Рышард Клысь

«Какаду»

I

Сочельник: ожидание

Был тот час, когда из больших и унылых зданий с облезлой штукатуркой выходят бледные, измученные каждодневным сидением в канцелярии служащие, когда хозяйки с последними рождественскими покупками спешат домой, перекупщики закрывают свои пестрые, сверкающие елочными украшениями лотки, а последние крестьянские сани и розвальни в упряжках с бубенцами торопятся поскорее выбраться из города, — был тот час, когда крепчает мороз, усиливается поземка и в закоулках улиц путника подстерегают сумерки.

Я стоял на углу Krakauerstrasse и Bahnhofplatz, на углу Краковской улицы и Вокзальной площади, на самом краю тротуара, по которому ползло многоликое чудище — серая змея крадущихся в предвечерних сумерках вдоль стен домов прохожих; стоял и внимательно наблюдал за всем, что творилось на площади и в районе единственного в этом городе железнодорожного вокзала. Большие вокзальные часы показывали пятнадцать часов пятнадцать минут; снег уже больше не сыпал, но мороз усиливался с каждой минутой; вдоль здания вытянулась цепочка военных грузовиков и легковых машин; толпа продавцов газет и папирос запрудила все проходы, шумная толпа бедняков, назойливо сующая в руки прохожих свой жалкий товар, — сборище людей, у которых, так же как у меня, не было своего угла, им некуда было спешить, никто не ждал их возвращения, да и сами они, освобожденные и свободные от всего, ничего не ждали от этого вечера — он был для них таким же, как любой в году, — и не поддавались той особой предпраздничной лихорадке, которая с наступлением темноты, первой звезды и ночи все сильнее охватывала этот город.

Я страшно озяб и поднял воротник пальто. Мускулы совсем свело, а суставы рук совершенно одеревенели, так что с большим трудом мне удалось окоченевшими пальцами вытащить из кармана сигарету; справившись с этим, я стал растирать руки, дуть на ладони, чтобы немного согреть их — ведь руки мои должны были быть быстрыми и ловкими, как у карманника, решившегося на бросок, сильными и гибкими, как у борца, готовящегося к поединку; когда они наконец согрелись настолько, что можно было свободно двигать пальцами, я направился к бару, расположенному на другой стороне площади.

Уже издалека бросалась в глаза огромная, бежавшая вдоль здания вывеска «RESTAURANT-KAFFEEHAUS KAKADU[1]». Преисполненный самыми противоречивыми чувствами, я больше часа стоял на площади, наблюдая за входом в кафе. Заведение это казалось мне далеко не лучшим местом для встречи, назначенной Монтером, и, направляясь через площадь к ресторану, я осторожно стаскивал перчатку. Из кафе вышли двое полицейских, и руки мои, уже неподвижные и спокойные, сразу же оказались в кармане пальто, но полицейские, не обратив на меня внимания, прошли мимо и исчезли в толпе прохожих; я несколько расслабил пальцы, судорожно сжимавшие рукоятку пистолета, подошел к ресторану и, не вынимая рук из пальто, прячась за спину шедшего впереди меня железнодорожника, проскользнул в дверь — это была автоматическая самозакрывающаяся дверь хорошей венской фирмы. Я прошел через гардероб и неожиданно очутился у порога шумного, прокуренного зала.

В первый момент мне показалось, что придется тут же уйти: все столики были заняты, в зале не было ни одного свободного места, но потом я подумал, что лучше все же постоять у бара и подождать, пока не освободится какое-нибудь место, чем торчать на тротуаре или кружить по вокзальной площади, где то и дело шныряли жандармские патрули. Города я не знал, идти было не к кому, а встреча была назначена именно в этой забегаловке, значит, именно здесь мне и следовало ждать Монтера. Непрерывно наблюдая за залом, сосредоточенный и настороженный, я направился к стойке бара, по-прежнему сжимая пальцами рукоятку пистолета, холодное прикосновение которого давало мне зыбкое чувство уверенности, что пока я держу его в руках, ничто не потеряно и в любой момент, если кто-нибудь вздумает меня задержать, я смогу пробиться на улицу. Мысль эта приносила мне некоторое облегчение, хотя я, разумеется, вполне отдавал себе отчет в том, что улица не могла быть для меня ничем иным, чем она, по сути, была для всех, и что — очутись я на улице — сам этот факт по существу ничего еще не решал.

Я подошел к стойке, у которой толпилась кучка подвыпивших мужчин, и только тогда заметил в углу, возле возвышения для оркестра, свободный столик — это меня вполне устраивало. Я поспешил занять место, сев лицом к двери, ведущей в гардероб. Расстегнул пальто, снял шарф и еще раз внимательно оглядел зал, заполненный толпою одиноких мужчин.

Между столиками то и дело сновали проститутки; они подсаживались к мужчинам, уверенные в себе, наглые той особой наглостью, что присуща людям, которым терять уже нечего, вульгарные в своих усилиях заполучить на одну ночь щедрого любовника, жалкие, несчастные и одинокие, заливающие свою тоску водкой, которую им так охотно предлагали случайные дружки в награду за проведенные вместе часы, за покорность, с которой им приходилось выслушивать плоские и сальные анекдоты, за все те унижения, которые доставались на их долю; внешне беззаботные и веселые, а на самом деле притаившиеся и хищные, они словно изголодавшиеся волчицы подстерегали свои жертвы.

На эстраду после перерыва, наконец, вернулись оркестранты и заняли места у пюпитров, из гардероба ринулась в зал толпа только что прибывших с поезда едущих с фронта отпускников; шумные, самонадеянные, вырвавшиеся из пут железной дисциплины и снова вернувшиеся в обычную колею жизни, солдаты вермахта толпились у стойки, одурманенные бездельем, упоенные праздностью, заново смакующие жизнь, не желающие упустить ни минуты.

— Два große Bier![2]

— Водка, мама, налей два водка.

— Schnaps bitte, ein Schnaps[3].

Проститутки сразу оживились, оркестр играл вальс Иоганна Штрауса, немцы гоготали, воздух густел от испарений человеческих тел, а у меня стучало в висках и становилось душно от прокисшего, одуряющего и опасного дыхания этой харчевни, охотнее всего я сбежал бы сейчас из «Какаду», но чувствовал, что мною уже овладела какая-то ленивая усталость. Мне и в самом деле деваться было некуда, города я не знаю, а в «Какаду» тепло, играет музыка, те, кто уже напился, поют, осипшими голосами заливаются проститутки, сидящие за столиками люди стараются перекричать друг друга; поневоле я слушаю путаные речи соседей, жду прихода официанта и ежеминутно поглядываю в сторону дверей, ведущих в раздевалку и к двум уборным, а так как в любой момент может появиться Монтер, слежу также и за входной дверью, — впрочем, за эти годы я вообще научился никогда не садиться спиной к дверям.

Это может показаться странным, но я и в самом деле боялся дверей, и всякий раз, когда сидел или стоял к ним спиной, чувствовал себя беззащитным, как попавший в западню зверь, у которого вырвали клыки и когти, или как заблудившийся в густом тумане и окруженный со всех сторон врагами человек, ежесекундно ожидающий смертельного удара ножом в незащищенную спину, — это, может быть, смешно, но я всегда именно так себя чувствовал, когда двери оказывались вне поля моего зрения. Но сейчас я был спокоен и, пожалуй, даже доволен: все-таки я сидел в хорошо натопленном зале, среди оглушительного говора, шумного оркестра, постукивания стаканов и бокалов, рева поющих у прилавка пьяниц и отвратительного хохота проституток, которым наконец стало сопутствовать счастье — их яростные усилия увенчались первыми успехами, в конце концов их заметили, они нашли себе постоянные места у столиков и теперь могли пить сколько влезет, у них были «гости», и время для них приобрело иное измерение; им уже некуда было спешить, уже не нужно было лихорадочно искать случайных любовников на одну минуту, на один час, на одну ночь — им, старым, изношенным, лишенным всякой привлекательности клячам, приманивающим в этой чаще стульев и заставленных бутылками столиков голубоглазых оленей в мундирах feldgrau[4]. В зале не прекращалась дикая чехарда, толпа посетителей, словно волна грязной воды, то откатывалась, то снова набегала. Самые мерзкие подонки, торговцы, спекулянты, сутенеры — у них были деньги, — шпики с красными физиономиями, воры и валютчики — у этих тоже водились деньги — вперемежку с профессиональными шантажистами собрались этим вечером в этом зале в погоне за утраченным временем, вынюхивая какое-нибудь новое дельце, интригу, на которой можно было неплохо заработать, на худой конец донос, за который полагались в награду литр водки и сотня сигарет. С каждой минутой меня знобило все сильнее, а жар обострял слух и зрение. Дожидаясь официанта, я от нечего делать, а может, отчасти и из профессионального любопытства смотрел и слушал:

— Бронка, ты девка что надо…

— Лучше, чем рыжая Зоська?

— Это мы решим потом, моя крошка…

— Рыжую Зоську пристукнули вчера в развалинах на Каштановой, номер семнадцать.

— Что ты говоришь?

— Вытащили вчера утром из подвала, без рейтуз, голова разбита кирпичом. Я видел собственными глазами…

— Чего это ее туда понесло?

— А ей негде было ночевать.

— Черт побери! Куда этот Фелек подевался? Надо счет получить…

— Стоит у буфета, в хоре старцев и поет requiem по усопшим…

— Вот так «Какаду»!

— Опять барабанная дробь. Как в цирке, когда сумасшедший готовится к последнему сальто без страховки…

— Как ты приятно пахнешь, девочка…

— Селедкой?

— Нет, ландышевым мылом…

— Франька, старая чертовка, ты меня задушишь. Не будь нахалкой, все равно больше, чем положено, не получишь.

— Не мели глупостей…

— Эй, девочка, твою грудь совсем сожрала чахотка. Это господь бог тебя наказал за то, что глумишься над юнцом…

— Земля пахнет кровью.

— На полях весной вместо травы вырастают кресты, мир понемногу превращается в огромное кладбище…

— Ты куда собралась, Франя?

— Недалеко, мой мальчик.

— Расскажи, как к тебе попасть, когда ты будешь среди звезд?..

— Проклятая жизнь! Вот уже тридцать лет у меня одни неприятности. И зачем меня мама родила?..

— Боже мой, как Войтек сегодня налакался!..

— Представление подходит к концу. Сейчас он еще обнимет свою девочку — на большее он уже не способен, — потом будет блевать, а под конец разревется как младенец, и дело с концом…

— Будем снисходительны, мальчики. Человек, как только налижется, забывает о своих бедах…

— У кого из вас еще есть охота тяпнуть?

— Подходите, христиане! Господь бог сегодня каждому ставит четвертинку счастья…

Мой столик в самом конце зала, в узком проходе неподалеку от эстрады, он торчит словно коралловый риф на дне океана, и все проходящие мимо люди непременно натыкаются на него и глядят на меня со злостью, как будто это моя вина, что столик поставили именно тут; к счастью, никто ко мне не подсаживается, все молча проходят дальше.

Сидящий напротив пианист, склонившись над роялем, играет «La Comparsita»; он то и дело с любопытством поглядывает в мою сторону — почуял уже, что я здесь впервые, знает, что я не принадлежу к числу постоянных посетителей «Какаду»; заинтригованный и обеспокоенный, он размышляет о возможных причинах, которые привели меня сюда, в это злачное место, именно в этот день, а его близорукие глаза под толстыми стеклами очков проворно бегают и поблескивают, как две золотые рыбки за стеклом аквариума; он смотрит на меня, ничего не зная обо мне и ни о чем не догадываясь, а я сижу, чувствуя, что нервы мои напряжены до предела, сжимаю в кармане рукоятку пистолета и жду появления официанта или Монтера. Папиросный дым окутывает людей, столики и черную громаду рояля.

Стены «Какаду» синеют синевой морской бездны, отражающей чистую небесную лазурь, и порою мне начинает казаться, будто я покоюсь на дне морском и одиночество мое так же огромно и безбрежно, как сомкнутые надо мною воды, а возврата для меня уже нет, раз я оказался на дне, и если я еще что-то чувствую, кроме одиночества, то это ненависть, ненависть ко времени, — только теперь я впервые понял его ценность, его ощутимую реальность, почувствовал его тяжесть, цвет и вкус, время стало тягучим словно резина. Ожидание изнуряло, мною вдруг овладело чувство полной отрешенности, словно бы я неожиданно оказался перед лицом неотвратимой смерти и нетерпеливо ждал, когда приведут в исполнение приговор, в душе все еще надеясь на помилование; мне приходили в голову все новые и новые сравнения, но на самом деле я уже думал только о том, как бы забыть о глухих, ритмичных ударах сердца, отмерявшего время, которое еще недавно вовсе не казалось мне враждебным и о существовании которого я даже и не подозревал.

Я покоился на дне моря, меня лихорадило все сильнее, и зал «Какаду» напоминал нутро подводной лодки, а очки пианиста — стекла перископа, за которыми проплывали равнодушные и медлительные осьминоги; я потерпел крушение, ждал помощи, стремился спастись, но знал, что если крикну, мой крик все равно замрет в пространстве, не достигнет цели. Я не был даже уверен, думает ли обо мне сейчас моя девушка, — если б я по крайней мере знал хоть это, был в этом уверен, может быть, мне стало бы легче, но я знал, что этого нет, она ушла от меня, ушла легко, не задумываясь, как всегда, как делала это уже много раз, поссорившись из-за какой-то ерунды, ушла в полной уверенности, что обманута, а на самом деле ее обмануло время, это оно лишило наш общий мир всякой радости.

Подняв голову, я неожиданно увидел возле столика официанта в поношенной грязной куртке, совершенно пьяного, с трудом державшегося на ногах, с отекшим красным лицом и подпухшими глазами; он стоял, нетерпеливо мял в руках полотенце и глядел на меня враждебно и недоверчиво — должно быть, тоже заметил уже, что здесь, в «Какаду», я чужой, что и в город-то попал случайно, и это заранее восстановило его против меня. Он не мог рассчитывать на то, что я напьюсь и ему перепадут солидные чаевые, к каким он привык, прислуживая местным королям черного рынка, я был для него чужаком, приблудным псом, и поэтому он сразу отнесся ко мне недружелюбно, так же как и я к нему; я чувствовал, что мы оба потихоньку начинаем ненавидеть друг друга, наконец, затянувшееся молчание стало для него невыносимым, и, убрав со стола бутылки и пивные кружки, он чуть ли не с обидой в голосе заговорил:

— Вы будете что-нибудь заказывать или нет?

— Заказа придется долго ждать?

— А вам что, некогда?

Я взглянул на часы: стрелки приближались к пятнадцати сорока пяти, официанта мне пришлось ждать чуть ли не полчаса, и у меня были все основания высказать ему свое недовольство, что я и не преминул сделать:

— Долгонько мне пришлось ждать, пока вы соизволили подойти к моему столику.

— Вы спешите?

— Конечно.

— Тогда ищите другой ресторан. Может, там вас побыстрее обслужат.

— Нет, уже поздно, я останусь здесь.

— Что подать?

Я заколебался. Меня мучила жажда, я был голоден, но до сих пор не подумал, что заказать; меню на столике не было, хотя, в сущности, это не имело никакого значения, возможности кухни были в те времена весьма ограничены, цены на мясные блюда бешеные, а из безалкогольных напитков меня привлекала только минеральная вода — в эрзац-чай и эрзац-кофе обычно добавляли сахарин, которого я терпеть не мог, словом, я представления не имел, что можно заказать; официант не скрывал своей неприязни, и я вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным перед этим субъектом с физиономией рассвирепевшего бульдога.

— Что у вас есть из горячего?

— Ничего.

— Даже супа нет?

— Даже супа…

Теперь он взял реванш, я был в его руках, он мог лишить меня единственного в тот день горячего блюда, его глаза блестели от нескрываемой радости; он думал, что избавится от меня очень быстро, в этом заведении он был безраздельным властелином, знал это и мог спровадить любого, кто ему не понравился, кто неосторожно восстановил его против себя, за исключением тех, кого боялся сам, а обо мне он ничего не знал, эта неосведомленность стала его временным союзником; и вот началось дурацкое состязание — кто кого, а меня всегда унижало, если я вынужден был иметь дело с противником, к которому не испытывал уважения.

— Какие у вас есть напитки?

— Никаких!

— Как? — удивился я. — У вас ничего не найдется выпить?

— Есть водка, пиво, ячменный кофе, чай.

— А хозяин есть?

— А в чем дело?

— Позови его сюда.

Он впервые посмотрел на меня с интересом, но вовсе не казался смущенным, как раз наоборот, похоже было, что вся эта история действительно стала его забавлять; он отвесил мне нарочито глубокий поклон и спросил с язвительной иронией:

— А может, и хозяйку позвать?

— Нет, шельма. Слушай меня внимательно. Если в течение трех минут ты не приведешь сюда хозяина, тебе будет очень плохо. Хозяину скажи, что его ждет человек из Kripo[5]. Ясно?

Официант, поначалу столь уверенный в себе, исполненный иронии и нескрываемой враждебности, был сбит с толку моим тоном и неожиданной переменой в поведении, а когда до его сознания дошло наконец слово «Крипо», это грозное слово, вызывающее у людей страх, мне в свою очередь представилась возможность увидеть происшедшую в нем перемену. Он оказался обыкновенной свиньей, что меня, впрочем, ничуть не позабавило.

— Прошу покорнейше извинить. Я не хотел обидеть…

— Позови хозяина.

— Для вас всегда что-нибудь найдется на кухне…

— Я хочу говорить с хозяином, ты понял?!

— Есть свекольный борщок с картофелем, фасолевый суп, гороховый суп с гренками, на второе жареная рыба…

Внезапно он совершенно отрезвел, и это меня несколько удивило — я не думал, что можно так испугаться слова «Крипо», тем более что официант, как, вероятно, и другие служащие «Какаду», должен был сталкиваться с людьми из Крипо; но тут мне пришло в голову, что, пожалуй, больше всего на него подействовало то, что я был здесь чужим и был совсем непохож на всех тех, кого он знал до сих пор, видно, это его и пугало.

Он поспешно направился к кухне, я проводил его взглядом до самой двери, а когда он исчез за нею, взглянул в сторону бара, где за стойкой суетились две молодые и красивые девушки; оркестр играл вальс «Очарование», в висках у меня стучало, я чувствовал себя все хуже и хуже, в горле пересохло от жажды, а в расставленные на стойке кружки лилось из открытых кранов темное и светлое пиво. Я отвернулся от бара, взглянул на склонившегося над клавишами пианиста, он поглядывал на меня с дружеской иронией, я улыбнулся ему, он кивнул мне, послышались быстрые шаги официанта, его возбужденный голос, а когда я глянул перед собой, то по другую сторону столика увидел высокого, хорошо сложенного мужчину средних лет, который, опершись обеими руками о край покрытого скатертью стола, внимательно и выжидающе смотрел на меня; я упорно продолжал молчать, и он заговорил первым:

— Чем могу служить?

— Вас зовут Грегори?

— Да. А с кем я имею честь?

— Крипо.

— Понимаю. Чем могу служить?

Я взглянул на официанта, который нервно переминался с ноги на ногу, с необыкновенным усердием поправлял скатерть, переставлял фужеры, пепельницу, схватил его за плечо и сказал тихо:

— Пошел вон, мошенник.

— Я вам уже не понадоблюсь?

— Нет. Оставь нас одних.

Он ушел. Грегори наклонился еще ниже над столиком — так, что прямо передо мной оказалось его темное, продолговатое, сосредоточенное лицо, сморщил брови — густую полоску сросшихся над выступом носа волос — и снова спросил:

— Слушаю вас! Чем могу служить?

— Я хотел только спросить, что означает слово «Какаду»?

— Это название птицы, а точнее говоря, название одной из разновидностей чубатого попугая.

— Какаду несет яйца?

— Это зависит от условий, в которых живет птица.

— Я орнитолог-любитель, хотел бы купить несколько какаду.

— У нас имеется несколько штук для продажи.

— Ладно, я беру их.

— У нас всего пять штук.

— З н а ч и т, п я т ь?

— Да. П я т ь.

Я взглянул на часы, часы показывали восемь минут пятого — итак, впереди еще пятьдесят две минуты ожидания.

— Поставщик на месте?

— Нет. Но придет с клеткой в назначенное время.

— Все в порядке.

Я встал с места и подал ему руку, он пожал ее с улыбкой, по лицу его видно было, что он почувствовал облегчение.

— Боже мой! Какая у вас горячая рука!

— Я простудился. Плохо себя чувствую.

— У вас, наверно, жар.

— Да.

— Я дам вам аспирину.

— Спасибо. Буду очень обязан.

— Пойдемте отсюда. Вы подождете Монтера в соседней комнате. Там никого нет. Можете запереться, так будет безопаснее.

— Хорошо.

— Я жду вас уже три часа. Монтер спрашивал о вас по телефону. А я не знал, что отвечать.

— Поезд сильно опоздал.

— Так я и подумал.

Мы прошли через зал, потом по длинному, примыкающему к кухне коридору. Грегори вытащил из кармана ключ, открыл дверь и впустил меня в небольшую, довольно мрачную комнату с окрашенными масляной краской в грязно-розовый цвет стенами, с несколькими столиками и с очень узким, выходящим на Вокзальную площадь, окном, которое было зарешечено и к тому же занавешено плотной материей.

— Вы сегодня, вероятно, ничего не ели?

— Не ел.

— У нас сегодня хороший свекольник и колбаса с капустой. Деревенская, домашняя колбаса.

— Мне ужасно хочется пить. Принесите две большие кружки теплого пива.

— С сахаром?

— У вас есть сахар?

— Для вас найдется.

— Отлично. И, пожалуйста, аспирину.

— Вы непременно должны что-нибудь съесть.

— У меня совсем нет аппетита.

— Все равно надо поесть.

— Ладно, пусть будет колбаса, уж очень вы ее хвалите.

— Сейчас подам, только зажгу свет.

— Нет, этого делать не надо.

— Вы предпочитаете сидеть в темноте?

— Да.

— Как угодно.

Я остался один. Комната была хорошо натоплена, я переложил пистолет во внутренний карман пиджака, потом снял пальто, бросил его на стоящий поблизости стул и лишь тут, сев за столик, вытащил пачку «гвоздиков» и закурил — огонек на мгновение осветил комнату, и я увидел, что сижу напротив огромного зеркала в тяжелой позолоченной раме.

Вскоре появился Грегори с подносом. Он молча поставил передо мной тарелку с двойной порцией колбасы, в двух больших кружках дымилось горячее пиво, рядом лежали хлеб, аспирин и ключ от двери.

— На всякий случай советую запереться. Так будет лучше.

— Спасибо. Конечно.

Я проводил его до порога, он еще раз улыбнулся, кивнул мне и направился к кухне, а я вставил в замок ключ и только тогда заметил, что дверь, которая через мгновение должна была отгородить меня от мира, обита цельным куском толстого железа; повернув ключ, я подумал, что в таком бункере можно долго обороняться, револьверная пуля не пробьет покрывавшего эту дверь панциря, высадить ее тоже было немыслимо, так как помимо всего она была укреплена двумя толстыми болтами из кованого железа.

Вернувшись к столику, я выпил залпом кружку пива и принялся за еду. Колбаса, наверно, и в самом деле была отменной, но мне с трудом удалось проглотить несколько кусочков, да и те сразу же вызвали тошноту, обильно приправленный шкварками картофель тоже внушал отвращение, тогда я взялся за капусту и в конце концов ограничился ею. Покончив с едой, я отодвинул тарелку как можно дальше, от запаха колбасы и сала с поджаренным луком меня чуть не рвало, я схватил вторую кружку пива и запил им две таблетки аспирина.

Как же медленно шло время, как ужасно медленно оно еще будет тянуться до встречи с Монтером и до той минуты, когда наконец я окажусь с поклажей на вокзале и все пойдет своим чередом! Я знал, однако, что каждая минута этого утомительного ожидания, так же как каждый наступающий день, как любой день, приближает меня к окончательной развязке, а сознавать это становилось тем более мучительно, что с каждым днем все сильнее наваливалось на меня чувство одиночества. Это чувство не покидало меня даже тогда, когда я был среди людей. У меня был совсем другой жизненный опыт, чем у них, другое отношение к миру, в котором мне до сих пор удалось уцелеть, — таким оно было только у моих мертвых, уже погибших товарищей.

В течение многих лет я оборонялся от одиночества, ища спасения в любви, но всегда терпел поражение, так же как и в этот, последний раз, хотя сперва был уверен, что новое чувство, вначале столь прекрасное, выдержит все испытания; но уже спустя несколько месяцев в нашей идиллии что-то нарушилось, и постепенно я дал втянуть себя в извечную игру, вернее, торг двух полов, стремящихся доказать друг другу правоту собственного «я», уже задетого всевозможными комплексами, — торг отвратительный и унижающий само содержание любви, торг базарных торговцев, хорошо зарабатывающих раз в году во время ярмарки, обвиняющих друг друга во всех своих невзгодах и бедах, ищущих любой ценой оправдания своему ничтожеству, лени, мелочности, эгоизму и нарастающей в сердце ненависти к миру и людям, прибегающих в своем подсознательном стремлении очиститься от накопившейся в них с годами скверны не к помощи разума, а все к тем же взаимным обвинениям. Я дал вовлечь себя в этот торг, и наступил день, когда я с ужасом обнаружил, что в наши отношения закралось чувство обоюдной неприязни и злобы, что с каждой минутой мы становимся все более чужими — только и делаем, что подкарауливаем друг друга, враждебно встречая каждое слово, взгляд, неосторожный жест; но даже тогда я еще полностью не сознавал, что это начало конца, и все еще надеялся, что этот первый акт драмы — временный кризис: просто сдали нервы, расшатанные ужасами войны и жизни в обстановке осады и рабства.

Любовь обожает красивый фон, но тогда я этого не знал и, наверно, потому потерпел еще одно поражение; я был беспечен, слишком верил собственному чувству, а это была ошибка, которую я осознал только сейчас; в этой темной зарешеченной комнатке «Какаду» я понял также, что по-настоящему никогда не был любим, а наши отношения слишком рано подверглись тяжелому испытанию и не выдержали его, но что не следует жалеть об этом — ведь хоть какое-то время я был действительна счастлив и хранил в памяти все то лучшее, что было в этой любви и чего уже никто и ничто на свете не сможет у меня отнять.

Мы познакомились в поезде, оказалось, что едем в один и тот же город, условились о встрече, потом виделись ежедневно в одном и том же кафе, наконец я пригласил ее к себе, в маленький домик у тополиной аллеи, в мансарду, которая стала моим прибежищем и где я иногда работал в свободное от заданий время — урывками, ведь время мое принадлежало не мне. Мои полотна ей нравились, она любила острый и приторный, проникавший во все уголки мастерской запах масляных красок, воздух, которым мы вместе дышали, мебель, которой пользовались, даже нашу общую постель, в которую сперва мы шли столь охотно; маленькая, увешанная полотнами мастерская солдата, стремившегося посвятить себя искусству, казалась нам островком тишины в окружавшем нас огромном океане, островком покоя и отдохновения; однако со временем первоначальное чувство покоя и безмятежности развеялось, и эта же комнатка стала первым поводом для непрестанных придирок, которые в конце концов привели нас к взаимной неприязни и отчуждению; оно все усиливалось, под конец мы совсем отдалились друг от друга и рады были любому предлогу для ссоры, любое, даже самое пустяковое событие перерастало в трагедию, переполняло нас ненавистью, мучительные споры о том, кто виноват — а виноваты мы были оба, — тянулись без конца, причем каждый из нас всегда был готов оправдать свое собственное бессилие и отвращение к совместной жизни в тесной, заставленной мебелью комнатке, комнатке-кухне, с кастрюлями и электрической плиткой, и каждый день, каждый час, каждая минута приближали момент окончательного разрыва.

В ушах у меня все еще звучали ее слова:

«Алик, все это не имеет никакого смысла. Мы по-разному смотрим на вещи, и у нас совершенно разные требования к жизни. Мы не подходим друг другу».

«Дорогая, — отвечал я ей. — Если есть любовь, то все остальное пустяки, можно обо всем договориться, даже если этот мир остается прежним — таким, каким мы его видим каждый день».

«В этой комнате? — издевалась она. — В этой комнате, где мы задыхаемся и где едва хватает места для твоих книг, мольберта, картин и кровати? Я не могу поселиться с тобой в этой комнате и не хочу всю жизнь ездить к тебе на трамвае».

«Или на рикше, — пытался шутить я. — Если нас еще что-то и соединяет, то именно кровать, но сейчас даже и в кровати ты стала совсем другой. Ты все больше отдаляешься от меня. Я становлюсь для тебя совсем чужим. Даже тело твое уже не такое доверчивое, как прежде, в первые дни нашей любви».

«Это не моя вина. Здесь я не могу быть такой, как прежде».

«Такой, как в первые дни нашего знакомства, — подсказал я. — Тогда я был для тебя загадкой. Каждый день ты открывала во мне что-то новое и с каждым днем все больше теряла ко мне интерес, все чаще ты видела мои недостатки и все реже замечала то, что могла бы ценить».

«Это не моя вина!»

«Ну, конечно, дорогая, — соглашался я с болью. — Разумеется, ты, как всегда, права. В том, что любви больше нет, виноват всегда мужчина».

