочет человек видеть сны или нет. Хочет ли он и вправду видеть столько снов. Такие сны, как у тебя, слишком уж напряженные. Когда я устаю, то предпочитаю спать.

— Точно, Фанни! — подхватывает Шон. — Кроме того, выспаться можно и после смерти!

— Так многие до тебя говорили, дружок. Говорю же, ты кладезь речевых отходов.

— А ты, мелкий спидоносный наркоман.

— А ты, свихнувшийся уродец. — И Шон хихикает, и мы тычем друг в друга пальцами.

— Это еще что? — вскидывается Фанни. — Вы что, совсем ненормальные?

— Нет, — отвечаю я ей, — Ларри Флинт. Так говорит Кортни Лав и, как его там, игравший Ларри Флинта? Так они между собой говорят, потому что любят друг друга, Фанни.

— Да вы без женской руки совсем помешались, — бросает она и баюкает голову Микро у себя на коленях.

— Я-то, когда я валюсь с ног, сплю, — продолжает Шон. — А вот так, лечь подремать и помечтать о приятных вещах — мне такое не требуется. И если мне снится секс, ой, что мне во сне-то с ним делать, может, посоветуешь что, а?

Шон скрывается на кухне и переворачивает кассету. Я сажусь рядом с Фанни, и она устало кладет мне голову на плечо.

— Поддержи меня, — бормочет она, — одолжи мне свое плечо, мой маленький серебряный серфер.

Ее головка совсем теплая. Жар усталости.

Странно, думаю я. Отчего мне снится столько всякой всячины? Может, я сам себя подгоняю во сне, дальше, дальше. Но Шон тоже прав. Если сон у меня был длинный, богатый разного рода событиями, то потом, целый день мне, конечно же, кажется, что уже много всего произошло. И тогда не так важно, случится ли днем что-нибудь потрясающее или нет.

Иногда я даже пью кофе перед тем, как лечь, чтобы сон овладевал мною как можно медленнее и погружение было долгим и постепенным, — лишь бы не проваливаться в темную яму. Медленное угасание с надеждой на множество снов. Однажды я даже ненадолго заснул одетым и при свете, — чтобы моя нервная система не вообразила, будто я уже хочу спать, а поняла, что это я просто прилег в ботинках и куртке, оставив свет во всей квартире. Но больше этот трюк не проходит. Я просыпаюсь с бьющим в лицо светом лампы и чувствую себя липким и невыспавшимся. Только когда я разденусь и лягу, потушив везде свет и даже почистив зубы, вот тогда я больше не чувствую усталости. Ведь со всеми так, верно? Если приготовился ко сну, разве он может застать тебя врасплох?

Я слышу, как Шон разговаривает на кухне. По мобильнику. Понимаю я это по тому, как он орет, словно находится на шумной вечеринке. Возможно, сны не всем снятся, думаю я. Такие вот типы, как Шон, и придумали изречение, что смерть сестра сна. Бред какой! Сон — это особое, сверхпроводимое состояние бытия, и каждый — высокооктановое топливо особой очистки, взрывоопасное, жидкое, во сто крат разгоняющее жизнь. Или, во всяком случае, показывающий, какая скорость должна быть у новейших CD-ROMов.

Таков уж сон, быстрый сон, проносящийся за веками молнии. Кроме того, снам человечество обязано величайшими открытиями. Годами ученые корпят над инструкциями по проведению опытов, как кролик перед змеей, и вдруг ни с того ни с сего идея им приходит во сне. И не та, которую они искали все это время, нет, нечто большее, еще более блистательное, нечто искрометное.

Что молекулы в бензольном кольце, как змея, впиваются в собственный хвост, что они образуют кольцо — такое только во сне может привидиться. Конечно, и скейтборд был во сне изобретен, а первые компьютеры и вовсе привиделись как галлюцинация. Во сне перепрыгиваешь через глупую логику.

«Эй, Шон! — думаю я. — Вернись. До меня дошло, я могу тебе все объяснить».

Но Шон говорит по телефону. Сновидцу видится новое. Не видящие снов верховодят старым. С ума сойти, что за хиппушные мысли. Нет, не хиппушные. Сны хиппарей не пахнут ночными бензозаправками и свежим полиэтиленом.

