Юрий Козловский

Дети Ангелов

Пролог

Ноябрь 1967

Женщина медленно шла по улице, шла с отрешенным и усталым видом. Никто не обращал на нее внимания — только что отгремел шумный праздник пятидесятилетия Советской власти, народ еще не пришел в себя, и никому не было ни до кого дела. Самая обыкновенная женщина, ничем не выделяющаяся из толпы, и уж точно никто не смог бы даже предположить, что она серьезно ранена. Произошло это больше суток назад, пуля до сих пор сидела в груди, а вся медицинская ПОМОЩЬ сводилась к самостоятельной обработке ее водкой и перевязке в вагонном туалете.

Любой на месте Анны уже давно потерял бы сознание или даже умер от болевого шока. Она пока справлялась, но понимала, что без помощи долго не продержится. Обращение к врачам исключалось из-за неизбежного вмешательства милиции. А внимания к себе привлекать было нельзя.

Срочно требовалась поддержка кого-то из своих, членов ордена. Здесь, в Хабаровске, был один человек по имени Степан, она позвонила ему прямо с вокзала и сейчас направлялась на встречу с ним. Анна очень надеялась, что у него хватит опыта и сил на ее излечение. Иначе придется туго, потому что сейчас в Хабаровске миссионеров больше не было.

А ведь когда ее готовили к выполнению задания в Советской Гавани, крупнейшей базе Тихоокеанского флота, аналитик выдал цифру «девяносто пять» процентов вероятности успеха. Если бы этих процентов было меньше восьмидесяти пяти, операция или была бы отменена, или планировалась иначе. Где же вкралась ошибка? Решать это придется, конечно, не ей, не ее уровень. Ее теперешняя задача — выжить и добраться до своих, сохранив при этом секретность операции.

Сначала все шло гладко. Анна, несмотря на невиданную активность контрразведки флота, встретилась в открытом море с китайцами, провела удачные переговоры, используя при этом несложные, но действенные методики внушения. Собрала информацию о развитии конфликта (надо сказать, очень интересную). Можно было смело включать операцию в актив удач ордена.

Присутствие отступника она почувствовала на третий день по едва уловимым следам обработки сознания у некоторых офицеров базы. Потом появились и другие признаки его деятельности, но локализовать чужого, определить место его нахождения она не могла. Все это сильно встревожило не только ее, но и центр, куда она сообщила обо всем по телефону. Ей был отдан приказ немедленно возвращаться. А потом в нее стреляли…

Произошло это на вокзале в Ванино, незадолго до отхода поезда, и Анна так и не поняла, почему ей не удалось просчитать убийцу заранее. Скорее всего, решила она, сознание старшины спецназа морской пехоты, специалиста по грязным операциям, было обработано противником, иначе он не сумел бы подойти к ней так близко.

Когда пуля ударила в грудь, она не только не потеряла сознания, но даже сумела собраться и принять необходимые, хоть и запоздалые меры. Стрелок получил импульс такой силы, что пришел в себя только через час. Это Анна проделала инстинктивно, на автомате. Но убийцу страховали, и ей пришлось включить весь свой опыт и возможности. Несколько человек на перроне недоуменно закрутили головами, заметались, забегали, неожиданно потеряв ее из вида. А она, закрывшись от наблюдателей, которые видели вместо нее пустое место, проскользнула в пустой кабинет в административном крыле вокзала и занялась раной.

На перроне, где Анна появилась за десять минут до отправления поезда, ее искали уже пятеро штатских и три милиционера. Приказ они имели четкий — объект брать без церемоний, в случае сопротивления — стрелять. Был тут и их главный, морпех в чине капитана, но в форме сержанта милиции, и приказ он имел самый определенный — объект не должен остаться в живых ни при каких обстоятельствах.

Облава была организована по всем правилам, но охотники не подозревали, с кем им пришлось столкнуться. Севшая в поезд молодая, миловидная, хоть и немного бледная женщина ничем не напоминала объект их охоты. Преследователи прочесывали поезд до самого Хабаровска, причем в Комсомольске-на-Амуре их количество удвоилось. Но беглянка, будто в воду канула. Ни одна из пассажирок даже отдаленно не напоминала ту женщину, которая была изображена на выданных им фотографиях.

Анна сидела на автобусной остановке, посматривая на часы. До встречи со Степаном оставалось шесть минут. Ей было совсем плохо. Сознание туманилось, хотелось прилечь на твердую скамейку и никогда больше не вставать. Анна понимала, что, если Степан промедлит еще хотя бы десять минут, она потеряет сознание. Тут все и произошло…

Мальчик лет пяти неожиданно, как это часто бывает у детей, сорвался с места и побежал через дорогу, а по ней на зеленый свет, не снижая скорости, шел ЗИЛ — панелевоз. Он неминуемо раздавил бы ребенка, если бы не Анна… А она, даже находясь в полубессознательном состоянии, на одних инстинктах, вмешалась, потому что в ее мозг буквально вломился зов о помощи невероятной эмоциональной силы. Так звать мог только спящий, причем спящий невиданной мощи, и им был находящийся в метре от гибели мальчик. Собрав волю в кулак, Анна сформулировала приказ и отправила импульс водителю ЗИЛа.

Водитель, даже очень захотев, не смог бы сопротивляться внушению. За долю секунды до наезда он резко вывернул руль влево и, вопреки шоферскому инстинкту, направил машину на полосу встречного движения. На его счастье, он сумел разминуться с пассажирским автобусом и врезался в бетонный фонарный столб, чудом оставшись в живых…

Анна ничего не понимала. Произошло нечто очень странное. В то краткое мгновение, когда мальчику грозила смертельная опасность, его сознание раскрылось, и на нее хлынул необузданный, невероятный поток, почти взрыв эмоций такой силы, какой не обладал ни один из известных ей миссионеров. А теперь, когда опасность миновала, она вдруг поняла, что больше не слышит его. Мальчик, без сомнения, был сильнейшим потенциалом, но главным, самым невероятным его качеством — было его умение скрывать свою сущность. Этого не умел делать никто из них. Никто и никогда.

К мальчику уже бежала перепуганная мать, и Анна поняла, что не имеет права потерять его, выпустить из вида, хотя бы до прибытия Степана, которого она чувствовала уже совсем близко. Спящий такой силы был неоценимой находкой для ордена, оповестить о которой было несравнимо важнее порученного ей задания. Это могло оказаться самым важным делом в жизни Анны. Больше она не успела ни о чем подумать. Невзрачный, маленького роста человечек проходил сзади скамейки. Не замедляя шага, он ткнул длинным шилом ей в спину и спокойно пошел дальше. Все произошло так быстро и незаметно, что никто из прохожих ничего не понял.

Степан, мужчина огромного роста и необъятной ширины, старший лейтенант из штаба округа, подъехал к месту событий, когда глаза Анны уже начали тускнеть. Но он еще успел зафиксировать последний всплеск сознания умирающей и оценил важность полученной информации. Через два часа поднятый по тревоге личный состав разведывательного управления Дальневосточного военного округа прочесывал Хабаровск и окрестности. Но было поздно — самолет с объектами поиска оторвался от земли.

Потом, когда по всей стране развернулась широкомасштабная поисковая операция, ни одна стюардесса не узнала по мастерски изготовленным рисункам ни мать, ни ребенка. Этот след оборвался.

Январь 1968 года

В кабинете одного из ведущих врачей закрытой психиатрической клиники, которая хоть и проходила по ведомству Минздрава, но реально подчинялась госбезопасности, сидели трое. Они не занимали больших постов — один был психиатром, второй служил в Генеральной прокуратуре на незаметной должности, а третий, как он сам любил говорить, просиживал штаны в секретном архиве КГБ. И все трое стояли на верхних ступенях в иерархии сообщества, влияющего на судьбы населения огромной страны, которая в этот период истории называлась Союз Советских Социалистических Республик. Сообщество именовалось Орденом миссионеров — хранителей Духа, но они не любили это пышное название, данное в незапамятные времена, и в обиходе именовали себя просто миссионерами.

Сейчас они подводили неутешительные итоги организованного ими всесоюзного розыска мальчика, обнаруженного погибшей Анной. Милиция, «безопасность» и практически весь орден частой гребенкой прошлись по стране, раскрыли попутно множество преступлений, нашли кучу пропавшего и объявленного в розыск народа. Была пресечена опасная операция отступников, та самая, начатая в Советской Гавани и послужившая причиной гибели Анны. Но мальчик как в воду канул…

— Итак, друзья мои, мы не узнали практически ничего, кроме того, что знали два месяца назад, — констатировал психиатр, человек с прямой спиной гимнаста, шикарной, совершенно седой шевелюрой и слишком молодым для подобного цвета волос лицом. — Мы все знакомы со слепком сознания Анны, который успел снять Степан. Кроме нас с ним работали наши лучшие аналитики. Но все безрезультатно. Никаких зацепок.

— Анна оказалась слабовата, ей не хватило опыта, — вздохнул прокурор.

— Ее опыт и подготовка полностью соответствовали характеру ее миссии на Дальнем Востоке, — возразил архивист. Он был куратором Анны, относился к ней по-отцовски, поэтому слова прокурора его задели. — Она попала в западню, и винить ее не в чем.

— Западня… — буркнул прокурор. — Можно было и предусмотреть. Или настолько мы постарели?

— Никто не снимает с себя вины, — мягко остановил его седой. — Давайте перейдем к главному. Официальный розыск пора останавливать, он становится опасен для нас. Еще немного, и «безопасность» сможет выйти на орден. Но мальчика искать не прекращаем, иначе он может попасть в руки отступников.

— Им ничего не известно, — заметил архивист, — это я знаю совершенно точно.

Ни доктор, ни прокурор не усомнились в его словах. Если сказано, значит, так оно и есть.

— Существует еще фактор случайности, — справедливо заметил седой. — Сработал же он на нас! Кстати, что предпринято по убийству Анны?

— Организатор выявлен, — доложил прокурор, — это Виктор, любимый ученик и личный помощник Захара. Захар очень старался отстоять любимчика на переговорах, но и он был вынужден признать, что тот зарвался. Наказание виновному будет определено в ближайшие дни.

— Сейчас главная наша задача — найти мальчика и сохранить тайну, — сказал седой. — Мальчик крайне важен для нас. Анна сумела распознать его, но не поняла и десятой доли того, на что он способен. Не приведи Господь, отступники доберутся до него раньше нас…

— Доберутся, не доберутся, — тон прокурора стал ворчливым, — пусть они его еще получат!

— А это уж пятьдесят на пятьдесят, — уронил доктор, — тут уж все в воле Господа… — Он помолчал недолго, потом продолжил: — Через три года мне предстоит изменение. Если за это время мальчика не найдем, я лично займусь поисками. Почему-то у меня есть предчувствие, что в ближайшем будущем дела важнее этого у нас не будет.

Архивист и прокурор согласно кивнули. Они хорошо знали, как часто сбываются предчувствия старейшины…

Часть первая

ОРДЕН

1

Бизнес Сергея Жуковского никак не желал процветать. Вроде бы все делал Сергей правильно, вот-вот очередная сделка должна была принести хороший куш, но обязательно что-то случалось, и ни разу прибыль не достигла ожидаемых размеров, а иногда и вовсе уходила в минус. Взять хотя бы насмешивший всех случай с двумя контейнерами отборных новогодних елок, которые он хапнул почти бесплатно в одном из амурских лесхозов в середине декабря и отправил в Магадан. Елки, конечно, были дешевые, но недаром говорят: «За морем телушка — полушка, да рубль перевоз…»

Даже если пустить зеленых красавиц на треть дешевле, чем продавались привычные для магаданцев самоделки из приколоченных к палке лап кедрового стланика, думал Сергей, навар будет очень даже приличным. Но… море надолго заштормило, и пароход пришел в Магадан только десятого января. Елки оказались на городской свалке…

Как-то Сергей подсчитал, сколько он заработал за последний год. Получилось немногим больше, чем платили в газете, где он работал прежде. А еще вечные долги за товар, нервотрепка. Ну почему, почему? Ведь некоторые из тех, с кем начинал, давно руководили фирмами с солидным оборотом. Тот же Сеня Берман, который когда-то ввел Сергея в бизнес. У него крупное предприятие оптовой торговли с большими складами и оборотом не на один миллион долларов. Сергей же мотается по всей стране в поисках ходового товара, отправляет его в Магадан, где сдает на склад тому же Сене, а потом месяцами ожидает расчета. Сеня хоть и питал к Сергею какие-то дружеские чувства еще с первого класса поселковой колымской школы, но никаких льгот и преференций предоставлять ему не собирался — в картишки нет братишки.

Жуковский навсегда запомнил то первое дело, в которое его милостиво принял Сеня. Тогда Сергей ломал свою натуру через колено, пытаясь найти себе место в абсурде российской жизни начала девяностых. Это было время, когда зарплаты повышались часто, но цены росли гораздо быстрее. Привыкший к прежней безбедной жизни, обеспеченной приличными северными заработками, Сергей долго надеялся, что дела в стране пойдут на лад и все опять будет хорошо. Не роптала и жена Вера, хотя денег, которые он теперь получал в редакции городской газеты, не хватало катастрофически.

Чаша его терпения переполнилась, когда в магазине, где он покупал пару куриных окорочков, стоявший впереди парень, подойдя к кассе, достал из кармана спортивных штанов перетянутую резинкой пачку крупных купюр. Из его покупок Сергею больше всего запомнилась палка неестественно красной венгерской колбасы салями. Если бы он позволил себе купить такую, то семье пришлось бы последнюю неделю до получки питаться одним хлебом. (Потом, когда попробовал, оказалась такая гадость…)

И так стало Жуковскому обидно за себя, здорового и вроде бы неглупого мужика, так противно, что пошел он за советом к Сене Берману. Поломавшись слегка для порядка, тот принял его, не в долю, конечно, а в дело. Но с условием — Сергей получает прибыль только на ту сумму, которую сможет вложить. И то не всю прибыль, а десять процентов из нее отдаст Сене, как организатору.

— Грубо говоря, — объяснил Сеня, — ты вкладываешь лимон, и если навариваем поллимона, то из них четыреста пятьдесят тысяч твои. Так что крутись, ищи бабки.

Сам он помочь на первый случай деньгами категорически отказался, объяснив отказ нежеланием получить вместо друга врага.

Сергей в тот же день написал заявление на увольнение, которое редактор, дама крепкой партийной закваски, приняла, но сказала осуждающе:

— Ну вот, еще один продался мамоне. Не ожидала я этого от тебя, Сережа. Уж от кого-кого…

Сергей покраснел и ушел, опустив голову, хотя к этому времени прежние идеалы уже сыпались с него, как осенняя листва.

Он продал свое главное богатство — старенький «Москвич», назанимал денег, где только мог. Кто-то давал под сумасшедшие проценты, друзья, но не все, — без них. Сумма получилась изрядная. Сев вечером с калькулятором, Жуковский подсчитал, что, если не тратить напропалую, а вкладывать прибыль в дело, то за год можно озолотиться… Сенино задание было таким — Сергей летит в Москву, где его встречает московский партнер, ему собирают товар, грузят в самолет, и он сопровождает груз до Магадана. Вроде бы ничего сложного, но Сергей, вообще-то всякого повидавший за долгие годы на Колыме, получил массу впечатлений.

В аэропорту Сеня достал из багажника «тойоты» и вручил Сергею объемистую сумку килограммов в двадцать весом.

— Что это?

— Как что? — недоуменно посмотрел на него Сеня. — Деньги, конечно.

— Что? — переспросил Сергей. — Кто же меня с ними пустит в самолет?

— Пустят, — успокоил его Сеня, — это мои проблемы. Кстати, а где твои бабки?

Сергей молча похлопал себя по животу, где в сшитом Верой поясе с карманчиками покоились несколько пачек купюр. Сеня посмотрел на него с явным сожалением (как на убогого, подумал Сергей), но промолчал.

С этого момента все завертелось в бешеном темпе. Сеня куда-то бегал, кому-то звонил, о чем-то договаривался. Какие-то парни привезли еще полный полиэтиленовый пакет с деньгами, который едва запихнули в сумку, чуть не сломав замок-молнию.

С посадкой в самолет действительно не возникло никаких проблем. После регистрации, на которой сумку с деньгами даже не взвешивали, они с Сеней и коренастым парнем в штатском из милиции аэропорта прошли через служебный вход прямо к самолету.

Проблемы начались позже, где-то на полпути к Москве. Ладно там покурить, он не мог даже просто выйти в туалет, оставив без присмотра сумку с двадцатью килограммами денег, потому что сидевшие рядом мужики ему решительно не понравились. Так и терпел семь с половиной часов до самой посадки. Как только спустился по трапу, метнулся за самолетное шасси, где, как он надеялся, его никто не видел…

Неделя в Москве пролетела как во сне. Сергей в качестве грузчика мотался с Сениным компаньоном по базам, собирая товар, причем практически везде пронырливый москвич брал его в долг, с отсрочкой оплаты. Вечерами Сергей падал на гостиничную койку и сразу засыпал. Наконец товар был собран, загружен в машины и вывезен на военный аэродром в Чкаловском, где фирмачи договорились о доставке в Магадан попутного груза на самолете МЧС. У Сергея глаза лезли на лоб — никто никому не давал никаких бумаг на груз, все расчеты происходили наличными деньгами. Товар — всяческие «Сникерсы», «Марсы», и еще не одна сотня наименований, практически все, что ежедневно рекламировалось по телевизору, сноровисто перегрузили из машин в Ил-76. Фирмачи попрощались с летунами и Сергеем и уехали, но взлетать никто не спешил.

— Кого ждем? — спросил он у шустрого мужика в синем летном комбинезоне, руководившего погрузкой.

— Да печки еще привезут керосиновые, — ответил тот, — у вас же там, на Колыме, поселок разморозили, вот и будем спасать.

Он был уже слегка навеселе. Сергей видел, что экипаж привез на машине и распихал в потайных углах ящиков двадцать водки. Каждый зарабатывает как может, время такое…

Ждали долго, наконец пришли две машины, под завязку загруженные железными печками. У Сергея похолодело в груди. Как они поместятся в самолете? Такого же мнения был и старший из прибывшей с грузом команды офицеров, грозного вида полковник.

— Это еще что такое? — накинулся он на экипаж. — Учтите, если не поместится, выгружаю спекулянтов к чертовой матери!

Командир что-то яростно прошипел на ухо пьяненькому бортоператору, потом сказал:

— Все будет в порядке, товарищ полковник, разместим, не сомневайтесь.

— Какой у вас вес? — спросил полковник.

— Двенадцать тонн.

Полковник поднял к небу глаза, производя в уме вычисления, смягчился:

— Ладно, грузим. Но чтобы влезло все, поняли меня? Мне ваши шабашки на хрен не нужны…

— Не беспокойтесь, командир, все будет в лучшем виде! — бодро отрапортовал бортоператор, а Сергею шепнул, подмигнув: — Не ссы, робя, прорвемся!

На погрузку привезли десяток заморенных солдатиков. Офицеров было двенадцать, чином не меньше майора. Ни один из них, конечно, даже не прикоснулся к печкам. Заложив руки за спины, по примеру полковника, они ходили вокруг машин, властно покрикивая на солдат. Потом это им надоело, они собрались в кружок около самолета и завели беседу. Сергей прислушался — речь шла о воцарившемся в стране бардаке…

Бортоператор даже под градусом оставался мастером своего дела. Под его руководством все печки были размещены, причем использовались для этого такие места, что и в голову не могло прийти, вплоть до туалета. Оставалось молиться, чтобы самолет долетел с таким перегрузом — товар у Сергея весил не двенадцать тонн, как доложил летчик, а все двадцать…

Когда поднялись в воздух, полковник с майором, отправившиеся сопровождать свой груз, быстро напились. Какой гусар выступает в поход без запаса спиртного? А когда запас кончился, майор увидел, а скорее приметил еще на земле, среди коробок яркие упаковки с надписью «Водка-ли-мон». На самом деле это были банки со слабоалкогольным газированным напитком, но на майора слово «водка» подействовало как красная тряпка на быка.

— Эй ты, хозяин! — взревел он, повернувшись к Сергею. — Иди-ка сюда! — и жарко зашептал в ухо, обдавая перегаром: — Мой командир ни разу водки в банках не пробовал! Выделика нам упаковочку! А то он злой будет, в Красноярске посадка, выгрузит твой хабар, скажет — перегруз. Он у нас такой!

Сергея передернуло от злости. Он понимал, что этот майор, возможно, показывает чудеса отваги на всяких землетрясениях и пожарах — смотрели по телевизору, — но сейчас больше всего хотелось расквасить ему физиономию. Он так бы и сделал, если бы не понимал, что пьяный полковник запросто может отмочить подобную шутку, и он ничего не сможет сделать. Скрипнув зубами, Сергей выдернул из стопки упаковку пойла и молча отдал майору. Наверное, им хватило, потому что их не было видно до конца полета…

…Товар разошелся очень быстро. Жуковский рассчитался с долгами, отдал все проценты. Даже друзьям, которые ссудили его просто так, без всяких процентов, он чуть не силком отдавал больше, чем брал, объясняя, что они вместе хорошо заработали. Деньги в Москву передавали, используя любую возможность. Сегодня летел в Москву кто-то знакомый у одного, завтра — у другого. Когда осталась последняя, сравнительно небольшая сумма, Сергей случайно встретил на улице Леню Проценко, лейтенанта из уголовного розыска, с которым познакомился, когда по заданию газеты выезжал с операми на задержание наркокурьеров.

Постояли, поболтали, оказалось, что Леня завтра летит в Москву. Уговаривать его передать небольшой пакет долго не пришлось.

Гром грянул через два дня. Из Москвы позвонили, что посланца не встретили, и в фирму он не звонил.

— Ты хорошо знаешь этого мента? — пытал Сергея Сеня.

— Да знаю вроде, давно познакомились… — Сергей не знал, что делать.

— Давно… — передразнил Сеня. — Давай, ноги в руки, и быстро в ментовку, узнавай, где его искать. Остались еще знакомые?

В милиции Сергея ожидал удар. Оказалось, что Леню выперли оттуда с треском за взятку, а уехал он навсегда, то ли в Кострому, то ли в Вологду, точно никто не знал. А ведь ни слова не сказал Сергею, и на вопрос, зачем летит, уклончиво ответил:

— Так, командировка…

Жуковскому пришлось возмещать пропавшие деньги. Того, что он заработал, не хватало, и Сеня добавил недостающее, сказав, что с москвичами шутить нельзя. С Сергеем вопрос он решил следующим образом — тот снова находит деньги, где — его забота, и работает на прежних условиях, пока не рассчитается с долгом, а там будет видно. О том, что москвичи вычислили и отловили Леню практически сразу, Сеня признался только через два года. На вопрос, почему же они содрали с них деньги повторно, Сеня кратко ответил:

— Штраф.

Невезение и дальше преследовало Сергея, и каждый раз он задумывался — почему?

Ведь в жизни он вовсе не был хроническим неудачником, даже наоборот. Например, ему не один раз случалось избегать смертельной опасности. Вспомнить хотя бы тот случай в старательской артели, когда рухнул штрек, из которого он вышел за полминуты до обвала! Почему же не везет в бизнесе?

Сеня объяснил это по-своему:

— Серега, коммерсанта из тебя не получится. Никогда! Нет в твоих глазах алчности, и на деньги ты смотришь без восторга, руки у тебя при их виде не трясутся. Я когда узнал, что ты проценты отдавал, которые у тебя никто не требовал, чуть умом не тронулся! Да где такое видано? Нет, не получится у тебя ничего, потому что изменить себя ты не сможешь, не твое это. Лучше бы продолжал пером скрипеть… Ты, конечно, как хочешь, неволить тебя я не буду, хочешь остаться в бизнесе — помогу, чем смогу. Но общих денег — ни-ни, не приносишь ты удачи…

2

Грузчики в Магаданском аэропорту ничем не отличались от своих коллег в любом другом городе — в меру работящие, в меру вороватые. Жили по правилу: что разгружаем, то и имеем, доведя искусство мелкого воровства до совершенства, а у кого не получалось, тот долго и не задерживался на хлебном месте. Но сегодняшний московский рейс оказался какой-то странный. Пока разгружали пассажирский багаж, служба безопасности не суетилась, вела себя как обычно. Но когда принялись за отсеки с коммерческим грузом, атмосфера вокруг самолета сгустилась. Откуда ни возьмись, появились четверо подтянутых парней в темных костюмах, подъехали два джипа, из которых вышли несколько солидных мужчин.

Под пристальными взглядами охраны грузчики уныло перекидывали из самолета в грузовик ящики и коробки. Они понимали, что нарвались на какой-то важный груз и с добычей сегодня вышел полный облом. Не мог успокоиться только Гусейн, азербайджанец, родившийся на Колыме и ни разу не бывавший на родине предков. Подавая коробки из самолета, он уже ухитрился засыпать за подпоротую подкладку куртки килограмма три шоколадных конфет, причем вся операция — взрезать заклеенную коробку, перегрузить конфеты, снова заклеить коробку скотчем — заняла у него не больше двадцати секунд.

Потом пошла какая-то аппаратура. Гусейн перестал бы себя уважать, если бы не узнал, что спрятано в красивых коробках с нерусскими надписями. Он быстро осмотрелся — кроме него в грузовом отсеке был только Колян, но это ничего, это свой. Гусейн молниеносно вспорол скотч на коробке. Под картоном лежала пенопластовая прокладка. Поднять ее грузчик не успел. Железная рука за волосы развернула его к свету, в переносицу больно уперся черный ствол пистолета, показавшегося грузчику чудовищно огромным. Держал пистолет один из принимающих груз парней. Колян стоял около люка, округлив глаза и трясясь мелкой дрожью. У Гусейна стало холодно под ложечкой, резко заболел живот, и он едва удержался, чтобы не навалить в штаны.

Парень молча подержал грузчика, потом убрал пистолет в кобуру под полой пиджака и спокойно сказал:

— Заклей коробку и работай шустрее. Да конфеты не потеряй, клоун!

Он ловким движением достал из бездонного кармана Гусейна шоколадную конфету, развернул и забросил себе в рот.

Самолет разгрузили в рекордные сроки. Гусейн был уверен, что работу он потерял, но ни в этот день, ни потом никто не напомнил ему о случившемся. Потолковав с Коляном, они решили никому ничего не рассказывать. От греха подальше…

А коробки с аппаратурой, тщательно пересчитав и проверив, погрузили в фургон грузовой машины, в кабину которой вместе с водителем сел один из вооруженных молодых людей. Остальные расселись в джипы, и кортеж отбыл в город, до которого от аэропорта было чуть больше пятидесяти километров.

Назавтра в огромном кабинете на третьем этаже здания, стоящего на берегу реки Магаданки, двое солидных мужчин обсуждали важный для города проект. Сотовая связь, которая уже несколько лет исправно функционировала по всей стране, но была пока нерентабельна в Магаданской области с ее огромными расстояниями, сложным рельефом местности и низкой плотностью населения, наконец добралась и сюда.

Один из собеседников представлял интересы губернатора, второй — фирмы, получившей подряд на поставку оборудования, его монтаж и эксплуатацию. Но технические вопросы волновали местного босса далеко не в первую очередь.

— Давайте говорить начистоту, Александр Николаевич, — предложил он москвичу, крутя в руках шариковую ручку, что выдавало некоторое волнение, — мы отлично знаем, кто в действительности стоит за вашей фирмой. Нет-нет, не подумайте ничего плохого, — он протестующее взмахнул руками, увидев, что гость хочет что-то возразить. — Это очень уважаемый человек, и мы только рады, что именно он занялся нашей областью. Но есть некоторые, так сказать, шероховатости, которые хотелось бы разгладить до окончательного подписания…

— Я готов ответить на любой вопрос в пределах моей компетенции, — ответил москвич. — И смею вас уверить, Борис Михайлович, пределы эти достаточно широки. Что же вас интересует?

— Нам непонятно, в чем состоит интерес вашего шефа, а это, признайте, настораживает, — Борис Михайлович решил не играть в прятки.

— Хорошо, чтобы больше вас ничего не смущало, я открою секрет. Мы установим у вас новое, экспериментальное оборудование, ноу-хау, так сказать. Нам выгодно обкатать его в условиях вашей области, а потом уже выйти с ним на рынок.

— То-то мне специалисты говорили, что ваше оборудование дороже, чем у конкурентов…

Москвич спрятал улыбку. Если бы этот жлоб знал, насколько дороже на самом деле! Вслух он, однако, произнес:

— В контракте прописано условие, что любое превышение указанной стоимости наша фирма берет на себя. Еще вопросы?

— Да, один, небольшой. На что, в случае успешного завершения проекта, может рассчитывать область в плане, так сказать, социальном? Сами понимаете, что творится с бюджетом.

— Я уполномочен предложить вот это, — Александр Николаевич быстро написал что-то на листе бумаги, передал его собеседнику. — И не по окончании проекта, а сразу.

Тот быстро взглянул на листок, довольно улыбнулся, сжег бумагу в стоящей перед ним пепельнице, потер руки:

— Ну что же, раз мы пришли к полному, так сказать, взаимопониманию, не пора ли нам отметить это дело?

— Не откажусь.

Хозяин отдал по телефону короткое распоряжение, и через минуту секретарша водрузила на стол пузатую бутылку коньяка, к которому принесла не какой-нибудь банальный лимон, а настоящую закуску — колбасу, копчености и, конечно же, рыбу, нежное розовое мясо крабов и красную икру в огромной вазе.

После нескольких рюмочек хозяину захотелось потешить свое любопытство.

— А скажи, Николаевич, — непринужденно перешел он на «ты», — ты своего шефа хорошо знаешь?

— Да как тебе сказать? — москвич слегка задумался. — Наверное, как я уже говорил, в пределах своей компетенции. А по большому счету его не знает никто!

— Вот и я слышал! Никто о нем ничего толком не знает, никто его в глаза не видел. А спроси любого, скажут — о! — он многозначительно поднял палец, — это очень серьезный господин! Миф какой-то, а не олигарх…

— Я тебе больше скажу, — понизил голос до таинственного шепота Александр Николаевич, — иногда мне кажется, что он вообще не человек!

— А кто? — опешил Борис Михайлович. — Инопланетянин, что ли?

— Ну, не инопланетянин, конечно, но скажи — много ты видел людей, которые решения по самым сложным вопросам принимают мгновенно, и при этом никогда, понимаешь — никогда! — не ошибаются? А еще он всегда доводит до конца любое начатое дело, и главное — никогда и никому не прощает обид!

По его лицу невозможно было догадаться, шутит он или говорит серьезно, но на Бориса Михайловича сказанное произвело впечатление и заставило призадуматься.

Расстались они поздно вечером друзьями, распрощавшись в холле гостиницы, где для москвича был заказан люкс. Когда он вошел в номер, легкое опьянение исчезло без следа. Развернув ноутбук, он вошел в сеть и отстучал подробный рапорт о проведенных переговорах, закончив его словами: «…думаю, что характеристика, которую я на вас выдал, умерит излишнее любопытство и позволит избежать некоторых сложностей».

Подумав, что он не слишком преувеличил с характеристикой, Алексей Николаевич отправил сообщение по электронной почте и лег спать. В том, что никто не сможет перехватить сообщение, он не сомневался.

Назавтра Алексей Николаевич Скворцов выполнил еще одно личное поручение хозяина. Он разыскал дом по известному ему адресу, дождался, когда оттуда вышел довольно еще молодой человек с яркими синими глазами и, приблизившись к нему вплотную, нажал кнопку маленького, замаскированного под диктофон аппарата. Человек почему-то поморщился, потер грудь, но не остановился. Не задержался и Скворцов, догадавшийся о том, что сейчас совершил. Но задумываться было не в его правилах, только соблюдая которые он смог достичь сегодняшнего положения.

Роберт Капитонович Сидорин, с сосредоточенным видом читающий что-то на экране компьютера, заметил значок о полученном письме, но открыл его не сразу. Когда наконец прочитал, то удовлетворенно улыбнулся, встал из-за стола, подошел к огромному, во всю стену, окну, начинающемуся от самого пола, за которым открывалась живописная панорама — широкая река и необъятный зеленый луг за ней, проделал несколько упражнений, разминая замлевшее от долгого сидения тело. Все шло по плану. Если и дальше будет так, то скоро, очень скоро настанет время, когда его и так огромная, пусть и невидимая власть станет абсолютной. Ну, а слава, публичность — все это шелуха, к ним Роберт никогда не стремился, предпочитая внутреннее ощущение собственного могущества, которое скоро должно было подняться на новую ступень — всемогущества!

День прошел как обычно. После обеда — неизменные шесть часов компьютерного общения с огромным количеством агентов, контрагентов, компаньонов, конкурентов и другого нужного народа. Любые переговоры и совещания, даже приватные беседы с влиятельными людьми он предпочитал проводить в виртуальном пространстве, стараясь свести количество личных встреч к минимуму. Пока еще некоторые из наиболее влиятельных опрометчиво отказывались от такого способа общения, и Роберт отлично понимал почему. Просто эти мастодонты не знали, с какой стороны подойти к компьютеру, поэтому делали вид, что виртуальное общение говорит о недостатке уважения к их персонам. Не беда, таких с каждым годом становилось все меньше. И не потому, что они осваивали наконец компьютер, а потому, что отказываться от диалога с Сидориным стало накладно, а иногда и просто опасно для их бизнеса.

Сидорин привык анализировать все происходящие события. Любой факт получал ярлычок и ложился на свою полочку, дальнюю или ближнюю, в зависимости от категории важности, чтобы в нужный час быть извлеченным, сцепленным с другими фактами и примененным с пользой для дела. Для этого непрерывного процесса не были исключением и его собственная личность, внутренний мир, переживания и ощущения. Подвергать безжалостному анализу некоторые особенности своей натуры поначалу было трудно и не очень приятно, но Роберт смог переломить себя, понимая, что, не освободившись от слабостей, невозможно стать победителем.

Свою неприязнь к личным встречам он тоже давно проанализировал и пришел к выводу, что слабости в этом нет, можно ничего не менять. Объяснялось все его необычайной, чуть ли не переходящей в манию чистоплотностью. Еще в детстве он брезговал прикасаться к кошкам и собакам, а с возрастом это перешло на людей.

Конечно, совсем без контактов с людьми было не обойтись — существовала охрана, прислуга, ближайшие помощники, такие как Александр Николаевич Скворцов, например. Но все они знали, что при общении с хозяином не следует переходить невидимую, но четко установленную границу. А стоило Роберту почувствовать малейший запах пота — этот человек увольнялся немедленно. Объекты для сексуальных встреч готовились специально проинструктированными работницами…

…Покончив с делами, Сидорин погулял в одиночестве по территории имения, занимающего пять гектаров нетронутого соснового леса, потом полчаса плескался в огромном бассейне, вода в котором менялась ежедневно (а если хозяину вздумается окунуться вне расписания, то и два раза в день). Кроме Роберта в бассейн не допускался никто, исключение составляли лишь женщины и мальчики, с которыми ему нравилось общаться в воде. Сегодня он плавал один.

А после ужина пришло священное время, когда Сидорина не смел отвлечь никто. Он работал с программой доктора Лившица, ученого, бесследно исчезнувшего полгода назад. Бесследно для всех, кроме Сидорина.

Все эти полгода ежевечерне Роберт занимался совмещением программы со своей базой данных. Множество врачей, не имевших понятия, на кого они работают, пополняли базу генетическими данными населения, думая, что работают на международную медицинскую программу. Труднее было получить генетический материал от сильных мира сего, но Роберт не зря платил людям из своей команды. В самых важных случаях он вмешивался лично, и чем сложнее была задача, тем большее удовольствие он получал, решая ее.

В базе данных объекты были разнесены по национальной принадлежности, по местам проживания, а программа доктора Лившица сортировала их по генетическим признакам, с ювелирной точностью собирая в группы родственников не то что до седьмого, а до двадцатого колена. Роберт создал нечто подобное компьютерной игре, в которой, воздействуя на огромные массы населения, становился даже не властителем, а божеством. Он получал от игры наслаждение, несравнимое даже с сексуальным, зная, что до выхода из виртуального пространства в реальный мир совсем недалеко.

3

Возвращение в сознание было долгим и мучительным, в несколько заходов. Он не знал, от кого услышал, а может быть, почудились слова «обширный инфаркт», но вспоминались они каждый раз, как он выплывал из темной воды забытья. И почти каждый раз видел рядом родные встревоженные лица Веры или дочери Насти. При очередном пробуждении он увидел в палате двух мужчин в белых халатах. Один — молодой, рыжий, взъерошенный, напоминающий воробья, второй — лет пятидесяти, с темными, коротко стриженными волосами и прямой спиной бывшего гимнаста. Не видя, что больной пришел в себя, они продолжали свой разговор.

— Все-таки я не могу в это поверить! Фантастика! Разрыв задней стенки — это же мгновенная смерть, не мне вам рассказывать, — возбужденно говорил рыжий.

— Никаких чудес, коллега, просто ваш ЭКГ нужно отдать в ремонт, техника имеет свойство выходить из строя.

— Может быть, может быть… — с сомнением произнес рыжий. — Но в любом случае, огромное вам спасибо — реанимационные мероприятия вы провели с блеском. Если бы вовремя не подоспели, вашего родственника уже не было бы в живых. А это разве возраст — тридцать семь лет?

— Инфаркт молодеет, — вздохнул его собеседник.

О ком они говорят? — мелькнуло в голове у Сергея. Явно не о нем, потому что среди его родственников этот человек не числился. Но ведь других больных в палате не было…

Они заметили, что пациент очнулся, и подошли к кровати.

— Ну, наконец… — произнес старший и, профессионально взяв его за запястье, принялся считать пульс. — Как самочувствие, Сережа? Нет-нет, ты молчи, тебе сейчас не надо разговаривать, я сам разберусь. Позволите, коллега?

Он протянул руку, и рыжий безропотно отдал ему тонометр и стетоскоп, висевший у него на шее.

С Сергеем Жуковским творилось что-то странное. Во-первых, он понял, что и без приказа почему-то не может открыть рта, чтобы задать вопрос новоявленному родственнику. А потом он забыл про все, потому что от рук врача в него полилось живительное тепло. Ничего подобного в своей жизни Сергей не испытывал, но чувствовал, что от него отдаляется что-то темное и страшное.

— А теперь спи! — приказал врач, положив руку ему на лоб, и Сергей моментально провалился, но на этот раз не в забытье, а в крепкий сон.

…Вокруг пациента Жуковского хороводились консилиумы врачей, в изумлении пожимающих плечами, разглядывая электрокардиограммы. Никто не мог объяснить столь быстрого улучшения состояния больного, а странный «родственник» улетел, вызванный по важным делам, даже не успев встретиться с «племянником», не оставив никаких координат.

Сергея продержали в больнице, как и положено, месяц. За это время он ни словом никому не обмолвился, что никогда раньше не слышал про «родственника». Более того, он точно знал, что у тети Зины из Брянска никогда не было никакого брата Ивана, коим представился неизвестный. Что-то внутри него приказывало сохранить тайну.

Сергей точно знал, что «родственник» лично проводил его реанимацию. Но это происходило днем двадцатого мая, а Вере он позвонил, якобы для того, чтобы сообщить племяннику о своем приезде и договориться о встрече, только вечером того же двадцатого числа, то есть уже после того, как спас его. Что привело неведомого спасителя именно к нему? То, что это был именно спаситель, Сергей понял, когда покопался в медицинской литературе и узнал, что разрыв задней стенки сердца означает немедленную смерть, сохранить жизнь при этом невозможно. А он хорошо помнил разговор врачей и почти не сомневался теперь, что дело было вовсе не в испорченном электрокардиографе.

Правда, заняться расследованием вплотную Сергей сейчас не мог, потому что обстоятельства, которые довели его до инфаркта, не рассосались и проблемы никуда не ушли. Дело в том, что летом девяноста восьмого года ему удалось заключить очень выгодный контракт. Загвоздка, как всегда, была в деньгах. Но и деньги, причем немалые и под сравнительно небольшой процент, он нашел. Немного смущал их сильный криминальный душок, но очень уж хотелось заработать…

Через пару недель кредитор заявил, что решил перевести всю сумму долга из рублей в доллары. Сергей не узрел в этом никакого подвоха и с легким сердцем переписал расписку. А еще через неделю грянул дефолт. Сначала Жуковский не слишком унывал, будучи уверен, что долго это не протянется, особенно когда доллар на короткое время немного подешевел. Весь ужас положения дошел до него, когда с шести рублей за доллар американская валюта подскочила до двадцати пяти. У него был оплаченный товар, но цена на него, несмотря на рост курса доллара, поднялась совсем незначительно, потому что дороже никто не покупал. И не было никакой возможности придержать товар до лучших времен — не позволял срок годности. Тупик…

Ничего не оставалось, как торговать себе в убыток, покупать валюту и возвращать долг. Когда кредитор милостиво списал проценты, у Сергея появилось подозрение, что тот знал о предстоящем дефолте. Но делать было нечего, никто не неволил его писать расписку.

Товар кончился, рассчитываться стало нечем, а остаток долга был еще огромен, больше ста тысяч долларов. Кое-как удалось договориться об отсрочке до мая девяносто девятого, и все это время Сергей лихорадочно метался в поисках денег. Сеня Берман, естественно, отказал, у него у самого были трудности, связанные с дефолтом. Все попытки взять кредит в банке оказались напрасны. Тогда, придумав замечательный, как ему казалось, бизнес-проект, Жуковский пробился на прием к губернатору, с которым был знаком по работе еще в те времена, когда тот и не помышлял о губернаторстве. Хозяин области принял тепло, разговаривал дружески, но дать гарантию под кредит отказался, несмотря на все выкладки, свидетельствовавшие о безусловном успехе предлагаемого Сергеем проекта.

— Да что ты, дружище, надо мной стоит дума, которая каждую гарантию рассматривает под микроскопом! Все норовят поймать меня на корыстном интересе. Так что извини… Но ты не теряйся, заходи, если что.

По дороге от него Сергей прямо-таки нутром чувствовал, что в этот момент губернатор отдает помощнику распоряжение больше не допускать Жуковского на прием…

В мае состоялась очередная встреча с кредитором. Сергей шел на нее в твердой уверенности, что тот будет угрожать воздействием через жену или дочь, и предполагал, что встреча может плохо кончиться. Но до этого не дошло. Он получил отсрочку еще на три месяца и предупреждение, что в первую очередь у него отнимут квартиру, хотя ее стоимость ничего не решала.

А через два дня к вечеру началась сильная боль в груди. Решив, что это проделки застарелого радикулита, он намазал грудь согревающей мазью и лег. Боль прошла, и он проспал до утра. А утром боль возобновилась с такой силой, что он едва дотерпел до приезда «скорой помощи». Ну а потом… потом случилось то, что случилось.

Болезнь ничуть не снизила остроты проблемы. Лучше было бы умереть, думал Сергей иногда, но гнал от себя эту мысль, как-никак крещеный христианин. И тут однажды утром, когда Вера уже ушла на работу, а Настя в институт, раздался телефонный звонок.

— Сергей Павлович?

— Да, это я.

— Меня зовут Степан. Мы с вами незнакомы, но у меня к вам поручение от вашего родственника дяди Вани.

— Где мы можем встретиться? — торопливо перебил его Жуковский. Почему-то ему показалось, что в этот момент меняется его судьба.

— Вы можете прямо сейчас прийти в центральную гостиницу?

— Конечно! Называйте номер…

Звонивший оказался мужиком огромного роста и необъятной ширины.

— Степан, — прогудел он густым басом и протянул пятерню, которой, похоже, можно было охватить баскетбольный мяч.

— Я слушаю вас, — сказал он и добавил с некоторой долей сарказма: — Какое же у вас ко мне дело от моего дядюшки?

— Знаешь что, Серега, заканчивай этот сраный политес. Не будем ходить вокруг да около, изображая из себя дипломатов. Давай определимся так — у тебя есть вопросы, у меня есть на них ответы.

Такое начало понравилось Сергею.

— Раз так, тогда скажи, кто такой этот дядя Ваня и чем я так ему понравился, что…

— Понял, — перебил его Степан, — но если я расскажу тебе всю правду сразу, ты мне не поверишь, от части правды ты просто охренеешь, а мне этого не надо. Поэтому скажу приблизительно, но близко к истине — это представитель организации с очень большими возможностями, про которую никто не знает.

— Ну и чем же я понравился такой серьезной конторе? — В голосе Сергея звучала ирония, но внутри все замерло. Он отчетливо понимал, что Степан не шутит.

— Это ты узнаешь позже. А чтобы ты убедился в наших возможностях, я тебе кое-что расскажу.

Следующие четверть часа были посвящены биографии Сергея — школа, армия, старательская артель, институт, работа в редакции газеты… Конечно, эти сведения можно было почерпнуть из многих источников, начиная с трудовой книжки, но Степан приводил такие подробности, о которых не мог знать никто.

— Да вы что, с детства за мной следили? — изумленно спросил Сергей, окончательно переставший что-либо понимать.

— Знаем мы и про твои нынешние трудности, — проигнорировал вопрос Степан.

Сергей помрачнел.

— Знаем, и постараемся помочь.

Сергей помолчал, потом медленно и отчетливо выговорил сквозь зубы:

— Ты должен понимать, что использовать безвыходное положение человека, давая ему надежду, — это… это… — У него перехватило дыхание.

— А я и не говорил, что мы заплатим за тебя долг, — усмехнулся Степан. — За что? За красивые глаза? Ты пока еще ничего не сделал, чтобы получать такие подарки.

— И что же я должен сделать? — спросил Сергей. — Подписать клятву кровью?

Степан рассмеялся.

— Ошибаешься, мы по другому ведомству. Платить за тебя не будем, но я помогу тебе придумать, как справиться с ситуацией, остальное ты сделаешь сам.

Сергей молча смотрел на него, боясь поверить в чудо.

— Сделаем так. — Степан стал вдруг очень серьезен. — Сейчас ты будешь смотреть мне прямо в глаза, и старайся думать только о деньгах.

Наверное, на этом бы и закончился их разговор, Сергей просто встал бы и ушел, если бы не взгляд собеседника. Такой взгляд мог посадить на задницу взбешенного тигра или усмирить разъяренную толпу, а может быть, мог и утешить человека в неизбывном горе. Многое мог такой взгляд, во всяком случае Сергей поверил этому человеку окончательно и бесповоротно.

Гляделки продолжались недолго. Через минуту Степан прикрыл глаза и расслабился.

— Кажется, нормально, — сказал он. — Помнишь Пахомова?

— Какого еще Пахомова? — удивился Сергей.

— Того, что был у вас в артели горным мастером. Вспомни случай, когда председатель выгнал его с работы.

В голове Сергея всплыла давно забытая история. Это было пятнадцать лет назад, когда он, вернувшись из армии, работал в золотодобывающей артели. Пахомов был старым северянином, привезенным на Колыму под конвоем еще в начале пятидесятых. Пройдя колымские университеты, он стал отличным специалистом, и любая артель, где он работал, никогда не оставалась без заработка. И все-таки его отовсюду выгоняли, не в силах терпеть длительные запои. Вот и теперь председатель артели, в которой работал Сергей, гнал его. В памяти сохранился тот скандал, оба орали на всю столовую:

— Полчаса на сборы, и чтобы я больше тебя никогда не видел! — кричал председатель.

— Да и хрен с тобой! — не менее громко отвечал Пахомов, отвечал так, что их слышала вся смена, находившаяся в столовой. — Зато я знаю, где у тебя прямо под носом почти тонна металла лежит! А ты никогда не узнаешь!

Через две недели пьяный Пахомов заснул ночью на глухой улице райцентра, не дойдя нескольких шагов до дома, где снимал угол, и замерз. Никто так и не узнал, правду он говорил председателю или просто заводил его…

Пока эти картины проносились перед Сергеем, Степан все время смотрел ему в глаза.

— Давай, вспоминай хорошенько! Тон Пахомова, выражение лица, все, что сможешь!

И настолько убедительно это было сказано, что картина стала такой яркой, будто все происходило только вчера.

— Ну, достаточно, — Степан устало откинулся на спинку стула, помолчал недолго, потом заговорил четко и отрывисто, будто зачитывая приказ: — Похоже, Пахомов не соврал, и золото действительно есть, совсем недалеко от стана вашей артели. Он еще под конвоем бил там шурфы и нашел маленькое по площади, но очень богатое по содержанию металла месторождение. У зэков было модно припрятывать золотишко про черный день, но Пахомов всех переплюнул, скрыл целую тонну, сумел обмануть начальство, натаскав в шурфы пустой породы. И залегание совсем неглубокое, чуть больше метра.

Сергей слушал его, разинув от удивления рот. Степан тем временем продолжал:

— Твоя задача — добраться туда и провести разведку, потому что Пахомов мог ошибаться. Если найдешь, определи примерное содержание. Много золота с собой не бери, лучше вообще оставь на месте. Дальше уже не твоя забота. Если все сойдется, считай свой долг оплаченным.

Последние слова будто порывом ветра погасили разгоревшуюся было надежду.

— Издеваешься? — обреченно спросил Сергей. — Там ведь уже лет десять никто не ездит, все заброшено, дорог никаких, значит пешком идти не меньше полсотни километров. А у меня сейчас крейсерская скорость два километра в час, если включу форсаж, то три. И через каждый квартал останавливаюсь передохнуть. А тут пятьдесят километров по тайге, да с припасами, со снаряжением. Как ты себе это представляешь?

— С этой бедой мы справимся, — улыбнулся Степан и неожиданно приказал. — Снимай рубашку!

Сергей послушно расстегнул пуговицы, разделся и, подчиняясь Степану, сел напротив него. Степан же закатал рукава, взмахнул руками, будто стряхивая с них воду, и приложил ладони к его груди, чуть пониже ключиц. Некоторое время Сергей ничего не чувствовал, а потом от ладоней в него полилось то же тепло, как и в случае с «дядей Ваней», то несравнимое ощущение, которое невозможно было перепутать ни с чем. Но сейчас этим дело не ограничилось. Лицо Степана побледнело, волосы на руках встали торчком, а сами руки покрылись гусиной кожей. В этот момент Сергея пронзила невыносимая боль и тут же ушла. Будто раскаленный гвоздь вытащили щипцами из его груди без всякого наркоза. И ему стало очень хорошо.

Про Степана этого сказать было нельзя. Он тяжело дышал и заговорить смог не скоро. Сергей терпеливо ждал, а когда ему показалось, что тот приходит в себя, спросил:

— Ты врач?

Степан перевел дыхание и ответил:

— Нет, врач у нас дядя Ваня, а я майор спецназа ВДВ.

Сергей не понял, правду он говорит или шутит, но после проведенной процедуры чувствовал он себя великолепно.

Следующие полчаса прошли в уточнении места предстоящих поисков. Степан так профессионально набросал план местности, что Сергей сразу вспомнил ее. Закончив разъяснения, Степан устало сказал:

— Дальше действуй сам. Я улетаю, встретимся, когда вернешься.

Хоть его чуть ли не вытолкали взашей, Сергей почти вприпрыжку бежал домой, переполненный предощущением радости. Первым делом было раздобыть машину, желательно — УАЗ или «Ниву»…

А обессиленный Степан лежал на гостиничном диване, с трудом представляя, как сумеет добраться туда, где ему окажут помощь.?

ОТСТУПЛЕНИЕ 1

ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА

Время: до всемирного потопа

Место: нынешний Северный Урал

Когда люди начали умножаться на земле, и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди.

Бытие, 6: 1-4

Все меньше становилась община первозданных людей, хранящих в себе частицу Духа, — проходили столетия, братья старились и умирали, их женщины рожали все реже. А отошедшие от истины, ленившиеся познавать себя и совершенствоваться люди плоти размножались быстро, собирали сокровища и убивали за них друг друга. Руками рабов они годами строили свои убогие города, забыв о том, какие дворцы и храмы в один день возводили предки силой одного только Духа. И век их стал короток, всего сто двадцать лет, потому что лишились они желания, а главное, силы продолжать жизнь, помогая друг другу.

Общине пришлось уйти в горы, чтобы избежать истребления, потому что короткоживущие стали завидовать им и убивать из-за этого. Мщение же было противно их сути — начав мстить, погубили бы они сами себя.

Первозданные люди Духа верили, что когда-нибудь ко всему человечеству вернутся Сила, Дух и вместе с ними — долгая жизнь. Но среди них нашлись такие, кто решил, что земля создана только для них, а расплодившиеся короткоживущие людишки — лишь плесень, оскорбляющая взор Создателя. Их было немного, но достаточно для того, чтобы, отделившись от общины, обеспечить своему клану данный от создания мира срок жизни. С тех пор их называли отступниками (сами себя они звали лицемерно отшельниками в знак того, что никогда не будут вмешиваться в дела людей, что бы те ни творили). А члены общины, сохранившие веру в замысел Создателя, стали называться миссионерами или хранителями, потому что приняли на себя миссию хранить Его завет, беречь род людской от самоубийственных действий и направлять его на верный путь.

До открытой вражды не доходило до поры до времени. Но однажды стало известно, что у людей плоти иногда, очень редко, рождаются младенцы с врожденной, но спящей силой Духа. Если ее не пробудить, человек проживал обычную короткую жизнь. Распознавать таких младенцев научились оба сообщества первозданных, и хранители, и отступники. Развернулась борьба не на жизнь, а на смерть не только за право пробуждения, но и за привлечение чистых и наивных детских душ к долгой жизни, а главное — к выбору пути: или к спасению, или к вечной погибели. Потому что только сам человек мог решить, в какой цвет окрасится его Дух и на чьей стороне он окажется.

И тем и другим до поры удавалось поддерживать свое число, но и те и другие понимали, как близко они стоят к роковой черте, за которой — полное исчезновение с лица земли.

А из полуденной страны, близкой Создателю, пришла весть, что нужно ждать страшных бедствий по всей земле. Тот, кто предупрежден, пусть строит убежище, а больше никому не дано знать, кто сможет спастись.

Община нашла укрытие в пещерах полуночных гор. В таких же пещерах прятались и отступники. И те и другие пережили бедствие, почти полностью опустошившее землю…

4

Сидорин купил доктора Лифшица вместе с лабораторией почти задаром, когда российская генетика никому не была нужна в России, а уехать за границу доктор не успел по той причине, что был тюфяком, совершенно не приспособленным к самостоятельной жизни. Таких покупок у Роберта было немало. Иногда, делая очередное приобретение, он еще не знал, куда его применит, но в итоге никогда не ошибался. Безошибочно почуяв подходящий момент, он скупил множество ученых голов, ни разу после не пожалев об этом. Выжимая из них все соки, он получил стократную прибыль.

Только лаборатория доктора Лифшица долгое время приносила сплошные убытки.

Но когда до Сидорина дошел наконец подлинный смысл разработок тюфяка-доктора, он понял, что сделал самое выгодное приобретение в своей жизни. И сразу после этого доктор исчез — вышел из дома, а в институт не пришел. Розыск кончился ничем — люди у Роберта были умелые, настоящие профессионалы. А Лифшиц продолжал работать, как ни в чем не бывало, почти не заметив изменений в обстановке — он все равно был одинок, но теперь хоть избавился от досадных бытовых проблем. Персональный статус доктора поднялся до недосягаемых вершин — он был удостоен личного общения с хозяином. Роберт пошел на такую жертву через силу, и то лишь потому, что серьезный диалог с этим чудиком по телефону или в Сети был невозможен в принципе.

Конечно, Сидорин ничего не смыслил ни в генетике, ни вообще в биологии, но они его и не интересовали. Главное — сама идея, которую Роберт оценил полнее, чем сам автор. А была она такова — доктор искал способы лечения болезней на генетическом уровне. И нашел их. Изложенная популярно, идея выглядела так: человеческий организм постоянно генерирует электромагнитные колебания на определенных частотах, для каждого органа своих. Когда орган болеет или поврежден, меняется и частота колебаний. Доктор научился, используя генетический код, рассчитывать параметры встречного излучения, способного воздействовать на любой заданный орган. В общем, как лично убедился Сидорин, злокачественные опухоли у подопытных обезьян исчезали без следа…

Но это не все. Методика Лифшица позволяла воздействовать как на отдельного индивидуума, так и объединять по генетическому признаку группы, состоящие из близких родственников, большие массы дальней родни и целые народы. Доктор вынашивал прекраснодушную мечту проведения полной диспансеризации, которая навсегда избавит население от рака и сердечно-сосудистых заболеваний.

Сидорина же во всех этих завиральных идеях зацепили два ключевых момента: один — возможность дистанционно воздействовать на организм человека, два — возможность воздействовать на большие массы людей.

Роберт целый месяц провозился с доктором, создавая задуманную компьютерную программу. Навешать Лифшицу лапшу на уши оказалось удивительно легко, словно ребенка обидеть. «А что будет, если сделать так? Излечивается наследственный атеросклероз? Великолепно, пишем! Что? Разрыв сосуда головного мозга? Какой ужас! Удаляем, конечно!» (На самом деле — в архив.)

Через месяц Сидорин мог (правда, пока только в виртуальном пространстве), имея анализ генетического материала, вылечить любого человека от многих болезней. А мог и устроить ему ту же болезнь, включая инфаркты и инсульты, вплоть до полной остановки сердца. А еще он мог проделать что угодно с любой семьей, семейным кланом или с целой нацией, да хоть, для смеха, заставить всех одновременно обосраться… А что, пожалуй, когда-нибудь он так и сделает! Уничтожать нации пока в его планы не входило, но сама возможность это сделать — сильнейшее оружие в руках умного человека.

Пришла пора браться за разработку излучателей, как небольших, для точечного, индивидуального воздействия, так и мощных, предназначенных для покрытия больших территорий. Сидорин уже знал, подо что будет их маскировать…

За этими заботами Роберт не забывал про управление своей огромной финансово-промышленной империей. Он не входил ни в один список богатейших людей России, которые так любили составлять на Западе, но на самом деле стоимость принадлежащих ему активов была повыше, чем у многих публичных олигархов. Связать его имя с множеством банков и предприятий по всей стране и за ее пределами было затруднительно, да никто этого и не делал, пока Сидорин не лез открыто в политику и не трогал за вымя власть. Всему свое время.

Он всегда все делал вовремя, не забегая вперед, но и не опаздывая, научившись терпеть и выжидать, а удар наносить в самый подходящий момент, накопив силы. С самого детства. Этому его учил отец, крупный цеховик Капитон Сидорин. Отец не скрывал от Роберта своего занятия и всерьез готовил наследника к жизни по волчьим законам. Правда, сам он не смог избежать ареста в период недолгого андроповского правления и загадочным образом умер в тюрьме. Но сына успел научить многому.

В школе Роберт терпеливо сносил издевательства шпаны, мстя пока только в своем богатом воображении. О, с каким наслаждением он дробил им челюсти, ломал руки, стрелял и вонзал ножи, лежа вечерами в постели! Особенно он ненавидел здоровенного и тупого, как пробка, второгодника по прозвищу Кальсон и подвергал его самым страшным пыткам. Пока не сделал свои первые деньги. На эти деньги он купил Кальсона, который жестко отучил остальных даже косо смотреть в его сторону. Потом появились еще деньги, которых хватило на оплату услуг более серьезных блатных, и Кальсон дождался своей очереди.

Преодолевая ступеньку за ступенькой, он поступил в институт, завязывал отношения, заводил знакомства, но при той, советской, власти сыну покойного цеховика был определенный предел роста, выше которого Роберта не пускали. Дорога открылась после перестройки. Из преступника отец превратился в невинную жертву режима, пионера рыночной экономики, а Роберт получил возможность делать по-настоящему большие деньги. Он всегда отличался способностью генерировать нестандартные идеи.

А еще он умел ненавидеть. Ненавидеть и мстить. Если приходилось ждать годами — он научился ждать. Больше всего он ненавидел тех, кто погубил его отца, даже не конкретных людей, а тот их тип, породу, которые были у власти тогда и оставались по сей день, сменив лишь окраску. Придет и их время…

5

Старенький уазик удалось выпросить на пару недель у приятеля, который все равно ездил теперь на «хонде» и держал его в гараже для выезда на рыбалку или охоту. Самым трудным делом оказалось объяснение с женой, которая, естественно, не хотела отпускать его куда-то в таком состоянии. «В каком таком состоянии?» Он двадцать раз отжался и пятнадцать раз подтянулся, продемонстрировав полное отсутствие одышки. Все это Сергей проделал без всякой опаски, потому что на днях сходил в платную поликлинику, где ему сделали кардиограмму. Расшифровав ее, врач констатировал: абсолютно здоровое сердце, без малейших нарушений.

Для Веры он отправлялся в Сусуман, где ему якобы обещали помочь деньгами.

Все необходимое для экспедиции было собрано за день, раздобыл даже деревянный промывочный лоток, каким делают пробы на золото, прихватил на всякий случай и ружье, старую верную пятизарядку. Выехал рано утром. Первые сто километров дорога была покрыта бетоном, но чем дальше от города, тем больше становилось в ней выбоин. Потом пошла грунтовка, более-менее ровная, и трясти стало меньше. Зато началась пыль — вот уже две недели в области стояла сухая солнечная погода. После разъезда со встречными машинами приходилось сильно снижать скорость, потому что из-за пыли видимость становилась нулевой. А когда догонял кого-нибудь, надо было или отставать, или, включив дальний свет и непрерывно давя на клаксон, обгонять практически вслепую.

Но все-таки это еще была трасса. То, что началось после поворота с нее в сторону бывшего стана старательской артели, вообще не поддавалось определению. УАЗ полз не быстрее пяти километров в час, и даже при такой скорости его швыряло из стороны в сторону. Он так жалобно скрипел, что Сергей всерьез опасался за сохранность автомобиля. Впрочем, старый конь не подвел и преодолел на десять километров больше, чем рассчитывал Сергей. Дальше дорога оказалась безнадежно размыта паводковыми водами. Не найдя объезда, Жуковский навьючил на себя рюкзак, спальный мешок, ружье и все остальное снаряжение и отправился дальше пешком. Машину пришлось бросить прямо там, где остановился, потому что место было совершенно безлесное и спрятать ее было негде. Успокаивало лишь полное отсутствие каких-либо следов — значит, в этом году здесь никто не появлялся и, даст Бог, не появится.

Он помнил, что до стана осталось примерно сорок километров, дорога шла по распадкам, без крутых подъемов и перевалов, поэтому шагал бодро и отшагал почти без остановок около трети пути. Было светло, еще стояли белые ночи, и можно было идти дальше, но Сергей решил отдохнуть, потому что завтра предстоял нелегкий день.

Остановился у ручья, вскипятил чай, поужинал. Приготовил место для ночлега, выстелив его лапами кедрового стланика, поверх которого разложил спальный мешок, и улегся, вдыхая полной грудью пьянящий хвойный аромат. Ни разу за последний год ему не было так хорошо и спокойно, куда-то ушла порожденная безысходностью душевная боль, которая, оказывается, бывает страшнее боли физической. Сергей думал о происходящих вокруг него таинственных событиях. Кто такие эти люди, обладающие поразительными способностями, — «дядя Ваня» и Степан? Экстрасенсы? Что-то не приходилось ему встречать экстрасенсов, способных излечивать смертельные болезни, убирать рубцы на сердце и читать в чужой памяти, как в открытой книге.

Вспомнился один экстрасенс, который демонстрировал свои способности в подгулявшей студенческой компании (Сергей тогда учился в Москве). Одному он заговорил больной зуб, у другого унял головную боль. А одну девчонку усадил на стул и объявил, что сейчас будет вытаскивать ей мозги. Став сзади, он начал делать пассы руками. Девчонка не видела его действий, но, когда экстрасенс, будто бы собрав что-то в горсть, стал поднимать руки над ее головой, схватилась за уши и дико завизжала.

Когда очередь дошла до Сергея, способности экстрасенса вдруг куда-то пропали. Правда, сам он об этом не узнал, потому что Сергей во всем с ним соглашался, поддакивал.

— Здесь тепло?

— Да-да, тепло, даже горячо!

— А здесь холодно?

— Ой, даже мороз по коже!

Из жалости, что ли?

Вот только новые знакомые ничуть не походили на ту публику. Слишком все было серьезно. А Степан говорил про целую организацию… Да, когда читаешь про подобное в книжках, все воспринимается легко, но вот такое коснулось тебя, и тут недолго и крыше поехать… Все-таки, почему именно он понадобился этой организации, что в нем такого исключительного?

Оставшийся путь Сергей одолел назавтра до полудня. Заброшенный много лет назад поселок золотодобытчиков, несмотря на яркое солнце, производил жутковатое впечатление. Почти все строения сгорели, лишь черные прямоугольники на земле напоминали о них, а от двух домиков, которые огонь пощадил, остались только зияющие пустыми окнами срубы. Сергей перекусил возле ручья, который пробил себе русло через самый центр поселка, и пошел дальше.

От ремонтной зоны тоже почти ничего не осталось, кроме прячущихся в траве ржавых железок и покосившейся перекладины тельфера. Дальше на несколько километров тянулись старые выработки — галечные и песчаные отвалы, покрытые редкой травой. Отсюда до заветного места было совсем недалеко. Сергей шел, вспоминая: здесь стоял промывочный прибор, которым намывали по пять килограммов за смену, такое хорошее было содержание металла. Здесь в паводок утопили бульдозер, да так, что и доставать не стали. А тут прямо из кабины самосвала застрелили сохатого…

Миновав место, где когда-то была шахта, в которой его чуть не завалило, Сергей свернул направо, поднимаясь на небольшую, поросшую мелкими лиственницами полку, метров на пятьдесят поднятую над распадком. Тут, сложив на землю снаряжение, он потратил не меньше часа, прочесывая местность. Старый шурф, почти сровнявшийся с землей, обнаружил, когда уже почти потерял надежду его увидеть.