Я сижу в темной, зарешеченной комнатке «Какаду», жду появления Монтера, вспоминаю все разговоры, которые часами вел с моей девушкой, стараясь спасти по крайней мере то, что еще можно было бы спасти, — но безуспешно; расставание причинило мне боль, хотя я и понимал, что другого выхода у нас уже нет, а теперь чувствовал, что мне это уже безразлично, жизнь ежечасно открывала перед нами все новые и новые возможности, их можно было принять или не воспользоваться ими, но не считаться с ними было нельзя, каждый день приносил надежду на какую-то новую встречу, искушал и манил миражем всех тех желаний, которые не сбылись, но в которые я еще смутно верил.

Я взглянул на часы, в густеющих сумерках светящиеся стрелки указывали на цифру пять и одиннадцать — шестнадцать часов пятьдесят пять минут, время тянулось ужасно медленно, Монтер не появлялся, и я мог размышлять сколько мне угодно о том, как ненавидел время, я бы умертвил его, если б не мое презрение к легкой смерти; не считая автоматического пистолета, у меня был при себе еще и яд — яд был лучше: маленькая ампула цианистого калия действовала безотказно и мгновенно. Я готов был к тому, что в любой момент она может мне понадобиться; я, солдат, ежедневно смотревший смерти в глаза, не представлял предела собственных возможностей, не знал, что именно может меня сломить — это могла быть боль, а могло быть и стремление любой ценой сохранить жизнь; до сих пор мне еще не приходилось переступать барьера пыток, и я не имел ясного представления, как буду себя вести в час изощренных физических мучений, ведь меня еще ни разу не допрашивали, до сих пор я ускользал от расставленных силков, но это могло случиться, и тогда ампула цианистого калия стала бы моим союзником, я на нее твердо рассчитывал, если бы пришлось оказаться в безвыходном положении. То, что я мог выбрать смерть, придавало мне решимость, рука моя ни разу не дрогнула, глаз никогда не выпускал из виду цели, нервы выдерживали любое испытание, я был спокоен, ибо имел надежного союзника, а моя героическая восторженность постепенно облекалась в плоть реального опыта.

Никогда я не страдал излишней самонадеянностью и всегда был в состоянии полной боевой готовности, настороженный и собранный, словно человек, судьба которого вот-вот решится, или игрок в покер, вытаскивающий из колоды свою последнюю карту, — я, коммивояжер смерти, для которого жизнь стала игрой, самой азартной из всех игр, какие я знал, а я любил ставить va banque и, даже проигрывая, не чувствовал себя побежденным, ибо твердо верил, что можно проиграть много битв, но нельзя проиграть войны.

Если б она знала, кем я был на самом деле, быть может, все сложилось бы иначе, но ведь ей известна была лишь одна сторона моей биографии, она знала, что я художник, весь смысл жизни которого — искусство. На первых порах ей казалось это занятным; обывательница с психологией лавочницы, она была даже польщена тем, что спит с художником, но потом, убедившись, что художники не лишены тех же человеческих слабостей, что и прочие смертные, и вопреки ее ожиданиям в них нет ничего необыкновенного, она, невзирая на свою несомненную интеллигентность и сообразительность, все же не сумела понять, что необычность бытия художника заключена не столько в его человеческих качествах, сколько в самом существе его дарования и его повседневного профессионального труда. Придя, наконец, к выводу, что ее представления не соответствуют действительности, она даже не пыталась скрывать своего разочарования из злости, в какой-то мере чувствовала себя просто обманутой и в конце концов признала сам факт сожительства с мужчиной, для которого искусство было единственным и наиболее существенным содержанием всех его жизненных устремлений, слишком банальным, а может быть, даже и унизительным. Я нередко чувствовал, как ей недостает в моей биографии другого, героического плана, но упорно молчал и тщательно скрывал все, что могло бы меня разоблачить, я не считал для себя возможным покупать чувства женщины ценою всего того, что я уже испытал и что мне придется еще испытать, — ценою перенапряжения нервов, страха, пролитой крови и убийств.

Я не считал для себя возможным забавляться любовью или оружием. Знал, что на свете немало было глупцов, которые погибали именно из-за такого рода забав. Но она не догадывалась, кем я был на самом деле, как сложна и трудна моя жизнь, не понимала, пожалуй, также, каким заброшенным и одиноким я себя чувствовал, не представляла себе, как тяжело мне в этом одиночестве сохранить веру в себя; я искал в ней дружбы и понимания, страстно желал, чтобы она стала свидетельницей моего творчества, рассчитывал на слово одобрения, на поддержку в моих усилиях что-то создать наперекор войне и смерти, но с каждым днем мы все больше отдалялись друг от друга, и только когда наступил окончательный разрыв, я понял, как ей нужен был хотя бы отдаленный намек на мое участие в тех делах, которые я так тщательно от нее скрывал и, пока продолжалось бы в этой стране осадное положение и борьба, ни за что перед нею не раскрыл, — она все чаще издевалась надо мной, это было тем забавнее, что, ничего не ведая, она высказывала свои иронические замечания в комнате, в которой находился тайник с оружием и боеприпасами — тайник, к которому я обращался чуть ли не ежедневно, оружие, которым я так часто успешно пользовался.

Каждому расставанию сопутствует поначалу ощущение разочарования и пустоты; я чувствовал себя обманутым в собственных ожиданиях, и мне было совсем нелегко примириться с мыслью, что совместно прожитые с нею дни ушли безвозвратно, что ничего уже нельзя будет исправить и завершилась еще одна неудачная история в моей жизни, но теперь я думал об этом холодно и спокойно, а потом вдруг обнаружил, что во мне уже нет ни горечи, ни грусти, это показалось даже несколько странным, и на минуту пришла в голову мысль, что виной всему усталость и терзающая меня уже несколько часов лихорадка; со мной и в самом деле творилось что-то странное, нечто такое, чего я и сам не мог бы определить, может быть, просто сказывалось волнение — я все больше беспокоился о Монтере, который все не появлялся, а время условленной встречи медленно и неумолимо истекало, неся с собой напряжение и страх, подсовывая разгоряченному воображению картину самых ужаснейших событий, которые только могли произойти.

II

Сочельник: в ловушке

Не шелохнувшись, сидел я на стуле, опершись локтями на покрытый скатертью стол, в темной, зарешеченной комнатке «Какаду» и сквозь разорванную лучом уличного фонаря тьму всматривался в стену, на которой в тяжелой, позолоченной раме висело зеркало; мое бледное и изнуренное лицо постепенно стало затушевываться, так что в конце концов можно было различить лишь его контуры и огонек торчащей в углу рта сигареты.

Я закрыл глаза, меня неумолимо клонило ко сну, в жарко натопленной комнате было душно, я сидел как бы отрезанный от всего мира, и сон наваливался на меня всей своей тяжестью. Но я не поддавался, боролся со сном, с собственной усталостью и считал каждую минуту, приближавшую меня к встрече с Монтером, однако неуверенность и страх за его судьбу нарастали с такой силой, что готовы были захлестнуть меня, словно волна, которую ни остановить, ни укротить я был не в состоянии.

«„Какаду“ — скверное место, — подумал я сквозь дремоту. — Если полиция что-нибудь пронюхала — дело дрянь, все мы можем оказаться в мерзкой ситуации».

Я положил на стол обе руки и опустил на них голову.

«Все это слишком затянулось, — думал я. — Монтер совершенно не считается с тем, что „Какаду“ далеко не лучшее место для такой встречи».

Я открыл глаза и взглянул на окно — на карнизе лежал толстый слой снега, стекла тоже были залеплены белым пухом и в темноте светились голубоватым блеском.

«Сочельник, — подумал я с грустью, — Именно сегодня. А я даже не знаю, выпутаюсь ли из этой истории. Слишком долго их нет. Монтер уже должен был бы прийти».

Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, я поднял голову и стал прислушиваться. Сперва до меня донесся топот подкованных сапог и говор мужских голосов, потом в дверь моей комнаты несколько раз постучали — резко и неистово, словно хотели ее высадить, однако замок не пускал.

Отодвинув стул, я тихо встал и двинулся к двери, чтобы открыть ее, хотел уже повернуть ключ в замке, как вдруг с ужасом подумал, что это не могли быть люди, которых я ждал, ведь я не услышал условленного сигнала.

Когда постучали вторично, я инстинктивно отскочил на середину комнаты и бросил взгляд на прикрытое грязной занавеской, узкое и длинное, занесенное снегом, хорошо зарешеченное окно — и мне стало ясно, что, если в дверь ломится полиция, мне отсюда не выйти.

Я оказался в западне. Предусмотрительно отступив подальше в глубь комнаты, я прижался к самой стене, все время думая о том, что в меня могут попасть и через окно, может быть, они уже притаились под окном, ожидая лишь подходящего момента, чтобы открыть стрельбу, возможно, пока их удерживала надежда, что я сам открою дверь, не стану защищаться и сдамся без боя; мысли об этом теснились в моей голове вместе с размышлениями о причинах, которые помешали Монтеру явиться в «Какаду», в назначенное место встречи. Его могли, конечно, арестовать, но все же трудно было поверить, что я попал в ловушку именно по этой причине, я даже мысли не допускал, что он мог меня выдать, но тем не менее то, что сейчас происходило, было похоже на предательство.

Как можно осторожнее я пододвинул к себе стул — любой шум мог помочь им точно определить место, где я находился, — и положил на него четыре запасные обоймы, чтобы они в любой момент были под рукой. За дверью на какое-то время воцарилась тишина, был слышен только испуганный голос хозяина «Какаду» и еще два других, приглушенных и неясных мужских голоса, но через минуту снова кто-то с ожесточением принялся ломиться в дверь, за которой я сидел, как в ловушке. Я взглянул на часы — стрелки показывали семнадцать часов двадцать пять минут. Монтер должен был прийти в семнадцать, и если он до сих пор не появился по независящей от него причине, то мое положение уже ничем нельзя было изменить, рано или поздно я все равно попаду к ним в руки, револьверная перестрелка могла только предостеречь Монтера об опасности, но я вовсе не был уверен, что в этот момент Монтер не находится в таком же или в еще худшем положении. Его могли схватить во время перевозки груза, он мог обороняться во время облавы, по улицам городка все время кружили патрули, я видел, как на Вокзальной площади жандармы то и дело задерживали прохожих и обыскивали их, собственно, я и сам укрылся от них в «Какаду», поверив, что выбранное Монтером для встречи место безопасно и надежно.

Прислонившись спиной к стене и не выпуская из рук пистолета, я ежеминутно поглядывал то на дверь, то на ярко освещенное уличным фонарем окно. Неожиданно шум за дверью прекратился. Я переложил пистолет в левую руку, предварительно отведя предохранитель, а правую, мокрую от пота, вытер о штанину — ясно уже, что будет: они отойдут от двери и попытаются добраться до меня через окно. Я напряг всю свою волю, меня била нервная дрожь; облизав сухие, спекшиеся от температуры губы, я медленно, шаг за шагом, двигался вдоль стены к окну, а оказавшись возле него, чуть-чуть приоткрыл занавеску и осторожно выглянул на площадь.

Сперва я заметил стоявшего напротив полицейского в темно-синем мундире, а потом еще какого-то штатского в кожаном пальто, который беспокойно ходил взад и вперед по тротуару и время от времени поглядывал в сторону окна, за которым я притаился с пистолетом в руке, готовый в любую минуту отразить нападение. Похоже, что они не собираются подойти поближе, видно, ждут подкрепления, догадался я; вероятно, они не были уверены, кого именно захватят в малом зале «Какаду», а возможно, предполагают, что нас много, что взяли в кольцо целую группу, и поэтому готовятся к акции осмотрительно. Если это так, если они рассчитывают накрыть в «Какаду» нескольких вооруженных людей, значит, нас предали, и если Монтер ничего об этом не знает, он должен с минуты на минуту появиться со своими парнями, чтобы так же, как я, попасть в заранее подготовленную ловушку.

На слабо освещенной площади стояло несколько военных грузовиков, а напротив здания вокзала я заметил еще две черные полицейские машины. Шел снег, продавцы газет и папирос попрятались, редкие прохожие, несмотря на ранний час, поспешно пробирались по заметенным снегом мостовым и тротуарам, исчезая в темной, зияющей глубине ближайших улочек. Полицейский закурил сигарету — он стоял лицом ко входу в ресторан «Какаду», — штатский в кожаном пальто остановился рядом с ним, и они довольно долго о чем-то оживленно беседовали. Я стоял, наблюдал за ними, а время шло, в любую минуту на площади мог появиться Монтер, поэтому я решил, что если кто-нибудь из них подойдет к окну, я буду стрелять, ведь мне отсюда все равно не уйти; я довольно спокойно примирился с этим фактом, мне даже стало как-то весело, когда я подумал о том, что эта обитая листом железа дверь и окно с толстой решеткой в одинаковой мере отгораживают как их от меня, так и меня от них и что пройдет немало часов, пока они наконец не извлекут из этой клетки мой труп, ибо ни на мгновение не сомневался, что буду обороняться до последнего патрона. Моя уверенность в том, что в данной ситуации я буду поступать именно так, а не иначе, была вполне обоснованной — мне уже доводилось проверять себя в сходных обстоятельствах, и я ни разу не шел на поводу у инстинкта, не стремился сохранить жизнь или продлить ее любой ценой, многократная проверка перед лицом смерти придавала мне сейчас столь необходимые спокойствие и самообладание.

Я был наготове. И не собирался сдаваться. У меня не было ни малейшего желания подвергать себя испытанию пыткой. Внутренне я был убежден, что не способен совершить предательство, однако не знал, как бы повел себя во время многочасового допроса, меня никогда не пытали, и я просто не представлял своей нервной и физической выносливости к боли, нет, я предпочитал не допустить испытания, которое могло бы вдруг обнаружить мою слабость и — что всего важнее — привести меня к полному поражению. Я всегда выбирал в жизни проверенные и надежные дороги, старался идти только по ним, хотя порою и хотелось отправиться по неизведанной тропе — отчасти из простого любопытства, а отчасти из желания лучше узнать самого себя.

Из окна мне видны были площадь и тротуар, на котором стоял полицейский. Субъект в кожаном пальто вернулся в «Какаду», вскоре снова посыпались резкие удары в дверь, и я подумал, не выйти ли мне к ним навстречу, я уже знал, что в коридоре их только двое, неожиданная вылазка могла захватить их врасплох, а если б мне удалось выбраться из «Какаду» на улицу — все же были бы некоторые шансы на спасение. Решив рискнуть, я еще раз взглянул на Вокзальную площадь, быстрым взглядом окинул район прилегающих к площади улочек и уже собирался отойти от окна, чтобы осуществить свой план, как вдруг увидел Монтера: он и еще трое незнакомых парней спокойно направлялись в сторону «Какаду». Меня охватил ужас, я попытался открыть окно, чтобы крикнуть и предупредить о грозящей опасности, но было слишком поздно, я видел, как они один за другим вошли в широко распахнутые двери «Какаду». Их было трое, в коридоре — двое шпиков, нужно было спешить. Отойдя от окна, я быстро накинул пальто, взял со стула запасные обоймы с патронами, положил их в левый карман, потом потихоньку, на цыпочках подобрался к двери и осторожно стал поворачивать в замке ключ — очень медленно и очень осторожно, чтобы в коридоре не могли догадаться, что стучат уже в открытую дверь. Хорошо смазанный замок открылся без малейшего скрипа, я ухватился левой рукой за ручку двери и оперся плечом о дверной косяк.

Я застыл в ожидании первого выстрела. Теперь я уже знал, что сделаю, если Монтер войдет со своими людьми в коридор, отделяющий главный зал «Какаду» от моей западни, знал, что в этой ситуации полиция сама неожиданно может оказаться в ловушке, под угрозой с двух сторон; стоило только с силой толкнуть эту обитую железом дверь, и у меня оказалось бы отличное поле обстрела, огонь с двух сторон должен был парализовать полицейских, а единственный выход, который у них еще оставался, — по возможности быстрее отступить в сторону кухни, ведь другого пути у них не было, если, конечно, пули Монтера и его друзей не настигли бы их раньше; и все же я понимал, что едва ли выйду живым из этой переделки.

С поднятым вверх пистолетом, готовый к броску, готовый в любую минуту ринуться в бой, я ждал первого выстрела. Тело мое снова сотрясала нервная дрожь, в голове стоял шум от стремительного прилива крови, я зажмурил глаза, и когда подумал, как все мгновенно может измениться, меня охватило неуемное желание расхохотаться — ведь сперва это я был в западне и вроде бы оказался в безвыходном положении, но не прошло и получаса, как мои преследователи сами угодили в приготовленную для меня, а может быть, для Монтера и его людей ловушку; игра начиналась заново, я чувствовал себя как азартный игрок, который бросил на чашу весов все, чем он еще владеет, и лихорадочно ждет приговора. Я знал Монтера и был уверен, что он не оставит меня одного в этой дыре, не улизнет тайком из «Какаду», заметив опасность; этот полуфранцуз, полуполяк, говорящий на странном польско-французском жаргоне, до сих пор ни разу не обманул моих надежд, на его помощь можно было смело рассчитывать. Я уже слышал мужские голоса и шаги, направлявшиеся по коридору к двери, за которой я притаился, готовый в любую минуту открыть стрельбу… И вдруг воцарилась напряженная тишина, все голоса затихли, а потом послышался осторожный стук — два удара коротких, три длинных, три коротких и снова два длинных, — я слушал с удивлением и в первое мгновение даже ничего не соображал, ибо это был условленный сигнал, о котором мы заранее договорились с Монтером; на всякий случай я все же отступил от двери, открыл ее резким толчком и направил свой пистолет на толпящихся в коридоре мужчин.

— Ну, старик! — весело окликнул меня Монтер, увидев направленное в его сторону оружие. — Спрячь игрушку. Здесь все свои. Не надо никого пугать.

Разумеется, Монтер был прав, но разве мог он догадаться, что я перенес за эти бесконечно долгие минуты ожидания, разве мог знать, что я испытал, когда наконец его увидел? Мною овладели мучительное разочарование, обида, горечь и неистовая ярость за все то, что мне пришлось пережить по их вине, а когда вспомнил, что чуть было не затеял эту идиотскую перестрелку с товарищами Монтера, которых не знал и не мог знать, почувствовал, что бледнею, — до меня вдруг дошло наконец, чем все это могло кончиться.

— Мерзавцы! — бросил я в ярости, вернулся в комнату, в темный угол и спрятал там пистолет в карман.

Они молча вошли вслед за мной, хозяин «Какаду» сразу же занялся окном, тщательно зашторил его и только после этого зажег свет.

— Чего ты бесишься? — спокойно спросил Монтер.

Я закусил губу, но все еще не мог овладеть собой, меня душила ярость, и в эту минуту я смотрел на Монтера почти с ненавистью; его чуть хрипловатый, гортанный голос и мягкое неправильное произношение раздражали меня, а удивленные взгляды его товарищей, которые, казалось, были обижены моим поведением, окончательно вывели меня из равновесия.

— Послушай, Монтер! — сердито начал я. — Конечно, может, все твои люди круглые идиоты. Но если среди них есть хотя бы парочка нормальных, почему ты прислал мне именно этих? А?

Монтер нахмурил брови, молча пододвинул стул и сел за стол.

— Чего ты бесишься? — повторил он.

— Какого черта ты прислал двух кретинов?

Он с удивлением посмотрел на меня.

— Черт побери, скажи толком, что случилось?

— Нет, это не работа!

— Ладно, ладно! Но скажи наконец, в чем дело, дружище?

— Спроси у него! — бросил я, указывая на хозяина «Какаду». — Он тебе все объяснит.

— Это я виноват! — торопливо признался хозяин. — Я не знал, что у вас есть условленный сигнал.

— Они так ломились в дверь, что, наверно, было слышно в ближайшем полицейском участке. Я только удивляюсь, как это мы все не попали в дьявольскую переделку…

Монтер задумчиво кивнул головой.

— Я велел им ждать меня здесь, в коридоре, — пояснил он усталым голосом. — Они не имели права ни стучать в дверь, ни с кем-нибудь заговаривать, ни предпринимать что-либо без моего ведома…

— Это моя вина! — снова вмешался хозяин «Какаду». — Я не знал, что у вас есть условленный сигнал…

Монтер сдвинул шляпу на затылок, удобно расположился на стуле, бросил мрачный взгляд на своих людей и промолвил с плохо скрываемой злостью:

— Да, Хмурый, ты прав. Я поручил это дело круглым идиотам, которые не в силах были даже запомнить того, что им было сказано, хотя именно в этом и заключалась их прямая обязанность…

— Хватит об этом, — неожиданно отозвался один из них, в котором я узнал субъекта в кожаном пальто, вертевшегося под окном, и которого все время принимал за шпика.

— Заткнись, Ворон, — рявкнул Монтер. — Это касается также и тебя. Comprenez-vous?[6]

— Понимаю, — ответил Ворон. — С каждым раз в жизни случается какая-нибудь дурацкая история. Сегодня, видно, наш день, потому так и случилось.

— Не накликал бы ты беду, Ворон, — уже спокойно сказал Монтер. — Если так будет продолжаться, можешь уже сейчас прочесть заупокойную.

— Ладно, — засмеялся Ворон, — прочту литанию и дьяволу, и господу богу. На всякий случай. Еще неизвестно, кому мы больше нравимся.

— Молись, Ворон, — согласился Монтер.

Он внимательно посмотрел на обрюзгшее красное лицо хозяина «Какаду», и мне показалось, что за весь этот инцидент он больше всего сердит именно на него, хотя хозяин тут вовсе был ни при чем, а потом уже произнес неторопливо, с присущим ему акцентом:

— Послушай, Ваня! Мы ужасно голодны. С самого утра у нас ничего не было во рту. Принеси что-нибудь поесть и четвертинку водки.

— Может быть, жареной колбаски?

— Voilà[7]! И четвертинку.

— Будет исполнено!

Хозяин «Какаду» тщательно обмахнул салфеткой скатерть, высыпал на поднос из пепельницы окурки и только после этого ушел на кухню. Люди Монтера уселись вокруг стола, не снимая ни шляп, ни мокрой от таявшего снега верхней одежды, от которой в хорошо нагретом помещении вскоре сильно запахло чем-то кислым; я стоял в стороне от них, все еще исполненный неприязни к этим людям, а они ведь пришли сюда только за тем, чтобы в случае необходимости прикрыть меня от возможной атаки полиции, готовые, как и я, драться насмерть. В тот день они были авангардом, перед ними стояла нелегкая задача, они выполняли тяжелую обязанность, и в начале пути им угрожала большая опасность, чем мне, — они это сознавали, но готовы были на риск ради общего дела, к тому же они были исполнены презрения к смерти, как многие молодые парни, не успевшие еще узнать настоящую цену жизни. И все же сейчас они были для меня чужими, я смотрел на этих ребят и не чувствовал к ним никакой симпатии, а если их судьба в какой-то мере меня и интересовала, то лишь настолько, насколько эффективной может оказаться их помощь в той задаче, которую мне предстояло решить. Я понимал, что, возможно, мы никогда больше в жизни не встретимся, и это в какой-то мере освобождало меня от общепринятых любезностей, которых я терпеть не мог и с которыми редко считался даже в общении с теми людьми, с кем стремился сохранить дружеские отношения. Монтер долго молчал, глубоко задумавшись, а потом вытащил из кармана пачку немецких сигарет, бросил ее на стол и — неожиданно для всех — разразился громким непринужденным смехом.

— Что это тебя так развеселило? — спросил я задиристо.

— Ох, негодяи! — сказал он, ласково глядя на своих парней. — Просто закоренелые тупицы! Представляю, как ты себя чувствовал в такой зарешеченной дыре, когда они ломились в дверь.

— Я все время был уверен, что это полиция…

— Oui[8]. Так я и подумал.

Я взглянул на Ворона: мне было интересно, какое впечатление произвели на него мои слова и понял ли этот паренек со светлой рыжеватой шевелюрой и зелеными глазами, к чему мог привести его безрассудный поступок, я искал на его лице подтверждения собственных опасений и беспокойства, но кроме веселых искорок не заметил в его взгляде ничего, что могло бы принести мне хоть некоторое удовлетворение — этот парень вовсе не чувствовал себя виноватым, поэтому, сердито насупив брови, я смотрел на него почти враждебно; но тут Ворон наклонился над столом и спросил:

— Ты видел меня через окно?

— Да.

— И видел, как я разговаривал с полицейским?..

— Видел.

— Проклятие! — выругался он. — Ты, наверно, принял меня за шпика?

— Да.

— А знаешь, я ведь собирался подойти к окну. Мне помешало только присутствие полицейского…

— Тебе повезло, дурень! — взорвался я. — Ты, наверно, и в самом деле решил, что я приехал сюда только затем, чтобы продырявить твою башку?!

Товарищи Монтера посмотрели друг на друга и громко расхохотались. Ворон наклонился над столом еще ниже, а потом с озабоченным выражением протянул мне руку.

— Дай лапу, Хмурый, — сказал он серьезно. — И, ради бога, не сердись на меня. Я чувствую себя сейчас круглым идиотом. Надо быть осторожнее…

— Ладно. Забудем об этом. К счастью, все обошлось благополучно.

Я пожал руку Ворона, взял у него сигарету, Монтер пододвинул мне стул и жестом пригласил сесть. Настроение в комнате сразу изменилось, я увидел вокруг улыбающиеся и дружеские лица, мы уже свыклись друг с другом, смех разрядил возникшее было напряжение — однако меня все еще колотила нервная дрожь, а быть может, это был озноб, и мне пришлось крепко стиснуть зубы; я сел возле Монтера, напротив двери, и спросил:

— С грузом все в порядке?

— Да, — ответил Монтер. — Когда уходит поезд?

— Через полчаса.

— Успеем?

— Конечно. Успеем и поесть, и выпить по рюмке. Надо согреться. Мы совсем закоченели.

Я молча кивнул головой. В комнату с громадным подносом, уставленным тарелками, вошел хозяин «Какаду», на тарелках дымились внушительные порции жареной колбасы, на столе появился еще хлеб, соленые огурцы и бутылка водки. Хозяин молча наполнил рюмки и тотчас удалился.

— Я не буду пить.

— Ты что, записался в трезвенники? — спросил Монтер.

— Нет. Просто осторожность, — объяснил я. — Осторожность или предусмотрительность, как хотите. Мне надо ехать. Никогда не знаешь, что может случиться в дороге. И хотелось бы, чтоб голова была ясная. Это ты в состоянии понять?

— Все еще задираешься?

— А ты считаешь, что я не имею права отказаться от водки?

— Ах, mоn ami[9]! — ответил он. — Ты всегда прав.

Он повернулся к товарищам и поднял рюмку.

— Ваше здоровье, ребята! Salud!

— Будь здоров.

Голодные и озябшие парни с удовольствием выпили и жадно набросились на еду. Мне не хотелось есть, я закурил новую сигарету и, с нетерпением ожидая, когда ребята кончат ужин, смотрел на них, на Монтера и поразился тому, как он изменился. Когда мы начинали нашу деятельность, он казался совсем молодым человеком, а сейчас ему можно было дать по меньшей мере лет сорок. Тогда это был красивый, стройный юноша, а теперь — пожилой человек с седыми висками. Боже мой, и не удивительно, такая работа могла хоть кого извести, ведь все это время мы жили в постоянной тревоге, нервы были напряжены до предела. Даже ночью мы должны были быть готовы к любым неожиданностям, даже сон не давал полного покоя. Сколько же лет миновало с нашей первой встречи с Монтером? Пять, девять, пятнадцать — нет, всего лишь три года; три осени, три лета, три зимы, а мне казалось, что прошла вечность.

Я сидел на стуле, лицом к двери, смотрел на Монтера и его друзей, нам пора было уходить из «Какаду», время набирало иной темп, теперь оно мчалось, словно бешеная собака, с каждой секундой приближая нас к отходу поезда; уже пробило восемнадцать часов, я беспокоился, но старался этого не показывать, нельзя же было лишать их возможности перекусить и передохнуть. Они ели молча, торопливо, не глядя по сторонам, отгороженные друг от друга молчанием, каждый был занят своим делом; я отлично понимал, что означает эта полная грозной сосредоточенности тишина — они тоже ощущали натиск времени, неумолимо толкавшего нас в этот вечер навстречу событиям, которые трудно было даже предвидеть, впрочем, их задача показалась мне сейчас по-детски легкой: они должны были проводить меня к поезду, только к поезду, а там, в течение трех долгих часов езды и трех долгих стоянок я был предоставлен самому себе. В конце пути меня должны были встретить люди и получить багаж — так замыкался круг неотложных дел этого дня, который все еще длился и должен был длиться до полуночи.

Итак, я сидел неподвижно на стуле, лицом к двери, прислушивался к доносившимся из коридора голосам и смотрел на Монтера и его людей.

