Виктор Пронин

Брызги шампанского

* * *

Нас было много на челне.

Иные парус напрягали, иные просто умирали. Их, вернее, убирали. Чтоб не мешали. А они мешали – самим своим существованием. Не выдерживали схваток с собственными слабостями, милыми такими недостатками – недержание слова, недержание языка, недержание денег. Деньги не любят солнечного света, свежего ветра, громких голосов. Они предпочитают тишину и полумрак. И еще деньги не любят, когда их называют деньгами.

Лучше их никак не называть.

Даже употреблять слово «они»... Нежелательно. У них свое понимание жизни. Понять их законы невозможно, лучше и не пытаться. Этого они тоже не любят – нервничают и исчезают, чтобы вынырнуть в совершенно неожиданном месте, в непредсказуемой компании и опять же с непонятной целью.

Деньги не могут существовать сами по себе, они питаются кровью человеческой, страстями и, простите за глупое слово, – мечтами, успехами и поражениями человека.

Да, нас было много на челне.

Но мы не знали законов денег, вернее, больших денег. А деньги и большие деньги отличаются, как небо и земля. Потом нам вдруг стало тесновато. И хотя нас становилось все меньше, ощущение тесноты не исчезало. Более того, оно делалось все нестерпимее. Это чувство мучительно требовало выхода.

И оно этот выход находило.

Теперь я остался один. Наверное, бывает и так. А ведь прошло совсем немного времени... Года два, может быть, три.

И я один.

Лежу на голых камнях коктебельского пляжа и чувствую себя каким-то чудищем, выброшенным штормом из морских глубин. Третий день сильный ветер, злая волна, на пляже почти никого, и только мое отощавшее тело с бестолково разбросанными руками-ногами украшает пустынный пейзаж. В сентябре здесь всегда ветры, солнечные ветры из южных стран. В Турции опять землетрясение, а сюда докатилась лишь морская рябь – мутная, теплая, безобидная.

Подо мной – грязноватая, бесформенная галька Дома творчества писателей. Когда-то здесь был прекрасный черный песок, но его вывезли на строительство дач и завезли щебень с ближайших карьеров. За двадцать лет море кое-как обкатало острые камни, и теперь на них можно лежать. Но сущность щебня осталась прежней – каждый камень так и норовит впиться в тело каким-нибудь отупевшим своим острием. Пройдет сотня лет, и, глядишь, здесь будет вполне терпимый пляж.

Дождаться бы...

Но это я ворчу, ворчу, рассматривая гальку прямо перед моими глазами. Между камнями мятая пробка от бутылки, осколок стекла, ржавая женская шпилька. Черные верткие жучки бесстрашно протискиваются в щели между камнями, не боясь быть раздавленными, не подозревая, что человеческая ступня легко перемещает камни, которые кажутся им такой надежной защитой. Не знают, бедные, не знают, глупые, что надежных защит не бывает, как не бывает надежных крыш – уж об этом-то я могу судить со знанием дела.

В пяти метрах от меня лежат на камнях несколько загорелых до черноты девушек. Я бы даже сказал, излишне загорелых, у некоторых на лбу, на щеках проступили сероватые пигментные пятна – явный перебор. Видимо, здесь они не первый месяц. Неужели можно столько загорать?

Надеваю темные очки, купленные когда-то на неаполитанской набережной, хорошие очки, из настоящего, чистого стекла. Теперь я могу рассматривать девушек настырно и безнаказанно. И я рассматриваю их голые плечи, ягодицы, бедра и прочие достоинства. Все открыто, все обнажено. Это не нудисты, нет, на них купальники, но какие-то своеобразные. Верхняя часть купальника отсутствует вовсе, а нижняя представляет собой два шнурочка – один проходит по талии, а второй утонул где-то между их достоинствами. Девушки знают, что я их рассматриваю, и принимают причудливые позы, чтобы солнце бесстыдными и жаркими своими лучами дотянулось до самых сокровенных мест, чтобы и самыми сокровенными своими местами похвалиться по возвращении на Большую землю.

Неужели найдется воздыхатель, который и туда заглянет, чтобы убедиться – и там все загорело? Нет, ничто во мне не вздрагивает, ничто не откликается на эти невинные, в общем-то, призывы. Я пуст, как вон та пивная бутылка, которая безвольно ворочается в мутных волнах, поблескивая зеленоватыми боками.

– Не делай этого, – попросил он, не оглядываясь. – Будешь сожалеть. Если хочешь, я исчезну. И ты никогда меня больше не увидишь, никогда обо мне не услышишь.

– Согласен, – сказал я и нажал курок. Я знал, куда нужно стрелять, чтобы всем было хорошо. Он больше ни о чем не просил. И свое обещание выполнил – я его с тех пор не встречал и ничего о нем не слышал. Откуда мне было знать, что он и мертвым умудрится о себе напомнить страшновато и опасно?

А сколько нас было? Человек семь?

Да, нас было семь человек.

Иные парус напрягали, иные тихо исчезали...

– Молодой человек, который час? – спросила девушка с раздвинутыми навстречу солнцу ногами, спросила, не оборачиваясь, не глядя, но всем своим телом меня видя и ощущая.

– Половина второго, – обычно я не ошибаюсь больше чем на две-три минуты.

– О! Скоро обед! – обрадовалась девушка и, сдвинув потрясающие свои ножки, перевернулась на живот. – А вы где обедаете?

– В столовой.

– О! Вы – писатель?

– Спасатель.

– Кого спасаете?

– Себя в основном.

– Успешно?

– Как видите.

– А от чего спасаете?

– От смерти.

– Вы боитесь смерти? – Ее голубовато-серые глаза были широко открыты, и, ожидая ответа, она даже чуть приоткрыла ротик, показав ровные белые зубки – сознательно показала, чтобы я знал, какой она бывает в минуту... Ну, в ту самую минуту. Все это я увидел, все понял и, заглянув в себя, в самую глубину, с облегчением убедился – пусто.

– Боюсь, – ответил я после некоторого молчания.

– Она где-то рядом?

– Она всегда рядом.

– Совсем-совсем? – Слова совершенно невинные, но только после вопроса я понял, что чем-то ее заинтересовал.

– На расстоянии вытянутой руки.

– И моя смерть тоже... На расстоянии вытянутой руки?

– Ваша чуть подальше... На расстоянии вытянутой ноги. А ваши ноги, как я заметил, достаточно длинны.

Девушка рассмеялась, я тоже изобразил лицом нечто напоминающее улыбку, чтобы не показаться уж совсем круглым идиотом.

Кроме девушек и меня, на пляже никого не было.

И Дом творчества писателей тоже был пуст.

Нет здесь писателей.

А говорят, в прежние времена сюда ломились инженеры человеческих душ, за каждое место дрались, за полгода заявки подавали, секретаршам конфеты носили коробками, чтоб понравиться, чтоб запомниться. Куда они все подевались?

Их тоже было много?

На их челне...

Иные что-то создавали, иные в море заплывали, а чаще просто поддавали.

Девушка почему-то настойчиво спрашивала о смерти, зацепило ее словцо, брошенное без всякой задней мысли. Неужели догадалась, неужели почувствовала, что от меня просто несет вонью смерти?

Может быть, может быть...

Меня сейчас могут искать на Багамах, Канарах, даже на Ямайке. С единственным стремлением – убрать. Но не в Коктебеле же... Не в сентябре же, когда опустевают пляжи, шашлычные, горные тропы и прибрежные воды. После летнего многолюдья, после круглосуточных загулов, когда ночи напролет земля содрогалась от грохота оркестров, визга женщин, осатаневших от безнадзорности...

После всего этого саднящая тишина кажется невыносимой.

Девушка больше ни о чем не спрашивала. Она произнесла все, что требуется в таких случаях, даже больше. За дальнейшими ее словами уже шла бы навязчивость.

Еще раз прислушался к себе, всмотрелся в темные свои глубины.

Печальная опустошенность.

Такое состояние бывает после затяжной болезни, когда однажды утром просыпаешься слабым, немощным, похудевшим, но здоровым.

Я поднялся, сунул ноги в шлепанцы, поднял рубаху и поволок, поволок ее по горячей гальке к выходу. Камни сухо поскрипывали под ногами, рядом шелестела неспешная волна, от Карадага дул теплый ветер, настоянный на осенних травах. Где-то рядом ощущалось присутствие людей, слышались негромкие голоса, призывный южный смех, но меня эти звуки нисколько не затрагивали.

И вдруг охватило острое ощущение – вокруг сентябрь, вокруг Коктебель, а я здесь один, обдуваемый ветром с гор. Загорелый, отощавший, пустой. И эта пустота была приятна, как и солнечный ветер, как и легкая волна на темно-синем море.

К сентябрю Коктебель остывал, и появлялась в нем почти непереносимая привлекательность. Камни уже не были столь горячи, и полуденный зной становился вполне терпимым. Хотя по опустевшим дорожкам все еще бродили красавицы, но уже не летние, другие, чуть остывшие после лета, после жизни, полной чего-то несбывшегося, – они все выглядели так, будто у них что-то важное не состоялось.

Все мы немного поостыли, поуспокоились, поубавилось желаний и куражу. Но то, что в нас осталось, то малое, что сохранилось, вдруг заострилось, наполнилось неутихающей жаждой доказать свое, остаться правым или хотя бы выжить и уже этим доказать свою правоту, в чем бы она ни заключалась.

Уж не я ли единственный и остался? Не исключено, не исключено... Я да вот еще некто, который шастает сейчас где-то по Багамам или по Канарам, сунув руку в карман и сняв предохранитель. Его глаза за темными очками прищурены бдительно и настороженно – он высматривает меня.

Удачи тебе, дорогой.

Не обознайся, не промахнись.

За себя ручаюсь – не обознаюсь. И не промахнусь.

И вдруг в мое самодовольное благодушие вошла тревога, беспокойство. Что-то было не так, что-то нарушило улыбчивое перебирание событий недавнего прошлого.

Я подошел к парапету, положил ладони на горячий бетон, взглянул на море, пошарил взглядом по берегу.

Внизу на камнях увидел девичье лежбище – несколько минут назад я был там. Девушки заметили меня, одна из них помахала тонкой загорелой рукой. Я ответил, она улыбнулась и пошире раздвинула ножки, впуская в себя солнце. Вот видишь, как бы говорила она, я не только снаружи, я и внутри вся залита солнцем, у меня и внутри все горячо, свежо и коктебельно. Она хотела убедиться в том, что я вижу ее раскованность и готовность.

Пристальнее взглянув в себя, я убедился еще раз – пусто. Пустота, пронизанная опасностью.

Я понял – меня можно вычислить.

А если можно, то уже вычислили.

Однажды, в хорошем уже состоянии, когда все мы были на одном челне и нам не было тесно... В грузинском ресторане, недалеко от станции метро «Проспект Мира»... Да-да, это случилось именно там, выходишь из метро – и налево... На столе стояло много шампанского, у нас всегда было много шампанского... Фирменный напиток. Серебряные ведерки, забитые кубиками льда, из них торчат серебристо-зеленые горлышки, все счастливы и расслаблены – удалось, получилось, состоялось. И я произнес слово «Карадаг». Не помню, по какому поводу, просто всплыло из глубин организма, добралось до языка, и глупый язык проговорил это словцо.

Карадаг.

Так вот, если кто-то это словцо вспомнит...

То у меня нет убежища.

И я сейчас, как вошь на гребешке, – виден со всех сторон.

Скользнув взглядом по щербатым вершинам Карадага, я спросил себя: будешь удирать? И ответил себе – нет. Если последние наши выстрелы прозвучат здесь – так тому и быть. Нет сил снова куда-то нестись, менять самолеты на пароходы, острова на материки, горы на равнины. Нет никаких сил. А если уж откровенно, то и некуда. Мир, оказывается, не так уж и велик. Места, где ты хочешь жить, можно перечислить по пальцам. Где-то в Греции найдется уголок, в Испании... Есть в запасе юг Сахалина...

Пусть шумят волны, дует с гор теплый ветер, настоянный на горькой крымской полыни, пусть набережная с каждым днем становится все безлюднее, пусть остывают камни парапета, мутнеют волны. Татары и узбеки, азербайджанцы и армяне уже закрывают шашлычные, чебуречные, хачапурные и прочие дерьмовые свои забегаловки. Шашлыки разогревают по нескольку дней, пока не купит какой-нибудь дурак, ошалевший от столовских харчей. И чебуреки давно превратились в подошвы, но торговцы продолжают их поджаривать и зазывать простодушных отдыхающих. В разговор с торгашами лучше не вступать – тут же начинают восторгаться Басаевым, Радуевым, Хаттабом, тут же с непонятным остервенением начинают материть русских. Ну и ехали бы жарить шашлыки к Басаеву, попробовали бы угостить своими чебуречными ошметьями Хаттаба...

Чужие люди.

А как тогда лилось шампанское! Какие счастливые брызги окропляли застолье! Как прекрасен был мир, распахнувшийся вдруг перед нами во всем своем великолепии! Он и сейчас не хуже, этот мир, но нет сил восторгаться им, принимать от него дары великодушные и бесценные. И уж нет тех людей, которые восторгались этим миром так искренне, так радостно и ошарашенно.

Погиб и кормчий, и пловец...

Или певец?

А может, подлец?

Меня легче узнать – я длинный. Моя голова всегда над толпой. Мой затылок уязвим для любого стрелка. Единственная надежда – он глупее.

И знает это.

И потому опаснее.

Он не будет искать удобный момент, подыскивать пути отхода, выбирать время суток, когда выполнить черную свою работу уместнее всего. Просто всадит мне три пули между ухом и виском, а потом спокойно шагнет в кусты, чтобы отлить. Он прекрасно знает, что здесь, в Коктебеле, ему нечего опасаться. Забросит пистолет в залитый водой строительный котлован, выйдет на дорогу и на первой же попутке рванет в Феодосию. Или в противоположную сторону – в Судак, Ялту. И не задумается даже – куда лучше, куда безопаснее. Не будет готовиться и колебаться. Да, он непредсказуем. Я уже слышал об этом – отправляясь на задание, он мог остановить машину, которая шла в нужном направлении, мог сесть в машину, которая шла в противоположную сторону, – и заходил с тыла.

Я его никогда не видел, ничего о нем не знаю, кроме одного – он всегда выполнял порученное. Даже когда заказчик уже был мертв. Кодекс чести. Если взял деньги, работу надо выполнить. Похоже, любит свое дело и даже получает от него удовольствие. Я не знаю его имени, возраста... Мужчина ли он? Женщина?

Оказывается, и это мне неизвестно.

Загорелые девочки легкой стайкой пропорхнули мимо. Та, которая выбрала меня, помахала рукой. Я ответил таким же взмахом. Она улыбнулась. Красивое, дерзкое лицо, хорошая осанка. В порядке девочка. И спереди, и сбоку, и сзади. Так бывает нечасто. Ее подруги засмеялись, оглянулись – видимо, было что-то между ними обо мне сказано... «Смейся, смейся громче всех, милое создание. Для тебя веселый смех, для меня – страдание».

Опять заглянул в себя, прислушался.

Тихо и пусто. Почувствовал себя неуязвимее. Я всегда становился слишком уж зависимым, когда связывался с такими вот... Солнечными.

Часы на руке пискнули два раза – значит, время обеда. Громыхнул запор столовой Дома творчества, и на пороге возникла Наташа – хулиганистая, доброжелательная, которая в свое время кормила всю советскую литературу, всех классиков, лауреатов, секретарей, главных редакторов. И надо же, всех помнит, о каждом может рассказать забавную столовскую историю.

– Кушать подано! – сказала она громким голосом, оповестив пустую, раскаленную под полуденным солнцем площадь, за которой посверкивало мелкой рябью море.

И я шагнул в полумрак пустого зала. Когда-то здесь невозможно было протолкнуться – гудели честолюбивые, возбужденные голоса самых знаменитых людей страны. Да, их было много на челне. Иные парус напрягали, иные пузыри пускали. Их монументальные жены и юные любовницы, понавезшие нарядов со всего света, не знали, где все это барахло показать.

Показывали в Коктебеле, на этой площади, в этой столовой.

А сейчас... На всем затемненном пространстве столовой я увидел лишь Андрея – какой-то полубанкир, полукиллер приехал отдыхать из Днепропетровска. Мордатый, молодой, замедленный, с молчаливым ироническим пониманием о себе и об остальном мире. Нас рассадили в разных концах зала, словно пометили нами размер громадного помещения. Мы поняли друг друга с первого взгляда. Мы были из одного племени – из обреченных.

Кажется, он тоже спасался. В его глазах я увидел ту же пустоватую печаль понимания, которая, наверное, была и у меня. Солнечные девочки клюют на такие взгляды. Они, глупые, видят совсем не то, что есть, они видят бесконечное, уверенное в себе спокойствие, обеспеченное круизами, лайнерами, островами и прочими прелестями, недоступными для них и потому особенно желанными.

Ошибаются.

Это не спокойствие.

Это пустота.

Когда-нибудь поймут, чуть попозже, чуть попозже, как говорит один мой знакомый следователь прокуратуры. Поймут, когда ничего уже нельзя будет исправить, когда их судьбы приобретут устойчивую необратимость. Впрочем, я не уверен, что им захочется что-либо менять. Канары, круизы, казино... Засасывают и лишают человека естественных, выверенных тысячелетиями ценностей.

Это я уже могу произнести совершенно уверенно.

На первое был суп. Прозрачная жижица с кружочками жира и зелеными пятнышками петрушки. Выхлебал охотно и даже с удовольствием. На второе – котлета с каким-то неузнаваемым гарниром. Съел только котлету. На третье – компот розового цвета.

Окна со стороны моря так густо заросли диким виноградом, что только изредка в них можно было увидеть просвет. Полумрак создавал ощущение прохлады и свежести.

– Как обед? – спросила Наташа, проносясь мимо с тележкой, на которой позвякивали пустые тарелки.

– Отлично!

– Добавки?

– Нет, спасибо. Чуть попозже.

– На ужин рыба.

– Буду ждать с нетерпением, – заверил я.

Меня вполне устраивало такое питание. Возникло ощущение, что благодаря убогости питания во мне что-то очищалось, шел какой-то благотворный процесс, сути которого я еще не понял. Но сознавал – что-то во мне происходит, идут какие-то непонятные, но желанные превращения.

Одно из окон столовой было свободным от зелени – то ли не успело зарасти, то ли его очистили, чтобы хоть немного осветить сумрачный зал. Через это окно я и увидел человека, до боли, до ужаса знакомого мне. Я бросился к выходу, пронесся среди столиков, выскочил на площадь. Но после полумрака зала оказался ослепленным и некоторое время беспомощно стоял в дверях, не в силах сдвинуться с места. Мелькнувшего мимо окна человека я догнал уже за рестораном «Богдан». Некоторое время шел за ним, потом положил ему руку на плечо и круто развернул к себе.

– Привет, Вася! – сказал я и тут же понял, что обознался.

Это был не он, не Вася.

Вася давно мертв.

– Извини, – я виновато развел руки в стороны.

– Бывает, – ответил незнакомый, чужой, ненужный мне человек. Но не улыбнулся, не простил. Похоже, я его напугал.

Когда я вернулся в сумрак столовой и подошел к своему столу, полубанкир Андрей из дальнего конца зала успокаивающе помахал мне полноватой рукой. Дескать, не переживай, бывает. И только тогда я сообразил, что свой обед уже съел и сюда мог не возвращаться.

– Добавки? – снова спросила Наташа.

– Нет, спасибо. Я за плавками вернулся. Плавки забыл на стуле.

В это время даже сентябрьское солнце выжигает с пляжа, с набережной самых отчаянных, самых стойких. На море частая рябь, с Карадага теплый ветер, в киосках полуживые от зноя девочки покорно досиживают оплаченное время. Ни пива, ни газет в это время никто не покупает. Какие покупки – выжить бы! Первые торговцы устанавливают в узкой пока еще тени фанерные щиты, расставляют на них картины, безделушки из раковин и камней, уже знакомый мне старик с седой бородкой расположился у каменной стены «Богдана» с красной, похоже, выточенной из кирпича безрукой Венерой.

Закрыв глаза, почти на ощупь, почти раздвигая руками обжигающие солнечные лучи, я направился к себе, в девятнадцатый корпус, в одиннадцатый номер. Раньше здесь позволено было останавливаться только классикам, имена и портреты многих из них красовались даже в школьных учебниках. Моего портрета в школьных учебниках нет, но кое-где, тоже в типографском исполнении, он имеется в наличии, и серьезные ребята всматриваются в мои глаза настороженно и опасливо. Они надеются, что я умер, но сомневаются. И правильно делают – никто не видел моего трупа. Я его тоже не видел.

На весь корпус нас трое – какой-то молодящийся тип с редкими волосами, выкрашенными в рыжий цвет, инакомыслящий еврей из Нью-Йорка, что-то находящий для себя на этом полудиком берегу, и я – личность без определенных занятий, без багажа, но с деньгами. О том, что я с деньгами, шустрые торговцы прознали на следующий же день и теперь наперебой предлагали мне кольца с местными камнями, фотографии Карадага, керамические подсвечники, пучки целебных трав. Похоже, всех их сбила с толку пустота в моих глазах. Они приняли ее за состоятельность.

И надо же, не ошиблись.

Войдя в прохладный полумрак номера, я закрыл дверь на два оборота ключа, потом закрыл дверь из прихожей, задернул шторы. И только тогда почувствовал себя в безопасности.

– Боже, как хорошо, – выдохнул я, падая раскаленным на солнце лицом в прохладную подушку. – Как хорошо...

Звуки, казалось, исчезли, расплавленные зноем. Сквозь вибрирующие струи воздуха лишь изредка пробивались негромкие голоса, ленивый лай собак, визг осчастливленной чьим-то вниманием женщины.