— Когда я был маленьким, — говорю я Фанни, — я задавался вопросом, откуда мне знать, что сон окончился и я уже бодрствую. Однажды мне пришло в голову, что во сне нужно просто подождать, когда начнется что-то совершенно новое. Тогда это будет означать, что я проснулся. И естественно, следующей же ночью мне один за другим приснились два абсолютно разных сна. Это был шок. Во втором сне я подумал, что вообще из снов теперь не выберусь.

Но я не знаю, слышит ли меня Фанни или нет. Она тихонько посапывает, прикорнув у меня на плече, все еще сжимая свой опустевший стакан.

Иногда мне снится Штефан. Временами я забываю, как его убило мачтой в подземке, когда он высунулся наружу, на ветерок. Дело было летом. Он открыл дверь, высунулся наружу и исчез. Мне снится, будто он рядом. Он рядом, где-то здесь, и мы разговариваем. Так же, как мы всегда трепались, потому я и забываю. А ведь он уже несколько лет как умер. Я думаю, это несправедливо.

Когда он снова родится, то ребенком будет где-то в другом месте. А если нет, то он ушел навсегда. Только в моем сне остался. Тоже несправедливо.

Шон возвращается, крича «чао» в свой миниатюрный мобильник. Ему некоторое время требуется, чтобы найти кнопку «разъединить».

— Все кончилось, мужики, баста. Бобби говорит, он сейчас был в «Клубе 39» и в «Приятельском гнезде», и никого там нет.

«Какой еще Бобби? — думаю я. — Хрен с ним. Я имен не запоминаю. У Шона есть неприятное свойство — вечно разбрасывается именам, которые мне незнакомы или ни о чем не говорят. Ему, наверное, наплевать. Вечно он рассказывает о каких-то там Габи, и Чаках, и Рамонах, будто каждый сразу должен подхватить: «Ах, ну да, конечно, тот самый Чак, та самая Рамона! Само собой, Габи, а как же!» Ну и пусть теперь треплется про своего Бобби».

— Бобби только что звонил Ульфу, и знаешь, что он делает?

— Не-а.

— Понабрал с Сюзанной видеофильмов в прокате, и сейчас они смотрят «Крестного отца», все три части. Мужик, мы это на прошлой неделе делали. Тоскливо, правда?

— Ну и как Бобби? Жив-здоров? — спрашиваю я.

— Конечно, Бобби здоров. Глупый вопрос. — Шон снова сосредотачивается на мобильнике. — Мужик, где мой номер телефона? Эй, мужик, ты ведь знаешь номер моего телефона! — И он пялится на меня, потом на Фанни, и внезапно кричит: — Нет, твою мать, Фанни! Этот тип тебе все штаны испоганит.

Я смотрю на ногу Фанни. На ее джинсах медленно расплывается темное пятно, жидкость стекает изо рта у Микро.

— Дай-ка я, Фанни, — говорит Шон и убирает ее руки с головы Микро. — Давай перенесем его туда, — говорит он мне.

— Ничего страшного, — бормочет Фанни, но мы с Шоном кряхтя начинаем выносить Микро из комнаты.

Вдвоем это на самом деле тяжелее, нежели в одиночку, потому что один тащит за плечи, а другому (в данном случае мне) приходится идти в такт, держа за ноги. Фанни облегченно потягивается на диване-книжке, опускает голову на руки. Вздыхает. Я даже не знаю, открывала ли она глаза или еще нет.

Шон локтем нажимает на дверную ручку.

— Твой гостинец, похоже, ему на пользу пошел.

— Говорил же, этот тип непробивной, как плексиглас. — И Шон замахивается как для удара, едва не заехав Микро по руке.

— Бить надо быстро и сильно, тогда он не проснется. Правда, я тут дока, давай покажу.

И Шон снова замахивается. Я пытаюсь удержать его руку, но вцепляюсь в футболку, чтобы не свалиться на Микро.

— Мужик, футболку отпусти, тупица безмозглый, — орет Шон, отталкивает меня и спотыкается о ноги Микро. Микро урчит, а Шон валится на металлический шкаф.

— Тсс! — подношу я палец ко рту и вытаскиваю его из комнаты в кухню. Дверь закрыли. Приходится маленько поржать.