Дальше дело пошло быстрее. Определив угол к ручью, Сергей скоро нашел всю шурфовочную линию, а за ней еще две. Мысленно очертив границы месторождения, прикинул, где может быть самое богатое содержание металла, если он вообще здесь есть.

Что-то он не припоминал, чтобы добыча производилась в местах, лежащих так высоко над ложем ручья. Но мало ли, он же не геолог…

Долго сидел около шурфа, почему-то не приступая к работе. Может быть, боялся, что сейчас могут рухнуть все его надежды? И что ему придется убедиться в очередной раз, что чудес не бывает и пора возвращаться на грешную землю, а точнее — мордой в грязь?

Наконец взяв себя в руки, Сергей сходил за инструментом и приступил к делу. Сверху шурф примерно на метр был заполнен камнями, причем валуны лежали вперемешку с обломками скальной породы. Это свидетельствовало о том, что кто-то специально натаскал их сюда. Ладно, валуны, их было достаточно кругом, но за скальной породой пришлось бы спускаться в распадок, к отработкам, или, наоборот, лезть высоко в сопку. Это мог проделать только покойный Прохоров, чтобы скрыть свою находку. Сергей выбрасывал камни из шурфа до самого вечера, решив не останавливаться, пока не доберется до коренной породы.

А вот и она, темно-серая, почти черная, слегка похожая на ощупь на жирный графит. Кое-где попадались куски мутно-прозрачного кварца. И почти сразу в одном из таких кусков Сергей увидел тусклую желтовато-зеленую блямбу, будто кто-то капнул расплавленным металлом и тот навеки застыл, вмурованный в камень. Разбив кварц несколькими ударами ломика, он выковырял плоский, похожий на кусок толстой фольги, самородок, подбросил на ладони — пожалуй, должен потянуть граммов на двадцать, не меньше.

Сергей присел на большой валун, только сейчас почувствовав, как устал за эти два дня. Но что значила сейчас любая усталость? Он едва сдерживал радостный вопль — не соврал! Не соврал старый зэчара!

Назавтра он, расширив шурф, целый день таскал породу вниз, к ручью, набирая из самого золотоносного слоя — сантиметров двадцать над коренными породами, и столько же самих коренных. Насыпал в рюкзак, сколько мог поднять, и, согнувшись, нес вниз. Он уже не сомневался, что делает это не зря, потому что, пока копал, нашел еще самородки.

Следующий день был посвящен промывке того, что наносил вчера. Сергей набирал лоток породы и долго полоскал его в ручье — течение уносило песок, а на дне лотка оставался слой тускло поблескивающего металла. К вечеру, по самым скромным прикидкам, его добыча составляла никак не меньше пятисот-шестисот граммов. Сергей произвел в уме несложные вычисления. Выходило, что или он случайно попал в самое ядро россыпи, или Пахомов сильно ошибся в оценке своей находки и действительный запас металла на этой небольшой полке был гораздо больше тонны.

И только теперь Сергей задумался: а что же дальше? Во-первых, он никогда не интересовался, сколько сейчас стоит золото, во-вторых — не имел понятия, где можно его реализовать, в-третьих — сколько нужно намыть, чтобы рассчитаться с долгом? Вспомнилось, что Степан сказал — лучше с собой не бери. Наверное, это правильно, он ведь отдает целое месторождение с огромными запасами, которого с лихвой хватит на оплату долга. Но как бросить живые деньги после всего пережитого?

Сергей отлично понимал: то, чем он сейчас занимается, — нарушение закона. Пока просто моет золото, это незаконная разработка недр. А когда попытается продать намытое — это уже нарушение правил о валютных операциях, очень серьезная статья. Но угрызений совести по этому поводу он не испытывал, полагая, что государство отобрало у него гораздо больше. Бездушное государство, доводящее людей до края, сталкивающее их в пропасть и бесстрастно наблюдающее за их агонией и гибелью…

По зрелом размышлении, Сергей решил заканчивать промывку и возвращаться в Магадан, где, как обещал Степан, они должны были встретиться. А там будет видно…

…УАЗ преспокойно стоял там же, где Сергей его оставил, никто за прошедшие дни здесь не появлялся. Завернув полиэтиленовый пакетик с золотом в грязную обтирочную тряпку, он спрятал его в багажном отделении под кучей замасленных гаечных ключей. Теперь он ехал быстрее, не слишком жалея машину — если что, будет чем расплатиться за ремонт. До трассы доехал без приключений, но, миновав несколько километров после поворота, еще издали увидел стоящий на обочине жигуленок с характерной милицейской раскраской. От машины отделился гаишник и взмахнул жезлом. Сергей затормозил и остановился. Рядом с жигуленком стояли еще двое, одетые в камуфляж без знаков различия, с автоматами на плечах.

— Лейтенант Морозов. Ваши документы, пожалуйста, — произнес гаишник привычную фразу.

Сергей протянул ему документы вместе с доверенностью.

— Откуда следуете?

— Из Сусумана.

Может быть, пронесет?

Не пронесло. Не отдавая документов, лейтенант сказал:

— Прошу предъявить машину к досмотру.

Внутри у Сергея похолодело, но он не подал вида и спросил:

— А что, собственно, случилось? Разве я что-нибудь нарушил?

В области проводится операция по выявлению хищений драгметалла, и у нас есть полномочия на досмотр.

Сергей не стал спорить. Дай бог, ментам не захочется копаться в грязных железках. Он открыл все двери машины. Увидев лежащее на заднем сиденье ружье, двое в камуфляже подняли автоматы.

— Разрешение на оружие?

Под пристальными взглядами и направленными на него стволами Сергей медленно, не делая резких движений, достал бумажник. С этим у него все было в порядке — документы оформлены правильно, ружье не заряжено, патроны лежат отдельно, в рюкзаке.

— А зачем вам ружье? — возвращая разрешение, подозрительно спросил гаишник. — Кажется, сейчас всякая охота закрыта?

— А на всякий случай. Говорят, медведи пошаливают.

Это было правдой, за лето уже несколько человек погибли при встречах с голодными косолапыми.

Удовлетворившись таким объяснением, камуфлированные, забросив автоматы за спины, принялись за осмотр салона уазика. Настроение у Сергея падало с каждой минутой, потому что это был даже не досмотр, а профессиональный обыск, и обыскивающие не упускали из вида ни одного самого укромного уголка. Покончив с салоном, они велели открыть багажное отделение, забитое всяким хламом, который может пригодиться раз в десять лет. Менты и в самом деле не захотели пачкать руки, они просто приказали Сергею:

— Выложите все из багажника.

Он вытащил весь хлам на землю. Сверток с золотом лежал среди промасленных тряпок, ничем не выделяясь.

— Доставайте все! — непреклонно сказали ему.

Сергей сгреб тряпки в кучу, стараясь, чтобы сверток оказался внутри, и осторожно вытащил из машины, чтобы тоже положить на землю. И тут ему не повезло, тряпка развернулась, и прозрачный пакет с золотом выпал на всеобщее обозрение. И — закрутилась карусель.

— Лежать! Мордой в землю, сука! Руки за голову!

Хоть он и не пытался сопротивляться, его моментально сбили с ног, уперли в затылок автоматный ствол, защелкнули на заведенных за спину руках наручники. Один из ментов бубнил в рацию:

— Амур три, амур три, я амур четырнадцать… я амур четырнадцать… а, черт, далеко, не слышат! Ладно, мужики, пакуем голубчика!

Сергея рывком подняли с земли и поволокли к милицейской машине, не давая разогнуться. Вдруг их хватка ослабла, и, получив возможность поднять голову, он увидел, что по дороге на большой скорости к ним приближается японский джип «лендкрузер». Один из камуфлированных поднял автомат, но, когда джип остановился и из него вышел огромный человек, тоже одетый в камуфляж, забросил оружие за спину, вытянулся перед великаном и стал что-то быстро ему докладывать. Приехавший показал какой-то документ, что-то ответил. Доносились отдельные обрывки разговора: «…оперативная необходимость… под прикрытием». Сергей стоял и глупо улыбался, потому что так вовремя приехавшим человеком был Степан.

…Когда «лендкрузер» и УАЗ исчезли за поворотом дороги, гаишник спросил камуфлированного:

— Слышь, Андрюха, а кто это был?

— А ты разве не знаешь? Подполковник Курилов из Москвы, из главного управления. И чтобы об этом — никому…?

ОТСТУПЛЕНИЕ 2

ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА

Время: незадолго до P. X

Место: от Урала до Средиземного моря

…И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле. И если еще останется десятая часть на ней, и возвратится, и она опять будет разорена; но, как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остается корень их, так святое семя будет корнем ее.

Исайя, 6: 12-13

Не все общины братьев по Духу в разных землях смогли уберечься от гнева Создателя, многие погибли, не найдя надежного убежища. Где-то их осталось слишком мало, меньше нужного числа, и они выродились в людей плоти, потеряв память рода, а вместе с ней и силу Духа.

Выжившие кочевали по всей земле в поисках непробужденных, чтобы сохранить свое число. Обширна была земля, великое множество племен и народов населяло ее, но все равно сталкивались иногда сохранившие Дух с отступниками, которые от века в век все дальше отходили от замысла Создателя. Сходились тогда они в невидимой миру, но страшной схватке за ожидающие пробуждения души. И столько их гибло в этой войне с обеих сторон, что они стали забывать отпущенный человеку на заре веков срок в тысячу лет. Даже пятисотлетние стали среди них редки. Долгие века ни те, ни другие не хотели уступить или одуматься, испытывая терпение Создателя. Сами они не рожали себе потомства, и однажды подошел срок, когда не хватило их числа для пробуждения спящих, и исчезли они с лица земли. А носители Духа продолжали появляться на свет, но так и оставались непробужденными, подобно семени, не попавшему в плодородную почву.

6

Ивана Матвеевича Фотиева, так теперь звали человека с прямой спиной, старейшину Ордена, в Магадан привела обязательная для каждого миссионера обязанность. Будь ты старейшиной или только вчера пробужденным, стоящим в самом начале познания, — когда приходит твой срок, отправляйся в путешествие по отведенной тебе территории в поисках спящих — потенциальных носителей Духа. В этот раз ему выпал сложный регион — Колыма и Чукотка с огромными расстояниями и редким населением. Такие регионы всегда доставались самым старым и опытным миссионерам, которые слышали на большом расстоянии.

Поиски на этих территориях всегда влетали в копеечку. Особенно дорого обходилась авиация, без которой работать было невозможно, но деньги не имели значения там, где речь шла о самом существовании рода первозданных. Казалось, можно было бы и обойти вниманием такую малонаселенную местность, когда в каком-нибудь мегаполисе народу живет в десятки раз больше. Но иногда на территориях с большой плотностью населения рождалось меньше носителей духа, чем в пустынной тундре.

Начал Фотиев с Чукотки, побывав в Анадыре и всех крупных поселках, а мелкие поселения и стойбища кочевников — чукчей и эскимосов — прослушал прямо с самолета. На всей огромной территории оказался лишь один спящий — недавно родившийся сын инженера Билибинской атомной электростанции. Иван Матвеевич пометил излучение мозга младенца, чтобы никто из поисковиков не «открыл» его повторно, и отправился дальше. Отец ребенка скоро получит очень заманчивое приглашение на работу в Москве, от которого, конечно, не откажется. Там семья будет взята под опеку, чтобы ребенок рос и воспитывался в духе Божьих заповедей, а назначенный наставник обережет его от влияния отступников.

Больше на Чукотке Фотиев не нашел никого, но все равно остался доволен, потому что потенциальную силу ребенка оценил гораздо выше средней.

Не удалось также разыскать ни одного спящего ни на Колыме, ни в самом городе Магадане. Но даже такой результат вполне удовлетворял Фотиева. Чаще всего подобные поиски заканчивались и вовсе безрезультатно.

Покончив с делами, он уже вызвал к гостинице такси, чтобы ехать в аэропорт, когда услышал Зов. И все перестало существовать для него, потому что это был Зов, знакомый ему издавна, тот самый, который когда-то услышала Анна в Хабаровске. Зов человека, которого тридцать два года безуспешно разыскивал весь орден.

До больницы Фотиев добежал за десять минут, благо ему не нужно было спрашивать дорогу. Безошибочно нашел кардиологическое отделение и, сметая препятствия, отобрав у кого-то по дороге белый халат, ворвался в палату интенсивной терапии.

Если бы он опоздал на несколько минут, то ничего уже не успел бы сделать. Точнее, в обычном понимании, он уже опоздал, но все-таки он был миссионером с огромным опытом. Рядом с больным суетился молодой, слегка растерянный доктор, не понимая, что сердце уже остановилось. Фотиев подвинул его в сторону, наложил руки на грудь умершего. Вот он, разрыв задней стенки. Ничего, его силы должно хватить…

И все-таки это была очень трудная работа. Когда сердце забилось, Иван Матвеевич обессиленно сел на стул, подмигнул молодому врачу и сказал:

— Молодцы мы с тобой! Дальше все будет нормально…

В этот день самолет в Москву улетел без одного из пассажиров.

Еще несколько дней Фотиев наблюдал за Сергеем Жуковским. Наблюдал только за его физическим здоровьем, потому что сознание закрылось сразу, как только миновала непосредственная угроза жизни. Но за то короткое время, что оно было открыто, Иван Матвеевич прочитал в нем гораздо больше, чем когда-то удалось Анне. И был поражен.

Вечерами, лежа в гостиничном номере, он невидяще смотрел в потолок и перелистывал в памяти огромный объем неписаной истории ордена. И пришел к выводу, что за тысячелетия появились лишь несколько людей духа подобной силы, последний из которых ушел из жизни вскоре после крещения Руси. Но ни один из них — ни один! — не мог прятать свою сущность, закрываться непроницаемой завесой, как это удавалось делать Жуковскому. Именно поэтому ни миссионеры, ни их противники не смогли выйти на его след, и он прожил до тридцати семи лет непробужденным. Обычно готовность к пробуждению наступала у спящих в семнадцать-восемнадцать лет, когда, в основном, формировалась личность и человек был готов к принятию ответственного решения.

Но одно дело, когда ведешь человека с малолетства, исподволь готовя его, оберегая от влияния противника (надо сказать, уберечь удавалось не всегда). А перед пробуждением открываешь ему всю правду, предлагая не только очень долгую жизнь, но и огромную ответственность. И жизнь не всегда оказывалась долгой, чего тоже не скрывали от кандидата в миссионеры. Каждому задавали ритуальный вопрос — готов ли кандидат к новой жизни, по доброй ли воле идет на пробуждение? А потом круг из двадцати четырех приступал к долгому обряду, потому что случаев отказа не было никогда…

После этого одни из них оказывались в московском институте на закрытом факультете, куда не было доступа посторонним, а другие — в военном училище в средней полосе России, на самом засекреченном отделении. А в иные годы факультеты приходилось закрывать, потому что некому в них было обучаться.

Первая часть жизни в новом качестве была самой трудной. Слишком часто случались срывы и трагедии, в основном из-за непреложного правила — миссионер не может видеться со стареющими родными, с любимыми, на глазах превращающимися в развалины, в то время когда он долгими десятилетиями сохраняет молодость. Поэтому каждый начинающий находился под строгим надзором наставников, пока не уходил из жизни последний из его родных и у него не оставалось никаких прежних привязанностей.

А тут человек, способный в перспективе стать величайшим миссионером, но совершенно не подготовленный к такому повороту в своей жизни. Фотиев сумел в то короткое время, когда сознание Сергея открылось, оценить его весьма противоречивую личность и сразу понял, что отступникам здесь делать нечего, Жуковский никогда не примет их взглядов. Но и принять безоговорочно законы ордена он не готов. Слишком круто замешанная каша забивала голову этого до удивления невезучего в жизни человека, а личность формировалась на сломе времен, что тоже не способствовало ясности миропонимания.

Пробуждение его в таком состоянии было крайне рискованным мероприятием, учитывая огромную стихийную силу. Примерно то же самое, что посадить несмышленого ребенка за руль самосвала и выпустить в город в час пик…

Но Фотиев не зря прожил на земле почти восемьсот лет, пережив несколько изменений. Общий план действий у него уже был готов. И неважно, что потребуется время, — на отсутствие терпения он никогда не жаловался.

Иван Матвеевич вызвал в Магадан Степана Бойцова, а сам улетел в Москву, где разворачивались очень тревожные события. Один из новоявленных российских миллиардеров, давно известный как носитель мутировавшего Д-гена, каким-то образом близко подошел к тайне ордена. А кроме того, по некоторым косвенным данным, он затевал какое-то гнусное дело, представляющее угрозу людям.

Ох уж эти новомодные словечки! Мутации, гены, хромосомы… Ничего нового ордену они не несли. Д-геном назвали частицу Духа, живущую в сердце каждого миссионера, а то, что людская наука открывала сейчас, людям Духа было известно с незапамятных времен. Они не нуждались в терминологии, они просто знали, потому что их самым великим представителям удавалось черпать знания из разлитого вокруг эфира, который великий провидец человечества Вернадский назвал ноосферой.

Давно были известны и случаи различных изменений, вырождений или ослаблений Духа, названные ныне мутациями. Носители таких генов часто обнаруживали способность к самопробуждению. И хотя они не приобретали настоящей силы Духа, полного объема присущих первозданным ментальных возможностей, но могли творить, по людским меркам, немалые чудеса. Так появлялись колдуны, ведьмы, гадалки, прорицатели и другие чудотворцы. Некоторые из них проживали удивительно долгую жизнь.

Недавно появилась теория, объясняющая происшедший в древности раскол среди носителей духа, разделивший их на хранителей и отступников. Теория новомодная, основанная опять-таки на новых научных терминах. Д-ген, гласила она, у части носителей по неизвестной причине претерпел изменения, то есть мутировал, и отступники стали, по сути, отдельной ветвью, разновидностью носителей духа. Фотиев в чем-то соглашался с молодыми теоретиками, потому что испокон веков противники отличались окраской того, что сейчас называли аурой, а Иван Матвеевич привык звать по старинке — состоянием духа. Но понимал, что никакая это не отдельная ветвь, а изменения в ауре обусловлены только лишь внутренними убеждениями.

Раскол он объяснял не банальной мутацией, а вмешательством свыше. И свято верил в свое предназначение — именно он, глава ордена миссионеров Иоанн, любыми путями положит конец вековечной вражде.

Все эти мысли проносились в голове старейшины на высоте девяти километров над землей, в самолете, выполняющем рейс номер шестьдесят два «Магадан-Москва», когда он наблюдал в иллюминатор бесконечные горы, с кое-где покрытыми снегом вершинами. Горы всегда действовали на него завораживающе — может быть, потому, что его детство прошло в маленькой деревушке, прилепившейся к склону Карпат.

А когда пейзаж сменился и пошла сплошная плоская тундра, покрытая россыпью больших и маленьких, почти идеально круглых озер, сменились и мысли Фотиева, переключившись на дела дня нынешнего.

Итак, Роберт Капитонович Сидорин, олигарх, имеющий возможность оказывать существенное влияние на состояние дел в России, он же носитель измененного гена, благодаря которому приобрел не совсем обычные для нормального человека способности. В частности, чрезвычайно обостренную интуицию и способность предвидеть наиболее вероятные линии развития грядущих событий. В сочетании с полным отсутствием моральных принципови давно сложившимся характером законченного негодяя такие способности смешивались в очень опасный коктейль. Недавно стало известно, что в руки Сидорина попали кое-какие сведения из разных источников, сопоставив которые можно было выйти на орден.

А еще у Фотиева появилось сильное подозрение, что поразивший Сергея Жуковского инфаркт вовсе не был простой случайностью. Монстр начинал выходить из-под контроля…

7

Всю последнюю неделю Сидорина преследовало неясное ощущение предстоящих перемен, которое никогда раньше не обманывало его. Так было перед началом чубайсовской приватизации — тогда он, прислушавшись к внутреннему голосу, бросил все средства (да еще и кредитов набрал) на скупку ваучеров — и не прогадал, став обладателем по-настоящему огромного состояния. Так бывало и потом еще не раз, поэтому своим ощущениям Сидорин привык доверять. А началось все с пустяка, едва ли достойного внимания. Кто-нибудь другой и не заметил бы подобной мелочи, но только не Роберт.

Работая с программой доктора Лифшица (так Роберт для краткости ее именовал, хотя, по сути, программа была его собственным детищем), он обратил внимание на тревожное мигание на мониторе. Это означало, что компьютер разглядел нечто необычное в генетической карте одного из введенных в программу объектов. Роберт пометил для себя, что нужно будет показать данные по этому объекту доктору, и на время забыл про него. Работал еще часа два, но какой-то червячок грыз его изнутри, мешая сосредоточиться. Он вернулся к смутившему его файлу, внимательно просмотрел материалы. Вроде бы все было как обычно, вот только что-то в структуре генетического анализа… Сидорин для сравнения открыл несколько других генетических карт. Точно, вот этой цепочки не было ни у кого. Роберт задействовал систему поиска и убедился, что в базе данных такой тип попался впервые.

Сидорина не оставляло чувство, что где-то он уже сталкивался с подобным. Весь вечер он ходил сам не свой, даже отменил рандеву в бассейне с двумя молоденькими работницами своего банка, которых заприметил еще на прошлой неделе. А за ужином, уже допивая чай, вдруг хлопнул себя по лбу и помчался в кабинет. Вот оно! Конечно, этот отдельный файл и не мог входить ни в какую базу данных, и уж тем более не мог быть внесен в программу Лифшица. Потому что этот файл содержал данные его, Роберта Капитоновича Сидорина, генетического анализа, который он сделал на всякий случай и, не показывая доктору, убрал подальше. Меньше знает — крепче спит!

И теперь оказалось, что странность в генетическом коде какого-то кубанского пенсионера пусть не идентична, но очень напоминает таковую в его собственной генетической карте. Сидорин набрал номер Александра Николаевича Скворцова, большого доки в области разведки и контрразведки, и завертелся сложный, но отлично отрегулированный механизм, позволяющий узнать практически о любом человеке даже то, что он сам про себя не знал.

Первые сведения об Никодиме Волкове — так звали заинтересовавшего Роберта человека — поступили уже к обеду завтрашнего дня и оказались совершенно неожиданными, если не сказать больше. Волков оказался… колдуном! Именно так называли его соседи-станичники. Он заговаривал болезни, привораживал женихов, снимал порчу, к нему обращались при засухе, чтобы наслал дождь. Многое он умел делать. И главное, как утверждали опрошенные, все эти чудеса он проделывал на самом деле, без дураков!

Несмотря на статус колдуна, по определению имеющего отношение к нечистой силе, был Волков очень набожным человеком, постоянно посещающим церковь.

И еще одна странность — возраст Волкова. По документам ему было восемьдесят четыре года, а выглядел пенсионер самое большое на шестьдесят, этакий бодренький крепыш — боровичок, тверденький, не ущипнешь…

Роберт не успокоился, приказал копать глубже. Результаты оказались еще интереснее. Оказалось, что возраст Волкову записали с его же слов во время войны, когда на нем сгорела одежда вместе с документами, а сам он чудом остался жив. Сколько лет колдуну на самом деле, оставалось только гадать, но Сидорин подозревал, что больше, чем написано в паспорте. Если это на самом деле так, возбужденно думал Сидорин, то впереди проглядывают новые, очень интересные перспективы.

Обе генетические карты — свою и Волкова — Роберт показал Лифшицу, не называя фамилий. Занятый своими делами, доктор сначала отмахнулся, но, рассмотрев бумаги, пришел в сильнейшее возбуждение, заявив, что видит такое впервые. Выстроенная подобным образом генетическая цепочка должна обеспечить какие-то оч-чень интересные способности организма, и он, Лифшиц, просто обязан увидеть обоих этих людей. Роберт не стал ничего объяснять доктору, и уж тем более то, что один из них в данный момент стоит перед ним. Свои планы он не собирался раскрывать никому.

Сидорин переориентировал мощный механизм своей разведки по вновь введенным ключевым понятиям. Одним из них было долголетие. Роберт приказал искать любые упоминания о случаях не просто долгой, а очень долгой, не вписывающейся в привычные представления жизни. Второе ключевое понятие — необычные способности, подтвержденные документами и свидетелями.

У Сидорина работали профессионалы, отученные произносить слово «невыполнимо» и обсуждать кажущиеся странными приказы. Их возможности, обеспеченные давними и крепкими связями, сохранившимися с прежних мест службы, сильно подкреплялись финансовыми возможностями Роберта. А уж если он чувствовал окупаемость вложения, то денег не жалел. Обычно происходило так: человек, в услугах которого нуждался Сидорин, раздумывал, стоит ли риск, неизбежно сопровождающий подобные операции, ожидаемого вознаграждения. Когда же от Роберта приходили и предлагали в десять раз больше ожидаемого, ломался практически каждый.

Хлынувший поток информации чуть не захлестнул Роберта. Оказалось, что всяческая небывальщина с давних пор интересовала не только досужих, жадных на сенсации журналистов, но и серьезные органы. Материал накопился обширный. Отбросив данные о всякого рода летающих тарелках, составляющих большую часть полученной информации, Сидорин сосредоточился на людях с необъяснимыми возможностями. Таковых оказалось немало, даже в нынешнее время. Кануло в небытие всевластие партии большевиков, а сведения о чудесах продолжали собираться, систематизироваться и храниться в закрытых архивах.

Выделив несколько наиболее достоверных случаев колдовства, Сидорин приказал любыми способами раздобыть генетический материал обладателей этих способностей, что и было выполнено в кратчайшие сроки. Анализы лишь подтвердили то, о чем и без них догадывался Роберт. У всех фигурантов была выявлена генетическая цепочка, пусть не идентичная таковым у Волкова и его самого, но очень похожая.

Крайне интересной оказалась и информация по долгожителям. Их списки неожиданно (или вполне ожидаемо?) частично совпадали со списками колдунов. А еще закинутый невод поиска зацепил отрывочные, туманные сведения о людях, живущих уж и вовсе сказочно долго — больше двухсот лет! — и входящих в некую мифическую тайную организацию. Эти материалы, доставшиеся КГБ в наследство от какой-то царской тайной службы, были пополнены падкими на все таинственное чекистами, а потом бесследно исчезли, сохранившись лишь в памяти одного отставного полковника, работавшего когда-то на этом направлении.

Тут Роберт вспомнил читанное когда-то в случайно попавшей в руки Библии: «и было всех дней его восемьсот девяноста пять, и он умер». А почему бы и нет? Ведь, по зрелом размышлении, если отбросить мистический бред, эта книга — довольно точные исторические хроники избранного народа. Хотя Сидорин сам имел отношение к этому народу по линии матери, он искренне не понимал, за что его можно было избрать. Судя по описанным в книге деяниям, окружающие племена имели все основания ненавидеть этих избранных, и некоторые даже пронесли ненависть сквозь века до нынешнего времени. Может быть, книга не врет и про долгую жизнь древних? Может быть, и сейчас есть такие люди?

Хаотические данные никак не желали складываться в стройную картину. Чтобы прояснить ситуацию и сделать какие-нибудь выводы, Роберт решил лично встретиться с одним из собратьев по генокоду, для чего вылетел в Краснодар, откуда неприметная серая «Волга» доставила его в уютную, утопающую в садах станицу на берегу Кубани.

Никодим Волков в жизни выглядел еще лучше, чем на фотографии. Это был невысокого роста, крепенький, почти без морщин на румяном лице человек, которого язык не поворачивался назвать стариком. У Роберта не было никакого плана предстоящего разговора, потому что в делах он полагался на интуицию, всегда срабатывающую во время ответственных переговоров. А нынешний случай был особенно сложным, Волков как-никак обладал неведомыми пока способностями, и нужно было держаться настороже.

Сидорин с ходу попытался объяснить свой визит желанием поправить у целителя здоровье, но получил обескураживающий ответ:

— Не ври, парень, нет у тебя никаких болезней, и не нуждаешься ты в помощи. Это вон у твоего пса цепного, — он показал в окно на стоящего около машины телохранителя, — хоть он и спортсмен, и пистолет под мышкой таскает, а скоро почка у него откажет. Хочешь, я ему помогу?

— Обойдется, к врачам в Москве отправлю, — буркнул Роберт, лихорадочно обдумывая дальнейшее поведение. — У меня к тебе дело поважнее.

— А я с нехристями дел не вожу, — сердито сверкнул глазами Волков.

И снова попал в точку. Сидорин был убежденным атеистом, более того, испытывал необъяснимую, немотивированную ненависть ко всем служителям культа, называя их не иначе как «проклятые клерикалы».

— Ладно, дед, — оценив сложившуюся ситуацию, пошел напролом Роберт, — не будем кота за хвост тянуть. Я ведь кое-что про тебя знаю, хотя бы то, что ты возраст свой сильно приуменьшил. Ты мне многое должен рассказать, и расскажешь, не сомневайся. Есть у меня возможности тебя разговорить.

— Во-первых, я тебе не дед, — спокойно ответил Никодим. — Не дай мне Господь такого внучка! А во-вторых, голубь мой, грозить мне не надо, а то, глядишь, через пять минут около хаты полстаницы мужиков с кольями соберется. Так что уезжай в свою Москву подобру-поздорову. И еще тебе скажу — не знаю, что ты задумал, только неправедное это дело, бесовское. Если не откажешься, плохо это кончится, и раньше всего для тебя самого.

Сидорин выскочил от Волкова взбешенный. Наверное, с самого детства он не чувствовал себя таким униженным. В машине, немного успокоившись, он решил, что применять сейчас против старика методы силового воздействия нерационально, потому что был уверен — старый фанатик ничего не скажет сверх того, что уже сказал, хоть режь его на куски. Месть за унижение, разумеется, последует, это просто неизбежно. Но позже.

Говорить телохранителю о предупреждении старика Сидорин не стал. Если откажет, наймет нового…

8

Сергей устал удивляться, и по этой причине даже не задавал себе вопроса, каким чудесным образом в самый нужный момент пришло спасение в лице Степана. Сидя рядом с ним в салоне «лендкрузера» (за руль УАЗа Степан усадил своего водителя), Сергей выслушивал нелицеприятную характеристику, которую Степан выдавал ему, не отрывая глаз от дороги. Рапорт от Сергея он уже принял, за работу поблагодарил, но в остальном… Лучше бы Сергею сквозь землю провалиться.

— Ты, Серега, по жизни — законченный лох, — говорил Степан. — Тебя что, ошибки ничему не учат? И не дурак ведь вроде, а таких глупостей вечно наделаешь…

Степан помолчал минуту, как бы давая Сергею возможность переварить услышанное, потом продолжил:

— Сказано тебе было — не тащи золото с собой, так нет, нахапался… Зачем оно тебе понадобилось?

— А долг за меня кто отдавать будет? — огрызнулся Сергей.

— Ты насчет этого? — как-то вскользь, будто о чем-то несущественном, обронил Степан. — Не переживай, все в порядке, долг возвращен, к тебе претензий ни у кого нет.

С души Сергея упал страшный груз, и ему стало стыдно за свое детское поведение, особенно когда Степан сказал:

— Ведь все равно того, что ты взял с собой, не хватило бы, чтобы долг отдать. Так зачем было рисковать?

— Ну, хоть что-то… — промямлил он, чувствуя, что лицо заливает краска, — все не с пустыми руками…

— Ладно, оставим эту тему, — наконец смилостивился Степан. — Перейдем к насущному. Коммерцию отныне ты бросаешь, это даже не обсуждается. Но на работу устраиваться не пойдешь, не до того будет. Поэтому вот тебе на первое время.

Он бросил на колени Сергея перетянутую резинкой пачку стодолларовых бумажек и добавил:

— Можешь считать это премией за найденное месторождение. А когда мы выиграем конкурс на его промышленную разработку, ты станешь акционером и будешь получать дивиденды.

Сергей, естественно, не стал отказываться, но сказал:

— Я понимаю, после всего сделанного для меня ты имеешь полное право командовать. Но может быть, и я имею право хотя бы что-то узнать?

— Разумеется, — согласился Степан, — со временем ты узнаешь все. А кое-что я расскажу тебе прямо сейчас.

До самого Магадана Степан рассказывал о существующем с древних времен сообществе людей, которым многое дано, в том числе и долгая жизнь, и необычные возможности, но с которых много и спрашивается.

— Это что-то вроде масонов? — спросил с наивным видом Сергей, сбив торжественность момента.

— Ну что ты, — ответил Степан, подумав, что не так уж прост этот парень и нелегко будет навесить ему на уши ту лапшу, которую приготовил для него Фотиев. — Какие же мы масоны? Да ты и сам скоро убедишься.

— А чем же вам, всемогущим, глянулся такой законченный лох, как я?

— Своими возможностями. Ты о них пока не знаешь и овладеть ими самостоятельно не сможешь. Тут нужно время и наша помощь.

— Но почему ты так уверен, что я соглашусь стать членом какого-то тайного общества? Откуда я знаю, кому вы служите на самом деле? Чудеса ведь дело такое… их не только ангелы демонстрируют.

— Мне что, перекреститься? — усмехнулся Степан. — Пожалуйста, если это тебя убедит, — он наложил на себя размашистое крестное знамение. — Нет, уговаривать тебя я не буду, сам все решишь. А пока отдохни, уладь семейные дела, поразмышляй. Встретимся через несколько дней.

На въезде в город Жуковский пересел в свою машину, и они расстались. Не заезжая домой, он отправился прямо в гараж, решив, что заберет снаряжение из машины завтра. Переехал по гремящему металлическому мосту через речку Магаданку и углубился в беспорядочное скопище разнокалиберных гаражей. Миновав несколько поворотов, подрулил к выкрашенным желтой краской воротам. Приятель, у которого Сергей брал машину, был хозяином двух рядом стоящих гаражей, в одном из которых держал УАЗ, а в другом — «хонду». Сейчас он как раз был на месте, только что они с соседом раздавили бутылочку белой и собирались теперь по домам. Сосед служил в милиции, садиться за руль под градусом не боялся, поэтому друзья собирались ехать на машине. Предложили подвезти и Сергея, но он отказался — идти ему было совсем недалеко, и он собирался еще привести машину в порядок.

В это время Степан со своим водителем, оставив «лендкрузер» на платной стоянке, прежде чем отправиться на ночлег в гостиницу областного управления внутренних дел, зашли поужинать в расположенную неподалеку шашлычную. Водитель по имени Павел на самом деле был капитаном спецназа, подчинялся по службе Степану, а по жизни боготворил его, ставя по ранжиру впереди командующего ВДВ, не говоря уже о министре обороны. Этот прошедший подготовку по классу «супер» боевой офицер внешне не производил впечатления, особенно рядом с командиром — был на полторы головы ниже, неширокий в плечах, но под камуфляжем скрывались сплетенные из гибких стальных тросов мышцы. Степану приходилось видеть Пашу на тренировках — то еще зрелище! Боец будто бы перетекал с места на место с такой скоростью, что взгляд не успевал зафиксировать движения. И Степан был далеко не уверен, что смог бы взять верх в рукопашной, если, конечно, не применять некоторых специфических способностей. А Павел знал, что, пока он рядом с командиром, его жизни не грозит никакая опасность, даже окажись они в эпицентре ядерного взрыва.

Они уже съели шашлык и допивали пиво, когда Степан замер, протянув руку ладонью вперед, будто делая Павлу предостерегающий жест, мол, тише, не мешай слушать! Потом бросил на столик крупную купюру и выбежал из шашлычной, увлекая за собой подчиненного.

Прохожие с удивлением смотрели на двух одетых в камуфляж мужчин, одного огромного, второго маленького, которые сломя голову неслись по улице, чудом избегая столкновений. Добежав до берега захламленной речки, прогрохотали по гулкому металлическому мосту и оказались в проезде между гаражами. Тут Степан жестом остановил подчиненного, сделал руками несколько условных знаков, и они разошлись по разным проездам, обходя гаражный массив. Павел достал и держал на взводе скорострельный пистолет, удлиненный цилиндриком глушителя. Степан в оружии не нуждался.

Сергей закончил с машиной, запер гараж и неспешно пошел к мосту. И неожиданно споткнулся на совершенно ровном месте, да так, что упал на четвереньки. Хорошо еще, что не держал руки в карманах, а то бы точно нос разбил. В этот же момент что-то хлестко ударило по бетонному фонарному столбу, да так, что полетели осколки, один из которых оцарапал Сергею щеку. Совершенно не соображая, почему это делает, будто в этот момент кто-то руководил его волей, он резко отпрыгнул в сторону и упал навзничь за приготовленную дорожниками кучу щебня, по которой тут же еще три раза хлестнуло, разметывая камешки. Потом невдалеке раздались два приглушенных хлопка, и стало тихо. Сергей поднял голову и увидел бегущего к нему Степана.

Павел бесшумно скользил вдоль гаражей, когда услышал смягченные глушителем выстрелы — эти звуки он никогда бы ни с чем не перепутал. Моментально определил направление — стрелок прятался в узком проходе между гаражами. Увидели друг друга они одновременно, но Павел оказался проворнее, противник успел направить на него пистолет, но нажать на спуск у него уже не хватило времени, потому что две пули попали ему прямо в сердце.

Когда подоспели Сергей и Степан, стрелок еще конвульсивно дергал ногами, руки его мелко вздрагивали, стуча по земле. Но он был уже мертв. Степан не стал упрекать подчиненного за поспешность. Все-таки Павел был обыкновенным человеком, пусть и с не совсем обычной подготовкой. И именно подготовка велела ему на уровне инстинктов — стреляй первым!

Сергею при виде убитого стало плохо, он побледнел и опустился на корточки, прислонившись спиной к стене гаража, так что Степану пришлось приводить его в чувство. Потом он отправил Павла проводить Сергея до дома, шепотом коротко приказав ему обеспечивать безопасность клиента до утра, а сам остался улаживать дела с милицией, которую вызвал по рации. Степан был сильно встревожен. Он успел кое-что разобрать в угасающем сознании убитого стрелка и понял, что тот не имел никакого отношения к клану отступников. Но кто отдал ему приказ, узнать уже не удалось, мозг умер.

В схватку вмешалась какая-то третья сила, и это очень не нравилось Степану.

Они проговорили с женой до поздней ночи, строя радужные планы на будущее. Конечно, Сергей рассказал ей только о своем предстоящем участии в разработке месторождения, сулившем хорошие деньги. И ничего о том, что выходило за пределы здравого смысла, потому что поверить в подобное было невозможно. Промолчал он и о покушении, о котором почему-то и сам почти не вспоминал, как будто это было мелким, не заслуживающим внимания событием. Он не догадывался, что Степан мягко поработал с его сознанием.

Давно им с Верой не было так спокойно на душе, наверное с тех самых пор, как он занялся коммерцией. Сейчас, когда с души упал тяжкий груз, можно было остановиться, оглянуться по сторонам, подумать о будущем.

Ночью Сергею снились очень странные сны. Он взлетел высоко в небо, окутанное голубой дымкой, и видел внизу толпы людей, пожары, сражения, землетрясения и извержения вулканов. Видел и картины мирной жизни, переполнявшие душу светлой радостью и покоем.

Проснулся очень рано и, еще лежа в постели, вдруг понял, что знает об ордене миссионеров гораздо больше, чем узнал вчера. А когда проснулась Вера, его зазнобило от неожиданности — он не то чтобы слышал ее мысли, нет, этого не было, но совершенно отчетливо видел все ее эмоции, и каждая была окрашена в свой цвет.

9

Когда Иван Матвеевич Фотиев прилетел в Москву, ему сразу доложили, что уже третий день встречи с ним добивается Захар, глава российского клана отступников, или отшельников, как они себя называли. Подобные встречи случались крайне редко, и никогда — без веского повода, поэтому Фотиев подошел к делу очень серьезно. Приехав в резиденцию ордена, обосновавшегося в уютном двухэтажном особняке, затерянном в старомосковских переулках и замаскированном под офис частного медицинского фонда, он первым делом вызвал людей, общавшихся с представителями клана. Проанализировал каждое услышанное ими слово, малейшие нюансы в поведении, но никакие усилия не смогли раскрыть намерения Захара, такие уж тот принял меры предосторожности. А это лишний раз указывало на особую важность предстоящих переговоров.

Встречу назначили на нейтральной территории — в уютном зальчике небольшого ресторана, позаботившись, чтобы все другие заказы были отменены, и праздным гулякам даже не приходило в голову заглянуть сюда в этот вечер. Согласно неписаному этикету, первым явился инициатор встречи, а спустя несколько минут подъехал и Фотиев. Будучи сверстниками, они знали друг друга, сколько себя помнили, поэтому обошлись без лишних слов и без пожеланий здравствовать.

Захар играл в жизни роль уважаемого главы крупной цыганской общины, как часто неправильно называют — цыганского барона. Только отродясь у цыган не было никакой знати, в том числе и баронов, а были люди, силой ума и характера отвоевавшие место под солнцем. Такая маска позволяла Захару уже лет двести обходиться без смены внешности, биографии, места жительства — всего, что могло привести долгожителя к разоблачению. За своих цыган Захар не волновался. Одно его имя приводило их в священный трепет. Они знали, что главарь вечен и всегда будет по-отечески заботиться о них. А чужакам этого знать не полагалось. Ну, а документы — на то и бумага, чтобы на ней писать все, что угодно.

Фотиев же, пережив последнее изменение тридцать лет назад, долго жил незаметным врачом в одной из московских больниц, потом возглавил фонд помощи онкологическим больным, финансируемый пожелавшими остаться неизвестными иностранными спонсорами.

Войдя в зал, Иван Матвеевич чуть ли не на физическом уровне почувствовал мощь ауры старого цыгана, которой он всегда втайне восхищался — силен был Захар, ох, силен!

Они сидели напротив друг друга — двое врагов, двое могущественных людей с общей судьбой. Они были даже чем-то похожи — оба черноволосые, только Фотиев без проседи и выглядел моложе, оба с тонкими, но резкими чертами. Цыганское происхождение Захара выдавали лишь два массивных перстня старинной работы да расстегнутая на груди синяя рубаха.

При желании они могли бы общаться вовсе без слов, но при этом невозможно было что-либо скрыть от собеседника. Поэтому разговор из предосторожности вели на давно забытом языке, незнакомом ныне даже потомкам тех жителей карпатских гор, что когда-то разговаривали на нем.

— Как съездил, уважаемый? Большой ли прибыток? — начал разговор Захар, который, разумеется, знал и о поездке Фотиева, и об ее цели, сам время от времени занимался тем же.

Иван Матвеевич усмехнулся. Собеседник любил иногда показушно бравировать цыганщиной, но Фотиев отлично знал, что этот цыган манерами не ударит в грязь лицом на королевском приеме. Встречались, знаем…

— Вашими молитвами… — ответил, не углубляясь в тему.

— Да уж, молимся денно и нощно! — гулко захохотал Захар. — Если бы наши молитвы да Богу в уши… — И перешел на серьезный тон: — Ты, конечно, уже знаешь про этого недоделанного миллионеришку, как его там, Сидорин, что ли? — Недоделанными Захар называл Д-мутантов, а что касается обидного определения «миллионеришка» — что ему, повелевавшему, бывало, монархами и президентами, какой-то новоиспеченный обладатель украденных миллиардов?

— Наслышан, — ответил Фотиев. — Похоже, он действительно сможет с помощью железа серьезно достать нас.

Железом в их среде называли любую технику, и возникло это название задолго до появления первых компьютеров и связанного с ними сленга.

— То, что недоделанный о нас что-то узнал и к нам подбирается, тоже слышал?

Фотиев кивнул.

— А теперь слушай очень внимательно. Этого ты знать не можешь, потому что информация пришла только сегодня, а мой человек, добывший ее, погиб. Это был мой лучший слухач! — Захар прикрыл глаза, его лицо окаменело. Фотиев хорошо понимал его, сам не раз испытывал подобное, когда навсегда уходил кто-то из своих.

Захар продолжил:

— Информация такая: сила этого ублюдка увеличилась в несколько раз, выйдя на новое качество, причем резко, скачкообразно! А главное — он полностью закрылся, и теперь мы не можем узнать, что он замышляет.

— Так-так… — Фотиев задумчиво барабанил пальцами по столу. — Люди Сидорина мало что знают, все нити он держит в своих руках. В компьютеры к нему мы влезть не смогли, тут он сильнее нас, это его поле. Значит, будем использовать агентуру и аналитиков.

— А я предлагаю уничтожить его, — возразил Захар. — Слить в унитаз, пока по всей земле вонь не пошла!

— Рано! — остудил Фотиев своего горячего собеседника. — Непосредственная опасность для человечества еще не наступила, и применять крайние меры мы не можем.

— Какое, к чертям собачьим, человечество! — взорвался вдруг цыган. — Ханжа ты старый! Их уже шесть миллиардов, а нас? Ты о себе подумай, о собственной шкуре! Четыреста лет их опекаешь, в задницу дуешь, а им все побоку. Многого ты добился? Сильно они нуждаются в твоей опеке? Хоть бы себе не врал! Огонь уже стены лижет, а ты все — «рано»!

Фотиев не стал вступать в спор с Захаром, зная, что в демагогии тот сильнее его.

Придя к единодушному мнению, что Сидорин представляет одинаковую опасность как для ордена, так и для клана (Захар категорически отказался вносить в ненаписанный текст меморандума слово «человечество»), заключили перемирие. С сегодняшнего дня останавливались все операции противостояния и начинался обмен информацией с последующей координацией действий. Естественно, до определенного предела — подумали оба одновременно. А если и объединенные усилия не дадут результата, придется задействовать людей Степана и аналогичное подразделение клана.

— А чего это ты подзадержался на Колыме? — уже вставая из-за стола, уставленного нетронутыми закусками и полными бокалами, спросил Захар с самым невинным видом. — Я тебя уж несколько дней жду. Или заболел там кто?

— Да так, возникли кое-какие проблемы, — нарочито беспечно махнул рукой Фотиев, но внутри все замерло. Захар ни в коем случае не должен был узнать о Жуковском. Сергей был его главным козырем, тузом в рукаве.

— И как, решил?

— А когда это я проблем не решал?

На этом и расстались, не прощаясь.

10

Первый странный случай произошел с Робертом еще весной. Он просматривал присланные из Магадана материалы и заметил, что на некоего Жуковского пришел бланк, заполненный абсолютной ахинеей. Он уже было протянул руку к телефону, чтобы устроить разнос ответственному за этот сектор работы, но передумал. Откуда-то ниоткуда вдруг возникла мысль, будто выписанная перед глазами огромными буквами: ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НЕ ДОЛЖЕН ЖИТЬ. ОН ОПАСЕН!

Роберт помотал головой — мысль не исчезла. Ну, что же, значит, так тому и быть, решил он. Он доверял своей интуиции.

Все обстоятельства совпали как нельзя лучше. Радиоэлектронщики уже собрали к тому времени опытный образец излучателя ближнего действия, сами не зная, что же это они соорудили, потому что программировал прибор лично Роберт. Он и испытать его успел, не на летальный исход, а так, по мелочи, вызвав почечные колики у неприятного лицом дворника, которого и так собирался увольнять.

А раз такой случай, Роберт перепрограммировал прибор для воздействия на любого человека, оказавшегося в зоне направленного луча, и вручил его вместе с устной инструкцией отправляющемуся в Магадан Скворцову. Вскоре Скворцов доложил, что клиент уже в реанимации, и Сидорин перестал о нем думать.

Потом были и другие случаи подобных озарений, и теперь Роберт подчинялся им безоговорочно. Иногда он убеждался, что принятые по наитию меры приносили пользу, иногда толку от них было чуть, но вреда не было ни разу, поэтому Сидорин отнесся к появившемуся у него свойству спокойно.

Были и случаи неудач, сильно нервировавшие Роберта. Сначала он узнал, что Жуковский, которого он давно считал мертвым, жив и удивительным образом здоров. По укоренившейся привычке доводить дело до конца, Сидорин приказал отправить в Магадан одноразового киллера, но тот исчез бесследно. А потом спецы доложили, что после покушения подобраться к клиенту стало невозможно, потому что его взяла под охрану какая-то очень серьезная контора, справиться с которой им не под силу. Сидорин скрипел зубами от злости, но сделать пока ничего не мог.

Потом он (он!) проиграл какой-то мелкий конкурс на право разработки небольшого, но вкусного месторождения золота там же, на Колыме. И кому проиграл? Мелкой фирмочке, про которую никто и не слышал! Эта злосчастная Колыма начинала действовать ему на нервы. Роберт задействовал все механизмы давления на чиновников, вышел на самый верх. На взятки ассигновал сумму, едва ли не ставившую весь проект на грань потери рентабельности. Деньги переставали иметь значение, потому что он мог потерять лицо. Дело было уже в принципе.

Но ничего не помогло. Готовые исполнить любую просьбу Роберта чиновники всячески уходили от разговора об этом конкурсе и даже отказывались от денег. Роберт, затаив злобу, пополнил список неотомщенных обид. А тут еще оказалось, что одним из акционеров в той фирме был проклятый Жуковский!

Люди, посланные разобраться с Никодимом Волковым, вернулись ни с чем — колдун уехал из станицы и будто растворился в воздухе, поиски ни к чему не привели.

Вскоре после того, как к нему попали сведения о долгожителях из тайной организации, Роберт, сидя в машине, несущейся по кольцевой дороге, обратил внимание на идущий по соседней полосе огромный черный лимузин. Из него через приоткрытое окно на Роберта смотрел пожилой мужчина цыганистого вида, причем, как он отчетливо понял, цыган отлично видел его через сильно тонированное стекло. Пронзительный взгляд черных глаз заставил Роберта непроизвольно втянуть голову в плечи и сползти вниз по сиденью. А лимузин резко набрал скорость и умчался вперед.

Сидорин немедленно отдал приказ, чтобы лимузин отследили и выяснили все о его хозяине. Но его люди потеряли машину уже через десять минут, и почему-то никто, в том числе и сам Роберт, не сумел запомнить ее номер. Сидорин не стал даже наказывать нерадивых работников, поняв, что столкнулся с явлением, которое ему пока не по зубам. Домой он приехал в полном смятении. Но чуть позже, проанализировав ситуацию и по привычке разложив все факты по полочкам, пришел к выводу, что не бывает худа без добра. Раз ему оказывают такое мощное противодействие, значит, он на верном пути, значит, ощутимо наступил на хвост этой тайной организации, они заволновались и неминуемо совершат ошибки.

В этот вечер Роберт обнаружил у себя новые способности. Например, он только посмотрел на опоздавшего на три минуты с чаем слугу, а тот отлетел, как от удара, влипнув спиной в дверь. Чтобы проверить себя, Сидорин прошелся по дому — прислуга разлеталась по сторонам как кегли, ему нужно было лишь разбудить в себе злость.

А назавтра Роберт почувствовал легкое жжение под ложечкой и понял, что должен сейчас сделать. Он вывел на свой монитор картинку с камер внешнего наблюдения и увидел стоящий недалеко от ограды неприметный «рено». Сидевший в нем человек смотрел в бинокль в сторону усадьбы и одновременно говорил что-то в телефонную трубку. Сидорин не стал звонить дежурному, потому что знал — тот просто не замечает автомобиль. Вместо этого он, не отрывая взгляда от монитора, вызвал начальника личной охраны и отдал ему короткое приказание. Ждать пришлось недолго, все это время он смотрел на непрошенного гостя, потому что знал — стоит ему оторвать взгляд, и тот сразу уедет.

Стекло в дверце машины беззвучно рассыпалось, наблюдатель уткнулся лицом в руль. К «рено» подбежали двое и загнали машину в открывшиеся ворота. Все это заняло несколько секунд.

К Роберту пришла бодрящая, будоражащая кровь уверенность — теперь он готов принять бой!?

ОТСТУПЛЕНИЕ 3

ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА

Время: новая эра

Место: от Иерусалима по всей земле

И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни рассеялись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святой град и явились многим

Евангелие от Матфея, 27: 50-53

При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать.

Деяния, 2: 1-4

Долго не давало всходов святое семя. Но пришло время Спасителя, и по Его смерти на кресте и чудесном воскрешении в числе Его учеников и последователей оказалось достаточное количество наследников первозданных носителей Духа. Напутствуемые Двенадцатью, отправились они в разные страны, неся Святое Благовествование. Шли в Иудею и Рим, Антиохию, Дамаск и Македонию, и всюду, где находили святое семя, пробуждали Дух Создателя.

Медленно и долго шли они по земле, приводя к истинному свету язычников, но как отдалялись по времени от Иерусалима, так ослабевала и извращалась у некоторых сила Духа, и снова разделились они, потому что появилось достаточно отступников. Малое число несущих правое слово дошло до Днепра. И там величайший из носителей Духа, последний из живущих на земле учеников Спасителя, вышедших из Святого града, неизвестный миру святой по имени Юлий смог занять место в сердце ищущего истину во тьме языческого князя. Если бы не тот подвиг Юлия, быть бы Руси по сей день не под Святым крестом, а под звездой Давида или полумесяцем.

По крещении Руси прожил Юлий еще пятьдесят лет и много успел сделать. Собрал он рассеянных носителей духа на просторной русской земле и основал Орден миссионеров, чтобы сберегать отсюда весь христианский мир. Во главе ордена поставил он круг из двадцати четырех старших и мудрейших и сказал, что так будет всегда. Если наступят плохие времена и останется во всем ордене меньше двадцати четырех, то исчезнут они с лица земли уже навсегда.

А потом на Руси собрались и отступники, и неведомо было, что привело их сюда.

Были и другие общины наследников первозданных людей Духа. Обитали они на самом краю земли, в далеких Китае и Индии, но жили обособленно, чурались общения, и никто не мог постигнуть их цели, а сами они никогда не вмешивались в жизнь мира людей. В Африке и Южной Америке общины не смогли возродиться после потопа, а в Северной Америке их не было никогда.

Шли годы, свято выполняли миссионеры заветы, данные Спасителем. Но со временем и среди них стали сомневаться некоторые в праведности своих дел, стали говорить об искажении Завета…

11

Вера Жуковская, глядя на мужа, не знала, радоваться ей или переживать. Конечно, радоваться! — говорила одна половина ее сознания. Мужик так быстро оправился от инфаркта, все врачи удивляются! И с делами разобрался, вон, не ходит, а летает! А другая половина шептала: ты же посмотри, с ним явно что-то случилось. Уже после больницы стал чего-то недоговаривать, скрывать, а из Сусумана вернулся — и вовсе не узнать, смотрит на нее как на какую диковинку, будто хочет сказать что-то очень важное, да не решается.

Нет, не женщина здесь замешана, она бы почувствовала сразу, тут что-то другое. Было, когда Сергей учился в Москве заочно, вернулся как-то с сессии будто пришибленный. Сразу ей стало понятно. Не ругалась, не кричала, сказала: хочешь со мной жить — забудь о других или уходи сразу. На этом все и кончилось и больше не повторялось никогда. Сейчас было совсем другое. Муж стал что-то скрывать от нее, а этого раньше не случалось. Они поженились почти сразу после школы, едва дождавшись, когда исполнится восемнадцать, вон, дочь уже на втором курсе учится. И никогда не было такого, чтобы скрывать чего друг от друга. А вот, кажется, появилось. Но как спрашивать, как разговор начать? Ведь нет вроде причин, все хорошо, жизнь наладилась. Вдруг окажется — на пустом месте тревогу подняла, караул кричит? А сердце подсказывало — нет, не на пустом…

Вот и сегодня пришла с работы, ужин приготовила, Настя ушла, сказала — меня поздно ждите, а Сергея все нет. И знакомые у него новые, торговлю дурацкую бросил — это хорошо, конечно, но что с золотом связался — что из этого получится? Может, лучше, а может, и хуже… Говорят, золото с криминалом сильно связано, но Сергей не такой, он знает, куда влазить нельзя.

Такие мысли бродили в голове у Веры, когда в восемь часов пришел Сергей. Вера как посмотрела на него, так сразу и оттаяла — столько всего мужик натерпелся за последнее время, а она себе надумывает… А он будто услышал ее мысли, такие у него стали глаза, что сразу все понятно. Обнял, целует, к дивану тянет.

— Подожди, Настя может прийти, — шепчет Вера, а сама млеет от поцелуев, никогда Сергей ей не приедался…

— Нет, она поздно придет, — расстегивает халат, в шею целует, в грудь, на диван укладывает, сам на ходу раздевается.

Всегда было Вере хорошо с Сергеем, но так хорошо, как в этот раз, не было никогда. Он будто угадывал каждое ее желание, делал именно то, что нужно было сделать в этот момент. Казалось, это не кончится, они достигли вершины блаженства, и этот момент все длился, длился…

Долго лежали, отдыхая, потом посмотрели на часы и поняли, что пора перебираться в спальню. Там все повторилось с удвоенной силой.

— Это на тебя инфаркт так подействовал? — улыбнулась Вера, положив голову на плечо лежащего на спине мужа, заглянула ему в глаза, со смехом кинулась ему на грудь, и все началось сначала.

Уже поздно ночью, когда Сергей выключил горящее над головой бра, Вера шепнула ему, пощекотав языком ухо:

— Поручик был такой фантазер…

Они тихонько рассмеялись. Сергей хорошо знал этот анекдот: распродает старая графиня мебель, шкаф продала, комод, а кровать не хочет продавать, говорит — это память о поручике. Ну, память, так память, выбирает покупатель дальше, до кресла очередь доходит — снова память о поручике. А письменный стол? Да, тоже память. Покупатель разозлился — надеюсь, люстру-то можно купить? Ах, поручик был такой фантазер, вздохнув, отвечает графиня.

Вера уснула, а Сергей не сомкнул глаз до утра. Он знал уже, что мог бы не спать несколько дней. Но не об этом были мысли. Он не отошел еще от пережитых только что таких острых ощущений, такого блаженства у него не было ни разу в жизни. Но одновременно подкатывала глухая тоска. Не обманывая себя, он понимал, что все это происходит опять-таки благодаря проклятым способностям, о которых он никого не просил.

Казалось, любой был бы счастлив получить такие возможности, какие достались Сергею, особенно длинную жизнь, по человеческим понятиям — почти бессмертие. Но… Через тридцать лет Вере будет шестьдесят шесть, Насте под пятьдесят, а он за это время изменится, как обычный человек меняется за два-три года, то есть останется практически прежним. Как с этим жить? Как с этим живут его новоявленные собратья? Ах, да, к ним это приходит в молодости, а не так, как к нему, в конце четвертого десятка. У них строгие порядки — женятся только на своих. А если уж выбрал обыкновенную женщину, то проживешь с ней ровно столько, сколько можно жить, не вызвав подозрения. А потом — исчезни, умри, утони — что угодно, но больше она никогда не должна тебя увидеть. За этим следили строго, особенно после нескольких происшедших еще в Средние века случаев, оставивших после себя легенды и сказки.

Кое-что обо всем этом Сергей поначалу узнавал от Степана, надолго обосновавшегося в Магадане, а потом понял, что может получать знания самостоятельно, казалось бы, из ниоткуда. Он и раньше был смутно, на примитивном уровне, знаком с теорией Вернадского о ноосфере, то есть сфере разума, столь же материальной, как и атмосфера, биосфера и прочее. И понимал ее так — все, что когда либо было на земле разумного, все человеческие поступки, мысли, идеи, никуда не исчезают, сохраняясь в этой ноосфере. Может быть, великий ученый совсем не это имел в виду, Сергей никогда не читал его работ, лишь пересказ из десятых рук в популярной литературе, но представлял себе все это именно так.

Оказалось, вокруг действительно разлит океан знаний, недоступных людям. Даже представители той мизерной части человечества, к которой он неожиданно оказался причастен, далеко не все были способны черпать из этого океана.

Сергей был способен на то, на что не были способны другие. Он свободно, почти не прилагая усилий, входил в этот океан, мог брать оттуда любые знания, но… только те, что, образно говоря, лежали на поверхности, а не те, что он хотел получить. А учителя не могли объяснить, как это делается, потому что сами делали это инстинктивно, и умение приходило даже не с годами — со столетиями.

Но прошло немного времени, и у Сергея изредка стало кое-что получаться. Это слегка напоминало великое изобретение — Интернет с его поисковыми системами… Сергею надо было задуматься, четко представляя предмет своего интереса или его признаки — и иногда в сознании всплывали нужные сведения. Он быстро учился.

Теперь он знал, например, почему наследники первозданных, миссионеры и отступники, так отличались от других людей. Уже давно стало общеизвестным утверждение, что человеческий мозг используется его владельцем всего на три процента возможностей, а чем занимаются остальные девяноста семь, оставалось тайной для науки. Люди духа использовали возможности мозга, в зависимости от раскрывшихся способностей, кто на семьдесят, а кто и на девяносто процентов. И никогда — на сто, потому что, как утверждали мыслители, остаток принадлежал самому Создателю.

Делиться на две части человечество стало в доисторические времена, когда численность людей была еще очень мала и все они обладали непредставимой сейчас духовной мощью. Это были истинные титаны. Но постепенно многие из них стали утрачивать врожденные способности. Им пришлось приспосабливаться к новым условиям, и это положило начало развитию технической цивилизации, но одновременно послужило причиной сокращения срока человеческой жизни. А сумевшие сохранить исконный дар Создателя из хозяев земли превратились в исчезающее меньшинство.

Сергей мог теперь при необходимости проникать в потаенные мысли людей, но сразу решил для себя, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не сделает этого ни с Верой, ни с Настей. Не будет делать этого и с другими людьми, если не вынудят самые крайние обстоятельства. Вот только не мог он, как ни пытался, закрыться от эмоций, это было примерно то же, что пытаться не услышать сирену, закрыв ладонями уши. Радость, горе, ненависть, любовь — все эти сильные чувства Сергей теперь определял на расстоянии, с закрытыми глазами. Особенно чистой и незамутненной оказалась радость маленьких детей, вызванная самыми незначительными причинами — найденным цветком или маминой похвалой…

И все эти знания и новоприобретенные свойства Сергей готов был отдать за то, чтобы его любимые жили долго-долго вместе с ним, но понимал, что это невозможно. В его силах было лишь оберегать их от болезней, но от старения уберечь их не мог никто. А жизнь без них была лишена смысла.

Орден же, как понимал Сергей, возлагал на него большие надежды, какие именно, он пока не знал, да и не пытался узнать, занятый другими мыслями и переживаниями. Какое ему придавалось значение, можно было понять по мощному кольцу охраны, которым окружили его после неудавшегося покушения. Руководил охранными мероприятиями Степан, одновременно исполняя обязанности наставника и чуть ли не няньки, а помогал ему, сопровождая Сергея повсюду, Андрей, сменивший Павла молодой, не старше двадцати пяти, парень с каштановыми волосами и необыкновенно голубыми глазами. Правда, теперь Сергей знал, что внешность миссионеров обманчива и на самом деле Андрей — его ровесник. А Степану пришлось в свое время поучаствовать в Крымской войне…

Щелкнул дверной замок — вернулась Настя. Сергей слышал, как она прошла в свою комнату, переоделась, как шумела вода в ванной, но никаких сильных эмоций не уловил. Значит, не настала еще ее пора, подумал он с теплой улыбкой. Ничего, вон какая красавица выросла!

Настя действительно не задумывалась еще о парнях, хоть, конечно, ей льстило внимание, которое оказывали многие ребята в институте. И конечно скрывала даже от самой себя, как часто думает о том голубоглазом красавце, которого случайно увидела недавно рядом с отцом около здания управления «Северовостокзолото». Слишком уж он отличался от всех ее знакомых. Чем — непонятно, но похоже, что взглядом.

Под утро у Сергея родилась сумасшедшая мысль — а что, если ему удастся найти способ продлить жизнь своим любимым? Вон сколько информации разлито вокруг, неужели нет такого способа? Ведь жили когда-то все люди по тысяче лет и больше, как библейский Мафусаил! А ведь в Библии нет ни единого слова неправды, об этом знают все миссионеры, и сам он уже убедился в том же. Нужно только научиться находить необходимые знания, и тогда может свершиться чудо! С этой слегка успокоившей его мыслью Сергей все-таки заснул.

12

Информация по Жуковскому уходила от Степана в Москву ежедневно, с того дня, как у Сергея началась неожиданная самоактивация. Это не слишком радовало Фотиева, который планировал пробуждение на более поздний срок. Дело было вовсе не в том, что Сергей не оправдывал его надежд, нет, возможности подопечного превосходили все ожидания, он быстро учился и уже теперь был способен на то, чего никогда не могли другие. Тревожило Ивана Матвеевича, что в Сергее оставалось слишком много от обычного человека. Он продолжил оставаться чересчур самостоятельным и мог взбрыкнуть в любой момент, не понимая еще всей грандиозности полученного дара и связанной с ним ответственности. По сути, он так и не стал человеком духа, думал Фотиев, а остался представителем толпы, по случайности наделенным нечеловеческими возможностями. Жалость, сентиментальность и другие подобные чувства не нужны настоящему миссионеру, а у Жуковского они доминируют, определяя стиль поведения.

Когда ты с ранней молодости знаешь, что впереди у тебя тысяча лет, то и мировоззрение приходит соответствующее этому знанию. Проблемы, стоящие во главе угла у короткоживущих людей, уходят для тебя на второй план, иногда вовсе становятся смешными. А проблемы, занимающие тебя, совершенно непредставимы для людей. К Жуковскому понимание этого еще не пришло, и неясно, придет ли вообще. Обладая колоссальной, неосознанной им самим силой, он мыслил категориями человека толпы, и это было опасно.

