Виктор Пронин

Божья кара

О, эта подлая постель,

О, этот злобный Коктебель,

О, будь ты проклят и забыт!

О, счастье – дождик моросит...

* * *

Ну что, Витя, поехали...

Мой друг, писатель Леонид Бабанин, прошлым летом прошел пешком от Ханты-Мансийска до Москвы. Даже если его путь всего лишь проследить по карте, расстояние вызывает страх и ужас. Примерно такое же состояние испытываю сейчас и я, находясь в самом начале романа, – мне предстоит преодолеть трехсотую страницу, а там уж как бог даст. Бабанин шел два месяца. У меня примерно столько же времени. Ему было легче – его не одолевали соблазны, а у меня рядом, в одном километре, гудит, грохочет, клокочет Москва. Но я не могу больше носить в себе историю, которую собираюсь рассказать, такое никто не сможет носить в себе слишком долго. Да и зачем, если есть бумага и два месяца свободного времени... (Сразу признаюсь... Не уложился я в два месяца и в четыре тоже. Полгода моей единственной жизни сожрали эти страницы – все дождливое лето 2008 года, да еще прихватили конец весны и начало осени.)

Коктебель... Опять Коктебель...

Когда-то я воспел его в «Брызгах шампанского» с восторгом искренним и неудержимым. Но все меняется. Строчки в начале этой страницы передают нынешнее мое к нему отношение. Возможно, когда-нибудь я снова его полюблю, любовью легкой и необязательной, но чуть попозже, чуть попозже...

Поезд из Днепропетровска в Феодосию приходил на рассвете, чуть ли не в четыре часа утра, но было уже светло, и утренняя сумеречность быстро исчезала под напором поднимающегося из-за моря розового сияния. Свежий, ночной еще воздух трепал вагонные шторы, сонная проводница незлобиво ворчала на бестолковых пассажиров, за окном мелькали редкие алые маки, голубоватая крымская полынь чуть колыхалась на слабом ветерке.

Все это было знакомо, все радостно волновало и обещало скорую встречу с морем. Недолго постояли у Владиславовки, еще меньше у Айвазовской и – впереди осталась только Феодосия. Сквозь мутные, годами немытые стекла вагонов можно было рассмотреть еще пустынные пляжи, потом потянулась набережная, утыканная разноцветными киосками. И, наконец, состав, скрежеща и содрогаясь всем своим ржавым железным телом, начал тормозить.

Приехали.

Феодосия.

«А вы не ждали нас, а мы приперлися», – пел я когда-то в давние наши глупые и веселые времена. – «Многих уж ребят с тех пор не стало, многие подались кто куда, времена счастливые настали – снова появились господа... Но исчезли наши переулки, наши подворотни и дворы, не услышишь больше старой „Мурки“, подрастают юные воры...»

Такие вот теперь песенки пошли...

Авось и других дождемся.

Водитель, видимо, узнал Андрея, поздоровался, подхватил его сумку и, не спрашивая согласия, поволок ее к машине. Андрей не возражал. В Коктебеле его многие знали.

– Как погода? – спросил он, когда уже выехали за город.

– Ну, ты даешь! – рассмеялся Саша, только сейчас Андрей вспомнил, что водителя звали Сашей. – Какая погода может быть в июле в Коктебеле! Снег валит каждую ночь! Но к утру тает.

– А вода?

– Двадцать три. Сойдет?

– Стерплю.

Саша долго молчал, обогнал машину, еще одну, на горизонте показались острые вершины Карадага. Улучив момент, он быстро взглянул на Андрея:

– Докладываю... У Наташи все в порядке. Весела и хороша собой.

– Пользуется успехом?

– Как никогда!

– Дай бог, – сказал Андрей спокойно. Почти спокойно. – К ней не пробиться?

– Можно, но не стоит. Там такие качки... В Коктебель боксеры на сборы приехали... И тяжеловесы. Юношеская сборная Украины.

– Круто... А Света?

– А у Светы плохо.

– Болеет?

– Хуже.

– Но хоть жива? – спросил Андрей, уже не зная, что думать.

– Еле-еле душа в теле.

– Говори уже наконец!

– Понимаешь... Андрюша... Дочка у нее... Погибла дочка. Леночка... Месяца два назад.

– Утонула?

– Хуже... Ты вот что... Загляни к Свете... Она сейчас маленько не в себе... Что сможет, сама расскажет. Не все она рассказывает, не всем... Ты обязательно к ней зайди... Это не мое, конечно, дело... Но Коктебель – поселок небольшой...

– Саша, – простонал Андрей, – не тяни!

– Видишь ли... В поселке поговаривают... Леночка-то... На тебя похожа. Была.

– Так, – протянул Андрей озадаченно. – Так... На одного меня?

– Андрюша... Я все понимаю. Коктебель – поселок не только маленький, но и блудливый. Как сказал наш поэт Жора Мельник... «Я проснулся – нет вина, и к тому ж в чужой постели... Значит, точно с будуна, значит, точно в Коктебеле».

– Как поживает Жора?

– Хорошо поживает. Выпустил книгу... «Души нетрезвые порывы». Пользуется бешеным успехом у юных красавиц.

– Жора или книга?

– Оба! – хмыкнул водитель.

– Света живет там же?

– А где же ей еще жить?

– Тоже верно...

– К ней едем? – осторожно спросил Саша.

– Да боязно спозаранку... После твоих рассказов... Зайду, конечно. Попозже. Еще застану там кого-нибудь... Из юношеской сборной.

– Ей сейчас не до этого... Она знает, что ты приезжаешь?

– Нет. Только Жора.

– Что ж он не встретил?

– Да ладно... Чего мужика дергать в такую рань. Ему пришлось бы среди ночи в Феодосию мчаться... Он тоже все знает?

– Все знают.

– Почему же он мне ничего не сказал? Мы перезванивались...

– Стеснялся.

– Так что там с Леночкой? Задушили, зарезали, изнасиловали?

– Всего понемножку. Куда едем?

– В Дом творчества.

– Там сейчас никого нет.

– Вахтер-то найдется... Муха на месте?

– При исполнении. Муха всегда на посту.

Машина, не снижая скорости, проехала в громадную ажурную арку с надписью, которую можно было прочитать за километр, – «Коктебель – страна коньяков».

– Соответствует? – спросил Андрей, кивнув на арку.

– Еще и как! Убедишься сегодня же...

Когда-то, кажется, совсем недавно коктебельский Дом творчества писателей был едва ли не самым соблазнительным местом в стране. Сюда стремились не только те, чьи портреты украшали школьные учебники по литературе, но и юные дарования, жаждущие увидеть классиков хотя бы издали, а если повезет, то и прочитать им свои незрелые стишата. Сейчас весь роскошный парк перегорожен железными заборами на участки, у каждого уже свой хозяин, кто-то уже вырыл траншеи под фундамент, вырубил акации и кипарисы, завез бетонные блоки, плиты, перемычки – новая жизнь наступает решительно и необратимо.

Да и классики куда-то все подевались, не видно их последнее время ни на коктебельской набережной, ни в нижнем буфете Дома литераторов в Москве, ни на книжных ярмарках – замкнулись, в себя ушли, в угрюмом молчании переживают счастливые перемены в стране.

Административный корпус стоял темный, с запертыми дверями, которые вдобавок были еще укреплены кованой решеткой. Андрей постучал, в глубине здания возникло какое-то движение, и он увидел знакомое сонное лицо Веры – бывшей хозяйки столовой Дома творчества.

– О, какие люди! – радостно закричала она и принялась отмыкать замки. – К нам?

– Как получится... Если возьмете.

– У нас нынче дорого.

– Да слышал... Поставили телевизоры и увеличили плату в десять раз.

– Как и везде, Андрей Николаевич. На диване постелить?

– Давай на диване.

– Часа три еще можно поспать. Может, у меня и поселишься? Совсем рядом, за забором... Условия даже получше, чем здесь...

– Как получится, – повторил Андрей.

Вера погасила свет в вестибюле и ушла в свою каморку. Андрей, не раздеваясь, лег поверх одеяла и, закинув руки за голову, попытался разобраться во всем, что рассказал Саша.

Света... Что-то у них с ней получалось, что-то не получалось... Коктебель действительно небольшой поселок, и без внимания она здесь не оставалась ни летом при наплыве отдыхающих, ни зимой при саднящей тишине, пустоте, когда от безлюдья можно было тронуться умом. В любимчиках Андрей у нее давно уже не числился, и теперь, в последние годы, ему вполне хватало вечерней беседы с тем же Жорой Мельником или со Славой Ложко – на голубой скамейке у набережной они частенько распивали бутылку-вторую холодного алиготе, обсуждая подробности быстротекущей жизни.

Леночка... Ей было лет десять... Поэтому если она и была похожа на Андрея, то по чистой случайности. Десять лет назад его здесь не было, десять лет назад он ездил в Пицунду. Там и лето длиннее, и море чище... А песок, какой там песок! А какую чачу делали местные виноделы... Коктебельский коньяк не сравнится – он и жестче, да хмель какой-то нерадостный. А от чачи шел дух «Изабеллы», «Лидии»... Виноград нашей молодости, ребята. И хмель чача давала легкий, веселый, беззаботный! Хотя вполне допускаю, что и легкость, и беззаботность давала не столько чача, сколько те еще наши годы.

Повздыхав, поворочавшись на диване, Андрей в конце концов все-таки заснул. Не поверил он водителю. И в те ужасы, которые сам же и расписал, тоже не поверил. У Коктебеля были, конечно, недостатки – мог здесь человек и загулять, и запить, мог удариться в другие не менее соблазнительные пороки, но чтобы вот так... «задушили, зарезали, изнасиловали», как Андрей предположил в глупом каком-то кураже... Нет, невозможно, опять же Света местная, а местных здесь стараются не трогать, разве что они сами пожелают оторваться с приезжей компанией. На что уж Наташа любит распоясаться, но и ее чаще можно увидеть с местными. С ними можно и покурить чего-нибудь запретного, и выпить лишнего, не опасаясь, что бросят тебя где-нибудь в состоянии беспомощном и недостойном.

Проснулся Андрей уже в девятом часу. Солнце ломилось в окна с такой силой, что, кажется, под его лучами прогибались стекла, за окнами раздавались голоса, гул машин – теперь уже и машинам позволено было ездить по заветным аллеям парка. Вера еще спала, и он не стал ее будить. Сложив белье в стопку, расположив сверху подушку и распрямив, одернув все четыре уголка, Андрей подхватил свою сумку и вышел в парк.

Сквозь зелень деревьев пробивались солнечные зайчики, загорелые красавицы стайками торопились по центральной аллее к морю, знакомый вахтер Муха у железных ворот приветствовал его, как всегда, радостно и хмельно.

– Денег у тебя одолжу потом, – таинственно прошептал Муха. – А пока обживайся.

– Договорились, – ответил Андрей.

Все в это утро было прекрасным, но не покидало Андрея не то дурное предчувствие, не то отголоски разговора с водителем, не то собственные неосторожные слова, выскочившие как бы сами по себе, как бы даже без его участия. Знал он, не впервой, что подобное состояние не бывает на пустом месте, не бывает зряшным. Что-то все-таки случилось со Светой, что-то громоздкое, тяжелое и неприятное ожидало его на пятом этаже дома в Долинном переулке.

Андрей взял в киоске коньяк, бутылку пива и расположился на скамейке лицом к солнцу. Пиво было холодное, киоскерша Надя поздравила его с прибытием, Саша от своей машины помахал рукой, напоминая, что он на месте и в случае чего всегда готов куда угодно. Андрей тоже взмахом руки ответил, что все понял, что водителя и необыкновенное его мастерство помнит, и в случае чего только к нему и ни к кому больше...

Коктебель узнавал его, приветствовал в первое же утро и готов был принять в свои объятия. Но в душе продолжало что-то ныть и жалобно поскуливать. Не выдержав, Андрей бросил в железную урну бутылку с остатками пива, набросил ремень сумки на плечо и, не останавливаясь, зашагал в сторону рынка, к Долинному переулку. Не зря он тянул время, не решаясь появиться у Светы до девяти часов – опасался застать у нее ночного ухажера, как это уже бывало.

Коктебель – куда деваться.

По ступенькам Андрей поднимался медленно, чтобы не запыхаться к пятому этажу. На площадке постоял некоторое время и наконец, решился позвонить.

Дверь открылась тут же – на пороге стояла Света.

– А, это ты, – проговорила она без выражения и, пропустив в коридор, закрыла за его спиной дверь, задвинула щеколду замка. – Не разувайся, – сказала она, увидев, что он наклонился к босоножкам.

– А может, все-таки... – начал было Андрей, но Света не дослушала.

– Как хочешь. – Она первой прошла на кухню, села спиной к окну, забросила ногу на ногу и закурила. – Присаживайся. Выпить есть?

– Коньяк.

– Давай по глоточку.

Что-то в Свете озадачивало Андрея. Он попытался понять, взглянул на нее внимательней. Похудела, осунулась. Ногти не в порядке. Домашний халат, а под ним, похоже, ничего. Загар на груди сплошной. Значит, с нудистами загорает, как обычно. У блондинок часто волосы у корней темные – у Светы этого никогда не было, нет и сейчас. И глаза... В глазах у нее вроде затаилась та темная громоздкость, которая привиделась ему, когда он лежал на диване в вестибюле Дома творчества.

– Ну что? – спросила Света. – Изменилась?

– Немного есть.

– Знаю. – Она раздавила окурок в переполненном блюдце, взяла у Андрея бутылку, одним движением свинтила пробку и плеснула в две чашки, стоявшие на столе. – Извини, не хочется возиться с рюмками. Я помню твою привычку – протирать рюмки до хруста... Попозже, ладно? Будем живы. – Она глухо ткнулась чашкой в чашку Андрея, выпила коньяк одним глотком и снова закурила. – Как поживаешь?

– Поживаю, – Андрей повертел ладонью в воздухе. – По-разному. Мне уже успели сказать... У тебя что-то случилось?

– Это тебе так сказали? У меня что-то случилось?

– Водитель по дороге... Саша, ты его знаешь...

– И что же он сказал?

– Да ничего толком... Сказал, что ты сама расскажешь... Если захочешь.

– Правильно сказал... Лену убили. Задушили, зарезали, изнасиловали.

Андрей вздрогнул, услышав слова, которые сам недавно произнес. Не зная, что ответить, наполнил чашки. Отставил бутылку, поднял свою чашку, Света тут же взяла свою.

– Давай, Андрюша... Я могу разговаривать только после двухсот грамм коньяка. Будем живы. Хорошо, что ты зашел... Мне Жора сказал, что ты приедешь... У него книжка вышла... Слышал? Он тебе подарит... Всем дарит.

На этот раз Света выпила медленно, осторожно поставила чашку на стол и откинулась на спинку продавленного пляжного кресла.

– Когда это случилось? – спросил Андрей.

– Днем. Я отлучилась в Феодосию. Часа на три.

– Где?

– Дома. Здесь.

– А как он вошел? Лена впустила?

– Нет... Он ее впустил.

– Так...

Андрей работал журналистом, писал очерки на криминальные темы – следственные, судебные, адвокатские. Он знал взаимоотношения судьи и прокурора, адвоката и подследственного, следователя и оперативного работника. Были у него в прошлом заметные подвиги – как-то удалось снять областного прокурора, понизить в должности министра, нескольких человек вытащил из-за колючей проволоки, и это получалось, хотя и нечасто. Пусть нынешние, вроде бы при свободе, без цензуры, попробуют добиться чего-нибудь похожего. Впрочем, они и не стремятся к этому. У них другие заботы, да и журналистика нынче другая, другие цели – личные, мягко выражаясь.

За краткими ответами Светы ему открывалось гораздо больше, чем она могла или хотела сказать. Умел он вести подобные расспросы и знал – главное, не пережать, не показать излишнего своего интереса, не проявить своего отношения к убийству. Вопросы должны быть простенькими, не беда, если они покажутся глуповатыми, за ними – искренность и потрясение.

– Значит, он пришел в квартиру раньше Лены? – Андрей повторял вопросы, на которые уже получил ответы – Света говорила нечто такое, что трудно было понять с полуслова.

– Ты, Андрюшенька, стал на удивление сообразительным, – кривовато усмехнулась Света.

– Стараюсь.

– Да, он пришел в квартиру раньше Лены и дожидался ее уже здесь.

– А как вошел?

– Через дверь.

– У него был ключ?

– Да.

– Где же он его раздобыл? Украл? Нашел? Снял слепок?

– Все проще, Андрей... Я сама ему дала.

– Ключ? – не удержался от уточнения Андрей.

– И кое-что еще... Рассказать подробнее?

– В другой раз. Его взяли?

– Нет.

– Успел сбежать?

– Нет. Он в Коктебеле. Загорает, пьет коньяк, знакомится с девушками... Прекрасно себя чувствует. Здоров, весел, слегка пьян.

– Но убил Лену он?

– И все остальное с ней проделал тоже он.

– А что еще он с ней проделал... Кроме того, что убил? – Андрей чувствовал, что вопросы задает действительно дурацкие, но других у него не было.

Все, что говорила Света, выходило за рамки здравого смысла. Она сама дала убийце ключ, уехала на три часа в Феодосию, убийца дождался ребенка, изнасиловал, убил и благополучно ушел... Андрей молча взял со стола бутылку, снова наполнил чашки коньяком и, не дожидаясь, когда Света возьмет свою чашку, выпил.

А Света поднялась, прошла в комнату и тут же вернулась.

– Посмотри, – сказала она, протягивая снимок.

Андрей легко взял фотографию, всмотрелся и тут же зажмурил глаза. Не закрыл, не прикрыл, а именно зажмурил, словно опасался, что изображение просочится сквозь неплотно сомкнутые веки. Прошло какое-то время, пока он решился снова взглянуть на снимок. Видимо, его сделали уже в морге. Глаза девочки были приоткрыты, и она смотрела прямо на Андрея. И даже легкая улыбка, казалось, чуть тронула ее губы. Но это был мертвый взгляд, и улыбка мертвая. Но ужаснуло Андрея другое в снимке – все тело было покрыто ранами от ножа. Убийца, видимо, потерял самообладание и бил куда попадал.

– Двадцать шесть ударов ножом, – негромко проговорила Света.

– Многовато, – некстати проговорил Андрей.

– Да уж куда больше. – Света не заметила странного замечания Андрея.

– Это сколько же ей было... Десять лет?

– Восемь.

– Подожди... Ты же говорила, что ей десять! Ты не один раз мне говорила, что ей десять лет, а в школе она отстает на два класса по болезни... Ты же сама мне говорила!

– Врала, – усмехнулась Света. – Чтобы успокоить тебя... Уж больно ты переживал, все добивался от меня, сколько ей лет... Вот я и сказала, что десять. И у тебя сразу все вопросы отпали, поскольку десять лет назад мы с тобой еще не были знакомы. И снова у нас мир, дружба и даже что-то вроде любви, да, Андрюшенька?

– А Лена...

– Она все знала. Дети чуют. Ей и слова-то мои были не нужны. Как-то прибегает ко мне работу, я тут недалеко в магазин на зиму устроилась продавцом... Так вот, прибегает, счастливая вся, глаза сияют, даже шапочку не успела надеть – папа звонил! Это ты как-то среди зимы вспомнил обо мне...

– То-то мне Саша сегодня в машине намекнул... На тебя, дескать, Лена была похожа.

– Да что там Саша! Весь Коктебель об этом судачит! Но теперь-то тебе нечего бояться, никто на шею не сядет!

– Лучше бы уж села. – Андрей осторожно положил снимок на стол изображением книзу.

– Эти бы слова, да чуть пораньше, – тихо проговорила Света. – Я этот снимок каждый вечер под подушку кладу... И знаешь, к утру раны у нее на теле меньше становятся. Представляешь, затягиваются. Когда мне в милиции этот снимок вручили, раны были куда больше... Не то что сейчас... И глаза у нее на снимке открываются все больше, улыбка появилась... Слабенькая такая улыбочка, но все-таки... – Света взяла снимок и, склонив голову к плечу, еще раз всмотрелась в него. – Надо же, улыбается. У нее раны ведь совсем затянутся, да? – Света доверчиво посмотрела на Андрея, словно ожидая, что он подтвердит ее слова.

– Ладно, – сказал он. – Разберемся. А почему милиция его не взяла?

– Они не знают, кто это сделал.

– Ты не сказала?

– Нет.

– Почему?

– Так надо.

– Ты не хочешь, чтобы его наказали?

– Ты что?! Конечно, хочу!

– Не понял?

– Я не хочу, чтобы его наказала милиция, не хочу, чтобы был суд, чтобы все выясняли, выспрашивали, уточняли подробности, куда он вначале ударил, куда ударил потом, изнасиловал он ее сперва или задушил... Не хочу. Ни милиции, ни суда, ни приговора не хочу.

– Тогда я сам с ним разберусь.

– Нет, не надо.

– Так. – Андрей посмотрел на бутылку, в которой еще оставался коньяк, но наливать не стал. Разговор опять оказался за пределами здравого смысла, Света, похоже, поплыла, и психиатр ей бы не помешал.

– Думаешь, умом тронулась? – Она усмехнулась. – Нет, – захмелев, Света медленно поводила указательным пальцем из стороны в сторону. – Я не хочу никакого правосудия, никакой людской справедливости. Я хочу божьей кары. Бог не может такое простить. Вот он пусть его и накажет. Как сочтет нужным. И как бы он ни поступил, я буду согласна.

Андрей помолчал, окинул взглядом кухню, взгляд его снова уперся в бутылку, на этот раз он не стал бороться с собой и разлил остатки коньяка.

– Знаешь, есть пословица... Бог, конечно, все видит, да не скоро скажет.

– Я подожду. – Света, не чокаясь, выпила свой коньяк. – А пока... Пока я буду наказывать его свободой. Ты где остановился?

– Вера приглашала.

– Правильно. У меня не надо. Я сейчас плохая, как ты успел заметить, – и легкая, почти неуловимая вульгаринка прозвучала в ее тоне. – А ключи вот возьми на всякий случай.

– Это те самые ключи?

– Да. Он впопыхах оставил их в двери. Жизнь прижмет – заходи в любое время.

– Спасибо. – Андрей подбросил ключи на ладони. – Не с ними ли я провел прошлое лето?

– Они самые. Не бойся, они уже незаразные – я их неделю в водке отмачивала.

– А я случайно не наткнусь здесь на кого-нибудь?

– Не наткнешься, Андрюшенька. Это я тебе обещаю.

– Как зовут этого придурка?

– Не скажу.

– Я его знаю?

– Нет, он из новеньких.

– Телефон Веры помнишь?

– Что за глупые вопросы!

– Мне надо идти... Вот номер моего мобильника. – Андрей положил на стол визитку. – Извини. Я загляну. Ни пуха.

– К черту!

Андрей больше не мог находиться в этой квартире, не мог вести почти сумасшедший разговор и, уходя, попросту сбегал, а если уж точнее – спасался. Подхватив свою сумку, он набросил ремень на плечо, у двери обернулся. Что-то надо было сказать, какие-то слова произнести, посочувствовать... Но нет, не нашлось у него слов. Может, и к лучшему, подумал он, спускаясь по лестнице. Слова, сказанные в такие вот печальные минуты, имеют обыкновение выныривать из прошлого в самые неподходящие моменты и вмешиваться уже в ту жизнь, в события, которые случатся через годы. И не всегда вмешательство давних случайных слов уместно, часто оно просто разрушительно. Лучше уж без них обойтись. Скажу что-нибудь попозже, решил Андрей.

«Значит, говоришь, затягиваются раны, – мысленно обратился он к Свете. – И глазки открываются, и улыбка все шире... Если так дальше пойдет, спрыгнет она однажды с каменного стола в морге и пойдет бродить по коктебельским набережным... Хотя куда это меня занесло... Ведь давно уже похоронили девочку».

Должность у Веры в Доме творчества была не слишком высокой – заведующая столовой. Но дом она построила хороший, трехэтажный, почти на территории парка. До моря можно было дойти минут за пять. Поэтому летом комнаты в доме не пустовали, несмотря на цену. Серьезная цена была у Веры, как, впрочем, и у всех, кто жил весь год на эти летние заработки.

Андрею досталась комната на третьем этаже – маленькая, но со всеми удобствами и с совершенно потрясающим видом на Карадаг. Один этот вид, наверно, стоил половину общей цены. Не задерживаясь, Андрей бросил сумку в угол, запер дверь и спустился вниз.

– Глоточек? – окликнула его Вера, женщина молодая, жизнерадостная и прекрасно понимающая, чего хочется постояльцу, который первый раз спустился во двор.

Андрей молча подошел к небольшому столику в тени акаций, сел на табуретку, подпер руками подбородок и в упор посмотрел на хозяйку.

– А в прошлом году не спрашивала, – ворчливо проговорил он.

– Я и сейчас не спрашиваю... Я напоминаю. – Из большой квадратной бутылки она наполнила стакан густым темно-красным вином.

Андрей залпом отпил полстакана, вытер ладонью губы, улыбнулся.

– Кагор?

– Он самый.

– Вот только сейчас понял, что я в Коктебеле.

– У тебя еще будет возможность повторить эти слова не один раз.

– И повторю! – отчаянно произнес Андрей и допил вино.

– Добавку? – спросила Вера.

– Сейчас не надо. Я уже после пива и коньяка... А вот буду уезжать – десять литров с собой прихвачу.

– Подготовлю, – кивнула Вера. – Светку видел?

– Видел.

– Как она?

– Плохо. Похоже, чуть сдвинулась.

– Это многие заметили.

– Дитё твое? – Вера исподлобья в упор посмотрела на гостя.

– Не знаю... Вряд ли и она знает это наверняка. У нас с ней до сих пор разговора об этом вообще не было.

– А сейчас?

– Дала понять.

– Привыкай. Этот разговор будет возникать постоянно. С кем бы ты ни встретился. У Светки здесь своеобразная репутация... Ты знаешь. Но это убийство ее как бы очистило. И потом – убит твой ребенок. В этом ни у кого нет сомнений. Зверски убит.

– И у тебя тоже нет сомнений?

– Никаких. – Вера взяла бутылку и наполнила два стакана. – Конопушки на носу, глазки голубенькие, ушки врастопырку... Никуда не денешься. Плод коктебельской любви. Не ты первый, не ты последний.

– И что же делать?

– Жить. Но... Осторожно.

– В каком смысле?

– Светка недавно заглянула ко мне... Мы с ней хорошо посидели за этим столиком. Пили вот этот кагор. Из этих же стаканов. Она мне кое-что рассказала... Немножко приоткрылась... Вернее кагор ее чуть приоткрыл. Болтать не буду, не моя это тайна, но она и тебе расскажет. Не выдержит.

– Уже, – обронил Андрей.

– Ну, вот видишь... – Вера подняла свой стакан. – Отдыхай, загорай, пей коньяк с хорошими людьми, – она усмехнулась, – но по сторонам оглядывайся. – Вера отпила глоток. – Если она поделилась со мной, с тобой... Наверняка мы не единственные. Женской своей дубленой шкурой чую дыхание нехорошего ветра. Вы оба в опасности. И ты, и Светка. С похоронами Леночки ничего не закончилось. Все продолжается. И она, дура, своими гуманными хохмами все только усложняет. Или, как говорили в свое время мои клиенты в писательской столовой, усугубляет. Я внятно выражаюсь?

– Вполне. А откуда опасность?

– Значит, ни фига ты не понял. Тебе Леночки мало? Пока Светка и ты живы, этот тип не может чувствовать себя в безопасности. Так понятней?

– Выходит, хлопотная у него жизнь началась.

– Знаешь, Андрей... Ты вот только сегодня появился... У нас эта жизнь началась два месяца назад.

– А вам-то чего беспокоиться?

– Так ведь маньяк завелся в наших краях! Он не остановится. Они такие, маньяки. Остановиться не могут. Пройдись вечерком по набережной... Она куда свободнее, чем это бывает в июле. И ночных купаний что-то не видать... Мои постояльцы, кстати, ночью не приходят по одному... Кучкой возвращаются.

– Осадное положение? – Андрей с улыбкой взял стакан.

– Тебе Светка показывала Леночкин снимок из морга? Это смешно? Забавно? Особенно, когда она говорит, что на снимке раны у Лены затягиваются, улыбка появляется... Тебе говорила об этом? Молчишь. Значит, говорила.

– А кагор хороший. – Андрей отпил глоток вина.

– Ха... Из заводских бочек. Как говорится, цельный. Нигде не разбавленный, ни в каких цистернах еще не побывавший. А вообще-то мы тебя раньше ждали.

– Не знал я! – почти закричал Андрей. – Не знал!

– Светка не позвонила?

– Нет!

– Дура, – беззлобно сказала Вера.

– Пойду я. – Андрей допил вино уже стоя. – К Славе загляну.

– Он у себя. Час назад в «Богдане» видела.

Протиснувшись сквозь узкую калитку, предназначенную, похоже, только для своих, Андрей оказался в парке Дома творчества. Постояв некоторое время, он наугад пошел по еле заметной тропинке. С таким примерно ощущением он ходил когда-то по остаткам Трои, маялся среди уцелевших колонн греческих храмов, бродил по древнему стадиону на острове Родос. Вроде как бы что-то и осталось, но жизнь ушла. Не было жизни ни в Трое, ни среди мраморных, пожелтевших от времени колонн, не грохотали трибуны азартом жизни на непривычно вытянутом Родосском стадионе. Хотя трибуны эти, вытесанные из камня тысячелетия назад, и сейчас готовы были принять толпы болельщиков в белых туниках...

Да и в адидасовских майках тоже.

Не было жизни и в парке Дома творчества. Хотя остался вечно пустой бассейн с каменной глыбой, торчащей в ясное небо, кое-где просматривались тропинки, остался постамент, на котором когда-то, как голова профессора Доуэля, горделиво восседала голова вождя мирового пролетариата.

Но жизни не было.

Хотя обилие пустых бутылок, банок, упаковок, которые, как оказалось, были не менее долговечны, нежели греческие колонны, говорило о том, что жизнь здесь все-таки присутствовала. Во всяком случае, проходил год за годом, а не брали эти отходы ночной человеческой жизнедеятельности ни время, ни зимние холода, ни летний зной, и располагались они уже какими-то геологическими пластами, по которым можно было судить, в каком году каким напиткам, каким закускам отдавалось предпочтение на коктебельском побережье. В годы, относящиеся к эпохе демократических перемен, отдавалось предпочтение пиву, потом отдыхающие постепенно, робко и неуверенно, приблизились к сухим винам. И, наконец, в последние годы в помойных ямах, щедро разбросанных по парку, все чаще стали попадаться бутылки из-под коньяка. В более глубоких слоях встречались в основном мерзавчики, потом, ближе к поверхности, пошли чекушки, поллитровки...

Жизнь постепенно возвращалась в эти священные места, но как-то своеобразно, бутылочно. Ни черновиков писательских, ни сломанных авторучек или карандашей, ни спрессованных временем рукописей с авторской правкой...

Не попадалось.

А какие стихи звучали здесь при восходе луны или на рассвете, какие рождались формы и рифмы! Какие трепетные юные дарования обретали здесь признание, уверенность, а то и любовь! И не только в стихах, ребята, не только в стихах, но и в жизни тоже, потому что вокруг кипела, бурлила, клокотала жизнь. А какие крылья вырастали у них за спиной, и как, взмахнув этими белыми крылами, устремлялись они в предрассветное небо, и там, в вышине, в первых лучах солнца, эти крылья становились розовыми, и розовой казалась жизнь, которая ожидала их на земле. А чтобы окунуться в эту счастливую жизнь, юным дарованиям достаточно было просто сложить нежные, как пеликаний пух, крылья за спиной и скользнуть по воздушным струям на эти вот аллеи, в эти вот восторги, искренние и вдохновенные, в эти свои же счастливые рифмы и формы.

И никто этому не удивлялся, потому что вокруг был Коктебель.

Тот еще Коктебель, ушедший ныне в геологические пласты. Как сказал поэт Жора Мельник: «Прощай, мой Коктебель конца семидесятых, с недорогим сухим разбавленным вином...» Он же произнес и не менее печальные слова и не менее прекрасные: «Прощай, мой Коктебель, ты мне не по карману...»

Но я еще вернусь и к поэту, и к его произведениям.

Света подошла к балконной двери и, чуть раздвинув шторку, увидела внизу Андрея. Он, не оглядываясь, дошел до угла дома и повернул налево. В полной уверенности, что Света наблюдает за ним с балкона. В прежние годы он всегда оглядывался, всегда махал ей рукой влюбленно и радостно. В те годы они только так и расставались – влюбленно и радостно, в полной уверенности, что увидятся снова через полчаса. Только полчаса требовалось Андрею, чтобы выбрать на соседнем рынке креветок, самых крупных и красных, чтобы выбрать красное вино каберне и самый большой арбуз, глухо и многообещающе потрескивающий в своих алых глубинах...

Какие были времена!

«Но мне их не вернуть ни памятью, ни сном» – как выразился однажды все тот же Жора Мельник. Он знает, о чем говорит: в этом году ему шестьдесят, шестого мая.

Не забыть бы в суете, глупой и бестолковой.

Убедившись, что Андрей ушел, Света вернулась на кухню и, сдвинув от сосредоточенности брови, аккуратно, до последней капли, слила недопитый коньяк из чашек и из бутылки в одну рюмку, огорченно хмыкнула – маловато набралось – и выпила.

– Вот так, дорогая, – произнесла она вслух. – Вот так ты теперь живешь. А Андрей не догадался сотенку гривен подбросить... Какая бы жизнь сейчас у меня началась! Извини, Андрюшенька, понимаю, что не из жадности... В жадности тебя никогда нельзя было упрекнуть... Вернись! – вдруг закричала она. – Вернись! Заклинаю – вернись! – И обессиленно прислонилась спиной к стене.

В этот момент раздался звонок мобильника. Звонил Андрей.

– Извини, Света... Я не спросил... У тебя как с деньгами?

– Прекрасно! Как всегда! Лучше не бывает!

– Понял, – сказал Андрей и отключил связь.

В дверь он позвонил через пять минут. Света тут же открыла – она заранее подошла к двери.

– Почему ты не спрашиваешь, кто пришел?

– Чую.

– Ладно... Извини, я не успел поменять, у меня только рубли... – Он протянул пятитысячную купюру. – Там, на скамейке возле базара, мужик сидит под зонтиком, Витя его зовут, меняет...

– Знаю. – Света взяла деньги и положила на стол.

– У него всегда был лучший курс.

– Знаю.

– Сдачи не надо, – улыбнулся Андрей.

Света сделала шаг вперед и неожиданно для самой себя вдруг обняла его и на какое-то время замерла.

– Подыхаю, Андрюшенька, – прошептала она сквозь слезы. – Просто подыхаю...

– Вижу.

– А деньги твои я пропью. Заранее говорю – пропью.

– Значит, такая у них судьба.

– У меня еще не было в руках пятитысячной бумажки. Это больше тысячи гривен.

– И через это надо пройти.

– Ты... Не пропадай, ладно?

– Мобильник в кармане, а от Веры сюда идти не больше пяти минут.

– Десять, – поправила Света.

– На такси доберусь за пять. Там Саша всегда на изготовке.

– Деньгами-то не очень разбрасывайся... Они мне еще понадобятся.

– Буду экономить.

– И Вере не слишком отваливай... Перебьется.

– Как договорились.

– Вот отмокну немного, протрезвею, может, ко мне переберешься...

– Думаешь, мне это дешевле обойдется? – рассмеялся Андрей.

– Ладно... Катись. Не пропадай.

И опять Света не вышла на балкон. Сейчас она уже не имела на это права – получится так, что будто за деньги благодарит, а это уже было недопустимо в их отношениях. Но сквозь штору посмотрела во двор. Андрей опять не оглянулся, понимал – не надо, получилось бы, что ждал благодарности. Захотела бы, окликнула. Но почему-то знал, что Света смотрит на него сквозь штору. И перед самым поворотом на улицу, не оглядываясь, поднял руку и потряс в воздухе кулаком, дескать, все понимаю, держись, я с тобой.

– Вот так, девочка, – пробормотала Света, падая на диван, втиснутый между холодильником и простенком. – Все получилось, как ты и хотела... Жизнь протекает, как прежде... Протекает? Или все-таки вытекает, будто из дырявого ведра... На самом донышке что-то еще плещется... – Она повертела перед глазами купюрой, оставленной Андреем, и, положив ее на стол, поставила сверху пустую бутылку из-под коньяка, чтобы не унесло сквозняком.

Опять задребезжал мобильник.

Света взяла трубку, взвесила ее на ладони, словно уже догадывалась, кто звонит.

– Да. Слушаю.

– Привет. Это я.

– Узнала.

– Как поживаешь?

– Плохо.

– Может, увидимся?

– Зачем?

– Разговор есть.

– О чем?

– О тебе, обо мне.

– О Лене ты уже не хочешь говорить? Разобрался? Я на очереди?

– Давай, Света, увидимся... Надо. Я на скамейке возле почты. Все немного не так, Света... Все немного не так.

– Ты хочешь сказать, что Лена жива?

– Подходи, Света. Я на скамейке. Возле почты. Буду ждать.

На скамейке Света увидела тощеватого парня, одетого настолько неприметно, что, отвернись она от него на секунду, и уже не смогла бы сказать, во что он одет. Какие-то джинсы, не то польские, не то турецкие, какая-то рубашка, чуть светлее штанов, заношенные босоножки, похоже, действительно на босу ногу. Весь он выглядел каким-то запыленным – волосы, одежда, да и ногти не мешало бы привести в порядок. Увидев Свету, он бросил в стоявшую рядом урну недокуренную сигарету, попытался было встать, но остался сидеть. Похоже, просто для того, чтобы быть незаметнее. Человек, вставший со скамейки, потом снова севший, уже обращает на себя внимание.

Света присела на некотором расстоянии. Парень сидел, поставив локти на колени и глядя прямо перед собой.

– Хорошо выглядишь, – проговорил он, помолчав.

– А чего мне выглядеть плохо? Ты ведь еще не поработал надо мною.

– Хочешь, я скажу тебе одну вещь...

– Скажи. Интересно даже.

– Я ничего не помню. Представляешь... Я совершенно ничего не помню. Из того, что произошло.

– А как меня зовут, помнишь?

– Ладно, Света, ладно... Я говорю то, что есть.

– Может, это и не ты был?

– Может...

– Вон ты куда гнешь...

– Я никуда не гну. Я делюсь с тобой тем, что есть.

– А как кровь с себя смывал, помнишь?

– Нет.

– Так ведь и одежда на тебе должна быть в крови. Не голым же ты домой добирался.

– Я сжег всю одежду.

– Почему? В крови была?

– Да. В крови. Я тоже весь порезался... А как все произошло, не помню. Ничего не помню. Провал.

– А раньше резал детей?

– Не помню.

– Напомнят.

– В каком смысле?

– Такие случаи в картотеки собирают. Им достаточно взять тебя и про все другие случаи напомнят. Память твою освежат. Подозреваю, ты и в других местах наследил. Фотки покажут, экспертизы, отпечатки... Это милиция не нашла твоих следов. А я-то их сразу увидела, сразу поняла, какой гость навестил Лену...

– И какие же я следы оставил? – Парень наконец распрямился и в упор посмотрел на Свету.

– Оставил, дорогуша. Следы всегда остаются.

– Света, сделанного не вернешь, но я не вру... Говорю же – провал в памяти.

– И что из этого следует? Провал у тебя случился в одном месте, писька наслаждения потребовала, крови захотелось детской... И что из всего этого следует?

Парень долго молчал, хотел было закурить, но спрятал сигареты и, поставив локти на колени, опять уставился в просвет между киосками.

– Ну не такая я уж сволочь! Может, больной? – В его голосе прозвучало нечто вроде надежды.

– А какая разница? Больной ты или здоровенький? В любом случае тебя уничтожать надо. А может, за тобой давно след тянется из трупиков, ножом исполосованных? Может, тебя по всей стране ищут? А ты тут на солнышке маешься – а может, я больной, а может, я не сволочь... А одежку окровавленную сжег. Значит, все понимаешь. Значит, и провалы у тебя как раз там случаются, где опасность светит.

Света поднялась со скамейки, уже собираясь уйти, но парень успел схватить ее за руку.

– Подожди. Я еще кое-что хочу сказать... Сядь.

Света села.

– Ты должна знать... Нам с тобой не разъехаться... Я всегда буду с тобой, хочешь ты того или нет. Я от тебя не отстану.

– И будешь время от времени приходить ко мне с окровавленным членом? Отмываться будешь приходить? Трусишки твои я должна буду застирывать? Да? Кровь засохшую я буду из-под твоих ногтей выскребать, да?! Хочешь, скажу... Я тебя собственными руками удавлю.

– Ладно... Разберемся... Это хахаль твой старый приехал? В поселке поговаривают, дочки твоей отец?

– Ну? Ты что-то сказать хотел?

– Передай ему – пусть не возникает. Не надо ему возникать. И сама тоже...

– Что тоже? Заткнуться?

– Вроде того. Я сказал то, что хотел. Правду сказал. Повинился, как мог. Но голову в петлю совать не буду. И постоять за себя еще могу. Если меня до сих пор не взяли, то уже и не возьмут. Нет у них доказательств. И следов не осталось. Я это сделал или кто другой... Проехали. Поняла? Проехали.

– Поняла.

– Тут слухи дошли, что божью кару накликать на меня хочешь? Вот это – пожалуйста. Сколько угодно. Молись по ночам. В церковь можешь сходить разок-другой. Исповедоваться в грехах захочешь, тоже не возражаю. Но со словами осторожней. Пасть свою не раскрывай.

– Неужели порвешь?

– Порву. И ты знаешь, что смогу. И ничто меня не остановит. И это ты знаешь.

– Ты, похоже, выздоравливаешь? Память возвращается? Опять на кровушку потянуло?

– Я все сказал. Живите, плодитесь, размножайтесь. Солнце, воздух и вода к вашим услугам. Но ведите себя прилично. Берегите себя. Вы еще молодые, и ты, и твой хахаль. У вас еще дети могут быть. Хорошенькие.

– А вот это ты напрасно сказал, дерьмо собачье. Тут ты маленько перегнул палку.

– Жизнь покажет, – улыбнулся парень.

– Смерть покажет, – поправила его Света.

Андрей уныло брел вдоль ржавых заборов, исполосовавших парк, как шрамы, нанесенные рукой сильной и безжалостной, брел, словно желая убедиться, что причудливые эти заборы – не лабиринт, сооруженный для потехи разомлевших пляжников, а действительно железная поступь нового времени. Брел, пока не вышел все к тому же раскаленному на солнце бассейну, в котором никто никогда не видел воды – только бутылки, только пакеты, только срамные отходы ночной человечьей жизни.

Впрочем, вода здесь все-таки когда-то была, поскольку камень, торчащий заскорузлым пальцем в небо, был покрыт ржавчиной, какая бывает от неочищенной водопроводной воды – то ли пытались когда-то отмыть камень от плесени, то ли из каких-то щелей били в далеком прошлом жиденькие фонтанные струйки, которые ни с чем пристойным сравнить просто невозможно...

Посидев в тени на скамейке и полюбовавшись на угластую глыбу гранита, с которой у него, как и у многих в Коктебеле, было связано немало счастливых воспоминаний, Андрей двинулся дальше, к узкой калитке, через которую можно было выйти на набережную. Здесь уже шла торговля – раковины, подсвечники, ножи, украшения из камня... Но продавцы, разморенные на полуденном солнце, и к своему товару, и к покупателям были совершенно безразличны.

Литературно-музыкальный салон «Богдан» Славы Ложко располагался, наверно, в лучшем месте Коктебеля – на набережной, на центральной торговой площади, на которую выходила и бывшая писательская столовая. Помещение салона было просторное, но мрачноватое. Впрочем, именно мрачноватость многих как раз и привлекала – здесь можно было укрыться от зноя и полюбоваться видом на Карадаг. Вряд ли еще какое заведение могло похвастаться таким видом. А если вам достанется столик у перил, вообще можете считать себя самым везучим человеком на набережной.

Именно за таким столиком и застал Андрей хозяина заведения.

– Привет, Слава!

– Наконец и до меня добрался... А то мне с утра доклады идут – с кем пьешь, что пьешь, в каком количестве... Рюмку коньяка осилишь?

– Если с тобой, осилю.

– Ну, ладно, так и быть... Нарушу режим. Когда приехал?

– Утром. Какие новости?

– А у нас одна новость. И ты наверняка уже о ней знаешь. Света рассказала, Вера дополнила... Надолго приехал?

– Как получится.

– Ты не имеешь права уезжать, пока не пришибешь маньяка. Понял? Спрашиваю – понял?

– А если он меня?

– Это я беру на себя. Будешь под моей крышей. Понадобится помощь... любая... – Слава помолчал. – Я с тобой. Усек?

Слава произнес не пустые слова. Он был своим человеком и в криминальных кругах, и в уголовном розыске, и в местных властях – все эти ребята предпочитали проводить свои посиделки именно в «Богдане». Случалось, что они отмечали свои победы одновременно: и тогда только Слава Ложко мог разобрать, кто из какой компании. Громадный, седой, с лицом, словно высеченным из розового сердолика, он действительно везде был не просто свой человек, а как бы даже в авторитете. С ним советовались, ставили в известность и полушутя даже отчитывались и воровские авторитеты, и следователи, и чиновники поссовета, зная, что дальше Славы никакие сведения не пойдут. Ни в какую сторону.

– Спрашиваю – усек? – повторил вопрос Слава.

– Ты о другом спрашиваешь... Ты хочешь знать, не дрогну ли я? Так вот – не дрогну. Сезон заканчивается в октябре... Время есть.

Слава протянул громадную свою ладонь размером в две нормальных и молча пожал Андрею руку.

– На Свету не надейся – она рехнулась.

– Я знаю. А Вера как?

– Это наш человек.

– Значит, нас уже трое?

– Ни фига! Я всю свою банду брошу в это дело. И феодосийский угрозыск. И из криминала ребята не откажутся помочь. Они таких шуток не любят. Им только скажи кто... И завтра утром его по кускам собирать будут. А для начала по горным дорогам прокатят.

– Это как?

– Хорошая веревка, петля вокруг пояса, второй конец за бампер. И небольшая прогулка вокруг Карадага. Когда останавливаются, петля чаще всего уже пустая. Правда, немного запачканная. Но кровью мы все немного запачканные. Или освященные. Уже жертвенной кровью.

– Какой кошмар! – восхитился Андрей.

Слава поднял руку, привлекая внимание пробегающей мимо официантки.

– Жанна, значит, так... Наш юный друг, – он кивнул в сторону Андрея, – в северном стойбище, Москва называется, провел зиму без коктебельского коньяка, представляешь?! Мы можем ему помочь?

– Поможем, Вячеслав Федорович! Надо спасать человека.

– А закусить – сама придумай что-нибудь. Теперь послушай, – Слава придвинулся поближе к Андрею, когда Жанна отошла. – Зацепки есть. Этот любитель маленьких девочек следы свои все-таки оставил. Я разговаривал с ребятами из уголовного розыска – у Светки вся квартира в отпечатках. Среди них отпечатки и убийцы. Какие именно принадлежат ему – сейчас ребята устанавливают.

– Как? – не понял Андрей.

– Ищут хозяев всех отпечатков. Некоторые сами откликнулись и пришли, предъявили свои пальчики. На Светку надежд никаких. Но ты должен провести с ней работу – вдруг расколется. У нее в голове завелись тараканы, их надо выводить. Ведь она знает, кто это сделал. Или догадывается. Ты, как отец...

– Как я понял, с этим вопрос уже решен?

– Послушай меня. – Слава замолчал, ожидая, пока Жанна расставит на столе графинчик, рюмки, тарелочки с сыром. – Я знаю Светку давно и подробно. И у меня по ее поводу нет никаких иллюзий и заблуждений. Ты уже убедился – я знаю все, что происходит в Коктебеле в данный момент. Я знаю всех, кто у нее ночевал, а кто только собирается.

– Кроме одного, – заметил Андрей.

– Это кого?

– Кроме убийцы.

– Я не уверен, что он у нее ночевал. То, что он сотворил, с ночевкой не совмещается. Но бывают отклонения. Во всяком случае, когда ты сегодня позвонил в ее дверь, я об этом знал в ту же минуту. И сколько кагора выпил у Веры, тоже знаю. И кто ей этот кагор доставляет. И почем.

– Тогда мы победим, – усмехнулся Андрей.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – без улыбки ответил Слава. Он наполнил рюмки коньяком, помолчал, пристально глядя на Андрея, словно сомневаясь – справится ли тот со всем, что на него свалилось. – За победу.

– На всех фронтах, – добавил Андрей.

– А вот этого не надо, – жестко сказал Слава. – У нас один фронт. Одна задача. И все силы мы должны сосредоточить в одном направлении. Понял? Никаких фронтов. И пить ты будешь только у меня. И нигде больше. И не больше того, что я тебе налью. Прежняя твоя вольница закончилась. А то пиво на скамеечке он пьет, то коньяк со Светкой хлещет, кагором с Верой балуется, моим гостеприимством пользуется... Завязали, Андрюша. За это и выпьем.

– Один вопрос... А как ты узнал про коньяк со Светой?

– Ты его купил в киоске возле почты, когда к ней направлялся. Своего у нее нет, она за ночь все выхлестывает. Могу сказать, какая емкость бутылки, сколько звездочек на этикетке и сколько ты за него заплатил и какими шутками обменялся с продавцом Надей. Три звездочки, граненая бутылка, емкость пол-литра. Раньше ты на Светке так не экономил.

И Андрею ничего не оставалось, как в очередной раз восхититься службой оповещения Вячеслава Федоровича.

– Неужели у тебя еще хватает сил стихи писать?

– Придешь ко мне – подарю новую книгу! «Люди и птицы» – так она называется, – в глазах Славы на мгновение вспыхнули сатанинские искорки.

Над Коктебелем полыхал июльский полдень. Кара-даг дрожал в раскаленном воздухе, синева неба была выжжена, и над морем простиралось серое пространство зноя. Изнемогающие пляжники сгрудились под тентами, и только дети как ни в чем не бывало визжали в обессилевшей от жары прибрежной волне. Другие звуки просто не протискивались сквозь вибрирующие, поднимающиеся от гальки струи обжигающего воздуха.

Андрей постоял на набережной, наблюдая за муками разбросанных по пляжу человеческих тел, и, поколебавшись, все-таки спустился к морю. Найдя свободный пятачок, он быстро разделся и, не медля ни секунды, вошел в воду. Саша не обманул, температура воды действительно была больше двадцати трех градусов. Андрей знал особенности коктебельского залива – и в такую жару вода могла охладиться до семнадцати, а то и до пятнадцати градусов. Время от времени течение поднимало из морских глубин холодную воду, и она просто не успевала нагреться за день-второй.

Это был обычный ритуал – в первый же день просто необходимо было окунуться в море, приехал ли ты в июле, октябре, а то и в декабре. Да, случалось Андрею входить и в декабрьские волны, правда, море, словно в гневе за бесцеремонность, тут же с силой выбрасывало его на берег под хохот случайных прохожих. Был в этом не только сложившийся обычай или примета, но и здравый смысл – нужно было смыть с себя дорожную пыль, смыть накопившиеся тягостные впечатления, пустую суету, изнуряющие заботы, от которых люди и спасались на благословенных коктебельских берегах.

А Андрею было что смывать с себя, невеселые новости навалились на него в первые же часы пребывания здесь. Да что там часы – в первые минуты водитель вывалил на него такой ворох событий, от которых он, кажется, до сих пор не разогнулся.

В такую жару обгореть можно было за полчаса, и Андрей не стал испытывать судьбу. Чуть обсохнув, он оделся и по бетонным ступенькам поднялся на набережную. Странно, но здесь жара уже не казалась столь сильной, даже ветерок какой-то можно было почувствовать, да и тень иногда попадалась.

Зазвонил мобильник.

– Обживаешься? – спросила Света без приветствия.

– Помаленьку... А ты как?

– Славу видел?

– Недавно расстались.

– Меня материл?

– Нет, но удержался он, кажется, с трудом. Послушай... А этот маньяк знает... Как бы это тебе помягче выразиться...

– Да уж выразись как-нибудь... Авось пойму.

– Он знает, что ты решила... Что ты дожидаешься для него божьей кары?

– Да.

– Ты сама ему об этом сказала?

– Через добрых людей передала.

– И много этих добрых людей? – Андрей почувствовал раздражение. Это с ним случалось, когда он видел, что человек разговаривает с ним, как бы снисходя к его ограниченности и непонятливости.

– Успокойся, Андрюша... – Света сразу поняла его настроение. – Кушать хочется. Может, перекусим где-нибудь?

– Ближайшая к тебе забегаловка – «Ветерок». Годится?

– Буду там через полчаса, – ответила Света.

Андрей добрался до «Ветерка» за десять минут – ему достаточно было пересечь парк Дома творчества. Это был обычный павильон, заросший какими-то вьющимися растениями, но не виноградом, нет, гроздьев на стенах Андрей не видел ни осенью, ни зимой. Войти в павильон можно было прямо с улицы, поэтому посетителей там хватало всегда.

Едва Андрей сел за столик в дальнем тенистом углу, к нему подсел Леша, хозяин заведения, плотный, немногословный, добродушный крепыш, слегка лысоватый, что, впрочем, нисколько его не портило.

– Привет, – протянул он плотную, сильную ладонь. – Когда приехал?

– Утром. Жара тут у вас.

– Июль, – ответил Леша. – В июле ты редко бываешь... Пивка?

– Холодного?

Вместо ответа Леша поднял руку с двумя растопыренными пальцами, и не прошло минуты, как перед ними на столе стояли две запотевшие кружки пива и блюдечко с фисташками.

– Ждешь кого?

– Свету.

– Она частенько у нас бывает. Предпочитает мясо.

– Хищник потому что, – ответил Андрей.

– Даже не знаю, что тебе сказать и о чем спросить, – проговорил Леша, отпив полкружки пива. – Ты же, наверно, все уже знаешь?

– Почти. Кто убил, не знаю. Вроде ее приятель.

– Я могу говорить? Не обидишься?

– Валяй, Леша.

– У нее этих приятелей... Видимо-невидимо.

– Значит, двое-трое наберутся? – усмехнулся Андрей.

– Примерно так... Но из тех, кого я видел... На такое никто не пойдет. Наши ребята, местные... Они и сейчас все на виду.

– Я его найду, – сказал Андрей и, положив на стол два кулака, в упор, исподлобья, посмотрел на Лешу. – Я его найду. Сука буду, найду. – Несмотря на суровость слов, которые произнес Андрей несколько раз, голос его дрогнул, и, не выдержав, он отвернулся, а потом вовсе поднялся и вышел на улицу. Все эти несколько часов, которые он провел в Коктебеле, до него словно бы не доходил смысл случившегося, все как-то тонуло в подробностях, встречах, тостах, и только вот теперь, слушая неторопливый голос Леши, который ничего не рассказывал и ни о чем не спрашивал, Андрей почувствовал, что выдержка ему изменяет.

Через несколько минут Леша вышел вслед за ним, подошел сзади, легонько похлопал по плечу.

– Пошли, Андрюша... Пиво нагревается, это нехорошо... Надо бы нам его прикончить... Пошли.

И Андрей, благодарный Леше за такое вот участие, послушно вернулся на свое место. Взяв салфетку, он промокнул глаза, виновато посмотрел на Лешу.

– А я тебе вот что скажу, – Леша положил плотную свою ладонь Андрею на руку. – Слабые не плачут. Плачут сильные. Слабые кричат, клянутся, топают ногами... А слезы... Слезы не могут быть в укор. Ни женщине, ни мужчине. Согласен?

Андрей молча кивнул.

– Пока Света не пришла, я вот еще что тебе скажу... Странно она себя ведет. Непонятно. Заглядывает перекусить, я иногда подсаживаюсь к ней, что-то говорю, она отвечает... И сдается мне, после наших с ней бесед, сдается мне, что догадывается она, кто это совершил. Ты, конечно, меня прости, но вот такие глупые мысли посещают меня...

– Меня тоже, – сказал Андрей.

– Неужели после всего, что он натворил с ее дочкой, не хочет она его сдать?

– Там другое.

– Ладно, не моего ума дело. И еще одно... «Ветерок» – хорошее местечко, на перекрестке всех дорог... Даже если кто и не хочет заглянуть, мимо не пройдет. Тот поздороваться, тот перекусить, у нас же вход без дверей – кто-то знакомых внутри увидит, зайдет, подсядет к столу, его угостят, он угостит... Все они у меня на виду. Я вот к чему... Если будет какая зацепка – скажи. Заметано? А вот и Света.

Света вошла быстро, порывисто, сразу увидела Андрей с Лешей, подошла, села, проскрежетав ножками стула по асфальту, взглянула на каждого, на пустые кружки.

– Пивуете?

– Балуемся, – ответил Леша.

– Мне косточки перемываете?

– А как догадалась?

– На улице жара, а у меня озноб по телу. Я, конечно, сразу поняла, в чем дело. Пивком угостите?

– И отбивнушка не помешает?

– Только во благо! – рассмеялась Света.

Леша снова поднял руку, уже с тремя растопыренными пальцами, указал взглядом на Свету. Официантка, молоденькая девчушка, видимо, подрабатывала на школьных каникулах, сразу все поняла. Пиво принесла сразу, отбивную – минут через пять.

– Шустрая девочка, – отметил Андрей.

– Моя школа, племянница.

– Как вам погода? – нарушила Света молчание. – Прошлое лето было не такое жаркое, – продолжала она, прихлебывая пиво. – А это прямо-таки... нестерпимое. Люблю жару. И дождь люблю. И туман. Какой здесь бывает туман в декабре, да, Андрей? И ни единой души на набережной, ни единой души во всем Коктебле... Твоя, Леша, забегаловка закрыта, листья осыпались, она зимой совершенно прозрачная... Только проволочный каркас, ветер и мы с Андреем. Андрей, помнишь, как мы тут в декабре гудели? Красное каберне и отбивная из «Камелота»... Зимой только «Камелот» работает...

– Давно это было, – пробормотал Андрей, не зная, что ответить на эти воспоминания.

– Давно, – согласилась Света. – Лены еще не было. Лена появилась через девять месяцев. Потом тебя не было несколько лет, потом я Лене набавила пару годков, чтобы ты чувствовал себя здесь спокойно и... Как бы это выразиться поточнее... Неуязвимее. Ты до сих пор чувствуешь себя неуязвимо?

– Уже нет.

– Я, пожалуй, пойду, – поднялся Леша. – Работа, конечно, не волк, но внимания требует. Вообще жизнь требует к себе серьезного отношения, да, Андрей? Согласен?

Леша прощально потряс в воздухе кулаком, дескать, держитесь, ребята, и скрылся в подсобном помещении. Оттуда тут же послышался его напористый и гневный голос – видимо, уловил какую-то недоработку в своем хозяйстве.

Андрей хорошо помнил тот давний туманный декабрь в Коктебеле. Его днепропетровский друг предложил ему поселиться у него в гостинице, занять любой приглянувшийся номер, поскольку они все равно пустовали, и жить там хоть до весны. В этой гостинице они со Светой и обосновались – ее квартира не отапливалась, продувалась всеми ветрами гор, морей и степей, к тому же и вода случалась далеко не всегда, а горячей не было вообще. И тогда действительно можно было посмотреть в один конец набережной, в другой конец набережной и не увидеть ни единого человечка. Или иначе: от могилы Волошина на холме до профиля Волошина на Карадаге – никого. Было у них в ходу тогда еще одно обозначение декабрьского безлюдья – ни одного голого мужика, ни одной голой бабы от восточного нудистского лежбища до западного нудистского лежбища...

Они тогда часто прогуливались вдоль беснующегося моря, и Андрей простыл. Кашель, температура, озноб, и он, не выдержав, чтобы не истязать своей болезнью Свету, решил уехать. Она должна была его провожать к поезду в Симферополь, но в последний момент куда-то запропала. На ожидание времени не оставалось. И Андрей, бросив сумку в машину, сел рядом с водителем, все с тем же Сашей – поехали. Но что-то его дернуло, он попросил остановить машину напротив центрального входа в парк. Вот когда безлюдье выручило – в самом конце аллеи, в туманной дымке, он рассмотрел маленькую фигурку Светы. В развевающемся пальтишке, потеряв по дороге косынку, она бежала к главной улице, стараясь успеть до его отъезда. Ей в голову пришла сумасбродная мысль – подарить ему на дорогу громадную коробку с каберне. Трехлитровый пакет она нашла в том же «Камелоте» – в ту зиму вино продавали в таких пакетах.

Наверно, это была их самая счастливая поездка – по пустынной зимней дороге, в Симферополь, к московскому поезду. Они явно опаздывали, Саша гнал машину на предельной скорости, а они, расположившись на заднем сиденье, пили из громадного пакета красное каберне и закусывали захваченными в дорогу холодными котлетами все из того же «Камелота». И, не сговариваясь, словно по заранее задуманной уловке, тянули время, останавливались у каких-то магазинчиков, делали вид, что им необходимо купить нечто важное, совершенно необходимое в дороге, а, войдя в магазинчик, сквозь стекло весело смотрели на нервно прохаживающегося у машины водителя.

– Опаздываем, ребята, – стонал Саша. – Опаздываем!

– Успеем, – благодушно отвечали они в легком уже хмелю от красного сухого вина каберне, которое в тот декабрь продавали в Коктебеле в красивых упругих пакетах с маленькими краниками возле самого дна. И когда один из них держал пакет на весу, второй, приникнув к кранику, всасывал в себя тоненькую струйку красного сухого вина каберне.

И когда машина вылетела на вокзальную площадь города Симферополя, когда они увидели, что состав стоит на первой платформе и уже с вещами бросились к вагонам, Света вдруг вспомнила, что забыла в машине кошелек.

– Да на кой черт тебе этот кошелек, если мы сейчас с тобой едем в обратную сторону! – заорал Саша.

– Там же билет на поезд! – соврала она с такой искренней убежденностью, что Саша просто вынужден был вернуться, открыть машину, и Света нашла там наконец свой кошелек. А когда они догнали Андрея, тот вдруг хлопнул себя по лбу...

– Боже! Я же забыл тормозок!

И он вернулся, и Саша снова открывал машину, они впопыхах искали кулек с камелотовскими котлетами и, конечно же, не нашли.

– Вы же все съели по дороге, – чуть слышно простонал Саша.

– Действительно, – фальшивым голосом согласился Андрей и побрел, подневольно побрел к платформе. А поезд в это время, а поезд в это время, а поезд в это время – о, счастье! – медленно-медленно тронулся в сторону Москвы. И проводники захлопывали двери, провожающие суматошно махали руками, а отъезжающие, раздавив о немытые стекла зареванные свои морды, пытались что-то там важное втолковать им напоследок.

– Беги! Успеешь впрыгнуть! – закричал Саша и, схватив сумку, бросился к раскрытой еще двери проплывающего мимо вагона. Но Андрей оказался на пути, и Саша, наткнувшись на него, наконец-то все понял.

– Ну, вы, ребята, даете, – пробормотал он, обессиленно сев на сумку Андрея.

А ребята его не слышали.

А ребята, изо всех сил обхватив друг друга, тыкались друг в друга мокрыми счастливыми лицами.

Надо же, в этой бестолковой, глупой, влюбленной поездке Андрей и выздоровел. Как ничего и не было. Может, вино помогло, а может, все остальное.

И декабрь продолжался.

– Как протекает вживание в Коктебель? – спросила Света, прихлебывая пиво, которым их угостил хозяин этого прекрасного заведения.

– Успешно.

– Всех повидал? Всем показался? Со всеми выпил?

– Жора остался.

– Он звонил. Обещал сюда подойти.

Мимо проносились невидимые за листвой машины, за перегородкой грохотал голос Леши, звякала посудой племянница хозяина, а Андрей и Света сидели в темном углу павильона и наблюдали за протекающей мимо жизнью.

– О чем задумался, Андрюша? – спросила Света.

В разговоре с Андреем у нее установился снисходительный тон, словно переживания, выпавшие на нее этой весной, этим летом, давали ей какое-то преимущество. А Андрей, ничего не переживший, ничего не испытавший, уже этим как бы провинился и потому не мог рассчитывать на равенство.

– А знаешь, о декабре... О том самом, первом нашем декабре.

– Ничего был декабрь... Туманный, правда, ветреный, как мне помнится.

– Тебе больше ничего не помнится?

– А, кроме погоды, было еще что-то? – Света удивленно вскинула брови – о чем это он?

– Да ладно дурака валять... Мне кажется, что в тот декабрь я мог бы поступить и получше.

– Нет, Андрюшенька, – Света с силой раздавила в блюдце окурок. Она продолжала называть его Андрюшенькой, уже этим как бы показывая свое превосходство. – В тот декабрь ты вел себя настолько хорошо, что лучше вести просто невозможно.

– Даже так?

– Лучше ты мог бы вести себя позже. В феврале, марте, апреле, мае... Но и за эти месяцы упрекнуть тебя не в чем. Нормальный мужик... Ты ничего не обещал, я ни о чем не просила... Ты не совершил ничего плохого, недостойного... Просто сделал шаг в сторону. Вот и все. Перешел на параллельные рельсы. До этого мы с тобой шли как бы по одним рельсам, а после декабря пошли по разным... Которые с каждым днем все более друг от дружки удалялись. Ты уехал в многолюдную свою Москву, я осталась в безлюдном, туманном, холодном Коктебеле. После твоего отъезда перебралась из гостиницы в свою квартиру на пятом этаже... Боже, какая же она была холодная. Не только в температурном смысле слова...

– А в каком еще?

– Даже не знаю, как тебе объяснить, чтобы было понятно...

– Да напрягись уж как-нибудь, – с легким раздражением ответил Андрей.

– Не злись, Андрюшенька... Если ты все эти годы не злился, то теперь-то совсем ни к чему... Да и я уже за пределами добра и зла, я теперь неприкосновенная и потому могу быть вредной, капризной, стервозной... А в каком смысле было холодно... ты и сам знаешь, но если уж захотелось услышать это от меня, скажу... В душевном смысле, в духовном, в нравственном... Понимаешь? Слов много, но это все приблизительные слова, не окончательные...

– А Лене, говоришь, было восемь лет?

– Девятый ей шел... В августе будет девять.

– Значит, все-таки декабрь.

– Ну, а что же ты хочешь, Андрюшенька... Для нас с тобой это был крутой декабрь... Мы тогда потеряли всякую осторожность. Особенно ты.

– Почему особенно я?

– Потому – ты обязан был думать об осторожности. Я, конечно, могла кое-что предпринять потом... Спустя какое-то время... Но ты позванивал иногда, слова всякие рисковые произносил, неосторожные слова, этот злополучный декабрь поминал добрым словом... И я размечталась. И получила свое.

– Значит, говоришь, сделал шаг в сторону...

Света его не услышала.

– Но я не жалею. Тогда не жалела и сейчас тоже.

– Напрасно ты мне не сказала с самого начала, напрасно.

– Надо было брать тебя за горло?

– Могла бы взять и за другое место... Кстати, а чего это ты все время называешь меня Андрюшенькой?

– А как же тебя еще называть? Очень подходящее для тебя имя. Ласковое, можно сказать. Стоит только произнести его, и сразу становится ясно, о ком идет речь. И все остальное становится понятным – о чем можно говорить с этим человеком, о чем говорить с ним нет никакого смысла, произнесешь это имя, и виден допустимый уровень откровенности, серьезности, доверительности...

Андрей долго молчал, глядя в зеленый просвет на проносящиеся мимо машины и не видя их. Заходили посетители, заказывали пиво, вяленую рыбу, фисташки, сушеных кальмаров. За зеленой стеной стояла все та же полуденная жара, но здесь, в тени, о ней как-то не думалось.

– Скажи мне, Света... Кто этот человек? – проговорил наконец Андрей.

– И что ты с ним сделаешь?

– Я его убью.

– И все? – разочарованно протянула Света. – Ты его убьешь, и все?!

– А что ты хочешь?

– Я хочу божьей кары.

– Это как?

– Я хочу, чтобы он умирал годами. И чтобы все эти годы он знал, что умирает. И это будет. Это точно будет. Я знаю! – уже шепотом произнесла Света. Взглянув ей в глаза, Андрей готов был отшатнуться – столько в них было решимости.

– И кто это сделает?

– Ты. Ты, Андрей.

– Думаешь, смогу?

– Помнишь тот декабрь? У меня ничего не было в жизни стоящего, кроме того декабря. Понял?! У меня ничего не было в жизни, кроме того декабря! Хочешь откровенно? У тебя ведь тоже ничего лучше не было. Иначе ты не приезжал бы сюда каждый год в надежде, что декабрь повторится. Ничего не повторяется дважды. Ничего, понял?! – Света говорила все громче, но, заметив, что на них обращают внимание, перешла на шепот. – Я не верю, Андрюшенька, что ты ничего не знал про Лену. Не верю. Весь Коктебель знал, а ты не знал?! И никто тебе за все эти годы ничего не сказал, не объяснил, не намекнул? Не верю. Да, я тебе не говорила, я не возникала. И ты продолжал пребывать в счастливом неведении. Другими словами, дураком притворялся. Ты притворялся дураком, а я тебе это позволяла. В память о том декабре. Я и сейчас еще там. Я до сих пор несусь с тобой в той разболтанной машине в Симферополь, к поезду, который отошел от перрона на наших глазах. Я до сих пор пью с тобой каберне из краника в картонной коробке – нам же хватило вина на всю обратную дорогу, помнишь?

– Помню.

– Вот и хорошо. Молодец. – Света устало откинулась на спинку стула и вынула из пачки новую сигарету.

– Ты много куришь, – сказал Андрей.

– И много пью. Поброди по Коктебелю – тебе припомнят много других моих недостатков.

– Ты изменилась, Света.

– Ничуть. Человек вообще не меняется. Просто с переменой обстоятельств проявляются те или иные его качества, которые раньше никак о себе не заявляли, поскольку не было в них надобности. Сейчас из меня полезло это... Я сделалась бесцеремонной, может быть, даже наглой... Эти черты были во мне всегда, но в спящем состоянии. Потом, когда условия моей жизни опять изменятся, они исчезнут и вылезут такие, о которых я сейчас и не догадываюсь. Думаешь, из тебя ничего новенького не показалось?

– Что же из меня вылезло?

– Ты был отчаянный и безрассудный. Это ушло. В тебе была хорошая такая, светлая дерзость... Она тоже исчезла, может быть, растворилась в новых твоих качествах, которые для жизни более необходимы.

– Например?

– Осторожность... Разумеется, в хорошем смысле слова. Практичность. Достойная такая практичность взрослого человека.

– В чем же она проявляется?

– Сегодня утром ты пришел с коньяком... Три звездочки. Раньше ты бы вывернул все карманы, но коньяк взял бы семилетний, одиннадцатилетний... Это не жлобство, не обижайся... Это практичность – чего деньги на ветер бросать... Ты же знаешь, что и тот и другой я выпью одинаково охотно. Мы не виделись год, а ты прошел мимо цветочного базара, и тебе в голову даже не пришло, что неплохо бы цветочек купить захудалый, занюханный какой-нибудь... Были времена, когда ты брал цветы, лучшие из всех имеющихся на прилавке... Помнишь, когда однажды я к тебе в Москву в декабре нагрянула... Ты, конечно, обалдел, но быстро справился с собой и вел себя вполне достойно, хотя у тебя были со мной сложности... Второго декабря не получилось, но... Его и не могло получиться. А вот и Жора пришел... Давай сюда, Жора! Не робей! Давно тебя ждем!

– Друзья мои! Я вас приветствую в этот солнечный день! – с подъемом произнес Жора, подтаскивая стул от соседнего столика. – Как протекает жизнь?

– Вот Света говорит, что она в основном вытекает, – вяло ответил Андрей.

– Что так?

– Размазывает меня по столу, как манную кашу.

– Это она умеет, да, Света? Но ты не переживай – она размажет, она же тебя и в кучку соберет, и форму тебе приличную придаст, и в щечку поцелует. Да, Света?

– Как получится, Жора, как получится.

Жора привычно затиснулся в угол, поставил у ног неизменную свою сумку и, подперев кулаком подбородок, посмотрел на Свету, потом на Андрея.

– Вот вы сидите здесь, беседуете о жизни, как я понимаю...

– О личной жизни, – поправила Света.

– А другой и не бывает, – Жора, кажется, даже удивился ее словам. – Все, что выходит за пределы личной жизни, называется иначе – это уже работа, деятельность. В худшем варианте – прозябание. Есть еще и подыхание, но это тоже личная жизнь.

– А когда личной жизни нет? – спросила Света.

– А вот тогда только и начинается настоящая личная жизнь, – у Жоры была необычная манера говорить – он начинал говорить громко и напористо, а потом переходил на шепот, как бы подчеркивая этим важность заключительных слов и в то же время давая понять, что не для всех предназначены главные его слова. – Когда однажды тебе покажется... с похмелья ли, или еще после каких-либо счастливых потрясений... Так вот, когда тебе покажется, что у тебя нет никакой личной жизни, это означает только одно – твоя личная жизнь слишком напряжена, слишком многозначна или, прости, многоцелевая. И тебе просто хочется покоя.

– Что нового на поэтическом фронте? – Света, кажется, своевременно прервала разоблачительные слова Жоры.

– Захотелось стихов? Их есть у меня...

Прощай, мой Коктебель, ты мне не по карману,

В иных краях теперь хмельные песни петь.

Прощай, мой Коктебель, я опасаюсь спьяну,

Вдали от милых мест проститься не успеть...

– Есть и продолжение? – спросил Андрей.

Прощай, мой Карадаг, свободный от охраны,

Очерченных границ, чинов, моральных пут,

Где до сих пор нас ждут граненые стаканы

И тайну прошлых встреч надежно берегут.

– Я вижу, Жора, что с личной жизнью у тебя тоже не все в порядке? – спросила Света.

– Да, милая девушка... Да! У меня очень плохо с личной жизнью... Но не потому, что мне надоели бесконечные выяснения отношений, ссоры, истерики, ночные телефонные звонки, панические телеграммы, судорожные поездки, все эти аэропорты, вокзалы, причалы... А потому что всего этого мне смертельно не хватает. Открою вам нечто важное... Настоящая личная жизнь наступает, когда с ней не все в порядке. А заканчивается... После тридцати-сорока лет счастливого, безоблачного брака.

– Слава богу, нам это не грозит, – проговорила Света с каким-то нервным смешком.

– Как знать, – произнес Андрей странноватые слова.