Впервые я встретил Монтера три года назад, и встреча эта так же, как и сегодня, в сочельник вечером, не была случайной, она была тщательно подготовлена, хотя все делалось помимо нас. Мы встречались вот уже года три, но ничего до сих пор не знали друг о друге — ни он обо мне, ни я о нем, — не знали даже, как кого зовут, и несмотря на то, что вместе участвовали во многих опасных и трудных делах, оставались чужими. Для меня Монтер был лишь Монтером, тридцатилетним худощавым человеком с продолговатым лицом и очень красивыми глазами, в которых, кроме холодной сосредоточенности, ничего нельзя было прочесть; его биография для меня не существовала, я знал лишь один ее раздел, относящийся к совместной нашей деятельности, но этого было мало, слишком мало, чтобы по-настоящему составить представление о человеке; не ведая о том, каким он был в действительности, я не мог его ни любить, ни не любить, мне неизвестны были его взгляды, я понятия не имел о том, что он думает, и поэтому он был для меня таким же чужим, как, наверно, и я для него. Для него я был просто Хмурый, мужчина неопределенного возраста — а мне исполнилось всего двадцать четыре года, — без имени и фамилии, встречались мы довольно редко, это были короткие, поспешные встречи, опасность, навстречу которой мы шли, сближала нас ненадолго, только на время совместной операции. Еще меньше я знал о его людях, которых он привел с собой в малый зал «Какаду», их я вообще видел впервые, Монтер всякий раз приводил с собой новых ребят, и я имел все основания предположить, что прежних уже нет в живых. Подумать только, что я должен был полностью положиться на этих незнакомых людей, вверить им свою судьбу, свою жизнь, а эти молодые парни принимали участие в делах, о которых я не рассказал бы даже самому близкому другу, если бы он у меня был, но тем не менее я им верил, — это было даже забавно, я сидел в малом зале «Какаду» и ждал, когда они наконец будут готовы двинуться вместе со мной в путь и позаботятся о моей безопасности, пока я не окажусь в купе поезда, — да, это было забавно, но если бы в тот зимний вечер я вдруг оказался в ловушке, эти ребята должны были отвлечь внимание полиции на себя, стать под обстрел противника, и все ради меня, ради человека, о котором они ничего не знали.

III

Сочельник: на вокзале

Наконец произошло то, чего я ждал вот уже несколько часов: я прибыл на вокзал и, чтобы получше оценить обстановку, задержался на несколько минут в главном зале. Со всех сторон меня окружала шумная толпа пассажиров, ожидавших прибытия поездов. Где-то неподалеку кружил Монтер со своими людьми, он рыскал, высматривая полицию, а я протиснулся к газетному киоску и, поставив на пол тяжелый кожаный чемодан, потребовал «Berliner Zeitung», два иллюстрированных журнала — «Die Wehrmacht» и «Flügel» — и стал пододвигаться поближе к выходу на перрон; у самого выхода я остановился, бросил взгляд в сторону зала, где находился станционный буфет, над дверью которого красовались яркие афиши, рекламирующие новейшие фильмы, и стал читать объявления: кинотеатр «Риальто» — «„Любовь шейха“, потрясающая драма о любви и смерти, два часа незабываемых переживаний в пустыне Сахара, фильм немецко-испанского производства»; кинотеатр «Кассино» — «Ганс Мозер и Тео Линген в полном юмора фильме „Семь лет счастья“, вы снова увидите незабываемую пару комиков в их самых лучших ролях»… Тут я перевел взгляд с афиши на ведущую к буфету дверь и увидел Монтера, он стоял в проходе и оглядывался, наконец заметив меня, поспешно бросился навстречу.

— Слушай, Хмурый, мы должны сейчас же идти на перрон. Иного выхода нет.

— Что случилось?

— В буфете сидит Волк из НСЗ[10].

— Он тебя видел?

— Нет.

— Проклятие! Не хватало еще, чтобы мы встретились в поезде.

— Он не поедет.

— Откуда ты знаешь?

— Сидит с какими-то подозрительными типами и выпивает. Уже здорово накачался. Еле на ногах стоит, а потом — у него в этом городе семья. Нет, в сочельник он никуда не двинется.

— Ты уверен?

— Безусловно! Не зря же он носит на груди медальон с изображением божьей матери. Сегодня у них праздник.

— Он тебя знает?

— Знает. Однажды уже стрелял в меня.

— Ясно. Давай сматываться отсюда. Если он увидит нас вместе, могут быть неприятности.

— Иди на перрон. Я сейчас тоже приду туда с ребятами.

— Буду стоять под часами.

— Есть…

Я взял чемодан, вышел на перрон и с удивлением обнаружил, что невзирая на мороз здесь полно людей. Я стал проталкиваться сквозь толпу пассажиров, ожидающих прибытия поезда, в глубь перрона, поставил чемодан на каменном возвышении, прямо под висевшими на железном столбе часами, и внимательно огляделся. Место было удобное, отсюда отлично можно было наблюдать за всем, что творится по обеим сторонам пути и около станционных строений. Я смотрел на заснеженные пути, на здание вокзала и ожидал появления Монтера с его людьми. Пока все шло по заранее разработанному плану, думал я, и если полиции в последний момент не удастся захватить нас врасплох, доверенный мне груз попадет на место в условленное время.

Только теперь, оказавшись на перроне в радиусе света, излучаемого низко висевшими фонарями, я почувствовал облегчение, хотя оно и не принесло мне ни успокоения, ни радости — ведь мне предстояло еще несколько часов езды поездом, где каждая стоянка могла оказаться новой западней; я по-прежнему был готов к худшему, но теперь ясно сознавал, что в любом положении, каким бы оно ни было, я все же буду менее беспомощным, чем в темной зарешеченной комнатке «Какаду», из которой, если бы меня в самом деле окружили полицейские, я едва ли сумел бы выбраться и где надежды на спасение было очень мало; поэтому, оценивая положение, в котором я здесь очутился, я не мог не испытывать известного удовлетворения.

Затерявшись в толпе пассажиров, я стоял на перроне и ждал Монтера; конечно, я волновался, опасаясь, как бы его не заметил Волк, — раз он уже однажды стрелял в Монтера, такая встреча могла плохо кончиться.

Неожиданно мне пришло в голову, что только благодаря счастливому стечению обстоятельств Монтер и я не стали врагами, ведь легко могло случиться, что меня преследовал бы Монтер, а я преследовал бы Монтера, и в этом не было бы ничего сверхъестественного. Я никогда прежде не интересовался политикой, и в первые годы оккупации и подпольной борьбы так плохо разбирался в политической ситуации, что не слишком ясно представлял, к какой партии хотел бы принадлежать и в рядах какой подпольной армии хотел бы сражаться. Только благодаря случаю я оказался на стороне левых, однако случай мог привести меня и в националистический лагерь, и в этом не было бы моей вины, ибо в то время я был как слепец, я даже не представлял себе, что в моей стране так много людей, стремившихся спасти Отечество, не понимал, какое множество мутных течений бывает порой у реки, на волне которой я очутился, — вот почему я подумал, что только благодаря счастливой случайности я не стал врагом Монтера, а боролся вместе с ним против Волка и его друзей из НСЗ.

За минувшие годы я многому научился, узнал многое, о чем раньше и не подозревал. До войны я жил в мире несколько нереальном, поэтому вначале мне пришлось учиться всему заново, начинать жизнь с азов, словно я только что родился, а рядом не было никого, кто бы руководил моими первыми шагами, предостерег бы от мелей, на которые я все время натыкался, не было никого, кто помог бы мне найти собственный путь, я всегда был страшно одинок, и одиночество это в конце концов привело меня к тому, что я окончательно отдалился от людей, стал недоверчив, молчалив, скрытен и до такой степени боялся выразить свои мысли и чувства, что в шутку меня окрестили Отшельником. Возможно, что это полуироническое определение, свидетельствовавшее об известном разочаровании во мне, принадлежало одной из тех женщин, с которыми я спал, но которым никогда не принадлежал полностью; впрочем, это не имело существенного значения — кличка пристала ко мне, и с тех пор для всех близких знакомых я оставался Отшельником, а для товарищей, с которыми потом сблизился в общей борьбе, был Хмурым, но ни те, ни другие не знали меня по-настоящему.

Но я и сам не отдавал себе полностью отчета в том, кто я; и если бы меня спросили, кем я в сущности являюсь, наверно, не смог бы дать точного ответа, ибо знал, кем хочу быть, но не знал, что представляю собой сейчас; мне надо было преодолеть еще немало ступеней и пройти через многие тяжкие испытания, каждый день я вел строгий учет своим успехам и поражениям и был предельно суров и требователен к самому себе, всегда я требовал от себя больше, чем от других, но когда во время ночных раздумий подводил итоги пережитому, на моем счету всегда оказывалось больше неудач, нежели настоящих успехов, и, случалось, нередко я был на грани банкротства, но в том, что я до сих пор еще не потерпел полного краха, не было ничьей заслуги.

Я стоял на перроне вокзала под огромными висевшими на железном столбе часами и, в ожидании Монтера, пытался представить себе, что со мной было бы, если б я оказался во враждебном лагере. Подумав, я пришел к выводу, что в то время, когда я лихорадочно искал путей свободы, я, вероятно, не задумываясь, присоединился бы к любой группе, которая вовлекла бы меня в борьбу и предоставила оружие, даже не вникая особенно в ее идеи и лозунги. Следовательно, я мог оказаться и в НСЗ — при одной этой мысли меня охватила дрожь; еще более ужасало меня то, что я и в самом деле мог поверить в их правоту и, более того, оказавшись с ними, обязан был в нее поверить, но если бы так случилось, если я стал бы на защиту столь ненавистных и враждебных мне позиций, если б оказался среди этих людей, со временем меня все равно стало бы преследовать чувство вины, вытекающее из самого факта сотрудничества с группировкой, которая в своем стремлении устранить политических противников не останавливалась даже перед предательством. Но в первые дни моих поисков я ничего об этом не знал. Чтобы разобраться в ситуации, мне нужно было время и люди, которые разъяснили бы мне задачи и цели различных подпольных группировок, чтобы я смог сам сделать выбор. За меня решил случай, и я оказался на стороне Монтера, но случай мог толкнуть меня и в лагерь Волка, сделать сознательный выбор я был тогда еще не в состоянии. Мне просто повезло, я оказался среди тех, кто боролся честно и бескомпромиссно, чья программа не вызывала у меня никаких возражений, и это давало мне огромное внутреннее удовлетворение.

Наконец на перроне появился Монтер. Сперва в толпе суетящихся пассажиров я заметил его баварскую шляпу с цветком эдельвейса, а затем продолговатое лицо и глаза, глядевшие в сторону часов, под которыми я стоял. Но вот он меня увидел, махнул рукой и стал пробираться между чемоданами и узлами, между заполнившими перрон пассажирами, а очутившись передо мной, многозначительно кивнул:

— Все в порядке, Хмурый. Через десять минут ты будешь в пути.

— Найти бы только место в купе. Похоже на то, что сегодня будет страшная давка. Не могу же я с такой поклажей ехать на подножке.

Монтер стоял передо мною, стройный и высокий, со сдвинутой, как всегда, на затылок шляпой, и улыбался.

— Не будешь ехать на подножке, mоn ami, — сказал он, вынимая изо рта сигарету. — Ворон постарается найти для тебя место в купе.

— Ты всегда обо всем помнишь, старина.

Монтер рассмеялся.

— Нет, не всегда. Сегодня я сделал ошибку, которая могла оказаться роковой. Это скверно. В последнее время я что-то часто стал забывать о том, что в нашем деле нельзя делать промахов, если, конечно, мы хотим дожить до победы…

— Не будем об этом говорить.

— Я должен был тебя предупредить.

— Да.

Монтер взглянул на часы.

— Поезд опаздывает, черт бы его взял! Так хочется, чтоб все это было уже позади.

— Мне тоже, дружище.

— Через четыре часа будешь на месте.

— Да. Если не нарвусь на кого-нибудь по дороге.

Монтер кивнул головой и после минутного молчания сказал:

— А ты поменьше думай. Нашел время об этом думать.

— Должен признаться, временами я сыт всем этим по горло.

— Не только ты. Каждый из нас мечтает о том времени, когда наконец можно будет спокойно сесть на задницу.

Я улыбнулся — неожиданно мне пришло в голову все то, о чем я передумал, ожидая Монтера, меня развеселило его наивное желание, и вдруг я понял, что даже когда кончится война и оккупация, мы еще долго не сможем, как он выразился, «спокойно сесть на задницу». Период борьбы за независимость окончится — это верно, но одновременно начнется нечто несравненно более сложное: борьба за власть в стране, разделенной на атакующие друг друга лагери, борьба напряженная и острая, в чем мы уже имели случай убедиться на собственной шкуре, — не будет оккупантов, но останутся люди из НСЗ, останемся мы, да еще кое-какие группировки, в зависимости от развития политической ситуации кто-то из нас — или они, или мы — должен будет сложить оружие, однако я знал, что ни та, ни другая сторона не уступит своих позиций без борьбы, а следовательно, пройдет еще немало времени, прежде чем исполнится желание Монтера, да и многих людей, мечтающих, наконец, покончить со всем этим и начать мирную жизнь.

Я смотрел на Монтера и видел, как на губах его появляется исполненная горечи улыбка.

— Уже во второй раз, — сказал он, — во второй раз в сочельник ждут меня дома жена и дети, а я провожу этот вечер на вокзале и совсем не уверен, увижу ли их еще когда-нибудь…

Я молча кивнул и бросил взгляд на запруженный людьми перрон, на присыпанные снегом пути, бегущие в сторону белых и холодных холмов, окружающих со всех сторон этот город, а потом — на усеянное звездами небо, чистое и гладкое, как ледышка. Мороз с каждой минутой крепчал, я поднял воротник и тщательно обмотал шарфом шею, на лацканы пальто лег иней, руки совершенно одеревенели, и мне пришлось поспешно их растирать, чтобы вернуть пальцам обычную гибкость.

— Теперь уже осталось недолго, — сказал Монтер.

— Что недолго?

— Скоро все это кончится.

— Безусловно. Поэтому и было бы очень глупо влипнуть именно сегодня…

Монтер наклонился ко мне и тихо добавил:

— Мы выбрали самое лучшее время. А это гарантия успеха.

— Да. До сих пор все сходило удачно.

— И сегодня сойдет.

Я пожал плечами.

— Впрочем, это не имеет никакого значения. Все равно дело надо довести до конца. Неизвестно только, зачем мы столько об этом болтаем.

Монтер снова улыбнулся.

— Мы просто устали, дружище. Наверно, поэтому.

Монтер был прав — мы устали, очень устали, все это длилось слишком долго, и мы не знали, сколько еще продлится, того и гляди, сами себя доконаем, нервы уже стали сдавать, еще немного, и я, наверно, пристрелил бы Ворона; его спас случай и то, что во мне теплилась какая-то надежда, что не все потеряно, но в следующий раз при подобных обстоятельствах нервы могут не вынести напряжения, и тогда действительно всему конец, поэтому следовало постоянно помнить об этом, я должен все время помнить, что в трудную минуту нас может выручить только спокойствие и присутствие духа.

Монтер вытащил пачку сигарет, я взял одну. Он зажег спичку и дал мне прикурить.

— Ну что за чертовщина с этим поездом?

— Целый день валил снег. Наверно, заносы. Застрял в сугробах и теперь еле ползет.

— А время летит.

— Летит. И нас в любую минуту могут накрыть.

— Сегодня облавы не будет.

— Ты в этом убежден?

— Есть сведения из верного источника.

— А Волк?

— Что Волк?

— Если он встретит нас на перроне, мы засыпались.

— Мои ребята не спускают с него глаз. Если он вздумает выйти на перрон, нас предупредят.

— А тут даже негде спрятаться.

— Не волнуйся, Хмурый. Не так уж он опасен, чтобы нам от него прятаться.

— И все же. Он ведь стрелял в тебя.

— Сегодня не осмелится.

— Он может натравить на нас полицию.

— Сегодня это исключено. Он так пьян, что света божьего не видит. А если даже и выползет на перрон, все равно не заметит нас в такой толчее.

— Ладно. В принципе это не имеет значения. Так или иначе придется до прихода поезда торчать здесь…

— Да, черт побери! Это верно.

Я неожиданно расхохотался, Монтер с беспокойством взглянул на меня:

— Что тебя так рассмешило?

— Знаешь, мне пришло в голову, что ведь я вполне мог оказаться на месте Волка, вот это меня и рассмешило.

— Да брось ты!

— Ты считаешь, что это невозможно?

— Конечно.

— Глубоко ошибаешься, друг.

— Не болтай глупостей.

— Но ведь я вполне мог оказаться у них.

— И ты работал бы с этими негодяями?

— Я ведь ничего о них не знал.

— Все равно в конце концов ты бы сообразил, с кем имеешь дело.

— Это верно.

— Тогда не о чем и говорить.

— Ты думаешь?

— Ну ясно, раз ты с нами, а не с ними, какой же смысл говорить об этом!

Мы разговаривали все время полушепотом — ни время, ни место не способствовали свободному обмену мыслей, тем не менее из того, что сказал Монтер, я мог сделать вывод, что мои сомнения ему совершенно чужды, он просто считал невозможным, чтобы я оказался в чужом лагере, а ко всем моим предположениям относился с юмором, впрочем, не таким уж добродушным, и я понял, что если бы вдруг открыл ему все то, о чем так часто думал, что казалось мне запутанным и туманным и что я с таким трудом пытался уяснить для себя, Монтер скорее всего счел бы меня чудаком, человеком сложным и непонятным, резко отличающимся от всех до сих пор известных ему людей, совершенно не способным воспринять самые простые и очевидные истины, — в этом не было ничего удивительного, у нас была общая цель, но шли мы к ней разными путями. У Монтера было уже то преимущество, что он был на несколько лет старше меня, начал свою сознательную жизнь в другое время и в совершенно иных условиях, чуть ли не с детских лет принимал участие в революционном движении. Тем самым судьба уберегла его от ловушек, в которые я так легко мог угодить по неведению, из-за плохого знания действительности и слабых с ней реальных связей — ведь до войны я жил вдали от людей, среди книг, красок и полотен, уже созданных мною и тех, что мне еще предстояло создать, в то время для меня существовал лишь мир собственной безудержной фантазии и я пребывал в каком-то полусне. Меня разбудили и вернули к реальной жизни отзвуки ружейных выстрелов, я увидел на улице окровавленных старцев, над которыми измывались с циничным хладнокровием; а однажды толстый фельдфебель в мундире feldgrau ударил меня по лицу и столкнул с тротуара на мостовую — и я в первый раз испытал всю горечь унижения; впрочем, это было лишь первое звено в длинной цепи унижений, первая капля в чаше, которая переполнилась так быстро, что вскоре я почувствовал в себе бешенство раба, жаждущего расплаты со своим поработителем, а осознав это, готов был на любой шаг, лишь бы снова почувствовать вкус свободы, отстоять свое человеческое достоинство, непрестанно подвергаемое столь тяжким испытаниям.

Мне никогда не удавалось поговорить об этом с Монтером, обстановка, в которой проходили наши довольно частые встречи, не благоприятствовала размышлениям о сложности человеческих судеб. Мы не могли даже поговорить о том, что испытали и пережили вместе, наши встречи всегда протекали в атмосфере сосредоточенности и напряженного ожидания, мы всегда находились в преддверии событий, хода которых ни я, ни он не могли предугадать, все наши разговоры в конце концов сводились к сухому обмену чисто деловой информацией.

Монтер нетерпеливо поглядывал то на висевшие над моей головой часы, то на двери вокзала, откуда непрерывным потоком шли все новые и новые пассажиры. И вдруг оба мы одновременно услышали доносившийся из-за массива белых холмов гудок паровоза, пока еще далекий и приглушенный, а потом в морозной тишине гулко разнеслось и глухое громыхание колес.

Толпа на перроне заволновалась, в зале ожидания послышались тревожные звонки, а над нами, под сводами перрона, захрипели мегафоны и тяжелый дребезжащий голос произнес:

— Achtung! Achtung! Der Zug nach Krakau läuft gerade ein, es ist verboten vor der Abfahrt im Speisewagen Platz zu nehmen. Achtung! Achtung!..[11]

Я взглянул на железнодорожное полотно — поезд с грохотом въезжал на станционные пути и мчался к перрону, на котором стояли мы с Монтером; пассажиры хватали вещи и пробирались на самый край перрона, чтобы занять места поудобнее. Вот показалась груженная мешками с песком платформа, а следом за ней и паровоз, мелькнул почтовый вагон, и наконец поезд остановился, пронзительно скрежеща тормозами…

— Идем! — крикнул Монтер. — Следи за Вороном. Он будет стоять в вагоне у окна.

— Ладно, буду следить!

В общей сутолоке бросившихся к вагонам людей мы медленно проследовали в конец перрона, толкучка создалась невообразимая, в одно мгновенье все входы в купе были забиты сваленными тут же, у самых дверей, чемоданами и узлами, мужчины, не обремененные багажом, лезли в окна, вскакивали на буфера, чтобы оказаться поближе к подножкам, перебирались на другую сторону поезда, откуда легче было проникнуть в тамбур; у вагона, к которому мы как раз подошли, придавили какую-то женщину, и ее пронзительный крик прозвучал так отчаянно, что толпа на мгновение притихла, но в следующую же секунду шум разразился с еще большей силой — чтобы услышать друг друга, приходилось выкрикивать каждое слово. Некоторое время я следовал за Монтером и внимательно вглядывался в окна купе, мимо которых мы пробирались, чтобы не прозевать Ворона, но все безуспешно; мы добрались уже чуть ли не до середины поезда, где находился вагон-ресторан и два почти совсем пустых вагона первого класса, к которым никто даже не пытался приблизиться, — на дверях этих вагонов красовались белые таблички с четко выведенной черным лаком надписью «Nur für Deutsche — Nur für Deutsche — Nur für Deutsche[12]», за ними снова тянулась длинная вереница серых и разболтанных вагонов.

Монтер остановился и, пытаясь перекричать толпу, скомандовал:

— Подожди здесь! Нет смысла таскаться с чемоданом по перрону. Как только найду Ворона, сразу вернусь!

— Поторопись! Мы можем опоздать.

— Будь спокоен. У нас еще уйма времени. Паровоз набирает воду, так что успеем.

— Ладно. Буду ждать тебя здесь…

Монтер ринулся чуть ли не бегом, и я тут же потерял его из виду. Чемодан был чертовски тяжелый, я поставил его на перрон и с тревогой глянул в ту сторону, куда должны были подать паровоз, но нигде не заметил красной фуражки начальника станции, видно, до отъезда и в самом деле оставалось еще порядочно времени. Несколько успокоившись, я повернул голову и взглянул на вагон, перед которым стоял, — все его окна были закрыты, за исключением одного, в котором я увидел офицера вермахта; он стоял, высунувшись из окна, в накинутом на плечи пальто и, опираясь локтями на опущенную раму, с интересом наблюдал за бурлившей на перроне толпой. Когда я увидел его лицо, на мгновение обращенное в мою сторону, меня охватило странное, похожее на ревность чувство; впрочем, то была не ревность, а нечто совсем другое, я подумал, что если бог существует, то он дал этим людям такие лица только за тем, чтобы они демонстрировали их всем покоренным и истерзанным народам Европы, — у него было исключительно красивое лицо, к тому же удивительно мужественное и серьезное, и при этом совершенно лишенное той холодности и презрительного высокомерия, каким офицеры оккупационных войск так охотно перед нами щеголяли. Майор, которого я так упорно рассматривал, видимо, почувствовал мой взгляд и еще раз посмотрел в мою сторону. Я тотчас отвернулся, ибо по опыту знал, что это могло вызвать самую неожиданную реакцию — нам, рабам, не разрешалось слишком долго смотреть в глаза нашим поработителям, это могло плохо кончиться. Тут я услышал окрик Монтера — он бежал ко мне по перрону — и, схватив чемодан, двинулся ему навстречу.

Вдруг толпа заволновалась, среди пассажиров началась дикая паника, в первый момент я даже не мог понять, что случилось, мне пришлось остановиться, чтобы не потерять из виду Монтера, но как только схлынула первая волна бегущих, услышал лай полицейских собак и гортанные возгласы жандармов, окруживших перроны и всю территорию вокзала. Я понял, что происходит, и, с отчаянием оглядевшись вокруг, увидел вдалеке людей Монтера, пробиравшихся в мою сторону в обезумевшей от страха толпе, увидел их побледневшие и встревоженные лица; протиснувшись сквозь толпу, ребята остановились неподалеку от того места, где стоял я, у полотна, на другой стороне перрона, но ничем не могли мне помочь, положение казалось безнадежным, похоже было, что мы все попались — Монтер, я и эти парни. Полиции на вокзале становилось все больше и больше, теперь уже охранялся каждый проход, а так как я торчал на месте, меня непрестанно толкали бежавшие в разные стороны пассажиры; я искал взглядом стройную фигуру Монтера, вот он появился — выбравшись из толпы, запыхавшийся и бледный от волнения, он устремился ко мне и быстро произнес:

— Пошли скорее, Хмурый. Ворон уже в купе. Мы должны во что бы то ни стало избавиться от этого груза. Если заставят раскрыть чемодан — все пропало.

— Сегодня не должно было быть облавы! — бросил я со злостью. — Ведь ты сказал, что сегодня облавы не будет.

Монтер беспомощно пожал плечами.

— У меня была точная информация. Но с ними никогда ничего неизвестно.

Он взял у меня из рук чемодан и решительным шагом двинулся вперед, я последовал за ним, но не прошли мы и нескольких метров, как я заметил, что жандармские патрули проверяют и багаж находившихся на перроне пассажиров, задерживая тех, кто пытался прорваться за кордон полицейских. Я схватил Монтера за плечо:

— Послушай, друг. Здесь нам не пройти, надо поискать другой путь.

Монтер посмотрел на меня рассеянным взглядом:

— Где? Через минуту то же самое будет и с другой стороны. Они окружили весь вокзал.

Однако мы вернулись и снова очутились в той части перрона, где стояли почти пустые вагоны с белыми табличками, на которых виднелась надпись «Nur für Deutsche — Nur für Deutsche — Nur für Deutsche».

— Постой! — проговорил я быстро. — У меня есть идея. Я знаю, что надо сделать.

Монтер опустил чемодан на землю, я снова заметил среди мечущихся в панике пассажиров его ребят, непрерывно сновавших невдалеке от нас, заглянул в открытое окно вагона, в котором видел офицера вермахта, но сейчас там было пусто, я решил, что майор, наверно, вышел на этой станции, но тут же увидел его у газетного киоска. Он повернулся и с пачкой иллюстрированных журналов под мышкой направился к вагону; наши взгляды встретились, и на лице майора мелькнула улыбка — похоже было, что паника на вокзале очень забавляла его, — я ответил ему многозначительной улыбкой и кивком головы дал понять, что знаю, в чем дело, — мне пришла в голову мысль, что он принял меня за проезжего немца, и на душе стало сразу легче. Майор вошел в вагон, схлынули последние пассажиры, и перед нами оказалось пустое пространство перрона, по которому медленно направлялся в нашу сторону жандармский патруль из трех человек. Я взглянул на Монтера — он был спокоен, обе руки держал в карманах пальто, я знал, что в этот момент он так же, как и я и как его парни, которые, готовые ко всему, стояли поблизости, лихорадочно сжимает рукоятку пистолета. По всей вероятности, если жандармы подойдут к нам и прикажут открыть чемодан, Монтер выстрелит первым, теперь мы уже не могли двинуться с места, это вызвало бы еще большее подозрение и привлекло бы к нам особое внимание полиции. Жандармов отделяло от нас всего каких-нибудь тридцать метров, они смотрели на нас — тогда я взял чемодан и протянул руку Монтеру.

Монтер нервно заморгал, он сразу догадался, что я намерен предпринять, лицо его дрогнуло, но он спокойно протянул мне руку.

— То, что ты хочешь сделать, — очень рискованно.

— Подскажи мне лучший выход.

— Проклятие!

— Если я не войду в этот вагон, нас всех схватят.

— Да.

— Попробую. Может, удастся. Пока что иного выхода не вижу.

Жандармы находились уже метрах в двадцати от нас, с каждой секундой они приближались все ближе и ближе, однако нам следовало подождать, пока они подойдут еще ближе; в этой обстановке следовало проявлять полное спокойствие и хладнокровие — задача нелегкая, но тем не менее никак нельзя было обнаружить, как важно для нас избежать этой встречи, поэтому мы ни в коем случае не должны были ни спешить, ни нервничать. Меня била лихорадка, и когда я снова обратился к Монтеру, мой голос так прерывался и дрожал от волнения, что я едва мог говорить.

— Когда ты едешь в Берлин?

— Завтра.

— Праздник проведешь с семьей?

— Да.

— Жаль, что мы не можем поехать вместе.

— Я тоже об этом жалею.

— Надеюсь, мы еще встретимся.

— Позвони мне завтра.

— Но ты ведь должен будешь уехать.

— Да, завтра вечером.

— Я позвоню в «Какаду».

— Во сколько?

— Давай договоримся.

— Лучше утром. Скажем, часов в одиннадцать.

— Отлично.

— Я буду ждать звонка. В это время я обычно всегда дома.

— Прекрасно. Я непременно позвоню, лишь бы поскорее соединили.

— Но ведь завтра праздник.

— Я, может быть, буду занят…

— Понимаю. Но если удастся, все-таки позвони.

— Да, да, непременно позвоню.

Я взглянул на вагон, в который должен был сесть. В открытом окне снова показался стройный офицер; он посмотрел на меня, потом бросил взгляд на приближающихся жандармов и улыбнулся, видимо, решил, что я немец, — ну что ж, тем лучше, жандармы уже были в нескольких шагах от нас; Монтер внешне был спокоен, и только по глазам его было видно, что нервы у него напряжены до предела, он отпустил мою руку и громко сказал:

— Передай привет Монике. И скажи ей, что Вилли прислал мне письмо.

— Да. Спасибо. Я передам ей от тебя привет.