Руководя орденом не первый век, Фотиев привык к безоговорочному послушанию его членов, но в случае с Жуковским, похоже, придется ломать себя, идя обходными путями, потому что Сергей никогда не выполнит приказ, идущий вразрез с его убеждениями. Задуманное Иваном Матвеевичем дело было грандиозно, Жуковский должен сыграть в нем ведущую роль, и рисковать было нельзя. Конечно, пройдет время — обломается, поймет, что к чему, и если даже займет пост Фотиева, то сделает это по праву сильного. Как сам он когда-то перехватил власть у постаревшего, утратившего силу Гермогена. И тот передал власть беспрекословно, понимая, что главное — это судьба ордена.

О подлинном предназначении Жуковского, определенном ему Фотиевым, не догадывался никто из членов ордена, за исключением двух ближайших сподвижников Ивана Матвеевича, которые давно знали о его заветной мечте. Степан был уверен, что готовит Сергея для предстоящей схватки с набирающим силу мутантом. А на самом деле, по замыслу Фотиева, это испытание должно было только закалить Жуковского и укрепить его дух для главного, того, что переломит тысячелетнюю ситуацию и приведет наконец к выполнению замысла Создателя.

Фотиев написал сообщение для Степана и отправил по электронной почте в Магадан. Прочитав письмо, тот призадумался. Недавно он лично ездил на реку Уссури, где агенты миссионеров разыскали нашедшего себе убежище у дальневосточных казаков Никодима Волкова. Старик принял великана за колдуна, стоящего на ступень выше его самого, но перед этим Степану пришлось долго убеждать его в своей непричастности к демоническим силам, к которым тот безоговорочно отнес Сидорина. Старик хоть и хохорился при той встрече с Робертом, выгнал непрошеного гостя, но олигарх нагнал на него такого страха, что колдун сбежал на край земли.

С согласия Волкова Степан снял с его сознания образ Сидорина. Исследовав его, аналитики признали необычную для мутанта силу, а ведь, по последним сведениям, эта сила увеличилась в несколько раз и была четко организована и управляема. Просчитав все, Степан пришел к выводу, что сам он вряд ли справится с мутантом на ментальном уровне. Не под силу сейчас олигарх и Жуковскому, потому что его стихийная мощь хоть и очень велика, но управлять ей он пока не научился.

Пожалуй, совладать с мутантом могли бы Фотиев или Захар с их огромным многовековым опытом, но вряд ли они ввяжутся в схватку, рискуя в случае неудачи потерять лицо, а вместе с ним и положение. Похоже, они вступят в игру лишь в крайнем случае. Именно поэтому, как понял Степан, Фотиев приказывал форсировать подготовку Жуковского.?

Занятия, если их можно было так назвать, проходили в офисе золотодобывающей компании «Пахом», созданной для разработки найденного Сергеем месторождения и занимающей несколько кабинетов в здании рядом с автовокзалом. Назвали компанию так в честь злосчастного первооткрывателя месторождения, старого зэка Пахомова. Присутствие тут Сергея было вполне мотивировано, — как акционер, он был назначен одним из директоров компании. На деле всеми вопросами золотодобычи занимались несколько нанятых за большие деньги профессионалов, но они не имели доступа в кабинет грозного великана — заместителя генерального по сохранности золота и безопасности.

Собственно, занятий никаких и не было. Степан ставил подопечному задачу на ближайшие дни, давал установку на интересующую начальство информацию, чтобы Сергей попытался извлечь ее из эфира, и тот принимался за дело. Иногда получалось, чаще — нет. Неудачи раззадоривали Сергея, и он без отдыха искал ответы на свои проклятые вопросы. Лучше всего ему думалось у моря. Сергей спускался по длинной деревянной лестнице к Нагаевской бухте, уходил подальше и, сидя на берегу, предавался размышлениям. Не замечать приставленную Степаном охрану он уже научился.

Решение задач вовсе не требовало сосредоточенности, он мог в это время блуждать мыслью где угодно, чем и занимался. Например, он слушал раскинувшийся между сопок над морем город. Не назойливые шумы цивилизации, которые не мог заглушить плеск набегающих волн, а Голос города, слышимый сердцем и сопровождающий его духовный образ, видимый с закрытыми глазами.

Аура города способна была ввергнуть в трепет неподготовленного человека, такая свинцовая тьма доминировала в висящей над ним невидимой туче. Это был цвет ненависти, страданий и насилия, которых досыта нахлебалось построенное без Божьего благословения поселение. Где-то темнее, где-то светлее, свинцовые слои разных времен перемешивались, воздействуя друг на друга и на реальную жизнь, делая одних жителей города духовными наследниками палачей, три десятилетия создававших на этой скудной земле рукотворный ад, а в души других вливая трупный яд духа бандитизма, воровства и насилия, потому что большинство погибших на этой земле пострадали именно за эти деяния.

Но была и чистая, светлая полоса того безвинно гонимого духа, который не согнулся от страданий, не сломался и не давал теперь огромной свинцовой массе раздавить город. И ничего мрак не мог сделать с этой полосой — ни смешаться с ней, ни уничтожить.

Создавалась она духом людей, которым от создания мира предназначено было испытывать гонения за убеждения и противодействие злу. Как другим было предназначено во все века вешать, пытать и расстреливать, и при любой власти они прилипали к лагерю сильных, как бы он ни назывался.

Чистая полоса определяла духовную составляющую жизни города, воздействуя на сознание людей, составляющих бесценную прослойку населения. Город, как мало какой другой, был полон талантов — музыкантов, артистов, художников, поэтов. Пусть в жизни они иногда выглядели никчемными неудачниками, часто их одолевала исконная русская болезнь, но это были чистые души, сами того не зная, работавшие на будущее, без всякой надежды на счастливое настоящее. Сергею это было хорошо известно, потому что он несколько лет вращался в этой среде, и только уйдя в бизнес, почти прекратил общение, стыдясь своего нового занятия.

То было хорошее время, о котором Жуковский вспоминал часто и с сожалением. Тогда он, перспективный, как все признавали, инженер, вдруг обнаружил в себе тягу к литературному творчеству и неожиданно для всех ушел работать в недавно созданную газету, думая, что там сможет реализовать себя. Познакомился сначала с поэтом Толей Шмелевым, признанным главой магаданских литераторов, а через него и с другими творческими людьми, общение с которыми доставляло истинное наслаждение. Некоторых уже нет, как, например, Леши Медведева, писавшего пронзительно-светлые повести. Его на взлете вдохновения скосил скоротечный рак. Или Саши Днепрова, оставившего после себя сборник берущих за душу стихов.

Даже среди чиновников попадались интересные люди. Взять заместителя председателя городского Совета (тогда еще не появилось название «дума») Аврамова. Однажды Сергей зашел к нему по редакционным делам, разговорились, и Аврамов показал такое глубокое знание литературы, что ему, считавшему себя неплохим знатоком, стало стыдно за свое невежество. Но потом однажды Сергею случайно пришлось присутствовать при разговоре Аврамова с французской съемочной группой, приехавшей снимать фильм об ужасах лагерной Колымы, и тут он увидел совсем другого человека. Именно от Аврамова почему-то зависела выдача разрешения на посещения французами архива областного УВД, где хранились материалы о лагерях. И перед ними предстал непроходимо тупой и упрямый чинуша, смысл жизни которого заключался в одном нехитром действии — хватать и не пущать. На все доводы французов следовал один ответ — архив находится в аварийном состоянии, его залило водой, в любой момент может произойти обрушение кровли, и он не может взять на себя ответственность за драгоценные жизни иностранных гостей. Разрешения гости, разумеется, так и не дождались.

Потом Сергей узнал от Толи Шмелева, что Аврамов — полковник госбезопасности, командированный в Совет от своей конторы, но оставшийся в штате. Толя тоже, оказывается, был поражен однажды талантами полковника.

— Представляешь, — рассказывал Шмелев, — оказались мы случайно в одной компании. Пили водку, читали стихи. Я всегда считал этих, которые из органов, тупыми, а Аврамов вдруг такое выдал! Десятки стихов наизусть: Гумилев, Северянин, Хлебников! Даже сонеты Шекспира на языке оригинала, а потом в переводе! А когда он стал мои стихи наизусть читать, тут уж я от изумления чуть в обморок не упал…

Да, теперь остается только вспоминать, слишком далеко разошлись пути. Но как бы ни велики были происшедшие с Сергеем перемены, те мысли и заботы вовсе не казались ему мелкими или незначительными, наоборот, вспоминались как очень важная часть прожитой жизни которую, увы, не вернешь.

13

Сидорин выжимал из Лифшица последние соки, тонко играя на честолюбии ученого. Доктора невозможно было увлечь деньгами — они его попросту не интересовали, зато признание его работ научным миром доводило до экстаза. И он получил номер авторитетного среди генетиков лондонского журнала со своей монографией (отпечатанный специально для него в десяти экземплярах в той самой лондонской типографии, где выходил основной тираж). А потом ему пришло письмо, якобы из Академии наук, где говорилось, что его работы за последние двадцать лет выдвинуты на соискание престижной премии в области генетики. Роберт не стеснялся откровенной, ничем не прикрытой лжи, понимая, что вознесенный до небес доктор и не подумает усомниться в признании миром его исключительных заслуг. А когда цель будет достигнута, пусть ложь вскрывается, это не будет иметь уже никакого значения.

Он передал Лифшицу образец собственной крови, с просьбой провести обстоятельный анализ и выжать из него все до мельчайших подробностей. Особое внимание следовало обратить на потенциальные возможности субъекта, в чьих жилах текла эта кровь.

Задача так увлекла доктора, что он забыл о сне и отдыхе, похудел, что невозможно было представить, он и без того был похож на живой скелет. Очень уж непростой образец попался ему для исследования. Роберт не трогал его, не спрашивал, долго ли еще ждать результатов. Через две недели Лифшиц сам вызвал его, и по голосу доктора Сидорин понял, что его ждут интересные новости.

— Робик! — торжественно сказал доктор, глядя прямо в глаза Сидорину. — Ты знаешь, я еврей, но мне всегда были безразличны и Иегова, и Христос, я верил только в то, что доказано наукой, в то, что можно пощупать руками или увидеть через микроскоп. Я всегда смеялся над учеными, утверждающими, что их работы привели их к вере в Бога. Но сейчас я думаю иначе. Я знаю теперь — такое чудо, как разумная жизнь, не могло возникнуть из-за случайного соединения молекул. Во всем этом отчетливо видна рука Всемогущего. Та кровь, что ты принес на анализ, — нечто совсем другое. Не знаю, кто этот человек, но, судя по всему, он должен быть способен на невероятные, чудовищные вещи. Не буду вдаваться в подробности, их я изложил вот в этой записке, — он протянул Роберту несколько листов бумаги с отпечатанным на компьютере текстом. — Но хочу тебя предупредить — будь осторожен, Робик! Это порождение не божественных сил!

Роберт едва удержался, чтобы не размазать Лифшица по стенке. Его взбесила не столько характеристика, выданная доктором, сколько фамильярное обращение «Робик», на которое раньше он не обращал внимания. Сейчас оно резануло его слух. А еще больше — исходящие от ученого запахи страха и старости. Но доктор был ценен, поэтому ему дозволялось еще пожить. А судьба его была уже решена.

Ничем не выдавая своей злости, он распрощался с этим придурковатым ханжой и дал указание охране, что любые контакты доктора с внешним миром с этого дня допускаются только с его, Сидорина, личного разрешения. Наступал новый, заключительный этап подготовки, по завершению которого он сможет наконец приступить к реализации задуманного.

Записку Лифшица Роберт прочитал в машине, по дороге в офис, где были назначены переговоры с представителями компаний сотовой связи. Некоторые из них частично принадлежали ему, но об этом мало кто знал. Темой переговоров было внедрение новой аппаратуры, разработанной в лабораториях Сидорина. Если установить недорогие, компактные аппараты на каждой ретрансляционной антенне, себестоимость минуты переговоров снизится на двенадцать-пятнадцать процентов. При условии, что потребителям и налоговым органам про экономию знать вовсе не обязательно, Роберт не сомневался в исходе переговоров. А связистам, в свою очередь, вовсе не обязательно знать, какие еще возможности заложены в новое оборудование.

Со стороны могло бы показаться, что Сидорин лишь скользнул взглядом по листкам бумаги, а на самом деле, обладая навыками быстрого чтения, он моментально ухватил смысл написанного Лифшицем. Довольная улыбка не сходила с его лица до самого офиса.

Переговоры, как и ожидалось, прошли по намеченному сценарию. А на вечер у Роберта была запланирована встреча, которую он, скрепя сердце, решил провести в режиме личного общения. Сидорин уже не раз отмечал, что в последнее время он стал допускать слишком много личных контактов, но это объяснялось необходимостью применять к собеседникам специфические меры воздействия. Утешало только то, что, когда заработает план, необходимость в этом отпадет.

Сегодняшняя встреча была связана с магаданскими делами, а точнее, с проклятым Жуковским, который занозой торчал в сознании Роберта. Сидорин чувствовал, что этот совершенно ничем не примечательный человек, казалось бы, пыль под его ногами, представляет серьезную опасность. И не просто абстрактная угроза исходила от него, как виделось раньше, когда Роберт не обрел еще нынешние способности, а угроза затеянному Сидориным делу. Попытки устранить Жуковского с помощью сначала излучателя, а потом наемного убийцы сорвались, и повторить их не было никакой возможности. И тогда Сидорин придумал новый ход.

Его агенты вышли на магаданского коммерсанта Семена Ароновича Бермана, который сейчас как раз находился в Москве.

Дела складывались как нельзя лучше, и Сеня Берман ликовал. Ему удалось выбить лицензию на оптовую торговлю спиртным и заключить несколько выгодных контрактов на поставку водки напрямую с московских заводов. На сегодняшний вечер уже были заказаны места в ресторане, но все пришлось отменить. Днем его разыскал человек, назвавшийся Александром Николаевичем Скворцовым, и настоятельно пригласил на встречу, в которой уважаемый господин Берман может оказаться заинтересован. Хотелось послать его подальше, но Скворцов назвал фамилию пригласившего, и Сеня вовремя прикусил язык.

Сеня не считал себя бедным человеком, повидал немало шикарных домов, но то, что он увидел сегодня, приоткрыло перед ним такой уровень денег, возможностей и власти, о существовании которого он, конечно, знал, но о внешних признаках его мог только догадываться. Началось прямо с машины — подобной роскоши и удобства Сеня не видел в глаза. Его гордость, навороченный «лексус» с левым рулем, в отличие от японского правого, с какими ездили все в Магадане, купленный не на рынке, а в автосалоне, по сравнению с этим автомобилем выглядел убогой колымагой.

Сеня ломал голову, не догадываясь, что понадобилось от его скромной персоны всемогущему олигарху. Невозможно ведь представить, чтобы маршал пригласил к себе сержанта, да еще выслал за ним персональную машину. Несколько развеял его страхи Скворцов, заведя непринужденную, почти дружескую беседу. Правда, в глубине души Сеня знал, что на мягкой подстилке, предлагаемой подобными типами, бывает жестковато спать. Но сейчас ему не оставалось ничего другого, как довериться помощнику олигарха. Скворцов сказал, что ему приходилось бывать в Магадане, назвал людей, по его словам рекомендовавших Сеню с лучшей стороны, и объяснил, что боссу нужен доверенный представитель в этом северном регионе.

Проехав километров двадцать от кольцевой, свернули под «кирпич» на узкую, но хорошо асфальтированную дорогу. Еще один поворот, проезд под шлагбаум, поднятый одетым в камуфляж без знаков различия охранником, и Сеня увидел уходящую в обе стороны на неизвестное расстояние ограду высотой метров в пять, а то и шесть. Машина без остановки проскочила в открывшиеся ворота и еще несколько минут ехала среди векового бора, пока не остановилась на площадке около большого дома. Это был не средневековый замок в новорусском стиле. Сеня, изучавший когда-то в строительном институте основы архитектуры, вообще затруднялся определить стиль этой постройки, но то, что проектировал ее незаурядный мастер, было видно невооруженным взглядом. Уровни плавно перетекали один в другой, и невозможно было даже сразу определить, сколько в доме этажей. Сеня был твердо уверен, что одна только ведущая к входу лестница стоила дороже его шикарной, как он считал раньше, магаданской квартиры. А то, что он увидел по дороге к кабинету хозяина дома, он потом описывал для себя тремя словами — такого не бывает…

Легендарный олигарх встретил Сеню, выйдя из-за компьютерного стола, и сразу расположил к себе обаятельной улыбкой и явственно ощутимой волной доброжелательности. Усадив «господина Бермана» на диван около небольшого, уже накрытого столика, Сидорин сел напротив, всем своим видом давая понять, что рад познакомиться с таким замечательным человеком. И что странно, Сеня, привыкший с подозрением относиться к любым попыткам влезть в душу — иначе в его профессии и вообще в этом мире выжить было невозможно — на этот раз не почуял никакого подвоха.

Сидорин показал доскональное знание состояния дел в Магадане вообще и фирме Бермана в частности. И снова это почему-то не удивило Сеню, хотя и должно было бы. А потом хозяин сделал ему такое головокружительное коммерческое предложение, что Сеня и вовсе перестал критически воспринимать реальность. Поэтому поднятая в конце разговора тема почти не удивила его.

— Вы, кажется, знакомы с Сергеем Жуковским? — спросил Роберт, как бы между прочим.

— Да, мы вместе учились в школе, — ответил Сеня, недоумевая, чем могла заинтересовать великого человека такая никчемная личность.

— И как вы можете охарактеризовать вашего одноклассника?

— Как вам сказать… был мелким перекупщиком, прогорел, сейчас, правда, золотом занялся, не знаю уж, что из этого получится. Скорее всего — ничего, потому что он по жизни неудачник. Не понимаю, зачем он вам понадобился? — спросил Сеня ревниво.

— Дело в том, что этот, как вы говорите, неудачник влез по недомыслию в очень серьезное дело, важное для меня и представляющее серьезную угрозу для него. А мне бы не хотелось, чтобы в серьезных разборках страдали невинные люди, и вы должны мне помочь.

— Нет проблем! — с энтузиазмом откликнулся Сеня. Ему было чрезвычайно лестно чувствовать себя почти на равных с таким человеком.

— Вы зададите Жуковскому несколько вопросов. — Тон Сидорина стал сухо-деловым. — Список вопросов вам передаст уже в Магадане Скворцов. Ответы своего одноклассника запишете на диктофон и передадите тому же Скворцову.

Сеня был так окрылен открывающимися возможностями, что обратная дорога, как ему показалось, заняла один миг. О странной просьбе, касающейся Жуковского, он почти не вспоминал. В гостинице, укладываясь спать, он слегка удивился, что уже наступила глубокая ночь. К Сидорину его привезли в семь часов вечера, полчаса занял разговор, пусть час на обратную дорогу. Сейчас, по всем прикидкам, должно было быть не позже десяти вечера, а часы показывали два часа пополуночи. Берман тряхнул головой, пытаясь вспомнить что-то очень важное, что произошло с ним, но не сумел.

В это время Роберт, яростно драя себя мочалкой, думал, до чего же дешево обходятся иногда мероприятия, приносящие огромные дивиденды…

14

Возвращаясь с очередной прогулки к морю, Сергей присел отдохнуть на площади перед центральным универмагом. Стоял один из редких, нетипичных для Магадана безветренных и теплых дней. От большой клумбы рядом со скамейкой исходил едва уловимый запах увядающих осенних цветов. Северные цветы почти не пахли, и Сергею вспомнились весна и лето, которые он провел в детстве у бабушки, в деревне, расположенной в Брянской области, на стыке России, Белоруссии и Украины. Тогда он впервые в жизни увидел цветение садов, ставшее для него настоящим потрясением. А потом зацвела акация, и ее одуряющий запах сводил мальчишку с ума, зовя куда-то бежать, делать что-то значительное, важное, внося в детскую душу ощущение чего-то огромного, что не передать никакими словами.

Сергей любил северную природу, запах моря, но те детские впечатления остались у него на всю жизнь, как самое главное воспоминание. И ему порой было горько и неловко перед Настей, которая была всего этого лишена.

На солнце набежало небольшое облако, потянуло холодным ветерком. И в этот момент Жуковский почувствовал приближение кого-то очень сильного. Как из-под земли, около скамейки появился Степан, но не его приближение вызвало тревогу. Подходивший был намного сильнее, и в рисунке его ауры было нечто отличное от привычных уже аур миссионеров.

Сергей впервые видел всегда уверенного в себе, мощного и целеустремленного Степана таким растерянным. Он напряженно смотрел на приближающегося со стороны гостиницы пожилого, но крепкого человека, одетого в бордовую рубаху и кожаный жилет. Весь его вид выдавал цыганское происхождение. Еще двоих молодых цыган Сергей заметил на автобусной остановке и сразу понял, что это не обычные люди. От них тоже исходила эманация силы, правда, далеко не такой, как от пожилого. Трое подчиненных Степана маячили неподалеку, и в сгустившемся воздухе повисло тревожное ожидание.

Цыган подошел к скамейке и остановился, не сводя глаз с Сергея.

— Этот человек под моей защитой, Захар! — глухо произнес Степан, сжимая огромные кулаки.

Только теперь Сергей понял, кто перед ним. Ему уже пришлось немало услышать про отступников и их главу. А цыган повернулся к Степану, будто только сейчас его заметил, и насмешливо спросил:

— И что же ты сделаешь, Степа? Устроишь сражение на улице? Ну что же, попробуй, если сможешь!

И добавил уже серьезным тоном:

— Ты не имеешь права препятствовать мне. Хочешь ты, или нет, но я поговорю с этим человеком. Отойди.

К удивлению Сергея, Степан, не сказав ни слова, жестом отозвал помощников, и они ушли на другой конец площади, где присели на гранитный парапет около памятника воину-освободителю.

— А мое слово здесь учитывается? — строптиво спросил Сергей, задетый властным тоном цыгана.

— Так вот ты какой… — обронил Захар, будто не слыша его. — Последняя надежда ордена! Но что-то я ничего в тебе не вижу…

Вдруг глаза его сверкнули, как два фонарика, и Сергей ощутил укол под черепом. И тут же бессознательно закрыл голову невидимой сферой, от которой отразился следующий выпад цыгана. Захар вздрогнул, отшатнулся и даже слегка побледнел, но сразу пришел в себя, взмахом руки вернул на место бросившихся к нему молодых цыган и присел на скамейку рядом с Сергеем.

Вот почему он так прятал тебя, — задумчиво произнес цыган, будто продолжая давно начатый разговор с самим собой. — Силен, ничего не скажешь! Стоит овчинка выделки! И что же тебе про нас наговорили? — Он впился глазами в Сергея, но тот был настороже, полностью закрылся, и разговор мог идти только на обычном уровне, без всяких ментальных штучек.

— Значит, мы — исчадия ада, — продолжил Захар, — продались дьяволу, вступили с ним в сговор, чтобы улавливать нестойкие души и ввергать их в геенну огненную? Так тебе нас разрисовали?

— А разве это неправда? — пряча неуверенность, запальчиво спросил Сергей.

— Сам разберешься, — отмахнулся цыган, — мне это не нужно. А миссионеры, значит, такие все из себя ангелы в белых одеждах? Они человечество спасают, а мы готовим погибель людям, чтобы для себя место освободить? Вечная борьба добра со злом? Не слишком ли просто? Вот что я тебе скажу, чтобы не заносился ты слишком высоко, — ты один из нас, а все мы — жалкие остатки великого племени исполинов, что жили еще до потопа. Знаешь, почему в Библии они названы сильными, издревле славными людьми? Да потому, что не могли они лгать друг другу, не умели, да и не хотели. А мы измельчали, выродились, растеряли их великий дух и божественную силу, всего и осталось, что долгая жизнь да способность мелкими чудесами людей дурачить. Но мы в этом признаемся сами себе, а твои друзья — нет. Миссионеры, отступники… напридумывали дурацких названий! На самом деле вся эта суета вокруг спасения человечества — всего лишь продление агонии, борьба за собственное выживание, не больше. Человечество если погибнет, то само себя погубив, а если спасется, то тоже самостоятельно. А от нашего существования ему ни жарко, ни холодно, мы для них так, мелкий прыщик на спине, чешется, а не видно, и не достанешь. И все наше противостояние — вовсе не противостояние добра и зла, а схватка за продление своего рода. Но никогда мы твоим друзьям зла не желали.

— А как же случай с убийством Анны? — недоверчиво спросил Сергей, не собирающийся принимать слова собеседника на веру.

— А что ты о нем знаешь? — насмешливо переспросил Захар.

То, что вы, пытаясь сорвать планы ордена, убили их агента, но цели своей так и не добились, — путано объяснил Сергей, смутно представляющий себе ту давнишнюю историю. — Преступник изгнан на тридцать лет. Сейчас, наверное, он уже вернулся…

Еще нет, — помрачнев, ответил цыган. — Если бы ты взял на себя труд во всем разобраться, то не задавал бы подобных вопросов. Да, тогда они разработали операцию по предотвращению локального конфликта на китайской границе. Но их исходные предпосылки были неверными, и, доведи они операцию до конца, не только пролилось бы море крови, но и мы все понесли бы большие потери, в том числе и миссионеры. Именно поэтому мы вынуждены были вмешаться. А Анну убили вовсе не мы, это дело рук людей из разведки, которые, увы, подобрались тогда к нам опасно близко. Другое дело, что Виктор, мой человек, не помешал им, хотя, чисто теоретически, мог это сделать. Но даже за эту свою промашку он поплатился по настоянию Фотиева тридцатью годами жизни. А твой шеф до сих пор не хочет признать своей ошибки — ну как же, ведь он непогрешим!

Захар помолчал минуту, рассеянно глядя куда-то вдаль, потом грустно сказал:

— Мы все потеряли цель и не знаем, куда идем. Наверное, Господь отвернулся от нас за нашу гордыню, за то, что слишком много на себя взяли, пытаясь уподобиться Ему. Кто знает, надолго ли хватит Его терпения? Уже дважды мы получали предупреждение, но так ничему и не научились. Третьего раза может и не быть. Мы так далеко разошлись, что никто из нас не сможет уже призвать к объединению и признать друг в друге братьев. Тебе многое дано, может быть, больше, чем кому-либо из нас. Но многое с тебя и спросится, потому что такая сила не может быть дана случайно. Главное, чтобы ты не начал ей размахивать сдуру, как дубиной, круша направо и налево правых и виноватых. Разберись сначала во всем, время пока есть. Не принимай слепо на веру ни наш эгоизм, ни ханжество этих фарисеев, миссионеров. У тебя должно получиться.

Захар тяжело поднялся со скамейки, будто на него давил груз прожитых веков, и добавил:

— А что касается Сидорина, олигарха недоделанного, — вот где истинно дьявольское семя. Уничтожь его!

И, не прощаясь, пошел прочь.

Степан, почти бегом вернувшийся к Жуковскому, выглядел как побитая собака. Сергей понимал, что его опекун допустил серьезный просчет, не узнав вовремя о прибытии в город главаря отступников. Но и винить его в этом было трудно — слишком неравны были силы. Чтобы успокоить Степана, к которому он испытывал чувство благодарности, Сергей передал ему весь разговор со старым цыганом, давая тем самым понять, что Захару не удалось перевербовать его.

— Ты ему не слишком доверяй. — У Степана, похоже, действительно отлегло на сердце. — Захар искусство демагогии отточил до совершенства. Слово правды, два слова лжи, такой узор сплетет, что залюбуешься. Не забывай, кто есть отец лжи…

— Тише! — вдруг схватил его за руку Сергей. — Ты ничего не слышишь?

— Нет, — удивленно ответил Степан.

— Но как же… И тут Сергей замолчал, поняв, что навевающий тревогу заунывный вой раздается не в ушах, а прямо в голове, внушая безотчетный страх. Продолжалось это недолго, скоро шум в голове прошел, но Сергей успел определить его источник. Это была антенна, возвышающаяся над Домом связи. И еще он понял, что ни Степан, ни его помощники действительно ничего не слышали. Сергей не знал, что внушило ему такую тревогу, — ну, странный сигнал на непонятном уровне, который смог услышать только он, — но ничего страшного ведь не произошло?

И только через три дня, прочитав в газете заметку о странном случае, произошедшем в городе, он сделал выводы. В областную больницу поступили несколько представителей одной очень малочисленной северной народности, и все с одинаковыми симптомами гипертонического криза. Более того, журналистам удалось раскопать, что это были не отдельные, а все находящиеся в этот день в городе представители этой народности. Еще у четверых заболевших удалось проследить родственные связи с ними.

Через несколько дней эта сенсация забылась, затерянная в безостановочном потоке новостей, как это бывает со всеми сенсациями, и только Сергей Жуковский связал вместе странную эпидемию и непонятный сигнал с антенн сотовой связи. Он даже сумел вычислить человека, подавшего этот сигнал с помощью своего мобильного телефона, правда, его уже три дня как не было в городе. Сергей рассказал все Степану, сразу понявшему важность информации, и сообщение о происшедшем немедленно ушло в Москву.

15

Никодима Волкова мучила совесть. Как мог он, выживший в четырех войнах, начиная с Русско-японской, он, шуганувший пришедших за ним в тридцать четвертом людей с наганами так, что они и думать о нем забыли, испугаться какого-то проходимца, пусть и миллиардера? Боевые ордена на груди не умещаются, а испугался до дрожи в коленях, спрятался, как беглый варнак! Ну и что, что от незваного гостя тянуло адским смрадом? Это не повод праздновать труса, забившись в подполье. Прожил на свете сто тридцать лет, а все мало, еще хочется, поэтому и испугался. А Господь не простит, что скрыл от людей грозящую опасность, покарает. Волков не смог бы объяснить толком, чем именно опасен тот человек, но чутьем своим острым понимал — опасность грозная, грознее не бывает. Чуял и то, что самому ему с бесовским посланцем не справиться. Когда у него молодой колдун объявился, обрадовался было Никодим, что помощь пришла, да как объявился тот, так и пропал, ни слуху ни духу о нем. Да и кто его знает теперь, может, из одной они шайки-лейки? Но к кому идти за помощью? Уж о слишком невероятных вещах придется рассказывать. В церковь, на исповедь? Так батюшка не поверит, да еще и от церкви отлучит за колдовские занятия. А этого Никодим очень боялся, с детских лет не мыслил себя вне церкви.

Долго старик ломал голову и наконец придумал. Вспомнил, как лечил в восемьдесят пятом одного молодого еще, но крупного чиновника из Москвы. Тот приехал анонимно, не принято было у коммунистов обращаться к колдунам и знахарям. Но Никодим быстро разобрался, что Василий, так звали чиновника, служит в госбезопасности и чин имеет немалый, генеральский. А когда опухоль у больного стала рассасываться, сдружились они, и Василий рассказал как-то, что навидался на своей службе таких чудес, в какие люди и поверить не в состоянии, потому и к Никодиму приехал, поверил ему.

После излечения они больше не виделись, только присылал Василий ему поздравительные открытки. А недавно увидел Волков старого знакомого по телевизору рядом с президентом. Вот теперь это вспомнилось, и решил Никодим обратиться к нему, зная, что не высмеет тот, поверит в невероятное.

Добирался старик до Москвы настороже. Еще в аэропорту, когда проходил регистрацию, увидел, как милиционер на контроле его паспорт с какими-то списками сличает, и понял, что есть его фамилия в этом списке. Пришлось сержанту глаза отвести, пропустил тот строчку. Но вечно везти не может, подумал Никодим, надо поскорее добраться до Василия, авось тот прикроет.

В Москве трудненько ему пришлось, пока сумел через охрану Василия пробиться, пришлось даже свои способы использовать. Наконец показал серьезному молодому человеку открытку с подписью Василия — пусть просто передаст начальнику, что Никодим с Кубани встречи ищет, а там уж, как тот распорядится.

И Василий распорядился, уважил, сам вышел старику навстречу, в свой дом загородный отвез, охраной окруженный. И вовремя. Чуял Никодим безошибочно — людишки миллионера уже где-то рядом, вот-вот разыщут. А так опасность пока миновала.

Все рассказал Волков Василию, ничего не скрыл. И Василий поверил ему безоговорочно, больше того, сказал, что давно они наблюдают за миллионером, много чего за ним такого числится, за что сидеть бы ему в тюрьме до самой смерти, и то лишь потому, что казнить сейчас перестали. Но скользкий, как сопливая рыба-линь. Все вроде про него известно, а зацепить не за что — доказать нечем. А еще интересы большой политики примешиваются, нельзя его трогать, слишком много высоких заступников. Вот если он прямо на власть верховную покусится, тогда другое дело, быстро за жабры возьмут, и никакой дьявол не поможет. Чекисты, они и дьявола, бывало, побеждали. Тут Никодим позволил себе усомниться — дьявола, может, и побеждали, а с ним, с Волковым, в свое время справиться не сумели, ушел он от них без потерь, а им ох как туго пришлось. Но рассказывать об этом хозяину не стал.

Василий велел вспомнить весь разговор с Сидориным до подробностей, попытаться понять, какое именно злодейство затеял миллионер. Привел даже гипнотизера, чтобы тот в подсознание к Никодиму заглянул, но тут полный конфуз вышел. Загипнотизировать Волкова он не сумел, а сам захрапел на третьей минуте. Куда ему…

И все же одну подробность старик вспомнил. Миллионер все время думал о какой-то связи, мысль эта из головы у него не выходила, так что Никодим ее учуял, хотя никогда не занимался такими делами специально, верил, что с чужими мыслями и чужие болезни передаются. Какая связь? Да эта, когда по телефону прямо с улицы разговаривают. Ага, сотовая связь, именно она…

Отдел, занимающийся Сидориным, заработал в новом направлении с учетом появившихся данных и, проследив контакты олигарха с сотовыми компаниями, сделал некоторые неожиданные выводы.

Появились данные о странном интересе, проявляемом Сидориным к Магадану. Проследили тамошние связи Скворцова, доверенного лица олигарха, и снова в деле замаячило оборудование для сотовой связи. Взяли на заметку неудачное покушение на мелкого магаданского коммерсанта, но было совершенно непонятно, что могло связывать с ним миллиардера. Не осталась незамеченной и странная эпидемия среди туземного населения. Ее никто не увязывал с делом олигарха, но шеф приказал обращать особое внимание на не имеющие объяснения факты.

Василий Андреевич Романов понимал, что накопленной информации слишком мало, чтобы идти с ней к президенту. Тем более что некоторые ее аспекты имеют, мягко говоря, мистический оттенок. А президент в мистику не верил. Нужно было копать глубже, чем Романов и занялся.

Как ни уговаривал он Волкова остаться, пока дело с Сидориным не закончится, тот не согласился ни в какую. Он свое дело сделал, пора и честь знать. А что до безопасности, так он снова уйдет в уссурийскую тайгу, где его сам черт не сыщет, не то что этот миллионер. Но ошибся Никодим. На вокзале в Хабаровске окружили его несколько человек — давай дед кошелек. Старик сразу понял, что никакие это не грабители, но все равно попробовал глаза им отвести, да не получилось, не подействовало, чье-то слово было на них наложено. Никодим не пал духом, на войне не от таких еще приходилось отбиваться. Умел он это делать — вроде как толкнул рукой, сам даже не прикасаешься, а человек все равно валится, как от удара, и встать долго не может. Пятерых уложил, а шестой исхитрился, загнал нож в спину Волкову…

Местная милиция, как водится, никого не нашла. Романов не поверил в случайность, прислал специальную группу, но и те не смогли ничего раскопать. Связать убийство старика с известным олигархом оказалось невозможно.

16

Разрозненные данные постепенно складывались в более-менее отчетливую картину. Роберт уже не сомневался, что таинственная секретная организация долгожителей существует на самом деле и временами вмешивается в ход истории, точечными воздействиями направляя его в нужную для организации сторону. Очень редко это случается в мирное время, чаще — в дни войн и кризисов. Сидорин покопался в Сети и обнаружил не один случай событий, трудно объяснимых без учета воздействия какой-то таинственной силы.

Анализируя факты, Роберт пришел к выводу, что организация эта неоднородна, в ней прослеживаются два противоборствующих течения. И еще один очень важный момент — всесильные, казалось бы, долгожители с маниакальным упорством хранят тайну своего существования. Значит, они чего-то опасаются и, следовательно, вовсе не всемогущи, хотя и представляют для него серьезную угрозу, в чем он убедился во время встречи с цыганом. Но после инцидента со шпионом, застреленным его людьми, убедился Роберт и в том, что в его силах справиться с долгожителями. Теперь в его руках был бесценный инструмент в борьбе — генетический материал убитого, который он незамедлительно передал Лифшицу.

Закончив анализы, ученый надолго впал в прострацию, а потом потребовал, чтобы ему доставили целый набор религиозной литературы — Тору, Библию, Коран, священные книги индусов и буддистов. Роберт думал, что доктор окончательно съехал с катушек, но, поговорив с ним, облегченно вздохнул — чудик просто занялся богоискательством. Обрушив на доктора все свое обаяние, Сидорин выудил у него информацию по убитому долгожителю. Таинственным шепотом Лифшиц поведал ему, что обладатель подобного генотипа — не кто иной, как человек будущего, какими люди станут через тысячи лет. Или наоборот — человек далекого прошлого, один из титанов, описанных в священных книгах.

Роберт отмел всю чушь, нагороженную начитавшимся клерикальной писанины ученым, но попытался вычленить из этого бреда рациональное зерно. Его интересовало, чем отличается генотип долгожителя от его собственного генотипа.

— Это невозможно сравнивать! — убежденно сказал доктор. — Разве можно сравнивать ангела и демона, Бога и дьявола? Да, эти генотипы очень похожи, но один — само божественное совершенство, а другой — даже не мутация, а дьявольское извращение замысла Божьего.

Сидорин прикрыл глаза и ненадолго задержал дыхание, чтобы придурок не догадался, как близко подошел к собственной смерти. Усилием воли Роберт спрятал злобу поглубже, надел на лицо самую очаровательную из своих улыбок и стал выяснять подробности.

По словам доктора, ресурс организма убитого составлял тысячу — тысячу двести лет. Данные второго, анонимного, анализа (то есть самого Роберта) давали другую цифру — не больше двухсот лет. Это тоже было очень много, но не устраивало уже вошедшего во вкус Роберта. Часа два он терзал Лифшица расспросами, пока не добился ответа на вопрос — можно ли воздействовать на структуру генов второго субъекта, чтобы он получил долголетие первого? Доктор долго мычал, откашливался, пока не родил наконец — ну, в принципе, если расширить лабораторию, можно попытаться…

Со вторым вопросом Роберт решил повременить. Он не придумал пока, как заставить доктора рассчитать параметры излучения, способного гарантированно убивать долгожителей. К сожалению, на Лифшица невозможно было воздействовать внушением — под его воздействием у него сразу пропадали творческие способности и доктор становился полным научным импотентом. Роберт уже убедился в этом. Следовательно, придется использовать безотказное оружие — банальную ложь. Но за этим дело не станет.

Уделяя много времени всем этим проблемам, Сидорин не забывал и о текущих делах. Его огромная империя, раскинувшаяся на тысячи километров, требовала неусыпного внимания, несмотря даже на то, что на него работали тысячи профессионалов. Было много вопросов, окончательное решение по которым мог принять только он. Теперь он спал по три часа в сутки, и ему вполне этого хватало. Мог одновременно читать с монитора компьютера последние сводки, вести по телефону важные переговоры и набрасывать в блокноте план первоочередных мероприятий по выправлению положения в пошатнувшемся банке… Как-то ему вспомнилось прочитанное в школьном учебнике про Юлия Цезаря, и Роберт с гордостью отметил, что древнеримскому императору, скорее всего, было далеко до него.

А звездный его час тем временем становился все ближе. В Магадане уже было испытано оборудование, и внедрение его в Москве, а потом и по всей стране, было только вопросом времени. Роберт остановил выбор на Магадане для чистоты эксперимента, охватив строго ограниченное число носителей определенного генотипа. Туземцы подошли для этого как нельзя лучше, ввиду своей малочисленности. Сидорин ставил задачу проверить воздействие новой технологии именно на нацию, поэтому, выбери он какой-нибудь другой народ, скрыть эксперимент оказалось бы невозможно из-за большого количества жертв.

Было сильное искушение задействовать аппаратуру на полную мощность, то есть запрограммировать летальный исход, чтобы до конца убедиться в своих возможностях. Но от этого пришлось отказаться, потому что столько загадочных смертей могли вызвать преждевременный переполох. Главное, теперь он убедился на практике, что аппаратура может работать избирательно, воздействуя на определенный круг людей. А может и повергнуть в прах целые народы. И все это будет зависеть только от его воли. Но предстояло еще разобраться с долгоживущими, и что-то подсказывало ему, что начинать нужно с Жуковского, хоть он и не понимал, какое тот имеет к ним отношение.

Сидорин совершенствовал и развивал свои способности. Он учился. Кое до чего доходил интуитивно, но основные сведения черпал из литературы, которую доставляли его агенты из закрытых фондов и архивов, а бригада опытных хакеров извлекала из Сети, взламывая засекреченные базы данных. В распоряжении Роберта оказался обширный материал — от «Книги мертвых» и «Молота ведьм» до тайных методик гаитянских колдунов Буду.

Скворцов уже месяц челноком мотался между Москвой и Магаданом, где обрел прочные позиции. Пришлось потратить огромные по меркам провинции деньги, но зато у него теперь повсюду были свои люди — в городской и областной администрации, в прокуратуре и милиции. В Управлении ФСБ сам бог велел, учитывая двадцать лет прошлой службы, там и денег платить не пришлось. Скворцов прикормил даже нескольких журналистов, так, на всякий случай.

Но вся эта бурная деятельность не могла заглушить у Александра Николаевича сомнения — тем ли он занимается? Не моральные принципы давили на его совесть, их он давно и основательно подрастерял, выполняя специфические задания партии и правительства еще в те времена. Отучившись кривить душой перед самим собой, отдавал себе отчет, что гнетет его опасение за собственную шкуру. Шеф никогда не разъяснял сути данных поручений, но Скворцов шестым, или, как он называл его, «жопным» чувством понимал — все это однажды плохо кончится.

Особенно не понравилось ему последнее задание, вроде бы совершенно невинное. Он просто должен был набрать на мобильном телефоне комбинацию из двадцати цифр, включить трубку на вызов и продержать ее включенной полминуты, после чего уничтожить аппарат вместе с симкартой. Не произошло совершенно ничего, ни взрыва, ни пожара, и Скворцов немного успокоился. Тревога вернулась, когда поступил приказ остановить серию публикаций одного из журналистов. Тот не входил в число прикормленных, поэтому Скворцов пошел другим путем — подкинул беспроигрышно сенсационную уголовную тему. Журналюга вцепился в нее, как бульдог, забыв и думать о судьбе несчастных аборигенов.

Скворцов же, сопоставив факты, понял, что втянут в историю, по своей серьезности не имеющую аналогов с чем-либо ранее им пережитым. И его все больше тревожили отношения с шефом. Рядом с ним Скворцов обретал полное спокойствие и уверенность в его непогрешимости. Стоило уехать из имения в Москву, как уверенность пропадала, сменяясь чувством тревоги, а в Магадане, на большом отдалении, сомнения достигали максимума. Как будто Сидорин воздействовал на его психику. Но прошедший суровую школу Скворцов был реалистом и не верил в сверхъестественное.

А в последний приезд в Москву его нашел полковник Никитин, бывший сослуживец, и, не скрывая, что действует по поручению очень важной персоны из Администрации президента, намекнул, что Скворцову не мешало бы подумать о будущем, не так тесно связанном с олигархом. И хотя Скворцов за месяц получал у Сидорина больше, чем Никитин в конторе за пять лет, он призадумался. Жизнь дороже. Тем более, в отдалении от шефа ему все чаще приходила в голову мысль — судя по многим косвенным признакам, психика Роберта явно не в порядке, взять хотя бы эти новые мистические увлечения.

Оценив все плюсы и минусы предложения Никитина, Александр Николаевич решил вести свою игру — сливать в ФСБ допустимый минимум информации о делах шефа и одновременно брать от него все, что можно, чтобы в случае опасности затеряться где-нибудь за границей.

Он не догадывался, что Сидорин раскусил его при первой же встрече после разговора с Никитиным и что жив он пока только потому, что шеф включил его одним из элементов в свою игру, гораздо более изощренную, чем та, что задумал Скворцов.

17

После досадного ляпа с Захаром Степан Бойцов чуть не сорвался на своих помощников, в обязанности которых входила проверка пассажиров всех прибывающих в Магадан рейсов. Но вовремя остановился, вспомнив, с кем пришлось иметь дело. Он и сам-то не мог тягаться с главой отступников, куда уж было молодежи узнать о его прилете, если цыган этого не хотел. Но Степан тем не менее огреб от Фотиева по полной программе и вынужден был восстанавливать злосчастную встречу не то что поминутно — посекундно, подробно докладывая каждую мелочь Ивану Матвеевичу. А что вспоминать, если Захар не дал услышать ни слова и содержание разговора стало известно только в пересказе Сергея? Проникнуть в мысли Жуковского тоже не мог никто, включая самого Фотиева, — Сергей, осознав свои возможности, сразу заявил, что не позволит этого никому.

Помощники тоже переживали свою оплошность, особенно самый молодой, Андрей Синицын, откомандированный в распоряжение Бойцова из аппарата военного атташе в Индии. Последние семь лет служба Андрея проходила где угодно, лишь бы подальше от Москвы, где жили его родные. После окончания училища, которое заканчивала половина миссионеров, ему позволили до тридцати лет служить в столице, в аппарате ГРУ, и видеться с родителями. Но когда высокое начальство при виде его стало задавать вопрос, почему такой молокосос носит майорские погоны, а мать ставила уже его в пример братьям, указывая, как хорошо можно выглядеть, ведя здоровый образ жизни, ему пришлось исчезнуть. Отдыхая в санатории Министерства обороны, он на глазах множества людей взмахнул руками и ушел на дно. Тело так и не нашли.

А через два месяца в далеком гарнизоне на Камчатке появился старший лейтенант Синицын, человек с новой внешностью, новой биографией, начинающейся с детского дома, и даже новыми отпечатками пальцев. От прежнего бравого майора осталось только имя — имена оставлять им разрешали. Из предосторожности молодым миссионерам запрещалось оказываться вблизи от родственников, знавших их в лицо. Были случаи, когда постаревшие матери узнавали своих оставшихся молодыми детей даже в новом облике, и эти случаи доставляли немало хлопот, порождая ненужные толки и легенды. Как ни горько было Андрею это сознавать, но в Москву переехать он сможет, только когда не будет в живых никого из родных.

Теперешняя служба не столько тяготила Андрея, сколько удивляла. Никогда еще не приходилось ему исполнять обязанности охранника, и он не понимал, почему начальство выдернуло в Магадан именно его. Он, конечно, не расспрашивал Степана, в училище им крепко-накрепко внушили — приказы не обсуждаются. А сам Бойцов не стал объяснять Андрею, что выбор был продиктован его великолепной физической и психологической подготовкой, а также развитой интуицией, намного превышающей средний уровень. Эти качества компенсировали недостаток опыта, которого у Степана хватало на двоих.

Удивил Синицына и сам объект охраны, Сергей Жуковский. В первую встречу он попытался прощупать Жуковского и был повергнут в изумление — тот не определялся ни как спящий, ни как пробужденный. Если сильно не вглядываться, его можно было принять за обыкновенного человека, но попробуй проникнуть в его сознание, и поймешь — не тут-то было.

От Андрея не скрывали, что Жуковский обладает огромной скрытой силой и глава ордена придает большое значение его становлению, готовя для выполнения какой-то очень важной миссии. Но как ни старался Андрей заставить себя испытывать к Сергею хотя бы долю того почтительного уважения, что он испытывал по отношению к опытным миссионерам, у него это не получалось. Был подопечный слишком молод, не исходило от него тех токов, которые отличают умелых, уверенных в себе членов ордена. А его слишком легкое поведение, приличествующее больше отступнику, чем миссионеру? Не чувствовалось в нем внутренней сосредоточенности, какую прививали им в военном училище, наоборот, разболтанность, разгильдяйство… За что уважать такого? Подчиняясь дисциплине, Андрей глубоко прятал эти мысли.

Они ехали в машине вдвоем — Андрей за рулем, Сергей на заднем сиденье. Когда проезжали мимо педагогического института, Жуковский попросил:

— Притормози, пожалуйста, дочь заберем.

Синицын остановил машину, и Сергей, опустив стекло, позвал стоявшую на автобусной остановке девушку:

— Настя, давай сюда!

Девушка попрощалась с подругами и впорхнула в машину, усевшись рядом с Андреем. Он и раньше видел ее, правда, издалека, и она произвела на него приятное впечатление. А сейчас, вблизи, понравилась Синицыну еще больше. Среднего роста, стройная, но не худая, с округлыми формами, девушка чем-то неуловимо была похожа на отца, только черты лица были более тонкими и мягкими.

— Папа, ты бы познакомил со своим товарищем, — сказала Настя отцу, бесцеремонно разглядывая Андрея. — Не первый раз его с тобой вижу, а кто такой — не знаю.

— Это Андрей Владимирович, мой товарищ по работе, — сказал Сергей, отметив про себя, что излишняя скромность не в почете у нынешней молодежи. — А это Настя, моя дочь, студентка.

— Анастасия Сергеевна! — с показной серьезностью представилась девушка, слегка наклонив голову в знак приветствия. Андрей понял иронию и ответил с улыбкой:

— Я достаточно молод, чтобы быть просто Андреем, так что отчество можете свободно опускать, и давай-ка на «ты».

Они оба весело рассмеялись. Сергей подумал ревниво — тоже мне, молодушка выискался! В отцы девчонке годится, а туда же — «Андрей»! Еще бы Андрюшкой назвался! Он обозлился, потому что почувствовал переполнявшие Настю эмоции, она будто кричала беззвучно, что этот голубоглазый парень нравится ей и сама она отчаянно хочет понравиться ему. Эмоции Андрея были более спокойными, ровными и, что немного успокоило Сергея, без тени похотливости или похабщины. «А то бы я ноги тебе повыдергивал», — подумал он. То, что у Андрея определенно просматривалось пусть и легкое влечение к дочери, его не очень обрадовало, потому что долгоживущий миссионер никак не мог быть парой для умной, красивой, но все же обыкновенной девушки, которой не суждено прожить больше отпущенного срока, как ни горько думать об этом.

И тут Жуковский осознал, что перестал чувствовать Настю. Будто выключили звук в телевизоре — только что слышал, и вдруг тишина, одно изображение. Андрея Сергей слышал отлично, а дочь будто перестала думать о нем, преисполнившись совершенным безразличием. Но это не могло произойти так сразу, ведь Настя как ни в чем не бывало продолжала непринужденный разговор:

— А ты магаданец или приезжий? Что-то я раньше тебя не встречала.

— Приезжий, — коротко ответил Андрей, сворачивая на проспект.

— Откуда, если не секрет?

— Последнее время я работал в Индии, — Синицын охотно поддерживал разговор, было видно, что ему приятна беседа с Настей, и было бы еще приятней, если бы тут не было ее отца.

— Да что ты?! — округлила глаза Настя. — Как интересно! Ты расскажешь мне про Индию?

— Обязательно. Если, конечно, отец позволит.

Сергей хмыкнул. Попробуй не позволить чего-нибудь современным деткам!

Андрей стал притормаживать перед светофором, на котором загорелся уже желтый свет, но вдруг резко нажал на газ и крутанул руль влево. Светофор проскочили уже на красный свет под негодующее гудение черного джипа.

— Ты что? — не поняла маневра Настя. — Нам ведь не туда!

— Все нормально. Просто надо в одно место заскочить, — Андрей свернул во двор, проехал его, ловко маневрируя между машинами, которыми было заставлено все свободное пространство, выехал на параллельную улицу, через квартал снова заехал во двор, где и остановился. Сергей ничего у него не спрашивал, потому что понял — охранник уходил от наблюдения.

Синицын заглушил двигатель, вышел из машины, достал черную трубку мобильного телефона, коротко с кем-то переговорил и сказал, вернувшись за руль:

— Ну, вот и все. Теперь можно и домой.

До дома было совсем недалеко, доехали быстро. Оставшуюся дорогу Настя молчала, кажется, она кое-что сообразила, но высказывать свои догадки не стала. И только выходя из машины, спросила:

— Пап, ты домой?

Сергей хотел было ответить отрицательно, но подумал, что в такой момент лучше не оставлять дочь одну, и утвердительно кивнул головой. А Настя наклонилась к открытому окошку машины и сказала Андрею:

— А про Индию ты мне позже расскажешь. Ну, все, пока!

Попрощавшись, Андрей никуда не уехал, только перегнал машину в другой конец двора, откуда продолжил наблюдение за подъездом. Там, на проспекте, он почувствовал опасность, исходившую от людей в серебристом «мицубиси-паджеро», и узнал одного из них, представителя миллиардера Сидорина. Опасность он оценил как не смертельную, но все равно эти люди что-то замышляли против его подопечного, и он решил не рисковать, а уйти от них. Теперь он ждал подкрепления в лице Степана и двух его помощников. Нужно было выработать план дальнейших действий по выявлению и устранению угрозы.

В ожидании Андрей не переставал думать о дочери Жуковского. Он не мог определить, какое испытывает к ней чувство, но ясно понимал — девушка ему не безразлична. И с горечью осознавал, что никакое чувство к ней не может иметь будущего. Не только потому, что подобные связи не приветствуются орденом и обязательно прерываются. Он никогда не смог бы причинить боль этой необыкновенной девушке. Вот именно, необыкновенной, Андрей никогда таких не встречал!

К тому времени, когда подъехал Степан с помощниками, Синицын сделал для себя два вывода. Первый — ему следует держаться подальше от Насти, чтобы избежать соблазна самому и не провоцировать девушку (от него не укрылось, что Настя тоже к нему неравнодушна). Второй — любому, кто попытается ее обидеть, он оторвет голову.

18

Звонка от Бермана Сергей не ожидал, потому что за последний год тот ни разу не дал о себе знать, иногда только случайно встречались в городе. Стандартный набор слов — здравствуй, как дела? — и Сеня сразу убегал, будто боялся заразиться бациллой невезучести. А тут позвонил, долго расспрашивал о делах, предложил встретиться, посидеть где-нибудь в уютном местечке, поговорить. В подсознании у Сергея тихонько звякнул тревожный колокольчик, но он отмел подозрения — какой может быть подвох, это же Сеня Берман, они еще в первом классе носы друг другу разбивали, а через пять минут мирились, чтобы снова стать друзьями до гроба.

Он не стал предупреждать опекунов о предстоящей встрече, не хватало еще докладывать о каждом своем шаге! Сеня ждал его в небольшом кафе под названием «Русский двор». Закуски уже стояли на столе, и Берман поинтересовался у Сергея, что он будет пить.

— Если только пиво, — с некоторым удивлением ответил Сергей. Раньше за Сеней не водилось привычки угощать кого-то, копейку он всегда берег. Но не забота о Сенином кошельке продиктовала его ответ, просто с недавнего времени он потерял всяческий интерес к крепким напиткам, осознав их как средство введения себя в состояние добровольного тупоумия.

Сеня кивнул и подозвал официанта. Он хорошо держал себя в руках, но от Сергея не укрылось, что приятель чем-то встревожен. И еще он почувствовал нечто странное. Перед ним были как бы два разных человека, будто личность Бермана раздвоилась. Один, с хорошо различимыми эмоциями, был прежним Сеней, а другой прятался в подсознании, и лишь неясное ощущение чего-то темного и жестокого выдавало его присутствие. Может быть, он всегда был таким? — подумал Сергей. Ведь они увиделись впервые после обретения им новых способностей.

Тревожился Берман потому, что совершенно не понимал цели встречи с Жуковским. За полчаса до нее он виделся со Скворцовым, и тот передал ему список вопросов, которые Сеня должен был задать приятелю, потребовав затвердить их наизусть. Вопросы были дурацкими, он не видел в них никакого смысла. Кроме этого, Скворцов вручил ему прозрачный пластмассовый футляр с золотой брошью в виде обвившейся вокруг миниатюрного дерева змеи с длинной золотой иглой для крепления на одежде. Украшение было велено отдать Жуковскому в качестве подарка для жены, но только лишь после звонка по мобильному. Пряча футляр в карман, Сеня почувствовал себя героем глупого шпионского романа.

Скворцов сидел в машине во дворе недалеко от кафе и через миниатюрный наушник вслушивался в разговор приятелей. Диктофон, который Берман включил перед появлением Жуковского, имел встроенный радиопередатчик. Список вопросов, как справедливо подозревал Сеня, был полной туфтой, служившей просто для обоснования необходимости встречи. Скворцов ждал лишь сигнала от своего человека, сидевшего в углу зала за кружкой пива и большой тарелкой крабов. Сигнал все не поступал, потому что еще не кончилось обеденное время, и в зале было довольно людно. Скворцов заметно нервничал.

Сеня долго рассказывал о своих делах, хвалясь успехами, не спеша переходить к выполнению дурацкого задания, потому что ему было стыдно молоть подобный вздор. Сергей слушал его, недоумевая — неужели Берман пригласил его для пустого трепа, да еще и разорился на угощение? Что-то на него это непохоже.

Зал постепенно опустел. Доев своих крабов, вышел и сидевший в углу человек. Сергей увидел через окно, как он что-то говорит в трубку, и почувствовал легкий укол тревоги.

Выслушав сообщение, Скворцов набрал номер трубки Бермана и произнес бессмысленную фразу, которую только сегодня утром ему сообщил по электронной почте лично шеф:

— Лицензии на отстрел старых друзей выдаются по пятницам!

Несмотря на очевидную глупость ситуации, Скворцов понимал, что этими словами он положил начало чему-то очень серьезному и опасному.

Берман выслушал сообщение, выключил трубку и положил ее на стол. И в этот момент Сергей увидел, как глаза приятеля стекленеют, становятся совершенно пустыми и бессмысленными. Одновременно на первый план вышел тот темный, жестокий и нерассуждающий, который до этого времени прятался в Сенином подсознании. Берман достал из кармана прозрачную коробочку, вытащил из нее какое-то украшение и со словами: «Это для Веры» — встал, протянув безделушку острием иглы вперед. Сергей понял, что сейчас произойдет, и его охватил смертельный страх.

Но Сеня не успел больше ничего сделать. Распахнулась входная дверь, от нее серой молнией, почти неразличимо для глаза, скользнул человек и прижал руку Бермана к столу. Это был Андрей.

Скворцов слышал в наушнике какой-то стук, неясные шумы, потом звуки стали затихать, как будто передатчик удалялся от него. Когда он увидел выбегающего из-за угла агента, наушник замолк совсем. А агент сообщил: только что из кафе какой-то верзила, неизвестно как там оказавшийся, вывел под руку Бермана, который пошатывался, будто пьяный, а следом вышли Жуковский и тот молодой парень, что постоянно крутится около него. Верзила загрузил Бермана на заднее сиденье стоявшего рядом с кафе автомобиля, молодой сел за руль, и все четверо куда-то уехали.

Скворцову не оставалось ничего другого, как ехать в гостиницу и отправлять срочные сообщения. По одному адресу пошел отчет о постигшей Бермана неудаче, по второму — о предотвращении им, Скворцовым, покушения на убийство. Он стал всерьез подумывать о смене хозяина и начал готовить для этого почву.

Берман похрапывал, лежа на диване в просторном кабинете Бойцова, а они втроем вели разговор, рассевшись вокруг большого письменного стола. На этот раз Степан уже не ругал, а мягко увещевал Жуковского.

— Зря ты так… — Он будто с ребенком разговаривал (а точно, по годам я в сравнении с ним совсем несмышленыш, подумал Сергей). — Почему ничего нам не сказал? Мы ведь могли и не успеть.

— А что это, собственно, было? — спросил Сергей, пряча смущение.

— Замещение сознания, — ответил Степан. — Старый трюк, но опасный, запрещен даже у отступников. Часть личности человека программируется на какое-то действие и упрятывается в подсознание, а наружу выходит по определенному сигналу. Этот трюк известен колдунам-вудуистам, так они создают своих знаменитых зомби. Но где научился этому Сидорин?

— Так это его работа? — изумился Жуковский.

— А ты что думал? — тяжело вздохнул Степан. — Эх, Серега, Серега… Думаешь, если в твоей черепушке вместо трех процентов мозгов девяноста пять заработали, то сразу умнее станешь? Нет, каким ты был, таким и остался, только уметь стал больше. Учиться тебе еще и учиться. Как говорят — служить, как медному котелку. А эта штучка, — он показал на брошь, — содержит такой яд, что даже мы с Андреем не смогли бы тебе помочь, успей он тебя уколоть, и в том еще хитрость, что через час ни малейшего следа ни в организме, ни на игле.

— А с ним что будет? — Сергей показал на храпящего Бермана, искренне тревожась за судьбу приятеля.

— Я чуть позже с ним поработаю, завтра и не вспомнит ничего, — ответил Бойцов. — Только есть одна закавыка в этом деле…

Сергей вопросительно посмотрел на него.

— Не из каждого человека удается зомби сделать, — продолжил Бойцов. — Только из такого, который сам готов принять бесовское внушение, если есть у него внутри гнильца, червоточина. Так что учись выбирать друзей…

19

В этот день Роберт приступил к делам позже обычного, потому что вчера позволил себе оттянуться в бассейне в компании двух юных ангелочков разного пола. Сначала он развлекался с ними по очереди, а потом для смеха заставил их проделывать друг с другом такие выкрутасы, на которые не хватило бы фантазии у опытной бандерши. Получив от всего этого огромное удовольствие, он так крепко заснул, что даже проспал больше обычного.

Все еще сладко потягиваясь, думая, что в следующий раз надо будет приказать доставить партнеров помладше, он включил компьютер и прочитал поступившую почту. Сообщение из Магадана не очень удивило его. Роберт предполагал подобный вариант развития событий, понимая, что в Магадане ему противостоят слишком мощные силы. Просчитал он и действия Скворцова при таком раскладе. Ничего страшного в том, что помощник стал работать на Романова, Сидорин не видел, потому что уже придумал способ обратить предательство в свою пользу. Романов будет получать через него строго ограниченную информацию и, сам того не зная, сыграет ему на руку.

Все было бы не так плохо.

Если бы не проклятый Жуковский…

Интуиция не то что подсказывала, она кричала ему во весь голос — пока жив этот человек, имеющий какую-то мистическую способность определять ход событий, все начинания Роберта обречены на провал. Жуковский один опаснее всей тайной организации долгожителей, с которой он надеялся расправиться с помощью последних разработок своих ученых. Уже создана теоретическая база, и практическое воплощение не должно занять много времени. В конце концов Лифшица удалось обработать, но чего это ему стоило! Сначала Роберт с невинным видом спросил, применимы ли к носителям гена долголетия способы лечения болезней, разработанные доктором для обычных людей. Закатив глаза к небу, Лифшиц с благоговением ответил, что эти люди вообще не подвержены болезням и умирают только тогда, когда подходит отпущенный им свыше срок.

— Что, и пуля их не берет? — усомнился Роберт, с трудом подавляя отвращение к словам старого маразматика, отравленного ядом клерикализма.

— Ну что ты, друг мой, — горько усмехнулся доктор, — пуля возьмет любого.

— Но та частота, помните? Вы как-то рассчитывали частоты для лечения сосудов, и оказалось, что одна из них вызывает разрыв сосудов головного мозга. На них-то она наверняка не подействует?

— Ну-ка, ну-ка, это и правда забавно! — Учуяв интересную теоретическую проблему, доктор завелся с полуоборота, уселся за компьютер и защелкал клавишами. — Да, конечно, в таком виде это для них безопасно… ага, вот, вот… а если так?

Роберт внимательно следил за сменяющимися столбцами цифр на мониторе.

— Вот оно! — торжественно заявил Лифшиц, закончив вычисления. — Пожалуй, эта частота смертельна для них.

И вдруг спохватился:

— Но что же я, старый дурак, делаю? Надо немедленно стереть и никогда даже не думать больше об этом!

— Конечно, доктор, конечно! — горячо поддержал ученого Роберт. — Уничтожить немедленно!

Он был совершенно спокоен. Мало кто знал, что Сидорин обладал абсолютной памятью. А создать установку, генерирующую излучение необходимой частоты, смогут и другие специалисты.

Роберт по привычке выстраивал предстоящие дела в ряд по их важности и взаимозависимости. Поставить на колени правительство, а за ним и народ, взять в руки власть — вот венец его жизни. Шантаж, устрашение — все средства хороши для достижения этой цели. Можно даже уничтожить пару миллионов, чтобы остальные были послушнее. И пусть они ненавидят его, ненавидящие вымрут естественным образом, а новое поколение будет боготворить за установленный в стране порядок. Что-что, а порядок не дорого ему обойдется, когда он будет держать в руках жизнь любого человека. А все эти «маленькие, но гордые народы» попрячутся по своим горам, не смея даже посмотреть в сторону Москвы. Если же и осмелятся, то не придется никого никуда выселять, как это сделал в свое время усатый вождь. Достаточно будет нажать кнопку, и проблема перестанет существовать навсегда.