Света быстро взглянула на него, кажется, даже легкий испуг промелькнул в ее глазах, и она тут же опустила голову.

– Друзья мои... – Жора помолчал. – Должен сообщить вам печальную новость... Сегодня утром на Кара-даге, недалеко от Чертова Пальца, обнаружен труп девочки. Примерно девяти-десяти лет.

– Боже! – Света прикрыла рот рукой. – И что?

Жора с удивлением посмотрел на нее и молча развел руками.

– Она... Убита? Ножом?

– Не знаю, Света. Знакомый мент только что рассказал. Олег, ты знаешь его. Увезли в Феодосию. Что сказать... Как она ночью оказалась у Чертова Пальца? Девочки наши южные рано начинают чувствовать стремление к личной жизни, о которой мы только что говорили. Может, от экскурсии отбилась... Это случается. Ну что, друзья мои... – Жора поднялся. – Рад был вас повидать... Я убедился, что вы в добром здравии. Некоторые ваши слова меня даже порадовали... Не буду их повторять, чтобы не вспугнуть. Хорошие слова пугливые, как юные красавицы. С ними надо быть осторожнее, не выпускать в пространство без толку... И без присмотра не оставлять. Ни на минуту. Андрей, мы еще увидимся. Я на телефоне, ты тоже. Пока, ребята! – И, подхватив черную свою сумку, которая всегда чуть перекашивала его не слишком могучую фигуру, Жора направился к выходу. Постояв некоторое время, привыкнув к слепящему солнцу, он решительно шагнул на дорогу.

– Уходим? – спросил Андрей.

– Да, пора, – чуть поспешнее, чем нужно, засобиралась Света.

– Не так же быстро! – Дождавшись, когда в зале покажется Леша, Андрей помахал ему рукой – дескать, запиши на меня сколько положено. Тот сделал успокаивающий жест – не переживай, все в порядке.

– Ты согласен с тем, что я тебе сказала? – спросила Света.

– О нашем счастливом декабре? Да... Но кое-что происходило иначе.

– Что именно?

– Знаешь, давай остановимся... Нельзя же все точки расставить за одной кружкой пива, – усмехнулся Андрей. – У тебя сохранились эти воспоминания, у меня... Не только эти. Договорим чуть позже. Походи несколько дней с чувством правоты, ладно?

– Как скажешь. – Света поднялась. – Ты сейчас куда?

– К тебе.

– Да? У меня другие планы. Мы с тобой не договаривались...

– Договоримся. – Андрей взял Свету под локоток, перевел через дорогу. – У тебя дома есть инструменты? Обычные – молоток, плоскогубцы, отвертка? Есть?

– Что-то есть... А зачем тебе?

– Увидишь. – В первом же хозяйственном киоске, рядом с рынком, Андрей купил два дверных замка – внутренний, который вставлялся в дверь, и накладной. Старался выбрать подороже, с причудливыми ключами, которые обеспечивали бы полную надежность замков. Поднявшись на пятый этаж, он, не раздумывая и ничего не объясняя, свинтил со Светиной двери оба замка и вместо них установил новые. Один вставил внутрь двери, второй привинтил к двери со стороны квартиры. После этого попробовал, как закрывается дверь, как срабатывают ключи.

Все действовало четко.

Света все это время молча покуривала на кухне.

– И как это все понимать? – спросила она, когда Андрей закончил работу и положил перед ней ключи.

– А вот так и понимай. Здесь четыре комплекта. Один оставляю тебе, три беру себе.

– Не многовато? Тебе-то зачем три?

– Чтобы ты не вздумала кому-нибудь подарить. Есть у тебя такая привычка. Душа больно широкая. У подружек твои ключи, у друзей... назовем их друзьями, я только сегодня приехал, а у меня в кармане уже твои ключи позвякивают.

– Что же в этом плохого?

– Ты не догадываешься, что по ножу ходишь? Ты думаешь, этот маньяк спокойно спит в своей вонючей кровати только потому, что ты ждешь для него божьей кары? А вдруг ты передумаешь? А вдруг я уговорю тебя показать мне его поганую физиономию? А вдруг милиция докопается и ты как свидетель дашь показания?

– Какой ты умный, Андрюшенька!

– И вот еще что... Давай заканчивать с Андрюшенькой. Нет у тебя повода для этого куража. Нет.

– Ты уверен?

– Да. – Андрей свинтил с колец по одному ключу и положил перед Светой. – Мы еще поговорим о нашем декабре.

– О прошлом декабре?

– Как знать, может, и о будущем язык повернется.

– Думаешь, он будет?

– Обязательно. С нами или без нас, но наступит. Будь осторожна, Света... Я чую шкурой – этот придурок вертится где-то рядом. Пока мы ходили по Коктебелю, он не мелькал в отдалении?

– Почему же в отдалении? – спросила Света, вскинув подбородок, словно подставляя лицо под пощечины. – Он на минутку заглянул к Леше в «Ветерок».

– И видел, как мы покупали замки?

– К тому времени он слинял.

– А меня он видел?

– Ты к нему спиной сидел.

– Я точно не засветился?

– Андрей, успокойся. Я бы сказала.

– И он в самом деле верит, что ты его не сдашь?

– Как видишь... Возникает время от времени.

– Так он действительно придурок?

– Конечно. Но есть и отличия от всех прочих... У него большое беспокойство в штанах, прямо ненормальное. И нож в кармане. Так что, Андрей, я тоже хочу тебя предупредить... Будь осторожнее. Время от времени у него мозги отключаются... И ему все равно, один человек перед ним или десять...

– Леша его видел?

– Нет. В это время его не было в зале.

– Он тоже пиво пил?

– Я же сказала – на минутку заглянул, окинул взором, как говорится. Увидел нас в углу и тут же вышел.

– Ладно, разберемся. – Андрей взял с подоконника картонную папку, механически раскрыл ее – это были рисунки Лены. У нее была странная привычка – на альбомном листе бумаги обводить карандашом по контуру ладонь с раздвинутыми пальцами, не только свои ладошки, но и всех, кто подворачивался под руку. – Она до сих пор этим увлекалась?

– Как видишь.

– Где-то здесь и моя ладошка.

– И не одна, – улыбнулась Света и, взяв у Андрея альбом, перевернула несколько страниц. – Видишь, ладонь Славы не поместилась. – Она закрыла папку и бросила ее на подоконник. – Значит, говоришь, я тоже вела себя не слишком хорошо в том декабре?

– В декабре все было прекрасно. Сбои начались позже. Не будем сейчас об этом... Послушай... Может, мне сюда перебраться?

– Я отвыкла от тебя. Смотрю и прикидываю – да ты ли это... Дай немного присмотреться.

– Тогда ладно, – Андрей поднялся. – Не забывай закрывать дверь. На оба замка. И на два поворота ключа. И кнопку вниз.

– Заметано, – улыбнулась Света.

Каждый раз, приезжая в Коктебель, Андрей как бы заново с ним знакомился, заново привыкал к нему. Были годы, когда он каждый раз в него заново влюблялся. Зубчатый профиль Карадага, восход луны над заливом, каберне на разогретых солнцем бетонных плитах набережной, ночные купания, хмельной треп до рассвета на остывшей гальке пляжа, легкие, необязательные знакомства... Все это когда-то волновало, тревожило, заставляло стремиться сюда, чтобы прикоснуться к недолгому лету. В Москве лета не было – жара, пыль, бензиновая гарь, но не лето.

Однако в этот свой приезд он обнаружил, что никакой радости не испытывает, все просто, буднично, да еще и печально. Пришла мысль, что все в жизни становится хуже, если не безнадежнее. Опять эта центральная, развороченная траншеями улица, тротуар с провалившимися плитами, исчез Дом творчества с парком – а ведь когда-то, совсем недавно, здесь, в пяти минутах от моря, можно было взять комнату хоть на все лето...

А какая была галька!

Тысячи лет волна обкатывала черные камни с вкрапленными в них голубыми агатами! Вывезли все эти камни вместе с агатами на стройки, погрузили экскаваторами в самосвалы и вывезли! В фундаментные траншеи засыпали. А вместо них завезли на пляжи острый щебень с каменных карьеров...

Но все-таки остались несколько прежних пляжей в бухтах – в Лягушачьей, Сердоликовой, в Бухте-Барахте... А ведь были времена – можно было, ни у кого не спрашивая разрешения, сходить в эти бухты... Уже нельзя. Егеря на охране, все тропки перекрыты. Может, и правильно, заповедник там нынче, но бухты из жизни исчезли, ушла из жизни черная галька с вкрапленными голубыми агатами...

А какая в этих бухтах вода!

Голубая, как агаты...

Ладно, и с этим можно смириться, но как быть с девочкой, на трупике которой в морге насчитали двадцать шесть ножевых ударов... И это Коктебель – солнечный, беззаботный, хмельной? Теперь по вечерам на набережной прогуливаются высокие крепкие ребята в черной форме – десантники из соседней воинской части...

На всякий случай.

«Куда катимся, ребята, куда катимся?» – без конца повторял Андрей, перепрыгивая через траншеи, глиняные кучи, мусорные завалы на центральной улице имени Ленина Владимира Ильича. Конечно, случалось разное и при Волошине, в солнечные довоенные годы, на пустынных тогда еще берегах, пропахших горячей горной полынью. И слезы были, и несчастья, измены, обиды, но какими же они сейчас, в начале двадцать первого века, кажутся милыми и забавными, почти детскими...

Проснувшись утром, Андрей некоторое время лежал без движения, глядя в светлый потолок и пытаясь понять, где он оказался. И только увидев в окне острые скалы Карадага, понял – Коктебель.

Не поднимаясь с дивана, взял с тумбочки мобильник и позвонил Свете.

– Я приветствую вас в это прекрасное утро! – сказал он, стараясь наполнить свой голос утренним солнцем, свежим воздухом, сверкающим морем.

– Привет, – ответила Света. – Выжил?

– Местами.

– Какие чувства обуревают?

– Жажда, – признался Андрей.

– Это поправимо.

– Я ни на что не намекаю, но... Ночь без происшествий?

– Какой-то хмырь пытался войти... Ты вовремя поменял замки.

– Пытался молча?

– Сопел.

– Это был он?

– Вряд ли... Но не исключено, – раздумчиво протянула Света. – Главное – это был не ты.

– Звонков не было?

– Я выключила телефон.

– Получается, что я тут уже под плотным наблюдением.

– С чего ты взял?

– Если он звонил в дверь, значит, знал, что ты одна в квартире. А в «Ветерке» он видел нас вместе. Ты что-то ему обо мне говорила?

– Какие-то слова были, – неопределенно ответила Света. – Может, что-то и произнесла... Тебя ведь не было два года... В Коктебеле два года – это очень много, почти жизнь. Я уж попрощалась с тобой... Если ты, конечно, позволишь мне так выразиться.

– Позволяю. Тут вот что получается... Если появился я, то он наверняка подумает, что уж мне-то ты его назовешь.

– И что из этого следует?

– Ты в опасности. Ночью он приходил, это точно. Ни один здравый хахаль после всего, что случилось... не полезет к бабе среди ночи. Это был он, – повторил Андрей. – Надо же, как быстро принимает решения... А ты не хочешь уехать отсюда? На месяц, на два... У меня в Абрау-Дюрсо есть верный человек. У него дом в ущелье... Второй этаж – твой... Здесь рядом, двести километров. Саша – верный человек, он тебя забросит. А?

– Чуть попозже, Андрей... – Света помолчала. – У меня тут хлопоты остались... Надо кое-что зачистить.

– Позавтракаем? В «Ветерке», например?

– Я не в форме... Лучше пообедаем.

– В два?

– Годится.

Все столики в «Ветерке» были заняты, но Леша в распахнутой белой рубашке, увидев Андрея, издали помахал полноватой рукой. Заходи, дескать, не робей. Он усадил Андрея за служебный столик в углу под телевизором, а его жена, не дожидаясь команды, тут же набросила на замусоленную пластмассу столика свежую скатерть.

– Пиво? – спросил Леша, присаживаясь рядом.

– Ты что?! – ужаснулся Андрей. – Я вчера недельную норму выполнил!

– Потому и спрашиваю.

– А, если так... Тогда кружка пива, наверно, не помешает... Да еще с голубцами, да?

– Заметано, – сказал Леша. – Тебя Воеводин искал.

– А откуда он знает, что я здесь?

– Андрей... – Леша помолчал, глядя на гостя с полным недоумением. – Ты что? Рехнулся от переживаний? Весь Коктебель уже знает! Только о тебе и разговоров... Щебетовка знает, Новый Свет, Судак... Я уже не говорю про Феодосию.

– Ужас какой-то, – пробормотал Андрей озадаченно.

– Ты знаешь, какие слова в воздухе звучат? Народ на ушах стоит. В милиции все допросы на сегодня по новой назначены. Мне уже из уголовного розыска ночью звонили.

– И какие же слова в воздухе звучат? – Андрей со стоном припал к холодному пиву.

– А такие слова... – Леша помолчал. – «Отец Леночки приехал... Он разберется. Он наведет шороху». Усек? А что касается Воеводина... Он же бывший мент. Ему тоже из уголовного розыска звякнули... Сегодня утром ко мне заглядывал. Зашел бы к нему, а?

– Он же где-то рядом живет?

– А вон его дом, – Леша ткнул подбородком в сторону выхода из павильончика. – У них же, у ментов, своя информация, закрытая от посторонних глаз. Поделится, куда ему деваться. И еще один человек заглядывал... Оторва коктебельская...

– Наташа?

– Она самая.

– Чем сейчас занимается?

– На набережной найдешь. Коктейлями торгует. Как увидишь толпу... Это к ней очередь. Но ближе к вечеру, где-нибудь около пяти... Узнаешь?

– Да ладно тебе. Сам же говоришь – оторва.

Подошла Света, присела напротив.

– Надо же, – проговорила она, погладив скатерть. – Любят тебя здесь... За что, интересно?

– За хорошее поведение.

– Это у тебя хорошее поведение?

– Если у меня к тебе один только вопрос – а не выпить ли нам?.. Это и есть хорошее поведение. Так что ты ответишь?

– Да. Водки. Сто пятьдесят грамм. А ты?

– Сегодня у меня пиво. Чем будешь закусывать?

– Леша знает.

Леша действительно знал, что требуется Свете, – водку он принес в граненом стакане, отбивные с картошкой и овощами на просторных, плоских тарелках.

– Порядок? – спросил.

Света в ответ подняла ладошку – все прекрасно.

Обед прошел почти молча. Света выпила водку сразу, посидела не закусывая, посмотрела на Андрея повеселевшими глазами.

– А знаешь, бумажку-то твою до сих пор не разменяла... Боюсь, быстро уйдет.

– Туда ей и дорога.

– Ну... Если так, тогда ладно. – Света быстро расправилась с отбивной и поднялась. – Я убегаю, ладно? Не обижайся. Если хочешь, увидимся через час – через два. Позвонишь? Позвони. Я ожила, я в порядке. Ты и в самом деле ведешь себя неплохо, вполне заслужил белую скатерть на служебном столе. Пока! – Она махнула рукой и бесстрашно нырнула в слепящее пространство улицы.

Постояв некоторое время на выходе из павильона, Андрей перешел через дорогу и углубился в заросли кустарников. Дом Воеводина действительно был рядом, но новый человек никогда бы его не нашел. Едва Андрей вошел в калитку и ступил на мощенную кирпичом дорожку, к нему подошла громадная собака, с легким пренебрежением обнюхала, равнодушно махнула тяжелым хвостом и ушла в тень.

Появился хозяин. Кивнул приветственно, первым поднялся по железной лестнице на террасу и уже там, дождавшись Андрея, протянул руку. Красивый мужик был Воеводин, причем красота у него была какая-то киношная – таких героев, примерно пятидесяти лет от роду, любят снимать американцы в своих ковбойских фильмах. И на лошади он проскачет, и из «кольта» в монету попадет, и в кабачке без труда разберется с шелупонью, сколько бы ее там ни было.

– Что же вчера не заглянул? – спросил Воеводин, устанавливая на стол две запотевшие бутылки с пивом.

– Силы кончились.

– Да, судя по оперативным данным, ты вчера славно поработал?

– Выжил, – откликнулся Андрей. – Только что к Леше заглянул в «Ветерок»...

– Знаю, – усмехнулся Воеводин. – Мне сверху видно все. – Он махнул рукой в сторону полупрозрачного кустарника, из-за которого слышался гул улицы. Тыльной стороной ножа сковырнув пробки с бутылок, хозяин поставил на стол две пивные кружки из толстого стекла.

– Пиво, между прочим, чешское. Не только название, но и само пиво. Ребята иногда балуют меня по старой памяти.

– В порту ребята служат? – Андрей взял кружку, глухо ткнулся ею в кружку Воеводина, сделал несколько глотков.

– Служат, – кивнул Воеводин. – Как могут.

– Судя по пиву, могут. Серега... Ребята сказали, что обо всей этой истории ты знаешь больше...

– Светку видел?

– Зачем спрашивать... Оперативные сводки ты получаешь, наверно, каждый час?

– Каждые полчаса. Убивца не выдала?

– Нет... Ждет для него кары господней.

– Твоя кара и будет господней. Знаешь анекдот?.. Наводнение, мужик забрался на крышу, ухватился за трубу, вокруг вода подступает... А он молится – Господи, спаси. Проплывает мимо бревно – мужик его оттолкнул. Подплывает лодка, говорят – садись. Нет, отвечает мужик, я только на Бога надеюсь. Подлетает вертолет – садись. Нет, упорствует мужик, я уж подожду божьей помощи. Ну что? Утонул. Предстал перед Богом и корит того – что же, дескать, не выручил... Я и службы в церкви отстаивал, и посты соблюдал, и исповедовался, и причащался... Ну ты даешь, мужик, говорит Господь. Я к тебе бревно подтолкнул, лодку направил, вертолет выслал... А ты?

– Хороший анекдот. – Андрей опять пригубил пиво.

– Вот так и твоя Светка... Я ей говорю – намекни, кто это сделал. Мне доказательства не нужны. Покажи пальчиком. Взглядом! Нет, отвечает, жду божьей кары. Ты, Андрей, не обижайся, но тронулась умом твоя Светка.

– Похоже на то...

– По ножу ходит. Поставь себя на место этого маньяка... Пока она жива, ему не будет спокойной жизни. Убирать ему надо твою Светку. Согласен?

– Я ей вчера замки поменял.

– Знаю. Но я вот что тебе скажу... Меня бы эти замки не остановили. Судя по тому, что он с девочкой проделал... Его тоже не остановят эти твои запоры. Одно слово – маньяк. Не наш он, не местный. Если бы он был коктебельский, давно бы засветился.

– Но чужаки тоже на виду?

– Да не так, чтобы очень... Люди разбогатели, дома строят, строители понаехали разные... Сегодня Коктебель – это совсем не то, что было хотя бы пять лет назад... Ты же ведь не каждый год здесь бываешь.

– Не кати на меня бочку, Сергей... Когда могу, бываю... Никого не кинул, ни от кого не отрекся.

– Не все так думают, Андрюша.

– А если я тебе скажу, что не я, а Света меня кинула?

– Не поверю, – твердо сказал Воеводин. – Баба не может кинуть мужика, если он сам того не захочет. Если она тебя кинула, значит, ты этого хотел. Могу сказать иначе – ты не возражал. Подожди, не перебивай. – Сергей выставил вперед крупную, жаркую ладонь. – Я знаю коктебельских девочек. Еще по прежней своей работе. У них есть недостатки, они легкомысленны и жизнелюбивы... Видишь, какие щадящие слова я подбираю, чтобы не зацепить тебя ненароком... Ты все знаешь о Свете?

– Как я могу все знать... Она сама не знает о себе все.

– Хорошие слова. Но это только слова. Она ведь сидела некоторое время... В наших казематах.

– Некоторое время – это сколько?

– Год. Ее попросту выкупили добрые люди. И я принимал в этом участие. Переписали некоторые протоколы, заменили свидетелей... Поговорили, плотно так поговорили со слишком уж принципиальными очевидцами... В общем, вытащили девочку. За отсутствием состава преступления.

– А по какой статье она проходила?

– Разбой.

– Ни фига себе! – вырвалось у Андрея.

– Это статья звучит страшновато... А можно все подать как глупые шалости...

– Но с оружием?

– Оружие было, как мне помнится, но не в ее руках.

– А что было в ее руках?

– Если сказать красиво... Судьбы людские были в ее руках. Она ведь красивая девочка даже по нашим, коктебельским понятиям... А уж мы тут так избалованы... Ей и сейчас достаточно чуть шевельнуть мизинцем, сделать такое маленькое, почти неуловимое движение пальчиком...

– И что произойдет?

– Завтра утром этого маньяка будут находить по частям в самых неожиданных местах. Ты мне вот что скажи, Андрей... Только ты можешь мне ответить на этот вопрос...

– Кажется, я догадываюсь, о чем идет речь.

– Не надо догадываться. Я спрашиваю в лоб, как говорится... Леночка – твоя дочь?

– Не знаю. Я спрашивал у Светы... У нее тоже нет твердого ответа. Колеблется.

– Тогда я тебе дам твердый ответ. Это твоя дочь. И перестань терзать этим вопросом Свету. Она не колеблется, она знает точно. Но бережет тебя, дурака. Щадит. Я слова подбираю помягче, она делает то же самое. Не буду говорить о том, что Лена была на тебя похожа, об этом тебе скажет каждый, кто знал ее... Про ушки-конопушки знает каждая бабка на нашем рынке... Я скажу о другом. Света ведь не избавилась от ребенка. Она родила. Если бы она не знала, от кого дите... Она бы избавилась от него, не задумываясь. У вас все пошло всерьез. Сказал ты ей какие-то слова, в которые она поверила, сказал... И она поверила.

– Когда я позвонил ей весной... Она меня послала.

– И правильно сделала. Это была проверка. Она дала тебе шанс слинять. И ты этим шансом воспользовался. Слинял. С чувством правоты и легкой обиды. Света великодушно взяла вину на себя. Освободила тебя от тяжких раздумий, колебаний, решений.

Воеводин помолчал, подвигал по столу опустевшие кружки, потом сходил к холодильнику и принес еще две бутылки. Не торопясь, откупорил.

– Ты на меня не обижайся, мы говорим, понимая друг друга...

– Да нет, все нормально, Сергей. Наверно, все, что ты сказал... Ты имел право сказать. Но я ведь не знал всех подробностей, не знал о ребенке... И потом, чего дурака валять... Меня послали – я пошел. Да, я мог прыгнуть в самолет и через три часа быть здесь.

– Ну и прилетел бы... – усмехнулся Воеводин. – Другая жизнь была бы и у тебя, и у Светы.

– Это сейчас все выглядит иначе... На фоне смерти. На фоне смерти все меняется. Я жив, значит, виноват. И любые слова, любой телефонный звоночек, самый невинный поступок вдруг наливается тяжестью, значением, а то и подлостью... На фоне смерти.

– Остановись, Андрей... Не надо так круто... Жизнь продолжается. Светит солнце, в пяти минутах отсюда плещется море, у нас в кружках холодное пиво, а мы с тобой полны решимости найти эту сволочь и оторвать яйца.

– Яйцами он не отделается. Ему голову оторвать надо.

– Я имел в виду очередность, с чего начать... Не кати на меня бочку... Я должен был тебе это сказать... Чтобы ты правильно воспринимал слова, которые еще услышишь здесь. А ты их услышишь. Пиво нагревается, Андрей, не забывай про пиво. Ментовское чутье подсказывает мне – отловим. Он где-то рядом.

– Света сказала, что он заглядывал в «Ветерок», когда мы с ней были там.

– Ну, вот видишь... – Воеводин поднял свою кружку, и Андрею ничего не оставалось, как чокнуться. – Только ты, это... За Светой-то приглядывай... Пореже бы ей из дома выходить... Рискует девочка.

– Я знаю. И она знает.

– Все знают, и все за ней приглядывают. – Воеводин нажал кнопку зазвонившего телефона, молча выслушал кого-то и обронил одно только слово «понял». Отложив телефон, повернулся к Андрею: – Света на набережной. Заглянула в ресторан к Славе.

– Ничего, – проговорил Андрей, – разберемся. Как там у вас говорят... Следы всегда остаются.

– Следы-то остаются... Но наши сыскари, кроме отпечатков, ничего не нашли. А отпечатков там... Достаточно.

– Расскажи, как там все случилось...

– Как случилось... Средь бела дня Света отлучилась в Феодосию. Какие-то дела там у нее были. Лена оставалась дома. Выходила во двор, заглянула в магазин, в школу... Света вернулась часа через три-четыре. Дверь была закрыта, на звонок никто не отвечал.

– Значит, этот придурок ушел и закрыл за собой дверь на ключ?

– Да. И это была его ошибка. Он дал понять, что у него был ключ.

– Могло быть иначе, – заметил Андрей. – Ключ он взял уже дома. Лена пустила его, когда он позвонил... А уходя, взял ключ со стола. И пустил ваших ребят по ложному следу. И еще... Света сказала мне, что ключ он оставил, уходя. В дверях. И еще... В квартиру он впустил Свету, а не она его. Он дожидался Лену в квартире. Так что никакой ошибки он не сделал, у него был свой ключ. Постоянно. И в этой квартире он был своим человеком.

– Не исключено, – согласился Воеводин. – Продолжаю. Света вернулась... Заглянула на кухню, прошла в комнату. Что она увидела, описывать не буду. Можешь себе представить. После этого она вернулась на кухню, достала из холодильника бутылку водки, боюсь, что она всю ее и выпила. Позвонила мне. Я первым пришел. Вызвал наших ребят... Они были в квартире уже через десять минут. И все завертелось.

– Я могу посмотреть уголовное дело?

– Похлопочу, – кивнул Воеводин.

– И поговорить бы с патологоанатомом.

– Тяжелый будет разговор.

– Стерплю.

– Я смотрю, у тебя серьезные намерения?

– Пройдусь по полному кругу.

– Зачем, Андрей?

– Следы всегда остаются.

– Не доверяешь нашим ребятам?

– Хочу на все посмотреть с другой колокольни. Я же не отказываюсь от их поисков и находок. Ты говоришь, что собрана целая коллекция отпечатков? Гостеприимный дом был у Светы?

– Значит, так, Андрюша... Я понял смысл твоего вопроса. Да, у нее был гостеприимный дом. И я в этом доме тоже бывал. Возможно, и мои отпечатки есть в той коллекции, о которой ты упомянул. Хочешь пройтись по нашему, ментовскому кругу... Отчего ж, пройдись. Дело хорошее. Тебя везде примут и покажут все, что захочешь посмотреть. Снимки, экспертизы, заключение о вскрытии... Да, ведь он нож оставил в теле... Это уже чистое зверство... Хотел сделать побольнее... Сделал. Знаешь... Я его найду. Я уже работаю.

– Значит, наши шансы удвоились. – Андрей допил пиво, подошел к краю террасы и некоторое время смотрел сквозь листву на проносящиеся по улице машины. Наконец, вернулся к столу. – Ей, видимо, приятно знать, что он как бы в ее власти. Вообразила, что он переживает, мается, не знает, как ему поступить.

– Она заблуждается. Если у нее и была власть над ним, над маньяком, то эта власть испарилась. Следы исчезают.

– Какие следы, Сергей!?

– Он был в шоке, в панике, в истерике... А сейчас уже спокоен. Два месяца назад он мог проговориться, что-то сказать по неосторожности... Сейчас его трудно будет расколоть.

– А зачем нам его раскалывать? – удивился Андрей.

– Но хотя бы для себя, не для суда. Сами-то мы должны быть уверены, что взяли того, кого искали. Андрей, мы не суд, а потому ошибаться не можем.

– Хорошие слова, – улыбнулся Андрей. – Опять же мораторий об отмене смертной казни мы не подписывали.

– Нужны признательные показания, – напомнил Воеводин.

– Будут, – заверил Андрей. – Яйца в дверь – заговорит. Похоже, они у него повышенной чувствительности, отзывчивые на нежные прикосновения.

– Ну-ну, – с сомнением протянул Воеводин.

– Я слышал, сегодня утром возле Чертова Пальца девочку нашли... Десяти примерно лет... Это правда?

– Хорошо работаешь, – озадаченно протянул Воеводин. – С тобой можно сотрудничать... Докладываю... Действительно обнаружен труп девочки. Возраст – около десяти лет. Хотя как знать... В десять лет наши девочки уже достаточно шустры... Три ножевые раны.

– Похожие? – спросил Андрей.

– Хороший вопрос, – кивнул Воеводин, разливая пиво по кружкам. – Грамотный. Отвечаю... В данный момент наши ребята этим и занимаются. Сличают. Следы, конечно, остаются, но дорого достаются. Чувствую, у тебя могут появиться зацепки... Появятся – не скупись, поделись. Договорились?

Странное все-таки место этот Коктебель. Вроде бы ничем не отличается от других на крымском побережье, но только вот тянет сюда людей, причем людей одной крови, как говаривал вождь волков Акела. И не обязательно к южному солнцу, теплому морю, к праздничному многолюдью. Вот живет, к примеру, человек в далекой зимней Москве, ходит на службу, общается с друзьями, пишет объяснительные записки начальству, в чем-то оправдывается, что-то клянчит, потупив давно уж потухший свой взор. А потом вдруг по дороге домой, увидев в окно троллейбуса вокзал, тут же выпрыгивает чуть ли не на ходу и без колебаний, раздумий, сомнений покупает билет на завтрашний поезд в сторону Феодосии. Домой он возвращается с горящими глазами, алыми щечками, порывистыми движениями, которых давно уже никто не замечал у него. А на следующий день, схватив заранее собранный чемоданчик, несется к поезду. На прощание он впопыхах чмокает куда придется жену, детишек, всех, кто подвернется в этот счастливый час, – соседку, некстати приволокшегося приятеля, почтальона с какими-то письменными угрозами от газовой, телефонной или электрической службы...

И все.

«Старость меня дома не застанет, я в дороге, я в пути», – пели мы в молодости, когда были глупыми и счастливыми. И, вперив усталый свой взор в давно уже не мытое вагонное окно, я смотрю на занесенные снегом полустанки, сумрачные, затянутые зимним туманом города, унылые и безрадостные, кажется, навсегда покинутые людьми поля... Я смотрю на все это и вижу залитое солнцем море, восход луны над коктебельским заливом, острые скалы Карадага, медленно погружающиеся в вечерний сумрак... А рядом Жора Мельник с хрустом свинчивает золотистую пробку с коньячной чекушки, а рядом Слава Ложко, потрясая своим костылем, прости, Слава, на всю набережную ругает меня на чем свет стоит за эту вот несчастную чекушку, потому через полчаса нам с Жорой выступать в его ресторане и мы не сможем быть возвышенными и трепетными, какими ему хотелось бы нас видеть. Подходит Наташа, прибегают чьи-то диковатые детишки, которые тут же разбегаются по ближайшим киоскам и уследить за их шаловливыми ручонками не в состоянии ни один продавец, ножички ли у него на прилавке, раковины, камушки...

Наступает ночь. Карадаг превращается в черный силуэт на фоне мерцающего неба, а громадная красноватая луна поднимается все выше, бледнеет, уменьшается в размерах и, наконец, сжавшись и окаменев, зависает у нас над головой неестественно и страшновато...

А потом вдруг оказывается, что чекушка позорно мала, и запорожский казак Иван Иванович, потрясая над головой золотистой граненой бутылкой, победно пробирается к нам сквозь толпу, и мы понимаем – ничто его сейчас не сможет остановить, отвлечь, увлечь... Разве что шаловливые стихи Жоры Мельника...

Который день не пью – какое время!

Знакомых узнаю. Исчезло бремя

Похмельных дел с утра и прочих рвений.

Волшебная пора для вдохновений!

Который день не пью – какая мука!

Жизнь трезвую мою обвила скука!

Я – дикая лоза, я в клетке птица.

Ну, что еще сказать? Хочу напиться!

И вот декабрь.

Идет мелкий моросящий дождь. Совершенно пустая набережная. От могилы Волошина на холме до профиля Волошина на Карадаге ни единой души. Невидимая в темноте, шуршит зябкая волна. Промокнув насквозь, уже в сумерках бреду к «Камелоту». Окна только этой кафешки чуть светятся в тумане. Вжавшись в дальний угол, сидит единственный посетитель – печальный Жора. Перед ним чекушка, и в ее гранях играют золотистые блики от постреливающих поленьев камина.

– Жора, ты как здесь оказался?!

– Понимаешь, это... Жду весну.

– Так декабрь за окном!

– Вот и жду. А тут ты появился... Почти весна.

– А мне завтра на московский поезд!

– Садись... Дождемся.

Какое счастье!

Но это декабрь.

А сейчас июль – самый жаркий месяц, самое яркое солнце и самые красивые красавицы, съехавшиеся со всех концов нашей необъятной, но дождливой и туманной родины. А каков бытующий здесь закон – если уж приставать к девушке, то выбирать надо бледнокожую – у нее весь отпуск впереди. А загорелые не завтра-послезавтра уедут.

Сам того не замечая, Андрей присматривался не к девушкам в прозрачных туниках, а к девочкам – с кем идут, какие у них отношения с папами, с дядями, с прохожими. Все случившееся с Леной он невольно примерял к этим веселым, визжащим существам, и день уже не казался ему столь же ярким и праздничным, как для этих утомленных солнцем и морем отдыхающих, загорающих, выпивающих. В какой-то момент ему показалось, что впереди идет Лена, он даже прибавил шагу, почти догнал девочку, уже протянул было руку, чтобы коснуться ее плеча, и, только когда она повернулась, спохватился.

– Ну, ты даешь, Андрюшенька, – пробормотал он про себя. Девочка ничего не заметила, да и женщина, с которой она шла, не обратила на него внимания. – Так и вляпаться недолго.

Наташу он нашел там, где и предполагал: возле ресторана «Зодиак» было сооружено нечто вроде соломенно-деревянного скворечника. Сбоку мастера проделали дыру, внутри установили прилавок, а сверху прицепили надпись «Коктейли на все случаи жизни». Тут же висела бумажка со списком этих самых коктейлей: «Сократ», в скобках состав коктейля – цикута на текиле. Среди компонентов упоминался и яд гюрзы, и выжимка из гадюки обыкновенной, из волчьего вымени. Торговля шла бойко, жизнерадостные ребята охотно поглощали все это, понимая, что все эти ужасы ничем им не грозят. Что делать, нам нравятся опасности на экране, угрозы на невинной бумажке, людоеды в сказках, а особенно маньяки за решеткой в зале суда. У них такой печальный вид, такие они несчастные, что совершенно невозможно представить себе человеческую кровь, стекающую с их небритого подбородка. Видимо, и в заключении у них такой же скорбный вид, если уж суровое тюремное начальство отпускает их через год-второй на свободу за примерное поведение.

За прилавком темноволосая красавица весело смешивала в высоких стаканах смертельные яды, желала покупателям доброго здоровья и любвеобильного отдыха. Когда она слишком уж заговорилась с парнем, какой-то мужичок, из хмурых и суровых, возроптал:

– Девушка, нельзя ли побыстрее?!

– Нельзя! – неуязвимо улыбнулась Наташа.

– А я все-таки попрошу вас меньше отвечать на глупые приставания.

– От тебя-то я уж точно приставаний не дождусь. Ни умных, ни глупых.

– Это почему же?

– Вон зеркало напротив – полюбуйся! О, привет! – Наташа увидела Андрея и помахала рукой, приглашая подойти поближе. А когда Андрей приблизился, протянула ему стакан с коктейлем. – Чистейшая цикута на текиле! Рекомендую! Прошу очередь не занимать – перерыв на обед по случаю приезда дорогого гостя из Москвы! Все слышали? Эй ты, который брюзжал... Пусть за тобой никто не занимает. Яды кончились, остался кефир и скисшее молоко. Кобылье, между прочим. Кумыс называется.

Наташа присела рядом с Андреем минут через пятнадцать.

– Как цикута?

– Пока жив.

– Когда приехал?

– Вчера.

– У Светки остановился?

– Не пожелала.

– Что так?

– Отвыкла, говорит.

– Она ото всех отвыкла. Но сейчас уже ничего, с ней хоть разговаривать можно. А тогда... Как неживая. Смотрит на тебя и не слышит ничего, что ты ей говоришь. Будто с того света с ней общаешься. Или она уже на том свете. А сейчас уже от коктейлей моих не отказывается. Текилу предпочитает. Водка, говорит, никакого хмеля не дает, только дурь в голове и аппетит. И ничего больше. А текилу уважает. К нам надолго?

– Как получится.

– Тут слухи о тебе разные...

– Что говорят?

– Папаша приехал, говорят. Это ты, значит. Будет правду искать.

– Что это за тип вон там ошивается? Полновательний такой... Возле калитки.

– Ты стал подозрительным.

– Я второй день подозрительный.

– Он не за тобой присматривает. Он на меня глаз положил.

– А ты?

– Не мой человек.

– Он знает, что он не твой человек?

– Я ему об этом говорю каждый день.

– Как его зовут?

– Амок.

– Где-то я слышал это имя...

– Это не имя. Это кличка. Иногда я называю его Амиком... Но это уже ласкательное.

– Он с Кавказа?

– Да нет... Приблудный. Приехал как-то в море поплескаться и остался.

– И чем занимается?

– За мной по пятам ходит.

– И все?

– Представь себе – и все.

– Как я его понимаю, – непритворно вздохнул Андрей.

– Не надо тебе его понимать. С собой разберись. И с бабой своей.

– Она давно уже не моя.

– Знаешь, что я тебе скажу, Андрюшенька... – Наташа в упор посмотрела Андрею в глаза, и он не мог не почувствовать блудливую магию, которая исходила из ее глаз. – Я вот что тебе скажу, Андрюшенька...

– Я вижу, тебе нравится так меня называть?

– Дело не в этом... Я вижу, что тебе не нравится, когда тебя так называют...

– Дразнишься?

– Да. Дразнюсь. Так вот что я тебе хочу сказать... Не торопись от Светки открещиваться или, лучше сказать, отрекаться. Поздно. Кровь вас породнила. Ленкина кровь. И это уже навсегда. Будете вы встречаться или не будете, на нашей набережной столкнетесь или на Елисейских Полях... Или вообще больше никогда не увидитесь... Все это неважно, Андрюшенька. Она навсегда останется твоей бабой, которую ты кинул в свое время.

– Она сама меня послала.

– А ты и рад? Не надо мне пудрить мозги, Андрюшенька, – опять со вкусом произнесла Наташа. – Вот этого Амика, – она выбросила вперед обнаженную загорелую руку, и Андрей не мог не подумать – красивая рука, – вот этого Амока я посылаю десять раз на день. Понял?! А он – вот он.

– Ты хочешь сказать...

– Заткнись! Когда я хочу сказать, я говорю! Открытым текстом!

– Ты сейчас обалденно красивая, – вырвалось у Андрея.

– Я знаю, – смягчилась Наташа. – И ты знаешь. И он знает. – Она опять выбросила вперед руку в сторону полноватого парня. – И они знают. – Наташа показала на очередь, которая терпеливо ждала ее возвращения к ядам гюрзы, гадюки, тарантула и скорпиона. – Думаешь, им всем так уж хочется коктейля хлебнуть с этими глуповатыми названиями?

– Чего же им хочется?

– На улыбку мою приходят полюбоваться. Словечком со мной переброситься. И не потому, что моя улыбка что-то им там сулит, вовсе нет – она всего лишь искренняя. Если я им улыбаюсь, то и мне с ними весело. И еще одну вещь я тебе скажу... Пока они мной не налюбуются похотливыми своими глазками, собственную бабу обнять не могут.

– Почему?

– Желания в них такого не возникает.

– А когда на тебя посмотрят, то возникает?

– Да! Ты и сам это знаешь, по себе чувствуешь... На меня глядючи, они вспоминают, кто они есть на самом деле.

– А кто они есть на самом деле?

– Мужики. А если точнее – самцы. – Наташа шало посмотрела в упор на Андрея. – Ну и что ты сейчас чувствуешь?

– Я чувствую, что ты тоже хлебнула текилы с цикутой, – смешался Андрей, и в самом деле ощутив исходящий от Наташи какой-то там зов, для которого и слова-то приличного не подберешь, чтоб в обществе его можно было произнесть, не осрамившись. – Признавайся, это ты придумала все эти названия?

– Ха! Я их меняю каждые три дня. Представляешь, все вдруг кинулись пить коктейль «Убойный». А он самый дешевый, мне невыгодно его продавать. И я переименовала его в «Сиротский». И все, полный порядок. Его уже никто не заказывает. – Наташа рассмеялась, а Андрей подумал – и с зубами у нее полный порядок. – И еще одну вещь хочу тебе сказать... Вот ты не знаешь, как сейчас на меня смотришь. А Амок знает. Он наверняка захочет с тобой познакомиться поближе.

– Это будет опасное знакомство?

– Ничуть. А вот продолжение этого знакомства... Как знать, чем оно для тебя обернется... Амок! – крикнула Наташа. – Подойди, пожалуйста. О тебе разговор.

Парень легко подошел, улыбнулся, протянул Андрею руку.

– Я уже знаю, Андреем тебя зовут. А я – Амок. Кличка у меня такая... Одного шизика так звали, от любви умом тронулся... Так вот я – второй.

– Будешь первым, обещаю! – рассмеялась Наташа.

– Я тоже тебе обещаю. Будешь первой.

– Я уже первая!

– Это еще не все знают, – без улыбки произнес Амок.

– Главное, чтобы это знал ты.

– А вот здесь ты можешь быть спокойна.

– Ладно, Амик, отвали. Нам надо еще немного пошептаться.

Андрей вслушивался в слова Наташи и вынужден был признать, что, несмотря на вызывающую грубоватость тона, ее слова не звучали обидно, оскорбительно, они были даже лестны, как бывает лестным самый крутой мат начальника, когда он же вручает тебе премию за хорошую работу.

Амок махнул приветственно рукой и отошел к своей скамейке в тени акаций..

– Слушаю тебя внимательно, Андрюшенька, – сказала Наташа посерьезнев.

– Хочу найти этого маньяка.

– Зачем?

– Ему надо кое-что оторвать.

– Яйца? – уточнила Наташа.

– Считай, что это программа минимум.

– Хорошее желание. Оно многих здесь посещает. Но Светка молчит. Она что-то там бубнит про божью кару, но это все чушь. То ли сама хочет привести эту кару в исполнение, то ли не знает, кого подвергнуть... И боится ошибиться. Есть и еще объяснения, но они уже из области мистики.

– Например?

– Ну, что ты у меня спрашиваешь, – беспомощно проговорила Наташа. – Придумай сам что-нибудь... Мистика позволяет. Может, она его простила? Может, перевоспитывает...

– Да ладно тебе, – отмахнулся Андрей. – Такое не прощается.

– Как знать, – умудренно протянула Наташа.

– Ну, она же с кем-то встречалась, общалась, прогуливалась... Что же, никто не видел, с кем именно она шашни крутит? В Коктебеле ни у кого нет тайн друг от друга!

– Значит, есть. Если бы они встречались-прогуливались, как ты говоришь, его давно бы уже взяли. А так... Или он к ней по ночам приходил, или она к нему. Скорее, приходил все-таки он. И положил плотоядный свой глаз на Лену. Я пыталась Светку разговорить... Молчит, как... Как наш Чертов Палец.

– Но он здесь? В Коктебеле?

– А теперь-то чего ему бояться? Следов преступления на нем нет. Кровь смыл, все остальное тоже. Андрей, если что-нибудь пронюхаю, доложу немедленно. Ты ведь у Веры остановился? Заметано. Где меня найти, знаешь, телефон, адрес тоже... Всегда рада с тобой повидаться, сегодня ты заметил далеко не все мои неувядающие прелести. Ладно, пока! Яды ждут! – зловещим голосом проговорила Наташа, кивнув в сторону очереди.

– Приходи вечером к голубой скамейке, вон к той, у парапета... Место встречи изменить нельзя. Жора подойдет, Слава... Или у тебя другие планы?

– Подгребу, – нарочито суровым голосом заверила Наташа.

– И Амок будет?

– Как обычно. Но в сторонке. Пока! – Она махнула рукой.

Андрей проводил ее взглядом, полюбовался оживившейся очередью за коктейлями и направился вдоль набережной к автобусной станции.

В этом сезоне у приезжих красавиц модным стало оборачивать юные свои бедра полупрозрачным куском ткани с причудливыми узорами – крабы, паруса, бокалы с вином, облака, карадагские скалы и прочие соблазны коктебельской жизни. Все это уже воспел Жора, и небольшие его книжечки можно было частенько заметить в ухоженных руках даже далеко не юных пляжниц. Чем-то задевал он своими шаловливыми строками женские души, затаившиеся в тучных складчатых телах.

На автостанции Андрей сел в первый же автобус в сторону Феодосии и через полчаса бродил по солнечным и пустынным улицам этого древнейшего города Черноморского побережья.

Патологоанатом встретил Андрея молча. Не поднимаясь из-за стола, кивнул на приветствие, махнул рукой в сторону свободного стула, садись, дескать. Это был пожилой, худощавый, загоревший человек. Похоже, он все свободное время проводил на пляже, с мая по сентябрь включительно – только так можно было загореть до такой черноты.

– Мне звонил Воеводин, – наконец произнес он. – Обстановку доложил. Я подготовил документы. – Он придвинул к краю стола тощую картонную папочку. – Кстати, меня зовут Аркадий. Евгеньевич.

– А я – Андрей.

– Очень приятно. Снимки в этой папке далеко не пляжные, но вы уж наберитесь духу. Вы – отец этой девочки?

– Во всяком случае, народ в этом уверен.

– Народ всегда прав, – заметил Аркадий. – Особенно, когда не прав. Согласны?

– Конечно, – пожал плечами Андрей. Он развязал тесемки, открыл папку. Там лежало заключение о вскрытии и несколько больших цветных снимков.

– Хороший у вас фотограф.

– Пляжный.

– В каком смысле? – не понял Андрей.

– В прямом. Я все говорю в прямом смысле. Работа обязывает. А фотограф пляжный в том смысле, что он на пляже девочек фотографирует. Им нравится. И снимки, и фотограф. Он ничего так мальчик, мачо, как сейчас говорят. Авось выживет.

– А может и не выжить?

– Запросто. В курортных, южных городах мало кто выживает. И из мужчин, и из женщин.

– Что же с ними случается?

– Плывут.

– В море? – уточнил Андрей.

– В море заплывают, а плывут в жизни. Вы снимки-то посмотрите, не робейте. Для нового человека они, конечно, страшноватые, но пройти через это надо, уж коли вы добрались до меня.

Андрей, превозмогая себя, просмотрел все снимки, их было семь-восемь. В увеличенном размере они действительно производили жутковатое впечатление. И даже не раны ошеломили Андрея, а лицо девочки. Он, кажется, только теперь понял, что пыталась сказать ему Света, когда говорила, что Лена с каждым днем на снимке как бы оживает, что взгляд становится осмысленнее, чуть ли не веселее. На снимке она и в самом деле улыбалась, но это была гримаса предсмертной боли.

Завязав тесемки на папке, Андрей аккуратно положил ее на край стола. Аркадий Евгеньевич взял ее, сунул в ящик.

– Вы спрашиваете, что случается с мужчинами и женщинами в южных городах?.. Повторюсь... В море они заплывают, а по жизни плывут. Мало кто выдерживает богему пляжного сезона – безделье, распутство, пьянство и прочие соблазны приморской жизни. Дети, которые вырастают в этой обстановке, которые видят это ежегодно, волей-неволей начинают принимать эту жизнь, как единственно достойную, более того, единственно возможную. Они ведь не думают о том, что человек год копит деньги, чтобы здесь спустить их за две-три недели. Здесь не может состояться поэт, художник, ученый, просто мастер в каком-либо деле. Да, здесь мелькают знаменитости, но они состоялись где-то там, на севере, а на наших берегах или доживают свой век, или ухлестывают за женщинами.

Андрей хотел было что-то сказать, но анатом его перебил:

– Я не отвлекаюсь, я говорю о содержании той папки, которую вы только что держали в руках. Мне пришлось несколько раз поговорить с матерью этой девочки, она приходила ко мне... Светлана ее зовут... Она ведь тоже поплыла, тоже не выдержала напора пляжных сезонов. И то, что случилось...

– Да, я знаю, – сказал Андрей.

– Мне Воеводин кое-что приоткрыл в этой истории... Наверно, иначе и не могло получиться... у вас... с этой женщиной. Простите, что я берусь об этом судить.

– Да ладно, судите.

– У местных девочек случаются соревнования – кто больше снимет приезжих мальчиков за сезон... И это не проститутки, нет, они бескорыстны... Просто шаловливы. А потом эта шаловливость становится привычкой, натурой, характером, судьбой. Девочки ошибаются, думая, что это они снимают. Снимают все-таки их. И после этого требовать каких-то жизненных устоев, верности, преданности... Видимо, вы через это прошли?

– Видимо, – кивнул Андрей. – От чего она умерла?

– Множественные ножевые ранения. Несовместимые с жизнью. Болевой шок.

– Ее насиловали?

– Да. И еще... Я могу говорить?

– Конечно, – кивнул Андрей. – Я за этим и приехал сюда.

– За чем?

– Чтобы узнать все.

– Зачем вам нужно знать все?

– Чтобы быть свободным в поступках.

– Чтобы ни в чем не сомневаться и не колебаться, когда вы его поймаете? – в упор, глядя на Андрея, спросил Аркадий Евгеньевич.

– Да.

– Ну что ж, это объяснимо. Тогда я вам добавлю немного уверенности...

– Только не скупитесь.

– Я не исключаю, что после всех ножевых ранений она была еще жива. Ее задушили. Преступник понимал, что ее нельзя оставлять в живых. И еще...

– Говорите. – Андрей уставился в пол.

– С маньяками это случается... Иногда они стремятся получить удовольствие именно в те секунды, когда жертва бьется в предсмертных судоргах... Вы понимаете, что я хочу сказать?

– У вас выпить нечего? – спросил Андрей.

– Хороший вопрос. – Аркадий Евгеньевич открыл дверцу тумбочки стола, вынул початую бутылку коньяка, два граненых стакана, расположил все это на своем столе, сделал приглашающий жест рукой – придвигайся, мол, поближе. – Для человека моей профессии коньяк средь бела дня простителен.

– У меня такое впечатление, что он вам простителен в любое время суток. И в любом количестве.

– Спасибо на добром слове, конечно... – Анатом разлил коньяк в стаканы, хорошо разлил, не скупясь. – Будем живы, Андрей. – Из ящика стола он вынул очищенный грецкий орех, разломил его, половинку протянул Андрею.

– За справедливость, – сказал Андрей.

Коньяк оба выпили до дна, зажевали орехом, помолчали.

– Хочу уточнить твой тост, Андрей... Ведь мы можем говорить на «ты»?

– Конечно.

Аркадий вынул папку из стола, подержал на руке и снова сунул в ящик, решив, видимо, что снимки, которые лежали внутри, не стоит рассматривать слишком часто.

– Ты предложил выпить за справедливость. Я не возразил. Но несколько слов добавлю... Великодушие, доброта, готовность простить, забыть обиду... Все это не имеет ничего общего со справедливостью. Помиловать – это нарушить справедливость, проявить великодушие – это значит наплевать на справедливость.

– Что же тогда справедливость? – спросил Андрей.

– Это око за око, зуб за зуб – так говорили древние мудрецы. Справедливость сурова, а часто попросту кровава.

– Это значит...

– Это значит – смерть за смерть, – сказал Аркадий и разлил остатки коньяка по стаканам. – Согласен?

– Я его найду, – ответил Андрей словами, которые за последние дни произнес уже не первый раз.

– Он левша.

– Это точно?

– Он нож держал в левой руке. И зубы у него не слишком хороши.

– Он ее еще и кусал?!

– Чего не сделаешь в порыве страсти, – печально произнес Аркадий. – Давай, Андрей, еще по глоточку... С моими клиентами не выпьешь, с ними и поговорить-то толком не всегда удается.

– Но иногда удается? – удивился Андрей.

– Очень редко. Это уж если хорошо выпить. Тогда мне неважно, что они отвечают и отвечают ли вообще. Давай... За справедливость... Как мы ее понимаем. Ведь мы все выяснили? У нас нет расхождений в толковании этого понятия?

– И не будет, – твердо произнес Андрей, осознав вдруг, что начал хмелеть. – Да! Аркадий, – вспомнил он, поставив пустой стакан на стол. – Я слышал, вчера недалеко от Коктебеля девочку нашли? У Чертова Пальца.

– Нашли то, что от нее осталось.

– Это он?

– Есть основания так предполагать.

– Значит, не успокоился?

– А эти ребята не успокаиваются, – неожиданно трезвым голосом произнес Аркадий. – Он может отсидеть десять лет за колючей проволокой, а выйдя на свободу, в первый же вечер... Ты понял, да? В первый же вечер отправляется на охоту. Он об этом мечтает все десять лет. Говорят, что горбатого могила исправит – это про него, про нашего с тобой клиента. Поэтому уголовные дела, связанные с убийствами на сексуальной почве, никогда не закрываются. Сколько бы лет ни прошло после преступления. И еще скажу тебе... Ребенка младшего школьного возраста, убившего кошку, собаку, морскую свинку... уже надо ставить на учет.

– Сексуальный преступник подрастает?

– Не обязательно сексуальный, но то, что преступник... Без сомнения.

– И его нужно изолировать?

– Не надо его изолировать... Но он требует очень пристального внимания к себе.

– Вы сказали, что у него зубы неважные?

– Верхние. Нижние в порядке. Хотя времени прошло достаточно, он мог и мост поставить. А верхние зубы ему скорее всего выбили. Таким ребятам время от времени бьют морды... Достается в первую очередь верхним зубам.

– Он мог и уехать? – спросил Андрей.

– Конечно, мог... Но знаешь... Они обычно привыкают к одному месту, притираются... А потом, что значит уехать?.. Уехать – это засветиться. Неожиданный отъезд всегда обращает на себя внимание. Возникают вопросы – почему вдруг уехал, что случилось?.. Ведь эта зверюга среди людей живет, приспосабливается, старается на человека походить. Но это не всегда у них получается. Звериное нутро наружу лезет, показывает себя, заявляет о себе.

– Рычит? Лает? Воет?

– Нет, все тоньше. Он скорее даже как бы... ластится. Льнет. Понимая где-то внутри себя, что все-таки не такой, как все, что все остальные ему враги. Смертельные. Ведь узнают – в клочья разорвут. В самом прямом смысле слова. И он всем враг. Поэтому, как бы ни выглядел, каким бы ни казался, но в его поведении обязательно проявляется некая... надсадность. Неестественность. Самые невинные слова он произносит не то чтобы через силу, а обдумывая и прикидывая – не говорит ли чего лишнего, разоблачающего. Меня можно понять?

– Вполне.

– И тут возникает одно обстоятельство... Ведь он совершает свое деяние... Как бы это сказать поточнее... В смещенном состоянии сознания. Он не вполне в себе, поэтому ему важно знать, как его преступление воспринимается людьми, что о нем думают, оставил ли следы, есть ли опасность опознания...

– Время работает на него? – спросил Андрей.

– Конечно. Он успокаивается, возвращается в нормальное состояние и уже может участвовать в разговорах о нем же, не выдавая себя, не срываясь на мелочах. Он уже себе нравится, готов восхититься своей неуязвимостью.

– Мать погибшей девочки, Света... Она говорит, что знает его, но не хочет выдавать, пусть, дескать, его постигнет божья кара.

– Не верю, – решительно сказал Аркадий. – Не верю. Я помню эту Свету. Мне кажется, все сложнее... Она не может признать, что ввела в дом и доверилась совершенно незнакомому человеку и этим самым обрекла дочь на такую участь. Я говорил о нравах курортных городов – все легко и просто, все хмельны и веселы, у всех есть деньги на коньяк... Достаточно улыбнуться, рассказать анекдот, коснуться локоточка – и все! Нового знакомого уже можно вести к себе на ночь.

– Думаете, Света из них?

Аркадий помолчал, вскинув брови, словно удивился вопросу, потом поднял с пола бутылку, убедился, что она пуста, и снова задвинул ее в угол.

– На этот вопрос лучше ты мне ответь. А я отвечу на другой, который ты еще не задал... Она не знает этого маньяка. В смысле – кто он, откуда, чем занимается, как его зовут... Скажу жесткие слова – ей и не нужно было все это знать, когда она приводила его к себе на ночь. Она помнит имя, которым он назвался, и этого обычно бывает достаточно. Я допускаю, что она даже не хотела знать, как его зовут по-настоящему... Вот и все.

– Сурово, – пробормотал Андрей.

– Не забывай, с кем разговариваешь. Я трупы вскрываю. Мне простительны слова, которые нормальным людям могут показаться суровыми.

– Как вы относитесь к мистике? – спросил Андрей неожиданно для самого себя. Он даже не осознал, откуда возник этот вопрос и что за ним стоит. Но какая-то работа в нем уже шла, он уже подбирался к будущим своим решениям и поступкам.

– Положительно! – не задумываясь, ответил Аркадий. – Я уже говорил тебе, что иногда разговариваю со своими клиентами. – Он ткнул большим пальцем куда-то за спину, где, очевидно, и располагался морг.

– И они что-то отвечают? – спросил Андрей.

– Отвечают, и по делу! Их голосов я не слышу, Бог не дал им речи. Вернее, Бог речь у них отнял. Но в моем сознании их ответы звучат. Я слышу то, что им хочется произнести.

– Вы сказали, что говорят они по делу... Вы имели в виду – по уголовному делу?

– Они отвечают по смыслу. В ответ на мои слова, к ним обращенные.

– С Леночкой не пришлось поговорить? – негромко спросил Андрей.

– Пришлось.

– Она сказала что-нибудь по делу?

– Да. Сказала, что его зовут Миша. Почему-то у меня в сознании возникло имя Миша. Но сейчас у него другое имя, он никому не говорит, как его зовут по-настоящему. Так она сказала... Значит, уже затевал злодейство. Но, с другой стороны, знаешь, есть люди, которые постоянно представляются чужими именами без всякой задней мысли. Например, назвали его папа с мамой Серафимом, а ему нравится быть Сергеем.

– Как бы там ни было, но при удачном расположении звезд это тоже может оказаться следом.

– Мне больше нравится говорить не о звездах, а о картах. Все зависит от того, как легла карта.

– Я еще загляну к вам, ладно? – Андрей поднялся.

– Конечно, заходи. Всегда рад видеть тебя... Живым.

– Мне что-то угрожает?

– А ты сам не догадываешься? Стоит тебе в своих поисках приблизиться к нему, он сразу это почувствует. Они, эти маньяки, видишь ли, чувствительны, – усмехнулся Аркадий. – Но при этом безжалостны. Хотя нет, я неточно выразился... Они не безжалостны, просто у них нет жалости. Безжалостно может поступать человек, у которого жалость в душе ли, в характере все-таки есть. Так что береги себя. Им нечего терять.

– Вы не первый, кто говорит мне это.

– Ничего удивительного. Эта мысль просто носится в воздухе.

– Я бы сказал, что эта мысль висит в воздухе, как хороший, полновесный топор.

– И так можно сказать, – Аркадий поднялся, пожал Андрею руку. – И Свету предупреди – в опасности девочка. А я... Поскольку мы с тобой слегка выпили... Пойду поговорю со своими... Может, чего дельного скажут. – Аркадий похлопал Андрея по плечу.

Андрей с облегчением вышел из сумрачного помещения и некоторое время стоял на крыльце, ожидая, пока из него выветрится сероватый, сыроватый воздух морга. И единственная мысль, которая пришла ему в голову, пока он, зажмурившись, стоял, подняв лицо к солнцу, была такая: «Надо срочно звонить Равилю».

Он бы ни за что не вспомнил об этом человеке, о давнем своем друге, если бы не мистические откровения Аркадия, если бы не его рассказ о том, как он беседует иногда с покойниками, что они могут даже что-то сказать об обстоятельствах собственной смерти.

Если об этом задуматься здраво и спокойно, то нужно признать, что мистического в этом не так уж и много, если вообще что-то мистическое здесь присутствует. Все мы частенько разговариваем с людьми, которые от нас в данный момент далеко, мысленно разговариваем, мысленно. Мы ссоримся с ними, выясняем отношения, миримся, прощаемся, объясняемся в любви и ненависти. И опять же, не всегда эти люди живы, часто их давно уже нет на земле. Но наши отношения с ними не прекращаются, мы продолжаем доказывать им свою правоту или каяться в том, что натворили десятки лет назад. Бывает, они нас прощают, а случается, припоминают такие подробности давних наших поступков и проступков, что хочется уже не мысленно, а криком кричать, пытаясь что-то доказать, в чем-то повиниться...

Поэтому слова Аркадия Андрей принял как нечто естественное, что происходит время от времени с каждым, независимо от того, выпьет ли человек перед этим коктебельского коньяка или парного молока...

– Не в этом дело, не в этом дело, – проговорил Андрей вслух. – Как только дело выходит за пределы здравого смысла – анатом беседует с мертвецами, жертва преступления помышляет о божьей каре, на набережной стоит очередь за коктейлями с цикутой и ядом гюрзы, человек по имени Амок подыхает по веселящейся блуднице, среди загорелых пляжниц бродит маньяк, высматривая девочку десяти неполных лет...

Самое время позвонить Равилю.

Как выразился однажды Пифагор... Если за окном начинается рассвет, а гости твои от вина и яств уже не могут подняться, и никто из них не может внятно произнести ни единого слова, а юные гетеры, разметавшись на коврах, спят сладким сном... Самое время позвать виночерпия.

Поистине только великий человек мог произнести такие слова. Впрочем, слова могли быть и другие, но за мысль ручаюсь.

Все, Равиль... Твой час пробил, собирайся в дорогу.

Ну что, ребята, сказать, для подобных вечеров есть только одно слово, которое может хоть в какой-то степени отразить их суть, – упоительность. Во всех смыслах этого слова. И в греховном тоже. Где-то над Тихой бухтой из-за Хамелеона поднималась вызывающе громадная и до неприличия красная луна. Прошло совсем немного времени, и она отразилась протянувшейся к самому берегу соблазнительной лунной дорожкой, влекущей и обещающей что-то там совершенно невероятное – сладкую тревогу, радостное безумие касания тел, к которым стремишься ты и которые стремятся к тебе, будоража прохладой и жаром...

Так бывает, ребята, так бывает. Именно противоположные по значению слова часто наиболее правильно, полно, до сладкой боли в груди и создают, и отражают редкие счастливые мгновения, случающиеся с нами в этой жизни. Впрочем, на это способны не только слова, но и поступки... И встречи... И прощания... И вышеупомянутые касания.

Да, прохлада и жар.

Небольшая площадь залита огнями, забита торговыми прилавками, украшена сотнями пылающих и пышущих свежим загаром юных тел – а июльским вечером здесь, на коктебельской набережной, других тел и не бывает. И все они радостны, хмельны и счастливы. Сколько бы им ни было лет, какие бы трагедии ни зарождались, ни клубились в их душах.

Хотя, если честно, счастливы, конечно, не все.

По себе знаю.

Хорошо так, убедительно и беспросветно, подыхал я не однажды именно в такие вот вечера. А если бы не подыхал я в свете красной луны, на фоне все той же лунной дорожки... А если бы не подыхал я по той простой причине, что кто-то поганый, рыжий и кривоногий оказался на несколько десятков лет меня моложе, если бы не выпивал я коньяк прямо из горлышка бутылки и до дна, до дна, и не прокусывал от безысходности насквозь свою же достаточно поношенную шкуру...

Вам знаком вкус собственной крови? Будет случай, попробуйте, хлебните, не помешает – чтобы знать себя на вкус и знать, кто ты есть на самом деле. А то все заблуждаетесь, в иллюзии впадаете, в глупые, хотя и красивые мечты, на зов откликаетесь, искренний, между прочим, зов...

Не надо, ребята, не надо. Повторяю – не заблуждайтесь.

Так вот, если бы не подыхал я в свете красной луны, на фоне лунной дорожки, если бы не выл я у голубой скамейки на ту же луну...

То и не сел бы за этот роман.

А так вот пожаловался на жизнь, и отпустило маленько. Снова небо увидел, шум ветра за окном услышал, крики голодного кота... Жизнь потихоньку начала в меня просачиваться. Опять же радость нечаянная, весточка случайная – поганый, рыжий и кривоногий ушел из ее жизни, а значит, и из моей тоже...

Ладно, возвращаемся к роману. Что там у нас... Вроде слова о голубой скамейке проскочили? Вот возле нее и соберемся.

Когда Андрей подошел к скамейке, Наташа уже была там, рядом сидела Света, невдалеке на теплом парапете расположился Амок. Раздвигая полуголую толпу мощной своей грудью, подошел Слава. С улыбкой осмотрел всех, хмыкнул.

– Тут собиралася компания блатная, – произнес он нараспев. – Тут были девочки Маруся, Роза, Рая... Какие новости на нашем фронте?

– Без перемен, – ответил Андрей.

– В Феодосии был?

– Был, с Аркадием разговаривал.

– Есть зацепки?

– Появились.

– Позже расскажешь. Мне тоже есть чем поделиться. Вроде бы вокруг полная безнадега, но в болоте беспросветности начали появляться кочки, на которые можно опереться, на которых можно отсидеться, а то и осмотреться. – Все-таки Слава писал стихи, и мог иногда выразиться красиво. – Да, Света?

– Как скажешь, Слава, как скажешь, – Света кивнула и, словно бы ища поддержки, положила ладонь на колено Наташи.

– Жизнь продолжается, – твердо произнес Слава, словно бы сразу пресекая возможные возражения. – И будет продолжаться еще некоторое время. Это я вам обещаю.

– Спасибо, Слава, – обронила Света чуть слышно, но была в ее голосе непокорность, а то и усмешка.

Слава услышал, но промолчал.

Подошел Жора.

– Ну вот, опять луна в Стрельце – быть мне с фингалом на лице, – проговорил он, устанавливая свою черную сумку на парапете. – А почему трезвые?

– Тебя ждали, – ответил Слава.

– Тогда я пошел.

– Возвращайся быстрее, – напутствовал его Слава. – Ждем. С недорогим сухим, разбавленным вином, – он произнес строчки из стихотворения Жоры и этим как бы смягчил суровость своего тона.

– Мне Коктебель не по карману, – ответил Жора тоже своей строчкой.

– Добавить?

– Перебьюсь, – отмахнулся Жора. – Стихи нельзя воспринимать с практичным прищуром.

– А как же прикажешь относиться к твоим сочинениям?

– Восторженно и с придыханием. Как если бы ты объяснялся в любви, заранее зная, что тебя пошлют подальше.

– Подобное знакомо только тебе, – не оставался Слава в долгу.

– У меня другая информация...

– Клевета злопыхателей! – взревел Слава в непритворном гневе, но Жора уже скрылся в толпе. Появился он минут через пять, держа в руках две холодные бутылки алиготе, а на горлышко каждой были надеты по нескольку пластмассовых стаканчиков.

– Смирился с тем, что я не гений – нехватка серости в мозгу, – бормотал Жора, открывая бутылки и разливая вино по стаканчикам. – Но с тем, что не хватает денег, никак смириться не могу...

– Может, и хмыря твоего пригласить? – спросил Слава у Наташи, кивнув в сторону Амока. – А то не по-людски как-то...

– Не надо, – кратко ответила Наташа.

– Доиграешься, девочка. Не надо бы так...

– Мне есть с кем выпить.

– Чувствую, не с теми пьешь.

– Ты еще можешь что-то чувствовать? – удивилась Наташа.

– Хочешь убедиться?

– Чуть попозже.

– Я подожду, – ухмыльнулся Слава.

– Кончай трепаться, – жестковато произнесла Наташа, поняв, что игривый разговор зашел далековато.

– Вот то-то и оно, – удовлетворенно ответил Слава, одержав в этом перебрехе маленькую победу – во всяком случае, ему так показалось. – А стаканчик я ему поднесу.

– Не возьмет.

– Спорим?

– Проиграешь.

– Проиграть красивой женщине – это всегда выигрыш!

– Господи! – с досадой произнесла Наташа. – Чем только люди не тешат себя! Чем только не пытаются ублажить свое пошатнувшееся, между прочим, величие.

– В общении с тобой я готов вообще отказаться от всякого величия.

– Ха! Все готовы! – победно рассмеялась Наташа.

Слава ничего не ответил, но чувствовалось, что последние слова Наташи его задели. Он молча направился к Амоку, сидевшему невдалеке на парапете. Но в последний момент, когда Слава повернулся к ней спиной, Наташа успела погрозить Амоку кулачком – только попробуй, дескать. Вино он взял, что-то произнес, видимо, поблагодарил, но пластмассовый стаканчик поставил на парапет.

– Друзья мои! – вскричал неожиданно Жора, которому не нравились любые обострения в разговоре на голубой скамейке. – Хотите стихи? Свеженькие, только испеченные...

Забыл, как с женщиной общаться

Я в Коктебеле без вина.

Когда же выпили до дна,

То позабыл и попрощаться...

По-моему, очень неплохо... Главное – в тему, тебе не кажется? – спросил он у Андрея вполголоса.

– Новостей нет? – спросил тот.

– Еще не вечер. Нам с тобой нужно заглянуть к одному человеку.

– Свету берем с собой?

– Зачем? – удивился Жора. – Она молчит здесь, будет молчать там.

– Вы уходите? – спросила Света, она слышала их разговор.

– Ненадолго, милая девушка. Мы вернемся сразу, как только.

– Значит, сегодня вас не...

Андрей вдруг увидел, что Света как бы окаменела – остался незаконченным вопрос, остановился взгляд, замерла рука в незаконченном жесте. Света неотрывно смотрела в проплывающую мимо толпу... Нечто похожее происходило, наверное, в сказке, когда принцесса неосторожно уколола палец веретеном и сбылось, все-таки сбылось давнее предсказание злой колдуньи – весь дворец, все царство остановилось, замерло в неподвижности на сто лет, пока не пришел прекрасный принц и не поцеловал принцессу.

– Это он там промелькнул? – спросил Андрей.

Света чуть заметно кивнула.

– Тебя видел?

– Да...

– Так он еще и развлекается по вечерам?

– А почему бы и нет... Ведь его никто ножом не кромсал.

– Что-то божья кара затягивается.

– Поторопи. – Света исподлобья посмотрела на Андрея.

– Помоги.

– Тогда это будет уже не кара, а так... мелкая месть.

– Месть не бывает мелкой. Она может быть несправедливой, но не мелкой. И потом, знаешь... Есть другие слова, более подходящие для нашего случая... Возмездие, например. Суровое и неотвратимое.

Андрей и Света сидели рядом и переговаривались почти шепотом. Их никто не слушал, да никому и не было до них дела. Слова у всех становились все игривее, легкомысленнее, шаловливее – алиготе начинало действовать. И Андрей вдруг понял, что случившаяся с Леной, со Светой беда неумолимо уходит в прошлое, как бы растворяется в сегодняшней жизни, в разговорах, отношениях. А то кровавое и несуразное в своей дикости, что произошло два месяца назад, постепенно уносится морским ветерком, дыханием гор, полынным духом степных трав. И самое печальное – это правильно, так и должно быть, так и происходит в мире, потрясенном на какое-то время злобой и ненавистью. Проходит совсем немного времени – и опять солнце, опять прозрачная волна, легкие стихи Жоры, хмельной женский смех, в котором зов и обещание, надежда на счастье, пусть краткое, пусть незаконное и тайное, а потому еще более желанное...

И уже улыбалась Света в ответ на какую-то шутку Славы, смеялась Наташа, повиснув на подошедшем кривоногом детине, она называла его Апполонио – к божественной красоте стремилась девочка. А был он рыж и нагл, и на его груди, на черной майке, красовалась все та же Наташа в самой легкомысленной позе, которую только можно вообразить на коктебельской набережной после алиготе.

А надо сказать, что на коктебельской набережной после бутылки сухого вина, а еще лучше, если это вино будет слегка разбавлено хорошим глотком коньяка, так вот, в свете восходящей луны с человеческим воображением происходят довольно странные превращения – оно становится безнравственным и беспредельным. Впрочем, и безнравственность, и беспредельность никого не смущала, скорее, забавляла, тешила, да чего уж там – восхищала.

Андрей улучил момент и всмотрелся в ухмылку рыжего – зубы у него были в порядке. Редковаты, правда, с просветами, но все на месте. «Значит, не он, – подумал Андрей, – все легче».

И еще подумал Андрей, пусть несправедливо, но ведь подумал – всю черновую работу ему придется выполнять самому. Да, эти милые друзья и подруги на его стороне, они искренне желают ему преуспеть в благородном деле возмездия. Но помочь не смогут. А если выразиться жестче и точнее – не станут отягощать себя делами хлопотными и рисковыми.

Не так ли и все мы, ребята, не так ли и все мы, в минуты гиблые и тягостные, растроганно слушаем слова наших друзей, слова, полные любви и добра. И готовы поверить, что не одни оказались перед свалившейся бедой, что есть плечо, на которое можно опереться, есть локоть, который так хочется почувствовать рядом, когда оказываешься один на один с жизнью беспросветной и безысходной...

Но проходит не так много времени, не так много времени, когда глупая пелена спадает с твоих загнанных глаз, и ты сиротливо озираешься вокруг, не видя надежного плеча, не чувствуя дружеского локотка. И самое горькое – нет в тебе ни обиды, ни разочарования в своих друзьях, потому что где-то в самом заветном и неприметном уголке сознания твоего таилось понимание – ты знал, что так и будет, ты был просто уверен, что иначе и быть не может. А благодарил за обещанную помощь, вытирал рукавом мокрые глаза свои просто для того, чтобы не разочаровать друзей сухостью и пренебрежением к их высоким чувствам и теплым словам. А когда ты, совсем ошалев от безнадежности, осмеливаешься кому-либо напомнить об обещанной поддержке, твой лучший друг долго пытается понять, о чем ты ему говоришь... И ты вдруг осознаешь, что его давнее обещание помочь и было той самой помощью, ничего другого он и не имел в виду, и его изумление твоей странной памятью искренне и бесхитростно...

Знаю я все это, прошел, усвоил.

Андрей так вот жестко не подумал, никто из нас так не думает. Но если пронесшийся в его душе темный, холодный сквознячок в те самые мгновения, когда он отстраненно окинул взглядом своих веселящихся друзей, если этот сквознячок попытаться переложить на слова...

То слова будут именно такими.