У уличных пробок много недостатков. Тягостное ожидание, рев и вонь перегретых моторов, нервозность, которая как бензиновые испарения пропитывает застывшие в злой беспомощности машины, пустая потеря времени, кажется, лишающая тебя последнего шанса в жизни. Ты уверен, что, не попади в эту вот пробку, все в твоей судьбе повернулось бы иначе – с обилием радостных встреч и счастливых находок. А теперь вот не будет ни встреч, ни находок, и вообще жизнь пойдет вкривь и вкось.

Много недостатков в уличных пробках – от сгорающего бензина, вместе с которым сгорают твои деньги, до раздраженности, которая наполняет тебя доверху. Кажется, она стекает по тебе потом, и даже рубашка твоя взмокла от этой человеконенавистнической раздраженности! И кто знает, сколько часов, сколько лет, в конце концов, пройдет, прежде чем ты избавишься от нее и сможешь вздохнуть легко и освобожденно, будто вышел за тяжелые ворота тюрьмы, где томился долго и несправедливо.

Но есть, есть и нечто положительное в этом гнетущем ожидании рядом с перегретым мотором и дергающимся водителем. Хочет того человек или нет, а слова он произносит, слова не только разумные, не только осторожные да продуманные, – всякие слова, разные.

– Москва, она и есть Москва, – негромко произнес пассажир, невидяще глядя в пыльное ветровое стекло, за которым не было ничего, кроме раскаленного воздуха да вздрагивающих от нетерпения машин.

– Это чем же тебе Москва поперек горла стала? – не глядя на него, спросил водитель, чутко уловивший в словах пассажира неприятие города.

– Поперек горла вроде как ничего не стало... А вот поперек дороги... Сам видишь.

– У вас, конечно, лучше, в вашем тмутараканском ханстве? – раздраженно спросил водитель – тощий, фиксатый, небритый.

– Гораздо, – ответил пассажир.

– Везде хорошо, где нас нет.

– Там, где мы, – тоже хорошо.

– Да?! – резко обернулся водитель, опять уловив какое-то унижение. – А где мы – там плохо?

– Как скажешь, – усмехнулся пассажир, выиграв эту маленькую перебранку. Понял это и водитель.

– А пошел ты на фиг! – сказал он и сплюнул в открытое окно.

Они застряли как раз напротив Института Склифосовского. Машины шли в обе стороны, разворачивались, гудели, над некоторыми уже поднимались прозрачные облачка пара. Проспект Мира почти ничего не отсасывал из этой пробки, со стороны Сретенки, от «Детского мира», с каждой зеленой вспышкой светофора поступали все новые вливания раскаленных машин – бился своеобразный пульс городской жизни.

Пассажир озадаченно посмотрел на водителя, выпятил вперед губы, как бы огорченный откровенной грубостью, несдержанностью собеседника, и принялся рассматривать внутренность машины, уделяя внимание всем тем мелочам и подробностям, которые нисколько не интересовали его минуту назад. И вдруг взгляд пассажира остановился на карточке водителя в пластмассовом конвертике. Там значилась фамилия – Здор.

– Так ты – Здор? – спросил он с улыбкой.

– Ну.

– Здорово!

– Это что же тебя так распотешило?

– Первый раз встречаю такую фамилию.

– И последний, – с некоторой горделивостью произнес водитель. – Больше таких нет. Я один – Здор.

– А дети?

– И дети тоже Здоры.

– Или Здорята?

Водитель пожал плечами и тронул машину с места. Проехав метров пять, он опять вынужден был остановиться, уперевшись в широкий зад «пятисотого» «Мерседеса».

– А в той машине наверняка кондиционер, прохлада и полная тишина.

– Там есть еще бар с холодильником, – усмехнулся водитель. – Чтоб они все посдыхали!

– Зачем? – пассажир пожал плечами. – Хорошие ребята. Деловые, четкие, обязательные. Держат слово, не позволяют другим расслабляться. Хочешь такую?

– Что? – протянул Здор с таким выражением, будто ему предложили слетать на Луну.

– Я спросил – хочешь иметь такую же? – спокойно повторил пассажир. В его голосе явно прозвучали равнодушие, невозмутимость и даже некоторая скука, заставившие Здора посмотреть на него уже без насмешки. Он увидел в глазах пассажира именно ту пустоту, которая убеждала – тот не шутит.

– Ты еще спроси – хочу ли я трахнуть Шарон Стоун!

– Не советую.

– Почему?

– Это тебе обойдется во столько же, сколько стоит такая тачка, – пассажир кивнул в сторону задастого «Мерседеса», который перекрывал им все пути, все возможности вырваться вперед. – А там смотри, выбирай чего хочется больше.

– Если у меня будет такая машина, Шарончиха сама в салон залезет. И не захочет вылезать.

– А знаешь, очень даже может быть! – рассмеялся пассажир, откинувшись на спинку сиденья. И в этот момент Здор впервые бросил на него придирчивый, даже подозрительный взгляд.

Тот был явно выше, крупнее водителя, и даже в том, как сидел, чувствовалась раскованность, готовность поступать решительно и быстро. Слова, которые он произносил, тоже подтверждали эту готовность. Пассажир не навязывался со своими истинами, ни на чем не настаивал – и в этом ощущалась сила. Свободный светлый пиджак с подкатанными рукавами, светлые брюки, не штаны, а именно брюки, туфли из плетеной кожи выдавали некую состоятельность. Все на нем было свежее, незаношенное, незастиранное.

– Хочу, – неожиданно сказал водитель, негромко, вроде про себя, но от этого слово прозвучало с некоторым вызовом.

– Что хочешь? Шарон хочешь? Стоун?

– Машину.

– Такую? – пассажир кивнул в сторону «Мерседеса».

– Можно такую. Ты предложил? Отвечаю – хочу.

– Заметано, – пассажир передернул плечами, искоса глянул на Здора, и в глазах его впервые за всю поездку сверкнул огонек если не дьявольский, то очень на него похожий. – Заметано, – повторил он уже как бы для себя, прикидывая что-то свое, одному ему известное.

– Когда получать? – Здор поиграл желваками, что могло означать только одно – не верил он пассажиру и если уж ввязался в этот бестолковый разговор, то лишь по одной причине – ткнуть того мордой в собственные пустые слова.

– Значит, так, Здор...

– Михаилом меня зовут.

– Значит, так, Михаил, – невозмутимо поправил сам себя пассажир. – Кстати, меня зовут Игорем. Игорь Выговский. Принимается?

– Сойдет.

– Так вот... Я не трепался. И не надо делать вид, что ты мне не веришь. Веришь. Хочешь такую тачку? Она у тебя будет к концу года. Помолчи! – твердо произнес Выговский, заметив, что Здор опять хочет что-то возразить, перебить, вставить слово злое и бестолковое. – Заметь, я сказал – вот такую. Не лучше и не хуже.

– Это как понимать?

– Понимать надо так... Этой машине не меньше пяти лет, – Выговский кивнул в сторону «Мерседеса». – Значит, и мы с тобой говорим о машине, которая будет примерно в таком же состоянии. В возрасте пяти лет. Во всяком случае, не старше семи.

– Но «пятисотый»?

– «Пятисотый». Если сам к тому времени не передумаешь и не захочешь «жигуля».

– Не захочу.

– Семья? Дети? Квартира? – спросил Выговский.

– Да.

– Дача?

– Да.

– Это хорошо.

– Согласен, дача – это неплохо, – Здор ерничал из последних сил, понимая в глубине души, что он уже во власти этого странного пассажира, которого согласился подбросить на площадь трех вокзалов. В багажнике лежал небольшой его чемоданчик, из чего следовало, что Выговский едет не встречать – он собрался уезжать.

Куда?

Кто его знает!

С площади трех вокзалов можно уехать куда угодно.

– Такая машина в зависимости от состояния... стоит где-то в районе двадцати тысяч долларов.

– Не возражаю! – сказал Здор опять с непонятным раздражением, опять с вызовом.

– Поздно возражать.

– Это как? – дернулся Здор.

– Ты уже согласился. И я согласился. Остались некоторые подробности.

– Какие еще подробности?

– Работа, старик. Работа.

– Что я должен сделать?

– Ничего, – Выговский широко улыбнулся. И опять в его глазах сверкнул огонек сатанинского азарта. – Будем сотрудничать. Вот и все. – Он протянул Здору визитную карточку, вынув ее из нагрудного карманчика пиджака движением легким и неуловимым.

Здор опасливо взял картонку, тронул машину с места, проехал метров пятнадцать, опять уперевшись в «Мерседес». И только тогда вчитался в визитку.

– Председатель правления концерна... – Голос Здора как-то сразу осел, сделавшись сиплым и негромким. – И сколько же народу в этом концерне?

– Уже двое.

– И это... Кем же я буду?

– Начальник транспортного цеха. Годится?

– Хохма, да? – Оцепенение, охватившее было Здора, откатило, и он опять сделался ершистым и усмешливым. Резко вытерев запотевшие руки о штаны, он хохотнул, крутанул головой, как бы изумляясь собственной доверчивости, весело глянул на Выговского, снова тронул машину, проехав еще десяток метров. – Ладно, – сказал он, как бы прощая пассажиру неуместные шутки. – Тебя к какому вокзалу?

– Ярославскому. На Север еду.

– Север – это хорошо, – кивнул Здор одобрительно.

– Наша фирма называется «Нордлес». На карточке написано.

– Красиво звучит.

– Я ведь не случайно к тебе подсел, – сказал Выговский как бы между прочим, будто все сказанное до этого не имело слишком большого значения.

– Да-а-а? – протянул Здор. – Чем же это я привлек к себе внимание?

– Знающие люди посоветовали. Вот, дескать, человек, который тебе нужен.

– И какие же это во мне прелести вдруг обнаружились?

– Они обнаружились не вдруг. Ты ведь бывал на Севере, да? Сколько лет там провел?

– Сколько надо.

– От звонка до звонка? – уточнил Выговский.

– Можно и так сказать.

– Хочешь поехать со мной?

– Прям счас? – Здор и сам не заметил, как кратко спросил, будто одним выдохом. Вроде и усмешливо, вроде анекдот подхватил, но была в его голосе, в вопросе, в быстроте ответа готовность если и не ехать с незнакомцем на Север, то хотя бы обсудить эту затею.

– С билетами проще стало. Поезда ходят полупустые. В купе по одному, по два человека.

– Это если туда ехать.

– Но мы ведь и едем именно туда.

– А назад?

– Как с делами управимся... Через неделю вернемся.

– Много дел?

– И от тебя зависит.

– «Нордлес», говоришь? – это были первые слова, которые Здор произнес всерьез. Он начал понимать, что треп давно кончился, да и вообще, был ли треп между ним и этим роскошным хмырем в пиджаке с подкатанными рукавами?

– Там все написано, – Выговский показал на визитку, которую Здор опасливо положил на приборный щиток, поодаль от себя, словно чувствуя исходящую от нее недобрую силу.

Пробка наконец немного рассосалась, машины медленно, но уже безостановочно двинулись по Садовому кольцу. «Мерседес», который все это время маячил перед глазами, рванул вперед, и ни один «жигуленок», ни один грузовик не осмелились остановить его, поприжать, оттеснить. «Мерседес» просто прошел сквозь поток машин, пересек несколько разделительных линий и уверенно свернул к банковским небоскребам.

– Вот так надо ездить, – сказал Выговский.

Здор молча взглянул в его сторону, отметив про себя ровные зубы, загорелую шею, раскрытый ворот белой рубашки, оттеняющий загар. Он ценил в себе этакую приблатненную непочтительность, с кем бы ни разговаривал и о чем бы ни шла речь. И сейчас, понимая, что невольно, сам того не заметив, попал, все-таки попал в зависимость к этому роскошному господину, который отправляется на Север совсем не так, как в свое время отправлялся он, Здор не мог изменить себе и изо всех сил старался сохранить тон.

– «Мерседес», конечно, хорошая машина, – медленно заговорил он. – И Шарончиха неплохая баба... А Шарончиха в «Мерседесе» – это, наверно, вообще полный отпад... Только вот что... Мне ведь с ней не совладать.

– Почему?

– По той же причине, по которой и ты не совладаешь.

– За себя я спокоен, – посерьезнел Выговский.

– Я тоже за себя спокоен, – Здор почувствовал, что взял верный тон, и как бы обрел уверенность. – Если уж называть вещи своими именами, если уж говорить откровенно...

– На это и надеюсь, – вставил Выговский.

– Не надо, – отмахнулся Здор, осознав вдруг, что Выговский допустил ошибку. Этими вот простенькими словами он выдал и свою зависимость от Здора. И все, что он говорил о Шарон Стоун и «пятисотом» «Мерседесе», действительно могло оказаться просто трепом. Выговский тоже понял, что промахнулся, его слова, которые вроде бы должны были польстить Здору, оказались пустоватыми. – Так вот, – Здор дождался стрелки на светофоре у Министерства путей сообщения и свернул влево, вниз, к площади трех вокзалов. – Так вот... Игорек. Я ведь прежними делами не занимаюсь.

– И прекрасно!

Оба сразу почувствовали, что и эти слова слабоваты.

– Не занимаюсь, – повторил Здор. – У меня теперь другие игры. Если кто указал на меня пальцем... Передавай тому человеку большой привет. – Здор подождал, пока проедет трамвай со стороны Красносельской, свернул круто влево и пристроился у высокой железной ограды рядом с туристским автобусом. – С тебя сто рублей.

Выговский молча вынул деньги, отсчитал десять сотенных купюр и положил их на приборную полку, накрыв ими собственную визитку.

– А теперь слушай. Я ведь всерьез предлагал тебе ехать со мной. Ты работал в леспромхозах. Знаешь местных. Условия. Начальство. Там же не только зэки, там и воинские части. Им нужно питание, обмундирование, начальству нужны деньги, хорошие деньги, у них нет техники, горючего... И так далее.

– И пойдут эшелоны на юг? – спросил Здор.

– На запад тоже.

– Там уже ждут?

– Заждались, – Выговский посмотрел на часы. – Так что? Едешь? Время есть.

– В другой раз. Если он будет, конечно.

– А почему ему не быть?

– Мало ли, – Здор склонил голову к тощеватому плечу. – Жизнь богата в своих проявлениях. То морду покажет, то зад... И не знаешь, что лучше. Вроде и морда – но оскаленная. Вроде зад – но добродушный и незлобивый... Так кто на меня-то вывел?

– Не скажу! – Выговский рассмеялся. – Как это в песне поется... Пусть останется глубокой тайною.

– Нет ничего тайного, что бы не стало явным.

– Ого! – восхитился Выговский. – Библию почитываешь?

– С ментами общаться пришлось. Чуть ли не каждый следователь мне эти слова приводил. И я поверил – правду говорят.

– До скорой встречи! – Выговский протянул руку.

– Бог даст, свидимся. – Узкая ладошка Здора утонула в широкой лапе Выговского. Была она, несмотря на жару, прохладной, и Здор явственно почувствовал властность, таившуюся в этой ладони. Женщины, должно быть, это чувствуют острее или, лучше сказать, обреченнее. Здор не пытался сопротивляться сильному пожатию Выговского, лишь усмехнулся про себя – знал он таких вот красавчиков, которые не упускали случая показать свое превосходство, в чем бы оно ни заключалось. Выговский увидел его скрытую усмешку и поспешно ослабил рукопожатие – это тоже была ошибка. Не надо бы ему вот так сразу настаивать, давить, возвышаться.

Когда он вышел из машины и затерялся в толпе, махнув на прощание высоко поднятой рукой, Здор поднес ладонь к лицу, понюхал и ощутил сладковатый запах – так пахнут арабские духи, в них всегда есть приторная сладковатость. Это его озадачило – у Выговского должен быть другой запах, не столь откровенно женский.

Золотой змей на шпиле Казанского вокзала сверкал в розоватых лучах закатного солнца, возле универмага «Московский» толпились люди, зазывалы через динамики приглашали посетить могилу Высоцкого, могилу Паховомой, могилу Квантришвили, могилы Листьева и Миронова, побывать среди могил Ваганьковского, Новодевичьего и еще каких-то кладбищ. Казалось, люди только для того и приезжали в Москву, чтобы побродить среди могил, будто больше здесь смотреть-то нечего, заняться нечем, среди живых и повидать-то некого. И надо же – лезли в автобусы тетки с сумками, пацанье в джинсах, девицы в таких коротких юбках, что каждый желающий мог оценить красоту и изысканность их ягодичных складок.

Как же – в Москву приехали!

Не лыком шиты!

Здор сидел за рулем, не прикасаясь ни к визитке Выговского, ни к его деньгам. Он не решался сунуть их в карман, словно ждал какого-то ему одного понятного разрешения, знака, сигнала.

– Слово предоставляется начальнику транспортного цеха, – пробормотал он. – Интересно. Жизнь, выходит, не кончилась... Жизнь, выходит, еще только начинается.

Неожиданно в боковое стекло раздался резкий частый стук – наклонившись и покраснев от натуги, в салон заглядывал толстый мужик.

– Свободен? – спросил он.

– Пока свободен, – усмехнулся Здор, открывая дверцу машины.

– Что значит пока? – требовательно спросил мордатый, видимо, боясь московского подвоха.

– То и значит. Неизвестно, останусь ли свободным завтра. А сегодня свободен, о чем и докладываю. Чистосердечно и искренне.

– На Ваганьковское отвезешь?

– Отвезу. А что там, на Ваганьковском?

– Высоцкий.

– Это который поет?

– Он и песни поет, он и горькую пьет, и еще кое-чем занимается, – жизнерадостно рассмеялся толстяк, падая на переднее сиденье. – У меня два часа до поезда. Успеем?

– Смотря сколько будешь на могиле комлать.

– Минут пятнадцать надо потолкаться, потоптаться... А?

– Тогда успеем.

– А что это у тебя деньги на виду? – Толстяк показал на пачку сотенных. – Нехорошо. Деньги не любят открытого пространства. Они в темноте размножаются, в помещении тесном, в воздухе затхлом. От сквозняков дохнут. Улетучиваются.

– Согласен. – Здор сложил купюры пополам и сунул их в карман.

– И на пуговицу застегни, – напомнил толстяк.

– Застегну, – усмехнулся Здор. Он дождался знака, который позволил бы ему взять деньги. Визитку сунул в тот же карман. И тронул машину с места.

– Только мне и назад надо.

– Успеем.

– Две сотни хватит?

– Три.

– Две с половиной! – Толстяк напряженно уставился на Здора.

– Пусть так, – Здор почувствовал, что ему совершенно безразлично, сколько денег даст ему этот любитель Высоцкого, да и даст ли вообще. Откуда-то из прошлого дохнуло ветром холодным и тревожным. И леспромхоз, промерзшие стволы деревьев, снег по пояс, визг пил – все это вдруг приблизилось, окружило его, сдавило со всех сторон. Он, кажется, даже ощутил запах мерзлой древесины. – Ох, недоброе чует мое сердце, – пробормотал он вслух. – Ох, чует мое бедное сердце...

– Что? – насторожился толстяк. – Пробки на дорогах?

– Пробки бывают только в бутылках! – зло и весело ответил Здор. – Да и то не во всех. Только в полных, мужик, только в полных!

Проснулся я, когда солнце уже приблизилось к острым шпилям Карадага. Жара спала, и снова зазвучали в парке Дома творчества человеческие голоса. Некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам, которые просачивались сквозь двери лоджии. В соседнем ресторане уже загрохотал оркестр – к ночи он наберет такую силу, что будут дребезжать мои окна и колыхаться шторы. Будут истерично и натужно визжать женщины, уверенные в том, что наступила наконец и для них настоящая жизнь с застольями, ночными купаниями и танцами до упаду. Я уже убедился – визжат в основном полненькие такие, с тяжелыми ногами тетеньки на пятом десятке, дорвавшиеся до счастливых времен. Их кавалеры – молчаливые мужички с крутыми плечами и натруженными руками.

Рядом Донбасс.

Эти тоже дорвались.

Я вышел на лоджию.

Внизу, мимо подъездов прогуливались мамы с детишками. Они встревоженно, даже с каким-то благоговением поглядывали на окна – как же, Дом творчества писателей, здесь создаются художественные произведения. Как-то встретил плакатик... «Тише, тише, тише, тише! Кто-то где-то что-то пишет». В этом Доме давно уже никто не пишет.

Отписались.

Миновали счастливые времена, когда государству требовались их творения, а они эти творения поставляли обильно и в срок.

Пришли другие времена.

Прежние читатели уже не могут купить книг, не по карману, а пришедшие им на смену другие читатели потребляют исключительно криминальные романы. А эти криминальные романы тоже, оказывается, не столь уж простое дело, прежняя сноровка не выручает, опыт по созданию производственных произведений не годится совершенно. Далеко не каждому удается нащупать тонкую грань между собственной ограниченностью и детективной занимательностью. Да, большие таланты терпят сокрушительные поражения и признают полнейшую свою несостоятельность. То-то они, бедные, озадачены, то-то они, бедные, сконфужены.

Слышал я здесь их причитания после третьего стакана каберне. Делился как-то один классик наболевшим. «Столько, говорит, кровищи подпустил в свою рукопись, столько трупов навалил почти на каждой странице! А какая, говорит, у меня постель в романе! Какая изысканная порнуха! Не говоря уже о том, что можно все тонкости мата изучать по каждой главе... И надо же – отвергли, подлые! Значит, маловато крови, значит, недостаточно трупов!» И слезы отчаяния, оскорбленности, слезы непонимания и обиды катились из его маленьких, но чрезвычайно выразительных глаз.

Мне нужно было продлить срок моего пребывания. Дом творчества был почти пуст, и я надеялся, что сложностей с этим не будет. Одноэтажное административное здание было рядом, и, заперев двери на все обороты ключа, я направился к директору.

Сумрачный прохладный вестибюль был пуст. Стены украшали две громадные картины. На одной были изображены Золотые ворота – продырявленная скала в море, на второй почему-то подмосковный заснеженный лес. Видимо, какой-то живописец расплатился картинами за свое здесь пребывание.

– Можно? – заглянул я к директору.

– Входи! – Леонид Николаевич гостеприимно махнул рукой. – Как отдыхается?