Но на пути к выполнению грандиозного плана стоял очень серьезный противник — организация долгожителей. Это препятствие оказалось устранимым, но возникли сложности технического характера. Компьютерная программа показывала, что все без исключения долгожители, находящиеся в зоне досягаемости, будут гарантированно уничтожены. Сидорин неоднократно прогонял задачу в виртуальном пространстве с неизменным положительным результатом. Но ему отчаянно не хватало практического подтверждения теории. Вот только проверять было не на ком — он просто не знал, где искать этих неуловимых долгожителей.

Какое-то смутное подозрение заставило его ввести в программу собственные данные, и он понял, что едва не стал невольным самоубийцей. Оказалось, что вместе с долгожителями излучение уничтожило бы и его самого, потому что воздействовало на общие генные структуры. Не будь Роберт безбожником, он бы перекрестился.

Но и эта проблема была решена. Сейчас в огромном подвале его дома шли работы по экранированию помещений от излучения. Еще при строительстве Роберт на всякий случай превратил подвал в неприступную крепость с полностью автономным жизнеобеспечением, теперь же он превращался в абсолютное убежище. Как в любой крепости, тут имелись даже три изолированные камеры, правда пока пустовавшие.

Теперь первой по очередности была проблема Жуковского. Последний провал окончательно убедил Роберта, что в Магадане тот для него недосягаем. А раз так, нужно вытащить его в Москву, тут посмотрим, чья возьмет! И он уже знал, как это сделать.

Он набрал номер, который держал в памяти, не доверяя записным книжкам. Услышав в трубке короткое «да», Роберт, не здороваясь, сказал:

— Нужно встретиться.

Абонент назвал место и отключился.

Этого человека Сидорин использовал крайне редко и для выполнения самых щекотливых поручений, платя ему очень большие деньги. И ни разу не пожалел, потому что тот всегда безупречно отрабатывал свой гонорар.

Он дочитал почту, сделал несколько пометок и подошел к окну. Огромные стекла были так чисто вымыты, что казалось, их просто нет. Осень перекрасила деревья за окном во все оттенки желтого и красного, луга за рекой тоже сменили цвет. Но Сидорина совершенно не волновали «багрец и золото». Просто он когда-то прочитал, что, если часто переводить взгляд с кончика носа на очень далекие объекты, это помогает долго сохранять хорошее зрение. У него вошло в привычку ежедневно проделывать у окна это упражнение. А на красоты природы ему было наплевать.

Закончив тренировку, он уселся за компьютер и работал до обеда. Нужно было готовить почву для возвращения в страну активов, ранее выведенных за границу. Роберт разработал несколько безопасных схем, осталось лишь проработать детали. Приближалось время, когда деньги будут нужнее именно здесь.

В досье, собранном на Сидорина Василием Андреевичем Романовым, накопилось достаточно информации, чтобы понять — олигарх замышляет что-то очень опасное. Но ее все же не хватало для начала активных действий. Романов безошибочно чувствовал, что возвращение капиталов в Россию затеяно не просто так, эти деньги могут послужить бомбой, способной уничтожить нынешнюю власть. Но как объяснишь это президенту? Тот запросто может покрутить пальцем у виска и обвинить в травле национально мыслящего предпринимателя. Все беспокоятся об убегающих из страны капиталах, а ты обвиняешь в чем-то человека, который привел в страну огромные деньги! Молиться надо, чтобы таких было побольше!

Романов и сам бы так думал, если бы не понимал, что покойный Волков не ошибался. Но как доказать, что олигарх способен покуситься на власть? Надо будет прощупать нового премьера, попытаться действовать через него, тем более кое-какие данные указывали, что именно этого, недавно еще не известного никому человека готовят на роль преемника. Может быть, он сумеет понять серьезность положения? Все-таки свой человек, разведчик, хоть и невеликого чина.

20

Октябрьским утром к засыпанному свежевыпавшим снегом причалу магаданского рыбного порта стал плашкоут, доставивший груз из Охотска. После разгрузки команда, не желая раскошеливаться на гостиницу, набрала водки и занялась активным отдыхом на борту. А сошедшие на берег три молчаливых пассажира уехали в город, где ни один из них ни разу не был, но каждый хорошо знал все улицы по фотографиям и видеосъемкам. В городе они разделились. Двое, подстраховывая друг друга, целый день водили указанный заказчиком объект, а третий зашел в Педагогический институт, где переписал расписание занятий на завтра. Потом он подошел к стоянке такси и долго присматривался к водителям. Трудно сказать, чем приглянулся ему туповатого вида парень на старенькой белой «тойоте», но мужчина подошел к нему, и они долго о чем-то говорили. В завершение разговора в кармане таксиста оказалась стодолларовая бумажка, они стукнули друг друга по рукам и разошлись.

Ночь все трое провели в гостинице учебного комбината, где целый этаж был оккупирован китайцами, торгующими на популярном в городе китайском рынке. Они справедливо решили, что лучше делить кров с тихими, вежливыми азиатами, чем с перепившимися земляками-матросами.

Назавтра двое с утра снова приняли объект прямо около дома, довели его до института, где остались караулить на улице, терпеливо снося усиливающийся морозец. После занятий объект съездил домой на обед и снова вернулся в институт, где пробыл до самого вечера, репетируя со студенческой командой КВН. Когда объект, выйдя из института, сел в автобус, на улице было уже совсем темно. Приблизившись вплотную в толчее на задней площадке, один из них незаметно вонзил приготовленный шприц в туго обтянутое джинсами бедро. Средство было проверенное, моментального действия, и никто из пассажиров не обратил внимания на двух мужчин, выводящих под руки из автобуса нетвердо стоящую на ногах девушку.

Пропуском на территорию рыбного порта послужила купюра не очень большого достоинства, получив которую охранник немедленно открыл шлагбаум перед белой «тойотой»-такси. На пьяную девку в машине он и вовсе не обратил внимания. Когда в порт после удачного лова приходили большие суда, ему приходилось пропускать на территорию по нескольку набитых проститутками микроавтобусов. Девки выстраивались вдоль причала, и веселые моряки важно прохаживались вдоль строя, выбирая себе подруг на ночь.

Команда плашкоута, непохмеленная и оттого злая, была готова к отплытию. Даже полученные немалые деньги, и еще большие, обещанные по окончанию рейса, не могли облегчить страдания жаждущих душ. Даже то, что новый пассажир оказался пьяной до невменяемости девчонкой, удивило моряков меньше, чем тот странный факт, что они уходят из Магадана порожняком.

Назавтра, далеко в открытом море, команда едва не подняла бунт. Капитан плашкоута, увидев, что девчонку, все еще не пришедшую в себя, укладывают в большой пластиковый контейнер для крабов, заявил, что на уголовщину они не подписывались, и пригрозил, что по прибытии немедленно пойдет в милицию. Двое уже доставали из-под курток большие и страшные пистолеты, но старший погасил волнения в зародыше, вручив капитану две пачки новеньких пятисотрублевок.

Ближе к вечеру на горизонте показалось идущее параллельным курсом быстроходное судно и быстро нагнало плашкоут. Пассажиры велели капитану остановить машину и лечь в дрейф. Неизвестное судно подошло вплотную, с него опустили таль, к которой пассажиры прицепили контейнер с пленницей. Старший из пассажиров по веревочному трапу ловко поднялся на борт, а двое других остались на плашкоуте. Через полчаса неизвестное судно исчезло за горизонтом.

А еще через двадцать минут прогремел взрыв, плашкоут разломился пополам и камнем ушел на дно. Глубина в этом месте была большая.

Волноваться Жуковские стали уже в одиннадцать часов вечера. Настя никуда не собиралась после репетиции, а если бы и собралась, то обязательно позвонила бы родителям, так у них было заведено. Вера обзвонила Настиных подруг — все утверждали, что Настя после репетиции поехала домой. Правда, в автобус она села одна, потому что другим девчонкам было с ней не по пути.

Сергей, как мог, успокаивал жену, но сам почувствовал что-то неладное. Велев Вере оставаться дома на телефоне, он вышел на улицу и позвонил Степану, который подъехал спустя несколько минут вместе с Синицыным. Бойцов сделал несколько звонков, и скоро патрульные машины получили ориентировку на поиск студентки Анастасии Жуковской. Сами они прочесали весь город, съездили даже в аэропорт. Если бы Настя оказалась поблизости, кто-нибудь из них троих обязательно почувствовал бы ее присутствие, особенно отец. Но Сергей не подозревал, что хорошо владеющий собой, умеющий скрывать переживания Андрей способен почувствовать Настю даже на большем расстоянии, чем он сам. А переполнявшее Синицына волнение он простодушно отнес на счет чувства вины за плохое несение службы.

Все говорило о том, что или Насти нет в Магадане, или… О втором «или» Сергей боялся даже думать. Они несколько раз проехали по маршруту автобуса, в который она села вчера. Сергей, до предела сосредоточив внимание, представил себе ауру дочери, и ему удалось разглядеть тающий в пространстве след. И каждый раз след обрывался на остановке в центре города, там, где злоумышленник уколол Настю. Препарат подействовал так быстро, что девушка не почувствовала боли от укола и ее сознание не успело подать сигнал тревоги, моментально отключившись. Сергей не знал этого, потому создавалось впечатление, будто она просто растворилась в воздухе.

К утру стало ясно — продолжать поиски в городе нет смысла. Степан высказал предположение, что это работа людей Сидорина, и предложил потрясти их. Правда, их главного, Скворцова, сейчас в Магадане не было, но он мог организовать похищение и находясь в Москве. Жуковский отнесся к предложению скептически, потому что, хоть убей, не чувствовал причастности к делу Скворцова. Но, готовый ухватиться за любую соломинку, перечить не стал.

Жуковский не знал, что Степан сосредоточил в Магадане немалую силу. Он перетащил сюда целое воинское подразделение спецназа под началом капитана Павла Шевцова. Под каким соусом ему это удалось, можно было только догадываться, но возможности Бойцова казались безграничными. Это подразделение и занялось людьми Скворцова. Брали их жестко, вывозили за город в безлюдную по зимнему времени лесную зону отдыха и, уложив лицом в снег, проводили экстренное потрошение. Самые жесткие меры оказались напрасны — все они божились, что ничего не знают. Степан применил свои методы, недоступные спецназовцам, но позволяющие вытащить правду у кого угодно, и оказалось, что они не врут. Скворцов и его люди не имели никакого отношения к похищению девушки. Но это вовсе не означало, что к делу непричастен Сидорин.

Степан ломал голову, каким образом похитители смогли проникнуть в город и тем более вывезти девушку. Его люди контролировали аэропорт, досконально проверяя каждого прибывшего пассажира. Все агенты Сидорина были у них на учете, и Бойцова постоянно держали в курсе, чем они занимаются.

А когда Степан догадался, то чуть не взвыл от досады, проклиная собственную глупость. Уже через час он знал о пропавшем плашкоуте, а люди Павла Шевцова подробно допросили охранника порта. Картина прояснилась, но главное — где сейчас Настя — оставалось тайной.

Сергею едва удавалось удерживать Веру от истерики. Он и сам был на грани срыва, успокаивала немного лишь твердая уверенность Бойцова, что скоро похитители сами выйдут на связь. Он был уверен, что девушку похитили с единственной целью — надавить на Жуковского. Если это не Сидорин, то, может быть, отступники? Степан сообщил о своих подозрениях Фотиеву, но получил немедленный ответ с приказом забыть о Захаре и разрабатывать линию олигарха.

Невыносимое ожидание продолжалось четыре дня. А потом в квартире Жуковских зазвенел телефон. Сергей схватил трубку и услышал бесстрастный голос:

— Жуковский, если хочешь увидеть дочь живой, приезжай в Москву.

И все. Больше ни слова. Анализ голоса, сделанный по записи, показал, что он не принадлежит человеку, а синтезирован с помощью специальной аппаратуры. Даже лучшие технические специалисты из подразделения капитана Шевцова не смогли определить, откуда поступил звонок, и непонятно было, местный он или междугородный. Звонок из ниоткуда…

21

Темнота и тишина были абсолютными. Только секунду назад Настя стояла на задней площадке старого дребезжащего автобуса среди приглушенного людского гомона и вдруг без всякого перехода осознала себя лежащей в полной темноте на чем-то не жестком, но и не слишком мягком. Может быть, ей стало плохо в автобусе и она попала в больницу? Но почему тогда так темно, и рядом никого нет, ни врачей, ни папы с мамой? Вряд ли это больница, у нее ничего не болит, и голова совершенно ясная, просто провал какой-то в памяти…

Настя пошевелила руками, ногами — тело легко подчинялось ей. Приподнялась, опустила ноги на пол, он оказался не холодным, будто с подогревом. Она ощупала свое ложе — кажется, это была медицинская кушетка, наподобие тех, что стоят в кабинетах врачей. Прикрыта Настя была толстой махровой простыней.

Внезапно над головой загорелся яркий, режущий глаза свет. После полной темноты он на некоторое время ослепил Настю. Но вскоре глаза привыкли, и она смогла осмотреться. Помещение, в котором она находилась, было совсем небольшим, примерно три на три метра. Кушетка стояла около стены, и больше в помещении ничего не было. Совершенно ничего, стерильная чистота. Пол из светло-серого, чуть податливого и теплого на ощупь пластика, матово-серебристые, похоже, что металлические, стены из панелей метровой ширины, а высотой от пола до потолка. Потолок, набранный из квадратных плит того же материала, что и стены. Вместо двух плит в него были вделаны матовые пластины, из которых и лился свет. И ничего похожего на дверь или окно. Только два маленьких, прикрытых решетками отверстия под потолком на противоположных стенах, служащие, видимо, для вентиляции. А сама она была облачена в какую-то светло-зеленую пижаму из тонкой ткани.

Насте стало страшно, и она заплакала. Все говорило о том, что ее похитили. Но кому она нужна? Может быть, это из-за папы, который занялся золотом и стал зарабатывать большие деньги? Да нет, ерунда какая-то, есть в городе люди намного богаче, хотя бы папин знакомый дядя Семен, вот с того точно есть что взять… И еще она слышала, что времена рэкета прошли и все бандиты стали солидными коммерсантами.

Поплакав немного, Настя справедливо решила, что если это похищение, то преступники в конце концов должны будут изложить свои требования, нужно просто ждать. Кроме того… Она не успела додумать, как с потолка раздался механический голос, предвосхитивший ее мысль:

— Если захочешь в туалет или вымыться, скажи громко: «откройте туалет».

— Откройте туалет, — машинально произнесла Настя, и ничего не произошло.

— Откройте туалет! — сказала она громче, почти крикнула, потому что в самом деле ощущала позывы.

Одна из стеновых панелей бесшумно ушла вверх, и за ней открылось еще одно помещение, вдвое меньшее ее камеры. С одной стороны стоял унитаз, сделанный, как ни странно, из того же материала, что и стены, и лежал на полочке рулон туалетной бумаги. Из другой стены торчал душ с двумя кранами, стояли несколько пластиковых флаконов. Была еще раковина со смесителем, около которой висели два полотенца, одно большое, другое поменьше, рядом — чистые трусики и такой же костюм, как был надет на ней. Огорчило отсутствие зеркала, но это можно было пережить.

— Скажешь: «закройте туалет» — он закроется. Нужно выйти — скажи: «откройте туалет», — проинструктировал ее тот же голос.

Настя последовала нехитрой инструкции, сделала все дела, с удовольствием вымылась под душем и вернулась в камеру. Кроме голоса с потолка, общаться ей было не с кем, поэтому она подняла голову и громко спросила:

— Кто вы такие? Что вы от меня хотите?

В ответ — тишина.

— Эй ты, я тебя спрашиваю — что тебе от меня надо?

Никакого ответа.

— Открой туалет! — разозлившись, крикнула Настя, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. И снова ничего не произошло.

В чем дело? Неужели хозяева этого застенка решили устроить ей пытку? Потом поняла, что к чему, и сказала:

— Откройте туалет!

Панель сразу поднялась. Настя зашла, открыла холодную воду и напилась из горсти. Вода оказалась удивительно вкусной. К ее удивлению, полотенце, которым она вытиралась после душа, оказалось замененным на чистое и сухое. Значит, где-то должен быть еще один вход. Она тщательно исследовала стены, но так и не поняла, какая из панелей служит второй дверью.

Настя снова вернулась в камеру и решила подразнить невидимого надзирателя. Раз двадцать она заставляла его открывать и закрывать туалет, пока ей самой это не надоело. А надзиратель или обладал бесконечным терпением, или она имела дело с автоматом и только зря потратила время.

Она прилегла на кушетку, закинув руки за голову, и свет на потолке тут же погас. Встала — снова загорелся. Поняв, что дразнить бездушный механизм нет смысла, потому что он все равно ничего не поймет, Настя решила полежать и подумать. Лежала минут пять, но ничего путного в голову не пришло. Потом услышала какой-то слабый звук, резко поднялась с кушетки и увидела, что от стены откинулся небольшой столик с двумя пласти-ковыми мисками и стаканом, а рядом — откидное сиденье. В мисках оказался куриный суп с вермишелью и картофельное пюре с котлетой, в стакане — апельсиновый сок. Ничего особенного, но приготовлено довольно вкусно. Настя с удовольствием поела, села на кушетку и стала ждать, что же будет с посудой.

Посуда оставалась на месте, никто не собирался ее забирать, а столик со стулом так и торчали из стены. В голове мелькнула догадка, и Настя легла. Свет погас, и раздался тихий щелчок. Она встала, но столика со стулом уже не было, они исчезли вместе с посудой.

Настя решила, что все эти чудеса стоят больших денег, поэтому вряд ли причиной ее похищения послужили воображаемые папины доходы. Но кто же тогда ее украл? Вдруг это торговцы человеческими органами, про которых она как-то читала в журнале? Или, может быть, в детективе? Нет, не помнит.

Чтобы не пропустить следующее появление столика, она села на кушетку и стала пялиться на стенку. Сидела так, наверное, несколько часов, потом не выдержала и снова попросилась в туалет, а когда вернулась — вот он, ужин! На этот раз миска со сладкой творожной массой, булочка и кружка горячего чая. Настя решила, что теперь ее не удастся провести, и бросила грязную посуду прямо на пол, твердо решив узнать, кто же придет ее забирать. Но не тут-то было. Через полчаса свет погас, хотя она и не ложилась. Она долго сидела, потом легла, но решила не спать. А когда проснулась, в камере снова было чисто.

Второй день прошел точно так же, как и первый. Туалет, душ, завтрак, обед, ужин, отбой. Настя решила больше не ставить дурацких экспериментов. Пусть делают что хотят, она будет выше этих бандитов. Все равно когда-нибудь они будут вынуждены все объяснить. А папка, конечно, ищет ее и непременно найдет и спасет, в этом она ни чуточки не сомневалась. Хорошо бы, чтобы он пришел вместе с Андреем…

А на третий день с утра поднялась совсем другая панель, и в камеру вошли две женщины в такой же, как у нее, одежде, только не зеленого цвета, а светло-голубого. Их лица скрывали марлевые повязки. Одна из них, миниатюрная, с идеальной фигурой и светлыми крашеными волосами под шапочкой-колпачком, держала в руке эмалированную кювету с большим пустым шприцем и резиновой трубочкой. Вторая была рослая, широкоплечая и нескладная, как мужик. Настя спрыгнула с кушетки и забилась в угол, решив так просто не даваться.

— Кто вы такие? Где я? Что вам от меня нужно? — выпалила она как из пулемета.

Вошедшие женщины не обратили никакого внимания на ее героизм. Рослая подошла к ней, схватила за руку и швырнула на кушетку, прижав так, что Настя не могла даже шевельнуться. Силища у нее в руках была неимоверная. Вторая перетянула ей руку резиновой трубкой и ловко набрала полный шприц крови из вены. Снова поднялась панель, за которой Настя увидела коридор с такими же металлическими стенами, и камера опустела, будто никто и не заходил.

Настя проплакала до самого обеда, потому что ей было страшно. Неужели и вправду торговцы органами? Зачем бы иначе понадобилась ее кровь? А после обеда произошло то, чего она и вовсе не ожидала. В камере снова появились те же женщины и снова принялись брать у нее кровь.

— Отпустите меня! — кричала Настя, пытаясь вырваться, но рука была словно зажата в тиски. — Вы что, вампиры, что ли?

Точно так же она могла бы кричать любой из четырех стен камеры.

Роберт каждый день выкраивал хотя бы полчаса, чтобы последить за этой девчонкой, дочерью Жуковского. Красивая, ничего не скажешь, но не в его вкусе. В последнее время ему нравились девочки на несколько лет моложе. Правда, он и не собирался использовать пленницу подобным образом, у нее было совсем другое назначение. Ему понравилось ее поведение — ревела недолго, быстро пришла в себя и даже иногда проявляла чувство юмора.

Решив проверить одну смутную догадку, Сидорин приказал взять у пленницы кровь на анализ. Но недотепа медсестра, перелив кровь из шприца в пробирку, споткнулась на ровном месте, и пробирка разбилась. Пришлось брать кровь повторно, причем он приказал сразу уложить шприц в выложенный ватой футляр и в таком виде доставить в лабораторию доктора Лифшица. А дальше началось непонятное. Лаборанты сделали анализ, доктор ввел его результаты в компьютер, но едва начал работу, как компьютер завис. Пока вызванный специалист разбирался с железом, доктор ввел данные в другую машину, и у нее полностью вылетела программа. То же произошло и с третьим компьютером. Растерянный спец заявил, что, похоже, все машины поражены неизвестным вирусом, но какой вирус мог попасть в компьютер при вводе обыкновенного анализа крови? Роберт не верил в подобные чудеса. Чудесам, считал он, могут быть подвержены люди, но никак не техника.

Раздосадованный неудачей доктор взялся рассчитывать генотип девчонки вручную, но скоро запутался, сбился, чего раньше никогда с ним не бывало, потом, весь раскрасневшись, заявил, что сам Господь не хочет, чтобы этот анализ был доведен до конца, и наотрез отказался продолжать работу.

22

Романов принял Захара в одном из принадлежащих Администрации президента неприметных зданий, расположенном внутри Садового кольца. Цыган приехал без лишней помпы, не в привычном лимузине, а в неприметном «вольво». Одет на этот раз он был в дорогой темно-синий костюм и выглядел не цыганским бароном, а не меньше чем главой преуспевающей корпорации.

— Чай, кофе? — радушно предложил Романов. — Или чего-нибудь покрепче?

— Покрепче я не употребляю уже лет двадцать, — поклонился в знак признательности Захар, — кофе не пью с малолетства, а чай признаю только тот, что умеет заваривать во всем мире единственная старая цыганка. Если бы вы знали, как я оберегаю ее здоровье! Поэтому, если вас не затруднит, немного простой минеральной воды.

Василий Андреевич улыбнулся и позвонил секретарше, которая принесла пузатую бутылочку «Перье» для гостя и серебряный кофейник с маленькой чашкой для хозяина.

— И что же привело вас ко мне, уважаемый Захар Фомич? — пригубив кофе, спросил Романов. Он внимательно изучил доставленное по его приказу досье на Вансовича. Неформальный глава цыганской общины Москвы и Московской области, по документам — шестьдесят девять лет (выглядит значительно моложе, отметил Романов), размер состояния неизвестен, но, по косвенным оценкам, очень большой. В криминале не замечен, хотя и не мешает другим цыганам заниматься незаконными делами, в частности — торговлей наркотиками. Не мешает, но, и не помогает. Больше в досье ничего не было, поэтому Романов решил выстраивать разговор, руководствуясь сложившейся ситуацией.

— Я знаю, вас интересует деятельность Роберта Сидорина, — сказал Захар прямо, отбросив дипломатию.

— Откуда вам это известно? — насторожился Романов.

— Цыганам часто известно то, чего не знают другие люди, — уклончиво ответил Вансович. — Давайте я, не раскрывая источников, изложу вам информацию, которая, скажем так, случайно попала ко мне, а вы оцените ее и решите, стоит ли воспользоваться моими советами. Согласны?

— Согласен! — заинтересованно ответил Романов. — Излагайте.

— Вы уже знаете, — утвердительно произнес Захар, — что Сидорин замыслил какую-то гадость против существующей власти.

Романов пытался что-то возразить, но цыган жестом остановил его:

— Да-да, знаете. Я прошу выслушать меня до конца, а потом вы выскажете свои сомнения.

Романов молчал, завороженный властным тоном Захара, а тот, отпив из бокала, продолжил:

— Мне известно тоже далеко не все, но несколько больше, чем вам. Дело в том, что в свое время Сидорин прибрал к рукам немалый научный потенциал, скупая за бесценок на корню не только гибнущие лаборатории, но и целые институты. А главное — мозги, которые власть не смогла оценить по достоинству. Тут Сидорин оказался дальновиднее многих.

Романов опустил глаза, почувствовав, что этот укол относится и к нему, потому что в то время, как и сейчас, он отвечал за многое. А Захар продолжал:

— В распоряжении олигарха оказались лучшие в стране специалисты по радиоэлектронике, информатике, генетике и другим дисциплинам. Многие из них работают в легально принадлежащих Сидорину лабораториях, принося хозяину прибыль, а часть сидит в подполье, и что они там разрабатывают, не знает никто. Но кое-что разузнать мне удалось. Вы помните историю с исчезновением генетика Лифшица?

Романов кивнул. Еще бы он не помнил! Тогда он пережил немало неприятных минут, потому что пропавший без следа ученый был носителем важных государственных секретов.

— Так вот, по некоторым данным, Лифшиц жив, здоров и работает на Сидорина. Какое-то очень уж важное открытие удалось ему сделать, настолько важное, что тот прямо-таки когтями вцепился в него, спрятав от мира. А Сидорин — гений…

Тут Вансович прервался на миг, потому что Романов поднял на него недоумевающий взгляд. Может быть, собеседник просто перепутал фамилии и хотел назвать гением Лифшица?

— Вы не ослышались. Я имел в виду именно Сидорина. У него есть гениальная способность использовать в своих интересах лучшие качества людей, их способности и идеи. Вот и в этом случае Сидорин сумел создать сплав из идей Лифшица с разработками своих радиоэлектронщиков, и на выходе получил нечто чрезвычайно опасное.

— Что именно? — не выдержал и переспросил Романов.

— Какое-то излучение, способное влиять на огромные массы и на отдельных людей. Может быть, это влияние на психику, на сознание. Может, оно воздействует на организм или даже способно убивать. Этого я точно не знаю. Но достоверно известно, что Сидорин готовит акцию устрашения с применением генераторов излучения, сначала в Москве, а потом… Кто знает, что он сделает потом? Не знаю ни мест установки генераторов, ни частот, ни времени акции. Знаю только, что эта затея чрезвычайно опасна не только для власти, для президента и правительства, но и для всей России. Хоть я цыган, но считаю Россию своей Родиной, желаю ей добра, поэтому и пришел к вам.

— Вы говорили, что у вас есть для меня какие-то практические советы, — напомнил Романов.

— Вы правы. Мне известно, что в Москве и вокруг нее есть воинские части, специализирующиеся на радиоэлектронной борьбе, в частности на радиоэлектронном подавлении.

Романов слушал его с возрастающим изумлением. Это говорит старый цыган, который, судя по досье, ни одного дня не ходил в школу, и неизвестно даже, где научился читать? А Захар тем временем продолжал:

— Так как ни частоты излучения, ни расположение генераторов, как я уже говорил, нам неизвестны, то нужно организовать в этих частях усиленное круглосуточное дежурство, прослушивая эфир на всех диапазонах. При появлении любого непонятного сигнала немедленно глушить его всей мощностью передатчиков. С этой задачей военные справятся. Вам под силу организовать такой приказ?

— Думаю, что да, — ответил Романов, пристально глядя на цыгана. — Но почему вы не предлагаете мне просто арестовать Сидорина, если он настолько опасен?

— Оставьте ненужную дипломатию, Василий Андреевич, — мягко остановил его Захар. — Мы оба знаем, что к нему сейчас не подобраться ни с какой стороны.

Этими словами он окончательно сразил Романова. Действительно, олигарх обставил себя несокрушимыми редутами обороны. Он обладал неприкосновенностью, как член Совета Федерации, хотя почти не появлялся на его заседаниях. Он передал правительству управление несколькими принадлежащими ему прибыльными предприятиями, отчего в бюджет, а особенно во внебюджетные фонды поступали значительные средства, и президент теперь стоял за Сидорина горой. Новый премьер тоже не посчитал доводы Романова достаточно убедительными. Поняв, что если он будет настаивать, то может совсем остаться не у дел, Романов прекратил все попытки действовать в этом направлении.

Но каким образом все это может быть известно какому-то цыгану, пусть даже очень богатому и влиятельному?

До Романова в силу специфики работы неоднократно доходили смутные слухи, что в стране с давних пор существуют некие тайные силы, обладающие огромными возможностями, но не подотчетные ни власти, ни спецслужбам. Неужели цыган принадлежит к ним?

То, что Захар сказал ему на прощание, еще больше укрепило Романова в этих подозрениях:

— Если все-таки дело дойдет до силового захвата, я сомневаюсь, что ваши спецназовцы смогут справиться с Сидориным. А у меня есть люди, которые могут то, что не под силу вашим бойцам. Так что обращайтесь в случае нужды.

Когда он ушел, Романов вызвал помощника и приказал РАСШИБИТЬСЯ в лепешку, но узнать все о цыганском бароне Захаре Фомиче Вансовиче. В том, что все рассказанное цыганом — правда, он не сомневался, вот только вся ли? Нужно поставить на уши службу безопасности, но узнать это.

После разговора с помощником Василий Андреевич позвонил секретарше и попросил связать его с приемной начальника генштаба.

23

Сергей уже неделю находился в Москве, но о Насте по-прежнему не было никаких вестей. Поселили его на втором этаже в гостевом крыле медицинского фонда, по соседству с «дядей Ваней», который жил здесь постоянно. Жуковскому достались апартаменты из двух комнат, санузла и неплохой кухни с набором всего необходимого для жизни, даже большой холодильник был забит продуктами. Двухэтажное здание было лишь верхушкой айсберга. Под ним располагались еще четыре вполне комфортабельных подземных этажа.

Чтобы похитителям легче было его найти, Сергей зарегистрировался в милиции по этому адресу. Степан раздобыл ему номер мобильной трубки олигарха, и Жуковский беспрестанно набирал его, но в ответ слышал неизменное: «абонент отключил телефон». По настойчивому требованию Сергея разыскали Скворцова, он лично поговорил с ним и убедился — тот ничего не знает. И все равно Сергей был уверен, что похищение дочери — дело рук Сидорина. Он пытался извлечь что-нибудь из эфира, но не смог. Это было как в Сети — информация существует, но закрыта паролем, взломать который он не может в силу недостатка опыта. Не смог помочь в этом даже сам Фотиев.

Вместе с Жуковским в Москву из Магадана вернулась вся команда Бойцова, за исключением одного миссионера и трех спецназовцев, которые остались обеспечивать безопасность Веры Жуковской, сходившей с ума от переживаний. Сергей звонил ей по нескольку раз в день, пытаясь успокоить, но не мог сообщить ничего утешительного.

Приехал в Москву даже Андрей Синицын, хотя правила ордена запрещали ему появляться в столице еще неопределенно долго. Он заявил Бойцову, что нарушит любой приказ и скорее выйдет из ордена, чем откажется от участия в поисках Насти. Степан сообщил об этом Фотиеву, и тот скрепя сердце согласился, хоть и понимал причины такого неслыханного неподчинения. Сейчас было не время устраивать внутренние разборки, а наказание строптивца можно отложить на время после окончания операции. Иван Матвеевич ограничился одним условием — Синицын не показывается в городе, а координирует мероприятия по поиску девушки из здания фонда. Все равно кто-то должен был исполнять обязанности диспетчера.

Андрею не с кем было поделиться своей болью, излить душу — в ордене было не принято жаловаться и стонать. Может быть, смог бы его понять Сергей Жуковский, но он был отцом девушки, из-за которой страдал молодой миссионер, и он не смел даже заикнуться о своих чувствах находившемуся в отчаянном положении отцу. Проходил день за днем, а сдвигов в поисках все не было.

Все это время Фотиев спал не больше трех часов в сутки. Информация, которой согласно договоренности поделился с ним Захар, заставила его принять небывалые меры предосторожности. Подступы к зданию фонда круглосуточно перекрывали спецназовцы Бойцова. Два десятка миссионеров в три смены сканировали то же пространство на ментальном уровне. Ни один замышляющий недоброе человек не смог бы приблизиться к их убежищу. Но если будут применены излучатели дальнего действия, чего больше всего опасался Захар, то эти меры не помогут. А прятать весь орден в подземелье, дожидаясь «часа икс», Фотиев не мог. Поэтому он все свободное время проводил с Жуковским, тренируя его способности и готовя к решающей схватке. И Сергей был уже способен на многое.

Телефон олигарха ответил на восьмой день. Сергей так долго ждал этого момента, что растерялся и заговорил не сразу.

— Я слушаю вас! — произнес нетерпеливо голос в трубке.

— Это говорит Жуковский. Сергей Жуковский, — ему приходилось сдерживать дрожь в голосе.

— И что дальше? — насмешливо спросил абонент. — Я должен восторженно хлопать в ладоши?

— Кажется, вы хотели со мной встретиться и пригласили для этого в Москву…

— А мне кажется, что у вас преувеличенное мнение о себе. — Сидорин, если это был он, не сменил тона, больше того, теперь в нем звучала издевка. И Сергей не выдержал, сорвался.

— Слушай, ты! — закричал он. — Где моя дочь? Если ты хоть пальцем ее тронешь…

И понял, что абонент отключился. А на повторный звонок услышал приевшийся ответ: «абонент отключил телефон».

Проклинать себя за несдержанность пришлось недолго. Вскоре подал сигнал телефон, и другой уже голос произнес:

— Господин Жуковский?

— Да, это я, — ответил Сергей, сдерживая себя.

— Нам необходимо встретиться по важному для вас вопросу.

— Где, когда?

— Через час на Пушкинской площади, около памятника. Я вас сам найду.

И — завертелась, закрутилась подготовка к операции. Степан поднял свою команду по тревоге, приказав блокировать площадь, чтобы муха не пролетела. Его тревожил недостаток времени — из-за пробок они могли не успеть обеспечить безопасность встречи. Поэтому основная часть спецназовцев отправилась на метро. Степан посадил в огромный «лендровер» Жуковского и трех миссионеров, укрепил на крыше мигалку и, разгоняя движение, помчался переулками и дворами. Бульварное кольцо было наглухо забито машинами, все сигналили, ругались, и никто не мог сдвинуться с места. Степан протискивался в какие-то узенькие арки и проезды, едва не обдирая зеркала на дверцах, и на ходу инструктировал Сергея:

— С площади никуда ни с кем не уезжай. Требуй, чтобы тебе дали поговорить с Настей, а еще лучше, чтобы ее тебе показали. Приедет сам Сидорин — постарайся обездвижить его, если сможешь, дальше буду действовать я. Если только почувствуешь, что не справишься, не делай ничего. Будет кто-то другой — скажи, что все разговоры только с хозяином. Держись уверенно и независимо.

Степан припарковал машину прямо около поста регулировщика на Тверской, небрежно бросив гаишнику:

— Проследи!

Тот вытянулся во фрунт и лихо откозырял Бойцову.

Теперь можно было не спешить, Степан добрался до места с запасом времени. Они по подземному переходу перешли к памятнику поэту и разошлись. Сергей остановился около пьедестала, Степан с помощниками держались поблизости, готовые немедленно прийти к нему на помощь. Воздух казался наэлектризованным, он неслышно гудел от мысленной переклички миссионеров, которых на площади оказалось, по прикидке Сергея, не меньше пятнадцати.

Ждать пришлось недолго, к Сергею подошел невзрачный человек в потертой кожаной куртке и, не здороваясь, не спросив имени, сказал:

— Там тебя ждут, в машине.

Сергей, который в сложившихся обстоятельствах уже не стеснялся заглядывать в чужие головы, сразу понял, что расспрашивать этого человека бесполезно, у него одна функция — отвести его на место встречи. Поэтому он молча пошел за ним в сторону комплекса «Известий». Вокруг уже смыкалось кольцо вооруженных спецназовцев.

Они подошли к черному «гелендвагену», стоящему около входа в метро. Проводник подошел к машине, постучал по затемненному стеклу и как-то незаметно исчез, будто его и не было тут. Задняя дверь открылась, и сидевший в машине человек жестом пригласил Сергея к себе. Сергей отрицательно покачал головой и сказал:

— Все разговоры после того, как я поговорю с дочерью… — И оборвал фразу, поняв, что никаких переговоров не будет.

Время будто остановилось. Человек в машине медленно-медленно вытаскивал из кармана небольшую пластмассовую коробочку, похожую на мобильный телефон. Сергей читал его мысли как книгу — сейчас будет нажата зеленая кнопка, и он потеряет сознание. Его погрузят в машину и отвезут за город. На этом мысль кончалась. Зато возникла следующая — если им помешают и пленника будут отбивать, нужно нажать красную кнопку.

Сергей услышал за спиной топот. Это бежал на выручку Бойцов, но никак не успевал, потому что палец человека в машине, который тоже его увидел, уже лежал на красной кнопке. Остальное Сергей проделал почти мгновенно. Он представил, как содержимое черной коробочки нагревается, плавятся контакты, замыкаются какие-то цепи…

Человек нажал на красную кнопку и… ничего не произошло. А в следующую секунду трое в машине дернулись, будто получили удар электрическим током, и обмякли.

Все произошло так быстро, что Бойцов успел только к финалу событий. Профессионально осмотрев поле боя, он положил в карман оброненную злоумышленником черную коробочку и сказал, показывая на него:

— Готов. А эти будут жить, — он имел в виду водителя и сидевшего рядом с ним пассажира. — Все, уходим.

Все это время Сергей смутно чувствовал присутствие на площади кого-то постороннего, заинтересованного в происходящем и отличавшегося как от людей, заполнивших площадь, так и от миссионеров. Но, разгоряченный схваткой, не придал этому должного значения.

Степан отдал распоряжения, за руль «гелендвагена», легко перебросив бессознательное тело водителя назад, уселся один из его людей, второй сел сзади, и машина резко сорвалась с места. Остальные действующие лица быстро покинули площадь. Происшедшего никто из посторонних не заметил.

Вскоре с парковки рядом с «Известиями» отъехал серый «мерседес», в салоне которого, кроме водителя, сидели еще три человека — двое крепких молодых парней с быстрыми глазами и третий, прячущий лицо под большими черными очками, в котором знакомые могли бы опознать известного олигарха. Он почему-то довольно улыбался.

И еще один незаметный наблюдатель, проводив взглядом «мерседес», пошел, постукивая тросточкой, в сторону метро. Это был крепкий еще пенсионер с седеющей черной шевелюрой, в тонких чертах лица которого проглядывало что-то цыганское. Он был доволен, потому что ему не пришлось вмешиваться в события.

Постовой снова отдал Степану честь, и они не спеша поехали в сторону Белорусского вокзала.

— Что ты такое сделал? — спросил Степан Сергея. — Почему машинка не сработала? Я уж думал — ну все, конец…

Жуковский пожал плечами. Он сам еще ни в чем не разобрался. По всему выходило, что он смог воздействовать на мертвую технику, каким-то образом ему удалось вывести из строя излучатель. Ему это было внове, подобные способности не значились среди талантов миссионеров. Машинально, повинуясь неведомой логике, он представил себе внутренность автомобиля. Вот по этому проводу от аккумулятора ток бежит к замку зажигания, от замка — дальше. А если здесь пропадет контакт…

Двигатель заглох, и «лендровер», прокатившись по инерции с десяток метров, остановился.

— Что за черт? — Степан раз за разом поворачивал ключ зажигания, но стартер молчал. Сергей спохватился и мысленно восстановил контакт. Двигатель завелся.

— Ничего не понимаю, — недоуменно сказал Степан. — Машина надежная…

— Может быть, бензин кончился? — невинно спросил Сергей.

Бойцов машинально кинул взгляд на указатель топлива, плюнул:

— Да иди ты…

Через час в кабинете Фотиева шел разбор полетов. Результаты операции оказались почти нулевыми. Один из людей Сидорина погиб, двое других пришли в сознание, но ничего не знали о дочери Жуковского, не знали даже, на кого работают. Электронная начинка излучателя оказалась сплавленной почти в комок, и понять принцип его работы было невозможно. И главное — ничего нового о Насте. Тупик.

Присутствующие уже знали о новой способности Жуковского и даже успели провести испытания. Оказалось, что воздействовать на технику он мог только в пределах видимости. Он включал и выключал телевизор в кабинете, но стоило выйти за дверь, и ничего не получалось. Поэтому родившаяся было у Фотиева надежда, что Жуковский сможет уничтожать обнаруженные излучатели на расстоянии, погасла. Но Сергею было все равно, его волновала сейчас только судьба дочери.

Сигнал телефона, лежавшего у него в кармане, чуть не заставил его подпрыгнуть. На этот раз звонил лично Сидорин.

— Поздравляю вас, господин Жуковский. Вы оказались сильнее, чем я думал. Но это еще интереснее. Видимо, придется встретиться с вами лично.

— Где Настя? — перебил его Сергей. — Я должен ее услышать.

Нет вопросов! — почему-то радостно ответил Сидорин, в трубке что-то щелкнуло, и Сергей услышал родной голос:

— Я слушаю! Кто это?

— Настя! Где ты? С тобой ничего не случилось? — сбивчиво спрашивал Жуковский.

— Папа! Папочка! Я не знаю, где это, кто эти люди. Меня заперли, но ничего плохого не сделали, не переживай! Но я боюсь, папочка, спаси меня!

— Настя, не бойся, я помогу тебе, потерпи только немножко…

В трубке снова щелкнуло.

— Ну что, убедились, что с ней все в порядке?

Сергей подавленно молчал.

— Пока в порядке, — уточнил Сидорин. — До тех пор, пока вы будете выполнять мои условия.

— Какие? — Сергей решил не лезть на рожон, пока все козыри в руках у олигарха.

— А вот об этом вам сообщат дополнительно, — отрезал Сидорин и отключился.

24

На Пушкинской площади Роберт потерпел сокрушительное поражение.

Но там же, на Пушкинской площади, Роберт одержал важную победу.

Жуковский опять ушел, зато теперь Сидорин знал, где, точнее как, искать таинственных долгожителей. Сидя в машине, он явственно почувствовал их, даже тех, кто находился далеко от него. Когда все кончилось и они разъехались, отголоски их присутствия затихали еще долго, подобные гулкому эху в горном ущелье. Удивительно было только, что Жуковский не определялся как один из них, во всяком случае Роберт ничего подобного не почувствовал.

Но если долгожители не могут прятаться от него, то можно не ждать, когда будут готовы стационарные генераторы. Теперь можно целенаправленно уничтожать их по одному по мере обнаружения с помощью портативных излучателей, несколько давно уже были запрограммированы по генетической карте убитого шпиона, а один даже был у него с собой, лежал в кейсе. А Жуковский… Да, он, конечно, опаснее всех долгожителей вместе взятых, но, пока его дочь в руках у Роберта, ему можно диктовать условия. Не может такого быть, чтобы не существовало способа справиться с ним, а раз существует, то он обязательно найдет его.

Наверное, сегодня был его день. Когда «мерседес» проезжал мимо ворот Генеральной прокуратуры, Роберт снова ощутил знакомое зудящее чувство, свидетельствующее о близости долгожителя. Им оказался рослый человек средних лет, который только что вышел из проходной прокуратуры и разговаривал теперь с каким-то милицейским офицером. Сидорину понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что делать. Он вытащил из кейса излучатель, представил себе прозрачный колпак, похожий на шлем космонавта, мысленно натянул его на голову одного из охранников — и сразу пропал фон его нехитрых мыслей и чувств. Короткий инструктаж, и охранник медленно, будто прогуливаясь, пошел навстречу долгожителю.

Роберт видел, как тот поднял на охранника удивленный взгляд, почувствовал, как в ровный строй его мыслей вплетаются сначала изумление, а потом тревога. Но охранник уже прошел мимо него и нажал кнопку. Человек выронил портфель, схватился за голову и стал оседать на землю, поддерживаемый растерянным милиционером. «Мерседес» медленно проехал мимо, свернул за угол и резко увеличил скорость. Сидорин даже засмеялся, представив, что может вообразить себе человек, увидев приближающееся, одетое в костюм пустое место. Настроение у него поднялось, и он решил позвонить Жуковскому…

Последний месяц был беден на приятные события. Зато неудачи преследовали неотступно. Договоренность с сотовыми компаниями об установке новой аппаратуры была достигнута уже давно, но тормозились работы по созданию самих генераторов. Точнее, по вине Лифшица задерживалась разработка программного обеспечения. Кажется, проклятый фанатик начал что-то подозревать. Роберт разложил часть работы по другим специалистам, но дело продвигалось туго, все-таки Лифшиц был на голову выше остальных. Роберт проявлял ангельское терпение и чудеса изобретательности, чтобы задобрить доктора, но тот продолжал тянуть резину. Сидорин пришел к выводу, что это намеренный саботаж. И именно сегодня, после событий на площади, он решил серьезно поговорить с Лифшицем.

Однако разговор с доктором не складывался. Роберта волновали два вопроса. Первый — как продвигается работа по продлению срока его жизни до заветной тысячи лет. Для решения этой задачи он выделил немалые деньги под закупку оборудования и расширение лаборатории. Второй — программное обеспечение генераторов. Лифшиц мямлил что-то невразумительное, всячески уклонялся от темы, уходя в какие-то высшие сферы, и Роберту приходилось постоянно возвращать его на землю. В конце концов ему это надоело, и он раздраженно сказал:

— Ладно, первый вопрос терпит, тут торопливость неуместна. Но по второму результаты нужны были даже не вчера, а позавчера. Вы меня удивляете, доктор. Неужели выделенных средств недостаточно?

И тут Лифшица прорвало:

— Ты что думаешь, Робик, ты думаешь, что купил старого Лифшица с потрохами? Старый Лифшиц ничего не понимает? — когда доктор волновался, у него проскальзывал местечковый акцент, хотя в спокойном состоянии его разговор ничем не отличался от разговора любого русского интеллигента.

— Думаешь, Лифшиц ничего не понимает? Почему меня никуда не выпускают? Ладно, пусть… Но ты меня все время обманываешь! Монография, премия… думаешь, я ни о чем не догадался? Как тебе не стыдно, Робик, я же старый человек!

Их разговор происходил на рабочем месте доктора, по западному образцу отгороженном от остальной лаборатории стеклянной перегородкой. Доктор говорил громко, почти кричал, и пятеро работавших в лаборатории его помощников уже подняли головы, привлеченные разгорающимся скандалом. А Лифшиц продолжал, повысив голос:

— Лифшиц не догадался, чей ты принес анализ? Догадался! Много о чем догадался! Робик, ты же зверь, от тебя даже кошки шарахаются! Ты страшное задумал! И помогать тебе я не буду! Хочешь жить тысячу лет? Нет уж, живи сколько Господь отпустит, а меня он и так накажет за то, что тебе помогал так долго. Хватит, я все уничтожу, что наработал, ничего тебе больше не достанется!

Он еще что-то кричал, багровея и задыхаясь, но Сидорин не слушал его. Он протянул руку в сторону доктора и что-то прошептал. Ноги Лифшица оторвались от пола, и его уже мертвое тело отлетело, отброшенное неведомой силой прямо на стекло. Стекло разбилось, и тело упало на пол в груду осколков. Сотрудники лаборатории бросились было к нему на помощь, но замерли, остановленные страшным взглядом шефа. Сидорин сожалел лишь о том, что поторопился. Теперь придется принимать нежелательные меры, потому что не получится заставить всех присутствующих молчать. План действий уже сложился у него в голове. В первую очередь нужно подобрать людей, способных разобраться с наследием доктора и продолжить работу. Но они должны уметь хранить тайну и не быть столь щепетильными в вопросах морали. Ну что же, задача трудная, но выполнимая.

Через пятнадцать минут, когда охрана увела пятерых свидетелей инцидента и в лаборатории был наведен порядок, Роберт отдал необходимые распоряжения и уехал домой. Текущие дела не допускали его длительного отсутствия. Он отлично понимал, какое значение имеют его открывшиеся способности, но понимал и то, что его могущество зиждется на деньгах, не терпящих к себе легкомысленного или непочтительного отношения. Если ты хоть на время забудешь о них, то и они отвернутся от тебя. Поэтому, хоть земля загорись, а он каждый день посвящал определенное время их приумножению.

Сегодня в одном из электронных почтовых ящиков, предназначенном для приема особо важной корреспонденции, его ждало письмо, прочитав которое Сидорин надолго задумался. Уже давно он ожидал чего-то подобного, потому что знал больше, чем другие. Деньги позволяли узнать многое о тайнах этого мира. Роберту было известно, что вся попадающая в печать информация о тайных рычагах, приводящих в движение мировую политику и экономику, и о всяких клубах и ложах, по чьим тайным приказам начинаются и заканчиваются войны, — это или откровенные домыслы, или, еще чаще, дозированная дезинформация, предназначенная для профанов и уводящая далеко в сторону от действительного положения дел. А профаны, начитавшись состряпанной для них галиматьи, гордо сознавали себя сопричастными высшим мировым тайнам.

Роберт имел возможность убедиться, что ни одного из российских миллиардеров, кичливо называющих себя элитой нового общества, и близко не допустили в круг настоящей мировой экономической элиты. Не помогали ни размеры состояния, ни срочно приобретаемый внешний лоск. Кто-то объяснял это брезгливостью родовой финансовой аристократии Запада по отношению к деньгам неизвестного (или, наоборот, слишком хорошо известного) происхождения. Но Роберт понимал, что запах денег не имеет значения для людей, входящих в круг, имеющий действительное влияние на происходящие в мире события. И состояния их, складывающиеся далеко не только из одной лишь звонкой монеты, ничем не напоминали те, что, возникнув вчера, завтра могли рассыпаться в прах. Они насчитывали сотни, а некоторые и две тысячи лет, и в случае необходимости легко объединялись, подчиняя себе правительства, королей и президентов.

Роберту были известны имена некоторых представителей этого закрытого круга. Письмо пришло от одного из них, и в нем господина Сидорина приглашали к диалогу. Если бы это случилось полгода назад, он прыгал бы от радости. А теперь раздумывал, нужно ли ему это. Но, в любом случае, предложение необходимо выслушать, потому что все в этом мире далеко не просто.

Перед сном Роберт спустился в подвал и вошел в камеру к пленнице, чтобы проверить одну возникшую у него мысль. Со звонком Жуковскому он решил погодить несколько дней, пусть дозреет.

25

С момента событий на Пушкинской площади Жуковский видел Фотиева всего два раза, и то мельком. Тот проходил по коридору мрачнее тучи, ни с кем не разговаривая. Бойцов сказал, что случилось несчастье с одним из близких Фотиеву людей, соратником по руководству орденом, и лучше его сейчас не трогать.

Сергей не находил себе места. Из Магадана позвонила Вера и заявила, что должна немедленно лететь в Москву, потому что без нее Сергей не сможет ничего сделать. Никакие уговоры на нее не действовали. Понимая, что она будет больше мешать, чем помогать в поисках, он все-таки вынужден был согласиться, решив, в крайнем случае, отступиться от собственных принципов и успокоить ее, вмешавшись в сознание. Но не тут-то было. Оказалось, что ослабить тревогу страдающей матери невозможно, она просто не воспринимала ментального воздействия. Сергею еле удалось уговорить ее оставаться в здании фонда, когда он выезжал со Степаном на поиски Насти.

Начеши с загородного дома олигарха. На военном вертолете они пролетели над огромным поместьем. Над самим домом летели так низко, что Сергей даже почувствовал, как на одной из башенок разворачивается в их сторону крупнокалиберный пулемет. Правда, стрелять охрана не решилась, скорее всего, заметив подвешенные рядом с шасси ракеты.

Присутствия в поместье Насти Сергей не почувствовал. Зато сразу понял, кто был тогда на площади. Мощная темная аура хозяина доминировала над аурами всего населения дома, но заглянуть ему под черепушку оказалось невозможно — сознание было закрыто непроницаемым заслоном. Жуковский даже застонал, удрученный собственной глупостью. Не отмахнись он там, на площади, от неясного ощущения, и Сидорин еще тогда мог оказаться у них в руках. Возможно, все было бы уже кончено.

Целыми днями они ездили по Москве, вслушиваясь и всматриваясь. И — ничего. Никаких следов. Телефон Сидорина не отвечал, сам он не звонил. Выведенный из себя бесплодным ожиданием, Сергей хотел уже предложить Бойцову штурм поместья, но передумал, поняв, что загнанный в угол олигарх способен убить Настю.

На третий день после событий на Пушкинской площади, проезжая мимо станции метро «Тульская», Жуковский попросил Степана остановить машину и спросил:

— Скажи, ты веришь в Бога?

— Конечно, — Степан будто и не был удивлен неожиданным вопросом. — Не только верю, но и служу Ему.

— Почему же ты не ходишь в церковь?

— Для веры не важна внешняя атрибутика, как и посредники в общении с Господом, — ответил Степан, не задумываясь. — Мы призваны служить Ему, исполнять Его заветы, и делаем это по мере своих сил.

Такой ответ совершенно не удовлетворил Сергея, и он не стал задавать главный вопрос, ради которого и был затеян разговор. Этот вопрос мучил его давно, еще до встречи с миссионерами, сейчас всплыл снова, а он никак не мог найти на него ответ.

Степан хотел уже снова завести двигатель, но Сергей остановил его, сказав:

— Я прогуляюсь часок. Не ходите за мной.

По подземному переходу он перешел площадь, и ноги сами вынесли его на нужную улицу. Он был здесь давно, всего один раз, но безошибочно вышел к длинной каменной ограде, тянущейся на целый квартал. Пройдя вдоль ограды, оказался перед большими открытыми воротами и, перекрестившись, вошел на территорию Свято-Даниловой обители, резиденции Святейшего Патриарха всея Руси.

Мощеный двор был полон народа. Большинство составляли праздные туристы, но много было и богомольцев, особенно женщин в длинных юбках и, несмотря на довольно холодную погоду, в простых белых платочках. Сергей выстоял очередь к каменной беседке, где напился святой воды, потом направился в глубь территории, уходя от скопления народа. Там, как он помнил, недалеко от крепостной стены с галереей стоял храм.

Навстречу степенно прошел пожилой монах, и Сергея поразила исходящая от него волна умиротворения. Это было не то чувство равнодушия и безразличия ко всему, которое исходит от бездельников, а полная отрешенность от мирской суеты и ощущение единения с Богом. У Сергея даже возникла горькая зависть к счастливцу.

В храме шел обряд венчания. Священник одних примерно лет с Сергеем читал из книги, которую держал в руках, и время от времени осенял крестным знамением новобрачных — молодую, светящуюся счастьем пару. За спиной невесты стояла подружка и держала над ее головой золотую корону. Подружка была худенькая, с тоненькими ручонками, а корона тяжелая. Видно было, что девушка держится из последних сил, потому что ручонки дрожали, а по лицу разлилась бледность. Но она терпела, храбро намереваясь выдержать до конца. Сергею стало ее жалко, и он, слегка прикоснувшись к ее сознанию, облегчил страдания. Девушка вздохнула и посветлела лицом. Наверное, подумала, что открылось второе дыхание.

Жуковский долго стоял, завороженный красотой обряда, даже боль, которую он испытывал уже две недели, казалось, отступила. Когда все закончилось, священник благословил молодых, и вся свадебная процессия вышла из храма. Сергей хотел подойти к нему, но его опередила какая-то женщина. Священник остановил ее мягким жестом, попросив подождать, и сам подошел к Жуковскому.

— Вам очень нужно поговорить со мной? — спросил он. — Мне кажется, вы сильно страдаете.

Для Сергея уже не было секретом, что прежде, чем принять сан, батюшка прошел через войну и кровь, свою и чужую, но вся грязь давно смылась, и сейчас от него исходила теплая волна доброты и сострадания.

— Да, — коротко ответил он. — Если можете, уделите мне несколько минут.

— Столько, сколько потребуется.

Священник отвел его в боковой придел, где они остановились около большой иконы с изображением Богоматери с Младенцем на руках.

— Скажите, как мне называть вас? Батюшкой? Святым отцом? — спросил Сергей, не решаясь задать главный вопрос, ответ на который надеялся получить здесь, в храме.

— Называй просто отцом Романом, сын мой. — Батюшка заметил его нерешительность и добавил: — Не надо стесняться, задавай свой вопрос.

И Сергей заговорил. Сначала нескладно, запинаясь, а потом слова полились из него, ничем не сдерживаемые:

— Отец Роман, это давно мучает меня. Знаю, великий грех так думать, но ничего не могу с собой поделать, потому что не вижу ответа. Скажите, знал Иисус, умирая на кресте, что уже скоро будет вознесен в Царствие Небесное? — Сергей испытующе посмотрел на священника.

— Конечно, знал, — сразу ответил тот, — на то Он и Сын Божий, чтобы не было для Него тайн.

— Знал… — потерянно произнес Сергей. — Значит, знал. Так чем же велик его подвиг? Разве так уж трудно перенести издевательства, побои и несколько часов мук на кресте, зная, что очень скоро наступит вечное блаженство? А миллионы людей страдают часто годами, физически и душевно, не зная, чем закончатся их муки — райским блаженством или полным небытием, вечным мраком! Они могут только верить, но может ли вера заменить знание? Мне хорошо известно, что такое настоящие страдания и боль, а сейчас они достигли предела. Так скажите, отец Роман, кому легче — Иисусу или мне?

— Ты сам знаешь ответ, — сказал священник, по-прежнему излучая благожелательность, в голосе его не было ни малейшего следа раздражения или злости. — Он содержится в самом твоем вопросе.

Сергей недоуменно посмотрел на него.

— Да, — продолжил отец Роман, — Сын Божий, конечно, знал о вечном спасении, но даже Он усомнился на миг и возопил к Отцу Своему: «Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?» Что же ждать от тебя, слабого человека, не укрепленного в вере? Ответ очевиден — Иисус потому и Спаситель, что взял на себя все грехи людские. А на кресте Он испытал не просто человеческие муки, а страдания всех людей от сотворения мира до конца времен. В том числе прошел Он и через твои страдания. Так скажи, легко ли Ему было?

Жуковский молчал, глядя в пол. А священник продолжал:

— Грех твой, конечно, велик. Сомнения не красят христианина. Вот ты спрашиваешь себя: «Неужели я самый грешный? За что Господь наказывает меня?» Но Господь никому не мстит, наоборот, Он готов помочь любому, кто осознает свои грехи и покается. Вижу, ты очень страдаешь, у тебя случилась беда. Но подумай хорошенько, нет ли твоей вины в том, что случилось с тобой? Всегда ли соблюдал ты заповеди Божьи, не нарушал ли законов духовных? Осознай свои прегрешения, останься в храме, помолись, и, может быть, уже сегодня все разрешится, потому что Господь любит всех Своих чад.

Он перекрестил Сергея и отошел к смиренно ожидавшей его женщине.

Жуковский долго стоял у образа Богородицы, что-то тихо шепча, не следя за временем. Когда вышел из церкви, было уже темно. Около ворот топтался встревоженный Степан.

— Называется, на часок ушел, — пробурчал он. — Мерзни тут из-за него!

Они сели в машину, и Степан обиженно ворчал всю дорогу. А когда вошли в здание фонда, навстречу им выбежала Вера и выпалила, задыхаясь от волнения:

— Настя нашлась! Только что Андрюша сказал, что обнаружил ее в Институте Склифосовского! — И тут же, увидев испуганные глаза Жуковского, успокоила: — Нет-нет, с ней все в порядке, просто она там от холода прячется…

26

Настя очень быстро потеряла счет дням, так они были похожи друг на друга. Никто больше у нее не появлялся, молчал даже механический голос, который она назвала про себя роботом. Девушка подозревала, что ее хотят свести с ума одиночеством и тишиной, и решила сопротивляться изо всех сил. Она стала читать, сначала про себя, потом вслух, все стихи, которые только могла вспомнить. Когда стихи иссякли, принялась восстанавливать в памяти «Илиаду» Гомера. Поэма попалась ей на вступительных экзаменах в институт, Настя терпеть ее не могла. «Илиада» помогла скоротать время, но полностью отогнать тоску не могла.

Как-то после обеда снова скользнула вверх панель, и в камеру вошла высокая женщина, но уже не та, что приходила за кровью. Она сунула в руку Насте трубку радиотелефона и буркнула:

— Держи. Зазвонит — ответишь. — Ударение в слове «зазвонит» она сделала на букве «о», что заставило студентку-филолога презрительно усмехнуться.

Звонок раздался почти сразу. Настя нажала кнопку ответа и настороженно сказала:

— Я слушаю. Кто это?

— Настя! Где ты? С тобой ничего не случилось? — Это был родной папкин голос. Настя вдруг поняла, что все меняется, с этого момента все будет по-другому, и затараторила, боясь, что связь отключится или у нее отберут телефон:

— Папа! Папочка! Я не знаю, где это, кто эти люди. Меня заперли, но ничего плохого не сделали, не переживай. Но я боюсь, папочка, спаси меня!

Последние слова она произнесла скорее для посторонних слушателей, чтобы они подумали, что перед ними просто испуганная девчонка, неспособная сопротивляться. А на самом деле она готова сразиться с ними, потому что папа ищет ее!

— Настя, не бойся, я помогу тебе, потерпи только немножко…

Это были его последние слова. В трубке раздались короткие гудки. А Настя уже ничего и не боялась.

В тот же день, когда она уже засыпала, зажегся свет, и снова появилась та же охранница. Она поставила посреди камеры принесенный с собой стул, а сама молча стала в углу, заложив руки за спину, как эсэсовка. Следом за ней вошел мужчина лет тридцати пяти — сорока с идеально уложенной прической рыжеватых волос, ухоженными, покрытыми лаком ногтями — это Настя почему-то сразу заметила — и пристальным, каким-то змеиным взглядом светло-серых, почти бесцветных глаз. Он присел на стул, аккуратно поддернув идеально выглаженные брюки, и, не произнося ни слова, уставился Насте в глаза. Ей показалось, будто маленькая, юркая змейка пытается проникнуть ей в мозг. Настя отчетливо понимала, что легко могла бы оторвать змейке голову и бросить ее в лицо этому неприятному типу, но что-то подсказывало ей, что так поступать не стоит. Подчиняясь интуитивному порыву, она впустила змейку к себе в голову, скривившись от отвращения, и постаралась вызвать в себе чувство страха и неуверенности, чтобы под ними скрыть истинные мысли. И это ей удалось — сознание залила волна животного ужаса.

Неприятный человек довольно усмехнулся, будто увидел именно то, чего ожидал, поднялся и вышел из камеры, так и не произнеся ни слова. Баба подхватила стул и так же молча потянулась за ним.

Теперь Настя знала, что ей нужно делать, будто кто-то нашептывал ей на ухо необходимые инструкции. Назавтра она целый день спокойно просидела на кушетке, только несколько раз проделала упражнения, чтобы размять мышцы. А на следующий день, когда в очередной раз откинулся столик и появился обед, закатила сцену. Уронив миску с супом на пол, она схватилась руками за голову и громко простонала:

— Мне плохо! Голова… помогите скорее!

Ждать долго не пришлось. Почти сразу в камере появились те двое, что брали у нее кровь. На этот раз маленькая медсестра держала в руке черный пластиковый чемоданчик. Настя подняла голову и посмотрела прямо в глаза сначала медсестре, потом охраннице. И увидела, что их взгляды теряют выразительность, становятся пустыми.

— Где мы находимся? — спросила Настя, не сводя глаз с медсестры, которая показалась ей более сообразительной.

— В доме. У Хозяина, — монотонно ответила та. И прозвучало это именно так, с большой буквы.

— А кто хозяин?

Медсестра молчала, а ее спутница смотрела на нее тупо и преданно. Настя поняла, что фамилии ей не назовут, видно, в них крепко-накрепко вбито, что любые сведения о хозяине — табу.

— Ладно. Тогда скажи: дом-то где? В каком городе?

— В Подмосковье, — так же монотонно произнесла медсестра. Видимо, на эти сведения запрета не было.

Настя видела, что обе женщины подчинены ее воле и находятся в полной ее власти. Как это у нее получилось, она совершенно не понимала, но почему-то не задумывалась об этом.

— Вы должны вывести меня из дома и доставить в Москву, — сказала она уверенно.

Здоровячка молча кивнула головой.

— Тогда ведите.

Медсестра открыла проход нажатием кнопки на карманном пульте, Настя взяла ее под руку, и они вышли в длинный пустой коридор, облицованный теми же панелями, что и ее камера. Правда, дальше по коридору в стенах стали появляться обыкновенные двери. Они миновали несколько поворотов, и Настя увидела сидящего перед большим монитором человека в черной форме. Рядом с ним, укрепленный в специальном зажиме, стоял маленький автомат. Настя напряглась и крепче прижала локоть медсестры. Но охранник смотрел мимо нее.

— Ну, что там? — спросил он у женщин.

— Ничего страшного. Обычная истерика, — ответила медсестра. — Открой, нам надо подняться наверх.

— Куда это вы? — удивился охранник. — Ваша смена еще не кончилась.

— Нам надо, — все так же спокойно повторила медсестра.

Охранник пожал плечами, но спорить не стал. За его спиной отъехала в сторону тяжелая бронированная дверь, и они втроем стали подниматься по лестнице. И тут едва не произошло непоправимое. Настя споткнулась на ступеньке и на долю секунды выпустила из-под контроля здоровячку. Та среагировала мгновенно — заревела и бросилась на Настю, целя ей в лицо растопыренными пальцами. Настя чудом успела выпрямиться и остановить летящую на нее фурию.