Что делать, я давно уже не произношу слово «друг», обхожусь как-то, да и надобности особой не возникает... А когда кто-то говорит мне о своей дружбе, называет другом, я не возражаю, я только стыдливо опускаю глаза, мне совестно, оттого что не могу ответить так же возвышенно и красиво. И не потому, что этот человек в чем-то плох, что я знаю о нем нечто недостойное или подозреваю в поганом. Все проще – нет во мне этих трепетных слов. Помню, что были, а когда, в какой момент моей бестолковой жизни покинули сознание...

Даже не знаю.

Не будем упрекать Андрея. Пусть эти мысли придут к нему позже, когда для них действительно будут основания, когда ему от них просто никуда не деться. А в этот вечер, когда белесая уже луна поднималась над коктебельским заливом, когда хмельная толпа возбужденных предстоящей ночью красавиц и красавцев медленно двигалась через площадь мимо киосков, прилавков и всевозможных игрищ, а рыжий Наташин хахаль весело и пьяно взбрыкивал на голубой скамейке кривоватыми своими ногами, заросшими той же рыжей шерстью, и только Амок, сидевший в отдалении на теплых камнях парапета, был невозмутим и спокоен...

Так вот, в этот вечер пусть все так и остается.

– Мы вернемся через час? – спросил Андрей, наклонившись к Жоре.

– Конечно.

– Мы вернемся через час, – шепнул Андрей Свете. – Ты дождись меня, ладно?

– Будем посмотреть.

– Света, я приду через час. Вся эта компания еще будет здесь... Ну?

– Вы с Жорой?

– Да, он хочет познакомить меня с одним человеком...

– Ну? Говори!

– Света, ты же знаешь – у меня одна программа – божья кара.

– Ну-ну, – она потрепала Андрея за волосы. – Тебя в Феодосии видели... С кем общался?

– Аркадий. Анатом.

– Ого! И до него, значит, добрался... Делаешь успехи.

– Стараюсь. Дождись меня.

– Катись.

Жора провел Андрея вдоль набережной в сторону Кара-дага, свернул вправо на улицу Десантников, а еще через три-четыре минуты остановился у забора, за которым развернулось строительство четырехэтажной гостиницы. По некоторым подробностям можно было догадаться, что хозяин этой гостиницы – женщина. Розовые тона, переходящие в лиловые, кружевные перильца балконов тоже бледно-розовых тонов, за некоторыми окнами уже висели шторы в том же нежном колорите. Но забор был еще строительный, из разношерстных досок, тут же кучи песка, мусора, бумажные мешки из-под цемента...

– Значит, так, – Жора остановил Андрея у калитки. – Слушай меня внимательно и не говори потом, что не слышал. Хозяйку зовут Аделаида.

– Как? – поперхнулся Андрей.

– Вообще-то по паспорту она Авдотья. Так ее назвали. Она выросла, и ей стало совестно произносить собственное имя. Ну не нравится ей Авдотья! И в знак протеста против родительской глупости, совершенной лет тридцать назад, она нарекла себя Аделаидой. Это имя тоже не слишком благозвучное, но для протеста годится. Кстати, и фамилия у нее оставляет желать лучшего, но что делать... Она мне нравится и такой. И я ей нравлюсь, несмотря на дурацкое имя Жора. Не для поэта это имя, с таким именем только протоколы в милиции подписывать. Для анекдотов имя.

– Придумай псевдоним.

– Андрей... Мое имя мне не нравится, но не настолько, чтобы я от него отрекался. Закрываем тему. Все, что нужно, я тебе сказал. Осторожно, ненавязчиво, как бы невзначай, выводим Аделаиду на разговор... Суть... Однажды весной она видела Свету с тем хмырем. Поздно вечером, у этого вот забора, Света прогуливалась с кровавым маньяком.

– Он уже тогда был кровавым? – уточнил Андрей.

– Нет, тогда он еще не был ни кровавым, ни окровавленным. Он был просто мокрым. Они, он и Света, возвращались после ночного купания. Вода тогда была еще холодная, но это их не остановило. То ли выпили хорошо, то ли чувства были горячи.

– Скорее всего, и то, и другое, – заметил Андрей, глядя в темноту.

– Мой милый друг! – печально произнес Жора. – И опять я с тобой согласен. Тебя здесь многие корят за плохое отношение к Свете. Но я с ними не согласен. Ты как-то произнес потрясающие слова – жизнь на фоне смерти. Мы все сейчас в этом поселке живем на фоне смерти Леночки. И потому выглядим совершенно не так, как могли бы выглядеть, если бы Лена была жива, и та похотливая сволочь не поступила с ней так... как поступила. Ты ведь приезжал и в позапрошлом году, и раньше... И все было прекрасно, все тебя любили, баловали и стремились угостить, всем, что под руку подвернется... Хотя и тогда тебя при желании можно было корить... Верно? Но случилась беда, и все изменилось. Держи удар, старик. Я с тобой. Света – хорошая девочка, но у нее есть один недостаток.

– Какой?

– Она из Коктебеля. А ты из других мест. Мои слова доступны для понимания?

– Вполне.

– Аделаида видела их однажды весенней ночью, когда с гор подули шалые, теплые ветра и над писательской столовой зацвела глициния. Ты видел, как цветет глициния? Бледная, как бы даже тусклая голубизна... Влюбленные сердца просто стонут от одного ее вида... Как однажды в святые минуты вдохновения я неосторожно выразился... «Ну что мне та Сицилия и Корсика в придачу, Когда цветет глициния на коктебельской даче...» Так вот, они шли с моря и весело смеялись. Им было хорошо, понял? Не отвечай, я не для этого задаю свой жестокий вопрос, чтобы услышать твой ответ. Ей без тебя было хорошо, может быть, даже лучше, чем с тобой.

– А вот в этом я сомневаюсь.

– И опять я с тобой согласен. – Жора ухватил Андрея за руку и поволок в темноту, где в свете луны чуть светилась калитка, сколоченная из неструганых досок. – Пошли, Аделаида нас ждет. Ты не представляешь, какие она делает котлеты! Ты когда-нибудь пробовал котлеты, приготовленные прекрасной Аделаидой?

– Никогда! – честно ответил Андрей.

– Твое счастье близко, как никогда!

В темноте, почти на ощупь, в свете слабой лампочки над входом, они прошли по проложенным доскам мимо вырытого котлована, мимо кирпичей на поддонах и протиснулись наконец в здание.

– Третий этаж, первая дверь налево, – бормотал сзади Жора. – Там один номер уже полностью готов. С видом на Карадаг, между прочим.

– Беру, – ответил Андрей.

– Подожди брать-то... Там сейчас Аделаида живет... Гостиница откроется к следующему сезону. Вот тогда и бери.

На третьем этаже из двери пробивался свет. Жора в последний момент опередил Андрея, громко постучал и первым вошел в номер.

– А вы не ждали нас, а мы приперлися, – нараспев произнес поэт. – Знакомься... Эту красавицу зовут Аделаида, имя забыть невозможно. А это мой лучший друг и знаток Коктебеля Андрей. Ваши имена созвучны, поэтому я уверен, что вы понравитесь друг другу. Вы оба хорошие ребята, оба в восторге от моих стихов, поэтому я спокоен за вас.

Из-за стола поднялась молодая женщина, блондинка с короткими волосами, очки без оправы придавали ей праздничное выражение лица. За столом остался сидеть парень. Он молча улыбался и не торопился приветствовать вошедших. Жора не обратил на него внимания, Аделаида тоже вела себя так, будто, кроме нее, в номере никого и не было.

– Я пойду, наверно, да? – поднялся парень.

– Да, Костя... Мы тут пошепчемся немного... Соскучишься – приходи. Ладно?

– Загляну. В случае чего – постучите железкой по батарее, я поднимусь к вам, – выходя, он похлопал Жору по руке, махнул напоследок Аделаиде, улыбнулся Андрею и вышел. И уже когда за ним закрылась дверь, Андрей поймал себя на мысли – а зубы у мужика на месте, и неплохие зубы, один в один. Не то что у того рыжего с кривыми ногами.

– Костя из строителей, – пояснила Аделаида. – Он тут на ночь остается... И охрана, и мне не так страшно... Представляешь – одна на четыре этажа... Как-то неуютно.

– Четыре этажа! – восхитился Андрей. – Неужели все номера можно заполнить?

– Если бы у меня было десять таких гостиниц, я бы заполнила их все.

– У меня, наверно, устаревшие представления о Коктебеле.

– Чаще приезжать надо. – Жора расположился в кресле, рядом с собой поставил на пол черную свою сумку, выразительно потянул носом.

– Что? – спросила Аделаида. – Запах? Не обращайте внимания. Это строительные дела – растворители, краски, ацетон... За зиму выветрится, и к весне повалит народ.

– Да нет, это не ацетон, – продолжал принюхиваться Жора.

– Открыть окно?

– Боюсь, не поможет... Какой-то устойчивый запах... Не то чтобы отвратный, а раздражающий какой-то... У меня уже слюновыделение началось... Головокружение... Дрожь в руках, в костях ломота, вечерами дурнота, как сказал поэт...

– Боже! – вскричала Аделаида. – Какая я дура! Это же котлеты!

– Да, скорее всего, – поспешно согласился Жора. – С ними надо что-то делать, я больше не могу выносить этот кошмарный запах.

– Ребята! У меня же все готово! – Аделаида сняла крышку с кастрюли, установленной посредине стола, и запах действительно сделался непереносимым. А когда Жора достал из своей черной сумки бутылку коньяка, когда он свинтил с нее крышку и разлил в подвернувшиеся стаканы золотистый напиток, судьба котлет была решена быстро и бесповоротно.

– Послушайте! – спохватился Жора. – Мы же Косте ничего не оставили!

– Не переживай, – успокоила поэта Аделаида. – Он снял пробу до вас.

– А, тогда ладно. – Жора поддел на вилку последнюю котлету. – Милая девушка, – обратился Жора к Аделаиде. – Наш юный друг Андрей пришел сюда не только ради котлет, хотя они стоят того, чтобы ради них преодолеть любые расстояния...

– Да уж догадалась... – закончить она не успела – в дверь раздался стук, и на пороге возник Костя.

– Не помешал? – спросил он.

– Заходи, – сказала Аделаида. – Помешать ты не сможешь, поскольку котлеты кончились. А вот глоток коньяка наскребем... Выпьешь?

– Разве что глоток. – Костя плотно прикрыл за собой дверь. Подойдя к столу, подтянул от окна табуретку, сел. – Только что ребята заглядывали, сантехнику предлагали...

– Хорошую? – спросила Аделаида.

– Испания.

– Краденая?

– Конечно.

– Пусть бы днем подошли.

– Я им так и сказал. Завтра к середине дня принесут образцы.

– Вот пусть наши мастера и разбираются с ними. Только ведь нам комплектная нужна... В одном стиле раковина, душ, ванная...

– Я им так и сказал. Говорят, все у них есть.

– Ладно, завтра будем решать, – сказала Аделаида. Вылив остатки коньяка в свободную чашку, она придвинула ее к Косте. – Догоняй. Так вот, была весна, ясный лунный вечер... Цвела глициния... Она была синее инея. Я вышла из этой стройки на улицу Десантников...

– Там, кажется, калитка хлопнула, – поднялся Костя. – Пойду, посмотрю.

– Да, проверь, – кивнула Аделаида. – И возвращайся. Я видела у Жоры в сумке что-то предательски не то сверкнуло, не то звякнуло... Да, Жора?

– Ну... О чем тут можно говорить... Если ко мне, то меня нет! – успел крикнуть Жора уходившему Косте. – И не будет! Итак, ты вышла на улицу Десантников, – повернулся Жора к Аделаиде. – И что?

– Навстречу идут двое. Мокрые после ночного купания. По совершенно пустой улице Десантников... – Она помолчала, протерла салфеткой очки. – Собственно, мокрыми были у них только волосы. Одежда была сухой. Из чего следует, что купались они нагишом.

– Другими словами, голые? – уточнил Жора.

– Можно и так сказать, – согласилась Аделаида. – У меня сложилось впечатление, что им вдвоем было неплохо... Между ними происходили касания... Как бы это сказать... неслучайные.

– Ты их узнала? – спросил Жора.

– Свету узнала. Мы поздоровались... Они прошли мимо меня, не останавливаясь. А парня она перекрывала, и я его не увидела...

– Но ты хоть что-нибудь о нем можешь сказать?

– Да, в общем-то, ничего... Вот я пытаюсь сейчас как бы вернуться в ту ночь...

– Когда цвела глициния, – подсказал Жора.

– Знаешь, Жора... Хоть и пустые твои слова, а помогают... Вот ты напомнил о глицинии... На парне были голубые джинсы и голубая джинсовая рубашка... Они как раз проходили мимо моего фонаря... Я сама установила его, чтобы подъезд гостиницы по ночам был освещен... На всякий случай... Ты понимаешь, да? – спросила она у Андрея.

– Не отвлекайся.

– Лица его я не увидела... А общее впечатление... Света чуть выше его... Он рядом с ней как бы чуть мелковат... И джинсы... Бывают джинсы, купленные на вырост, они всегда великоваты... А у него джинсы были... Нормальные. И рубашка... Хорошая рубашка... Воротник нежеваный, рукава чуть подкатаны. Руки в порядке.

– Как это понимать? – спросил Жора.

– Знаешь... Мужские руки. Его ладонь лежала у Светы на плече с моей стороны. Они прошли мимо меня на расстоянии метра. А у меня над головой фонарь. Хороший такой фонарь, лампочку я ввинтила трехсотваттную. Так что его рука проплыла мимо меня совсем рядом... Вот я все время возвращаюсь к его руке... Чем-то она меня зацепила... Была в ней какая-то особенность... Хорошая рука... Сильная... Загорелая...

– В мае не бывает загорелых рук, – вставил Жора.

– Жора... Ты бы помолчал... Все, что я сейчас произношу, может показаться случайным, ошибочным, я ни на чем не настаиваю... Я делюсь с вами своими зыбкими воспоминаниями, в которых сама не уверена... Да, его рука мне показалась загорелой. Может быть, в этом виноват фонарь. А может быть, коньяк, который я только что выпила. Или котлеты...

Аделаида не успела закончить фразу – вошел Костя.

– Все в порядке, – сказал он. – Люди интересуются, хотят убедиться, что дом под охраной.

– Так у нас же окно светится! – воскликнул Жора.

– Многие свет специально оставляют включенным, чтобы воры думали, будто здесь люди.

Что-то продолжала говорить Аделаида, но уже не о той весенней ночи, когда цвела глициния на стенах писательской столовой. Костя, отлучившись, принес нарезанные еще днем помидоры, колбасу и хлеб – видимо, остатки обеда строителей. Андрей все это время молча сидел за столом и все больше убеждался, что мысль о Равиле была правильной и своевременной. Именно Равиль должен поговорить с Аделаидой, и ему она расскажет о той лунной ночи куда больше и подробнее, нежели смогла это сделать сейчас. И со Светой пусть поговорит. Если повезет, то и с Леной... «Немного мистики в нашей суетной жизни не помешает», – подвел Андрей итог своим захмелевшим мыслям.

– Хотите стихи? – спросил Жора.

– Конечно!

Когда звучит призыв «Налей!»,

То утверждать я не устану —

Мне блеск граненого стакана

Милей всех кубков королей!

К голубой скамейке на набережной Андрей пришел не через час, как обещал Свете, а через два часа. Все уже разбрелись между киосками, прилавками, на скамейке осталась только Света.

– Кажется, я немного опоздал? – спросил Андрей, присаживаясь рядом.

– Коктебель, – Света провела по воздуху ладошкой, словно это слово все объясняло и оправдывало. – Что-нибудь новенькое? Поиски, находки?

– У него плохие зубы, – сказал Андрей.

– Были.

– Уже нет никаких?

– Сейчас у него хорошие зубы. Во всяком случае, нормальные. Что рассказала Аделаида?

– Как однажды видела вас после ночного купания в море.

– Мы с ней уже говорили об этом случае.

– Твоего приятеля она не запомнила.

– Он уже тогда прятался. Прошел мимо нее, отгородившись мною.

– Ты действительно видела его сегодня?

– Мне кажется, у него цель появилась – каждый день показываться мне хотя бы на секунду. Своеобразный садизм.

– Он так уверен, что ты его не сдашь?

– А это уже не имеет значения. Сдать его можно, но доказать я не смогу. Время ушло. Теперь действительно вмешаться может только божья воля. Если, конечно, он в других местах не наследил. Тогда еще можно попытаться что-то доказать.

– В доме пропало что-нибудь?

– Ничего не взял. Кроме жизни.

– На Карадаге нашли еще одну девочку... Аркадий сказал, что все похоже на то, как это случилось с Леной. – Андрей хотел было добавить, что маньяк левша, но что-то остановило, он осекся на полуслове и уже после этого подумал, что поступил правильно, что Свете об этом говорить не надо. Андрей не смог бы, наверно, даже самому себе объяснить, почему, но был уверен – не надо. Чем меньше людей будет знать об этой примете, тем лучше. Когда слух дойдет до маньяка, он уедет первым же автобусом.

– Девочку нашли? – Света передернула плечами. – Слышала. И что это доказывает? Допустим, что оба преступления совершил один и тот же человек. Ну и что? Тут у нас поговаривают, что я умом тронулась. Знаешь... Может быть. Но я выкарабкиваюсь. Видишь, я уже могу разговаривать с тобой о подробностях... Скажи честно... Я тронулась?

– Кто тебя знает...

– Значит, тронулась.

– Не перебивай. Я хотел сказать, что не вижу в тебе никаких признаков помешательства... Ты вполне здоровый человек. Да, прошла через испытания, которые выдержит далеко не каждый. Выдержала. Ты уже можешь посмеиваться надо мной, над собой, над Славой... Может быть, тебя спас коньяк?

– Кстати, я бы не отказалась от глоточка.

– Подождешь? – Андрей поднялся. – За три минуты я управлюсь. Чекушки нам с тобой хватит?

– Мне хватит.

– Ну вот, а говоришь, тронулась... Не сбежишь?

– От себя? Скажи куда, и я сбегу.

– Ладно, проехали. – Андрей ввинтился в проплывающую мимо толпу и действительно через три-четыре минуты сидел на скамейке рядом со Светой. В руках у него была граненая бутылка и плитка шоколада с зернами ореха. – Годится? – спросил он.

– Лена снилась, – негромко произнесла Света. – Молча стоит и улыбается. Как поживаешь? – спрашиваю. Знаешь, что она ответила? Спасибо, хорошо. Потом помолчала и говорит... Пойду я... мне пора. Представляешь? Куда она торопилась?

– У них там свое... – ответил Андрей.

– Что ты несешь?! Где у них? Что свое? Кто из нас двоих тронулся?

– Я забыл про стаканчики... Из горлышка будешь?

– Ну и вопросы у тебя! – Сделав несколько глотков, Света протянула бутылку Андрею. Видно было, что тот собирается что-то сказать, но не решается. – Да говори уже! – не выдержала Света.

– С Леной хочешь поговорить?

– Не поняла? – Света резко повернулась к Андрею. – С какой Леной?

– Которая снится тебе иногда.

– Андрей... Тебе плохо?

– Равиль приедет. Когда ты была в Москве, я тебя с ним знакомил...

– А... Ясновидец?

– Вроде того.

– Андрей, зачем?! Лена сама ко мне во сне приходит!

– Но она же молчит... А когда Равиль вас сведет... Вы поговорите.

– О чем?! О чем мне с ней говорить?! – почти закричала Света. – Предложить ей поделиться впечатлениями о своих последних минутах?! Да?!

– Ты же сама сказала, что в чем-то не уверена... Вот она твои сомнения и развеет.

Света долго молчала, глядя в проплывающую мимо полуголую толпу отдыхающих. Кто-то поприветствовал ее взмахом руки, кто-то выкрикнул что-то радостное, но Света никого не видела.

– Знаешь, – наконец произнесла она, – боюсь. Что-то в этом есть сатанинское.

– Конечно... Богом подобное не предусмотрено. Но, надеюсь, он простит. Мы же затеваем это не из корысти, не по злому умыслу... Подумай. Время есть. Завтра утром я ему звоню.

– А чего тянуть? – Света передернула обнаженными плечами. – Звони сейчас. – Она протянула Андрею мобильник. – Разговор с Москвой в несколько раз дороже, чем с Бразилией, но нам ли сейчас думать о киевских кознях!

Запрокинув голову, Андрей некоторое время смотрел на сжавшуюся в зените белесую луну, на черный контур Карадага, потом, оттолкнувшись спиной от скамейки, взял Свету за плечи повернул к себе, заглянул в глаза. В них не было хмеля, в них не было ничего, кроме застывшего горя.

– Андрей... Если оказались бессильны силы тутошние, пусть помогают потусторонние.

– Ну, что ж... Пусть так...

Андрей повертел в руках мобильник, опять долго всматривался в морщинистую, круглую морду луны, словно пытаясь прочесть ее мнение. И опять Света как бы призвала к решительному шагу – положила руку на его колено.

– Хорошо... Уж от Равиля-то ему никуда не деться... Хоть с зубами, хоть без зубов. – И Андрей быстро набрал российский код, московский код и, наконец, номер телефона.

– Равиль? Тебе привет из солнечного Коктебеля!

– О! – радостно закричал Равиль. – Андрей! Рад слышать твой счастливый голос!

– Знаешь, я бы не сказал, что он такой уж счастливый...

– Тебе там плохо?

– Без тебя... Конечно.

– Проблемы?

– Да.

– Я могу вмешаться?

– Равиль... А тебе больше ничего не остается.

– Даже так... Когда?

Андрей помолчал, прикидывая удобные сроки.

– Понял. Если выеду завтра... Это удобно?

– Позвони, когда сядешь в поезд, я встречу.

– Мне подумать о ночлеге?

– Не надо тебе ни о чем думать... Собирайся со своими силами.

– Я правильно тебя понял?

– Да.

– До скорой встречи.

Андрей отключил мобильник, повертел его в руках, вернул Свете.

– Ну что, приедет?

– Он уже в дороге, – усмехнулся Андрей.

– Его ничто не остановит?

– Только Всемирный потоп.

– Тогда ладно, – вздохнула Света. – И вот еще что... Когда ты недавно заходил вон в тот магазинчик... Там еще что-то оставалось?

– Ну, ты даешь! – рассмеялся Андрей, обняв Свету за плечи. – А домой доберешься?

– Ты же поможешь?

– Наконец-то!

– Но с одном условием... Мы будем вести себя целомудренно.

– Годится.

И Андрей снова направился к магазинчику со странным названием «Бубны». Хорош он был тем, что продавщицы там были молоды, хороши собой, постоянно улыбались и работали до рассвета. И еще... Им было не лень сбегать в соседний магазинчик и принести вино, которое закончилось у них, – чего не бывает лунной июльской ночью на коктебельской набережной.

Вам знакомо слово «лучезарность»? Вы часто употребляете его в своей жизни, суетной и безнадежной? Или обходитесь, заменяя чем-то более непритязательным? Непритязательность – вот слово, которое лучше всего характеризует наше бытие. А в магазинчике «Бубны» работала девушка Женя, которая от всех прочих девушек отличалась тем, что встречала меня, стоя за прилавком, с неизменно лучезарной улыбкой. И в ее холодильнике всегда находились две-три бутылки холодного алиготе. А жаркой южной ночью на коктебельской набережной это не так уж мало. Проем в стене со скругленными углами, у которого она стояла, был похож на вагонное окно. И вот скажите, пожалуйста, как мне не сравнить Женю с девушкой, проносящейся в вагоне поезда, и как мне этот поезд не сравнить с проносящейся мимо моей же безалаберной жизнью...

Сравнивал...

И что, и чем это заканчивалось? А заканчивалось это двумя бутылками холодного алиготе, с которыми я уныло брел к голубой скамейке, оставляя за спиной лучезарную улыбку Жени. Такое ощущение, что она до сих пор и поныне смотрит мне вслед, но теперь в ее взгляде я вижу сожаление, а то и откровенное разочарование.

Да, а что касается целомудрия, о котором говорила Света, посылая Андрея в «Бубны», то она больше не вспоминала об этом глупом своем и опрометчивом условии.

Вы прикинули, сколько они выпили за этот вечер?

Какое там целомудрие!

Кстати, вам никогда не приходило в голову, что в самом слове «целомудрие» затаилось понятие похоти? У человека, который произносит это слово, на физиономии обязательно появляется почти неуловимая блудливость. Во всяком случае, я эту тонкую, как бы все понимающую ухмылочку улавливаю частенько и без труда.

Кличку свою Амок получил от Наташи – уж больно безрассудным, а проще говоря, безумным было его поведение или, скажем иначе, ухаживание. Настоящее его имя было куда проще, даже называть его не буду, клички для него вполне достаточно.

Амок не понимал, что с ним происходит. Такого с ним не было никогда, да он и не представлял себе даже, что подобное может случиться с ним или вообще с кем бы то ни было. Если бы кто-нибудь спросил у него, жалея и сочувствуя, – не влюбился ли он, Амок досадливо отверг бы само предположение. Он влюблялся не один раз, почти всегда успешно, и прекрасно себе представлял, что это такое, чем грозит, что обещает и как протекает. Чем заканчивается влюбленность, он тоже знал в неполные свои тридцать лет. И был, в общем-то, готов к любым неожиданностям, которыми грозило ему это нечастое состояние его организма.

Человек простой, весь, как говорится, из земли, воды, воздуха, он шел по жизни спокойно, уверенно, как бы снисходительно и даже чуть скучая. Во всяком случае, глядя на него, возникали у людей именно такие мысли, такое о нем представление. Может быть, где-то в потаенных уголках своей души он был другим, но подобные подозрения не приходили в голову ни людям, его окружавшим, ни ему самому. Амоку нравилось быть таким, каким он себя чувствовал, и отношение к себе его вполне устраивало.

Амок мог хорошо положить плитку и на стенах, и на полу, у него получался паркет, он разбирался в сантехнике, мог повесить люстру, починить стиральную машину, холодильник... И этих знаний, этого умения вполне хватало на жизнь вполне достойную и даже, по местным понятиям, обеспеченную. У него была неплохая репутация, он охотно раздавал визитки с номером своего телефона, а застройщики, которых в последнее время на коктебельском побережье развелось достаточно, передавали Амока из рук в руки с заверениями в его надежности и безотказности. И это была правда – Амок никого не огорчал, не обманывал.

Амок приезжал в Коктебель откуда-то из средней полосы России, не то из Тамбова, не то из Воронежа. В мае приезжал, а уезжал где-то в октябре, а то и в ноябре, проводя здесь весь сезон – плескался в море, загорал под южным солнцем, любовался Карадагом и лунными ночами, был улыбчив и хорош собой. Полноват, правда, немного, но это его только красило, выдавая натуру незлобивую и обязательную.

И вдруг...

И вдруг все это как бы обесценилось, потеряло всякий смысл и привлекательность. Он запустил работу, прятался от заказчиков, отключил свой мобильник, да и назвать его полноватым было уже нельзя. Он не стал раздражительным, но замкнулся, отошел ото всех компаний, и мужских, и женских, с которыми дружил и которые всегда принимали его охотно и радушно.

Да, да, да. Наташа.

Он постоянно торчал где-нибудь поблизости от киоска, в котором она торговала коктейлями с причудливыми названиями, сопровождал ее по набережной, по Коктебелю. А учитывая, что Наташа была женщиной своенравной, с недолгим, но вполне уловимым криминальным прошлым, которым она даже гордилась, а прибавьте к этому ее постоянную женскую востребованность...

Ха, какое невинное слово!

Вы знаете, как выглядит востребованность на коктебельской набережной в июле – августе для женщины из ряда вон красивой, общительной, для женщины, которую для простоты и краткости можно назвать откровенной оторвой...

Не буду отвечать на свой собственный вопрос, поскольку если бы я взялся на него ответить, то мне пришлось бы заниматься этим до последней страницы. А нас еще ждут события не всегда, далеко не всегда радостные...

Так вот, учитывая, что Наташа была такой, какой она была, можете себе представить состояние бедного Амока, когда он ночами тайком сопровождал ее домой. Естественно, Наташа возвращалась не одна.

Вы все поняли?

Повторяю – Амок совершенно не понимал, что с ним происходит. Думаете, он мечтал затащить ее в постель? Ничуть. Он, конечно, не отказался бы, он был бы счастлив, но понимал – дело не в этом. То, что с ним происходило, было куда безысходнее. Здесь не зря частенько упоминается лунная дорожка на море, черный контур Карадага, кровь, боль, преступление – Амок чувствовал, что все это в нем, и все это в любую минуту может выплеснуться наружу.

Амок впервые в жизни испытывал настоящие душевные страдания.

Да, ребята, я знаю, о чем говорю. Не в мечтах он пребывал голубых, розовых или нежно-лиловых, не в похотливых надеждах, не в стремлениях, наполненных животной силой и необузданной страстью, – все это полная чепуха. Было ощущение, что в груди, где-то возле сердца, рвутся и сочатся кровью его внутренности, и от этого он испытывал настоящую физическую боль, которая попросту гасила все доводы разума, тусклые и зыбкие представления о достоинстве, здравости, гордости...

Все это опять же полная чепуха, недостойная даже упоминания на этих страницах.

А чего же ему хотелось? К чему он стремился?

Скажу – быть рядом, смотреть в глаза, встречать рассвет, видеть, как со стороны Тихой бухты поднимается солнце, как оно садится за скалы Карадага, пить красное вино «Каберне» и чувствовать на ее губах вкус этого вина... Вам знаком декабрьский вкус красного вина «Каберне», снятого губами с губ?

И когда Амок...

Господи, да при чем тут Амок! Ах, да... Возвращаемся в июль, на набережную. Амока ждет та еще ночь... Я ему устрою... Заслужил.

Наташа с рыжим, кривоногим хахалем, одетым в черную майку с ее изображением на груди, шла впереди. Амок плелся сзади, метрах в тридцати. С набережной Наташа и рыжий свернули в парк Дома творчества, не торопясь пересекли его и остановились у киоска, видимо, выбирали бутылку. Амок прошел вперед. Он знал, где живет Наташа, знал, что рыжего она ведет к себе. У того денег не было, у него никогда не было денег, но Наташу это не смущало. Видимо, кривоногий обладал более существенными достоинствами. Естественно, рыжими.

Амок перешел на противоположную сторону улицы, не заботясь о том, чтобы сделать это незаметно, и, не доходя до рынка, свернул влево. Калитка была рядом, он прошел в нее, пересек двор частного дома и расположился под навесом. В пяти метрах, по ту сторону кирпичной дорожки, была дверь комнаты, которую снимала Наташа. Амоку и в голову не приходило, насколько глуп его поступок, насколько униженно, а то и постыдно выглядит он сам, сидящий за жиденьким столиком, покрытым изрезанной клеенкой, он, отвергнутый, посланный на все буквы русского алфавита...

Все эти соображения остались где-то там, в прошлой жизни, в которой не было Наташи. А сегодня, сейчас есть ночь, Карадаг, бездонное небо, и ко всему этому он не просто причастен – он часть этой ночи, Карадага, звездного неба.

И все.

И больше ничего.

Никаких других мыслей у него не возникало, да это были и не мысли вовсе, так, ощущение. Может быть, божественное, может, языческое, а то и генное... Если бы кто-нибудь спросил у него сейчас: «Ты что, тронулся умом?» – он бы спокойно ответил: «Да, а что?»

Послышался скрежет калитки, сдавленный смех Наташи – видимо, рыжий уже тискал ее.

– А, ты уже здесь? – подходя, спросила Наташа, без удивления спросила.

– Как видишь.

– Надолго расположился?

– Как получится.

– Ну, что ж... Спокойной ночи.

Наташа повозилась с замком, открыла дверь, пропустила рыжего вперед и, закрыв за собой дверь, задвинула изнутри щеколду – Амок хорошо слышал ее ржавый скрип. Что-то бормотал рыжий, потом из комнатки послышалась возня – видимо, он открывал бутылку, Наташа искала какую-то закуску. Свет они не включали, но тонкую цветастую шторку задернули. Амок отвернулся от окна, выходившего прямо на него.

Ночь была душная, форточку Наташа открыла, но в комнате молчали, шепот он бы услышал, как услышал глухой стук стаканов. Потом звякнула тарелка, опять звон стаканов. И, наконец, наступила тишина.

Амок знал, что скрипа кровати не будет – на ней спала Лиза, дочка Наташи, а сама она обычно стелила матрац на полу.

– Может, слиняешь, наконец? – спросила Наташа, подойдя к форточке.

– Попозже.

– Мужик, по-человечески прошу – отвали, – пробасил в форточку рыжий. – Ну нет никаких сил тебя здесь терпеть.

– Я же терплю.

– Как знаешь... Не обижайся, если что не так.

Прошло какое-то время, из комнатки Наташи не доносилось ни звука – видимо, они действительно расположились на полу. Амок продолжал сидеть за столом, прикидывая, как быть дальше, – положение складывалось в самом деле унизительное. И вдруг на кирпичной дорожке, в свете подвешенной на шнуре лампочки он увидел лягушку. Достаточно крупная, она смотрела на него неотрывно и пристально. Решение созрело мгновенно – осторожно взяв со стола пластмассовую миску, Амок изловчился и набросил ее на лягушку. Затем, просунув руку под миску, нащупал там несчастное земноводное создание, ухватил его поперек туловища и, подойдя к окну, вбросил лягушку в раскрытую форточку.

Отчаянный женский визг раздался почти сразу.

– Змея! – кричала Наташа, не понимая, что происходит, и чувствуя, как что-то холодное и скользкое касается ее груди – она решила, что в комнату вползла змея. Басовито гудел голос Апполонио, в комнате вспыхнул свет, и на пороге появился кривоногий.

– Твоя работа? – спросил он.

– Ты о чем?

– Значит, так... Если ты сейчас не слиняешь, я из твоей поганой морды сделаю отбивную. Ты меня понял?

Амок поднял с земли заранее им присмотренные две тяжелые бутылки из-под шампанского и, сделав шаг вперед, остановился.

– Можешь начинать.

Апполонио стоял не двигаясь.

А дальше произошло нечто совершенно неожиданное – Амок заорал. Бессвязно заорал во всю мощь молодых своих легких, хрипло и надсадно, даже с каким-то чувством освобождения – он выплескивал из себя нервное напряжение, с которым жил последнее время. Он орал, глядя даже не на противника, а подняв голову и видя перед собой только бледную, словно сжавшуюся от его крика луну.

– Ты чего, мужик? – опешил рыжий. – Умом тронулся?

– Да-а-а! – продолжал выть Амок, глядя в ясное ночное небо.

– Люди ведь спят...

В ответ Амок сделал шаг вперед. Две массивные, черные в лунном свете бутылки поблескивали в его руках тяжело и угрожающе.

– Искрош-ш-шу, – прошипел Амок и ударил бутылки одна о другую. Теперь в его руках было страшное оружие – из кулаков, сжимающих горлышки бутылок, торчали длинные, зеленоватые, посверкивающие в лунном свете стеклянные лезвия.

Рыжий к подобному не был готов, он понял, что надо спасаться, и чуть ли не одним прыжком оказался у калитки.

– Коз-з-зел, – прошипел вслед Амок.

Рыжий дернулся, замер и некоторое время стоял, не оборачиваясь. После подобного оскорбления он не имел права уходить – умри здесь, истекая кровью, но уходить после «козла» нельзя никогда и никому.

Амок это знал и потому произнес самое страшное оскорбление, по сравнению с которым весь русский мат – это шелест листвы от легкого ветерка.

И рыжий дрогнул.

Так и не обернувшись, он бросил за собой калитку и ушел в сторону улицы Ленина. Его черную майку с голой Наташей на груди поглотила ночная темнота. На короткое время кривоногая фигура мелькнула на пустом асфальте улицы и скрылась. Апполонио шел напрямик в сторону набережной. Там еще были люди, гремела музыка, шла торговля, там можно было прийти в себя и освободиться от сумасшедшего воя, отголоски которого до сих пор метались в его ушах.

Оставшись один, Амок вдруг почувствовал страшную усталость. Он с трудом разжал кулаки, и горлышки бутылок выпали на кирпичную дорожку. Тяжело переступая ослабевшими ногами, он прошел к столику, за которым сидел недавно, опустился на скамейку и откинулся на фанерную стенку.

Прошло какое-то время, и из комнатки, завернувшись в махровую простыню, вышла Наташа. Она молча подошла к Амоку и села рядом. Выпростав обнаженную руку из простыни, взяла с полки пачку сигарет, закурила.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Почти.

– Сколько в тебе всего, оказывается...

– Как и у всех.

– Да не сказала бы...

Она долго молчала, прикурила еще одну сигарету, потом вдруг загасила ее о клеенку и решительно взяла Амока за руку.

– Пошли, – сказала она, поднимаясь. – Мужика моего прогнал, придется тебе его заменить. Пошли-пошли, – она потянула его за собой. – После твоего воя Лизка заснула, так что все в порядке.

И он пошел.

Не сопротивляясь, легко и просто, будто между ними давно был такой уговор, будто все произошло естественно и закономерно. Подойдя к двери, Наташа открыла ее, пропустила Амока вперед, прошла вслед за ним и задвинула щеколду.

– Он не вернется? – спросил Амок, нащупав в темноте ее плечи.

– Никогда. – И она подтолкнула все еще робеющего парня к матрацу на полу. – Располагайся. И не задавай глупых вопросов.

На следующий день с утра Андрей отправился на автобусную станцию и первым же автобусом уехал в Феодосию. Дорога была недальней, недорогой, всего-то две гривны. Уже через полчаса он шел по залитым солнцем улочкам едва ли не самого древнего города на нашей земле. Не то три тысячи лет, не то четыре этому милому городку с южной архитектурой позапрошлого века, с наивной лепниной, узорами из красного кирпича, с проржавевшими чугунными решетками на балконах.

С Аркадием он созвонился заранее, и тот ждал его в своем кабинетике, если можно так назвать небольшую выгородку, где стояли стол, шкаф с папками, сейф, выкрашенный коричневым суриком, и два стула с протертыми клеенчатыми сиденьями.

– Мысли? Подозрения? Догадки? – вместо приветствия проговорил Аркадий.

– Всего понемножку, – Андрей придвинул стул поближе к столу.

– Есть успехи? Возникли вопросы?

– Возникли. Значит, так... Две девочки. Лена убита в апреле, а вторую нашли два дня назад у Чертова Пальца.... Вы сказали, что многое совпадает...

– Характер ножевых ранений и подробности сексуального характера одинаковы.

– И еще... Вы говорили, что в порыве страсти он склонен покусывать своих жертв?

– Покусывать – это сказано слишком мягко. Все жестче, грубее, животнее, если можно так выразиться.

– Это тоже совпадает?

– Нет. Вот здесь как раз расхождение. Я говорил вам, что в случае с Леной отпечатались плохие зубы, корешки. Во втором случае зубы нормальные. Это обстоятельство я и отразил в заключении. Вроде бы маленькая подробность, но она позволяет утверждать, что преступники разные.

– Только на основании следов укусов?

– Этого достаточно.

– Вы поторопились, – сказал Андрей. – Он вставил зубы.

– Так... – Аркадий долго молчал, глядя в окно. Там шелестела солнечная листва, слышались голоса, женский смех, шум проезжающих машин. – Это точно?

– Да, – кивнул Андрей. – Источник надежный.

– Кто?

– Света.

– А назвать его она до сих пор не хочет?

– Она не уверена, что это тот человек, которого...

– А ей и не надо быть ни в чем уверенной! Пусть только укажет пальчиком. Ребята его раскрутят. Он наверняка наследил и в других местах. Там могли остаться отпечатки пальцев, фотороботы, свидетели...

– Ну, что сказать... Работаю.

– То, что ты сегодня мне сообщил, очень важно. Круг смыкается.

– Скажи, Аркадий... А характер укусов, так сказать, география укусов... Совпадают?

– Полностью. Что ты намерен предпринять?

– Пройтись по стоматологическим кабинетам.

– Идея плохая. Лечение зубов, протезирование... Процесс длительный. Врач и больной часто вступают в дружеские отношения... Кроме того, это же клиент и на будущее... А каждому не расскажешь, что именно произошло...

– Утечка информации? – уточнил Андрей.

– Конечно. А если ты побываешь в одном кабинете, втором, десятом... Это же люди одного круга... Пойдет слух... Преступник попросту исчезнет. Ты поговори со своим источником... Может, назовет стоматолога... Тогда все проще.

– Ладно, – Андрей поднялся. – Наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи... Так, кажется, выражались наши вожди.

– Выражаться они умели, – вздохнул Аркадий. – Не забывай, заглядывай. Глядишь, и у меня найдется, чем поделиться.

– Главное мы выяснили – следы остаются.

– Следы всегда остаются. Мне известны случаи, когда следы оставались только в душе преступника, только его ночные переживания... Однажды они вылезли наружу и приобрели доказательную форму. Он не смог уже больше держать их в себе.

– Чувствительным оказался? – спросил Андрей.

– Дело не в этом... Чувствительность – это не моя тема... Следы ведь не просто лежат в душе, как в архиве на полочке. Они живут там, меняются, вступают в какие-то отношения с человеком... Прости за зловещее сравнение, но они в душе преступника пускают метастазы... И тут уже не до чувствительности – как бы выжить...

– Аркадий... Ты действительно беседуешь со своими клиентами?

– Случается.

– Но, согласитесь... Для этого надо немного...

– Сойти с ума? Не обязательно... Надо через что-то в себе переступить. Сделать шаг в сторону от здравого смысла. И тогда все становится проще. Это касается не только моих клиентов, но и твоих. Я имею в виду живых людей.

– У меня есть друг... Его зовут Равиль. Ему удается проникать туда, куда другим не позволено. Он говорит, что все в человеке... А не снаружи.

– Правильно говорит. Но чтобы проникнуть в человека... Тропинка начинается снаружи. Первые шаги нужно сделать здесь, среди живых людей. Была такая история... Газеты об этом писали... Молодой врач после института получил направление в какой-то городишко... Жилья не было, нашли ему комнатку при морге. Он там и поселился. Стал патологоанатомом. Женился, жену привел. Она не возражала. Детишки пошли, там, при морге, они и выросли. Среди трупов.

– Кошмар какой-то!

– Никакого кошмара. Наконец выделили квартиру. Перебрались. Все бы хорошо, но детишки какие-то странные получились, задумчивые... И это... Чуть родители зазеваются, они уж в морге. Скучают.

– По трупам, что ли?

– По обстановке.

– Да, у вас тут не заскучаешь, – Андрей поднялся. – На воздух хочется, к живым людям. Счастливо оставаться, Аркадий.

– Подожди минутку... Маленькая подробность обнаружилась... Если найдешь этого придурка, пошарь хорошо в его берлоге... Девочка умерла не от ран, от удушья. Задушил он ее. Я тебе это уже говорил. Так вот, в его жилище должна быть веревка, петля... Жесткий шпагат крупной структурной вязки, сероватого цвета... Я ворсинку нашел... В крови прилипла. Вряд ли он шпагат уничтожил, такие вещи маньяки ценят, они у них вроде талисмана...

– А вторая девочка?

– Все повторяется. Ну, ни пуха тебе!

– К черту!

Равиль, как и обещал, приехал через день московским поездом. Из вагона вышел свежий, улыбчивый, в светлом костюме, белой рубашке. В руке он держал кожаный саквояж, что по нынешним временам было достаточно изысканно – ведь мы-то, простоватые и замызганные, все носимся по вагонам с какими-то пластмассовыми сумками, целлофановыми пакетами, украшенными кудлатой физиономией Аллы Великолепной и не менее кудлатой – Филиппа Несравненного.

Андрей несколько минут постоял в сторонке, любуясь Равилем, его нарядностью, невозмутимостью и каким-то нездешним достоинством. Увидев Андрея, он подошел, поставил саквояж на скамейку, обнял старого друга.

– Прекрасная погода, не правда ли? – произнес он негромко, но внятно.

– А здесь другой не бывает, – ответил Андрей.

– О! – восхищенно произнес Равиль. – Здесь и море есть, как я заметил из вагона?

– А моря здесь... До самого горизонта! – рассмеялся Андрей, вспомнив манеру Равиля вежливо восхищаться по любому поводу.

Взяли частника с каким-то разбитым «жигуленком», оба сели на заднее сиденье и почти всю дорогу промолчали.

– Как там, в Москве? – только-то и спросил Андрей.

– Гудит, – улыбнулся Равиль. – Во всех смыслах слова. Прости, мне ребята сказали, что хлопотно тебе здесь живется?

– Какие ребята? – дернулся Андрей.

– Мои ребята, – и Равиль сделал свободное движение рукой над головой.

– А, – протянул Андрей, – я как-то подзабыл, с кем разговариваю. Значит, кое-что им уже известно?

– Все известно.

– И тебе тоже?

– Они не слишком разговорчивы...

– Разберемся, – негромко проворчал Андрей и замолчал уже до самого Коктебеля.

Андрей привел Равиля в дом к Вере, у которой остановился и сам.

– Не возражаешь? – спросил он у хозяйки.

– Хорошим людям я всегда рада. По глоточку кагора?

– Дай вещи занести! – рассмеялся Андрей. – Я в своем номере его поселю, там же у меня две кровати.

– Если вам не покажется тесно... Пожалуйста. А то знаете, как бывает... Познакомитесь с хорошими девушками, захочется уединения...

– Разберемся, – повторил Андрей. – Как тебе здесь нравится? – спросил он у Равиля, когда они поднялись в номер.

– Потрясающе! Как называются эти горы?

– Карадаг.

– Красивое название. Иначе они и не могут называться. «Кара» переводится как «черные».

– Да, черноты здесь хватает.

– Это ты уже о своих проблемах? Ну что ж, давай, рассказывай.

Андрей усадил Равиля на его кровать, сам расположился на своей и рассказал все, что узнал здесь за несколько дней хмельного своего пребывания.

– Что касается Лены, – Равиль помолчал, – можешь не сомневаться, это твоя дочка.

– Весь Коктебель меня в этом убеждает.

– А ты и сам это знаешь. Только боишься себе признаться.

– А чего бояться-то? Ведь нет девочки!

– Почему... Есть. Она живет в тебе... Вам надо встретиться. Вам есть о чем поговорить. Она хочет тебя видеть.

– Она сейчас... здесь?

– Андрей... – Равиль подошел к окну, долго рассматривал острые скалы Карадага, потом вернулся, сел на свое место. – Не надо этих вопросов. Они пустые. Они разжижают главное.

– Заметано. А может, и матери, Свете, встретиться с Леной?

– Я не уверен, что Света захочет... Что-то стоит между ними. Но если захочет... Пожалуйста. У Светы вина перед Леной. Она боится этой встречи.

– А у меня... Тоже перед Леной вина?

– Нет, – твердо сказал Равиль. – У вас неопределенность... Недосказанность. Вы слишком мало виделись друг с другом, не определились в отношениях. Повторяю – Лена хочет тебя видеть.

– Кошмар какой-то, – пробормотал Андрей в полной растерянности. – Все, что ты сейчас произносишь... Это наверняка?

– Произношу не я... Ты просто слышишь мой голос. И еще... Разве мои слова не стыкуются со всем, что ты здесь узнал за эти несколько дней? Не вписываются в события, которые здесь произошли?

– В том-то и дело, что вписываются, – тяжко вздохнул Андрей.

– Ты хочешь видеть Лену?

– Ой, Равиль, – простонал Андрей.

– Боишься?

– Да.

– Это пройдет. Скажи... Какова твоя цель здесь, в Коктебеле?

– Я хочу найти этого маньяка.

– И как ты с ним поступишь?

– По справедливости.

– Согласен, – кивнул Равиль. – Законы бытия должны соблюдаться всегда и везде, и во веки веков. Когда-то я читал притчу... В одном краю был жестокий разбойник. Он безжалостно грабил и убивал беззащитных людей. И так продолжалось много лет. И случилось, что однажды он раскаялся. И ему был голос: «Ты будешь прощен, когда срежешь своим разбойничьим ножом громадный дуб, который от возраста почти окаменел». И разбойник принялся этим своим орудием убийства ковырять столетний дуб, но не мог пробить даже кору. И тут к нему подходит его бывший приятель по разбойным делам. И принялся зло насмехаться над раскаявшимся. Тот не выдержал, гнев заполонил его душу, и, вскочив, он по рукоять вонзил свой нож в грудь насмешника. И дуб рухнул.

– И дуб рухнет, – негромко пробормотал Андрей. – А теперь скажи мне, Равиль... Мы его найдем?

– Мои ребята не любят таких разговоров. И подсказок, как им поступить, тоже не любят... Мы сделаем то, что должно, и пусть будет то, что будет... Этим словам тоже тысячи лет, и они не потускнели за это время.

А вечером, когда громадная красная луна показалась со стороны Тихой бухты и отразилась в коктебельском заливе, Равиль и Андрей сидели на набережной, на голубой скамейке. Равиль, в белой рубашке с подкатанными рукавами, был улыбчив и радушен, ему нравилась полуголая толпа, которая медленно протекала мимо, нравились музыка, которая доносилась со всех сторон, женский смех, мужские голоса, хмельные и затаенно уверенные. Они знали, что ночь впереди и это будет чертовски хорошая ночь – такие примерно были у них голоса.

Весело смеялась Наташа, в сторонке, на горячем парапете, привычно сидел Амок, а вот рыжий Апполонио почему-то не пришел в этот вечер, но были и Слава, и Жора с шаловливыми своими стихами, и Света сидела рядом с Андреем, поглядывая на Равиля опасливо и настороженно – что там таится за его лукавой татарской улыбкой... Чуть попозже подошла Аделаида, или как там ее, и Жора Мельник тут же отвел ее в сторонку – видимо, хотел почитать на ушко новые свои пьяные строки.

Равиль со всеми знакомился, всем улыбался, но, похоже, только Андрей понимал, что стоит за беззаботной улыбкой мага, колдуна и экстрасенса. Ни у кого Равиль не вызвал подозрения, все приняли его, у голубой скамейки всех принимали охотно и радушно. Правда, тень непонимания все-таки скользнула по лицам, когда Равиль отказался выпить глоток коньяка, и от стаканчика каберне уклонился, и алиготе пренебрег... Но бутылку пива выпил, сам сходил еще за одной, и уже одним этим погасил недоумение на свой счет.

Несколько удивила всех Наташа – она собралась уходить раньше обычного, легким взмахом загорелой руки попрощалась со всеми и, уже уходя, обернулась в сторону Амока. Тот спрыгнул с парапета, и в узкую калитку Дома творчества они умудрились пройти рядом.

– Как удивительна жизнь! – шепотом воскликнул Жора. – Как много в ней таится неожиданностей!

А потом всех несколько удивила Света – когда Жора с Аделаидой, а с ними Андрей и Равиль собрались заглянуть в недостроенную гостиницу Аделаиды, чтобы продолжить вечер, Света отказалась идти с ними не просто решительно, а даже с каким-то вызовом.

– Почему, Света? – удивился Андрей. – Давай покажем Равилю все наши владения!

– Ты вернешься сюда?

– Конечно!

– Не задерживайся долго, ладно? – этими словами Света успокоила Андрея.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Андрей.

– Она правильно поступила, – чуть слышно произнес Равиль. – Ей нельзя было иначе.

– Почему?! – почти закричал Андрей, когда они отошли подальше от голубой скамейки.

– Не знаю, – пожал плечами Равиль. – Но если мы с тобой, подхватив ее под руки, поволокли бы силой... У нас ничего бы не вышло.

– Ничего не понимаю, – повторил Андрей.

– Это хорошо. Значит, ты открыт для новых сведений. А вот если бы ты сказал, что теперь тебе все понятно... Было бы хуже.

– Почему?

– Потому что в таком случае ты был бы закрыт.

– Ладно, Равиль, ладно... Как тебе понравились наши ребята?

– Хорошие ребята. Но чужие.

– В каком смысле?

– Вы все друг другу чужие. Вас ничто не связывает. Разве что Коктебель... Если завтра кто-нибудь из вас не придет... Заболеет, утонет, погибнет... Вы этого даже не заметите. Вот вы скоро разъедетесь... Зимой перезваниваетесь, переписываетесь?

Андрей промолчал.

– Ты Свете часто звонил из Москвы?

– Последний год не звонил вообще.

– Почему?

– Жизнь, – неопределенно протянул Андрей.

– Андрей, извини... Но в смерти Лены есть твоя вина.

– Равиль! Что ты несешь?! Какая?!

– Рано или поздно с ней в любом случае что-то должно было произойти... Она могла и не погибнуть, но вероятность оставалась высокой.

– И в этом моя вина?!

– Ты лишил ее своей защитной ауры. Над ней не было твоего зонтика. Над ней простиралось зло холодного космоса. Она еще долго продержалась.

– А этот зонтик я должен был держать над ней с помощью телефонных звонков? – усмехнулся Андрей.

– Да, – кивнул Равиль. – Именно так. Телефонный звонок, письмецо, открытка к Новому году... Все вместе это создает непробиваемый и невидимый кокон вокруг близкого человека. Как ни трудно в это поверить. Счастье – это великая сила, оно может спасти в положении, когда, казалось бы, уже ничто не может помочь. Счастливые дольше живут не только потому, что здоровее, над каждым из них зонтик близкого человека.

Дальше они молча прошли до конца набережной, свернули на улицу Десантников. Впереди их дожидались Аделаида с Жорой. Андрей махнул им рукой – идите, дескать, мы вас догоним.

– Равиль... Может быть, ты всего не знаешь...

– Я не знаю ничего.

– Света послала меня в свое время. Хорошо так послала, убедительно. Коктебельские девочки не могут справиться со своим жизнелюбием... А ежегодный многотысячный наплыв мачо, или, проще говоря, хахалей – молодых, красивых, богатых и готовых на все... Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Прекрасно понимаю... Но я не уверен, что ты прав.

– Другими словами, ты уверен, что я не прав?

– Я не имею права произносить слова... окончательные. Моим ребятам, – Равиль провел раскрытой ладонью над своей головой, – это не нравится. Жизнь непредсказуема, и каждый человек сам принимает решения. А решения часто зависят не только от твердости характера, корысти, расчета, но и от шелеста листвы под ветром, от формы облака над головой, от запаха женских духов... Кто знает, сделай в свое время Света другую прическу или надень другие джинсы, и вы сейчас дружно и счастливо жили бы в Москве...

– Равиль... Ты говоришь о слишком тонком восприятии отношений. В жизни все проще. Меня послали, и я пошел. Мне здесь два дня подряд говорят добрые люди – ты, дескать, слинял. Ушел в сторону.

– Ты сегодня, как я понял, ночуешь у Светы?

– Как знать...

– Береги ее... Над ней зияет космос.

– Она в опасности?

– Может, завтра я с ней поработаю? Иногда это помогает... И еще одно... Мне не хочется сейчас идти в эту гостиницу.

– Почему?

– Не знаю. Если это удобно... Я бы отказался.

– И Света не пошла, – как бы про себя произнес Андрей.

– Давай мы сходим в гости к Аделаиде при ясном свете дня... Не возражаешь?

– Как скажешь, Равиль. Тогда нужно предупредить ребят, что мы передумали. Скажем, что у тебя с жильем не улажено, что Вера тебе другой номер предлагает...

– Но никаких намеков на мои предчувствия, потусторонние силы, мистические волны и прочую дребедень. Договорились?

– Твои ребята не возражают против таких вот легковесных слов?

– О, им это даже нравится! Это может показаться странным, но они ребята с юмором. Они не смеются, нет, скорее посмеиваются, но в решениях окончательны.

– И никакие молитвы не помогут?

– Молитвы их только забавляют. В молитве человек больше к себе обращается, а не к Богу.

– Но известны случаи, когда молитвы помогают!

– Потому и помогают.

Андрей хотел было что-то возразить, но им навстречу уже шли Аделаида с Мельником, о чем-то оживленно разговаривали, перебивая друг друга, и Равиль замолчал.

– Вы уходите? – огорчилась Аделаида. – А Костя нам ужин приготовил...

– Что на ужин? – поинтересовался Равиль.

– Горячие чебуреки.

– Он их сам готовит?

– Зачем? Их на каждом углу жарят. При тебе и приготовят. С сыром, мясом, овощами... С чем только пожелаешь! – воскликнул Жора. – Может, все-таки отведаем коктебельских чебуреков?

– А знаете, я бы не отказался, – неожиданно согласился Равиль.

Андрей с удивлением посмотрел на него, склонил голову к одному плечу, к другому, как это делают озадаченные собаки, и, наконец, как бы сдаваясь, развел руки в стороны.

И все получилось прекрасно. Костя – плиточник и охранник – поставил на стол круглую коробку из-под пиццы, чебуреки в ней действительно оказались обжигающе горячи. Аделаида достала из холодильника две бутылки алиготе, Равиль искренне радовался Жориным стихам, со знанием дела восхищался кафелем и сантехникой, поскольку сам недавно вышел из затяжного ремонта в своей московской квартире. Андрей помалкивал, пытаясь понять, что стоит за столь быстрой переменой в настроении Равиля – ведь не может такого быть, чтобы его намерения изменились от одного только упоминания о горячих чебуреках.

Хотя как знать, как знать...

Косте, похоже, не впервой пришлось накрывать стол – быстро и сноровисто он выдернул пробки из обеих бутылок, разлил вино в стаканы, в бумажные тарелки разложил чебуреки и скромно пристроился у подоконника. Но о своих главных обязанностях охранника не забывал, время от времени осматривая в окно слабо освещенный двор.

А когда закончились и чебуреки, и вино, Андрей решительно поднялся из-за стола.

– Все, ребята! На этом закончим. Время позднее, Равилю надо обустраиваться в номере, меня ждет Света на голубой скамейке. Чебуреки были хороши, вино просто потрясающее, а наша теплая компания выше всяких похвал! А что касается радушной хозяйки Аделаиды... Сплошной восторг!

Почти в полной темноте, на ощупь, Андрей с Равилем спустились на первый этаж, Костя проводил их до калитки, запер ее и уже изнутри повесил замок.

– Прекрасный был вечер! – воскликнул Равиль.

– И что же тебе понравилось больше всего? – настороженно спросил Андрей.

– Конечно, чебуреки! – ответил Равиль так быстро и с таким воодушевлением, что Андрей сразу понял – врет. Но хорошее настроение Равиля убеждало Андрея в том, что вечер тому действительно понравился, более того – время прошло не зря.

Равиль свернул к дому Веры, Андрей направился в сторону голубой скамейки. На набережной стало заметно свободнее. Света сидела одна, закинув ногу на ногу и отставив в сторону руку с сигаретой. Увидев Андрея, она щелчком запустила окурок в сторону моря и поднялась навстречу.

– Как повеселились? – спросила Света каким-то не вечерним голосом, не было в нем ночной расслабленности, хмельной снисходительности. Какая-то настороженность послышалась Андрею в вопросе.

– Без жертв, – ответил он.

– Что пили?

– Алиготе. Две бутылки уговорили.

– Что ели? – продолжала Света все с той же настойчивостью.

– Чебуреками Аделаида угощала.

– Хорошие чебуреки?

– Они были хороши хотя бы тем, что горячие.

– Неужели сама жарила?

– Да нет, с набережной принесла.

– Сама бегала за чебуреками?!

– Света... Скажи прямо, что ты хочешь узнать?

– Да ничего... Просто я подумала, что дама, которая называет себя Аделаидой, вроде бы не должна бегать по набережной в поисках чебуреков для случайных гостей.

– А, вон ты о чем... Есть там у нее мужичок на подхвате... Не то плиточник, не то охранник, не то официант... Всего понемножку. Вот его она, наверно, и посылала.

– Как его зовут?

– Как зовут... – Андрей задумался. – Костей вроде.

– Много народу было? – Света спросила равнодушным тоном, но чувствовалось, что это безразличие далось ей нелегко.

– Да нет... Мы с Равилем, Аделаида с Жорой... Ну и этот... Костя.

– Весело было? – Слова были пустоватыми, да и Света, похоже, не ожидала ответа – идя рядом с Андреем по набережной, она просто рассматривала встречных.

– Какое веселье, о чем ты говоришь! – уже с легкой досадой ответил Андрей. Он не понимал этого подробного расспроса. – Выпили вино, съели чебуреки, потрепались ни о чем... И разошлись. Равиль пошел в наш номер к Вере, а я вот к тебе рванул.

– Боялся, что не застанешь?

– Не то чтобы боялся... Опасался.

– Равиль сказал тебе что-нибудь интересное?

– С тобой поговорить хочет.

– О чем?

– О погоде.

– Андрей, я не шучу. Я давно уже не шучу. Как-то не шутится мне последнее время, если ты заметил.

– Хорошо... Он выразился немного иначе... Надо бы со Светой поработать – так он сказал.

– Поработаем.

– Значит, не возражаешь?

– Уж если приехал человек в такую даль, зачем его огорчать... Пусть полюбопытствует. А этот... Костя... Тоже пил?

– Костя... – Андрей задумался. – Равиль точно не пил... А Костя... Даже не помню, не обратил внимания.

– Ты сегодня ко мне?

– Так мы вроде договорились?

– Кажется, я начинаю к тебе привыкать. Это плохо.

– Почему?

– Отвыкать тяжело.

– Не отвыкай.

– Ты это... Андрюшенька... Словами-то не бросайся, ладно?

– А что... Я уже в этом замечен?

– Да пока вроде держишься... Это я так, на всякий случай. Как первое серьезное предупреждение.

Разговаривая, они пересекли темный безлюдный парк бывшего Дома творчества бывших писателей, вышли на центральную улицу и оказались ярко освещенными уличными фонарями, рекламами, витринами. Не сговариваясь, остановились у ряда киосков и некоторое время просто смотрели на проносящиеся мимо машины.

– Как поступим? – спросил Андрей.

– Чего спрашивать, сам знаешь... Как обычно.

– Чекушку? Поллитровку?

– Ха! – воскликнула Света. – Хочешь откровенно? И то, и другое. Одну бутылку сейчас, вторую утром. Что-то на свежем морском воздухе я стала плохо пьянеть.

– Ты не стала плохо пьянеть, ты стала лучше держать удар.

– Андрюшенька... Я не хочу держать удар, у меня больше нет сил держать удар, – плачущим голосом протянула Света.

– Знаешь, – Андрей пошарил по карманам, – кажется, на две емкости у меня не хватит денег...

– Не валяй дурака... Зачем тебе деньги... Тебе и так дадут. У тебя хорошая репутация.

– Думаешь, продавец в этом киоске меня знает?

– Ха! – Света подошла к киоску, заглянула в маленькое, размером со стандартную книгу, окошко. – Наденька, будь добра... Под ответственность этого гражданина... Посмотри на него...

– Да уж насмотрелась!

– Дай мне два коньяка... Большую и маленькую. Только не самую большую и не самую маленькую, поняла?

– Света, я не поняла, я привыкла, – рассмеялась продавщица с маленьким личиком, обрамленным темными кудряшками. – Сколько звездочек?

– В такую ночь не жлобятся, да, Андрюшенька? – Света оглянулась на Андрея.

– Света, ну скажи, как можно с тобой не согласиться в такую ночь!

– А в какую ночь со мной можно не соглашаться? У тебя были такие ночи?

– И не будет! – заверил Андрей твердым голосом.

Утром прозвенел телефонный звонок, и бывший мент Воеводин произнес голосом спокойным, но непоколебимым:

– Андрей... Значит, так... Докладываю обстановку... Через час в нашей милиции тебя будет ждать следователь из Феодосии. Тот самый, который ведет это дело. Надо быть.

– Буду, – сказал Андрей.

– Мужик он наш, коктебельский. Тайны следствия открывать не принято, но, думаю, для нас сделает исключение. Знаешь, где милиция?

– Добрые люди подскажут.

– Ты осторожнее с добрыми людьми. Милиция на улице Ленина, на противоположной стороне от дегустационного зала. Знаешь, что по этому поводу сказал Жора?

Кто был на дне, кто был в огне,

В том дегустационном зале...

Сказали – истина в вине,

А вот в каком – не указали.

– Святая правда! – воскликнул Андрей.

– Следователя зовут Олег Иванович Долгов. Можешь не записывать – он сам напомнит. Света похмелилась?

– Собирается, – Андрей покосился на Свету.

– А ты?

– Воздержался.

– Это правильно. Продолжайте в том же духе. Увидимся через час. – И Воеводин положил трубку.

– Кто это был? – спросила Света.

– Воеводин.

– Тоже колотится?

– Переживает, – поправил Андрей.

– А ему-то чего?

– Бывшая профессия обязывает.

– Да ладно тебе, – Света махнула рукой. – Выпьешь?

– Нельзя. Мы с ним в милиции должны встретиться.

– А когда же Равиль?

– После милиции.

– Тогда все. Завязали. – Света решительно отнесла бутылку в холодильник.

– Вообще-то коньяк в холодильник не ставят, коньяк не должен быть слишком холодным.

– Андрей... Тебе не противно быть таким умным?

– С тобой я принимаю себя любым, – усмехнулся Андрей.

– И я тебя любым принимаю, – как-то слишком уж серьезно произнесла Света, глядя Андрею в глаза. – В Коктебеле, – уточнила она, помолчав.

– А в Москве?

– В Москве ты был не мой, и я была не твоя. Так... Что-то размазанное между нами происходило.

– Ладно, разберемся, – Андрей поднялся. – Мне пора. Вернусь с Равилем. Ты дождись нас, ладно?

– Дождусь. Тут, наверно, порядок нужно навести... Все-таки представитель загробного мира придет, да?

– Параллельного мира, – поправил Андрей.

– А они что... Чем-то различаются?

– Спросишь у Равиля. Закрой за мной дверь. – В прихожей Андрей подошел к Свете, некоторое время они стояли обнявшись. Потом она со вздохом отстранилась.

– Ладно, иди.

– Никому не открывай.

– А тебе?

– У меня ключи в кармане. Пока.

Воеводин сидел на ступеньках здания милиции.

– Задерживается наш человек, – сказал он. – Но уже звонил, сказал, что в дороге. Есть новости?

– Будут, – усмехнулся Андрей, присаживаясь на ступеньку.

– По слухам, Света оттаивает?

– Немного есть.

– Говорят, к тебе на подмогу московский колдун приехал?

– Приехал. Пока осваивается.

– Но уже что-то произнес?

– Обещает устроить встречу с Леной.

– С кем?!

– Ты правильно услышал. С Леной. Говорит, она сама хочет со мной повидаться.

– Так... – протянул Воеводин. – А этот колдун... Он как, в своем уме, здравости, рассудке?

– Хочешь посидеть на своей могилке?

– Не понял! – Воеводин чуть отодвинулся от Андрея.

– Я спрашиваю: хочешь побывать на кладбище, где будешь похоронен? Посидеть на своем холмике, прочитать, что на твоей могильной плите написано, какие там даты стоят... Хочешь?

– И после этого я живым вернусь?

– Конечно. Вернешься, так сказать, осведомленным о том, что тебя ждет, когда, где... Хочешь?

– И он все это может?

– Наркоманов лечит.

– Чем лечит? – почти закричал Воеводин.

– Ужасом перед собственной кончиной.

Воеводин с каким-то окаменевшим лицом долго смотрел в пространство улицы, потом перевел взгляд на Андрея.

– И что... Помогает?

– Не всем. Так ты хочешь посетить собственную могилку?

– Упаси боже!

– А некоторые не отказываются. Деньги платят за такое удовольствие... Но это знаешь когда у человека большое наследство и ему надо как-то определяться с заводами, пароходами, яхтами... Не бросать же все на произвол судьбы... Что законным детям, что незаконным... Вопросы непростые...

– Значит, так, Андрей, – перебил Воеводин. – Вот идет наш человек, мы пока свои беседы приостановим, но потом к ним вернемся. Есть у меня на примете неплохой парнишка, и ему бы парочку таких вот сеансов с холмиками, могилками, плитами, датами... Ох бы не помешали. Замолвишь словечко?

– Нет проблем. Сегодня вас познакомлю.

– Большие деньги берет?

– Да ладно тебе... По дружбе устроит твоему парнишке экскурсию на собственное захоронение.

– Слушай, Андрей... Ты это... Остановись. А то уж больно зловещие слова какие-то из тебя выскакивают. Я уж боюсь с тобой и разговаривать.

– Все, завязали. – Андрей похлопал Воеводина по плечу.

Оба замолчали, поскольку перед ними уже с минуту стоял улыбающийся человек с простоватым, доверчивым лицом.

– О! – обрадовался Воеводин. – Вот и Олег Иванович! Борец за справедливость, гроза убийц и сексуальных маньяков. Знакомься, Олег, это тот самый Андрей, о котором я тебе рассказывал. Наш человек, но со своим пониманием жизни. Да, Андрей? Так можно о тебе сказать?

– Да уж сказал... – Андрей протянул руку.

Ладонь у следователя оказалась на удивление сильной, тренированной.

– Ого! – восхитился Андрей. – Поднятие тяжестей?

– Всего понемножку... Начальник обещал нам свой кабинет на часок... Он как, не отрекся от своего обещания?

– Есть кабинет, – заверил Воеводин и первым шагнул к входной двери.

Кабинет оказался действительно свободным. Олег Иванович в начальственное кресло не сел, расположился рядом, лишь локоть поставив на стол. И уже этим дав понять, что настроен на разговор простой, доверительный и как бы свойский. Воеводин сел у окна, распахнутого, но с решеткой. Андрей, поколебавшись, выбрал стул у двери, признавая этим, что человек он незначительный и оказался в этом служебном помещении только благодаря доброму отношению своих собеседников.

– Наш общий друг Воеводин, присутствующий здесь, сказал, что вы хотите слегка продублировать нашу работу? – улыбнулся следователь.

– Что вы, Олег Иванович! Как я могу повторить работу, проделанную целой организацией! Все проще... Я подумал, что, может быть, удастся взглянуть на события несколько с другой стороны, личной, что ли...

– Убита ваша дочь, я правильно понимаю?

– Д... да, – с некоторой заминкой произнес Андрей, решив, что сейчас нет нужды рассказывать многолетнюю историю его отношений со Светой. Если все уже решено, пусть будет так. В конце концов, это нисколько не помешает разговору, а может быть, даже избавит от лишних вопросов и ненужных пояснений.

Услышав его вымученное, но все-таки вслух произнесенное «да», удовлетворенно кивнул и Воеводин. Для него тоже все складывалось проще и естественнее – не нужно было ничего объяснять Олегу Ивановичу. Какие могут быть вопросы, если отец интересуется обстоятельствами смерти дочери? Тут и следователя никто не упрекнет, если он по неосторожности или простоте душевной выдаст какие-то служебные подробности. Одним коротеньким словцом Андрей сразу упростил предстоящий разговор.

– Олег Иванович... – Андрей помялся. – Может быть, в двух словах расскажете, как все случилось, как завертелось, во что уперлось и на каком этапе находится?

– Ничего себе программка! – рассмеялся следователь. – Мне Воеводин рассказывал... Вы живете со Светой?

– Точнее будет сказать, что я живу у Светы.

– Но одно другого не исключает?

– Нисколько.

– Ну, что ж, – Олег Иванович положил ладонь на поверхность стола и как бы прижал к столу невидимые страницы уголовного дела. – Вряд ли я вам скажу что-нибудь новое. – Следователь говорил, медленно подбирая слова и, видимо, представляя себе картину преступления и его участников. – Света... Светлана Георгиевна... Растила дочь... Хорошая росла девочка... Неплохо училась... Мать замуж не вышла... Я буду говорить открытым текстом, да, Андрей? – спросил следователь.

– Конечно, Олег Иванович.

– Хотя многие мои слова могут царапнуть...

– Валяй, Олег, – сказал Воеводин. – Мы с Андреем все царапающие слова уже произнесли.

– Тогда мне легче... Замуж Света не вышла. По своей вине? И да, и нет. В Коктебеле нет для нее женихов. У меня такое ощущение, что в Коктебеле ни для кого нет женихов. Все свадьбы здесь, по моим наблюдениям, какие-то случайные, когда и жених, и невеста убедились, что никому не нужны. Девушки на юге созревают рано и тут же бросаются во взрослую жизнь, как они ее понимают. С юношами происходит то же самое. В результате и те, и другие оказываются в зоне повышенного риска. Часто в зоне криминального риска, а то и сексуального – и такой есть. Коньяк, конечно, хороший напиток, если пить его после тридцати. Здесь его начинают употреблять до пятнадцати. А прибавьте ежегодный наплыв людей, которые приезжают с единственной целью... Я выражусь откровенно – пить и блудить.

– Что-то ты, Олег, крутовато про наших ребят, – проворчал Воеводин.

– Хорошо, выражусь красивше... Приезжают с мечтой о любви... Легкой, южной, необременительной... И местные ребята живут здесь с той же мечтой. И те, и другие осуществляют ее без больших затруднений. Это фон, на котором произошло убийство. Малейшее отклонение в психике на этом фоне обостряется и может довести человека до чего угодно. Живи наш маньяк где-нибудь в средней полосе России, среди лесов, полей и рек... Среди водителей, трактористов и бульдозеристов... Ничего бы с ним не случилось.

– Бедный ты наш! – воскликнул Воеводин.

– Я ни в чем его не оправдываю, – невозмутимо проговорил следователь. – И самую суровую кару встречу с одобрением.

– Что же, ты хочешь сказать, что у наших ребят не встречаются настоящие чувства? – спросил Воеводин.

– Встречаются. Во время допросов мы о многом говорили со Светой. Она рассказала мне о своих чувствах, которые посетили ее лет десять назад... Да, Андрей?

– Восемь, Олег Иванович. Восемь лет назад.

– Хорошо, пусть так. Но это все фон... Теперь о том, как все произошло. Света этой весной познакомилась с парнем, и поначалу вроде бы все у них было... терпимо. Она не подозревала, что человек этот испытывает куда более сильные чувства к ее малолетней дочери, а не к ней. Хотя я вполне допускаю, что и к ней он был неравнодушен – подобное встречается. Он был ниже ее не только ростом, но и... Как бы это сказать... По развитию, достоинствам, физическим данным... Она это знала и старалась, чтобы никто их вместе не видел. Поэтому мы до сих пор не знаем, кто это был, поэтому он до сих пор на свободе. Света и сейчас не хочет назвать его по той же причине – чтобы не осрамиться. Ей нужен был... мужчина на эту весну. И все. Я спросил у нее – о чем вы говорили? Знаете, что она ответила? «А зачем? Нам было чем заниматься». И я устыдился своей наивности и простоватости.

– Она так и сказала? – спросил Андрей.

– Да. Эти ее слова есть в протоколе, она под ними расписалась. Света – девушка откровенная, к тому же находилась в шоке и не стремилась выглядеть лучше, чем она есть на самом деле.

– А ей и не надо было к этому стремиться, она и так достаточно хороша.