– С каждым годом все лучше.

– Коньячку?

– Можно. – Я присел к приставному столику.

Леонид Николаевич был плотен телом, улыбчив, подвижен. Что-то простецкое сквозило в его манерах, что-то простоватое – похоже, не всегда он был большим начальником, не всегда командовал отдыхом классиков и лауреатов.

Пока директор ходил к шкафу за коньяком, я по привычке, по прошлой своей, наверно, уже невытравляемой привычке, скосил глаза в его ежедневник. Телефоны, даты, имена...

И вдруг...

Изморозь, иначе не скажешь, изморозь пробежала зябкой волной по всему моему телу – я увидел в блокноте собственную фамилию. Не ту, под которой жил здесь, не ту, под которой мотался по белу свету, я увидел в блокноте обведенную овальной линией собственную свою истинную фамилию.

– Наш коктебельский поэт сказал потрясающие слова. – Леонид Николаевич возник из-за моей спины, поставил на стол бутылку, две маленькие хрустальные рюмки и сел напротив.

– Хорошие слова? – единственное, что я мог произнести в эти секунды.

– Я пью божественный напиток – коньяк с названьем «Коктебель». Он будто драгоценный слиток... Ну, и так далее.

– Знаю, – сказал я. – Слава Ложко. Эти стихи выбиты в его ресторане на гранитной плите... Позвоню?

– Конечно, – Леонид Николаевич радушно махнул рукой в сторону телефона.

Я встал, обошел вокруг стола, сел в начальственное кресло, придвинул к себе телефон, заодно, как бы между прочим, придвинул ежедневник и, наугад потыкав пальцем в первые попавшиеся кнопки, склонился над блокнотом.

Так и есть.

Моя фамилия записана на странице, помеченной сегодняшним днем. Я редко слышу удары собственного сердца, но сейчас почувствовал. Частые, сильные удары, от которых, кажется, прогибалась грудная клетка.

– О! – воскликнул я радостно, тыча пальцем в ежедневник. – Этот товарищ тоже приезжает?

– Который? – Леонид Николаевич склонился над блокнотом, вчитался в мою фамилию и равнодушно махнул рукой. – Да нет... Кто-то спрашивал, не отдыхает ли у нас этот человек.

– И что? Отдыхает?

– Я обещал уточнить. Завтра опять будут звонить.

– Откуда?

– Даже не знаю. – Леонид Николаевич был беззаботен и разливал золотистый коньяк недрогнувшей своей мощной рукой. – Вроде междугородний звонок. А ты что, знаешь его?

– Встречались, – ответил я со все еще колотящимся сердцем.

– Водку пили?

– Было.

– Если водку пили, значит, почти родня. Знаешь, как говорят в Большом театре?

– А как говорят в Большом театре?

– Хочешь петь – пей. – Леонид Николаевич рассмеялся, поднял свою рюмку, мы чокнулись.

Все у нас получилось прекрасно. Коньяк оказался отличным, Леонид Николаевич наполнил рюмки снова, и жизнь продолжалась, мы весело обсуждали писательские проблемы, хохотали, хлопали друг друга по плечам, а за окном садилось солнце, спадала жара, слышались приморские людские голоса, которые, конечно же, звучали совсем не так, как звучат городские, учрежденческие, трамвайные, хотя могут принадлежать они одним и тем же людям.

Да, жизнь продолжалась, но была она уже другого цвета. В окружающую голубизну вдруг влились черные разводы. Они постепенно таяли, растворялись, исчезали, но общий тон неба и моря, общий тон околосолнечного слепящего пространства приобретал явно сероватый оттенок.

Это что же получается?

Вычислили, нащупали, засекли, установили, обнаружили?

Значит, все-таки услышал тогда кто-то мое неосторожное слово «Карадаг». Я хотел спросить у Леонида Николаевича еще что-то о звонившем, но остановился. Делать этого было нельзя – я уже задал все вопросы, которые казались бы уместными и естественными. Наверняка звонили не только сюда – звонили в пансионат «Голубой залив», на турбазу, в агентство по подбору частного жилья...

– Еще по глоточку? – спросил Леонид Николаевич.

– Нет, спасибо. Хорошего понемножку, – я поднялся. – Надо увидеться с одним человеком.

– Уже есть с кем? – усмехнулся директор.

– Надеюсь, – я неопределенно повертел ладонью в воздухе – дескать, как знать, как знать, что ждет нас этим вечером, какие неожиданности готовит для нас жизнь.

– Ну что ж, заходи! – Леонид Николаевич пожал руку и тут же забыл обо мне, потянулся к телефону – директорские обязанности не заканчивались никогда.

Я вышел на крыльцо, постоял некоторое время, раскачиваясь с пяток на носки. Руки мои были в карманах шортов, на глазах темные очки, на голове кепка с большим курортным козырьком, на ногах поношенные шлепанцы – ничего не осталось от того роскошного хмыря, которым я был совсем недавно.

Сойдя с крыльца, я медленно пошел, никуда не сворачивая, и через полсотни метров уперся в бывший летний кинотеатр. Сейчас здесь показывали обезьян, змей, пауков и прочую нечисть. Посетителей не было, обезьяны протягивали сморщенные, натруженные ладошки, змеи смотрели немигающе, решив, видимо, про себя, что не все кончено, что они еще сумеют что-то там доказать, что-то там утвердить...

Короче, я испытывал нечто похожее.

Подобьем бабки.

Вывод первый – обо мне не забыли, меня ищут. Значит, кто-то получил заказ. И намерен этот заказ выполнить. Вряд ли он знает, что заказчика уже нет в живых. Это не имеет значения. Аванс получен – надо отрабатывать. Всегда найдется тот, кто заплатит остальное.

Вывод второй – он знает, где искать.

Вывод третий – я узнал об этом своевременно. Значит, не поздно еще кое-что предпринять. Звонок был междугородний, следовательно, у меня есть немного времени.

Но возникает еще одно соображение – звонил диспетчер, а исполнитель уже здесь. В таком случае он не знает меня в лицо и запросил поддержки. Однако он не может не знать обо мне совершенно ничего, какие-то зацепки у него наверняка есть. Может быть, их оказалось недостаточно, может быть, по этим зацепкам он не смог меня установить...

Да, это наиболее вероятный вариант.

Звонить наобум и спрашивать случайных людей, называя фамилию...

Это слишком зыбко.

Это слабо.

Это, в конце концов, непрофессионально. Так не делается. Человек высылается по адресу и отрабатывает то, что ему положено.

Вывод последний и главный – исполнитель уже здесь, в Коктебеле, но пока в растерянности. Я еще не на мушке.

Вполне возможно, я уже пил с ним, трепался о чем-то, как-то себя выдал. Но хорошо хотя бы то, что знаю наверняка – он здесь. Он бродит со мной по одним дорожкам, нежится на одном пляже, может быть, даже питается в одной столовой. Уж не сидит ли он со мной за одним столом?

В столовой за моим столиком оказался новичок.

– Не возражаете? – спросила Наташа.

– Нет, не возражаю.

– Он каждый год приезжает.

– Тем более, – сказал я. Если приезжает каждый год, значит, его-то опасаться не надо.

Напротив меня сидел человек с голубыми блеклыми глазами, худощавый, лысоватый, с мозолистыми ладонями. Но это была не натруженность землекопа или могильщика, скорее натруженность спортсмена. Взгляд цепкий, немигающий, пристальный. У исполнителей таких не бывает. Исполнители благодушны в общении, расслаблены и снисходительны. Они-то знают, что последнее слово всегда за ними. У них нет надобности что-то доказывать, отстаивать, утверждать. Они улыбчиво и охотно соглашаются со всем, что им говорят. Сочувственно и согласно кивают и уже высматривают на тебе ту самую точку, то самое местечко, в которое удобнее всего...

– Алевтин, – мой сосед протянул руку через стол. – Это не фамилия. Это имя.

– Очень приятно. Евгений.

Я уже давно заметил, что представляться чужим именем всегда легче и проще, чем собственным. Называя истинное свое имя, ты уже берешь на себя какую-то ответственность, уже вынужден отвечать за слова и поступки. А так, что бы ни сморозил, как бы ни поступил, к тебе это не пристанет, как не пристанет чужое тебе, может быть, даже ненавистное имя.

– Или просто Лева, – продолжал представляться сосед.

– Со мной можно поступить точно так же. Каждый раз произносить Евгений... Тягостно, долго, глупо.

– Согласен! – весело подхватил мой новый знакомый и принялся за свой ужин. Котлету он резал ножом, старательно укладывал отрезанный кусочек на вилку и уже с вилки захватывал губами. Точно так же он поступал и с кашей. Смотреть на него было занятно – на кончик ножа он подцеплял ком каши, перекладывал его на вилку и только после этого отправлял в рот. По его представлениям, это, очевидно, должно было говорить о хорошем воспитании и знании изысканных манер. Из чувства противоречия я к ножу не притронулся вовсе. Передавливал котлету вилкой, вилкой загребал кашу и прекрасно при этом себя чувствовал.

– Надолго? – спросил я.

– Две недели. Больше нет смысла. Погода испортится, похолодает, задуют осенние ветры, и Коктебель, как таковой, исчезнет.

– Журналист?

– Как догадался?

– Писатели более церемонные, самоуглубленные, преисполненные величия и неповторимости.

Алевтин весело, даже с какой-то надсадностью рассмеялся – ему было приятно слышать о писателях нечто уничижительное. Видимо, не всегда отношения с писателями, если таковые и были, складывались у него легко и просто.

– Но книги у меня есть. – Алевтин поднял вилку зубьями вверх, как бы подчеркивая значение своих слов, дескать, и мы не хухры-мухры.

– Да-а-а? – удивился я, наполнив свой голос восторгом и обожанием. – О чем?

– Как тебе сказать, – он раздумчиво подцепил ножом и положил на вилку комочек каши, отправил ее в рот, не торопясь принялся жевать. – Всевозможные чрезвычайные проявления человеческой жизни.

– Но это опасно? – прикинулся я полным дураком.

– Случается, – кивнул он с некоторой скорбью. Замер на какие-то секунды, и его остановившийся взгляд, похоже, был устремлен в прошлое, где было ему тяжело, где подстерегали опасности и жизнь висела на волоске. – Афганистан, Чечня, Чернобыль – это все этапы моего пути, – Алевтин печально улыбнулся, чуть развел ладони в стороны, мол, тут уж ничего не изменить.

– Завидная судьба!

– Знаешь, завидной она стала, когда я убедился, что выжил.

– Таких людей встретишь не часто, – я из последних сил подыгрывал моему соседу, чувствуя, что это у меня получается – любой восторг, самый хилый, он заглатывал не раздумывая.

– Могу похвастаться, – он цепко посмотрел на меня, словно прикидывая – стоит ли делиться заветным. – Могу похвастаться – я считаюсь участником Афганской войны, имею удостоверение чеченской кампании, получаю пособие как пострадавший от Чернобыльской катастрофы, а кроме того – являюсь почетным космонавтом.

– А так бывает?

– Со мной вот случилось, – он недоуменно пожал плечами, словно удивляясь собственной судьбе. – Представляешь, вызывает редактор, Анатолий Владимирович, и говорит... Предстоит, говорит, небольшая командировка... На орбиту.

– И что?

– Пришлось слетать. Ненадолго, правда, недели полторы был с ребятами. Сдружились мы – отпускать не хотели, запрос посылали в Центр управления полетами... Но, сам понимаешь... Пришлось вернуться. Но на Землю-матушку насмотрелся из космоса вволю. Уж теперь-то я знаю, где мы живем.

– А это... Чернобыль? Неужели облучился?

– Врачи не признают, но я-то чувствую, – Алевтин смотрел сквозь меня, смотрел прямо в радиационное пространство и, похоже, видел себя, неукротимого, в недрах четвертого блока Чернобыльской станции. – Повидал я кое-что на этой земле.

– Притомился?

– С чего ты взял?

– Ну, если приехал сюда дух перевести, на камушках полежать, в волнах поплескаться... Значит, возникла надобность?

– Знаешь, возникла! – охотно подхватил он, уловив в моих словах почтение, признание его усилий. – Захотелось смены впечатлений.

– Понимаю, – кивнул я. – Как это мне близко!

– А сам откуда?

– Кемерово. – Это был город, о котором я не знал ровным счетом ничего. Вроде угольный край, вроде сибирский, кажется, там что-то с шахтерами происходило.

– Писатель?

– Журналист.

– Ага, – кивнул он, подбирая губами с вилки очередной комочек каши. – Наш человек. О чем пишешь?

– Криминальная революция, нашествие преступных группировок, заказные убийства, – на эту тему я мог говорить бесконечно с прекрасным знанием материала и таких подробностей, о которых наверняка ничего не слышал мой новый друг Алевтин.

– Как и везде, – сочувственно произнес он. – Как и везде, – повторил Алевтин, кивая и пережевывая кашу. – Вроде и печально, но, с другой стороны, какой всплеск чувств, впечатлений, потрясающих историй, судеб, характеров!

– Может быть, может быть, – мне подобные мысли не приходили в голову, и ответить сразу я не смог. Но что-то во мне воспротивилось, пришло ощущение, что истина в другом месте, что его слова если и не фальшивы насквозь, то какие-то надуманные, произнесенные для красоты разговора. Уж кому-кому, а мне-то хорошо известны и чувства, и судьбы, и характеры криминальной жизни.

– Не согласен со мной? – напористо спросил Алевтин, припадая грудью к столу, чтобы поглубже заглянуть мне в глаза и высмотреть там как можно больше, даже такое, что и мне самому неизвестно.

– Мне кажется, что суетная, насыщенная жизнь...

– Только такая и может называться жизнью! – воскликнул Алевтин с каким-то непонятным подъемом и даже глазами сверкнул.

– Возможно.

– Извини, я тебя перебил. – Он приложил к груди ладошку, натруженную штангами, штурвалами, скафандрами, перископами и чем-то там еще.

– Да? – удивился я. – А о чем шла речь? – Когда меня перебивают, я не пытаюсь закончить. Не потому, что так уж обидчив и самолюбив, вовсе нет. Причина другая. Просто оборванные слова уже не имеют смысла. Они были уместны именно в эту секунду разговора, когда в воздухе еще звучало эхо от предыдущих слов, сказанных кем-то. А когда прошло время и о тебе вспомнили, позволили закончить начатое... Оно уже никому не нужно и не представляет никакого интереса. И прерванные анекдоты я не заканчиваю по той же причине. И до споров, когда тебя яростно перебивают, доказывают, убеждают, я не охотник. Мне кажется, еще никто никого ни в чем не убедил. Человек может принять чужую точку зрения, но вовсе не потому, что с ней согласился, скорее, ему просто надоел спор.

– Ты начал говорить о жизни, – напомнил Алевтин.

– А, да... Так вот, мне кажется, что суетная жизнь как раз и не располагает к чувствам и переживаниям. Не до этого. Справиться бы с событиями, поспеть за переменами. А отпереживаем, отмаемся, отчувствуем как-нибудь потом, когда выпадет свободное время.

– Ошибаешься! – закричал Алевтин с таким азартом, что два-три постояльца Дома творчества, которые к этому времени расположились в разных углах столовой, посмотрели на нас с некоторым любопытством. И даже полубанкир-полукиллер махнул полноватой рукой из темного своего угла, где он сидел так, что мог отстреливаться, не опасаясь удара с тыла.

– Привет, – я тоже помахал ему рукой.

– Кто это? – спросил Алевтин.

– Киллер.

– Кто?!

– Наемный убийца. Просаживает гонорар в этих тихих местах. Если нужен – могу познакомить. Берет немного, расплата по факту.

– Это как – по факту?

– После выполнения заказа.

– А если я откажусь платить?

– Тогда тебя он уберет бесплатно.

– Крутой мужик, – словоохотливость Алевтина заметно снизилась. – Опасный.

– Почему? – Я пожал плечами. – Ничуть. Соблюдай законы бытия. Вот и все. Никто тебя не тронет.

– Какие законы?

– Не укради, не обмани, не предай... Расплатись своевременно и сполна. Простые законы человеческого общения. Только в обычной жизни за невозвращенный долг ты кого-то матом посылаешь или в подушку рыдаешь. А здесь все несколько жестче. Но законы те же. Как и тысячу лет назад.

– В страшное время мы живем, – проговорил Алевтин, глядя в густую зелень за окном.

– Время всегда было такое. И всегда будет таким. Пока есть мужчины и женщины, богатые и бедные, пока есть блуд, любовь и деньги. Только сейчас нашему брату журналисту позволили выплеснуть все это на страницы газет, на экраны телевизоров...

– Я вижу, наскучили тебе криминальные темы?

– Ничуть... Хочешь случай расскажу?

– Ну?

– Пришел мужик к другу в гости. Выпили. Не хватило. Хозяин пошел за бутылкой. Возвращается – друг трахает его жену. Заглянул в свою родную спальню, а они там враскорячку. Он тихонько прикрыл дверь, вышел на кухню, открыл бутылку, выпил. Подождал, пока в спальне перестанут покряхтывать, пока закончат. Входит на кухню друг. В трусах. Спрашивает – принес водки? Отвечает – принес. И наливает ему. Тот взял стакан, запрокинул голову, чтобы выпить. Хозяин преспокойненько в беззащитное его, зацелованное горло всаживает кухонный нож. Хороший нож, немецкий. Больше тысячи рублей стоит. Ручка черная, с заклепками, лезвие в сечении клином. Массивный такой нож, у самой ручки широкий, сантиметров пять, наверно, не меньше. Ну, может быть, четыре, – я продолжал рассказывать о ноже, приводя все новые и новые подробности, будто происшедшее не столь уж и важно, а главное – качество ножа, его внешний вид, название фирмы и прочее.

– И что? – не выдержал наконец Алевтин.

– Ничего. Они с женой до сих пор пользуются этим ножом. Нож-то хороший, я сам его подарил.

– А тот? Его приятель?

– Помер. Тут же, на полу. Подергался немного, будто от наслаждения неземного, которое испытывал совсем недавно на чужой бабе. И затих.

– И что? Чем все кончилось?

– Живут, как и прежде.

– Морду жене набил?

– Нет. Только спросил – ну и как?

– А она?

– Средненько, говорит. Ничего, живут. Когда нож на столе оказывается – оба улыбаются, затаенно так, будто вспоминают что-то забавное.

– А труп?

– С балкона сбросили.

– А кровь?

– Смыли.

– И им... Ничего?

– А что им? Семья только укрепилась, они теперь как бы повязаны общей тайной.

– Подожди, подожди! – зачастил Алевтин, отчего-то заволновавшись. – Но ведь должно быть следствие, милиция, обыск... Ничего этого не было?

Я допил свой компот, махнул рукой полубанкиру Андрею – он уже уходил из столовой, проводил взглядом молодящегося криворотого писателя с кожаным ремешком через лоб и с теннисной ракеткой под мышкой.

– Слушай, ты не ответил! – напомнил Алевтин.

– Насчет милиции? А... Я забыл сказать – у них шестой подъезд, рядом мусорка. Они спустились вниз и запихнули труп в мусорный ящик. Мужик тот, сластолюбец, тощеватым оказался, поднять его было нетрудно, тем более вдвоем. А увозят ящики рано утром, еще затемно. Все было проделано очень хорошо.

– Надо же.

Облученный жизнью журналист Алевтин, взяв стакан и отставив в сторону мизинец, что опять же должно было говорить о тонком воспитании и знании хороших манер, принялся прихлебывать мутноватый компот – причмокивая губами и со взором, обращенным куда-то внутрь. Видимо, сначала он проникался вкусом, а потом наслаждался послевкусием.

Для меня было ясно – не он.

Я вышел из столовой и сразу оказался в толпе – небольшая площадь была, как обычно к вечеру, забита народом. Здесь торговали, пили, приплясывали – жизнь в Коктебеле хотя и затухала к осени, но все-таки продолжалась. Мимо пропорхнула стайка уже знакомых мне загорелых девочек с пляжа, но меня они не заметили, я стоял в глубине, под балконом, нависавшим над входом в столовую. Вид у девушек был озабоченный, даже заговорщицкий – видимо, намечался неплохой вечерок.

Наверное, так бывает в жизни, не часто, но случается – все получалось, все стыковалось, недостающие люди, даже недостающие деньги вдруг появлялись неизвестно откуда, как бы из ничего. Словно какие-то таинственные силы взялись помогать и помогали неустанно, изо дня в день. Стоило возникнуть самой маленькой трудности – она тут же испарялась, исчезала сама по себе. Все было настолько естественно, что ни у кого мысли не возникало о чем-то необычном, никто даже не заподозрил, что происходит нечто странное, что так быть не должно, как не должен уноситься ввысь подброшенный камень. Да, он летит, удаляясь от земли, но никому и в голову не приходит, что это будет продолжаться бесконечно. Совершенно очевидно, что камень будет замедляться, что рано или поздно на какое-то короткое время вообще остановится, застынет в воздухе, а потом начнет падать вниз, все быстрее, быстрее, пока не грохнется в пыль, в грязь, в болото, на кучу таких же камней и уже тогда застынет навсегда.

А пока камень уносился в небо.

Выговский выполнил свое обещание и позвонил Здору откуда-то из северных лесов – у него все шло отлично. Он договорился в местном леспромхозе о покупке древесины, начальник какого-то лагеря тоже пообещал подключить своих зэков к лесоповалу, а на заброшенной железнодорожной станции его заверили, что готовы отправить эшелоны с лесом хоть к черту на рога.

Здор встретил Выговского на Ярославском вокзале. Ничего, казалось бы, не изменилось ни в их внешности, ни во взаимоотношениях – чужие, едва знакомые люди, которые и провели-то вместе что-то около часа. Водитель и пассажир. Но странное дело – они встретились как давние соратники, которых связывали общие дела, общие планы и надежды.

Признавая за Выговским не подтвержденную еще силу, Здор распахнул перед ним дверцу машины.

– Прошу!