— Не, а у него душа тонкая, — говорю я, — наверняка он утром поудивляется, что это с ним такое приключилось.

От Шона поступает предложение избить кого-нибудь мешком с апельсинами или, скажем, телефонной книгой, и уж тогда тебе точно никто и ничего инкриминировать не сможет. Ну и мысли же у него в голове!

— Еще по одной? — спрашивает Шон и извлекает из кармана штанов пластиковый кулек. Мы садимся за стол.

— Это еще что такое? — Я наблюдаю за тем, как он пытается, надавливая, вскрыть пакетик.

— Эх, я чуть не забыл. Мужик, такая гадость. Подарил мне один тип на Потсдамскер. Он эту дрянь весь день изо рта не вынимает. Такой, понимаешь, сальный ливанец извращенец. Спрашиваешь его, почем товар, и он вытаскивает изо рта такой вот изжеванный пакет и дает тебе часть содержимого. Быстро-быстро, а затем как псих оглядывается по сторонам, не видел ли его кто. Как в кино. Мимо него ведь постоянно люди ходят, так к чему этот бред?

— У него герпес был?

— В каком смысле?

— Просто так.

— Брось, чувак, нет, не было у него никакого герпеса. — Шон наклоняется над скомканным пакетиком. — Я даже не знаю, что там внутри. Может, что-то новенькое.

Он высыпает две дорожки на кухонную доску и пододвигает ее мне. Я не хочу, и тогда он вынюхивает обе, а затем морщит нос.

— Вот черт, да что же это? Чистящий порошок? Жжется-то как! Обдолбаешься, с ума сойти! Надо запить!

41. Плазма. Нано

Шон допивает стоящее на столе вино, запрокинув голову еще секунду держит стакан у рта. Мы прислушиваемся к музыке, заполнившей комнату, каждый сантиметр между нами, над нами… Я гляжу в окно. Все, что я вижу, наполнено музыкой, повсюду музыка. Только предметы, за которыми я наблюдаю, об этом не знают.

Я смотрю на темную улицу. Каждую ночь смотрю я на темную улицу, и всякий раз вижу автомойку напротив. Сейчас оттуда доносится музыка. Как и положено автомойке. Но я знаю, что музыки там нет, ведь сколько ночей подряд я проходил мимо нее. Там только гудение и серый, призрачный свет, пробивающийся сквозь толстые стекла окон, а рядом въезд в гараж, уводящий вниз, в темноту.

И каждый раз меня изумляет эта абсолютная темнота. Полное отсутствие света. Спуск в никуда, черная дыра в планете. И каждый раз я гляжу еще и на слабоосвещенную бетонную стену, уходящую в бездну вместе с этим въездом, потому что в ней проступает отпечаток досок, между которыми заливали бетон.

Что-то всегда заставляет меня остановиться именно там, я смотрю на этот отпечаток и на то, как он исчезает в ужасной тьме. И думаю о давно сгинувшем лесе, часть которого оставила свой отпечаток на грязном бетоне, и о том, как бетон вместе с этим лесом исчезает в глубине, в пустоте. А автомойка все гудит и испускает слабое свечение.

Леса я отсюда не вижу. Зато у меня есть музыка. Но чернота такая же черная, как и всегда, только она поменьше. Букашка. Да, наверное, это букашка, размышляю я. Лесобетонная букашка, автомоечно-гаражная букашка, которая каждый раз пялится на меня, когда я гляжу в ночь. Смерть — это черная букашка.

Не смотри на меня, смерть! Я бессмертен! Я вспоминаю о парне из «Мишеней», я хочу быть таким же, как он. Но как часто я глядел из окна на эту безутешную дыру в земле и как часто стоял перед ней, а за моей спиной пустовала улица, над которой время от времени раздавалось шипение демона!

Я всегда хотел иметь камеру или диктофон, на которые можно было бы записать все, что крутится у меня в голове, когда я смотрю на эту беспощадную смерть. Может, мне страшно? По-настоящему страшно. Такой маленький ручной приборчик с черной резиновой поверхностью. С удовольствием взглянул бы, что у меня там, в голове, когда я бездумно гляжу в темноту. А еще я бы с удовольствием послушал звуки в моей голове и звуки в головах других людей. Поменялся бы записями. На, послушай! Посмотрел бы, что творится в голове у Микро. Или у Фанни.