– Может быть, может быть, – медленно проговорил Олег Иванович. – В свое время все мы были достаточно хороши. Но жизнь нас постоянно поправляет или, скажем иначе, обтесывает, убирая все лишнее, причудливое, чуждое нашей сути. Вы знаете, что Света уже имела контакты с нашими ребятами?

– Какими ребятами? – спросил Андрей.

– Правоохранительными.

– Разбой?

– А, вас уже просветили... Тем лучше.

– Почему лучше?

– Проще разговаривать.

– Ну, если уж разговаривать нам стало проще... Я задам вам несколько вопросов, ладно?

– Конечно, Андрей! Для этого я и приехал, да, Сергей? – обернулся следователь к Воеводину.

– Беседуйте, ребята, – отозвался Воеводин. – Я буду чем-то вроде буфера между вами. Чтобы не было слишком жестких столкновений. Хотя, как мне кажется, столкновений не предвидится.

– Что-нибудь известно об этом маньяке? – спросил Андрей.

– Он не из отдыхающих. И не из местных. Каждую весну в Коктебель со всего Крыма, да и не только Крыма, стекается народ на заработки – вокруг сплошная стройка. Коттеджи, дома, пляжи... Бум, можно сказать. Эту публику привлекают не только сами заработки, но и своеобразный летний контингент, простите за ученое слово.

– В чем же его своеобразие? – спросил Андрей.

– Доступность. Готовность к контактам в любой форме. Я внятно выражаюсь?

– Вполне, – вздохнул Андрей. – Вам известно, что этот маньяк, по всей видимости, сейчас в Коктебеле?

– Мы это допускаем. Поэтому со Светы не спускаем глаз. Ни днем, ни ночью. Ни на вашей голубой скамейке, ни в переулке Долинном, ни на нудистском пляже.

– На нудистском?

– А вы не знали? Она там частенько бывает... Мне кажется, ваши отношения позволяют вам по достоинству оценить ее загар... На ней нет белых пятен, простите за игру слов. Загар ровный, сплошной, приятного золотистого тона, загар, который достигается частыми заплывами.

– А вам откуда известно, что на ней нет белых пятен?

– Ха! – рассмеялся Олег Иванович. – Хороший вопрос... По нудистскому пляжу. Я же вам уже сказал, что мы не спускаем с нее глаз. В последнее время вы тоже попали в наши объективы, если можно так выразиться.

– Фотографируете?

– Конечно. Ведь преступник, если он еще здесь, в Коктебеле, неизбежно должен вертеться где-то рядом со Светой. Вам это известно?

– Да.

– От кого?

– От Светы.

– Значит, с вами она откровенна?

– Иногда.

– Это хорошо, – кивнул следователь. – Она не сможет молчать слишком долго. Заговорит. И важно, чтобы в этот момент кто-нибудь был рядом. Из тех, разумеется, кому она доверяет. Вам она доверяет.

– Надеюсь.

– Надеетесь? Словечко какое-то слишком деликатное... Не надо надеяться, в таких случаях надо знать. Должен вам сказать, Андрей, что работу нашим ребятам вы осложнили.

– Даже так... Чем?

– Появился дополнительный объект для наблюдения.

– Это я?

– Да. И наш маньяк родименький теперь будет осторожнее, к Свете не приблизится, если вы будете рядом... У нас какой расчет был... Постоянно фотографировать Свету, когда она в толпе... Он неизбежно приблизится к ней... Но с вашим появлением эти надежды рухнули. Он отшатнется. Но работу мы проделали небесполезную. У нас теперь есть картотека всех сексуальных психов Крыма и соседних областей. С портретами, биографиями, отпечатками пальцев...

– А его отпечатки у вас есть?

– И очень неплохие. Наследил все-таки. Так что дело теперь за малым – изловить, а уж доказать-то мы сможем. Однажды он все-таки оплошал. Хотя, вернее будет сказать, что оплошали мы... Света как-то, проходя мимо почты, присела на скамейку. И он подсел к ней. Видимо, они сговорились. Но вел он себя очень осторожно, можно даже сказать, грамотно. Сел на скамейку чуть в сторонке, на Свету не смотрел, поставил локти на колени и ладонями прикрыл рот, так что наш наблюдатель сразу и не понял, что они разговаривают.

– Но ведь он видел, что Света что-то говорит?

– Она мороженое купила и стаканчиком губы перекрывала. Когда наш парень сообразил что к чему, тот псих уже ушел в сторону рынка. А там, сами понимаете, народу всегда полно. Растворился.

– Но у вас есть его описание?

– Щупленький, ростом пониже Светы. Короткая стрижка. Одет под отдыхающего.

– Это как? – спросил Андрей.

– Белая безрукавка с какими-то надписями, светлые штанишки, кожаные сандалии на босу ногу. Загорелый. Примерно так выглядят все коктебельские пляжники.

– Света произнесла что-то в том смысле, что доказать его вину уже невозможно.

– А отпечатки? – удивился следователь.

– А что отпечатки – он и не будет отрицать, что бывал у Светы, ночевал, общался с дочкой... Кто-то их даже видел вместе... А кровь давно смыл.

– Кровь не смывается. Ни на одежде, ни в душе. Так что пусть она только взглядом укажет – раскрутим. Ведь где-то он жил до сих пор, у него есть родные, знакомые, соседи – не может такого быть, чтобы ничего за ним не тянулось. То, что он совершил, то, как он совершил... Подготовка нужна. Натасканность. – Последнее слово Олег Иванович произнес с неожиданной жесткостью. – К этому надо прийти. Созреть. Я уверен – если мы найдем его берлогу, там обязательно обнаружатся вещички с чужой кровью. Замытые, застиранные, вытравленные, но обнаружатся. Кровь не смывается. И сюда он приехал не зря и не случайно – скрывается. Наверняка его где-то ищут. Нюх старой овчарки подсказывает мне – найдем. Представляешь, Серега, – следователь повернулся к Воеводину, – иду по улице и чувствую его запах, его вонь, если уж называть вещи своими именами.

– Олег Иванович, – Андрей помолчал, – а общая картина преступления восстановлена?

– В общем, да. Тут у нас никаких сомнений нет. И секретов тоже нет. Вы и сами уже, наверно, все разузнали. Да и с нашим анатомом разговаривали, поэтому не буду повторяться. Несмотря на ножевые ранения, умерла девочка от удушения. Он специально не наносил ей серьезных ран, чтобы она все-таки оставалась жива... Своеобразный сексуальный садизм. И еще одна подробность – нож торчал в теле. То ли он напоследок оставил этакую визитную карточку, то ли произошло что-то непредвиденное, о чем мы сейчас говорить не можем...

– Значит, следы все-таки остаются, – пробормотал Андрей.

– Без сомнений, – заверил следователь. – Дайте нам его, и мы найдем доказательства. Может быть, вы мне не поверите, но этот человек слабак. Во всех смыслах слова. И в сексуальном, и как личность, характер... Размазня. Ведь кем попользовался – ребенком! Сам все расскажет. И будет упиваться подробностями.

– Получит семь лет, и его выпустят через три года за хорошее поведение?

– Постараюсь сделать так, чтобы этого не случилось.

– Я тоже, – сказал Андрей.

– Видите, как много у нас с вами общего! – улыбнулся Олег Иванович. – И еще одну тайну следствия я вам открою... Недавно возле Чертова Пальца нашли девочку... По сообщению в местных газетах можно было понять, что ее сбила машина. Так вот, ее не сбивала машина. Вам, наверно, Аркадий уже рассказал – она погибла так же, как и Лена. И тоже в теле оставлен нож. Это нам, милиции, уголовному розыску от маньяка привет. Мы подробно об этом не сообщали по одной причине... Если люди узнают – завтра Коктебель опустеет.

– Может, это не худший вариант? – спросил Воеводин.

– Тысячи людей лишатся отпуска... Они-то в чем виноваты? Говорят, вы пригласили из Москвы могущественного колдуна? – спросил следователь у Андрея.

– Хотите познакомиться?

– Не возражал бы. Я не откажусь ни от одной, даже самой безрассудной возможности! Пусть надо мной смеется весь уголовный розыск Феодосии, но если мне скажут, что надо помолиться – помолюсь, переночевать на свежей могиле – переночую, если посоветуют выпить мочу черного кота с толченым пауком и запить кровью летучей мыши – я и это проделаю, если понадобится... Я все сделаю. – И Олег Иванович осторожно опустил на стол побелевший от напряжения кулак.

– Но у вас хоть кто-то есть под подозрением?

– Есть.

– Их много?

– Все, кроме вас, Андрей. Вас здесь не было. Я уже сделал запрос по месту вашей работы – мне подтвердили, что в апреле вы действительно были в Москве.

– Вы подозревали меня?!

– Неправильно поставлен вопрос. Я просто подозревал всех. А вас даже больше, чем других.

– Почему?!

– У вас был повод для убийства. Мотив, как мы выражаемся.

– Боже, какой?!

– Может быть, вы хотели избавиться от дочери, чтобы не платить алименты.

– От дочери?! У меня никто и не требовал никаких алиментов. И о том, что она моя дочь, я узнал только здесь!! Олег Иванович! Вы что, все это всерьез?

– Конечно, нет. Я просто хотел вам показать, насколько широк наш охват, насколько широк круг подозреваемых. Мне звонил Аркадий, анатом. Вы сказали ему, что убийца поставил себе зубной протез? Откуда вам это известно?

– Света сказала.

– А она откуда знает?

– Вы же сами только что рассказали, как они однажды встретились на скамейке у почты.

– Вот почему у той девочки другой след от зубов... Значит, это все-таки он, – следователь поднялся. – Мы еще увидимся, Андрей. Пока.

Ну скажите, пожалуйста, почему все перемены в жизни происходят обязательно в худшую сторону? Вот стоял на площади Пушкина в городе Москве ресторанчик под названием «Елки-палки». Стоял себе и стоял, никого не трогал, и многие успели полюбить его любовью преданной и благодарной, поскольку каждый мог выбрать себе из десятков предлагаемых блюд – мясных, рыбных, овощных – все, что его душе было угодно. И самое главное – в сыром виде. И на твоих глазах ребята в буддийских нарядах превращали отобранное тобой сырье в блюдо потрясающей вкусноты.

Нет больше этого ресторанчика.

Теперь там черт знает что!

Было лучшее место на земле под названием Пицунда. Нет больше Пицунды. Только люди успели полюбить ее любовью искренней и восторженной – исчезла Пицунда, оказалась за какими-то границами.

Стоял на коктебельской набережной простенький киоск, а невероятной красоты женщина продавала там коктейли с названиями, мимо которых не мог пройти ни один уважающий себя... Никто не мог пройти мимо. Пришли мы однажды с ребятами пообщаться с Наташей и выпить заодно цикуты с толчеными тарантулами...

И что видим?

Нет больше этого киоска, нет Наташи, ее улыбки хулиганской, голоса с легкой хрипотцой, которая обычно возникает от плохих сигарет и хорошего коньяка – если, конечно, и то и другое употреблено в достаточном количестве...

Не обижайся, Наташа. Эта почти неуловимая хрипотца ничуть тебя не портит, более того, придает твоему голосу тот непередаваемый тембр, от которого бегут мурашки по телу, от которого колотит озноб и приходит запоздалое понимание – жизнь прошла мимо.

Так вот, нет больше этого киоска. Как-то вечером приехали хмурые нетрезвые люди с подъемным краном, подцепили киоск железным крюком, погрузили на грузовик и увезли в неизвестном направлении. А дело было в том, что кто-то, одержимый заботой о культурном отдыхе отдыхающих, решил замостить эту площадь фигурной плиткой. Как это делается на набережных в Ницце, в Каннах, Женеве и прочих местах, где мы с вами никогда не были, никогда не будем, и стремиться нам в эти места попросту глупо. Нам, слава богу, есть куда стремиться, есть к кому стремиться, есть места и есть люди, которые ждут нас каждый сезон с любовью преданной и опять же непритязательной.

Кстати, вы заметили, какой непреодолимый соблазн таится в этом простеньком слове «непритязательный», когда речь идет о любви на коктебельской набережной?

Продолжаем.

Увезли киоск и бросили, как бесхозный мусор, на какой-то стройплощадке. А оставшуюся выбоину, не сразу, конечно, а года через два-три, как и затевалось, заложили, все-таки замостили серо-красной плиткой с непристойными изгибами. Не поленитесь, взгляните на то, что у вас под ногами, – изгибы у этой плитки действительно какие-то срамные. Хотя, кто знает, может быть, это моя подпорченная нравственность вынуждает видеть срам там, где его и не было никогда. Но с другой стороны – увидел, покраснел от стыда и вот поделился.

Дело, в конце концов, вовсе даже и не в киоске, дело в Наташе. Директор ресторана «Зодиак», которому этот киоск принадлежал, перевел ее на другой участок – в кухню. И тем самым от похотливых взглядов убрал. И правильно сделал. Многие жены, девушки и просто женщины вздохнули с облегчением, поскольку присутствие Наташи на набережной служило всем им как бы живым укором, не чувствовали они себя красивыми и привлекательными, если где-то рядом звучал сипловатый смех Наташи.

Ладно, отправили Наташу на кухню, в посудомоечную, а в начальники ей определили тетю Нюру – женщину пожилую, грузную, суровую, но не злобную, хотя могла и подзатыльник дать, и тряпкой по физиономии съездить, если заслужишь. А что делать, обстановка на кухне, среди немытой посуды, кипящих котлов, булькающих бульонов, требовала совсем других отношений, нежели в том же киоске на свежем воздухе, с видом на море, среди восторженных взоров, в которых, куда деваться, частенько таился откровенный блуд.

– Ну, что, красавица, будешь здесь работать? Останешься? – спросила тетя Нюра, уперев кулаки в бока.

– Останусь, куда деваться.

– Тогда сегодня отдыхай, а завтра к восьми. За два часа до открытия. В первый день можешь прийти к девяти. Все равно утром не питаются, утром похмеляются. Дочку можешь с собой прихватывать.

– Зачем?

– Глупая. Сыта она здесь будет. И сама... Тоже. Врубилась?

– Ладно, теть Нюра. Завтра приду. Сколько выдержу – не знаю. Там видно будет.

– А почему в официантки не пошла?

– Липнут. Я, может, и не самая образцовая девочка, но по пьянке не люблю. Мои ребята на голубой скамейке.

– Знаю я твоих ребят. Что-то не замечала, чтобы они такие уж трезвенники были.

– Так с ними другое! – рассмеялась Наташа. – Они не липнут. С ними мы пьем.

– Как знаешь. Все. Иди. Завтра в девять, не проспи.

Наташа вышла из «Зодиака», привычно окинула взглядом площадь перед писательской столовой, увидела на парапете Амока. Махнула рукой, подходи, дескать, и направилась к голубой скамейке.

– Присаживайся. Послушай, а как тебя по-настоящему зовут?

– Ладно... Я уже и забыл.

– Да-а-а, – удивленно протянула Наташа. – И я к Амоку привыкла. Оставайся Амоком, ладно?

– Называй как хочешь... Хоть горшком. Только в печь не ставь.

– Не обижайся. – Она положила ладонь на его колено. – Какая есть... Уже не изменишь.

– Честно говоря... Я и не хочу в тебе каких-то перемен.

– Точно? Тогда я покапризничаю немного... Можно?

– Валяй.

– Значит, так... Проходишь сейчас в эту калитку, пересекаешь парк, выходишь с другой стороны, а там в своей японской машине скучает Саша... Здоровый такой мужик...

– Знаю.

– Пусть сюда подъедет.

– Зачем?

– Нас с тобой заберет.

– Так через парк к нему пройти проще!

– Я же предупредила... Капризничаю. На кухню меня определили – там не разгуляешься.

– И это... На набережную нет выезда.

– Саша проедет. Будет колебаться – скажи, что я прошу.

– Попробую... – Амок поднялся.

– Подожди, – Наташа успела удержать его за руку. – Сядь на минутку... Не надо пробовать, Амок. Никогда не надо пробовать. Проба – это попытка, заранее обреченная на неудачу. Тогда ночью, когда ты на весь Коктебель орал с надколотыми бутылками в каждой руке... Ты не пробовал. И победил. Хочешь, я скажу тебе одну умную вещь... Только поражения бывают окончательными. Окончательных побед не бывает. Ни у кого.

– Ты хочешь сказать...

– Я хочу сказать, что все впереди.

– Хорошо, – Амок опять поднялся. – Сейчас мы подъедем.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. – Наташа легко встала со скамейки, поцеловала Амока в щечку и подтолкнула в спину. – Ни пуха!

Темная, видавшая виды «японка» подъехала к голубой скамейке через десять минут. Саша сделал круг по маленькой площади, сдал немного назад и оказался рядом с Наташей.

– Карета подана! – улыбнулся он. – Куда прикажете?

Наташа села на заднее сиденье рядом с Амоком, благодарно потрепала Сашу за ухо и откинулась на спинку сиденья.

– Старый Крым. К Грину.

– Александру Степановичу? – уточнил Саша.

– К нему, Саша. К твоему тезке.

– Знакомая дорога.

– Тогда вперед. Только заскочим на минутку ко мне, Лизку заберем. Чего ей там одной сидеть. Пусть привыкает.

– К чему? – спросил Саша.

– Ко мне... Отвыкла она от меня, редко видимся. И к Александру Степановичу пусть привыкает. В жизни все пригодится. Хотя в моей судьбе он сыграл не лучшую роль.

– Да он вроде ничего мужик, – возразил Саша.

– Именно поэтому. Уговорил меня всю жизнь принца ждать... Вот и маюсь. Но если ему удастся вот так же и Лизке жизнь сломать... Я бы не возражала. Коктебельскую жизнь надо ломать, если хочешь выжить.

Странные слова произносила Наташа, чувствовалось, что с Сашей она на эту тему говорит не первый раз. Амок ничего не понимал в их разговоре, да и не пытался, знал – всему свое время. Была в нем уверенная в себе невозмутимость, которая позволяла не задавать лишних вопросов, не лезть со своим интересом, любопытством, желанием показать какую-то свою причастность. И до сих пор такое его отношение к Наташе себя оправдывало.

Не доезжая до рынка, Саша свернул налево и через полсотни метров остановился. Наташа вышла, бросив за собой дверцу, нырнула в уже знакомую Амоку калитку и через десять минут вышла с худенькой девочкой лет десяти – светлые волосенки, голубые глазенки, но выражение лица у нее было суровое и даже какое-то неприступное. Наташа посадила дочь на переднее сиденье, сама села на заднее, к Амоку.

– Знакомьтесь, – сказала Наташа. – Ее зовут Лизетта. А по-нашему, Лизка. Да, Лизка?

– Да, – ответила девочка, не оборачиваясь.

Куражливое настроение Наташи, с которым она посылала Амока за машиной, как-то незаметно исчезло, и всю дорогу до Старого Крыма она просидела молча, глядя на дорогу в боковое окно. Мимо проносились редкие деревья, обочина была сплошь покрыта разнотравьем, россыпи цветов тянулись километрами, и оторваться от них действительно было нелегко.

– Хорошо сидим, – обронила наконец Наташа.

– Да и едем вроде неплохо, – отозвался Саша.

– Как там у них сегодня, приемный день?

– Вроде... Да и какая разница... Тебя пустят. Не первый раз, – ответил Саша, не оборачиваясь.

– Сегодня приемный день, – строго сказала Лиза. – Я помню.

– И что бы мы без тебя делали, – усмехнулась Наташа.

– Вино бы пили. На голубой скамейке, – ответила Лиза.

– Тебе не нравится, когда мы пьем вино?

– Нравится. Мне иногда шоколадка обломится... Мороженое.

Машина долго петляла по улочкам Старого Крыма – где-то ремонтировали дорогу, где-то рыли канаву, укладывали трубы. Наконец подъехали к неприметному домику за зеленым забором из невысокого штакетника.

– Я тоже с вами пройдусь, – сказал Саша, останавливая машину в тени деревьев. – Давно не был.

Сразу за калиткой у белой мазаной хаты стоял на постаменте черный бюст писателя Александра Грина. Сюда-то Наташа и стремилась каждый раз, когда в ее жизни происходили не слишком веселые перемены. Маленький дворик, скамейка в сторонке, дорожка, выложенная кирпичом, – обычная хата небольшого поселка в степном Крыму. Сюда и забрался когда-то Грин, спасаясь от Гражданской войны и всех тех счастливых перемен, которые затеяла новая власть. На жизнь даже в Феодосии у него не было средств, а здесь, в сельской глуши, можно было протянуть какое-то время.

Здесь он и помер – от невзгод, беспросветности и водки. И до сих пор в спаленке, на столе, застеленном белой скатертью, стоял непривычно громадный по нынешним временам граненый стакан. К нему-то и прикладывался когда-то Александр Степанович, у него-то, у этого граненого стакана, искал душевного покоя.

– Знаешь, о чем мечтаю? – спросила Наташа у Амока, показывая на этот стакан. – Напиться хочу из него. И не каберне, не коньяка коктебельского... Водки. И закусить корочкой хлеба с солью.

– И все? – спросил Амок.

– И все. Такой стакан я бы одолела.

Весь Дом Грина состоял из двух комнаток. Какие-то вещички, пожелтевшие книжечки, изданные при жизни автора, узкая железная кровать, застеленная солдатским одеялом, длинное черное пальто на вешалке, черная широкополая шляпа...

Вот и все.

Да, была еще одна вещица, небольшой кораблик с пыльными парусами – модель трехмачтового галиота «Секрет» водоизмещением двести шестьдесят тонн, как описал его Александр Степанович Грин в 1922 году.

Вы представляете себе Россию в 1922 году? Разруха, война, голод... А хмельной писатель пишет наивную сказочную повесть «Алые паруса», которую я и сейчас без слез читать не могу. А спустя полвека отставной моряк из Питера изготовил галиот по чертежам, которые удалось найти, оснастил парусами самого алого цвета, какой только удалось достать, и прислал в Старый Крым. Имя моряка не сохранилось, но кораблик сберегли, поскольку ничего более яркого здесь не было. Не считая, конечно, граненого стакана на столе в спальне.

А что касается алых парусов, то давно они выгорели, выцвели и теперь висели серыми лоскутками, в которых с большим трудом в некоторых складках можно было уловить слабые бледно-оранжевые оттенки. Но как бы там ни было, никто из посетителей не удержался, чтобы не сфотографироваться на фоне этих вот «алых парусов». Заменить бы их, невелик труд, невелики расходы, подсветить бы узким лучом спрятанного фонарика...

Ну, да ладно, не об этом речь.

Обойдя небольшое помещение, Амок, скучая, вышел во двор и присел на скамейку в тени, как мне помнится, грецких орехов. Через некоторое время к нему подсел еще один скучающий.

– Ну что, все осмотрел? – спросил Амок.

– Да мне это в общем-то по фигу... Я насчет работы хотел спросить... Когда-то плитку здесь клал... Обещали денег поднакопить и еще что-то заказать...

– А, так ты по плитке, – оживился Амок. – Я тоже. Плитка, паркет, сантехника...

– Так и ты к ним насчет работы? – насторожился парень.

– Да нет, мы тут вот к Грину приехали. С работой у меня порядок, хватает. В Коктебеле.

– Ха! И я там промышляю! – обрадовался парень. – Костя, – он протянул руку.

– Владимир, – с некоторой заминкой представился Амок – нечасто последнее время он произносил свое настоящее имя.

Из дверей Дома вышла Лиза, постояла на пороге, увидев на скамейке Амока, подошла, села с краю.

– Что там мама задержалась? – спросил Амок.

– А! Плачет.

– Плачет? Ее обидели?

– Никто ее не обижал. Стоит и плачет. С ней всегда так.

– Сиди здесь, – сказал Амок и бросился в Дом.

В первой комнате, кроме Наташи, никого не было. Она стояла перед макетом кораблика и молча на него смотрела. Амок подошел ближе и увидел, что по щекам Наташи действительно катятся слезы.

– Ты чего? – спросил он.

– Ладно... Бывает. Иди, я сейчас выйду.

– С тобой все в порядке?

– Конечно, нет. Со мной давно уже не все в порядке. Ты что, не замечал? Иди уже, ради бога! Только не вздумайте уехать без меня, – улыбнулась Наташа сквозь слезы.

Выйдя на крыльцо, Амок постоял несколько секунд, привыкая к яркому солнцу. Лиза, как и прежде, сидела на скамейке, а парень перед ней присел на корточки.

– Я вижу, вы не скучаете? – спросил Амок, подходя.

– Да вот развлекаемся, как можем, да, Лиза?

– Вроде того, – ответила девочка, пряча ладони под мышки.

Амок сел на скамейку, посмотрел в сторону входа в Дом – Наташа не появлялась. Он подождал некоторое время, оглянулся – парня рядом не было.

– Куда он делся? – спросил Амок.

– А! – Лиза махнула рукой в сторону калитки.

– Что он тебе говорил?

– Гадал по руке.

– Да-а-а! – протянул Амок.

– У меня скоро появится принц на белом коне, и у нас с ним будет много детей.

– Надо же... Предсказание неплохое, рановато, правда, тебе о детях думать.

– Но поговорить-то можно, – рассудительно произнесла Лиза.

Из Дома вышла Наташа и тоже на какое-то время задержалась на крыльце. Потом подошла к скамейке, села рядом с Лизой, подняла лицо к солнцу – чтобы быстрее просохли слезы.

– О чем беседа?

– Тут у Лизы появился новый знакомый, нагадал ей принца на белом коне.

– Принц – это хорошо, – кивнула Наташа. – А где знакомый?

– Был и пропал, – ответил Амок. – Ушел, не попрощавшись.

– Ишь ты, – протянула Наташа. – Лиза, как зовут твоего приятеля?

– Костя его зовут, – вспомнил Амок.

– И про твое имя спросил?

– Да... Я сказала.

– Ну и дура. Так и будешь перед всеми приставалами открываться? Куда он делся? Он что, к Грину приходил? – повернулась Наташа к Амоку.

– Да нет, вряд ли... Грин ему по фигу... Он здесь когда-то плитку клал... Пришел узнать, не надо ли еще чего сделать... Подработать хотел. Я вышел, а он перед Лизой на корточках сидит, ладошки ее в руках держит, принца обещает...

– И еще сказал, что у нас с принцем много детей будет, – добавила Лиза.

– А потом слинял, – уточнила Наташа, глядя в пространство дворика. – Вот видишь, какие невежливые здесь приставалы. – Наташа рассмеялась, потрепала Лизу по волосам. – Впрочем, на пляже они точно такие же... Так. – Наташа опять на некоторое время замолчала, глядя в солнечную листву. – Плитку, говоришь, здесь клал, еще подработать хотел... Видимо, с деньгами у него не очень хорошо... Ладошки в руках держал? Принца обещал? На белом коне? Детишек обещал, и мальчиков, и девочек... Да?

– Он не обещал. – Лиза неотрывно исподлобья смотрела на мать, не понимая, в чем она провинилась. – Просто гадал.

– Хиромант, блин! – Наташа поднялась со скамейки. – Саша уже, наверно, заждался нас. Загляну на минутку, попрощаюсь, а то неловко как-то... Я бываю у них иногда, они меня знают.

Наташа вошла в хату, Амок остался в коридоре, здесь ему показалось интереснее. «Надо же, – пробормотал он, – сигнализации-то нет... А не помешала бы...»

Лиза так и не поднялась со скамейки, удрученная материнским допросом.

Через несколько минут они уже ехали по улочкам Старого Крыма. Стекла были опущены, и горячий ветер, настоянный на степной полыни, гудел в машине. Амок сидел на переднем сиденье, Наташа с Лизой расположились в обнимку сзади – так уж получилось.

Когда-то вождь всех времен и народов произнес слова, которые нет-нет да и выныривают из прошлого, озадачивая простодушных и размякших наших современников своей незыблемостью и неотвратимостью. Идея, овладевшая массами, становится материальной силой, сказал вождь в приступе озаренности. И только когда эта самая идея массами овладела, массы поняли наконец собственную обреченность, но было уже поздно.

Да, Володя?

Молчишь?

А что ты можешь, бедолага, сказать – люди, которые хотели бы кое о чем тебя спросить, уж сгинули твоими заботами, да и идея оказалась не больно живучая, тоже приказала долго жить. Теперь только история может тебе вопросы задавать, только перед ней, голубушкой, тебе придется ответ держать, ерзая тощеватым своим задом на жесткой табуретке правосудия.

Ну да ладно, речь не об этом.

Нам надо маньяка изловить и достойно покарать, чтобы наказание, которое его постигнет, можно было действительно назвать божьей карой. Чтоб перед Богом-то не осрамиться и не впасть в слюнявую гуманность, в глупые надежды на присяжных, в трусливое преклонение перед чем-то более высоким и достойным – нет ничего более высокого, достойного и справедливого, нежели наш с вами, ребята, приговор.

Так вот, приходится признать, что вождь был все-таки прав.

Идея, овладевшая коктебельскими массами, действительно стала материальной силой. Преступник еще ничего не почувствовал, ни о чем не догадался, но уже пошла, пошла вибрация в воздухе, в море, на беззаботных солнечных улочках Коктебеля, сгущаясь постепенно в материальную силу.

Часто маньяк не слышал самых невинных слов, с которыми кто-то обращался к нему, звуки не могли пробить стену сжимающегося вокруг него воздуха. Стоило ему на пляже войти в воду, море тут же выбрасывало его на берег, а он, несчастный, ничего не мог понять. Он полагал, что просто перегрелся на солнце, и вода показалась ему холоднее обычного, а потому сам выскочил на гальку – так ему, бедному, представлялось.

Вот Наташина дочка Лиза познакомилась во дворике Дома Грина с парнем, который, взяв в руки ее ладошки, предсказал что-то счастливое, а Наташа, тут же насторожилась и про себя решила, что об этом нужно рассказать Андрею. А о том, что у маньяка были плохие зубы и он вставил себе новые, уже знали и в местной милиции, и в уголовном розыске Феодосии, знали опера, которые неустанно бродили по тихим улочкам Коктебеля. А Слава Ложко, грохоча по столу мощным кулаком, требовал от своих ребят бдительности и результатов. А примчавшийся из Москвы маг, колдун и экстрасенс Равиль Домаев, погрузившись в какое-то свое, одному ему известное состояние, уже определил, где можно встретить маньяка, а где не стоит и пытаться...

Однажды вечером, оказавшись с Андреем на улице Десантников, Равиль вдруг остановился, замер на минуту, а очнувшись, произнес негромким, сдавленным голосом:

– Он где-то рядом... Он меня видел сегодня, и я его видел... Мы встретились взглядами.

– Где? – чуть не закричал Андрей.

– Понятия не имею... Но если мы увидим друг друга снова... У него плохое лицо, – перебив себя, добавил Равиль.

– В каком смысле плохое?

– Серое какое-то... Худощавое. И еще... Он часто улыбается... Но как-то нехорошо...

– Это как понимать?

– Механически улыбается... Не радостно, понимаешь, не весело.

– Новыми зубами хвалится?

– А знаешь, очень даже может быть. И еще... У него есть недостаток.

– Равиль... Ты меня прости, но о его недостатке Коктебель уже третий месяц говорит.

– Нет, – Равиль покачал головой. – Физический недостаток.

– Ну, правильно... Протез-то у него искусственный.

– Может быть, – Равиль согласился, но сомнение в его голосе осталось.

– Послушай... Что там твои ребята говорят... – Андрей показал рукой куда-то вверх. – Девочка, которую нашли возле Чертова Пальца... Его работа?

– Да, это он. Но там все случайно получилось. Он не затевал этой охоты... Девочка отстала от группы, а тут он... И не смог удержаться. Он воспринял это как дар небес.

– Ты хочешь сказать, что небеса на его стороне?

– Небеса не могут быть на его стороне. Он нарушил законы бытия. Со стороны небес это могло быть испытанием. Ему дали шанс спастись. Он не выдержал испытания и теперь спастись уже не сможет.

– А нашкодить сможет?

– Да. Но маловероятно. Там свои представления о нравственности.

– Они отличаются от наших представлений?

– Конечно. Там все суровее и необратимее. Там нет понятия прощения, раскаяния, исправления... Они не считают, что, дескать, сын за отца не ответчик. Ответчик. И внук, и правнук ответчики. У них больше времени, чем у нас, жизнь одного человека слишком коротка для свершения возмездия. Сын Чикатило пошел по стопам отца – это уже наказание. И у этого отпрыска все впереди. И у его потомков. И еще одно... Божью кару люди могут не заметить и разочароваться в высшей справедливости. Она может выглядеть несчастным случаем, оплошностью, стечением обстоятельств...

– Но Бог справедлив?

– У него нет надобности выглядеть справедливым в глазах людей. Он к этому не стремится. Там другое понимание справедливости, другой отсчет времени. Да, Бог может простить, но кто знает, не окажется ли его прощение куда суровее наказания. Да, Бог справедлив, но безжалостен. Можно безнаказанно нарушать людские законы правосудия, но никому не позволено нарушать законы бытия.

– Хорошо, – кивнул Андрей, – согласен. Но скажи мне тогда, если тебе это позволено... Что такое законы бытия?

– Если сказать коротко и слегка вульгарно... Это уголовный кодекс Вселенной. Камень должен катиться вниз, камень не должен устремляться в небеса. Если же какие-то силы забросили его в небо, он обязан вернуться на землю. И вода не имеет права течь вверх. И человек должен жить по этим же законам.

– По законам камня и воды? – усмехнулся Андрей.

– Да, – спокойно ответил Равиль. – По законам камня и воды. По тем нравственным законам, по которым живут камень, вода, дерево, трава, облака...

– Слушай, Равиль, где ты всего этого набрался, каких-таких книг начитался?

– Мне кажется, нет таких книг.

– То есть ты не уверен, что они есть или что их нет?

– Да, так можно сказать. С этими знаниями... Впрочем, это не знание, это понимание своего места... Так вот, с этим пониманием люди рождаются. Но далеко не всем это понимание удается в себе сохранить. Это понимание в нашей суетной корыстолюбивой жизни кажется наивным и беспомощным... Подумаешь, жить по законам воды и камня... Слишком много соблазнов, легких, необязательных истин, необязательных норм нравственности...

– Но это где-то изложено? Наверняка есть книги...

– Не надо их искать, они сами тебя найдут. Может оказаться, что в тысяче страниц какой-либо книги спрятана одна строчка для тебя, только для тебя. Ты открываешь книгу в любом месте и тут же натыкаешься взглядом на эту строку... И все. После этого можешь закрывать книгу. Там для тебя больше нет ничего. Возможно, автор написал эту строку, имея в виду нечто совершенно иное, нежели то, что увидел в ней ты. Автор жил столетия назад, тебя не знал и не мог знать, но эти слова были написаны именно для тебя. Три века назад. Или три тысячелетия назад. И никто, кроме тебя, их не увидит, не прочтет и не поймет так, как понял ты. А ты их понял единственно правильно, потому что они написаны для тебя. И родился ты только для того, чтобы прочитать эту строку, усвоить и передать дальше.

– Но в таком случае...

– Андрей... Я тебе уже говорил... Мои ребята не любят разговоров на эти темы. Давай остановимся. Ладно? Там Света ждет, ты не забыл, что у нас сегодня сеанс белой магии? – Равиль говорил негромко, с мягкой улыбкой, и не согласиться с ним было невозможно.

– Магии? – переспросил Андрей.

– Если тема не допускает шуток, это несерьезная тема. И в нашем деле случаются шутки.

– А над чем шутят твои ребята?

– Ну, вот один наш человек отправил клиента в потусторонний мир, а вернуть назад не смог.

– И что же?! Он там и остался?!

– Там и остался, – кивнул Равиль.

– Но ведь тело-то его здесь? Ведь туда перебрасывается только сознание? Или я чего-то не понимаю?

– Тело действительно осталось здесь, а сознание до сих пор там блуждает. А тело после сеанса домой вернулось, жена, дети, работа... Все, как и прежде. Но мыслями, сознанием человек там.

– С покойниками?

– Ну... У нас другая терминология. Покойники на земле, а там они все как бы живые. Опять прошу – остановимся. Я обещал Свете, что сегодня вечером она встретится с Леной.

– И она с ней встретится?

– Конечно.

– И я могу при этом присутствовать?

– Тоже хочется с Леной повидаться?

– Не возражал бы.

– Договорились. Но Света пойдет на встречу одна.

– Только это... Ты ведь не оставишь ее там? Не забудешь назад вернуть?

– Обычно мои клиенты возвращаются.

– Что значит – обычно? – насторожился Андрей.

– Шутка! – Равиль рассмеялся. – Я же тебе говорил – все в человеке. И весь потусторонний мир тоже в человеке. Я только передаточное звено. И еще... Не надо тебе всего этого знать. Когда хирург делает операцию на сердце, больному лучше пребывать в наркозе.

Поднявшись на пятый этаж, Андрей некоторое время стоял, поджидая отставшего Равиля. Потом, не трогая кнопку звонка, легонько потянул дверь на себя. Она оказалась незапертой.

– Так, – пробормотал Андрей. – Напрасно ты, девочка, так себя ведешь, напрасно. Не надо бы тебе так себя вести. С тем, кто так себя ведет, случаются неприятности. И не всем удается из этих неприятностей выбраться живым, – продолжая негромкое бормотание, Андрей прошел в коридор, миновал большое зеркало и оказался на кухне.

Света сидела на диване, забросив ногу за ногу и покуривая длинную тоненькую сигаретку.

– Явились – не запылились, – врастяжку произнесла она, выпуская дым в сторону раскрытой двери на балкон.

– Почему дверь не закрыта на замок? – хмуро спросил Андрей.

– Разве? – Света удивленно вскинула брови. – Надо же... Знаешь, Андрюшенька, я стала такая рассеянная – просто ужас какой-то! – Света явно куражилась, пытаясь скрыть свою растерянность перед Равилем и перед тем, что ей предстояло в этот вечер, – встреча с Леной, которую она похоронила несколько месяцев назад.

– Света, ты как?

– Дрожу, но готова.

– Тогда поехали, – Равиль закатал рукава рубашки. – Андрей, пройди минут на пять в комнату, а мы тут со Светой пошепчемся.

Равиль ждал, когда Андрей уйдет, а тот не торопился, что-то его задерживало, но, увидев, что и Света, и Равиль с недоумением смотрят на него, все-таки вышел и закрыл за собой дверь.

– Ему можно было бы остаться, но я подумал, что вам без него будет удобнее.

– Да, нечего ему здесь болтаться, – согласилась Света. Она раздавила сигарету в переполненном окурками блюдце, чуть одернула юбку, но это ничего не изменило – уж больно она была коротка.

– Значит, так, – Равиль сел на табуретку напротив Светы, наклонился к ней, поставив локти на колени и сцепив ладони. – В общем, Света, я знаю, что произошло. Ваша дочь убита около двух месяцев назад. Было следствие, вскрытие, похороны... Все это так. Но я хочу, чтобы вы знали... Есть мир, в котором мы живем, и есть мир, который для нас недоступен. Может быть, это прозвучит непривычно, но наши близкие после смерти помнят нас и даже более того – они живы нашей памятью. Наша память о них дает им силы жить там...

– Лена знает, что мы с ней встретимся? – перебила Света.

– Думаю, знает.

– И она согласна?

– Она уже идет к вам. Продолжу... Я введу вас в некоторое состояние, чтобы вы могли отрешиться от этого мира... И тогда тот мир станет для вас доступен.

– И мы сможем поговорить?

– Конечно.

– Я ее услышу, и она меня услышит?

– Да, Света, да.

– О чем я могу говорить с ней, а о чем не имею права?

– Вы можете говорить с ней о чем угодно, можете задавать ей любые вопросы... Но она ответит только на те, на которые ей позволено отвечать.

– А кто решает – на какие вопросы ей отвечать, а на какие ни в коем случае?

– Она решает. Она уже подчиняется законам того мира и знает, как себя вести.

– Я ее узнаю? Она меня узнает? Это будет тень или только голос? Или она предстанет в виде какого-то существа?

– Это будет Лена, ваша дочь. Такой, какой вы ее помните.

– Она будет в крови?

– Не думаю. Там нет крови.

– Ни у живых, ни у мертвых?

– Там нет ни мертвых, ни живых, – с нажимом произнес Равиль.

– Она знает, что умерла?

– Конечно... Но она относится к этому не так, как вы. Легче, спокойнее... Она будет больше жалеть вас, чем себя. Наш мир оттуда кажется жестче, безжалостнее... Кровавым, если уж на то пошло. Вы хорошие вопросы задаете, Света.

– Чем же вам понравились мои вопросы?

– Они разумные, мужественные. Они по делу. Вы уже включились в наши игры.

– Это для вас игры?

– Конечно, нет. Но какие-то слова надо произносить... Если я скажу, что это наши с вами затеи, авантюры, забавы... Это будет уместнее?

– Ладно, проехали... Вы правы. Начинаем?

– Я, с вашего позволения, приглушу свет... Верхняя лампочка ни к чему... Пусть остается настольная.

Раздался жесткий стук в дверь.

– Это Андрей, – сказала Света.

– Он может войти?

– Пусть, – Света передернула плечами. – Вроде как бы не чужой.

Равиль открыл дверь, молча впустил Андрея и показал ему на табуретку у газовой плиты. Андрей как-то робко прошел в дальний угол кухни и осторожно опустился на табуретку. Он понял, что разговор, который произошел здесь без него, объединил Свету и Равиля, и теперь они ближе друг другу, чем ему.

Равиль подошел к Свете.

– Сейчас я произнесу древнюю арабскую молитву... Я всегда начинаю с нее в таких случаях. Не пытайтесь сопротивляться, сохранить сознание... Это ни к чему. Мы не расстаемся. Когда вы окажетесь там, мы с вами будем слышать друг друга, разговаривать, если хотите – делиться впечатлениями. Но при этом вы все-таки будете там. Вы меня понимаете?

– Надеюсь.

– Тогда откиньтесь на спинку дивана, расслабьтесь, опустите руки – они сами найдут позу, сами улягутся, как им удобно... Закройте глаза... Вы уже на полпути...

И уже с закрытыми глазами Света вдруг услышала странные звуки или, может быть, даже крики, напоминающие волчий протяжный вой, гортанный орлиный клекот, стон, в который прорывались человеческие слова. Но слова были совершенно непонятные, незнакомые, возможно, они звучали тысячи лет назад. Равиль растягивал не гласные звуки, а согласные, и получался в самом деле звериный вой, бесконечно печальный, даже с предсмертной обреченностью. Но в то же время в нем ощущалась решимость из последних сил приподняться на передние лапы и, ощерившись окровавленной пастью, вцепиться в горло врага, зная в то же время, что сил сомкнуть зубы уже нет...

– А-м-м-м-н-н-н-а с-с-т-т-т-о-о-о-н-н-н-а-м-м-м-м... – завывал Равиль, подняв голову к потолку, и Света вдруг почувствовала в какой-то момент, что пропала кухня с сжавшимся в углу Андреем, с Равилем, у которого в жизни такой мягкий голос и такие обволакивающие манеры, и такая походка, будто он неслышно и невидимо крадется к добыче, затаившейся в чаще... И Коктебель исчез, и Черное море, и необъятный Карадаг с хищным оскалом скал...

И вдруг она услышала совсем рядом его, ставший уже привычным негромкий голос:

– Вы где, Света?

– Не знаю... Я никогда здесь не была...

– Что вокруг?

– Пустыня какая-то серая... Ни одной травинки... И небо темное, тоже серое... И дорога, проселочная дорога, я иду по ней...

– Идите, не останавливаясь.

– Впереди посветлело... И в небе слабая синева появилась... Трава на обочине... Перекресток... Что мне делать?

– Не сворачивайте, идите прямо.

– Прошла перекресток...

– На дороге никого не видите?

– Пусто... Речка... Красивая речка... Синяя... И небо синее... Вода чистая, прозрачная... Птицы летают разноцветные... Щебечут... На дороге кто-то показался... Маленькая фигурка...

– Это Лена. Идите ей навстречу. Когда встретитесь, дальше идти не надо...

– Я боюсь... Она вся в темном... Какой-то балахон до пят...

– Спросите, она объяснит, откуда у нее этот балахон.

– Она совсем рядом... Она улыбается... Она узнала меня, бежит навстречу... Не могу, не могу, не могу...

– Я ухожу, – сказал Равиль. – Поговорите.

Света не нашла в себе сил подойти к Лене вплотную и остановилась в двух шагах. И Лена остановилась, ей тоже, видимо, что-то мешало подойти ближе.

– Вот и встретились, – сказала Лена со спокойной улыбкой. – Я знаю, тебе сейчас плохо. Но ты держись... Только береги себя. Ты слышишь, что я говорю? Береги себя.

– Хорошо, Леночка, хорошо... А почему ты в этом балахоне?

– Ты что, забыла? Мама, я же вся дырявая, некрасивая... Зачем тебе видеть меня такой?

– Тебе больно?

– Уже нет... Мне хорошо. Мне в самом деле уже хорошо.

– Я виновата перед тобой... Ты прости меня, ладно? – Не выдержав, Света шагнула вперед, протянула руки, чтобы обнять Лену, но ладони ее прошли сквозь пустоту. А Лена стояла, как прежде, перед ней и так же смущенно улыбалась. – Я хочу тебя обнять.

– Не получится, мама. Для тебя я неосязаемая.

– Но я слышу твой голос...

– Нет, меня нельзя слышать... Это мой голос звучит в тебе.

– Но это ты говоришь со мной?

– Да, конечно... Разве ты не чувствуешь? Ведь и при жизни такое бывает... Когда тебя не было дома, я часто разговаривала с тобой вслух... И ты мне отвечала. Мне кажется, мы с тобой скоро снова увидимся.

– Конечно, Леночка.

– Не говори так... нельзя ни в чем быть уверенным. Ты правильно поступила, что не выдала... Того. Пусть будет, как будет... Ему немного осталось. Только ты береги себя, – третий раз повторила Лена свое предупреждение, и каждый раз ее слова звучали все настойчивее.

– Папа присматривает за мной.

– Слушайся его. Всегда слушайся. Ты не слушалась его раньше... А он меня здесь проведает? Пусть он тоже придет, ладно? Помнишь, я была в летнем лагере и вы вместе приехали ко мне?.. Я никогда не была так счастлива... Пусть он меня проведает... Помнишь, я была в летнем лагере и вы вместе... Помнишь, я была в летнем лагере...

Махнув прощально рукой, Лена повернулась и пошла по дороге, которой и пришла. Но на этот раз она уменьшалась быстро и с каждым шагом становилась прозрачнее.

– Света, вы хотите вернуться? – услышала Света голос Равиля.

– Мы поговорили.

– Лена ушла?

– Да, я здесь одна. И небо снова потемнело, и речка исчезла...

Равиль подошел к Свете и коснулся рукой ее лба, чуть повыше переносицы. Она тут же открыла глаза, с удивлением осмотрела кухню, задержалась взглядом на Андрее, словно припоминая, кто бы это мог быть...

– Ах, это ты, – произнесла, приподнимаясь. – Лена хочет тебя видеть. Она просила, чтобы ты проведал ее... Оказывается, мы с тобой были у нее в летнем лагере... Она говорит, что это было самое счастливое ее лето... Ты помнишь, когда мы ездили к ней?

– Нет... – растерянно проговорил Андрей.

– И я не помню... – простонала Света. – Поддатые, наверно, были. А она только это и помнит. Видимо, надо меньше пить.

– Хорошая мысль, – одобрил Андрей. – Но следовать ей немедленно... Это будет поспешное решение.

– Согласна, – кивнула Света и, взяв со стола граненую бутылку коньяка, с хрустом свинтила пробку. – Пригубишь?

– Мне нельзя... У меня дальняя дорога.

– Куда же ты собрался на ночь глядя?

– В потусторонний мир. Ты сказала, что меня там ждут?

– Ах да... Я и забыла.

– Подожди... Вот вернусь, бог даст...

– А знаешь... Я выпью за скорое твое возвращение.

– Как там Лена? Ее можно узнать?

– Ничуть не изменилась... Даже похорошела... Только бледненькой она мне показалась. Да, и еще... Не спрашивай у нее, почему она в сером балахоне до пят... Я сдуру спросила и пожалела...

– А почему она в сером балахоне до пят?

– Потому что продырявленная вся! Двадцать шесть ножевых ударов, если помнишь. Не хочет, чтобы ее видели в таком виде.

– А меня она помнит?

– Только о тебе и говорила. Наказывала, чтоб берег ты меня, а я – чтоб тебя во всем слушалась.

– Ей виднее, – пробормотал Андрей, уже начав тяготиться запредельной темой разговора.

– Да, оттуда всегда все виднее, – поддержал Равиль. – И взрослеют там быстрее. Впрочем, это не взросление... Оказываясь там, человек проходит через печальные испытания... И многое из того, что здесь тонет в быту, попросту не замечается, там воспринимается очищенным от суеты и бестолковщины.

– И от пьянства, – добавила Света.

– И это тоже, конечно, – согласился Равиль. – Ну что, Андрей... Готов?

– Вполне.

– Света, ты не хочешь отлучиться в комнату?

– Нет, посмотрю, как это выглядит со стороны.

– Очень даже буднично, – сказал Андрей. – Даже не верится.

– Там окажешься – поверишь, – усмехнулась Света.

– Тогда поменяйтесь местами, – распорядился Равиль. – Света, ты садись на табуретку, а Андрей – на диван. Разговоры прекращаем. Тем более что они у вас как-то незаметно скатились к подковыркам. Не надо, Андрей... Пошутим потом, ладно? Когда вернешься.

– Извини, Равиль... Это не шутки, это растерянность, может быть, нервозность... Не каждый день приходится отправляться... в такие путешествия.

– Тогда в добрый путь. Повторяться не буду, ты все слышал, что я говорил Свете. Откинься на спинку дивана, закрой глаза, расслабься, опусти руки вдоль тела, расцепи пальцы, а то они у тебя даже побелели от напряжения... Будто ты в кресле стоматолога. Не бойся, больно не будет.

– Смотря что называть болью, – негромко проговорил Андрей.

– Согласен, – кивнул Равиль.

Как и Света, когда прозвучала молитва на древнем языке, Андрей оказался в серой пустыне под темным небом, на безрадостной, гнетущей дороге. Едва он миновал перекресток, небо над ним посветлело, появились краски, дорога пошла по берегу реки с прозрачной водой, и он в отдалении увидел на дороге маленькую фигурку в темном балахоне.

Не доходя до Андрея несколько шагов, Лена остановилась и некоторое время молча смотрела на него.

– Здравствуй, папа, – наконец произнесла она негромко, но внятно.

– Здравствуй... Лена. – Даже здесь, в этом странном мире, Андрей не решился или просто не нашел в себе сил назвать Лену дочкой.

Она заметила его заминку, поняла, в чем дело, чуть заметно улыбнулась.

– Не переживай... Здесь мне хорошо... Можно привыкнуть. Мы с тобой нечасто виделись в той жизни...

– Это моя вина.

– Не думай так... Здесь нет ничьей вины. Если бы я побыла чуть дольше живой, все бы наладилось... Я знаю, все бы наладилось.

– И ты знаешь, почему я сейчас здесь?

– Знаю.

– Скажи мне, кто тебя убил?

– Не могу... Нам нельзя вмешиваться в вашу жизнь. Вы должны сами в ней разбираться. Иначе все было бы слишком просто.

– И ты мне ничего о нем не скажешь?

– Почему... Скажу. Его портрет есть в нашей квартире... Ты держал его в руках.

– Фотография?

– Нет... Это не совсем портрет... Скорее рисунок. Я его нарисовала, как смогла... Если ты найдешь мой рисунок, ты узнаешь этого человека. Вы с ним скоро встретитесь, очень скоро.

– Понимаешь... Там, в нашей жизни, все выглядит иначе...

– Знаю. Я люблю тебя, папа... И всегда любила.

– И я всегда любил тебя, Лена... Прости, но понял это только сейчас, на этой вот дороге.

– Поищи мой рисунок, ладно? Ты его узнаешь. И... береги маму.

– Конечно, Лена, конечно.

– Ты услышал меня? Береги маму.

– Она обижается на меня... Наверно, она права.

– Нет, она на себя обижается. Ей тяжело сейчас... Не оставляй ее одну.

Андрей сделал шаг вперед, подошел к Лене, хотел коснуться щеки, но его рука прошла свободно, не встретив препятствия. Лена улыбнулась, увидев его испуганное недоумение.

– Если мы с тобой будем встречаться чаще, ты к этому привыкнешь. Если мы с тобой будем встречаться... Если мы с тобой... – Лена исчезала, становилась прозрачной прямо на его глазах, сквозь нее уже была видна дорога, берег реки, кустарник с цветами, и последнее, что Андрей смог различить на ее лице, была виноватая улыбка – Лена как бы просила прощения за эти свои странности.

Андрей повернулся и зашагал по дороге в обратную сторону. Небо сделалось темно-серым, но без туч. И краски погасли, и река исчезла, и птицы, и цветы... А когда он миновал знакомый уже перекресток, раздался голос Равиля:

– Андрей, ты в порядке?

– Мы уже расстались.

– Ты возвращаешься?

– Да, я снова на пустой дороге, и вокруг ни единого существа, дома, камня, травинки... Ничего нет вокруг. И никогда не было. Похоже, теперь я кое-что знаю об этом мире.

– Да, он такой, – сказал Равиль и коснулся пальцами лба Андрея. Тот открыл глаза и первое, что увидел, это слегка расплывчатый контур Светы. Потом появилась резкость изображения – Света улыбалась и протягивала ему стакан с коньяком.

Андрей без колебаний взял из ее рук этот дар живой жизни.

– Спасибо. Именно этого мне сейчас больше всего и не хватало.

Под впечатлением встречи с Леной Андрей хотел было тут же попросить у Светы все рисунки, наброски, все записочки и блокнотики, которые остались после Лены, уже открыл было рот, но тут же будто какие-то силы заставили его промолчать. Он и сам не смог бы, наверное, объяснить, что его насторожило, что вынудило отказаться от просьбы простой и естественной. Но от Светы не укрылся его порыв, то, как он спохватился и затаился в своих каких-то не то подозрениях, не то в догадках.

– Да ладно тебе, говори уже, какие мыслишки пронеслись в твоем потрясенном сознании? – попробовала настоять Света, но своими словами она только подтвердила правильность невнятно промелькнувших у Андрея опасений.

– Да так... Поделиться хотел.

– Поделись, – настаивала Света.

– Уж больно личное...

– И даже Равилю нельзя этого знать?

– Да почему нельзя! Неловко все это... Сказала Лена, что любит меня и всегда любила... А что я... Я мог только руками развести... Дескать, и я тебя люблю. Она увидела мою растерянность, улыбнулась понимающе... И эта вот ее улыбка до сих пор стоит у меня перед глазами. Здравствуй, папа, говорит, а я, придурок, не решился ее дочкой назвать... Она опять улыбнулась... Люди с той стороны более проницательны, да, Равиль?

– Дело, наверно, в другом, – Равиль помолчал. – Люди с той стороны, как ты выразился, через многое прошли, а если уж называть вещи своими именами, через смерть прошли... И наши маленькие хитрости, бытовое лукавство, придуманные правила приличия... для них уже не имеют значения. Они не раздражают людей с той стороны, даже не смешат, они просто видят эту нашу мелкую озабоченность... Ты правильно подметил их великодушие. Они лишь грустно улыбаются, видя наши уловки. Они не врут не потому, что решили вести себя вот так, вовсе нет. Они просто не могут лукавить. Вот Лена сказала, что любит тебя, – ты можешь быть совершенно уверен, что так оно и есть.

– Похоже, я вел себя несколько мелковато, – пробормотал Андрей.

– Не переживай, Андрюшенька, – тут же отозвалась Света. – Исправишься. Как Лена тебе показалась?

– Бледная... Ни кровинки в лице. Но держится, улыбается...

– А откуда там быть, кровинке-то... Ладно. На меня не обижается? – Света настороженно посмотрела на Андрея.

– У них там, похоже, вообще не обижаются. Я пожаловался, что, дескать, ты на меня обижаешься...

– А она?

– Она меня поправила. Сказала, что мама сама на себя обижается. – Поставив локти на колени, подперев подбородок кулаками, Андрей невидяще уставился в тесное кухонное пространство. – Значит, им можно доверять, – наконец произнес он.

– Как самому себе, – добавил Равиль. – Не больше и не меньше. Как самому себе, – повторил с какой-то осознанной настойчивостью. – Они не все говорят, они далеко не все говорят, но не врут.

– В этом я уже убедился, – продолжал Андрей. – Значит, они надежные ребята. – Слова прозвучали несколько странно, но в этот вечер произошло столько необъяснимого и вообще, казалось бы, невозможного, что на слова Андрея никто попросту не обратил внимания.

Равиль взял стоявший на столе нетронутый стакан с коньяком, внимательно посмотрел на просвет, отпил глоток и вернул стакан на стол.

– Коньяк не только опьяняет, – пояснил Равиль, – коньяк в правильной дозе отрезвляет.

– От чего? – рассмеялась Света.

– От иллюзий, от ложного восприятия самого себя, от ошибочного понимания мира, своего места в нем и прочих заблуждений.

– Это опасные заблуждения? – спросил Андрей.

– Они скорее смешные и потому для многих опаснее смертельных. Мужчина может ненавидеть женщину, так же, как и она может ненавидеть его, но это не мешает им жить вместе. Однако, если женщина смеется над мужчиной или наоборот, между ними уже ничего быть не может.

– Спиши слова! – опять рассмеялась Света.

– Ты и сама это знаешь, – отмахнулся Равиль.

– А откуда тебе известно, что я это знаю?

– Маг потому что, колдун и экстрасенс. Да, Андрей? Ты вот только что обронил неожиданные слова... Ты сказал, что на ребят с той стороны можно положиться... Да, можно. Скажу больше... Если ты приблизишься к какой-либо смертельной опасности или она к тебе приблизится, Лена найдет способ предупредить об этом – во сне ли, приметой, которую ты увидишь в номере проезжающей машины, в форме облака, в слове, которое тебе послышалось, когда никого рядом не было, смутным предчувствием... И так далее. Не пренебрегай ее предупреждением.

– Она и меня может предупредить? – спросила Света без улыбки.

– А тебя она уже предупредила, – ответил Равиль.

– Ты хочешь сказать, что те невнятные слова, которые тут промямлил Андрюшенька, таят в себе предупреждение?

– Не надо, Света... Ты и сама это поняла.

– То есть я должна отнестись к ним всерьез?

– Ты должна относиться всерьез ко всему, что происходит сейчас в Коктебеле. К восходу солнца, неожиданному дождю, автомобильной аварии, в которой никто не пострадал, собачьему лаю за забором... И так далее.

Света внимательно выслушала Равиля, повертела в воздухе растопыренной ладонью, как бы прикидывая, с какого слова начать...

– Скажи, Равиль... А мы могли бы с тобой еще встретиться в Коктебеле? Я имею в виду, в этом мире?

– Конечно! – быстро ответил Равиль.

И то, что он ответил не раздумывая, ее огорчило. Значит, не понял вопроса, не понял его скрытого смысла. Между тем, Равиль прекрасно все понял, а своим как бы бездумным ответом он обесценил ее вопрос, свел к словам, которые никого ни к чему не обязывают.

Андрей тоже понял суть вопроса Светы – она предложила Равилю встретиться наедине. И сделала это легко, открыто, не прячась в коридоре, не уединяясь на балконе, не переходя на шепот и потому не давая Андрею оснований заподозрить ее в чем-то... Но Андрей прекрасно ее понял, как понял Равиль, и потому оба опустили глаза, чтобы не выдать своего понимания и не поставить Свету в неловкое положение.

– Равиль, а вы смогли бы сопровождать меня в потустороннем мире? – продолжала Света, делая разговор совершенно пустым.

– А кто нас вернет обратно? – улыбнулся Равиль.

– А нужно?

– Вы хотите остаться там?

– Мне кажется, что даже там с вами мне нечего опасаться.

– Вам и здесь со мной нечего опасаться, – произнес Равиль жесткие, может быть, даже безжалостные слова, которые в их разговоре все поставили на свои места.

– Жаль, – обронила Света. – Я бы не прочь подвергнуть себя какой-нибудь опасности. – Она поднялась с дивана и быстро прошла к туалету. – С вашей стороны, разумеется, – добавила она, прежде чем закрыть за собой дверь. Но дверь тут же открылась снова. – Опасности, которые идут от Андрея, мне уже наскучили.

– Теперь, Равиль, ты знаешь, почему у нас со Светой такие отношения, а не другие.

– По-моему, у вас прекрасные отношения, – с лукавой улыбкой ответил колдун, маг и ясновидец.

– Прекрасные – да. Но не больше. На более близкие у меня нет сил. Я просто помру.

– Ха! Размечтался! Помрет он, видите ли! – сказала Света, входя на кухню и снова усаживаясь на диван. – Не помрешь. Ты будешь еще долго-долго подыхать. По мне, естественно. А что может быть для настоящего мужчины выше и желанней, чем подыхать по красивой женщине?

– Есть кое-что и повыше.

– Боже! Что же это?!

– Подыхать по еще более красивой женщине.

– А такие есть?!

– В Коктебеле?! Навалом.

– Ах да! Я забыла, где мы находимся. – Света произнесла это как бы шутя, но обиделась, похоже, всерьез.

– Андрей, ты меня проводишь? – напомнил о себе Равиль. – О главном мы поговорили, в соседнем мире побывали, убедились, что он существует, что нас там помнят и любят... Я пойду, ребята... Вам есть о чем поговорить. Уже поздно, боюсь, Вера не пустит ночевать.

– Что?! – радостно вскричала Света. – Не пустит ночевать?! Равиль... В парке Дома творчества уже многие годы висит плакат... «Улыбнись, ты в Коктебеле!» Здесь о ночевке вспоминают на рассвете... Андрей, проводи Равиля, а на обратном пути загляни в киоск возле почты, ладно? Там наша подружка Надя до рассвета работает... А то после всех этих запредельных путешествий я, кажется, что-то не то говорила... Вы уж, ребята, простите меня. Я буду хорошо себя вести. Только, Андрей, не говори больше, что в Коктебеле есть женщины красивее меня... Ладно? От таких слов кто угодно потеряет самообладание.

– Заметано, – Андрей согласно кивнул.

– Равиль, ты не уезжаешь в ближайшие дни? – спросила Света.

– Из Коктебеля?! – ужаснулся Равиль. – Как тебе в голову могло такое прийти?!

Выйдя на площадку, Андрей плотно закрыл дверь и запер ее на оба замка, каждый раз дважды поворачивая ключ. Подъезд был темный, маленькая лампочка горела только над входом. Андрей с Равилем на ощупь спустились с пятого этажа, не видя друг друга и ориентируясь только по маленьким тусклым окошкам, которые не мыли, наверное, уже лет двадцать, с тех пор, как заселили этот дом. И только выбравшись на улицу, они наконец увидели друг друга.

– Равиль, скажи мне, если это не секрет... – заговорил Андрей. – Я сегодня пообщался с Леной... Вопрос: она действительно существует где-то рядом в том виде, в котором предстала передо мной? Или это сгусток энергии, а такой вот внешностью ее наделил я? Или она пребывает в виде какого-то излучения...

– Все предположения верны, – ответил Равиль. – И все ошибочны. Я знаю только одно – все в человеке. Все в тебе, в Свете, во мне. Конечно, что-то еще существует помимо нашего обычного восприятия... Что касается меня, я могу делать только то, что мне позволено.

– А кто тебе позволяет или не позволяет?

– Я их называю ребятами. Они не возражают. Когда я пытаюсь заглянуть за ширму, которая меня окружает, мне строго указывают на недопустимость моего любопытства. Они так и говорят... «Равиль, остановись... Не лезь туда... Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. Ты не готов».

После этих слов оба замолчали, молча прошли мимо почты, мимо работающих еще киосков.

– Что же мимо, ребята? У меня еще столько всего осталось! – из маленького окошка выглянула кудлатая головка Нади.

– На обратном пути, – пообещал Андрей.

До дома Веры осталось идти несколько минут, и друзья прошли это расстояние не торопясь, легким прогулочным шагом.

– А знаешь, – нарушил молчание Андрей, – у меня такое ощущение, что этот тип все время где-то недалеко.

– Да, он рядом, – подтвердил Равиль. – Я с ним даже иногда переговариваюсь. Он заигрался.

– В каком смысле?

– Озорует. Как бы усмехается. Он знает, что я здесь.

– Об этом знает весь Коктебель.

– Нет, это другое...У него беспокойство, но это приятное для него беспокойство... Оно его как бы заводит. Как бывает у актеров перед выходом на сцену... По-настоящему его тревожит только Света. Он опасается, что она его все-таки сдаст.

– Но следов-то не осталось!

– Это только кажется... Они есть, они всегда есть.

– В душе? – усмехнулся Андрей.

– В душе тоже все прочитывается или, лучше сказать, считывается. Суд может не принять их как доказательства, но ты говорил, что тебе не нужны доказательства? Я правильно понял?

Они свернули с улицы Десантников к гостинице Саши Баранова «Морской конек», повернули направо и через минуту-вторую были у железных ворот Веры.

– Тебя провести на этаж? – спросил Андрей.

– Нет, не надо. Иди к Свете. Что-то мне стало неуютно... Она просила купить коньяк? Возьми бутылку и иди к ней. Придешь – позвони мне, ладно?

– Счастливо. – Андрей похлопал Равиля по спине.

– Ты слышал, что я сказал? Доберешься – обязательно позвони. Я буду ждать. Не буду подниматься к себе, поболтаем с Верой. У нее телефон во дворе.

– Может, и мне с вами посидеть минут десять-пятнадцать?

– Андрей... – Равиль помолчал. – Катись. И нигде не задерживайся. Обещаешь?

– Ты настаиваешь?

– Да! – заорал Равиль. Протиснувшись в железную калитку, он с грохотом захлопнул ее изнутри.

Андрей посмотрел на часы – они вышли из квартиры Светы полчаса назад. Через пятнадцать минут он будет на месте. Киоски возле почты работали, как обычно, Надя поджидала его, печально выглядывая из своего окошка, как обезьянка из клетки.

– Слушаю вас внимательно! – обрадовалась она.

– Коньяк, Надя. Емкость ноль пять, граненая бутылка, пять звездочек. И две шоколадки с орешками.

– Ни пуха! Поторопись – заждалась красавица!

– Авось! – откликнулся Андрей.

Что-то заставило его ускорить шаг. То ли странная настойчивость Равиля, он, кажется, впервые за все время пребывания в Коктебеле повысил голос, то ли неожиданное пожелание Нади поторопиться – никогда она не напутствовала его такими словами, да и сам он чувствовал, что лучше бы ему вернуться побыстрее...

В кромешной темноте подъезда он, безошибочно прыгая через три ступеньки, поднялся на пятый этаж и нажал кнопку звонка. Ни единого звука из квартиры не донеслось. Он нажал кнопку еще раз, еще... Полная тишина. Не могла Света уснуть так крепко за сорок минут его отсутствия. Тем более сама напомнила о коньяке...

Андрей, торопясь, нашарил в кармане связку ключей, с трудом нащупал щель в двери. Дверь открылась после первого же поворота ключа. А он прекрасно помнил, что запер ее на оба замка и в каждом дважды повернул ключ.

И только тогда сердце его первый раз как бы охнуло. Что-то было не так, что-то не находило объяснения, опять же эта непонятная тишина – он оставил Свету в хорошем, даже шаловливом настроении, вернулся вовремя, как и обещал, чуть больше чем через полчаса...

Опять же эта тишина. И свет в квартире был погашен. И в коридоре, и на кухне, и в комнате... Света никогда не выключала все лампочки.

Андрей нащупал выключатель возле двери. Вспыхнула лампочка в коридоре. Вроде все нормально, но каким-то уголком сознания он понял – что-то произошло: сдвинутые в угол комнатные тапочки, какие-то вещи, не то сумочка, не то туфли лежат на полу безобразно, не так, как они лежат, даже небрежно брошенные хозяйкой, вещи лежали плохо...

Андрей прошел в конец коридора, включил свет и толкнул дверь на кухню.

И ужас охватил его.

Немой парализующий ужас.

Света лежала на полу, вся в крови, и совершенно обнаженная. На ней не было ничего. То, что она была мертва, он понял сразу. Даже не возникло желания шагнуть к ней, пощупать пульс, приподнять...

– Так, – пробормотал он. – Так... Состоялось все-таки...

И только после этого увидел рану на шее. И подумал – значит, поднимаясь бегом по лестнице, он пробежал мимо убийцы... Конечно, его в подъезде уже нет – он осторожно спустился вниз, придерживая дверь, выскользнул из дома и тут же растворился в темноте...

Телефон стоял на диване. Андрей поднял трубку, набрал номер Воеводина. Тот еще не спал.

– Сергей, я в квартире у Светы... Срочно сюда.

– Что-то случилось?

– Хуже не бывает.

– Бегу.

Поразмыслив с минуту, Андрей набрал номер Веры. Она подняла трубку сразу – видимо, до сих пор сидела с Равилем во дворе.

– Вера, это Андрей. Равиль далеко?

– Да вот он сидит, напротив меня.

– Пусть срочно бежит ко мне! Я у Светы.

Не дожидаясь ответа, Андрей положил трубку.

– Так, – пробормотал он. – Так... – И только после этого подошел к Свете, наклонился. Взяв руку, пощупал у запястья пульс. И бессильно выронил руку – какой пульс, какой пульс при такой ране на шее... – Так, Света... Значит, все получилось, как ты хотела... Хотя что я несу... Вряд ли ты этого хотела, но шло к этому... Моя недоработка... И Лена предупреждала, и Равиль говорил открытым текстом... Не зря же он выехал первым поездом... Значит, что-то чуял... Как же жить-то, Господи? – простонал Андрей и обессиленно присел на диван. – Как дальше жить, Господи? Света, слышишь меня?

В этот момент в коридоре послышались быстрые тяжелые шаги, и в кухню вошли несколько человек с пистолетами в руках.

– Руки! – заорал один из них скорее от перепуга, нежели от злобы. – Руки на стену!

– Как скажете, – пробормотал Андрей и, поднявшись, подошел к простенку, отделявшему ванную от коридора.

– Не двигаться! – прозвучал другой голос, уже не столь суровый. Андрей оглянулся – это был следователь, Олег Иванович, с которым он так подробно беседовал совсем недавно.

– Добрый вечер, Олег Иванович, – произнес Андрей, глядя в стену перед собой. – Быстро работаете.

– Как умеем.

– Всегда бы так.

– И что было бы, Андрюшенька?

– В мире было бы спокойнее.

– Руки назад, – произнес следователь. А едва Андрей свел руки за спиной, на его запястьях сомкнулись наручники. – Не жмут?

– Терпеть можно. Скажите этим своим... соратникам, чтобы не трогали чашки на столе. На них отпечатки.

– Ни к чему не прикасаться! – повысил голос следователь. – Садись, Андрей. Я вижу, ты хочешь что-то сказать.

Андрей отошел от стены, присел на край дивана, посмотрел на взъерошенных ребят, все еще сжимавших пистолеты в руках, невольно усмехнулся.

– Труп-то... Накрыть бы... Нет сил смотреть. Простыни в комнате, в шкафу.

Следователь жестом дал команду – исполняйте.

– И пистолеты пусть спрячут. А то с перепугу стрелять начнут.

– Говори, Андрей, говори, – устало вздохнул Олег Иванович.

– Докладываю... Эту картину я увидел пять минут назад. И тут же позвонил Воеводину. Он будет здесь с минуты на минуту.

– Почему Воеводину?

– Потому что я не знаю других ментовских телефонов.

– А ноль-два?

– А еще я успел позвонить Равилю Домаеву.

– Это кто?

– Московский психиатр. Он живет у Веры.

– Знаю.

– Мы здесь сидели втроем часа два или три. Равиль, Света и я.

– О чем говорили?

– О жизни, о смерти...

Вошел парень с простынью и нескладно накрыл Свету.

– Дальше, – напомнил следователь.

– Равиль собрался уходить. Я пошел проводить. Света попросила на обратном пути купить коньяк. Вон сумка валяется в коридоре. Там коньяк, ноль пять, пять звездочек, и две шоколадки. Мне и Свете. Купил в киоске у Нади...

– Знаю. Она подтвердит?

– А почему бы ей и не подтвердить... Мы с ней немного перебросились словами, она запомнила. Это было пятнадцать минут назад. Да, Равиля я вызвал через Веру. Это было десять минут назад. Она тоже подтвердит.

В коридоре прогрохотали тяжелые шаги, и в проеме двери возникла громадная фигура Воеводина.

– Андрей... Что происходит?

– Повязали, – Андрей тряхнул за спиной наручниками.

– Света? – Воеводин кивнул в сторону простыни на полу, уже успевшую пропитаться кровью.

– Света.

– Кто это сделал?

– Думаю, все тот же.

– Олег Иванович... Как понимать?

– Понимаешь, Сережа... Минут пятнадцать назад раздался звонок в дежурную часть. В квартире, дескать, труп, убийца еще на месте. Мы были здесь через пять минут. Действительно, труп. И вот этот гражданин.

– Не уберегли, значит. – Воеводин тяжело опустился на подвернувшуюся табуретку. – Не уберегли, слабаки.

– Равиль здесь был, я пошел его проводить. Отлучился на полчаса. Чуть больше... Вошел, а тут такое...

– Она оставалась одна?

– Да... Я запер ее на два замка, оба на два оборота ключа...

– Как же он проник?

– Проник...

– А почему она голая? – спросил Воеводин, чуть приподняв простынь.

– Не знаю, Сергей. Я спрошу у нее.

– Шутишь?

– Нет... Равиль поможет. Света этим вечером с Леной разговаривала...

– Не понял?

– И я с Леной встречался часа полтора назад.

– Так. – Воеводин с силой потер лицо ладонями. – Приехали.

– Я в порядке, Сергей. Равиль такие вещи иногда проделывает. А вот и он. – Андрей прислушался к шуму в коридоре.

Равиль вошел быстрыми легкими шагами, взглянул на простыню, прикрывавшую Свету, на Андрея.

– Ну что, Андрей, я могу сказать... Все возможное мы сделали... И Лена ее сегодня предупреждала...

– Когда? – встрепенулся побледневший следователь.

– Часа полтора назад, – ответил Равиль. – Лена знала, чувствовала...

– Вы говорите о дочке, которую похоронили весной? – Олег Иванович даже наклонился вперед, чтобы не пропустить не только ни единого слова, которое произнесет Равиль, а чтобы и вздох его не остался незамеченным.