Выговский ничуть не удивился, принял как должное, более того, будто и не заметил этого не то лакейского, не то куражливого поступка Здора. А тому и не надо было, чтобы это как-то отмечалось или замечалось.

– Все в порядке? – спросил он, включая мотор.

– Да, – рассеянно ответил Выговский, все еще пребывая, видимо, в вагонной тряске. – А здесь? Жизнь не остановилась?

– Бьет жизнь. Ключом. По одному месту.

– Это хорошо, – ответил Выговский. – Значит, жизнь продолжается. И будет продолжаться еще некоторое время.

Вроде и простые слова, самые что ни на есть обычные, но, оглядываясь из будущего, в них легко увидеть и нечто роковое, чуть ли не мистическое, когда многих уже не стало, а выжившие чувствовали на себе какую-то угнетенность, а то и обреченность. Но до этого еще далеко, так далеко, что можно было спокойно верить – никогда не наступит время смертей, крови, убийств. Нет-нет, такого не случится, и этот вот солнечный день, полный успеха и победного состояния духа, будет продолжаться всегда.

– Куда едем? – спросил Здор.

– К тебе.

– Понял.

Тоже какой-то странный разговор. Никогда Здор не приглашал к себе этого едва знакомого человека, а Выговский всего минуту назад думать не мог, что вот так легко напросится к Здору.

– У тебя никого нет в Новороссийске? – спросил Выговский.

– Нет... Но у моего соседа есть вроде кореш в тех краях... – утверждаясь в своих смутных воспоминаниях, ответил Здор. – Если я ничего не путаю, то у него в Новороссийске не просто кореш, а двоюродный брат.

– И чем он занимается?

– В порту работает.

– Кем? – Голос Выговского дрогнул.

– Если не ошибаюсь... Если ничего не путаю...

– Ну! Ну! – поторапливал Выговский, которого вдруг охватило нетерпение, он вдруг осознал, что от ответа Здора сейчас многое зависит, что в эти самые секунды, пока они стоят перед красным светофором, решается многое, может быть, решается все.

– Сдается мне, что охранником.

– И что же он охраняет? – нервно спросил Выговский.

– Порт, – Здор пожал плечами – действительно, что можно охранять в порту.

– Ладно, – кивнул Выговский. – В конце концов, это неважно. Как фамилия твоего соседа?

– Мандрыка.

– О боже!

– Он не виноват. Папа с мамой ему такое устроили. Но это только с непривычки. Посмотришь на него и сразу поймешь – другой фамилии у него быть не может.

– Пьет?

– Только шампанское.

– Тогда мы сойдемся.

– Меня возьмете?

– Куда?

– В вашу компанию, – Здор усмехнулся.

– Ты уже взят. Будешь проезжать мимо магазина – останови. Надо купить шампанского. Мандрика будем угощать.

– Его фамилия Мандрыка, – поправил Здор негромко, но твердо. С ударением на букве «ы». Видимо, с соседом отношения у него были уважительные.

– Шуток по поводу своей фамилии он не допускает?

– Упаси боже. Вернее, так... Пошутить он может. Но никогда об этом не забудет.

– Завтра вылетаем в Новороссийск.

– Зачем? – дернулся Здор.

– С охранником будем знакомиться.

– Человечек-то он... Вроде того, что мелковат, – Здор попытался отговорить Выговского от столь решительного поступка.

– Таких не бывает. Ты вот тоже мелковат?

– Как сказать, – протянул Здор многозначительно. – Смотря по чему судить.

– По заднице предлагаешь?

– Ха! – весело ответил Здор, почувствовав, что ничего не отменяется, все остается в силе, и «Мерседес» вполне может оказаться у него в гараже. А ведь боялся поверить, маялся и терзался – вдруг розыгрыш, вдруг дурацкая хохма, вдруг подлянка. Впрочем, подлянка еще возможна, она всегда возможна, сколько бы ты ни прошел с человеком.

– Зубы тебе менять надо, – после долгого молчания проговорил Выговский, глядя на дорогу.

– Это чем же тебе мои зубы не по нраву? – дернулся Здор, как от удара.

– Плохие зубы, старик, это...

– Ну?!

– Это плохо. От тебя зэком несет за километр.

– Поищи другого.

– Заткнись. Тебе люди не поверят, понял? С тобой дела никто не захочет иметь.

– Это почему же?!

– Потому что ты фиксатый.

– А у тебя все зубы на месте?

– Не все, – спокойно проговорил Выговский, все так же неотрывно глядя на дорогу. – Но этого никто не знает. Кроме меня. И еще, старик, открою одну тайну... Шарон Стоун не любит фиксатых. Их, честно говоря, никто не любит. Возвращаемся из Новороссийска – отведу тебя к одному мужику. Он за месяц с тобой разделается.

– Это в каком смысле?

– Вставит приличные зубы. Такие, что твоя Шарончиха ничего и не заподозрит. Она просто обалдеет от твоей улыбки.

– Сказал слепой – посмотрим, – буркнул Здор.

– И еще, старик... Забывай потихоньку свои зэковские прибаутки. Не потому, что они мне не нравятся. Я стерплю. Я все, что угодно, стерплю. Но мы затеваем дело, которое требует других слов. Лучше уж просто молчать, чем кидаться такими хохмами. Сказал слепой – посмотрим, сказал немой – расскажем... Не надо. Не обижайся, я говорю по делу.

– Молчать так молчать. – Здор дернул плечом, но видно было – обиделся. И, заметив это, Выговский примиряюще похлопал его по коленке.

– Оружие есть?

– Что?!

– Слушай, что ты все дергаешься? Что ты от каждого слова вздрагиваешь? Держи удар, старик. Держи удар. Какой-то ты пугливый. Всегда такой?

– Нет у меня оружия.

– Ни холодного, ни горячего?

– Монтировка вон под ногами. Хочешь, назови ее горячей, хочешь – холодной. Ты как хочешь назови... Может, для кого-то летная погода, может, это проводы любви, – нескладно пропел Здор и весело глянул на Выговского, давая понять, что не обижается. – А что, нужно оружие? Достанем.

– Не надо.

– Смотри, а то могу.

– Не надо, – повторил Выговский. – Хорошего не достанешь, а плохое нам не нужно.

– Почему хорошего не достану? – опять взвился Здор и заиграл тощеватыми своими желваками.

– Хорошее оружие – это значит чистое, немеченое, незапятнанное, не замешанное в кровавых делах, – медленно, терпеливо и негромко произнес Выговский. – Можешь такое достать? В заводской смазке?

– Подумать надо, – присмирел Здор.

– Думай, куме, думай. А погода и в самом деле летная, – задумчиво произнес Выговский. Приблизившись к лобовому стеклу, он всмотрелся в сероватое от летнего зноя небо. – Может, ты и прав, может, это проводы любви.

Слова эти показались Здору странными, но ответа не требовали, и он озадаченно промолчал. Не все говорил Выговский, отделывался какими-то намеками, уводившими мысли Здора в сторону опасную, непредсказуемую, но пока еще терпимую. И он решил потерпеть, тем более что не было сказано ничего такого, что его к чему-то обязывало.

Ошибался он, ошибался.

Не знал, что невинные слова затягивают в воронку непредсказуемости куда сильнее, нежели самые страшные, но открытые клятвы. Может быть, Выговский действительно был силен умом и духом, может, просто мозги пудрил, подбирал слова ловкие да лукавые, но получилось у него, получилось – мысли Здора шли теперь в нужном направлении.

А Новороссийск им не понравился, обоим не понравился. Каким-то пустоватым показался. Громадные проспекты больше напоминали пустыри, ветер гнал по улицам обрывки бумаг, пластмассовые стаканчики, целлофановые пакеты. Людей почти не было видно, будто попрятались они в ожидании очередного обстрела, будто до сих пор продолжались эти обстрелы и бомбежки. Памятники героического прошлого – облезлые, ржавые, с отвалившимися плитами – казались попросту жалкими, будто оставили их прежние цивилизации, будто оставили их народы, навсегда исчезнувшие с лица земли.

А там как знать, как знать – тот ли народ живет сейчас на бескрайних просторах нашей родины, тот ли, который победил на Куликовом поле, который гнал Наполеона с полными штанами дерьма, который сломал хребет Гитлеру...

Кто знает.

Уж больно забит он, угодлив, заискивающ.

Потому и памятники в таком виде.

Похоже, нет уж того народа, которому они поставлены. Исчезли греки, ушли в небытие египтяне, вот и славяне потихоньку растворяются в темной, вязкой массе пришлых племен, которых они сами же и вскормили на свою голову. А ублюдки с непроизносимыми фамилиями неустанно клеймят их с экранов за какие-то несусветные грехи и пороки. И надо же – верят, каются, лебезят, обещают исправиться. Нет, это уже не те люди, которые в пыль и прах громили самых крутых вояк.

Не те, не те, не те...

Выговский постоял перед железнодорожным вагоном, изрешеченным снарядами, минами, осколками до какого-то невообразимого состояния, покачался с носков на каблуки, обошел вокруг вагона.

– А ничего досталось ребятам, – проговорил он наконец. – Крутовато досталось...

– Шестнадцать тонн снарядов и мин выпущено на каждого, – прочитал Здор на табличке.

– Нам бы таких ребят, а? – весело обернулся Выговский к Здору. – Человека три, ну, может быть, пять, а? Вполне бы хватило.

– Для чего? – осторожно спросил Здор.

– А для всего! – не задумываясь, ответил Выговский. – С ними что угодно можно было бы сделать. Что угодно, что угодно! – повторил он несколько раз и, ничего больше не добавив, опять оставил Здора в опасливом недоумении. – Знаешь, что я тебе скажу, – обернулся Выговский с переднего сиденья такси, когда они уже ехали к Мандрыке, – я вот что скажу... Они бы не потребовали с меня ни «Мерседеса», ни Шарончихи.

– Они бы потребовали другое, – с неожиданной жесткостью сказал Здор. – И ты бы им этого дать не смог. Не смог бы ты с ними расплатиться. Ни «Мерседесом», ни Шарончихой.

– И чего бы они потребовали?

– Сам знаешь.

– Может быть, – легко согласился Выговский. – Очень даже может быть. Но мечтать-то никому не запретно, верно?

– Мечтай, – равнодушно протянул Здор.

Выговский резко обернулся назад, изумленно посмотрел Здору в глаза, и тот взгляда не отвел, не дрогнул, понимая, что этот разговор, эту маленькую схватку выиграл все-таки он.

И Выговский это понял.

– Как скажешь, – пробормотал он, глядя в ветровое стекло. – Как скажешь.

За окном мелькала жесткая рябь моря, буксир тащил через бухту какую-то посудину, на дальнем берегу просматривались зыбкие, дрожащие в знойном мареве контуры портовых кранов.

И Мандрыка им не понравился, обоим не понравился. Был он молчалив, смотрел исподлобья, сутулился, как бы закрывался от удара. Водку на стол ставил молча, молча умудрился отправить из комнаты жену, которая выглядела откровенно испуганной – все-таки приехал бывший зэк и ждать от него чего-то хорошего, по ее мнению, не приходилось. А Выговский был легок, улыбчив, с любопытством рассматривал фотографии на стене, любовался видом из окна, рассказывал, как они провели день, как знакомились с Новороссийском, увлеченно врал, что город его потряс, показался ему прекрасным и – о, как счастливы люди, которые живут здесь постоянно!

Здор озадаченно склонил голову к плечу да так и замер в немом изумлении – он не понимал, зачем врать на такую невинную, в общем-то, тему.

Наконец Мандрыка расположил на столе и водку, и помидоры, нарезал какой-то колбасы, которую Выговский сразу определил как плохую, и это еще раз убедило его в том, что Новороссийск – паршивый городишко.

– Прошу, – Мандрыка сделал невнятный жест рукой и первым сел к столу.

– Охотно, – сказал Выговский. Он сбросил светлый пиджак на кушетку и сел к столу, подкатав на ходу рукава рубашки.

– Освободился, значит? – спросил Мандрыка, подняв глаза на Здора. – Давно?

– Уж успел забыть.

Всего несколько слов, пустых, в общем-то, ничего не значащих, но Выговскому их оказалось вполне достаточно. Он понял, что Мандрыка уверен в себе, слюнявить, смущаться и теребить носовой платок не будет, что Здора уважает не слишком и не церемонится с ним, но и Здор не чувствует никакой зависимости от своего дальнего родственника не то по жене, не то по первому мужу жены, не то просто по каким-то соседским связям.

– Это хорошо, – кивнул Мандрыка и разлил всем по полстакана водки. – Плохая память спасает нас от дурных воспоминаний. Воспоминания должны быть счастливыми и радостными.

– А у меня и от зоны остались только счастливые и радостные впечатления, – Здор твердо посмотрел Мандрыке в глаза.

– За это и выпьем, – ответил тот. – Будьмо!

– Не понял? – спросил Выговский. – Будьмо – это что?

– Краткое пожелание хорошей жизни. Если наш тост услышат высшие силы, мы будем удачливы и здоровы, будем вместе и навсегда, будем плодиться и размножаться, радоваться жизни и веселить своих близких!

И Мандрыка выпил до дна свой стакан.

– Больше всего мне понравилось, что мы будем вместе и навсегда, – ответил Выговский и тоже выпил до дна, сразу поняв, что Мандрыка – это тот человек, который очень болезненно воспринимает, когда собутыльник не допивает. Так и есть – Выговский поймал неуловимо быстрый взгляд Мандрыки, брошенный из-под кустистых бровей на его стакан.

– Значит, говорите, на отдых приехали? – спросил Мандрыка, отправляя в рот кусок вареной колбасы.

– Нет, – быстро ответил Выговский. – Приехали по делу. Срочному, важному, неотложному.

– О! – уважительно протянул Мандрыка. – Это хорошо. Настоящие дела всегда важные и неотложные. Другими и заниматься не стоит. Верно говорю?

– Полностью согласен, – Выговский для убедительности прижал ладонь к груди.

– Простите за любопытство, – Мандрыка глянул Выговскому в глаза. – Вы там познакомились? На зоне?

– Раньше, – ответил Выговский, не дав Здору времени даже открыть рот.

– А сюда, значит, пожаловали...

– К тебе.

– О! – с прежней уважительностью протянул Мандрыка. Но была все-таки на этот раз в его голосе некоторая, почти неуловимая, опаска, настороженность. – Остановиться хотите? Комната нужна? С видом на море? С питанием?

– Кончай трепаться! – не выдержал Здор.

– Порт нужен, – сказал Выговский.

– Весь? – поинтересовался Мандрыка.

И снова разлил по половине стакана водки.

– Можно весь. Согласны на половину. Не откажемся от самой малой части.

Некоторое время Мандрыка сидел, нависнув над столом, над своим стаканом. Поставив локти на стол, он принял позу, в которой, наверно, мог просидеть и час, и два. То ли он не придал значения словам Выговского, то ли не услышал их, то ли думал над тем, что ответить, но ни одно из этих предположений не оправдалось.

– Слушаю, – наконец обронил он с нетерпеливостью в голосе. – Слушаю, – повторил уже несколько раздраженно.

– Лес для турок, – сказал Выговский.

– Как я понимаю... Без формальностей?

– Правильно понимаешь.

Мандрыка как бы вновь увидел свой стакан с водкой, не чокаясь, в задумчивости выпил его, сунул в рот четвертушку помидора и принялся не торопясь пережевывать, все так же уставясь в стол, будто видел на клеенке некие советы, которым должен следовать. Потом тяжко, с надрывом вздохнул, осознав тяжесть свалившихся на него забот, из-под бровей посмотрел на Здора, на Выговского.

– Много леса?

– Да, – ответил Выговский.

– Все, что ты заготовил? – усмехнулся Мандрыка, подняв глаза на Здора.

– Все, что он заготовил, нам не вывезти, – Выговский опять опередил Здора, не дав ему ответить. Понял, что тот опять сорвется на дерзость и непочтительность.

– И все станем богатыми? – спросил Мандрыка.

– Мы все станем богатыми, молодыми и красивыми.

– Поздновато хватились.

– Нет, в самый раз.

– Кто вывозит?

– Турки.

– Куда?

– Их проблемы.

– Так... Хоть какие-то документы будут?

– Будет все, что необходимо.

– Это хорошо, – Мандрыка помолчал. – Это хорошо, – повторил он с тяжким вздохом. – Еще выпьешь?

– Нет, хватит, – ответил Выговский. – Есть такой человек?

– Найдется.

На следующий день они сидели в этой же комнате, за этим же столом, и на столе стояла неизменная бутылка водки, были нарезаны помидоры и все та же несъедобная колбаса, которую можно было проглотить, лишь забив все ее запахи толстым слоем горчицы. Мандрыка, видимо, догадывался, какое впечатление производит на гостей его колбаса, и предусмотрительно поставил на стол баночку свежей горчицы, за что Выговский был благодарен ему более всего. Здор сидел, как и вчера, напряженно распрямившись за столом. На хозяина не смотрел, похоже, его интересовала лишь пыльная листва за окном.

– Ты что, лом съел? – спросил Мандрыка, усмехнувшись, и по этой его улыбке Выговский понял – хорошие новости! Сегодня Мандрыка был вообще улыбчив, даже снисходителен.

– Чем эту твою колбасу есть, лучше уж в самом деле лом проглотить.

– Приезжай со своей, – благодушно проворчал хозяин. – Хорошие гости и с водкой своей приходят. Хорошие гости, – уточнил Мандрыка еще раз.

– Ладно, хватит вам, – прервал перепалку Выговский. – Будет вам и водка, и шампанское... Все будет. Только не сразу. Ну? – обернулся он к Мандрыке.

– Все в порядке, – ответил тот, невозмутимо разливая водку в стаканы.

– Значит, разговор состоялся?

– Какой разговор, ребята! – Мандрыка откинулся на спинку стула и посмотрел на гостей в упор, уже не пряча глаза за густыми бровями. – Кончились разговоры. Принято решение. Оно положительное. Люди готовы включиться в работу.

– Так, – протянул Выговский, пытаясь понять второй смысл в словах Мандрыки, а о том, что второй смысл есть, он догадался сразу. Слишком хорошо тоже нехорошо – это он знал. А все сказанное Мандрыкой как раз и было тем, что называется «слишком хорошо». – Так... И вы можете отправить железнодорожный состав леса в течение... Ну, скажем, недели?

– А чего тянуть? – удивился Мандрыка. – День. Нам нужен на это день. Чем меньше твои бревна будут болтаться тут у всех под ногами, тем лучше для всех нас.

– Сколько? – спросил Выговский. Он сразу все понял, едва услышал коротенькое словечко «нас».

– Нисколько, – Мандрыка пожал тяжелыми, литыми плечами.

– Не понял?

– Все ты, парень, понял, – усмехнулся Мандрыка. – Причем понял правильно. Мы в деле.

– Мы – это кто?

– Я и тот человек, который берется нам помочь.

И опять, опять царапнуло Выговского это словечко – «нам».

– Но мы об этом не договаривались.

– А в чем дело? Договоримся.

– И сколько вы хотите процентов?

– Никаких процентов. Все на равных. Участок, который мы обеспечиваем... Поважнее всех прочих. Вместе взятых. Но мы не жлобы, мы не требуем слишком много... А на равных – это справедливо. Разве нет?

– Я должен посоветоваться.

– С кем? С ним? – Мандрыка кивнул на Здора. – Я и так вижу – он согласен. Когда работа идет на равных, когда на равных делятся деньги – все согласны. Я вот еще что скажу тебе, парень... Поторопись. Такое положение не может длиться слишком долго. Год... Два... Хотя два – вряд ли. Год. А потом спохватятся.

– Кто?

– Все спохватятся. На всех уровнях. А пока – можно. Так что готовь свои составы. Заказывай суда, договаривайся с турками, шмурками – с кем угодно.

Перед Выговским сидел совсем не тот человек, которого он увидел в первый день. Это уже был не замухранный, с прячущимся взглядом, сутуловатый охранник ли, вахтер ли, ночной ли сторож при общественном туалете. Нет, откинувшись на спинку стула и подняв голову, ему в глаза смотрел человек, прекрасно знающий себе цену и, похоже, неплохо разбирающийся в портовых хитросплетениях. Недооценил он Мандрыку, явно недооценил.

– А этот твой человечек... – начал было Выговский, но Мандрыка перебил:

– Он будет через десять минут.

– Да? Ты знал заранее, что я приму ваше условие?

– Конечно. У тебя нет другого выхода.

– И я не найду других людей?

– Почему же... Найдешь. Но они запросят больше.

И он пришел, этот человечек, как назвал его Выговский. Ровно через десять минут мимо окна скользнула тень, в коридоре раздались шаги, дверь открылась без стука, и он возник на пороге – круглолицый, улыбающийся, в сером костюме и при синем галстуке. Чуть полноватый – таких раньше в руководство набирали, они через какое-то время секретарями становились, директорами, такой тип людей требовался во многих областях народного хозяйства – от культуры до металлургии.

– А вот и я! – сказал он, показав ряд зубов, белых, ровных, уходящих в полумрак рта и, кажется, даже продолжающихся где-то там, в глубинах румяного организма. – Борис Петровичем зовут. А фамилия простая и непритязательная – Гущин. От слова «гуща». Есть бурда, баланда, а есть гуща. Так вот я – Гущин.

– Забыть невозможно, – вынужден был согласиться Выговский и, поднявшись из-за стола, протянул руку.

Прежде чем выйти из номера, я достал из-под матраца пистолет, разобрал его на столе до последней детали, протер, снова собрал, несколько раз нажал на курок – все было в полной готовности. После этого я заново зарядил обойму, вставил в рукоятку, передернул затвор, послав патрон в ствол, и опустил кнопку предохранителя.

Наверно, всего этого можно было и не делать – пистолет был в порядке, и я знал об этом. Но простые, необязательные действия по разборке-сборке внушали какую-то уверенность или уж, во всяком случае, надежду на то, что я смогу оказать сопротивление, а может быть, даже успею выстрелить первым. Вот к чему я стремился всегда, справедливо полагая, что важнее всего в жизни именно эта способность – выстрелить первым.