Дальше все шло гладко, без инцидентов. Подниматься пришлось довольно высоко, подземный этаж оказался очень глубоким. С лестницы вышли прямо во двор, минуя внутренние помещения дома. По дороге прошли мимо еще нескольких охранников, и ни один из них в упор не замечал Настю, видя перед собой только двух знакомых женщин.

Не останавливаясь, они прошли на большую парковку, где стояло десятка полтора не самых дорогих автомобилей — видимо, это была парковка для обслуги. Медсестра подвела Настю к маленькому «фольксвагену-гольф», открыла незапертую дверцу, и все трое уселись в машину. Настя устроилась сзади, чтобы не выпускать обеих из вида. Ключ торчал в замке.

Часовой на воротах пропустил их беспрепятственно, только спросил:

— Что это вы даже не переоделись?

— Мы вернемся, — бросила медсестра и резко сорвала машину с места.

Только сейчас до Насти дошло, что все они одеты совсем не по сезону. На улице холодно, а на них только тоненькие медицинские костюмы и шлепанцы на босу ногу. Но думать об этом было некогда, нужно было уносить ноги подобру-поздорову. Она вздохнула облегченно только тогда, когда миновали последний шлагбаум с охранником и выехали на оживленную дорогу.

Они уже давно ехали по городу. Настя молчала, потому что не знала, что делать дальше. Молчали и две ее спутницы. Медсестра вела машину по одной ей известному маршруту, а здоровячка тупо смотрела на дорогу. Настя с отчаянием искала выход. В такой одежде выходить из машины нельзя, в милицию, почему-то она была уверена, обращаться не стоит. И тут ее осенило. Одежда медицинская? Значит, где на нее не обратят внимания?

— Где здесь ближайшая большая больница? — спросила она.

— Недалеко. В двух кварталах. Склиф, — ответила медсестра.

— Поехали туда, — приказала Настя.

Никто не остановил машину, наверное, благодаря их наряду, и им удалось подъехать почти к самой эстакаде, на которую заезжали машины скорой помощи. Настя приказала женщинам все забыть и отпустила их. Сама она, трясясь от холода, забежала в вестибюль перед приемным покоем. Она еще не придумала, что будет делать дальше, но тут хоть было теплее. Денег — ни копейки. Звонить? А куда? У нее не было ни одного знакомого в Москве, и в городе она знала только аэропорт Домодедово, Красную площадь да еще Арбат.

На улице уже было темно. Настя сидела на стуле в углу шумного вестибюля, стараясь не привлекать к себе внимания, и все придумывала, придумывала. А потом оказалось, что придумывать ничего не надо, потому что увидела бегущих к ней от входа папку с мамкой. А за ними, совсем как в мечтах, спешил радостно улыбающийся Андрей…

Часть вторая

ОРДЕН И КЛАН

ОТСТУПЛЕНИЕ 4

ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА

Смутное время

Место — Россия

И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали перед Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых. И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени, и соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле.

Откровение, 5: 8-10

Смута охватила всю Русь, будто кто-то отнял разум и у правителей, и у простолюдинов. Жизнь человеческая ничего не стоила, и кровь заливала землю потоками. От голода люди ели друг друга, не страшась кары ни людской, ни Божьей. Обезумели даже те, кто нес в груди частицу Духа. Отступники и Миссионеры стали убивать друг друга в борьбе за спящие души, чего не было ни разу со времен Воскресения Господня. Даже от рук людей гибли они в то время, потому что трудно было уберечься от безумцев. Так и исчезли бы они с лица земли, но, когда совсем подошли к краю, за которым бездна, нашлись разумные с обеих сторон, взяли власть в свои руки и остановили кровопролитие. И не только свою междоусобицу, но и людскую смуту.

Были теми людьми Иоанн и Захария. Иоанн возглавил орден, сменив дряхлеющего Гермогена, а Захария взял власть среди отступников. Было им тогда по четыреста лет, оба вошли в возраст мудрости, и силы Духа хватило обоим, чтобы железной рукой остановить безумие. Когда погасли последние пожары и народ взялся за орала, в изумлении оглядывая лежащую в запустении землю и не понимая, как могли натворить такое, — тогда собрались по двадцать четыре с каждой стороны и решили, что никогда больше не будет ими отнята ни одна жизнь. А если кто допустит такое, постигнет его вечное изгнание. Если же не сам убьет, но поспособствует убийству, то будет изгнан не навечно, но на долгое время. И за четыреста лет с того времени всего четырнадцать человек подверглись такому наказанию, и только трое из них — навечно.

1

Огромный трехэтажный особняк в центре поселка был построен в стиле цыганского романтизма и разукрашен многочисленными зубчатыми башенками, лепными коронами и другими излишествами в духе цыганских же понятий о роскошном жилище. Вокруг него, будто свита короля, выстроились дома тоже богатые, но поменьше размером, и чем дальше от центра, тем строения становились ниже. Внешний круг поселка состоял из добротных, но самых обыкновенных одноэтажных кирпичных домов.

Внутри особняка не было, наверное, ни одного сантиметра поверхности, не закрытого богатыми коврами, везде — огромные драгоценные вазы, стены увешаны старинным оружием, богато изукрашенным золотом и серебром — положение обязывало. И только в трех комнатах на втором этаже, где, собственно, и обитал цыганский авторитет и глава клана Захар, не было и следа роскоши. В рабочем кабинете, обставленном старомодной тяжелой мебелью, все строго функционально — на столе несколько телефонов, компьютер, и ни единой бумажки. На дубовом комоде — небольшой телевизор. Спальня и вовсе больше напоминала келью отшельника. Там стояла металлическая койка, заправленная серым солдатским одеялом в белоснежном пододеяльнике, два стула с маленьким столиком и встроенный в стену шкаф для одежды.

Только просторная гостиная несколько выбивалась из этого ряда, но показная роскошь отсутствовала и здесь. Ковер был один, на полу, но такой, что нога в нем утопала по щиколотку. Вдоль стен стояли удобные диваны и кресла, посреди зала — огромный старинный стол в окружении двух дюжин таких же старинных стульев. На стенах — множество картин и гравюр.

Все это были неизвестные миру произведения знаменитых мастеров кисти и резца, датированные начиная с шестнадцатого века. Большинство из них были написаны по его, Захара, заказу или подарены ему авторами.

Сейчас он сидел за столом в кабинете, а перед ним, потупив головы, расположились на стульях трое старейшин цыганского поселка, убеленные сединами мужчины, которых он учил уму-разуму, когда они были еще мальчишками. То, что он принимал их не в гостиной, говорило о его недовольстве, цыгане понимали это и подавленно молчали. Тем более что повод для недовольства был весомый.

На днях двое сыновей одного из присутствующих, Саша и Николай, поехали погостить во Владимирскую область. Их сестра недавно вышла замуж за сына одного тамошнего уважаемого цыгана, красавца Бамбулу. И надо было случиться, что тот при них поссорился с женой и ударил ее по лицу. Вскипела горячая цыганская кровь, началась драка, и пошли в ход ножи, с которыми никогда не расстаются молодые цыгане. В итоге Бамбула был убит, гостям тоже досталось, но им удалось сбежать. Зная, что Николай ранен ножом в живот, многочисленная родня убитого бросилась на поиски. Возбужденная толпа цыган металась по всем отделениям районной больницы, до полусмерти перепугав пациентов и персонал, но найти братьев не смогли, и пока им удавалось скрываться.

Захар обвел взглядом присутствующих, остановился на Илье, отце провинившихся парней, и спросил:

— Ну, и что же вы надумали, уважаемые? Что собираетесь делать?

Илья просительно посмотрел на старшего среди присутствующих, не считая, конечно, Захара, пузатого Прокофия, голову которого украшала блестящая лысина с венцом длинных, до плеч, седых волос. Тот значительно прокашлялся и заговорил, не поднимая на хозяина глаз:

— Парней мы спрятать сможем. Владимирские открыто пойти на нас побоятся, а когда все немного остынут, можно будет собрать цыганский суд. Если вмешаешься ты, господин, то парни отделаются легко.

Прокофий склонил голову в знак того, что готов подчиниться любому решению хозяина кабинета. Захар долго молчал, прикрыв глаза и постукивая пальцами по столу, потом заговорил, глядя на Илью:

— Вы, уважаемые, дожили до седин, но ума, похоже, так и не приобрели. О чем вы здесь говорили? Спрятать, устроить свой суд… И хотя бы кто-нибудь из вас вспомнил, что натворили эти мальчишки!

Они пролили человеческую кровь, а этому нет прощения, кроме как на войне.

Захар снова надолго замолчал. Присутствующие боялись поднять на него глаза.

— Значит, так. — Он принял решение, и голос его зазвучал твердо и непререкаемо: — Парни должны сдаться милиции. Мы живем в России и будем подчиняться ее законам. Никакого самосуда. Ты, Прокофий, позаботься, чтобы суд отнесся к мальчишкам так, как они того заслуживают. А ты, Игнат, — Захар посмотрел на худого цыгана с изможденным лицом и руками, синими от многочисленных наколок, — проследи, чтобы никто не добрался до них ни в предвариловке, ни в зоне. Скоро у покойного Бамбулы, царствие ему небесное, — Захар быстро перекрестился, — родится сын. Он останется в семье отца, но ты, Илья, будешь давать деньги, чтобы твой внук ни в чем не нуждался. Это все.

В кабинете повисла тишина. Никто не пытался оспаривать решение хозяина. Все понимали, что Захар ничего не добавит к сказанному, но ни один из них не поднялся со стула, потому что он еще не отпустил их.

Захар заговорил снова, сменив исчерпанную тему:

— До меня дошло, что сын Стаховского связался с наркотиками. Передайте, что если он не бросит это дело, ему со всей семьей придется навсегда покинуть поселок. Я уже говорил, что наркотиков рядом с собой не потерплю, и повторять не буду. Или цыгане разучились зарабатывать деньги по-другому? Вот теперь все.

Он жестом отпустил присутствующих и, оставшись один, попросил Тамару, прожившую рядом с ним всю свою долгую жизнь, подать чай. Этот чай специально для него привозили из Англии, но старуха добавляла в него чуть-чуть известных только ей трав, собирать которые она каждый год ездила на горные карпатские луга, и напиток получался божественный. Ей было уже далеко за восемьдесят, но была она крепкой и, заботами Захара, никогда не болела, но он уже не раз задумывался, что не пора ли убедить старуху, чтобы она передала рецепт кому-то помоложе. Вот только не знал, как подкатиться к самолюбивой гордячке с таким вопросом.

Но никакие повседневные заботы не могли отвлечь его от главного. Сегодня должен был приехать его любимый ученик Виктор, видеться с которым Захар был лишен возможности долгие тридцать лет. Тот самый Виктор, стараниями Фотиева осужденный на изгнание за преступление, которого он не совершал, — убийство в Хабаровске миссионерки Анны. Все эти годы он провел в специально отведенном для наказания глухом уголке сибирской тайги, недоступность которого обеспечивалась совместно орденом и кланом, лишенный возможности общаться не только со своими, но и вообще с людьми. Исключение составляли лишь двое еще живущих осужденных на вечное изгнание, потому что было бы совсем бесчеловечно обрекать их на муки пожизненного одиночества.

О том, что во дворе его ожидает какой-то странник, непонятным образом миновавший все цыганские кордоны, обычно дававшие фору любой охране, Захару доложили за час до полуночи. Он выбежал из дома — и не узнал долгожданного любимца. Высокий, худой, с русыми волосами до плеч и длинной темной бородой, одетый, несмотря на холод, в легкую ветровку, он почти не напоминал всегда крепкого, атлетически сложенного Виктора. Теперь он больше походил на паломника — богомольца, проделавшего долгий пеший путь в Палестину. Захар обнял его, как долгожданного сына, и повел наверх.

Глубокой ночью они пили чай в кабинете Захара — гость не захотел оставаться в гостиной, потому что за долгие годы отвык от больших помещений. Он был уже вымыт в бане, накормлен, даже борода и прическа изрядно укоротились, и теперь он стал похож на прежнего Виктора. Только в глазах затаилась грусть и приобретенная мудрость.

— Почему же ты приехал так поздно? — спросил его Захар. — Я ждал тебя два года назад.

— Я решал одну задачу, — спокойно ответил Виктор. — Уйди я раньше, она осталась бы нерешенной.

— Рассказывай все подробно, — попросил его Захар, удобнее устроился в кресле и приготовился слушать. Виктор отхлебнул глоток чая, блаженно зажмурился, потом поднялся с кресла, подошел к окну и начал рассказ.

Больше трехсот лет после заключения договора между орденом и кланом изгнанники отбывали наказание в потаенном месте на одном из притоков Печоры. Немногочисленное местное население боялось за десять верст подходить к «гиблому месту». Раз в несколько лет назначенные люди из ордена и клана объезжали окрестные деревни, и страхи обретали новую силу. И только после революции убежище пришлось перенести в Сибирь, в междуречье двух отдаленных притоков Енисея, потому что пронырливые большевики, не боявшиеся ни бога, ни черта, опасно близко подобрались к тайному месту. К этому времени из постоянных насельников там остались бывший миссионер Кирилл и бывший член клана Тимофей. Третий из осужденных на вечное изгнание, миссионер Виссарион, устал жить и медленно угас почти сто лет назад.

Когда Виктор занял маленькую избушку с прилегающими к ней огородом и небольшим пшеничным полем, оказалось, что Тимофей уже давно отказался от общения с кем бы то ни было и ведет жизнь одинокого отшельника. А пять лет назад он прервал молчание, заявив товарищам по несчастью, что уходит в Индию, чтобы найти защиту и понимание у тамошней общины. С тех пор никто ничего не знал о его судьбе. Виктор и Кирилл остались единственными обитателями тайного убежища. Нельзя сказать, что бывший миссионер был общительным человеком, он иногда уходил в себя на целые месяцы, но случались времена, когда они проводили долгие вечера за беседами, давшими Виктору немало новых для него знаний. Их сблизило то, что оба считали себя невиновными, а вынесенные приговоры — несправедливыми. В свое время Виктор не смог доказать суду, что убийцам удалось добраться до Анны не благодаря его помощи, а из-за ее собственной оплошности. Фотиев построил обвинение на том, что Виктор мог предотвратить убийство, но не сделал этого, и в итоге он был приговорен к тридцати годам изгнания.

Кирилл же признавал, что почти двести лет назад, во время войны с Наполеоном, убил собрата-миссионера, но убийство было вынужденным, потому что он был поставлен в безвыходное положение. А глава ордена Иоанн лишил его возможности доказать свою невиновность. Захар помнил то старое, мутное дело. Иоанн, бывший тогда епископом православной церкви, не допустил представителей клана к расследованию, заявив, что это внутреннее дело ордена, и Кирилла быстро осудили, приговорив к пожизненному изгнанию. Почти два века провел осужденный в думах, осмысливая тайные причины приведших его в эту глухомань событий, но так и не нашел оправдания действиям Иоанна.

Он не раскрывал Виктору подробностей того давнего дела и, надо было отдать ему должное, не выдал ни одной тайны ордена. Беседы их больше касались исторических судеб ордена и клана, причин их вражды, начавшейся в незапамятные времена, и поисков выхода из создавшегося тупика. Оба полагали, что открыть себя перед человечеством вряд ли реально в обозримом будущем. Вечный человеческий страх перед всем непонятным, перед любым, чьи способности или возможности превышают возможности обыкновенного человека, приведет, как всегда, к охоте на ведьм и полному их уничтожению. И заодно с несколькими сотнями непохожих будут уничтожены миллионы простых людей, так, на всякий случай. Бить — так уж наверняка, и чтобы щепки летели.

А вот их взгляды на высший смысл существования ордена и клана принципиально расходились. Кирилл яростно отстаивал свою точку зрения, в основе которой лежал главный постулат ордена — миссионеры исполняют завет Создателя, оберегая человечество от самоубийственных действий.

А клан, по их глубокому убеждению, еще в допотопные времена исказил завет, чем вызвал Божий гнев. И Создатель не стал мелочиться, наслав кару сразу на всех, не разбирая правых и виноватых.

Виктор приводил свои аргументы. Клан никогда не ставил себе целью ни уничтожение, ни спасение человечества, поскольку оно не нуждается ни в чьей помощи и развивается сообразно лишь собственной воле, другое дело — доброй или дурной. Что касается гнева Господня, то ошибочно приписывать Богу человеческие страсти. Замыслы Его неисповедимы, решили они, назвались отшельниками и в течение тысяч лет стояли в стороне от сотрясающих мир событий, занятые лишь сохранением рода. Господь сам призовет их к служению, когда придет время. А орден, по их мнению, важно надувает щеки, изображая из себя спасителей рода людского, но вся его деятельность вызывает лишь мелкую рябь на поверхности человеческого моря, никогда не достигая глубин.

Оба были уверены, что в случае объединения обе общины приобретут намного больше, чем потеряют, но путей к объединению не видели. Слишком далеко разошлись за тысячелетия их взгляды на мир.

Был еще один вопрос, волновавший обоих. За две сотни лет у Кирилла в результате постоянных размышлений усилился присущий ему дар предвидения, и с каждым годом его все больше охватывало смутное чувство опасности, грозящей всем долгоживущим, вне зависимости от их принадлежности. Когда появился Виктор с последними новостями о жизни общин, Кирилл сопоставил их с плодами своих размышлений, и его опасения усилились. Он поделился ими с Виктором, и тот не мог с ним не согласиться. Решение этой задачи заставило его на два года задержаться в тайге. Он использовал свое редкое умение проникать в мировую память (так в клане называли ноосферу), по мельчайшим крупицам извлекая оттуда информацию. Полученные сведения, пусть и отрывочные, хаотичные, еще раз подтвердили — опасность уже на пороге.

В этом месте Захар прервал рассказ ученика и участливо сказал:

— Бедный мальчик! Ты напрасно потерял два года. Мы давно знаем о мутанте и принимаем меры.

— Какой еще мутант? — Виктор посмотрел на него с недоумением. — О чем ты говоришь, учитель?

— Как это «какой»? — в свою очередь удивился Захар. — А ты кого имеешь в виду?

…Их разговор закончился под утро. Захар отправил Виктора спать в подготовленную для него комнату, а сам просидел до рассвета в глубоком раздумье. Когда на дворе стало светло, он набрал номер и приказал к обеду собрать круг двадцати четырех. После этого он позвонил в офис Фотиеву и назначил встречу, чтобы сообщить последние новости из обиталища изгнанников. Ему очень не хотелось этого делать, но нарушить давние договоренности он не мог.

2

Человек по имени Вениамин, скончавшийся у ворот Генеральной прокуратуры от кровоизлияния в мозг, был следователем по особо важным делам и одновременно входил в число двадцати четырех, составляющих верхушку ордена миссионеров. Более того, он был одним из двух ближайших и старейших сподвижников Ивана Матвеевича Фотиева, которых тот посвящал во все свои замыслы и без совета с которыми не принимал ни одного решения (второй после длительного перерыва и в новом обличье снова работал в архиве ФСБ). И до такого человека сумел добраться проклятый выродок! Фотиев не сомневался, что смерть товарища на совести Сидорина, и был вне себя от ярости. Дальнейшее расследование подтвердило уверенность Ивана Матвеевича. Камеры наблюдения зафиксировали человека, прошедшего мимо Вениамина в момент его смерти. Человек был опознан как один из телохранителей Сидорина, но разыскать его не удалось. Или олигарх его надежно спрятал, или… Фотиев склонялся ко второму «или».

В первый момент после гибели Вениамина он готов был даже согласиться с Захаром и попытаться физически уничтожить Сидорина, но интересы дела перевесили, и он оставил эту мысль, тем более что олигарх держался очень осторожно и подобраться к нему близко не было никакой возможности. Вооруженный налет мог вылиться в настоящую войну, потому что в арсенал охраны олигарха входили тяжелые пулеметы, и прикрыть последствия такого сражения могло оказаться не под силу даже ордену.

Иван Матвеевич приказал Бойцову отслеживать все передвижения Сидорина, чтобы в любой момент знать, где тот находится. Но с условием — ни один миссионер не должен приближаться к олигарху и его людям, чтобы не подвергнуться смертоносному излучению. Как и олигарх не должен был даже случайно приблизиться к кому-либо из миссионеров. Степан задействовал не только членов ордена, обеспечивающих его безопасность, но и подразделение армейского спецназа, подчиненное ему по службе. Поместье олигарха было обложено со всех сторон по всем правилам тайной войны, а когда он выезжал за ворота, его машину на безопасном отдалении сопровождали, сменяя друг друга, несколько автомобилей спецназовцев.

Жуковского уже сейчас можно было выпускать против Сидорина, тем более что его дочь уже была на свободе, но Фотиев решил выждать. Захар честно выполнял условия соглашения и вовремя делился добытой информацией, работала и разведка ордена, поэтому Иван Матвеевич знал, что Сидорин еще не готов к открытому выступлению. Но по разработанному сценарию Жуковский должен был появиться на сцене в самый критический момент, а для этого надо было позволить Сидорину завершить работы по установке излучателей. И не допустить, чтобы ему помешал в этом клан. Вот только неожиданный утренний звонок от Захара…

Прошло почти двести лет с того дня, как Иван Матвеевич, в то время епископ Иоанн, отправил в вечное изгнание хранителя Кирилла, участника круга двадцати четырех и одного из лучших мыслителей (так тогда называли аналитиков) ордена. С тех пор он с тревогой ждал возвращения из ссылки каждого из изгнанников. Всего с той поры их было пятеро. Место ссылки было полностью изолировано от внешнего мира, вести о происходящих там событиях приходили только с вернувшимися изгнанниками, поэтому между орденом и кланом было принято делиться новостями оттуда. Вчера вернулся отступник Виктор, почему-то с опозданием на два года, и это опоздание еще больше тревожило Фотиева. Сейчас было самое неподходящее время, чтобы вскрылся его старый грех.

Как обычно в таких случаях, разговор с Захаром не усилил тревоги, но и не унял ее. По лицу старого цыгана невозможно было понять, обнимет он тебя сейчас по-дружески или воткнет в спину острый нож. Выслушав рассказ Захара, Фотиев посокрушался о печальной доле Кирилла, оставшегося в тайге в полном одиночестве, и выразил надежду, что никто не составит ему компанию в ближайшую тысячу лет. Что до ушедшего в Индию Тимофея, то Иван Матвеевич только развел руками. Изредка, может быть раз в сто лет, находились то в клане, то в ордене любопытные, обычно из молодых, которые уходили на поиски индийских или китайских «братьев». Никто не знал, удачны ли были поиски, потому что ушедшие никогда не возвращались. А те, кого они искали, ни разу не вышли на контакт, хотя представители ордена постоянно находились в составе дипломатических миссий России в обеих странах. Про них знали только, что они существуют, — и все.

В конце разговора цыган сказал, сменив тему:

— А не пора ли, Ваня, кончать с миллионеришкой? По-моему, твой человек уже в состоянии справиться с ним.

Фотиев знал, что после посещения Захаром Магадана тому известно о силе Жуковского, поэтому не стал играть в игру: «я знаю, что ты знаешь, что я знаю, но оба будем делать вид, что не знаем», и ответил:

— Я считаю, что он еще не готов.

— Смотри, как бы не оказалось поздно, — с сомнением сказал Захар. — А то, может, займемся этим Сидориным сами? У нас получится.

Фотиев отрицательно покачал головой, и цыган усмехнулся:

— Или не по чину? Не царское это дело? Ну что же, было бы предложено…

На этом они распрощались, и Иван Матвеевич пошел к выходу. У самой двери он обернулся и поймал на себе пронзительный взгляд старого цыгана. Внутри у него похолодело — так много понимания было в этом взгляде.

А в это время в прокопченной избушке, спрятанной посреди бескрайней заснеженной тайги, при свете заправленной медвежьим жиром лампадки и под потрескивание сухих дров в добротной каменной печи, бывший миссионер Кирилл в десятитысячный, наверное, раз вспоминал события давно минувших лет. Был он тогда офицером по особым поручениям при ставке главнокомандующего, осуществляя связь с агентами разведки среди местного населения. Француза уже гнали к Березине, но он огрызался, и Кирилл ежедневно встречался с людьми, приносящими сведения о передвижениях противника. И вот как-то к нему под видом агента пришел малознакомый ему молодой миссионер Тихон и от имени Иоанна попросил свести его с начальником артиллерии корпуса.

Кириллу было известно, что в расположенном неподалеку хуторе готовились переговоры «владыки Иоанна» с главой клана отступников. Табор Захара уже стоял на месте, а завтра туда должен был прибыть епископ. Кирилл решил, что просьба Тихона связана с обеспечением безопасности встречи, и отвел его в палатку полковника, сказав, как тот и просил, что агент имеет сведения, представляющие интерес для артиллеристов. Кирилл уже вышел из палатки и собрался уходить. Еще бы пять секунд, и история могла пойти немножко не так, как пошла. Но Тихон поторопился. Не успев отойти и десяти шагов, Кирилл почувствовал мощный мысленный напор и сразу понял, что дело неладно. Он вернулся к палатке и через полотняную стенку услышал разговор, который о многом ему сказал. Не разговор даже, а подкрепленный мысленным внушением приказ, которому полковник не мог противиться. Сводился он к тому, что кочующий вблизи расположения войск цыганский табор на самом деле вовсе не табор, а гнездо злейших врагов государя и Отечества, замысливших убить главнокомандующего. Поэтому полковник силами подчиненных ему батарей должен завтра ровно в три часа пополудни накрыть табор огнем, чтобы живым не ушел ни один человек.

Измена! — мелькнуло в голове у Кирилла, который знал, что именно в это время к цыганскому главарю приедет Иоанн. Он вихрем ворвался в палатку и увидел, что Тихон нависает над сидящим полковником, а тот механически кивает головой. Решив, что полковником можно будет заняться позже, Кирилл все внимание обратил на Тихона. Он знал, что ни по силе, ни по опыту тот не сможет сравниться с ним, поэтому с ходу нанес ему мысленный удар. И — ничего не произошло. Удар отразился от изменника и рассеялся в пространстве. Пока Кирилл сообразил, что это сработала защита, поставленная Тихону кем-то очень сильным, тот вытащил из-за пояса кинжал и бросился на него. Но у Кирилла была хорошая реакция и всегда наготове два надежных заряженных пистолета. У него не было времени целиться, поэтому одна пуля попала изменнику в плечо, а другая разнесла череп, и ему не удалось зафиксировать последний всплеск мыслей Тихона.

Когда на выстрелы прибежали встревоженные офицеры, Кирилл успел уже заменить полковнику память последних пяти минут. Теперь тот мог свидетельствовать под присягой, что к нему проник вражеский лазутчик и только вовремя подоспевший майор Осинин спас его от неминуемой гибели.

Назавтра Кирилл предстал перед глазами Иоанна с докладом о небывалой измене в рядах ордена.?

Но все повернулось совсем не так, как он ожидал. Иоанн приказал немедленно взять его под стражу, обвинив в убийстве члена ордена, выполнявшего важное секретное задание. Не прошло и трех дней, и круг двадцати четырех под давлением авторитета своего главы приговорил Кирилла к пожизненному изгнанию. И вскоре он оказался в избушке посреди дремучего леса в обществе Тимофея и покойного ныне Виссариона.

Шло время. За почти два века изгнания Кирилл во многом разобрался, и теперь обостренный дар предвидения шептал ему, что терпеть осталось недолго…

3

Когда Сидорин узнал о побеге, он внешне никак не показал своей ярости. Со спокойным выражением лица он приказал до особого распоряжения изолировать смену охраны, которая в тот день дежурила в подвале. Провинившихся женщин отвели в камеру, и Роберт лично занялся ими. Он натянул на руки кожаные перчатки и, не задавая ни одного вопроса, долго смотрел на них, определяя меру наказания.

Мужеподобную охранницу он свалил на пол одним ударом кулака в подбородок, но так, чтобы она не потеряла сознания. Потом долго бил ногами, не желая расходовать на эту мокрицу ментальную силу. Бить старался в низ живота, потому что знал заветную мечту сучки — она хотела когда-нибудь родить ребенка. Когда после особенно сильного удара женщина слабо охнула, Роберт понял, что цель достигнута, и приказал убрать ее. После этого он поставил стул напротив забившейся в угол маленькой медсестры и несколько минут наслаждался ее ужасом. Потом, определив предмет особой гордости женщины, смазливое кукольное личико, он приподнял за волосы ее голову и, глядя в глаза, сильным ударом сломал ей нос. После этого, швырнув ее на пол, долго уродовал каблуками залитое кровью лицо, пока она не затихла.

Вымывшись в душе и полностью сменив одежду, Сидорин прошел в свой кабинет. Он не испытывал никаких сожалений по поводу проведенной экзекуции, хотя отлично понимал, что ни женщины, ни охрана не виноваты в том, что произошло. Но все равно кого-то следовало наказать, а заодно он привел в порядок нервы.

Как Роберт ни старался, у него не получалось восстановить цепь событий. Он рассматривал два варианта. Первый — девчонка выбралась из поместья сама. Но этого просто не могло быть, он лично заглянул ей в черепушку и не увидел там ничего, кроме комка страха. Обыкновенная перепуганная до полусмерти сопливая девчонка, хотя сначала она показалась ему сильнее. Второй вариант — ей кто-то помог, проникнув в дом. Возможно, ее отец. Но тогда получается, что Жуковский способен в любой момент добраться и до него? Нет, этого не могло быть, потому что если бы был способен, то обязательно расправился бы с похитителем дочери. Во всяком случае, сам Сидорин не преминул бы разделаться с врагом.

Запись с видеокамер наблюдения ничего не дала, потому что система по непонятной причине отключилась в тот день, а когда снова заработала, то зафиксировала лишь удаляющийся по дороге «фольксваген».

С Жуковским надо было что-то решать. Роберт знал, где тот остановился в Москве, слежка вы явила адрес сразу после его прилета. Но когда Сидорин несколько дней назад захотел сам посмотреть на здание этого медицинского фонда, то еще в двух кварталах от него в голове у него возник шум, похожий на гудение пчелиного улья. Чем ближе подъезжала машина, тем сильнее становился гул, и Роберт приказал поворачивать назад. Он понял, что обитатели особняка могут не только шуметь, но и жалить не хуже разозленных пчел.

Зато теперь стало известно обиталище долгожителей, и Роберт решил первый же готовый к работе генератор установить в этом районе, чтобы одним ударом покончить и с долгожителями, и с Жуковским, потому что затея с поиском их по Москве провалилась. Окрыленный первым успехом у ворот генеральной прокуратуры, Сидорин целый день посвятил прочесыванию города, но не обнаружил больше ни одного долгожителя, после чего пришлось оставить попытки из-за дефицита времени.

Возобновилась и работа над проектом, приостановившаяся со смертью доктора Лифшица. Продолжил ее ученик доктора, молодой кандидат наук Чеботарев, один из свидетелей гибели старика. Работал он и за страх, и за совесть. Роберт провел с ним сеанс внушения, и теперь ученый испытывал мистический трепет перед хозяином. А еще Сидорин купил семье Чеботарева квартиру в хорошем районе Москвы, привязав его еще и благодарностью. Правда, домой Роберт его не отпустил, мотивировав задержание соображениями секретности. Для семьи Чеботарев уехал в срочную заграничную командировку.

Остальным свидетелям смерти доктора Роберт стер память об этом эпизоде, но то ли в силу не опытности в подобных делах, то ли по какой другой причине, задел что-то важное в их сознании. После этого они стали неспособны к творческой научной работе, и их можно было использовать, в лучшем случае, в качестве простых лаборантов. Неизвестно, понимал ли Чеботарев, что его ждет после завершения работы, но трудился он не покладая рук и обещал скоро выдать результат.

За всеми этими заботами Роберт ни на минуту не забывал о предстоящей встрече с финансистом из Женевы Карлом Вайсманом. Тем самым представителем закрытого круга западных банкиров и промышленников, письмо от которого получил недавно. Как ни странно, но интуиция совершенно ничего не подсказывала Сидорину, и он не понимал, чем привлек внимание этих людей. Но раз им заинтересовались, значит, он достиг какого-то определенного уровня, причем не только в финансовом отношении. Поэтому, решив не заморачиваться раньше времени, он стал готовиться к встрече.

Место встречи Вайсман выбрал сам, отклонив предложения Сидорина — его поместье или дом приемов одной из фирм Роберта. На правах приглашающего он выбрал офис московского представительства крупного европейского банка. Вышколенная прислуга провела Сидорина в уютный кабинет на шестом этаже здания в центре Москвы, где его ожидал Карл Вайсман. На первый взгляд этот человек был абсолютно никаким. Ничего примечательного во внешности — серый костюм, неприметное лицо нездорового серого оттенка, тускло-серые глаза. На вид — лет пятьдесят. Если присмотреться к пигментным пятнам на руках, можно накинуть еще лет десять — пятнадцать. Роберт обладал еще и вторым зрением, поэтому разглядел в невыразительных глазах банкира опыт многих поколений, а в поджаром мускулистом теле почувствовал недюжинную силу. Но настоящий возраст, как ни пытался, так и не смог определить.

— Рад познакомиться с вами, как это правильно сказать по-русски… наяву? Так, господин Сидорин? — оскалил в улыбке ровные, но желтоватые зубы Вайсман. — Ведь заочно я с вами знаком уже давно.

— Приятно слышать, — Роберт наклонил голову в знак признательности. Вайсман скромничал, его русский язык звучал почти без акцента. — Чем обязан такому вниманию?

— О, господин Сидорин! Ни один европейский банкир никогда не выпустит из вида персону вашего масштаба! Мы долго наблюдали за вашей деятельностью и пришли к выводу, что наши цели и интересы совпадают. У нас есть к вам некоторые предложения.

Вайсман заглянул в глаза Сидорину и добавил:

— Давайте звать нас просто Карл и Роберт, так будет проще.

— Пожалуйста, — кивнул головой Роберт. — Я готов выслушать вас, Карл.

— Я не буду начинать с, как это у вас говорят? Алфавит? Или букварь? В общем, с самого начала. Вам известно, что я представляю скромную организацию с кое-какими возможностями. Объединяет нас не жажда денег или власти, как можно подумать со стороны, а ответственность. Да-да, представьте себе, вместе с большими деньгами мы получили и большую ответственность за жизнь народов.

Роберту стало скучно, потому что он ожидал услышать что-то более интересное, чем лекцию по политэкономии. Вайсман, видимо, заметил это, потому что сразу сменил тему.

— Хочу убедить вас, Роберт, те, кого мы принимаем в свои ряды, никогда не жалели об этом. Они перестают знать, что такое неудача в делах, наша поддержка — это о-о-о! — он многозначительно поднял вверх указательный палец и благоговейно закатил глаза. — Главное, чтобы вы правильно поняли нашу работу. Мы уже навели порядок в большинстве стран Европы, у нас много единомышленников за океаном и на Ближнем Востоке, они есть даже в Азии.

Вайсман снова сбился на высокий стиль, и Роберт перебил его, не слишком церемонясь:

— А конкретно от меня что требуется, Карл?

Вайсман помолчал, как-то по детски обиженно, но быстро оправился:

— В ваших интересах, Роберт, выслушать меня с подробностями, иначе вы многого не поймете. Согласны?

Сидорин молча кивнул. Он никак не мог пробиться в сознание банкира, и это нервировало его. Оно не было сознанием обычного человека, но и не походило на сознания ни колдуна Волкова, ни кого-либо из долгожителей. Какая-то серая пелена окутывала его голову, и от нее не отталкивался, а увязал в ней, как в болоте, весь напор Роберта.

— У нас есть не только общая работа, но и общие враги. В Европе мы как-то справляемся с ними, но в России… Думаю, вы согласитесь, что в России надо наводить порядок?

Роберт промолчал, ожидая, что еще скажет банкир.

— Одна из главных проблем — церковь. Клерикалы завладели не только огромной собственностью, но и умами миллионов людей. И как они этого добились? Возвеличили распятого сына нищего плотника, выкрали его тело и заставили миллионы поверить в чудеса! И многие ведь купились, поверили в эту ерунду!

Сидорин улыбнулся. В этом он был полностью согласен с собеседником.

— На Западе удалось кое-как обуздать эту заразу, там клерикалы не слишком мешают наводить порядок. Но в России они снова подняли голову, и это плохо, потому что под их влиянием быдло начинает считать себя людьми. Европе опасно иметь под боком буйного соседа, опасно это и для самой России, поэтому разум должен взять верх в этой стране. Вы согласны со мной, Роберт?

Карл снова увлекся, и Сидорин понял, что банкир не ждет от него ответа.

— Вторая проблема, и тоже в России, вам известна. Это тайная организация, которая причиняет и нам, и вам, Роберт, много хлопот.

Сидорин насторожился. Вот оно! Наконец Вайсман подошел к главному, что его интересовало. А то — церковь, мировой порядок! Еще бы о золотом миллиарде заговорил! Он сам знал, какой порядок ему нужен, и не нуждался в подсказчиках. А вот получить новые сведения о долгожителях и, может быть, обрести сильных союзников в борьбе с ними — это совсем другое дело.

— Их немного, но они проникают везде, — продолжал Вайсман. — Они постоянно вставляют нам палки в колеса, и, главное, мы не знаем, зачем они это делают, в чем их цель. Нет сомнения, что она ни в чем не совпадает с нашей целью, а непонятное всегда тревожит, не так ли?

— Что же требуется от меня? — спросил Сидорин.

— Вы знаете себе цену, Роберт. Такие люди, как вы, — наклон головы Вайсмана выглядел преувеличенно почтительно, — рождаются нечасто. Еще реже они имеют правильное мировоззрение и идут в нужном направлении. Мы давно следим за вашими успехами и надеемся, что вы согласитесь объединить с нами усилия.

— А вы не преувеличиваете мои способности? — усмехнулся Роберт.

— Ни в коем случае. Хотя и у нас случались промахи. Расскажу один случай. Как-то мы заметили одного очень способного молодого человека. У него был талант увлекать и вести за собой людей. А еще у него был дар избегать опасностей. Количество совершенных на него покушений не оставляло ему, казалось бы, ни одного шанса выжить, но ему постоянно везло. Мы поставили на него очень много, но он отбился от рук, натворил много глупостей и в конце концов сгорел, облитый бензином. Весьма печально! Но относительно вас мы уверены на сто процентов. Вы именно тот человек, который может справиться с мешающими нам всем врагами, а после этого стать во главе России и навести в ней настоящий порядок.

— Что же вы можете мне предложить в обмен на мои услуги? — бесцеремонно спросил Роберт, поняв, что Карл нуждается в нем больше, чем он в Карле. — Чем сможете облегчить мою задачу?

— Любая финансовая поддержка, — Карл не задумался ни на секунду. Видно было, что он ожидал этот вопрос, и разговор пошел чисто деловой. — Информация о названной организации. Думаю, у нас она обширнее, чем ваша. Главное, ваше принципиальное согласие.

— Считайте, что вы его получили. Но нужно обсудить детали.

Они проговорили еще около двух часов и расстались, внешне довольные друг другом. Оставшись один, Карл Вайсман подумал, что нелегко будет заставить этого русского монстра, незаслуженно владеющего такими уникальными способностями и укравшего драгоценные технологии, действовать в нужном направлении. Но ничего, главное — добиться цели, а там найдется способ справиться и с ним. Организация имеет богатый опыт по обузданию подобных типов.

А Сидорин по дороге домой смеялся про себя над этим напыщенным европейским индюком, представляя, как легко будет ощипать его, заставив профинансировать не только схватку с долгожителями, но и другие его проекты. Все слова и заверения Вайсмана он не принял всерьез, справедливо полагая, что тот не открыл и сотой доли правды о своей организации, отделавшись общими фразами. Да еще его, Сидорина, этот индюк сравнил с фюрером, это же надо!

От помощи, финансовой и информационной, Роберт не собирался отказываться, а дальше будет видно. Он был уверен, что при любом развитии событий этим масонам (так он назвал про себя анонимную организацию Карла) не удастся подчинить его себе. Пока же их цели совпадали, поэтому он и дал согласие на сотрудничество.

Когда Василию Андреевичу Романову доложили о появлении в Москве банкира из Швейцарии Карла Вайсмана, он схватился за сердце. Хоть они никогда не сталкивались лично, но генералу не раз приходилось заниматься делами, которые шлейфом тянулись за незваным западным гостем. Банкир не был публичным человеком, в отличие от знаменитых Арманда Хаммера или Джорджа Сороса, его имя не мелькало на страницах газет, лицо не появлялось на телеэкране. Про него вообще мало кто знал, кроме того узкого круга, к которому принадлежал генерал Романов.

Этот «специалист по России» неизменно возникал на горизонте в дни кризисных ситуаций. Во время горбачевской перестройки он появлялся в Москве по нескольку раз в год. Замечен был и во время подписания беловежских соглашений. Не преминул он посетить Россию в девяносто первом и девяноста третьем, в дни августовского «путча» и октябрьского танкового усмирения.

4

Когда же Романов узнал, что Вайсман неофициально встретился с олигархом Сидориным, он сразу вспомнил про таинственного старого цыгана и приказал разыскать его, чтобы передать просьбу о встрече. Но отправленные в цыганский поселок люди вернулись ни с чем. Цыгане пожимали плечами — Вансович? Кажется, был такой… Точно, был, да уехал куда-то. А куда — кто его знает? Больше ничего от них не добились.

Ни к президенту, ни к премьеру Василий Андреевич не пошел, памятуя прошлые неудачи. Он решил поделиться своими подозрениями с одним из вице-премьеров, в порядочности которого имел случай убедиться, и теперь рассчитывал на его поддержку. Но тот вылил на Романова ушат холодной воды, выразив удивление: что опасного для страны увидел генерал в наведении контактов между национально мыслящим предпринимателем и представителем крупного западного капитала? Мало того, вице-премьер намекнул — кое-кто в самых верхах считает, что активность Романова может вызвать нежелательный рецидив тридцать седьмого года…

Свою ошибку Василий Андреевич осознал, когда ведущие Вайсмана агенты с некоторым опозданием доложили, что их поднадзорный виделся с вице-премьером незадолго до встречи с ним. После этого банкир поехал в Кремль, но кто его там принимал, осталось тайной. Романов стал подумывать о том, чтобы плюнуть на все и отойти в сторону. Сделать это не позволяли ему только опасение за судьбу страны. Понимая, что ставки в игре слишком высоки, генерал реально оценил свои возможности и понял, что опираться он может лишь на бывшего сослуживца, заместителя директора ФСБ с его подразделениями. И то — не выкладывая некоторых фактов, выглядевших настолько невероятно, что от Романова могли отшатнуться последние верные люди.

Занимающийся разработкой олигарха отдел в последнее время преследовали постоянные неудачи. Проникнуть на территорию поместья Сидорина не было никакой возможности, поэтому пришлось устанавливать спецаппаратуру в лесу. Но техника, надежность которой была проверена в самых тяжелых условиях, постоянно выходила из строя, и толку от нее оказалось чуть. Технари чесали затылки, но не могли дать объяснения подобному феномену. Было высказано даже предположение, что поместье расположено в аномальной зоне, потому что оперативники, которые устанавливали аппаратуру, совершенно здоровые мужики, слегли в госпиталь с диагнозом сердечной недостаточности. Полной неудачей закончилась и попытка взломать принадлежащие Сидорину компьютеры, хотя хакеры на службе ФСБ были первоклассные.

Начальник отдела полковник Никитин передал Романову рапорт Скворцова, помощника олигарха. Генерал не испытывал большого доверия к бывшему коллеге, решившему в очередной раз сменить хозяина, поэтому всю поступившую от него информацию тщательно проверял. На этот раз Скворцов доносил, что под видом частного медицинского благотворительного фонда в Москве окопался исследовательский центр, занимающийся какими-то секретными разработками по заказу Сидорина. Суть работ Скворцову была неизвестна, но он полагал, что они связаны с генетикой и влиянием различных излучений на человеческий организм.

— Горячо! — подумал Романов, прочитав рапорт. Вансович тоже говорил о генетике и излучениях. Назавтра же была организована плановая проверка деятельности фонда специалистами Минздрава, в число которых затесались трое оперативников во главе с заместителем Никитина. Президент фонда, Иван Матвеевич Фотиев, принял комиссию лично. Он провел проверяющих по всем помещениям, даже подвальным, где хранились коробки с препаратами для лечения онкобольных, поставляемыми зарубежными партнерами в качестве гуманитарной помощи. Не было найдено ничего похожего на исследовательские лаборатории, о чем Никитин с чистой совестью доложил шефу.

Отсутствие результата — тоже результат, решил Романов. Не от себя же придумал Скворцов про тайную деятельность фонда. Следовательно, кому-то выгодно обратить внимание спецслужбы на эту незаметную организацию. Скорее всего, наводка исходила от самого Сидорина. Генерал поручил Никитину понаблюдать за медиками и поводить их главу Фотиева. И тут началась настоящая мистика. Офицеры наружного наблюдения, матерые специалисты, начинавшие службу еще при советской власти, в комитете, потеряли выехавший из ворот автомобиль Фотиева ровно через пять минут. Причем водитель не делал никаких попыток оторваться от наблюдения, не исполнял каскадерских трюков, а просто свернул из переулка на оживленную улицу, влился в поток машин — и пропал.

Пометавшись по району в поисках исчезнувшего автомобиля, бригада решила вернуться в исходную точку, то есть к особняку фонда, и… заблудилась.

Спецы, знавшие Москву как собственную квартиру, целый час блуждали по переулкам, пока нашли нужный дом. А «понтиак» Фотиева уже стоял около крыльца за ажурной кованой оградой. Офицеры клялись и божились, что не пили ни грамма, рвались добровольно пройти экспертизу на алкоголь, но Романов приказал Никитину оставить их в покое и не проводить никакого служебного расследования. Сам он не впервые сталкивался с явлениями, превосходящими человеческое понимание, поэтому не хотел, чтобы подчиненные потеряли веру в собственные силы.

Генерал даже не удивился звонку Захара Вансовича, хотя тот позвонил по закрытой линии на номер, которого не мог знать в принципе. Но ведь знал! Цыган посоветовал Романову не тратить силы на разработку фонда, а лично познакомиться с Фотиевым, который может оказаться полезен генералу. На вопрос, знает ли он о приезде в Москву Вайсмана и встрече его с Сидориным, Вансович ответил: пусть господина Романова не заботит деятельность банкира, им уже занимаются. Больше Василию Андреевичу не удалось ничего спросить, потому что цыган положил трубку. Откуда он звонил, определить не удалось, даже задействовав возможности ФСБ.

Как любой генерал, Романов не любил оказываться в положении марионетки в руках у неизвестного кукловода. Поэтому он не стал звонить Фотиеву и испрашивать разрешения на посещение его фонда, а официально вызвал его на Лубянку для дачи показаний.

Фотиев явился точно в назначенное время. Вел он себя спокойно, казалось, его совершенно не волнует причина вызова в столь серьезную контору. Войдя в кабинет в сопровождении дежурного прапорщика, он вежливо поздоровался и сел напротив полковника Никитина, выжидающе глядя на него. Романов примостился за соседним столом так, чтобы солнечный свет из окна падал на Фотиева, и украдкой изучал его лицо. Будучи неплохим физиономистом, генерал сразу определил врача как человека, которому не зазорно подчиняться. Ни малейшей суетливости, которую обычно проявляют клиенты этого кабинета, взгляд, исполненный скрытой внутренней силы. Романов подумал, что не хотел бы иметь этого человека в числе своих врагов.

— Вас не удивляет наше приглашение? — спросил Никитин, слегка озадаченный поведением Фотиева. Обычно люди, вызванные на допрос в ФСБ, вели себя иначе.

— Удивляет меня лишь то, что вы называете это приглашением, — усмехнулся врач. — А вообще-то я давно уже ничему не удивляюсь, потому что происходящее в нашей стране перестало подчиняться законам логики.

— Хорошо, я учту ваш скептицизм. Ответьте тогда на вопрос — занимается ли ваш фонд исследованиями в области генетики? — Никитин следовал инструкции, полученной от шефа.

Фотиев удивленно посмотрел на него, и тон его ответа звучал слегка иронично:

— Фонд не занимается исследовательской и вообще научной работой. Лично я даже опасаюсь растерять свои профессиональные навыки. Функции фонда чисто бюрократические — распределение гуманитарной помощи, контроль правильности применения препаратов, сбор данных о результатах проведенного лечения. Да вы должны были сами убедиться в этом по результатам последней проверки.

— Спасибо, по этому вопросу достаточно, — бесстрастно остановил его Никитин, умело скрывая смущение информированностью допрашиваемого. — Вопрос второй. Известен ли вам человек по имени Роберт Капитонович Сидорин?

— А вот об этом, с вашего позволения, я буду разговаривать только с господином генералом, — Фотиев кивнул в сторону Романова. — Наедине.

— В этом кабинете… — начал было возмущенный полковник, но шеф резко оборвал его:

— Выйди, Николай Павлович. И выключи аппаратуру.

Никитин с недовольным видом щелкнул тумблером в ящике письменного стола и вышел из кабинета. Романов сел на его место и, глядя на Фотиева, сказал:

— Надеюсь, наша встреча не окажется напрасной, Иван Матвеевич.

— Если вы на самом деле рассчитываете на конфиденциальный разговор, Василий Андреевич, — ответил врач, — то вам придется вынести стол и разбить вон ту стену. Микрофон в столе принадлежит вашему полковнику — любому человеку свойственно думать о будущем. А закладку в стене сделали еще при Андропове по приказу председателя комитета. Для кого она пишет сейчас, догадывайтесь сами. Так что нам, думаю, проще будет сменить помещение…

5

Сергей провожал Веру с Настей в Магадан. Настояла на отъезде Вера, хотя Бойцов советовал семье оставаться в Москве. Жить можно было пока в здании фонда, а позже купить квартиру, благо дела у золотодобывающей компании «Пахом» шли как нельзя лучше. За остаток лета на месторождении намыли металла больше, чем добывает средней величины прииск, и по итогам года Жуковскому причитались солидные дивиденды. Но Вера не хотела ничего слышать о Москве, где похищают детей и вообще жить невозможно. А девочке надо продолжать учебу, и так вон сколько пропустила! Вопросов о подробностях похищения и таинственного освобождения, которых ожидал от жены Сергей, она не задавала, и он понял, что с Верой поработал кто-то из ордена, скорее всего Фотиев. Конечно, самому объясняться с женой было бы затруднительно, но Жуковский не испытывал благодарности к Ивану Матвеевичу за такую помощь. Он сам не хотел прикасаться лишний раз к сознанию близких и уж тем более позволять это посторонним. Сергей не задавал Насте лишних вопросов, потому что и так понял — у них в семье произошел уникальный случай передачи дара напрямую от отца к дочери. Это открытие и обрадовало Сергея, и одновременно напугало. Обрадовало тем, что теперь не придется наблюдать старение собственного ребенка, а напугало… Жуковский чувствовал, что Настя обладает не меньшим потенциалом, чем он сам, а возможно, даже и большим. В критические моменты ее подсознание использовало дремлющие в ней силы без участия сознания, что можно было принять за чудо.

И еще Сергей чувствовал — им обоим не приходится ждать легкой судьбы. Поэтому он потребовал у Фотиева, чтобы Настю не трогали, пока он сам не объяснится с дочерью и не примет окончательного решения об ее пробуждении. Это в том случае, если у Насти не возобновится самоактивация, начавшаяся во время заточения в подвале у олигарха.

Сама Настя, конечно, кое о чем догадывалась, но Сергей объяснил ей случившиеся чудеса наследственной способностью к гипнозу. Якобы его прабабушка слыла в деревне колдуньей, умела заговаривать болезни, снимать порчу и успокаивать буянов, и в экстремальной ситуации этот дар очень вовремя проявился у Насти. Поверила дочь такому объяснению или только сделала вид, Жуковский не знал, потому что свои эмоции Настя скрывала теперь без всякого напряжения, на подсознательном уровне.

Она ничего не имела против возвращения домой, потому что все ее друзья остались в Магадане. Тем более что единственный человек, из-за которого она бы захотела остаться в Москве, Андрей Синицын, должен был лететь вместе с ними под предлогом продолжения работы в «Пахоме», а на деле для обеспечения безопасности семьи Жуковских. С этой же целью в Магадан отправлялся и капитан Павел Шевцов с пятеркой своих подчиненных. Но кроме охраны матери и дочери, перед ними была поставлена Степаном Бойцовым еще одна задача, напрямую связанная с их диверсионной подготовкой. Они должны были вывести из строя строго определенное оборудование на вышках сотовой связи в столице золотой Колымы, не затронув ничего другого, чтобы не нарушить связь.

Прощались в аэропорту Домодедово. Синицын деликатно отошел в сторону, но Сергей отчетливо чувствовал исходящие от него по направлению к Насте токи, которые можно было оценить как нежное, но безнадежное обожание. Вера Андрею симпатизировала, и Сергей видел, что она не имела бы ничего против развития его отношений с дочерью. Сам же он не определился, как к этому относиться, и решил просто дожидаться дальнейшего развития событий.

Когда в зале регистрации появился капитан Шевцов со своей командой, Вера и Настя уже направлялись к выходу на посадку. И тут, заметив обращенный на дочь взгляд капитана, Сергей чуть не расхохотался. Ну и Настя, ну и тихоня! Потому что он увидел — Павел, закаленный двадцатисемилетний боец, прошедший через ад войны на Кавказе, чуть ли не впервые в жизни влюбился как мальчишка в его дочь и твердо намерен в Магадане объясниться с ней.

Перед входом в накопитель Сергей шепнул дочери:

— Ты смотри уж там, глупостей не делай. — Он очень надеялся, что Настя поймет его правильно.

Степан ждал его в машине на стоянке перед аэропортом. Он уже не боялся оставлять Жуковского одного, зная, что тому под силу самостоятельно справиться с любой угрозой. Сергей долго молчал, переживая разлуку с семьей, но чем ближе подъезжали к Москве, тем больше его начали занимать насущные вопросы. Он не понимал, почему Фотиев оттягивает нанесение окончательного удара по Сидорину, и собирался в ближайшее время серьезно поговорить с ним об этом. Сейчас, по дороге, Сергей решил посоветоваться со Степаном, но быстро понял, что напрасно тратит время, настолько Бойцов уверовал в непогрешимость решений главы ордена.

— Ты видишь только свою часть задачи, — терпеливо, как несмышленому младенцу, объяснял он Сергею, — я смотрю чуть-чуть дальше, потому что опыта у меня больше, а Иван Матвеевич видит всю картину целиком и никогда не ошибается. Вот и сейчас он сам определит, когда настанет время действовать. Со временем это придет и к тебе, для этого надо не так уж много, всего лишь триста-четыреста лет тренировки…

Жуковский же не был так уверен, потому что за всеми этими обтекаемыми формулировками чувствовал двойной и даже тройной смысл, какую-то непонятную игру, и это ему не нравилось. Он часто вспоминал разговор с главой клана отступников, старым цыганом Захаром, и все больше убеждался, что далеко не все в его словах было ложью и демагогией, как настойчиво уверял в том Бойцов. Сергей хотел бы продолжить тот давний разговор, потому что теперь он знал, какие бы задал вопросы. Но где искать цыгана? Не спрашивать же об этом в ордене…

Когда Сергей вошел в здание, дежурный на входе сообщил, что его хочет видеть председатель. Дежурный был обычным вольнонаемным, не имеющим отношения к ордену. Фотиев ждал его в своем кабинете, хмурый и чем-то недовольный, но при появлении Жуковского согнал с лица задумчивость и изобразил радушную улыбку. Сергей испытывал двойственное чувство по отношению к этому человеку. Конечно, он знал, что обязан Фотиеву жизнью, и был за это бесконечно благодарен ему. Но одновременно Жуковский сознавал, что спасал его Фотиев лишь по той причине, что он представлял определенную ценность для ордена. Понимание того, что будь он обычным человеком, не представляющим интереса для Фотиева, то гнить бы ему давно в холодной магаданской земле, доставляло Сергею мало радости. Но отмахнуться от этого факта не получалось.

Войдя в кабинет, он сразу ощутил попытку проникнуть в его мысли. Это было похоже на легкое дуновение ветра около головы. Фотиев при каждой встрече пытался застать его врасплох, надеясь, что Сергей когда-нибудь расслабится и раскроется. Ему это удалось только однажды, когда тот находился в бессознательном состоянии, но Фотиев до сих пор не оставлял своих попыток, будто для него это превратилось в своего рода игру.

Потерпев очередное поражение, он ничуть не смутился, сделал вид, будто ничего не произошло, поздоровался и спросил:

— Ну как, отправил своих?

— Спасибо, все нормально. — Сергей понимал, что вовсе не забота о его семье занимает сейчас главу ордена, поэтому, опережая события, задал вопрос первым: — Что-то случилось?

Фотиев поморщился. Он никак не мог привыкнуть к манере Жуковского постоянно нарушать субординацию. Любого другого члена ордена он давно бы уже одернул, поставил на место, но с этим выскочкой так поступать было нельзя, слишком важное место он занимал в планах Ивана Матвеевича. Поэтому он спрятал свое недовольство и спокойно сказал:

— Нет, ничего особенного пока не произошло. Но мне кажется, что ты хотел спросить меня о Сидорине? Не так ли?

— Откуда вы знаете? — удивился Сергей. Неужели он где-то дал промашку и Фотиев сумел проникнуть в его мысли?

— Знаю, — усмехнулся Иван Матвеевич, — оттого я и руковожу орденом, что умею догадываться.

Тут до Сергея дошло, что ничего сверхъестественного в осведомленности главы ордена нет, просто Степан успел доложить шефу об их разговоре, а Фотиев, пользуясь случаем, напускает таинственного тумана, чтобы подчеркнуть свое величие. Но он не стал разочаровывать собеседника и слушал его с самым почтительным видом.

— Так вот, — продолжил Фотиев, — я не зря оттягиваю начало активных действий. Есть причины, по которым мы можем выступить только тогда, когда мутант сам готов будет нанести удар. Это связано с действиями отступников, готовых повернуть ситуацию в свою пользу. Но ждать осталось недолго. До Нового года Сидорин установит свои генераторы, и тут-то нам нельзя будет медлить. Тогда ты и нанесешь удар и навсегда снимешь эту проблему. Потом тебя ждут большие дела, о которых я пока не могу тебе ничего сказать, время еще не пришло. А сейчас продолжай готовиться, схватка не будет легкой.

Выйдя от Фотиева, Сергей прокрутил в голове разговор с ним и понял, что тот не сообщил ему абсолютно ничего, не привел ни одной причины, почему отложены решительные действия. Он только хмыкнул удивленно, но возвращаться и требовать объяснений не стал.

Назавтра он решил съездить в Свято-Данилов монастырь, потому что испытывал настоятельную потребность поблагодарить тамошнего священника за участие и пророческие слова о скором разрешении всех проблем. Поехал он туда на метро, попросив Степана не сопровождать его. Конечно, Сергей понимал, что Бойцов все равно отправится следом за ним или отправит своих людей, выполняя приказ шефа не оставлять Жуковского без надежного прикрытия. Но ему хотелось ощутить хотя бы иллюзию свободы.

Суета в метро напомнила ему о студенческих годах. Совсем недавно, кажется, это было, но как далеко он ушел от того беззаботного времени! Сергей вспомнил, как они с ребятами дурачились на эскалаторе. Надо было найти на бегущей навстречу лестнице красивую девушку и, не отрываясь, смотреть ей в глаза, пока она не заметит нацеленного на нее взгляда. Некоторые смущались, краснели, отводили взгляд, некоторые показывали язык, кто-то крутил пальцем у виска. Все равно движущиеся эскалаторы разносили их в разные стороны, и вряд ли существовала какая-то возможность встретиться вновь в многомиллионном городе.

Он невольно усмехнулся, подумав — сейчас бы те заботы!

Когда Сергей вошел в храм, там оказалось почти безлюдно, потому что он попал как раз в перерыв между службами. Он подошел к пожилой женщине, сидевшей около входа за столом с разложенными иконками, свечами и литературой, и спросил ее:

— Скажите, когда я смогу увидеть отца Романа?

— А батюшки здесь больше нет, милый, — ответила женщина, с любопытством глядя на Сергея, — он уехал в деревню, под Нижним Новгородом, недалеко от Дивеево. Приход он там получил. Давно батюшка просился, давила на него Москва. Другие, вон, сюда рвутся, а он отсюда. Вот владыка и уважил его просьбу…

Жуковский разочарованно вздохнул и хотел уже выйти из храма, но его внимание привлек стоящий перед распятием высокий русоволосый и бородатый человек, которого можно было бы принять за священника, если бы не его мирская одежда. Сергей насторожился, потому что, вспомнив встречу с Захаром, по ауре незнакомца сразу определил в нем отступника. Тот явно ждал его. Встретив взгляд Жуковского, он слегка наклонил голову и сделал приглашающий жест. Сергей прислушался к ментальному фону и, поняв, что ему ничего не грозит, подошел к мужчине.

— Я пришел сюда по просьбе одного знакомого нам обоим лица, — тихо произнес незнакомец, не отводя глаз от распятия. — Меня зовут Виктор, и я недавно вернулся из изгнания.

Сергей сразу понял, кто стоит рядом с ним, и недоуменно спросил:

— Почему именно вы?

— Потому что пока только я и глава клана знаем то, что должны узнать вы. Это очень важная информация. Важная для ордена, для клана и для вас лично.

— А почему вы думаете, что я поверю вам на слово? — спросил Сергей.

— Поверите! — сказал Виктор значительно. — Потому что я откроюсь перед вами.

Теперь до Жуковского дошла серьезность намерений неожиданного собеседника. Он знал, что открыться — значило распахнуть свое сознание до дна, не оставляя себе никакой возможности скрыть что-либо потаенное. И отступники, и миссионеры крайне редко прибегали к этому способу, потому что это было делом строго добровольным, а любому человеку есть что таить от окружающих. Значит, дело, которое привело к нему Виктора, было чрезвычайно важным.

— Мне нелегко было решиться на это, — отступник будто бы прочитал мысли Жуковского. — Даже на суде я не стал открываться, правда, лишь по причине гордыни. Я не хотел склоняться перед Фотиевым. Но сейчас положение слишком серьезно, чтобы давать волю страстям. Вы не член ордена, во всяком случае не вступали туда официально, поэтому не обязаны испрашивать у его главы санкцию на контакт со мной. Так вы согласны выслушать меня?

Сергей растерянно кивнул. Как он мог отказать человеку, добровольно пошедшему на такую жертву?

— Тогда, с вашего позволения, мы проделаем это прямо здесь. Надеюсь, Господь простит нам этот грех. За стенами храма есть люди, которым вовсе не нужно знать то, что сейчас узнаете вы.

Прошло не больше нескольких минут, но Сергею показалось, что минул не один час, настолько велик был объем обрушившейся на него информации и невероятно ее содержание. Теперь он понимал, почему Виктор вынужден был открыться перед ним — никакие слова не могли бы заставить его поверить в то, что он узнал только что. А так он поверил и согласился с планом, предложенным Захаром, правда, решив кое-чем его дополнить. Но о задуманном говорить Виктору он не стал.

6

По приезде в Магадан Андрей Синицын узнал ошеломившую его новость — на «Пахом» наехали по полной программе. Вчера в офис фирмы ввалились плечистые ребята и нагло потребовали предъявить учредительные документы. На вопрос, кто они такие, старший из них ответил, что они представляют некую ассоциацию золотопромышленников Северо-Востока, проводящую политику слияния золотодобывающих предприятий в единый холдинг. Он даже предъявил какое-то удостоверение с золотым тиснением. Узнав, что все начальство сейчас в Москве, он дал три дня, заявив, что если за это время не появится кто-то из принимающих решения, они просто вытряхнут из офиса всю документацию и отберут лицензию на право ведения горных работ.

Синицын немедленно связался с Бойцовым и уже через два часа знал, что Сидорин не имеет к наезду никакого отношения. Организатором оказался некто Орешкин, местный криминальный тип, каким — то образом умудрившийся получить юридическое образование. Собрав крепких ребят своего круга, он зарегистрировал фирму под громким названием «Независимая ассоциация золотопромышленников Северо-Востока России» и занялся тем, что сейчас почтительно именуют «рейдерским захватом», а по сути — обыкновенным бандитизмом. Вместо развалившихся государственных предприятий к этому времени золото добывали множество старых и новых старательских артелей. Правда, теперь они именовались не артелями, а всяческими товариществами, обществами с ограниченной ответственностью и так далее, но суть от этого не менялась.

Так вот, эти ребята являлись к председателям артелей, превратившимся в собственников и директоров предприятий и где угрозами, где шантажом, добивались переоформления учредительных документов на новых хозяев. Конечно, наезжали только на тех, кто не имел мощной милицейской или эфэсбэшной крыши, и, разумеется, даже не приближались к предприятиям, принадлежащим через подставных лиц чинам из администрации области.

Как правило, председатели не выдерживали нажима и предпочитали, получив кое-какие отступные, уехать из области от греха подальше. Редких упрямцев, решивших отстаивать свои права, вразумляли радикальными методами. У них неожиданно возникали пожары и дотла сгорали автомобили, бульдозеры и даже помещения золотоприемных касс. В конце концов сдавались и они, но в наказание за причиненное беспокойство оставались без отступных.