– Да, я говорю о Лене, – невозмутимо кивнул Равиль.

– Вы и Свете можете задать вопрос? – с трудом выговаривая слова, произнес Олег Иванович.

– Если снимете наручники с Андрея.

– Ах да, – спохватился следователь и, достав из кармана маленький ключик, снял с Андрея наручники. – Простите, я повторяю свой вопрос... Вы можете этому мертвому телу задавать вопросы, и оно, это тело, может вам отвечать? Я правильно понял?

– Не совсем, – Равиль выглядел несколько смущенным. – Дело в том, что не я буду задавать вопросы...

– А кто?

– Ну... Андрей. И задавать вопросы он будет не трупу... Света будет отвечать на те вопросы, на которые сможет ответить, на которые захочет ответить... Вот так примерно... Она еще здесь, среди нас. Она еще не ушла... Ей еще больно... Поэтому я не уверен... Но если вы настаиваете, можно попробовать... А, Андрей?

– Да... У меня к ней два-три вопроса... Почему она открыла ему дверь... Почему голая... У него ни на что не было времени... Только на убийство. Когда я поднимался по лестнице в этом темном подъезде, то, наверно, проскочил мимо него. Если он был одет в темное, если спрятался за какой-нибудь выступ... Я мог его и не заметить... Так, наверно, все и было... А позвонил он в дежурную часть уже от почты... До автомата добираться пять минут. И там могли его видеть... Немного сейчас желающих звонить по автомату... – Андрей в упор посмотрел на следователя. – Может, послать ребят-то? Чего им здесь толкаться, Олег Иванович?

– Вы слышали? – спросил следователь ребят, столпившихся в коридоре. – Срочно к почте! Опросить всех – киоскеров, алкоголиков, таксистов... Поняли?

– Поняли...

– А если поняли, почему вы еще здесь?! – потеряв самообладание, заорал Олег Иванович. Тяжело поднявшись, он прошел вслед за умчавшимися оперативниками, поднял в коридоре пластмассовую сумку, принес на кухню, вынул из нее граненую бутылку коньяка, две шоколадки. – Все правильно, – проговорил он негромко, – граненая бутылка ноль пять, пять звездочек, две шоколадки с орешками... Не многовато на ночь? – спросил он у Андрея.

– Многовато? В самый раз. Скорее, оказалось бы маловато... Но киоски работают до утра... Последнее время Света не могла остановиться... Ее нельзя упрекать.

– Но вы-то могли на нее повлиять? – твердым голосом спросил следователь.

– А зачем? Так она выживала... У вас есть другой способ?

– Извините, ребята, – подошел Равиль. – Нам с Андреем надо побывать в параллельном мире и вернуться обратно.

– Ах да, я и забыл... Значит, вы это сделаете?

– Если полчаса позволите побыть нам в комнате вдвоем...

– Конечно... Можете начинать. Вас там никто не потревожит. Если для пользы дела, то почему бы и нет...

– Надо бы опергруппу вызвать, – сказал Воеводин. – С экспертами, фотографами и прочими.

– Опергруппа уже выехала из Феодосии. Минут через двадцать будут здесь. Андрей... Ты хотел уйти в комнату с Равилем? Что тебя держит здесь? У меня ощущение, будто ты что-то ищешь?

– Да, мне тут кое-что нужно найти... – растерянно пробормотал Андрей. – Кое-что...

– Деньги?

– У Светы деньги? – усмехнулся Андрей.

– А что же еще?

– Портрет убийцы.

– Наши ребята еще весной прощупали здесь каждую тряпочку, бумажку, ложку-вилку...

– И что из этого следует?

– Андрей, послушай меня... Здесь ничего нет.

– Лена сказала, что портрет убийцы в квартире.

– Кто сказал? – побледнел Олег Иванович.

– Лена.

– Которую похоронили весной?

– Да.

– Давно сказала?

– Часа два назад.

– И ты ей поверил?

– Олег Иванович... Когда у вас появится немного свободного времени, пообщайтесь с Равилем. И вы перестанете задавать такие вопросы.

– Мои вопросы вам кажутся глупыми?

– Они не глупые... Они просто в стороне от здравого смысла... Даже не так... Они слишком привязаны к здравому смыслу. Равиль покажет вам, что происходит, если сделать шаг в сторону...

– В сторону от здравого смысла?

– Да, Олег Иванович, да! Как ни странно это звучит.

Услышав шум на площадке, Равиль выглянул и тут же вернулся на кухню.

– Олег Иванович... Там приехали ребята, вроде опергруппа... Им, наверно, надо что-то объяснить...

– Да, конечно, – спохватился следователь.

– Пошли, Равиль, – сказал Андрей, направляясь в комнату.

– Олег Иванович! – уже из комнаты окликнул следователя Равиль. – Сюда пока не надо заходить, хорошо? Через полчаса мы вернемся.

– Откуда? – настороженно спросил следователь.

– С того света, – усмехнулся Равиль.

– Понял, – кивнул следователь, совершенно ничего не понимая.

Равиль усадил Андрея в кресло, расположил его руки на подлокотниках, сам прикрыл ему глаза.

– Поехали, – негромко произнес Андрей, и тело его, как бы подчиняясь неслышной команде, вдруг обмякло и приняло то естественное положение, которое и было предусмотрено природой для отдыха.

– Ам-м-мн-н-н-н-о-о... – раздался негромкий вой Равиля. На этот раз молитва была короткой. По каким-то признакам он понял, что Андрея в комнате уже нет, осталось только безвольно лежащее тело.

– Ты уже ушел? – спросил Равиль.

– Да, я на кухне... Мы со Светой сидим за столом. На ней только простыня... Та самая, которой ее накрыли ребята Олега Ивановича...

– Ты можешь с ней поговорить?

– Мы уже говорим.

– Тогда не буду мешать, – и Равиль замолчал.

Молчал некоторое время и Андрей, глядя на Свету. Подперев кулачком подбородок, она смотрела на него с какой-то бесконечной печалью, которой он никогда не видел на ее лице.

– Прости меня, Андрей... Прости, ради бога... Я во всем виновата... Я плохо себя вела... Тебе надо было просто взять меня за шиворот и вытащить из этой коктебельской дыры... Куда деваться... Шел кураж... И этот кураж затянулся... Ты намекнул, что у нас еще могло что-то получиться... У нас бы обязательно получилось... У нас была Лена... Но видишь, как все вышло...

– Как он вошел сегодня?

– Он позвонил, а я подумала, что это ты вернулся.

– Но у меня были свои ключи!

– Разве об этом думаешь, когда ждешь человека, а в дверь звонят... И я открыла.

– Это был все он же?

– Да, конечно...

– А почему ты была обнаженная?

– Тебя ждала... Хотела встретить голенькой... Тебе это всегда нравилось... У нас были встречи, когда я появлялась в таком вот бесстыдном виде...

– И что было дальше?

– Он захлопнул за собой дверь и тут же бросился меня душить. А когда я потеряла сознание, перерезал мне горло. И я тут же умерла.

– Ты и сейчас мне его не назовешь?

– Андрей, ты не запомнишь... Это не запоминается... Но не переживай... Кольцо замкнулось... Ему уже не уйти, он в твоих руках.

– И он получит свое?

– Это будет настоящая кара. Та, которой я хотела для него. А знаешь, Леночка со мной... Как только я умерла, она тут же прибежала... Не отходит ни на шаг... Она все правильно тебе сказала... Его портрет здесь, в этой квартире... И еще...На кладбище есть камень, старый камень... Ты его узнаешь по странной надписи... Сходи... Из этой надписи все поймешь... Все, Андрей, мне пора... Только это... Ты не смотри, какая я тут лежу... – Она чуть шевельнула рукой в сторону окровавленной простыни. – Запомни меня другой... Помнишь, как мы с тобой мчались на машине сквозь декабрь, как пили из краника красное вино «Каберне» и опаздывали, опаздывали, опаздывали к поезду... Тогда у нас все получилось, но друг к другу мы все-таки опоздали... Прости меня ради бога и за эти годы, и за сегодняшнюю глупость... Прости меня за сегодняшнюю... Прости...

Голос Светы затихал, слова становились неразборчивыми, а она сама делалась все прозрачнее, пока совсем не исчезла среди кухонных шкафчиков, тарелок, чашек...

– Она ушла? – услышал Андрей голос Равиля.

– Да... Ее больше нет.

– Ты возвращаешься?

– Здесь мне больше нечего делать... Появились какие-то люди, что-то ищут... Они чужие.

Равиль коснулся пальцами лба Андрея, и он тут же открыл глаза.

– Ты в порядке?

– Да... Вполне. – Андрей сел в кресле, оглянулся по сторонам. – Света разделась, чтобы встретить меня в таком вот виде... У нас с ней иногда случались разные шалости... Вот она и решила немного удивить меня, порадовать, побаловать... Прости, говорит... – И на этом слове Андрей не выдержал: закрыв лицо руками, он наклонился, зажал голову коленями и только по вздрагивающей спине можно было догадаться о его состоянии. – Прости, говорит... И исчезает... И исчезает...

– Она вернется, – сказал Равиль.

– Как вернется? – Андрей поднял мокрое лицо.

– Ты еще сможешь с ней поговорить...

– Света сказала, что ее убил тот же человек, что и Лену... И еще... На кладбище вроде есть камень со странной надписью... И его надо найти... Камень старый... Давно он там... Камень... – Андрей замолчал и, откинувшись на спинку кресла, потерял сознание.

– И так бывает, – спокойно произнес Равиль.

В поисках Наташи Амок обошел весь Коктебель – забегаловки, рестораны, шашлычные, – но все было напрасно. Несколько раз заглядывал к ней домой, но и там ее не было – висячий замок висел снаружи. Он понимал, что она могла затаиться с кем-нибудь и за висячим замком, но такой подлянки он от нее уже не ожидал. Последние несколько ночей, которые они провели вместе, давали ему если и не уверенность, то хотя бы надежду.

После обеда прошел сильный, но недолгий дождь, в воздухе посвежело, стало прохладнее. Несмотря на явный успех в отношениях с Наташей, тревога в его душе не исчезала и взгляд оставался прежним – затравленным.

Он не понимал, что происходит.

Все, что с Амоком случалось до сих пор, несмотря на все южное разнообразие, оставалось ясным и понятным. Да, бывали обиды, оскорбления, бывали встречи откровенно счастливые или разорительные, но при этом они оставались понятными, он всегда знал, как вести себя дальше. Бывало – прогоняла его красотка, и он уходил. Иногда сама приставала – он откликался, охотно и легко. Но то, что происходило у него с Наташей, не лезло ни в какие ворота.

– Мужик, ты чего, болеешь? – допытывались друзья.

– Ага, – кивал Амок. – Прихварываю.

– А что случилось?

– Это... Кашель. А иногда зуд.

– А в каком месте зуд-то?

– Да в том самом, – уклонялся Амок от дальнейших расспросов и уходил, уходил в места, где никто к нему не приставал. Не мог же он сказать, что постоянно чувствовал в груди собственные разорванные, сочащиеся кровью внутренности. Он только сейчас понял, что за словами «болит сердце», «болит душа» стоит истинный смысл этих слов. Оказывается, душа может не просто болеть, а болью своей доводить до беспамятства.

Был случай, когда ночная компания увидела на пляжной гальке человека, который колотил кулаками по острым камням, разбивая руки в кровь, и при этом скулил, как избитый щенок. Ребята подошли, окружили, похлопали несчастного по спине, приподняли...

Да, это был Амок.

Он не помнил, как оказался на пустынном пляже в третьем часу ночи, что с ним происходило, чего хотят от него эти добродушные ребята, почему у него руки в крови...

– Старик, ты чего? – спросили у него. – Может, тебя куда отвести?

Сев на гальку и закрыв лицо разбитыми руками, Амок продолжал горестно раскачиваться из стороны в сторону.

– Может, перебрал? – допытывались у него.

– Нет...

– Тебя избили?

– Нет, я сам...

– Она тебя кинула?

– Д... да...

– Сама приползет! – твердо сказал парень. – В ногах кататься будет! – Он обернулся, нашел в утреннем полумраке девушку из их же компании и как бы вонзил в нее свой указательный палец. – Видишь?! Видишь, до чего вы людей доводите? Подыхает мужик! Воет как собака! А вам все хиханьки-хаханьки! Грудки-бедрышки! Сиськи-попки-письки! Да?! Какой парень гибнет! А я бы тоже, между прочим, не прочь вот так... Ладно, уходим. Выживет. Вижу, что выживет. Мужик, может, примешь глоточек-второй, а? У нас с собой... А?

– Нет, ребята... Спасибо... Я уже в порядке.

– Ладно, пересечемся на пляже – покажешь, из-за какой-такой можно вот так подыхать.

– Я не первый, – вдруг внятно и негромко произнес Амок. – И вешались уже из-за нее, и топились, и стрелялись...

– Тогда ты точно должен выжить, чтобы предупредить человечество о смертельной опасности, которая от нее исходит.

– Выживу, – слабо кивнул Амок и почувствовал вдруг – стало легче. Боль отпустила, сознание прояснилось. Не раздеваясь, вошел в воду и продолжал идти, пока голова не скрылась под водой. А когда вынырнул, увидел, что ребята, которые нашли его, столпились на берегу, готовые броситься вытаскивать бедолагу из моря.

– Все в порядке... У нее на счету утопленник уже есть. Придется что-нибудь новенькое придумать...

– А, шутишь... Тогда выживешь...

А как-то остановил его вахтер Муха у всегда распахнутых железных своих ворот.

– Ты чего орал-то вчера в кустах? – спросил он.

– Я?! – удивился Амок. – Когда?

– Да еще и не темно было...

Амок не помнил.

– Выпил, неверно, с ребятами на голубой скамейке, – попытался хоть как-то объяснить он собственную странность.

– Не-е-е, – Муха покачал указательным пальцем из стороны в сторону. – Тверезый ты был... Но зареванный. Понял? Зареванный. И причину я знаю. Ты сегодня уже десять раз мимо меня прошел. С нудистами она якшается. Дуй на ихний пляж. – И Муха дал рукой общее направление, по которому нужно идти, чтобы попасть на нудистский пляж. – Они хоть и безобидные, но поганые. Погань от них идет, от голых-бесстыжих. И от мужиков, и от баб. Да и дети ихние тоже... Яблоко от яблони... Ты там построже с ними... Блудливые они все поголовно.

– Спасибо. – Амок опять повернул в парк.

– Ты куда?! – крикнул вслед Муха. – На чекушку-то отстегни!

– Ох, Муха, – тяжко вздохнул Амок, протягивая вахтеру десять гривен. – Давно прошла?

– Да чуть ли не с утра.

– Одна?

– С дочкой.

– Хоть одно утешение.

– Да слабое это утешение... Кроме дочки, еще кое-кто был... Качок такой себе... Блондин, блин. Или рыжий.

– Козел он, а не качок, – опять вздохнул Амок и, махнув вахтеру на прощание, зашагал к морю.

Дождь прошел, но небо оставалось пасмурным, и редкие капли падали на асфальтовую дорожку теперь уже с мокрых ветвей. Амок миновал ресторанчики, дома отдыха, потом пошли мелкие татарские забегаловки с лежачими местами, и, наконец, распахнулось пространство небольшой бухты. Здесь-то и располагалось лежбище нудистов. По случаю непогоды голых-бесстыжих, как выражался Муха, было немного, но Наташу Амок нашел быстро. Она сидела одна, на холодном песке и смотрела в сторону моря – пляжный волейбол за спиной нисколько ее не интересовал.

– А, это ты, – приветствовала она Амока и отодвинула от себя сумку, освобождая место на песке. – Долго тебя ждать пришлось.

– Но ты же не скучала?

– До этого не дошло, но было бы лучше, если бы ты за мной все-таки приглядывал.

– Свистнула бы...

– Кто наводку дал?

– Муха.

– Ты с ним расплатился?

– Как обычно. Не холодно?

– Привыкла. Ты так и будешь сидеть в штанах, в трусах?

– А что, положено раздеваться?

– Ну, хотя бы ради приличия.

– Это у вас называется приличием?

– Что еще сказал Муха?

– Что опять Козел возник.

– Нет, Амок, это ты возник. А Козел никуда и не исчезал... Ты ведь меня в таком виде еще не видел?

– Нет. Только на ощупь.

– Ну и как я тебе здесь?

– Не очень.

– Почему? – Наташа отвернулась наконец от моря и с удивлением посмотрела на Амока.

– Выпендреж.

– А знаешь, ты прав, – помолчав, сказала Наташа. – Мне это как-то в голову не приходило, а теперь... Окинула взором печальным и трезвым, как выражается Жора... Действительно выпендреж. Ну, ладно... Значит, так... В ресторане Славы тебя ждет Андрей. У него к тебе вопросы.

– О чем?

– Его заинтересовал мой рассказ о посещении Дома Грина. Там один тип приставал к Лизке, ручки трогал, в линии судьбы вглядывался, обещал принца на белом коне... Потом исчез куда-то... А ты мне говорил, что он якобы работал там... Помнишь?

– Ну?

– Андрей озабочен поиском убийцы. Всех, кто ласково трогает чужих детей, он подозревает... Врубился?

– Кстати, а где Лиза?

– А вон она, в волнах плещется. Сейчас в воде теплее, чем на берегу. Не могу ее из моря извлечь. Амок... Ну, как тебе еще сказать... Дуй к Славе в «Богдан». Прямо сейчас.

– А ты?

– Немного задержусь.

– Козел?

– Как получится. И потом... У нас не то, что ты думаешь.

– Значит, так... Передай ему... Пусть бережет себя.

– Угрожаешь?

– Ничуть.

– Угрожаешь, – протянула Наташа. – Не надо бы... У нас же с тобой все было хорошо... Ты успокоился?

– Все наоборот, Наташа... Завяз окончательно.

– Боюсь, что ничем не смогу тебе помочь.

– Сможешь.

– Иди, дорогой. Иди.

– Вот я сижу здесь с тобой, голой, уже минут двадцать, а он за твоей спиной яйцами трясет, делает вид, что в волейбол играет. А почему не подошел, не спросил, кто я такой, по какому праву, до каких пор...

– У него нет причин для волнений. А потом... Он тебя немного знает... По той ночи, когда ты Кинг-Конга изображал.

– У него есть причины для волнений. А не подошел он, потому что трусит. Все эти красавчики, которые так тревожат ваши девичьи сердца... Трусоваты. Даже Муха его раскусил.

– Муха был трезв?

– Не надо, Наташа. Чем Муха пьянее, тем яснее у него мысль.

– Мысль у Мухи? – рассмеялась Наташа.

– Я могу задать тебе тот же вопрос и рассмеяться так же весело, – Амок оглянулся на Козла, чтобы у Наташи уже не оставалось сомнений, кого имеет в виду. Он поднялся, отряхнул белые свои штаны от песка и зашагал в сторону асфальтовой дорожки. И только оттуда оглянулся – Наташа все так же смотрела в море, где плескалась ее загорелая дочерна дочка Лиза.

Слава Ложко сидел на обычном своем месте – за маленьким столиком у перил. Отсюда открывался лучший в Коктебеле вид на Карадаг, а чуть повернув голову, он мог видеть всех, кто входит в ресторан, кто выходит. Он мог даже видеть всех, кто идет по набережной, в какую бы сторону человек ни шел. Получалось так, что Слава, не покидая своего рабочего места, прекрасно знал, кто с кем идет к морю, кто с кем с моря возвращается, как поздно, как рано и в каком настроении.

Слава увидел Амока, едва тот появился в проходе, и помахал рукой, приглашая подойти.

– Глоточек? – спросил он, едва Амок сел за столик.

– А знаешь... Да.

Повинуясь неуловимому жесту Славы, через минуту к их столику подошла официантка и с молчаливой улыбкой поставила графинчик с коньяком, две рюмки и тарелочку с сыром, присыпанным зеленью. Слава наполнил рюмки.

– Помянем Свету, – сказал он и, не чокаясь, выпил свою. – Наша вина, не уберегли.

– Что-то он совсем озверел.

– Спасается. Жить хочет.

– А зачем ему жить? – удивился Амок. – Какая кому от него радость?

– Может, кто и любит его... И последняя сволочь плачет по ночам от безответной любви. – Слава пристально посмотрел на Амока. – Как ты думаешь?

– Знаешь, Слава... Я могу... А что касается последней сволочи, не знаю, не встречался.

– Не зарекайся, Амок... Может быть, ты хорошо знаешь маньяка, но тебе и в голову не приходит, что этот милый человек по горло в детской крови...

– Ну, если он плачет по ночам, пусть... Слезы, говорят, облагораживают.

– Наташу нашел?

– А с чего ты взял, что я ее искал?

– Об этом с утра весь Коктебель только и говорит. Последнее сообщение я получил от Мухи. Опять с нудистами?

– Да.

– Там какой-то качок у нее завелся?

– Видел я его. Все тот же... Козел.

– Сам разберешься?

– Уже... Но недостаточно.

– Помочь?

– Не надо. Наташа сказала, что меня Андрей искал?

– А вон он идет, – Слава кивнул в сторону прохода в ресторан.

Андрей явно похудел за неделю, проведенную в Коктебеле. К столику подошел быстрой походкой, резко сел на взвизгнувший стул, посмотрел в упор на Славу, на Амока.

– Глоточек? – спросил Слава.

– Разоришься на наших с Амоком страданиях, – усмехнулся Андрей, вынимая из заднего кармана брюк плоскую бутылку.

– Казалось бы, мелочь, а приятно, – усмехнулся Слава и опять сделал почти неуловимое движение рукой. Через минуту официантка все с той же одобрительной улыбкой поставила на стол тарелочку с сыром, маслинами и третью рюмку.

– Что за хмырь приставал к вам у Грина? – хмуро спросил Андрей у Амока.

– Не то чтобы приставал, – помялся Амок, – но проявлял интерес к Наташиной дочке. Сама задержалась в Доме, она, оказывается, частенько там бывает... Выхожу во двор, а этот хмырь, как ты говоришь, сидит перед Лизой на корточках и тискает ее ладошки.

– И Лиза терпит?

– Не то чтобы терпит... Больше слушает... Он по линиям на ладони вещает ей о прекрасном будущем... Красавец принц на белом коне и прочая чушь. А Лиза раскраснелась от этих сладких слов и как бы не замечает, что он делает с ее ладошками...

– А кто он такой? – спросил Андрей.

– Не знаю, как-то незаметно растворился в воздухе... Не то в калитку вышел, не то где-то в хозяйстве затерялся...

– Так он не экскурсант? – спросил Слава.

– Мы с ним перебросились несколькими словами... Он вроде работал там весной, плитку клал...

– Значит, местные тетки его знают? – Слава умел задавать вопросы, в которых уже таились ответы.

– Он, кажется, и приезжал спросить о работе... Его должны там помнить... Пожаловался, что мало заплатили, что частники, которые на побережье дома строят, куда щедрее...

Слава снова наполнил рюмки, положил перед каждым вилку, придвинул к центру блюдце с хлебом, который успела принести официантка.

– Мы только что помянули Свету, – сказал он Андрею. – Раз уж ты появился, то, думаю, неплохо бы и повторить.

– Конечно, – кивнул Андрей. – Представляешь, Слава, я отлучился на сорок минут, Равиля провожал. И за это время он изловчился... Света открыла ему дверь, думая, что это я вернулся. Ну, ладно... Царство небесное.

– Воздастся, – мрачно сказал Слава. – За все ему воздастся. Сука буду, если этого не случится.

– А ведь он не останавливается, – сказал Амок. – Сначала Лена, потом девочка у Чертова Пальца, теперь Света... Ничего... Засветится.

– Пойду еще с Наташей поговорю, – Андрей поднялся. – Она там, у нудистов? – спросил он у Амока.

– Там.

– Со мной не пойдешь?

– Послала.

– Доиграется девочка, – проворчал Слава. – Пора бы и остановиться.

– Остановится, – негромко заверил Амок.

Подтянув ноги и положив руки на колени, Наташа все так же сидела на холодном песке лицом к морю и смотрела в сторону горизонта. За ее спиной визжали голые мужики и бабы, гоняясь за мячом и потрясая вислыми своими достоинствами.

– Привет, – сказал Андрей.

– А, это ты. – Наташа разровняла ладонью песок, приглашая садиться.

– И что там, на горизонте?

– Паруса.

– Паруса? Где ты видишь паруса? Какие?

– Алые.

– Да? – Андрей внимательно посмотрел на Наташу. – Надо же... – А где Лиза?

– Плещется, – Наташа кивнула в сторону моря.

– Не холодно?

– В воде теплее. Амока видел?

– Поговорили.

– Обижается?

– Маленько есть.

– Это пройдет. Все проходит, – жестковато сказала Наташа. – Кто-то из великих до меня это уже говорил, прав был мужик. Все проходит, – повторила она. – Что-нибудь дельное он сказал?

– И да, и нет... Смотря как повернется. Ты видела этого приставалу?

– Мельком... Издали. Кроме джинсовой рубашки, ничего не запомнила. И еще... Вот только сейчас... Даже не столько вспомнила, сколько осознала... Знаешь... Какие-то повадки у него... Вроде понравиться хочет... Я насмотрелась на мужиков, которые понравиться хочут. Он уже уходил, когда я вышла из музея... Как бы пятясь уходил, боялся невежливым показаться. А до этого с экскурсоводом говорил... Но не о Грине... Какой-то хозяйственный у них был разговор. Лиза! – позвала Наташа дочку. – Давай сюда! – Она помахала рукой.

Лиза прибежала, тут же закуталась в полотенце и села рядом, звонко стуча зубами.

– Холодно тут у вас... Лучше бы я в море оставалась.

– Сейчас вернешься... Тут вот наш друг Андрюшенька хочет задать тебе два-три вопроса. Слушай его внимательно и отвечай, не задумываясь. Врубилась?

– Угу.

– Лиза, – начал Андрей, – тут вот в чем дело... Несколько дней назад... Как бы тебе это сказать...

– Да знаю я! Сейчас будете про маньяка спрашивать, который ко мне приставал! Ну, что там у вас? – По бойкости и непосредственности Лиза, похоже, уже обходила свою мать.

– Ты его запомнила?

– Ничего особенного. Обычный приставала. В глазки заглядывает, ручки гладит, глупости всякие говорит...

– Какие глупости?

– А! Принцы-шминцы-леденцы!

– А какое-то отличие у него есть? Может, бородавка на носу, может, одного уха не хватает или руки перьями покрыты?

– Значит, так, Андрюшенька... Бородавок на носу у него нету. Обе ухи на месте.

– Уши, – поправила Наташа.

– Я знаю, но мне так больше нравится. И перьев я не заметила. Но какой-то непорядок у него есть... Что-то не так, как у всех людей.

– Может, пальца у него не хватает?

– Пальцы вроде на месте...

– Может, ногти грызет?

– Может, и грызет, кто его знает... Но при мне не грыз, при мне он только мои ладошки тискал, пальцем по линиям водил, судьбу мне предсказывал...

– Хорошую судьбу предсказал?

– Ничего, жить можно.

– А непорядок у него на правой руке или на левой?

– Сейчас скажу... – Лиза задумалась, поводила рукой направо-налево... – Если он сидел на корточках напротив меня, то слева у него была... Слева от меня у него была правая рука. Вот на правой руке что-то меня зацепило, а что именно зацепило, вспомнить не могу. В мозгах не отпечаталось.

– Но если вспомнишь, – начал было Андрей, но Лиза его перебила:

– Нет-нет, не вспомню. Ведь женщины ушами воспринимают мир, ушами я и слушала его предсказания. Вот если его услышу, то узнаю, он это или не он.

– Шепелявый?

– Нет, он не шепелявит, не чихает, не кашляет, не заикается... Но узнать можно.

– Ну, хоть не заикается, и то хорошо, – тяжко вздохнул Андрей. – Все-таки круг подозреваемых сузился. Заики отпадают.

Сзади подошел голый парень с рыжими волосами в разных местах, постоял, сел рядом с Наташей, как бы уже одним этим заявляя права на нее.

– Между прочим, – сказал он, помолчав, – здесь находиться в штанах не принято.

– А я и не нахожусь, поскольку не терялся, – ответил Андрей, поднимаясь. – Между прочим, в твоем возрасте иметь такие яйца тоже неприлично.

– Чем же тебе мои яйца не понравились? – нахмурился рыжий.

– Мелковаты. У пигмеев крупнее. – Андрей махнул Наташе рукой и зашагал по песку к асфальтовой дорожке.

– Получил? – услышал он сзади веселый голос Наташи. – Говорила же тебе – не возникай. Твое время ночное.

Рыжий что-то проворчал в ответ, но Андрей знал – на Наташины слова достойного ответа вот так сразу не найти. Да и вообще можно ли на них найти достойный ответ, даже задумавшись на годик-второй?

То, что затеял Амок, иначе как авантюрой назвать было нельзя. Но все мы время от времени испытываем потребность в авантюре, а то и вообще приходим к выводу, что только авантюра, безумная и отчаянная, может спасти нашу бестолковую жизнь, несчастную любовь, вытащить из гиблого положения, в котором оказались опять же из-за бестолковой жизни и несчастной любви.

Кстати, вы не замечали, что самая разнесчастная любовь является таковой только в момент нашей катастрофы, а проходят годы, и мы вспоминаем время душевных своих терзаний как самое счастливое наше время...

Наверняка и с Амоком случится нечто подобное, и он с растерянной улыбкой будет вспоминать коктебельские свои безумства, когда вахтер Муха помог ему, а может быть, и спас, вытащив, зареванного, из каких-то кустов, когда хмельная компания, увидев Амока на предрассветном пляже, утешила его словами насмешливыми, но беззлобными и, кто знает, может быть, спасла...

Ведь не все Наташины поклонники, как вы уже знаете, выжили...

Наверно, все-таки есть в ней что-то колдовское, боюсь сказать – сатанинское, что-то такое, о чем она и сама не догадывается, о чем сама иногда спрашивает у подвернувшегося человека – что происходит? Почему эти придурки так странно себя ведут – уходят из жизни только потому, что я не поздоровалась с тем, а поздоровалась с этим при случайной встрече на улице Ленина в поселке Коктебель?

А может быть, дело в самом Коктебеле? Тоже ведь непростое место, мистическое. Не все возвращались, заночевав случайно в ближних горах, в нескольких километрах от поселка. А те, кто возвращался, своих не узнавали. Да и их мало кто узнавал после такой вот ночевки в Мертвом городе, у Золотых ворот, у этой дырявой скалы, торчащей из воды в сотне метров от берега, у скалы, изображенной на всех коктебельских буклетах, майках, полотенцах, плакатах...

А этот укоризненный Чертов Палец, на что-то там показывающий в ясном небе... Один он чего стоит!

Я знаю, о чем говорю.

Испытал, прошел и, как видите, выжил. Иначе не было бы этих судорожных записок о преступлении, которое однажды весной потрясло небольшой поселок Коктебель.

Ладно, возвращаемся к авантюрам, с которых началась эта главка. Самое большое потрясение, которое испытал Амок за все время общения с Наташей, случилось в Доме Грина, когда он, заскучав на скамейке во дворе, вернулся в полутемную мазаную хату. А войдя, замер в дверях, увидев Наташу – прижав руки к груди, она смотрела на кораблик с выцветшими парусами, и глаза ее были полны слез. И не увидел Амок в ее глазах привычного вызова, насмешки, готовности любому ответить дерзко и наотмашь...

Перед Амоком стояло беззащитное, брошенное, чуть ли не забитое существо, которое если можно было с кем-то сравнить, так это с Ассолью. И что-то открылось Амоку, что-то распахнулось перед ним не только в Наташе, но и в его собственной жизни, случайной и неустроенной. Боясь, что Наташа увидит его в этот момент, он попятился в темноту коридора и вышел на крыльцо.

– Ни фига себе! – потрясенно проговорил он, уже сидя на скамейке. – Что же ты, дура, прикидываешься, что же ты придуриваешься... Так вот почему ты сюда ходишь, так вот почему здесь знают тебя... А я-то, недоумок, все думал, что ты оторва... Какая же ты оторва... Оторвы не такие, я знаю, какие оторвы на самом деле...

Амок был неплохой мастер, обязательный и некапризный, а потому и поступки у него были простые, убедительные и бесхитростные. Решение пришло сразу, правда, некоторое время он колебался, сомневался, но когда на пляже появился рыжий нудист...

Амок понял, что отступать некуда.

И наступил вечер, наступила ночь, когда он вышел из темного, без единого фонаря, парка Дома творчества и решительно направился к таксисту Саше – тот ждал клиентов до глубокой ночи.

– Свободен?

– Как всегда.

– Едем?

– Садись.

Амок сел, захлопнул за собой дверцу и некоторое время сидел молча, еще раз прикидывая последствия задуманного. Последствия эти выглядели мрачновато, но отступать он уже не мог. Авантюра, которая ему предстояла, казалась единственно возможным поступком. Все остальное выглядело мелковато, а что еще хуже – трусовато.

Саша молчал, не торопя позднего клиента, понимая, что тот затих вовсе не потому, что забыл, где находится. Амок смотрел прямо перед собой, и лицо его время от времени вспыхивало в свете фар поздних машин.

– Старый Крым, – наконец произнес Амок.

– Сейчас?! – удивился Саша. – Ты что? В себе?

– Старый Крым.

– Что ты задумал?

– Поехали, Саша, – тяжко вздохнул Амок. – Дом Грина.

– Наташа с нами?

– Нет, я один.

– Она знает?

– Никто не знает. И не будет знать, да?

– Как скажешь. – И Саша тронул машину.

Дорога была свободная, свежий воздух, настоянный на степных травах, с гулом носился по машине. Амок, поставив у ног небольшую сумку, молча смотрел прямо перед собой. Саша иногда взглядывал на него, но тоже молчал. Наконец не выдержал:

– Амок, ты это... Ничего не хочешь сказать? Может, все-таки обронишь словечко-другое?

– Хорошо... Мы приезжаем в Старый Крым, я заскочу в одно место минут на пятнадцать, и мы тут же отправляемся обратно.

– Будет груз?

– Небольшой.

– Нас ждут?

– Вряд ли... Кому мы там нужны...

Саша еще раз внимательно посмотрел на Амока. И только сейчас обратил внимание, что одет тот несколько странно – во все темное. Рубашка, брюки, туфли... Здесь в июле так не одевались, в светлом в основном ходили. Ночью если и было прохладней, то ненамного, ниже двадцати пяти температура не опускалась.

Старый Крым уже спал, хотя у моря гуляния продолжались до утра. Окна домов были погасшие, улицы пустые, редкие машины торопились домой, стайки молодежи были редки и какие-то тихие, если не робкие, по сравнению с приморскими.

– Едем к Грину? – спросил Саша.

– Останови за квартал и подожди меня. Минут пятнадцать-двадцать. Но если задержусь, не уезжай, подожди.

– Ты точно вернешься? – Саша начал догадываться о затее Амока, но все казалось ему настолько невозможным, что он не решился даже задать прямой вопрос.

– Постараюсь, – ответ Амока был довольно странным, но Саша промолчал.

Перед перекрестком Саша съехал с дороги и остановился у забора, выключил все огни – что-то подсказывало ему, что это будет правильно.

– Через десять метров поворот направо, – сказал он. – А там еще сто метров. И ты на месте.

– Спасибо. – Амок взял свою сумку и вышел, осторожно прикрыв дверцу, хотя естественнее было бы просто ее захлопнуть.

– Помочь? – спросил Саша, заранее зная ответ.

– Нет, не надо... Тебе лучше оставаться в машине.

– С заведенным мотором?

В ответ Амок уже с улицы в свете слабого фонаря погрозил Саше кулаком. С этого момента между ними уже не было секретов. Для Саши цель Амока в музее Грина стала совершенно ясной, а тот понял, что никакого секрета для Саши в этой поездке уже нет.

Амок вернулся через двадцать пять минут.

Бесшумно подошел к машине, сел на переднее сиденье, поставил на пол звякнувшую металлом сумку и пустоватый целлофановый пакет, тоже черного цвета. И опять дверцу постарался закрыть как можно тише.

– Все в порядке?

– Да, можно ехать.

С одними лишь габаритными огнями Саша проехал два квартала и только после этого включил ближний свет. А заговорил, когда проехал десяток километров по трассе и Старый Крым остался далеко позади.

– Все получилось? – спросил он.

– Вроде.

– Будет шум?

– Небольшой. Совсем небольшой. Да и тот начнется не сразу... Завтра у них выходной.

– Хорошая добыча? – уже впрямую, не таясь, спросил Саша.

Амок долго молчал, откинувшись на сиденье, вдыхал прохладный воздух, пропахший полынью, вздыхал и наконец повернул голову к водителю:

– Я вот что тебе скажу, Саша... Ты мужик, конечно, догадливый, но я ведь особенно-то и не таился. Хороша ли добыча... Если говорить о ее денежном выражении... Полный ноль. Мне нужны были две вещички... Они ничего не стоят, но... нужны. Пропажу, конечно, заметят, но больших переживаний не будет. Их легко заменить.

– Следов не оставил?

– Старался.

– Привет Наташе.

– Спасибо, передам.

– Она знает?

– Знают только два человека. Ты и я. Понял, да?

– Ты же сам сказал, что я догадливый. Куда едем?

– До рынка и направо.

– К Наташе, значит?

– Значит, к ней. Если получится.

– А может и не получиться?

– Еще как может.

– Помочь?

Амок долго молчал, но молчание его не отвергало предложения Саши, оно, это молчание, как бы принимало предложение, но колебалось, были в молчании сомнения, но не опасения, нет. С некоторых пор Амок ничего не опасался, и в этом была для него главная опасность. Кто не умеет плавать, не тонет, кто ничего не боится, погибает первым.

Закон жизни – трусы живут дольше.

Ну и дай бог им здоровья.

При тусклости их существования не жалко, если они и проживут дольше. Им и надо жить дольше, чтобы хоть что-нибудь увидеть в жизни, чтобы хоть что-нибудь в жизни почувствовать...

Нет, Амок так не думал, он и не мог так думать по причине молодости, такие мысли приходят гораздо позже... Да и то не ко всем. Но Амок, не сознавая того, жил пониманием истин, которые я тут попытался изложить. А что касается Саши, то тут самое время напомнить, что это мужик чуть повыше ста девяноста сантиметров, и в плечах у него хорошая такая сажень, и по нраву он наш человек, а кого можно назвать нашим, своим человеком, к двухсотой странице романа догадаться нетрудно.

– Помочь... – после долгого молчания проговорил наконец Амок. – А знаешь, Саша, вопрос, конечно, неплохой... И уж если прошли мы с тобой через такие испытания, если уж все выдержали и вернулись живыми...

– То?

– То я на твой вопрос отвечаю утвердительно.

– Думаешь, я справлюсь?

– Мы справимся. И я нисколько в этом не сомневаюсь. Хочешь знать подробности?

– Нет. Мне так проще. Если ты заметил.

– Заметил. Тогда за рынком сразу направо и через двадцать-тридцать метров остановка.

– Ну, что ж, – тяжело вздохнул Саша, – сам напросился.

– Не боись, Саша. Важен сам факт твоего существования. Я-то вообще хотел в одиночку управиться.

– Оторванный ты мужик, Амок... Но мне нравятся оторванные. Я бы и сам оторвался. Я бы и сам не возражал... И тогда добрые люди на ночном пляже меня тоже находили бы в безумном состоянии...

– Неужели дошли слухи?

– Пляж только о тебе и гудит. А тут еще Муха добавил... Как он в кустах тебя нашел...

– Муха исправно добавляет, даже когда в кустах ничего не находит.

– Но это было?

– Откуда мне знать... Не помню. И не знаю, что об этом Муха рассказывает.

– А как вы с Наташей армянскую шашлычную громили, помнишь?

– Слабо, – уклонился от ответа Амок.

– Ха! – рассмеялся Саша. – Весь Коктебель помнит, а он не помнит!

Это случилось дня три назад, в тот короткий счастливый период, когда Наташа откликнулась все-таки на страдания Амока и впустила его в свою каморку. Они уже затемно возвращались с нудистского пляжа, и на Наташе были только плавки, если их можно было назвать плавками. И больше ничего, ну, разве что резиновые тапочки. Амок был одет так же, но у него в руке был пакет, на дне которого плескались две бутылки холодного вина «Алиготе» емкостью по ноль семьдесят пять каждая.

Они шли по улице Десантников и никого не трогали – в тот вечер им вполне хватало друг друга. В такие моменты Наташа становилась чрезвычайно общительна, и каждый, кому она уделяла несколько секунд внимания, сразу делался счастливым и привлекательным до неотразимости. Можно сказать, что она, как фея, одаривала всех, кто оказывался у нее на пути.

Проходя мимо армянской шашлычной, она решила осчастливить шашлычника и, остановившись у мангала, попросила угостить сигареткой. Тот, поразмыслив и полюбовавшись ее открытой грудью, преодолел что-то в себе и сигареткой угостил. И даже более того, взяв щипцами уголек из мангала, предложил Наташе самой прикурить. Она прикурила, кивнула в знак благодарности и пошла дальше по улице Десантников, касаясь Амока плечом и пуская дым в темные небеса.

А оставшийся за ее спиной шашлычник, чувствуя себя обделенным в этот вечер, прошипел вслед:

– Ш-ш-шалава...

Может быть, в его шипении были вовсе даже не зависть и презрение, может быть, в его шипении был восторг, в его шипении не могло не быть восторга, но как раз восторга Наташа не услышала, она услышала все то, что я перечислил выше. Она вздрогнула и остановилась, не оборачиваясь.

Рядом остановился Амок.

– Ты слышал, что он сказал?

– Да.

– Скажи мне, Амок... Если мы сейчас сделаем вид, что ничего не слышали... Как дальше жить? Ты сможешь целовать меня этой ночью, если будешь знать, что в моих ушах не твои слова, а это его злобное шипение? Ты думаешь, я смогу целовать тебя? Как нам быть, Амок?

– Надо вернуться.

– Да, нам больше ничего не остается.

Она повернулась и на ходу неуловимым движением нырнула ладошкой в пакет Амока, нащупала там нож, изогнутый перочинный нож с зеленой малахитовой рукояткой и длинным узким лезвием, которое откидывалось от одного нажатия кнопки... Знаете, почему я так подробно описываю почти невидимый в темноте нож с длинным узким лезвием? Да потому что я его подарил Наташе в это же самое лето, и это был не единственный нож, который я подарил ей в это лето. Она их исправно теряла, время от времени ее попросту обезоруживали...

– Я не расслышала, что ты сказал? – спросила она, подойдя к мангалу, за которым возвышался жирноватый шашлычник. Он был даже хорош собой – кудрявый, с молодым животом, полуголый и потный, потому что рядом полыхали огни мангала.

Шашлычник мог бы все погасить – приложил бы ладонь к пухлой груди, склонил бы голову набок, улыбнулся бы как смог, сказал бы: «Прости, красавица!»

И Наташа бы его простила.

Она была великодушна в этот вечер.

Но он произнес другие слова...

– Не помню, – ответил он, улыбаясь белозубо, неуязвимо и потому отвратительно. А почему ему и не чувствовать себя неуязвимо, если у него за спиной вокруг окровавленных подносов с сырой свининой клокотало целое армянское землячество. – Что сказал, то и сказал. Перебьешься.

– Тогда сейчас я верну тебе память. – И одним ударом потрясающе стройной ноги, покрытой сегодняшним, еще жарким загаром, Наташа опрокинула мангал вместе с шашлыками, шампурами и угольями на жирного шашлычника. Тот еле успел отпрыгнуть – откуда только взялась сноровка! По всему небольшому двору рассыпались куски мяса, раскаленные уголья, пылающие поленья.

И шашлычник, только представив себе убытки и обретя неизвестно откуда взявшуюся удаль, ударил Наташу по лицу. Представьте только – Наташу по лицу! И по какому лицу! Не раздумывая, она бросилась на него со своим изогнутым ножом, он увернулся, к ней рванулось землячество, оглашая коктебельский ночной воздух истеричными разноголосыми криками, какие можно было услышать разве что в горных расщелинах далекой Армении во время недавнего землетрясения.

Значит, так... Теперь читайте внимательно. Повторюсь...

Вы видели на экране, как громадная, заросшая густой шерстью горилла, стоя на коротких, кривых ногах, колотя себя в грудь мощными кулаками и подняв в небо голову с открытой пастью, утыканной желтыми клыками... орет так, что стынет кровь в жилах... Видели?

Так вот, нечто похожее увидело шашлычное землячество, когда Амок, на ходу разорвав свой пакет и вооружившись двумя бутылками по ноль семьдесят пять, наполненных холодным вином «Алиготе», шагая босыми ногами по раскаленным угольям, бросился на толстобрюхого шашалычника.

Тот попросту бежал.

Что еще хорошего сделал Амок в этот вечер – выдернул из Наташиной ладошки перочинный нож с длинным узким лезвием и малахитовой рукояткой.

Как говорится, от греха подальше.

Когда Амок ударил одну бутылку о другую, холодное вино «Алиготе» брызнуло на раскаленные угли, и раздалось шипение, но это было уже другое шипение, совсем даже не оскорбительное... Так вот, когда Амок ударил одну бутылку о другую и в его руках оказалось оружие, торчащее смертельными стеклянными лезвиями...

Говорливое землячество сразу куда-то делось.

Запасы холодного белого вина Амок восполнил в киоске возле почты, и этот их вечер был прекрасен.

Как, впрочем, и ночь.

Вот о чем гудел Коктебель третий день, вот о чем Саша напомнил Амоку, когда остановил машину у калитки, заросшей какой-то дикой вьющейся зеленью. Перед этим они на несколько минут остановились у киоска возле почты и Амок сделал у Нади какие-то простенькие покупки.

– Приехали, – сказал Саша, останавливая машину.

– Ну, что ж, осталось совсем немного, – пробормотал Амок, осторожно выбираясь из машины, чтобы не повредить свой груз.

Саша выключил мотор, погасил габаритные огни, захлопнул дверцы. Оглянулся, убедился, что прохожих нет, редкие машины проносились в сторону Судака торопливо, озабоченно, им не до пристальных взглядов на обочину. Амок за это время открыл калитку, отнес под навес свой пакет, убедился, что навесного замка на Наташиной двери нет, значит, она дома. Одна или с Козлом – значения уже не имело. Решение было принято, и остановить Амока не могло уже ничто. А ночная поездка в Старый Крым, легкое повреждение запоров в Доме Грина, невинное изъятие некоторых экспонатов, возвращение в Коктебель – все эти маленькие хлопоты позволяли ему отвлечься от своих страданий, назовем его переживания страданиями, это будет правильно.

– В чем моя роль? – спросил Саша, возникая из темноты.

– Присутствовать.

– И все?

– Этого достаточно.

– А в чем твоя задача?

– Если этот Козел здесь, взять его за яйца и перебросить через забор.

– Смотри только, чтобы он на мою машину не свалился.

– Авось. – Амок протиснулся в дальний угол навеса, нащупал в темноте заботливо оставленные им горлышки бутылок, утыканные стеклянными лезвиями, положил на стол, чтобы в случае надобности дотянуться до них при неблагоприятном стечении обстоятельств. – Я выйду с ним, а ты просто будь на виду, этого достаточно.

И Амок решительно шагнул к двери. Как он и предполагал, она была заперта изнутри.

– Очень хорошо, – пробормотал он и, вынув из кармана заранее изготовленную и уже использованную этой ночью отмычку, без труда сдвинул щеколду в сторону. Легонько потянул дверь на себя. – Очень хорошо, – повторил Амок и включил слабую лампочку в коридоре. Тусклый свет никого не потревожил и в то же время давал возможность Козлу увидеть его в проеме двери, когда он эту дверь откроет.

И он ее открыл.

Она не скрипнула – он сам позаботился об этом, когда ему позволялось входить в это скромное помещение, – смазал петли машинным маслом.

Амок сделал шаг и оказался в комнате. Матрац простирался прямо от его ног. На матраце разметались Наташа и рыжий Козел. Друг друга они не касались, видимо, натешились, хмыкнул про себя Амок и тихонько похлопал Козла по ноге. Этого оказалось достаточно – Козел тут же вскинулся, приподнялся на локтях, непонимающе уставился на Амока.

– Есть разговор, – прошептал Амок и сделал знак рукой – дескать, следуй за мной, но тихо. И вышел в коридор, не дожидаясь, пока Козел прикроет срам и поднимется, вышел в полной уверенности, что тот все-таки выйдет следом.

Все так и получилось.

Козел не просто последовал вслед за Амоком, но и прихватил с собой штаны и черную майку – видимо, уже не верил, что этой ночью вернется в каморку. Амок бесшумно закрыл за ним дверь в комнату, потом дверь во двор.

Из темноты на свет слабой лампочки вышел Саша. Помните? Сто девяносто два сантиметра роста и косая сажень в плечах, как выражались классики.

– Это помнишь? – спросил Амок у Козла, беря со стола смертоносные горлышки от бутылок.

– Ну? – Козел явно оробел.

– Тогда пошел вон.

– Но так не делается... Это же ни в какие ворота...

– Саша, – повернулся Амок. – Оно меня обижает...

– Кто? – прогудел Саша. – Вот это Апполонио?

– Штаны наденешь на улице, пидор позорный, – прошипел Амок в ухо Козлу. – И не забудь калитку закрыть. С той стороны. Понял?

– Не надо бы так, Амок...

– А как надо?

– Хочешь, я скажу тебе одну вещь? Не ты здесь главный... И не я. Поэтому мы могли бы поговорить спокойнее... Без пидоров позорных...

И в этот момент во всем блеске проявил себя Саша. Он спокойно и даже величественно отодвинул Амока в сторону, взял из рук Апполонио его штаны и майку с голой Наташей на груди, ухватил за ухо, как нашкодившего щенка, и не то повел, не то поволок к калитке. Распахнув ее ударом ноги, он вывел Апполонио на улицу и, не обращая внимания на проходившую стайку коктебельской рано созревшей молодежи, подтащил его к своей машине.

И сказал:

– Однажды в этой машине мне пришлось в Симферополь везти труп. Он рядом со мной сидел. Меня трижды останавливали гаишники. И я им говорил, что, дескать, мужик перебрал. И я доставил труп куда надо. На кладбище. Теперь знаю, как это делается. Веришь?

– Ну, вообще-то, вроде того, что... Как скажешь...

– Слушай меня, Апполонио...

– Вообще-то меня зовут Антоном.

– Это папа с мамой назвали тебя Антоном. А здесь у тебя кличка, более подходящая... Апполонио. То есть оно. Мой тебе совет... Линяй. Вообще линяй отсюда.

– Я перед кем-то провинился?

– А зачем мне это знать? Я посоветовал, а ты поступай как знаешь... Вот твои штаны... А маечку с Наташей на груди изымаю. Заметано?

– А как я объясню? Ведь это ее подарок...

– Скажи – пропил.

– Я не пью.

– Боже... И в этом ты неполноценный.

– А в чем еще? – освоившись, поняв, что самого страшного с ним не случится, Апполонио явно начал дерзить.

– Не знаю, но уверен, что есть в тебе порча. Вали отсюда. Увижу возле этой калитки – буду бить. По морде. Не отвечай мне ничего – береги себя. Молчаливые дольше живут.

Вернувшись во двор, Саша увидел, что пакета на столе нет. Толкнув дверь в Наташину каморку, убедился, что она заперта изнутри, и с легким сердцем вернулся к своей машине. Апполонио он обогнал уже у почты. Проезжая мимо, с силой нажал на клаксон. Парень вздрогнул, отшатнулся, но Саша лишь приветственно помахал ему рукой. Мол, до скорой встречи, дорогой!

Стараясь двигаться как можно тише, Амок закрыл за собой дверь, внес в комнату пакет, расположил на шкафу, на столе ночную свою добычу и, раздевшись, осторожно улегся рядом с Наташей. Через некоторое время она, не просыпаясь, нащупала его в темноте и, положив голову на плечо, затихла до утра. А перед утром, еще в кромешной темноте, легкими срамными касаниями разбудила, и, что делать, ребята, что делать – случилось то, что со многими случается в предутренней темноте, то, что делает нас счастливыми и не забывается никогда. Так и не выпустив друг друга из объятий, они снова заснули и проснулись почти одновременно. Розовые солнечные зайчики, возникнув на скошенном потолке, начали медленно, со скоростью солнца, передвигаться по стене, потом соскользнули на диван, коснулись подушек, коснулись Наташиных ресниц...

Открыв глаза, она некоторое время смотрела в потолок, потом осторожно высвободилась из объятий Амока, села и только сейчас, взглянув на него, резко отодвинулась...

Проснулся и Амок. Протянув руку, положил ладонь ей на бедро. Наташа не пошевелилась.

– Так это был ты? – проговорила она наконец.

– Почему был... Я и сейчас есть.

– И давно ты здесь?

– С вечера...

– Так мы всю ночь...

– Вроде того.

Наташа долго молчала, оглядывая стены с солнечными зайчиками, которые к тому времени сделались уже золотистыми, кружевными, повторяя узор занавесок. Отдернув ситцевую шторку, Наташа убедилась, что Лиза еще спит, как и спала, видимо, всю ночь, снова задернула занавеску, набросила на плечи халат.

– Хорошо же я набралась вчера... Даже не заметила, как... Похоже, надо завязывать... Если так дальше пойдет... – И тут какое-то яркое пятно чуть в стороне, в углу, привлекло ее внимание – солнечный зайчик, достигнув наконец шкафа, упал на паруса кораблика и, высветив их, сделал почти алыми. На фоне серых обоев, многократно залитых потеками дождевой воды, вздувшихся и перекошенных, на фоне желтоватых разводов и пятен от висевших когда-то здесь рамок, настенных часов, чьих-то фотографий и прочих следов чужой жизни паруса выделялись ярко и празднично.

– Ни фига себе, – пробормотала Наташа и, вскочив с дивана, на ходу запахивая халат и завязывая узел на пояске, подошла к шкафу. Подняв руку, она легонько, кончиками пальцев, коснулась парусов. – Ни фига себе, – повторила она и обернулась к Амоку. И опять он увидел то, что несколько дней назад поразило его в музее Грина, – ее глаза были полны слез. Она не плакала, нет, просто глаза ее были наполнены слезами. – Твоя работа? – каким-то смазанным голосом спросила она.

– Саша помог.

– Так. – Наташа подошла к столу, сдвинув табуретку, присела, подняла глаза и...

И тихо ахнула.

На столе стоял граненый стакан Грина. Непривычно широкие грани делали его чуть приземистым, он казался устойчивым и надежным не только на этом столе, не только на жиденьком столике в маленькой хате Грина, он, ребята, придавал надежность всей нашей зыбкой, полной случайностей жизни.

Рядом стояла бутылка водки старой, прежней, давней какой-то формы, которая не появлялась на прилавках лет пятьдесят. Из таких бутылок пили водку во время войны, в лихие послевоенные годы, и вот она снова на столе.

– Ржаная, – прочитала Наташа.

– Ты же хотела выпить из этого стакана, – пояснил Амок. – Водки.

– Ну не одна же!

– Так вот он я...

– А чего развалился весь голый?! Срам-то прикрой!

Амок не заставил себя ждать, и через минуту-вторую стол был накрыт. Из закуски нашелся хлеб, фиолетовая коктебельская луковица, соль в надколотой чашке и огурец.

– Никогда не сидела в четыре утра за более роскошным столом, – сказала Наташа.

Ополоснув гриновский стакан под рукомойником и протерев его куском оторванной от рулона туалетной бумаги, она водрузила его в центре стола и властно указала пальцем – наливай!

Ребята, вы когда-нибудь пили водку из граненого стакана в четыре утра, закусывая хлебом, отрывая зубами куски от луковицы и чувствуя, как под вашими зубами они хрустят и там, во рту, брызжут сладким соком, наполняя жизнью ваше молодое усталое тело?

Почему усталое?

А потому.

Вы когда-нибудь пили водку в четыре утра из граненого стакана с женщиной, от одного вида которой в душе рождается горестный стон, который потом не затихает в вас годами и дает силы выживать в нашей суетной и зависимой жизни, пили?

Вы когда-нибудь пили в четыре утра водку, заедая ее сладким фиолетовым луком? Пили со всесокрушающим чувством правоты, потому что в эти минуты вы заняты единственно нужным, правильным и праведным делом – пьете водку, пили? Вы смотрите в хмелеющие глаза сидящей рядом с вами женщины, чувствуете хмель в собственных глазах и понимаете – жизнь удалась. Что бы ни случилось с вами потом, когда закончится это утро, вы уже не беспомощны, вы сильны и уверены в себе, вы преодолеете любое унижение, любое бедствие и позор, не растеряетесь, когда на вас свалится богатство, когда подстережет бедность...

Не потому, что вы пьете водку в четыре утра из граненого стакана, а потому что вам выдалась ночь любви и справедливости. Это не с каждым бывает, не каждый выдержит, не каждый решится рискнуть, подготовить и исполнить такую ночь. Вспомните беспамятство Амока на холодной гальке ночного пляжа, в зарослях парка Дома творчества, его безобразный, отвратительный обезьяний рев, когда разбежалось шашлычное землячество, вспомните...

И к этому надо быть готовым, и через это надо пройти...

Высшие силы услышали рев боли и беспомощности и позволили состояться этой ночи. А то, что в какой-то момент Амока приняли за другого... Это такой пустяк! Ведь он-то Наташу не принял за другую... И она, осознав случившееся, не отшатнулась, не спохватилась...

Когда Амок, вылив в безмерный гриновский стакан остатки водки, поставил бутылку на пол, Наташа поднялась, подошла к нему, села на колени и прижалась мокрым лицом к его лицу.

– Спасибо тебе, Амок, за это утро. И за ночь спасибо, несмотря на маленькое недоразумение... Оно только украсило эту ночь. Мы оба с тобой заслужили... Грин сыграл в моей жизни пагубную роль, но я его не корю. Он своими алыми парусами дает ложную систему ценностей. Сказка красивая, но следовать ей нельзя... Эта его полоумная Ассоль стоит у меня перед глазами, как какое-то наваждение... Я не могу выйти замуж, как выходят все бабы... Я могу выйти замуж только с каким-то кандибобером. – Наташа вытерла свое мокрое лицо ладошками и пересела на табуретку.

– Так эти алые паруса тебя до сих пор цепляют?

– Ха! Цепляют! Они гудят во мне, как гудят паруса, наполненные ветром! Не затихая!

Не зная, как еще выразить Наташе свое понимание, Амок придвинул к ней поближе стакан и огрызок луковицы. Наташа механически, думая о чем-то своем, взяла стакан, подержала его в руке и выпила все, что там было.

– Ой! – весело воскликнула она. – Я же тебе не оставила!

Амок молча поднялся, подошел к шкафу, на котором красовался кораблик, открыв дверцу, вынул точно такую же бутылку водки и поставил ее на стол.

– Слушай! Да ты же обалденный мужик!

– С кем поведешься, с тем и наберешься, – невозмутимо ответил Амок, сковыривая пробку – у этой бутылки и пробка была сделана на старый, еще военный манер. – Не забудь, на двоих наливаю, – предупредил Амок. – А то опять все выхлестаешь. Присматривать за тобой надо, особенно на второй бутылке.

– Слушай, у меня есть вареная картошка... Будешь?

– Вареная картошка с огурцом... Что может быть лучше в половине пятого утра!

На этот раз они выпили по глотку, зажевали холодной картошкой, похрустели огурцом.

– Знаешь... – Наташа помолчала. – Время еще раннее, Лиза будет спать до девяти... Давай приляжем, и расскажу тебе, как пыталась замуж выйти.

– И ни разу не вышла?!

– Не получилось. – Наташа, не снимая халата, легла поверх одеяла, рядом пристроился Амок – в джинсах, но без рубашки.

– Так годится? – спросил он.

– Стерплю. – Наташа едва ли не первый раз собралась что-то рассказать о себе – растрогал ее Амок своими подарками. – Так вот, собралась одна дура замуж. И парнишка ничего вроде был. Не знаю, на самом деле влюбился или слишком уж привязчивым оказался. Все как у людей – заявление подали, свадьба, стол накрыли, гости собрались. А его мамаша, трепетная такая тетка, прониклась ко мне, я тоже к ней привыкнуть успела... И перед самым застольем решила она показать свадебные подарки, которые они с мужем своим нам купили для будущей жизни... Завела в комнату и показывает... Стиральная машина, посудомойка, микроволновка, газовая плита, набор чистящих, драющих, противотараканных, противомышиных, противокрысиных порошков, пасты, эмульсии... И из всего этого будет состоять моя жизнь?! – ужаснулась я. Подмигнула тихонько знакомому парню, у него машина была, он все понял. Следом за мной вышел во двор, и, пока кто-то о чем-то догадался, мы были уже в Феодосии. Свадьба славно погуляла, жених, как мне потом передавали, переживал, но мы с ним больше не встречались.

– Суровая ты невеста, – проговорил Амок.

– Отшатнешься?

– А это уже не от меня зависит. Не смогу.

– Тогда рассказываю о следующей своей попытке. Только ты для начала приподнимись и дотянись до стакана на столе... Там еще что-то осталось. – Наташа взяла стакан, сделала глоток, проследила, чтобы и Амок не уклонился. – Ну, что... Опять свадьба, гости, веселье, дым столбом... А мой будущий муженек догадался пригласить свою бывшую подружку. Ах так! – сказала я. И затащила эту несчастную девчушку в отдельную комнатку, нарядила ее в свое свадебное платье, на себя напялила какой-то халатик, вроде вот этого... А застолье уже гудит, «горько» кричат, я под шумок эту девочку к жениху и пристроила...

– А он?

– Не заметил. Поддатый уже был, а у нее фата, сеточка перед лицом, да и привык он с ней целоваться за предыдущие годы, решил, видимо, что все так и должно быть.

– А ты? – спросил Амок.

– Слиняла. Он приходит утром, колотит себя кулаками в грудь, девочка эта приходила, мама его... А чего вы суетитесь? – спросила я. – Свадьба состоялась, брачная ночь тоже прошла успешно... Живите.

– Та девочка так с ним и осталась?

– Ничего у них не получилось... Да и не могло. После меня ни у кого ничего не получится. И я это говорю не потому, что вбила такую блажь себе в голову... Знаю, убедилась. Да и холмики на кладбище подтверждают.

– А третья попытка? – напомнил Амок.

– Вот в связи с третьей попыткой вспомнила про холмики... Ладно, на этой веселой ноте закончим утро воспоминаний... Слишком ранняя похмелка никогда не идет на пользу. Надеюсь, Лиза даст нам возможность отрубиться еще часа на три. – Наташа еще что-то промурлыкала, положив голову Амоку на плечо, но разобрать ее плывущие слова было уже невозможно. – Да, – вдруг внятно произнесла она, – гостинцы-то надо бы вернуть Грину... Потешились и хватит. И еще, – Наташа поцеловала Амока, нащупав губами местечко где-то пониже уха, – спасибо тебе... Пробуждение было прекрасным. Мечта идиота исполнилась – я все-таки напилась из гриновского стакана. Теперь что-то должно измениться... Что-то наверняка изменится... Теперь-то уж точно... Свежим ветром подуло, сквозняком потянуло, событиями запахло... Какой запах... Что-то вроде разогретой на солнце полыни... Все... Пока... Я тебя люблю...

Только после похорон Светы Андрей смог наконец войти в ее квартиру. Осторожно входил, с опаской. Проходя по коридору, на кухню, в комнату, включал все лампы, светильники, торшеры – хотел высветить каждый уголок, хотел знать наверняка, что ничто там не затаилось ни из этого мира, ни из соседнего. После всего, что проделывал здесь Равиль, Андрей уже не был уверен в надежности и здравости мира, в котором прожил больше тридцати лет.

Подойдя к кухне, он остановился, не переступая порога, и внимательно осмотрел диван, стол, подоконник, с опаской скользнул взглядом по тому месту на полу, где увидел лежащую Свету. Мельком взглянул на табуретку, на которой сидела Света рядом с собственным трупом, – сатанинские опыты Равиля до сих пор стояли у него перед глазами. На столе осталась с того еще вечера недопитая бутылка коньяка – не до него тогда было.

Поколебавшись, он вылил коньяк в раковину, ополоснул чашки. Задача перед ним стояла и простая, и сложная – найти портрет убийцы, о котором говорили и Лена, и Света во время последней их встречи на кухне. Портрет нужно не просто найти, его нужно узнать. Лена предупредила, что это не портрет в полном смысле слова, это намек, который позволит узнать убийцу.

Неожиданно резко прозвучал телефонный звонок.

Звонил Равиль.

– Ты в квартире? – спросил он.

– Да.

– Ищешь?

– Начинаю.

– Мне подойти?

– Чуть попозже, Равиль. Надо осмотреться, привыкнуть, смириться...

– Смотри... Могу посоветовать... Не ищи чего-то очень уж запрятанного... Он на поверхности. Ты держал его в руках.

– Да, Лена говорила об этом.

– В случае чего – звони. Мобильник при мне.

Андрей начал с того, что распахнул дверь на балкон, открыл все окна, все двери каморки, туалета, встроенного шкафа. Вся квартира была распахнута, вся продувалась солнечным, горячим сквозняком.

Он начал с балкона.

На балконах всегда скапливается ненужный хлам, который жалко выбросить, в надежде, что он может пригодиться. Все эти надколотые цветочные горшки, керамические вазы, кухонная утварь, подтекающие резиновые сапоги, которые, возможно, и пригодились бы в зимние дожди...

Андрей, не торопясь, все это перебрал, осмотрел, ощупал. Даже в изгибах трещин на тарелках пытался увидеть человеческий профиль, в рисунках на цветочных горшках ему виделись лица, глаза, улыбки... И, наконец, вынужден был признать, что балкон можно оставить в покое. Он закрыл балконную дверь, повернул обе ручки запоров и задернул штору.

Теперь можно было приниматься за кухню.

Опять прозвенел звонок.

Звонили Жора с Аделаидой.

– Андрей, друг мой... У тебя все в порядке?

– Держусь, Жора.

– Если я сейчас начну читать тебе стихи, ты же меня пошлешь?

– И очень далеко.

– И правильно сделаешь. Всему свое время. У тебя есть что выпить?

– Здесь оставалось полбутылки с того еще вечера... Не решился я к ней прикоснуться. Вылил в раковину.

– И это правильно. Освежить, пополнить твои запасы?

– Попозже.

– Скажи мне, Андрей, не скрывая, не тая... Ты сегодня питался?

– Не помню, честно говоря...

– Тогда передаю трубку Аделаидушке.

– Андрей, я все слышала. Мы придем к тебе с кастрюлей котлетного фарша. Таких котлет ты еще не ел. Никуда не уходи. Сиди и жди. Вопросы есть?

– Вопросов вообще-то нет, но...

– Тогда до встречи. – И Аделаида отключила связь, не дав Андрею возможности отказаться от котлет.

Прием старый, всеми испытанный и опробованный. Андрей лишь хмыкнул, он был уверен, что телефон Аделаиды в ближайший час будет или занят, или отключен – она не даст ему возможности увильнуть.

В кухне он провозился час, в комнате тоже не меньше часа. Приоткрылось ему кое-что в жизни Светы, прикоснулся он к ее женским тайнам и уловкам. Но ни одно из этих маленьких открытий не огорчило его, не озадачило, не ужаснуло. Все было в пределах ожидаемого, все было настолько естественно для жизни южной женщины, что и нам не пристало все это описывать, прикасаться к невинным женским секретам.

– А чего ж ты хотел, Андрюшенька, а чего ж ты, бедолага, хотел, – пробормотал он, чуть не плача. Да, ребята, так бывает – милые вещички, которые на женщине могут выглядеть вызовом, а то и дерзостью, в платяном шкафчике вызывают лишь слезы своей наивностью, беспомощностью, бедностью. После смерти именно бедность ушедшего человека обнажается сразу и больно. Что говорить, окиньте взглядом свои заштопанные подштанники, рубашку с разными пуговицами, пиджачок, который никак не соберетесь отнести в химчистку...

Ладно, остановимся.

Небогато жила Света в Коктебеле, как говорится, в стесненных обстоятельствах. Андрей заметил это еще на кухне – надколотые тарелки, разношерстные вилки, алюминиевые ложки, прихваченные по пьянке в кафешках, да что там – на полке не нашлось двух одинаковых рюмок.

Ничего Андрей не нашел ни на балконе, ни в кухне, ни в комнате, ни во встроенном шкафу. Не будь предупреждения Лены, ее настойчивого напоминания о том, что портрет или то, что может послужить намеком, все-таки в квартире, об этом же ему сказала в последней встрече и Света... Не будь их слов, он давно бы бросил свои поиски.

Позвонил Слава Ложко.

– Ты куда пропал, мужик? Жив?

– Местами.

– Почему не заходишь?

– Похвастать нечем, Слава. В себя прихожу потихоньку... Загляну, куда ж я денусь. Там Карадаг на месте?

– Кое-что осталось... Приходи прямо сейчас, а?

– Завтра, Слава, ладно? В середине дня.

– У меня кое-какие новости. Не крутые, но... Как посмотреть.

– Буду, Слава. Кровь из носа буду.

– Ты осторожней с кровью-то! А то что-то многовато ее последнее время в нашей жизни.

– Виноват. Исправлюсь.

Так ничего и не нашел Андрей до самого вечера. Единственное, что он сделал к приходу Жоры и Аделаиды, – снес в комнату все, что хотел просмотреть еще раз, – учебники, тетради, альбомы, рисунки Лены. Сгреб в одну кучу одежду, коробки, чемоданы, свалил все в комнату и запер дверь на ключ.

Зачем он это сделал, Андрей, наверно, и самому себе не смог бы объяснить. Почему-то показалось, что никому из посторонних ничего этого видеть не надо, не надо ничего касаться. Только он разговаривал с Леной и Светой, только ему они сказали о портрете убийцы, и рассказывать об этом кому-либо Андрей считал не просто ненужным, а недопустимым. Это касалось только его, и никого больше. Он почему-то был уверен, что чужое вмешательство обесценит просьбу Лены и Светы, да и портрет может исчезнуть, раствориться, как исчезали и растворялись в пространстве те же Лена и Света.

Еще раз обойдя балкон, кухню, прихожую, проверяя, не забыл ли чего, Андрей откинул штору на кухонном окне и увидел, что подоконник завален бумагами, тетрадками, папками, к которым он так и не прикоснулся.

– Мать твою за ногу! – воскликнул он в ужасе и, захватив все это в охапку, отнес в комнату. Разбираться времени уже не оставалось – в окно он увидел торопящихся гостей.

– Ну вот, явились – не запылились, – пробормотал Андрей, направляясь в прихожую. Без восторга пробормотал, скорее с легким недовольством, но, вспомнив про обещанные котлеты, смягчился и дверь открывал с радушной улыбкой.

Гостей оказалось трое – Жора, Аделаида и с ними Костя, который уже накрывал им на стол в гостинице Аделаиды. Тогда он по совместительству был еще и вахтером, а сейчас нес довольно объемистую кастрюлю в целлофановом пакете и еще один пакет с коньяком, лавашем, зеленью и прочими дарами крымской земли.

– Хочешь, стихи почитаю? – спросил Жора вместо приветствия.

– С утра жду!

– Посвящается тебе, Андрей, и всем приезжим...

Когда с листвою нежною апрель

Цветами зацветет и станет маем,

Свои тела везите в Коктебель —

Мы так без ваших долларов скучаем!

– Потрясающе! – похвалил Андрей. – Но мои мысли все-таки о котлетах... Значит, так... Вот плита, вот сковородка, вот масло, в этом ящике вилки и ножи, пьют здесь в основном из чашек, поскольку рюмки позорно малы, да и разнокалиберные какие-то... Вам они вряд ли понравятся.

– Костя! – прозвучал властный голос Аделаиды. – Ты все слышал?

– О рюмках?

– Нет! О плите и сковородке?

– Что-то слышал...

– Приступай. Глоточек выпьешь?

– Присоединюсь, – скромно потупился Костя, и уже через минуту-вторую все чашки на столе были наполнены ровно наполовину – надо сказать, что грамотно разлить в непривычную посуду удается далеко не каждому, сноровка нужна, верный глаз и твердая рука. Видимо, всем этим Костя обладал в полной мере и знал это за собой. Отойдя в сторонку, он окинул быстрым взглядом свою работу, убедился, что всем налито поровну, и оглянулся – все ли увидели, заметили, оценили?

– Видим-видим, Костя, – отметила Аделаида. – Как всегда, безукоризненно.

– Тогда помянем, – сказал Жора. – Красивая была женщина Света... И имя ей соответствовало вполне – светлый человек. Грешной была? Да, случалось, как и со всеми нами. Но она не переступила предусмотренное Богом. И товарищ надежный... Когда шли бесконечные злые дожди, когда хмель дурманил голову и ни одной машины не было на всем протяжении от Феодосии да Судака... Куда я мокрый и пьяный волокся... Я волокся сюда. И ни разу меня Света не прогнала. Душ, махровое полотенце и вот этот диван. Она уходила раньше, где-то в магазине подрабатывала... Просыпаюсь – ключи на столе, рядом вот эта самая чашка с коньяком, кусок хлеба и вареное яйцо. Подозреваю, последнее яйцо из холодильника. – Жора смахнул слезу. – Выпьем.

Выпили молча. Поставили чашки на стол. Присели – кто на диван, кто на табуретки. Первым как бы очнулся Костя.

– Я, наверно, начну? – спросил он.

– Да, конечно, – кивнула Аделаида.

Костя сходил в ванную, помыл руки, нашел какую-то миску, вывалил в нее фарш из кастрюли, достал из пакета плоские фиолетовые луковицы, укроп, петрушку. И в какой-то момент остановился в радостной своей суете, оглянулся беспомощно, скользнул взглядом по столу, по полкам, по гвоздикам, вбитым в стену, и механически, не думая, что делает, рванулся в коридор, распахнул дверцу встроенного шкафа, выдернул из стопки белья полотенце и, захлопнув дверцу, вернулся на кухню.

Ни Аделаида, ни Жора не обратили внимания на этот его вполне естественный поступок. Понадобилось полотенце – он взял полотенце и продолжал возиться с котлетами.

Заметил Андрей.

Весь день проведя в поисках портрета, он все еще находился в состоянии повышенного внимания к мелочам. И то, что проделал Костя, его не просто удивило – озадачило. Чужой человек, первый раз оказавшись в незнакомой квартире, не раздумывая, не спрашивая, где что лежит и чем можно воспользоваться, бросается в коридор, не сомневаясь, что именно там, во встроенном шкафу, лежит вещь, которая ему понадобилась, протягивает руку в темноту шкафа, безошибочно берет полотенце и как ни в чем не бывало возвращается на кухню...