До сих пор удавалось.

После того как я увидел собственную фамилию в ежедневнике директора Дома творчества, самое разумное было – слинять. Первым же автобусом, первым частником рвануть в Феодосию или еще лучше в Симферополь – и на самолет. На любой самолет, который отлетал в каком угодно направлении. Вместо этого я сидел в своем номере, прислушивался к звукам, доносившимся с набережной, и тупо смотрел на пистолет, неестественно удлиненный глушителем. Хороший глушитель, от выстрела он оставлял только легкий щелчок, напоминающий удар маленького камешка по оконному стеклу. Вполне невинный звук, который можно было принять за щелчок пальцами, упавший на пол перочинный ножик, а то и просто обыкновенный человеческий чих. Каждый волен был принять этот звук за что угодно. Главное – не опоздать с выстрелом. Но если я об этом думаю и к этому постоянно возвращаюсь, значит, такая опасность существует.

И еще – мне некуда уезжать.

И не хочется.

Была еще одна причина моей привязанности к Коктебелю – меня ведь ищет не только киллер с прекрасно развитым собачьим чутьем, меня ищут и вполне официальные органы. Они не столь ловки и подвижны, но их много, и они тоже обладают некой неотступностью. Я встречал собственные фотографии в самых различных местах – от газетных страниц до милицейских щитов. Так что большие темные очки, купленные на неаполитанской набережной, нужны мне не только для того, чтобы безнаказанно разглядывать загорающих девочек, не только, ребята, не только.

Сунув пистолет сзади за пояс и набросив на плечи джинсовую куртку, я вышел на набережную. Свет не стал выключать – пусть думают, что в номере кто-то есть.

Маленькая площадь перед столовой Дома творчества уже была полна народу. Художники маялись у своих карадагских пейзажей, бабули разложили всевозможные травы, настои, сухие пучки каких-то душистых цветов с гор, тут же торговали керамикой, камнями, подсвечниками и вообще черт знает чем – всем торговали. Уже гремела в ресторанах музыка, медленно передвигались с толпой зацелованные девочки, ошалевшие от них мальчики, но во всем чувствовалась какая-то прощальная тоска, сентябрь шел, сентябрь.

Совсем скоро наступит саднящая пустота, примерно такая же, какая давно уже установилась во мне самом. Еще и поэтому не хотелось уезжать – достаточно было продержаться неделю-вторую, и тогда здесь можно будет залечь до следующего лета в полной безопасности. Я, кажется, даже простонал вслух от предвкушения этого блаженства – совершенно пустой поселок, грохочущее море, заснеженные горы и красное вино каберне, которым можно согреться в самые холодные ночи...

У разогретого за день парапета неизменно, как профиль Волошина на срезе скалы Карадага, стоял Жора Мельник, разложив свои каменные изваяния. Всю зиму в полном одиночестве бродит он по пустынным пляжам, подбирает после шторма занятные камни и с помощью обломка стального полотна выцарапывает из них все, что увидится его не совсем трезвому взгляду. А с наступлением лета выставляет на парапете длинный ряд всевозможных чудищ, девичьих головок, пожирающих друг друга змей и прочую нечисть.

Покупают.

– Привет, – я пожал его натруженную руку. – Как успехи?

– Один камень купили, два украли.

– Это считается хорошим результатом?

– Неплохим.

– Бывает хуже?

– Все бывает... Прошлым летом нечаянно заснул на пляже – украли целую сумку с камнями. Труд всей зимы. Глоточек?

– Можно.

Жора, не глядя, заводит руку за спину, берет с теплого парапета початую бутылку мадеры и наливает в фужер, который, видимо, на вечер одолжил в соседнем ресторанчике.

– Дыней закусишь?

– Закушу.

Из-за отсутствия ножа Жора режет дыню пилочкой для ногтей. Скибки получаются рваными, сочащимися, но на результат это никак не влияет. Мы пьем холодное горьковатое вино, закусываем дыней и смотрим на проходящие мимо поредевшие толпы отдыхающих. Через неделю их останется совсем мало, а еще через неделю они и вовсе исчезнут.

– Когда уезжаешь? – спросил Жора.

– Не знаю... Может, вообще останусь.

– На зиму?!

– А что? Не советуешь?

– Почему? Оставайся. Если духу, конечно, хватит.

– Хватит.

– Как тебе мое новое произведение? – Жора чуть сдвинулся в сторону, и я увидел стоящий на парапете каменный мужской член. Он был сработан трепетными Жориными пальцами с такими ошарашивающими подробностями, с таким точным соблюдением всех предусмотренных природой впадин и выпуклостей, что при первом взгляде на него брала оторопь.

– Неужели подобное возможно? – пробормотал я потрясенно. Взяв каменную стелу в руки, я внимательнее всмотрелся в это произведение. Все тело члена было испещрено какими-то растениями, ветвями, листьями, кажется, даже цветами. – А что это? – спросил я.

– «Древо жизни» называется. На женщин сильное впечатление производит. Мужья тащат их от этого члена, как от собственного позора, а они шеи выворачивают – все не могут взгляда оторвать.

– Почему?

– Только взглянув на это... на эту вещь, они понимают, как жестоко обошлась с ними жизнь, как убоги и бедны их постельные впечатления.

– Сколько хочешь за него?

– Пятьдесят долларов, – ответил Жора чуть дрогнувшим голосом – ему, видимо, показалось, что заломил многовато.

– Беру.

– Зачем он тебе?

– Не знаю... Вдруг пригодится... Может, подсвечник сделаю.

– Точно берешь?

– Сказал же.

– Пока оставлю, пусть стоит. Народ привлекает.

– Но он мой. – Я вынул из кармана и вручил Жоре пятьдесят долларов.

– А если б сто запросил?

– Дал бы сто.

– Пролетел, значит, – сказал Жора без сожаления.

– Так и быть, десятку добавлю.

– Не возражаю. Еще глоточек?

– Выпью.

– Я теперь богатый... Да, тебя тут одна девушка спрашивала.

– Девушка?

– Симпатичная такая, фигуристая. Не встречал ли, спрашивает, такого высокого, с короткой стрижкой, и на виске родинка, как след от пули...

– Так и сказала – след от пули?

– Так и сказала.

– Странное направление мыслей у девушки. Давно?

– С полчаса назад.

– Узнаешь?

– Узнаю, но раньше ее не видел. А вон она, – Жора показал пальцем в толпу.

Обернувшись, я увидел свою пляжную знакомую. Она опять шла с подружками, такими же до черноты загорелыми. Увидев меня, весело помахала рукой, подняв ее высоко над головой. Я ответил. Девушка что-то сказала подружкам, все весело рассмеялись и, не задерживаясь и не ускоряя шага, пошли дальше, увлекаемые разморенной жарой толпой.

У меня отлегло от сердца.

Киллеры не ходят толпами, не смеются весело при встрече со своими жертвами и не приветствуют их взмахами руки.

– Я понял, что она о тебе спрашивает, – сказал Жора. – Сказал, что да, бывает здесь такой. Слова о тебе хорошие произнес. У вас завяжется. Поверь моему южному опыту.

– Спросила еще что-нибудь?

– Как зовут спросила. Я сказал. Она твоя, не теряйся. Хочешь, отсеку ее подружек?

– Потом. Шампанского выпьем?

– Я вообще-то больше по мадере...

– Выпьем, – сказал я. – У меня с шампанским связаны неплохие воспоминания.

– Тогда надо, – согласился Жора.

В соседнем киоске я взял две бутылки завода «Новый свет». Когда-то в Москве мы гонялись за этим вином, а здесь его навалом. Как все меняется – то, что было почти недоступно, валяется под ногами. Бери – не хочу. А то, что казалось естественным, вдруг исчезло, и, кажется, навсегда.

Мы сели на парапет, открыли бутылку и стали по очереди прихлебывать из роскошного ресторанного фужера. За свой тыл я был спокоен – со спины только море, откуда ко мне не подобраться. А передо мной – медленно проплывающая толпа. Наступили сумерки, и торговцы осветили свои прилавки искусственными фонарями, подсветками, светильниками.

– Хочешь, прочту стихи? – спросил Жора.

– Свои?

– Конечно.

– Свои читай.

Ты проснулся – нет вина,

И к тому ж в чужой постели.

Значит – точно с будуна,

Значит – точно в Коктебеле!

– Неплохо, – сказал я, открывая вторую бутылку. – Мне нравятся. Они где-то напечатаны?

– Нет.

– Надо напечатать.

– Это не уйдет, – беззаботно ответил Жора.

– Уйдет. Все уходит.

– Но мы-то остаемся! – рассмеялся он.

– И мы уйдем.

– Как знать, – я чувствовал, что сзади, из-под моей куртки, четко проступают контуры пистолета, но это меня не беспокоило – за спиной был простор моря, оттуда просто некому было увидеть эти зловещие очертания.

Неожиданно совсем рядом раздался выстрел.

Я замер, сжался, даже, кажется, закрыл глаза...

Но нет, обошлось.

Целью был не я.

Как оказалось, цели вообще не было – взорвалась какая-то лампа. То ли вода в нее попала, то ли кто-то опрокинул треногу с картинками. В толпе засмеялись, посыпались шуточки-прибауточки, а Жора вообще ничего не услышал. Счастливые люди – грохот выстрела их только забавляет. Если вообще они его услышат. Когда-то, совсем недавно, и у меня было такое же состояние. Если сейчас любой резкий звук я воспринимаю как выстрел, то всего два года назад я тоже готов был принять его за что угодно – упала книга с полки, кто-то уронил молоток с крыши, дети с хлопушками забавляются...

Другая была жизнь.

Опять прошла стайка знакомых девушек – теперь в обратную сторону. Мы с Жорой сидели в тени, они нас не заметили. Девушки все так же веселились, что-то рассказывали друг другу и казались совершенно довольными жизнью.

Это было неестественно.

Ненормально.

Озабоченность должна была хоть как-то проявляться в их поведении. Сюда приезжают не для того, чтобы вот так бестолково шататься по набережной. Их обязательно должен был кто-то подцепить, закадрить, снять. Или это же должны были сделать они. Не лесбиянки же, в самом деле. Может быть, их мужики уже уехали? Судя по загару, девушки здесь давно. Скорее всего так и есть – добывают последние дни.

– Кадрим? – спросил Жора, поймав мой взгляд.

– Чуть попозже.

– Уедут... Видишь, какие созревшие.

– Раньше ты их здесь видел?

– Всех не упомнишь.

– Этих мог бы и заприметить.

– Мелькали, – равнодушно протянул Жора. – Не такие, правда, загорелые. Все промелькнули перед нами, все побывали тут. Это не я столь красиво выразился, поэт так сказал.

– Лермонтов.

– А ты начитанный, – рассмеялся Жора.

– Пойду, – сказал я, спрыгивая с теплого парапета.

– Напрасно. Все только начинается! Через полчаса такая жизнь здесь пойдет, такие люди появятся, такие события случатся... Оставайся! Я за вином сбегаю, а?

– Пойду. «Древо жизни» не потеряй. Оно уже мое.

– В самом деле хочешь подсвечник сделать?

– Может быть.

– Могу дырочку просверлить в интимном месте... Вставишь гвоздик, наденешь...

– Жора! – сказал я негромко. – Я сам вставлю гвоздик, хорошо?

– Виноват! – Жора склонил голову.

– Пока. – Я пожал ему руку и шагнул в сторону калитки Дома творчества. Там сразу же начинались кусты, шла сетка-забор дома Волошина и скрыться было нетрудно. Постояв немного в зарослях, я убедился, что никто за мной не идет, никто меня не высматривает. В свете слабого фонаря проходили пары, на ходу целовались, на ходу тискались и снова исчезали в темноте. Все так же кустами я прошел в сторону чайного домика, на ощупь, в темноте перепрыгнул через канаву с жижей, текущей из столовой, и вышел к главной аллее. Она была совершенно темной, от прежних счастливых времен не осталось ни единого фонаря на всем ее протяжении. Только по отдельным смутным пятнам, по мерцающим сигаретам да изредка доносящимся негромким голосам можно было догадаться, что по аллее идут люди, мужчины и женщины, дети и собаки. Когда-то, в другие времена, здесь не смела показаться ни одна машина, а теперь свет фар вызывал радость и чувство облегчения – можно было увидеть, где идешь, кто вокруг, куда нужно свернуть.

Оказавшись у памятника Ленину со сбитым носом и вымазанными алой помадой губами, я понял, что уже у цели – девятнадцатый корпус был совсем рядом. Расположившись в кустах на скамеечке, я некоторое время наблюдал. Все было спокойно, ничего не насторожило меня, не вызвало подозрений. За спиной грохотал оркестр – так, что с деревьев опадали подвявшие осенние листья. Несколько окон в корпусе светилось оранжевым цветом – шторы во всех номерах были задернуты.

Убедившись, что вокруг никого нет, я быстро прошел к своему подъезду, по длинной, одномаршевой лестнице поднялся на второй этаж, вошел в номер и тут же повернул в двери ключ на два оборота.

Поправил шторы, чтобы не было ни малейшего просвета, включил верхний свет и подошел к зеркалу. Да, действительно, на правом виске можно было заметить не слишком темную родинку. Ее нетрудно было увидеть с близкого расстояния, когда разговариваешь с человеком глаза в глаза, когда стоишь в вагоне метро или в троллейбусе. Но в том-то все и дело, что, кроме Жоры и нескольких человек в столовой, я ни с кем не разговаривал. И уж, во всяком случае, солнечная девушка не подходила ко мне достаточно близко.

На пляже?..

На пляже я постоянно был в темных очках, а они напрочь перекрывали этот мой опознавательный знак. Когда я надевал очки, увидеть родинку было невозможно. Значит, здесь есть люди, которым о ней было известно заранее?

И все-таки я никак не мог заставить себя поверить в то, что киллерская машина, запущенная год назад, и сегодня, когда никого уже нет в живых, никого, включая меня самого, продолжает действовать. Я знал, что так бывает, но в то, что это так и есть, – поверить не мог.

В этом была еще одна причина того, что я все-таки остался в Коктебеле. Да, моя фамилия в ежедневнике у директора. Да, кто-то там на пляже уловил момент и увидел родинку на моем виске...

Ну и что?

Та же милая девчушка могла увидеть меня в толпе без очков? Вполне могла.

Кто-то мог у директора спросить о человеке с такой же фамилией? Мог.

Все. Остаюсь.

Говорю же – нет меня в живых. В лучшем случае они прострелят труп, но не живого человека. Когда-нибудь, где-нибудь какая-то часть моего организма, возможно, и оживет. Может быть, мозги, сердце, может быть, еще кое-что... Не зря же Жора всю зиму выскабливал из камня ту самую штуковину, не зря же я купил ее...

Да, не забыть забрать. Пусть будет при мне.

Странные вещи начинают происходить среди незнакомых людей, когда они объединяются ради какого-то дела. Каждый из них уже не тот, кем был раньше. Из глубин организма выныривают качества, о которых человек раньше в себе и не подозревал. Или наоборот – исчезают черты, особенности, которые когда-то его угнетали, мешали жить.

Говорят, деньги меняют человека, портят, более того – перерождают.

Ничуть.

Никакие деньги человека изменить не могут. Деньги делают другое, более страшное – они вызволяют те качества, те свойства характера, которые были в нем всегда, но раньше он о них не осмеливался даже заикнуться – настолько они были несовместимы с прежней жизнью, с прежними возможностями.

Стоило Здору вставить новые зубы, он тут же, вместе со старыми, проевшимися железками, сам того не заметив, отбросил и зависимость от Выговского, исчезло заискивание, появилась даже некоторая твердость, которая поначалу выглядела обыкновенной капризностью. Выговский усмехался про себя, но уже чувствовал, понимал – капризность твердеет, может быть, даже окаменевает, и вот-вот он получит вместо прежнего Здора человека самовольного, а то и попросту неуправляемого.

Теперь их уже было семь человек, и все понимали – хватит.

Достаточно.

Гущин с Мандрыкой взяли на себя порт, Выговский по инерции продолжал осуществлять общее руководство, но понимал, чувствовал – так будет не всегда. Все чаще возникал Гущин, что-то было в этом Гущине. За всеми его улыбочками, румяными щечками, молоденьким брюшком, к которому он еще не привык и потому постоянно втягивал в себя, продолжая носить прежние одежки, за всем за этим просматривался человек цепкий, если не сказать жадный. Опыт – вот что было в Гущине. Опыт руководства людьми. Он с ходу, быстро, в две-три встречи определил слабое место каждого и как бы повесил на спину каждому невидимый ярлык.

Появились еще трое, они не могли не появиться. Начальник какой-то северной железнодорожной станции Горожанинов – рыжий, кудрявый, с золотыми зубами, с манерами вольными и раскованными. И походочка у него была какая-то расхлябанная, при ходьбе ноги от колена выбрасывал вперед, когда разговаривал, плечиками играл. Да, можно сказать, что жестикулировал ими, вздергивал, удивляясь, в недоумении поднимал, почти прижимая к ушам, – такой вот человек был. Но при этом три состава платформ организовал быстро, четко, загрузил их и отправил со всеми полагающимися документами.

Появился начальник северного лагеря – Здор затащил в компанию, сидел он когда-то у него. Усошин была его фамилия, Николай Иванович Усошин. Недоверчивый, настороженный – видимо, работа с зэками выработала в нем эти качества. Слушал всех внимательно, но маленькие глазки оставались неподвижными, будто пытался понять не только сказанное, но и второй смысл слов, и третий. При этом Усошин как бы ни в одно слово не верил, будто наверняка знал – обманывают и будут обманывать впредь.

И еще появился Агапов. Сергей Агапов. Бывший десантник, вернулся он после армии в те же самые края, откуда был взят на службу. Поскольку все его сверстники за это время окончательно спились, некоторые сели, иные слиняли куда подальше, Агапов остался чуть ли не единственным на весь поселок, кого можно было назначить начальником леспромхоза. Прежнего уже при нем, уже после возвращения из армии, застрелили на дальнем участке, по пьянке застрелили. Поддавал мужик и, напившись, вел себя в компании непочтительно. За что и получил заряд картечи в живот.

После этого и стал Сергей Агапов начальником, как-то естественно стал. А поскольку прошел десантные войска, прыгал с парашютом, разбивал головой кирпичи, падал и поднимался, то поселился и окреп в его душе некий авантюризм. А особенно окреп, когда он стал начальником леспромхоза. Убедился опять же, что все им испытанное и достигнутое должно в дальнейшем находить применение.

Когда Выговский приехал к нему в избушку и предложил работать вместе, Агапов сомневался недолго – между первым и вторым стаканами. Собственно, уже второй стакан был освящен тостом деловым и кое-что сулящим в этой жизни, полной смертельного риска и всевозможных неожиданностей – так красиво и убедительно выразился Выговский, поднимая опять же второй стакан.

– Сколько нас? – спросил Агапов.

– Человек семь-восемь... Где-то так, – Выговский неопределенно повертел в воздухе растопыренной ладонью.

– Что за люди?

– Надежные ребята, – соврал Выговский. Соврал не потому, что ребята не были надежными, а потому, что он попросту не знал, что за люди собрались под его знаменами.

– Кто такие? – В немногословных и предельно четких вопросах Агапова чувствовался печальный жизненный опыт – кидали его, уже успели шустрые люди кинуть на два состава леса. А кроме того, по складу своего характера и тела, по росту, ширине плеч он понимал, что так и должен себя вести – требовательно, строго, говорить кратко, пить много и ни в коем случае не пьянеть. Все это ему удавалось, и все, как ни странно, производило впечатление на Выговского. Тот даже немного сник, понял, что с этим мужиком нельзя вести себя, как со Здором – этак снисходительно, а то и поощрительно. Но в то же время почувствовал, что они во многом одинаковы, и когда начнутся разборки, а в том, что разборки начнутся, он не сомневался, так вот, он решил, что с Агаповым они найдут общий язык.

– Значит, так, старик, – Выговский разлил по стаканам водку и хорошим таким, широким жестом отставил бутылку в сторону, поддернул рукава пиджака, в упор посмотрел на Агапова. – Ты последний.

– В каком смысле?

– Кроме тебя, нам уже никто не нужен. Все схвачено.

– Но все пока на свободе?

– Не понял?

– Шутка.

– А-а, – протянул Выговский без восторга. – Разные шутки бывают. Но есть, старик, вещи, которыми не шутят.

– Не буду, – Агапов успокаивающе похлопал Выговского по плечу, и тот опять подумал – с этим будет тяжело. – У меня тут по соседству зэки разрабатывают лес. Командует ими некий Усошин. Не слыхал? Если попадешь к нему на отсидку – могу словечко замолвить. Поставит хлысты отсекать.

Это была проверка, и Выговский сразу понял, почему Агапов заговорил об Усошине. Они наверняка уже перезвонились и все обсудили. Проверка наивная, северная, и к тому же Выговский ждал чего-то подобного.

– Усошин тоже с нами, – сказал он как бы между прочим, даже не глядя на Агапова.

– Да? – удивился тот. – Надо же... Значит, обошел меня Николай Иванович.

– Никого он не обошел. Мы все на равных. В этом главное – никому не обидно, никто не тянет одеяло на себя. Все получают поровну.

– Так, – протянул Агапов. – Мы с Усошиным лес даем, а вы все? На равных с нами?

– Вот и начался серьезный разговор, – Выговский привычно садился на своего конька. Теперь ему было просто. Все, что предстояло сказать этому северному человеку, он проговаривал не один раз и всегда добивался успеха. У него были козыри, и он начал по одному выкладывать их на стол. – Готов?

– Готов, – сказал Агапов.

– Тогда поехали. Твой лес, Агапов, никому не нужен. Он тонок, не проходит по европейским стандартам. Диаметр тонкого среза не должен быть меньше тридцати сантиметров. Наберешь железнодорожный состав такого леса?

– Нет.

– А у меня есть покупатель.

– Кто?

– Турок.

– Как зовут твоего турка?

– Фаваз.