Жандармы уже почти подошли к нам, когда Монтер щелкнул каблуками и попрощался со мной, выбросив руку вперед; они медленно проходили мимо нас, и я очень отчетливо видел их каменные лица, их руки, сжимавшие приклады автоматов; они миновали нас, я взял чемодан и, садясь в вагон, все еще слышал нестерпимый, режущий ухо ритмичный топот их тяжелых, подкованных гвоздями сапог; не поворачивая головы, я одним рывком втащил в вагон свой чемодан и оказался в коридоре рядом с улыбающимся майором, который вежливо открывал передо мною дверь в купе.

IV

Сочельник: в поезде

Итак, мне еще раз повезло в этой странной игре, где наименьшей ставкой была чужая жизнь, а наибольшей — собственная. Не раз я уже разыгрывал партию в свою пользу, прибегая даже к мистификации, от которой никогда не отказывался, если меня к этому вынуждал противник и создавшееся положение, но всегда отдавал себе отчет в том, что игра только началась и, в зависимости от обстоятельств и удачи, либо я ее выиграю, либо, что также не было исключено, вообще не встану из-за стола, ибо мои партнеры не любили проигрывать, а если вдобавок они вовремя сообразят, что я игрок, которого разыскивают все полицейские службы страны, то нелегко мне будет бросить эту недоигранную партию, инициатором которой был я сам.

Чемодан с грузом покоился на полке в купе майора вермахта, а я ехал в неосвещенном, чудовищно набитом людьми вагоне третьего класса, где почти невозможно было дышать от спертого воздуха, но зато давно не испытывал такого облегчения, такого чувства полной безопасности. Я был всего лишь обыкновенным путником без вещей, новую эту роль я принял с радостью, нервы успокоились, и впереди у меня было достаточно времени, чтобы не спеша закурить и обдумать план дальнейших действий. Наконец, после долгого раздумья я пришел к выводу, что правильнее всего будет на ближайшей же остановке пойти за чемоданом и снова вернуться сюда, не следовало оставлять груз в немецком вагоне; хотя это было наиболее подходящее и надежное для него место, но мое отсутствие могло в конечном счете вызвать беспокойство и вполне обоснованные подозрения у едущего в одиночестве офицера — нет, мне нельзя было так рисковать.

Поезд уже с час был в пути, когда я наконец решился осуществить свой план. До ближайшей остановки было еще около получаса езды, в моем распоряжении оставалось не так уж много времени; я осторожно открыл дверь вопреки предупреждениям и уговорам спутников, вышел из купе и стал медленно пробираться по обледеневшим подножкам в сторону вагона первого класса. Другой возможности у меня не было, поезд состоял из очень старых вагонов, внутренних переходов не существовало, зато вдоль всех вагонов шли подножки, и по ним можно было пройти весь состав в любом направлении; я знал об этом, и в другое время года такая вылазка не представляла бы для меня особого труда, но сейчас стоял мороз, резкий северный ветер буквально сбивал с ног, вдобавок ко всему поднялась настоящая вьюга, поэтому не успел я добраться до конца вагона, как уже начал жалеть о предпринятой попытке — риск был слишком велик, — тем не менее я должен был любой ценой забрать груз из-под опеки майора и еще до остановки поезда на ближайшей станции вернуться с чемоданом в купе, в котором ехал до сих пор. Я думал об этом и еще о множестве других дел, а ледяной ветер хлестал меня по лицу крупинками слипшегося снега с такой силой, что я вынужден был закрыть глаза и спрятать лицо в воротник пальто; так я довольно долго ехал, не двигаясь с места и уцепившись за железные поручни двери, а когда ветер немного стих и с крыши вагона перестал сыпать снег, снова осторожно двинулся вперед, тщательно ощупывая ногой каждую обледеневшую и скользкую подножку, по которой должен был перебираться к очередному вагону. Любое неосторожное движение могло привести к гибели, я пробрался всего лишь вдоль двух вагонов, когда сверху на меня свалилась такая куча снега, что мне пришлось вторично остановиться, снег совсем засыпал мне глаза, а поезд, стуча колесами, мчался вперед, словно обезумев. Когда же, наконец, я смог что-то разглядеть, то увидел, что мы проезжаем по совершенно безлюдной местности, среди белых гор и карликовых деревьев, бесшумно уплывавших назад; и мне вдруг почудилось, что все это уже когда-то со мной было, что однажды суровой вьюжной ночью я уже ехал так на ступеньках вагона, но самым странным было то, что мною вдруг овладела мысль, что все, что я делаю, — ужасная бессмыслица, и сам я показался себе никчемным, слабым и беспомощным, ведь я мог погибнуть из-за одного неосторожного шага; и тут, когда я подумал об этом, меня охватил такой панический страх, что долгое время я был не в состоянии сдвинуться с места, но в конце концов все же превозмог себя и снова медленно двинулся вперед.

Еще немного — и я вернулся бы обратно, хотя был уже близок к цели; дальнейший путь с каждой минутой становился все труднее и труднее, усилие, которое мне пришлось сделать, чтобы преодолеть последний отрезок пути, было поистине нечеловеческим, Я добрался до места, где снег на подножке превратился в груду льда, и всякий раз, когда я ставил на нее ногу, нога соскальзывала вниз, к мчавшейся в противоположную сторону земле, руки мои неимоверно устали, а ладони окоченели до такой степени, что временами я их совершенно не чувствовал; я был близок к полному отчаянию, двигаться вперед заставляла меня лишь мысль о том, что, бросив багаж без присмотра, я легко могу потерять его совсем. Ничего не оставалось, как снова и снова ставить ногу на злополучную подножку; я то чертыхался, то стонал от огромного напряжения, но в конце концов мне все же удалось преодолеть и это препятствие — всю длину покрытой льдом ступеньки я прополз на коленях, судорожно вцепившись руками в поручни. Наконец я достиг цели, открыл дверь и буквально вполз в тамбур вагона; от усталости у меня дрожали колени, и я вынужден был опереться спиной о стену, мне казалось, что иначе я упаду.

Я вынул пачку сигарет, закурил, переложил пистолет из пиджака во внутренний карман пальто и долго еще стоял в тамбуре, лихорадочно растирая окоченевшие руки. А когда, наконец, пальцы согрелись, снял с правой руки перчатку и, зажав в ладони пистолет, осторожно вошел в купе. Чемодан лежал там, где я его положил. Успокоившись, я взглянул на майора, который сидел возле окна на мягком обитом зеленой кожей сиденье, и в синеватом свете затемненной лампочки увидел его красивое лицо и внимательно наблюдавшие за мной глаза.

— Ну, до сих пор все шло как нельзя лучше, — неожиданно произнес майор на чистейшем польском языке. — Но боюсь, что удача может в конце концов изменить и вам. Задумывались ли вы над этим?

Я не сразу нашелся, что ответить, слишком уж все было неожиданно, меня поразила уверенность, с которой этот человек обратился ко мне, — очевидно, он был убежден, что я поляк; я стоял, не двигаясь с места, пристально всматриваясь в офицера, который так же, как и я, держал руку в кармане, и вдруг мне показалось, что сквозь сукно шинели я отчетливо различаю очертания направленного на меня пистолета; я понимал, что в любой момент он может выстрелить, и поэтому ждал, ни на секунду не отрывая глаз от его лица с лихорадочно поблескивающими глазами; в напряженной тишине отчетливо слышался все нарастающий шум нашего прерывистого дыхания, но так как я все еще молчал, первым заговорил майор:

— Прошу вас, садитесь. И, пожалуйста, только без глупостей, — сказал он с оттенком вежливой иронии в голосе. — Это может плохо для вас кончиться. Не думайте, что меня можно захватить врасплох…

Не поворачивая головы, я медленно притворил за собою дверь и спросил с плохо разыгранным удивлением:

— Gestatten Sie mir die Frage nach…[13]

— О, давайте прекратим эту комедию, — прервал меня офицер на середине фразы. — Я знаю, кто вы. Должен сказать вам, что мне пришлось довольно долго ждать вашего возвращения. В какой-то момент я даже подумал, что вы уже не придете, но, оказывается, ошибся…

Я все еще стоял у двери со странным чувством замешательства и растерянности, мысли мои были заняты лихорадочным поиском выхода из положения, в котором я очутился, но ни одно из приходивших в голову решений не казалось достаточно надежным; надо просто тянуть время, решил я, ведь у меня не было даже возможности вытащить из кармана пистолет, так как этот человек ни на мгновение не упускал меня из виду — одно неосторожное движение, и он выстрелит первым; мне приходилось быть все время начеку, не то он непременно продырявил бы меня на какую-то долю секунды, раньше, чем я успел бы выстрелить в него, его позиция была намного лучше моей, к тому же затевать здесь стрельбу было полной нелепостью, тем более что в других купе, вероятно, тоже сидели военные и выстрел сразу поднял бы их на ноги.

— Сядьте, наконец. И выньте руки из карманов.

Я промолчал, потом, после недолгого раздумья, не спеша сказал:

— Да. Оставим эту комедию. Вы правы, хотя во всем этом деле есть одно «но». Мы оба положим руки на стол или эта встреча в самом деле плохо кончится, но для нас обоих…

Офицер хрипло рассмеялся и после недолгого колебания вытащил из карманов обе руки.

— Послушайте! То, что вы делаете, не имеет никакого смысла. Так или иначе — в конце концов вы все равно попадетесь.

— Все может быть. Я вовсе не исключаю такой возможности.

Я вытащил из кармана пистолет и закрыл дверь купе на защелку.

— Не будете же вы стрелять в меня? Слишком много шума. А самое позднее через пятнадцать минут поезд прибудет на станцию и здесь наверняка появятся люди, дальнейшее путешествие с которыми для вас будет невозможным, — сказал майор.

— В это купе уже никто больше не войдет.

— Признаться, я не очень хорошо вас понимаю.

— Но это же так просто.

— Что?

— Вы позаботитесь о том, чтобы сюда никто не вошел.

— Послушайте, не слишком ли многого вы от меня хотите?

— Не думаю. В моем положении, пожалуй, любое требование достаточно обосновано. Верно?

— Но я ведь никому не могу силой помешать войти сюда!

— Конечно. Вы должны для этого что-нибудь придумать.

— Зачем?

— Не стройте из себя идиота. Вы хорошо знаете, о чем идет речь. Уже сейчас это купе тесно для двоих.

Майор задумчиво кивнул головой и сказал:

— Согласен. Один пассажир в этом купе лишний.

— Я должен доехать до места назначения.

— Сомневаюсь, удастся ли вам это.

— Надеюсь, что вы мне в этом поможете.

Майор высоко поднял брови с выражением искреннего удивления и внимательно посмотрел на меня, словно бы хотел проверить, не шучу ли я; через мгновение он расхохотался с удивительной в подобной ситуации непринужденностью — вся эта история явно начинала его забавлять — и как бы с оттенком дружелюбной иронии заявил:

— Это действительно начинает быть интересным. Но, ради бога, молодой человек, не пугайте меня по крайней мере револьвером! Мы же еще в начале нашей необыкновенной встречи договорились, что оба положим руки на стол. Однако вы не держите слова.

— Мое положение хуже вашего. Пистолет в моих руках, пожалуй, единственный аргумент, который может убедить вас в необходимости создать мне приемлемые для дальнейшего путешествия условия.

— А если я скажу «нет»?

— Вам надоела жизнь?

— Не хотите же вы сказать, что будете в меня стрелять?

— А почему бы нет? В моем положении терять нечего.

— А я не верю, что вы это сделаете. Думаю, что не так легко убить человека, не имея для этого основания. До сих пор я ни в чем перед вами не провинился и к тому же сейчас совершенно беззащитен.

— Ох, уверяю вас, у меня найдутся достаточно веские основания, чтобы убить вас, зато вам намного труднее будет доказать, что вы должны жить, что ваше существование в этой стране обязательно и необходимо.

— То, что вы говорите, жестоко.

— Быть может. Однако виноват в этом не я, а время, в которое мы живем.

— Понимаю. В вашем представлении я человек, заранее обреченный на смерть.

— Так же, как и я. Мы в одинаковом положении.

— Однако вы намереваетесь меня убить.

— Если вы не проявите благоразумия, ни я, ни вы не доберемся живыми к месту назначения.

— Мы начинаем угрожать?

— Нет. Это не в моих правилах. Я только предупреждаю. Если я окажусь в безвыходном положении, я никого не пощажу, а вас тем более…

Он не ответил. Я внимательно смотрел ему в лицо: майор сидел все так же спокойно и с той же иронической улыбкой. Я ждал его ответа, хотя вовсе не рассчитывал на силу того крайнего аргумента, каким могло оказаться в моих руках оружие, скорее был убежден, что через мгновение он рассмеется мне прямо в лицо, чтобы потом сказать «нет» все с той же сдержанной и вместе с тем вежливой непринужденностью, столь характерной для всего его поведения, и умышленно затягивал эту игру, чтобы иметь в резерве хоть немного времени. Я бросил быстрый взгляд на часы: минут через десять должна быть первая остановка, и я решил, как только поезд начнет притормаживать, выпрыгнуть с чемоданом из вагона, другого выхода у меня не было, не мог же я идти на дальнейший риск и продолжать путешествие, которое и так осложнилось до крайности. Решив это, я сразу почувствовал себя уверенно и спокойно, однако по-прежнему ждал ответа майора, мне было интересно, к каким аргументам он прибегнет, мотивируя свой отказ. Вдруг в коридоре послышался стук подкованных сапог, какой-то мужчина приближался к нашему купе, майор поднял голову, он смотрел на меня серьезно и уже без улыбки, мы оба внимательно прислушивались к доносившимся шагам, а когда они удалились, оба вздохнули с видимым облегчением. Окно купе, выходящее в коридор, было плотно задернуто занавеской, поэтому из коридора никто не мог бы увидеть, что делается внутри.

— Итак?

Майор развел руками, улыбнулся и, подумав, сказал:

— Я вам помогу. Разумеется, в пределах своих возможностей.

— Большего я и не требую.

— Вы намерены все время стоять у двери?

— Нет. У нас впереди еще два часа езды. И две остановки. К счастью, мы едем экспрессом.

Майор тихо рассмеялся, взял со столика пачку сигарет и спросил:

— Вы разрешите мне закурить?

— Пожалуйста.

— Благодарю вас.

— Это вас очень смешит?

— О, вы даже не можете себе представить, до какой степени, — признался он с оживлением и протянул мне сигареты. — Должен сказать, что из-за вас мне пришлось пережить сегодня несколько ужасных минут. Я сначала подумал, что в чемодане спрятана бомба с часовым механизмом.

Я взял у него сигарету, но когда он протянул мне зажигалку, у меня мелькнула мысль, что и в этом движении, исполненном непринужденной вежливости, может таиться подвох, поэтому я взял ее у него из рук и прикурил, ни на мгновение не спуская глаз с его лица.

— Теперь вы, конечно, знаете, что находится в чемодане?

— Да. Но сначала я думал, что в нем скрыта бомба с часовым механизмом.

— Вы заглянули в чемодан?

— К сожалению, — кротко признался он. — Но вам должно быть понятно мое любопытство и беспокойство? Я опасался, что этот чемодан взорвется у меня над головой.

Он закрыл глаза и молча курил, его красивое лицо дышало спокойствием, он походил на человека, который замечтался. Спустя минуту, не открывая глаз, он задумчиво произнес:

— Нет, вы, поляки, в самом деле неисправимы. Иногда у меня складывается впечатление, что все вы страдаете каким-то коллективным комплексом борьбы и смерти. Для вас на свете нет ничего, что было бы соизмеримо со смертью. Вы ничто так не цените, как смерть. Повсюду ищете ее и в конце концов находите. И если что-то и любите по-настоящему, так это опасность, а умение умирать вы первыми в мире возвели в ранг высокого искусства…

Он открыл глаза и посмотрел на меня выжидающе, будто надеясь, что я подхвачу предложенную тему, однако я молчал и, словно зверь, загнанный в западню и ищущий из нее выхода, внимательно и настороженно следил за каждым его движением.

Меня взволновало неожиданное решение майора, его согласие помочь захватило меня врасплох, впрочем, я сразу же догадался, что не страх смерти руководил им, когда он давал свое согласие. В ходе короткого обмена суждениями я составил вполне определенное мнение о том, что передо мною игрок высокого класса, игрок, который поражал своим ничем не нарушаемым спокойствием, исключительным самообладанием и вместе с тем полной непринужденностью. Тут меня вдруг осенило: настоящая игра только начинается, ибо ни он, ни я не могли удовлетвориться тем двусмысленным положением, в котором мы все еще находились; по крайней мере я вовсе не собирался позволить ему лишить меня всего того, чего мне удалось добиться с таким риском, при столь запутанном стечении обстоятельств, отнюдь не благоприятных для меня с самого начала пути.

Я понимал всю трудность своего положения и полностью сознавал, какие последствия могла повлечь за собою эта игра, инициатором которой был я сам, хоть и не собирался, разумеется, доводить ее до конца, но вот возникли новые осложнения, не дающие мне возможности выключиться из нее даже при помощи крайних средств: я оказался разоблаченным, моя профессия была раскрыта, и это меня унижало, хотя вместе с тем я отлично понимал, что другого выхода у меня не было и что, если бы я не сел в это купе, ни мне, ни Монтеру и его парням не удалось бы уклониться от столкновения с жандармами, результаты которого могли оказаться для нас роковыми. И, подумав обо всем этом всерьез, я почувствовал своего рода облегчение — хорошо еще, что все сложилось именно так, а не иначе. Я еще раз мог проверить себя перед лицом событий, развития которых не мог предвидеть, я опасался попасть в ловушку, но в данном положении мне не оставалось ничего другого, как согласиться на эту странную игру, полушутливый, полуиронический характер которой меня все больше заинтриговывал, и я решил отказаться от первоначального намерения покинуть купе, справедливо рассудив, что лучше держать противника под непрерывным контролем и хотя бы на некоторое время лишить его возможности предпринять против меня какие-нибудь враждебные действия.

— Кроме вас кто-нибудь знает о существовании этого груза?

Офицер поднял веки, посмотрел на меня серьезно и спокойно ответил:

— Нет. Я никому ничего не говорил.

— Почему?

— Вас это удивляет, верно? — спросил он с усмешкой. — Так вот, я не сделал этого, потому что мне было интересно проверить, как долго можно играть с огнем. Однако вы вернулись, и даже раньше, чем я предполагал. Независимо от того, как бы я себя ни вел в данном случае, так или иначе, вы все равно в конце концов попадетесь. Поэтому я решил сделать вид, что ни о чем не знаю, и ждать, что будет дальше. Согласитесь, что все это может оказаться весьма забавным.

— Да. Можно и так, хотя вы выбрали довольно опасный вид развлечения…

— Конечно. Я люблю такого рода развлечения…

— Понимаю. Но все равно вы поступили очень рискованно.

— Время покажет, кто из нас в большей опасности.

— Да.

— Не теряю надежды, что это приключение принесет мне известное удовлетворение.

— Это зависит от того, на что вы надеетесь и чего ждете от меня. Могу, однако, уже сейчас вас заверить, что даже если вы не будете достаточно разумны, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы за время путешествия успели полностью насладиться моим обществом, хотя у вас, наверно, нет такого желания.

— Я сказал, что помогу вам.

— На это я и рассчитываю.

— Не исключено, однако, что возникнут обстоятельства, при которых даже моя помощь не окажется действенной.

— Я не стану требовать от вас ничего невозможного.

— Отлично.

Поезд замедлил бег, мы оба знали, что приближаемся к станции, я отошел от двери и стал у окна, прикрытого темной занавеской, потом чуть-чуть приоткрыл се и, не выпуская из рук пистолета, выглянул.

Мы приближались к Енджееву; сперва я увидел костел и старый монастырь на окраине городка, а потом первые дома, казавшиеся угрюмыми и темными в снежной дымке. Поезд резко затормозил, и наш вагон остановился возле здания вокзала; пассажиров было немного, на открытой платформе я заметил нескольких полицейских, но они не двигались, и совсем непохоже было, чтобы поезд задержался здесь дольше обычного. К нашему вагону никто не подходил, на перроне маячили уже только одни полицейские, слышались голоса пассажиров и призывы железнодорожников, потом раздался треск захлопнувшихся дверей и гудок паровоза. Я с облегчением вздохнул и посмотрел на майора.

— Едем! Если так пойдет и дальше, боюсь, что у вас будет не слишком много оказий позабавиться на мой счет.

— Мы всего лишь на половине пути.

— Да, это верно.

— Так что может случиться еще много интересного.

— Не знаю, чего вы ждете от этого путешествия. Но думаю, что минувшие годы, война, которую вы сами развязали, уже доставила вам немало сильных впечатлений…

Майор пожал плечами и внимательно посмотрел на меня.

— Дело не в сильных впечатлениях. Вы, видно, все еще причисляете меня к той категории глупцов, которые забавляются тем, что могут убивать, бросать гранаты и целыми неделями торчать в окопах. Но это не так. А если я испытывал за эти годы некоторое удовлетворение, то оно обусловлено чисто личными переживаниями и наблюдениями, которыми я не мог поделиться даже со своими земляками.

— Понимаю…

Я все смотрел в окно, мы снова мчались через белую пустыню, но пейзаж изменился, не было ни гор, ни лесов, лишь огромное пространство плоской, засыпанной снегом земли. Вдруг я почувствовал острую боль в предплечье, но, подумав, сообразил, что это реакция мускулов на те неимоверные усилия, которые я затратил, карабкаясь по ступенькам вагонов; если бы я был послабее и менее предусмотрительным, сейчас на мое тело падал бы уже снег, а спустя какое-то время путейцы нашли бы его окоченевшим, застывшим и никто никогда и не узнал бы правды ни обо мне, ни о том, как я погиб. Я думал об этом без всякого волнения, будто это вовсе и не касалось меня, и продолжал наблюдать за майором, который, удобно расположившись на обитом кожей диване, не двигался с места; я смотрел на него и вдруг с удивлением заметил, что первоначальная атмосфера враждебности куда-то исчезла, меня это, разумеется, весьма огорчило, я любил в такого рода обстоятельствах чувствовать глубокую ненависть противника, это облегчало мне борьбу, придавало уверенность действиям, наконец, способствовало тому, что я не испытывал угрызений совести, когда вынужден был убивать. Однако на сей раз произошло нечто такое, отчего я вдруг почувствовал себя внутренне разоруженным, и это не могло меня не беспокоить; к тому же я еще мучился мыслью, что мой противник с самого начала задал игре тот тон, который его устраивал, что было опасно, я должен был защищаться, и мне нельзя было обнаружить своих истинных чувств, я не смел показать, что согласен признать его временный перевес, и по-прежнему должен был держаться как хозяин положения, хотя с каждой минутой это становилось все труднее. Я отошел от окна и, вытянув перед собою ноги, уселся на мягком и удобном диване. Майор приглядывался ко мне с возрастающим интересом.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— Сорок.

— Вы выглядите значительно моложе. Я дал бы вам года двадцать три, не больше.

— Я солгал. Мне двадцать четыре.

— Значит, я ошибся только на год.

— Это не имеет никакого значения.

— Вы полагаете, что годом больше или меньше в жизни человека ничего не значит?

— Этого я не говорил.

Майор рассмеялся.

— Все это очень смешно.

— Что именно?

— Вся ситуация в целом, наша необыкновенная встреча, наконец, путешествие в этом купе. Ведь, правда, смешно?

— Как кому.

— Мы скоро расстанемся.

— Наверно.

— Вы выходите в Кракове?

— Не знаю.

— Как, вы не знаете, куда едете?

— Знаю только, куда хотел бы приехать. А это не одно и то же.

Майор молча кивнул, потом как-то неопределенно махнул рукой — смысл этого жеста я так и не успел уловить, снова закурил и, секунду подумав, спросил:

— Зачем вы все это делаете? Пожалуйста, ответьте мне…

Движением головы он указал на чемодан, лежавший на полке, и мне почудилось, что на лице его появилось выражение мучительного раздумья; он слегка наклонился в мою сторону, и на его гладком неподвижном лбу собрались поперечные морщины, однако в тот момент меня интересовали только его руки, белые, холеные руки, в которых чувствовалась скрытая сила. Глядя на них, я потянулся к шарфу, снял его с шеи и расстегнул пальто, мне неожиданно стало очень жарко.

— Итак?

— А зачем вы носите этот мундир, майор? — спросил я его со злостью. — И что вы ищете в этой стране?

— Идет война. Это, вероятно, все объясняет?

— Да. Идет война. Существует фронт. А мы — враги!

Лицо его сделалось серьезным, он непроизвольно откинулся назад и, опершись спиною о мягкую подушку сиденья, задумчиво взглянул на огонек горящей сигареты; потом произнес со смирением, тоном, в котором чувствовалась тоска:

— И все равно это не имеет никакого смысла. То, что вы делаете, не имеет смысла. Вы должны в конце концов понять, что в открытой борьбе с нами у вас нет никаких шансов. Вам нужно ждать. И только ждать. Самым большим вашим союзником является время. Вы так же, как и я, наверно, прекрасно понимаете, что теперь уже ждать осталось недолго. А подвергать себя опасности в канун освобождения просто нелепо.

— Мы оба в одинаковом положении. Смерть в равной мере угрожает как мне, так и вам, майор.

— Между нами все же есть некоторое различие.

— Можете об этом не напоминать. Мне это хорошо известно. Различие, о котором вы говорите, я не раз испытывал на себе, и к тому же весьма ощутимо. Уже самый факт, что я вынужден ехать в вагоне, снабженном надписью «Nur für Deutsche», достаточно унизителен, и если б не особое стечение обстоятельств, которые привели меня в это купе, я бы, вероятнее всего, отказался от сомнительного удовольствия ехать в вашем обществе.

Он медленно покачал головой и еще раз окинул меня внимательным взглядом, остановившимся в конце концов на дуле пистолета, который я по-прежнему не выпускал из рук.

— Вы меня не поняли, — спокойно произнес он монотонным голосом. — Говоря о существующих между нами различиях, я имел в виду совершенно другое. Я не шовинист и признаю право на независимость любого, даже самого маленького государства. Каждого народа. Войны я рассматриваю как страшный катаклизм, по отношению к которому чувствую себя совершенно беззащитным. Я ни в чем не могу ему противодействовать. Меня заставили надеть этот мундир и сунули в руки оружие, а потом отправили сюда. Моего мнения никто никогда не спрашивал. Никто не считался с моими взглядами, и я даже не пытался притворяться, что меня хоть в какой-то мере волнуют проблемы войны, чуждые моим глубочайшим убеждениям. И вот я живу, наблюдаю и со дня на день жду конца войны, которая мне всегда была настолько чужда, что я даже как бы вовсе не принимал в ней участия, за исключением, разумеется, тех случаев, когда речь шла о моей жизни и мне приходилось стрелять в защиту собственного, находящегося под угрозой существования.

— Зачем вы мне об этом говорите?

— О, не пугайтесь. У меня вовсе нет намерения исповедоваться перед вами.

— Догадываюсь.

— Так вот, короче говоря, я хотел лишь сказать вам, что всегда был против войны, но это не значит, что мне удалось полностью выключиться из орбиты ее жестоких и абсурдных проблем.

— Это досадно.

Он поднял голову, рассмеялся и с горечью, тихо сказал:

— Вы насмехаетесь надо мной. Мне кажется, вы ничего не понимаете.

— Может быть!

— Почему вы избегаете разговора со мной? — спросил он серьезно. — Вы не думаете, что это может быть любопытно? В нашем положении мы можем позволить себе быть искренними. Что касается меня, то я по крайней мере не собираюсь скрывать свои взгляды.

Я не знал, что ответить, и предпочитал не признаваться в том, что этот разговор чрезвычайно раздражает меня, рассеивает внимание, мешает думать, а в тот момент я больше всего нуждался в тишине и покое, чтобы сконцентрировать все силы, необходимые мне для преодоления этого пути, на котором ждали нас еще две остановки, не считая конечной станции. Давала о себе знать и огромная усталость после недавних испытаний, в тепле хорошо обогреваемого купе меня стала одолевать вялость и огромное желание уснуть, а время от времени охватывало также чувство отрешенности и неотвратимости всего происходящего — ведь я был совсем один, и никто не мог мне помочь; это чувство полного одиночества так меня угнетало, что я с трудом мог скрыть то, что со мной на самом деле творится, меня удерживал лишь стыд и опасения выглядеть слабее противника, который, казалось, только и ждал, когда я каким-нибудь неосмотрительным жестом выдам истинное состояние своих нервов, любая неосторожность могла меня погубить, и мне ничего не оставалось, как по-прежнему создавать видимость, что я хозяин положения и только сознание собственного превосходства позволяет мне идти на небольшие уступки.

— Вас очень интересуют мои взгляды? — спросил я.

— А вас это удивляет?

— Правду говоря, не очень, меньше, чем на первый взгляд может казаться. Признаюсь, этот случай совершенно особого рода, я бы сказал — даже исключительный. Поэтому я отлично понимаю ваше беспокойство и любопытство. Должен, однако, вас порадовать — я так же, как и вы, непрерывно думаю о том, как для нас обоих закончатся вся эта история.

— Я не собираюсь вас провоцировать.

— Очень разумное решение, — сказал я с иронией. — Меня очень радует, что вы наконец пришли к такому выводу.

Майор снова легко и непринужденно рассмеялся, улыбка постепенно озарила все его лицо. Он заметил с выражением мягкой задумчивости:

— Все это не имеет смысла. Мир неизбежно идет к своей гибели. Если человечество не освободится из-под власти безумцев и не противопоставит себя их сумасшедшим намерениям, весь шар земной в ближайшее же время превратится в одно огромное кладбище.