«Ассоциация», таким образом, разрослась и насчитывала к этому времени не один десяток объектов не только на Колыме, но и на востоке Якутии. Все, кому надо, знали о методах Орешкина, но тот, видимо, не жалел средств для обеспечения неприкосновенности своей фирмы, и его никто не трогал. А когда он провел шумную избирательную кампанию и оказался депутатом областной думы, то стал вовсе недосягаем. И вот теперь он добрался и до «Пахома», но если бы он знал, кому на самом деле принадлежит эта фирма! Наверное, не десятой даже, а двадцатой дорогой обошел бы он ее…

Синицын решил не откладывать дело в долгий ящик и немедленно позвонил в офис Орешкина и предложил встретиться завтра с представителями ассоциации для решения всех спорных вопросов. Андрей был уверен, что сам Орешкин не появится в «Пахоме», для этого у него имелись специально обученные люди, умеющие нагонять страх на клиентов. Поэтому он поручил капитану Шевцову достойно встретить гостей, а для себя определил более деликатную задачу.

Назавтра в одиннадцать часов, точно в назначенное время, в кабинет директора «Пахома» снова ввалились четверо накачанных быков. За столом сидел Павел, со своими скромными габаритами совсем потерявшийся на фоне внушительных визитеров. Посчитав, что такой сморчок никак не может быть опасен, старший из них сказал бесцеремонно:

— Ты, что ли, москвич? У нас к тебе предложение. Деловое. Ты получаешь на счет вот эту сумму, — бык вытащил из кармана мятую бумажку и положил ее перед капитаном, — и больше никогда не появляешься в Магадане. Это наш город. Нотариус, чтобы переделать документы, уже ждет, так что давай, пошустрее ворочай мозгами…

— А если я скажу — нет? — перебил его Шевцов. Голос его звучал совершенно спокойно, и эта его непонятливость только развеселила незваных гостей.

— Тогда и разговор будет другой! — объяснил туповатому клиенту старший, делая вид, что сейчас он может потерять терпение. — У тебя много техники на объекте зимовать осталось?

Шевцов пожал плечами вместо того, чтобы ответить. На самом деле он понятия не имел о количестве техники. А старший бык продолжал со значительным видом:

— Охрана-то на объекте надежная? А то, не дай бог, случится чего, пожар например? Это же какие убытки!

Капитану надоел бессмысленный разговор, и он коротко сказал:

— До свидания, господа бандиты.

— Что? Что ты вякнул? — взревел разгневанный бык и грозно навис над Шевцовым. Тот щелкнул пальцами, раскрылась дверь в соседний кабинет, и через несколько секунд все четверо оказались в позиции «носом в пол», скованные наручниками в цепочку, причем крайние оказались пристегнуты к трубе отопления. Оружия ни у кого из них не было, визитеры рассчитывали на свои мускулы, никак не предполагая, что обреченные на стрижку бараны могут взбрыкнуть. Капитан, который так и не встал из-за стола, предоставив действовать подчиненным, сказал, не повышая голоса:

— Если кто-то вякнет, заклеим пасть скотчем. Лежим смирно и ждем распоряжений.

Синицын в это время сидел в кабинете помощника губернатора. Тот только что вызвал по телефону Орешкина и теперь угощал молодого московского предпринимателя кофе. Ждать пришлось недолго, вскоре в кабинет без стука вошел крепкий мужчина лет сорока с волевым, несколько даже жестким лицом и поздоровался с чиновником. На Андрея он даже не посмотрел. Лишь когда помощник губернатора отрекомендовал Синицына как влиятельного бизнесмена из Москвы, он насторожился.

— Я представляю интересы организации — владельца компании «Пахом», — сообщил Андрей. — Ваши люди сейчас находятся в нашем офисе, поэтому, я думаю, нам нужно отрегулировать некоторые вопросы.

Орешкин изумленно посмотрел не на Андрея, а на помощника губернатора. Весь его вид красноречиво говорил — кого ты притащил сюда? Неужели нельзя было разобраться тихо, по-семейному?

А Синицын невозмутимо продолжил, обращаясь к хозяину кабинета:

— Вы разрешите воспользоваться вашим телефоном? Мне нужно позвонить в Москву.

— Пожалуйста, — согласился тот.

Андрей набрал номер, немного подождал и, услышав сонное «да!» (в Москве была глубокая ночь), представился, несколько секунд слушал абонента, потом протянул трубку помощнику губернатора:

— С вами хотят поговорить.

Хозяин кабинета взял телефон с опаской, как берут в руки боевую гранату. Звук у аппарата был громкий, и было хорошо слышно, что абонент не стесняется в выражениях, переходя временами на сплошной мат. Помощник губернатора слушал не перебивая, и за это время цвет его лица несколько раз менялся с багрового на зеленовато-бледный. Потом произнес: «Да… да, Николай Егорович. Будет исполнено…». Осторожно положил трубку, некоторое время уничтожающе смотрел на Орешкина и вдруг взорвался, вымещая на нем злобу за только что полученный нагоняй:

— Ты хоть знаешь, кто это был? — Он показал на телефон. — Ты понимаешь, куда влез, засранец?

Орешкин пытался что-то возразить, но чиновник оборвал его:

— Молчи, придурок! Слишком много стал себе позволять! Да я тебя в порошок сотру, скотина! Неужели не мог посоветоваться?

Он понял, что сболтнул лишнего, и снизил тон:

— В общем, приносишь извинения и навсегда забываешь о «Пахоме». Иначе вылетишь не только из ассоциации, но и из депутатов и вообще из области!

Из кабинета Синицын вышел одновременно с Орешкиным. Тот хотел улизнуть не прощаясь, но Андрей придержал его за локоть, набрал номер на мобильнике и протянул ему трубку:

— Вы ничего не хотите сказать своим подчиненным?..

В офисе «Пахома» Шевцов взял со стола трубку радиотелефона, слушал недолго абонента, потом передал трубку подчиненному, кивнув на распластанного на полу главаря быков. Тот дал бандиту выслушать шефа, после чего быков расковали, и они понуро поплелись к выходу.

Ближайшей темной ночью на все мачты антенн сотовой связи по очереди как тени скользнули одетые в стиле японских ниндзя люди. Они быстро откручивали крышки с дюралевых коробок, из которых выходило несколько кабелей, что-то там закорачивали, снова прикручивали крышки и исчезали бесследно. Телефонная связь не прерывалась при этом ни на секунду, но для своего дополнительного назначения аппаратура больше не годилась.

На следующий день капитан Шевцов приступил к охране Насти Жуковской. Он не доверил эту обязанность подчиненным и сам целый день околачивался около института, а потом ходил следом за девушкой по городу. Но решимость, владевшая бравым капитаном в Москве, в Магадане покинула его. Он так и не отважился заговорить с Настей.

7

Болваны! Какие болваны!

Роберт прочитал сообщение от агента из Магадана и не мог сдержать смеха. Как легко удалось их провести! Это же надо — лазить по всем мачтам и выводить из строя оборудование! Следует отдать им должное, проделали они все ловко, никто и не заметил бы, если бы не установленный на одной из мачт сигнализатор. Но эффект операции противника равнялся нулю, скорее она даже принесла Роберту пользу, потому что не зря говорят — предупрежден, значит вооружен.

По большому счету, уничтоженное в Магадане оборудование сослужило свою службу и давно не было нужно Роберту. Пусть теперь они дежурят около всех антенн сотовой связи в Москве, ожидая, когда на них полезут люди Сидорина. Ждать им придется до китайской пасхи, потому что его лаборатория разработала на днях принципиально новое решение. Теперь не требовалось устанавливать оборудование на мачтах. Нужную частоту можно было сформировать на одном мощном генераторе и передать сигнал по кабелю на антенны. Генератор мог размещаться в любом месте, и сейчас в поместье срочно строился подземный бетонный бункер, облицованный свинцовыми плитами, чтобы при включении генератор не повредил хозяину. Сигнал от него по специально проложенному кабелю должен был поступить на установленную около поместья антенну, а потом распространиться по всей Москве, а при необходимости и дальше.

У Чеботарева, сменившего покойного Лифшица, дела шли не так быстро, но Роберт был уверен, что к концу декабря он сумеет разделаться с организацией долгожителей и, возможно, с надоевшим неуязвимым Жуковским. Потом, расчистив дорогу, можно будет двигаться дальше. Роберт придумал беспроигрышный ход, намереваясь использовать страх москвичей перед чеченскими террористами, особенно усилившийся после взрывов жилых домов. Нужно организовать еще один теракт, чтобы освежить воспоминания, это будет несложно, а потом включить генераторы и сделать заявление в прессе. И все. Не нужно даже уничтожать чеченскую диаспору, чтобы не выглядеть перед миром жестоким чудовищем, достаточно для острастки уложить всех чеченцев Москвы в больницу, и толпа будет носить героя-освободителя на руках.

Если такая демонстрация силы не убедит верхушку, придется эту верхушку слегка проредить, и власть сама упадет ему в руки. В первую очередь следует обратить внимание на уверенно идущую вперед группу молодых, но борзых политиков во главе с новым премьером, имеющим все шансы стать новым президентом. Пока еще мало кто раскусил его, но Роберт давно понял — хоть тот и лоялен к нему, но вместе им не ужиться.

Роберт отметил возросшую активность ведомства генерала Романова, но это не сильно волновало его, потому что свои замыслы он не доверял ни людям, ни бумаге, держа все планы исключительно в голове. Действия же спецслужб во многом укладывались в разработанную им схему и часто даже направлялись им. Иногда в голову приходила мысль — не заиграться бы! Но чутье подсказывало, что риск оправдан, без него не достичь успеха.

От Вайсмана Роберт узнал кое-что о структуре организации долгожителей. Как он и подозревал, они делились на две противоборствующие группировки, но, судя по всему, генетически не отличались друг от друга. Поэтому излучение должно было одинаково подействовать на обе «фракции», как он назвал их. То, что вместе с ними погибнет много всяких колдунов, ведьм, знахарей и других людей с паранормальными способностями, мало заботило Сидорина. Чем меньше останется потенциальных конкурентов, тем лучше. Народ Сидорин обижать не собирался. Народу достаточно внушить чувство обожания правителя и трепет перед ним. А следующему поколению и внушать ничего не придется, потому что эти чувства уже будут у него в крови.

Карл Вайсман педантично исполнял свои обязательства, хотя иногда он напоминал Роберту старого скрягу — ростовщика. Безропотно переводя на счета Сидорина несколько сот миллионов, предназначенных для оптовой закупки депутатов и политических партий, он мог с пеной у рта отстаивать какой-нибудь десяток тысяч долларов, который показался ему излишней тратой.

Роберт уже понял, что при первой встрече недооценил банкира. Конечно, представитель кругов, вершащих судьбы мира, не мог быть простаком, но только теперь он убедился, с какой акулой ему пришлось столкнуться. Мало того, что ему никак не удавалось пробиться в сознание Вайсмана, тот однажды чуть не подловил самого Роберта. Заговорил его, оплел словами так, что Роберт расслабился и чуть было не раскрыл перед ним свои козыри, но вовремя спохватился каким-то чудом. После этого случая он держался с банкиром настороже, окружая себя непроницаемым для гипнотического воздействия барьером. А начальнику своей службы безопасности он поручил раздобыть если не образец крови Вайсмана, то хотя бы прядь его волос. Роберт хотел на всякий случай иметь генетическую карту банкира.

Обширность сферы интересов Карла Вайсмана поражала. В один день он мог встретиться с представителями коммунистов и либералов, крайних националистов и ортодоксальных евреев. Несмотря на антиклерикальную риторику, наносил он и негласные визиты руководству московских католиков и других религиозных общин, вплоть до кришнаитов, не побрезговал даже сатанистами, проведя в их логове несколько часов. Но при этом тщательно обходил стороной православную церковь, в том числе и старообрядческую. Почему он это делал, оставалось только догадываться. Роберт положился на свою интуицию, и она подсказала, что в данный момент банкир не представляет для него опасности, даже наоборот, действует в его интересах.

Одним из главных инструментов Роберта служил, сам не догадываясь об этом, ренегат Скворцов. Сидорин регулярно заряжал его нужной информацией и отправлял по разным адресам. Предатель теперь работал не только на генерала Романова, но и еще на двух хозяев — одного из вице-премьеров и, что особенно устраивало Роберта, на какую-то непонятную спецслужбу, по его подозрениям, тесно связанную с долгожителями. Сидорин понимал, что в конце концов тройной агент будет разоблачен и уничтожен, поэтому использовал его на износ.

Анализируя стекающуюся к нему информацию, Роберт пришел к выводу, что страна стоит на пороге важных событий, и строил планы, исходя из сформулированного им самим правила — власть лучше всего брать в момент перемен. Пока все складывалось так, как он задумал, но следовало учитывать каждую мелочь и соблюдать крайнюю осторожность.

Вот и сегодня, допустив при Скворцове очередную «утечку информации», он тщательно подчистил в его сознании все следы, которые могли навести на него. Но Роберт не знал того, что на этот раз представителем таинственной «спецслужбы» окажется лично глава клана Захар, способный пробить любую поставленную Робертом защиту — слишком велика была разница в опыте.

8

Разговор Романов и Фотиев продолжили в небольшом ресторанчике, выбирал который Василий Андреевич. И почему-то это оказалось то самое заведение, которое использовалось для конфиденциальных встреч главы ордена с Захаром Вансовичем. В зале, разумеется, никого, кроме них двоих, не оказалось, но Романов все равно демонстративно вытащил из кейса портативный сканер для обнаружения подслушивающих устройств и прошелся с ним по всем углам. Иван Матвеевич отнесся к этим манипуляциям совершенно спокойно. Не объяснять же генералу, что его память зафиксирует разговор не хуже любого магнитофона.

— Итак, вас интересует человек по имени Роберт Капитонович Сидорин, — продолжил Фотиев начатый на Лубянке разговор, — и вы по каким-то причинам связываете это имя с нашим фондом.

Романов молчал, предоставляя инициативу собеседнику, чтобы в удобный момент задать нужный вопрос. Иван Матвеевич, разумеется, понял нехитрую уловку матерого гэбэшника, но виду не подал.

— Так вот, — продолжил он, — должен вас заверить, что Сидорин не имеет к нам никакого отношения. Более того, я считаю, что его тайная деятельность несовместима не только с установлениями общечеловеческой морали, но и с основными Божьими заповедями. Наш фонд — не спецслужба и не замаскированная силовая структура, как вы могли бы предположить. Да, в силу своих обширных связей я имею доступ к кое-какой информации, но не могу без посторонней помощи предотвратить готовящееся преступление. Поэтому я и организовал нашу встречу. Можете считать это исполнением гражданского долга.

— Ну, предположим, встречу организовали вовсе не вы, — не выдержал генерал.

— Конечно, конечно! — легко согласился Фотиев. — Будем считать, что вы просто воспользовались советом известного нам обоим лица.

А ведь игра идет в одни ворота! — восхищенно подумал Романов. Получается, что этот врач и старый цыган — одного поля ягоды? Если так, то не стоит дергаться напрасно. Но ситуацию нужно использовать с максимальной пользой, то есть выжать из собеседника как можно больше информации. Как говорят, постарайся расслабиться и получить удовольствие.

Фотиев будто понял, что собеседник готов сдаться, и усилил напор.

— Если даже я дам письменные показания против Сидорина, вы никуда не сможете их предъявить. Информации много, но она бездоказательна. Поэтому мы поступим по-другому. Я дам вам человека, который за две недели сможет добыть неопровержимые данные о готовящемся государственном перевороте, с которыми можно будет идти хоть к самому президенту. Вы готовы рискнуть?

— И кто же этот человек, способный сделать то, чего не смогла сделать федеральная служба безопасности? — недоверчиво спросил Романов.

— Вы будете смеяться, Василий Андреевич, но этот человек у вас под рукой. Он арестован ФСБ за то, что у вас называется преступлением в сфере высоких технологий, и уже месяц как сидит в вашем следственном изоляторе. Это компьютерный гений и в то же время совершенно безбашенный и аморальный тип. Арестовали его за то, что он облегчил счета одного из банков на десятки миллионов долларов. И знаете, из-за чего? Он так отомстил банку за то, что во время прошлогоднего дефолта у него, видите ли, сгорел там вклад в полторы тысячи долларов. И думаете, он сам поимел с этого хоть копейку? Нет, деньги просто разошлись по счетам пострадавших вкладчиков, а их тысячи, так что искать концы можно годами. Для него главное — доказать свою крутизну. Он и попался-то совершенно случайно. Его ловили бы до сих пор, если бы он не похвастался своими подвигами в Сети.

Разумеется, Иван Матвеевич умолчал, что арест молодого компьютерного гения организовал он сам, и это было частью разработанного еще летом плана.

— Я все-таки не понимаю, чем он может нам помочь? — засомневался генерал.

— Все очень просто. Вы обеспечите его техникой, выходом в Сеть и всей информацией по Сидорину, которой располагаете, и, уверяю вас, результат не заставит ждать. Главное — заинтересовать его. Он может не соблазниться даже обещанием скорого освобождения. Но если предложенная задача покажется ему достойной внимания, он обязательно возьмется за нее. Вы еще намекните, что работать он будет против миллиардера. Ему близки левацкие убеждения, и он ненавидит олигархов…

Этот разговор произошел в конце ноября, а через две недели, как и обещал Фотиев, Василий Андреевич держал в руках толстую стопку компьютерных распечаток, содержащих по-настоящему убойный материал, способный гарантированно свалить неуязвимого олигарха.

Компьютерный гений по имени Игорь оказался именно таким, каким обрисовал его Иван Матвеевич, только значительно моложе, чем думал генерал, почти мальчишка. Худосочный, бледный, наверняка лишенный женского внимания, потому что ни одна уважающая себя девчонка даже не посмотрела бы в его сторону, он жил по-настоящему только в виртуальном пространстве, общаясь с такими же фанатами, как сам. Склонить его к сотрудничеству оказалось проще, чем ожидалось, потому что он совсем зачах в камере без своего железа. «Гений» готов был запродать душу за один только доступ в Сеть, а когда ознакомился с задачей, то радостно потер руки и пообещал Романову решить ее в лучшем виде.

Опасаясь утечки, генерал не стал использовать компьютерные мощности информационного центра службы безопасности и поселил Игоря на конспиративной квартире в Орехово-Борисово. С техническим обеспечением все решилось как нельзя проще — из хранилища вещественных доказательств на квартиру перевезли изъятую при аресте Игоря аппаратуру.

Мальчишка так погрузился в работу, что его чуть ли не силком приходилось кормить и укладывать спать. Он постоянно требовал все новые и новые сведения по множеству фирм, банков и организаций, казалось бы, совершенно не связанных с олигархом, так что эти две недели на него работали не только отдел полковника Никитина, но чуть ли не все московское управление.

Генерал, которого годы службы приучили подстраховываться во всем, конечно, не оставлял компьютерного вундеркинда без надзора. Несколько опытных хакеров на службе ФСБ круглосуточно отслеживали его виртуальные контакты. Но уже через несколько дней они стали жаловаться, что ничего не могут понять в действиях Игоря. Видимо, он определил слежку и намеренно запутывал следы. А когда опека ему совсем надоела, он запустил какой-то зловредный вирус, поломавший непрошеным гостям все программы.

Романов терпеливо сносил все выходки неуправляемого гения и был за это вознагражден. Информация, содержащаяся в стопке бумаге, была изложена сумбурно и с множеством грамматических и орфографических ошибок, но генерал сразу понял, что цена этим бумагам — миллиарды долларов.

Оказалось, что Сидорин, не обладая, казалось, реальной властью, может в любую минуту взять за горло всю страну. Игорь не зря обработал данные по тысячам фирм. Сведенные воедино, они неопровержимо свидетельствовали о том, что олигарх сумел занять ключевое положение почти во всех отраслях промышленности, транспорта и энергетики и способен единоличным решением ввергнуть страну в экономический и политический хаос в удобный для него момент.

Игорь даже приводил примеры. Обладая блокирующим пакетом акций топливной компании, олигарх проводит решение о прекращении поставки газа на электростанции, потому что зависимый от него же банк задержал за него оплату. Пока правительство разбирается в ситуации и принимает экстренные меры, целые области на несколько дней погружаются во тьму. И таких примеров было множество. Вся эта подготовка была проведена настолько скрытно, что о возможностях олигарха не догадывался ни один из хваленых аналитиков — экономистов и политологов. А недостающие звенья в этой цепочке генерал без труда смог додумать и самостоятельно. Одна громкая диверсия, сваленная на чеченских террористов, устранение двух-трех человек, обладающих реальной властью, и дело сделано. Во главе страны, не прилагая особых усилий, становится или сам олигарх, или любой, на кого он укажет. По здравому размышлению Василий Андреевич склонялся к выводу, что Сидорин выберет первый вариант.

С такой информацией уже можно было идти в верха. Для Романова не было секретом, что президент правит последние дни и ставку нужно делать на премьера. Про себя он решил, что если того не проймет даже такой убойный материал, то следует подавать в отставку.

Премьер принял его только на третий день, как будто специально испытывал терпение генерала. Романов принес ему, конечно, не тот доклад, который приготовил Игорь, а трехстраничную выжимку, квинтэссенцию собранного материала. Но для выходца из конторы этого было достаточно, он задал Романову лишь несколько дополнительных вопросов. По лицу премьера было невозможно определить, как он оценивает полученную информацию. Ни негодования, ни возмущения — он пообещал принять ее к сведению и после необходимой проверки пригласить генерала для выработки решения.

Василий Андреевич вышел от него в некотором недоумении. Невозможно, считал он, настолько хорошо скрывать свои чувства, как это получалось у премьера, тут никакая комитетская выучка не поможет. Одно из двух — или премьер действительно обладает уникальной силой воли, или информация не была для него новостью.

Генерал догадался верно. Он лишь подтвердил документально сведения, которые еще две недели назад сообщил премьеру один из старейших сотрудников Федеральной службы безопасности, незаметный работник архива, которому глава правительства почему-то всецело доверял.

Премьер некоторое время после ухода генерала сидел, глядя в одну точку, потом позвонил помощнику, приказал отменить все запланированные на сегодня встречи, вызвал человека из близкой ему питерской команды, на которого возлагал большие надежды, и что-то обсуждал с ним до самого вечера.

9

Глава клана оказался в трудном положении. Даже кругу двадцати четырех, избранным из избранных, он не мог открыть до конца то, что узнал от Виктора, и это сильно угнетало его. Ему не хотелось брать на себя единоличное решение столь важного вопроса, а особо приближенных людей, таких, как имел его извечный противник Иоанн, — недавно погибшего Вениамина и архивиста из ФСБ Бориса, с которыми тот келейно решал многие вопросы в обход круга, у Захара не было. Даже сам круг в ордене при Иоанне избирался не так, как это делалось в клане, где подходили к этому просто — попадали туда лишь самые старые, опытные и мудрые. В ордене же последние триста лет соблюдалась лишь видимость выборности круга, а на деле Иоанн просто назначал его членов. Вот и теперь место погибшего Вениамина занял глава боевиков ордена Степан, человек сильный, храбрый и неглупый, но не больше того. Главным его достоинством, определившим выбор Иоанна, была слепая преданность главе ордена и безграничная уверенность в его полной непогрешимости.

Сам Захар не считал себя вправе выделять кого-то из собратьев по клану. Он и себя никогда не ставил выше других, потому что были в круге люди старше его. Просто клан признал его заслуги перед братьями-отшельниками и вручил ему нелегкую ношу власти. Что до Виктора, то, лишенный возможности иметь собственных детей, Захар с самого детства любил его как сына и страдал, когда был разлучен с ним.

Тайна, которую принес из Сибири Виктор, была столь невероятна и опасна для ее обладателей, что Захар счел невозможным раскрыть ее кругу. Обязательно найдутся горячие головы, которые потребуют немедленных решительных действий, и все может кончиться катастрофой. Единственное, что они с Виктором могли себе позволить, так это открыться перед Жуковским, и то лишь потому, что тот единственный, кто способен предотвратить надвигающийся кризис. Этот непонятный человек, обладающий невероятной силой, обнаруженный миссионерами, но фактически так к ним и не примкнувший, часто занимал мысли старого цыгана. Само его появление на сцене в нужный момент выглядело настолько загадочно, что Захар готов был признать в нем промысел Божий. А если подтвердятся подозрения, связанные с дочерью Жуковского, то все представления и прогнозы о будущем долгоживущих и их предназначении будут перевернуты с ног на голову.

Тем не менее круг Захар собрал сразу после приезда Виктора, чтобы подтвердить исходящую от мутанта опасность. Не вдаваясь в подробности, он заверил старейшин, что мутант неминуемо будет обезврежен, но на всякий случай весь клан без исключения к концу декабря должен быть готов в случае нападения спрятаться в убежище. Для укрытия он предложил использовать одну из станций метро глубокого залегания, куда не сможет проникнуть смертоносное излучение. Какую именно станцию, решено было определить в последний момент, чтобы полностью обезопасить себя. Нас так мало, с горечью подумал при этом Захар, что мы все запросто разместимся на одной станции метро и даже не будем заметны в толпе…

Немало важной информации поступало и от сидоринского прихлебателя Скворцова, завербовать которого оказалось совсем нетрудно. Человек Захара, в миру вольный бизнесмен Виталий, сумел убедить бывшего контрразведчика, что представляет интересы председателя правительства, исполняя функции экономической разведки, и Скворцов теперь каждую новость тащил по трем адресам. Захар, конечно, не доверял ему и время от времени устраивал проверки, отделяя зерна правды от напластований подготовленной олигархом лжи. Несколько дней назад он решил, сменив Виталия, встретиться со Скворцовым лично, и эта проверка дала важный результат.

Олигарх постарался, поработав с сознанием Скворцова, придать сведениям, которые принес контрразведчик, максимум правдоподобия. С Виталием номер, пожалуй, и прошел бы, но только не с Захаром. На этот раз Скворцов принес сообщение, что его шеф терпит непредвиденные убытки из-за срыва сроков работ по монтажу нового оборудования сотовой связи. По договору, работы должны быть завершены в декабре, но подвели разработчики. Поэтому сроки растягивать на неопределенное время.

Слушая Скворцова, Захар проник в его нутро и быстро разобрался, какие из его слов следует принимать в расчет. Он уже давно знал, что для нападения мутант намерен использовать мобильную связь. Теперь олигарх запускал в стан противника дезинформацию, очень похожую на правду. Оборудование действительно не будет установлено до Нового года, но Захар понял, что это ничего не меняет. У Сидорина появился какой-то новый козырь, но какой именно, нужно было еще понять. Ситуация складывалась таким образом, что самым подходящим временем для атаки окажутся последние числа января, и вряд ли олигарх станет терять преимущество. Уточнением этого часа икс занимался сейчас Виктор.

Предстояло еще разобраться с ролью снова появившегося в Москве Карла Вайсмана. Захар был неплохо осведомлен о деятельности организации, которую тот представлял, и не ожидал от появления эмиссара ничего хорошего. История организации насчитывала как минимум две тысячи лет. Основали ее ростовщики, представители изгнанного из Святой земли народа, но со временем она стала вполне интернациональной, привлекая к себе банкиров и других обладателей наиболее крупных капиталов. За двадцать веков организация набрала невиданную финансовую мощь, а вместе с ней приобрела тайную власть над странами Европы и Нового Света. Особенно сильной организация стала после Реформации, когда ведущие позиции в ней захватила та популяция мутантов, которую Захар называл выродками. Таким был и Карл Вайсман, которому, по сведениям Захара, давно уже исполнилось сто пятьдесят лет, и больше ста из них он мутил воду в России.

Захар не склонен был недооценивать мощь и опасность интернациональной организации, но это не мешало ему глубоко презирать большинство ее членов. Если собрать их в одном месте, думал он, то Господь должен прислать своих ангелов и уничтожить всю эту компанию за то же, за что уничтожил Содом и Гоморру. Мало того, что извращения процветали в их среде, так они с каждым годом все настойчивее несли свои идеи в массы, открыто пропагандируя педерастию и лесбиянство.

Одним из последних их изобретений стала так называемая «политкорректность». Захар справедливо полагал, что, назови он того же Роберта Сидорина, в котором Вайсман безошибочно распознал своего, этого законченного педрилу, не брезгующего растлением малолетних, педерастом, тот подаст в суд и обязательно выиграет. Потому что его следовало называть «лицом с нетрадиционной сексуальной ориентацией»…

Зная подноготную не одного поколения правителей, Захар вообще считал тягу к власти разновидностью душевной болезни. И напротив, знал много примеров того, как нормальные, здоровые люди тяготились ею. Последним из таким людей он считал Святого мученика Николая Романова. А тех, что замелькали рядом с властью на политическом небосклоне России в конце двадцатого столетия, сменяя друг друга так быстро, что Захар даже не старался запоминать их фамилии, их даже больными нельзя было назвать. Душевная болезнь по определению подразумевает присутствие души, хоть и пораженной недугом. А в этих людях не наблюдалось ни малейшего признака обладания таковой. Они были передовым отрядом, готовым стать под знамена выродков для наведения пресловутого нового порядка. Самих выродков Захар не считал представителями вида человека разумного, хомо сапиенс. Он видел в них вершину развития человека жрущего, пьющего, срущего и е…щего. И желающего перекроить по своему образу и подобию если не все человечество, то его большинство.

Клан не имел мощной боевой группы, подобной той, которую в ордене возглавлял Степан Бойцов. Но при необходимости любой из его членов мог быть мобилизован для защиты общих интересов. А если дело не требовало особых способностей, Захар всегда мог задействовать цыган, готовых пойти за него в огонь и воду. Но привлекать цыган к слежке за Вайсманом он не стал, потому что мутант сразу же раскусил бы их. Следить за банкиром Захар отправил самых опытных и проверенных людей, которые видели мутанта на большом расстоянии, а сами оставались незамеченными. Добытая ими информация о контактах Вайсмана могла бы оказаться бесценной для спецслужб, но Захара она мало интересовала, потому что он никак не мог понять главного — какова роль банкира в замысле олигарха. Судя по некоторым косвенным данным, Вайсман играл свою игру. Похоже, змеи сплетались в клубок, норовя укусить друг друга за хвост.

Но даже опытные наблюдатели один раз упустили банкира из поля зрения, и тот больше часа оставался без надзора. Захар не верил в случайность, и его сильно волновал вопрос — где провел Вайсман это время, с кем встречался? Время кризиса приближалось, и любая мелочь имела значение, тем более что, по подозрению Захара, банкир искал контакт с орденом. Если предположить, что уход из-под надзора был преднамеренным и Вайсману кто-то помог, то картина складывалась очень неприглядная. Поэтому Захар решил лично проверить подозрения и, если они подтвердятся, заставить Карла Вайсмана бежать из России, обгоняя собственную тень. Он знал, как это можно сделать. Но не знал того, что непредвиденные обстоятельства заставят его на время отложить все дела. В Москву из отдаленного монастыря приехал святой старец Даниил и потребовал Захара к себе.

10

Из всех встреч, которые Карл Вайсман провел в Москве за последний месяц, больше половины служили только лишь для того, чтобы напустить тумана и сбить с толку наблюдателей. Конечно, он ничего не делал совершенно без пользы, просто все эти бесчисленные церковники, сектанты и прочие кришнаиты могли бы и подождать. Но как в лесу прячется отдельное дерево, так он прятал важные контакты в череде встреч. Он побывал даже в Кремле, с малозначительной целью, чтобы совсем уж сбить с толку недоброжелателей и заставить их поломать голову над этим загадочным посещением.

С Хаспиулиным, ответственным чиновником из аппарата правительства, Карл встречался целых три раза. Первый раз, в кабинете на седьмом этаже Белого дома, разговора не получилось. До Рената Юсуповича в тот день не могло дойти, как такой милейший человек, много лет занимающийся благотворительностью в России, мог подложить ему столь грандиозную свинью. Он тупо смотрел на бумаги из синей пластиковой папки, что передал ему Вайсман, и строчки плясали у него перед глазами, у него не хватало сил прочесть до конца первую, констатирующую часть документа, где были приведены те факты из жизни чиновника, которые он меньше всего хотел бы придать огласке. А до второй части, где Вайсман излагал способы выхода из кризиса и свои предложения по дальнейшему сотрудничеству, Хаспиулин в тот день так и не дошел. Видя состояние клиента, Карл оставил ему папку вместе с визиткой, где были напечатаны его имя и номер телефона, и ушел, уверенный, что звонок не заставит себя ждать.

Действительно, Ренат Юсупович позвонил утром и предложил встретиться немедленно. Но Вайсман, удерживая дистанцию, согласился на встречу только после обеда. Место рандеву чиновник выбрал несколько неожиданное — кафе напротив гостиницы «Украина». Карлу, по большому счету, было все равно. Вооруженный тайными знаниями и приемами самообороны, он в Москве, как и в любом другом городе, чувствовал себя в безопасности, поэтому легко согласился.

В кафе он приехал за пятнадцать минут до назначенного времени и теперь с любопытством оглядывался по сторонам. Ничего особенного, обыкновенное сборное здание из утепленных алюминиевых панелей, каких по Москве выросло за последние годы как поганок в лесу. Примечательно было другое. Вайсман отлично разбирался в современных московских реалиях и сразу понял, что в этом заведении посторонних клиентов не привечают. Случайно забредшему сюда туристу мягко, но настойчиво укажут на полное отсутствие свободных мест, пусть даже в зале занят всего один столик. Дело в том, что кафе служило штаб-квартирой для крупной торгово-криминальной группы, причудливого порождения нового времени. О появлении Вайсмана хозяин кафе, он же администратор, был предупрежден и вежливо проводил иностранного гостя к самому удобному столику в углу зала.

Сейчас в кафе заняты были два стола. За одним вели тихую беседу плотный круглолицый мужчина с хитрыми глазками и не старый еще, но седой кавказец с синими татуировками на всех пальцах и бледным лицом наркомана. За другим столом, уставленным тарелками с закусками и свежей зеленью, утоляли голод четыре шкафообразных молодых парня, охрана тех двоих. Примечательно, что спиртного они, в отличие от хозяев, не пили. Наверное, трепетно относились к своему здоровью.

До прибытия Хаспиулина еще оставалось время, и Карл, не найдя больше в зале ничего достойного его внимания, стал смотреть в большое, чисто вымытое окно, выходящее на Кутузовский проспект. На улице падал мелкий снег, тут же тающий на сером асфальте. Только начинало смеркаться, но на столбах около кафе уже включились фонари. Карл увидел, как со стороны Триумфальной арки на большой скорости подъехал большой черный «мерседес» и с визгом покрышек остановился неподалеку от кафе. Следом, почти упершись «мерседесу» в задний бампер, стал джип «чероки». Из «мерседеса» вышел черноволосый мальчик с орлиным носом, лет одиннадцати-двенадцати, одетый в ярко-красную нейлоновую курточку, в сопровождении крупногабаритного мужчины в строгом темном костюме. Из джипа появились еще двое, таких же размеров, и тут же разошлись на несколько метров, контролируя подходы с обеих сторон улицы. Первый протягивал мальчику шапку, уговаривая надеть ее, но тот досадливо отмахнулся и приложил к уху трубку мобильного телефона.

Через минуту все повторилось в той же последовательности. Сначала подлетела легковая машина, длинная светлая «вольво», следом — еще один джип. Появился еще один мальчишка, тех же примерно лет, что и первый, но белобрысый и курносый, и тоже в сопровождении трех телохранителей. Дети подошли друг к другу и стукнулись ладонями, но не обычным рукопожатием, а подняв руки на уровень плеча. Они разговаривали минут пять, а охрана в это время держалась поодаль, без устали осматривая окрестности. Они запрыгнули в джипы только после того, как за мальчишками захлопнулись дверцы машин. Четыре автомобиля резко сорвались с места и исчезли в наползающих сумерках. Стрелка прошла на высшем уровне, с усмешкой подумал Вайсман.

Хаспиулин появился с опозданием на четыре минуты. Карл промолчал, но отметил про себя, что в нужный момент придется наказать чиновника так, чтобы тот в отношениях с ним не посмел даже помыслить о подобной непочтительности. Пока можно было потерпеть.

При его появлении администратор шепнул что-то двоим переговорщикам, и они тут же ретировались из кафе вместе с охраной. Карл заметил, что они не расплатились за стол, наверное, имели в заведении неограниченный кредит. А Хаспиулин если и не был их прямым шефом, то наверняка получал от них мзду за обеспечение прикрытия, или, как говорят у русских, крыши.

Ренат Юсупович мрачно поздоровался и сделал заказ, даже не спросив у Вайсмана, что тот будет есть и пить, чем обрек себя на еще более строгое наказание в недалеком будущем. О деле он не говорил ни слова, предпочел отдать инициативу Карлу, который, впрочем, ничего не имел против.

— Насколько я понял, господин Хаспиулин, вы ознакомились с моим э-э меморандумом? — Карл не предлагал собеседнику переходить на «ты» или называть друг друга по именам, потому что их отношениям скоро предстояло превратиться в отношения хозяина и слуги, хотя тот пока не догадывался об этом.

— Прочитал, — угрюмо ответил чиновник. — Но, откровенно говоря, не вполне понимаю, чем заслужил такое к себе отношение.

— Нет-нет, господин Хаспиулин, ничего личного, — Карл расплылся в широкой улыбке, показывая чуть желтоватые, но крепкие и ровные зубы, и эта улыбка подействовала на чиновника как-то странно — он испуганно втянул голову в плечи и бросил на Карла затравленный взгляд.

— Просто я хочу просить вас об услугах, — продолжал Вайсман, довольный тем, насколько легко оказалось ввергнуть собеседника в паническое состояние. — И чтобы сделать контакт легче, немного познакомился с вашими делами.

— Надеюсь, эти услуги не караются пожизненным заключением? — язвительно спросил Ренат Юсупович.

— Конечно нет! — рассмеялся Карл. — Я не буду просить у вас чертеж секретной подводной лодки, не попрошу кого-то, как это говорят у вас — замочить. Ха-ха! Для вас не будет ничего опасного. Не скрою, вы нужны мне как агент влияния. Вы, конечно, знаете, что это такое?

Хаспиулин молча кивнул.

— Первая моя просьба будет такая. Вы должны в ближайшее время встретиться с премьером и передать ему эту информацию, — Карл протянул сломленному чиновнику листок бумаги с напечатанным на компьютере текстом.

Ренат Юсупович прочитал бумагу и хотел уже спрятать ее в карман пиджака. Но Вайсман остановил его:

— Нет, вы должны запомнить текст и передать точно.

Чиновник долго читал, шевеля губами, потом отдал листок Карлу.

— Сможете исполнить? — спросил Вайсман, поджигая бумагу в пепельнице. — Учтите, времени мало, надо попасть к премьеру быстро!

— Постараюсь, — ответил тот обреченно. — На сегодня я свободен?

— Ну что же вы так, господин Хаспиулин! — укоризненно произнес Карл. — Расслабьтесь, выпейте, покушайте!

А про себя подумал, что чиновник уже начал правильно осознавать свое новое положение. И он знал, что Хаспиулин не то что постарается, он из штанов выпрыгнет, чтобы выполнить задание.

Еще одним важным делом был визит в секту сатанистов. Эту организацию Карл лично создал десять лет назад, когда Россия стала усиленно заниматься богоискательством. Вайсман тогда подобрал нескольких молодых, крепких ребят, прошедших Афганистан и полностью растерявших там вбитые коммунистами идеалы, и, продемонстрировав несколько нехитрых чудес, обратил их к сатане, в которого, впрочем, верил не больше, чем в бога. А им было уже все равно, в кого верить.

Представившись личным посланцем Хозяина, Карл выбрал сообразительного бывшего сержанта — десантника по прозвищу Водяной и назначил его своим главным адептом, повелев остальным почитать его и подчиняться в его отсутствие во всем.

За десять лет секта разрослась, превратившись в настоящую боевую, хорошо вооруженную единицу, слепо подчиняющуюся Вайсману. Основным условием приема в нее Карл поставил наличие боевого опыта и преданность Хозяину. В те годы недостатка в таких людях не было, даже наоборот, можно было объявлять конкурс на прием в секту, и он, наверное, был бы не меньше, чем в институт кинематографии.

Секта легально зарегистрировалась как некоммерческая общественная организация, занимающаяся изучением и распространением нетрадиционных религиозных воззрений. Существовала она на гранты от зарубежных единомышленников. На эти же деньги был взят в аренду бывший пионерский лагерь в Подмосковье, где проходили не только служения Хозяину. Там же подобранные Карлом инструкторы совершенствовали боевую подготовку «сатанистов».

Первое боевое крещение они получили в октябре девяноста третьего года. Заняв снайперские позиции на крышах в окрестностях Белого дома и в районе Останкинского телецентра, сектанты по приказу Карла устроили отстрел бунтовщиков, чем посеяли панику и подарили властям моральное право на жесткие меры. Потом было еще много не таких громких, но не менее важных акций, но ни разу никто не связал их с сатанистами и тем более с банкиром и меценатом Карлом Вайсманом.

Обряды поклонения сатане Водяной проводил в бывшем кинозале, где когда-то крутили пионерам «Морозко» и «Чапаева», и здесь же в каждый свой приезд Вайсман демонстрировал чудеса для укрепления в вере новых членов секты. Сейчас, пока зал готовили для обряда, устанавливая черные свечи и обвешивая стены соответствующей мишурой, Карл сидел в домике, где раньше располагалась администрация пионерского лагеря, и инструктировал Водяного.

Этот тридцатипятилетний бывший сержант ВДВ, а ныне хозяин нескольких торговых павильонов, был весьма примечательной личностью. Всегда выбритый так, что щеки отливали синевой, с длинными черными волосами, он и одевался всегда исключительно во все черное, вплоть до носков и даже трусов. И еще Водяной жаждал власти. Любой, пусть даже маленькой, над несколькими людьми, но чтобы это была власть. Впервые ее сладкий вкус он почувствовал в учебном полку ВДВ, где первые полгода службы строили и муштровали его, а потом он сам отыгрывался на молодых. Водяной приложил все усилия, чтобы не попасть в войска, а остаться инструктором в учебном полку. Для этого нужно было или закончить курс обучения одним из лучших, или стучать замполиту, чтобы закрепиться при нем. Водяной использовал оба метода, кроме того, уступил тайным нескромным домогательствам секретаря комсомольской организации, и не прогадал.

Вверенное ему отделение было самым несчастным во всей учебке. Невиннейшим из развлечений Водяного по утрам и вечерам были тренировки курсантов в скоростном подъеме и отбое. При команде «отбой» они должны были раздеться, уложить форму на табуреты и улечься в койки за сорок пять секунд. Столько же выделялось на исполнение команды «подъем». Такие тренировки проводили все сержанты, но они обычно ограничивались тремя-четырьмя циклами «отбой-подъем». Водяному же доставляло истинное наслаждение гонять полностью зависящих от его воли курсантов до седьмого пота, пока они не начинали сталкиваться лбами, ссыпаясь со второго яруса коек. Десять, двадцать, тридцать раз — давно уже были перекрыты все нормативы, теряли терпение другие сержанты, а Водяной все упивался своей властью над десятком стриженых пацанов.

Как-то в ленинской комнате один из сержантов, оставленный в учебке потому, что имел титул чемпиона соединения по вольной борьбе, взял Водяного за ухо, сжав его, будто тисками, пригнул голову к столу и сказал:

— Чмо болотное, оставь сынков в покое. Надо и меру знать.

Через неделю борца тихо перевели в спортроту, потому что Водяной настучал замполиту, что тот рассказывает политические анекдоты и вообще неуважительно высказывается о Политбюро и самом Генеральном секретаре. А отделение Водяного продолжало скакать по койкам до самого выпуска, когда другие уже забыли, что это такое. Выпуск в полном составе ушел в Афган, а сержант стал замкомвзвода, получив в безраздельное подчинение вчетверо больше сопливых мальчишек, из которых с удвоенным старанием принялся выбивать гражданскую дурь. И больше всего он любил использовать метод унижения.

Так бы и дослужил Водяной до дембеля, теша властные амбиции, но поступил очередной приказ, и весь выпуск, вместе с сержантами-инструкторами, отправился «за речку». Не помог и замполит, потому что сам попет туда же. И в первом же столкновении с душманами на горной дороге сержант получил обидную рану в мягкие ткани. Попросту говоря, ему прострелили жопу. Пуля была выпущена из АКМ, и Водяной ни минуты не сомневался, что стрелял кто-то из его отделения. Но кто? Это мог быть любой, потому что ненавидели его все.

Но эта же рана оказалась и спасительной, потому что после месяца в госпитале он вернулся в Союз и вскоре ушел на досрочный дембель. А почти весь выпуск учебки вместе с замполитом полег в горах.

Теперь повзрослевший и заматеревший бывший сержант властвовал над сектой и был вполне доволен своим положением. Он затруднился бы сказать, верит ли во всемогущество сатаны, но человеку, который называл себя его представителем, подчинялся безоговорочно, давно убедившись в его таинственной силе. Вот и сейчас он внимательно слушал шефа, почтительно кивая головой. Когда Карл закончил инструктаж, оба отправились в бывший кинозал, где посланца ада уже дожидались полсотни его служителей.

Вайсман, внутренне потешаясь, но внешне совершенно серьезно провел давно отработанный обряд, а на самом деле — сеанс массового внушения. Адепты видели, как представитель Князя мира воспаряет под потолок, окутанный языками алого адского пламени, слышали гулкие слова непонятного, но прекрасного языка. Когда Карл мощным усилием воли заставил сорваться с гвоздя перевернутое гипсовое распятие, разбившееся на куски, введенные в транс дьяволопоклонники рухнули на колени и взвыли, протягивая к нему руки:

— Слава! Слава Хозяину!

Теперь все они были заряжены на полное подчинение минимум на год.

Через два дня Хаспиулин сообщил Карлу, что ему удалось встретиться с премьером, но переданная информация не оказалась для него новостью. Это заставило банкира призадуматься.

11

Новость о появлении старца Даниила моментально облетела всех долгоживущих Москвы. Сергею Жуковскому, слышавшему это имя, но не вникавшему в подробности, потому что раньше было не до того, все объяснил Степан Бойцов. Даниил, которому недавно перевалило за тысячу двести лет, самый старый человек на Земле, был когда-то учеником и помощником Юлия, основателя Ордена миссионеров, и долго входил в круг двадцати четырех. Но во время смуты он не поддержал Иоанна. В итоге Иоанн возглавил орден, а Даниил удалился в монастырь, где поселился в лесном ските, предаваясь молитвам и размышлениям. Разойдясь с Иоанном во взглядах, он тем не менее ни разу не пытался вмешиваться в его дела. Отойдя от ордена, Даниил не пришел и к клану, и как-то само собой сложилось, что он стал олицетворением совести всех долгоживущих. К нему обращались за решением самых сложных вопросов в противостоянии ордена и клана, когда отношения оказывались на опасном рубеже кровопролития, и Даниилу каждый раз удавалось своим решением отвести беду.

Никто не знал, как удавалось старцу скрывать свой возраст и ладить с церковными иерархами, но уже почти четыреста лет он жил в монастыре, и никакие войны и революции не могли нарушить его уединения. И вот, впервые за все это время, он приехал в Москву, вернее, в доживающую свой век небольшую деревушку в Подмосковье, недалеко от Вереи, где остановился в доме какой-то богомольной старушки.

Фотиеву стало известно, что между отъездом Даниила из монастыря и появлением его в Подмосковье прошло две недели, но где старец провел это время, он узнать не смог.

Потом ему доложили, что по требованию Даниила к нему приезжал Захар, и Ивану Матвеевичу это сильно не понравилось. А когда в фонд пришел здоровенный монах, по самые глаза заросший густой черной бородой, и передал, что старец Даниил смиренно просит Сергея Жуковского посетить его, Фотиев окончательно убедился, что в тщательно продуманный план вмешиваются непредвиденные обстоятельства. Препятствовать воле Даниила он, конечно, не мог, но решил подготовить Жуковского к предстоящему разговору со старцем, потому что догадывался о его содержании.

— Даниил, возможно, будет обвинять меня во всех смертных грехах, — сказал он Сергею, пригласив его в свой кабинет. — В разжигании вражды, например, во вмешательстве в мирские дела. Ты, конечно, будь почтителен с ним, выслушай его внимательно, только не забывай, что он когда-то нацеливался сам возглавить орден, но проиграл в честной борьбе и поэтому затаил на меня обиду. Делай выводы сообразно с этим обстоятельством. Но мне нужно знать, что он затеял, потому что время сейчас кризисное и ненужное вмешательство может довести до беды.

Отвезти Сергея в Верею, до которой от офиса фонда было около полутора сотен километров, вызвался Бойцов. Несмотря на недавно полученные почетные регалии члена круга, он не спешил сложить с себя обязанности опекуна Жуковского. Во дворе вросшего в землю деревенского дома уже знакомый чернобородый монах в паре с другим монахом, которого можно было бы принять за его близнеца, если бы не светло-русый цвет бороды, пилили двуручной пилой дрова.

— Придется подождать, — сказал один из них, — старец уединился для молитвы.

Сказано это было с таким благоговением, что Сергею стало ясно — оба, не задумываясь, отдадут жизнь за Даниила. Один из монахов зашел в дом и долго не выходил оттуда. Второй принялся колоть напиленные дрова и складывать их в поленницу. Гости стояли, переминаясь с ноги на ногу, потому что никто не приглашал их хотя бы зайти погреться. Наконец чернобородый выглянул из сеней и поманил Сергея рукой:

— Старец ждет!

Степан хотел зайти в дом следом за Сергеем, но монах остановил его:

— Велено впустить одного!

Даниил сидел на покрытом суконным одеялом топчане в крошечной комнатке, больше половины которой занимала свежевыбеленная печь. Перед топчаном стоял армейский табурет со служащим для переноски отверстием в сиденье, в красном углу висел небольшой иконостас, под ним горела лампадка. Сергей перекрестился, почтительно поздоровался и застыл около табурета, не зная, куда девать руки. Старец, назвать его иначе не поворачивался язык, с длинными белыми волосами и такой же бородой, будто сошедший с иконы святой, со светящимся изнутри лицом почти без морщин, вперил в него пронзительный взгляд.

— На образа перекрестился, это хорошо. — Голос у Даниила оказался звучный, совсем не старческий. — Плохо то, что лицемеришь. Ведь не будь меня, даже и не подумал бы крестное знамение класть, признайся честно!

Сергей пристыженно молчал, потому что Даниил был прав.

— Ну да ладно. — Старец указал рукой на табурет, приглашая Сергея садиться. — Господа нашего почитаешь, и то похвально. Но не для того я тебя звал, чтобы пенять. Разговор у меня к тебе серьезный есть. Времена настали тревожные, на душе тяжело. Ты-то сам ничего не чувствуешь?

— Это вы насчет Сидорина, что ли? — Жуковский терялся в догадках, потому что совершенно не мог понять, что хочет от него Даниил. Старец не делал попыток проникнуть в мысли Сергея, но и сам был закрыт непроницаемым барьером, подобного которому Сергей ни разу не встречал.

— И он тоже. Но не это главное, да ты и сам, поди, знаешь. Вот что скажи мне, сынок: ты в орден еще не вступал? Клятвы с тебя Иоанн не брал?

— Нет, ничего такого не было, — удивленно ответил Сергей.

— Ага, значит, бросили эти замашки средневековые! — Даниил усмехнулся и пригладил рукой длинную, почти до пояса бороду. — А сам-то Иоанну веришь? Дал бы клятву, если потребуют?

Сергей пожал плечами, потому что даже себе затруднился бы ответить на такой вопрос. Если судить по известной ему истории ордена, то все делалось правильно, миссионеры действительно оберегали человечество от губительных ошибок, но если присмотреться, то обнаруживались у них те же страсти, что и у простых людей, — зависть, интриги, гордыня, тщеславие, только помноженные на тысячелетний срок жизни. Все это неожиданно для себя Жуковский и выложил старцу.

— Когда Фотиев меня от смерти спас, и я обо всем узнал, — завершил свой монолог Жуковский, — я подумал: вот он, новый мир, мир титанов. А оказалось, все то же самое, все как у людей.

— А чего ты ожидал? Увидеть ангелов-хранителей в белых одеждах? Титаны давно вывелись, а потомки их измельчали, хотя и величают свою историю «священной памятью», чуть не с Писанием ее сравнивают. Вовсе это не священная память, а история падения. Последним действительно великим был Юлий, но как же исказили его заветы! Ни одного святого не породили из своей среды… Вот у людей — настоящие великаны духа были, хоть и ста лет им не отпущено, но и те, отходя к Господу, каялись до последней минуты, считали себя великими грешниками. А мы всегда и во всем правы, на нас вся надежда Господня… Даже строки из Откровения к своей пользе приспособили, сами себя царями земными и священниками назначили! И из-за чего? Из-за того, что число двадцать четыре совпало? Да таких совпадений тысячи можно в Писании отыскать, но не все же к себе приспосабливать!

Видно, давно не было у старца возможности проповедовать, потому что разволновался он, руками потрясал, будто перед множеством народа выступая. Потом спохватился, заговорил спокойнее:

— Помни, нам долгая жизнь дана не просто так, а чтобы приуготовиться к жизни вечной. А в ней все будет зависеть от твоих дел в этой жизни. На тебя сейчас надежду возлагаю, хоть и не готов ты еще к такому служению. Силы-то в тебе достаточно, но дух не окреп, потому и сомневаюсь. Боюсь опять ошибиться, как с Иоанном и Захарием ошиблись.

Сергей хотел перебить старца, задать вопрос, но тот жестом остановил его, продолжая свой монолог:

— Завещал когда-то нам Юлий — когда родятся в горах двое братьев, двое близнецов, духом крепкие, отдать одного ордену, а второго отшельникам, чтобы через них к объединению прийти. Да не получилось как было задумано. Гордыня обуяла Иоанна, не захотел он властью поступиться, понимал, что у Захарии авторитета больше. Так и осталось все по-прежнему.

— Так что, получается, что Фотиев и Захар — братья? — смог вставить изумленный Сергей.

— А разве не видно? По-моему, только слепой не заметит! — Старец осуждающе покачал головой. — Впрочем, Иоанн только за последние сто лет три раза лицо менял. Да и Захарий слишком с цыганами сжился, не отличишь. Но это так, к слову. А я тебя позвал, чтобы дело обсудить. Все равно надежда только на тебя, да Виктор еще поможет, с ним я вчера разговаривал. И Кирилл, невинно осужденный Иоанном, в тебе уверен. Был я неделю назад у него на Енисее, так он только тем и жив сейчас, что с твоей помощью надеется облыжное обвинение с себя снять и в мир вернуться.

— А он-то меня откуда знает? — не понял Сергей.

— Так у него много времени было, — туманно ответил Даниил. — Но не будем отвлекаться. Как с мутантом справиться, сами разберетесь. Это не главная задача. Я тебе только точный срок назову. Удар по нам, долгоживущим, он наметил на тридцатое декабря, чтобы уже тридцать первого власть в стране захватить, потому что на этот день большие перемены в России намечены. Против мутанта много сил ополчилось, но победишь его только ты, так что готовься. Помни, я настолько на тебя надеюсь, что сам не уеду из Москвы, буду дожидаться, пока все кончится. Так что, если с выродком не совладаешь, то и мне конец. А победишь — вот тогда серьезные дела и начнутся. С ними тебе в одиночку не справиться, поэтому давай все заранее обсудим…

Обсуждение продлилось до позднего вечера, а под конец Даниил предупредил:

— О чем мы с тобой здесь разговаривали, никому ни слова. Будут спрашивать, скажешь — старец мой дух укреплял перед схваткой с дьявольским отродьем, наставления давал. Господь нас простит, ибо эта ложь во спасение. Слишком многое от сохранения тайны зависит.

Снова секреты, снова ложь, обреченно подумал Жуковский. Неужели этому никогда не будет конца?

12

В Магадане, как это часто бывает в середине декабря, штормило. Ураганный ветер заставил спрятаться в укромные бухты вышедшие в море корабли, загнал в дома почти все население города. Он перегонял с места на место огромные снежные массы, вылизывая до голого асфальта одни улицы и заваливая до непроезжего состояния другие. Немногочисленные прохожие, по несчастью оказавшиеся в это время вне дома, держали шапки руками, чтобы их не унесло в темноту, пригибались в поясных поклонах навстречу ветру и старались как можно скорее добраться до какого-нибудь укрытия — магазина, подъезда, куда угодно, лишь бы перевести дух.

Настя засиделась в читальном зале до семи часов вечера. Из дома она ушла еще утром, когда с неба падал мокрый снег и ничего не предвещало шторма, поэтому надела легкую куртку и вязаный берет. Выйдя из института, она сразу поняла свою оплошность, но исправлять ее было поздно, все равно надо как-то добираться домой. Настя подняла воротник, обмотала лицо шарфиком и побежала на автобусную остановку. Но ей не повезло, автобус успел уйти чуть ли не из-под носа. А ветер тем временем становился все сильнее.

Настя решила не ждать следующего автобуса, а пробежаться до городского парка по Портовой, где, как ей казалось, было немножко тише. А там, возле парка, были автобусные остановки других маршрутов. Едва увернувшись от грузовика, почти вслепую пересекающего перекресток, она перебежала через дорогу.

На Портовой дома стояли кучнее и ближе к тротуару, преграждая дорогу ветру, поэтому она быстро пробежала полквартала. Но тут, как назло, ураган изменил направление и задул в лицо, сбивая дыхание. Настя еще пыталась передвигаться, но шквальный порыв ветра, сорвав с нее берет, тут же исчезнувший в неизвестном направлении, саму ее загнал в узенький проход между газетным киоском и стеной дома. Она попыталась выбраться из западни, но очередной порыв залепил ей лицо снежным зарядом и загнал обратно. Настя присела на корточки и заплакала от бессилия. Улица была пустынна — какой дурак выйдет из дома в такую погоду? — и помочь ей было некому.

Но все-таки помощь пришла. Около тротуара остановился черный джип, из которого вышел мужчина небольшого роста и подбежал к Насте.

— Вам помочь, девушка?

Настя, несмотря на беспомощное положение, хотела отвергнуть помощь незнакомца — мало ли что у него в голове? Но, присмотревшись к нему в мигающем свете фонаря, поняла — ведь она его знает! Она видела его один раз в Магадане рядом с папой и несколько раз в Москве. И из Москвы они летели одним рейсом, правда, он сидел далеко и не подавал вида, что знает кого-то из них. Поэтому она сказала:

— Конечно, разве вы не видите? А вы что, следили за мной? — При этом вопросе мужчина бросил на нее мгновенный взгляд, и Настя поняла, что попала в точку. С недавнего времени она вообще стала понимать намного больше, чем раньше.

— Давайте в машину, я довезу вас! — С этими словами знакомый незнакомец подхватил ее под руку, и она оглянуться не успела, как оказалась в уютном салоне машины, на переднем сиденье. Настя достала из сумочки зеркальце и носовой платок и стала вытирать мокрое от слез и растаявшего снега лицо, стараясь не размазать глаза. Павел Шевцов, а это был именно он, держал руки на руле и не отрывал от девушки взгляда, дожидаясь, когда она покончит с этим занятием, и надеялся, что это будет длиться долго.

— Куда прикажете доставить? — спросил он, когда она спрятала зеркальце в сумку.

— Ой, можно подумать, будто вы не знаете, где я живу! — рассмеялась Настя. — Вы ведь охраняете меня, верно? И работаете, наверно, в папиной фирме.

— Ну, раз вы так много знаете, — Шевцов постарался не выдать легкой растерянности, вызванной такой догадливостью, — то нам пора познакомиться. Меня зовут Павел, и я действительно работаю в фирме «Пахом», в службе безопасности. А вы, конечно, Настя.

— Будем считать, что познакомились, — легко согласилась девушка. Попытка Павла спрятать смущение могла пройти с кем угодно, но только не с ней. Но парень ей понравился. Присмотревшись, она увидела, что он гораздо моложе, чем показался сначала, и глаза у него хорошие, без сального блеска.

— Значит, завезете меня домой?

— Куда угодно! Хоть на Аляску! — Павел шутливо приложил ладонь к несуществующему козырьку. — А может быть, покатаемся?

— В такую погоду? Снега же сколько навалило, — засомневалось Настя, хотя ей уже расхотелось домой и она с удовольствием покаталась бы в теплой машине по заснеженным улицам.

— Так конь-то у нас какой, — Павел похлопал по рулю. — Вездеход!

Очень скоро они незаметно перешли на «ты», и Настя заливалась смехом, слушая веселые истории из армейской жизни, которых Павел знал множество. И сама она не оставалась в долгу, веселя его рассказами из жизни студентов. Они долго колесили по улицам, которых в Магадане не так уж и много, потом Шевцов остановил машину на смотровой площадке над Нагаевской бухтой. Конечно, в сплошной пелене несущегося с бешеной скоростью снега не было видно не только бухты, но даже парапета, к которому они подъехали почти вплотную. Но в машине было тепло и уютно, и обоим хотелось сидеть и говорить, говорить… Но тут взгляд Насти упал на зеленые цифры электронных часов.

— Ой! — растерянно вскрикнула она. — Уже одиннадцать! А я маму не предупредила!

— Так позвони, какие проблемы, — Павел протянул ей трубку.

Услышав Настин голос, мама стала взволнованно выговаривать ей, и она даже не пыталась перебить, потому что знала — когда мать в таком состоянии, остановить поток ее красноречия невозможно.

— Где ты пропадаешь? — в десятый раз спросила мама. — Неужели раньше нельзя было позвонить? Я изволновалась, всех подруг обзвонила, даже Андрея дернула!

— Мама, при чем здесь Андрей? — Настя попыталась вклиниться в ее монолог, но это ей не удалось.

— И папа из Москвы звонил, переживает за тебя! Тут такая погода, а ты пропала неизвестно где…

— Вот этого не надо, мама. Папа отлично знает, что со мной все в порядке! — рассмеялась Настя, но тут же прикусила язык. Она-то понимала, что папа знает, но как объяснить это маме?

Слава богу, мать не расслышала этих слов и еще несколько минут упрекала Настю, пока та не сказала ей:

— Мам, я с чужого телефона звоню, так что давай заканчивать. Я скоро буду дома.

Всю дорогу до Настиного дома Павел почему-то обиженно молчал, но она сразу догадалась, что это из-за того, что она в разговоре с матерью назвала имя Андрея. Хотя какое отношение имеет Андрей к их знакомству? Она ни разу даже не видела его после прилета в Магадан, а сам он хоть бы позвонил… Нет, кажется, один раз звонил все-таки, но и то с мамой разговаривал. А она имеет полное право гулять с кем захочет.

Разумеется, ничего этого Павлу она не сказала. Дуется, ну и пусть. Что она, отношения с ним заводить собралась? Так молча и доехали до самого дома. Павел проводил ее до дверей подъезда, подождал, пока она наберет код на замке железной двери, и нерешительно спросил:

— Может быть, завтра встретимся?

— Завтра вряд ли, — ответила Настя. — Завтра весь день занят. Но ты звони. Номер ведь знаешь?

И, уклонившись от попытавшегося обнять ее Павла, быстро взбежала по лестнице.

Шевцов сидел в нагретом салоне «ниссан-террано» и улыбался. Можно даже сказать, он смеялся над собой. Эх, капитан, капитан, думал он, посмотри на себя — на кого ты стал похож? Расслабился, разнюнился как мальчишка. Да тебя в таком состоянии голыми руками брать можно! Но тут же поправился — силами одного отделения! Чуть было не подумал — из-за какой-то девчонки, но даже в мыслях не смог так назвать Настю. Да что с тобой происходит, капитан?

Настя, выдержав обязательное получасовое внушение, закончившееся объятиями и поцелуем в щеку, улеглась в кровать и долго думала. После похищения и побега она, конечно, поняла, что отличается от других. Папа что-то невнятно объяснял ей, но поговорить по душам в Москве не нашлось ни времени, ни места, а потом ей пришлось улететь. Теперь придется дожидаться отца и вызывать его на серьезный разговор, потому что она чувствовала — то, что с ней произошло, самым тесным образом связано именно с ним. А пока она пыталась осмыслить происшедшие с ней перемены самостоятельно.

С недавних пор Настя заметила, что люди почему-то часто делают именно то, что ей хочется, и ей даже не надо говорить ничего вслух. Например, сегодня днем в автобусе рядом с ней уселся какой-то дядька, беспрестанно шмыгавший носом, и, самое неприятное, он вытирал нос тыльной стороной ладони, а потом обтирал ладонь о подкладку пальто. Хоть бы ты вышел поскорее! — подумала Настя и собиралась уже пересесть, благо в автобусе были свободные места. Но не пришлось, потому что дядька как будто услышал ее мысль, поднялся, но не вышел, а перешел на заднюю площадку, где и ехал стоя еще три остановки. Были и случаи с однокурсниками, когда они делали именно то, что она хотела от них в этот момент. Правда, с мамой такие трюки проходили редко, видно, не тот она человек, чтобы легко поддаваться даже родной дочери.

А вчера она, к своему изумлению, обнаружила, что может взглядом передвигать предметы. Правда, маленькие и недалеко. Но карандаш по столу она сдвинула сантиметра на три. У Насти голова пошла кругом. Она и фантастику-то не любила и никогда не читала, а тут вдруг с самой такие чудеса происходят! Настя решила никому про это не рассказывать, пока не поговорит с отцом, потому что кроме него никто бы ей не поверил. Да она и сама бы не поверила, расскажи ей кто-нибудь что — то подобное! Только вот когда он приедет? Может быть, к Новому году?

Мысли ее плавно перешли к Андрею. Настя была крепко обижена на него. В самолете даже не сел рядом, хоть салон был заполнен только наполовину и было свободное место. И потом ни разу не появился, даже не позвонил, а ведь уже две недели прошло, как в Магадан вернулись. Она видела, какими глазами Андрей на нее смотрел, и все понимала. Что потом изменилось? Почему он стал ее избегать? Настя ничего не могла понять.