– Это его настоящее имя?

– Да. Он учится у нас. Жена его здесь.

– Где учится?

– Остановись, Сергей. Остановись. Если я отвечу на все твои вопросы, ты через пять минут пошлешь меня очень далеко. Фаваз платит наличными. Принять, разгрузить судно с лесом в Турции ли, в Ливане... Это его проблема.

– А потом поминай как звали?

– Я с Фавазом работаю третий год. По мелочи, правда, но третий год. Это первое. Второе – мы затеваем дело надолго. Ему невыгодно кидать нас после первого или второго судна.

– Почему невыгодно? Очень даже выгодно.

– Фаваза я беру на себя. Он у меня на крючке.

– На хорошем крючке?

– Да, – Выговский помолчал, не решаясь сказать нечто важное. – Ладно, скажу. Его сына Фарида я запихнул в один подмосковный интернат. Сына он не бросит.

– Дальше?

– Порт. Новороссийский порт наш.

– В каком смысле?

– В том смысле, что там есть люди, которые уже ждут твой лес. И в течение недели отправляют его в Турцию. Со всеми необходимыми документами.

– А таможня?

– Их проблемы.

– Значит... Был бы лес? – усмехнулся Агапов.

– Да, вся цепочка подготовлена.

Агапов долго молчал, ходил по комнате, стоял у низкого окна, уперевшись лбом в раму, кому-то махнул рукой, дескать, поговорим потом, занят. Подошел к столу, допил водку из своего стакана, сел. Некоторое время исподлобья рассматривал Выговского.

– А ты кто? – наконец спросил.

Выговский молча сунул руку в карман пиджака и положил на стол паспорт. Агапов мельком заглянул внутрь и, похоже, даже фамилию за эти секунды не успел прочитать. Отодвинул.

– Настоящий?

– Изучай. Сличай. Запрашивай. Устанавливай. Тут же у вас по лесам достаточно специалистов.

– Найдутся, – Агапов опять надолго замолчал. – Повидаться бы надо...

– Повидаемся.

– Печати, штампы, бланки?

– Все есть.

– Контора?

– Есть.

– Секретарша?

– У каждого своя.

– Казначей? Кассир?

– Все на изготовке.

– Бухгалтер?

– Приезжай в Москву, познакомишься. Сам же сказал, что повидаться надо. Мандрыка его фамилия.

– Хохол?

– Может быть.

– Хитрожопые они.

– Разберемся.

– Так, – протянул Агапов. – Так, – повторил через некоторое время. – Чувствую, плохо все это кончится. А устоять не могу. Чувствую... сяду. В лучшем случае. А отказаться... Не нахожу в себе сил. Представляешь?

– Через год, самое большее через два... Мы все слиняем. Ближайшие два года в стране будет катавасия и кошкин дом. С этим дебилом наверху ничего не изменится. А потом... Когда люди будут жить в Абрау-Дюрсо, а отдыхать на Канарах, ты будешь сидеть вот в этой же избе, пить паршивую водку и закусывать еловыми шишками.

– Если шишки хорошо приготовить... Да с грибочками... Да под клюковку... – начал было Агапов и не закончил, сам себя оборвал: – Когда встречаемся?

– Если договорились, я уезжаю сегодня, – Выговский посмотрел на часы.

– Договорились.

– Тогда через неделю встречаю тебя в Москве. На Ярославском вокзале. Мы все соберемся. Выпьем шампанского, подпишем бумаги...

– Какие бумаги?

– Сам же говоришь – печати, штампы, бланки... Телефоны. Секретарши.

– Да, все правильно, – вынужден был согласиться Агапов. – Без этого нельзя. Выпьем?

– Надо, – кивнул Выговский.

Быстро взглянув на Агапова, он вдруг поймал его взгляд, устремленный в окно, – столько было в нем какой-то неизбывной тоски, столько раскаяния в еще не совершенном, что Выговский содрогнулся от дурных предчувствий. Но Агапов уже возвращался к столу с новой бутылкой водки, а его жена несла с кухни громадные, только что со сковородки котлеты. Печальный миг прозрения исчез, растворился, будто его и не было. И произойдет много чего, пока и Агапов, и Выговский вспомнят этот вечер, освещенный красным закатным солнцем.

– Чувствую – вляпаюсь, а отказаться не могу! – уже весело сказал Агапов, сковыривая вилкой алюминиевую нашлепку с горлышка зеленой бутылки.

Еще неделю назад в соседнем ресторане музыка гремела до утра, в этом был своеобразный местный шик – встретить восход солнца на море пьяным в дым, полуживым и опять же в обществе южных красоток. Прошла неделя, и все изменилось – наступила тишина. Нет уж тех удалых ребят, которые готовы были оплачивать оркестр до рассвета, теперь эти ребята разъехались по стране вкалывать, шустрить, грабить. Снова соберутся через год. Но уже без меня, без меня. Я свое отгулял, все положенные мне рассветы встретил и, кажется, отпущенные на всю жизнь моря навестил.

Сквозь золотистые шторы моей комнаты пробивались первые лучи. Какая же это потрясающая штука – тишина. В коктебельских ресторанчиках, больше смахивающих на забегаловки под навесом, для привлечения посетителей шустрые владельцы устанавливали динамики, предназначенные для стадионов, для залов на десять-пятнадцать тысяч человек. И, полагая, что так принято во всем мире, добивались звука, от которого подпрыгивали легкие алюминиевые столики, соскальзывала на пол посуда, опрокидывались початые бутылки. Европа давно уже перешла на музыку тихую, почти неслышную, почти несуществующую, а эти все грохотали, стараясь друг друга не просто перекричать, а намертво заглушить, чтобы соседа вообще и слышно не было, будто и нет его, этого ненавистного соседа. А что, и добивались своего, добивались. Голоса милых певичек динамики превращали в такой первобытный звериный рык, что поднимались волосы на голове. Да, это я испытал – наэлектризованные звуком волосы на голове колышутся, искрятся, а вино в стакане дрожит мелкой рябью и оседает красными хлопьями на дно.

И вдруг – тишина.

Я собрался, надел плавки и вышел из номера.

Зацелованный Ленин со сбитым носом продолжал смотреть в пространство с прежней уверенностью и даже с какой-то победной убежденностью. Он, бедолага, видимо, еще не знал о происшедшем в стране перевороте и собственный сбитый нос, губы, выкрашенные кроваво-красной помадой, воспринимал как случайное недоразумение, не веря, что это навсегда.

А там кто знает, кто знает...

Может быть, ему как раз больше известно, чем этим полупьяным визгливым существам, которые суетились вокруг него все теплое время года.

Площадь перед столовой Дома творчества, которая всю ночь гудела от надсадно орущей толпы, сейчас была пуста и загажена. Битое стекло, металлические пробки, бутылки из-под шампанского, покрывающие весь пляжный навес пивные банки. Даже совершенно интимные подробности ночной жизни тоже попадались, причем гораздо чаще, чем можно предположить. Но уже появились испитые тетеньки с метлами, мужички шустрили с сумками, собирая пустые бутылки, их старались обогнать местные детишки... Когда окончательно рассветет, народ выйдет на площадь чистую и даже как бы влекущую к новым похождениям.

Галька была холодная, море прозрачное, волна тихо шелестела у ног, и, казалось бы, все было прекрасно.

Но не бывает, не бывает, чтобы все было хорошо, – на берегу отдыхала компания каких-то отмороженных. Видимо, здесь они оказались случайно – незагорелые, в длинных черных бухгалтерских трусах, с красными от выпитого глазами. Девицы при них были точно такие же – тощеватые, мелковатые. Они тоже визжали и висли на татуированных плечах своих кавалеров. Два парня выволокли из кафе столик и занесли его прямо в море. Там же установили несколько стульев и расположились на них, опустив в воду худосочные свои ягодицы. При этом они орали, визжали, куражились, прикидывая, как бы еще свою удаль проявить, чтобы их запомнили, чтобы восхитились ими или, по крайней мере, устрашились – это тоже неплохо, об этом тоже можно вспоминать долго и весело. У самого входа на пляж стоял черный замызганный джип – на нем они, похоже, и приехали. Все ясно – совершают круиз по Крыму и вот добрались до Коктебеля. Ну что ж, милости просим.

Я знал эту публику и всегда ее сторонился. У них нет ничего сдерживающего. Если начнут бить – не остановятся, пока не добьют, если кто-либо из них достанет нож – не успокоится, пока в кого-нибудь не всадит, если в руке окажется бутылка, значит, надо ее разбить о чью-то голову. И при всем этом совершенно не имеет значения, виновен ли человек перед ними в чем-либо или же случайно оказался на пути.

Таких немало и, как я заметил, становится все больше. Им подражают, равняются, гордятся знакомством с ними. Вообще-то мне вроде бы и не пристало осуждать этих отморозков, я давно перешел все те границы, к которым они только приближались. Может быть, они мне не нравятся только потому, что я знаю, чем все кончается. Кровью кончается. А потом наступает пустота – но это в лучшем случае.

Я отошел в сторонку и лег на гальку, еще хранившую ночную сырость. Благодушное мое состояние испарилось, воинственные крики несли в себе нечто непредсказуемое. Это я чувствую сразу. Лучшее, что я мог сейчас сделать, – уйти. Тихо, не привлекая к себе внимания, уйти бесшумной, равнодушной ко всему тенью.

И, осознав это, остался.

Всегда уходил в таких случаях, а сейчас остался.

Говорю же – что-то начало во мне происходить. Если уж выразиться красиво, то на выжженном пространстве души начали пробиваться какие-то еще неведомые мне побеги – их семена уцелели после всех тех пожарищ, которые полыхали совсем недавно.

В общем, остался.

Если вы крутые, ребята, я тоже достаточно крутой. И не пристало отдавать кому бы то ни было пространство, которое мне нравится и которое я считаю своим.

Отвалите.

Я заплыл метров на пятьдесят, не больше. Море было настолько чистым, настолько прозрачным... Таким оно бывает лишь ранним утром. Выйдя на берег, постелил на камни тяжелое мохнатое полотенце – кажется, я купил его где-то на Канарах. Там этого добра хватает. Полотенце было украшено изображениями карточных мастей – черными и красными. Получилось, будто я карты разбросал, пытаясь узнать свое будущее. Едва взмахнув этим полотенцем, я уже привлек внимание какого-то хмыря из пьяной компании. Но он был от меня метрах в двадцати, и я не придал этому значения. Лег на спину, закрыл глаза и унесся, унесся на те же Канары – там всем нам было неплохо, потом кому-то стало совсем плохо, настолько плохо, что обратно его доставили в цинковой посудине.

Сколько же всего было, сколько всего было за эти несчастные два года! Если попытаться вспомнить месяц за месяцем... В каждом найдется нечто такое, от чего можно содрогнуться. И я содрогнулся – моего живота в этот момент коснулось что-то холодное, мокрое и достаточно тяжелое.

Открыв глаза, я увидел, что тот самый хмырь, которому понравилось мое полотенце, стоит надо мной, поставив мне на живот свою ногу, покрытую редкими длинными волосами.

– Испугался? – Он улыбался.

– Убери ногу... Козел.

И все.

Дальнейшее от меня уже не зависело. Я не хотел, не думал даже произнести это слово, оно выскочило само как результат всей предыдущей моей жизни. Я мог его назвать идиотом, подонком, сволочью, мог послать его и на три, и на тридцать три буквы, мог обозвать серым волком или трусливым зайцем... Все это не имело бы столь пагубных последствий.

Но козел...

Это предел. Сильнее оскорбления в конце нынешнего тысячелетия на всей территории нашей необъятной родины...

Сильнее оскорбления нет.

Я не хотел. Козел выскочил как продолжение всего, что я о них подумал, что в них увидел и понял.

– Что ты сказал? – спросил он не столько гневно, сколько удивленно.

– То, что слышал.

– А ну повтори? – Он все еще не верил, что вот так запросто на берегу солнечного моря, ранним утром, когда всем им было весело и хорошо, его так оскорбили, так обидели... За подобное попросту заваливают.

– Гуляй, – сказал я примирительно.

– Так, – протянул он и отошел к своим.

А те веселились с девочкой – буфетчицей из близлежащего кафе. Она все пыталась вызволить стол и стулья, которые у нее попросту отобрали.

– Ребята, – просила она, – что вы делаете? Эти же стулья на мне! Они на мне, понимаете?!

– Были на тебе стулья, а сейчас на тебе будем мы! – веселились ребята. И, подхватив девчушку за руки-ноги, раскачали ее и бросили в воду метрах в трех от берега. Дальнейшее веселье затихло, поскольку к ним подошел мой козел. Выслушав его, они забыли о девчушке и плотной группой двинулись в мою сторону.

Ну вот, проговорил я про себя, так все и бывает в нашей жизни, полной смертельной опасности и непредсказуемых последствий. Держись, Женя, – я все чаще обращался к себе по этому вымышленному имени, все больше привыкал к нему.

Ладно, разберемся.

Козлы были уже совсем рядом, шли молча и, как каждая свора, начали, не сговариваясь, обходить меня с двух сторон. Я уже знал – сейчас зайдут за спину, и я окажусь в центре круга. Это опасно, потому что... Потому что опасно. Их было человек пять, и они были отморозки. Если ничего не предпринять, они оставят меня в жалком состоянии, если вообще оставят живым.

Терять нечего.

У меня было только одно преимущество – они не знали, как далеко я зашел в этой самой крутизне.

Победит тот, кто круче.

Они считали, что перед ними случайный, заблудший лох, который сам не понял, что натворил и что его ждет.

Я не был лохом. Я был покруче этих отморозков – так мне казалось. Ровно через пятнадцать секунд выяснилось, что я был прав.

Степень крутизны зависит от того, как далеко ты готов пойти в ссоре ли, в драке, в любви, наконец. Или же ты постоянно озабочен – переступил ли ту невидимую черту, за которой начинается бестактность и невежливость, или же тебе на это наплевать. А еще можно переступить черту, за которой явственно так, четко просматривается смерть. И не важно – твоя ли, противника... Ты готов переступить и эту черту? Готов?

Случилось так, что за два-три последних года я переступал все эти границы. И не один раз. И теперь знаю твердо – нет той черты, за которой я не побывал.

Побывали ли за этими границами приближающиеся ко мне козлы?

Не уверен.

Вернее, знаю твердо – нет. Им только кажется, что они крутые. Им хочется так думать. У настоящих крутых в глазах пустота. Как у меня, например. А у этих – злоба, обида, жажда утвердить какую-то свою справедливость, как они ее понимают, жажда крови, наконец...

Все это от слабости, от молодости.

От куража.

Заглянул в себя поглубже – страха не обнаружил. Еще раз всмотрелся в собственную темноту – все нормально.

– Так кто из нас козел? – спросил мой крестник.

– Вам виднее.

Теперь я уже оказался в кольце. Им нужен был повод, какой-то последний знак, сигнал, после которого они накинутся на меня со всех сторон.

– Извиниться не хочешь?

– Извините, ребята, больше не буду.

– Сто баксов – и ты прощен.

– Бог подаст, – это были слова, которых они ждали. Я уже не лежал перед ними, я сидел на своем полотенце. Скосив взгляд, увидел, что сижу на червоной масти. Это хорошо. Если бы оказался на пиковой...

Кто знает, кто знает.

А так подо мной был червовый туз. На черву мне всегда везло.

И сейчас тоже.

Мне удалось поймать тот неуловимый миг, когда мой козел первым бросился на меня, выведя из-за спины руку – в ней была бутылка из-под шампанского. И с шампанским мне всегда везло.

Шампанское – это мой напиток.

Не поднимаясь, я прыгнул ему в ноги, и он опрокинулся вместе со своей бутылкой уже у меня за спиной. И тут же, не оглядываясь, не теряя ни секунды, я рванул вперед, как бы убегая от них. Но через два шага обернулся и того, кто бросился за мной первым... Хорошо так, из удобной позы, с разворотом... В челюсть. Он рухнул. Он не упал, он рухнул. По моим прикидкам, после такого удара человек вырублен минут на пять, не меньше. Это в американских боевиках люди с раздробленными челюстями еще оказывают какое-то сопротивление, а то и побеждают.

В жизни так не бывает.

И тут как дар небес – ко мне подбегает все тот же козел с бутылкой. Я дал ему возможность приблизиться, дал время размахнуться тяжелой посудиной и только после этого выбросил правую ногу вперед. По яйцам. Тоже очень удачно получилось, ну просто очень удачно. Когда он, согнувшись от боли, выронил эту бутылку, упал на четвереньки, я успел той же правой дать ему под дых, снизу. И тогда он распластался на гальке уже надолго. Не навсегда, нет, но надолго.

Не помню, как у меня в руке оказалась эта злосчастная бутылка, но следующий козел получил ею по морде. Мне удалось захватить щеку, ухо, затылок... Зубы у него, скорее всего, остались, но пломбы... Пломбы наверняка вылетели все до одной.

Сколько бы их там ни было.

И тут я почувствовал, что сзади на мне, обхватив за спину, висит одна из девиц. Напрасно она так поступила, глупая. Наверно, прежние драки у этих козлов заканчивались иначе, наверно, по прежнему опыту она решила, что может помочь.

Не смогла. Я двинул локтем назад, и руки ее разомкнулись. Я даже не стал смотреть, что с ней. Отвалилась и отвалилась.

– Продолжим? – спросил я у двух оставшихся.

Черные трусы до колен, тощие животы, опять эти фиксы... И вдруг я увидел в руке одного нож.

– А вот этого не надо, – сказал я.

– Это почему же?

– Добью. Эти поднимутся, – я кивнул на дергающиеся в судорожных конвульсиях тела, – а ты не поднимешься. Брось. Я сказал – брось нож!

И он бросил.

– А теперь волоки эту падаль отсюда. И линяйте. Иначе будет хуже.

– Ну и сказал бы сразу, – это все, на что он осмелился.

Прямо от пляжа поднималась узкая металлическая лестница в салон Славы Ложко. Новый человек эту лестницу не всегда и увидит, но я давно ее заприметил, сразу решив, что рано или поздно она пригодится.

И пригодилась.

Несмотря на полный разгром отморозков, я понимал, что надо уходить, и побыстрее. Чуть замедленно, но не теряя ни секунды, я подошел к своим шлепанцам, сунул в них ноги, подхватил полотенце и, не оглядываясь, направился к лестнице, выкрашенной черной краской. Поднялся быстро, шагая через ступеньки, и лишь наверху оглянулся. Отморозки приходили в себя, и только один смотрел в мою сторону. Но вряд ли он видел меня, у него наверняка все еще плыло перед глазами.

В салоне было влажно, на каменном полу еще сверкали лужицы, и встретилась мне только официантка Алла – сонное выражение лица, припухшие губы, выстриженные на затылке светлые волосы.

– Все хорошеешь? – спросил я, не останавливаясь, держа направление на выход в сторону набережной.

– А! – она досадливо махнула рукой.

– Славы нету?

– Всю ночь отдыхали... Только разошлись. После обеда будет.

– Привет ему!

– А! – опять махнула она рукой, отметая ненужные слова.

Я вышел на набережную, свернул вправо и через десять метров нырнул в узкий проход между киосками – на территорию Дома творчества. И тут же влево, в кусты, к искусанному Ленину.

Все.

Я нигде не был, ни в чем не участвовал.

И отвалите, ребята.

По одномаршевой лестнице на второй этаж, два поворота ключа – и я в одиннадцатом номере. Снова два поворота ключа и...

И отвалите.

Только теперь, оказавшись в безопасности, я ощутил саднящее чувство раскаяния. Не надо было мне связываться с этими юными отморозками, ох, не надо было. Во-первых, засветился. Показал честному народу, что я не хвост собачий, что со мной надо поосторожней. Да и пацанье это не стоило того, чтобы проводить воспитательную работу. В конце концов, никого они не трогали, никому не мешали. Ну, поставили столик в трех метрах от берега, ну, бросили девчушку в море, ну, выпили лишнего...

С кем не бывает?

Что-то ты поплыл, Женя, что-то ты поплыл. Злоба какая-то накатила, нечто неуправляемое. А ты-то думал, что все уже позади, что страсти отполыхали и ты теперь человек мирный, спокойный и усталый.

Оказывается, ни фига. На твоем донышке, как красная ртуть, плещется зло.

А чего тебе колотиться, Женя?

Кто-то остался неотмщенным?

Никого не осталось.

А было много на челне...

Перемены и надежды еще только носились в воздухе, а нетерпение уже охватило всех, ребята невольно, незаметно, но начали меняться. В лучшую ли сторону, в худшую, кто знает, но пошло, пошло, и, похоже, эти перемены не могли вот так быстро прекратиться. Да никто и не собирался возвращаться к себе прежнему, поскольку не было еще никаких признаков опасности, никаких зловещих превращений.

Ничуть.

Были этакие милые уточнения своего прежнего облика, и не более того.

Ну, вставил Здор зубы, хорошие зубы вставил, дорогие, мог теперь широко и неуязвимо улыбаться любой красавице. Теперь уже никто не называл его фиксатым. И окажись он рядом с Шарон Стоун... Нет, не дрогнул бы, не спасовал. Вдруг выяснилось, что Здор предпочитает костюмы из тонкой серой ткани, и он нашел такие костюмы где-то на Тверской, недалеко от Центрального телеграфа. Не остановила его ни цена, ни простенькая этикеточка с грубовато исполненным словом «Версаче». Было ощущение, что какие-то силы уже втянули его в неодолимый водоворот и он просто вынужден вертеться в нем, теперь это его жизнь, желанная и долгожданная.

А Мандрыка вдруг, ни с того ни с сего, зачесав волосы назад, обнажив аристократические залысины, распрямив плечи, отказавшись от придуманной сутуловатости, неожиданно предстал достаточно высоким и статным. Даже взгляд его изменился – в нем обнаружилась ирония, снисходительность, вызов человека, уверенного в своем превосходстве. И еще в Мандрыке проявилась любовь к клетчатым пиджакам и белым сорочкам. И он эту открывшуюся страсть не собирался подавлять, наоборот, поощрял и всячески приветствовал. Гладко зачесанные назад волосы, клетчатый пиджак, однотонный галстук глухого зеленого цвета... Нет, это был уже не Мандрыка из новороссийской мазанки, это уже был международный воротила, во всяком случае, принять его за такового можно было вполне.