Записывал бы сны, мысли, было бы круто. Play. Мысли, которые роятся и движутся как ДНК, бурлящая плазма и свечение воспоминаний. Хорошо бы взять в видеопрокате такую кассетку. И еще шипение, и музыку, которая, впрочем, и без того всегда в голове. Появились бы хорошие музыкальные видео. Дальше, дальше, дальше хочу, развивайся же мир! Нельзя же быть таким дурацким черным пятном. Конец черной технике. Мыслефон из зеленой, желеобразной плазмы, заключенный в стеклянную оболочку, как те пирожные, как они там называются? Кондиторолы, или что-то вроде того. Можно поставить его на стол, и он будет светиться в темноте.

А работать будет на самых последних достижениях, разумеется, на лучшей нанотехнологии — органической. Подключиться, и думать только о том, что ты ищешь. Play. Я бы посмотрел на мысли Фанни и послушал ее звуки и, разумеется, звуки Микро в тот момент, когда он микширует новую запись. А взамен им запишу парочку хороших снов. Вот так. И возможно, еще подсмотрю что-нибудь у сестры или у Шона, но только потом, когда мне по-настоящему станет скучно.

— Нет, Шон, — говорю я и хлопаю его по плечу, — в твой мозг я загляну позднее! Или покатаюсь на лыжах по всему снегу, который там, внутри скопился, а потом, вечерком, разожгу костерок, чтобы твой сексцентр снова заработал.

Шон лишь на мгновение перестает качать головой в такт музыке.

— А я в твои мозги насру так, что ты ходить не сможешь.

Может, и неплохо, что он не может проникнуть в мой мозг. «Старая история, — думаю я. — Каждый за себя». И снова сажусь за стол рядом с ним.

— Знаешь, что сегодня было круче всего? — внезапно снова заводится он. — Стою я себе на перекрестке, и один придурок стреляет в меня из своего духового ружья. Сначала я слышу пару щелчков по вывеске рядом со мной, и я жду, потому что мне нужно перейти на другую сторону улицы, и вдруг что-то впивается мне в задницу, я удивляюсь, а рядом опять раздаются щелчки, я поворачиваюсь и вижу на балконе типа с ружьем. И думаю, вот блин, быть такого не может! Что этот псих делает там, наверху, и в ту же секунду он видит, что я его заметил, собирает себе преспокойно свое ружье и уходит. Ну, я не сдрейфил, поднялся наверх в эту новостройку и ищу дверь. Хотел гада по стене размазать. Вот нацистская рожа — стреляет в меня среди бела дня. А там сплошь металлические двери, и каждая с глазком. Все одинаковые. Знай я, где он живет, заставил бы его дуло этой штуки сосать. Твою мать, откуда мне знать, за какой дверью скрывается эта мразь? Видать, он каждый день так развлекается, и ни одна собака его не найдет. Вот гад, верно?

— В меня тут тоже один стрелял, — говорю я, — в метро.

Тут у Шона звонит телефон, он отворачивается и кричит:

— Да, чувак, чего?

И слушает свою маленькую пластмассовую игрушку, прикрывая рукой другое ухо. Тоже дебильная привычка, как мне кажется, отворачиваться с мобильником и орать в него. Как будто это что-то меняет.

Опустошенный, я опускаю голову на руки. И гляжу на старый, пустой мир, вижу стол и солонку, и пустые стаканы с оставшимся в них красным осадком. Мир неподвижен, приятен, стоит на месте и ждет меня. Мои глаза закрыты, замечаю я, оказывается, и не открыты вовсе. Замечаю по тяжести покоящихся на них век. А почему я тогда что-то вижу? Что я, собственно, вижу? Свет на столе, пару макаронин, вилки, вино. Вижу стол, за которым сижу.

Я снова открываю глаза и вижу все то же самое. Почти то же самое. По-другому. Другое освещение и контуры немного размыты. Разница и правда как между фотографией и реальностью. Ух ты, я что, могу теперь смотреть сквозь веки? Это как с моим собственным голосом, который я до того слышал внутри себя, только теперь у меня внутри есть фотография того, что я вижу? Я опять закрываю глаза. Но теперь передо мной темнота, и больше ничего не видно. Проклятие, зачем только я их открыл? Маленький параллельный мир, куда же ты делся?