А этот сегодняшний парень, Павел? Несовременный какой-то, будто из прошлого времени, обходительный, но робкий, даже поцеловать не смог на прощание, хоть и пытался. Но это только с ней он робкий, с другими он не такой, а с врагами вообще может быть очень опасен, это она сразу поняла, почувствовав в нем железную сердцевину. И то, что много ему пришлось повидать страшного, она тоже поняла.

Вообще-то Павел ей понравился, можно бы и повстречаться с ним, но как быть с Андреем? Настя убеждала себя, что раз он так с ней поступает, то и она может относиться к нему с безразличием, но все равно на душе кошки скребли. Никак не могла забыть его голубых глаз, почти таких же, как у папы.

Настя решила, что если Андрей хотя бы не позвонит, на что отпускала ему неделю, то она станет встречаться с Павлом, и пусть Андрей про это узнает. С этой мыслью она и заснула.

Неделя прошла, Андрей не позвонил и не появился. Настя уже несколько дней проводила вечера с Павлом, ходила с ним в ночной клуб «Боинг», а если была хорошая погода, они гуляли по улицам или катались по городу на машине. Но двадцать пятого декабря будто что-то сместилось у нее в голове, заставив перенести все эти мелкие заботы на второй план. Она вдруг совершенно отчетливо поняла, что в Москве назревают какие-то события, грозящие папе серьезной опасностью, и она должна приехать к нему, потому что без ее помощи он обойтись не сможет. Прибежав домой, Настя заявила матери, что должна срочно лететь к папе. Мама ответила, что пусть она не сходит с ума, но Настя посмотрела ей в глаза, и мама достала из шкафа и дала ей деньги на два билета до Москвы — для Насти и себя.

Билетов в кассе, как всегда перед Новым годом, не оказалось ни на одно направление, но Настя очень попросила, и билеты сразу нашлись. Надо ли говорить, что в самолете вместе с ними оказались и Андрей, и Павел с пятеркой крепких ребят…

13

В молодости, пока не попал в Советскую армию, Муса Хасиев относился к русским спокойно. У него даже было немало русских друзей среди соседских пацанов на окраине Грозного. Муса с детства был парень крепкий, занимался борьбой, поэтому попал в воздушный десант. Сначала думал — круто! Десантников и парни уважают, и девушки смотрят на них не так, как на других. После армии можно лучшую невесту выбирать. Но действительность оказалась очень далека от мечтаний, потому что Муса по несчастливой случайности оказался под командой сержанта Водянова.

Водянов и русских-то курсантов доводил до полуживотного состояния своими придирками и издевательствами. Он гонял их до потери сознания, не прекращая муштры даже тогда, когда остальные сержанты, тоже не образцы человеколюбия, уже давали своим подчиненным отдохнуть. Он наслаждался болью и страданиями подчиненных, не зная в этом усталости. Его глаза при этом загорались ненормальным огнем, из-за которого курсанты считали его сумасшедшим и боялись еще больше.

Хасиев оказался для Водянова настоящей находкой. Если при начальстве сержант обращался со своими подчиненными строго по уставу, то, оставаясь с ними наедине, придумывал им всякие прозвища. Были у него Конченый, Перепуганный, Зассыха и так далее. Мусу иначе как Чеченом он не называл, постоянно напоминал ему о каком-то белом коне, которого его родня преподнесла в дар Гитлеру, и выражал полное одобрение товарищу Сталину за то, что тот выселил зловредных чеченов с Кавказа.

К концу полугодового обучения Хасиев шатался и засыпал на ходу, потому что не вылезал из нарядов и каждую ночь драил туалеты и умывальники. Хорошо хоть, что в роте у него не было земляков, иначе, увидь они такое унижение, у Хасиева не оставалось бы другого выхода, как зарезать сержанта. К этому времени Муса уже ненавидел всех русских без исключения и обещал себе, что после «микродембеля», как называли курсанты отправку из учебки в войска, отыграется на них, особенно на молодых, за все страдания и унижения.

Как же обрадовался Хасиев, когда Водянов оказался вместе с ним в Афгане! Даже ждать долго не пришлось, в первую перестрелку рота попала уже через неделю после прибытия в расположение полка. Они сопровождали колонну бензовозов, и бой начался в узком ущелье. Первый свой выстрел в войне с единоверцами Муса произвел по сержанту Водянову и жестоко оконфузился при этом. От волнения тряслись руки, поэтому он случайно перевел флажок предохранителя на стрельбу одиночными.

Не заметив этого, Муса навел ствол автомата на укрывшегося за колесом БМП сержанта и яростно надавил на спуск. Пуля нашла цель, потому что Муса услышал вопль Водянова, но очереди не получилось, а потом стрелять в него стало уже опасно. Сержант отделался легким ранением в зад и попал в госпиталь. Больше Муса никогда его не видел, но поклялся себе — если когда-нибудь встретит обидчика, снимет с живого шкуру.

А после штурма Грозного русскими войсками Муса без колебаний готов был зарезать, а часто и резал любого русского, будь то младенец или дряхлый старик, потому что вся его семья — отец, мать, трое братьев, жена и два сына — погибла при взрыве реактивного снаряда, укрываясь от артналета в подвале своего дома. Первое, что он сделал, когда увидел пепелище на месте родного дома, не помня себя от бешенства, скосил длинной очередью русских соседей — стариков Елагиных. Не смирило его ненависти даже то, что они когда-то дружили с родителями Мусы и гуляли у него на свадьбе. Достаточно оказалось того, что они были русскими.

Теперь, через пятнадцать лет, Хасиев стал командиром диверсионного подразделения и уважаемым среди земляков человеком. Сероглазый, светловолосый, внешне он не был похож на кавказца, по-русски говорил чисто, паспорт с тульской пропиской имел на фамилию Денисов, поэтому чувствовал себя в Москве свободно. Муса имел все основания гордиться своим положением среди земляков. Два последних взрыва в жилых домах поставили Москву на уши и обеспечили ему возможность безбедной жизни где-нибудь в Турции или Эмиратах. Но оставалось выполнить еще одно задание, испортить русским свиньям новогодний праздник, и Муса с радостью согласился, тем более что его шеф, сириец Джафар, обещал, что это задание будет последним и после него Хасиева через Азербайджан вывезут за границу.

Дело было несложное и хорошо спланированное. Днем тридцатого декабря Муса должен подогнать КамАЗ с пятью тоннами аммонита в крупный супермаркет на кольцевой автодороге, по случаю воскресного дня и предновогодней торговли до отказа забитый покупателями. Специалист-взрывник уже побывал на месте и определил, что взрыв такой мощности, произведенный под навесом приемной эстакады склада, обрушит перекрытие над половиной торгового зала, и погибнут тысячи неверных.

Аммонит, полученный на заводе для нужд неизвестного рудника, уже был доставлен на подмосковную базу какой-то шарашкиной конторы, поправляющей свои дела коммерцией, и расфасован в мешки под видом сахара. Мусу не интересовали подробности, потому что подготовкой руководил Джафар. Тот сказал только, что база принадлежит русским поклонникам шайтана, и за деньги они готовы фасовать не то что взрывчатку, а даже дерьмо. А руководит ими какой-то западный богач, который дает деньги на борьбу с неверными и сейчас помогает в подготовке операции.

Хасиев был бы очень удивлен, узнав, что операция планировалась не в горах и не в зарубежных разведцентрах, а совсем недалеко, в кабинете русского олигарха. И люди, обеспечившие доставку взрывчатки, еще несколько лет назад состояли на государственной службе, охраняя безопасность страны. А если бы узнал, то стал бы еще больше презирать русских, готовых за деньги сожрать друг друга.

Поручая своим людям щекотливые дела, Сидорин обычно не старался вникать в детали. Но в этот раз значение имела каждая мелочь, план был разработан поминутно, и Роберт старался держать в своих руках все нити. Чтобы исключить даже возможность утечки информации, он внушил агентам полную уверенность в своей непогрешимости. Теперь любой из них, не задумываясь, взорвал бы половину Москвы, не сомневаясь, что поступает правильно и законно.

Контролируя каждый их шаг, Роберт сразу обратил внимание на участие в операции сатанистов, и это вызвало у него смутное подозрение. Но, покопавшись в голове сотрудника, предложившего воспользоваться их услугами, убедился, что у него связь с сектой была налажена уже после того, как он ушел с государственной службы. Кроме того, проверив сатанистов по другим каналам, Сидорин увидел, что те никак не связаны со спецслужбами. Это успокоило его, и он решил оставить все как есть, тем более что поиски других вариантов отняли бы слишком много драгоценного времени.

Роберт поломал бы, не задумываясь, весь свой план, если бы дознался, что сатанистов подсунул ему Карл Вайсман. Банкир с каждым днем все больше опасался усиливающейся мощи русского монстра и решил ввести в его план свою составляющую, чтобы иметь возможность контролировать события. Это оказалось нелегко. Когда Сидорин заподозрил в появлении на сцене сатанистов подставу, Карл Решил уже, что дело сорвалось. Но оказалось, что даже та мощь, которой обладал этот кандидат на мировое господство, не может сравниться с опытом тысячелетий. Вайсману удалось настолько тонко поработать с сознанием агента, что Роберт целиком и полностью доверился ему.

Но ни сила, ни опыт не смогли подсказать обоим, что в дело вмешается его величество Случай, способный иногда переменить ход самой истории…

14

Увидев в холле фонда встречающую его Настю, Жуковский понял, что подсознательно ждал ее, и больше удивился бы, останься она на Новый год в Магадане. Это, конечно, не помешало ему сделать ей строгое внушение за такое самоуправство. Веру Сергей не стал упрекать за то, что она пошла на поводу у дочери, потому что видел — сопротивляться Насте, когда она настойчиво что-то просит, не под силу теперь практически никому. Да, у девочки началось пробуждение, и Жуковский зябко передергивал плечами, чувствуя перекатывающиеся вокруг дочери упругие волны едва сдерживаемой ментальной силы. Он не мог точно сказать, может ли сила Насти сравняться с его собственной, но то, что ее было больше, чем даже у Фотиева или у Захара, Сергей знал точно.

Только к вечеру Насте удалось улучить момент, чтобы остаться наедине с отцом. Для этого ей пришлось прибегнуть к небольшой хитрости и убедить мать прогуляться по окрестным магазинам. Как Сергею ни хотелось оттянуть предстоящий нелегкий разговор с дочерью, он не мог найти подходящего повода. А Настя будто почувствовала желание отца уйти от объяснения и сразу взяла быка за рога.

— Ну, все, папа, хватит увиливать! — заявила она со всей непосредственностью молодости. — Я же вижу, что происходят какие-то странные дела! Я что, в колдунью превратилась? Ты должен мне все рассказать!

Жуковский понял, что если он сейчас скроет что — то от дочери или расскажет не до конца, то может надолго потерять с ней контакт, а этого ему вовсе не хотелось. Поэтому он начал с покушения на его жизнь и спасения его Фотиевым, и дальше, про орден, про олигарха с его претензиями на власть. Пришлось рассказать и о предстоящей схватке с Сидориным. Не стал раскрывать только того, о чем говорили с Захаром, Виктором и старцем Даниилом.

Настя слушала внимательно, лишь иногда перебивая короткими, но точными, поставленными по существу вопросами. Когда отец закончил рассказ, она помолчала, обдумывая услышанное, и выдала вдруг такое, чего Сергей совершенно не ожидал услышать:

— А теперь скажи мне, пожалуйста, как ты собирался справиться здесь один, без меня? В плане-то у вас полно прорех!

Настя взяла лист бумаги, карандаш и стала быстро рисовать схематические здания, маленьких человечков около них, проводить между ними стрелки.

— Вот смотри, здесь ты не успеваешь по времени. Вы об этом подумали? Тут без помощи тебе не обойтись, потому что в одиночку невозможно обработать столько народа, поэтому сюда нужно подтянуть для верности еще как минимум троих наших. А вот здесь особого волшебства не надо (Настя ничуть не стеснялась с терминами!), поэтому сюда пусть Степан Степанович своих бойцов отправит. А вот тут уже тебе одному точно не справиться, потому что, пока ты будешь с техникой разбираться, кому-то нужно будет Сидорина держать. Это мог бы Иван Матвеевич сделать, но, сам понимаешь… Поэтому здесь должна быть я, я справлюсь.

Жуковский слушал дочь со все возрастающим изумлением. Стратег, это же надо! И ведь все верно разглядела, умница, безошибочно схватила суть там, где они, мужики, допустили столько промахов! Но чтобы подвергнуть Настю опасности? Об этом не могло быть и речи.

— Ты правильно рассудила, спасибо тебе за помощь, — ласково сказал он дочери. — Но на этом и закончим обсуждение. Ты останешься в укрытии, пока все не закончится, и не надо спорить со мной.

Настя не стала спорить, лишь многозначительно усмехнулась, и эта усмешка могла означать что угодно.

Чтобы отвлечь внимание дочери, Сергей стал расспрашивать ее о Магадане, об учебе в институте, о соседях и знакомых. Но Настя, не поддаваясь на его уловку, слушала вполуха, думая о чем-то своем. Потом неожиданно спросила:

— Пап, а тебе не становится жутко, когда ты разговариваешь с этими людьми? Особенно с Иваном Матвеевичем.

— Не понял.

— Ну, как же! Меня прямо мороз по коже пробирает, когда представляю, что тот же Степан Степанович мог с самим Львом Толстым в одном окопе сидеть! А Иван Матвеевич? Он же Петра Первого на пятьсот лет старше! Представляешь — на пятьсот лет! Да у них в голове все иначе должно быть повернуто, чем у нас, мысли другие, логика другая, все, все по-другому! Откуда мне знать, чего они хотят на самом деле, хорошо это или плохо? Для них, может, и хорошо, так они и живут по тысяче лет, а для остальных? Ты не задумывался ни разу?

Она еще не может смириться с мыслью, что сама теперь стала одной из «них», понял Сергей. А Настя, подчиняясь неведомым законам женской логики, сделала неожиданный поворот:

— Хорошо, хоть Андрей не совсем старый оказался, а то бы я и не знала, как с ним разговаривать. Но все равно, я думала, ему лет двадцать пять, а на самом деле…

— А он тебе никогда говорил, сколько ему на самом деле? — передразнил ее Жуковский. Ему не очень нравились взгляды, которые дочь бросала на Синицына, и он был даже доволен, что она слегка разочаровалась в нем.

— Нет, кажется, не говорил… точно, не говорил, — растерянно ответила Настя. — Зато Павлу на самом деле двадцать семь, и он настоящий человек, без всяких этих штучек-дрючек.

— Значит, ты считаешь, что мы с тобой уже не настоящие люди? — рассмеялся Сергей.

— Да нет, это я так, — совсем запуталась Настя. — Просто все так неожиданно случилось, не привыкла еще!

— Знаешь, Настя, — Жуковский сам не раз задумывался о том же, что теперь не давало покоя дочери, — конечно, те, кто прожил столько лет, уже не могут оставаться прежними людьми. Но и чем-то большим они, по-моему, не становятся. Нет никаких сверхчеловеков. Есть люди, хорошие или плохие, но люди. Сколько бы им ни было отпущено жизни, семьдесят лет или тысяча. Какими бы чудесными или, как ты говоришь, волшебными способностями они ни обладали. И неизвестно еще, кто счастливее…

— Пап, а как мне быть с институтом? — неожиданно сменила тему Настя.

— Что значит — как быть?

— Вот смотри, — объяснила ему дочь. — Изучаем мы, к примеру, историю. Нам говорят — было так-то и так-то. Мы поверили. А тут мне объясняют, что было совсем иначе, и я верю этим людям, потому что они лично видели, как было. Мне надо спорить с преподавателем, доказывать, что он не прав? Или еще…

Но тут их философский диспут прервал приход Веры. Она вернулась с прогулки по предновогодней вечерней Москве румяная и довольная собой и покупками. Вера не сомневалась, что они с Настей прилетели сюда по вызову Сергея, чтобы вместе встретить в столице новый, двухтысячный год.

Уже улегшись в постель, Жуковский подумал, что насчет Фотиева Настя была права. Действительно, когда ему приходилось заглянуть в глаза Фотиева, его охватывало какое-то жутковатое чувство. Ни с Захаром, ни со старцем Даниилом подобного он не испытывал. В их глазах прочитывались бездонные глубины мудрости столетий, что вызывало невольное уважение, но в глазах главы ордена было нечто иное, недоступное пониманию, и это было не совсем приятно. И еще Сергей в очередной раз помечтал — как хорошо было бы остаться обычным человеком, но только без груза прошлых проблем. Как, впрочем, и нынешних.

Половину следующего дня Сергей вместе со Степаном посвятил уточнению плана атаки на олигарха, с учетом сделанных Настей поправок. О пробуждении дочери он решил пока никому не говорить, и ее саму предупредил, чтобы молчала. А разглядеть ее в ментальном плане было невозможно, потому что Настя могла укрываться не хуже отца. Сергей, нимало не мучаясь угрызениями совести, выдал Настины поправки за свои, и теперь они со Степаном, как два полководца, планировали, комбинировали, меняли дислокацию сил в предстоящей схватке. И чем дальше они заходили, тем отчетливее Сергей видел, что Настя была права. Как ни пытайся, а без ее помощи не обойтись.

Жуковский не знал, что ему делать. До решающей схватки оставалось всего несколько дней, было уже определено место, где на всякий случай укроется орден — станция метро «Новокузнецкая». И что теперь — отменить атаку? Позволить выродку разделаться с людьми, которые уже стали близки Сергею? Или все-таки принять помощь дочери, постаравшись максимально обеспечить ее безопасность?

Его сомнения разрешила сама Настя, причем самым радикальным способом. Она вихрем влетела в кабинет, где Сергей со Степаном ломали головы, пытаясь найти выход из положения, отстранила Бойцова от монитора компьютера, на котором схематически был изображен дом Роберта Сидорина со всеми огневыми точками и рубежами обороны, и, водя по нему курсором, стала излагать свои соображения. У Бойцова от удивления отвисла челюсть, и Сергею пришлось рассказать ему правду. Вторую половину дня они обсуждали меры по обеспечению Настиной безопасности. Жуковский поставил условие — или безопасность будет стопроцентной, или операция не состоится совсем. Тут уже пришлось поломать голову и самой девушке. В конце концов они сошлись на том, что Настю будут прикрывать собой пять человек из команды Бойцова, самых тренированных и сильных в ментальном и физическом плане. Степан тоже будет находиться рядом, уже не говоря о Жуковском.

К вечеру Бойцов доложил Фотиеву о переменах в плане и о пробуждении Насти. Иван Матвеевич выслушал его спокойно, не изменившись в лице, хотя внутри у него все кипело. В игре появился совершенно не учитываемый ранее фактор, и теперь нужно было вводить в свой замысел поправки. Фотиев понимал, что без Жуковского не обойтись, но эта семейка начинала действовать ему на нервы. Успокаивало лишь то, что скоро все это не будет иметь никакого значения.

15

С мэрией и управлением московского метрополитена все вопросы удалось решить на удивление быстро. Не пришлось даже давать взятки, что очень удивило Роберта, привыкшего к тому, что в этих кругах приходится оплачивать каждый шаг. Скорее всего, подумал он, чиновники в предчувствии предстоящих перемен стараются любым способом подчеркнуть свою незаменимость в глазах власти. А предложение, с которым вышел Сидорин, пришлось очень кстати. Если учесть еще, что нововведения не будут стоить городу ни копейки, то московские власти должны были носить Роберта на руках.

Предложение было такое — установить в метро аппаратуру сотовой связи, чтобы москвичи могли, даже находясь глубоко под землей, пользоваться благами цивилизации. До Нового года Роберт предполагал обеспечить связью несколько наиболее глубоких станций, а в январе покрыть сетью антенн весь метрополитен. Единственное условие, которое он ставил, беседуя с каждым из чиновников, — сохранение секретности. Москвичи должны были получить праздничный сюрприз, поэтому до завершения работ журналистам не должно было перепасть ни капли информации. Роберт даже пообещал чиновникам негласную, но весомую премию, которая будет выплачена при соблюдении этого условия.

Работы шли в авральном темпе, не прекращаясь ни днем, ни ночью. О том, что его противники что-то пронюхали и решили использовать метро в качестве убежища, Сидорин узнал только на днях от Карла Вайсмана. Где тот раздобыл такую информацию, Роберт не знал, да его это и не очень интересовало. А то, что эти придурки решили собраться всем скопом в одном месте, только облегчало задачу и позволяло гарантированно уничтожить их до последнего человека.

Двадцать восьмого декабря оборудование было установлено и готово к использованию, как по первому, так и по второму назначению, которое было для Роберта, конечно, основным. Но ввод его в эксплуатацию под предлогом окончательной наладки был отложен на тридцатое.

Чтобы дезориентировать и сбить с толку противника, Роберт вызвал к себе Скворцова и сообщил ему, что улетает встречать Новый год на альпийском курорте. Инструктируя помощника по текущим делам, Сидорин приказал подготовить на двадцать девятое его самолет. Он не сомневался, что уже сегодня про его отъезд из России будут знать все, до кого он хотел это донести.

Отправив Скворцова, Роберт подошел к окну. За ним начинало темнеть, но и без того видимость ограничивалась несколькими метрами из-за густого тумана и падающего снега. На западе Европы уже три дня бушевали шторма, заливая побережье, снося дороги и мосты и унося человеческие жизни. Сидорин видел в этом предзнаменование, весть о тяжелой поступи скорых изменений, последнюю преграду на пути которых он уберет уже через два дня.

Роберт вызвал начальника охраны и приказал, когда вернется Скворцов, задержать его и водворить в подвальную камеру. Порученное предателю дело было последним, больше он был не нужен.

Скворцов полностью оправдал ожидания хозяина. В этот же вечер он сбросил электронное письмо с информацией для вице-премьера и провел две личные встречи — с полковником Никитиным и представителем таинственной спецслужбы, пожилым господином, чем-то похожим на цыгана.

Прочитав сообщение, вице-премьер немедленно позвонил премьеру. Голос его при докладе почему-то звучал почтительнее, чем обычно. Выслушав лаконичный ответ, он снова набрал номер, на этот раз генерала Романова, и от имени президента приказал держать в состоянии повышенной боеготовности подразделение, специализирующееся на захвате укрепленных объектов.

Василий Андреевич ожидал подобного оборота событий, потому что уже получил информацию от полковника Никитина. Он сразу вспомнил старого цыгана, обещавшего помощь в действиях против Сидорина, и позвонил ему. На этот раз Вансович поднял трубку сразу:

— Скорее всего, спецназ не собираются использовать для захвата самого Сидорина, — сказал он, выслушав генерала. — Но вы делайте все так, как вам приказывают, а олигархом будет кому заняться. А вы проконтролируйте еще раз готовность службы радиоподавления. Особую бдительность нужно проявить тридцатого числа.

В голосе цыгана звучала такая уверенность, что Романов немного успокоился. Но сам Захар не был спокоен. Казалось, все продумано до мелочей, исключены случайности, но на сердце было тяжело. Да и откуда взяться легкости, когда переворачивается и рушится пусть сложный и непредсказуемый, но привычный мир? На многое Захару открыл глаза старец Даниил, начиная с конкретных дат, над раскрытием которых бился Виктор, и заканчивая ужаснувшими подробностями готовящихся гнусных дел. О потрясающей способности старца предвидеть будущее ходили легенды, поэтому Захар не задавался вопросом, откуда Даниилу все это известно. Главе клана казалось, что он окунулся с головой в грязь, и ему очень хотелось отмыться.

Может быть, поэтому, встретившись в маленьком кафе на Новом Арбате со Скворцовым, Захар позволил себе жест милосердия по отношению к этому тройному предателю. Разговаривая с ним, он увидел на нем печать обреченности и понял, что Сидорин приговорил своего помощника. Распрощавшись со Скворцовым, Захар мысленно слегка подтолкнул его на лестнице, отчего тот упал и сломал ногу. Когда предателя увезла «скорая», Захар подумал — отлежится пару дней, глядишь, и останется жив, пусть даже и не заслуживает того…

Время для дел было уже позднее, но спать Захару не хотелось, поэтому он решил заняться Карлом Вайсманом. Узнав от приставленных к нему людей, что банкир в этот момент находится совсем близко, на том же Новом Арбате в ночном клубе «Метелица», Захар отправился туда же. Ему было уже известно, что несколько дней назад Вайсман встречался с одним из миссионеров. Содержания разговора Захару узнать не удалось, но он знал, что этот миссионер был довольно слаб в ментальном отношении и занимал в ордене невысокое положение. Никаких особых тайн выдать Вайсману он не мог, но Захар подозревал, что встреча состоялась не без участия Фотиева. Все эти интриги стали надоедать цыгану, и он решил применить сегодня к банкиру кое-какие меры, противостоять которым тот никак не мог.

Фасад «Метелицы», всего несколько лет назад бывшей вульгарной сосисочной, сверкал и переливался неоновыми огнями. Тротуар перед ночным клубом был нагло забит шикарными автомобилями. Но водитель Захара, прошедший огни и воды цыган Трофим, карманы которого были забиты удостоверениями и пропусками на все случаи жизни, а бардачок машины — оружием, яростно гудя клаксоном, очистил себе место и припарковал огромный «лексус» с непроницаемо черными стеклами прямо перед входом.

Вайсмана Захар безошибочно нашел около стойки бара в компании молодого человека с длинными темными волосами и томным подкрашенным лицом. Банкир отдыхал от дел. Он, ни от кого не скрываясь, ласково поглаживал своего спутника по колену, обтянутому брюками из блестящей ткани, и что-то шептал ему на ухо. Захар оставался поодаль от Вайсмана, но и не скрывался от него. Вскоре банкир что-то почувствовал, потому что заметно занервничал, стал рыскать по залу глазами и даже забыл, казалось, про своего томного визави.

Наконец Вайсман увидел цыгана и понял, что именно этот пожилой господин вызвал его тревогу. А Захар, дождавшись, когда банкир пошлет к нему прощупывающий сигнал, легко отбил его и ударил по Карлу концентрированным импульсом ужаса и паники. Любой обыкновенный человек, будь он даже не трусливого десятка, бросился бы бежать, если бы не упал в обморок от страха. Но Вайсман не был простым человеком, поэтому он выдержал атаку, хотя отшатнулся и побледнел. Он попытался нанести ответный удар, но куда мутанту, даже очень сильному, тягаться в ментальной дуэли с самим главой клана! А Захар все усиливал напор, пока банкир, забыв про своего спутника, не бросился к выходу, чтобы избавиться от охватившего его ужаса. Захар тоже не стал задерживаться в клубе и увидел, как Вайсман усаживается в автомобиль, на переднем сиденье которого, рядом с водителем, почему-то сидел, занимая полмашины, мордатый капитан милиции. Скорее всего, банкир нанял его по сходной цене в соседнем райотделе, и не столько даже для охраны, а, как сейчас модно выражаться, для понтов.

Вайсман, пролаяв шоферу приказ везти его в гостиницу, долго не мог прийти в себя после полученной встряски. Он недавно встречался с представителем таинственной организации, и хотя высоко оценил его ментальные способности, но убедился, что способен был бы вступить с ним в схватку на равных. Решив, что это средний уровень способностей членов организации, Карл даже удивился, почему ей удается так долго противостоять им в этой стране. Но этот страшный человек из «Метелицы» напугал его до икоты, и Вайсман решил забиться в гостиницу и руководить действиями своей агентуры оттуда.

Он бы с большим удовольствием вообще улетел из Москвы, где водятся подобные чудовища, но имел строгое предписание от верховного руководства не покидать Россию, пока не завершит здесь свою миссию. А руководство, отдав приказ, никогда не прощало его невыполнения. Нерадивые исполнители лишались всех привилегий, а они у членов организации были огромны, и потеря их была смерти подобна. И хотя Карл имел довольно высокий, восемнадцатый уровень посвящения, он мог оказаться на самом дне вместе с каким-нибудь только что посвященным новичком, если бы нарушил строгие правила. Только это и удержало его от панического бегства из Москвы.

Приехав в гостиницу, Карл долго разговаривал с Цюрихом по защищенной линии связи. Если бы кто-то подслушал его разговор, даже будь этот человек знатоком немецкого языка, он бы мало что понял, потому что беседа шла на жаргоне средневековых германских воров и говорящих на нем людей в конце двадцатого века почти не осталось. Выслушав собеседника, Вайсман произнес чудовищно длинное слово, означающее готовность к беспрекословному подчинению, положил трубку и без сил упал на диван.

А Захар, которому за время короткой встречи удалось немало прочесть в голове банкира, был сильно обеспокоен. Если еще вчера он был уверен, что может справиться с Сидориным, то теперь понял, что опоздал. Олигарх набрал столько стихийной мощи, что даже в паре с Фотиевым победа была сомнительна. И только Жуковский мог раздавить мутанта, словно клопа, настолько его сила была выше и чище темной и мутной силы Сидорина.

16

Двадцать девятого декабря Муса Хасиев по приказу Джафара отправился в Подмосковье, на базу поклонников шайтана, чтобы проконтролировать готовность груза. Операция была назначена на завтра, поэтому поехал не на КамАЗе, а на видавшем виды «фольксвагене», записанном на какую-то московскую старушку, которая, скорее всего, и не подозревала о наличии в ее хозяйстве автомобиля. Документы были в порядке, правил Муса не нарушал, паспорт выписан на жителя Тулы Михаила Ивановича Денисова, поэтому он легко преодолел все милицейские посты. А после взрывов жилых домов московские менты особенно свирепствовали на дорогах, безжалостно вытряхивая из машин и укладывая лицом в асфальт каждого, в ком им чудилось кавказское происхождение.

Ну что же, и это им зачтется очень скоро! — философски подумал Муса, проехав очередной милицейский пикет, около которого стая омоновцев с собакой заставила старого толстого азербайджанца выгружать из фуры на землю ящики с апельсинами. На Хасиева они не обратили внимания, вскользь просмотрев его документы.

Следуя карте и устным указаниям Джафара, он легко нашел бывший пионерский лагерь и, въехав на территорию, удивленно хмыкнул. Опытным взглядом Хасиев сразу определил, что детская здравница при новых хозяевах превратилась в хорошо оборудованную тренировочную базу для подготовки боевиков. Неплохой спортивный городок, полоса препятствий — все почти так же, как в тренировочном лагере в Иордании, где Хасиев проходил специальную подготовку в девяносто пятом. Не хватало только стрельбища, но в населенном районе его и не могло быть, потому что стрельба обязательно привлекла бы внимание органов правопорядка.

На самом деле в лагере был прекрасно оборудованный тир с большим выбором стрелкового автоматического оружия, но его спрятали от посторонних глаз в старом бетонном бомбоубежище, предназначенном, по замыслу проектировщиков, для защиты пионеров от ядерного нападения.

Молчаливый парень с лошадиным лицом, в котором Муса безошибочно определил опытного бойца, провел его на склад, забитый коробками и мешками с продовольствием. Аммонит, упакованный в аккуратно зашитые мешки из-под сахара, был уложен штабелем вдоль стены, внешне неотличимый от настоящего сахара. Хасиев пересчитал мешки — оказалось сто штук, ровно пять тонн. Как, впрочем, и должно было быть. Завтра мешки загрузят в машину, заложат их настоящим сахаром, и останется опасаться только специально натасканных на запах взрывчатки собак. Но все бумаги, в том числе накладные на груз из Тульской области и сертификаты качества, были подлинными, и Муса вполне обоснованно надеялся, что обойдется без строгого досмотра.

Продемонстрировав Хасиеву взрывчатку, парень повел его в центр лагеря, где на двери небольшого дощатого дома сохранилась стеклянная табличка с надписью «Администрация». Из тесного коридорчика вели две двери, и парень постучался в ту, на которой было написано «Директор». Услышав лаконичное «да», они вошли в кабинет три на четыре метра, и Муса увидел сидящего за поцарапанным письменным столом крупного мужчину с длинными черными волосами, одетого во все черное. Мужчина увлеченно гонял по монитору шарики компьютерной игры и даже не поднял на посетителей взгляда.

— Что еще? — недовольно спросил он, обращаясь к парню с лошадиной физиономией.

— Тут такое дело, шеф… человек от Константиныча… — пробормотал парень, сгибаясь в поклоне. Хасиева удивило подобное раболепие. Такое даже среди русских видеть приходилось нечасто. И еще его насторожило, что он, Муса, якобы прибыл от какого-то «Константиныча». Какой, к шайтану, Константиныч, когда послал сюда его Джафар! Но, чуть поразмыслив, Муса догадался, что Джафар и не мог назваться тут своим настоящим именем. Он расслабился и стал рассматривать сидевшего за столом шефа сатанистов. Его лицо показалось ему смутно знакомым. Но мало ли с кем приходилось мимолетно встречаться? Ведь жизнь прожил не короткую…

Человек в черном поднялся со стула и подошел к Мусе, но руки протягивать не стал.

— Все посмотрел? — спросил он и, услышав утвердительный ответ, добавил: — Завтра поеду вместе с тобой.

Увидев вопросительный взгляд Мусы, он сказал:

— Это приказ моего господина. Он хочет, чтобы я все проконтролировал.

— Кого контролировать? Мэня? — От ярости у Хасиева даже прорезался акцент. Его, воина Аллаха, будет проверять какой-то гяур со съехавшей крышей? Этого не будет никогда!

Сатанист тоже стал закипать. В его карих, слегка навыкате глазах мелькнул сумасшедший огонек, и Муса прикусил язык. Но не потому, что испугался придурка. Нет, Хасиев никогда никого не боялся, а этого поклонника шайтана он смог бы уделать голыми руками. Просто он узнал в нем того, кого страстно ненавидел пятнадцать лет и мечтал о встрече с ним. Того, которого не добил в афганских горах. По этой сумасшедшинке в глазах Муса безошибочно определил в черноволосом бывшего сержанта Водянова.

— Ладно, ладно, — приглушенно сказал Хасиев, думая только об одном — как бы Водянов не узнал его. — Погорячился, извини. Надо — значит поедем.

— Взрыватель нужен? Могу обеспечить, и пультом тоже, — Водянов принял извинения, решив, что он своим грозным видом нагнал страху на этого чечена, считающего себя крутым террористом.

— Нет, я свои привезу, — ответил Муса, стараясь изменить голос. Еще чего не хватало! Пользоваться чужим взрывателем? Нет уж, все должно быть надежно. — Ладно, до завтра!

А завтра, подумал он, ты, тварь, полетаешь вверх тормашками, прямо до своего шайтана долетишь! Главное, чтобы ничего не сорвалось…

Наскоро распрощавшись, Муса сел в «фольксваген» и уехал в Москву. А Водянов, выйдя из дома администрации, долго смотрел ему вслед, не понимая — почему тот так старался прятать лицо? И на чечена вроде не похож… Что-то забрезжило в его памяти, но, так ничего не вспомнив, Водянов занялся текущими делами.

В это время в своей гостинице Карл Вайсман подводил итоги последних нескольких дней. После вчерашнего испуга он решил не рисковать без надобности и не выходить на улицу, пока все не закончится. Но он не подозревал, что для него лично все может закончиться очень даже печально. Сидорин «забыл» предупредить Карла о том, что излучение погубит его вместе с ненавистными долгожителями, потому что после удачного завершения задуманного нужды в нем больше не видел.

Рано утром Карл вызвал Водяного и, тщательно проверившись на предмет прослушивания, что давно вошло у него в привычку, долго и подробно инструктировал его.

Вайсман вовсе не собирался, подыгрывая Сидорину, допускать взрыв супермаркета. Ему этот взрыв не приносил никаких дивидендов. Совсем другое дело, если на воздух взлетит, к примеру, какая-нибудь синагога, а еще лучше — мечеть. Если после этого натравить свору прикормленных журналистов, то весь мир увидит истинное лицо российской власти, допускающей разгул национализма и ксенофобии. Поэтому он поручил Водяному любым способом скрутить чеченца еще до подъезда к супермаркету, подогнать КамАЗ к соборной мечети в Выползовом переулке и подорвать его с помощью радиоуправляемого взрывателя вместе с террористом.

Когда Хасиев появился у Водяного, тот только что вернулся из Москвы и поджидал чеченца, но виду, конечно, не подал. Оценив физические кондиции террориста, Водяной понял, что в открытой схватке с ним он наверняка проиграет, но, если использовать фактор неожиданности, например дубинкой по голове, то можно справиться с любым.

Ночью, когда лагерь сатанистов затих, мимо бродившего по территории караульного, вооруженного спрятанным под куртку пистолетом Стечкина, бесшумной тенью скользнул человек, затянутый в облегающий комбинезон грязно-белой раскраски. Раскраска соответствовала цвету снега, целые сугробы которого намело за два предыдущих дня, и человек был неразличим на их фоне. Добравшись до стоявшего в стороне от остальных зданий склада, он быстро справился с двумя замками — огромным навесным и довольно сложным врезным, и проник внутрь. Тут диверсант надел на голову ремешок с налобным фонариком, дающим узкий направленный луч, включил его и осмотрелся. Мешки с сахаром были сложены двумя штабелями около дальней стены. Человек пощупал мешок из того штабеля, что был поменьше, и определил там настоящий сахар.

Переместившись к другому штабелю, он вытащил один мешок, причем не поленился достать его из самой середины, аккуратно распустил шпагат, которым была зашита синтетическая ткань, распорол полиэтиленовый вкладыш и попробовал содержимое на ощупь. Убедившись, что там именно то, что требовалось, диверсант достал из нагрудного кармана пластиковую коробочку и затолкал ее в середину мешка. Потом заклеил разрез в полиэтилене мягкой клейкой пленкой, а тканевый мешок застрочил с помощью маленькой ручной швейной машинки, используя при этом родной шпагат.

Закончив работу, человек полюбовался на шов, оценил его на отлично и вернул мешок на место, в середину штабеля. Дальше все происходило в обратном порядке. Он закрыл с помощью отмычек замки, потратив на это чуть больше времени, потому что закрыть всегда сложнее, чем открыть, так же незаметно проскользнул мимо караульного и растворился в ночном лесу. С неба все еще продолжал падать снег, жалкие остатки яростного циклона, пронесшегося над Европой, и к утру он засыпал все следы.

17

В ночь с двадцать девятого на тридцатое декабря Сидорин не стал ложиться спать. Он в тысячный раз прогонял в компьютере свою заветную игру и никак не мог поверить, что наконец-то все кусочки мозаики легли на свои места. Он то яростно терзал клавиатуру, вводя все более сложные задачи, то вышагивал по просторному кабинету, то останавливался около окна, вглядываясь в непроглядную ночную тьму. До заветного мига оставалось всего несколько часов, а потом начнут собираться гости, Роберт подаст сигнал, и зазвучат фанфары, возвещая начало бала. Так он образно представлял себе то, что должно было произойти завтра.

От Вайсмана Сидорин знал, что к полудню обе группы долгожителей соберутся на станциях метро, одна на ВДНХ, другая на Новокузнецкой. Также Роберт оборудовал на всякий случай еще семь станций и был уверен, что никому уйти не удастся. Технические специалисты нашли способ вывести сигнал от камер наблюдения станций метро на монитор в кабинете Сидорина. Теперь он мог убедиться в том, что все гости собрались, и наблюдать за их агонией в режиме реального времени.

Роберт снова уселся за компьютер и стал щелкать мышкой, выверяя хронометраж завтрашнего дня. Все будет зависеть от того, когда соберутся на станциях обреченные на заклание. Но, во всяком случае, это произойдет не позже полудня. При одновременном возникновении такого количества трупов начнется паника, и спецслужбы собьются с ног, пытаясь понять, что происходит в городе. Они не успеют разобраться с подземной бойней, как на кольцевой дороге прогремит мощный взрыв и Москву охватит ужас. Обыватели бросятся прятаться по домам, побегут из метро как ошпаренные. Президенту, разумеется, придется отменить запланированную на тридцать первое речь, а тут еще в рядах власти произойдет несколько загадочных смертей, и паника достигнет апогея.

Вот тут Роберт и появится на сцене. В своем телевизионном выступлении, организованном прямо из этого кабинета, он назовет виновников и организаторов хаоса, кавказских террористов, вынесет им приговор и тут же приведет его в исполнение, гуманно обойдясь без смертных казней. Картинки расправы с подлыми врагами будут транслироваться по всем каналам в сопровождении специального комментария. Если силовики попытаются вмешаться, придется слегка проредить ряды их руководства.

Он не будет высказывать никаких властных претензий, чтобы не спугнуть «электорат». Сами придут и сами попросят… Новый, двухтысячный год станет для этой страны первым годом новой эры, эры Роберта Капитоновича Сидорина. Никто больше не назовет эту фамилию неблагозвучной, ее будут произносить с торжественным придыханием.

Роберт встал из-за стола, стряхивая сладкое наваждение, и отправился еще раз проверить готовность генератора, смонтированного в освинцованном бетонном бункере во дворе недалеко от дома. Потом провел тренировочные учения с охраной, дав вводную «нападение на дом». Вспомнив, что Скворцов так и не появился, Сидорин разволновался и, несмотря на глубокую ночь, распорядился разыскать предателя и доставить его в поместье. Когда ему доложили, что тот сломал ногу и лежит в больнице, успокоился и отменил приказ. Пусть полежит, никуда теперь не денется.

Ночь, казалось, длилась бесконечно.

Старший лейтенант Крамаренко, командир первого взвода первой роты отдельного батальона радиоподавления, месяц назад передислоцированного в Москву из Тамбова и с тех пор стоявшего на непрерывном боевом дежурстве, смертельно хотел спать. Дежурства и без того — восемь часов через шестнадцать, а тут еще заболел сменщик, командир третьего взвода лейтенант Пыжиков. Умудрился подхватить где-то пневмонию и надолго выбыл из строя. Теперь дежурить пришлось восемь через восемь, и когда это кончится, не знал никто. Лена, с которой Крамаренко расписался всего полгода назад, уехала к родителям в Новосибирск, чтобы не платить одной за дорогую съемную квартиру в Тамбове. Не вызывать же ее в Москву, где офицеры батальона, включая командира, жили вместе с солдатами в огромном спортзале военного городка, на территории которого развернули свои радиостанции. Да и деньги еще даже за июль не выплатили, хотя уже Новый год на носу. Тоска!

До утра, а соответственно и до конца смены, оставалось еще три часа, а в глаза уже требовалось вставлять распорки, потому что синусоиды на дисплее стали сливаться в абстрактную картинку. Крамаренко пощипал себя за ягодицу, пытаясь прогнать сон, а когда понял, что из этого ничего не получится, посадил за пульт своего замкомвзвода, сержанта Потапова, и вышел на морозец. На асфальтированном плацу военного городка в три ряда были выстроены тридцать шесть машин с большими зелеными будками, и в каждой из этих будок несли службу недоспавшие и оттого злые солдаты и офицеры батальона. Они день и ночь слушали эфир, готовые в любой момент заглушить вражеский сигнал, направленный на подрыв боеготовности Российской армии. Так, во всяком случае, говорили им на политинформации.

Радиоподавление и вообще имело статус войск особого назначения, но последний месяц, после выезда в Москву, режим секретности стал еще строже. Вон, пожалуйста, вокруг плаца усталым привидением слоняется вооруженный часовой, поеживаясь от предутреннего морозца. Спрашивается, от кого охранять технику здесь, на территории воинской части, и без того охраняемой?

Слегка замерзнув и от этого взбодрившись, старший лейтенант вернулся в душную будку радиостанции и увидел, что Потапов сладко сопит, уткнувшись носом в пластиковую поверхность столика с дежурной документацией. Крамаренко знал, что при появлении вражеского радиосигнала прозвучит сигнал тревоги, который и мертвого разбудит, но стерпеть такое нарушение дисциплины он не мог.

— Подъем! — рявкнул он. — Выходи строиться!

Потапов ошалело подпрыгнул, уронив с головы гарнитуру наушников. Еще и музыку слушает на дежурстве! — отметил старший лейтенант, услышав доносившиеся из наушников звуки. Он, конечно, не собирался наказывать сержанта, который держал взвод в кулаке и тем устраивал его по службе. Но поставить его на место не мешало.

— Марш на улицу, протри рожу снегом и пройдись по машинам. А то и остальные, наверное, дрыхнут, как сурки! — Крамаренко подтолкнул Потапова к выходу, а сам надел наушники, из которых звучала песня Пугачевой, прикрыл глаза и стал отстукивать на столе такт, тихонько подпевая примадонне.

За полчаса до конца смены в будку, благоухая свежим перегаром, ввалился опухший начальник штаба батальона и сообщил старшему лейтенанту, что еще один его сменщик, командир второго взвода Сивцов, попал в госпиталь, где ему сделали операцию аппендицита. Поэтому Крамаренко придется отдежурить еще восемь часов, а за это время он постарается подыскать Сивцову замену.

От майора в машине остался только запах спиртного, а старший лейтенант все еще сидел, разинув рот, и в голове у него крутилось всего одно слово: «Каз-з-злы!»

18

Выезд в Подмосковье был запланирован на девять часов утра, группой в количестве двенадцати человек, включая Жуковского и Настю. Два десятка спецназовцев Бойцова еще с вечера рассыпались по лесу вокруг усадьбы олигарха, не приближаясь к забору, но контролируя все подходы к дому. У их командира, капитана Шевцова, была другая задача, поэтому командовал ими его заместитель. Незадолго до наступления утра наблюдатели, угнездившиеся на вершинах высоких сосен, отметили на территории подозрительное движение, но наружу никто не выходил, и спецназовцы остались на своих местах.

Сергей, Настя и Андрей Синицын уже сидели в салоне «лендровера». Рядом стояли еще два внедорожника с людьми из боевой группы ордена. Ждали Степана, но он почему-то запаздывал. Появился тогда, когда Жуковский хотел уже просить Андрея сходить за ним. Вид у него был растерянный.

— Ну что, едем? — нетерпеливо спросил его Сергей, которого слегка знобило, то ли от утреннего морозца, то ли от волнения.

— У меня не получается ехать с вами. — Степан виновато прятал глаза. — Иван Матвеевич приказал оставаться здесь, потому что ему сегодня нужен круг в полном составе.

— Да он что, рехнулся? — взвился Жуковский. — Не понимает, что у нас летят к черту все планы? Или у него на сегодня есть дела важнее этого?

Бойцов, в другое время никогда бы не допустивший такого оскорбления своего кумира, сейчас сделал вид, что не слышит слов Сергея.

— Вместо меня поедет Георгий, — Степан показал на стоявшего поодаль высокого сухощавого блондина. — Он в курсе всего, должен справиться. Прости, но я не могу не выполнить приказ…

Бойцов круто развернулся и взбежал на крыльцо, будто боясь, что его остановят. Георгий занял место за рулем «лендровера», и три звероподобных автомобиля выехали из ворот.

Дорога до точки сосредоточения, находящейся в километре от усадьбы олигарха, заняла почти час, и все это время в машине царило напряженное молчание. Даже обычно говорливая Настя не произнесла ни слова. У нее, как и у отца, от охватившего их волнения резко обострились все чувства, и поступок Бойцова ей очень не понравился. Что-то нехорошее, мутное чувствовала она в происшедшем, но решила пока не беспокоить отца расспросами, видя его напряжение. Жуковский чувствовал то же, что и дочь, но не хотел зря волновать ее, сбивать боевое настроение. После ухода Степана он был готов оставить дочь в Москве, но, уловив эмоции Андрея, передумал. Он увидел, что этот парень погибнет сам, но не допустит, чтобы хоть волос упал с головы Насти.

Остановились, съехав с узкой асфальтированной дороги, на лесной поляне, для чего пришлось проламываться сквозь кусты. При этом ни один из внедорожников не забуксовал в довольно глубоком снегу. Не успели выйти из машин, как из леса бесшумно вынырнули несколько одетых в зимний камуфляж людей, вооруженных автоматами, тоже обмотанными чем-то белым. Один из них тихо доложил:

— Все спокойно. В четыре тридцать во дворе был шухер, похоже, что отрабатывали учебную тревогу. Никто не выезжал и не заезжал. Телефонных переговоров зафиксировать не удалось.

Потом он подошел к Насте и тихонько шепнул ей на ухо:

— А вам от Павла особый привет. Он просил передать, что к вечеру освободится и обязательно найдет вас.

Настя фыркнула, всем видом показывая — больно надо! — пытаясь за насмешкой спрятать смущение. Жуковский сделал вид, что ничего этого не видел.

В это время Степан Бойцов, не находя себе места, то слонялся по коридорам, то выходил во двор и стоял там, будто во что-то вслушиваясь. Приказ Фотиева был абсолютно непонятен ему. Степан не все сказал Жуковскому. Фотиев велел ему не только отказаться от участия в обезвреживании мутанта. Когда весь орден укроется на станции метро, Бойцов должен был вместе со всеми членами круга двадцати четырех спуститься на нижний подземный этаж здания фонда, где будет проведено экстренное заседание круга, требующее, по словам Фотиева, особой секретности.

Но какое дело, думал Бойцов, может быть важнее того, на которое отправился Жуковский вместе с его лучшими людьми? А еще он, впервые в своей жизни, заметил в словах и взгляде Ивана Матвеевича едва уловимый оттенок неискренности и теперь, страшась самой этой мысли, начинал подозревать главу ордена в обмане. Но в чем обман, он не понимал.

Наконец Бойцов решился. Поняв, что в такой момент должен быть со своими людьми, он вывел из гаража разгонную «Волгу» и на бешеной скорости помчался по забитым машинами улицам в сторону кольцевой дороги…

К усадьбе двинулись в таком порядке: впереди, ощупывая ментальным взглядом пространство, шел Сергей в сопровождении Георгия и еще одного члена боевой группы. За ними рассредоточенным строем двигались остальные, включая Настю. Замыкали отряд спецназовцы, но они, не входя на территорию, до получения сигнала должны были остаться в лесу, контролируя обстановку вокруг объекта.

Сергей еще даже не увидел забора, как что-то заставило его остановиться. Он жестом заставил отряд замереть и прислушался к своим ощущениям. С каждой минутой Сергей чувствовал в себе прилив новых сил и незнакомых до этого умений. Будто кто-то подсказывал ему, что следует делать. Он понял, что они остановились на границе видимости телекамер слежения. Перед мысленным взглядом возникла схема системы наблюдения. Если эту микросхему заставить работать в другом режиме, а тут разорвать контакт, то…

Теперь на мониторах застыла статичная картинка, но Сергей не боялся, что охрана обратит на это внимание. Ветер в лесу полностью утих, и на деревьях не шевелилась ни одна ветка, поэтому сидевшие у мониторов наблюдатели не должны были ничего заподозрить.

После этого пришлось нейтрализовать наблюдателей, засевших под крышей возвышающейся над домом башенки и разглядывавших окрестности через мощную оптику. Через несколько секунд все они погрузились в глубокий беспробудный сон.

Приблизившись к забору, Жуковский просканировал двор и надземные помещения дома. Сидорин неплохо подготовился к обороне, Сергей насчитал почти полсотни вооруженных людей и четыре пулеметных гнезда на угловых башнях. Самого олигарха он нашел на втором подземном этаже, но видел его неотчетливо, будто через очень толстое и мутное стекло. Металл, догадался он. Слой металла, за которым Сидорин рассчитывает укрыться и от излучения, и от ментальной атаки. И расчет его верен, потому что Сергей не мог уловить никаких мыслей через защитный слой, только общий фон, показавшийся ему похожим на булькающее вонючее болото.

Подчиняясь мысленному внушению, охранник на входе открыл калитку и беспрепятственно пропустил всю группу, после чего ушел в караулку и улегся спать. Настя, хорошо запомнившая во время побега расположение помещений, повела отца, Андрея и еще четверых миссионеров к входу в подвал.?

Остальные, во главе с Георгием, вошли в дом. Видя уверенные действия Георгия, Сергей убедился, что Бойцов отправил вместо себя пусть не равнозначную, но достойную замену.

Заместитель Шевцова старший лейтенант Свирский никак не мог привыкнуть к манере Бойцова появляться прямо из воздуха, будто привидение. Вот и сейчас, только на долю секунды повернул голову на случайный треск ветки, а когда вернул ее в исходное положение — вот он, шеф, материализовался из ниоткуда. Но шефу было не до переживаний подчиненного, он лишь коротко спросил:

— Что там?

Свирский доложил обстановку и не успел глазом моргнуть, как Бойцов уже исчез за калиткой.

Сергей, увидев Степана, сразу все понял и не стал ни о чем его спрашивать. Все объяснения будут потом.

Охранник, открывший двери в подземные помещения, был уверен, что впускает дежурную смену. Когда эти люди ступили на ведущую вниз лестницу, он помахал им рукой и уставился немигающим взглядом в монитор, показывающий пустынный двор и заполненную машинами парковку. В голове у него было пусто.

Жуковский с каждым шагом чувствовал олигарха все ближе. Но он понимал, что видят его только они с Настей, остальные члены группы, включая Бойцова, не могут пробиться ментальным взглядом сквозь слой металла, которым были облицованы стены. Сидорин, судя по его поведению, тоже не подозревал о присутствии в доме посторонних. Получалось, что, отгородившись экраном от внешнего мира, он сам себя поймал в ловушку. Спустившись на несколько лестничных пролетов, пришлось нейтрализовать еще одного вооруженного охранника, который нес службу у монитора на лестничной площадке, но перед этим заставить его открыть перед ними тяжелую бронированную дверь. Причем Сергей и Бойцов, не сговариваясь, позволили сделать это Насте, что и получилось у нее в лучшем виде.

Перед ними лежал облицованный серебристыми металлическими панелями коридор с несколькими закрытыми металлическими дверями. Метрах в пятнадцати коридор делал поворот, и что скрывалось за ним, Сергею не было видно. За несколькими дверьми чувствовалось присутствие людей, число которых Жуковский определил не меньше десятка. Сидорин был где-то дальше, за поворотом коридора. Подав своим знак, чтобы шли как можно тише, Сергей медленно двинулся вперед, но неожиданно застыл на месте. Открылась одна из дверей, и оттуда вышел человек с автоматом в руках.

19

Камера давала не цветную, но вполне сносного качества картинку. Сейчас она показывала несколько групп людей, человек по двадцать в каждой, которые без всякой цели топтались по перрону станции метро «ВДНХ». В обоих направлениях прошли уже по нескольку поездов, но никто из них не торопился уезжать. Такое поведение должно было бы насторожить патрульных милиционеров, но они не обращали на сборище внимания, и столь неестественная реакция милиции убедила Сидорина, что это именно те люди, появления которых он с нетерпением ждал с раннего утра.

Его специалисты сумели вывести на компьютер не только картинку, но и управление камерами, установленными на эскалаторах и станциях метрополитена. В другое время Роберт вряд ли пошел бы на такой шаг, потому что служба безопасности могла отследить, кто влез в чужой огород. Но теперь он шел ва-банк, руководствуясь правилом — война все спишет и, если все получиться, безопасности будет не до каких-то камер в метро.?

Сидорин приблизил изображение, выводя на монитор крупным планом лица этих загадочных и страстно ненавидимых им людей. Может быть, он относился к ним предвзято, но сейчас ему показалось — если поодиночке никто из них внешне не отличался от окружающих людей, то, собравшись вместе, они ничуть не напоминали обычную толпу. Даже наблюдая их на мониторе, не способном передать ничего, кроме обычного изображения, Роберту казалось, что он чувствует исходящую от этих людей мощь. Он даже поежился, подумав, что совсем не хотел бы оказаться сейчас среди них.

Водя мышкой по коврику, Сидорин переводил камеру с одного лица на другое, жадно вглядывался в глаза и с мстительным торжеством поглаживал небольшое устройство, соединенное кабелем с системным блоком компьютера. Как бы ни были вы сильны, думал он, а мне достаточно нажать кнопку, чтобы вытряхнуть из вас душу!

Вдруг он вздрогнул и отшатнулся. С экрана прямо на него смотрел тот страшный, похожий на цыгана человек, который однажды так напугал его на кольцевой дороге, вперившись из окна лимузина своими выворачивающими душу наизнанку черными глазищами. Это было так неожиданно, что Роберт чуть не нажал кнопку, не дожидаясь сбора всех обреченных. Но вовремя взял себя в руки, справедливо решив, что никуда теперь старик не денется, даже если поднимется на поверхность, потому что сигнал поступит на все антенны города и во всей Москве не найдется места, где он сможет спрятаться от возмездия.

Цыган отвел свои страшные глаза и бросил нетерпеливый взгляд на старомодные карманные часы, которые достал из жилетного кармана. Сидорин, как загипнотизированный, тоже посмотрел на строчку в правом нижнем углу экрана, показывающую время. Одиннадцать семнадцать, — машинально отметил он. Ну что же, подождем до двенадцати, пусть соберутся все…

Захар часто посматривал на часы, потому что волновался за старца Даниила и отправленного к нему Виктора. Хотя в деревне, где остановился старец, мобильный телефон показывал отсутствие сети, Захар приказал Виктору на всякий случай отвезти Даниила еще дальше от антенн сотовой связи, в большой лесной массив, куда сигнал уж точно не достанет. Отсюда, из-под земли, Захар не мог связаться с Виктором и поэтому ориентировался по часам. Судя по времени, тот должен был уже добраться до места.

Виктор вошел во двор, где постоянно дежурил кто-нибудь из двоих монахов, опекающих святого старца. На этот раз в карауле был чернобородый. Он уже знал Виктора и без лишних вопросов впустил его в дом. Старец сидел на топчане и, казалось, дремал. Но стоило Виктору перешагнуть порог крошечной комнатки, как Даниил поднял на него ясные, совершенно не замутненные сном глаза и спросил:

— С чем пожаловал, сын мой?

Виктор вкратце обрисовал ему ситуацию и предложил:

— Давайте не терять времени, святой отец, поедем…

Но Даниил жестом остановил его. Он казался встревоженным.

— Погоди, не спеши. Значит, говоришь, все в метро укрылись?

— Да, — подтвердил Виктор.

— А вспомни, сам мутант или этот его подельник, банкир немецкий, Вайсман, не встречались ли с кем-нибудь из ордена? Или, может быть, с самим Иоанном?

С Иоанном точно нет, я бы знал. А вот с одним из членов ордена, мне Захар говорил, банкир встречался. Но этот миссионер слабенький, он у Фотиева просто на побегушках…

Но старец уже не слушал Виктора. Он прикрыл лицо руками и, покачиваясь, тихо шептал:

— Эх, Иоанн, Иоанн! Решился все-таки! А я уж, скудоумный, думал, что отведет тебя Господь…

Виктор смотрел на него и ничего не понимал. Наконец Даниил отнял руки от лица и приказал ему:

— Звони Захару!

Виктор набрал номер, но вместо гудков услышал женский голос: «Абонент находится вне зоны действия сети».

— Так они же сейчас в метро, — сказал он. — Там связь не работает.

— Скоро заработает, — мрачно ответил Даниил. — Сколько сейчас времени?

— Без двадцати двенадцать.

— Не успеть. — Старец поднялся с топчана. — Остается только молиться за раба Божия Сергия, чтобы укрепил Господь его дух. Ибо от него сейчас зависит, жить нам или нет…

Карл Вайсман вышагивал по комнатам своего люкса и часто посматривал на часы. Вчера он носу не высунул из гостиницы, боясь новой встречи со страшным цыганом, и сейчас с чувством мстительной радости торопил время, ожидая услышать по телевизору сенсационные новости. Утром он позвонил одному человеку с телевидения и предупредил, чтобы тот держал наготове три съемочные группы, расположив их поблизости от указанных объектов — двух станций метро и одного переулка, известного всем мусульманам Москвы. Карл был уверен, что тот сделает все, как указано, потому что именно благодаря такому сотрудничеству он получил громкое имя и занял высокое положение на телевидении. Пользуясь подсказками Вайсмана, он сделал несколько великолепных репортажей с потоками крови и дымящимися развалинами, поэтому ему даже не пришло бы в голову сдать органам свой источник информации. А органы после двух-трех попыток сами отказались от этой мысли, потому что обиженный журналист поднимал вой на всю страну, брызжа с экрана слюной и обвиняя спецслужбы в давлении на свободную прессу. А потом, откричавшись, тихо получал на счет солидную сумму.

Без четверти двенадцать Карл не выдержал ожидания и набрал номер Водяного. Аппарат, которым он пользовался, никто не мог связать с ним, поэтому Вайсман не опасался прослушки.

— Это я, — сказал он. — Гость приехал?

— Да, — коротко ответил Водяной.

— Что делает?

— Готовит подарок.

— Все как договорились. Едешь с ним, угощаешь и ждешь моего звонка.

Не дожидаясь ответа, Карл отключил трубку.

Водяной засунул трубку мобильного телефона во внутренний карман черной ветровки и подошел к чеченцу, который наблюдал за погрузкой взрывчатки в фургон КамАЗа. Мешок, в который он засунул привезенный с собой радиоуправляемый взрыватель, покоился среди других таких же, и Муса радостно щерил зубы в предвкушении предстоящего дела. Водяной при взгляде на него не смог сдержать презрительной улыбки. Еще вчера он засунул в один из мешков точно такой же взрыватель, пульт управления от которого лежал у него в кармане.

Следуя инструкции, полученной от шефа, Водяному следовало сесть с Мусой в машину, по дороге угостить его сигаретой, выкурив которую тот должен был вырубиться минимум на полчаса. А если откажется от угощения, он просто треснет его по голове резиновой дубинкой и скует наручниками. Потом нужно будет подогнать машину к мечети, отойти подальше и подорвать ее вместе с чеченцем.

Вот только взгляды, которые бросал на него чеченец, Водяному решительно не нравились. Странные какие-то были взгляды…

Хасиев был счастлив. Мало того, что сегодня он заставит содрогнуться от ужаса ненавистную Россию. Он еще сможет совершить месть, запоздавшую на пятнадцать лет! По дороге в Москву он скрутит проклятого сержанта, напомнит ему, кто он такой, и, пристегнув приготовленными наручниками, заклеив рот, чтобы не мог позвать на помощь, взорвет вместе с машиной. Муса заранее наслаждался, представляя ужас, с которым Водянов будет ожидать взрыва. Он не мог сдержаться и время от времени посматривал на бывшего сержанта, который, улыбаясь чему-то своему, стоял рядом. Погоди, скоро улыбка сползет с твоих губ!

Главное теперь было миновать по дороге милицейские посты. Когда ехал в лагерь, его КамАЗ остановили для проверки документов, и Муса теперь надеялся, что проскочит беспрепятственно, потому что в одну воронку бомба дважды не падает.

Пока автоинспектор проверял у водителя бумаги, Павел Шевцов, одетый в форму омоновца, обошел машину вокруг, заглянул для вида в фургон и непринужденным движением прилепил под кузов маячок. Потом открыл кабину и пристроил там миниатюрный, но очень чувствительный микрофон. Все это он проделал так ловко, что водитель ничего не заметил.

— Я могу ехать? — спросил водитель у инспектора.

Тот посмотрел на Шевцова, капитан кивнул, и милиционер сказал:

— Да, езжайте. Счастливого пути.

Павел проводил КамАЗ взглядом, полным холодной ненависти. Лицо этого кровавого чеченского бандита было хорошо известно ему по фотографии, целые альбомы которых имелись в его спецподразделении. И вот он совершенно спокойно разъезжает по Москве с поддельными документами! Ну ладно, недолго тебе осталось ездить, подумал Павел. Зайдя на пост, он переоделся в гражданское и попрощался с инспектором. Потом уселся в неприметную «Ниву» и выехал на дорогу.

Остановился он на обочине в двух километрах от лагеря, где незваным гостем побывал прошедшей ночью. Раскрыл и включил ноутбук, прикрепил к уху маленький наушник. На мониторе высветилась карта местности. Мигающая точка, которая обозначала машину террориста, находилась на территории бывшего пионерского лагеря и не двигалась с места. Микрофон передавал отдаленные голоса и какие-то шумы. Шевцов откинул спинку сиденья и прилег, приготовившись терпеливо ждать…

20

Палец появившегося в коридоре человека лежал на спусковом крючке автомата, и Сергей понял, что ничего уже не успевает сделать. Но вмешался Степан, неуловимым кошачьим движением бросившийся на охранника. Жуковский никогда не поверил бы, что человек в состоянии передвигаться так быстро, если бы не увидел это собственными глазами. Будто мелькнула темная молния, и человек уже лежит на полу без движения, а автомат валяется рядом с ним, с отстегнутым рожком.

Сергей готов был ругать себя последними словами, и так бы и сделал, не будь рядом дочери. Ведь он мог предвидеть появление вооруженного, готового стрелять охранника, но зазевался, переключил внимание на мутанта! Если бы не Степан… А Бойцов, даже не запыхавшись, вопросительно смотрел на Жуковского, ожидая дальнейших указаний.

Сидорин находился в помещении за поворотом коридора. Двери в нем не было, входом служила поднимающаяся бронированная панель. Теперь Жуковский уже отчетливо видел олигарха в просторной комнате, где тот сидел за столом и смотрел на экран компьютера. Но Сергей не спешил входить туда. Он остановился и прикрыл глаза, потому что почувствовал, что с ним происходит что-то странное. Непонятно откуда в него вливались потоки силы и знаний, невероятных, безграничных. Сергей не понимал, как его сознание справляется, вмещает все это. Все, что он видел вокруг себя, изменилось, стало выглядеть как-то иначе, цвета стали ярче, насыщеннее. Он посмотрел на дочь и понял, что с ней происходит то же самое. Им не надо было говорить что-то, потому что сейчас они понимали друг друга без слов. И оба отчетливо видели, что произойдет в ближайшие минуты, и что им нужно делать.