— Это было бы еще не самое худшее. Если бы ваши прогнозы оправдались, не было бы по крайней мере ни победителей, ни побежденных. Кладбищу не присущи также классовые предрассудки. Согласитесь, было бы весьма забавно: вдруг огромные гробницы с надписью «Nur für Deutsche» или могильщики, которым нужно предъявить свидетельство об арийском происхождении предков покойника.

— У вас особое чувство юмора.

— Вы находите?

— На мой вкус, пожалуй, несколько страшноватое.

— Время, в которое мы живем, отнюдь не способствует безмятежным ассоциациям.

— Человек, однако, должен с этим бороться.

— Вы думаете, майор, что это возможно — заставить себя видеть проблемы мира в масштабах старых представлений? Сейчас, когда один человек нередко представляет для другого человека смертельную опасность?! Когда жизнь утратила всякую ценность! Когда смерть стала уделом всех людей! Нет ни часа, ни дня, чтобы мы не чувствовали угрозы собственному существованию. Во что превратили нас, людей, за эти несколько лет войны? В диких, затравленных животных, старающихся незаметно выскользнуть из расставленных на них силков. Мы живем в мире палачей и их жертв — тех, кто обречен на смерть и ждет исполнения приговора. Доказательств того, что это действительно так, не надо далеко искать. Достаточно взглянуть на нас обоих. Мы сидим в одном купе, разговариваем, делаем какие-то обезьяньи жесты, но ведь все это ужасно нелепо, когда знаешь, что в любую минуту я могу стать вашим палачом, а вы — моей жертвой, и наоборот, ибо мы оба обречены, хотя каждый из нас предпочел бы роль не жертвы, а палача.

Майор сидел, низко опустив голову.

Казалось, в полной сосредоточенности он размышляет о каких-то своих личных делах, но потом он выпрямился, поднял голову и посмотрел на меня.

— Теперь я знаю, почему вы это делаете! — сказал он тихо.

— Я не хочу терпеть унижений.

— Ага, значит, только это?

— Вы удивлены?

— Я думал, что ваша деятельность продиктована прежде всего патриотическими побуждениями.

— Извините, но это звучит слишком наивно. Сейчас уже всем известно, что патриотизм — понятие весьма относительное. Уверяю вас, что у нас в стране по меньшей мере процентов девяносто населения считают себя патриотами, но, раскрой я перед ними свои убеждения, половина из них была бы против меня.

— Следовательно, свобода на свой страх и риск?

— Я не могу жить с клеймом раба.

— Вы анархист?

— Нет.

— Это странно.

— Почему?

— Сначала вы говорите, что не являетесь патриотом, во всяком случае в общепринятом смысле этого слова, следовательно, свобода народа не основной мотив в той деятельности, которой вы заняты с риском для жизни, а потом заявляете, что вы не анархист; значит, не факт непризнания вами существующего в мире порядка стал основной причиной действий, которые в любой момент могут вас погубить. Таким образом, следует предположить, что существуют еще какие-то мотивы, которые заставили вас выбрать столь опасный и рискованный для вас вид бытия.

— Если выбирать из двух зол, то я предпочитаю быть палачом, а не жертвой, терпеливо ожидающей исполнения смертного приговора.

— Палачи тоже обречены на гибель.

— Парадоксально, не правда ли?

Майор кивнул головой, его голос, когда он снова заговорил, стал еще глуше и беззвучнее.

— Не знаю, чем вы занимались прежде и кто вы на самом деле. Но если бы я был на вашем месте, если бы обстоятельства так сложились, что я не должен был бы носить этот мундир, один вид которого приводит в бешенство население всей Европы, я бы, вероятно, согласился на любую работу, даже работу каменотеса, лишь бы дожить до того дня, когда наконец кончится этот ад, это сверх всяких сил бесчеловечное время…

— Каменотесы тоже обречены на смерть.

— Ох, не надо преувеличивать. Есть же в конце концов какая-то группа людей, которые вне всяких подозрений у властей?

— Увы. Я знал двух каменотесов, которые были повешены только за то, что из склада каменоломни, где они работали, исчезло несколько килограммов динамита.

— Выходит, все под угрозой?

— Да.

— Действительно временами не хочется верить, что все это происходит на самом деле.

— Мир, в котором мы живем, — дом умалишенных.

— И несмотря на это, все идет своим чередом, словно в действительности ничего страшного не происходит.

— Конечно. История повторяется. Земля вращается вокруг Солнца. По-прежнему существует четыре времени года. В сутках насчитывается двадцать четыре часа, день сменяет ночь. Этого никто и ничто не в состоянии изменить. Земля кружилась вокруг Солнца даже тогда, когда инквизиция заставила Галилея отречься от своих утверждений о круговращении небесных тел.

Майор рассмеялся.

— Это очень смешное сопоставление.

— Вот именно! Оказывается, мы даже не разучились смеяться, хотя сейчас самый неподходящий для этого момент.

— Вы полагаете, что сейчас было бы более уместно читать молитвы и предаваться скорби по поводу своих прегрешений?

— Вы католик?

— Да.

— Тогда ваши сомнения мне не понятны. Вы должны сделать все, что в ваших силах, чтобы спасти хотя бы душу от вечных мук, раз уж тело обречено…

— Все в божьей власти. Миром управляет время. Каждому микробу и каждому человеку оно говорит: уйди, уйди навсегда. Что вы об этом думаете?

— Мы умираем каждый день.

— Это печально, не правда ли?

— Да, особенно, когда думаешь, что по улицам ходит так много красивых и дешевых женщин.

Майор достал сигареты.

— Закурите?

— Охотно.

— Трудно установить с вами контакт, — сказал он, протягивая руку, в которой держал пачку французских сигарет. — Вы искусно уклоняетесь от любой темы, которая мне кажется интересной, и обращаете все в шутку.

Я взял сигарету, мы закурили.

— Не могу я серьезно относиться к такой беседе, — сказал я.

— Почему?

— По многим вполне очевидным причинам.

— И потому также, что мы враги?

— Это тоже имеет значение.

— Вы уверены, что взаимопонимание между нами невозможно?

— Отчего же, но только в одном случае.

— Я уже сказал, что помогу вам.

— О, да. Я помню. Но я не это имел в виду.

— Что же в таком случае мешает нам свободно говорить друг с другом?

— Обстоятельства, в которых мы оба оказались.

— Представим себе, что мы оба палачи по профессии и совершенно случайно оказались в одном и том же купе, — начал майор с шутливыми искорками в глазах. — Мы уже довольно долго едем вместе, у нас было достаточно времени, чтобы придать своим лицам нужное выражение, словом, мало-помалу наладился разговор; сначала мы касаемся самых пустячных и ничего не значащих тем, обмениваемся наблюдениями о погоде, говорим о неудобствах, связанных с путешествием, наконец, кто-то из нас считает уместным представиться, мы представляемся друг другу, беседа становится более оживленной, и оказывается, что мы отлично понимаем друг друга; это для обоих несколько неожиданно, но в конце концов выясняется, что тут нет ничего особенного, ибо мы — представители одной и той же профессии и каждый по долгу службы каждодневно имеет дело со смертью. Нас безумно забавляет, что мы встретились в столь необычной обстановке, ведь не часто случается, чтобы два палача ехали в одном купе, и мы затеваем интересующую нас обоих дискуссию на профессиональные темы, а основной нитью наших размышлений являются проблемы, испокон веков волнующие человеческий разум: проблема смерти, которая восхищает нас всякий раз, когда мы выполняем свою работу, проблема времени, жестокий механизм которого столь хорошо нам известен, ибо по-настоящему только мы являемся свидетелями того особого мгновения, когда в человеке полностью стирается граница между сознанием существования и темным течением все уничтожающей смерти, необыкновенно интересная проблема человеческого достоинства, ибо мы знаем, как по-разному ведут себя наши жертвы перед лицом неотвратимой и неизбежной для них смерти — иногда они даже унижают нас своими жалкими попытками продлить хотя бы на минуту ту жизнь, которой так неумело, так расточительно и легкомысленно пользовались, что в конце концов оказались в наших цепких и твердых руках; но бывает также, что мы испытываем нечто вроде гордости, если нашей жертвой оказывается сильный человек, с иронической усмешкой наблюдающий за последними нашими приготовлениями, хотя смысл их для него совершенно очевиден, и случается, что нам даже порою жаль этого, обреченного на уничтожение человека, а иной раз нас мучают угрызения совести, словно мы убили брата. Но это, конечно, еще не все, наша профессия ставит перед нами и другие вопросы, существует целый ряд иных, столь же волнующих проблем, — например, выбор места и средств умерщвления, орудия, которыми мы охотнее всего пользуемся, методы, которые чаще всего применяем…

Он умолк, а я, ни на секунду не выпуская револьвера из рук, сидел напротив и испытующе смотрел в его лицо, находившееся как раз на уровне моего, глядел на его еле заметно шевелившиеся губы, когда он говорил своим безразличным и бесконечно усталым голосом; все мое внимание было сосредоточено на его губах, я внимательно следил за каждым, даже самым незначительным их движением на этом мертвенно-бледном лице, неподвижном, как все его тело, безвольно покоившееся на кожаном диване купе первого класса, искал хотя бы малейший след волнения в его глазах, следил за блеском зрачков, оживлявшим плавное течение этого монолога, плывущего словно ласковая и убаюкивающая волна; на мгновение я перенес взгляд на его руки, лелея слабую надежду, что, может быть, они выдадут его и что-нибудь прояснят — иногда руки бывают более выразительными, чем глаза, и легче ускользают из-под контроля их хозяина, — но и руки недвижимо покоились на его бедрах, как будто вовсе и не принадлежали этому телу, а когда я снова уставился в его лицо, офицер заговорил медленно и раздумчиво:

— Вы молчите? Почему? Может быть, полагаете, что не следует касаться вопросов, затрагивающих роль палача, роль жестокую и античеловечную, но ведь мы сами заговорили о ней, правда, отчасти принужденные к тому жестокостями войны. Согласен. Можем не говорить об этом. Хотя мужчины вообще-то охотнее всего рассуждают как раз о своих профессиональных делах. Однако мы можем принять и другой, не менее волнующий вариант дискуссии. Представим, например, что мы оба — неустанно преследуемые и обреченные на смерть люди, которым лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств удалось дожить до этой минуты. Что за великолепная тема, не правда ли? Мы — жертвы тупого тоталитаризма, для общества уже почти не существуем, но несмотря на это, а быть может именно поэтому, защищаемся изо всех сил, хотя уже совершенно изнурены такой борьбой. Все чаще нас охватывает разочарование и бессилие, вытекающее из чувства собственного одиночества в этом враждебном и отталкивающем мире, но несмотря ни на что, именно сейчас жизнь как бы приобретает для нас новые краски, время — новый ритм, каждое мгновение становится драгоценным, любая пора дня или ночи — бесконечно прекрасной, наши переживания делаются более острыми; мы похожи на смертельно больных людей, ожидающих дня, когда наконец прервется цепь их страданий; но мы не допускаем, чтобы хоть какая-то мелочь ускользнула из-под нашего контроля, мы ревниво относимся к каждому часу и даже в пустяках действуем с достойным удивления усердием, ибо непрестанно растет наше убеждение в том, что все, что мы делаем, может оказаться последним делом нашей жизни; мы ревнуем к каждой минуте, наши чувства обострены, мы замечаем вещи в их действительном измерении и форме, незаметной для других людей, которые в слепой заносчивости похотливых и здоровых животных совершенно не считаются с таинственной сущностью смерти, хотя она и дремлет в нас уже с момента нашего зачатия, когда мы находимся еще в лоне матери…

— Каждый верит в то, что он не умрет.

— Вот именно, но разве можно представить себе нечто более абсурдное? Нам ведь лучше известно, как все обстоит на самом деле, мы сталкиваемся со смертью каждый день, не говоря уже о том, что с самого рождения носим ее в себе и каждое мгновение приближает нас к окончательной развязке, наша судьба заранее предопределена, так или иначе мы должны в конце концов умереть; однако всякий раз, когда мы отдаем себе в этом отчет, нас охватывает тревога, что, быть может, та единственная жизнь, которая нам дана, будет попусту растрачена, лишена всякого очарования и смысла, — и мы начинаем лихорадочно искать для себя места на этой земле, какую-то цель, которая оправдала бы наше существование. И при этом, конечно, совершаем великое множество ошибок, на каждом шагу спотыкаемся о собственное несовершенство, попадаем в тупики, из которых, казалось бы, нет выхода, но в конце концов оказывается, что все это было необходимо, наш личный опыт суммируется и растет, и только тогда мы начинаем постепенно открывать истинный механизм мира, значительно более простой, чем это могло бы казаться на первый взгляд. Сначала нас это немножко пугает, но мы и с этим осваиваемся, а когда находим, наконец, отвечающий нашей жизни ритм, когда определяются наши убеждения и взгляды, в один прекрасный день нас вдруг ждет жестокое потрясение, ставящее перед лицом совершенно новых фактов и проблем, наши воззрения оказываются под угрозой, мы начинаем их защищать, чтобы не очутиться в конфликте с собственной совестью, с собственным пониманием проблем мира, и попадаем в положение преследуемого зверя — обреченные на смерть, беспомощные и одинокие. Сколько же в связи со всем этим рождается проблем, как часто только тогда, перед лицом различных, неожиданных и трудных испытаний, с которыми нам приходится сталкиваться чуть ли не ежедневно, мы получаем возможность по-настоящему убедиться, на что мы способны. Вы, конечно, по-прежнему молчите. А жаль. Тем самым вы налагаете на меня обязанность говорить за нас обоих, и это бесспорно значительно обедняет предложенную мною тему, ибо мои наблюдения и ваш нелегкий, но несомненно интересный опыт должны резко отличаться друг от друга. Что же мне остается делать? Придется вести начатый разговор, дорога впереди длинная, а вы все еще — совершенно непонятно зачем — продолжаете пугать меня своим револьвером, хотя я вовсе не намерен давать вам повод проявить свои способности стрелка, я верю на слово, верю, что вы относитесь к тому разряду стрелков, которые так же, как и я, никогда не промахнутся. Но мы отвлеклись от темы. Теперь вы сами видите, как много забот мне доставляет ваше упорное молчание, мне трудно не потерять ход мысли, а вы не хотите помочь. Но не будем отвлекаться, я ведь собирался говорить о нас, о людях обреченных, о людях-жертвах, которых случайное стечение обстоятельств столкнуло в одном купе скорого поезда, я собирался говорить о своих наблюдениях, они, быть может, хоть в какой-то мере совпадут с вашими наблюдениями, но в самом деле не знаю, с чего начать. Мне в эту минуту приходит в голову великое множество проблем, суть которых заключена в таких односложных определениях, как: страх, борьба, полиция, оружие, пытка, тюрьма, западня, измена — и, наконец, смерть. Не знаю, обратили ли вы внимание на то, что некоторые слова приобрели для нас особое значение, впрочем, я назвал только часть, все их даже перечислить невозможно, это заняло бы слишком много времени, но любое из них назойливо ассоциируется с какими-то ситуациями, в которых мы уже некогда оказывались или, что хуже, которые нам еще предстоят; это опасные слова, враждебные слова, мы их не любим и охотнее всего, если б только это было возможно, вычеркнули вообще из словаря. А есть еще слова-фетиши, мы произносим их неохотно, внутренне противясь, уже само их звучание вызывает в нас дрожь страха, не правда ли, чувство страха одно из тех, с которым мы сталкиваемся повседневно, оно не покидает нас даже ночью, даже во сне, мы не в состоянии защититься от него, однако же и не позволяем ему овладеть нами до такой степени, чтобы чувствовать себя униженными. В последнее время все чаще приходится слышать разговоры о том, что жизнь не имеет смысла — и вы, наверно, сталкивались с этим, — но обратили ли вы внимание, кто высказывает подобные суждения? Чаще всего люди, которые никогда даже не пытались задуматься над сущностью жизни и не умели придать ей смысл. Именно среди них оказываются потенциальные самоубийцы, готовые при мало-мальски подходящих обстоятельствах проститься с миром, их особое усердие в принятии крайних решений должно вызывать сомнения, ибо что может быть легче, чем уклониться вовремя от всякой ответственности за собственные ошибки, укрыться от конфликтов окружающего нас мира и страха перед дальнейшим опытом, которого мы не в состоянии даже предвидеть? Но разве именно не в том все очарование нашего существования, что каждый следующий день является для нас тайной, что он несет с собой новые события, перед лицом которых только мы и можем по-настоящему узнать себя? Умереть мы всегда успеем, это всего лишь вопрос времени. Намного труднее жить, стойко держаться в этом полном ловушек и опасностей мире, бороться за то, чтобы удержать собственные позиции и не дать сломить себя превратностям судьбы. Все мы окружены врагами, обречены на смерть, одиноки — это верно, но пока мы защищаемся, боремся за сохранение своего человеческого достоинства, жизнь имеет смысл. Разве я не прав?

— Да, — признал я с нетерпением. — Только я не понимаю, зачем вы со мной об этом говорите.

Офицер улыбнулся.

— Нам всем так редко удается искренне поговорить о некоторых проблемах.

— Только поэтому?

— Нет. Мне интересно было также познакомиться с вашими взглядами.

— Это все?

— Нет, я говорил еще, чтоб убить время.

— Увы. Время убивает нас.

— Я употребил риторический оборот. Но вы ведь поняли, о чем шла речь…

— Вы прекрасно говорите по-польски…

Майор кивнул и снова улыбнулся.

— Люблю эту страну, — признался он. — Я родом из Вены, но до войны долго жил в Польше. Почти шесть лет. В Кракове я изучал славистику. Так же хорошо я говорю и по-русски.

— Понимаю.

— В Польше у меня много друзей.

— Даже сейчас?

Он поколебался.

— Да, — ответил он, на мгновение задумавшись, — даже сейчас. Несмотря на все. Многих, правда, я потерял, но есть и такие, которые понимают создавшуюся ситуацию и по-прежнему поддерживают со мной дружеские отношения. Меня это радует. Я люблю вашу страну и полон уважения к ее народу, несломленному и гордому.

Я взглянул на офицера с интересом, подозревая, что под этой изысканной и галантной маской вежливости кроется хищный игрок, лишь ожидающий удобного момента, чтобы бросить на стол все козыри; так я думал, но не придавал этому особого значения, ибо все еще имел над ним перевес, а его монолог вызвал во мне только больше подозрений и недоверия.

— Это вам не удастся, майор, — тихо произнес я.

— Что?

— Усыпить мою бдительность.

Офицер скривился.

— Ничего вы не понимаете, молодой человек, — сказал он с горькой иронией. — Я мог вас уничтожить. Я все видел. Когда вы садились в вагон и я помогал вам поставить на полку чемодан, я знал, что вы поляк. И сразу догадался, что вы любой ценой стремитесь избежать встречи с полицией. Я вам помог. Потом вы перешли в другой вагон. Должен сказать, что это меня очень обеспокоило. У меня не было уверенности, что вы не выскочили из поезда, а также, что в этом чемодане нет бомбы, которая могла взорваться в вагоне. Я заглянул в чемодан, его содержимое не было для меня неожиданностью. Я только ошибся относительно назначения этого груза. Но зато я уже знал, что вы сюда вернетесь. Достаточно было уведомить обо всем остальных пассажиров, моих земляков, и вагон этот стал бы для вас ловушкой. Однако я этого не сделал…

— Почему?! — воскликнул я в бешенстве. — Почему вы этого не сделали?!

— Вы спрашиваете об этом уже второй раз.

— Да.

Офицер пожал плечами.

— Наверно, у меня есть на то свои причины, — ответил он мягко.

— Может, вы не сделали этого из-за своих польских друзей?

Он улыбнулся.

— Конечно, это также имеет значение, — тихо произнес он. — Я как раз еду к ним. Они пригласили меня на праздник. Вы понимаете, что это значит? Я проведу с ними сочельник.

— Боже мой, как трогательно! — сказал я с нескрываемой ненавистью. — Проклятые польские патриоты и слащавый сентиментальный немец за общим праздничным столом…

Офицер побледнел, строго взглянул на меня, на мгновение мне показалось, что он пришел в ярость, но, видно, сдержался; он сидел с низко опущенной головой, а когда вынимал сигарету и закуривал, было заметно, как дрожат у него руки.

«Проклятие, — думал я с удивлением. — Что за странный человек! А может, он действительно говорит правду? Но если так, его нельзя больше дразнить. Никогда не известно, какой у человека запас доброй воли. Если я буду продолжать провоцировать его, в конце концов в нем проснется зверь и тогда все станет намного опаснее. Добрый немец, черт побери! — мысленно выругался я. — Добрые польские патриоты! Проклятые, облеванные патриоты! Сидят дома и ждут немецкого майора, чтобы сесть с ним за рождественский стол, а тысячи порядочных ребят слоняются по свету в эту проклятую зимнюю стужу. Меня тоже ждут, — подумал я вдруг с волнением. — Но совсем по-другому. Они полны тревоги, и у них нет никакой уверенности, что я вообще вернусь. Ни я, ни они — мы никогда не знали, встретимся ли еще раз. Милые, дорогие люди! Как я хотел бы сегодня быть с ними или хотя бы еще раз в жизни с ними увидеться. Девочки, наверно, наряжают елку. Мать их стоит на кухне и с тревогой думает обо мне. Ждет. Если вернусь — заплачет. Весь ее страх и волненье выльются в слезах. Патриоты, — подумал я с ненавистью, — проклятые польские патриоты! И еще этот сентиментальный, изолгавшийся немец, который, видите ли, не желает меня прикончить только потому, что хочет со спокойной совестью сесть за рождественский ужин».

— Прошу извинения, майор, — неожиданно сказал я. — Я не должен был так говорить.

Офицер молчал. Он посмотрел на меня потухшим взором.

— Мне понятна эта ненависть, — тихо произнес он. — И я вовсе ей не удивляюсь.

— Я выйду на ближайшей остановке.

Он кивнул, а потом сказал:

— А я думал, вы едете в Краков.

— Нет, — соврал я. — Не в этот раз.

— Сейчас будет Тунель?

Я взглянул на часы.

— Да. Через несколько минут мы должны быть на месте.

— Что вы будете делать, если на вокзале облава?

— Не знаю, — ответил я раздраженно. — Я никогда не задумывался над тем, что может случиться. В конце концов как-нибудь выйду из положения.

— Понимаю.

— В каком кармане пальто вы спрятали пистолет?

Офицер кивком головы указал наверх, туда, где на полке лежали два кожаных чемодана.

— Пистолет вместе с поясом лежит между чемоданами.

— Не в кармане? — удивился я.

— Я же вам сказал, — неохотно ответил майор. — Впрочем, можете проверить.

Лениво встав с места, я бросил взгляд на полку, где в глубине заметил пояс, кобуру и торчавшую из нее рукоятку парабеллума.

— Порядок, — бросил я, слегка смущенный. — Надо было сказать об этом с самого начала. Я думал, что пистолет у вас в кармане.

— Нет.

— Ну вот и хорошо.

Поставив пистолет на предохранитель, я сунул его во внутренний карман пальто, потом снова сел на место и поудобнее откинул голову на мягкую спинку кресла. Я чувствовал себя бесконечно усталым, какая-то сонливая леность охватила меня, и я с большой неохотой думал о том, что через минуту придется уйти из этого купе, но считал это необходимым, создавшееся положение никак нельзя было затягивать дольше.

«Все с самого начала шло кувырком, — думал я, — Монтер уже выдохся, из-за него мы все чуть не влипли сегодня. Еще месяц-другой такой работы — и парень непременно попадется. Все это слишком затянулось. Ни у кого уже нервы не выдерживают. Если этот проклятый немец меня обманул, я прикончу его. Если он задумал отдать меня в руки полиции, то выйдет вслед за мной на перрон, тут я его и прикончу».

Я смотрел на майора, который по-прежнему неподвижно сидел напротив меня и, приоткрыв заслонявшую окно темную занавеску, бесстрастно взирал на белизну проносившихся за окном сугробов, нанесенных непрекращавшейся метелью. Потом за окнами исчезла эта яркая белизна, поезд мчался во мраке, а стук его колес вдруг ослабел и стал глуше.

— Въезжаем в туннель, — сказал майор. — Через несколько минут будет станция.

Встав со своего места, я снял с полки тяжелый чемодан, поставил его около двери, но из купе в коридор не выходил, ждал, пока поезд не остановится. Колеса стремительно застучали на стрелках, донесся пронзительный гудок паровоза — мы подъезжали к станции.

Я повернулся к майору:

— Я выхожу. Если вы выйдете за мной, я сразу пойму, что это значит. Предупреждаю вас, чтобы не было недоразумений.

Офицер кивнул.

— Прощайте, — холодно ответил он. — Я солдат. И так же, как и вы, не выношу полиции. Может, хоть это убедит вас в том, что у меня нет никакой охоты заниматься всем этим делом?

— Нет, — засмеялся я, — нет, майор. Мне никому нельзя верить. Вы меня понимаете?

— Да.

— Поэтому и прошу не выходить из вагона. Я могу это неправильно понять.

— Да. Я буду помнить об этом.

— Можете рассказать о нашей встрече своим польским друзьям, — сказал я не без язвительности. — Наверно, это их страшно рассмешит.

— Вы лучше подумайте о себе, — глухо ответил майор. — Перед вами дорога. И никогда не знаешь, что может случиться.

— Да, — согласился я. — Прощайте. Буду помнить о предостережении.

Майор не отозвался, он смотрел на меня, насупив брови, но на лице его я не заметил злобы, оно выражало лишь усталость и горечь.

V

Сочельник: смерть брата

Без особых осложнений я вернулся на свое старое, место, в купе польского вагона, и снова очутился в невероятной толчее, среди деревянных скамеек, чемоданов и напирающих со всех сторон пассажиров; духота в купе была страшная, а нетерпеливые и раздражительные от усталости люди немилосердно толкали друг друга, и все время вспыхивали ссоры. Я стоял между двумя рядами сидений, недалеко от входа, а на моем чемодане сидела девушка, которую мне с трудом удалось втащить в переполненный вагон, за окном виднелись темные силуэты мужчин, ехавших на подножках и державшихся за поручни, снег уже перестал падать, но ветер не стих, я знал, как они должны были себя чувствовать, и то и дело с тревогой поглядывал в окно, пересчитывая темные силуэты согнувшихся и неподвижных людей, как бы проверяя, все ли уцелели под напором ледяного порывистого ветра. В какой-то момент пассажиры принялись напирать в сторону двери с такой силой, что столкнули девушку с чемодана, и она, теряя равновесие, всей своей тяжестью навалилась на меня, потом с трудом встала на ноги, и я почувствовал ее быстрое, прерывистое дыхание.

— Боже мой! — закричала она в ужасе. — Отодвиньтесь от двери, а то вас вытолкнут из вагона!

Ухватившись рукой за железную скобу, поддерживающую полку, я ласково ей сказал:

— Не бойтесь. Мы не выпадем.

Возня и шумиха в купе не прекращались, девушку толкнули в спину так сильно, что наши лица на мгновение сблизились.

— Извините, — шепнул я ей и крикнул во мрак неосвещенного купе: — Что у вас там творится, черт побери?!

— Бабе приспичило! — откликнулся тотчас из толпы чей-то голос. — В такой давке!

— Дайте ей горшочек! Люди, у кого есть какой-нибудь горшочек?!

В купе раздался взрыв смеха.

— Чтоб тебе сдохнуть, прохвост этакий! Решил надо мной посмеяться?

— А вы не можете потерпеть до станции?

— Я уже два часа терплю. Больше не могу.

— Люди! Побойтесь бога! Дайте женщине какой-нибудь горшочек!

— Бутылка устроит?

— Бабе бутылка не годится. Лучше бы ей дать горшок.

В купе снова раздался громкий смех, а потом в темноте послышался звук пощечины.

— Как вы смеете? Рукам воли не давать!

— Молчи, ублюдок паршивый! Я тебе покажу, как над женщиной измываться!

— Я тебе не «ублюдок»!

— А то кто же?

— Эй, баба, заткнись!

— Я тебе покажу «бабу»! Вот вернусь — узнаешь. Чтоб тебе до места не доехать, хулиган проклятый!

Некоторое время еще продолжалась глухая возня, но в конце концов крикуны угомонились, пассажиры вернулись к прерванным беседам и вагон наполнился монотонным говором.

— Боже! — вздохнула девушка. — Какими недобрыми стали люди.

Я молча взглянул на девушку, ее измученное и бледное лицо было похоже на сонное и грустное личико усталого ребенка. Из-под меховой шапочки выбивались непослушные локоны золотистых и мягких волос, на какую-то секунду, когда она повернула голову, они коснулись моих губ.

— Далеко едете? — спросил я шепотом.

— В Краков.

— Я тоже, — сообщил я. — А вы постоянно живете в Кракове?

— Да. С начала войны.

— А до войны?

— Что до войны?

— Где вы постоянно жили?

— В Варшаве.

— Я люблю этот город.

— А я нет.

— Почему?

— Я потеряла там отца и двух братьев.

— В Кракове вы живете с матерью?

— Нет. Мать я потеряла еще в тридцать девятом. Во время бегства, — объяснила она с удивившим меня спокойствием.

Послышался гудок паровоза, я выглянул в окно и посмотрел на темные, уцепившиеся за поручни дверей фигуры, на белое бесконечное поле, на снег, бешено клубившийся у самых колес мчавшегося поезда.