Андрей, сидя на диване, опустил голову, опасаясь, что вот сейчас Костя спохватится, столкнется с ним взглядом и сразу поймет собственную оплошность...

И Костя спохватился.

Медленными, вязкими движениями вытер руки от остатков фарша и осторожно оглянулся. Аделаида смотрела в кухонное окно, Жора листал свой блокнот, подыскивая стихотворение, которое было бы уместно в этой компании, Андрей удрученно уставился в пол и, казалось, вообще ничего не видит вокруг...

Чуть приподняв голову, Андрей увидел, не мог не увидеть, как Костя облегченно перевел дух, его движения сразу стали быстрее и четче, приобрели осмысленность. Он громыхнул сковородкой, шлепнул сырую котлету сначала в блюдце с мукой, потом на сковородку, рванулся к столу и, разлив остатки коньяка по чашкам, снова вернулся к котлетам...

– Так, – пробормотал Андрей. – Что-то в этом есть...

– В чем? – спросил Костя, обернувшись.

– В этой нашей встрече... Коньяк, тост за упокой, котлеты, которых мы ждем не дождемся...

– Будут котлеты! – весело заверил Костя. – Через десять минут!

Все, что происходило дальше, не слишком ясно воспринималось Андреем. Странный проход Кости в темноту коридора к встроенному шкафу и возвращение с полотенцем не выходили из головы.

Как понимать?

Что бы это могло значить?

Напрашиваются объяснения какие-то запредельные, криминальные, даже блудливые. Но есть, наверное, должны быть объяснения простые и естественные, услышав которые будет просто совестно вспоминать об этом маленьком, никем не замеченном случае, о собственных безнравственных подозрениях...

Снова Жора читал свои шаловливые стихи, Аделаида обещала в подвальном этаже гостиницы устроить кают-компанию, в которой друзья могут собираться в любое время года, – там в изобилии будет красное вино, томленое мясо, фрукты и овощи. Андрей поддакивал, обещал приехать к Новому году, чтобы встретить праздник в этой самой кают-компании, Костя помалкивал, подкладывая в тарелку котлеты со сковородки...

Казалось бы, все было прекрасно.

Но что-то тяжелое и громоздкое висело в воздухе, не позволяя дышать легко и свободно. Может быть, это состояние возникло оттого, что всего несколько дней назад здесь было убийство, и не совсем еще хозяйка этой квартиры ушла отсюда, и, кто знает, может быть, до сих пор дух ее витает над столом, сидит на свободной табуретке, вмешивается в мысли, в слова, в настроение...

– Что-то душно, ребята, вам не кажется? – не выдержала Аделаида.

– Не то чтобы душно, скорее тягостно, – согласился Андрей. – И окно открыто, и дождиком пахнет... И котлеты в изобилии. – Там в бутылке еще что-то осталось?

– В бутылке ничего не осталось, – проворчал Жора. – Коньяк уже в чашках. Вполне достаточное количество для полноценного тоста.

– Тогда за справедливость, – произнес Андрей.

И поверх чашки в упор посмотрел на Костю.

Их взгляды встретились.

Андрей поспешно опустил глаза в чашку, на играющий бликами золотистый коньяк, но было поздно – Костя успел уловить в мимолетном взгляде нечто такое, что заставило его насторожиться. Костя даже не понял, это невозможно понять, это можно только почувствовать – в их милом застолье, оказывается, есть второе дно, что-то еще происходит за столом, помимо того, что можно увидеть, услышать, к чему можно прикоснуться. И хотя Андрей с этого момента старательно смотрел в сторону, на Жору, Аделаиду, стараясь, чтобы снова не столкнуться с опасливым взглядом Кости, он чувствовал – тот уже не столь беззаботен. Напряженность чувствовалась даже в его движениях, когда он сталкивал со сковородки в тарелку последнюю порцию котлет.

И Костя не выдержал.

Поставив пустую сковородку на плиту, он облегченно отряхнул руки, он их только отряхнул, а не вытер полотенцем, которое висело тут же, на спинке стула. Да, почему-то не вытер руки полотенцем, за которым так легко и бездумно рванулся час назад в полутемный коридор и уж в совсем темный шкаф.

Он уже боялся этого полотенца.

И потому, отряхнув руки от муки, вытер их, о боже, о собственные джинсы. Впрочем, все это могло происходить в обостренном подозрительностью воображении Андрея.

Так вот, отряхнул Костя руки, вздохнул облегченно, чуть глубже вздохнул, чем требовалось, показной какой-то вздох у него получился, как показалось Андрею, и сказал:

– Все, ребята, мне пора... Не обижайтесь, последние котлеты уже на столе. Я пошел.

– А на посошок! – вдруг заорал захмелевший Жора. – Так не делается, это непорядок, за кого же ты нас принимаешь?!

– Так вроде все закончилось, – оправдываясь, пробормотал Костя.

– Кто сказал?! – продолжал шуметь Жора и выдернул из заднего кармана брюк граненую чекушку коньяка.

– Какой кошмар! – притворно ужаснулась Аделаида. – Жора, ты опасный человек.

– Я знаю, – ответил Жора, разливая коньяк по чашкам. – Между прочим, Костя, я бы на твоем месте нашел более теплые прощальные слова... Я бы сказал так... Ребята, может, вам еще принести?

– Ребята, может вам еще принести? – послушно повторил Костя.

– Не надо, – чуть серьезнее, чем требовалось, сказал Андрей. – Хорошего понемножку. Мы сегодня еще на набережной встретимся, у голубой скамейки... Да, Жора?

– И там я вам почитаю потрясающие по своей распущенности стихи! Годится?

– Заметано, – кивнул Андрей, – он все еще опасался посмотреть в глаза Косте. Но все-таки вышел проводить его, с широкой улыбкой, с подъемом произнес: «До скорой встречи!», тот тоже ответил похожими словами, и они наконец расстались. – А казалось бы, – вслух произнес Андрей, плотно закрыв дверь за Костей, – а казалось бы, чего ему-то колотиться? Со мной все ясно, я тут с первых дней в поиске, я весь в подозрительности и опасливости. А он-то чего напрягается? Неужели заглядывал сюда, к Светке, неужели и он у нее отметился? Эх, Светка, Светка... Что ж ты так-то, что ж ты по рукам-то...

«Сам виноват!» – прозвучали ответом слова в сознании Андрея, причем прозвучали уж как-то слишком явственно, он даже интонацию Светы узнал. Но самим словам не удивился. Они были естественны, его больше зацепили открывшиеся вдруг отношения Кости со Светой. И на кухню к друзьям он возвращался с тяжким беззвучным стоном.

Однако работало в нем еще одно сознание, какое-то затаенное, которое откликалось на то, что оставалось незамеченным для сознания основного, которым он жил, общался с друзьями, ел котлеты и пил коньяк. Подчиняясь этому затаившемуся сознанию и почти не замечая того, что делает, Андрей взял пустую бутылку, из которой разливал коньяк Костя, осторожно взял, за горлышко, и отнес в коридор. Открыв дверцу встроенного шкафа, он поставил бутылку на полку. Плотно закрыв дверцу, нащупал в темноте шпингалет, которым еще ни разу, наверное, никто не пользовался, и, преодолевая сопротивление металлического стержня, с силой задвинул его до упора.

– Полотенце ему, видишь ли, понадобилось... Кулинар, блин! – ворчливо пробормотал Андрей и вернулся на кухню.

– Друзья мои! – воскликнул Жора. – Хотите, поделюсь?

– Валяй! – разрешила Аделаида.

Я не из тех, кто привлекает,

Я не из тех, за кем идут.

Тем более кому внимают,

Из-за кого до смерти бьют.

– А это, между прочим, заметно, – усмехнулась Аделаида.

Я не из тех, кого желают,

Кого жалеют, не любя,

По ком до старости вздыхают,

В слезах подушку теребя.

Я не из тех... Но в этом мире,

Где вечный камень мой гостит,

В любом краю, в любой квартире

Моя душа тобой горит!

– Похоже... Моя тоже, – в рифму ответил Андрей.

Нашел все-таки Андрей портрет убийцы, портрет, который он вроде бы уже держал в руках, о котором ему напоминали в потустороннем мире и Лена, и Света. Когда ушли его захмелевшие гости и он остался в квартире один, Андрей некоторое время сидел на кухне, бездумно глядя прямо перед собой на тесное кухонное пространство, в котором Света прожила без него бесконечно долгие восемь лет.

– Что делать, случилось, – проговорил Андрей вслух.

Он заметил за собой новую привычку, стал все чаще ловить себя на том, что говорит вслух, причем всегда со Светой. Может, переживания последних дней повлияли, может, запредельные опыты Равиля, но, как бы там ни было, звучал его голос в этой квартире, даже когда он оставался один. Или сам себя убедил, или что-то мистическое действительно возникало, но иногда Андрей был почти уверен, что и Света ему отвечала, слышал он ее, а не просто вместо нее сочинял ответы...

Ну да ладно, хватит об этом.

Главное в другом – нашел он рисунок, который Лена назвала портретом, хотя никаким портретом он не был. Было нечто совершенно другое. Еще в самое первое утро, когда он недели две назад только появился в этой квартире, его рука как бы непроизвольно потянулась к папке на подоконнике, и он механически развязал тесемки и заглянул внутрь. Там были рисунки Лены. Рисунки странные – ей было интересно у гостей, которые навещали их в этой квартирке, брать на память контур ладошки. Лена деловито подходила к гостю, клала перед ним лист бумаги и просила положить на этот лист ладонь, чуть растопырив пальцы. И фломастером эту ладошку обводила.

Такими были все рисунки в этой папке.

Внизу Лена ставила дату и просила гостя расписаться в уголке.

Тогда, в то первое утро, Света, взяв у него эту папку, снова завязала тесемки – не время, дескать, глупостями заниматься, уж коли встретились. С таким примерно настроением она и бросила папку на подоконник.

И вот сейчас, просмотрев все, что недавно сгреб с подоконника, Андрей наткнулся на эту папку. И что-то в нем сразу напряглось, то ли предчувствие какое-то, то ли нервная вибрация исходила от папки, то ли вспомнил эту папку – ведь он держал ее в руках совсем недавно... Как бы там ни было, Андрей взял папку уже с интересом, со вниманием.

И начал перелистывать листок за листком, обращая внимание прежде всего на даты. Последний рисунок был помечен мартом нынешнего года. Ниже шла неразборчивая подпись.

Андрей понял – это тот самый портрет, который он искал.

– Ну вот и встретились, дорогой, – проговорил он вслух и отложил папку с остальными рисунками в сторону. Ладонь, изображенная на листке, сразу обращала на себя внимание – мизинец был явно короче, чем ему положено быть. Всмотревшись, Андрей понял – недоставало одной фаланги.

Отложив листок на комод, Андрей прижал его подвернувшимся флаконом, прошелся по комнате, постоял у окна, закрыл распахнутую створку рамы, чтобы случайным сквозняком не унесло листок, снова вернулся к рисунку.

– Ну что ж, это уже кое-что, – пробормотал он. – Это действительно портрет. И ни с кем другим тебя, придурка, спутать невозможно. Бородавка ли на носу, пятно в виде Курильских островов поперек лба или вот мизинчик укороченный... Кстати, и у нашего позапрошлого президента мизинец тоже был укороченный... В самом деле, Бог шельму метит.

И вдруг в сознании Андрея как бы само по себе возникло слово «Лиза». Маленькая девочка Лиза с тонким лицом, строгим взглядом и светлыми волосенками. Что-то с ней было, что-то с ней связано... Ведь не зря же она вспомнилась, когда он увидел эту ладошку с укороченным мизинцем...

«Господи, это же дочка Наташи!» – вдруг озарило Андрея. Да, конечно, он с ней встречался два дня назад, и она рассказывала о Доме Грина. «Вот! – мысленно воскликнул Андрей. – И там к ней приставал какой-то хмырь, по линиям руки что-то предсказывал, хиромант вонючий! И Лиза сказала, что у него на руке, на правой руке, какой-то непорядок, что-то у него не так, как положено быть».

Ну, конечно, Лиза могла и не догадаться, что у мужика не хватает одной фаланги, но то, что мизинец ненормальный, она заметила.

Прав был вождь всех народов – идея, овладевшая массами, становится материальной силой. У вождя было много недостатков, но здесь он прав, хотя имел в виду нечто совершенно другое. Ну, что ж, сказал другой человек, нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Надо же, как криминально отозвался революционный лозунг через сто лет на коктебельском побережье!

А у тебя, кровопивца, вот в эти самые секунды должны пробежать мурашки по телу. Пробежали? Почувствовал? Сжимается кольцо вокруг тебя, сжимается. И ничего ты не сможешь с этим поделать, ничего не сможешь изменить.

Раздался звонок по домашнему телефону.

– Тебя можно поздравить? – спросил Равиль.

– С чего ты решил?

– Что-то произошло... Изменилось расположение сил. Я прав?

– Иду к тебе, никуда не уходи.

– Ты нашел портрет?

– Равиль... Это круче, чем портрет. Тут не ошибешься. Иду.

– Не торопись, я буду у Веры через полчаса.

– А ты где?

– Да как тебе сказать... На кладбище.

– А что там?

– Да все то же... Могилки, оградки, холмики... Как говорится, все спокойненько. Все, Андрей, увидимся через полчаса у Веры.

Вроде бы все наладилось у Наташи с Амоком – и вместе их видели, и порознь, и с нудистами они загорали в подобающей обнаженности, и с нормальными людьми, кое-как прикрыв срамные места. Если же называть вещи своими именами, то они просто делали вид, что прикрыли эти самые места разноцветными ленточками, которые после первого же погружения в море превращались в невидимые шнурочки. Но возраст, совсем даже неплохое телосложение и некоторая нравственная испорченность позволяли им чувствовать себя легко и непосредственно в любом месте и в любое время суток – под луной или под слепящим полуденным солнцем. А если уж говорить прямо, то они попросту никого вокруг в упор не видели.

Что же касается Апполонио, пропал рыжий, как и не было его на набережной Коктебеля. Видимо, получил выгодный заказ, и не до любви ему стало, не до Наташи, тем более что с появлением Амока встречи с ней приносили больше хлопот, чем радости. Опять же и полуночная беседа с водителем Сашей, похоже, произвела на него должное впечатление. Решил послушаться он доброго совета и поберечь себя для будущих приключений.

Все это так, и, казалось бы, должна была наступить затяжная безоблачность в отношениях Наташи с Амоком. Но нет. В жизни все сложнее, ребята, в жизни все непредсказуемо и чревато. Слезы на глазах Наташи при виде алых парусов просохли, и многое вернулось на круги своя, как выражаются люди начитанные и с хорошими манерами.

Кстати, о манерах.

Вы не обращали внимания на странное обстоятельство – если о человеке говорят, что у него хорошие манеры, то довериться ему ни в чем нельзя. И предаст, и продаст, и недорого возьмет. Истинно хорошие манеры незаметны, неуловимы, и о настоящем парне никто не скажет, что у него хорошие манеры, – язык не повернется.

– У меня манеры?! – взъярится он. И правильно сделает.

Возвращаемся к Наташе с Амоком. Без ссор и недоразумений у них восстановились прежние отношения – Наташа шла по набережной с Лизой и радостно приветствовала знакомых высоко поднятой трепетной своей ладошкой, а Амок пробирался в толпе чуть позади, тоже чувствуя себя легко и привычно, вроде бы все так и должно быть.

Однажды, правда, он, как выражаются на коктебельской набережной, возник. Другими словами, посмел заявить о себе и своих правах, своем достоинстве, своей любви, если уж позволено мне будет употребить это слово.

– Послушай, Наташа... Ты что, от кого-то прячешься? Или мы оба прячемся? Зачем эти игры?

– Это не игры.

– А что это? Дразнилки?

– Чего ты хочешь? – спросила Наташа.

– Я хочу идти с тобой рядом, сидеть с тобой рядом, на пляже лежать с тобой рядом...

– А то, что ты спишь со мной рядом, тебе мало?

– Это совсем даже не мало... Но объясни хотя бы – зачем эти хохмы? Какой в них смысл? Что мы с тобой изображаем и для кого?

Наташа повернулась лицом к Амоку, подошла вплотную, так что ее острые груди уперлись в его грудь, и, глядя в упор, медленно, почти по складам, произнесла:

– Не знаю. Понимаешь, не знаю. Мы же с тобой на виду друг у друга круглосуточно. У меня нет другой жизни, ты в это веришь?

– Верю.

– Ну и верь дальше. Если у нас с тобой что-то случится, ты узнаешь об этом первый.

– И в этом я уверен.

– Что тебе сказать... Терпи, Амок... Я же терплю.

– Не скажешь?

– Хорошо. Тебе не кажется, что этим я берегу тебя?

– Меня? От кого? Да я размажу кого угодно!

– Не сомневаюсь... Но ты сможешь размазать только того, кого видишь.

– Он невидимка?

– Остановимся, Амок... Ладно? Давай остановимся. Мы и так много чего сказали сегодня друг другу.

– Ты меня не кинешь?

– Не хотелось бы...

– Но придется? Да?

– За себя я могу отвечать. Но я не могу отвечать за все, что происходит в жизни.

– Ты говорила о холмиках на кладбище... Хочешь, чтобы их стало больше?

– Ха! – рассмеялась Наташа. – А местечко там, в общем ряду, найдется! Но... не думай об этом. Ты сильнее. Они были слабаками. Понимаешь, этим они хотели что-то доказать. Этим никто ничего не докажет. Этим... никто, ничего, никогда, никому, нигде не доказал! И не докажет. Не вздумай свалять дурака. Сказала – я тебя люблю. Я не бросаюсь такими словами. Я никакими словами не бросаюсь. Что бы ни произошло – мы всегда с тобой договоримся. Ты услышал, что я сказала?

– Услышал.

– Повтори.

– Мы всегда с тобой договоримся.

– Тогда пойдем к Рустему и хлопнем по бутылке шампанского. У него обалденное шампанское в холодильнике, а от столика на втором этаже его деревянной кафешки потрясающий вид на Карадаг! Может быть, даже получше, чем у Славы, – только не говори ему об этом. А красавица Ленура, дочка Рустема, принесет нам первую бутылку, когда мы еще не успеем подняться по деревянной лестнице на второй этаж. А в углу там татарский столик с лежачими местами, и мы уляжемся с тобой по разные стороны от столика, будем пить из высоких бокалов холодное шампанское, смотреть на Карадаг и говорить друг другу ночные глупости! Хочешь?

– Наташа... Мы, между прочим, уже на втором этаже, Ленура несет бутылку, а столик с лежачими местами свободен... Так о чем ты спросила?

– Ладно, проехали... Наливай!

Такие вот счастливые деньки случались у... у кого? Да у многих случались такие незабываемые деньки на втором этаже у радушного Рустема, который помнил по именам всех своих посетителей и радостно приветствовал их, едва они появлялись на набережной в новом сезоне.

До ночных глупостей у Амока с Наташей дело не дошло, многое было сказано до того, как они поднялись на второй этаж, а шампанское хорошо шло и без длинных разговоров. В молчании незаметно, с легким хмелем, ушла и первая бутылка шампанского, и вторая, и третья. Впрочем, ни Амок, ни Наташа не сомневались в том, что будет и третья. Правда, к ней уже поспели шашлыки.

За пределами рустемовой кафешки полыхал испепеляющий полдень, с пляжа доносились радостные визги дорвавшихся до моря женщин, мечтающих поразить друзей и подруг коктебельским загаром в самых затаенных местах, а здесь был прохладный полумрак, холодное шампанское и то состояние, та атмосфера, которая бывает нечасто и запоминается навсегда.

Немного слов произнесла Наташа, но они озадачили Амока, и он понял, что на этой набережной не так все просто, как кажется, что и у людей, и у событий есть второе дно, что каждый ведет себя не только, как ему хочется, но и так, как он вынужден себя вести. И получалось, что до сих пор с Наташей ему просто везло, что диковатые его поступки непостижимо вписывались в обстоятельства, о которых он ничего не знал, о которых даже не догадывался.

И еще одно маленькое открытие сделал для себя Амок – никогда, ни в чем нельзя успокаиваться. В какой-то глупый момент он решил было, что одержана победа если не окончательная, то надолго. До конца сезона, к примеру. А там – как получится, жизнь покажет. И вдруг выясняется, что, как и прежде, все зыбко и неопределенно, что он все так же в подвешенном состоянии и Наташа может исчезнуть в любой момент.

Амок приподнялся на лежаке, выбрался из-за столика и, остановившись у окна, долго и бездумно смотрел на громаду Карадага. На просторах залива кипела летняя жизнь – носились водные мотоциклы, за которыми тащились надувные бананы с полудюжиной визжащих от сладкого ужаса красавиц, над водной гладью парили парашюты, привязанные тросиками к скоростным катерам, скользили по воде доски под парусами, и все это создавало картину счастливую и беззаботную.

Теперь-то Амок понимал, что все не так прекрасно, как может показаться со второго этажа рустемовской забегаловки, не все так хорошо и беззаботно, как это видится после холодного шампанского, что ничего никому не дается раз и навсегда.

Да, нужны усилия, ежедневные, неустанные, на пределе собственных сил, чтобы сохранить то малое, что ты успел, сумел, что тебе повезло отстоять.

И тут случилось нечто непредвиденное – доска под парусом, вынырнувшая из-за громадного камня Лягушачьей бухты, неожиданно придала его мыслям направление не просто шалое, а, можно сказать, безумное. Он даже с некоторой опаской оглянулся на Наташу, оставшуюся за столом, – не догадалась ли она о затее, мелькнувшей в его захмелевших мозгах.

– А что, – проговорил он негромко и с тем странным настроением, которое может возникнуть только в жаркий июльский полдень на берегу коктебельского залива после нескольких бутылок шампанского. – А что, – повторил Амок, и на этот раз в негромком его бормотании уже не было сомнений, в его словах звучала сила принятого решения. – Жизнь продолжается, ребята.

И отвалите.

Андрей, толкнув дверь, вошел в кабинет Олега Ивановича и, пройдя к столу, не ожидая приглашения, сел, поставив сумку у ног. Следователь смотрел на него, подперев щеку кулаком.

– Значит, так, Олег Иванович... – Андрей наклонился к сумке, вынул бутылку в целлофановом пакете и поставил на стол. – Очень даже может быть, что это его отпечатки.

– Кого его?

– Мы с тобой ищем одного человека. И очень даже может быть, что его возьму я... На этой неделе.

– И доставишь ко мне?

– Как получится, Олег Иванович, – уклонился Андрей от обещания. – Как получится, – повторил он. – Сопоставь с отпечатками, которые уже есть в деле. Пусть твои ребята обратят внимание, нет ли у него какого-либо изъяна на правой руке. И в твоих отпечатках, и на этой бутылке.

– Хочешь сказать, что тебя можно не подозревать?

– Все это мы с тобой уже проговаривали... Повторяешься, Олег Иванович. Это нравственно?

– Очень глупый вопрос. Очень глупый. Согласен?

– Поясни.

Следователь долго молчал, глядя на бутылку в пакете, повертел ее, осторожно взяв за горлышко, вернул в прежнее положение, исподлобья взглянул на Андрея.

– Не хочу. Скучно мне тебе это объяснять. Сам все знаешь. Он двадцать шесть раз пырнул ребенка ножом, а я буду думать, достаточно ли я деликатен? Достаточно ли воспитанно себя веду? Не нарушаю ли какого-то там пункта, какой-то там статьи, какого-то там закона?! Да я ему пальцы по одному буду рубить, пока не признается! Я ему отрежу все, что у него выступает из тела, понял?! А ты мне что-то тут о нравственности вякаешь?!

– Вякаю, – покорно кивнул Андрей. – Ты это... Олег Иванович... Не тяни с отпечатками, ладно? Даже не дни – часы решают.

После своих же взвинченных слов следователь не сразу смог говорить. Он еще какое-то время молча смотрел в окно, на свои побелевшие от напряжения кулаки.

– Сиди здесь, – наконец сказал он и, взяв бутылку за горлышко, вышел из кабинета, так хлопнув дверью, что из щелей дверной рамы медленно поползла известковая пыль. Вернувшись минут через десять, он уже осторожно прикрыл дверь, сел за стол, положил кулаки на стол и опять уставился в окно.

– И что? – спросил Андрей.

– Результаты будут сегодня. Через час. Дождешься?

– Дождусь.

– Так ты что, пил с ним? Уж коли бутылку принес... – пояснил свой вопрос следователь.

– Олег Иванович... Ты вот сказал недавно, что всех подозреваешь... Я тоже. Не хочу, чтобы ты рубил пальцы случайному человеку. Вот когда будешь точно знать – руби. И отрезай у него все, что тебе покажется лишним, что ему больше не пригодится в жизни.

– Ладно, Андрей, ладно... Не возникай. Это же был поэтический образ.

– Хороша тут у вас поэзия! – восхитился Андрей. – И поэты, видимо, тоже на уровне?

– Сказал же – не возникай. Ребята вплотную занялись твоей бутылкой. Через час обещали положить результаты на стол. Сопоставят, сравнят, сличат и доложат все, как есть. Ты скажи мне вот что... Чую я старым своим собачьим чутьем, что ты унюхал след... Признавайся.

– Не то чтобы след, не то чтобы унюхал...

– Остановись, Андрей, – Олег Иванович поднял ладонь. – Не надо мне на уши вешать макаронные изделия. Давай подключим моих ребят... Один в поле не воин... Каждый дюжий ему господин, и даже слабые, если двое, как сказал поэт Есенин.

– Маяковский, – уточнил Андрей.

– А какая разница? – удивился следователь. – Поэт, он и есть поэт. Стихотворец. Создатель рифм и образов. Дай бог им всем творческой удачи и всенародного признания. А по мне так есть один поэт, которого можно читать с пользой для души, тела и умственного развития.

– Это кто же?

– Георгий Мельник. Слышал о таком?

– Вот с ним-то я и распивал эту самую бутылку!

– Так ты его подозреваешь?! – ужаснулся Олег Иванович. – Это его отпечатки на твоей бутылке?!

Мне лишнего не надо – была бы у окна

Беседка с виноградом, бутылочка вина,

С домашней снедью столик,

Нехитрая постель... Я скромный алкоголик

В поселке Коктебель...

– Это он! – радостно вскричал следователь и вскочил, сверкая ожившими глазами. – Это Жора Мельник! И ты посмел его заподозрить?!

– Всех, так всех, – пожал плечами Андрей.

– И ты посмел...

– Ладно, Олег Иванович... С Жорой все в порядке. Я пойду погуляю по Феодосии, может, к Айвазовскому загляну... Через час буду здесь... Годится?

– Жду. И это... Прихвати чего-нибудь... Вдруг ребята мои с хорошей новостью придут, надо их чем-то порадовать в этой жизни, полной смертельной опасности и кровавых маньяков.

– Тут уж маленькой не отделаться, – усмехнулся Андрей. – Если удача, скупиться негоже.

– Как приятно общаться с умным человеком! – искренне воскликнул Олег Иванович.

Когда Андрей, побродив по прожженной солнцем Феодосии, помаявшись в пыльной и запущенной галерее Айвазовского, съев водянистый пломбир, пришел к следователю, то застал того в довольно странной для его должности позе. Олег Иванович сидел на стуле, стоявшем на двух задних ножках – спинка стула упиралась в стену, руки он закинул за голову, а блуждающий взгляд его был устремлен в потолок.

– Входи, Андрей, – произнес он. – Располагайся, будь как дома, но не забывай, где находишься.

– Судя по твоей безмятежности, результаты у ребят не самые худшие?

– Коньяк принес?

– Как было велено.

– Это был всего лишь добрый совет. Заметь, я не спрашиваю, какова емкость бутылки, которая плещется в твоей сумке. А почему? А потому что, какова бы ни была емкость, мои ребята заработали больше. – Следователь оттолкнулся от стены, и стул его наконец стал на все четыре ножки.

– Боже! – воскликнул Андрей. – Неужели что-то с чем-то совпало?

– Докладываю обстановку. Пока без выводов. Поскольку ты не все мне говоришь, то выводы будешь делать сам. Человек, который держал в руках принесенную тобой бутылку, бывал в доме Светланы. Неоднократно. Это хороший вывод?

– Очень даже неплохой, – кивнул Андрей, пытаясь в уме совместить все сведения, которые у него скопились.

– Идем дальше. Теперь об особенностях правой руки... Они присутствуют и на твоей бутылке, и на отпечатках, которые нам удалось обнаружить в квартире Светланы. Ты можешь назвать всех, кто тискал твою бутылку?

– Да вроде, как бы того, что... Не так уж много этих людей.

– Начинай с себя... Ты брал ее в руки?

– Не могу точно сказать, но коньяк из этой бутылки пил.

– Это уже кое-что... – кивнул следователь.

– А что там с правой рукой-то?

– Понимаешь, что произошло... О недостатках правой руки неизвестного нам человека мы не знали. Не засекли на тех отпечатках, которые у нас были. Но ее особенность хорошо видна на твоей бутылке. И когда мои ребята с новой силой всмотрелись в первые отпечатки... они эту особенность обнаружили и описали. Ты догадываешься, о чем идет речь?

– Фаланга?

– Да. На мизинце правой руки не хватает третьей фаланги. От этого палец выглядит заметно короче. Вначале мои ребята подумали было, что эта самая третья фаланга просто плохо отпечаталась. Теперь же они в свои заключения внесли существенную поправку – фаланги нет вовсе. Ты давно это знал?

– Со вчерашнего вечера.

– А как узнал?

– Вас интересуют сведения из потустороннего мира?

– Нет.

– Тогда мне нечего сказать. Мои сведения оттуда.

– И кто все-таки сказал?

– Лена.

– Какая Лена?!

– Которая была убита весной.

– И когда она тебе это сказала?

– Несколько дней назад. Ваши эксперты подтвердили, что Лена права, что ее сведения надежны и достоверны.

– Андрей... Ты в порядке?

– Лена не сказала ничего про фалангу, она только напомнила мне, что в доме нужно найти папку с ее рисунками, поскольку на одном из рисунков есть отличительный признак убийцы.

– Ты как-то обмолвился, что к тебе какой-то колдун из Москвы приехал... Его работа?

– Его зовут Равиль Домаев.

– Помню, мы с ним встречались... В тот вечер, когда Свету убили. Это он тебя с ней тогда сводил?

– Да.

– И что она сказала?

– Что убийца тот же.

– Она назвала его?

– Нет... У них там свои законы... Она не имеет права. Но идея, овладевшая массами, становится материальной силой.

– Это ты к чему? – удивился следователь.

– Кольцо сжимается. Даже если люди не предпримут ничего конкретного, кольцо будет сжиматься. Поэтому Света не называла убийцу – она знала, она откуда-то знала, что кольцо все равно сомкнется, она хотела дождаться того момента, когда убийца сам взвоет.

– А твой колдун не говорил, когда это кольцо совсем сожмется? Когда убийца взвоет, как ты выражаешься?

– Нет, Олег Иванович... Этого он мне не говорил... Но он знает дату смерти убийцы.

– Откуда?! – плачущим голосом закричал следователь. – Откуда ему это известно, если неизвестен преступник?!

Не отвечая, Андрей вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул следователю.

– Это рисунок Лены. Она говорила мне о нем, когда мы встречались с ней три дня назад. Там, в соседнем мире. Посмотрите, на рисунке стоит дата – март этого года. А убита она в апреле.

– А встречались вы с ней три дня назад? – повторил вопрос следователь.

– Да, Олег Иванович, да.

– Так, когда же подохнет убийца?!

– На этой неделе.

– Неделя только началась, сегодня понедельник.

– Значит, у вас есть время, – улыбнулся Андрей.

– Слушай, Андрей, ты же, как говорится, современный человек, журналист, прошел все и вся... Неужели ты веришь всей этой чертовщине? Неужели ты можешь допустить, что действительно разговаривал с Леной?!

– Перед вами рисунок, который сделала Лена. Там стоит дата, написанная ее рукой. Я не знал о существовании этого рисунка. Я не был в Коктебеле два года. Три дня назад она сказала мне – ищи, ты обязательно найдешь портрет убийцы, она называла этот рисунок портретом, и это действительно портрет. Изображение лица может быть похожим или непохожим, но тут не ошибешься. По коктебельским улицам, пляжам и забегаловкам ходит только один человек без третьей фаланги на мизинце правой руки. Это убийца.

– Знаешь, что я тебе скажу, – Олег Иванович с силой потер ладонями лицо, – знаешь, что я тебе скажу... Доставай побыстрее свой коньяк, не то я тронусь умом прямо у тебя на глазах! – Следователь достал из тумбочки стола пластмассовые стаканчики и с силой установил их, как бы ввинчивая в лакированную поверхность стола. – И полнее, пожалуйста!

А выпив до дна, проследив, чтобы выпил и Андрей, спрятал стаканчики в тумбочку, туда же затолкал и бутылку, по емкости явно превышающую пол-литровую.

– Хватит, остальное ребятам. Я им уже пообещал отметить ударную работу. Ждут, обормоты. Знают, что заслужили... А теперь послушай... Я тебе сейчас такое скажу, такое скажу, что твой колдун за голову схватится.

– Это с ним бывает.

– В каких случаях?

– Когда скажет больше, чем ему положено.

– А кто определяет, сколько положено?

– Ты вот называешь своих экспертов ребятами, а он своих так же. Они где-то всегда рядом, но невидимы, неосязаемы, беззвучны, с Равилем общаются на уровне предчувствий, примет и прочих смутных ощущений.

– Слушай сюда, как говорят наши артисты, изображая простой народ... Я вот о чем подумал... Если твой колдун... Кстати, мои ребята дня два назад видели его на кладбище. Что ему там было нужно? Что он искал?

– Понятия не имею.

– Ну, ладно... Замнем для ясности. Так вот, если маньяк отдаст концы на этой неделе, значит, он не попадет в руки правосудия. Ты понимаешь, о чем я говорю? А вот если он окажется в моем обезьяннике, то будет жить несчастливо, но долго.

– С чего ты все это взял? – удивился Андрей.

– Из твоих же слов, – печально ответил следователь. – Из твоих же слов, Андрюшенька.

– Меня Света так называла.

– Прости, не знал. Без злого умысла сказал. Если он попадет ко мне, будет долгое следствие, опрос свидетелей, участников, пострадавших и так далее. Потом экспертиза на вменяемость, выезды, съемки на местах преступлений, ознакомление с делом, суд и, наконец, мораторий о запрещении смертной казни... Врубился? Значит, что? Все это состоится, если он попадет в мой обезьянник. Но если верить твоему колдуну и он отдаст концы на этой неделе, значит, он не попадет в мой обезьянник.

– Что же тут плохого? Восторжествует правосудие.

– Да, что-то там восторжествует... Но не правосудие.

– А может быть, это и есть настоящее правосудие?

– Мне положено думать не просто иначе, мне положено думать и поступать в противоположном направлении. А то, что нам вещает Равиль, называется совершенно по-другому.

– Как же это называется?

– Самосуд. Близится самосуд, Андрей.

– Ну и пусть близится. Света называла это божьей карой.

– А Уголовный кодекс называет это преступлением. Как нам быть? Куда стопы свои направить? Вот заглянули мы с тобой в будущее и что мы там увидели??

– А что мы там увидели? – усмехнулся Андрей, не желая проникаться озабоченностью следователя.

– Оторопь.

– Да никакой оторопи... Маленький шаг в сторону. С кем не бывает.

– В сторону от чего? – Следователь наклонился вперед, лег грудью на стол, пытаясь заглянуть Андрею в глаза.

– В сторону не от чего, а в сторону к чему... К справедливости. Вы со своим правосудием забыли об этом понятии.

– Ты хочешь сказать, что правосудие и справедливость – разные вещи?

– Почти противоположные. Может быть, когда-нибудь они сблизятся, поймут друг друга, начнут учитывать интересы друг друга...

– И как же нам в таком случае поступить? У тебя есть внятный ответ, который был бы понятен и доступен мне, убогому?

– Есть... Надо открыть тумбочку, достать бутылку и разлить коньяк по пластмассовым стаканчикам. И сразу все станет на свои места.

– Думаешь, все тут же устаканится? – Олег Иванович замер, прислушался. – Слышишь шаги в коридоре? Это мои ребята. За обещанным идут. Ну, что ж... Так тому и быть... Твои слова оказались не просто правильными, но и чрезвычайно своевременными. – И следователь с тяжким вздохом открыл дверцу своей многострадальной тумбочки.

Наташа, конечно, обладала всеми достоинствами и недостатками жительницы Коктебеля. Причем и достоинства ее, и недостатки не были однозначными, раз и навсегда определенными, вовсе нет. Одни и те же ее качества в различных обстоятельствах и разные люди могли назвать и так, и этак в зависимости от того, что кому в ней нравилось, кто чего от нее хотел, что в ней отвергал... Хотя я не слышал, чтобы кто-то осмелился что-то в ней отвергать.

В то же время у нее нельзя было отнять и явной жизненной практичности. Она прекрасно понимала, что удачное пляжное знакомство может обернуться ужином в ресторане, а то и загулом, который затянется на ночь, неделю, сезон... Всякое бывало.

А случится – все будут счастливы, довольны друг другом, все будут щедры до конца августа. Правда, в этой щедрости будет некоторая особенность – она неизменно оборачивается щедростью благодетеля к самому себе, к собственным капризам, соблазнам, радостям жизни. Если же кое-что достанется еще кому-то, ну, что ж, пусть выпьет человек, покушает, отдохнет, уж коли оказался за одним столом, на одном пляже, в одной постели. А когда подуют прохладные ветры сентября, далеко не всегда находится доброхот, который помог бы красавице поднести чемодан к поезду.

Все это Наташа знала, через все это прошла, и потому, если подворачивалась не слишком обременительная работенка, она без больших душевных терзаний бралась за нее. Поскольку знала – близится сентябрь и Лизе в школу нужны одежка, обувка, спортивные тапочки, новый рюкзачок, тетрадки, учебники и прочее, прочее, прочее. Говоря проще – деньги нужны.

Поэтому, когда закрыли киоск с коктейлями, она через день уже работала на кухне ресторана «Зодиак». Убирала посуду со столов, мыла ее в тесной подсобке, подметала пол и стелила скатерти на столах перед открытием ресторана. В Коктебеле многие прошли через такую сезонную работу, это было естественно и даже неизбежно. Ребята шли в строительные бригады, сбивались в стайки по интересам, девочки разбредались по ресторанам. И та, и другая работа, конечно же, была с легким криминальным уклоном.

Куда деваться – Коктебель.

Место соблазнительное, освященное красивыми легендами и легендарными именами. Впрочем, надо сказать, что и легенды здесь, и имена были не первого ряда, не первого, ребята, с этим надо согласиться. Но всегда находились силы, или, скажем, энтузиасты, которые досочиняли по своему усмотрению легенды, смахивали пыль с потускневших имен, создавали вокруг них легенды, на которые поскупилась история, попугивали приезжих нестрашной, домашней какой-то мистикой. То чудовище завелось в прибрежных водах, то в горах голоса появились нечеловеческие, а как-то обнаружились странные излучения, от которых переночевавшие в ущелье забывали, кто они есть и как их зовут – так и живут без имен и без памяти...

Коктебель, блин!

Работа Наташу не угнетала. Даже в посудомоечной подсобке, в жирных парах немытой посуды, в зале со шваброй в руках или еще за каким-то не менее унизительным занятием она оставалась весела и хороша собой. И еще одно – и в ресторане «Зодиак» ее окружала все та же радужная и тревожная аура первой красавицы, из-за которой, как я уже говорил, лучшие женихи Коктебеля и окружающих поселков вешались, топились, стрелялись, вспарывали себе вены, наносили своим организмам раны, не совместимые с жизнью.

Было, ребята, было.

И знаете, что я вам скажу... Это будет и впредь. Независимо от того, останется Наташа в Коктебеле или переберется в Москву на Никитский бульвар... Да что там будет... Это продолжается и поныне. И ваш покорный слуга... Нет, остановлюсь. Не пойду я по их пути, возраст не тот... Но понимаю этих несчастных и никогда не брошу в них камень.

Через несколько дней после выхода на новую работу Наташу пригласил в свой маленький кабинетик владелец ресторана Игорек – человек молодой, румяный, полноватый, с неподвижным долгим взглядом. Этот взгляд можно было бы назвать прилипчивым, но тогда я бы сразу выдал свое к нему плохое отношение.

– Садись, Наташа, – сказал он. – В ногах правды нет.

– А что в ногах?

– В твоих? Радость жизни.

– Ошибаешься, Игорек. Усталость в них, и ничего больше. Жлобишься еще одного человека на кухню взять?

– А вы с Нюркой вполне справляетесь... Да она и без тебя управлялась. Вы там, в подсобке, втроем не поместитесь.

– Все равно ты жлоб.

– А если бы я не был жлобом, то, как и ты, мыл бы посуду.

– Ладно... Говори, зачем звал.

– В бар пойдешь?

– Посуду мыть?

– За стойку. У тебя получается, к тебе за коктейлями половина Коктебеля выстраивалась.

– Зачем же киоск убрал?

– Да не я это... – поморщился Игорек. – Поссовет что-то в нем обнаружил... Санитария, гигиена еще что-то... Так что будем делать с баром? Там чисто, бутылки разные сверкают, посетители богатенькие... Блистать будешь красотой своей неописуемой.

– А если пойду, то что?

– Подружимся с тобой.

– Надолго?

– До конца сезона. А в следующем сезоне опять подружимся... Тебе хорошо со мной будет, и ты перестанешь называть меня жлобом. Я по работе жлоб, а в личной жизни... Очень даже ничего. Только всю эту шелупонь я от тебя отошью.

– Прямо-таки отошьешь?

– Если хочешь, сделай это сама. И им будет приятней, и меня избавишь от хлопот. Ну? Кивни своей юной головкой в знак согласия. И к грязной посуде больше не прикоснешься.

– Тяжело будет отвыкать, – вздохнула Наташа.

– К хорошему привыкают быстрей... По себе знаю. У тебя свой столик будет в зале, сама выберешь. Подружку можешь иногда пригласить... Дружка... Нет, дружка не надо. Выпить хочешь?

– За счет фирмы?

– А тебе-то какая разница? Хочешь – выпей за мой счет, хочешь – за счет фирмы... Холодное шампанское, а?

– Наливай.

Игорек чуть быстрее, чем нужно, подошел к холодильнику, опять же несколько суетливо вынул бутылку шампанского, с грохотом открыл ее, наполнил два хрустальных фужера. «Заранее приготовил, – подумала Наташа. – Был уверен, что соглашусь. И чего это они все так во мне уверены? Я еще ничего не сказала, ничего не решила, а он уже, похоже, победу празднует, шампанским обмывает...»

Наташа понимала – предложение Игорька, в общем-то, честное. Он сразу сказал все, что предлагает, чего хочет, даже сроки назвал, даже в будущее заглянул, но было, было одно обстоятельство, которое настораживало Наташу. Водилась за Игорьком маленькая слабость – любил он после застолья побаловать собутыльника любимой женщиной, попробуй, дескать, посмотри, каково мне с ней живется-спится-можется... Жаловались Наташе подруги на эту странность Игорька, кто с гордостью, а кто и со слезами на глазах.

Понимала Наташа, что, стоит ей согласиться на работу в баре, она тем самым примет и эту причуду Игорька, и с ней она как бы заранее соглашалась. Стояло за его предложением и еще одно обстоятельство – она уже не будет свободна в своих поступках, в выборе друзей, ведь открытым текстом сказал – шелупонь отшить. Ха, отшить милую моему сердцу шелупонь... А жить как?

После бокала шампанского дошло до Наташи еще нечто непроизнесенное – по сути, предложение Игорька ничем не отличается от предложения заблудшего цыгана, которого она как-то под настроение за пять минут сняла на набережной и притащила к себе – он обещал всю ночь петь ей цыганские песни. Один куплет из Козина он все-таки вспомнил, да и тот не до конца. Так вот, этот цыган предложил ей совершить совместный круиз по побережью до Судака и дальше.

– А куда дальше? – уточнила Наташа.

– Пока не надоест! – весело ответил цыган, сверкнув золотыми зубами.

– Или пока не надоем?

– Как скажешь, красавица! – расхохотался цыган. В тот вечер это были последние его слова в Наташиной каморке. Так она утверждает. Хотя на самом деле, возможно, и не последние, возможно, еще были между ними слова, из того же Козина.

Кто теперь об этом может сказать наверняка!

Игорек надеялся, что бокал шампанского расслабит Наташу, а произошло нечто противоположное – у нее пропала робость перед начальством. Вначале она слегка поддразнивала Игорька, но опять же от робости, все-таки Наташа зависела от него, он это видел и потому прощал невинные ее дерзости в разговоре.

И было еще одно обстоятельство, которое сдерживало Наташу, – Амок. Как бы она ни вела себя с ним последнее время, но своей неотступностью он все-таки чего-то добился, он вошел в ее жизнь. Сама того не желая, она постоянно оглядывалась на улице – идет ли следом Амок? И заметив его в толпе, успокоенная, шла дальше.

– Так что мы с тобой решим, Наташа? – напомнил о себе Игорек.

– Даже не знаю, что тебе и сказать. – Наташа поиграла-повертела хрустальным бокалом и залпом выпила шампанское. – Подумать надо.

– Что-то останавливает? Или кто-то? Амок? Этот плиточник из подворотни?

– В подворотнях плиточники не водятся. В подворотнях маньяки ошиваются. Подождем, Игорек.

– Долго ждать придется? Мне ведь в бар кого-то ставить надо. Переживания и чувствования – это ладно, работа не ждет.

– Все понимаю. Что-то должно произойти, чую, вот-вот что-то случится.

– С тобой? Со мной? В атмосфере?

– Ладно, Игорек... Если кивну головкой, как ты говоришь... Отступать не буду. Ты ведь меня немного знаешь.

– К Нюрке возвращаешься?

– Надеюсь, ненадолго.

– Я тоже на это надеюсь. Надежды юношей питают, как мы в школе учили.

– Мы с тобой, Игорек, далеко не юноши, поэтому нам не столько питаться, сколько подпитываться надо.

– Понял. – Игорек положил на стол полутысячную купюру и придвинул ее к самому краю.

– Вот это уже разговор. – Наташа легким движением руки смахнула бумажку со стола.

– Будем считать это авансом. – Игорек поднял вверх указательный палец.

– За работу в посудомоечной, – уточнила Наташа, тоже подняв палец.

– Ну и оторва же ты!

– Какая есть, Игорек, какая есть, – без улыбки ответила Наташа и, махнув рукой, вышла из кабинетика.

Похищенные из гриновского Дома экспонаты – кораблик с выгоревшими парусами и безразмерный граненый стакан – повез возвращать Андрей. Сам напросился, а Наташа и Амок были только рады – камень с плеч. Объяснение пришло само собой – нашел, дескать, на набережной, в целлофановом пакете, у голубой скамейки. Ничего более убедительного придумать было нельзя, да и зачем? А догадался, мол, откуда эти вещи, поскольку в феодосийских газетах промелькнули заметки о ночном ограблении.

Сообщения эти всколыхнули сонных пляжников, в Старый Крым хлынули экскурсанты. Но интересовались все не столько печальной жизнью Александра Степановича Грина, сочинителя забавных морских похождений и красивых сказок о верной любви и мужской дружбе, сколько подробностями глупого похищения граненого стакана. Вскоре, однако же, об этом маленьком событии все забыли, и Дом Грина вернулся к своему обычному полусонному состоянию.

Подвез Андрея в Старый Крым все тот же Саша. Всю дорогу он про себя посмеивался, поглядывая на знакомый уже целлофановый пакет, из которого торчали тощеватые мачты кораблика. Вопросов не задавал и о ночном ограблении не рассказывал – опытным водителем был Саша, он больше других знал о ночной жизни Коктебеля и понимал, что это не тема для разговора со случайным пассажиром. Как бы хорошо ты к нему ни относился.

– Здесь каждый год такое безумное разнотравье? – спросил Андрей, показывая на обочину дороги.

– Бывает еще безумнее, – усмехнулся Саша. – Причем каждый год преобладают другие цветы... Сегодня вот голубые, в прошлом году обочина была красной от маков.

– А почему так?

– От весны зависит... Ранняя, поздняя, сухая, дождливая... А разным семенам требуются разные условия для старта... А вот и Грин... Новые экспонаты? – задал Саша первый вопрос.

– Да ладно тебе! Об этих экспонатах все газеты писали.

– Алые паруса?

– Почти. Когда-то они, возможно, и были алыми, – усмехнулся Андрей. – Подождешь, да?

– Конечно.

В хате было прохладно и сумрачно. Ни единого экскурсанта Андрей не увидел. Пожилая худенькая женщина поднялась было навстречу, но, поняв, что посетитель пришел по каким-то своим делам, снова опустилась на табуретку в углу. Андрей молча вынул кораблик, ухватив его за кончик мачты, рядом поставил стакан.

– Наигрались? – улыбнулась женщина.

– Похоже на то... По описи будете принимать или как?

– Поставьте кораблик вон на тот шкаф... Там для него подставка есть... – Женщина поднялась, взяла стакан и направилась с ним в другую комнату. – Там ему место, посредине стола.

– Грин в самом деле пил из этого стакана? – спросил Андрей.

– Что пил – это точно, есть тому доказательства... А из этого ли стакана, из другого... Он уж подтвердить не сможет. Но стакан нашли в этом доме, когда мусор убирали... Так что очень даже может быть.

– Что-то, я смотрю, вы и не обрадовались возвращению экспонатов?

– А я знала, что этим все кончится. Отсюда нельзя ничего унести так, чтоб наказание не настигло. Лучше уж сразу вернуть... Сам хозяин присматривает.

– Это кто же?

– Александр Степанович Гриневский. Он же Грин.

– Что... Навещает?

– Случается... Антонина Николаевна меня зовут... А вас, простите?

– Андрей.

– Это вы взяли попользоваться?

– В Коктебеле нашел, на набережной. У голубой скамейки, – зачем-то добавил Андрей.

– Знаю я эту скамейку. Да, наверно, все ее знают... И не только в Коктебеле. Я и в московских газетах о ней читала... Своеобразная публика собирается у этой скамейки по вечерам...

– Я тоже из этой публики, – признался Андрей.

– А... Тогда вы и Наташу должны знать?

– Встречались.

– Она у нас бывает. Тянет ее сюда... Придет, постоит перед парусами, по комнатам пройдет... И уходит. Грин, может быть, и хороший писатель, но не всегда его сказки на пользу, ох, не всегда. Случается, что своими придумками жизнь людям ломает.

– Это как?

– А вот так... – Антонина Николаевна установила стакан посредине стола, накрытого белой скатертью, посмотрела со стороны, хорошо ли он стоит, повернулась к Андрею. – Та же Наташа... Прочитала когда-то «Алые паруса», и вот, пожалуйста... Не может жизнь свою устроить. Ждет корабль под парусами, и чтоб шлюпка к берегу... Как-то приехала к нам под хорошим таким хмельком... Поплакала, приоткрылась чуть... Перевернуто в ней все этим Грином... Язык не поворачивается сказать, что дурью девка мается, но ведь душа-то места себе не находит, бросается в такие провалы... Ну да ладно, – вздохнула Антонина Николаевна. – Спасибо, что привезли, заходите, коли будет желание... С Наташей приезжайте, она совсем недавно была здесь, дня три-четыре назад, с дочкой приезжала, с Лизой.

Женщина провела Андрея к выходу, они вышли на крыльцо, постояли, присели на деревянную скамейку. Поколебавшись, Андрей решил не лукавить и впрямую спросил о том, ради чего и приехал.

– Антонина Николаевна... Мне говорили, что весной у вас тут работал парень... плиточник... Вроде неплохой мастер... Вот бы мне найти его, а?

– А зачем он вам?

– Работа есть.

– Он по плитке в основном, но может и за другое взяться. А у вас что?

– Плитка.

– Костей он представляется, но по-настоящему Мишей его зовут... Как-то платежку ему оформляла, в паспорт заглянула...

Едва услышав это имя, Андрей поспешил отвернуться в сторону, опасаясь, что женщина по его глазам догадается, как важно для него все, что она говорит.

– А фамилия?

– Не помню, – беззаботно ответила женщина. – Да я не уверена, что и знала его фамилию. Костей мы его звали... Сказать, что он такой уж мастер, не могу, но для Старого Крыма сгодился. Он был у нас недавно, работой интересовался... Оставьте телефон – если появится, передам.

– Он долго у вас работал? – задал Андрей пустой вопрос, но ему важно было задержать внимание женщины на этом человеке, авось еще что-нибудь скажет, вспомнит без его вопросов.

– Что-то около месяца. Работы было немного, но он часто отлучался... Все с зубами маялся. Нашла я ему мастера, вроде сходил он к нему.

– Хороший мастер?

– А бог его знает! Народ к нему идет, место у него бойкое...

– Здесь же, в Старом Крыму?

– Возле автостанции. Как-то и я к нему заглянула...

– Опытный?

– Не знаю, насколько он опытный, но парень молодой еще, может, под тридцать...

– Антонина Николаевна, если появится ваш Костя, путь заглянет на набережной в ресторан «Богдан», Ложко там командует...

– А, Слава... Он был у нас, свои стихи читал, книги подарил... Недавно у него три детские книги вышло... Что он там, ремонт затеял?

– Подсобку хочет плиткой выложить.

– Передам, если заглянет, – кивнула Антонина Николаевна. – Еще раз спасибо за экспонаты.

– Освежить бы паруса-то! – посоветовал на прощание Андрей.

– Уж после сезона, – махнула женщина рукой. – Авось найдем умельца.

Всю обратную дорогу Андрей сидел, откинувшись на переднем сиденье и закрыв глаза. Он еще и еще раз прокручивал мысленно все, что удалось ему узнать, услышать, увидеть, все, что он мог предположить, о чем мог догадаться. Всю эту рваную мозаику нужно было собрать в цельную картину.

Андрей не чувствовал беспомощности, собиралась картина, все-таки собиралась, стыковались, соединялись самые бесформенные, казалось бы, клочки и постепенно вырисовывалась не только картина преступления, она, в общем-то, была ясна с самого начала, просматривался убийца. И сейчас на дороге Старый Крым – Коктебель Андрей мысленно повторял одни и те же слова, повторял как заклинание – только бы не сбежал, только бы не догадался, что кольцо вокруг него сомкнулось, почти сомкнулось. Да, есть просветы, через которые еще можно выскользнуть, но их все меньше, они становятся все уже, через некоторые уже не протиснуться, в них можно только застрять.

– Ладно, дорогой, ладно, – наконец проговорил Андрей вслух, когда машина уже мчалась по Коктебелю.

– Приехали, – сказал Саша, останавливая машину на своем обычном месте – у поворота в Дом творчества писателей, которые, по слухам, когда-то водились здесь.

– Значит, надо выходить. – Андрей протянул Саше сто гривен. – Нормально?

– Стерплю, – великодушно отозвался водитель.

– Не надо терпеть. – Андрей добавил еще полсотни. – А сейчас?

– Сейчас нормально.

– Ты уж прости, я в ваших ценах еще не разобрался.

– Чаще ездить надо, – с добродушной назидательностью ответил Саша.

– Учту. – И Андрей зашагал к распахнутым железным воротам, у которых, как всегда, стоял на изготовке вахтер Муха. Андрей еще не подошел к воротам, а Муха уже двинулся ему навстречу.

– Тебя тут Амок спрашивал, – доложил Муха.

– Куда пошел?

– В сторону моря, – невозмутимо ответил вахтер.

– А Слава проходил?

– Слава не проходит, Слава проезжает. Думаю, тебя ждет. И это... Жора.

– Что Жора?

– Помнит о тебе... А ты вот обо мне забываешь...

– Понял. – Андрей вручил Мухе десять гривен.

– Я думаю, что никому не помешает, если выпить за его здоровье. Может, и не поможет, но что не помешает – это уж точно. Кстати, можешь и тост заказать... Вслух произнесу, с чувством, с толком, с расстановкой... Некоторые не пренебрегают.

– Да? – удивился Андрей. – Надо же... Тогда выпей за мою победу на всех фронтах.

– Хороший тост, – одобрил Муха, пряча десятку в карман. – Но не слишком свежий. Витя его постоянно мне заказывает.

– Какой Витя?

– Детективщик... Его тут все знают. Каждый год приезжает, сочиняет разные похождения про наших ребят... Столько у него всего произошло и с Жорой, и со Славой... Уж до Баранова добрался.

– Баранов? Это кто?

– Банкир. Владелец заводов, газет, пароходов... Яхту видел у причала? «Мурка» называется. Это его пароход. А еще он музыку сочиняет к стихам Жоры, сам и исполняет, и диски выпускает с этими песнями... «Прощай, мой Коктебель, ты мне не по карману...» – слышал? Некоторые рыдают, слушая... Если, конечно, Баранов их перед этим угостит... Ты у Веры остановился? Так вот ее окна как раз выходят на гостиницу Баранова... «Морской конек» называется. Баранов тоже останавливается у Веры...

– Не понял? Так у него же своя гостиница!

– А она ему не по карману.

– Чудны дела твои, Господи, – пробормотал Андрей, удаляясь по дорожке в сторону моря.

Слава был на месте – за небольшим столиком, в тени, с видом на горные глыбы Карадага, на коктебельский залив, на красавиц, возлежащих на пляже, можно сказать, почти у ног Славы. Увидев входящего с набережной Андрея, Слава молча ткнул указательным пальцем на стул.

– По глоточку? – спросил он.

– Да, – не задумываясь, ответил Андрей. – Поскольку есть за что. Кстати, только что узнал, что вашему Мухе, оказывается, можно заказывать тосты. Он действительно их исполняет?

– И не сомневайся! – твердо сказал Слава. – Проверяли. Подсылали к нему верных людей, и докладывали ребята – тосты произносит громко, внятно и выпивает до дна. Причем неважно, один пьет или с собутыльником. Кстати, ты сказал, что есть повод? – Слава показал на две небольшие рюмочки, чудесным образом оказавшиеся уже наполненными.

– Если я его увижу – узнаю, – сказал Андрей.

– А я?

– И ты узнаешь. Лена его изобразила. Когда еще живой была. В марте.

– И у тебя есть его портрет?

Андрей, не отвечая, вынул из кармана рубашки сложенный лист бумаги, развернул его и протянул Славе. Тот взял, всмотрелся, перевернул вверх ногами, опять всмотрелся.

– Что это? – спросил Слава в полнейшем недоумении.

– Это его ладошка. Можно сказать, оттиск.

– И как это понимать?

– У него на правой руке у мизинца не хватает одной фаланги. И еще – он левша. Плиточник. Сейчас ищет работу. Я пустил слух, что тебе срочно нужен мастер по укладке плитки. Если ты забыл, то я тебе напоминаю – ты решил отделать плиткой подсобное помещение в своем ресторане.

– На фиг? – Слава от удивления откинулся на спинку стула.

– Для красоты. Опять же никакая гадость не заведется. И мыть легче. Девочкам твоим меньше работы. Он придет к тебе и спросит... Нет ли, скажет, уважаемый Вячеслав Федорович, у вас работы по части укладки плитки... А ты скажешь, дескать, как же нет, есть, и очень хорошая, денежная работа... Приступать можно хоть завтра с утра... И поведешь его в эту подсобку. И запрешь там до подхода основных сил. Я же не поверю, что у такого хозяина, как ты, подсобка не запирается? У вас тут в Коктебеле на зиму все запирается, даже скворечники. Поскольку грабят. Нечем больше молодежи заняться зимой, кроме как грабить ближнего. А кроме того...

– Помолчи. – Слава уставился долгим неподвижным взглядом в каменную громаду Карадага. За это время официантка заменила пустой графинчик на полный, потом принесла блюдечко с нарезанным сыром, несколько обнаженных девиц поднялись по железной лестнице с пляжа и расположились за дальним столиком...

И только после этого Слава поворотил крупное свое лицо к Андрею.

– Согласен. Пусть приходит. Буду ждать. У меня есть, чем его порадовать. Заодно дам своим ребятам команду поддержать твой слух... Нужен, дескать, плиточник. Хорошие работники сейчас заняты, а этот, видите ли, свободен. Почему он свободен? А потому он свободен, что как работник, видимо, не очень хорош. Порча в нем, похоже, не только нравственная. – И Слава снова уставился в изображение тощеватой ладошки убийцы.

– Только вот что, Слава... Ты не говори своим ребятам, какого плиточника ждешь...

– Почему? Мои люди верные.

– Я не о том... У этого типа звериное чутье... Он сразу почувствует неладное... Твои ребята ведь не в Малом театре работают, верно? И изобразить что-то своими застоявшимися физиономиями вряд ли сумеют. Нужен плиточник – вот и все. Сам же говоришь – мастера заняты, мастера не простаивают. Так что наплыва ждать не стоит. А нашего клиента ты узнаешь сразу. – Андрей постучал пальцем по листку бумаги с нарисованной ладошкой. – А если рюмкой его угостишь, он левой поднимет рюмку... Левша потому что... Пусть твои ребята просто пустят слух. Этого достаточно. Кто ему скажет о твоих плиточных хлопотах, с какой стороны до него дойдет слух... Это уже неважно.

– Знаешь, я и сам сейчас призадумался – а смогу ли изобразить невинную озабоченность?

– Будь хмур, недоволен, суров – каким ты обычно и бываешь. Изображай хозяина, которого хотят расколоть на бабки. Документ какой-нибудь пусть покажет – тут у тебя все-таки ценности, ты не имеешь права довериться первому человеку с улицы.

– Вот тут ты прав, Андрей. Я буду как бы опасаться, что меня хотят надуть. Более того, я даже уверен, что меня хотят надуть. Это я сумею. Я всю жизнь играю эту роль. Ничего другого исполнить и не смогу. По глоточку?

Оказывается, для того чтобы идея стала материальной силой, ей вовсе не обязательно овладевать массами. Тут вождь просто подогнал известную уже мыслишку к собственным нуждам. Практичный мужичонка был, цепкий, злобный маленько, но с вождями это случается. Ладно, уделили ему немного внимания, и хватит. Главное в другом – мысль может стать материальной силой, даже если овладела одним человеком.

И зовут этого человека Амок.

Опять он просится на страницы, опять подыхает мужик от любви, хотя и разделенной, но какой-то неокончательной, а ему хотелось, чтоб навсегда, до гроба.

Как и всем нам, в общем-то.

Но не все мы можем довести себя до такого состояния, чтобы мысль наша, желания наши и полуночные мечты начали бы крушить камни Карадага. А вот он довел себя до такого состояния. И сыпались с гор камни по ночам, сыпались, замечали люди, туристы рассказывали, егеря слышали. Видели скатившиеся с вершин Карадага громадные валуны в Лягушачьей бухте? Взгляните на них еще раз, и вы поймете, что со мной происходило... Простите – с Амоком. И не подумайте, что я распаляю собственную фантазию, я усмиряю ее, ребята, усмиряю, поскольку вовсе не уверен, что пишу не о себе.

Да что там камни, подумаешь, камни! Они могут срываться и катиться вниз сами по себе, после сильных дождей, от возраста, от времени, от сотрясения воздуха во время грозы, от ударов молнии, от криков пьяных туристов...

Происходило кое-что и покруче, происходило нечто такое, чего даже Равиль не мог объяснить и только беспомощно разводил руками и виновато моргал красивыми своими татарскими глазами.

Первый раз это случилось глубокой ночью, когда Наташа и Амок, отведя Лизу в коморку, вернулись на набережную и, расположившись на голубой скамейке, распили бутылочку холодного вина «Алиготе». А поскольку ночь была жаркой, душной, звездной, лунной, наполненной сумасшедшим писком цикад, то вино это оказалось не просто кстати, оно оказалось спасительным. Набережная была уже пустая, с площади съехали все киоски, лотки, прилавки, остановились и замерли всевозможные качели, вертушки, забавы, и никого, ни единой души, не было видно, хоть смотрите вы в сторону могилы Волошина, хоть смотрите вы в сторону профиля Волошина.

Вот тогда он и появился.

Медленно, бесшумно, даже какая-то величественность была в каждом его движении – черная шляпа с обвисшими полями, длинное черное пальто, широкие штанины и тяжелые ботинки. Он появился со стороны ресторана Славы Ложко. Шел медленно, а когда оказался напротив голубой скамейки и повернулся к замершим Наташе и Амоку, в лунном свете можно было различить длинное, морщинистое лицо. Хотя глаз и не было видно, их закрывала тень от шляпы, но взгляд угадывался, не чувствовалось провала, было полное ощущение, что глаза есть и они устремлены в сторону голубой скамейки. И еще – на какое-то мгновение тускло обозначился нос, контур тяжелого подбородка.

Постояв некоторое время, человек поднял правую руку и сделал жест, который можно было понять как успокаивающий. Дескать, все в порядке, ребята, все будет хорошо.

И, сунув руку в карман, человек той же медленной походкой двинулся дальше по набережной и скрылся за углом ресторана «Зодиак».

– Кто это? – прошептал Амок.

– Грин, – ответила Наташа.

Что-то заставило – оба сорвались со скамейки и, пробежав несколько шагов, посмотрели в ту сторону, куда ушел человек в черном. Набережная была совершенно пуста.

Вернувшись на скамейку, они открыли вторую бутылку алиготе, наполнили пластмассовые стаканы и молча выпили.

– Это был Грин, – повторила Наташа. – Я слышала, что иногда он появляется здесь. Но всегда зимой, под дождем... А чтобы летом...

– Он сделал какое-то движение рукой, он увидел нас...

– Я знаю этот знак.

– Ну?!

– Это хороший знак. Я его уже видела...

– Когда?!

– Во сне. Совсем недавно. Это был он. Это Грин! – уже закричала Наташа во весь голос. – Этот жест... – негромко проговорила она. – Он как бы благословил...

– Ну да, конечно... Я у него стакан стащил, а он благословляет...

– Но ты же не из корысти.

– Из любви к делу?

– Почему, – Наташа передернула плечами. – Из любви к телу.

– Какому телу? – не понял Амок.

– К мо-е-му те-лу! – по складам произнесла Наташа.

– Ах да... Тогда, конечно... Это меня даже оправдывает.

За невинным обсуждением ночного происшествия Наташа и Амок опустошили вторую бутылку и продолжали обмениваться незатейливыми словами, пока не почувствовали наступление рассвета – порозовели окна писательской столовой, стало чуть светлее, смолкли динамики татарских шашлычных на восточной окраине Коктебеля.

Слухи о том, что Грин появляется иногда на ночной набережной, ходили давно, но к ним относились недоверчиво, а то и с насмешкой – пить, дескать, надо меньше. Но в эту ночь и Наташа, и Амок действительно видели высокую фигуру в шляпе с широкими полями и в длинном черном пальто, увидели оба, одновременно, с подробностями. Оказывается, не пустые это россказни, Грин на набережной все-таки бывает. То ли в виде привидения, то ли в качестве сгустка какой-то неоткрытой еще энергии, но существует и даже вступает с людьми в какие-то отношения – вспомните его жест в сторону Наташи и Амока.

Пора было домой.

Они пересекли темный еще парк, тихонько прошли в ворота мимо спящего Мухи и вышли на освещенную улицу Ленина. Одна только фигурка мелькнула перед ними на фоне светлого здания рынка, но как раз она, эта фигурка, на которую не обратил внимания Амок, и насторожила Наташу.

Она зашла вперед и остановилась перед парнем.

– Значит, так, Амок... Дальше я пойду одна.

– Не понял?

– Я не говорю, что мне так хочется... Мне так не хочется... Но так надо.

– Хмырь? Это он промелькнул только что возле базара?

– Что делать, Амик, что делать... Это не мой выбор и не моя воля...

– Я им займусь.

– Не надо. Это опасно.

– И ты в самом деле веришь, что я отшатнусь после этих твоих слов?

– Не надо, Амик... Я не хочу тебя терять.

– С нами Грин, – твердо сказал Амок. – И он, кажется, нас благословил? Знаешь, кто круче? Тот, кто готов идти дальше. Кто готов идти до конца. Любовь? Любовь. Кровь? Кровь. Смерть? Смерть.

– Где ты все это вычитал?

– Сам додумался. От любви умнеют. Не замечала?

– Как-то в голову не приходило... Мои ухажеры всегда дурели. Ты вот первый, который поумнел.

– Ты не хочешь его послать?

– Не могу.

– Почему?

– Боюсь. И за себя, и за Лизу. И за тебя тоже.

– Так это и есть тот знаменитый маньяк, которого все ищут?

– Нет, это не он... Но я не знаю, кто из них опаснее.

– И давно вы...

– Выросли вместе.

– Он сидел?

– Случалось.

– По много лет?

– Когда как.

– За что?

– По-разному. Пока, Амок.

– Заказ принят. Пока.

– Береги себя. – Наташа легонько толкнула Амока кулаком в грудь.

– Зачем?

– Ты же сам говоришь – Грин с нами.

– Ха! А хрен с ними! Как его зовут?

– Кличка – Зэк.

– Красиво звучит.

На этом расстались.

Наташа неспешной, но твердой походкой направилась к своей калитке, Амок, тоже не торопясь, зашагал в сторону почты. Обернувшись и увидев, что Наташа вошла в калитку, повернул в обратную сторону. Амок остановился у калитки, постоял некоторое время, но входить не стал. Прошло совсем немного времени после той ночи, когда он бросил в форточку холодную лягушку, упавшую Наташе на грудь, когда отваживал простоватого Апполонио, но Амок уже понял, что повторяться нельзя, почему-то нельзя. Объяснить это себе он не мог, но пришло твердое понимание – нужно что-то другое.

Напротив калитки простирался пустырь с незаконченными фундаментами, рытвинами, траншеями – видимо, у заказчика кончились деньги, или же посадили мужика на какое-то время за какие-то дела. Пустырь порос разнотравьем, и затеряться здесь было нетрудно. Амок нашел остатки деревянных щитов, брошенные строителями, и вполне уютно на одном из них расположился.

– Врага надо знать в лицо, – проговорил он вслух слышанные когда-то слова. Закинув руки за голову, он смотрел в светлеющее, розовеющее небо, настраиваясь на два-три часа ожидания – Наташе с утра надо быть в подсобке ресторана «Зодиак».

Гостеприимная Аделаида опять созвала гостей на котлеты. Место встречи, как сейчас говорят, изменять не было никакой надобности – недостроенная гостиница на улице Десантников. Один из номеров был почти готов и вполне подходил для приема гостей. Гости для хозяйки были привычны – Равиль и Андрей. Жора взялся обеспечить стол коньяком, Аделаида занялась котлетами, все тому же Косте был поручен рынок – зелень, пряности, креветки на случай, если кто-то пожелает освежиться холодным пивом.

Были приглашены и Наташа с Амоком, но суровые обязанности не позволили ей отлучиться – ресторан работал допоздна, если не до утра. Да и Игорек последнее время проявлял повышенную требовательность. Наташа его прекрасно понимала, посмеивалась, дерзила, но обязанности свои исполняла. Как-то Игорек заглянул в посудомоечную, где Наташа и тетя Нюра вели беспощадную, но безуспешную борьбу с грязной посудой.

– Помочь? – усмехнулся Игорек.

В ответ тетя Нюра молча сунула ему в руки грязный передник.

– Что-то он у тебя не больно свежий, – отшатнулся Игорек.

– Это не у меня, это у тебя несвежий передник, – не задумываясь, отвечала тетя Нюра. – На прачечную скупишься, хозяин!

– Учту, – уже от двери ответил Игорек.

В общем, не пришла Наташа на котлеты, а Амок, естественно, остался томиться где-то рядом с рестораном. Представить себе, что он придет один, было совершенно невозможно.

– Ладно, – решительно сказала Аделаида, устанавливая посредине стола котлеты на роскошном блюде – посуда для гостиницы уже была закуплена. – Зато нам больше достанется, согласен, Костя?

– Целиком и полностью, – ответил парень.

– Равиль, – обратился Жора к магу и колдуну, – скажи что-нибудь вещее. Можешь?

– Чую в воздухе напряжение.

– В этой комнате или в Коктебеле?

– И в комнате, и в Коктебеле.

– А напряжение положительное или отрицательное?

– И то и другое, – без улыбки отвечал Равиль. – Смотря, с какой стороны взглянуть. Или, говоря точнее, это зависит от того, с чьей колокольни посмотреть.

– Равиль, ты меня извини, – Жора помялся, не решаясь огорчить московского гостя, – но подобные вещие слова я... ты меня прости, пожалуйста... подобные вещие слова, мне так кажется, я тоже могу произносить... А если после хорошего глотка коньяка, то могу и подробнее, а?

– Не надо, – без улыбки ответил Равиль. – Не советую.

– Боишься, что осрамлюсь?

– Не осрамишься. Потому что дурачишься... С такими вещами не надо шутить. Говорят, в картах и любви новичкам везет... И тебе может повезти. Но не в том смысле, что ты действительно что-то угадаешь, что-то правильно предскажешь...

– А в каком смысле? – заинтересовался разговором и Андрей.

– Эти ребята, – Равиль указал рукой вверх, – тоже могут пошутить и выполнить все, что Жора наговорит после глотка коньяка.

– В таком случае вопрос на зысыпку, – подала голос Аделаида. – Предсказывая что-либо кому-либо... ты действительно угадываешь или создаешь будущие события?

– Уверенно сказать, предсказываю я или невольно создаю будущие события... не могу. Не знаю. Недавно один человек неожиданно попросил меня – произнеси первое же слово, которое придет на ум, глядя на меня, то есть на него. И я сказал «огонь». Через две недели двухэтажный дом этого человека сгорел в пыль. И вот я все это время казнюсь – не я ли сжег этот дом?

Некоторое время все молчали. Первой пришла в себя Аделаида.

– Ребята, не будем говорить о пожаре, особенно если он внутренний. Лучше его залить. Тем более что у нас есть чем.

– Боже! Аделаида! Как я тебя люблю! – воскликнул Жора. – Такие слова может произнести только настоящий поэт, а не тот, который, вроде меня, только виршами тешится.

Ну, что сказать, разговор шел обычный, какой случается, когда на столе в изобилии котлеты, коньяк, зелень с рынка. Но все-таки мимолетные слова, сказанные Равилем, не то чтобы озадачили, но нотку печали внесли, и ужин получился несколько сдержанный. И Жора стихи читал какие-то грустные, и Аделаида котлеты не расхваливала с тем безудержным восторгом, как было в прошлый раз, да и Андрей после всего, что открылось перед ним в последние дни, выглядел усталым. И он, не задумываясь, начал разговор, который с некоторых пор затевал везде, где оказывался.