Сергею хватило одного взгляда, чтобы понять, как привести в действие механизм, открывающий вход в логово мутанта…

Переключаясь с камеры на камеру, Роберт видел, что количество укрывающихся на обеих станциях метро долгожителей больше не растет. Последний человек присоединился к толпе на станции «ВДНХ» уже больше десяти минут назад, и было похоже, что собрались все. Часы показывали одиннадцать пятьдесят пять, и Роберт решил подождать еще пять минут, чтобы включить карающий механизм ровно в полдень. Ему всегда нравились круглые даты и круглые числа. А еще он надеялся, что за оставшиеся пять минут в метро появится Жуковский, отсутствие которого среди долгожителей очень ему не нравилось.

Он еще раз внимательно осмотрел несколько сотен укрывшихся в метро людей, чтобы убедиться, что не пропустил ненавистного лица. Нет, Жуковского среди них не было. Ну и черт с тобой, со злостью подумал Роберт, все равно ты обречен.

Без одной минуты двенадцать. Роберт положил руку на устройство управления генератором. И вдруг с изумлением увидел, что закрывающая вход панель медленно поползла вверх. Этого не могло быть, потому что механизм входа управлялся только с пульта-брелка, а он лежал на столе перед Робертом. Что происходит?

Панель еще не поднялась до конца, а в комнату уже входили люди. Первым, пригнувшись, вошел огромного роста человек, а за ним… Роберт не поверил своим глазам, потому что за ним вошли Жуковский и эта проклятая сбежавшая девчонка, его дочь. Сидорину показалось, что земля уходит у него из-под ног. Неужели все пропало? Ну, уж нет, помирать, так с музыкой! И он нажал кнопку…

Иван Матвеевич Фотиев был полон холодной ярости. Его посмели ослушаться, не выполнили его приказ! И кто? Всегда послушный, обязанный ему всем Степан, которого он только недавно ввел в состав круга! Фотиев несколько раз набирал номер мобильного телефона Бойцова и слышал в трубке: «Абонент отключил телефон». Но не только непослушание Степана разозлило главу ордена. Рушился тщательно разработанный план, для осуществления которого ему нужен был круг в полном составе. А сейчас вместе с Фотиевым в бункере, расположенном на нижнем подземном ярусе под офисом фонда, их было только двадцать три. Все надежные, проверенные люди, к каждому из них Фотиев присматривался десятилетиями, прежде чем ввести в круг. Каждый беспрекословно подчинялся своему старейшине, потому что послушание было главным критерием, определяющим выбор.

Фотиев понимал, что Степан уехал вслед за Жуковским, и заранее похоронил его, потому что никто из тех, кто отправился в логово мутанта, не должен был вернуться. Сам Жуковский, на которого Иван Матвеевич изначально поставил очень много, оказался слишком строптивым и самостоятельным и в дальнейшем мог принести много бед. Поэтому пришлось принять определенные меры, чтобы после разборки с Сидориным Жуковский больше не путался под ногами. Фотиев решил проблему. Правда, при этом пришлось жертвовать всеми, кто его сопровождал, но какая разница, если они все равно обречены?

Как бы там ни было, положение нужно было исправлять. Иван Матвеевич подозвал к себе Валентина, одного из ближайших помощников, и приказал ехать на станцию метро «Новокузнецкая», чтобы привезти оттуда Федора, которого он держал в резерве для вступления в круг. Фотиев рассудил — если они не успеют вернуться, то не будет никакой разницы, двадцать три их останется или двадцать два. Все равно круга больше не будет, и это уже навсегда. Оставалась еще слабая надежда, что кто-то из ордена сумеет каким-то чудом выжить, но Фотиев сам сделал все, чтобы этого не случилось, а он привык делать все основательно. Сегодня на станции метро собрался весь орден, в том числе и вызванная из других городов молодежь.

Валентин успел. Они с Федором появились в подземном помещении за несколько минут до полудня, когда, по расчетам Фотиева, мутант должен был начать атаку. Приказав присутствующим ждать его, Иван Матвеевич уединился в маленькой комнате с телевизором и радиоприемником, телевизор включил на первый канал, а приемник настроил на милицейскую волну. Он надеялся, что ждать придется недолго.

…Сидорин нажал кнопку и бросил на незваных гостей торжествующий взгляд.

— Здравствуйте, господа! — язвительно поприветствовал он. — Здравствуйте, господин Жуковский. Рад вас видеть снова, моя юная гостья! Кажется, вы немного опоздали?

А сам в это время напряженно искал выход из сложившейся ситуации. Только что он уничтожил главного своего врага, тайную организацию долгожителей, и еще вопрос, сможет ли Жуковский, оставшись без поддержки, одержать над ним верх? Вот только он не мог понять, показалось ему или нет, что в то время, когда он нажал кнопку, силуэты Жуковского и его дочери на мгновение смазались, расплылись, а потом приняли обычный вид. И почему-то свело судорогой руку.

— А уж мы как рады! — насмешливо ответила за всех Настя. — И ничего мы не опоздали, как раз вовремя. Вы бы, дяденька, лучше в свой телевизор посмотрели.

Роберт повернулся и с изумлением уставился на экран, который продолжал показывать людей на станции, по-прежнему живых и здоровых.

— Не может быть! — Он принялся снова и снова судорожно жать на кнопку. Поняв, что ничего не получается, он взревел, выставил по направлению к Жуковскому руку ладонью вперед и стал надвигаться на него.

— Уничтожу! Я тебя уничтожу! — шипел Сидорин, но Сергей стоял неподвижно и спокойно смотрел на перекошенное лицо мутанта. А тот вдруг ойкнул, совсем по-детски, схватился руками за живот и бросился к двери в дальней стене помещения. Степан хотел перехватить его, но Сергей махнул рукой:

— Не надо, он больше не опасен.

Андрей потянул носом воздух и удивленно сказал:

— Не понял, он что, обосра… — и, вспомнив про Настю, прикусил язык.

А брезгливая Настя, зажав носик, вскрикнула:

— Фу, какая гадость! — и выбежала в коридор.

— Да, именно усрался! — радостно сообщил Сергей. — Считал себя демоном, а сам даже на мелкого беса не тянет. Одно слово, засранец!

— Кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? — спросил, настороженно оглядывая помещение, Степан, все еще готовый к бою.

— Обязательно объясню, — ответил Жуковский. — Но позже, потому что у нас, кажется, есть проблема…

А случилось вот что. Увидев палец Сидорина, приближающийся к кнопке, Сергей понял, что время вокруг него если и не остановилось совсем, то сильно замедлило свой ход. Двигаться продолжали только он и Настя, остальные застыли в тех позах, в которых находились в момент остановки.

«Что это?» — беззвучно спросила Настя.

«У Господа день как век и век как день… — непонятно ответил отец. Так же, как и Настя, он произнес это, не открывая рта. — Надо спешить, долго мы так не продержимся».

Оба знали, что нужно делать. Настя мысленно обездвижила руку Сидорина, на тот случай, если отец не успеет, и время наберет обычный ход. А Жуковский прикрыл глаза и принялся изучать устройство управления, представляющее собой миниатюрный генератор, вырабатывающий нужную частоту. Излучение передавалось на большой генератор, расположенный в бункере, усиливалось и подавалось уже на антенны. Конечно, у Сергея не хватило бы знаний, чтобы понять весь сложный механизм, но он подчинялся интуиции и безошибочно перенастроил прибор по генетическому коду олигарха, обнаруженному в его же компьютере.

Потом он мысленно проник в бункер, и помешать проникновению не смогли ни метровой толщины железобетонная стена, ни слой свинца. В главном генераторе пришлось сделать всего одно незначительное переключение. Гораздо больше времени заняли манипуляции с беззащитным сейчас сознанием олигарха. Покончив с этим, Сергей переместился мыслью в Москву, мгновенно просканировал сознание Фотиева и, вздрогнув, открыл глаза.

«Все?» — спросила Настя. Ей приходилось нелегко, сгустившийся воздух был похож на кисель, и она начала задыхаться.

«Отпускай!» — скомандовал Жуковский, и оба они облегченно вздохнули, потому что время пришло в норму, люди вокруг зашевелились, и воздух живительной струей влился в легкие. Никто из присутствующих ничего не понял, потому что время замедляло ход только для Жуковского и Насти.

Старший лейтенант Крамаренко дежурил уже двенадцать часов подряд и проклинал все на свете. Проклинал начальника штаба, проклинал так некстати заболевшего лейтенанта Сивцова. Проклинал командование, придумавшее эту дурацкую, никому не нужную боевую готовность. Ну кто будет всерьез грозить чем-то нам, голоштанным, думал он, постоянно смаргивая, пытаясь проморгать воображаемый песок. Кому мы нужны? Кто станет подрывать нашу боеготовность, если мы делаем это лучше всех?

Крамаренко был зол на весь мир и решил, что сразу после сдачи дежурства напишет рапорт об увольнении из армии. Уж он-то, грамотный технарь, всегда найдет себе применение на гражданке.

Зуммер прозвучал так неожиданно, что старший лейтенант подскочил со стула и уронил с головы наушники. Кто-то послал в эфир тот сигнал, которого батальон ждал целый месяц. На настройку хватило нескольких секунд, и с антенн передатчиков сорвался фоновый сигнал огромной мощности, начисто забивающий вражеский голос. Крамаренко уже не думал об увольнении, наоборот, он представлял, какую награду получит за свои грамотные и умелые действия. Не исключено, думал он, что тут пахнет досрочным присвоением очередного звания…

Старец Даниил уже двадцать минут стоял на коленях перед образами и что-то тихо шептал, то и дело крестясь. Ровно в двенадцать часов он низко поклонился, почти достав лбом пола, поднялся с колен и радостно сказал:

— Ну, все, слава Господу нашему! Отвел беду! А с тебя, Каин, спросится за всех братьев, которых ты хотел убить за то, что не призрел Он на твои дары!

Виктор отлично понял, кого имел в виду старец.

21

КамАЗ Хасиева выехал из лагеря и взял направление к кольцевой дороге. Водяной сидел на пассажирском месте и косился на водителя. Он уже несколько раз ловил боковым зрением направленные на него взгляды чеченца, и они ему все больше не нравились. Поди, разберись, что на уме у этого дикаря? Водяной решил не искушать судьбу и начал действовать. Левой рукой он достал из бокового кармана пачку «Кэмэла», а правой, засунутой под полу куртки, сжал залитую свинцом резиновую дубинку.

— Будешь? — спросил он у Мусы, протягивая пачку.

— А что, давай, — согласился чеченец, но вместо того, чтобы взять сигарету, затормозил и сильно ударил ребром ладони в горло Водяному. Тот захрипел, схватился руками за шею и уткнулся лицом в колени. Муса остановил машину, завел руки не способного сопротивляться пассажира за спину и застегнул на них наручники. Ноги на всякий случай обмотал скотчем. Потом съехал с дороги на проселок, снова остановился и стал ждать, когда Водяной придет в себя. Муса знал, как ему сейчас больно, и радостно улыбался.

Наконец Водяной обрел способность почти членораздельно говорить и прохрипел:

— Ты что, мудак? Жить надоело? Или ты мент?

— Я тебе напомню, кто я такой. Помнишь Мусу Хасиева? Ты меня еще чеченом называл?

— Какой к хренам чечен? Руки освободи, сука!

Муса испытывал такое наслаждение, что не обращал внимания на ругательства, которыми осыпал его бывший сержант, хотя в другое время не спустил бы подобных оскорблений.

— Хасиев, из твоего взвода в учебке. Неужели забыл? — радостно спросил он.

— Не помню никакого Хасиева, — уперся Водяной. — Руки освободи!

— А кто тебе в Афгане жопу прострелил, тоже не помнишь? Я себе тот промах пятнадцать лет простить не мог, но Аллах все видит, вот и свел нас снова!

— Так это ты стрелял, падло? — взревел Водяной. — Да я ж тебя знать не знаю!

Он попытался лягнуть Мусу скрученными скотчем ногами, но тот остановил его коротким ударом под ложечку, заставившим Водяного свернуться в комок. Хасиев понял, что сержант на самом деле не помнит его, и так разозлился, что нанес ему еще один удар, на этот раз по почке. Под его кулаком в куртке у Водяного что-то хрустнуло. Муса засунул руку к нему в карман и вытащил оттуда треснувший пульт дистанционного управления взрывателем. Точно такой же лежал у него в кармане.

— Оп-па! — воскликнул Хасиев изумленно. — Это еще что такое? Мы же взорваться могли!

Он обыскал Водяного и вытащил у него из подмышечной кобуры пистолет, а из-за пояса — тяжелую резиновую дубинку.

— Серьезно подготовился! — присвистнул Муса.

Он щелкнул выкидным ножом, взял руку Водяного и, хищно скалясь, сказал:

— А сейчас ты все мне расскажешь, или я буду отрезать тебе по пальцу каждые пять минут. Время у меня есть.

Уже через десять минут Муса знал все подробности, вплоть до того, в каком номере гостиницы остановился человек, заказавший его. При этом все пальцы Водяного остались на месте…

Капитан Шевцов долго не мог понять, что происходит. Машина террориста остановилась, не доезжая до того места, где он ее поджидал, и в наушнике послышался сначала хрип, потом какая-то возня. После непродолжительного молчания начался разговор, заставивший его прислушаться. Чем дальше слушал капитан диалог двух бандитов, тем противнее становилось ему, будто салон «Нивы» наполнялся зловонием. Для него не было секретом, что война на Кавказе идет не за высокие идеалы, а за деньги, нефть и власть, которая, опять-таки, позволяет поближе подойти к деньгам и нефти. И еще Шевцов, как и большинство российских офицеров, отлично понимал, что эту войну, будь на то воля верхов, можно было бы выиграть уже давно. Не делалось это лишь потому, что каждый ее день приносил кому-то огромную прибыль.

К концу разговора капитан окончательно убедился, что эти нелюди не заслуживают жизни и что нельзя отпускать набитую взрывчаткой машину в город. Он резко сорвал «Ниву» с места и очень скоро подъехал к повороту на проселочную дорогу. Метрах в трехстах от перекрестка он увидел стоящий на обочине КамАЗ. Капитан убедился, что поблизости нет других машин и людей, которые могли пострадать. Отъехал для безопасности еще на полкилометра и нажал кнопку на пульте. Сзади прогремел оглушительный взрыв.

Капитан ехал в сторону Москвы. Он не испытывал ни угрызений совести, ни жалости к взорванным врагам. Это была война, а он был на ней солдатом.

Время перевалило за полдень, но в двенадцатичасовых новостях не было ничего сказано про какие-нибудь чрезвычайные происшествия в Москве. Карл Вайсман нервно вышагивал по огромной гостиной своего номера. Он начинал понимать — что — то пошло не так. Телефон Водяного не отвечал, телевизионщики, отправившие человека разведать обстановку на станции метро, сообщили, что там все спокойно.

А когда позвонил телевизионный начальник и сказал, что снимает одну из машин и отправляет в область, где только что взорвался начиненный взрывчаткой КамАЗ, Вайсман понял, что ждать больше нечего. Не успел он положить трубку, как телефон зазвонил снова.

— Господин Вайсман? — незнакомый голос звучал вежливо и сухо.

— Да, это я.

— Вас беспокоят из Администрации президента. Мне приказано передать, что ваше дальнейшее присутствие в Москве нежелательно. Поэтому, если вы не хотите скандала в СМИ, вам лучше, не дожидаясь официального выдворения, покинуть страну. Если посмотрите через несколько минут криминальные новости, то убедитесь, что взрыв произошел не там, где вы наметили… — И абонент, не прощаясь, положил трубку.

Скандала Карл не хотел и поэтому сразу заказал себе билет до Рима, потому что это был ближайший рейс из Москвы, на который он успевал. Он понимал, что звонивший не имел никаких доказательств его вины, иначе никто не стал бы предупреждать, а сразу бы задержали — у него не было дипломатического иммунитета. Но, вспоминая взгляд цыгана, Карл понимал, что наилучшим вариантом для него в сложившейся ситуации будет как можно быстрее исчезнуть из России.

…Да, у нас проблема, и серьезная, — повторил Жуковский, без сил опустившись на стоявший в углу помещения диван. — Похоже, что выйти отсюда нам будет затруднительно.

— А кто нам помешает? Этот засранец? — кивнув в сторону туалета, позволил себе выразиться Синицын, убедившись в отсутствии Насти.

— Нет, он-то как раз сейчас не опасен и в таком состоянии пробудет еще долго, пока не догадается обратиться ко мне за помощью. Но дело в том, что усадьба сейчас окружена спецподразделением, которое имеет приказ уничтожить всех нас. Их слишком много, чтобы мы смогли справиться с ними.

Жуковский не стал говорить, что после недавнего всплеска силы, заставившего его выложиться до предела, он стал ни на что не способен и даже не знал, сумеет ли восстановиться когда-нибудь вообще.

— Может быть, ты знаешь, чьи это люди? — хладнокровно спросил Степан.

— Какого-то генерала Романова, — ответил Сергей, чувствуя, что вряд ли сможет оторваться от дивана.

— Да-а, это серьезно! — протянул Бойцов, прикладывая к уху трубку мобильника. — Черт, забыл, здесь же все заэкранировано. Надо подняться наверх, попробую договориться.

— А с этим что будем делать? — спросил Синицын, имея в виду олигарха.

— Пусть дрищет! — махнул рукой Сергей. — Самое страшное, что он сможет сделать со всей своей аппаратурой, это создать помехи связи. Но сейчас ему не до этого…

Они поднялись мимо спящих охранников и вышли во двор, где к ним сразу подбежал Георгий.

— Свирский докладывает, что дом окружен! — отрапортовал он Степану. — Количество — более сотни, вооружение очень серьезное. Наши сумели отойти незамеченными и готовы вступить в бой, если противник начнет штурм.

— Погоди, — отмахнулся Бойцов. — Передай Свирскому, пусть ждут.

Он отошел в сторону, набрал номер и долго с кем-то разговаривал, яростно жестикулируя при этом. Потом сунул трубку в карман, шумно вздохнул и подошел к остальным.

Видимо, ему удалось договориться, потому что ожила торчавшая у него из кармана рация, и приглушенный голос сообщил сквозь треск помех:

— Командир, они сворачиваются! Они уходят, командир!

— По машинам! — крикнул Степан, принимая командование на себя. — Георгий, ты — в метро, пусть все выходят, а остальные за нами, в контору. Кажется, сейчас там будет жарко.

Только ему одному Сергей сообщил о подлинных причинах происшедшего…

В бункере под офисом медицинского фонда царила напряженная тишина. Двадцать три человека сидели на расставленных по периметру помещения стульях, иногда переглядываясь, но никто из них не произносил ни слова. Двадцать четвертый, глава ордена Иван Матвеевич Фотиев, в это же время нервно переключал телевизор с канала на канал, выискивая новостные программы. Но ни телевидение, ни милиция в своих переговорах не упоминали о каких-либо происшествиях в метро. В городе вообще было удивительно спокойно, за исключением непонятного взрыва грузовой машины на подмосковной дороге, при котором никто не пострадал, кроме водителя и пассажира.

Полдень давно миновал, и Фотиеву уже стало ясно, что все сорвалось. Он поднялся с кресла, но в этот момент ожил телефон внутренней связи. Сейчас в надземных этажах здания фонда находился только персонал из обычных людей. Звонил один из них, охранник с вахты. Фотиев приказал ему докладывать о каждом посетителе, который будет пытаться войти в здание.

— Иван Матвеевич, здесь Бойцов, Жуковский с дочерью и еще несколько человек. Впускать?

— Конечно впускай! — рявкнул Фотиев и швырнул трубку на аппарат. У него в запасе оставалось всего несколько минут. Он не стал возвращаться в помещение, где его ждали члены круга, а открыл потайную дверь, не отличающуюся от остальных дубовых панелей, которыми были отделаны стены комнаты. За ними пряталась еще одна комната, но поменьше. Тут он переоделся в водонепроницаемый комбинезон, надел высокие резиновые сапоги, на голову — шахтерскую каску с фонарем, прихватил лежавший на полке рюкзак и исчез за тяжелой бронированной дверью, не забыв запереть ее за собой.

Фотиев знал московские подземелья лучше любого диггера, поэтому разыскивать его там было бесполезно…

22

Все разговоры потом, вечером, — решительно заявил Бойцову Сергей. Было уже ясно, что Фотиева разыскать не удастся, и члены круга требовали объяснений. Но Жуковский был непреклонен. Он чувствовал, что сейчас ему необходимо прикорнуть на пару часов, иначе он просто упадет. Отведя в сторону Андрея Синицына, он сунул ему деньги и попросил:

— Купи, пожалуйста, новогодние подарки от моего имени жене и дочери, я сейчас не в состоянии…

А Степану сказал:

— Все объяснения только в присутствии Даниила и Захара! Ищи их, где хочешь…

Вере он соврал, что они с Настей с утра ездили по магазинам, очень устали, и сейчас он несколько часов поспит, и не надо никого к нему пускать до вечера. Заснул, едва донес голову до подушки, и спал так крепко, что, когда Вера его растолкала, не поверил, что уже восемь часов вечера.

— Вставай, соня, что ты ночью делать будешь? Степан уже измаялся, тебя дожидаясь!

Сергей наскоро умылся и отправился к Бойцову, который с нетерпением ждал его пробуждения.

— Не понимаю, как можно дрыхнуть в такой момент! — осуждающе сказал он. — Круг давно ждет тебя, все требуют объяснений.

— Я ни слова не скажу, пока здесь не будет Захара и старца Даниила! — отрезал Жуковский.

— Чудак, да они уже два часа, как тебя здесь дожидаются, — усмехнулся Степан.

Круг собрался на втором этаже, в конференц-зале фонда. За длинным овальным столом сидели двадцать два человека, свободными оставались только два места, включая место главы ордена. Захар со старцем устроились поодаль, на мягком диване. Бойцов сразу прошел за стол и сел на двадцать третье место, а Жуковский остановился у входа, не зная, что ему делать. Занять единственное свободное место Фотиева выглядело бы верхом наглости, сесть рядом с Захаром и старцем Даниилом означало бы слишком явное пренебрежение к ордену, а этого он не хотел. Поэтому он заложил руки за спину и стал независимо прохаживаться по залу в ожидании вопросов. И они не заставили себя ждать.

— Мы хотим услышать подробный рассказ обо всем, что произошло. — Степан выступал от имени круга, пользуясь его молчаливой поддержкой. — И главное, почему исчез Иван Матвеевич?

Сергей услышал, что при этих словах Захар что-то зло пробурчал. Но Даниил мягко положил руку ему на плечо, и Захар замолк.

— Я думаю, — ответил Жуковский, — лучше меня это сможет сделать уважаемый Даниил. Потому что началось все это не сегодня, и даже не сто лет назад. Вы не против, святой отец?

Старец молча кивнул и, не чинясь, занял за столом место Фотиева. Вел он себя совершенно естественно, и даже его монашеское одеяние не выглядело странным в этом зале, заполненном людьми в современных одеждах.

— Начну издалека, — произнес он звучным баритоном. — Около восьмисот лет назад родились в Карпатах в семье крестьянина два мальчика-близнеца, обладающие большой скрытой силой духа. Я сам обнаружил их в поисках спящих и сразу вспомнил предсказание святого Юлия. Вы знаете, что у Юлия был особый дар предвидения, и его предсказания всегда сбывались. Задолго до их рождения он определил для мальчиков великое и славное будущее. Даже по отдельности каждый из них был очень силен, а при соединении их сила возрастала даже не в квадрате, выражаясь языком математики, а в кубе. У Юлия было сильное искушение сделать обоих миссионерами, чтобы, используя их мощь, раз и навсегда покончить с кланом отшельников. Но у него хватило мудрости понять, что ни к чему хорошему это не приведет, только вызовет очередной всплеск кровопролития.

Когда я нашел мальчиков, появилось такое искушение и у нас, у тогдашнего круга, из которого в живых на сегодня остался я один, потому что был в нем самым молодым. То, что я скажу сейчас, вам, конечно, не понравится, но если бы тот круг был подобен нынешнему, послушному и безвольному, так бы и произошло. И что было бы сейчас с нами — знает один Господь.

Присутствующие недовольно зашумели, но старец одним движением руки успокоил их и продолжил:

— Тогда мы спорили не один день. Одни говорили, что должно исполниться предначертание Юлия, который за двести лет сумел предвидеть возникшую ситуацию. Другие — что пророчество устарело и надо использовать любую появившуюся возможность для победы над отступниками. Верх одержали первые, хотя тогдашний глава ордена поддерживал вторых. Вот и скажите — возможно ли такое сейчас? Смогли бы вы противиться воле Иоанна?

В зале царило молчание. Даниил обвел присутствующих долгим тяжелым взглядом и продолжил:

— Именно потому, что никто из вас не смеет противиться воле главы, и произошло то, что чуть не погубило всех нас.

— А что, собственно, произошло? — подал голос пожилой человек в сером костюме, которого Сергей раньше не встречал. — Или ты пришел в чем-то обвинять нас?

— Тебе, Борис, известно обо всем больше, чем другим, — резко осадил его старец. — Все знают, что Иоанн советовался только с тобой и покойным Вениамином. С покойника спросу нет, а вот тебе придется держать ответ наравне с Фотиевым. А сейчас не пытайся увести меня в сторону. Вы хотите слушать дальше?

— Да, продолжай! — зашумели в зале.

— Так вот, — голос Даниила почти звенел, и сейчас он был похож, подумал Жуковский, на древнехристианского проповедника. — Воля Юлия была исполнена. Один из близнецов был пробужден нами, а второго мы отдали отшельникам, с условием, чтобы братья не знали вражды и могли свободно видеться друг с другом. Так и было на протяжении почти четырехсот лет. Я правильно говорю, Захар Матвеевич? Ничего не перепутал?

Сидящий на диване цыган поднял голову и сдавленно произнес:

— Все верно, святой отец.

В зале раздался изумленный ропот. Не был удивлен, пожалуй, только Борис.

— Да, — перебил шум старец, — одного из братьев звали Иоанн, а другого — Захарий. По замыслу Юлия, они должны были сделать первый шаг навстречу друг другу и своим примером подтолкнуть орден и клан к прекращению вражды, и если не к объединению, то хотя бы к мирному сосуществованию.

Оба брата со временем приобретали все больший авторитет, оба стали членами круга, каждый своего. Но тут на русской земле началась великая смута. Многие из вас помнят ее и подтвердят — это было страшное время, когда безумие охватило всех, и даже многих из нас, носителей духа. Вы все знаете, что спасли страну, орден и клан от окончательного разрушения Захария и Иоанн. Но мало кто знает, что для этого им пришлось объединить свои духовные силы, можно сказать, они почти слились в единое существо. И им удалось остановить безумие, прекратить кровопролитие. Люди стали оглядываться по сторонам и не понимали, как могли натворить такое…

Казалось, наступило время для осуществления замысла Юлия. Но ему не суждено было сбыться, и виноват в этом Иоанн. Когда его сознание слилось с сознанием брата, он понял, насколько они стали разными. Брат был духовно сильнее его, но намного проще и бесхитростнее. Да-да, ты, Захар, можешь обижаться, но это так. Иоанн же стал непревзойденным мастером интриги, и даже в слиянии разумов он сумел утаить кое-какие мысли. Когда со смутой было покончено, он быстро сообразил, что в случае полного примирения ему придется отойти на вторые роли, потому что авторитет брата рос с каждым днем. Поэтому он, пользуясь положением победителя, разогнал круг и собрал новый, полностью послушный его воле. Хорошо, хоть договор о неприменении насилия успели принять. А в отношениях с кланом все осталось по-старому.

Наверное, тогда и появилась у Иоанна мысль, что Создатель назначил его исполнителем своей воли. Надумав, что деятельность клана противоречит Божественным установлениям, он решил обезглавить его, уничтожив собственного брата. Дожидаться подходящего момента пришлось очень долго, но Иоанн полагал, что в таком деле спешить нельзя. Наконец, в восемьсот двенадцатом году он предпринял попытку, чуть не закончившуюся успехом. Кириллу чудом удалось тогда предотвратить убийство, но Иоанн выкрутился и не только не был изгнан, но сумел отправить в изгнание невинного Кирилла. И ваша святая обязанность вернуть к жизни этого человека, почти двести лет томящегося в заключении.

Даниил остановил рассказ, налил из стоящего на столе графина воды, промочил горло и продолжил:

— Иоанну пришлось снова надолго затаиться. Он умеет ждать, и к концу двадцатого века дождался совпадения обстоятельств, играющих на него. Правда, многие обстоятельства создавал он сам. Например, появление мутанта Сидорина — почти полностью дело его рук. Если бы Иоанн не разглядел его еще в детстве, Сидорин так и остался бы обыкновенным зловредным колдуном, насылающим порчу и пьющим энергию из людей. Но Иоанн, манипулируя им и окружающими, сумел поднять его на вершины богатства и могущества, вывел его на доктора Лифшица, который мог стать добрым гением человечества, но вместо этого оказался создателем страшного оружия и пособником мутанта. Иоанн подкидывал Сидорину все новые идеи и сведения, в том числе приоткрыл перед ним тайну нашего существования и заставил его считать нас главными врагами, подлежащими уничтожению.

Вторым подарком судьбы стало для него появление Сергея Жуковского с его невиданными способностями. В прежней жизни Сергей выглядел простаком, которого такой зубр, как Фотиев, запросто мог подчинить своей воле. Правда, это оказалось не совсем так, но понимание пришло к Иоанну позже, а тогда Жуковский был козырным тузом в его игре.

Во время клинической смерти он сумел разглядеть в Жуковском свойство, которого не распознал больше никто. Иоанн увидел, что Сергей способен не только к самопробуждению, но в его силах в одиночку пробуждать спящих даже на расстоянии, что он позже и проделал со своей дочерью, когда ей грозила опасность.

Соединив все это вместе, Иоанн разработал план, который вряд ли вложил в его голову Создатель. Тут действовали другие силы. В основе плана лежала простая мысль — оба сообщества, клан и орден, слишком далеко отошли от замысла Господня и подлежат уничтожению. А потом, с помощью Жуковского пробуждая носителей духа, он станет основателем нового сообщества, в котором не будет никаких отступников и все будут исполнять волю своего главы. И взрастить это сообщество он собирался сообразно собственному замыслу, путая его с замыслом Божьим. Со временем он собирался избавиться и от Жуковского, когда тот исполнит свое предназначение.

Вел свою игру Иоанн на гроссмейстерском уровне, рассчитывая ходы на много лет вперед. Но он оказался слишком самоуверен и не принял в расчет то, что кроме него есть другие люди духа, способные прозревать картину событий. Первым оказался Кирилл, у которого было много времени, чтобы разобраться во всем. Потом рядом с ним оказался Виктор, тоже, кстати, осужденный несправедливо. Вдвоем они почти вплотную приблизились к разгадке замысла Иоанна. Да и я, грешный, не сидел сложа руки… Но только нашему молодому другу Сергею удалось, с Божьей помощью, понять все. И мне страшно представить, что он подумал о нас.

Даниил повернулся к Жуковскому и предложил:

— Может быть, дальше расскажешь ты?

Сергей, во время речи старца присевший в кресло в углу зала, поднялся, вышел на середину и произнес:

— Вы не правы, святой отец. Ничего особенного о вас я не подумал. Все как обычно, все как у людей — интриги, обман, жажда власти… Никакой разницы. Поэтому и разобраться во всем оказалось довольно просто, хватало бы информации. А к ней, как вы правильно сказали — с божьей помощью, — мне был открыт широкий доступ. Море информации, черпай сколько угодно. Нужно только знать, где найти, откуда зачерпнуть. Ничего, получилось. И картина раскрылась такая…

Жуковский остановился, прикрыл глаза, будто пытаясь представить себе эту картину. И настолько она оказалась неприглядна, что он даже поморщился.

— Во мне Фотиев разочаровался почти сразу после моего приезда в Москву, — продолжил Сергей как бы через силу. — Он понял, что я никогда не поверю в то, что гибель всех людей духа — трагическая случайность, как он намеревался это преподнести поначалу.

Поэтому ему пришлось скрепя сердце вывести из-под удара круг, иначе он навсегда остался бы в одиночестве, и с его смертью закончилась бы земная история людей духа. Круг, посчитал он, это не весь орден, с ним он как-нибудь справится. А всех остальных ожидала печальная участь. Фотиев через банкира Карла Вайсмана заранее уведомил мутанта о том, что мы будем укрываться в метро, чтобы тот успел смонтировать там свое оборудование. Меня с несколькими миссионерами он отправил к олигарху, якобы для того, чтобы помешать ему. Он все тщательно просчитал, до секунды и до миллиметра. По его замыслу, Сидорин должен был успеть включить генератор и уничтожить всех. Я, в свою очередь, должен был уничтожить сыгравшего свою роль мутанта, представлявшего немалую опасность для самого Ивана Матвеевича. И в завершение нас с вами, господин Бойцов, должны были расстрелять на выезде из усадьбы. По поручению Фотиева присутствующий здесь Борис — тут Сергей посмотрел на сидевшего рядом с местом главы ордена архивиста из ФСБ — внушил одному высокопоставленному лицу, что из поместья будут выезжать три машины с группой опаснейших заговорщиков, подлежащих безусловному уничтожению.

При этих словах Борис вскочил с места, но Степан уже оказался рядом, положив руку ему на плечо. А Жуковский продолжал:

— Поэтому я обвиняю Ивана Матвеевича Фотиева в покушении на массовое убийство. И не удалось оно только потому, что он не учел несколько очень важных моментов. Первый — все тайное когда-нибудь становится явным. Второй — люди не марионетки и способны на самостоятельные действия, как тот же Бойцов, впервые нарушивший приказ главы ордена…

— Все это риторика! — нервно выкрикнул со своего места Борис. — Даже не риторика, это клевета! Почему тогда все живы, если мутант успел включить генератор?

— В самом деле, почему? — заволновались присутствующие. — Он ведь и правда успел, ты, Степан, сам говорил!

Степан тоже вопросительно смотрел на Жуковского, как бы говоря — ну скажи же им!

Сергей, чувствуя, что теряет остатки уважения к этим прожившим сотни лет, но так и не сумевшим преодолеть чувство низкопоклонства людям, сказал:

— Ну что же, вы сами этого хотели…

И он открыл перед ними свое сознание.

23

В эту ночь из всех людей, находившихся в здании фонда, смогла заснуть одна Вера Жуковская.

Вернувшийся с какого-то совещания почти в полночь Сергей сообщил ей, что в связи с новогодними праздниками первый самолет в Магадан полетит только после Рождества и поэтому они задерживаются в Москве. Вера сначала расстроилась, потому что хотела встретить Новый год дома. Но когда Сергей сказал, что он получил огромную сумму денег по итогам промывочного сезона на месторождении «Пахом», бросилась к нему на шею и, вытребовав клятвенное заверение, что завтрашний день муж посвятит семье, улеглась и через пять минут крепко заснула. А Жуковский вышел в коридор и спустился на первый этаж в поисках дочери, которая, как он знал, была где-то в здании. Нашел он ее в холле, где Настя болтала с Пашей Шевцовым, сидя на уютном диванчике. Но Сергей не успел подойти к ним, как его перехватил Степан Бойцов.

Раскрывшись перед кругом, что заняло всего несколько минут, Сергей не стал задерживаться в конференц-зале. «Разбирайтесь сами и делайте, что хотите, — подумал он в сердцах, — а я больше не имею с вами никаких дел!» — и ушел. Следом за ним вышел Захар и придержал его в коридоре.

— Мы все многим обязаны тебе, — сказал цыган, крепко пожав Сергею руку. — Вот мой телефон, по нему найдешь меня везде и в любое время.

— Спасибо! — ответил Жуковский, пряча в карман простенькую картонную визитку, на которой было лишь имя и номер телефона. — Обязательно позвоню.

— А может, ты к нам? — спросил Захар и обвел взглядом коридор. — Что тебя здесь держит?

— Нет уж, — улыбнулся Сергей. — Лучше я останусь неприсоединившимся. Дождемся первого рейса — и домой! Хватит с нас приключений. А Фотиева сами ловите.

— Ну что же, вольному воля! — вздохнул Захар и крепко обнял Сергея. — Еще раз спасибо за все…

Он резко повернулся и пошел к выходу.

— Виктору передавайте привет! — спохватившись, крикнул ему вслед Жуковский.

Захар ничего не ответил и не обернулся, лишь помахал в знак согласия поднятой рукой.

Теперь Сергея остановил Бойцов и, не дав подойти к дочери, увлек в кабинет, где они совсем еще недавно разрабатывали стратегию сражения с олигархом.

— Ты чего сбежал? — возбужденно спросил Степан. — Там много интересного было. Бориса взяли под стражу, Фотиева объявили в розыск. Никто понять не может, как ему удавалось столько времени обманывать всех. И как тебе удалось разобраться?

— А у меня глаз не замылен, — нехотя ответил Сергей, совершенно не расположенный разговаривать с человеком, который только что видел его обнаженное нутро.

— Нам ведь пришлось нового главу ордена выбирать, — как ни в чем не бывало продолжал Степан. — Были две основные кандидатуры. И знаешь чьи?

Жуковский вяло пожал плечами. Это его совершенно не интересовало, и он не уходил только из вежливости.

— Даниила и твоя! — торжественно объявил Бойцов и гулко рассмеялся. — И знаешь, за тебя голосовали семь человек!

Сергей снова пожал плечами. Ему было все равно. Бойцов, не замечая этого, продолжал рассказывать:

— Выбрали Даниила. Но он дал согласие возглавлять орден только до общего схода и с условием, что тогда будет полностью переизбран весь круг.

Бойцов вдруг замолчал, о чем-то задумавшись, лицо его потемнело. С минуту он барабанил пальцами по столу, потом поднял голову:

— И слава Богу! Не очень-то я членством в таком круге дорожу! Думаешь, мне нравилось то, что у нас в ордене происходило? Я ведь помню, что было, когда Анна погибла. Это когда тебя в первый раз заметили…

Сергей кивнул головой.

— Так вот, та операция с китайцами, которую Анна проводила, могла привести к большой крови.

Я это понимал, докладывал Фотиеву, а он — не твоего ума дело, говорит, делай что приказано… Хорошо, Виктор вмешался, иначе плохо бы все кончилось. А его за это на тридцать лет в ссылку! Я мог бы его защитить, но ведь не принято против своих идти!

Бойцов тяжело вздохнул и умолк. Жуковскому стало жалко этого огромного, сильного человека, в один миг оставшегося без кумира и идеалов.

— Ладно, Степан, не переживай. Все будет хорошо! — сказал он, немного стыдясь этих ничего не значащих слов. Но или они подействовали на Бойцова оживляюще, или великан вообще крепко держал удар, только он сразу взбодрился.

— Слушай, а круто у тебя с мутантом получилось! Я ведь тогда ничего не понял. А ты, оказывается, физические законы смог изменить, на время воздействовать! Силен, ничего не скажешь! Интересно, сможешь ты восстановиться или нет?

Тогда, в подземном помещении олигарха, Жуковскому действительно удалось замедлить течение времени и перевести частоту смертоносного излучения в область не существующих в природе явлений. Оно стало невозможным, и все тут! И никогда больше не будет возможно в принципе. И главное, он сам не знал, как это у него получилось! Но был у происшедшего и огромный минус — никогда уже нельзя будет с помощью подобного излучения лечить смертельные болезни, и сейчас доктор Лифшиц, наверное, должен перевернуться в гробу…

Всего этого Сергей не стал говорить Степану, но тот не замечал его внутренних терзаний.

— Ну что же, завтра Новый год встретим, а потом за дело. Много чего разгребать придется. А я тебя в круг обязательно выдвину…

— Погоди, остынь! — протестующим жестом остановил его Жуковский. — Какие дела, какой круг?.. После Нового года я первым же самолетом улетаю домой и знать ничего не хочу ни про орден, ни про Фотиева!

— Как это? — опешил Бойцов. — Мы ведь без тебя не справимся! Фотиев, наверное, сейчас совсем с катушек съехал, значит, очень опасен. А отступники вообще голыми руками могут нас взять!

— Успокойся! — горько усмехнулся Сергей. — Зачем им вас трогать? Вот ведь привыкли — отступники, враги… Да и какие они отступники? От чего они отступили? По мне, так их позиция даже честнее, чем ваша, — не вмешиваться в дела людей, пускай они сами разберутся! Вы, если вдуматься, столько дури наворотили за тысячу лет, что волосы дыбом становятся, а там, где надо, ничего не смогли сделать. Гитлера к власти допустили? Войну не предотвратили? Созданию атомной бомбы не помешали?

— Не надо наши силы преувеличивать! — попытался оправдаться Степан. — Нас слишком мало, и мы не всесильны. Но все-таки мы сделали много полезного! Вспомни хотя бы Карибский кризис… Кто знает, до чего могло бы дойти, не вмешайся мы…

— Вот именно — кто знает? Зато ты отлично знаешь, что не вмешайся Фотиев, и войска в Афганистан не ввели бы. Политбюро тогда ознакомилось с его доводами и поступило наоборот… А про дальневосточный кризис ты сам сказал — если бы не Виктор… — Тут Сергей понял, что наступил Бойцову на больную мозоль, и прикусил язык. Но Степан не обиделся на него.

— Ты имеешь право так говорить, — согласился он. — Но все-таки подумай, может быть, останешься?

Но Сергей был непреклонен.

— Я только об одном попрошу, — сказал он в завершение разговора. — Позвольте мне пожить у вас до отлета, а то в гостиницу идти не хочется.

— Да иди ты! — психанул Степан. Похоже было, что сейчас он и в самом деле обиделся. — Дурак ты, Жуковский, вот что я тебе скажу!

И вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Настя вышла в холл в надежде встретить там Андрея, с которым ей так и не удалось поговорить наедине. Она знала, что он сейчас где-то в здании, но где именно? Чтобы не слоняться зря по коридорам и не привлекать к себе ненужного внимания, она принялась рассматривать висящие в уютном холле картины и постепенно увлеклась ими.

Они были какие-то необычные, во всяком случае Насте не приходилось раньше видеть картин, написанных в такой манере. Хотя краски на них были свежими, но создавалось впечатление, что написаны они много веков назад. Настя всматривалась в них, заходила с разных сторон, но никак не могла понять, почему явно новые картины выглядят даже не старыми, а старинными. Больше остальных ее внимание привлекла картина, вернее портрет седовласого старца с пронзительными карими глазами, изображенного на фоне большой реки, в которую входило множество людей.

Настя никогда бы не подумала, что обыкновенными красками можно передать столько, сколько это удалось неизвестному художнику. В глазах старца светилась мудрость, а во всем облике было столько величия, что невольно хотелось склониться перед портретом в низком поклоне.

— Нравится?

Настя вздрогнула от неожиданности и повернулась. У нее за спиной стоял мужчина средних лет (хотя определять в этом доме возраст по внешности было бесполезно) и мягко улыбался.

— Извините, что напугал вас, — сказал он вежливо, — но вы так увлеченно смотрели на эту картину…

— А кто это? — спросила Настя. Мужчину она раньше не видела, но он явно знал, кто она такая.

Это наш патриарх, основатель ордена Юлий. Изображен во время крещения киевлян в Днепре. Написал все эти картины Михаил, который ушел от нас в позапрошлом году. А живописью он увлекся всего за год до кончины.

— Как интересно! — воскликнула Настя совершенно искренне. — Какая старина!

Она подошла ближе к портрету, чтобы разглядеть детали, и так увлеклась, что даже не заметила, что мужчина тихонько отошел от нее и исчез за поворотом коридора.

Вместо Андрея, которого она ждала, в холле появился Павел. Увидев девушку, он подошел к ней.

— Настя, как я рад тебя видеть! С наступающим тебя!

— Я тоже рада! Только поздравляешь ты что-то рановато!

— Позже не получится, — помрачнел Паша. — Завтра меня уже не будет в Москве.

— Почему? Куда это ты собрался? В Магадан самолет только через неделю будет… — И тут она испуганно прикрыла рот рукой, потому что все поняла.

Степан Бойцов при всех своих возможностях не мог больше удерживать при себе целое подразделение спецназовцев, и завтра все они отправлялись в командировку на Кавказ…

Настя взяла Павла за руку и увлекла к стоявшему у стены дивану. Она сделала вид, что ничего не случилось, и завела какой-то незначительный разговор, обычный треп ни о чем. Но потом все-таки не выдержала и сказала:

— Ты вернешься живой, Паша. Тебя только ранят, вот сюда, — она коснулась рукой его правого плеча, — но рана будет легкой…

Шевцов изумленно смотрел на нее, а Настя, всхлипнув, поцеловала его и убежала, не заметив даже появившихся в холле отца и Степана Бойцова.

24

Генералу Романову казалось, что в верхах все сошли с ума. Поступающие оттуда приказы были, на его взгляд, лишены всякой логики. Сначала спецподразделение должно было уничтожить три джипа, набитых опасными террористами. Потом оказалось, что их следует пропустить и чуть ли не с почетным эскортом сопроводить до Москвы. Не успели бойцы вернуться на базу, как последовал новый приказ — вернуться обратно и захватить усадьбу Сидорина, а если последует сопротивление — подавить его массированным огнем.

Генерал решил присоединиться к группе захвата, чтобы лично присутствовать при развязке событий. И тут через охрану к его машине непонятным образом пробился похожий на священника высокий молодой человек с русой бородой и сказал:

— Меня зовут Виктор. Я от Захара Вансовича. Помните, он предлагал помощь…

— Садитесь! — коротко ответил Романов, указав место рядом с собой. Он совсем не удивился неожиданному визиту, потому что подсознательно ожидал чего-нибудь подобного.

По дороге Виктор не проронил ни слова. Молчал и генерал, не зная, о чем говорить с этим странным человеком. На подъезде к усадьбе Романов получил по рации донесение от вертолетчиков, что двор ярко освещен и они наблюдают там около пяти десятков вооруженных людей. Услышав это, Виктор попросил:

— Дайте мне рацию. Я войду первым, а остальные пусть входят после моего сигнала.

Генерал хмыкнул и, чувствуя себя полным идиотом, согласился. Виктор не давал о себе знать минут десять, и Романов начал терять терпение. Но тут рация зашипела, и послышался голос Виктора:

— Входите спокойно. Сопротивления не будет.

Но бойцы не привыкли входить спокойно. Держа оружие наготове, подстраховывая друг друга по всем правилам, они ворвались через ворота, посыпались через высоченный забор, готовые в любой момент подавить сопротивление противника. И оказалось, что все это напрасно, потому что противника можно было вязать голыми руками. Вся охрана особняка находилась в бессознательном состоянии, и невозможно было определить, что это — обморок или непробудный сон. Виктор стоял посреди двора и поджидал генерала.

— Куда их? — спросил Романов, решив ничему не удивляться. — В больницу или в камеру?

— В камеру, конечно, — рассеянно ответил Виктор. — Они все очухаются через пару часов и будут как живчики…

Он внимательно водил глазами по двору, пытаясь что-то отыскать. Романов подозвал командира подразделения и тихо сказал:

— Скажешь своим, что испытывали новое спецсредство. И чтобы никому…

Командир молча кивнул и увлек часть людей в дом, где нашли несколько перепуганных насмерть поваров и другую прислугу. Больше в доме никого не оказалось. И тут ожил Виктор:

— Сидорин в подвале. Вперед!

Он безошибочно нашел дверь и спустился вниз во главе отряда бойцов. Но добраться до олигарха оказалось непросто, потому что металлическая плита, заменяющая дверь в помещение, где он укрывался, не поддавалась никакому инструменту, даже тяжелому ручному тарану. Пришлось вырезать ее автогеном.

Сидорина в комнате с компьютерами и мониторами не оказалось. Нашли его в туалете, сидящим на унитазе, и лицо его было бледно-зеленым. Бойцы сдернули его с сиденья, но тут же выпустили, брезгливо отстранившись. Виктор шепнул что-то Романову, и тот подозвал одного из бойцов:

— Найдите где-нибудь памперс, что ли. Иначе вся машина провоняет…

Услышав это, Сидорин чуть слышно прохрипел:

— Жуковского… найдите Жуковского…

— О чем это он? — спросил генерал Виктора.

— Надо по дороге подъехать к медицинскому фонду. Вы знаете, где это. Там его вылечат.

Во дворе уже стояли два больших автобуса, куда бойцы вповалку грузили бесчувственных охранников. В другую машину складывали оружие, в том числе четыре снятых с башен тяжелых пулемета. Тут же работала следственная бригада прокуратуры, протоколируя происходящее. Но приблизиться к Сидорину генерал никому из них не позволил. Олигарха погрузили в санитарный фургон и повезли в Москву. Остановились около здания фонда, и Виктор о чем-то коротко переговорил с вахтером. Вскоре оттуда вышел человек, Виктор подвел его к фургону. Подошел туда и Романов. Человек заглянул через открытую дверь, недолго смотрел на лежащего Сидорина, потом отвернулся и сказал:

— Все, будет жить, — и ушел, не попрощавшись.

Сидорин вздохнул облегченно и даже, кажется, слегка порозовел.

Романов сел в машину и вдруг заметил, что Виктора больше нет рядом. Только что был и неожиданно исчез…

А потом произошло нечто вовсе непонятное. Когда въехали на Лубянку и открыли фургон, Сидорина там не оказалось, а два охранявших его бойца бессмысленно смотрели куда-то вдаль и ничего не соображали. Романов не верил собственным глазам — его машина ехала следом, они нигде не останавливались, и генерал ни разу не выпускал фургон из вида. Сам он, имея определенный опыт общения с этими таинственными людьми (а он не сомневался, что именно они приложили руку к исчезновению олигарха), еще мог переварить случившееся. Но как объяснить другим, и сделать это так, чтобы тебя не приняли за сумасшедшего? И генерал с неожиданным облегчением подумал, что наверняка он служит последний день…

День тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто девятого года запомнился всем передачей власти от старого больного президента практически никому не известному выходцу из разведки. Но в этот же день в Москве произошло много других важных событий, про которые мало кто знал. В то время, когда усталый седой старик обращался к «дорогим россиянам» с прощальной речью, в офисы десятков фирм, через вторые и третьи руки принадлежавших миллиардеру Сидорину, врывались группы вооруженных короткими автоматами людей с черными масками на лицах и укладывали немногочисленный в предпраздничный день персонал и посетителей лицом в пол. Следом входили вежливые молодые люди в строгих костюмах, предъявляли удостоверения работников налоговой службы и изымали компьютеры и всю документацию до последней бумажки. Любые попытки связаться с адвокатами или журналистами пресекались на корню.

После этого помещения опечатывали, а задержанных с извинениями отпускали. Они бросались к телефонам, но было уже поздно — в многомиллионном мегаполисе такие случаи давно стали обыденным явлением, и никто не поднимал из-за них особой шумихи. Особенно в такой день, когда главной сенсацией стал неожиданный уход президента.

Никто не заметил также и исчезновения самого миллиардера Роберта Сидорина — это имя было мало известно широкой публике, а те, кто знал его, считали, что он отдыхает на горном курорте.

В этот же день в Москве произошло еще одно событие, о котором и вовсе никто не узнал, кроме его участников. Командир отдельного батальона радиоэлектронного подавления накануне вечером получил приказ свернуть технику и отбыть по месту постоянной дислокации, и сейчас на плацу воинской части царила веселая суматоха, сдабриваемая заковыристым матерком. Личный состав, который всегда рад любому изменению в скучной солдатской жизни, весело сворачивал антенны, не преминув, воспользовавшись неразберихой, отправить гонцов в магазин за забором, чтобы достойно встретить Новый год.

Не радовался только старший лейтенант Крамаренко. Вместо ожидаемого поощрения он получал сейчас грандиозный втык от начальника штаба батальона.

— Что же ты натворил, идиот! — Майор не стеснялся в выражениях. — Посмотри, что пишут! — И он бросил на стол перед Крамаренко какую-то смятую газету.

Старший лейтенант взял ее и прочитал крупный подзаголовок: «Безответственная военщина своими несанкционированными действиями нанесла материальный урон сотням москвичей!» Ниже шел текст: «По неподтвержденным данным, при включении мощного военного передатчика вышли из строя сотни мобильных телефонов. Наш источник в Министерстве обороны подтверждает…»

Крамаренко оторвал глаза от газеты и удивленно посмотрел на майора.

— Что за ерунда? И когда это они успели?

— Какая тебе разница, когда успели? Натворил дел! Командир отбиваться не успевает!

— Но товарищ майор! Я же выполнил приказ! Написано — любой незарегистрированный сигнал…

— Ты что, самый умный? Это же была всего лишь несущая частота!

— Ну и что? — все еще пытался доказать свою правоту старший лейтенант. — В приказе ясно сказано — любой сигнал!

Но доказывать что-либо майору было бесполезно, потому что он вместе с командиром батальона только что вернулся от высокого начальства, которое поимело их по полной программе. Крамаренко понял, что из него делают стрелочника, и на него нашло. Это иногда бывало с ним, когда он понимал свое бессилие против явной несправедливости. В детстве он в такие моменты бросался в драку на пацанов вдвое больше его, но со временем научился усилием воли сдерживать себя. Вот только язык удерживать так и не научился.

— Знаешь что, майор? — Он сжал кулаки, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Пошел! Ты! На х..!

Повернулся и, демонстративно печатая шаг, вышел из маленького кабинетика, выделенного под штаб батальона. Дорога его лежала через КПП к ближайшему магазину. Его насмешили прячущиеся от него солдаты, выходящие из магазина с оттопыренными бутылками карманами. Старшему лейтенанту не было до них дела — он сам шел за водкой.

Но до магазина он не дошел. Из стоявшего на обочине огромного черного джипа с затемненными стеклами, открыв дверцу, его подозвал пожилой благообразный человек.

— Присядь, разговор есть, — он показал на место рядом с собой.

Крамаренко молча уселся в машину, потому что ему было все равно, что делать. Не смутило его даже то, что на водительском месте сидел человек с ярко выраженной цыганской внешностью. Да и пассажир, если присмотреться, тоже походил на цыгана. Но додумать Крамаренко не успел, потому что старик ошарашил его:

— Тебя выгонят из армии, — сказал он спокойно, — но ты не переживай.

— Я сам уйду! — Крамаренко еще не остыл и не хотел соглашаться с очевидным.

— Разницы нет. С тобой поступили несправедливо, хотя ты все сделал правильно. Поэтому ты заслужил награду. Держи!

Старик протянул ему плотный полиэтиленовый пакет и подтолкнул к выходу.

— А теперь иди и постарайся не делать глупостей.

Крамаренко открыл пакет только тогда, когда джип свернул за угол. Увидев содержимое, в магазин он не пошел, а отправился в ближайший банк, где арендовал сейфовую ячейку. И только оставшись один в подвале банка, он смог пересчитать деньги. В пакете оказалось пятьдесят тысяч долларов…

25

На встречу Нового года Жуковские пригласили гостей. Настя все-таки разыскала Андрея Синицына и взяла с него обещание прийти к ним. Бойцова позвал сам глава семьи, чувствуя перед ним вину. Степан явился за час до полуночи, и не один. С ним пришла высокая черноволосая, восточного типа женщина удивительной красоты, в которой Сергей сразу определил неуловимый дух столетий.

— Лейла, наш представитель в Иране, — отрекомендовал ее Степан.

Он выставил на стол три бутылки вина, сказав:

— «Хванчкара», настоящая, а не та, что в магазинах продают!

Лейла быстро перезнакомилась с присутствующими и удивительно легко влилась в компанию. Не чинясь, она увлекла Веру на кухню, надела фартук и принялась готовить какое-то экзотическое восточное блюдо, заинтриговав всех, что ничего подобного они в своей жизни не пробовали. Настя с Андреем сидели на диване и о чем-то тихо беседовали. Бойцов выглядел озабоченным, и Сергей спросил его:

— Что-то еще случилось?

— Что может случиться хуже того, что уже произошло? — философски ответил Степан. — Просто тревожно на душе. Ты слышал, что Сидорин исчез?

— Как исчез?

— А вот так. Каким-то образом сбежал от гэбэшников.

— И это не твои люди постарались?

— В том-то и дело, что мы здесь ни при чем. А тут еще Фотиев где-то гуляет, и кто знает, что у него на уме? Я вот теперь думаю, думаю, уже голова пухнет… Как мы могли его проглядеть? Как за столько лет никто не понял его намерений?

— Не мне вас учить, — задумчиво сказал Жуковский, — не мне кажется, вся беда в том, что вы отдали слишком много власти в одни руки и утратили возможность контроля. Вот мне Захар говорил, что те, настоящие первозданные, не лгали друг другу, просто физически не могли по своей природе. Даже понятия такого у них не было. Они постоянно были друг перед другом раскрыты, как я перед вами раскрылся. Сохранись это, и не произошло бы того, что случилось. Но кто сейчас на это согласится? Слишком много внутри каждого тайного, такого, что стыдно другим показать. Мне до сих пор не по себе… И чем, спрашивается, в таком случае мы лучше обычных людей? Какое имеем право направлять их и поучать? Куда направляем, от чего храним?

Их разговор прервали появившиеся из кухни женщины.

— Ты бы, Сережа, переключил программу куда-нибудь. Сколько можно одно и то же слушать? — Вера показала на телевизор, который уже раз показывающий прощающегося с «россиянами» президента.

— А мы его лучше совсем выключим! — заявила Настя. — Что в него пялиться? Неужели нам без него поговорить не о чем?

— Давайте старый год провожать! — предложил Сергей. — Попробуем, какую «Хванчкару» Степан принес. Я-то вкус настоящей знаю. Это вино, если один раз попробовал, ни с каким другим больше не перепутаешь. У меня в институте приятель был, Бондо Гагнидзе, так он иногда привозил. Говорил, что ее и в Тбилиси трудно найти, не то что в Москве. А сейчас «Хванчкарой» все магазины забиты. И откуда берется, если этот виноград только на склоне одной горы растет?

Бойцов ловко откупорил бутылку и наполнил бокалы.

— Давайте выпьем за то, — предложил он, — чтобы то плохое, что случилось в старом году, никогда не повторилось!

— И чтобы в новый год перешло только хорошее! — подхватила Вера.

— Да-а-а! — восхищенно протянул Жуковский, пригубив вино. — Я же говорил: ни с чем не перепутаешь!

Потом на несколько минут включили телевизор, чтобы услышать бой курантов, пили за новый год, разговаривали. Общим вниманием надолго завладела Лейла, рассказавшая несколько интересных историй из своей жизни в Иране. Никто не касался дел ордена, чтобы не травмировать психику Веры, единственной непосвященной среди них. Во втором часу ночи Бойцов предложил выйти освежиться во двор особняка, где была установлена большая иллюминированная елка, и все с радостью согласились.

Во дворе оказалось много людей, знакомых и незнакомых, из репродуктора звучала музыка, и вновь появившуюся компанию быстро вовлекли в общее веселье. Степан, шутливо попросив у Жуковского разрешения, пригласил Веру на танец. Андрей тоже подошел было к Насте, но Лейла властно сказала ему:

— Погуляй, Андрюша. Нам с Настей есть о чем поговорить.

Настя не удивилась, потому что весь вечер чувствовала на себе напряженное внимание этой красивой, величественной женщины.

Настя, мы обе с тобой женщины, но не простые женщины, — начала разговор Лейла, отведя Настю в сторону. — Мы — первозданные, и ты никогда не должна об этом забывать. То, что я тебе хочу сказать, тебе не скажет никто, даже мама. У тебя впереди столетия, поэтому никогда не надо торопиться. Пробудившись, ты много приобрела, но много и потеряла. Ты захочешь любить и быть любимой, захочешь иметь детей. Вот тут и таится опасность. Мужчину можно найти в своем кругу, тот же Андрей — чем не пара?

Настя смущенно опустила взгляд и сказала:

— Я об этом как-то не задумывалась…

— Все еще впереди! — усмехнулась Лейла. — Но не это главное. Главное — это дети. Нет, мы можем рожать, когда хотим. Другое дело, что есть всего один шанс из миллионов, что ребенок окажется первозданным. И представь, каково матери, оставаясь во цвете лет, наблюдать за старением и смертью собственного ребенка, не имея возможности ничем помочь ему? Нет, представить это невозможно, через это можно только пройти!

В словах Лейлы звучало столько горечи, что Настя поняла — она прошла…

— Неужели нет никакого выхода? Неужели ничего нельзя сделать? — Насте стало не по себе, потому что она еще не рассматривала свою будущую жизнь в таком аспекте.

— Кто знает? — горько ответила Лейла. — Когда-то ведь было по-другому. И есть старое предсказание, что должна когда-нибудь появиться героиня, которая все изменит. Только где она, та героиня… Но хватит о грустном, к нам идут. Давай веселиться! А договорим после. Ты заходи ко мне, мои комнаты в другом крыле.

К ним подошли Вера, Степан и Сергей. Андрей скромно держался за их спинами.

— Что это вы уединились? — весело спросила Настю мать. — Степан, приглашай Лейлу, ты, Андрей, тоже не стой столбом. И ты тоже мог бы и с женой станцевать! — обратилась она к Сергею.

Неделя до Рождества пролетела незаметно. Жуковский, заботясь о будущем своем и семьи, оговорил с Бойцовым дела фирмы «Пахом». Договорились, что основная прибыль от золотодобычи будет поступать на счета ордена, но Сергею отойдут дивиденды, достаточные для того, чтобы не задумываться о средствах к существованию еще много лет. В делах ему будет помогать Андрей Синицын, который в нарушение всех правил ордена и так непозволительно долго задержался в Москве. Жуковский понял, что Бойцов просто не хочет оставлять его в Магадане без присмотра, но не стал возражать, чтобы не огорчать Настю, которая обрадовалась этому обстоятельству.

Фотиев исчез бесследно. Лучшие слухачи — так называли миссионеров с особо обостренным ментальным чутьем — сканировали пространство, но никому из них не удалось напасть на след бывшего главы ордена. Он как под землю провалился. А Бойцов считал, что именно там и прячется Фотиев, потому что знал, что тот проявлял интерес к московским подземельям. А Жуковский и не проявлял особого интереса к поискам, считая, что орден справится и без него, тем более что о восстановлении прежних способностей он пока и не мечтал.

За день до отлета в Магадан его пригласил к себе Даниил. Старец не стал занимать апартаменты Фотиева, а поселился в маленькой комнате, где для него поставили простую солдатскую кровать, маленький шкафчик и три табурета. Даниил оказался не один, рядом с ним сидел человек, заросший густой русой бородой, из-за которой невозможно было определить его возраст. Глаза у него были серые и такие же пронзительные, как у самого Даниила. И еще Сергею показалось, что от него исходит едва уловимый, совсем не московский запах сосновой смолы, дыма и чистого морозного воздуха.

— Знакомься, Сергей, это Кирилл. Тот самый, про которого я тебе рассказывал. Он только вчера вернулся к нам с Енисея и очень хотел увидеть тебя.

Кирилл долго молча смотрел на Сергея, потом подошел к нему и крепко пожал руку.

— Спасибо тебе, парень! — с чувством сказал он. — Если бы не вы со святым отцом… — И он замолчал, не в силах совладать с эмоциями.

— Кирилл хотел видеть тебя не только для благодарности, — дипломатично вставил старец.

— Да, — взял себя в руки бородач. — Я хотел поговорить о тебе. Уйти от нас — твое право, но я заглянул в будущее и увидел, что впереди тебя ждет много дел, от которых тебе не удастся устраниться. И дочь твою тоже ждет большое будущее…

— Знаете что, — прервал его Сергей, — давайте не будем касаться этой темы. Есть такое выражение — проблемы следует решать по мере их поступления.

— Может быть, ты и прав, — задумчиво проговорил Даниил. — Что же, езжай в свой Магадан. Но никогда не забывай, что мы все — твоя семья и всегда ждем тебя.

— Хорошо, — ответил Сергей. — Только в этой семье полноправными членами должны быть Захар, Виктор и все остальные.

— Я согласен с тобой, — почти прошептал старец. — Но как убедить в этом остальных?

В аэропорту «Домодедово» семью Жуковских и Андрея Синицына провожали Бойцов с Лейлой и державшийся в стороне от них Виктор. Все было уже переговорено, и в воздухе повисло то тягостное молчание, когда хочется, чтобы расставание поскорее закончилось. Наконец прозвучало объявление, раскрылась дверь, и все двинулись к ней. Уже пройдя контроль, Сергей вдруг понял, что чувствует на своей спине чей-то полный холодной ненависти взгляд. Он повернулся, чтобы сказать об этом Бойцову, но было поздно. Провожающих около дверей уже не было…

Апрель — июнь 2008 г.

Content

Юрий Козловский
Дети Ангелов

Пролог

Часть первая ОРДЕН

1

2

3

ОТСТУПЛЕНИЕ 1 ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА Время: до всемирного потопа Место: нынешний Северный Урал

4

5

ОТСТУПЛЕНИЕ 2 ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА Время: незадолго до P. X Место: от Урала до Средиземного моря

6

7

8

9

10

ОТСТУПЛЕНИЕ 3 ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА Время: новая эра Место: от Иерусалима по всей земле

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть вторая ОРДЕН И КЛАН

ОТСТУПЛЕНИЕ 4 ИЗ СВЯЩЕННОЙ ПАМЯТИ ОРДЕНА Смутное время Место — Россия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25