— У меня тоже нет семьи, — сказал я. — Так же, как у вас.

Вдруг я почувствовал, как девушка доверчиво и мягко прижалась ко мне всем телом, голова ее покоилась на моем плече. В первое мгновение мне показалось, что в этой духоте и давке ей стало плохо, но когда она подняла свое спокойное и чистое лицо, меня неожиданно захлестнул прилив огромной нежности, захотелось коснуться ее щек, провести рукою по волосам, но я не сделал этого, ведь она могла неправильно истолковать этот мой порыв и заподозрить меня в чем-нибудь.

«Во всем виновата война, — подумал я. — И усталость, и отчаяние, и страдания, и страх, постоянная неуверенность в завтрашнем дне. Люди стали плохо относиться друг к другу, но ведь не все. Скоро война кончится. Ждать осталось недолго. Вслед за зимой приходит весна, а с нею возвращается надежда. Эта девушка молода. Забудет. Так же, как и я стал забывать».

Подумав об этом, я неожиданно понял, что не смогу в эту минуту представить себе лица умершей матери, и мне стало не по себе.

«До сих пор это мне всегда удавалось, — признался я себе с горечью. — Всегда. Стоило лишь захотеть — и я отчетливо видел ее лицо. Стоило только закрыть глаза и подумать о ней. А теперь этого мало. Время делает свое дело, оно стирает даже то, что мы хотели бы помнить всю жизнь».

— Далеко еще до Кракова? — тихо спросила девушка.

Я взглянул на часы.

— Через полчаса мы должны быть на месте.

— Вы едете к родным?

— Нет. Я же вам говорил, что у меня нет семьи.

— Я думала о дальних родственниках. Всегда есть какие-нибудь дяди или тети, к которым можно приехать…

— Нет. В Кракове у меня нет никаких родственников.

Она беспомощно покачала головой; через мое плечо она смотрела на исчезавшую за окном поезда серебристую и расплывчатую полоску земли.

— Это, может, даже лучше, — сказала она задумчиво. — Иногда лучше, что никого нет.

— Почему вы так думаете? — удивился я.

— Тогда ничто не напоминает о прошлом, — ответила она с грустью. — Особенно в такой вечер, как сегодня. Сочельник… Это слово вызывает столько воспоминаний. И когда находишься в таком положении, как я, временами в душе происходит нечто, чему даже трудно найти название. Только среди людей мы по-настоящему отдаем себе отчет в том, что потеряли. Боже мой! Боюсь, что я уже никогда в жизни не буду радоваться праздникам. В эту минуту я думаю о сочельнике с ненавистью…..

— Вы все это забудете, — отозвался я ласково. — Наверняка забудете.

— Что?

— Все, — пояснил я. — Со временем в человеке умирает все — и дурное и доброе. И это хорошо. Иначе люди просто сошли бы с ума…

— Да, — шепнула она. — Возможно, вы правы.

Я улыбнулся. «Ты слишком мало живешь на свете, девочка, чтобы рассуждать об этом, — подумал я. — Когда-то я думал точно так же, а ведь забыл. И так же, как ты, в эту минуту, был преисполнен ненависти к миру и людям. Я чувствовал себя обворованным. Словно богач, у которого в один прекрасный день украли все состояние. И мне казалось, что для меня уже ничто не имеет смысла в этом мире, вдруг опустевшем и враждебном. Я ненавидел и убивал. На первых порах меня это устраивало. Я думал даже, что нашел в этом себя, беру реванш за все причиненное мне и моим близким зло, но вскоре обнаружилось, что я заблуждался. Убийство никогда не очищает человека. Оно еще сильнее обостряет чувство опустошенности, и мы приходим к убеждению, что вокруг нет ничего постоянного. Мы все умрем. Мы умираем ежедневно. Если бы ты, девчонка, знала, каким будет твое лицо через два десятка лет, ты бы сейчас чувствовала себя еще хуже. Зачем обманываться? Мы неизбежно движемся к предназначенному, даже не замечая пути, по которому бредем, словно слепцы. Сегодня мне дважды угрожала опасность, а ведь все, что я пережил, было лишь прихотью судьбы, она всегда насмехается над нами, когда мы совсем этого не ждем. Но беспомощнее всего мы оказываемся перед лицом времени. Нам никогда не известно, что принесет ближайший час. Несмотря на это, мы все же продолжаем свой путь, по-прежнему надеясь, что осуществим наши намерения. Это придает нам силы, а они нам так нужны, чтобы справиться с жизнью. Надежда! Надежда… Самое худшее, что было сегодня, уже позади. Я все-таки доберусь со своим грузом до места».

— Как вас зовут?

Она внезапно отодвинулась и недоверчиво посмотрела мне в лицо.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Не знаю, — признался я искренне. — Сам не знаю почему.

Первый раз за все время девушка рассмеялась.

— Какой вы смешной, — сказала она с нежностью. — Меня зовут Эва.

— Красивое имя.

— А вас?

— Что?

— Как вас зовут?

— Алик, — быстро ответил я. — Просто Алик…

— Это сокращенно. А полностью?…

Я молчал, думая, что же ей ответить, мне всегда становилось неловко, когда речь шла о моем имени. Оно и в самом деле было ужасным. Единственное, за что я упрекал в душе свою мать — это за то, что она дала мне при крещении такое имя. Его, наверно, носил самый большой озорник среди всех святых. Альфонс — это имя неизменно ассоциировалось с самым позорным для мужчины занятием, я стыдился своего имени и не любил, когда меня спрашивали о нем, ибо всякий раз, когда мне приходилось называть его, чувствовал себя так, словно признавался в своей принадлежности к тому клану людей, к которым испытывал отвращение, больше того, меня не покидало ощущение, что и ко мне прилипла частица той грязи, которая связывается со словом сутенер, поэтому и сейчас я не в силах был произнести свое имя и молчал в наивной надежде, что девушка не будет настаивать на ответе.

— Знаю, — заявила она обрадованно. — Вас, наверное, зовут Александр, правда?

— Возможно, — засмеялся я с облегчением. — Пусть будет по-вашему.

— Да. Александр — красивое имя.

— Я очень рад.

— Алик, — повторила она в раздумье лучше.

— Что вы делаете в праздники? — спросил я быстро, чтобы переменить тему разговора.

— Ничего. Сижу дома.

— И никуда не ходите?

— Нет.

— В Кракове у вас нет ни друзей, ни знакомых?

— Нет.

Я отодвинулся от окна и посмотрел на Эву. Она красива, это я заметил еще тогда, когда помогал ей забраться в вагон, но не это было главное — больше всего меня привлекало в ней какое-то особое выражение задумчивости и грусти, делавшее ее небольшое овальное личико по-детски беспомощным и печальным. Я все больше ценил в женщинах доброту и нежность — этих качеств мне самому постоянно не хватало, а потребность в них росла тем сильнее, чем чаще я сталкивался с жестокостью окружающей действительности, порождавшей во мне ненависть, беспощадность и какое-то бесконечное чувство внутренней опустошенности. Я как бы инстинктивно искал в людях доброту, во мне самом ее осталось очень немного, наверное, именно поэтому я так ценил это качество в других и, сталкиваясь с ним, становился совершенно безоружным.

— Мне хотелось бы еще когда-нибудь с вами встретиться, — сказал я тихо.

— В самом деле?

— Я говорю совершенно серьезно.

Она улыбнулась.

— Если вам этого хочется, мы можем сговориться.

— Да, — поспешно произнес я. — Да.

— Ну так когда же?

Я сделал рукой неопределенный жест:

— Завтра, послезавтра…

— Завтра во второй половине дня.

— Хорошо.

— А где мы встретимся?

— В Сукенницах[14] или у почты, а может, на Рынке под елкой?…

— У главного почтамта, — сказала она шепотом. — В четыре часа дня…

— Хорошо. Я буду ждать вас.

Мы улыбнулись друг другу. Я был доволен, девушка оказалась очень милой и не строила из себя идиотки, мне не пришлось ее долго уламывать, не нужно было объяснять, почему я хочу с нею встретиться, к моему предложению она отнеслась просто и естественно, и мне это было приятно. Я посмотрел на часы и, удивляясь тому, как быстро прошло время, выглянул в окно, перед глазами мелькнули темные глыбы строений, а через минуту и трубы фабрики — мы были уже в предместье Кракова. Пассажиры, видно, тоже поняли, что до вокзала недалеко, и вся масса людей сразу пришла в движение, каждый хватал свои чемоданы и узлы, пытаясь пробиться поближе к двери, кто-то зажег свечу, и из мрака вынырнули измученные и разгоряченные лица, неожиданно возникший в вагоне галдеж еще более усилился — в самом углу купе, возле огромной груды чемоданов двое мужчин с остервенением тузили друг друга, они делали это неуклюже и молча, столкнули во время потасовки свечу, и в купе снова воцарился мрак.

— Люди, — закричала какая-то женщина. — Люди! Побойтесь бога! Мало того, что вас немцы бьют, так вы еще сами убиваете друг друга! Разве так можно?!.

Эва стояла, прижавшись ко мне, а я заслонял ее, стараясь оградить от едва державшихся на ногах мужчин, это продолжалось довольно долго, пока наконец, не выдержав, я не закричал со злостью:

— Прекратите же, наконец, дьявол вас побери! Подождите, пока поезд не остановится!

Мой вопль подействовал, в тесном купе драться было бессмысленно.

— Это уже Краков? — удивилась Эва.

— Да.

— Боже мой, как быстро летит время…

— Мы подъезжаем к вокзалу.

Поезд остановился у четвертого перрона, я вышел из вагона первым — и тут же наскочил на расставленных вдоль всего поезда полицейских. У входа в туннель я заметил еще патрули СД, жандармерии и агентов гестапо в штатском, хотел было вернуться в вагон, но не смог — ринувшиеся к выходу пассажиры уже забили весь проход, я невольно попятился и поймал удивленный взгляд Эвы, которая стояла и ждала меня. Я направился в ее сторону и на ходу бросил:

— Не подходите ко мне! Она покорно кивнула, в ее глазах мелькнул страх, поспешно миновав ее, я смешался с медленно двинувшейся в сторону туннеля толпой. У лестницы образовался затор, немцы задерживали всех мужчин с большим багажом и под вооруженным эскортом отсылали на другую сторону перрона. Было ясно, что идет тщательная проверка, я нерешительно потоптался на месте, а потом быстро повернул назад а, пробиваясь сквозь парализованную от страха толпу, ринулся в обратную сторону, но не пройдя и нескольких метров, вынужден был снова остановиться — полицейские патрули то и дело врывались в толпу и выхватывали из нее мужчин, казавшихся им подозрительными.

Я отдавал себе отчет в том, что в этой ситуации мне будет нелегко выбраться со станции; можно было, конечно, бросить чемодан и удрать, не оглядываясь на груз, бумаги у меня были в порядке, во всяком случае достаточно надежные, чтобы пройти контроль, однако я медлил, надеясь, что, может, удастся пробраться на соседний перрон, и, медленно двинувшись с места, глянул на соседний путь, но и там было полно вооруженных полицейских, тогда я снова повернул в сторону туннеля и уже было кинулся вперед, как вдруг передо мной вырос здоровенный детина в кожаном плаще и взял меня за плечо.

— Halt![15]— крикнул он. — Halt!…

Я чувствовал, что бледнею, я знал, что на этот раз попался и терять мне уже нечего.

— Ausweis wollen Sie?[16] — спросил я с притворной рассеянностью, лихорадочно думая о спрятанном на груди пистолете.

Я решил выстрелить ему прямо в физиономию, сунул руку во внутренний карман пальто, пальцы уже коснулись рукоятки пистолета, как вдруг страшный удар в лицо отбросил меня в сторону, прямо на стенку вагона; я прислонился к ней, но тут последовал еще удар и еще, у меня потемнело в глазах, я осел на землю и, лежа с закрытыми глазами, чувствовал во рту соленый вкус крови. Я был так ошеломлен, что ничего не мог понять из того, о чем вокруг меня говорили, а когда, наконец, открыл глаза, с удивлением увидел наклонившееся надо мной побагровевшее от злобы лицо майора и только тогда понял, что это он так орал на меня и в тот момент, когда гестаповец неожиданно преградил мне дорогу, вдруг что было силы хватил меня кулаком, а теперь стоял, направив на меня пистолет.

— Du schweine Pole! — рявкнул он с яростью и пнул меня ногой в зад. — Aufslehen! Aber schnell![17]

Я с трудом поднялся, из разбитого носа текла кровь и капала на полы пальто, тут же застывая черными сгустками; с удивлением я взглянул на свои измазанные кровью руки и лишь потом перевел взгляд на немцев, ведущих весьма оживленную беседу.

— Может, вам чем-нибудь помочь? — спросил гестаповец у майора.

— Спасибо, я справлюсь сам.

— Этого человека мы задержим.

— Нет, — решительно заявил майор. — Сначала он отнесет мои вещи в гостиницу. А потом я позвоню в полицию…

— Гостиница здесь недалеко.

— Да, — ответил майор. — Знаю. Я уже в ней останавливался.

— Надеюсь, вы справитесь с этой скотиной…

— Можете быть уверены!

Гестаповец почтительно поклонился майору.

— Бери чемоданы! — крикнул тот. — Пошли.

Беспрепятственно пройдя все кордоны, мы наконец оказались в туннеле. Я шел впереди, шатаясь словно пьяный под тяжестью двух битком набитых чемоданов, а майор следовал за мной чуть справа, ни на секунду не выпуская из рук револьвера; мы миновали по пути несколько жандармских патрулей, я видел их удивленные взгляды и иронические улыбки, должно быть, я был хорош с окровавленной физиономией, офицер приветствовал патрулей коротким, гортанным «heil», а жандармы вытягивались перед ним в струнку, от усердия громко стуча окованными каблуками сапог.

«Если он выведет меня с вокзала, я прикончу его, — думал я, постепенно приходя в себя. — Даже если это мне будет стоить жизни».

Я уже успел опомниться от полученных ударов и снова мог спокойно размышлять, кое-какое время в запасе у меня еще было; скорее всего, полагал я, майор имеет в виду расположенную неподалеку от вокзала гостиницу на Пиярской улице.

«Прежде чем мы доберемся до места, я найду какой-нибудь способ выпутаться».

Мы добрались до конца туннеля, теперь нужно было подняться по ступенькам, а у входа с одной и другой стороны я снова увидел полицейские патрули.

«Они окружили весь район вокзала».

На середине лестницы, где-то на высоте первого этажа, я остановился, поставил на ступеньку чемоданы и с облегчением распрямил наболевшую спину, я дышал тяжело, широко раскрытым ртом, так как в носу запеклась кровь. Сверху на меня подозрительно поглядывали жандармы, я чувствовал на себе их пытливые и недоверчивые взгляды.

«Не сейчас. Сначала надо выйти отсюда».

— Скорей! — крикнул майор со злостью. — Скорее, говорят тебе, если не хочешь, чтобы я еще раз пересчитал тебе pe6pa.

«Не успеешь. Я прикончу тебя раньше, как только мы выйдем отсюда. Твоя самоуверенность тебя погубит».

Я поднял чемоданы и двинулся по лестнице, майор по пятам за мной; когда мы миновали последних часовых и вышли на привокзальную площадь, я сразу заметил множество крытых грузовиков и еще один полицейский кордон, а тут же за ним безмолвную и неподвижную толпу людей, напряженно ожидавших своих близких, оставшихся на перроне, услышал гул возбужденных голосов, а какая-то женщина при виде моего окровавленного лица заохала:

— Ах, боже мой, боже! Ах, боже, боже! Ах, боже мой милостивый!…

— О, господи! Ну и разукрасили его!…

— Заткнись, дурак! Лучше бы помолчал…

— Проклятые негодяи! Нет на них управы!

Люди расступались перед нами, я видел вокруг испуганные лица, выражавшие ненависть и сочувствие.

«Ужасно глупо я, наверно, выгляжу. Вся физиономия и пальто в крови».

Мы поднялись на тротуар и шли по самому его краю, вдоль стены деревянного барака.

«Он так уверен в себе, что не отобрал у меня даже оружия. Это его и погубит. Обе руки у меня заняты, но я все равно его прикончу».

Я оглянулся на майора, он по-прежнему шел за мной с правой стороны.

«Брошу ему под ноги чемодан. Он споткнется, и тут я его убью».

Мы повернули за угол барака и, обойдя стоявший у обочины грузовик с потушенными фарами, свернули на улицу, ведущую на Пиярскую, но чем больше отдалялись от вокзала, тем сильнее меня охватывало возбуждение и нетерпение, желание скорее покончить со всем этим, однако я не хотел, чтобы он заранее догадался о моих намерениях, и чуть ускорил шаг, понимая, что мне легче будет привести в исполнение свой замысел, если майор на быстром ходу со всей стремительностью споткнется о чемодан.

«Еще не сейчас. Еще несколько метров».

Я услышал за собою смех и с удивлением оглянулся.

— Не повезло тебе, а? — спросил майор с искорками иронии в глазах. — Вот и конец приключения. Говорил я, что это может плохо кончиться.

— Что делать? Попался. Придет время, и ты получишь свое, каналья…

— О, не так скоро!

— Все равно сдохнешь…

— Ты раньше.

— Это мы еще увидим.

— Не доживешь и до утра.

— Дерьмо!

— Тебя прикончат.

— Но не в эту ночь.

— Прикончат тебя, — засмеялся офицер. — Я знаю, как это делается в гестапо.

— Плевать мне на них. Можешь, им это сказать.

— Сам это им скажешь!

— Я им еще не то скажу, скотина!

— Ты твердый орешек, да? Но хватит ли сил выдержать все до конца? Они найдут способ превратить в тряпку и такого пижона, как ты.

— Обо мне не заботься. У меня хорошая школа.

— Не вздумай бежать, — предостерег майор и снова засмеялся. — За каждым углом тебя ждет смерть.

— Мы стоим в общей очереди. Только неизвестно, чья подойдет скорее.

— А неприятно умереть в такую ночь?

— Я был к этому готов. Умереть можно и в канун рождества. Но и ты, подлец, тоже в конце концов сдохнешь!

Мы приближались к углу Пиярской.

«Сейчас. Сейчас я брошу ему под ноги чемодан».

— Стой! — крикнул майор.

Я тихо выругался, однако, чтобы не вызвать у него подозрений, послушно остановился, обернулся, поглядел на пустую, засыпанную снегом улицу и заметил грузовик — тот самый, мимо которого мы прошли на углу Вокзальной площади, он медленно и тихо, с потушенными фарами, полз вслед за нами; я глянул на огромные и мрачные с затемненными окнами дома на противоположной стороне улицы, в квартирах этих домов, наверно, как раз сейчас люди садились за праздничные столы.

«Черт бы их всех побрал!».

Я повернулся к майору и спросил с нетерпением:

— Чего мы ждем?

— А куда ты спешишь, приятель?

— Давайте кончать эту игру, — сказал я. — До гостиницы уже недалеко…

А грузовая машина все приближалась и приближалась, я заметил двух парней, которые стояли на подножках по разные стороны кабины, держась за дверцы, и ждал, когда они проедут, их присутствие расстраивало мои планы.

«Они едут так, будто в кабине не нашлось места».

Да, — согласился рассеянно майор. — Кончим эту игру. Вы свободны. Можете идти домой.

Я отвел взгляд от грузовика и, пораженный, уставился на офицера.

— Я вынужден был вас ударить, — спокойно объяснил майор. — К сожалению, не было другого выхода. Надеюсь, вы не будете на меня в обиде. Впрочем, я действовал только в ваших интересах. Согласитесь, что ситуация была довольно сложная. Мне удалось, однако, убедить сотрудника гестапо, что вы — вор, а чемодан, с которым у вас было столько хлопот, принадлежит мне. Конечно, он мне сразу же поверил. Тем более, что я не жалел оплеух…

Я только молча кивнул головой, ибо еще не совсем доверял ему.

— Проклятие! — выругался я. — И долго вы будете таким образом забавляться?

— Можете идти домой, — тихо произнес майор. — Я же сказал, что помогу вам.

— Да, но это было в поезде.

— Вы свободны.

Я наклонился и поднял свой чемодан.

— Вы спасли мне жизнь.

Майор молчал.

— И все же вам не следовало так говорить со мной, когда мы вышли из вокзала.

— Я говорил это не всерьез.

— Вы играли с огнем.

— У меня вовсе не было намерения затягивать эту ситуацию.

— К счастью…

Грузовик неожиданно затормозил, не далее чем в метрах десяти от нас, я оглянулся и заметил бегущих в нашу сторону людей — я сразу узнал их, это были Рысь и Серый.

— Ребята, не стреляйте! — закричал я сдавленным голосом. — Не стреляйте, ради бога!…

Но было уже поздно, раздались два коротких, сухих, как удары бича, выстрела, и офицер бесшумно осел на тротуар. Его пистолет глухо стукнул о мостовую, а слетевшая с головы фуражка покатилась по обледеневшему тротуару и застряла в сугробе.

— Скорее, Хмурый! — обратился ко мне Серый. — Давай чемодан!

Я стоял неподвижно и, тупо уставившись в землю, искал на лице майора хоть какие-нибудь признаки жизни.

— Хмурый! — заорал Рысь. — Поторопись!

Я поднял револьвер майора и только потом взял чемодан; с помощью Серого мы втащили его в машину, забрались сами под брезентовую покрышку, и грузовик резко рванул с места.

— Чисто сработано, а? — заговорил дрожащим от волнения голосом Рысь.

— Да.

— Не надеялся, небось, что мы тебя встретим.

— Нет, — ответил я. — Нет.

— Что с тобой происходит, дружище? — спросил Серый. — Ты все еще переживаешь?

— О, да. Я все время думаю об этом.

— Мы прибыли в самый раз, верно?

— Да.

— Ты, наверно, думал, что окончательно влип?

— Ты угадал, друг.

— На этот раз действительно дело выглядело скверно.

— Скажи, Хмурый, как это ты выбрался с перрона?

— Оставь меня в покое, Рысь.

— Что с тобой, приятель? — спросил Серый. — Ты выглядишь так, будто только что похоронил брата.

— Я думал, что на этот раз уже не выкарабкаюсь.

— Но мы здорово разделали этого фрица.

— Да.

— Куда он тебя вел?

— В гостиницу.

— Зачем?

— Я должен был отнести его чемодан.

— Это он так разрисовал тебе физию? Ты весь в крови.

— Да.

— На перроне была заварушка?

— Мне немного от него влетело. У офицера был тяжелый чемодан, а я не хотел нести его в гостиницу.

— Смешная история, ей-богу. Молодчик сам попал в наши руки.

— Это меня спасло. Иначе бы не выбрался с перрона. Вы же видели, что там творилось.

— Повезло тебе, брат.

Рысь прыснул со смеху.

— Хорошо, что мы тебя поджидали.

— Конечно.

— У меня чертовский нюх, — буркнул Серый. — Я как чуял, что сегодня может что-то произойти. Весь день был сам не свой. Места себе не находил…

— В конце концов я как-нибудь и сам выбрался бы.

— Сейчас ты в полной безопасности.

— Да.

— Но ты как будто и не рад. Что случилось?

— Ах, ничего, — медленно и рассеянно ответил я, — я все еще думаю об этой истории. Это действительно была чертовски трудная работа…

VI

Сочельник: сочельник

Меня ждали к ужину. Обычно я проводил сочельник в доме пани Марты, но уже второй раз за последние годы мы садились в этот вечер за стол с большим опозданием. Когда я добрался до места, было около двадцати двух часов, приближался полицейский час, а этажом выше, над квартирой пани Марты, где жила семья фольксдейча, уже несколько часов шла дикая попойка, и от грохота сапог разгулявшихся солдафонов сыпалась штукатурка. Вот уже четвертый сочельник за минувшие годы всю ночь буйствовали напивавшиеся до бесчувствия эсэсовцы, но на нас это не производило никакого впечатления, их соседство перестало нас беспокоить, мы привыкли к нему так же, как к присутствию крыс, которые в летнюю пору выбирались из подвалов и свалок во двор старого дома, заполняя все вокруг пронзительным писком и отвратительным шорохом своих тел. Сейчас была зима, нашествие крыс было приостановлено, но в квартире фольксдейча по-прежнему продолжались попойки, на которые мы уже перестали обращать внимание.

Когда я вошел в столовую, посредине накрытого белой скатертью стола, между тарелками и столовыми приборами, дымилась открытая миска грибной лапши, девочки молча встали со своих мест и ждали, пока мать не подойдет к ним с просфорой, чтобы принять от них поздравления и передать им свои, а я стоял у ведущей на кухню двери и смотрел на высокую, до потолка ель, украшенную разноцветными ярмарочными блестками. Пани Марта делилась просфорой со старшей дочерью Люцией, я слышал их взволнованные голоса, и волнение это постепенно передавалось и мне, хотя я даже не смотрел в их сторону; в эту минуту мне хотелось только, чтобы все как можно скорее кончилось, я всегда больше всего опасался именно этой, столь тягостной для меня минуты, поднимавшей в моей душе пласты воспоминаний о счастливых и беззаботных детских годах, о семье, которой у меня уже не было, о доме, который я утратил, ибо моя комнатка на мансарде, расположенная на другом конце города, была всего лишь тесной мастерской, едва вмещавшей мои мольберты, полотна и книги; но хотя она была также и моим убежищем, где хранилось оружие и боеприпасы, в этот вечер я думал о ней с неприязнью и был рад, что сегодня уже не нужно туда возвращаться. Пани Марта делилась просфорой со средней дочерью Францишкой, я слышал их голоса, в которых чувствовались нотки еле сдерживаемого плача, но не смотрел на них, мой взгляд блуждал по тяжелой, уцелевшей еще со времен первой мировой войны дубовой мебели, по увешанным узорчатыми коврами стенам; прямо, напротив двери, возле которой я стоял, рядом с длинным буфетом висели на стене две картины Яксы — выдержанный в розовых тонах морской пейзаж и портрет цыганки, два претенциозных, написанных без малейшего чувства цвета полотна, вызывавшие раздражение, если на них смотреть долго; я перевел взгляд на заставленный стол и только тогда заметил на нем лишний прибор. Пани Марта поздравляла младшую дочь Юлию, через минуту была моя очередь; уже при одной этой мысли мне сделалось нехорошо, меня охватила какая-то неловкость, я чувствовал себя так, словно публично должен был исповедоваться; я не был уверен, что в последний момент не поддамся тому волнению, с которым так упорно боролся, чувствовал себя ужасно неловко и боялся, что не сумею сдержать себя. Но когда эта минута наступила и пани Марта подошла ко мне с просфорой, я низко наклонил голову и, не глядя ей в лицо, быстро пробормотал несколько слов, вполне сознавая, что звучат они сухо и неискренне, хотя я и был полон самых лучших чувств к этой женщине, по доброте своей пытавшейся заменить мне мать, дом которой, где я проводил большую часть своего свободного времени, был открыт для меня в любое время дня и ночи. Пани Марта, однако, отнеслась к этому как должно, свои пожелания ограничила несколькими словами, не касаясь того, что могло причинить мне боль, за что я был безмерно ей благодарен, и только когда я поцеловал ее натруженные руки, она сказала очень сердечно:

— Очень рада, Алик, что ты сегодня с нами.

— Я тоже этому рад.

— Думала, что ты уже не придешь.

— Да. Я делал, что мог, чтобы успеть до полицейского часа.

Подойдя к девочкам, я молча поочередно поцеловал их, уклонившись тем самым от обязанности высказать свои пожелания, и мы сели за стол.

— Вы еще кого-нибудь ждете? — спросил я, глядя на дополнительный прибор и пустой стул.

— Нет.

Но тут пани Марта уловила мой взгляд, направленный на остававшееся за столом свободное место, и добавила:

— Ах, вот почему ты спросил! Это место для всех тех, кто одинок и кто в этот вечер уже не может быть с нами.

— Понимаю.

— Это место для тех, кто умер, — сказала Юлия. — Ты не знал об этом, Алик?

Я взглянул на сидящую напротив девочку и отрицательно покачал головой, меня снова охватила щемящая тоска, промелькнула мысль о майоре, я вспомнил его лицо, наш странный разговор и это путешествие в купе скорого поезда, а потом его неожиданную смерть, тяжесть которой по-настоящему стал ощущать только теперь. Поначалу я был так оглушен молниеносным развитием событий, что у меня не было времени спокойно поразмыслить обо всем том, что случилось в этот день, в этот необыкновенный вечер; я счастливо избежал смерти, а быть может, даже чего-то еще более худшего, чем смерть, — если бы попал в руки гестапо, там наверняка попытались бы вырвать у меня тайну груза, который я перевозил, — я был свободен, но не испытывал радости. В том, что мне еще раз удалось выскользнуть из расставленных на меня силков, была не только моя заслуга; я глядел на пустое место за столом и мысленно ругался самыми похабными словами, только бы не поддаться волнению, только бы не думать о минувших событиях, только бы отогнать, наконец, воспоминание об этом лице, о словах этого человека, его грустной улыбке… Передо мною стояла тарелка с праздничным супом, грибной лапшой, попробовать которую у меня недоставало смелости, ибо казалось, что я тут же расплачусь.

— Почему ты не ешь, Алик? — спросила с беспокойством пани Марта. — Отличный суп. Ешь, пока он теплый.