– Слава Ложко опять в поиске, – сказал он.

– Пишет стихи? – с преувеличенной участливостью спросила Аделаида.

– Ремонт затеял. Санитарная комиссия выпила весь коньяк, который он поставил на стол, а потом составила акт. Антисанитария.

– Боже! Закрыли ресторан?!

– Если бы не было коньяка, они бы его точно закрыли. А поскольку коньяк был все-таки выпит, обязали привести в порядок подсобку, где у него блюда готовятся. И решил Слава эту подсобку отделать плиткой. От пола до потолка, все четыре стены. Ищет плиточника. У тебя тут никто не освобождается?

– Костя! – вскричала Аделаида. – Деньги сами идут тебе в руки! А Слава расплачивается нормально.

– Даже не знаю... – растерялся от неожиданности Костя. – Больно суров ваш Слава... К нему не подступишься...

– Придуривается! – отрезала Аделаида. – Как это в песне поется... Снаружи неприятные, но добрые внутри... Это про дикарей. Хочешь, ему позвоню? – В руке Аделаиды словно сам по себе возник мобильный телефон. – Прямо сейчас? Хочешь? В этой гостинице тебе уже делать нечего, разве что на рынок смотаться да в приятной компании посидеть? Я, конечно, не возражаю, но денег за это не платят! Андрей! Как ты сказал... Всю комнату плиткой отделать?

– Подсобку, – поправил Андрей.

– Не надо! – отмахнулась Аделаида. – Подсобка – это ее назначение. А по размеру – комната?

– Комната, – согласился Андрей, но как-то вяло, без гнева и восторга.

– Какой-то ты кислый, – заметила его состояние Аделаида.

– Коньяку хочет, – догадался Жора.

Костя, тут же взяв бутылку, наполнил рюмки.

«А бутылка в левой руке», – подумал Андрей все с той же печалью понимания.

– Жора, скажи что-нибудь кстати, – попросила Аделаида. – Только новенькое. Ты так редко произносишь новенькое... Все из прошлого, все из своей же классики.

– Я?! – возмутился Жора.

Когда звучит призыв «Налей!»,

То повторять я не устану —

Мне блеск граненого стакана

Милей всех кубков королей!

Хорошо сказано?

– Спиши слова, – вымученно улыбнулся Андрей.

– Книгу подарю!

– Обещаю рецензию в «Московском литераторе».

– Тогда я пошел за коньяком, – сорвался с места Жора, но Аделаида успела схватить его за руку. – Успокойся. Есть коньяк. Ишь, как ему славы захотелось. Сколько тщеславия, оказывается, в этом тщедушном теле!

– Кстати, о Славе, – напомнил о себе Равиль. – Кто-то собирался позвонить Славе.

– Ах, да! – спохватилась Аделаида. – Жора своими пьяными стихами кому угодно голову заморочит. Костя, я звоню Славе?

– Позвони, конечно... Почему нет... Вдруг что-то завяжется, сложится, получится...

Андрей, кажется, и сам не заметил, как взял свою стопку и, ни с кем не чокаясь, медленно выпил до дна. Как-то тихо, смиренно поставив стопку на стол, он отодвинул ее подальше от края. И вдруг почувствовал, как ему на колено плотно легла ладонь Равиля.

– Все в порядке?

– Да, – почти неслышно ответил Андрей.

– Это он? – прошептал Равиль.

– Да.

– Берем?

– У Славы.

– Что у Славы? – громко спросила Аделаида, услышав последние слова Андрея.

– Равиль спрашивает, где я уже успел выпить... Конечно, у Славы. Звони Аделаида... Понадобится – я подключусь.

– Хотите стихи?! – Сообщение о скорой рецензии в московской газете придало поэту сил, и он, похоже, даже протрезвел. – Коль хочешь опьянеть красиво, точней сказать, наверняка, начни, дружок, с бутылки пива, закончи литром коньяка. Каково?

Похвалить хмельные строки никто не успел – Аделаида подняла руку, призывая всех к тишине. В сторону Кости она сделала успокаивающий жест ладошкой, дескать, не дрейфь, сейчас все уладим.

– Это поэт Ложко? Аделаида беспокоит. Привет от Жоры. Он тут раззадоривает нас своими безнравственными стихами, но тебя, конечно, не хватает.

– Что пьете? – недовольно спросил Слава.

– Я пью божественный напиток – коньяк с названьем «Коктебель». Я вся, как драгоценный слиток, уж ты мне на слово поверь! – ответила Аделаида стихами самого Славы, и тот мгновенно растаял, потеплел, подобрел.

– Так что там у тебя?

– Слава, я сразу к делу... Прошел слух, что тебе нужен мастер высокого класса по укладке плитки, это правда? Слава, я ничего не хочу знать, слышать и понимать. К тебе сейчас придет человек, и ты вздрогнешь. Он придет и скажет – я от Аделаиды. И попробуй только послать его – будешь иметь дело со мной.

– Добавлю два слова, – Андрей протянул руку к мобильнику. – Слава... Андрей на проводе. Мы действительно тут все, как драгоценные слитки... Аделаида права, ты вздрогнешь, когда увидишь этого человека. Он тут в номерах гостиницы проявил такой плиточный класс...

– Это он? – негромко спросил Слава.

– Очень даже может быть! – И Андрей отключил связь.

– Он еще что-то сказал? – опасливо спросил Костя.

– Ха! – весело ответил Андрей. – Поинтересовался, не заглянем ли мы к нему после наших посиделок. Я сказал, что очень даже может быть.

– А почему бы и нет?! – Жора дерзко вскинул подбородок.

А Андрей снова как бы сник. Его состояние объяснялось легко – он увидел укороченный мизинец Кости. Прошлым вечером тот вел себя осторожно, видимо, помнил о своей метке, во всяком случае, Андрей ничего не заметил. К тому же тогда он еще не видел рисунка Лены и мог попросту не обратить на эту подробность внимания. Сейчас же, пока Аделаида тешила всех горячими котлетами, а Жора жаркими стихами, Андрей ничего не видел и не слышал, пока не рассмотрел укороченный мизинец на правой руке Кости.

И растерялся – что делать?

Сама того не подозревая, его выручила Аделаида звонком Славе. Андрею даже удалось вполне невинно послать сигнал Славе, а тот с полуслова, по одной только его интонации сразу обо всем догадался, да и словечко Аделаиды о том, что Слава вздрогнет, увидев плиточника, оказалось кстати.

Костя разлил коньяк по стопкам, махнул рукой от двери и вышел.

– От Славы сразу сюда! – успела крикнуть ему Аделаида. – Надо же мужику на жизнь заработать, – пояснила она уже после того, как хлопнула входная дверь.

– Заработает, – пробормотал Андрей. – Отчего ж не заработать умеючи...

– Говорят, опять Грина на набережной видели, возле голубой скамейки, – некстати произнес Жора. – Не к добру.

– А я слышал – к добру, – возразил Андрей.

– С какой стороны взглянуть, – сказала Аделаида. – Я тоже об этом слышала. Наташка рассказывала. Они с Амоком рассвет встречали на нашей скамейке, вот он им и явился во всей красе.

– А какая у него краса? – спросил Андрей.

– Как всегда – шляпа, длинное пальто, штанины и ботинки. Все черное. На этот раз, Наташка сказала, даже лицо чуть мелькнуло – щека, подбородок, нос... И знак он им какой-то подал... Вроде подбодрил. Не робейте, дескать, ребята, я с вами. Наташка так его поняла.

– Привиделось, – проговорил Жора, не меняя позы.

– Оба видели! – закричала Аделаида. – Понял? Оба! И Наташка, и Амок. И рассказали мне одно и то же, с теми же подробностями! Порознь рассказали.

– Сговорились, – тянул свое Жора.

– На фиг?!

– Чокнутые потому что... А я, между прочим, тоже к алым парусам отношение имею... Прямое.

– И что же это за отношение такое?

– Тридцать лет назад я Анастасию Вертинскую целовал и чемоданы ее за ней таскал.

– Чемоданы-то зачем таскать?

– А она приехала в кино сниматься. В «Алых парусах», между прочим! Я тоже принимал участие. – Жора сидел, подперев кулаком щеку и безучастно смотрел в окно на острые вершины Карадага. – В массовке снимался. Когда в кадре свиньи по улице бежали, там и моя физиономия мелькнула.

– Среди свиней? – уточнила Аделаида.

– У нас тогда с Вертинской, между прочим, отношения возникли.

– Между прочим, отношения не возникают!

– Я был молод и хорош собой и очень технично в футбол играл. Она тоже была хороша собой. Мы оба были молоды и хороши собой. Я ей, между прочим, стихи написал, очень хорошие стихи... Их печатали и крымские газеты, и московские...

– А ей послал стихи? – спросил Равиль.

– Стесняюсь, – Жора чуть шевельнул плечами. – Между прочим, я ей снился.

– Откуда ты знаешь?

– Она сама сказала. Тогда еще.

– И в каком же виде ты ей привиделся?

– С чемоданами, – ответил Жора тихим голосом. – Хотите, стихи прочту?

– Валяй, – сказала Аделаида. – Они приличные?

– Когда к тебе в чужом краю,

Луч солнца нежно прикоснется,

Ты знай – в заоблачном раю

Мой ангел мягко улыбнется.

Когда тебе в заботах дня

Вдруг станет мил цветок случайный,

Ты знай – мой ангел, лик склоня,

Сей преподнес подарок тайный...

Ну, и так далее, в последних строках уже наше с Настей личное. – Жора откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу, словно снимая прилетевшую из прошлого паутинку.

– Да, Жора, – протянула Аделаида. – Оказывается, и трепетные чувства тебе доступны... Что же ты все то про пьянки, то про голых баб...

– Я не пишу ни про пьянки, ни про голых баб, – твердо сказал Жора. – Я пишу про море, любовь, Кара-даг... Между прочим, в «Литературной газете» обо мне статья была... Знаете, как она называлась? «Омар Хайям из Коктебеля».

Андрей разлил остатки коньяка по стопкам и встал, готовясь произнести нечто торжественное.

– За Омара! За Хайяма нашего – коктебельского!

– Очень хороший и своевременный тост. – Жора тоже поднялся.

Аделаиде и Равилю ничего не оставалось, как присоединиться к этим словам, проникнутым восхищением перед поэтом искренним, талантливым и слегка захмелевшим.

Амок не слишком долго раздумывал над тем, к кому обратиться за помощью в той сумасшедшей затее, которая пришла ему в голову. То, что сделать все в одиночку ему не под силу, он понимал с самого начала – подобное никому в одиночку сделать невозможно. Он еще прикидывал подробности, сомневался, набирался решимости, а ноги уже несли его по улице Десантников к тому повороту, который вел к гостинице «Морской конек».

Да, ребята, да.

Когда жизнь прижимает нас, когда, казалось бы, нет никакого спасения, вдруг открывается возможность, простая и единственная, и мы торопимся ей навстречу, не думая о последствиях, более того, пренебрегая ими сознательно и даже с этаким вызовом. Пусть, дескать, будет, как будет, а я это сделаю, и отвалите вы все!

Случалось с вами? Значит, вы знаете, о чем идет речь.

А если не случалось – случится. И вам не придется ждать слишком долго. Подобные вещи никогда не заставляют ждать себя слишком долго. По себе знаю.

Самое сложное в жизни часто оказывается простым и естественным – достаточно на проблему взглянуть чуть со стороны. Для Амока сложность была в том, что не мог он никому открыться, ну, просто никому, а уж Наташе тем более. Не мог он ни с кем посоветоваться, поделиться, прикинуть последствия.

Но в затруднении Амок пребывал недолго, поскольку очень скоро до него дошло, что никакие это не затруднения, наоборот, все упрощалось – не нужно было никого убеждать в своей правоте, да что там правоте – не нужно было никому доказывать свою здравость, поскольку все, что он задумал, было за пределами этой самой здравости. А кроме того, последние переживания, связанные с Наташей, закалили его и сняли те опасения, которые в молодые годы безжалостно терзают всех нас, повергая в нравственные муки и душевную робость.

Не осталось в душе у Амока никакой робости. Были опасения, что пошлет его банкир подальше с глупыми фантазиями, но что-то подсказывало ему – получится. Должно получиться. Уж если Саша Баранов не только деньги клепает в своем банке, но и песни сочиняет на шальные мельниковские стихи... Если может забраться на подмостки любого коктебельского ресторана и под восторженные крики захмелевших посетителей эти песни исполнить, то есть, видимо, в его душе та непредсказуемость, которая делает наше существование на земле свежим и тревожным.

К кованым воротам барановской гостиницы Амок приближался шагом легким и дерзким. Ему все было ясно, у него не оставалось никаких вопросов ни к себе, ни к жизни. Калитка по нынешним правилам оказалась запертой, но в кирпичную стену была вделана кнопка, а рядом вмонтирован микрофон.

Амок нажал кнопку и некоторое время молчал, прикидывая, какие слова будут наиболее уместны.

– Говори, слушаю тебя! – раздался грубоватый голос – видимо, вахтер видел, с кем разговаривает.

– Баранов нужен.

– Вы договаривались?

– Он знает, что я приду, – слукавил Амок.

– Входи, он возле бассейна.

В замке что-то слабо щелкнуло, и железная щеколда ушла в сторону. Амок толкнул дверь, и она тяжело ушла в сторону. Проход был свободен. Амок подошел к бассейну с плавными очертаниями, напоминающими чертежное лекало, осмотрелся. По ту сторону бассейна, в тени кипарисов стоял белый пластмассовый столик, несколько таких же белых пластмассовых кресел. В одном из них сидел молодой, лысоватый Баранов и приветственно махал ему рукой.

Амок подошел, остановился у столика.

– Здравствуйте.

– Привет, Амок. Присаживайся. – Баранов сделал широкий жест обнаженной рукой.

– Вы меня знаете?

– Кто же тебя здесь не знает! Ха! Местная знаменитость, никуда не денешься.

– Чем же я прославился?

– Наташей своей прославился.

– Я не знал, что она моя.

– Теперь знаешь. Садись, говорю. – Баранов кивнул на белое пластмассовое кресло. – Выпить хочешь?

– Хочу. – Амок решил, что такой ответ должен понравиться хозяину больше, чем какой-либо другой. Сколько, оказывается, в каждом из нас заложено дипломатических способностей, как легко и быстро, оказывается, мы можем в ответственный момент находить слова не просто уместные, а слова наилучшие, сильнейшие.

– Хорошо отвечаешь. – Баранов поднял руку и указательным пальцем, до того устремленным в небеса, как жезл гаишника, останавливающего все движение, указал на стол. Там, в гостинице, за громадными, затемненными стеклами, за ним, видимо, наблюдали, поскольку уже через две-три минуты парень в белом переднике поставил на стол большую тарелку с отбивной, присыпанной зеленью, справа от тарелки положил нож, слева – вилку, а напротив, по центру, поставил рюмку. – Водка? – спросил Баранов.

– Водка, – ответил Амок.

Рюмки у Баранова оказались неожиданно большими, не менее чем стограммовые. Наполнил он щедро, не под самый ободок, но все же...

– Со свиданьицем, Амок.

– Ваше здоровье!

Оба выпили до дна и потому остались довольны друг другом. Сколько все же тонкостей можно увидеть в простом деле – выпили мужики по рюмке! Об этом можно написать если не книгу, то хороший, большой рассказ уж точно. Когда-нибудь напишу. Но сейчас ограничусь кратким замечанием: поставив на стол пустые рюмки, оба остались друг другом довольны, между ними возникло понимание, доверие, готовность говорить откровенно и доброжелательно.

– Как поживает Наташа? – вежливо спросил Баранов. – Не обижает?

– По-разному, Александр Григорьевич.

– Знаешь, Амок... Называй меня Сашей. А то в моем длинном имени столько ступенек, столько спотыкающихся звуков, что мы с тобой не успеем до вечера ни о чем поговорить.

– Если получится... Саша, – улыбнулся Амок.

– Получится. Главное начать. Я тут, не дождавшись тебя, уже немного пообедал, так что ты не смотри на меня – налегай на отбивную, а то после второй рюмки забудешь, зачем пришел.

– Я и после третьей не забуду, – осмелел Амок.

– Так что Наташа?

– Мечется. Появилось у нее такое словечко – заигралась.

– Хорошее словечко, точное. Значит, есть надежда на выздоровление. Как ты думаешь?

– Хочется верить.

– Если хочется – верь. Жаждущий да обрящет. В Библии сказано чуть иначе, но для нашего с тобой разговора так уместнее.

– Какой-то тип завелся... По кличке Зэк... Она его боится. Всех посылает, а его не может.

– Нельзя сказать, что он завелся, они оба местные... А боится его зря... Пустое место. По дури отсидел несколько раз, теперь изображает из себя крутого. Я знаю, как он себя вел там, за проволокой, как с ним себя вели, за что любили и баловали... Это самая страшная его тайна. Сказать или сам догадаешься?

– Уже догадался.

– Молодец. Ну, давай по второй... Осилишь?

– Попытаюсь.

– А потом расскажешь, зачем пришел... Годится? Ну, давай... За Наташу. Она наш человек. За вами наблюдает весь Коктебель. За тебя болеют.

– Точно?!

– Знаю, что говорю. Пари заключают... Большие деньги на кону. Ты уж не оплошай. Я тоже на тебя поставил. Если дрогнешь, разорюсь.

– Не разоритесь, – твердо сказал Амок, исподлобья глядя Баранову в глаза.

– Тогда победы тебе! На всех фронтах, как выражается детективщик Витя! Знаешь такого?

– Встречались... От вас тоже зависит, разоритесь вы или нет, – как бы между прочим, заметил Амок.

– Ну-ка повтори! Что-то ты интересное произнес! Во мне прямо что-то напряглось, с банкирами это бывает, когда вдруг откуда-то донесется слабый, почти неуловимый запах денег. Я правильно понял? Тот ли запах пронесся над нашим скромным столиком в тени кипарисов и акаций?

– Тот. Все правильно, – вздохнул Амок.

– Говори. А я буду молчать. – Баранов отодвинул пустую уже тарелку и, положив полноватые руки на стол, уставился Амоку в глаза.

– Наташа немного тронута на Грине... Она частенько бывает в музее в Старом Крыму, как на исповедь ходит...

– Даже так, – удивился Баранов. – И что же из этого следует?

– А из этого следует дурь собачая, которая пришла мне в голову и не хочет уходить.

– Слушаю тебя внимательно.

– Это ваша яхта стоит у пирса?

– Ну? Моя. «Мурка» называется.

И Амок, уже не отвлекаясь и не замолкая, не опуская подробностей и экономических прикидок, рассказал Баранову о той дури собачей, которая пришла к нему однажды ночью. Дурь пришла при свете бледнеющей уже предрассветной луны, когда лежал он среди полузасыпанных фундаментов, на строительных щитах, среди запахов горькой крымской полыни и страдал, раздавленный собственным воображением, – он знал, где Наташа, с кем и чем в данный момент занимается.

Баранов вначале изумленно моргал белесыми своими ресницами, потом хмыкнул несколько раз, почесал щетину на щеках и перестал слушать Амока. Он соображал быстрее своего собеседника, и ему все стало ясно уже через две-три минуты.

– Стоп, – сказал он. – Остановись. Я все понял. Я с тобой. Считай, что нас двое.

И Амок...

Амок заплакал.

Он встал из-за стола, отошел к кипарисам и затих там на какое-то время. Слишком многое стояло на кону, слишком мало времени прошло с тех пор, когда он диким зверем выл в зарослях парка, когда бился на берегу о холодную ночную гальку и случайная компания уберегла его от решения отчаянного и необратимого.

– Хватит тебе там прятаться... Иди сюда, – позвал Баранов.

Амок послушно подошел, сел на белый свой стул и виновато взглянул на Баранова.

– Извините, конечно... Я не ожидал, что вы так быстро согласитесь... Столько всего было... Я, наверно, немного спекся.

– Маленько есть, – согласился Баранов. – Сейчас мы это дело поправим, – и он наполнил рюмки. – За успех нашего безнадежного предприятия. И еще... Хватит мне выкать. В Коктебеле это не принято.

Оба выпили, помолчали, не глядя друг на друга, зажевали подсохшими маслинками.

– Я не спрашиваю, есть ли у тебя деньги...

– Я отработаю, – твердо сказал Амок. – В твоем заведении, – он кивнул в сторону гостиницы, – всегда найдется работа. Точно отработаю.

– Не сомневаюсь. Поэтому не говорю о деньгах. Товар кой-какой нужен... Я знаю в Симферополе одно местечко, где он, этот товар, имеется в наличии.

– Я посчитал...

– Не надо, – Баранов выставил вперед плотную ладонь, останавливая Амока. – Я знаю, сколько чего потребуется. Ты подумал о креплении?

– Есть такая штуковина, строительный пистолет, он скобами выстреливает, и скобы загибаются.

– А оркестр? – напористо спросил Баранов.

– Какой оркестр?

– Без оркестра я не согласен. Хотя... У Славы неплохой оркестр. Но скрипка нужна, у Славы нет скрипача. Ладно, скрипача я беру на себя. А трубач... Нет, Славин оркестр не годится... Трубач нужен... Ты знаешь песню «Прощай, мой Коктебель»? Стихи Мельника, музыка Баранова, знаешь?

– Я только стихи знаю.

– Услышишь. В моем исполнении. Ладно, подробности потом... Кто-нибудь знает о твоей дури собачьей?

– Нет.

– Ни одна живая душа на всем белом свете?

– Ни одна.

– Никто и не должен знать! Понял? Никто. Если хоть кто-нибудь краем уха, левой ноздрей прослышит или догадается... Я отказываюсь. Согласен?

– Да.

– Кровь из носа?

– Да.

Баранов надолго замолчал, потом, взяв за горлышко пустую уже бутылку, посмотрел ее на свет, повертел в воздухе, показывая кому-то невидимому за затемненными стеклами, что бутылка пуста, и отбросил ее к кипарисам.

Полная бутылка, не просто из холодильника, а из морозилки, появилась на столе ровно через одну минуту. Она была в матовом инее, и в ней был, от нее исходил зов к другой жизни – тревожной, неожиданной и потому счастливой.

– Она не сможет через это переступить, – неожиданно произнес Баранов, глядя в пространство Кара-дага.

– Кто? – не понял Амок.

– Наташа.

– Через что?

– Через это. Через это никто не сможет переступить, никто не сможет сделать вид, что этого не было. И ты не сможешь через это переступить. Никогда.

– Да я, в общем-то, и не собираюсь...

– Не говори. Ничего не говори. Слова все разжижают и мешают человеческому общению. Согласен?

– Да.

– Хороший ответ. Есть «да» и есть «нет». Все остальное от лукавого. Мой водитель сегодня же уедет в Симферополь за товаром. И сегодня же вернется. С товаром. – Баранов с хрустом открыл бутылку водки и наполнил рюмки. – Ты согласен, что теперь нам с тобой отступать некуда?

– Да.

– Тогда выпьем за успех нашей глупой затеи.

– Не такая уж она и глупая...

– Так говорят, чтобы не сглазить.

Баранов выпил до дна, проследил за Амоком, чтобы он тоже не дрогнул, и, поставив кулаки на стол, надолго замолчал. По лицу его блуждали тени мыслей шальных и безрассудных, под щетиной иногда вздрагивали желваки, а глаза его были закрыты. И что он там, под веками, видел, можно было только догадываться, только догадываться.

– Ох, и устрою же я! – Баранов потряс в воздухе кулаками. – Ох, и устрою же я кандибобер! Веришь?! – резко повернулся он к притихшему Амоку.

– Верю.

– Мы победим.

– Не сомневаюсь.

– Амок, мы их размажем. Мы их просто размажем по щербатым коктебельским тротуарам. Всех! – Увидев у бассейна девочку в белом переднике, Баранов помахал ей рукой. – Водителя сюда. Немедленно. В чем есть.

Амок шел по улице Десантников к морю, солнце полыхало у него над головой, он шел, захмелев после посещения барановской гостиницы, и беспричинно улыбался. Хотя, если говорить откровенно, причина у него была – дурь собачая, как он сам недавно выразился, перестала быть дурью. Поистине, идея, овладевшая двумя хмельными мужиками, становится материальной силой.

Амок хорошо представлял себе события, которые уже ожили, рванулись наружу и всколыхнули застоявшийся от июльского зноя, пропахший карадагской полынью коктебельский воздух. Баранов уже связался с верным человеком в Симферополе, а по степной трассе уже несся в тот же Симферополь «Мерседес» с жестким наказом банкира – где взять, чего, сколько, и этим же вечером, еще до захода солнца, доставить в Коктебель, в гостиницу «Морской конек».

У ресторана «Богдан» Амока окликнул Слава.

– Зайди! – раздался его сипловато-басовитый голос из полумрака ресторана. – Садись. – Слава указал на стул напротив. – Где Наташа?

– Не знаю.

– А я знаю. У нудистов она. С Зэком. Ты почему до сих пор с ним не разобрался?

– Да не знал я, что он и есть на белом свете!

– Так что, я должен этим заниматься?! – взревел Слава. – Мне здесь делать больше нечего, да?!

– Ну, Слава, я вроде того, что...

– Помочь?

– Не надо. И что мне с ним?

– Для начала хотя бы просто набей морду. То маньяк, то педик... – непритворно простонал Слава. – Как жить, Господи! Ты еще здесь? Дуй к нудистам! Не видишь – занят! Жду одного очень хорошего человека!

Костя вошел в полутемное помещение ресторана «Богдан» походкой легкой и как бы даже непосредственной. Весь сезон он был на воздухе, у моря, напитками не злоупотреблял, не курил и потому выглядел не просто терпимо, а даже привлекательно. Загорелое лицо, ясный, непохмельный взгляд и та легкость в общении, которая всегда привлекает, поскольку за раскованностью люди подсознательно видят бесхитростность, готовность говорить о чем угодно открыто и доверчиво.

– Вячеслав Федорович здесь? – спросил он у девушки за стойкой бара.

– Слава! – во весь голос закричала румяная, зубастая, полноватая блондинка. – К тебе пришли! Поверни направо, он там, – сказала она Косте уже потише.

Костя повернул направо и действительно увидел Славу, орущего что-то в мобильник. Не прерывая разговора, Слава показал ему на стул, садись, дескать, сейчас освобожусь.

– Все понял! Держи меня в курсе! Никого не слушай. Только меня! Понял? Только меня и никого больше! Все остальные глупы и бестолковы. И пьяные к тому же. И корыстные. Да, один я хороший, а вы все плохие. С плохими легче общаться, потому что они знают, что плохие, и потому слушаются меня и любят. Все! Обнимаю! Пока! Слушаю тебя, – повернулся он уже к Косте и сел за столик напротив.

– Аделаида вам недавно звонила... Насчет меня.

– А, опять Аделаидушка... Что она там, закончила гостиницу?

– Заканчивает.

– Когда новоселье?

– К зиме, наверно... К новому сезону откроет.

– А ты у нее чем занимался?

– Плитка.

– Говорит, что очень тобой довольна. Нет, говорит, мастера лучше, чем... Тебя как зовут?

– Костя.

– Когда можешь начать?

– Да хоть завтра.

– А когда закончишь?

– Посмотреть надо.

– Пошли, посмотрим. – Слава поднялся, сунул мобильник в карман и, не оглядываясь, мимо стойки бара пошел в подсобку.

Оглянулся только у двери – Костя послушно шел следом. Идя по темному коридору, Слава на ходу щелкал выключателями и, казалось, свет вспыхивает от одного только его появления.

– Ты где живешь, Костя?

– Да тут недалеко... Комнату снимаю...

– А сам откуда?

– Средняя полоса, как говорится.

– В Коктебеле давно?

– С весны.

– До Аделаиды работал где-нибудь?

– В Старом Крыму. Но там совсем немного...

Разговаривая, Слава открыл массивную дверь, за которой оказалась еще одна, в виде решетки из арматурных стержней.

– Серьезно тут у вас, – озадаченно проговорил Костя.

– Ценности потому что... Дневную выручку здесь на ночь оставить не страшно. Загулявших посетителей мы на улицу не выбрасываем, здесь могут заночевать, пока силы к ним вернутся...

– Гуманно, – отметил Костя.

Словечко почему-то зацепило Славу, он обернулся, впервые посмотрел Косте в глаза, протяжно так посмотрел, вздохнул, но так ничего и не произнес. И только распахнув обе двери и включив свет, проворчал недовольно:

– Ну, вот она и есть... Назови ее кладовкой, подсобкой, можешь даже ночлежкой назвать, вытрезвителем...

Комната была небольшая, примерно три на четыре метра. Стены из красного кирпича создавали впечатление не то чтобы сумрачное, а казематное какое-то. Но поскольку Костя последнее время работал на сооружении гостиницы, а там все стены были какое-то время неотделанными, то он попросту не обратил на это внимания. В углу лежали мешки с цементом, тут же стопкой стояли коробки с плиткой. Рядом – солдатская железная кровать с матрацем, одеялом, подушкой. Тощеватая, правда, была подушка, но для таких условий вполне подходила. Единственное, что могло насторожить внимательного человека, – отсутствие окна или хотя бы форточки для вентиляции. Правда, вентилятор все-таки был – в круглую дыру под самым потолком был вмонтирован маленький моторчик с пропеллером. Моторчик работал, слышно было его жужжание, и потому воздух в комнатке был свежий.

– Что скажешь, мастер? – спросил Слава, присаживаясь на кровать. – Берешься?

– Затем и пришел.

– За неделю управишься?

– Как пойдет... А вообще-то, можно и за неделю. Если поднатужиться.

– Питаться будешь здесь, в ресторане, захочешь переночевать – нет проблем. Вопросы есть?

– Деньги.

– Знаешь, по Коктебелю цена установилась, не будем ее менять. Я даже добавлю тебе за срочность, качество и доброе отношение к хозяину. Годится?

– Вполне.

– Как плитка? Подойдет? – Слава протянул Косте красную плитку размером пятнадцать на пятнадцать сантиметров. Костя повертел ее в руках, постучал по плитке костяшками пальцев, посмотрел, прищурив глаз, на линию среза, вернул плитку Славе.

– Нормальная плитка. Не испанская, конечно, да здесь испанская и не нужна. Только маловато вроде?

– Подбросят ребята. Плитка будет трех цветов... У красной стены я поставлю стол для разделки мяса, зеленая стена – овощная, белая – молочная.

– А четвертая? – усмехнулся Костя.

– Четвертая будет инструментальная – ножи, мясорубки, разделочные топорики, штопоры и прочее. А цвет – серый.

– Разумно, – согласился Костя.

Слава замер, прислушался к чему-то, происходящему за стенами комнатки, не то голоса ему послышались, не то грохот посуды. Резко поднявшись, закричал:

– Валя! – И вышел в коридор, бросив за собой дверь, сделанную в виде решетки из жестких арматурных стержней в палец толщиной.

Костя шагнул было за Славой, дернул решетку на себя, попытался открыть дверь, толкая ее от себя, но арматурные стержни даже не дрогнули.

– Вячеслав Федорович... Тут что-то с вашей дверью случилось... Не открывается почему-то...

– Ничего с ней не случилось. В порядке дверь.

Вы были когда-нибудь в психушке? Часто там бываете? Знаете, какие там двери, знаете, как они открываются и как закрываются? Дверь в кладовку у Славы Ложко была сделана по тому же принципу – если она захлопнулась, то уже никакие силы ее не откроют, и психи не разбегутся. Только сестры, врачи, санитары имеют право носить в карманах стерженьки квадратного или треугольного сечения, с помощью которых дверь можно открыть. У психов, естественно, таких стерженьков нет.

Не было такого стерженька и у Кости. И даже если бы он был, то помощи от него тоже не добиться, поскольку дверь у Славы была еще коварнее, нежели в психушках, – открыть ее можно было только из коридора, но уж никак не изнутри, будь у тебя хоть полные карманы этих стерженьков или еще каких-то там приспособлений. Открывание двери изнутри было просто не предусмотрено. Называйте это как хотите – коварство, инженерная находка или просто блажь Славы.

– Как понимать, Вячеслав Федорович? – спросил Костя, и голос его дрогнул, дрогнул голос. А как ему не дрогнуть, ребята, как ему не дрогнуть... У кого угодно дрогнет...

– А вот так и понимай, друг любезный Костя, – ответствовал Слава. – Усомнился я в тебе, мысли у меня нехорошие пошли относительно тебя... Ты вот тут на плиточке отпечатки свои оставил, на блестящей ее поверхности... Покажу я эту плиточку знающим людям и послушаю, что они мне скажут. А ты пока здесь поскучай. Если окажется, что ошибся я и ты совсем не тот, за кого я тебя принял, то повинюсь перед тобой и за работу заплачу вдвое... Учитывая твои переживания в этом помещении. Веди себя тихо, шуметь не надо. Крики, стоны, вопли отменяются. Их никто не услышит. Вопросы есть?

Вместо ответа Костя бросился к двери и, ухватившись за арматуру, принялся что есть силы трясти решетку. Дверь даже не колыхнулась.

– Выпустите, Вячеслав Федорович, – простонал Костя. – Выпустите – и я ваш верный слуга по гроб жизни.

– Охотно, Костя... С радостью и душевным облегчением. Но сначала я должен показать эту плиточку, – он повертел перед решеткой керамическим квадратом, – знающим людям.

– Отпусти, Слава! – заорал Костя что было мочи.

– Не надо так кричать... Мои девочки пугливые, хотя привыкли ко многому. Веди себя тихо, я же просил... У меня есть способы заставить тебя вести себя прилично... Вот выпущу тебе сюда весь газовый баллончик, и тебе будет неприятно... Значит, так... Ужин принесу. Вентилятор работает, параша под кроватью. Там ведро с крышкой, вонять не будет. Если есть особые пожелания, слушаю тебя. Нет пожеланий? Очень хорошо. Когда появятся – скажешь. Свет тебе оставляю, некоторые нервничают в темноте.

Только сейчас Костя обратил внимание, что лампочка привинчена под самым потолком, к тому же еще забрана железной решеткой.

Сев на кровать, он обхватил голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, негромко завыл. И столько было безысходности в его негромком мычании, столько было смертной тоски в глазах, что у Славы в душе что-то дрогнуло, что-то защемило, но он взял себя в руки и уже вторую дверь, стальную, с надежной звукоизоляцией, закрыл на ключ бестрепетной своей рукой.

Зазвонил мобильник.

– Слушаю, – сказал Слава.

Звонила Аделаида.

– Ну, что, поговорил с Костей?

– Каким Костей?

– Ну, плиточника я к тебе послала, мы же с тобой договорились!

– Не было.

– Так он до тебя не дошел?

– Аделаида... Послушай... Я не знаю даже, о ком идет речь. Появится – доложу. Главное – не переживай. Ты мне вот что скажи... Андрей со своим колдуном еще у тебя?

– И прекрасно себя чувствуют.

– Тогда напомни им, что я жду в «Богдане». И пусть не засиживаются.

– Котлеты кончились, коньяк кончился, похоже, их уже ничто здесь не держит. Через час будут у тебя.

– Через час?! Да тут идти пять минут!

– Значит, что-то их все-таки здесь держит, – рассудительно произнесла Аделаида.

– Боже, что?!

– Мое женское обаяние, Слава. Тебе этого не понять. Не дано.

Ну, что сказать, железные авторские объятия сомкнулись наконец вокруг непутевого убийцы, а наш общий друг Слава Ложко позаботился о том, чтобы эти объятия действительно были надежными и нерасторжимыми. Впрочем, все, что делает Слава, отличается неизменной надежностью – строит ли он свой дом в горах, возводит ли ресторан в самом центре Коктебеля, на набережной, пишет ли потрясающие стихи для дошколят – трехтомник недавно выпустил.

И каземат, куда убийца, насильник и кровавый маньяк сам, собственными ножками притопал, тоже отличался надежностью и, хочется верить, долговечностью. А почему ему и не быть долговечным, почему не быть долговечным тому же Славе Ложко, в прошлом чемпиону города Днепродзержинска по боксу и обладателю лучшей мужской фигуры в том же городе Днепродзержинске! Название этого города химиков и металлургов не слишком благозвучное, но это не главное. А главное в том, что этот город обладает единственным в мире музеем Славы Ложко!

Да, ребята, да!

В этом городе живут благодарные днепродзержинцы, которые чтут своего земляка, воздают должное его мужеству, литературному дару и готовности всегда бросить все свои силы, чтобы отстоять справедливость, как он ее понимает. Прекрасно вижу двусмысленность последних слов, но эта двусмысленность исчезнет, если учесть, что Слава всегда понимает справедливость правильно. И потом – много ли у вас, ребята, друзей, которым при жизни посвящены музеи?

А у меня есть такой друг, и зовут его Слава Ложко.

Слава, может, хватит о тебе? Чувствую, что хватит. Ты задержал преступника, сделал это изящно и неотвратимо – честь тебе и хвала. Уверен, что в музее города Днепродзержинска этому событию будет посвящен стенд и твое мужественное лицо на цветной фотографии убедит многочисленных посетителей, что ты как раз тот человек, который мог совершить подобное и совершил.

Все.

Роман неудержимо близится к завершению, а нам еще предстоит принять участие в судьбах людей, которые этого заслужили. Может быть, мои герои вели себя не лучшим образом, наверняка найдутся люди, которые упрекнут их в безнравственности, в слишком уж легкомысленном поведении, а то и в пьянстве. Но не забывайте: действие происходит в Коктебеле, а это многое объясняет и многих во многом оправдывает. Простим их, все-таки они достойны доброго к себе отношения, поскольку обладают главным человеческим достоинством – они искренни и бескорыстны. У них щедрые души, и они легко расстаются с деньгами, которые иногда у них совершенно непостижимым образом заводятся и так же исчезают.

Знаю, о чем пишу, по себе знаю. И вообще, все, что здесь происходит, знаю по себе. И едва затянувшиеся шрамы на собственной шкуре не дают мне обо всем этом забыть.

А маньяк – ладно, пропади он пропадом... Маньяк – всего лишь повод.

Так вот Наташа...

Действие этого повествования по продолжительности составляет, может быть, неделю, ну, две, вряд ли больше. И те несколько дней, которые Наташа провела в посудомоечной подсобке ресторана в обществе тети Нюры, женщины суровой, разочарованной и, да простится мне, неухоженной, эти несколько дней заставили ее взглянуть на Коктебель, на море, да и на себя, главное – на себя, по-новому. Заставили взглянуть на окружающую действительность взглядом трезвым и даже безжалостным. И те коктебельские радости, которые до сих пор тешили ее душу и тело... не то чтобы ей приелись, не то чтобы она в них разочаровалась или, упаси боже, отреклась от них...

Ничуть.

Но их ценность в ее сознании, в ее понимании упала. И безудержного, безоглядного стремления к коктебельским соблазнам, проснувшись однажды утром, она в себе не обнаружила.

Вот не обнаружила.

Может быть, последнее время их было многовато? Может быть, не все они оказывались той чистоты и искренности, которые грезились и к которым молчаливо, укоризненно и настойчиво призывал ее Александр Степанович Грин? Он даже решился однажды лунной ночью появиться перед ней и напомнить о ее совсем недавних мечтаниях, иллюзиях, заблуждениях...

Напомнил... И что? Да ничего.

Так вот, посудомоечная...

Все было как обычно – тетя Нюра, полыхая жаром своего обильного тела, грохотала посудой, Наташа, так уж у них сложилось, была на подхвате, Амок наблюдал за вечерней ресторанной жизнью со скамейки на набережной – открытая веранда позволяла видеть весь зал, до самого дальнего столика.

И вдруг в зале появилась Наташа. Она была в белом переднике и полотенцем вытирала руки – видимо, кто-то вызвал ее из посудомоечной. Официантка показала ей в сторону столика, за которым, помимо прочих, сидел и хозяин ресторана Игорек.

Амок сразу насторожился, поднялся со своей скамейки и подошел вплотную к веранде ресторана. Из-за столика, на который указала официантка, уже махали пьяными своими руками румяные гости, приглашая Наташу подойти к ним. Она некоторое время стояла неподвижно, склонив голову к плечу, – поза раздумчивая и как бы колеблющаяся. Тогда Игорек сам поднялся и предложил подойти поближе. Наташа сунула полотенце пробегающей мимо официантке, подошла к столику и остановилась, не присаживаясь.

И тут Амок увидел – за столом, кроме Игорька, еще нескольких мужичков, сидел Зэк. Тот самый. Вчера, когда Амок по совету Славы побежал на нудистский пляж, он не нашел там ни Наташи, ни Зэка. Но твердая установка Славы – набить ему морду, хотя бы набить морду, просто набить морду – жила в нем и требовала выхода. А те несколько слов, которые добавил Слава, говоря о Зэке, вообще сняли зловещую ауру неприкосновенности, которой тот окружил себя. Как бы там ни было, Амок в этот вечер не чувствовал ни робости, ни опаски.

И тут он увидел, что Зэк, подтащив Наташу к себе поближе, спокойно, по-хозяйски, положил ей руку на талию, потом его ладонь скользнула вниз и опять же по-хозяйски похлопала по попе. Наташа как-то неуверенно, без обычной своей резкости в таких случаях, попыталась даже не оттолкнуть, а сдвинуть его ладонь, отодвинуть на более приличное место.

В компании тем временем что-то говорили, Наташа что-то отвечала, в разговор вмешался Игорек, и тут же все рассмеялись громко и понимающе. Зэк, перехватив руку Наташи, чуть ли не силком усадил ее себе на колени и, несмотря на попытки вырваться, смеясь, удерживал, дескать, все мы понимаем, что твое сопротивление всего лишь игра и ты просто подзадориваешь нас, простодушных и доверчивых. Игорек тем временем уже подносил Наташе бокал с черным кагором, она вынуждена была взять его, но пить не торопилась, более того, поставила стакан на стол. И этот ее вроде бы невинный жест Амок воспринял как команду к действию. До сих пор он опасался, что Наташа охотно расположится за столиком, для нее такое решение было вполне естественным.

Но этого не произошло. Она продолжала несмелые попытки вырваться из объятий Зэка и в какой-то момент неосторожным движением столкнула свой бокал на пол. Именно неосторожным движением. Наташа все-таки была не из тех безрассудных особ, которые могут вот так легко, шутки ради, опрокинуть на пол бокал кагора. Пустой – куда ни шло, чего не бывает, но с вином...

Никогда.

Этот падающий на каменные плиты хрустальный бокал, брызнувшие в стороны сверкающие осколки, плеснувшее на Наташу вино, мгновенно наступившая за столом тишина – все это стало для Амока как бы последней каплей, призывом к действию. Он даже, кажется, услышал напористый голос Славы – «Хотя бы набей морду!», слова, за которыми напрашивались другие, уничижающие – «Уж если ты больше ничего не можешь!».

Амок, как человек, уже отбросивший тягостные колебания и сомнения, освобожденно перемахнул через ограждение веранды, подошел к веселой компании и, взяв тощеватую руку Зэка, до сих пор по-хозяйски лежавшую на Наташиной талии, отбросил ее, как можно отбросить стоявшую в углу швабру.

Зэк с удивлением посмотрел на него, окинул недоуменным взором всех сидящих за столом, а все смотрели на него с любопытством – интересно-интересно, как ты сейчас поступишь, посмотрим-посмотрим, действительно ли ты так крут, как пытаешься нам показать.

– Не понял? – проговорил Зэк и улыбнулся, показав железные свои зубы.

– Тупой? – удивился Амок.

После этого вопроса Зэку отступать было нельзя, да и некуда. Он посмотрел на Наташу – она прихлебывала из бокала, о чем-то переговаривалась с Игорьком, и Зэк с его проблемами нисколько ее не интересовал. Такое примерно было у нее выражение, поведение, так примерно она прихлебывала густой коктебельский кагор, и губы ее были в вине, а на щеках от этого кагора уже проступал румянец – таким свойством обладал коктебельский кагор.

– А ты, получается, крутой? – Зэк выбрался наконец из-за стола и оказался лицом к лицу с Амоком.

И опять непочтительные Славины слова о Зэке не то чтобы прозвучали, прогудели в сознании Амока, и он, без колебаний, раздумий и подготовки, да и самое важное – не размахиваясь, что есть силы врезал кулаком в ухмыляющуюся физиономию Зэка. Да, ребята, бить по морде, объясняться в любви и одалживать деньги надо неожиданно, пока человек не подготовился для отпора.

А в нашем случае Зэк от неожиданного и достаточно чувствительного удара пошатнулся, оперся рукой о стол, сдвинул скатерть, и она тут же из опрокинутых бокалов окрасилась красным и густым, как кровь, вином.

Надо отдать должное Зэку – он сразу пришел в себя, распрямился и бросился на обидчика. Но тут Наташа, ах, стерва, ах, оторва, уже присевшая на стул рядом с Игорьком, невинно и как бы невзначай выставила из-под стула загорелую свою ножку, и Зэк, споткнувшись, рухнул прямо под ноги Амоку.

Вскочив, он оглянулся, но ножка Наташи опять была под стулом. И тогда Зэк медленным, тягучим движением сунул правую руку в карман, вынул блеснувшую рукоятку, и из нее тут же, как огонь из хорошей зажигалки, вырвалось, выплеснулось лезвие.

Стол опустел, вся компания поднялась и отошла к перилам, как бы для того, чтобы подышать морским воздухом, как бы полюбоваться профилем Волошина на скалах Карадага, да и мужчинам, в конце концов, надо дать возможность выяснить свои отношения.

Наташа поднялась из-за стола и, чуть задержавшись, спросила:

– Амок, помочь?

– Не надо.

Зэк, обернувшись на нее, зыркнул, недобро ощерившись, дескать, мы еще об этих твоих словах поговорим, и тут же, уже не сдерживая себя, бросился на Амока, чуть отведя нож в сторону, чтобы нанести боковой удар, от которого невозможно защититься. Но Амок уклонился и нырнул за стол. Увидев нож в руке у Зэка, он, кажется, ощутил обычный свой в таких случаях кураж – издал нечеловеческий какой-то вопль, сжал кулаки и одновременно ударил ими себя в грудь, точь-в-точь, как это делают в гневе дикие гориллы в диких джунглях.

Кинг-Конга видели? Впечатление примерно такое же...

Но что делает Амок дальше! Одним движением руки он опрокидывает пустой уже стол, две ножки, расположенные диаметрально, сводит вместе, отчего они тут же выворачиваются из своих гнезд вместе с железными болтами, с навинченными на них гайками и шайбами. И жиденькие вроде бы ножки ресторанного столика сразу превратились в оружие страшное и всесокрушающее, вполне пригодное и для Куликовской битвы, и для Ледового побоища.

– Искрош-ш-ш-у, – прошипел Амок.

– Не шутишь? – ощерился Зэк.

– Ш-ш-ш-учу...

Зэк не дрогнул. Да ему и нельзя было вести себя иначе – весь он со всеми своими потрохами был сейчас, как на кону. Оплошай, слиняй, и все – нет тебе больше места в Коктебеле, поищи другое. Можешь, конечно, и остаться – живи, улицы подметай, плитку клади, но не возникай. А про Наташу забудь просто начисто. Увидишь на улице – переходи на другую сторону, как бы чего не вышло...

Такая вот жизнь у него начнется, дрогни он сейчас.

Он удачно приблизился к Амоку, когда у того обе ножки с железными болтами на концах были опущены и к удару не готовы. Однако в этом положении у Амока оказалось и преимущество – когда занесенный для удара нож опускался на него сверху, он, сделав шаг в сторону, да, опять спасительный шаг в сторону, что было силы выбросил ножку в правой руке снизу вверх.

Удар острой грани ножки пришелся на тощеватое зэковское предплечье.

Да, хоть и закрытый, но все-таки перелом.

Нож упал на пол, как говорится, звеня и подпрыгивая. Зэк, завывая от боли, обхватил здоровой рукой поврежденную и, согнувшись пополам, шагнул было к своим приятелям, но Амок, взяв его за шиворот, развернул в обратную сторону, подволок к выходу и выбросил на набережную со словами, которые никто никогда не сможет обесценить и никто, слышавший их на переполненной набережной, не забудет...

– Пшел вон, педик вонючий! Жопа позорная!

Не удержавшись на ступеньках, Зэк упал на бок, стараясь, чтобы поврежденная рука не коснулась асфальта. Ему помогли подняться, усадили на скамейку. Подошел Игорек, ребята, которые сидели с ним за столом, но на все их слова Зэк отвечал только тихим, жалобным поскуливанием.

– Надо же, – протянул просветленно Игорек. – Я думал, что мне тебя опасаться надо, оказывается, вон кого...

– Я с ним еще разберусь, – с трудом проговорил Зэк.

– Не уверен, совсем даже не уверен, – ответил Игорек. – Да и не стоит, наверно, Зэкушка ты наш недосиженный... То, что он тебе морду набил без спросу, руку сломал... Ты еще хорошо отделался. Он ведь и в самом деле этими болтами мог тебя искрошить... Но это все ерунда... Знаешь, что самое главное... Страху в нем нет. С Наташкой одного поля ягоды. Оба оторвы. Психи. Полные психи. Слышал, как они армянскую шашлычную разгромили? Вдвоем на все землячество поперли. И обратили в бегство, – усмехнулся Игорек. – А ты собираешься с ним счеты сводить... Не советую. Раны тебе залечивать надо. На морду пластырь, на руку гипс. К осени оклемаешься.

– Ты лучше с него за ущерб взыщи... Хрусталь, мебель, посуда...

– Знаешь, – Игорек почесал щетину... – Поостерегусь. Такого человека нельзя во врагах держать. Лучше я ему с Наташей стол накрою. С кагором. Как я успел заметить, кагор ей понравился. И на здоровье.

Амок с Наташей сидели в посудомоечной, вполголоса обсуждая случившееся. Тетя Нюра мотанулась на кухню, в зал, к бару и принесла угощение по случаю победы над злыми силами – по куску мяса и по полстакана коньяку. И себя не забыла.

– Такие дела запивать надо, – хмуро сказала тетя Нюра, поднимая свой стакан. – Не то повторяться будут. А результат может быть разным.

– Слушай, Амок... А ты ведь страшный человек, – сказала Наташа.

– Раньше не знала?

– Догадывалась, конечно. Но чтобы вот так размазать Зэка... Я-то его побаивалась, честно говоря...

– А сейчас?

– Сейчас его просто нет. Знаешь, что мне больше всего понравилось... То, что ты там ножками от стола махал, это каждый может...

– Наташка... – остановила ее тетя Нюра. – Заткнись. Дурь несешь. Ты попробуй выверни эти ножки из стола-то...

– Я к тому, что мне больше всего понравились его слова, которые он на прощание Зэку сказал... Когда на набережную вышвыривал. Это был высокий класс. И по смыслу, и по исполнению. Выпьем за артистизм!

– Да ладно, – смутился Амок. – Когда прижмет, и не такое выдашь.

– Спиши слова! – рассмеялась Наташа.

– Говорю же – сами найдутся. Ты когда сегодня освобождаешься?

– Утром. Налоговое управление Феодосии гудит. Рассвет встречать будут. Балдеют наши клиенты от восхода солнца. Говорят, море в эти часы особой энергией заряжает. На всю жизнь.

– Это хорошо, – проговорил Амок со странным выражением – будто думал совершенно о другом, а слова произнес первые попавшиеся, какие подвернулись.

– Что хорошо? – насторожилась Наташа.

– Что увидимся. На рассвете. Побалдеем вместе с твоими клиентами.

– Темнишь, Амок, – протянула Наташа. – Что-то в голосе твоем... Прозвучало... Ладно, катись. Если опоздаешь к восходу – не прощу. Несмотря на все сегодняшние твои подвиги. Понял?

– Как не понять, – проговорил Амок, и опять что-то в его словах насторожило Наташу.

– Ну-ну, – протянула она, с подозрением глядя ему вслед.

– Покедова, – улыбчиво оглянулся Амок и поиграл в воздухе пальцами, дескать, скоро увидимся.

Вот и все, ребята, вот и заканчивается это печальное повествование. Все, что должно было случиться, произошло со всей неотвратимостью, на которую только способны события. Их, события, можно ждать или не ждать, некоторые уверяют, что предчувствуют их, иные сами готовят настойчиво и целеустремленно, а потом не знают, куда от них деваться, где спасаться и что произнести в свое оправдание...

Но все это чепуха, полная чепуха.

Не думайте о них, не бойтесь их, и готовиться к ним тоже не стоит.

События сами выберут момент и поступят с вами, как пожелают. Никакие ваши усилия, ваши мужество и самоотверженность не изменят результата. Их коварство, непредсказуемость, их явное превосходство над вашими скромными умственными и прочими способностями позволяют подозревать их в разумности и злонамеренности. Иногда они могут поддаться, но для того лишь, чтобы, в конце концов, посмеяться над вашими же вдруг вспыхнувшими надеждами и, простите, упованиями.

Не надо уповать.

И надеяться тоже не надо.

Живите себе и живите.

Мой дед, Иван Федорович, глядя на бестолковую жизненную суету своих детей и внуков, сказал однажды, безнадежно махнув рукой, – живитя, как хотитя...

Хорошие слова, и ко многим вполне приложимы.

Возвращаясь к нашим героям, брошенным автором в момент тяжелый и завершающий, надо все-таки кое-что пояснить и закончить историю, которая безжалостно сожрала у меня все дождливое лето 2008 года. Герои – ладно, разберутся, их ждет длинная и до ужаса пустынная коктебельская зима, будет у них и время, и одиночества хлебнут вдоволь – разберутся. Автору самому бы понять, что с ним самим происходит и какие силы заставили его сесть за эту рукопись и как ее, эту рукопись, закончить...

А чего мудрить...

Опять позвонила Аделаида Славе Ложко, позвонила и спросила:

– Ну, что, подошел тебе мой плиточник?

– Идет, – без улыбки ответил Слава.

– Так и не появился?

– Аделаида, – терпеливо протянул Слава, – вы что там, выпиваете?

– Слегка, Слава, по маленькой...

– Тогда все понятно. Докладываю – никого не было. А у меня тут море, солнце, Карадаг... Да и коньячку маленько осталось... Приходите. Я вам стихи почитаю... Вот, например... Я пью божественный напиток – коньяк названьем «Коктебель»... Я весь, как драгоценный слиток, уж ты мне на слово поверь.

– Ты не забыл, что я тебе самому недавно произнесла эти же слова?

– Классические строки не грех и повторять время от времени.

– Согласна! – воскликнула Аделаида. – Идем.

– Андрей с вами?

– И Равиль тоже.

– Накрываю стол! – И Слава отключил связь.

Вот так мило и невинно разрешилось это маленькое недоразумение с исчезновением Кости-плиточника. Когда захмелевшая компания подошла к литературно-музыкальному салону «Богдан» и расселась за столиком с видом на изнывающую от зноя громаду Карадага, никто и не вспомнил несчастного Костю – и без того было о чем поговорить, над чем посмеяться, за что выпить... А поскольку лучшие коктебельские поэты Слава Ложко и Жора Мельник не прочь были почитать шаловливые свои стихи, никто за столом не скучал. Только однажды Андрей, улучив момент, вопросительно посмотрел на Славу, а Слава в ответ успокаивающе кивнул головой, не беспокойся, не переживай, дескать, все в порядке. Андрей облегченно перевел дух и потянулся к застоявшейся своей рюмке.

На свежем воздухе у моря даже лишние рюмки обычно проходят безболезненно и безнаказанно.

Особенно в Коктебеле. В июле. В «Богдане». Да, Слава?

Кстати, о Славе. Все было прекрасно в этот день, Слава блистал гастрономическими и поэтическими способностями и только раз отлучился на несколько минут – подошел к своей машине и передал водителю небольшой квадратный пакет, примерно пятнадцать на пятнадцать сантиметров. Знающий человек легко мог бы заподозрить в нем кафельную плитку, упакованную старательно и надежно.

– Прямо в руки, понял? – строго сказал Слава.

– Передам, – сказал водитель, включая мотор.

– Ты не понял, – сказал Слава и выдернул ключ из замка. Мотор заглох. – Только в руки Олегу Ивановичу. И никому больше. Ни президенту, ни министру внутренних дел! Врубился?! Через полчаса.

– Не успею...

– Я в тебя верю, – ответил Слава, возвращая ключи водителю. И вернулся к столику, от которого открывался лучший в Коктебеле вид на Карадаг, подернутый в это время туманной знойной дымкой. Раскаленные, настоянные на горных травах потоки дрожащего от жары воздуха поднимались по горячим склонам и исчезали в бездонном небе...

Впрочем, об этом уже было сказано не один раз.

– Куда же все-таки Костя запропастился? – спохватилась наконец Аделаида. – Ведь он же к тебе пошел? – Она вопросительно посмотрела на Славу.

– Дойдет. – Слава беззаботно махнул тяжелой своей рукой.

– Не переживай, – успокоил Аделаиду Жора. – Мы же с ним в Щебетовке в одном доме живем... Вечером загляну к нему, спрошу, где загулял...

– В одном доме? И это... – Слава замялся, не зная, как закончить свой неловко выскользнувший вопрос, – никаких нареканий?

– А тебе-то что до этого? – удивилась Аделаида.

– Так он вроде того что работать у меня собирается, – нашелся Слава. – Вот и интересуюсь.

– Похоже, нормально у него там с хозяйкой... Деньги платит, окна не бьет...

– Чего же еще желать, – вставил словечко и Андрей.

– Найдется, – добавил и Равиль.

– Это высшие силы тебе об этом сказали? – рассмеялась Аделаида.

– Высшим силам и без плиточника есть чем заниматься, – без улыбки ответил Равиль.

– Например?

– Вот Слава для них фигура более интересная.

– Чем? – не отставала Аделаида.

– На нем замыкаются судьбы других людей... Хочет он того или нет. А кроме того, он мастер слова... Ведь сказано – нам не дано предугадать, как слово наше отзовется... Человек опоздает на самолет, незнакомой женщине улыбнется, кто-то за следующей бутылкой побежал через дорогу... А это все судьбоносные явления... Поэтому мои ребята, там, наверху, интересуются творчеством поэтов.

– Надо же, – Жора посмотрел на Равиля почти с испугом. – Неужели и мои скромные вирши их могут заинтересовать?

– А твои особенно.

– О боже! Почему?!

– Если Слава в стихах может позволить себе восторг перед женщиной, природой, перед самим собой, наконец, то у тебя шалости... А шалости до добра не доводят. Как ты пишешь... Я проснулся – нет вина, и к тому ж в чужой постели... А чужая постель нередко меняет судьбу человека... Мужчины ли, женщины... А то и обоих.

– Так это же шутка! – в ужасе закричал Жора.

– Шутки шутками, а хвост набок, – произнес Равиль странные слова, и Жора не решился продолжать разговор.

– Надо же, – в полной растерянности только и пробормотал он.

– Надо! – решительно сказал Слава и, подняв сильную свою, загорело-обнаженную руку, слегка щелкнул пальцами. И граненая бутылка коньяка появилась на столе почти в ту же секунду – сгустилась из колдовского коктебельского воздуха. И одновременно в проходе со стороны набережной появился водитель, которого Слава час назад отправил в Феодосию с важным пакетом для следователя Олега Ивановича. Едва увидев его, Слава одним движением, отработанным за долгие годы коктебельской жизни, свинтил пробку, вручил бутылку Андрею, а сам направился к водителю.

– Ну, как?

– Все в порядке.

– Когда результат?

– Сегодня к вечеру. Он сам позвонит. Или приедет. Сказал, что постарается приехать. В зависимости от результата.

– Если постарается, значит, приедет, – просветленно произнес Слава и вернулся к столику.

Олег Иванович приехал.

К этому времени компания схлынула, и Слава за своим столиком сидел один, подперев голову кулаком и бездумно глядя в вибрирующее пространство коктебельского залива. Олег Иванович подошел, молча сел к столу и, откинувшись на спинку стула, тоже уставился в голубоватое, с легким лиловым отливом пространство, дрожащее не только от зноя, но и от мужских и женских голосов, наполненных любовью и нетерпеливой жаждой ночи.

– Привет, Иваныч, – повернулся наконец к следователю Слава. – Как протекает жизнь?

– Успешно.

– Я тебя правильно понял?

– Да. Это Андрей сработал?

– Он.

– Молодец. Он мне сразу показался. В нем есть невидимая простому глазу... Остервенелость. Затаенная такая, тихая, но со сжатыми зубами. У него могло со Светой получиться, но он шагнул в сторону. Слабинку допустил.

– Он не шагал в сторону, – твердо произнес Слава, посмотрев следователю в глаза. – Он не шагал в сторону по той простой причине, что не мог этого сделать, даже если бы и захотел. А что касается остервенелости и сжатых зубов... Тут я с тобой согласен.

– Пусть так, – кивнул следователь. – Тебе виднее – ты мастер слова. Инженер человеческих душ. Почему не спрашиваешь о результатах экспертизы?

– А ты уже сказал, – усмехнулся Слава. – Отпечатки совпали?

– И очень даже убедительно. Где он?

– Кто?

– Маньяк.

– А зачем он тебе? – удивился Слава.

Олег Иванович долго смотрел на громаду Карадага, потом всматривался в деревцо на могиле Волошина, еле видный парус на горизонте. Обнаружив перед собой на столе рюмку коньяка, которая чудесным образом сгустилась перед ним все из того же коктебельского воздуха, выпил, зажевал пластиночкой сыра. Насладившись видом залива, он с удивлением посмотрел на свою рюмку – она опять непостижимо оказалась наполненной.

– Я правильно тебя понял, Слава? – наконец, спросил он.

– Да. Света – наш человек. Она вам его не сдала. Она хотела божьей кары. И он ее получит.

– Не заиграйся, Слава.

– Авось.

– А все-таки... Где он?

– Где-то здесь, – Слава сделал широкий жест полноватой своей, тяжелой рукой, охватив безбрежное пространство залива от деревца на могиле Волошина до глыбы Карадага с профилем все того же Волошина, уж какой век неотрывно смотрящего в морскую даль.

Боже, сколько же он перевидал всего за это время...

– У него повреждена рука. – Олег Иванович сделал попытку вернуть разговор ближе к делу.

– Да, – кивнул Слава. – На мизинце правой руки недостает одной фаланги. Бог шельму метит.

– Он здесь живет, в Коктебеле?

– В Щебетовке.

– Свой дом? Квартира? – спросил Олег Иванович, не очень веря в то, что Слава выдаст ему эту информацию.

– Комнату снимает.

– Так... Колись, Слава, дальше... Колись, дорогой.

Слава чуть пригубил из своей рюмки, опять долго высматривал что-то в скалах Карадага и, видимо, убедившись, что там сносный порядок, повернулся к следователю.

– Значит, так, Олег Иванович... Я ценю доброе твое ко мне расположение... И то, что лишних вопросов не задаешь, соблюдаешь правила приличия... И потому постараюсь помочь. Адреса я не знаю, но наводку дам... Есть один человек, который недавно вот за этим столиком слегка проболтался о своих знаниях... – Слава взял со стола мобильник и набрал номер. – Аделаида? Рад слышать твой голос... Хоть и расстались мы с тобой полчаса назад, но чувствую – соскучился. Жора далеко от тебя?

– Да вот он... За локоток держит, в глаза заглядывает... Что-то сказать хочет, но пока не решается...

– Скажет, – успокоил женщину Слава. – Дай ему трубку на минуту.

– Я слушаю тебя, мой друг! – с подъемом произнес Жора.

– Скажи мне, кудесник, любимец богов... Какой у тебя адрес в Щебетовке?

– Волошина, двенадцать... А что?

– А квартира?

– Семнадцать.

– Ты сказал, что друг твой любезный, этот плиточник... Живет в соседнем подъезде... Ты не соврал, не ошибся, когда давал мне чистосердечные признания?

– Точно в соседнем.

– А у него какая квартира?

– Ну... Если у меня семнадцать... Минус восемь... Примерно девятая.

– Значит, его адрес – Волошина, двенадцать, квартира девять? – Слава жестом показал следователю – записывай, дескать, пока не забыл!

– Ну... Примерно... Может быть, не девятая, а одиннадцатая... – засомневался Жора. – А зачем тебе все это? Он что, у тебя появился?

– Пока нет. Жду.

И Слава отключил телефон.

Олег Иванович, не торопясь, записал адрес, сунул блокнот в карман, задернул «молнию» и только после этого посмотрел на Славу.

– Затаенный ты человек, Слава, вот что я тебе скажу. Чем ты только по ночам занимаешься?

– Стихи пишу. Почитать?

– Как-нибудь в другой раз, – ответил следователь, поднимаясь из-за стола.

– Больше вопросов нет? – спросил Слава.

– Есть. Один. Мне по этому адресу устраивать засаду?

– Думаю, не стоит. Пустая трата времени.

– Он не придет?

– Очень в этом сомневаюсь. – Слава улыбался широко и неуязвимо. – Да и зачем он тебе... Вот обыск в этой нехорошей квартире надо бы сделать по полной программе. Привлеки цепких ребят, чтоб ни одну бумажку без внимания не оставили, ни одну тряпочку, ни один ножичек... Хотя ножичек вы вряд ли найдете.

– Почему?

– До сих пор он был чрезвычайно осторожным. Скорее всего, инструмент хранит в другом месте. На стройке, к примеру. Среди битых кирпичей, мешков от цемента, досок. Да, и это... Помнится мне, что ножички он на месте преступления оставлял... Нечто вроде визитной карточки. Кстати, последнее время он работал у Аделаиды. Ее гостиницу тоже не мешало бы осмотреть с пристрастием.

Олег Иванович постоял в задумчивости, остренько так взглянул на Славу, потом решительно отодвинул стул и снова присел к столу.

– Скажи мне, Слава... Откуда у тебя этот криминальный опыт?

– Ты же обо мне все знаешь, Олег Иванович... Откуда опыт? Оттуда.

– Я говорю не о зэковском опыте, откуда у тебя эта следственная хватка?

– И тут все просто – от ума. Умный я. Хотя по виду этого и не скажешь... Но, знаешь, я где-то читал, что и у Сократа, и у Эзопа физиономии были совершенно дурацкие. А вот надо же – тыщи лет проходят, а забыть их люди не могут. Подозреваю, что и меня ждет такая же судьба.

– Может быть, – без улыбки согласился Олег Иванович. – Если не сядешь.

– Посадить меня можешь только ты, Олег Иванович.

– Я думал об этом...

– И что же? К чему пришел после своих раздумий?

– Пришел к выводу, что правосудие от этого ничего не выиграет. А проиграть может. За твоими поступками можно рассмотреть некую нравственность, изредка даже правосознание, но методы... Слава, у тебя криминальные методы.

– А результат тебя не интересует?

– Вот результат-то меня как раз и останавливает.

– А знаешь, нас много, нас не счесть. Нас больше, чем вас – правоведов.

– А вы кто?

– Мы нормальные люди. Мы идем на красный свет, бьем по морде обидчиков, не дожидаясь ваших поисков и находок, расправляемся с насильниками и маньяками, идем за колючую проволоку с высоко поднятой головой, а возвращаясь, добиваем недобитых. И сейчас я занят именно этим.

– Наливай, – тяжко вздохнул следователь.

А сейчас я с опасливым трепетом приступаю к страничке, одно воспоминание о которой вот уже несколько лет заставляет меня если и не рыдать в голос, то, отвернувшись в угол, молча вытирать рукавом скупые мужские слезы. Не знаю, почему это происходит, какие такие струны, нервы, жилы затрагивает во мне эта простенькая картинка, которая годами стоит у меня перед глазами и призывает, взывает и, в конце концов, заставила все-таки исписать эти сотни страниц.

Боже, помоги!

Представьте... Раннее утро.

На холодной гальке коктебельского залива вразброс лежат полуживые юноши и девушки, мужчины и женщины, старики и старушки – они провели бурную, пьяную, а то и последнюю ночь и, обессилев, рухнули, мечтая лишь о похмельном стакане каберне ли, коньяка ли, горькой, убойной мадеры...

А в это время из-за Тихой бухты, из-за обрывистого берега Хамелеона, из-за могилы Волошина поднимается красное солнце нового дня. Оно отражается в море, и бликующая дорожка бежит к берегу, соблазняя и маня.

И в эти самые мгновения из-за причудливых, громадных валунов Лягушачьей бухты медленно возникает яхта с косым бандитским алым парусом. Да, этот парус нестерпимо яркого, алого цвета. Такими бывают только весенние маки вдоль железной дороги из Джанкоя в Феодосию. Вначале обессилевшие и уставшие от жизни отдыхающие не обращали внимания на яхту, на ее перекошенный парус, полагая, что цвет паруса выглядит столь необычно от утреннего солнца. Но потом кто-то вскрикнул удивленно, кто-то вскочил, кто-то подбежал к воде – парус просто обжигал взгляд.

Веселящиеся из последних сил представители налогового управления города Феодосии оказались в ресторане на некотором возвышении, и алый парус увидели еще раньше. Кто-то добрел до перил с бокалом вина, кто-то присоединился, кто-то некстати хихикнул и тут же посрамленно смолк – яхта приближалась бесшумно и неотвратимо, и теперь уже ни у кого не было сомнения – парус действительно оказался пылающе-алого цвета.

И когда налоговики, вскочив со своих насиженных за ночь мест, столпились у перил, в зал по своим хозяйственно-кухонным делам вышла тетя Нюра. Она спокойно подошла к ближайшему столику, налила себе хорошую стопку коньяка, выпила ее, не закусывая, вытерла рот передником и уже хотела было удалиться в свои подсобные помещения, но бросила взгляд в сторону моря.

И увидела парус.

И ахнула, и задышала часто, потому что к горлу почему-то подступили рыдания. Она сразу все поняла, все осознала, все перед нею открылось. И, сметая на своем пути жиденькие столики, кривоногие табуретки, стопки грязной посуды, тетя Нюра тяжело рванулась в моечную.

– Наташка, – простонала она и не могла больше вымолвить ни слова. – Наташка...

– Ну? – обернулась Наташа.

– Там... – Тетя Нюра указала рукой на выход в зал.

– Ну?!

– Там... За тобой... За тобой пришли...

– Менты?

– На яхте... Под парусом... Иди... Иди же, дура! Там алый парус! Дура! Как солнце красный!

И Наташа, неукротимая оторва, обессиленно опустилась на табуретку.

– Ты что?! – вскричала тетя Нюра.

– Не могу... Ноги не держат...

И тогда тетя Нюра сразу сделалась прежней – она взяла Наташу за шиворот, приподняла над полом и поволокла, поволокла, поволокла к выходу.

– Там Лиза... в подсобке... спит, – пробормотала Наташа.

– Присмотрю! – проревела тетя Нюра и, протащив Наташу между столиками через весь опустевший зал, через гальку, как щенка вбросила в море. И только тогда, кажется, Наташа обрела какие-то силы и стала на ноги.

И подняла голову.

И увидела парус.

И беспомощно оглянулась на тетю Нюру. Но та уже отошла к зданию и смешалась с толпой.

Наташе ничего не оставалось, как снова повернуться к морю. Яхта была уже совсем близко, и алый парус в свете восходящего солнца действительно обжигал взгляд, простите за повтор. Даже его отражение полыхало в тихих, неслышных волнах.

На борту яхты было написано ее имя – «Мурка». На носу яхты стоял Амок. Ничего возвышенного и героического не было ни в его позе, ни во взгляде. Он казался растерянным и в поисках поддержки оглядывался назад, не зная, как поступить дальше, что сказать, какие слова уместны в этом глупом его положении...

Его выручил бард и банкир Саша. Отодвинув Амока в сторону, он прошел вперед, на самый нос яхты, помахал рукой, приветствуя собравшихся, и крикнул зычным голосом:

– Наташа! Вали сюда! Мы за тобой!

И только после этих слов Наташа, кажется, пришла в себя. Но выглядела какой-то присмиревшей, притихшей. Будто собиралась зайти в лавку за бутылкой каберне, а оказалась на сцене перед переполненным залом. Она покорно, чуть ли не обреченно, вошла в тихие волны, приблизилась к борту яхты и позволила втащить себя на палубу. И тут вдруг выяснилось, что все небольшое пространство яхты заполнено людьми, которых она хорошо знала. Навстречу ей, широко разведя руки в стороны, шел Слава, залитый утренним солнцем, в сторонке присели Жора с Аделаидой, тут же были и Андрей с Равилем, следователь Олег Иванович, заночевавший в Коктебеле после долгой беседы со Славой, потерянно жался к мачте Амок, детективщик Витя из Москвы...

– Боже, – обронила Наташа, – сколько же вас здесь... Как же я вас всех люблю...

– И меня? – напомнил о себе Амок.

– А что ты, что ты... Куда теперь денешься. – Наташа подошла к нему, провела рукой по щеке.

Саша стал к штурвалу, яхта медленно развернулась и направилась к камням Лягушачьей бухты, а обойдя их, свернула к бухте Сердоликовой.

Чтобы не томить неизвестностью, сразу признаюсь – я сознательно опустил всю подготовительную работу, которую взяли на себя Саша и Амок. Не стал описывать, как мотался Сашин водитель по магазинам Джанкоя и Симферополя в поисках рулона красной ткани, как нашел он, все-таки нашел на каком-то заброшенном складе рулон кумача, оставшийся от старых еще времен, когда большевики запасались такой вот тканью, устилая ею столы с президиумом, белой разведенной известью писали на кумаче лозунги, призывая к ликованию по случаю Первого мая и Седьмого ноября, шили из него пионерские галстуки и наряды для Деда Мороза, вешали флажки на столбах, а еще ленточки для разрезания при открытии лодочной станции, автовокзала, общественного туалета...

Было, ребята, было...

А еще я, тоже сознательно, опустил возню Саши и Амока вокруг паруса, расстеленного на черной гальке Сердоликовой бухты – с помощью строительного пистолета железными скобами они крепили кумачовые полосы к серому полотнищу, делая его алым. А в это время яхтовая команда Саши драила палубу и каюты, делая их не просто сверкающими, а праздничными.

Ребята, а стол, а угощения, а напитки! С музыкой выручил Слава – из своего ресторана он прихватил аккордеониста, в том же «Зодиаке» одолжил трубача и скрипача. Неплохой, между прочим, оркестр получился, с надрывом, что и требовалось для всей этой затеи. Правда, недешево обошлась Саше аренда бухты на целые сутки – место неприкосновенное, заповедное. Но удалось, получилось, состоялось. Под клятвенное обещание, что ни одной бумажки, пробки, стекляшки на берегу не останется.

Когда яхта подошла к Сердоликовой бухте, все увидели на берегу накрытый стол под белой скатертью. Рядом, с полотенцем через руку, стоял официант, весь в черном, но в белоснежной рубашке и малиновой бабочке. В сторонке расположились музыканты – три несколько потрепанные физиономии. Они всю ночь репетировали, время от времени взбадривая себя коньяком.