Надо обратить внимание на одну тонкость. Дело вовсе не в том, что ребята, продав несколько составов леса, решили принарядиться, вовсе нет. Они остро, с какой-то внутренней болью ощутили, что прежние их одежки никак к ним не подходят, более того, эти одежки как бы принижают их, если не позорят. А вот новые – новые и сидят хорошо, и вполне им соответствуют. В новых они спокойно говорили о женщинах, о больших деньгах, обсуждали время пути сухогруза от Новороссийска до Бейрута и обратно, прикидывали способы увеличения производительности труда в зэковских лагерях, осуждали низкую пропускную способность отечественных железных дорог...

И так далее, дорогие товарищи, и так далее.

Появился Фаваз, которого обещал Выговский и так долго ото всех скрывал. Представить всем Фаваза он решился, когда была оформлена фирма, получены печати и штампы, а он, Выговский, назначен председателем правления «Нордлеса».

У Фаваза был вполне легальный офис – недалеко от метро «Дмитровская», на каком-то этаже большой гостиницы, отделанной зеленоватым кафелем. Сам он при ближайшем рассмотрении оказался человеком полноватым, с большими черными влажными глазами и молчаливой улыбкой. И голос у него был негромкий, мягкий, с правильным выговором – видимо, в России он находился далеко не первый год. Тут же, в офисе, чем-то занималась и его жена – русская, Валентина. Невысокая, плотная, с откровенно блудливым взглядом. Одета она была во все черное, но с многочисленными золотыми подробностями – кольца, браслеты, цепочки, кулоны. Как заметил Выговский, золото было хорошее, желтое, высокой пробы.

– Я всех вас рад видеть, – сказал Фаваз. – Но договариваться буду с кем-то одним. Извините.

– Со мной, – сказал Выговский.

– Очень хорошо. Когда лес будет в Новороссийске?

– А когда будет судно из Турции?

– Лес там должен быть раньше, – сказал Фаваз. – Извините.

– Будет, – сказал Горожанинов. – Это на мне.

– Если судно уйдет пустым... Я разорен. Извините, пожалуйста.

– Лес не может долго находиться в порту, – сказал Выговский. – Или мы верим друг другу, или не верим.

– Конечно, верим, – сказал Фаваз и понимающе улыбнулся. – Я не первый год в России и немного знаю ваши условия. Поэтому договоримся так... Я сам поеду в Новороссийск. И как только увижу в порту лес, сразу связываюсь с Турцией. На следующее утро судно выходит из Стамбула и через сутки будет в Новороссийске.

– Когда оплата? – спросил Мандрыка.

– Как только судно выйдет из порта. Из Новороссийска.

– Гарантии?

– Моя собственная жизнь. Жизнь моей жены, – Фаваз мягким восточным жестом указал на молчавшую все это время Валентину. – Мы хотим работать долго. Нам невыгодно обманывать друг друга. Обманывать вообще невыгодно. Это знает любой коммерсант. Я давно занимаюсь коммерцией. А вы... как мне кажется... недавно. Извините.

– Где расплата? – спросил Мандрыка.

– Здесь. И еще одно... Мне бы не хотелось расплачиваться со всеми. Платить буду одному.

– Мне, – сказал Мандрыка до того, как кто-то успел сообразить, что к чему. – Я бухгалтер и кассир.

– Да, мы будем вдвоем, – кивнул Выговский, застолбив и свое участие в этом щекотливом деле.

– Пусть так, – согласился Гущин, тоже пожелавший познакомиться с Фавазом. – Порт на мне, и я готов обещать вам отгрузку качественную и быструю. Но мне нужен аванс – задействованы многие люди.

– Нет, – Фаваз покачал головой. – Извините. Никаких авансов. Потом, немножко позже, когда мы с вами отправим три или пять судов и будем больше доверять друг другу... Можно поговорить об авансе.

– Кроме стоимости леса, есть еще стоимость оформления документов, – сказал Гущин.

– Извините – это ваши проблемы. И доставка по железной дороге – тоже ваши проблемы. И заготовка леса...

– А в чем ваши проблемы? – не выдержал Мандрыка этого перечисления.

– Арендовать судно, доставить товар по месту назначения, продать его там, получить деньги и рассчитаться с вами.

– Подписываем договор? – спросил Выговский.

– Зачем? – удивился Фаваз.

– Чтобы в будущем мы могли разговаривать друг с другом... Без капризов.

Разговор продолжался, каждая сторона опасалась оказаться в дураках, оказаться кинутой и обманутой. У Фаваза опыт был гораздо больший в торговых делах, поэтому все не один раз возвращались к одному и тому же, пытаясь подстраховаться. Фаваз улыбался с молчаливой затаенностью. Он сразу понял, что его гости – люди новые в торговле и в бизнесе, что они неопытные. Ему с ними было легко, на все их наивные вопросы он отвечал полно и убедительно. Фаваз даже сам подсказывал вопросы, которые еще не успели созреть у Выговского или Мандрыки, они радостно хватались за подсказку, а он тут же терпеливо отвечал, как отвечают родители детям на первые их вопросы о жизни.

Гущин в разговор почти не вмешивался, лишь внимательно наблюдал за Фавазом. И он, прожженный и отпетый, прошедший школу в самое сложное время, понял – Фаваз жулик. И осознав это, сразу успокоился – с жуликом легче иметь дело. Куда сложнее работать с серьезной фирмой, которая каждый свой шаг сверяет с собственным юристом и не отступает от подписанного договора ни на единый пункт.

А жулик...

Пусть будет жулик.

– Может, кофе? – предложил Фаваз.

– Охотно, – быстро сказал Гущин.

Собственно, во время этой встречи Фаваз не совершил ни единой ошибки, кроме этого вот предложения выпить кофе. Да, собственно, это и не было ошибкой, ошибкой его гостеприимство стало через год или через два, когда вдруг отношения между соратниками обострились и понадобились дополнительные сведения. А они, эти дополнительные сведения, неожиданно, как бы сами собой, всплыли в разговоре Валентины и Здора.

Все произошло очень мило. Валентина в черных арабских одеяниях европейского, между прочим, покроя и Здор с новыми зубами и в костюме от Версаче быстро нашли общий язык, и разговор между ними, легкий и непосредственный, произошел именно в те несколько минут, пока Валентина включала чайник, кипятила воду, разливала ее в чашки и вскрывала банку с кофе.

– Вы, простите, жена Фаваза? – спросил Здор с такой изысканной галантностью, с которой он мог бы, наверно, обратиться к самой Шарон Стоун. А ведь обратится, а ведь произойдет, случится и состоится. Все у ребят состоится, просто ошарашивающе все.

– Да, мы поженились с ним года четыре назад. В Запорожье.

– В Запорожье?! – не то ужаснулся, не то восхитился Здор и, упав в кресло, закинул ногу за ногу – новый костюм очень выгодно подчеркивал достоинства его тощеватой фигуры.

– Да, Фаваз учился в машиностроительном институте, а я там же работала на кафедре геодезии.

– Кем? – на этот раз в голосе Здора было только восхищение.

– Лаборанткой, – простодушно, с легкой запорожской вульгаринкой ответила Валентина.

– Но ведь надо разбираться во всех этих кошмарных приборах? – продолжал куражиться Здор, даже не подозревая, что в эти минуты он получает самую важную информацию, которую только можно было получить о Фавазе.

– Не такие уж они и сложные, – махнула Валентина полноватой, но все еще прекрасной рукой. – Было бы желание.

– Так вы родом из Запорожья?

– Почти, – она все с той же милой вульгаринкой передернула плечами – чему, дескать, здесь удивляться. – Но сейчас я больше живу в Ливане, чем на берегах Днепра.

– Так Фаваз из Ливана?

– Да, и братья его, и родители живут в пригороде Бейрута.

– А мне казалось, что он турок... – растерянно пробормотал Здор.

– Какая разница! – рассмеялась Валентина. – Все они одинаковые.

– Ха! – восхитился Здор. – Прекрасно сказано! А ваши родители в Запорожье?

– А где же им быть? Если не в своей деревне, то в Запорожье.

– Как же вы общаетесь с родственниками Фаваза?

– На арабском! – Валентина горделиво вскинула голову. – Я, между прочим, очень неплохо знаю арабский!

– О чем речь? – В дверях стоял встревоженный Фаваз – он не заметил, как Здор уединился с Валентиной. Видимо, не вполне доверяя своей жене, он старался не оставлять ее с молодыми мужчинами в костюмах от Версаче. Но, увидев, что Здор сидит в кресле, а Валентина хлопочет возле столика, разливая кипяток по чашкам, успокоился.

– Хвастаюсь познаниями в арабском языке, – ответила Валентина на все невысказанные вопросы Фаваза.

– А! Ей есть чем похвастать! Она арабский знает лучше, чем я русский.

– Даже так! – вежливо восхитился Здор. – А я в языках туп и бездарен.

– Это только кажется! – рассмеялась Валентина. – Окажись вы в Бейруте на целый год среди чужих... Заговорите! Никуда не денетесь.

– Но ты там была не среди чужих! – тонко заметил Фаваз.

– Конечно! С папой и с мамой я там была!

– С моими папой и мамой, – поправил Фаваз.

– Не надо! – Валентина пренебрежительно махнула рукой.

– Что не надо?

– Не надо нас дурить!

«Ого! – подумал Здор восхищенно. – Да ведь она наш человек!»

И не знал, не догадывался бедолага, какие разборки будут у него с этой Валентиной, и кто знает, чем все кончится, кто знает... Но ничто в нем в этот момент не дрогнуло, ничто не подсказало грядущих потрясений. И Валентина тоже отнеслась к их мимолетному разговору спокойно, с легким, почти неуловимым блудом в смутной улыбке. Похоже, иначе улыбаться она и не могла. И последнюю ее улыбку Здор запомнит такой же – с нетвердым обещанием и явной готовностью к чему угодно.

К чему угодно.

Завертелись, завертелись события. Никто не встал на пути, никто не попытался остановить происходящее. Будто высшие силы сознательно решили помогать до конца с единственной целью узнать, что же из всего этого получится. Ничего хорошего не получилось, хотя путь был ясен и победен.

Во всяком случае, поначалу.

Уже через месяц, ровно через месяц Фаваз позвонил в фирму «Нордлес». Да-да, к тому времени у ребят была контора или, как сейчас говорят, офис – три комнаты, в которых располагались кабинет руководства, секретарь с факсом и место отдыха, где уставшие фирмачи отдыхали за бутылкой шампанского. Почему-то привилось именно шампанское. Выговский как-то бросил красивые слова, которые понравились многим, – кто не рискует, тот не пьет шампанского.

– О! – удивился начальник лагеря Усошин. – Надо запомнить.

– Постараюсь, чтобы ты этого не забыл! – весело рассмеялся Мандрыка.

В общем, позвонил Фаваз и пригласил приехать.

Поехали Выговский, Агапов и Мандрыка.

О, этот Мандрыка!

Когда он распрямился, вскинул голову с зачесанными назад волосами, раздвинул плечи и втянул живот, оказалось, что он ничуть не ниже Выговского и Агапова. Честно говоря, он все-таки был маленько пониже, но залысины породистого аристократа, клетчатые пиджаки при белоснежных сорочках создавали ощущение такой значительности, что несколько сантиметров роста не имели никакого значения.

Фаваз оставался, как обычно, молчаливо улыбчивым, движения его были мягкими, какими-то обтекаемыми, а жесты – уважительными.

– Прошу садиться, располагайтесь, пожалуйста... Вас трое... О!

– Это плохо? – спросил Мандрыка.

– Это прекрасно! В русских сказках число «три» всегда немного волшебное, правильно?

– Да, что-то есть, – кивнул Выговский. – А у вас какое число волшебное?

– Семь... Хорошее число.

– О! Тогда мы сойдемся! – радостно воскликнул Агапов. – Нас в фирме как раз семь человек.

– Это удивительно! – восхитился Фаваз. Не говоря больше ни слова, он открыл посудный шкаф и, вынув оттуда стопку долларов, положил их на стол перед онемевшими посетителями. – Здесь пятьдесят тысяч, – сказал Фаваз с некоторой скорбью в голосе. К этому потом все привыкли – о деньгах он всегда говорил печально, будто прощался с близким человеком.

– Я, честно говоря, – первым пришел в себя Мандрыка, – рассчитывал на большую сумму.

– На какую?

– Вы же слышали – нас семеро. Как мы будем делить эти деньги?

– На какую сумму вы рассчитывали?

– По десятке на брата.

– Очень хорошо, – Фаваз снова открыл дверцу посудного шкафа, вынул оттуда еще две пачки и положил сверху. – Теперь все в порядке?

– Да, – с некоторой заминкой ответил Выговский. – Теперь все в порядке.

– Я хочу сказать следующее, – Фаваз отошел от шкафа и сел за круглый стол. – Не только вам приходится нести накладные расходы, но и мне... Еще неизвестно, кому больше. Но мы только начали пробивать дорогу. Все, что мы делаем, – это впервые. Испытываем идею, проверяем и друг друга, правильно?

– Совершенно согласен.

– Извините, я еще не все сказал, – Фаваз помолчал. – Мы испытываем и сами себя. Может оказаться, что самые большие трудности нас поджидают именно здесь. Вы сказали, что поделите эти деньги, – Фаваз кивнул на стопку долларов посредине стола. – Не знаю, будут ли части равными... Это вы решите сами. Но не все будут согласны на дележ поровну.

– Вы так хорошо нас знаете? – спросил Мандрыка.

– Я знаю людей, – виновато улыбнулся Фаваз.

– Все люди одинаковы?

– Извините... Да. Мне так кажется. Я могу ошибаться, но у меня не было случая убедиться в обратном. Я всегда убеждался в том, что люди одинаковы. Кто-то приложил больше усилий, кто-то – меньше... Наверное, найдется человек, который не приложил никаких усилий... Но он тоже хочет получить свои десять тысяч долларов. А если он их получит, тот, кто работал больше, будет обижен.

– Стерпим, – буркнул Выговский.

– Это хорошо, – Фаваз сидел некоторое время молча. – Только терпение – такое состояние... Я правильно выражаюсь? Такое состояние, которое не бывает слишком долгим. Как и все на этой земле... Извините.

– Разберемся, – проворчал Выговский, поднимаясь и рассовывая доллары по карманам. – Во всем разберемся, выясним, уточним и доложим.

– Когда будет следующий состав?

– Он уже в порту.

– Очень хорошо, – кивнул Фаваз. – Значит, сегодня судно выйдет из Стамбула. Вы когда-нибудь были в Стамбуле?

– Собираемся.

– Когда соберетесь – скажите мне. Я постараюсь организовать вам небольшую экскурсию по Стамбулу. С посещением мест, которые вам захочется посмотреть.

– Неплохая идея, – рассмеялся Выговский, пожимая на прощание пухловатую ладонь Фаваза.

Музыка по ночам становилась все тише и заканчивалась все раньше – к четырем утра уже наступала тишина. Самые свирепые танцоры постепенно разъезжались по домам, и оставались люди степенные, выдержанные. Они не любили яркого солнца, предпочитали осеннюю прохладу, тишину и красное вино в умеренном количестве.

Пока чебуречник, молодой полуголый парень, готовил свое блюдо, я молча стоял за его спиной, прислонившись к дереву. Не торопил, не проявлял недовольства. Если уж откровенно, то я его и не видел.

– Ну почему ты такой невеселый?! – не выдержал он молчания. – Что тебя достает?

– Вчера было слишком весело.

– А! – радостно вскричал парень. – Тогда все понятно. Сейчас полегчает. Только мой тебе совет – не похмеляйся вином. Будет еще хуже.

– Пивом?

– Ты что?! – Он, кажется, действительно ужаснулся. – Пиво на похмелку – это смерть!

– Но ведь всегда...

– Это смерть! – перебил он меня. – Пиво можно пить и много, и в охотку, пребывая в свежем, незамутненном алкоголем состоянии! Только тогда оно может принести скромную, ни для кого не заметную радость бытия.

– Красиво говоришь, – вырвалось у меня.

– Не всегда же я чебуреки делаю.

– Чем еще занимаешься?

– А! – Он досадливо бросил руку сверху вниз и снова обратился к блестящим металлическим валикам, с помощью которых раскатывал тесто в плоские лепешки.

Продолжать разговор было не о чем, и, съев два чебурека, я медленно двинулся вдоль опустевшей сентябрьской набережной, мимо поредевших киосков, мимо причала к пляжу нудистов, которые изо всех сил делали вид, что сливаются с природой, что им легко бегать, загорать, жить нагишом, блистая скромными своими мужскими и женскими достоинствами. Задумчиво, с идиотской значительностью беседовали два выжженных на солнце старика, куражился пьяный толстяк, тряся жиденькими груденками, две девицы перебрасывались мячом, какие-то хмурые личности с возбужденными членами мрачно ходили по пляжу, переступая через тела. И у всех, у всех в уголках глаз посверкивала напряженная искорка: «А что, дескать, – могу! Вот разденусь при всех, и ничего мне за это не будет! А вам слабо!» Похоже, вольное слияние с природой давалось нелегко, требовало силы воли и некоторого бесстыдства.

– Прекрасна крымская земля вокруг залива Коктебля! – орал толстяк, время от времени прикладываясь к большой пластмассовой бутылке. – Колхозы, брат, совхозы, брат, – природа! Но портят эту красоту сюда приехавшие ту...неядцы, брат, моральные уроды!

Скосив красный глаз и заметив, что я прислушиваюсь к его руладам, он выдал самые, по его мнению, ударные слова из старой, полузабытой песенки туристских времен:

– И хоть купальничек на ней, а под купальничком ей-ей! Все голо, брат, все голо, брат, все голо!

Подмигнув мне красным своим петушиным глазом, толстяк свинтил крышку с бутылки и снова припал к мутному теплому вину. А потом, увидев, что я все еще наблюдаю за ним, начал из этой же бутылки поливать голые груди рядом лежавшей толстухи. Та даже не пошевелилась. Он снова подмигнул – вот, дескать, как можно жить, старик, вот как живут некоторые!

На моих глазах с ревом оторвался от асфальтовой дорожки и круто взмыл над морем красный дельтаплан. Пролетев над пляжем, он устремился к острым вершинам Карадага и через минуту скрылся за скалой. Я представил себе вид, который, наверно, открылся сейчас с дельтаплана, и, не раздумывая, уселся в кресло готового взлететь самолетика.

– Семьдесят гривен, – сказал пилот, полуобернувшись.

– Договорились.

– Можем и дольше полетать.

– Договоримся.

– Пристегивайся.

Щелкнув жиденькой пряжкой, я поплотнее вжался в кресло и приготовился к острым ощущениям. Дельтаплан оторвался от асфальта удивительно легко, вошел в вираж, тут же снова выровнялся, и неожиданно оказалось, что мы уже на приличной высоте, гораздо больше ста метров, и скалы Карадага приближаются к нам с пугающей быстротой.

– Ну как? – прокричал пилот.

– Нормально.

– Дальше летим?

– Летим.

Самолетик обогнул монументальный профиль Волошина, вблизи оказавшийся бесформенным нагромождением камней, под нами промелькнули глыбы Лягушачьей бухты – когда-то свалившиеся с вершин гор и навсегда замершие в прибрежной гальке. Неожиданно справа показалась отвесная скала, торчащая прямо из травы, – она уходила ввысь метров на сто, наверно, никак не меньше.

– Чертов палец! – прокричал пилот.

– Чей палец? – не расслышал я.

– Чертов! Понял? Чертов палец!

– Давай вокруг!

– Нельзя!

– Плачу вдвое!

– Тогда можно, – рассмеялся пилот, и мы круто пошли на сближение со страшноватым шпилем, бестолково торчащим из ровной поляны. Правда, трава была осенняя, пожухлая, но весной, наверно, все это должно смотреться куда интереснее. Мимо нас в жутковатой близости проносились камни, кусты, пологие склоны, обрывистый берег, и наконец с чувством облегчения я увидел, что Чертов палец остался позади и путь наш лежит в открытое, безопасное, зовущее море.

– Ну как?

– Здорово!

– К Золотым воротам летим?

– Летим, – сказал я, совершенно не представляя, где эти Золотые ворота и чем нам это грозит.

– Платишь втрое! – обернулся пилот.

– Заметано.

– Двести гривен! – уточнил он.

– Понял.

И мы снова полетели вдоль скал, проплывавших, кажется, на расстоянии вытянутой руки, совсем рядом. Обрывистые, слоистые, уложенные в какой-то разумной круговой последовательности, они казались древними сооружениями.

– Мертвый город! – прокричал пилот, показывая рукой на каменные столбы, выложенные полукругом.

Мы углубились в ущелье, широкое, пологое, заросшее кустарником. Сделали круг над каменными стенами, и вдруг в самом низу, в море, недалеко от берега, я увидел то, что здесь называли Золотыми воротами, – двуглавая скала с большой дырой у самой воды. Эти ворота я видел на майках, на обложках книг, на картах, даже в ресторане Славы Ложко они были изображены в красных закатных тонах.

– Золотые ворота! – прокричал сквозь рев мотора пилот.

– Понял.

– Домой?

– Пора!

И снова мы летели вдоль скал, снова в стороне проплыл устремленный в небо с каким-то невысказанным укором Чертов палец, а может быть, это был не укор, а угроза?

Как знать, как знать.

И вот уже почти родная линия пляжа, тела, тела, некоторые даже машут руками, и – асфальтовая дорожка. Я отдал пилоту две сотенные бумажки, мы пожали друг другу руки, похлопали по плечам и на том расстались.

Стоило мне на несколько шагов отойти от взлетной тропинки, как я увидел, что навстречу мне, широко улыбаясь, идет все та же девушка с пляжа.