— Алик, наверно, думал, что будет свекольник с ушками, — обиженно отозвалась Юлия. — Я тебе говорила, мама, чтобы ты приготовила борщ…

Я поднял над тарелкой голову, посмотрел на сидевшую напротив девочку и подмигнул ей. Юлия кокетливо улыбнулась мне.

— Ну, ешь, Алик. На размышления времени хватит и потом…

— Ладно, мышонок, — ответил я. — Ты права…

— Мы так беспокоились о тебе, — сказала пани Марта. — Боялись, что не успеешь прийти до полицейского часа…

— Поезд опоздал.

— Я подумала, что на вокзале облава.

— И это было.

— Боже мой! — вздохнула она. — Даже в сочельник не дадут людям покоя. У них, должно быть, совсем нет сердца. И зачем только мучают людей? Ведь это так жестоко и глупо.

— Да.

— И много народу задержали?

— Почти всех, у кого был багаж. Проверяли очень тщательно…

— Но тебе удалось уйти?

— Помог случай.

— Боже мой! — вздохнула пани Марта. — Боже мой…

— Они окружили весь вокзал. Все перроны…

— Как же ты сумел пройти? — спросила Юлия.

— Нормально, как обычно, через главный выход…

— И никто тебя не задерживал?

— Нет. Никто меня не задерживал. Я шел в обществе немецкого майора, которому нес чемодан. Жандармы, видя нас вместе, считали, что он нанял меня вместо носильщика. Таким образом мне и удалось выйти с вокзала….

За столом все повеселели, девочки смеялись, смеялась их мать, только я был по-прежнему серьезен.

— Тебе повезло, Алик.

— Да. Мне удивительно повезло.

— Расскажи подробнее, как это все было, — попросила Юлия.

— Обязательно?

— Расскажи, Алик. Это ужасно смешная история.

— Оставьте его в покое, дети, — вмешалась пани Марта. — Пусть хоть поужинает спокойно…

— Я расскажу вам, — промолвил я неторопливо. — Я расскажу вам все подробно, но только после ужина. Согласны?

— Хорошо, Алик.

Во время этого разговора я не переставая думал о майоре, о том необыкновенном стечении обстоятельств и событий, которые позволили мне выпутаться из, казалось бы, безвыходного положения. Я думал также о его монологе, о том, что он говорил о палаче и жертве, но все еще никакие мог понять, что было нужно этому человеку, по-прежнему не понимал мотивов его действий, которые привели в конце концов к тому, что, спасая мою жизнь, он добровольно обрек себя на смерть, ибо уже с той минуты, как он подошел ко мне на перроне, с той самой минуты, как заявил гестаповцу, что багаж — его собственность, ему грозила смертельная опасность, ведь если бы обнаружилось, что спрятано в чемодане, ему пришлось бы наравне со мной испытать последствия своего безрассудного и рискованного решения. Содержимое чемодана предопределяло как мою, так и его судьбу. Я думал обо всем этом, склонившись над тарелкой грибной лапши, а когда припоминал некоторые моменты минувшего дня, меня охватывала досада. До чего же нелепо я вел себя тогда, в купе поезда: зажав пистолет в руке, я сидел напротив майора, убежденный в неизбежности собственной гибели, и был глух к аргументам этого человека, безрезультатно пытавшегося убедить меня в том, что он мне не враг. Я отбрасывал все аргументы и не доверял ему; может, это было и правильно, но несмотря на весь мой страх и тревогу, не следовало его оскорблять. Мне нужно было откликнуться на тот дружеский тон, который он стремился придать нашей беседе, быть может, тогда я больше узнал бы о нем и о тех причинах, которые побудили его решиться на столь рискованный шаг, а главное, мое путешествие не привело бы к столь неожиданному и печальному финалу. Я был в значительной мере повинен в его смерти, весь смысл его поведения я осознал, лишь когда мы благополучно покинули район железнодорожного вокзала, только тут вдруг — к сожалению, слишком поздно — я понял, почему до последнего момента он не обнаруживал своего истинного намерения и сохранял всю видимость человека, которого забавляет самый факт превосходства над противником, а также уверенность, что в любой момент он может решить его судьбу. Теперь я, конечно, знаю, что не это было единственной и самой важной причиной именно такого странного поведения этого человека. Это был своеобразный урок для меня, предостережение на будущее, а быть может, также попытка показать мне, на каких шатких основах покоится наше существование, своего рода иллюстрация к его тезису о палаче и жертве. Я постепенно восстанавливал в памяти все сказанное им в поезде; в сущности в его словах не было никаких откровений, но если бы я не слышал столь смелых высказываний, я, наверно, никогда не сумел бы понять причин, которыми этот человек руководствовался в тот момент, когда обратился к крайнему аргументу в игре, которую мы начали с первой минуты нашей встречи и в которой, как мне казалось, последнее слово будет за ним. Впрочем, несмотря на столь трагичный для него финал, оно за ним и осталось; но об этом знал только я, и никто кроме меня никогда не узнает правды об этом событии, несущем в себе самые заурядные приметы времени — того времени, когда смерть появлялась неожиданно, а убийство из-за угла было будничным явлением. Я чувствовал себя, однако, в чем-то обманутым, даже одураченным — ведь я не хотел его смерти, хотя считал этого человека своим врагом, не хотел, чтобы он умирал; неожиданно меня осенило — мне стало ясно, что в этот вечер от наших рук погиб кто-то близкий, и в первый раз за последние годы я понял, что и о н и тоже теряют людей, которые должны жить ради того дня, что когда-то все же наступит.

— Налить тебе еще супа? — спросила пани Марта.

— Нет. Спасибо.

— Нравится тебе наша елка?

— Очень. Кто ее украшал?

— Юлия.

— Как красиво она ее нарядила. Это действительно прекрасная елка.

Комнату наполнял запах ели, острый и дурманящий запах смолы, вызывавший в памяти лес, заснеженные горы и молодые перелески, поросшие кустарником склоны холмов, но этот запах неотъемлемо ассоциировался также с кладбищем, смертью, свежевыкопанными могилами и венками из сосновых и еловых веток с вплетенными в их зелень искусственными цветами. Я смотрел на деревце, а пани Марта с девочками убирала со стола суповые тарелки. Передо мной словно по волшебству появился графинчик с водкой, я улыбнулся, девчонки прыснули, а пани Марта весело заметила:

— Ну, вот наконец я вижу на твоем лице улыбку, Алик…

— Я знаю, что вы приготовили водку для меня, — сказал я. — Это лишнее. Я и так доставил вам немало хлопот.

— Водку я получила в подарок от своего брата Михала, ты же знаешь, он работает управляющим в имении барона Гётца. Он был у нас вчера и привез немного продуктов. Если бы не он, не знаю даже, как бы я устроила сегодняшний ужин…

На столе появилось большое блюдо — пирожки с капустой, жареная рыба и заливное, я выпил сразу несколько рюмок водки, и настроение мое заметно улучшилось. Пани Марта тоже выпила две рюмки и, расчувствовавшись, принялась вспоминать старые времена, юные годы, сочельники прошлых лет, на ее счету их было по крайней мере вдвое больше, чем на моем, рассказывала всякие забавные случаи из своей жизни, а потом стала вспоминать детские шалости своих дочерей — Люции, Францишки и Юлии; слушая ее, мы хохотали до упаду, и хотя эти истории не были для нас новинкой, но сколько бы раз пани Марта к ним ни возвращалась, она всегда находила какую-то новую забавную деталь. Чаще всего героиней рассказов была младшая дочка Юлия, четырнадцатилетняя девочка, развитая не по годам, с живым воображением, впечатлительная и добрая, и притом большой сорванец: Юлию я любил больше всех дочерей пани Марты. Я смотрел на худое овальное личико Юлии, на ее светлые, как лен, заплетенные в две толстые косы волосы, и когда наши взгляды встретились, в ее глазах я увидел выражение такой преданности и преклонения, какое бывает только у влюбленной девушки. На меня вдруг нахлынула волна нежности к этой маленькой худенькой девочке, внимательно следящей за каждым моим жестом, отгадывающей самые сокровенные мои мысли, прислушивающейся к каждому моему слову, словно она собиралась открыть в нем будущий смысл собственного существования. Я рассмеялся, мне показалось смешным, что именно я стал объектом ее первой любви. Неожиданное открытие застало меня врасплох; я вдруг понял истинный смысл ее неустанных усилий обратить на себя мое внимание, усилий по-детски наивных, но уже полных неосознанной тоски по любви — так вот в чем скрытый смысл ее необычного ко мне отношения, робких поцелуев и нетерпеливых вопросов, за которыми скрывалась тревога за свою любовь; когда я все это понял, меня охватило смешанное чувство волнения и беспокойства, ибо я подумал, что эта девочка, почти ребенок, уже сейчас отмечена печатью страдания, она не отдает себе отчета в том, что меня нельзя любить, нельзя любить человека, судьба которого столь опасна и ненадежна, который в любую минуту может погибнуть, но все это, однако, не мешало мне самому неустанно искать ее любви, думать о ней, стараться вызвать ее, хотя я отлично знал, как безрассудны и тщетны все мои усилия. Инстинктивно защищаясь от власти над собой ненависти и зла, в поисках равновесия и опоры, я стремился к любви, потому что только любовь давала мне возможность почувствовать себя хоть на время в стороне от недобрых страстей войны, истребляющих в нас все, что еще можно было бы спасти. В своих непрестанных поисках истинного чувства я чаще всего наталкивался на плоские интрижки, которые давали мне так мало, разве что на какое-то время помогали отвлечься от жестокости военных будней; я никогда не хотел мириться с тем суррогатом любви, который не раз поспешно предлагали мне то под влиянием неожиданных импульсов, то в порыве жалости, — все это было совершенно недостойно и тех женщин, с которыми я встречался, и меня, но в условиях тех лет мы часто довольствовались малым, хватали без разбора, что придется, все равно как и где, напоминая своим поведением тех жалких старцев, у которых перед смертью осталось лишь одно желание — наесться досыта.

И вот опять я готов был начать все заново. В канун праздника рождества Христова в поезде я познакомился с Эвой и, снова надеясь на что-то, условился с ней о встрече, а в этот же вечер открыл, что стал предметом первой любви четырнадцатилетней Юлии.

Я взглянул на часы — было уже около одиннадцати, — съел последний кусок рыбы, пани Марта налила мне еще одну рюмку удивительно терпкой водки, пахнущей можжевельником и какими-то неведомыми травами. Я взял рюмку, большую рюмку для вина, похожую на удлиненный цветок белой лилии, и долго вдыхал удивительный аромат напитка, потом осторожно отпил глоток, водка прекрасно согревала, и мысли становились прозрачными и удивительно ясными.

— Мы ужасно рады, что ты с нами, Алик, — сказала пани Марта. — Ты даже не догадываешься, как мы беспокоились о тебе…

— Знаю. Я тоже очень рад, что мы вместе.

— Съешь еще рыбы?

— Нет, спасибо.

— Я оставлю ее тебе на завтрак.

— Рыба отменная, особенно заливной карп.

— Я знала, что тебе понравится. Поэтому почти всю рыбу пустила на заливное, а кусочек поджарила…

— Боже мой, — пробормотал я в смущении. — Не знаю, чем я заслужил такую доброту. Вы заботитесь обо мне, как о родном сыне…

— Я рада, что тебе хорошо. Мне всегда хотелось, Алик, чтобы ты чувствовал себя у нас, как в своем доме…

— Спасибо…

Со стола быстро убрали блюда, тарелки, ножи и вилки. Пани Марта принесла большую вазу с компотом из чернослива, а Юлия поставила передо мною салатницу с кутьей — любимое мое рождественское блюдо, которое на этот раз, как я догадывался, было приготовлено ради меня. Растроганный и смущенный всеми этими знаками внимания, я еще раз сердечно поблагодарил пани Марту за такую приятную неожиданность, но она, многозначительно подмигнув мне, сказала:

— А кутью, Алик, готовила не я, а Юлия…

— В самом деле?

— Нет, — быстро произнесла Юлия. — Вовсе нет…

Я взглянул на нее — взволнованная и зардевшаяся от смущения, девочка сидела, низко опустив голову и крепко стиснув судорожно сплетенные пальцы, а когда я встал, чтобы подойти к ней, стремительно вскочила и убежала в кухню. Я хотел было пойти за ней, но пани Марта остановила меня.

— Она сейчас вернется, — сказала пани Марта, и в глазах ее мелькнули веселые искорки. — Лучше оставить ее в покое…

Нехотя вернулся я на свое место, положил на тарелку солидную порцию обильно политой медом пшеничной каши с маком, и за едой то и дело поглядывал на дверь, ведущую в кухню, но Юлия не появлялась. В конце концов пани Марта, видно, сочла, что ее отсутствие слишком затянулось, встала из-за стола и вышла на кухню; из-за полуоткрытой двери доносился мягкий и нежный голос пани Марты и едва слышный голосок Юлии. Через минуту обе вернулись в комнату.

— Знаете, дети, чем мы теперь займемся? — спросила весело пани Марта. — Зажжем на елке свечи, потушим свет и будем петь коляды…

Девочки с радостью приняли это предложение, Юлия молча подала мне коробку спичек, а я, воспользовавшись этим, схватил ее за руку и поцеловал в щеку; при виде такого моего коварства мать и сестры Юлии весело расхохотались, но сама она ничуть не смутилась. Мой поцелуй она приняла совершенно спокойно, как нечто совершенно естественное, и только ласково взглянула на меня; да и что тут удивительного, ведь наша дружба началась еще в те времена, когда Юлии было три года, а мне неполных двенадцать. Тогда я не раз целовал ее так же, как сейчас, а во время долгих прогулок, когда девочка уставала, брал ее на руки и она нередко засыпала у меня на руках. К этому времени относится комический эпизод, из-за которого к Юлии навсегда пристало забавное прозвище; отлично помню тот осенний день: я чинил шнур от настольной лампы, пани Марта гладила белье, а Люция и Францишка готовили уроки; в квартире царила тишина, только из кухни время от времени доносился звон кухонной посуды, которую нечаянно задевала игравшая там девочка. Вдруг дверь распахнулась, на пороге появилась Юлия и в страшном волнении крикнула: «Мама, мама, иди посмотри, к нам в квартиру забралась огромная крыса!» Мы побежали на кухню, уверенные, что со двора в квартиру и в самом деле пробралась крыса, их там на помойке было великое множество, но вместо крысы увидели маленькую полевую мышку, которая при виде нас тут же удрала. Переглянувшись, мы все весело рассмеялись, и только маленькая Юлия, казалось, не понимала причины нашего веселья, зато кличка «мышонок» пристала к ней навсегда.

Я зажег на елке свечи, Юлия выключила электрический свет, комнату охватил полумрак, только веселые огоньки свечек переливались желтым блеском среди пестрых шариков и ленточек серпантина. Я расположился в кресле рядом с пианино, на другое кресло села пани Марта, девочки примостились на кушетке; все мы сидели в полной тишине и, отяжелев после обильного ужина, сонно вглядывались в сияющую огнями елку, в серебристый наряд украшенного безделушками деревца, а мною все сильнее и сильнее овладевало сладостное чувство лености, тишины и покоя, и всем своим существом я наслаждался этой чудесной минутой полного отдохновения. Я достал сигарету, закурил и посмотрел на Юлию — она сидела на кушетке, глядела на меня и улыбалась.

— Алик, сыграй нам на гармонике, — попросила она.

— Что сыграть?

— Ну, какую-нибудь песню.

— Не знаю, сумею ли. Я так давно не играл…

— А ты попробуй. Прошу тебя…

Отказать было трудно, тем более что Юлию поддержали обе сестры и пани Марта, хотя я отлично сознавал, чем эта игра может кончиться. Пани Марта уже разыскала гармонику, тщательно стерев с нее пыль, вручила мне, а сама снова села в кресло. И снова в комнате воцарилась такая тишина, что слышно было только легкое потрескивание свечей да шум метели за окнами. Мне было не по себе, я никак не мог решиться и начать играть, какая-то тяжесть давила меня, а горло сводила судорога; я все медлил, меня мучило чувство раздвоенности и беспокойство, которые, наверно, испытывал бы каждый человек, причастный к смерти другого. Не так-то легко было превозмочь себя, но не могли лее они ждать до бесконечности, — и я робко начал мелодию хорошо известной песни «В ночной тиши». Никто не пел, в комнате по-прежнему царила тишина, я взглянул на пани Марту — она тихо плакала; я знал, что так оно и будет, но все же не предполагал, что эти тихие слезы, это молчание и сама мелодия этой песни так легко выведут меня из равновесия. Я вдруг почувствовал нестерпимо острую боль, сдавившую горло с такой силой, что я с трудом переводил дыхание, попытался было избавиться от этого ощущения, но оно было сильнее меня, и, оборвав мелодию на половине такта, я встал с кресла и прерывающимся голосом сказал:

— Нет! Не могу. В самом деле не могу. Я не могу сегодня играть…

Пани Марта кивнула и, задумавшись, некоторое время еще сидела молча, потом встала и ушла на кухню, вслед за ней ушли и девочки. Оставшись один, я снова сел в кресло, откинув голову на его мягкую спинку, вытянул ноги, закрыл глаза и с облегчением подумал о том, что час отдыха недалек. Я смертельно устал и ждал сна, как спасения; отяжелевший и неподвижный, глядел я из-под прищуренных ресниц на елку, прислушивался к долетавшим из кухни шорохам, ловил шум приглушенного разговора, плеск воды, стук посуды, звон перекладываемых с места на место приборов, тихие шаги девочек и неожиданно, несмотря на охватившее меня оцепенение, почувствовал вдруг прилив радости и блаженного покоя — я был дома, в безопасности, среди близких людей, окруживших меня нежностью и заботой, которая чувствовалась на каждом шагу, в каждом даже самом незначительном жесте; погруженный в теплый полумрак, с его тихими шорохами, я все больше поддавался очарованию этого вечера, с каждой минутой отделявшего меня от событий минувшего дня. В какой-то момент мне вспомнилась Эва, девушка, с которой мы познакомились в поезде и условились о встрече, но я подумал, что, наверно, не пойду к ней, ибо у меня не было ни малейшего желания начинать все сначала, и еще я подумал, что если, несмотря на все колебания, все же решусь продолжить это знакомство, то не позволю втянуть себя в игру, которую женщины так любили, но правила которой слишком хорошо были мне уже известны, — бесплодную игру, заполнявшую пустоту их собственного, лишенного цели существования. Игра эта только опустошала мою душу, а мне необходимо было беречь силы для будущего, призвание мое все настойчивее напоминало о себе, я с нетерпением ожидал минуты, когда снова окажусь в своей мастерской, тосковал по старым книгам, литографиям и гравюрам с их терпким запахом скипидара и масляных красок, но знал, что пройдет еще немало времени, прежде чем я смогу оставить профессию коммивояжера смерти, — я человек, заранее обреченный на смерть, разыскиваемый всеми полицейскими службами страны, неустанно преследуемый, человек, которого, кажется, вот-вот загонят в ловушку, но который все еще яростно отбивается от своих преследователей, как бешеный и одинокий зверь. Я думал о многом, но мысли мои с каждым мгновением становились все более расплывчатыми, картины пережитых в этот день событий, словно морские волны, то отдалялись, то снова набегали, в голове слегка шумело, я слышал тихое потрескивание свечей на елке и открыл глаза, чтобы проверить, не догорели ли они — нет, им еще долго гореть, — успокоившись, с облегчением опустил веки и вдруг погрузился в сон.

VII

Сочельник: начало пути

Меня разбудил осторожный стук в дверь; приоткрыв глаза, я в недоумении огляделся по сторонам и в первую минуту никак не мог понять, где я и что со мной, но когда постучали снова, заметил серую полоску света, протянувшуюся через всю комнату, тускло освещенную мерцающим блеском качающегося на ветру уличного фонаря, толстую решетку на узком высоком окне и заставленные мебелью мрачные, таящие немую угрозу углы. Из висевшего на стене огромного зеркала с позолоченной рамой в стиле барокко на меня глядело продолговатое лицо с резкими чертами — неподвижная маска, на которой живыми были лишь холодно поблескивающие глаза. Я сморщил брови, лицо в зеркале дрогнуло, какое-то мгновение я смотрел на него с таким интересом, словно и вправду видел его впервые, и, как ни странно, в этот момент почувствовал даже какую-то неприязнь к своему двойнику — лицо, отразившееся в зеркале, казалось мне чужим, и я жадно вглядывался в него, пытаясь увидеть хотя бы следы пережитых за эти годы тревог, волнений и страданий, которые неизбежно должны были как-то на нем запечатлеться, но в полумраке комнаты различал лишь тусклый его овал и неподвижный блеск глаз, явственно выражавших вновь пробудившуюся настороженность. Через минуту снова послышался легкий стук в дверь, я сосчитал удары, их было семь, медленно встал, отодвинул стул, осторожно приблизился к двери, вытащил из кармана пистолет, тихо повернул ключ в замке, толкнул коленом дверь и тотчас отпрянул назад.

В коридоре, под ярким светом электрических лампочек, стоял Грегори и дружески улыбался.

— Что случилось? — спросил я. — Где Монтер?

— Я как раз только что говорил с ним.

— Он был здесь?

— Нет. Он мне звонил.

— Что он сказал?

— Велел передать, что скоро будет здесь.

Я взглянул на часы — семнадцать пятьдесят, Монтер должен был быть в «Какаду» в семнадцать часов, видно, появились какие-то непредвиденные обстоятельства, а до отхода поезда оставалось всего каких-нибудь три четверти часа; но хотя времени было совсем немного, я ничего не мог предпринять, оставалось только терпеливо ждать Монтера и его парней, под опекой которых находился мой груз и которые должны были сопровождать меня до дверей купе скорого поезда.

— Разрешите, я занавешу окно, — сказал Грегори с извиняющейся улыбкой. — Монтер с ребятами будут здесь с минуты на минуту. Он заказал ужин на шесть персон.

— Через три четверти часа отходит поезд.

— Да, знаю. Монтер говорил об этом. Вот я и хочу все приготовить заранее, чтобы вы могли спокойно поужинать…

— Мне не надо никакой еды.

— Монтер заказал ужин на шесть персон.

— Я ничего не буду есть.

— Но, может, чаю выпьете?

— Да. Чаю выпью с удовольствием.

Грегори опустил на окно штору из плотной бумаги, служившей для затемнения во время воздушной тревоги, тщательно проверил, хорошо ли оно закрыто, и зажег свет.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Температура спала?

— Кажется, да. В общем, чувствую себя отлично.

Грегори испытующе посмотрел на меня.

— Это сразу видно, — произнес он довольным тоном. — Аспирин помог. Незаменимое средство при температуре…

— Безусловно.

— Может, принести еще две таблетки?

— А зачем?

Грегори заколебался.

— С температурой нужно быть поосторожнее, — сказал он. — Вы, наверно, сильно простудились, вид у вас сегодня был совсем неважный. Временами мне даже казалось, что вы бредите. И глаза были совсем больные…

— Сейчас я чувствую себя хорошо.

— Я советовал бы принять еще две таблетки. Температура может опять подскочить, а у вас впереди дорога…

— Верно. Принесите аспирину…

— У меня есть еще несколько таблеток, могу вам дать.

— Двух хватит. Спасибо.

— Как хотите, — сказал Грегори с улыбкой. — Сейчас принесу чаю…

Я проводил его до самой двери и выглянул в коридор. В узком, длинном, ярко освещенном коридоре толклись официанты, ожидая у кухонного окна выдачи заказанных блюд, коридор вел к главному входу в большой зал «Какаду», откуда доносился глухой гул голосов, чье-то нескладное пение, невнятное бормотание пьяных и хохот подвыпивших проституток. Я вернулся в комнату, прикрыв дверь, подсел к столику напротив входа и еще раз огляделся, как бы желая проверить, что не сплю и мое присутствие в «Какаду» и в этой комнате, где мне уже дважды приходилось ждать Монтера, — не иллюзия, не мираж и не горячечный бред. Глядя на это заставленное столиками помещение, на выкрашенные грязно-розовой масляной краской стены, на зеркала в претенциозных позолоченных рамах, я как будто снова погружался в знакомую мне атмосферу нетерпеливого ожидания, беспокойства за судьбу груза, который должен был доставить, тревоги за жизнь Монтера, да и за свою собственную, в атмосферу мучительной борьбы с самим собой, с тягостными мыслями, от которых никак не мог освободиться, с этим странным подсчетом собственных успехов и поражений, с тоской о неосуществленных замыслах, об утраченной любви, возврата которой не желал, невзирая на горечь разлуки и все нарастающее чувство полного одиночества. Так было всякий раз, когда я появлялся в «Какаду», чтобы в темноте этой комнаты ждать Монтера, и как-то само собой получалось, что именно в эти часы я вершил над собою строгий суд, на котором был одновременно и обвиняемым, и судьей, и прокурором, и защитником. Это был давний судебный процесс, с резкими спорами и столкновениями, с длинными монологами и прениями сторон — процесс, с одинаковым накалом длившийся уже много лет, на котором не был вынесен окончательный приговор, но который несомненно многое изменил в моем сознании.

Снова появился Грегори, он принес обещанный чай и две таблетки аспирина, лекарство я тут же проглотил, а Грегори, готовясь к приему Монтера и его ребят, тем временем приводил в порядок стол. Я молча наблюдал, как он сновал по комнате, расставлял стулья, сдвигал столы и накрывал их белой скатертью, на принесенном им в комнату подносе я заметил хлеб в плетеной корзинке, соленые огурцы, маринованные грибы и даже масло, которое в этом заведении, видимо, держали исключительно для королей черного рынка, ибо прочим смертным цена его была недоступна. Насколько я помню, в «Какаду» обычно так не угощали, вероятно, только Грегори понимал, что мы относимся к тем смертным, которым не следует отказывать ни в каких удовольствиях. Эта мысль так развеселила меня, что я громко рассмеялся.

Грегори удивленно посмотрел на меня.

— А вы настроены сегодня весело, — заметил он.

— Даже слишком.

— Хорошее настроение, видно, вас никогда не покидает.

— Это точно.

— Что же вас так рассмешило?

— Пустяки. Я подумал, что этот ужин будет дорого стоить.

— Монтер не заплатит ни копейки.

— Значит, за ваш счет?

— Ну, что вы.

— Но кто-то же должен будет за все это платить?

— Заплатят фрицы…

— Браво! Вы, однако, не лишены юмора. Хотел бы я только знать, как вы это сделаете…

Грегори улыбнулся.

— Очень просто, — сказал он. — Каждый раз я сообщаю шефу, что ужинали люди из гестапо. Этого достаточно. С них он никогда не требует денег…

— Шеф — немец?

— Да, приблудный, — произнес он с презрением. — Reichsdeutsch[18].

— А я все время думал, что это заведение принадлежит вам.

— Что вы! Я только управляющий.

— А что случилось с прежним владельцем?

— Вы его знали?

— Да.

— Он давно вышел из игры.

— Прикончили его?

— Нет, умер…

Грегори расставил тарелки, еще раз окинул все критическим взглядом и удовлетворенно кивнул головой.

— Порядок, — буркнул он. — Можно садиться за стол.

Я взглянул на часы: было пять минут седьмого. Грегори забрал поднос и отправился на кухню, оставив дверь полуоткрытой; я достал из кармана сигарету и закурил, а когда поднял голову, горящая спичка осветила мое лицо, отразившееся в зеркале. Только сейчас, на свету, было заметно, как скверно я выгляжу: бледный, под глазами темные круги, веки опухли, как после тяжелого, нездорового сна, но я уже не чувствовал ни температуры, ни усталости, ни даже волнения, одно лишь нетерпеливое ожидание той минуты, когда смогу отправиться в обратный путь.

За стеной после долгого перерыва снова заиграл оркестр, совершенно отчетливо была слышна мелодия, которую играли уже третий раз за этот вечер, то была «La Cumparsita» — танец, который так любила Эва, эта мелодия, наверно, всегда будет напоминать мне о ней. Я подумал об Эве, девушке, которую встретил год тому назад в поезде; с тех пор как судьба столкнула нас в первый раз, прошел всего год, и вот мы снова чужие, сейчас я думал о ней совершенно спокойно, даже холодно, пожалуй, только с некоторой горечью, как о человеке, от которого ждали слишком многого. Но я нисколько не страдал, всего несколько часов назад со мной что-то произошло, а что, я и сам не сумел бы определить; измученный температурой, преследуемый кошмарами, я вдруг как-то очень легко оттолкнулся от всего того, что еще недавно терзало меня и казалось неразрешимым, почувствовал себя таким свободным, таким счастливым, что готов был ликовать.

Черт возьми, от любви не умирают, разве что у человека нет сил дождаться ее конца; не умирают также от сознания собственного одиночества, которое сопутствует нам везде и во всем, напоминая о себе всякий раз, когда мы не можем найти общего языка с другим человеком, когда видим, что все наши лучшие стремления поняты и истолкованы превратно и что никто не может нам помочь выбраться из лабиринта мучающих нас сомнений.