Я наливаю стакан вина и пью. Крепкая штука. Шон трет себе переносицу и время от времени бормочет:

— Ну, чувак.

И я снова думаю о разбитом окне и хрустком озерце из трескающегося стекла, растекшемся вокруг дырки. О том, как я сижу в том вагоне, и внезапно появляется та дырка, и снаружи ко мне прорывается теплый ветер. Щелк. Ни с того ни с сего.

Теперь дырка в моей голове, думаю я. Не из-за пули или метеорита, а просто у меня в голове дыра, и я вспоминаю о старой картине, о гравюре, на которой четыре коня рвут на части большой железный шар, но шар этот полый, и его половины скрепляет лишь вакуум у него внутри. И как ни стараются кони, они не могут их растащить.

А потом — «щелк». Вот кони еще стоят на месте, а мгновение спустя несутся галопом, и за ними волочится располовиненный шар. Одно мгновение сменилось другим, потому что в шаре оказалась крохотная дырочка, и через нее сумел-таки проникнуть воздух, заполнив вакуум. Шон все говорит и говорит в свой кусок пластмассы, а я направляюсь к Фанни.

Ее глаза закрыты. Она лежит на моей кровати так, как только девушки умеют лежать, в траве ли, или на кроватях, или на задних сиденьях автомобилей. Она лежит на боку, подложив руки под голову и поджав ноги, и я смотрю на нее, и меня одолевает неведомое чувство, бесстыдное и банальное, огромное чувство при мысли о том, как прекрасно передо мной лежит моя девушка, и как прекрасно, что я могу на нее смотреть. И потому что эта девушка в самом центре моей жизни — Фанни, а не какая-то другая. Одно мгновение сменяется другим. Потому что она моя девушка, и какое-то время будет приглядывать за мной, и эта мысль — больше любой другой, больше, чем все прочие мысли, какие у меня появлялись. «Да, приятель, — думаю я, — жестока же в своей скромной красоте та неоспоримая истина, что она — это не я».

Примечания

1

Амок (малайское) — внезапно возникающее психическое расстройство, в состоянии которого человек совершает бессмысленные акты насилия. — Здесь и далее примеч. пер.

2

«Сторожевая башня» — «Der Wachtturm»: под этим общим названием в германоязычных странах выходят брошюры и книги религиозной организации «Свидетели Иеговы».

3

Социалистическая партия Германии.

4

Алекс — сокращенное название площади Александрплац.

5

«Little Shop of Horrors» — комедийный фильм ужасов о растении, пожиравшем людей.

6

Переход на второй уровень (англ.).

7

Руины Западной Стены (WMF) — остатки стены Западного Берлина.

8

Имеется в виду песня «Nights in white Satin».

9

«Дупло» — шоколадка с молочным наполнителем. Производится той же компанией, что «Киндер-сюрприз» и «Киндер-шоколад», но в России пока не продается. Имеет продолговатую форму.

10

В российском прокате фильм вышел под названием «Бронксская история».

11

«Зеленый сойвент» (1973 г.) — фильм Ричарда Флейшера по рассказу Гарри Гаррисона «Подвинься, подвинься». — Примеч. пер.

12

В немецком языке слово «Bub» означает мальчик.

Content

Свен Лагер
Фосфор

21. Секунды. Мерцание. Озеро

22. Муравьи. Шебуршание мыслей

23. Ритм. Чай

24. Космос. Белое. Бриллианты

25. Свет. Слюна. Вперед

26. Медуза. Уголек. Кислота

27. Пчелы. Пекло. Слюна

28. Молоко. Раздевания

29. Топ. Черничная девчонка

30. Кошерная любовь. Мороженое

31. Черное. Белое

32. Язык. Белизна

33. Юность мира. Буйство. Топтание на месте

34. Частоты-секс

35. Снова и снова

36. Голые рыбы

37. Любовный эликсир

38. Луна. Ягоды

39. Голубой. Плеск мочи

40. Карате. Сома

41. Плазма. Нано

Примечания