По толстой доске с перекладинами Амок вынес Наташу на берег и осторожно опустил на черную гальку с голубыми агатовыми вкраплениями. Саша под трубу, аккордеон и скрипку спел: «Прощай, мой Коктебель, ты мне не по карману. В иных краях теперь хмельные песни петь. Прощай, мой Коктебель, я опасаюсь спьяну вдали от милых мест проститься не успеть...» Жора, услышав родные свои строки, всплакнул, сам не заметив этого, Аделаида собственной ладошкой смахнула слезы с его щек, и поэт, уже не таясь, припал к ее обнаженному плечу...

– Все так и должно было случиться, – произнес Равиль, глядя в светлеющее небо.

– И чем все кончится? – спросила Наташа.

– Ничем, – безжалостно ответил маг, колдун и экстрасенс.

– И это нельзя изменить?

– А зачем? Это лучший вариант.

– Для кого?

– Для тебя, Наташа, для тебя, красавица. Вокруг тебя сейчас клубятся судьбы, ты в опасности, тебе надо быть осторожной.

– Но я хоть выживу?!

– Да, – ответил Равиль с некоторой заминкой. – Хотя... Смотря что иметь в виду.

– Это точно?

– Да. Да. Да, – повторил Равиль несколько раз.

– Когда несколько раз говорят «да», это означает «нет».

– Наташа, тебя это не касается. Все будет прекрасно.

– Но ты сказал, что все закончится ничем.

– Ничем – это и есть прекрасно.

– Лукавишь, колдун.

– Конечно, – тонко улыбнулся Равиль в ассирийскую свою бородку.

Оркестр играл «Мурку», «Отошли в предание притоны», «И ветер дул в распахнутые двери»... И действительно, на берегу Сердоликовой бухты время от времени возникало ощущение, что над головами гостей, потерявших чувство реальности, проносится невидимый и неслышимый ветер, перемешивая судьбы и события, перемешивая прошлое, настоящее и будущее. Но поскольку коньяка, каберне и мадеры было вдоволь, это никого не волновало, более того, забавляло. Как в молодости забавляют мысли о собственной смерти, которая случится так не скоро, так не скоро, что может и вообще не случиться...

Яхта «Мурка» колыхалась в волнах недалеко от берега, красные отблески от паруса бесновались в лазурных волнах, проносились по разгоряченным лицам, а воздухе сверкали два ножа... Нет-нет, ничего страшного, это просто слова из песни. Да, в воздухе сверкнули два ножа... Пираты затаили вдруг дыханье, все знали атамана, как вождя и мастера по делу фехтованья...

А ветер дул в распахнутые двери, в распахнутые судьбы, в распахнутую дыру в соседний мир...

Слова песни все произносили с каким-то нездоровым нажимом, будто клялись друг другу в чем-то, о чем нельзя говорить открыто, в чем и клясться-то нежелательно, поскольку клятвы эти хорошо слышны в потустороннем или, лучше сказать, параллельном мире, куда некоторые из веселящихся наведывались совсем недавно...

Чего не бывает на свежем морском воздухе, на черной гальке с голубыми агатовыми вкраплениями, в свете неверных и нервных бликов от алого паруса, чего не бывает, ребята...

А потом наступил вечер.

А потом наступила ночь.

И усталость.

Жора прикорнул, положив непутевую свою голову Аделаиде на колени, Андрей с Равилем полезли в воду, чтобы хоть немного прийти в себя. Слава Ложко сидел в сторонке, на возвышении, один, и чувствовались в его позе значительность и недовольство не то всей этой затеей, не то самим собой.

И Наташа с Амоком – они же у нас главные на этом берегу...

Так вот, Наташа с Амоком сидели рядом у гаснущего костра и молчали, глядя, как два поддатых, полуголых парня, команда яхты, вооружившись не то клещами, не то пассатижами, сосредоточенно выковыривали из алого паруса железные скобы, которыми он был прикреплен к парусу настоящему. Свернув кумачовые полотнища в комок, парни сунули их в черный пластмассовый мешок для мусора и забросили его в небольшую кладовку. Может, когда-нибудь и сгодятся в палубном хозяйстве.

– Прошу на борт! – прокричал Саша и первым ступил на доску с перекладинами, переброшенную с берега на яхту.

По прогибающейся, дрожащей доске поднимались осторожно, помогая друг другу. Потом рассаживались на лавках в слабом свете лампочки на мачте. Странность, какая-то неловкая странность была во всем этом. Ни радостных, ни пьяных возгласов, ни шуточек-подковырочек, будто все по глупости ли, в дурном ли азарте совершили что-то запретное, о чем потом и вспоминать-то будет совестно.

Отчалила «Мурка» в полной темноте, и только когда вышла из-за камней Лягушачьей бухты, вдали открылись огни ночного Коктебеля.

– Неужели вернемся? – пробормотал Жора.

– А ты сомневался? – спросил Равиль.

– Да. Возвращаюсь, будто с Огненной Земли.

– А это так и есть. Мы были очень далеко.

– Могли и не вернуться? – спросила Наташа.

– Могли, – кивнул Равиль, но ничего пояснять не стал. – Мы бросили вызов, – негромко пробормотал он. – Авось простится.

Коктебельские огни становились все ближе, уже можно было различить торговую площадь, писательскую столовую, напротив которой стояла голубая скамейка, дом Волошина... К пирсу причалили удачно, без толчка, но с яхты сошли молча, и опять возникло ощущение вины, будто невзначай, сами того не желая, кощунственно прикоснулись к чему-то святому, что не только руками трогать, а на что и глазеть не всегда позволительно...

Набережная уже была пуста. И все, не сговариваясь и почти не прощаясь, разбрелись в разные стороны. Слава, махнув всем рукой, зашагал к своему «Богдану», Аделаида с Жорой свернули к магазинчику «Коктебель» – там был самый большой выбор коньяков, Равиль с Андреем зашагали прямо, не сворачивая – хотели еще посидеть в «Богеме», Саша Баранов заночевал на яхте, а Амок с Наташей свернули влево, к калитке в парк Дома творчества.

Шли молча, ладошка в ладошку. Может, чувствовали, может, понимали – не надо ни о чем говорить. Слова сейчас, любые, не просто лишние, а даже вредные. Они доверили свою судьбу собственным ладошкам, и это было правильное решение.

Шли, не оглядываясь, и не видели, не догадывались, не замечали, как у них за спиной, словно из ночного воздуха, сгустилась черная фигура в надвинутой на глаза шляпе, в длинном пальто с поднятым воротником и с широкими штанинами. Некоторое время фигура шла за ними, не отставая. Они вместе пересекли темный, без единого фонаря, парк Дома творчества, а когда впереди забрезжила освещенная улица Ленина, шедший за ними человек ли, призрак как бы потерял уверенность, пошел медленнее и, не доходя до железных ворот, у которых неотступно сидел вахтер Муха, растворился без следа.

Наташа и Амок протиснулись в узкую калитку, открыли висячий замочек на двери своей каморки, вошли и, не зажигая света, в темноте, со стоном прижались друг к другу, будто и в самом деле вернулись из долгого, а то и опасного путешествия.

Кто знает, может быть, Равиль был прав, может быть, и в самом деле могли не вернуться, может, и в самом деле сегодня случилось с ними нечто кощунственное.

С алыми парусами шутки плохи.

А что касается высокой черной фигуры в шляпе и длинном пальто с поднятым воротником, то многие в эту ночь видели ее на набережной, некоторым даже удалось рассмотреть лицо – вытянутое, с морщинами от носа ко рту. И взгляд... Вот о взгляде мнения расходились – кому-то он показался мрачным, но многие сходились в том, что взгляд был печальным, кто-то назвал его даже огорченным. Но все отмечали одну подробность – фигура уходила в узкую калитку парка и там исчезала среди деревьев и кустарника.

Слава, въезжая в ворота мимо Мухи, всегда оставлял свой салатный «Москвич» в парке, сразу у калитки. Когда он собрался в ту ночь ехать домой и включил фары, то перед ним мелькнуло нечто вроде человеческой тени. Он даже загудел, но тут же увидел, что никого перед ним нет, что дорога свободна...

– Шастают тут по ночам, – проворчал Слава, добавив еще несколько слов, здесь совершенно неуместных, и тут же забыл об этом маленьком происшествии.

Следователь Олег Иванович в полном недоумении второй час бродил по комнате, которую снимал Костя-плиточник. А недоумение следователя вызывала полная неуязвимость жилища маньяка. Аккуратно заправленная кушетка, стопка вымытой посуды на подоконнике, настольная газовая плита, баллон с газом, небольшой шкаф, в котором висели две рубашки, поношенные джинсы, в ящике – трусики-носочки. Все чистое, выстиранное, сложенное. В ящике стола несколько вилок, ложка, самодельный нож, которым не то что человека и курицу зарезать невозможно. На стене, над кушеткой, висела в рамке фотография Коктебеля с Карадагом, полоской берега и одиноким облаком в небе. Следователь знал – эти снимки продавались на набережной, и в рамках, и просто так.

Стараясь не натыкаться друг на друга, по комнате бродили два опера – старательных, серьезных и в то же время растерянных. Они осмотрели, обнюхали, ощупали и, кажется, даже попробовали на зуб все, что было в комнате.

– Ну что, мастера сыска? – который раз спрашивал их Олег Иванович, а опера в ответ лишь конфузливо отворачивались, мычали нечто нечленораздельное и снова, в который раз, выворачивали наизнанку носки и трусы, шарили в карманах джинсов и рубашек, вынимали фотографию из рамки и снова ее туда вправляли, простукивали доски пола в поисках такой доски, которая бы отодвигалась в сторону, приподнималась и вообще вела себя подозрительно. Нет, такой доски они не обнаружили.

За дверью иногда на цыпочках проходила хозяйка квартиры, до смерти напуганная происходящим, но в обыске помочь не могла и ничего плохого о жильце тоже не произнесла, снова и снова перебирая в памяти каждое его словечко, поступок, жест – уж очень хотелось ей помочь хорошему человеку Олегу Ивановичу.

Иногда Олег Иванович подходил к окну и молча рассматривал сидящих на скамейке Андрея и Равиля. Они приехали вместе и теперь терпеливо ожидали результатов обыска. Вначале Равиль вызвался было помочь, но Олег Иванович пресек его намерения решительно и без колебаний.

– Посидите здесь, – сказал он, указывая на разболтанную скамейку. – Поскучайте. О результатах доложу.

Но заканчивался второй час обыска, а никаких, ну, совершенно никаких результатов не было. Олег Иванович понял – их и не будет.

А в это время на скамейке, на глазах Олега Ивановича, шла странная беседа, в которой он, стоя за окном на втором этаже, ни словечка слышать не мог.

– О чем задумался, детина? – спросил Андрей у Равиля после долгого молчания.

– Я там, – Равиль кивнул на окно, в котором маячила беспомощная физиономия следователя. – Ищу.

– Успешно? – улыбнулся Андрей.

– Пока не знаю. Поднимемся – уточним.

– Но надежда есть?

– Надежда всегда есть.

– Они что-нибудь нашли? – спросил Андрей.

– Вряд ли... Находкой они бы уже похвастались. А если молчат... Значит, пусто. Неправильно ищут.

– А как надо искать правильно?

– У меня такое чувство, что в комнате все-таки что-то есть. Не пищит, но сигналы подает.

– Как?

– Что-то во мне напрягается... Точнее не могу сказать... Я тебе как-то говорил... Ощущение примерно такое, как если бы в кармане на груди задрожал мобильник с выключенным звуком.

В это время окно на втором этаже распахнулось, и они увидели Олега Ивановича – он призывно махал рукой, заходите, дескать.

– Надо идти, – сказал Андрей, поднимаясь. – Как успехи? – спросил он, входя в комнату.

– Нулевые, – честно признался следователь. Оба его опера сидели на кушетке и смотрели в разные стороны. – Нормальные человеческие силы оказались бессильны. Включайте колдовские.

Равиль, войдя в комнату, плотно закрыл за собой дверь и остался стоять у двери, глядя в пространство перед собой. Он не смотрел ни на один из предметов, было видно, что он ничего и не видит – просто стоял с широко раскрытыми глазами и молчал. Потом чуть шевельнулся, повернул голову и внимательно посмотрел на снимок Карадага.

– Фотографию осмотрели? – спросил он.

– Да, – ответил Олег Иванович. – Трижды.

– Это хорошо, – кивнул Равиль и, подойдя к кушетке, снял с гвоздя рамку, осмотрел ее со всех сторон, подергал за веревочку, прикрепленную к рамке с оборотной стороны. – Олег Иванович... – Равиль подошел к следователю. – Не ее ли вы ищете? – Он протянул рамку следователю.

Олег Иванович недоверчиво взял рамку, перевернул ее оборотной стороной к себе, всмотрелся в веревочку, ощупал ее и, вдруг побледнев, без сил опустился на стул.

– Мать твою, – пробормотал он. – Это тот же шпагат, которым он задушил... Точно такой же у меня в вещдоках... И цвет, и структура, и вязка... Значит, все-таки бывает проруха на старуху... Равиль, прости... Я в тебе сомневался, – произнес Олег Иванович чуть слышно.

– Я знаю, – ответил Равиль и медленно двинулся к настольной газовой плите. Постояв возле нее некоторое время, как-то замедленно, будто не проснувшись еще, будто блуждая в вязком, душном сне, взял спичечный коробок, заглянул внутрь, закрыл и положил на место. Обойдя комнату по кругу, он снова вернулся к коробку, вытряхнул спички на стол, потом вынул из коробочки картонку. – Ну, вот, – удовлетворенно произнес он и протянул коробочку следователю. – Прошу.

Олег Иванович взял коробок так, будто это была граната, которая вот-вот взорвется. Заглянув внутрь, он увидел золотую цепочку.

– Мать твою, – потрясенно прошептал следователь и, беспомощно оглянувшись на Андрея, протянул ему коробок. – Неужели это возможно...

Андрей взял коробочку, подцепил ногтем тонкую цепочку, всмотрелся в раскачивающийся перед его глазами маленький брелок.

– Эту цепочку в позапрошлом году я подарил Лене, – без выражения произнес Андрей и, отдав ее следователю, отошел к окну.

– Точно эту? – требовательно спросил Олег Иванович.

– Брелок в виде кленового листика... С ноготок размером... А на оборотной стороне я иглой нацарапал букву Л. Через лупу можно рассмотреть... Извините, – произнес Андрей каким-то смазанным голосом и вышел из комнаты.

Олег Иванович снова заглянул в коробок и, поковырявшись там, из-под бумажной прокладочки вынул еще одну цепочку, тоже с брелочком, но уже в виде крестика.

– Ну, правильно, – пробормотал он, – ведь и возле Чертового Пальца девочку нашли... Родные опознают...

Некоторое время все пребывали в каком-то оцепенении, молча рассматривая брелочки, которые раскачивались на тоненьких цепочках.

Первым пришел в себя Олег Иванович.

– Ну что, мастера сыска и обыска?! – заорал он радостным голосом. – Стыдно?! Спрашиваю – стыдно?!

– Так это же... Вроде то, что... Сами же говорите – колдун...

– Какой, к черту, колдун! Каждый из вас по десять раз заглядывал в этот коробок!

– Так спички же внутри...

– А! – Следователь досадливо махнул рукой и, распахнув дверь, заорал в темноту коридора: – Хозяйка! Елена Анатольевна! Сюда! Быстро! Будем составлять протокол! Я сейчас составлю лучший протокол в моей жизни! У меня никогда не было такого протокола и, похоже, уже не будет!

– Чего случилось-то? – Напуганная следовательскими криками, в дверь робко заглянула хозяйка.

– Нашли! Елена Анатольевна, нашли! Будешь понятой!

– Какой буду?

– Самой лучшей в мире!

– Что нашли-то?

– Золото!

– Много? – почти с ужасом прошептала старушка.

– Да грамма два-три наберется! – расхохотался следователь и, обхватив Равиля поперек туловища, легко оторвал его от пола, приподняв не меньше, наверно, чем на полметра.

Пока Олег Иванович бесновался в своей нежданной радости, пока располагался за столом с бланками протокола, Равиль тихонько выбрался в коридор, спустился по лестнице, вышел во двор и нашел Андрея на скамейке, которую они покинули минут десять назад. Он присел рядом, помолчал, легонько похлопал друга по спине.

– Ну что, мужик... Опять под дых получил?

– Похоже, теперь мне только это и остается в жизни – под дых время от времени получать.

– Да нет... К концу дело идет.

– Сколько всего, сколько всего навалилось...

– Накопилось, – поправил Равиль. – Разгребать все равно пришлось бы...

– Но не так же!

– Да, тебе выпал не лучший вариант. Могло все и обойтись... Но тогда нарыв выскочил бы в другом месте... А так ты вроде облегчение заслужил... Дороговато заплатил, но что делать... Нельзя сходить с дороги, на которую вышел, это нарушение.

– Нарушение чего?

– Бытия, – негромко произнес Равиль. – Прощение никому не дается легко.

– Да на фиг мне это прощение! На фиг мне облегчение! Я уже сейчас подыхаю каждую минуту... – не выдержав, Андрей припал к плечу Равиля. Вытерев мокрое лицо о его рубашку, он отвернулся.

– Помнишь, ты мне рассказывал, как однажды в декабре вы мчались со Светой в Симферополь, опаздывая к московскому поезду...

– Ну?

– Ты рассказывал, как в дороге пили вино...

– Ну? Ну?!

– И всю дорогу старались задержать водителя, чтобы все-таки опоздать к поезду... Чтобы все-таки вернуться в Коктебель, вернуться друг к другу... И вы опоздали к поезду, он отошел у вас на глазах... И опять та же дорога, но уже назад, в Коктебель... Это был декабрь...

– Добиваешь?

– Ты сошел с декабря. Как сходят с трамвая. Это было нетрудно. Сделать шаг в сторону, вот и все.

– Это не я, Равиль... Света сошла. С декабря.

– Она зависима и потому невиновна. Ты мог не позволить ей сделать это, мог не позволить, она ведь сама предлагала тебе вмешаться... Да, ты не сошел в полном смысле слова. Но не возражал, когда сошла она. И даже вроде бы почувствовал облегчение... Было?

– Было.

– Все произошло как бы простительно... Высшие силы подарили тебе не только тот декабрь... Жизнь счастливую предлагали... Такими дарами не пренебрегают. Ты пренебрег. И вот результат... Кровь, смерть... Эти ребята не жестокие, но справедливые, а справедливость у них такая – кровь и смерть. У них так принято. Готовься, Андрей... У тебя будет суровая жизнь...

– И я не смогу ничего изменить?

– Замену можешь найти... Но лучше, выше... не будет. Это уж точно. Но зато не будет и печальнее, чем сейчас. И то, и другое ты получил сполна.

– Серятина ждет?

– Можно и так сказать. В любом случае вершины позади. Многих это только радует.

– А меня твои слова в тоску вгоняют.

– Могу тебе еще одно сказать... Будешь умирать – перед глазами декабрь возникнет. Со всеми подробностями. Даже с теми, которых ты сейчас не помнишь.

– А так бывает?

– Только так и бывает.

– Хорошо, что мы так редко с тобой общаемся, – тяжко вздохнул Андрей.

– Не переживай... Вернемся в Москву, сходим в чешский бар... Если помнишь, там пиво дают в литровых бокалах. И фисташек всегда вдоволь... Полегчает. Отпустит.

– Ты думаешь? – с сомнением проговорил Андрей.

– Уверен.

– Ладно. – Андрей поднялся со скамейки. – Пошли подписывать протокол обыска. Ведь при нас все происходило. Я, конечно, заинтересованное лицо, но ты-то посторонний.

– Вот тут ты, Андрей, прав. У меня такое ощущение, что я везде и всегда... совершенно постороннее лицо.

– Но я не это имел в виду!

– А я – это. Думаешь, способности делают меня счастливым? Нисколько. Неприкаянный я здесь.

– В Коктебеле?

– Нет... На Земле. – Равиль похлопал Андрея по плечу, как бы успокаивая, как бы утешая.

На следующий день следователь Олег Иванович снова наведался к Славе Ложко, не поленился из Феодосии приехать в Коктебель. Славу он застал на обычном месте – в ресторане «Богдан», за маленьким столиком с видом на Карадаг.

– Привет, Слава, – произнес Олег Иванович и со вздохом опустился на стул.

Но тоже сел так, чтобы перед глазами была туманная громада Карадага.

– Жизнь продолжается?

– И будет продолжаться еще некоторое время, – ответил Слава. – Слушаю тебя внимательно.

– Докладываю. Обыск состоялся.

– Слышал.

– Равиль блеснул колдовскими своими способностями.

– Знаю.

– Обнаружены две золотые цепочки. Одна принадлежала Лене, Андрей ей подарил года два назад. Вторая цепочка – той девочке, что возле Чертового Пальца... Родители опознали. Плакали-рыдали, какие-то слова я пытался им произнести, уж не помню, какие именно... Сам был не в себе...

– А веревочка? – напомнил Слава.

– Слушай, а ты-то откуда о ней знаешь?

– Андрей с Равилем вчера еще доложили.

– Ах, да, я и забыл... Так вот, веревочка. Эксперт утвеждает, что это та самая веревочка, нити от которой были обнаружены на шее у Лены.

– Так что получается, он ее перед... Перед этим еще и задушил? – почему-то шепотом спросил Слава.

– Придушил, – поправил следователь.

– И так, значит, бывает, – пробормотал Слава. – Теперь я понимаю Свету... Я понимаю, почему она не хотела сдавать его твоим ребятам... Она хотела божьей кары. Ее желание исполнится.

– Слава... – Олег Иванович помолчал. – А может, того... Сделаем, как положено? По закону?

– Так вы же его выпустите через три года за хорошее поведение! – взревел Слава. – Он будет здороваться с начальством, мыть посуду, будет бумажкой жопу себе вытирать в тюремной вашей сральне... И этим заслужит досрочное освобождение. Да?! Спрашиваю – да?!

Олег Иванович долго смотрел на голубоватые в знойном воздухе скалы Карадага, заглянул в пустую и подсохшую уже рюмку, одиноко стоявшую на столе, и, наконец, посмотрел на Славу.

– Отвечаю... Камера из двадцати человек будет им пользоваться, как резиновой куклой... И это будет продолжаться годы. Он сам покончит собой. Повесится, вскроет вены, бросится с крыши...

– Не верю. Он все выдержит. И через три года вернется на эту набережную. Чистенький, поскольку наказание понес. Я был там, я знаю ваши порядки. В камере не будет двадцать человек...

– Хорошо – девятнадцать!

– Так это же совсем другое дело! – расхохотался Слава и, подняв руку, щелкнул пальцами, совсем тихо щелкнул, но его услышали в самых дальних уголках ресторана, и сразу несколько девочек бросились к стойке, чтобы принести графинчик с коньяком, маленькие рюмки, тонко нарезанные ломтики сыра, присыпанные укропом-петрушкой.

– За справедливость! – И Слава легонько коснулся своей рюмкой рюмки следователя Олега Ивановича, с которым ему всегда было приятно встретиться за беседой доброй и возвышенной, за маленьким столиком с видом на мудрые и в любое время года прекрасные скалы Карадага. И добавил: – Как мы ее понимаем.

Слава проводил следователя к машине не только из вежливости или уважения к его многотрудной работе. Нет, жизнь сделала Славу человеком трезвым, сколько бы он ни выпил божественного напитка, человеком жестким и практичным. При этом он оставался наивным, бесхитростным и доверчивым, но и те, и другие качества мирно в нем уживались, можно даже сказать – ладили друг с другом, друг друга дополняли.

Так вот, провожая Олега Ивановича к машине, Слава хотел убедиться, что тот действительно уехал, что не вернется с набережной в «Богдан» и не будет бродить по коридорам и подсобным помещениям якобы в поисках хозяина, якобы для того, чтобы сказать ему еще несколько слов, которые упустил во время их беседы.

Бывает.

А так Слава знал – уехал гость.

И потому мог навестить своего пленника и провести с ним еще одну беседу. Заключительную. Последнюю, перед теми испытаниями, которые для него уже подготовлены.

А ведь подготовил. Со всей тщательностью и неотвратимостью, которые выработала в нем жизнь. А жизнь его далеко не всегда была такой солнечной и победной. Была и другая – полная унижений, обид, многолетних выкарабкиваний из волчьих ям, избавлений от медвежьих капканов и рыбьих стальных крючков, замаскированных под мягкотелых червей и прочих пакостей, на которые она, жизнь, бывает так щедра и которыми тешится, терзая человека забавы ради.

Ладно, остановимся.

Уехал Олег Иванович. Выпустил его Муха через свои железные ворота и по привычке оставил их распахнутыми. А Слава, о, этот жизненный опыт, позвонил Мухе и спросил:

– Уехал?

– Отбыл, – ответил Муха.

И только тогда Слава пошел к своему узнику. Одну дверь он распахнул широко, а вторую, сваренную из арматурных стальных стержней, открывать не стал, зная и помня, что зажатая в угол крыса бросается на человека, норовя вцепиться в горло. Перед решеткой, но не слишком близко, он поставил табуретку, плотно на нее уселся и только после этого в упор взглянул в глаза Кости, сидевшего на солдатской кровати.

– Ну, – сказал он, – как протекает жизнь?

– Нормально.

– Есть пожелания, нарекания? Обиды, может, какие созрели?

– Все хорошо.

– Кормят? Поят? Говно выносят?

– Выносят. Я надолго здесь?

– Нет. Совсем немного осталось тебе наслаждаться жизнью.

– Я не знал, что, оказывается, наслаждаюсь.

– Теперь будешь знать. У меня к тебе вопросы... Я считаю, что ты – тот самый маньяк, который задушил, зарезал, изнасиловал двух наших девочек. Отвечай – ты и есть тот самый маньяк?

– Нет. Ошибочка у тебя вышла.

– Будем разбираться...

– Я не буду отвечать.

– Будешь, – Слава добродушно махнул рукой. – Потому что, если ты не будешь отвечать, я тебя убью просто так, молча, не задумываясь над тем, кто ты есть на самом деле. А труп вывезу и брошу в горах. Мышки скушают, птички склюют, в горах много живности... Докладываю... В комнате, которую ты снимал в Щебетовке, произведен обыск.

– И что нашли? – попытался улыбнуться Костя, но не смог, только гримаса какая-то скользнула по его побледневшему лицу.

– Картинка у тебя над кроваткой повешена для красоты... Так вот, веревочка использована та самая, которой ты Лену душил... Экспертиза подтвердила.

– Ха! Мало ли где какие веревочки валяются! Нашел во дворе и использовал.

– Бывает, – тяжело кивнул Слава седой своей кудлатой головой. – Но это не единственная находка... Цепочки нашли. С кулончиками. Одну цепочку Андрей Лене подарил... С кленовым листиком. Опознал. Вторая цепочка принадлежала девочке, с которой ты потешился возле Чертового Пальца... Кулончик в виде крестика. Родители опознали. Цепочки были спрятаны в спичечном коробке. Протокол составлен, понятые подписали. Родители той девочки... У них даже чек из магазина сохранился... Паспорт твой хозяйка следователю отдала, сейчас он приобщен к уголовному делу... Правда, по паспорту ты Михаил, но это ничего не меняет... Все привыкли к тебе как к Косте, оставайся Костей. Костей ты и помрешь. А следователь цепким оказался – позвонил по прежним местам твоего жительства... В паспорте штампики с адресами стоят... Следователь почему-то уверен, что и в других местах ты маленько наследил... Ты слышишь меня?

– Слышу.

– Так вот, я своей властью даю тебе возможность прямо сейчас оправдаться и доказать мне, что следователь ошибается. Что цепочки, найденные в твоей комнате, – досадное недоразумение. И веревочка, которая оставила следы на шее у Лены, а потом обнаруженная в твоей комнате, – случайность... Я не утверждаю, что это та самая веревочка, просто они от одного мотка... И моток нашли. Хозяйка принесла. Елена Анатольевна. Она этот моток как-то по оплошности чаем залила... Так вот, следы чая на всех кусочках веревки, которые приобщены к уголовному делу... Я слушаю тебя, Костя.

– Мне нечего сказать... Я должен подумать.

– Ты прямо, как Штирлиц в гестапо... Ну, что ж... Подумай. До вечера.

– А что будет вечером? – дернулся Костя.

– Освобожу я тебя, от всего освобожу. Думаю, эта свобода тебя не порадует.

– Я хочу видеть следователя.

– Ха! Размечтался!

– Показания я буду давать только следователю.

– А я не прошу у тебя никаких показаний. Я просто беседую с тобой и предлагаю разубедить меня в глупых моих подозрениях.

– Только следователь.

– Ну, что ж... Хороший ход. Следователь – это единственный твой шанс. Но я тебе его не даю. Только что мы со следователем, Олегом Ивановичем, выпили по рюмке коньяку, он рассказал обо всех подробностях обыска и отбыл в Феодосию.

– Но это же самоуправство!

– Конечно.

– Я буду жаловаться! – прокричал Костя в отчаянной надежде, что угроза может сработать.

– Не возражаю. Начинай прямо сейчас, – кивнул Слава. – Давай... Слушаю тебя внимательно. Вываливай все жалобы, недовольство, все нарекания. Ни в чем себя не сдерживай.

И тут выдержка окончательно изменила Косте. Вскочив с кровати, он бросился к двери и, ухватившись за прутья решетки, что было силы начал ее трясти. Решетка не дрогнула. Ее сделали и установили лучшие мастера Феодосии, коктебельским Слава не доверил эту работу – чтобы не было лишних разговоров.

Слава спокойно сидел на табуретке чуть в сторонке от дверного проема. Чего-то похожего он ожидал и заранее сел так, чтобы узник не дотянулся до него, даже просунув руки в решетку.

– Тебе от Светы привет, – негромко произнес он, когда Костя, устав, снова вернулся к кровати.

– Не понял? – спросил он.

– Света с того света привет тебе передает. Равиль может такое вытворять. Андрея он к ней отправил, и она рассказала, как ты ее убивал. Сначала, говорит, придушил, а когда сознание потеряла, перерезал горло. Андрей опоздал на две-три минуты. Подъезд темный, как ты помнишь, вот он мимо тебя и пробежал. Ты там в какую-то щель забился, чтобы с ним не столкнуться.

– С чего ты все это взял?

– Света рассказала.

– А она откуда знает?

– Они там все знают, все им открыто, все доступно.

Костя долго молчал, глядя в пол, Слава не мешал его раздумьям. Наконец Костя поднял голову, посмотрел в глаза Славе.

– И как вы решили со мной поступить?

– Сам знаешь. Ведь дошли слухи, почему Света тебя не сдала? Хочу, говорит, для него божьей кары. Вот ее ты и получишь. Отдыхай, дорогой, набирайся сил, мужества набирайся. Все это тебе сегодня понадобится. Могу поделиться моим пониманием всего, что произошло... Ты не человек. Ты монстр из дальнего космоса. Пролетала мимо комета, врезалась в землю. А в комете были бациллы-эмбрионы живучие, из какой-то запредельной Вселенной. Вот они и разлетелись по земле. Один в твою мать забрался, протиснулся. Она тебя и родила. Ты только с виду на нас похож, поскольку тебя все-таки земная женщина выносила. А по сути ты монстр, ящер какой-то кровожадный. Поэтому поступить с тобой можно только единственным способом.

– Каким?

– Уничтожить. Ты же себя не изменишь. Сколько жить будешь, столько и жажду свою будешь кровью человечьей утолять. Добро тебе делаем, для тебя стараемся, грех на душу берем. На вашей планете, видимо, так принято, от тебя тут ничего не зависит. Ты вот следователя требуешь, а ведь он, следователь-то, не знает, кто ты есть на самом деле, попытается поступить с тобой как с человеком, как с плохим, но все-таки человеком. А ты никакой не человек. Твой отец кто?

– Я не помню отца.

– Ну, вот видишь, моя догадка подтверждается. От монстра ты произошел.

– Что сказать... Я не помню, как это со мной происходит.

– А как Свете горло перерезал, помнишь?

– Д-да, помню.

– Этого достаточно.

– Так это что же, я один такой на Земле, только моему эмбриону повезло вашу бабу забрюхатить?

– Нет, почему же один, попадаетесь вы на наших девочках время от времени... Отлавливаем потихоньку. Как я понял, вы здесь, на Земле, размножаться начали... Ну, что ж, работы много предстоит. Главное – знать, с кем дело имеешь, а то наши правоведы за людей вас принимают. Гуманисты, блин.

И Слава, плотно закрыв стальную дверь с прослойкой, сквозь которую не проникал ни единый звук, дважды повернул ключ в замке.

Ну вот и настал последний вечер нашего повествования. Собрались все за маленьким столиком, сидя за которым можно было бесконечно в любую погоду и в любое время года любоваться Карадагом с человеческим профилем, который при желании можно было принять за профиль Волошина, хотя на самом деле он больше напоминает Карла Маркса, не к ночи будь помянут.

Слава, естественно, пришел раньше всех, сел на самое удобное место – лицом к Карадагу – и смотрел на каменную громаду, спокойно, твердо, в упор, как на кого-то равного ему и по силе, и по значительности в делах человеческих. Но можно было в его глазах увидеть и мелькавшую изредка искорку скорби. Печальное и тяжкое дело предстояло ему в эту ночь – с маньяком надо было разобраться. Хоть и совершил тот нечто нечеловеческое – даже звери так не поступают друг с другом, – а несколько разговоров с Костей что-то зацепили в многострадальной Славиной душе, что-то растревожили. И не было в нем, не было, ребята, неукротимой уверенности в правильности задуманного, которая должна была бы присутствовать. Не было. Но понимал Слава и то, что отступать не имеет права. Предложил ему следователь Олег Иванович, ведь предложил достойный выход – сдай маньяка, и сон твой спокоен, и руки чисты, и с совестью все в порядке.

Не сдал.

– И правильно сделал! – громко вслух произнес Слава, отвечая тому совестливому и неуверенному, кто сидел сейчас в нем и вмешивался, канючил и причитал. – Потому что никому не позволено моих людей обижать, резать их и душить, пить их кровь, насиловать и пожирать! Двадцать шесть ножевых ран в детском теле! И из каждой раны хлестала кровь! И ты в это тельце, залитое живой еще кровью, суешь свой вонючий член, чтобы получить какое-то там удовольствие?! Ты получишь удовольствие! Сегодня! И никто мне не помешает!

– Прекрасные слова, – сказал Андрей, присаживаясь рядом.

– Понимаешь... Гниль в душе завелась... Чуть было не дрогнул... Пришлось этому слабаку, который сегодня во мне поселился, – слезливая, жалостливая тварь... Пришлось ему напомнить кое-что...

– И что он? – улыбнулся Андрей.

– Заткнулся. – Слава привычно в победном жесте вскинул руку и щелкнул пальцами. И в то же мгновение из ночного коктебельского воздуха сгустились и возникли на столе графинчик с коньяком, две рюмки и блюдечко с сыром. Только легкое колебание воздуха ощутил Андрей лицом, когда девчушка в белом переднике уже удалялась от их столика. Одним движением сильной, уверенной в правоте руки Слава и открыл графинчик, и наполнил рюмки.

– За тебя, Андрей! – сказал он глухо, как бы сдерживая готовые вырваться из его груди гром и молнию.

– Слава, – Андрей поднял свою рюмку, – нас много, и мы едины. А завтра утром на Коктебель накатит волна глубокого удовлетворения, когда люди узнают, что произошло ночью. И поселок наконец-то вздохнет облегченно.

– А откуда люди узнают? – настороженно спросил Слава.

– У меня на базаре есть одна знакомая бабка... Вот ей я и расскажу. Этого будет достаточно, чтобы через полчаса Коктебель знал все.

– Но не исполнителей?

– Разумеется. Об исполнителях Коктебель будет только догадываться.

Вечер благополучно закончился, ночь становилась все темнее, луна поднималась все выше и сжималась, сжималась, бледнела, из теплой, бледно-розовой превращаясь в холодную, белесую и даже как бы ожесточаясь.

Подошел Равиль, подошли Жора с Аделаидой. Подошел Амок и молча сел чуть в стороне.

– А что Наташа? Задерживается?

– У нее сегодня смена.

– Могу позвонить Игорьку, – предложил Слава. – Он отпустит.

– Наверно... Не стоит.

– Пусть так, – сжалился Слава.

Ну, что тянуть...

Наступил момент, когда набережная опустела. Со стороны улицы Десантников почти неслышно подъехал салатного цвета «Москвич» с верным человеком за рулем. Слава увидел в проходе только часть заднего крыла и, не прекращая разговора о жизни с милыми его сердцу друзьями, чуть заметно кивнул головой, как бы сам себе кивнул, зарубку в памяти сделал – дескать, все в порядке, все идет по плану, ничего не отменяется. Слава помолчал, посмотрел на часы, потом на каждого, кто сидел с ним за столом в этот поздний вечер, а если сказать точнее, в эту звездную ночь, когда всем предстояло пройти через нечто важное в своей собственной жизни.

– Пора, – негромко произнес Слава. – Клиент истомился. Машина подана. Прошу садиться.

– А мы поместимся? – спросила Аделаида.

– Оставайся, Аделаидушка, – сказал Слава. – Зрелище не для твоих глаз... Мое заведение уже закроется к тому времени, девочки по домам разбегутся – накрывай стол в своей гостинице, вернемся к тебе. Если не возражаешь.

– Ну... Надо так надо.

– Клиент поедет с нами в заднем багажнике. Ему надо привыкать к тесным помещениям.

Не говоря больше ни слова, Слава шагнул в коридорчик, который вел к подсобным помещениям. Вышел из тени и пошел вслед за ним еще один человек, о существовании которого никто до этого момента и не догадывался. Подойдя к железной двери, Слава открыл ее, подошел к решетке. Костя сидел на кровати и, увидев Славу, не двинулся с места, только чуть отшатнулся к стене.

– Что... Уже? – прошептал он.

– Час пробил. Пора на выход.

– Я не могу... Мне плохо...

– Дело поправимое. – Слава открыл вторую дверь и прошел в комнату. Следом за ним вошел все тот же, молчаливый и сосредоточенный. Он подошел к Косте и спокойно защелкнул наручники на его руках так, что они оказались у него за спиной. – Вставай, мужик, машина ждет. – Слава помог Косте подняться, с другой стороны его подхватил помощник, и вдвоем они, не торопясь, протащили его по коридору, через хозяйственную дверь вывели на набережную и уложили в задний багажник. Со стороны могло показаться, что друзья помогают захмелевшему приятелю добраться домой.

Машина тронулась, через сотню метров свернула на улицу Десантников, потом налево по улице Ленина, потом углубилась в темные кварталы частных домов. Там машина остановилась, и Слава вышел, чтобы убедиться, что в багажнике все в порядке.

– Куда едем? – спросил Костя из темноты багажника.

– В горы, – ответил Слава.

– А точнее?

– Твое любимое место – Чертов Палец. Последний раз девочку там нашли... Вернее, то, что от нее осталось. Ту самую, чью цепочку с крестиком ты хранил в спичечном коробке. – Слава почувствовал, что начал заводиться – чуть дрогнули руки, и голос приобрел какую-то редкую для него интонацию, которую не все выдерживали в разговоре с ним. – Жадность фраера сгубила. Не будь этих цепочек, этих кулончиков, как бы нам убедиться, кто ты есть на самом деле! А так – какие вопросы? Нет вопросов.

– Это не жадность, это... – закончить Костя не успел – Слава захлопнул крышку багажника.

– Поехали, Степан. – И Слава сел рядом с водителем.

Дальше ехали молча. Кончились и как бы отшатнулись назад последние домики Коктебеля, дорога уходила вправо и шла все круче вверх. Здесь уже не было асфальта, пошел молодой, злобный щебень, завезли его недавно, прямо с камнедробильного завода. Это была единственная дорога, по которой можно было на машине подъехать почти вплотную к Чертову Пальцу – обросшей горными травами скале, торчащей в небо метров на сорок-пятьдесят. Он действительно напоминал палец, не то указующий, не то предостерегающий, а скорее, грозящий кому-то из-под земли, из мира темного, нечеловеческого.

Подъехав к самому обрыву, уходящему круто вниз, к морю, Степан остановил машину. Фонарей здесь никогда не было, и в полной темноте этот самый палец можно было рассмотреть только в свете фар. Все вышли из машины – Равиль с Андреем, Слава, Степан. Вышел, поеживаясь и зябко потирая руки, Жора.

– А место жутковатое, – проговорил он.

– В самый раз, – ответил Слава. – Лучше не найти. Да и о чем говорить – он сам выбрал это место. Я приходил сюда, когда девочку нашли... Три метра по кругу – сплошная кровь... А потом он к морю спустился...

– Зачем? – спросил Андрей.

– Отмывался. Он же был весь в кровище, не мог же в таком виде в Коктебель вернуться. Ему будет что вспомнить. Хотя и пудрит мозги, не помню, дескать. Вспомнит.

– Непростое место, – пробормотал Равиль. – Не хотел бы я здесь ночь провести. Похоже, не только люди сюда наведываются...

– А кто еще? – почему-то шепотом спросил Жора.

– Да разные бывают, – уклонился Равиль от ответа.

– Днем приходи, – посоветовал Слава. – Днем здесь хорошо. А ночь и в самом деле... Только для маньяков время... – Начнем?

– А чего тянуть... – подал голос Степан. – Опять же тварь в багажнике мается... Живой ведь, жалко... Кончать его надо. – Степан вынул из-под сиденья свернутую в кольцо веревку и положил на капот. – Я готов.

– Каждый должен за рулем посидеть, – сказал Слава.

– Зачем? – удивился Андрей.

– Чтобы потом не было лишних разговоров.

– А разве разговоры бывают лишними? – попытался пошутить Жора.

– Да, – резковато ответил Слава.

– Может, фары выключить? – спросил Степан. – Мало ли, где какой турист под кустом завалялся... Габаритных фонариков будет достаточно.

– Тоже верно, – согласился Слава. – Выключай. – Он подошел к багажнику, откинул крышку, всмотрелся внутрь. – Живой?

– Слегка... Где мы?

– Ты знаешь это место... Чертов Палец. Хотим продлить тебе удовольствие...

Слава со Степаном выволокли Костю из багажника, но стоять он не мог, как-то оседал все время, и его пришлось прислонить к машине. Казалось, Костя не вполне понимал, что с ним происходит, где находится, как здесь оказался и по какой надобности.

– Отвезите меня домой, – вдруг произнес он. – Мне плохо...

– А кому сейчас хорошо! – расхохотался Слава и подал знак Степану. А тот, не произнеся больше ни слова, взял с капота веревку, один конец привязал к какой-то железке позади машины под багажником, а вторым концом обмотал Костю вокруг пояса и завязал причудливым узлом, который не то что в темноте, а и на свету развязать было невозможно.

– Что вы задумали? – спросил Костя.

– Покатаемся немного по горным дорогам, – ответил Слава. – Прошу всех в машину.

– Может, я вас здесь подожду? – спросил Жора. – Ведь вы все равно сюда вернетесь?

– Ни в коем случае! – резковато ответил Слава. – Ты ведь еще за рулем должен посидеть.

– Да я вроде как бы не очень вожу-то...

– А это неважно. Вот спросит у тебя судья – за рулем сидел? Сидел. Теперь в другом месте посиди.

– В каком месте?

– В том самом. За колючей проволокой. Это когда тебе срок дадут за убийство.

– А я никого не убивал...

– Сейчас будешь убивать.

– Кого?

– Кровавого маньяка. Вот он перед тобой.

– А, ну если так... – Жора наконец-то понял, о чем идет речь.

Все молча расселись в машине, за руль сел Слава.

– Он не умрет, – в полной тишине прозвучал голос Равиля.

– Кто? – дернулся в машине Слава.

– Маньяк.

– Почему?

– Не время.

– Но когда-нибудь он подохнет?!

– Да... Может быть, завтра. Скорее всего, завтра.

– Это что же... Нам всю ночь с ним колотиться?

– Как получится, – уклончиво ответил Равиль. – Пусть все идет, как идет.

– Стоит перед глазами картина, и не могу от нее избавиться, – Слава помолчал. – Вот эта тварюга ерзает по мертвому уже, окровавленному ребенку – наслаждение получает неземное... Конечно, неземное, он же монстр из космоса... И вот расплачивается... Всем, что у него есть.

– А что у него есть?

– Жизнь.

– Значит, состоится все-таки божья кара? – спросил Андрей.

– Это не божья, это уже людская кара. Богу некогда заниматься такими мелочами, да и спешить ему некуда, времени у него достаточно... Вечность. Он мог за его грехи покарать детей, внуков, правнуков... А теперь в этом нет необходимости – не будет у него ни детей, ни внуков...

– А если уже есть? – улыбнулся Равиль.

– Не завидую я им... И детям их не завидую... Ну, да ладно... С богом, – произнес Слава негромко и включил мотор.

Оглянувшись назад и убедившись, что Костя на месте, включил скорость. Позади машины была кромешная темнота, и она всех избавляла от тягостных впечатлений. Слава прибавил скорость, еще прибавил, и машина понеслась вниз. Что происходило сзади, видно не было, да никто и не оглядывался, полагаясь на собственное воображение.

Проехав несколько сот метров, Слава остановил машину и вышел.

– Садись за руль, – сказал он Жоре.

И поэт послушно сел, беспомощно оглянулся по сторонам и захлопнул дверцу. Машина тронулась.

– Скорость, – напомнил Степан.

– Знаю, – проворчал Жора.

Некоторое время все молчали, каждый по-своему представлял то, что происходило сзади на расстоянии десяти метров – такая примерно была длина веревки.

– Только так с ними надо поступать, – пробормотал Слава. – И лучше бы при ясном свете дня и при стечении народа. Чтобы все, кто об этом только подумывает, кто только мечтает о неземных наслаждениях, видели бы, как постепенно петля на конце веревки освобождается от своего поганого груза. Согласен? – Слава хлопнул Равиля по плечу. – Что думают по этому поводу представители потустороннего мира?

– Это соответствует древним законам бытия, – ответил Равиль, помолчав. – Вряд ли нас одобрит Уголовный кодекс, но это его дело.

А дальше началось что-то странное.

Впереди показалась машина, она шла навстречу, включив слепящий дальний свет. Жора свернул правее, прижался к самой обочине, с трудом удерживая машину, чтобы не соскользнуть в кювет, но встречная машина тоже свернула и опять шла в лоб. Кончилось тем, что обе машины остановились в нескольких метрах друг от друга.

– Кажется, я понимаю, что происходит... – Слава спрыгнул на дорогу. – Зря Равиль упомянул про уголовный розыск... К ночи такие слова произносить опасно...

Из встречной машины вышел человек, и когда он оказался в свете фар, все узнали Олега Ивановича, следователя. Славе ничего не оставалось, как пойти ему навстречу.

– Здравствуйте, Олег Иванович... Прекрасная погода, не правда ли?

– Да, – согласился следователь... – Луна вот только подкачала, маловата она сегодня... Видимо, к дождю. Куда путь держите?

– Да так, катаемся... Решил гостям окрестности показать...

– Неужели можно что-нибудь увидеть в такой темноте? – Олег Иванович шагнул с яркого света фар в сторону и попытался обойти «Москвич» сзади, но едва сделал несколько шагов, как, споткнувшись о невидимую в темноте натянутую веревку, упал, едва не скатившись в кювет. Он тут же поднялся и, вынув фонарик, осветил препятствие, на которое наткнулся. Белесая веревка в темноте светилась вызывающе ярко. – Надо же, – пробормотал Олег Иванович и пошел вдоль веревки в темноту.

Он вернулся примерно через минуту и молча остановился возле Славы.

– Ну, что там? – спросил Слава каким-то лживым голосом.

– Темно... Ничего не видно.

– Так вы, дорогой Олег Иванович, ничего не увидели?

– Ничего.

Слава долго молчал, глядя в маленькую и злобную в этот вечер луну, потом спросил:

– Он жив?

– Да. Глазками моргает.

– Значит, в сознании...

– Пока да...

– Везучий, гад.

– Заберу я его у вас, Слава. Думаю, на сегодня ему достаточно. А почему вы именно так решили с ним поступить?

– А он поганый, к нему нельзя прикасаться. И опять же Света...

– Заберу, – повторил следователь.

– Ну, что ж делать... Такая у вас работа, при исполнении опять же...

– Значит, не возражаешь?

– Хочешь, я скажу тебе кое-что, Олег Иванович... Я рад, что ты встретил нас... Камень с души снял.

– И долго вы собирались вот так катать его по горным дорогам?

– А пока петля веревочная не освободилась бы от падали.

– До утра, значит?

– Да нет, за полчаса бы управились.

– Значит, так... Ты обрезаешь веревку и едешь прямо, вниз. В Коктебель. По слухам, у вас там уже стол накрыт?

– Узнал?! – восхитился Слава.

– Работаем... А я подбираю его и срочно в Феодосию, авось успею спасти.

– Если глазками моргает, успеешь. – Слава протянул руку. – Рад встрече.

– Да ладно тебе.

– Олег Иванович... Я в самом деле рад, что ты встретился нам в эту ночь.

– Разберемся... – Олег Иванович вынул руку из кармана, и Слава увидел блеснувшее лезвие ножа. – Возьми, обрежь веревку. И сматывайся отсюда. Пока он кровью не истек. А то я еще и виноватым окажусь. Знаешь, по-разному такие истории заканчиваются, не тебе рассказывать.

Слава снова сел за руль и, уже миновав первые дома Коктебеля, остановил машину, включил свет в салоне, обернулся назад к Равилю и долго смотрел ему в глаза. Потом повернулся к ветровому стеклу и опять замолчал.

– Не знаю, человек ли ты, Равиль, – наконец проговорил он. – Но хорошо хотя бы, что ты с нами. Ты ведь с нами?

– Да, – ответил Равиль.

– Тогда вперед. Аделаида ждет. Стол накрыт, котлеты на сковородке, в бутылках мерцают золотистые огоньки, распространяя вокруг себя волны тепла и справедливости.

– Слава! – изумленно воскликнул Жора. – Да ты ведь и в самом деле поэт!

– Ты только сейчас это понял? – прорычал Слава. – За такие слова тебя полагалось бы высадить из машины, но поскольку ты тоже немного посидел за рулем в ответственный момент... Прощаю. Живи.

– Ха! – ухмыльнулся Андрей. – Ну и поэты пошли!

Единственный, кто не произнес ни единого слова, был Амок, и сказал я о нем, чтобы ни у кого не возникло сомнений – был он со всеми в этот вечер, который мог оказаться и кровавым, и безжалостным, не дрогнул, не слинял.

Не буду описывать застолье у Аделаиды. Достаточно было застолий на предыдущих страницах, и каждый может во всех подробностях представить, как отдохнули ребята, как успешно и навсегда залили коньяком печальные впечатления этого вечера. Скажу об одном только – главный тост был за Олега Ивановича, феодосийского следователя, который избавил всех от слишком уж тягостных воспоминаний и позволил отдать должное гостеприимству и кулинарным способностям Аделаиды, в девичестве Авдотьи.

Ну вот, собственно, и все.

У внимательного читателя могли остаться несколько вопросов, а то и недоумение, которое я сейчас постараюсь развеять.

Наступило утро.

Июльское коктебельское утро...

Хотите верьте, хотите нет – вот написал я эти три слова, и слезы навернулись на глаза. Повторяю – июльское коктебельское утро. Прохладное, но обещающее дневной зной солнце медленно поднимается из-за покатого хребта Хамелеона. Прозрачная, как слеза младенца, волна, почти невидимая, неслышимая и как бы даже несуществующая, набегает на берег – приглашая, обещая, любя. Тебя любя, дорогой товарищ, за то лишь, что в этот ранний час пришел ты на берег и увидел прозрачность утренней волны, и ласковость ее, и преданность тебе. И все это – несмотря на жестокое похмелье, в котором ты пребываешь и которое она снимет с тебя, едва ты только коснешься ее и войдешь в нее, как в любимую женщину...

Рискованно, конечно, сказано, но понимаю – правильно, и знаю – выстрадано.

А Карадаг в утренней дымке!

А парус на горизонте!

А чайка, тяжело, вперевалку, шагающая по пустынному берегу, а холодная галька, поскрипывающая под ее розовыми лапками!

А обезьянья мордочка Нади, выглядывающая из окошечка! Даже глубокой ночью, даже на рассвете она готова утешить всем, что понравится тебе на витрине ее киоска!

А неприкаянный Муха у своих железных ворот, которые он открывает каждому, кто того пожелает, исстрадавшийся Муха у своих железных ворот в ожидании первого, кто с легким сердцем отдаст ему десятку, чтобы он тут же отнес ее Наде!

А неуверенно бредущие по набережной утомленные ночью красавицы – истерзанные, нечесаные, виноватые, но готовые улыбнуться и откликнуться на самую простенькую шутку!

О, коктебельское утро!

А за моим окном – подмосковная осень, дождь, а в нем, в дожде, как первая седина в волосах, робкие, неуверенные снежинки... Да, впереди долгая, долгая зима, и декабрь впереди...

Декабрь? Впереди?

А между тем... А между тем...

Чего не бывает, ребята, чего в жизни только не бывает...

Ладно, остановимся. Хватит об этом.

Возвращаемся в коктебельское утро. Андрей с Равилем поднялись рано – в этот день они уезжали в Москву. Поезд из Феодосии отходил часа в четыре дня, время еще было, чтобы обойти ставшие близкими места, с кем-то поздороваться, с кем-то попрощаться...

Андрей хотел было свернуть к воротам Мухи, к ресторану Славы, но Равиль предложил пройти дальше по улице Ленина.

– А куда там? – удивился Андрей.

– Пошли... Тут одно местечко... Надо навестить.

– Здесь есть местечко, которое мы еще не навестили?!

– Кладбище.

– А что там? – спросил Андрей.

– Могилы, – пожал плечами Равиль. – Кресты, плиты, оградки...

– И мы все это должны осмотреть?

– Хочу показать тебе одну плиту... Не знаю, правда, что под ней, хотя не отказался бы заглянуть... Но, чувствую, нельзя.

– Олег Иванович поможет! Проведем вскрытие!

– Я же говорю – нельзя. Моим ребятам не понравится. И это... На кладбище ты все поймешь.

Они прошли с километр по улице Ленина, свернули влево к Золотой балке и через полчаса были на месте. Равиль шел уверенно, из чего Андрей заключил, что друг его здесь уже побывал. «Когда же он успел? – подумал Андрей. – Вроде все время вместе...»

– Присядем, – сказал Равиль, остановившись у старой плиты, наполовину вросшей в землю. Он смахнул рукой сухую листву, нападавшую с соседних акаций, сел сам и похлопал ладонью по плите, приглашая присесть Андрея.

– Вопросы уместны? – спросил Андрей.

– Валяй.

– Откуда ты знал, что вчера наш маньяк останется жив?

– К тому времени я уже здесь побывал.

– Ну, побывал! И что?

Равиль смахнул с плиты остатки листвы, и в косых лучах утреннего солнца явственно проступила надпись, выбитая на камне.

– Читай... Вот дата рождения...

– Ну?

– Читай дату смерти.

Андрей присел возле плиты, всмотрелся в старую надпись, в буквы, успевшие от возраста кое-где уже сгладиться, потерять четкость, но надпись прочитывалась легко.

– Прочитал, ознакомился. – Андрей с недоумением посмотрел на Равиля.

– Дата тебе ни о чем не говорит?

– Дата как дата...

– Там указан сегодняшний день, – сказал Равиль, глядя в пространство коктебельского утра.

– Что?! – Андрей снова впился в надпись. – Мать твою... Точно. И как понимать?

– Ты прочитал, кто лежит... Или скажем иначе... Кто должен лежать под этим камнем?

– Михаил... Михаил Николаевич Гуляев.

– Тебе знаком этот человек?

– Михаил Гуляев? Впервые слышу.

– А имя Костя ты слышал раньше?

– Да мало ли их...

– Вчера мы собирались его казнить, – невозмутимо произнес Равиль.

– Ни фига себе, – Андрей снова сел на плиту. – А с чего ты взял, что именно он имеется в виду?

– Вспомни дату. Он умрет сегодня.

– Ты хочешь сказать, что... Михаил и Костя – одно лицо? Хотя постой, кто-то мне уже говорил об этом...

– Настоящее его имя, по паспорту – Михаил. А Костей он назвался на всякий случай, чтоб не сразу догадались.

– А с чего ты взял, что у нашего маньяка фамилия Гуляев?

– Олег Иванович сказал. Я спросил – он ответил. Хозяйка квартиры паспорт ему отдала. Паспорт она у себя хранила. Обычно так все поступают, чтобы клиент не сбежал, не заплатив. В паспорте, кстати, указана и дата его рождения... Вот она, выбита на этом камне.

Андрей долго молчал, глядя на громаду Карадага – здесь она была совсем рядом, временами казалось даже, что она нависает над головой. Солнце поднималось все выше, утренняя дымка рассеялась, подул легкий ветерок, значит, на море пошла волна, и вода у самого берега уже не выглядела столь целомудренно прозрачной.

– Хорошо, – сказал Андрей. – Продолжим наши игры. – Он вынул из кармана мобильник и набрал номер. – Олег Иванович? Андрей вас приветствует в это прекрасное утро! Мы с Равилем сегодня уезжаем. Да, московским поездом. Подходите к одиннадцатому вагону... Обнимемся, облобызаемся, по глоточку пропустим за наши будущие встречи! Здесь и Равиль рядом, кланяется вам, тоже жаждет повидаться на прощание... Спасибо, передам. Да! А как поживает наш клиент?

Андрей долго молчал, слушая следователя, кивал, склонял голову то к одному плечу, то к другому и, наконец, попрощался.

– Ну что? – спросил Равиль.

– Жив. Глазками моргает, даже подмигивает. Залатали его ночью, кое-где швы наложили, крови добавили – маловато в нем крови осталось после наших процедур. Ночью его доставили в реанимацию, но утром перевели в обычную палату. Отдельную, правда. Так что к этой плите надо присмотреться, выходит, ошибочка вышла у каменных дел мастеров, которые эти цифирьки высекали.

– Еще не вечер, – невозмутимо ответил Равиль и поднялся. – Пошли, здесь нам больше делать нечего.

– Я вижу, ты огорчился, когда узнал, что маньяк жив?

– Ничуть. Понимаешь, Андрей, что происходит... За все надо платить...

– Много?

– Я не о деньгах. А потому – много. Я поймал себя на том, что уже вроде и огорчаться в полную силу мне не удается, и радость как-то не очень радует... Видимо, все эти мои кандибоберы не проходят даром... А с другой стороны – что есть, то есть. Не хочу ничего менять. Да и права такого мне не дано. Пошли... Слава прощальный обед готовит, опаздывать негоже. Поэты, они такие... Обидчивые.

И прощальный обед у Славы Ложко описывать не буду. Надоело. Был знойный полдень, маленький столик с видом на Карадаг, подернутый голубоватым маревом, жизнерадостные визги пляжников и пляжниц, коньяк «Коктебель» в граненых бутылках и закуска, на которую не поскупился гостеприимный хозяин.

Провожать московских гостей на вокзал в Феодосию отправились Амок с Наташей. К Аделаиде в гостиницу завезли мебель, и ей необходимо было при этом присутствовать, у Жоры в этот день была тренировка детской футбольной команды, он даже к коньяку не прикоснулся, у Славы обычные хлопоты, ресторанные. Оставались Амок и Наташа. Вот они-то вместе с Андреем и Равилем уселись в просторную машину Саши. Нарушив все правила приличия и предписания местных властей, он подъехал прямо к «Богдану», к литературно-музыкальному салону.

Когда дело касалось Славы Ложко, все местные законы теряли свою обязательность и незыблемость. И это было правильно. Обязательность и незыблемость всегда хрупки и ненадежны. Жизнь гибче, мягче и долговечнее любых предписаний.

Перенесемся сразу на платформу, раскаленную под полуденным солнцем, к составу, к железным вагонам, притронуться к которым было совершенно невозможно. Их обволакивал густой, вибрирующий на солнце воздух, размывая контуры и четкие очертания, и весь состав от этого казался каким-то видением, миражом, который каждую минуту мог исчезнуть под легким дуновением ветерка.

Прошли в купе, рассовали сумки, вынули две бутылки холодного алиготе, которые Слава великодушно подарил на дорогу, разлили в стаканы, которые опять же великодушно дал проводник, разрезали небольшую дыню под названием «колхозница» и славно посидели за беседой, легкой, необязательной и, простите, повторюсь, великодушной по отношению друг к другу.

Наташа дерзила, Амок отмалчивался, Равиль блистал предсказаниями, Андрей неотрывно смотрел на Наташу, она это чувствовала, и все было прекрасно.

А потом пришел Олег Иванович. Он был сдержан, тускло поздоровался, поставил на стол бутылку коньяка «Коктебель» и сел в угол, подальше от стола. Легкая атмосфера тут же улетучилась, и все молча уставились на следователя.

– Что-нибудь случилось? – спросил Равиль.

– Он умер.

Андрей быстро взглянул на Равиля и опустил голову.

– Ни фига себе, – только и пробормотал он без выражения.

– Да, да, да, – даже не сказал, а выдохнул Олег Иванович. – Не поверите... Мне его жалко. Так, наверно, бывает жалко умершего подопытного кролика...

– Как это произошло? – спросила Наташа.

– Его убили. Скальпель в сердце.

– Но ведь у скальпеля короткое лезвие, – заметил Андрей.

– Скальпели бывают разные... Но тут ты прав – лезвие было короткое. Там как получилось... Скальпель вогнали в грудь вместе с ручкой, наружу ничего не выступало. Врачи не сразу и увидели этот скальпель.

– И кто это мог сделать?

– Кто угодно. Скорее всего, кто-то из персонала больницы. Но могли и посетители... Там ведь сразу разнесся слух, кто именно лежит в отдельной палате. Но удар профессиональный – человек точно знал, где находится сердце, в самый центр угодил. А Костя был хоть и в сознании, но весь перебинтованый, сопротивления оказать не мог... Акт возмездия состоялся.

– Вот только теперь можно сказать, что эта история закончилась, – медленно проговорил Равиль.

– Ну что ж, – Олег Иванович придвинулся к столику, открыл бутылку и разлил коньяк по стаканам. – Счастливой дороги... Будете в наших краях, не проходите мимо, нам есть что вспомнить, о чем поговорить.

– И вы не забывайте нас, Москва всегда вас ждет, посидим, поокаем.

– Спасибо... Бог даст, увидимся. – Олег Иванович чокнулся со всеми. – Жалко...

– Маньяка? – спросил Равиль.

– Жалко, что все так получилось. Видимо, Бог над ним сжалился. Ничего хорошего впереди его не ожидало. Сексуальным маньякам, особенно которые на детишках попались... в тюрьме тяжело, к ним особое отношение, вы понимаете, о чем я говорю... А дальше что? Дальше пожизненное. – Олег Иванович молча закусил дыней, посмотрел каждому в глаза, как-то вымученно улыбнулся. – Все, ребята. Пойду я... Там у нас сейчас такая суматоха... Настоящий кошкин дом. Счастливой дороги. – Он пожал руки Андрею и Равилю. – А с вами я не прощаюсь, – повернулся он к Наташе и Амоку. – Может, сегодня увидимся у Славы. Подъеду я к нему, побазарить надо, как выражаются мои клиенты.

И следователь, махнув на прощание рукой, вышел из купе.

Наташа расцеловала Андрея и Равиля, пожал им руки Амок, и они тоже ушли. Постояли у окна, помахали руками, помаялись несколько минут и, похоже, даже обрадовались, когда поезд медленно тронулся с места.

– Проводи ты меня до Джанкоя, до Запорожья меня проводи, не хочу расставаться с тобою, может, что-то у нас впереди... – медленно проговорил Андрей, глядя на проплывающий мимо окон вагона феодосийский пляж.

– Что-то ты стихами заговорил, – усмехнулся Равиль.

– Наши друзья снабдили нас стихами на все случаи жизни. Этими строчками я когда-то с кем-то уже прощался...

– Даже так... Что я могу тебе сказать с высоты моей колокольни, – проговорил Равиль. – Уж если все случилось так, а не иначе, значит, иначе случиться и не могло.

– Могло. Я-то знаю, что могло.

– Это если посмотреть с твоей колокольни.

– Каждый смотрит со своей... А Света сейчас смотрит со своей, там, в потустороннем мире...

Равиль усмехнулся, посидел молча, глядя в окно на яркую, солнечную, визжащую жизнь феодосийского пляжа, повернулся к Андрею.

– Я сейчас скажу одну вещь, только ты не удивляйся... Нет никакого параллельного, потустороннего, соседнего мира.

– Это как? – отшатнулся Андрей на стенку купе.

– Нет его, – повторил Равиль.

– Но я там был! Ты сам меня туда отправлял! Я там видел Свету, видел Лену.

– Не был ты там, потому что этого мира нет.

– А где же я был?

– В себя заглянул чуть поглубже.

– Но ведь Лена дала мне наводку на маньяка, сказала, где его портрет искать! Света рассказала, как убивал ее этот маньяк!

Равиль печально покачал головой:

– Все в человеке, Андрей, все в человеке. Ни Лена, ни Света не сказали тебе ничего такого, чего не знал бы ты сам. Я не отправляю человека в другой мир, мне удается иногда приблизить человека к его собственному подсознанию. Вот и все. Вот вы называете меня маг, экстрасенс, колдун... Не возражаю. Называйте. Поскольку вы сами верите, что я такой, мне легче с вами работать. Я говорю человеку – хочешь пообщаться со своей мамой, которая умерла десять лет назад? Хочу, говорит он. Пожалуйста! – и он видит свою маму. А совесть-то начеку! И он, зная и помня о своих грехах, слышит от мамы те слова, которая она произносила когда-то, пытаясь уберечь его от пьянства, разврата, наркотиков, воровства... Прошли годы, он давно забыл об этих ее словах, может быть, она их и вовсе не произносила, а проговаривал он их себе сам, но в подсознании эти слова в целости и сохранности, вплоть до самой неприметной интонации, до выражения лица, до слезинки матери, до слезинки, которую когда-то он и не заметил.

– Лена сказала мне, что есть портрет маньяка и он в квартире! – отчеканил Андрей.

– Ты знал об этом портрете, – терпеливо сказал Равиль. – Ты держал в руках папку, в которой хранились рисунки Лены. И ладошку с укороченным мизинцем ты видел раньше. Ты просто не обратил на нее внимания, не насторожился, не сделал никакого вывода. И когда я позволил тебе заглянуть в собственное подсознание, эти твои знания выплыли наружу. А я только художественно оформил твои воспоминания – пустынная дорога, голубая река, берега в цветах, поющие птицы, Лена в каком-то балахоне, который скрывал ее истерзанное тело... Я всего лишь помог разыграться этому твоему воображению.

– Хорошо! – Андрей выскочил в коридор вагона, тут же вернулся и сел напротив Равиля. – Хорошо. А спичечный коробок? Как ты догадался, что цепочки там?

– Этот коробок часто держал в руках маньяк, и от него шла какая-то вибрация, я ее почувствовал. А кроме того, простая сообразительность. Я знал, что комната обыскана. Искать что-то в шкафу, в одежде, среди посуды бесполезно. Находка может оказаться только там, куда руки оперов не дотянулись.

– А камень на кладбище? Почему вообще ты пошел на кладбище? Ты знал об этом камне?

– Ты сам сказал мне о нем после свидания со Светой там, в своем подсознании.

– Значит, она сказала мне о нем! Там! В том мире!

– Нет... Были времена, когда ты каждый год бывал в Коктебеле, по месяцу, по два... Бродил по поселку... Со Светой ли, с Жорой... И камень видел. И надпись читал... А когда произошли эти печальные события, камень и выплыл из твоего подсознания. А после того, как ты сказал мне о нем, я сходил на кладбище. Ведь не зря же ты вспомнил об этом камне... И я пошел. Побродил. Присел...

– Именно на этот камень?!

– Да.

– И как-то само собой получилось, что ты прочитал надпись?

– Да.

– А как понимать эту надпись? Камень старый, лежит давно, а дата смерти маньяка на нем сегодняшняя! Это как?

– Не знаю, – Равиль беспомощно развел руками.

– А предположения?

– Нет у меня никаких предположений, догадок, прозрений. Я просто не знаю, как это объяснить.

– Ведь на камне полностью и правильно написано его имя, дата его рождения и дата смерти! А камню сто лет! Там уже некоторые буквы почти стерлись от времени! А дата смерти сегодняшняя!

– Совершенно верно, – улыбнулся Равиль.

– И как это понимать? Значит, сто лет назад, когда кто-то высекал надпись на камне, уже было известно, что появится маньяк, что мы его поймаем, а кто-то в больнице его зарежет?! Как это понимать?

– Не знаю.

– Но если все это есть, и камень на коктебельском кладбище лежит...

– Лежал сегодня утром, – уточнил Равиль.

– А что, его там уже нет?

– Очень даже может быть. Событие состоялось, и камень больше не нужен.

– А зачем его там положили?

– Этот камень тебя дожидался. И наконец вы встретились, как видишь.

– Так, – проговорил Андрей. – Так. Тут у нас остался коньяк Олега Ивановича... Его надо выпить.

– Не возражаю. – Равиль взял стакан, полюбовался золотистым коньяком на просвет, посмотрел сквозь коньяк на солнце. – Будем живы?

– Постараемся! – Андрей выпил, поставил стакан на стол и снова повернулся к Равилю. – Значит, все-таки что-то есть? Есть что-то рядом с нами?

– Похоже на то.

– И, вполне возможно, что там все знают наперед о нашей жизни?

– Не исключено, – пожал плечами Равиль.

– Так вот, дорогой, теперь послушай меня. Соседний мир есть, и я там был. Не надо меня дурить разговорами о подсознании. Я был в том мире. Я видел там Лену и Свету. И они сказали мне вещи, которых я знать не мог. Со мною кое-что произошло уже после их смерти. И они меня об этом предупредили.

– Это ты сказал себе сам. Их устами.

– Нет, Равиль, – Андрей поводил указательным пальцем из стороны в сторону перед самым лицом Равиля. – Ты сам еще не знаешь собственных возможностей. Я был в том мире. Девочки сказали мне о том, что произойдет со мной в эти вот несколько дней. И о кладбищенском камне сказали. Я о нем ничего не знал! Никогда я не бывал на коктебельском кладбище! Никогда! Мне о камне сказала Света после своей смерти. Ты пошел на кладбище, потому что об этом камне узнал от меня. А я о нем узнал от Светы. Повторяю – после ее смерти. Я не знал, что произойдет со мной в эти дни. А они уже знали и сказали мне об этом. Я был в том мире и видел Лену, и видел Свету. Не надо меня дурить, – как заклинание повторил Андрей.

Равиль молча взял свой коньяк, опять полюбовался солнечными бликами в стакане и медленно выпил.

– Как скажешь, – проговорил устало и придвинулся к окну. – Скорее всего, ты прав... Но это уже следующий уровень, мне недоступный. Я еще не колдун, как вы меня здесь называете, я только учусь.

– Слава всем говорит, что нашего маньяка зачали какие-то монстры из космоса...

– Очень даже может быть, – ответил Равиль как-то вяло, разговор его явно не увлекал.

– Значит, вся эта неразбериха с кладбищенским камнем... Это космос ручонки свои к нам протянул? Тоже дыхание космоса?

– Андрей... Мои ребята не любят разговоров на эти темы... Когда сочтут нужным, меня просветят... Смотри! – вдруг радостно воскликнул Равиль, приникая к окну. – Маки! А ты говорил, что они бывают только весной... Смотри, сколько маков вдоль дороги!

– Значит, весна... Значит, настоящая... Не из сна... Навязчивого.

– Опять стихи?

– Из прошлого, все из прошлого. Как и все мы, наверно.

– Неплохой вывод, – согласился Равиль. – Ровно через сутки Москва. И начнется другая жизнь, в другом мире... И мы там будем совершенно другими. И дай нам бог узнать друг друга, если случайно столкнемся в нижнем буфете Дома литераторов.

– Узнаем, – легко отмахнулся Андрей. – Уж там-то коньяком «Коктебель» нас никто угощать не будет. А без коньяка наверняка узнаем.

Вот и все, ребята, вот и все.

Автору осталось сделать последние чистосердечные признания...

Помните железнодорожный состав на вокзале Феодосии? Раскаленный на солнце, он вибрировал в потоках горячего воздуха, которые струились вдоль зеленых вагонов, размывая их четкие очертания. И состав казался ненастоящим, выглядел призраком, который вот-вот исчезнет, растворится, оставив после себя лишь сверкающие рельсы, сверкающее море, сверкающее солнце...

Помните?

Так вот, это повествование кажется мне таким же зыбким, с размытыми, струящимися очертаниями. Его можно назвать детективом, можно назвать затянувшимся объяснением в любви, как угодно можно назвать.

Света? Лена? Андрей? Амок? Может быть, их звали именно так, может быть, они даже и существовали на самом деле, а не только в виде теней в смятенной авторской душе... Еще эти печальные события, странная смерть маньяка Кости, расследование каких-то его кошмарных преступлений...

Не исключено, что все это было в действительности, хотя как знать, как знать...

А вот Карадаг и сейчас, говорят, существует, Чертов Палец, как и тысячи лет назад, бестолково торчит в небо, не то грозя, не то предупреждая о чем-то, не то указуя куда-то в космос, но никто его не боится, никого он не пугает... Вполне возможно, что вахтер Муха до сих пор мается у своих железных ворот, а я на барановской яхте «Мурка» под косым бандитским алым парусом медленно выплываю, выплываю, до сих пор выплываю из-за скал Лягушачьей бухты в лучах красного утреннего солнца, которое медленно поднимается из-за Хамелеона. Мой парус кажется не просто алым, а даже пылающим, каким ему и положено быть в этом повествовании...

Может быть...

Но в чем я совершенно уверен – декабрь все-таки был, был декабрь, который до сих пор светится в прошлом, и была сумасшедшая езда по зимней, мокрой дороге из Коктебеля в Симферополь к московскому поезду, было красное вино «Каберне» в пакете с краником, было счастливое опоздание и уже ночное возвращение в Коктебель...

А пакет оказался настолько щедрым, что вина нам хватило и на обратную дорогу... Да и сегодня вино в нем как бы не убывает, будто какие-то силы постоянно подливают в этот колдовской пакет красное вино «Каберне»...

Да, Наташа?

Content

Виктор Пронин
Божья кара

* * *