С тех пор как помню себя, я всегда был одинок, меня никто никогда не понимал по-настоящему, все усилия, которые я, одолеваемый всякими сомнениями, вложил в поиски истинного смысла своего существования, вызывали у окружающих лишь удивление и недоверие, искренность, с которой я высказывал свои убеждения, — улыбку жалости, доброта, потребность в которой я всегда ощущал, почиталась за признак слабости; и в конце концов я с изумлением убедился в том, что меня принимают всерьез только тогда, когда я становлюсь жестоким и беспощадным. Все это привело к тому, что я перестал говорить о том, что меня волновало, начал избегать людей, не высказывал своих убеждений и старался в любых обстоятельствах сохранять бесстрастность. Не умея найти общий язык с людьми, чувствуя себя все более и более скованным, я терпел поражение за поражением и в конце концов признал себя побежденным, перестал метаться, но не давал себя уничтожить; постоянно настороженный, понемногу я все больше начинал понимать этот мир, мир существ, мучимых тоской, безмерно терзаемых и преследуемых всевозможными несчастьями, мир, покоящийся на насилии и обмане, орудием которого были преступление и война, а движущей силой — безмерный эгоизм. Я все больше погружался в него, вполне сознавая и его разрушительную силу, и его очарование, но старался не покориться той всепоглощающей стихии, какой была жизнь; однако, чтобы устоять, я должен был поставить перед собой какую-то определенную цель, понимая, что из множества дорог могу выбрать только одну, что спастись — означает сберечь все лучшее, что во мне еще оставалось; но чем больше я стремился к этому, тем сильнее преследовало меня одиночество — вот тогда и родилась во мне потребность любви. Ни минуты не колеблясь, я связал себя с Эвой, но совершил при этом несколько серьезных ошибок, что и погубило меня: я сразу выложил на стол все свои козыри, открыл карты, игра перестала быть интересной, а время довершило остальное — исчезло ощущение новизны, один из самых сильных импульсов в чувствах женщин. При первых же попытках обмана с ее стороны я ушел, чтобы не стать по крайней мере смешным, признал свое поражение, и мы расстались, хотя мне все еще казалось, что я не смогу жить без любви. Я был похож на наркомана, который после первой дозы наркотика уже не в состоянии освободиться от пагубной страсти; разочарованный, ошеломленный горечью пережитого, я лихорадочно искал новый объект для своих нетерпеливых чувств. И до встречи с Эвой я в сущности знал, что любая попавшаяся на моем пути красивая девушка с равным успехом могла бы стать предметом моей неудовлетворенной тоски, но сейчас полностью осознал, что по-настоящему не любил ни Барбару, ни Кристину, ни Эву, а все страдания, которые испытывал, расставаясь с ними, были продиктованы безысходным ужасом перед надвигающимся одиночеством…

Из глубокой задумчивости меня вывел шум мужских голосов и стук подбитых гвоздями ботинок, приближались чьи-то шаги, и я, глядя на дверь, сунул руку во внутренний карман пиджака, где лежал пистолет. Шаги затихли, люди остановились у самой двери, явно пораженные тем, что она не только не заперта, но даже приоткрыта, как бы приглашает войти, — дверь должна была открыться лишь после условного сигнала, а тут вдруг видна широкая, величиной с ладонь, щель, через которую можно разглядеть часть заставленного столиками помещения, кусок размалеванной стены и поблескивавшее зеркало в позолоченной раме, но меня видно не было — я сидел левее и не попадал в их поле зрения. Меня так и подмывало расхохотаться, когда я представил себе, как они беспокойно переглядываются, ища в глазах друг друга молчаливое подтверждение своим неожиданно проснувшимся сомнениям и тревоге за судьбу этой встречи, я смотрел на дверь и ждал, когда наконец кто-нибудь из них решится ее толкнуть, и это, наверно, продолжалось бы еще долго, если бы из кухни не пришел Грегори. Послышался его зычный голос, смех Монтера, дверь распахнулась, и я увидел толпящихся в коридоре людей. Первым вошел Грегори с огромным подносом, уставленным тарелками, а следом за ним Монтер и его ребята.

Я встал им навстречу.

— Как дела, Хмурый? — весело воскликнул Монтер. — Сидел и думал, что сегодня нас не дождешься?

— Ты угадал.

— Мы попали в дьявольскую переделку, с таким трудом выпутались…

— Думаешь, еще успеем на поезд?

— Успеем.

— С грузом все в порядке?

— Да.

— Времени осталось немного.

— Успеем, — сказал Монтер. — Поезд, на котором ты поедешь, опаздывает самое малое на полчаса.

— Откуда ты знаешь?

— Только что справлялся у дежурного…

— Полицейских много?

— Где?

— На вокзале.

— Ни одного не видел.

Я молча кивнул. Глядя на Монтера, на его смуглое лицо и темные веселые глаза, в которых теплились дружелюбные искорки, я подумал, что, несмотря на кажущуюся сухость и неприветливость, Монтер на самом деле очень добрый и сердечный человек, к тому же еще мудрый и терпеливый, как отец; я улыбнулся ему, он обнял меня за плечи и промолвил:

— Дай-ка, наконец, я поцелую твою запретную физиономию…

— Целуй, старина! Если это доставит тебе удовольствие.

Все рассмеялись. Монтер расцеловал меня в обе щеки, я ответил ему тем же, а потом, выпустив меня из объятий, он тихо сказал:

— Познакомься с ребятами, дружище…

Они стояли возле нас полукругом, их было четверо, я поздоровался с каждым за руку, но никто из нас не произнес вслух ни своего имени, ни прозвища — познакомиться в нашем понимании означало лишь внимательно посмотреть друг другу в лицо и крепко пожать руку, а после завершения операции мы снова становились совершенно чужими и при любой случайной встрече обходили друг друга стороной, ничем, даже жестом, не выдавая своего знакомства.

— Ну что ж! — произнес Грегори. — Можно садиться за стол…

Монтер бросил взгляд на покрытый чистой скатертью стол, уставленный тарелками с огромными дымящимися порциями колбасы с капустой, и удовлетворенно кивнул.

— Ты портишь мне людей, Грегори, — заметил он с улыбкой. — После такого угощения их не заставишь есть картофельный суп, верно?

Грегори кивнул головой.

— Еще немного, — сказал он. — Скоро все это кончится.

— Я тоже так думаю, — подтвердил Монтер.

Он снял шляпу, скинул пальто, бросил все это на ближайший стул и принялся разливать в рюмки водку из графина.

— Я не пью, — напомнил я. — Мне не наливай.

— Ox, pardon. Совсем забыл.

— Ничего страшного.

— А что? Может, выпьешь?

— Нет, — ответил я. — И на сей раз еще нет. — Ладно. Не буду тебя уговаривать…

— Правильно. Ты делаешь успехи, Монтер.

— Рад, что ты это заметил.

Он отодвинул графин, улыбнулся мне и взял свою рюмку. Глядя на Монтера, я вновь испытывал какое-то странное чувство, будто все это когда-то со мной уже было, будто когда-то, в очень далекие времена, я видел те же жесты, слышал те же слова от людей, чьи лица давно стерлись в моей памяти. Но вот я перевел взгляд с Монтера на сидевших за столом парней, встретился с их усталыми лицами, которые видел первый раз в жизни, и все вдруг прошло, снова я оказался в маленьком зале «Какаду», сидел на стуле лицом к двери, глядел на Монтера, его товарищей и просто ждал, пока они перекусят перед дорогой.

— Salud, ребята!

— Твое здоровье, комендант!

Они выпили по рюмке и принялись за еду. Я вытащил из кармана сигареты и закурил, оркестр за стеной играл «Гранаду» Хуана Ласоса, эта мелодия напоминала мне о чем-то очень дорогом и близком. Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и вдруг вспомнил — ведь это любимое танго Юлии. Мне оно тоже нравилось, Юлия это хорошо знала, и нередко случалось, что именно его она играла на пианино, когда я входил в дом пани Марты. Но только для нас двоих — для Юлии и для меня — «Гранада» служила сигналом приветствия и таинственным шифром, только нам двоим был понятен его смысл.

— Хмурый!

Я открыл глаза и посмотрел на Монтера.

— Слушаю.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Что-то скверно ты выглядишь.

— Я немного простужен. Но это пустяки.

— А как температура?

— Уже спала. Я принял аспирин.

Монтер кивнул.

— Ты знал Ворона? — спросил он.

— Кажется.

— Так вот, брат, его уже больше не увидишь…

— Что случилось?

— Отправили к праотцам…

— Полицаи?

Монтер отрицательно покачал головой.

— Нет, — буркнул он. — Рыцари Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии. Дорогие друзья из НСЗ.

— Когда же они его убили?

— Позавчера.

— Известно, по крайней мере, кто это сделал?

— Уже известно. Волк?

— Нет. Он этого не мог сделать, даже если бы очень хотел.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Он тоже перестал хорохориться, только намного раньше, чем Ворон, — не спеша ответил Монтер. — Честно заработал себе ящик из четырех досок и двухметровую яму, да еще лопатой по заднице от могильщика…

— Проклятие, когда же все это кончится?

Монтер нетерпеливым жестом отодвинул тарелку с едва начатой колбасой и достал сигарету.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — сказал он уже серьезнее. — Но если речь идет о войне, то для нас она кончится в течение ближайших недель. В скором времени мы сможем сказать, что живем в свободной стране. Только боюсь, что тогда-то и начнется настоящий балаган. У нас слишком много деятелей, которые захотят наводить порядок в отечестве. Соображаешь? Каждый на свой страх и риск и во имя своих личных интересов…

— Люди измучены войной.

— Да. Но это им вовсе не помешает снова начать драку, как только речь зайдет о власти в стране…

— Но они же должны понять, что у них нет никаких шансов…

— Правильно. На сей раз шансы только у нас. Но не забывай, что и ставка очень велика и найдется немало таких голубчиков, которые не захотят согласиться с новым положением вещей. Они сделают все, чтобы воцарилась полная анархия…

— Это глупо.

— Что?

— Глупо погибнуть после того, как сумел уцелеть в этом аду и дождался свободы…

— Для многих людей слово «свобода» имеет совсем другое значение…

— Ты прав, — сказал я. — Это верно. Как видно, еще немало воды утечет, прежде чем я снова смогу взять в руки клеть, краски и вернуться к своим полотнам…

Монтер положил мне руку на плечо.

— Нет, Хмурый, — произнес он сердечно. — Теперь ты будешь только рисовать. В штабе принято решение, что это последняя операция с твоим участием…

— Ты что, с ума сошел?! — рванулся я. — Что ты мелешь, приятель? Неужели ты действительно думаешь, что я буду спокойно сидеть на заднице и смотреть, как вас всех перебьют?

— И тем не менее, Хмурый. Ты будешь теперь только рисовать…

— Черта с два!

— Пока плакаты, — сказал, улыбаясь, Монтер. — Смекаешь? Нам нужны будут хорошие плакаты и рисунки для газет, а потом, когда в стране наконец наступит спокойствие и порядок, ты сможешь спокойно рисовать пейзажи, натюрморты, портреты друзей…

— Ладно, Монтер. Но ведь эту работенку с успехом могут отмахать и те, кто никогда не держал в руках оружия и не умеет им пользоваться, верно?

Монтер покачал головой.

— Нет дружище. Ты не прав. Не прав по двум причинам. Во-первых, работу, которую мы тебе вскоре поручим, нельзя просто отмахать, уж слишком большое она будет иметь для нас значение, а, во-вторых, хорошо делать ее могут только люди, которые сами активно участвуют в нашем движении.

— К черту плакаты!

— Ну вот, наконец-то, дружище, мы нашли общий язык, — засмеялся Монтер. — Впрочем, я никогда не сомневался, что с тобой можно договориться…

— Отвяжись от меня, старина!

Монтер рассмеялся, его ребята, молча прислушивавшиеся к нашему разговору, тоже заулыбались. В комнату вошел Грегори, неся шесть стаканов чаю и сахарницу, наполненную до краев самым настоящим сахаром. Я взглянул на часы: было уже двадцать пять минут седьмого, время летело неимоверно быстро, с каждой минутой приближая нас к важнейшему моменту этого дня; и я подумал о том, что круг дел постепенно замыкается, а на мою долю осталось только четыре часа. Если мне не удастся преодолеть этот хилый барьер времени — значит всему конец. Сегодня в последний раз мне поручали опасный груз, и я обязан был сделать все, чтобы в назначенное время он был доставлен на место. Я твердо знал, что его ждут, но ничего не знал о том, как могут развернуться дальнейшие события. Всего четыре часа, но за это время могло произойти многое. Я хорошо помнил сочельник прошлого года, когда пережил самое удивительное приключение в моей жизни, но такое может случиться только раз в жизни, а сейчас я готов был к самому худшему.

Я был совершенно хладнокровен и уверен в себе, в душе не оставалось и тени сомнений. Должно быть, в этот вечер со мной и в самом деле что-то произошло — нечто такое, чего я и сам не сумел бы определить. Мною овладело какое-то особое спокойствие, и я почувствовал себя необыкновенно счастливым: до сих пор я слишком часто давал волю воображению, тем смутным и едва осознанным мечтам, которые отнимали у меня почти все силы. Не раз я пытался положить этому конец, но мне почти никогда не удавалось достичь такого душевного равновесия, как сейчас. Все это, впрочем, произошло как бы само собой, помимо моей воли. Впервые за много лет я действительно был доволен собою.

У меня появилось ощущение свободы, радостного возбуждения и внутренней дерзости. Я любил рискованную игру, но с самого ее начала бывал страшно возбужден, и меня трясло как в лихорадке; наверно, поэтому игра никогда не приносила мне истинного удовлетворения, даже выигрывая, я не испытывал истинной радости, но на этот раз все было по-другому, наконец все было так, как должно быть. Впервые за много лет я отправлялся в путь готовый не только к любым, самым неожиданным событиям, но и к любым, самым тяжелым испытаниям, которые помогли бы мне полностью освободиться от неверия в себя, и я подумал, что на этот раз мой самый верный и надежный друг — друг, на которого я обычно рассчитывал больше всего, сейчас, пожалуй, мне уже не нужен. Если хочешь проверить все до конца, убедиться, на что ты способен в действительности, если стремишься доказать самому себе, что ты свободен — полностью свободен, эта маленькая, величиной с горошину ампула с цианистым калием становится балластом, от которого нужно как можно скорее избавиться. Теперь уже мою судьбу не будет решать маленькая стеклянная ампула. Я пришел к выводу, что если мне придется умереть под пытками, я погибну либо с ясным сознанием собственного краха — если они сломают меня и уничтожат мое человеческое достоинство, — либо с сознанием полной независимости человека, над которым никто не властен.

Но я не хотел умирать — я страстно стремился жить! Передо мною всего лишь четыре часа отчаянного риска, а когда все это кончится, когда минует всякая опасность и груз будет передан по назначению, я снова, как всегда, окажусь в сочельник в доме пани Марты и проведу его при свете елочных свечей, за накрытым белой скатертью столом. А по другую сторону стола я увижу худенькое личико Юлии, ее большие зеленые глаза будут внимательно следить за каждым движением моих рук, искать на моем лице следы только что пережитых волнений — зоркие глаза любящей девушки, чувство которой росло с каждым годом. Я снова думал о Юлии, я все чаще и чаще думал о ней. Через три года Юлия будет взрослой и вступит в жизнь, а я ничего так страстно не желал, как уберечь ее от суровых жизненных испытаний, через которые прошел сам. Я хотел уберечь ее от первых разочарований, от лжи и подлости, с которыми так часто сталкивался, уберечь все то чистое, доброе и благородное, что было свойственно ей, помочь сохранить ту мягкость, сердечность и впечатлительность, от которых мне пришлось отречься, чтобы убивать.

Я взглянул на сидевших вокруг стола товарищей, и меня поразила их сдержанность, они сидели молча и неподвижно и ничего не замечали, впрочем, я легко мог догадаться, что сейчас чувствовали эти молодые парни, которых так же, как и меня, с тревогой ждали где-то в этот рождественский вечер незнакомые мне женщины. Потом я перевел взгляд на Монтера, вполголоса разговаривавшего о чем-то с Грегори. Оркестр играл за стеной попурри из венских вальсов Иоганна Штрауса. Засунув руку в верхний карман пиджака, я нащупал маленькую стеклянную ампулу, вытащил ее и, положив на ладонь, стал с интересом рассматривать. Небольшая, пузатая, с тщательно заделанными с обеих сторон отверстиями, она была наполнена белым, похожим на сахарную пудру порошком. На моей ладони она выглядела совсем безобидно, но стоило положить ее в рот и раздавить зубами, чтобы мгновенно свершилось то, к чему постоянно и неотвратимо приближал нас бег времени.

— Что это у тебя?

Я поднял голову и взглянул на стоявшего передо мной Монтера.

— Цианистый калий…

— Где ты его раздобыл, приятель?

— Купил.

— Где?

— Не спрашивай, старина. Все равно не достанешь.

Монтер взял у меня из рук ампулу и стал внимательно ее рассматривать.

— Это верно, что цианистый калий пахнет горьким миндалем?

— Не знаю. Не имею об этом ни малейшего понятия. Никогда не нюхал. Но если это тебя так интересует, можно сейчас разбить ампулу и проверить…

— Жалко. На какое-то время надо ее еще приберечь. Может еще пригодиться.

— Теперь уже нет.

— Ты так уверен?

— Мне, во всяком случае, она уже не понадобится.

— В самом деле?

— Да. Если хочешь, могу тебе ее подарить.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Не хочешь же ты сказать, что намерен избавиться от нее уже сейчас?

— Ты угадал. Именно это я и намерен сделать.

— Не понимаю, — произнес Монтер неуверенно. — Ведь такая ампула чертовски помогает в работе.

— Я тоже так думал. Еще несколько часов тому назад я рассуждал точно так же. Но сейчас уже нет. Сейчас я так не думаю. Эта ампула только мешала бы мне…

— Что случилось, Хмурый?

— Ничего. Я хочу только знать.

— Что знать?

— Все. Хочу знать все и до конца…

Монтер посмотрел на меня испытующе и недоверчиво, словно раздумывал, можно ли принимать мои слова всерьез, потом пожал плечами и, не говоря ни слова, спрятал ампулу в карман, такой же, в каком я ее так долго носил — в верхний наружный карман пиджака. Повернувшись к своим товарищам, он решительно заявил:

— Ну, ребята, нам пора…

Я встал, надел пальто, тщательно обмотал шею шарфом и переложил пистолет в правый карман пальто. У меня мелькнула мысль, что все эти годы я неизменно повторяю одно и то же движение, но ведь в подобных ситуациях оружие всегда должно быть под рукой, чтобы в любой момент его можно было с толком использовать. Я был готов к путешествию, а ребята еще раз проверяли обоймы, поставили на боевой взвод пистолеты — они проделывали все с такой проникновенностью и серьезностью, что нетрудно было определить: это новички.

— Рысь! — позвал Монтер.

Один из парней обернулся, и я увидел его побледневшее лицо, стиснутые губы и потемневшие от скрытого волнения глаза.

— Проверь, свободен ли путь.

— Есть проверить.

Он вышел в коридор, оставив за собой неприкрытую дверь. Я взглянул на часы: стрелки показывали восемнадцать часов пятьдесят минут. Вскоре все должно было начаться заново, я снова находился в начале пути, который проделывал уже столько раз, снова направлялся навстречу событиям, которых в эту минуту никто из нас не мог предвидеть. Стоя напротив двери в ожидании сигнала к выступлению, я опять подумал, что все это когда-то со мной уже было, все в жизни повторяется, хотя всякий раз по-новому, а то, что уже однажды случилось, могло случиться всюду и случится еще не раз, когда от меня не останется даже следа.

Я подумал также, что, видно, так и должно быть и ничто не в состоянии изменить порядка, установленного временем, но мысли эти не принесли мне ни разочарования, ни горечи, я был спокоен и полон надежд — теперь я твердо знал, что, хотя я все еще одинок, окружен врагами и, быть может, обречен на смерть, но пока я буду защищаться и не поддамся превратностям судьбы, пока я буду бороться за сохранение своего человеческого достоинства, — жизнь моя будет иметь смысл.

Путь к зрелости

Рышард Клысь дебютировал в литературе романом «Дорога в рай» в 1960 году. Его книга выгодно отличалась от многих других дебютов той поры и как бы противостояла литературной моде. В прозе молодых возобладал тогда (к счастью, ненадолго) так называемый «малый реализм»: инфантильные, подчеркнуто приземленные персонажи, не очень понимающие, чего они хотят, чего добиваются в жизни, безвольно подчиняющиеся всякого рода жизненным неурядицам и неувязкам.

А Клысь повествовал совсем о другом. И герои его действовали и размышляли иначе. Он воспроизвел один из последних моментов минувшей войны. В Бещадских горах горстка героев из Армии Людовой своим огневым заслоном прикрывает отход большой группы еврейских женщин и детей, которую им удалось вывести из зоны фашистского оцепления и, по договоренности с советским командованием, переправить в расположение наших частей, наступающих с востока.

В неравной схватке с эсэсовцами погибают все главные герои книги. Погибают, сознательно идя на эту жертву, чтобы спасти сотни человеческих жизней…

И написана книга была крепкой, уверенной — для дебютанта — рукой. Слишком профессиональным казался авторский почерк. Это обстоятельство и заставило некоторых критиков заговорить о несамостоятельности и подражательности писателя. Трагическая страница военных лет, смертельная схватка на несколько экзотичном фоне диких Бещад показалась им всего-навсего ученическим копированием испанского романа Хемингуэя.

Конечно, не обошлось без определенных творческих влияний и подражания автора некоторым литературным образцам, в частности и Хемингуэю. Даже сама история любви сумрачно-романтического Морро, командира отряда бойцов Армии Людовой, к девушке из гетто перекликалась с некоторыми страницами романа «По ком звонит колокол».

Но незаемными были драматический накал событий, поступки и рассуждения людей, накануне своей гибели думающих о будущем, о необходимости сражаться с врагом ради завоевания свободы. Именно царство свободы, куда герои Клыся «грудью пролагают дорогу себе», и является тем раем, без которого они не мыслят и самой жизни…

«Выламывание» Клыся из общей волны тогдашних дебютов было не случайным. Он оказался старше многих дебютантов: ему в то время исполнилось 32 года. За спиной у писателя было нелегкое — в оккупации — детство и юность. Война коснулась и его своим краем: в начале 1944 года Клысь примкнул к Сопротивлению, вступил в ряды Армии Крайовой, успел побывать в застенках гестапо, откуда ему чудом удалось бежать. Конец войны застал его в Бещадах — там, где и развертывается действие его первого романа. Романа, который, несмотря на некоторую несамостоятельность отдельных «партий», явился итогом какого-то (и немалого!) жизненного опыта автора. Ведь и в послевоенные годы далеко не сразу удачно сложилась писательская судьба: были и срывы, и блуждания, и мучительные поиски себя, своего места в жизни…

Подобным же итогом авторских раздумий о времени, о предназначении человека был и следующий роман Клыся — «Какаду», снова написанный им на материале военных лег. Роман, который некоторые польские критики не без оснований считают лучшей книгой Клыся, хотя он после этого опубликовал еще несколько произведений.

В этой книге Клысь намеренно убирает всю «экзотику», которая была в первом его романе, все, что может отвлечь внимание читателя от главных событий. Здесь нет ни стрельбы, ни погони. Перед нами будничный день оккупации и «будничная» же поездка одного из бойцов Сопротивления по железной дороге. Он везет чемодан с оружием, чтобы передать его дальше, по цепочке. Это его работа, которую он выполняет уже три года подряд. Обычная поездка, какие были не раз и еще будут. И «обычность» ее подчеркнута всем ходом повествования, нарочитой замедленностью рассказа, повторяемостью отдельных моментов, которые уже памятны герою по прошлым поездкам. За все время путешествия ему так и не придется ни разу пустить в ход оружие, ибо до этого дело не дойдет. Но от главы к главе внутреннее напряжение в романе нарастает. И автор проявляет незаурядное мастерство, добиваясь этого скупыми, сдержанными средствами. Своеобразной кульминацией путешествия оказывается почти фантастическая в условиях оккупации продолжительная беседа героя с майором вермахта, с которым случай сводит его в одном купе.

Чем же примечательна эта встреча? Почему она оставляет настолько глубокий след в сознании героя, что он вспоминает о ней через год, вспоминает с тягостным, грустным чувством? Необычность ее в том, что она выходит за рамки представлений молодого подпольщика. Ему кажется, что этот враг просто умнее, а значит, и коварнее, вероломнее многих других, встреченных им раньше. Опыт подпольной борьбы приучил его в каждом немце, одетом в военный мундир, видеть врага, не доверять ему. Не верит он и случайному своему попутчику, который обещает ему помощь в случае, если нагрянет полицейский патруль. С еще большим недоверием воспринимает он все попытки майора вызвать его на откровенный разговор. Впрочем, он и мало подготовлен к такому разговору. Тем более, что немец многоопытен и мудр, а он молод, порывист и горяч, и нервы его напряжены до предела в этой необычной ситуации. Он не очень задумывается поэтому над каждой сказанной фразой. Например, над тем, что оба они, как заявляет он, выступают по отношению друг к другу то в роли палача, то в роли жертвы, в зависимости от игры случая.

В этих словах героя звучит скорее напускная бравада. Ведь ему важно показать немцу, что он чувствует себя хозяином положения. Однако тот с искусством Ивана Карамазова подхватывает эту мысль и развивает ее дальше, предлагая считать, что оба они — два палача, мирно путешествующие в одном купе и обсуждающие тяготы своей нелегкой профессии. Естественно, что этот ответный монолог немецкого майора, монолог как бы с двойным дном отнюдь не настраивает героя на большую откровенность, не усыпляет его бдительности, не умаляет настороженности и недоверия…

Тем большее потрясение переживает он, когда немецкий офицер, с риском для самого себя спасший его от рук гестапо, в результате фатального стечения обстоятельств гибнет от руки подпольщиков прямо на глазах героя. Может быть, именно поэтому герою долгое время не дает покоя мысль, что он «в немалой степени был виновником» нелепой гибели немца, о котором он размышляет впоследствии как о «погибшем брате». И сама эта встреча в поезде оказывается поворотным пунктом в дальнейшей биографии героя. На исходе войны жизнь поставила перед ним новые проблемы.

Разумеется, все пережитое отнюдь не побудило молодого подпольщика отказаться от дальнейшей борьбы с фашизмом, перейти на пацифистские позиции, когда его родина все еще оставалась под пятой оккупантов. Как и персонажи романа «Дорога в рай», он понимает, что свободу не ждут, ее завоевывают. И он продолжает эту борьбу. Но он многое пересматривает в своей системе взглядов. Постепенно он становится убежденным, сознательным бойцом Сопротивления, хотя, по собственному его признанию, он только по чистой случайности оказался на стороне левых. И осознать все это герою помогает опять-таки эта встреча с майором вермахта, закончившаяся для последнего столь трагически. Ведь герой понимает, что как раз недостаточная его идейная зрелость, неопытность помешали ему увидеть, кто перед ним: враг или друг?… Именно эта встреча и позволила ему по-новому ощутить весь бесчеловечный смысл войны: «… я понял, что в этот вечер от наших рук погиб кто-то близкий, и в первый раз за все последние годы осознал, что и они тоже теряют людей, которые должны жить ради того дня, что когда-то все же наступит»…

Недавно польский еженедельник «Культура» ознакомил своих читателей с дискуссией, которая завязалась у писателя Романа Братного с западногерманским историком Петером Аурихом. Аурих обвинил современную польскую литературу в том, что она напрасно растравляет раны, полученные во время войны и оккупации Польши. Он пишет: «Показ того, что, несмотря на все это, у нас существуют предпосылки для налаживания новых, добрососедских отношений, представляется мне более перспективным, нежели неустанное изображение картин преступления и насилия, тем более что шаблонные приемы не способствуют убедительности этих образов».

Налаживание добрососедских отношений — дело действительно хорошее и перспективное. Однако нельзя не признать убедительными возражения Р.Братного. «Ваше сожаление по поводу того, что польская литература почти маниакальным образом раздирает раны, не обосновано, — подчеркивает он. — Наша литература только напоминает о прошлом. Это неверно, будто она несправедлива по отношению к тем справедливым, которых только превратности военной стихии заставили натянуть на себя мундир вермахта…»

Роман Р.Клыся «Какаду», со всей его проблематикой, оказывается в русле завязавшегося спора. Тут звучит голос писателя-гуманиста. Важно, чтобы появилось желание услышать его слова!…

С.Ларин

Примечания

1

Ресторан-кафе «Какаду» (нем.)

2

Два пива! (нем.)

3

Водки, пожалуйста, одну порцию водки (нем.)

4

Защитного цвета (нем.)

5

Сокращение от Kriminalpolizei (нем.) — уголовная полиция.

6

Понятно? (франц.)

7

Здесь: да, вот именно (франц.)

8

Да (франц.)

9

Мой друг (франц.)

10

НСЗ (Народове Силы Збройне) — Национальные вооруженные силы — подпольные воинские формирования, созданные в 1942 году крайне правыми польскими националистическими кругами; члены НСЗ яростно боролись против всех левых сил движения Сопротивления и шли на сотрудничество с немецко-фашистскими оккупантами. Часть отрядов НСЗ в 1944 году влилась в ряды АК (Армии Крайовой, руководимой польским лондонским эмигрантским правительством)

11

Внимание! Внимание! Поезд следует до станции Краков. До отправления поезда запрещается занимать места в вагоне-ресторане. Внимание! Внимание!… (нем.)

12

Только для немцев (нем.)

13

Позвольте мне спросить о… (нем.)

14

Сукенницы — старинные торговые ряды в центре Кракова.

15

Стой! (нем.)

16

Показать вам удостоверение? (нем.)

17

Польская свинья! Вставай! Да побыстрее! (нем.)

18

Имперский немец (нем.)

Content

Рышард Клысь
«Какаду»

I

II

III

IV

V

VI

VII

Путь к зрелости

Примечания