– Привет! – сказала она, протягивая узкую загорелую ладошку.

– Привет, – ответил я. Ладошка ее оказалась сильной, жесткой, сухой.

– Прилетел?

– Прилетел.

– Слава богу! – она усмехнулась, показав зубки, ровные, казавшиеся особенно белыми на фоне загорелого лица. – А то мы уже начали беспокоиться.

– Кто – мы?

– Народ! – Она рассмеялась. – Все видели, что вы повернули за профиль Волошина и исчезли. Проходит пять минут, десять, пятнадцать – вас нет.

– Надо же, – это единственное, что я мог произнести.

– Жанна, – сказала она, опять протянув ладошку. И снова я почувствовал ее неожиданную жесткость.

– Ж... Женя, – не без заминки назвал я чужое имя.

– Я знаю, что вы Женя, что работаете журналистом где-то в Сибири, пишете потрясающие очерки о криминальной жизни вашего города.

Я похолодел. Начал спешно, панически прокручивать – кому я все это говорил. И вдруг вспомнил – Алевтин... В столовой Дома творчества. Только для него и была выдумана эта идиотская история. Значит, и его втянули в эти сети? Да, я вдруг ощутил, что все время натыкаюсь на почти невидимые сети.

– Кто это вам сказал? – спросил я.

– Ваш приятель из Дома творчества.

– А, – вяло протянул я. – Лева... Вы с ним знакомы?

– Пристал, пристал, прискучил... Еле отвязались. Все, счастливо! Мои девочки нашлись. – Она побежала по дорожке, свернула в какой-то проход и исчезла.

К моему замку в номере надо привыкнуть – первый проворот ключа дается легко, а чтобы сделать второй, надо приложить силу, хорошо так поднажать. Когда я поднялся по лестнице и вставил ключ, дверь открылась после первого же поворота ключа. Видимо, была уборщица, подумал я и, закрыв за собой дверь, заглянул в туалет – ведро с мусором оказалось полным.

Уборщицы в номере не было.

– Так, – сказал я вслух и повернул ключ еще раз.

Банкет.

Состоялся грандиозный банкет.

В Центральном Доме литераторов.

На этом настоял Выговский.

Чем ему приглянулось это странноватое место, сказать трудно. То ли он бывал здесь когда-то и у него сохранились неплохие воспоминания, то ли неожиданно стал доступным ресторан, который всегда казался верхом роскоши – громадный камин, резные дубовые колонны, фигурный паркет, вышколенные официанты в черных костюмах...

Наверно, всего понемножку.

Но все-таки главным было то, что это место, видимо, казалось ему почище других, без криминальных разборок, без крутых мордоворотов, без голых баб и пьяных качков.

Примерно так все и оказалось. Писатели, когда-то справлявшие здесь шумные веселья по поводу выхода новой книги, юбилея или премии, теперь и на порог ресторана ступить не смели. Они робко жались в подвальном буфете, стараясь тут же, едва войдя, нырнуть мимо женского туалета по лестнице вниз, вниз и затаиться там почти невидимо, почти неслышимо. Иногда брали котлетку с макаронами, иногда решались на кружку пива, а если уж кто тайком проносил с собой бутылку водки, то веселье начиналось почти как в прежние времена. Правда, не в радужных огнях хрустальной люстры, а здесь, в подвале, в полумраке тусклых лампочек. И женщины у них теперь были далеко не прежние – без крутых нарядов, без ослепительных улыбок, без высоких каблуков и потрясающе смелых вырезов на платьях. Да, бабы у писателей сделались какими-то притихшими, несмелыми. Оглядывались по сторонам, словно ожидая швейцара с метлой, заказывали бутербродик с колбаской, вина подешевле. И сразу в уголок, подальше от света, от глаз людских и, кажется, даже от самих себя.

А где же прежние красавицы, уверенные в собственной высокой предназначенности?

С кем они нынче?

На что живут?

Да и живы ли?

Годы-то прошли, яркие годы, залитые светом хрустальных люстр, озвученные громом аплодисментов, ревом взлетающих из Шереметьева лайнеров, звуками парижских аккордеонов и мягким шелестом теплых волн у далеких островов...

И писатели, имеющие по двадцать, по сто двадцать книг, торопливо проскальзывали в подвал, уступая светлые залы новым людям, словно заранее признавая за ними право на все это великолепие.

Два раза в год, перед летом и под Новый год, им позволяли собраться на прежней территории, но не в самом ресторане, упаси боже, на дальних подходах, в бывшем Пестром зале, а последнее время в том же подвале. Пригласив тайком, без огласки наиболее достойных, заслуженных, увенчанных многочисленными премиями, им подносили по рюмке водки и предлагали закусить тем, кто чего успел схватить до того, как столы опустевали, а опустевали они в мгновение ока.

Да, другие книги сегодня на прилавках – в ярких, нахальных обложках, залитых кровью невинных жертв, украшенные злодейскими рожами безжалостных наемных убийц...

Кошмар какой-то!

Выговский обо всем договорился заранее, официант в черном их встретил у подъезда, и они вошли, предупредительно уступая друг другу дорогу. Выражение лиц у всех было примерно одинаковое – затаенное ожидание неземного блаженства. Заслуженного, заработанного и щедро ими же оплаченного блаженства.

Стол накрыли у громадного камина, в углублении, просторный, устойчивый стол, и стулья были устойчивые, опять же из резного дуба. И все в этом мире, казалось, приобретало надежность, незыблемость на долгие годы. Но мы-то с вами знаем, чего стоит эта незыблемость, насколько вечна эта вроде бы надежность. Совсем недавно, всего несколько лет назад, на этих же самых стульях, у этого же камина сидели другие люди – им тоже мир казался незыблемым и устойчивым. Как веселы были их голоса, как раскатист смех после третьей рюмки настоящего коньяка! Их имена знал каждый школяр, и эти имена им самим казались если не вечными – где-то рядом с вечностью, где-то совсем рядом.

Ну, да ладно, не будем ни о вечном, ни о грустном.

Агапов пришел в роскошном исландском свитере с открытым воротом, из которого выступала черная рубашка. Очень красиво получилось, даже какая-то дерзость чувствовалась в этом наряде. Мандрыка явился в очередном клетчатом пиджаке и опять же в белоснежной сорочке. Здор – в сером костюме от Версаче. Тонкая струящаяся ткань, красноватый галстук. На Гущине и Выговском появившиеся деньги не отразились, во всяком случае, видимых перемен в их облике не произошло. А северяне Усошин и Горожанинов, представляющие зэковскую и железнодорожные участки фирмы, купили себе костюмы добротные, дорогие, если не черные, то очень темные. Они им казались верхом изысканности и достоинства.

– Вас в этих костюмах только в гроб ложить! – расхохотался Здор.

А напрасно. Не надо бы ему про гроб, не надо бы. Но не будем опережать события.

– Нам есть о чем поговорить, – начал Выговский. – Поэтому предлагаю сегодня пить шампанское.

– Шампанское? – протянул Агапов, и радость на его лице как бы погасла.

– Я предлагаю много шампанского, – уточнил Выговский.

– А так бывает? – удивился Усошин.

– Николай Иванович, теперь у нас все бывает. – Выговский сел во главе стола.

Шампанского действительно оказалось много. В серебряных ведерках, обложенные сверкающими кубиками льда, бутылки с золочеными горлышками выглядели нарядно, празднично, даже с вызовом. В фужерах с золотыми ободками чувствовалось нетерпение – они желали быть наполненными, желали быть опустошенными и наполненными снова. Не удовлетворить их желание было невозможно – и друзья его удовлетворили. И опять ведерки стояли с бутылками шампанского, и опять фужеры требовали своего.

Ярко-красная семга, белоснежная осетрина горячего копчения, черные, в бликах огней испанские маслины, желтый лимон, золотые кружочки жюльена, свежая, незамутненная зелень, покрывающая щедрые куски шашлыка по-карски!

А золоченая фольга на горлышках бутылок!

А холодный, будто хирургический, блеск ножей и вилок!

А праздничный грохот настоящих, настоящих, а не пластмассовых пробок!

А легкий, прозрачный дымок, поднимающийся из свежевскрытой бутылки! И до того, как пена подступала к горлышку, было время, было достаточно времени, чтобы взять эту бутылку в руки и, не торопясь, спокойно, но и не медля ни секунды, разлить вино по изнывающим от нетерпения фужерам! И смотреть, смотреть, как бликующие в свете хрусталя мелкие пузырьки освобожденно устремляются вверх. И нужно не дать им уйти в пространство ресторана, нужно их выпить, и пусть они уже там, в тебе, освобождаются, уносятся вверх, к голове, и наполняют сознание чистым, незамутненным хмелем.

Все, писать подобное нет больше сил. Нет никаких сил описывать запахи – какой дух шел от шашлыка, как таял во рту жюльен, наполняя всего тебя грибным духом леса, дымка от костра, и как освежали и обостряли эти ощущения тонко нарезанные ломтики лимона, настолько тонкие, что сквозь них можно было читать произведения писателей, кутивших здесь несколько лет назад. Об этом как-нибудь в другой раз – когда восстановятся силы.

И шампанское! Это надо подчеркнуть – было много холодного, настоящего шампанского. Уже через полчаса никто не пожалел, что нет на столе коньяка, водки и других более сильных напитков, более прямых и суровых. Это был какой-то разгул шампанского, все были окроплены брызгами шампанского, и казалось – это навсегда.

А почему бы и нет, почему бы и нет, ребята?!

Уж если все так хорошо складывается и нет вокруг ничего, что заставило бы насторожиться, оглянуться с опаской, вздрогнуть от неприятной неожиданности, – почему нет?!

– Нам надо определиться, – Выговский дождался секундной тишины в общем гаме и положил на стол нож и вилку.

– Ты хочешь еще заказать шампанского? – спросил Мандрыка. – Не возражаю.

– Нам надо определиться, – повторил Выговский. – У нас есть семьдесят тысяч долларов. После сегодняшнего ужина их останется немного меньше. Как будем делить?

– Были бы деньги, – проворчал Здор. – А уж поделить – дело несложное.

– Сережа Агапов заготовил три железнодорожных состава леса. Слава Горожанинов через всю страну доставил его в Новороссийск. Боря Гущин погрузил лес на корабль и отправил в Турцию. Николай Иванович Усошин во всех этих делах участия не принимал. Николай Иванович, простите... Я знаю, что в лагере работа идет, зэки вкалывают, готовят лес для новых составов, но это будущее. Как нам быть сейчас?

Усошин с силой бросил на стол вилку, обвел всех тяжелым взглядом, поставил локти на стол и долго молчал, глядя на оставшиеся куски шашлыка.

– Когда ты приехал ко мне, Игорь Евгеньевич, – наконец заговорил он, – то сказал, что все в доле. Что мы одна шайка-лейка. И все заработанное будем делить между собой.

– Я и сейчас это повторяю, – спокойно сказал Выговский.

– Поровну, сказал ты тогда.

– Я и сейчас готов это подтвердить. А ты, Миша? – обратился он к притихшему Здору.

– А что я? Я ничего! Как все! – куражливо зачастил Здор. – Лес не рубил, вагоны не грузил. Через всю страну эти вагоны не толкал. В порту тоже ничем себя не проявил. И фавазовский корабль идет к берегам Турции без моего участия. Я могу быть свободным? Как говорится, спасибо за угощение! Много доволен! – Он сделал попытку подняться из-за стола, но Агапов, взяв его за плечо, резко усадил на место.

– Лес пошел мой, поэтому я имею право тебя остановить, – сказал он. – Это что же получается, господа хорошие? Гуляли – веселились, подсчитали – прослезились? Игорь Евгеньевич, объяснитесь! Как нам дальше жить? С кем дальше жить?

– Ребята, – Выговский помолчал, сунул в рот дольку лимона. – Мы немного выпили шампанского, еще выпьем. Сегодня же, за этим столом. И закусим чем бог пошлет. Да, я обещал все заработанное делить поровну. Ни от одного своего слова не отказываюсь. Деньги сегодня же поделим поровну. За исключением тех, которые нужны для продолжения работы. Переезды, контора, билеты и так далее. Но! Все это в том случае, если мы сейчас так решим. Хочу предупредить сразу... Если мы поделим деньги поровну, то напряг между нами будет больший, чем если бы мы каждому дали с учетом его участия в той или иной операции. Сегодня мы в некотором упоении от первой победы, от первых денег. Дальше деньги пойдут другие. Сегодняшние покажутся копейками. Вы и дальше готовы все делить по-братски? Когда на кону будут миллионы долларов?

– Откуда?! – ужаснулся Агапов.

– От верблюда. Сейчас мы не в том состоянии, чтобы принимать решения здравые, трезвые, разумные... Но я своевременно всех вас предупреждаю. Нам нужно все точки расставить по местам. Чтобы потом не стучать кулаками, не брызгать слюной и не совершать других, более крутых действий.

– Каких таких? – спросил Здор.

– О! – весело махнул рукой Выговский. – Их столько напридумано за последние тысячи лет, столько опробовано и испытано, что если начать перечислять... Кто будет лесом торговать? Николай Иванович! Рядом с тобой бутылка во льду! Открывай!

Усошин чему-то усмехнулся про себя и взял бутылку из ведерка со льдом. Не было в его почти неуловимой улыбке ни растерянности, ни смятенности. Была лишь легкая озадаченность, не более того, да и озадаченность казалась какой-то улыбчивой. Будто был у него козырь, о котором никто не знал, не догадывался даже, будто не все он сказал, а то, что сказал, – не самое главное. И дальнейшие его действия только подтверждали это мимолетное впечатление. Он открыл бутылку, налил себе полный фужер вина, медленно налил, не торопясь, хотя видел, что все за столом ждут его, ждут, чтобы разлить шампанское по фужерам. Наполнив свой бокал, Усошин невозмутимо отставил бутылку в сторону. Даже не пытался налить еще кому-то, хотя такой порядок за столом уже успел сложиться. И тоста не стал дожидаться – не спеша выпил до дна, бросил в рот маслинку и только тогда посмотрел на собутыльников. Прошелся взглядом по лицам. Выражение у него при этом было совершенно безмятежное.

– Прекрасная погода, не правда ли? – произнес наконец Усошин и опять усмехнулся общему недоумению – из той ниши в ресторане, где они сидели, никакой погоды увидеть было невозможно. – Это один мой зэк так выражается. Когда я его к себе вызываю. Из интеллигентов. Слушает, слушает меня, потом улыбнется и спрашивает: «Прекрасная погода, не правда ли, гражданин начальник?» Такой вот интересный зэк.

– После этого отправляется в карцер? – спросил Гущин.

– Ничуть. К себе отправляется. На нары. Или еще куда-нибудь.

– А куда еще он может отправиться?

– Мало ли, – Усошин сделал вольный такой жест рукой, будто вопрос показался ему неуместным или, скорее, не заслуживающим ответа.

Все последние дни Усошин держался в тени и, как говорится, не возникал ни по какому поводу. Как ему удалось вырваться из своего лагеря на целую неделю, никто не спрашивал, да это, собственно, никого и не интересовало. Оставил лагерь на заместителя или вообще взял да и запер ворота на неделю – так ли уж это важно? И вот первый раз Усошин чуть приоткрылся. Даже нет, не приоткрылся, дал понять, что его не знают настолько, чтобы о нем судить.

Его не знают.

И все.

Проделал он это с таким изяществом и безукоризненной точностью, что Выговский не мог не восхититься. И подумал про себя – ну и клубочек у нас собирается!

– Когда в обратную сторону? – спросил Мандрыка.

– Наверно, завтра с Сережей Агаповым и отправимся. Нам ведь в одни места.

– Я тоже с вами, – быстро сказал Горожанинов. – Железная дорога тоже нуждается в постоянном внимании. Так что вы тут оставайтесь на хозяйстве одни, без нас, – добавил Горожанинов, и слова его прозвучали не столь уж безобидно. Был в его словах скрытый смысл, который выглядел явно более значительным. – Справитесь?

Как и Усошин, Горожанинов наполнил свой фужер и отставил бутылку в сторону. И это прозвучало как некое единение. Мы, дескать, заодно.

– Постараемся, – ответил Выговский – тут тоже не приходилось надеяться на легкую жизнь, тут тоже что-то зрело. Они почти двое суток будут ехать в одном купе и споются за это время, как им только захочется, подумал он.

Выговский разлил оставшееся вино всем поровну – себе, Агапову, Мандрыке, Здору и Гущину.

– Наполним бокалы! – весело сказал он. – Содвинем их разом!

– Прекрасный тост! – воскликнул Здор с чувством облегчения – он опасался, что если сейчас, за столом, начнут делить деньги, то его наверняка обойдут. – Спиши слова!

– И так запомнишь! – отмахнулся Выговский. – О делах продолжим завтра утром. Заметано?

– Пусть так, – кивнул Усошин.

– Тогда закажем еще шампанского. – Подняв руку над головой, Выговский звонко щелкнул пальцами, привлекая внимание официанта. А тот уж и так торопился, увидев, что последняя бутылка выпита.

И веселье продолжалось.

Все так же с радостной возбужденностью звучали голоса, но прежней легкости, беззаботности и отчаянной открытости уже не было. Словно какое-то облако подозрительности и опаски опустилось над столом, невидимое, но всеми ощущаемое облако. Все так же радостно взмахивал руками Агапов, блистал тонкими анекдотами Гущин, но Здор был насторожен и выглядел отрезвевшим. Мандрыка улыбался, кивал головой, пил и закусывал, но помалкивал. Прошло совсем немного времени, и замкнулся Усошин, стал украдкой поглядывать на часы, а когда кто-нибудь в компании поглядывает на часы украдкой и, как ему кажется, совершенно незаметно, это мгновенно видят все. И тоже смотрят на свои часы. Незаметно приближается и занимает исходную позицию официант – и стол сразу превращается в какое-то умирающее существо. Оно, это существо, еще посверкивает глазками, оно еще лязгает железными зубами вилок и ножей, бьет чешуйчатым хвостом, позвякивая бокалами, но все понимают – существо доживает последние свои минуты.

– Вы меня извините, как человек северный, живущий среди зэков... – Усошин помялся. – Я бы кое-что со стола захватил в гостиницу. – Он потянулся было к салфеткам, но Выговский его остановил.

– Завернут, – сказал он холодновато. – Упакуют наилучшим образом, сложат в корзинку и отнесут в машину.

– Даже так?! – восхитился Усошин. – Теперь я понимаю, почему люди стремятся жить в столице.

Наутро, в гостинице, почти не обмениваясь словами, в легкой угнетенности после вчерашнего перебора поделили деньги. Не сговариваясь, будто все было решено заранее, Выговский каждому отсчитал по семь тысяч.

– Возражения есть?

– Я доволен, – легкомысленно брякнул Здор.

– А почему бы тебе не быть довольным, – пожал плечами Гущин. – На твоем месте я бы тоже был доволен.

– Согласен! – нервно бросил Здор. – Меняемся местами.

– Остановитесь, – поморщился Выговский. – У вас еще будет время и будет повод. Более достойный. Это я вам обещаю.

– Дождаться бы! – все не мог успокоиться Здор.

– Через месяц. Когда получим не по семь, а по семьдесят тысяч долларов. А пока я предлагаю Гущину, Агапову и Горожанинову выдать премиальные. По три тысячи. Им надо кое с кем расплатиться. Я правильно понимаю положение?

– Мне придется расплатиться не только этими тремя тысячами, но и свои основные затронуть, – проворчал Гущин.

– Твои проблемы, – опять возник Здор.

– Не надо бы тебе этого говорить, – сказал Усошин. – Лишнее болтаешь.

– А ты откуда знаешь?

– Пообщаешься с зэками лет десять-двадцать... Начнешь кое-что соображать в жизни.

– А я общался!

– Чувствую – маловато, – усмехнулся Усошин.

Поезд на Север уходил вечером, пора было расходиться. Хотелось отдохнуть, похмелиться, купить гостинцы, просто пошататься и обдумать события последних дней. Была, все-таки была какая-то неопределенность, может быть, даже нервозность. Все понимали, что происходит нечто существенное, необратимое. Да, так будет точнее – именно необратимое.

Второй оборот ключа мне дался с трудом, как обычно. Но я его все-таки провернул и, толкнув дверь, некоторое время стоял неподвижно, стараясь запустить в действие все свои чувства – слух, зрение, обоняние, даже интуицию – и ощутить нечто неощущаемое. Но нет, ничто во мне не дрогнуло, не напряглось, не предсказалось.

Осторожно, стараясь не производить никаких звуков, я вошел в комнату и сразу увидел главное – дверь на лоджию была открыта, крючок висел безвольно и даже как-то обесчещенно. В таком положении я его никогда не оставлял. Дело в том, что врезанный в дверь замок был когда-то безжалостно вывернут, и теперь дверь запиралась только на корявый, изогнутый крючок, который тем не менее был достаточно надежен. Уйти, оставив дверь незапертой, я не мог, это исключено.

Бывает в нашей жизни, полной опасностей и всевозможных неожиданностей, что щеколда в замке проворачивается на два шага даже при одном повороте ключа. Второй поворот при этом не требуется, да он и невозможен. А бывает, что щеколда ведет себя, как и положено, – при одном повороте ключа проворачивается на один шаг, при втором – еще на один шаг.

Это нормально, это правильно и естественно.

И ни у кого не вызывает дурных предчувствий.

Хорошо, подумал я, допустим, щеколда решила со мной пошалить и при двух поворотах ключа продвинулась всего на один шаг. Бывает. И тогда мои подозрения глупы и безосновательны.

Но кривой, ржавый крючок из толстой проволоки все ставил на свои места – в номере кто-то побывал. И не уборщица, поскольку мусор остался в ведре. Он оставался нетронутым уже несколько дней, но напомнить об этом я не смел – уж больно гордая и самолюбивая уборщица мне досталась. Над ведром уже кружила мошкара, иногда с ревом бомбардировщика комнату пересекала муха с перламутровым зеленоватым брюхом – это было уже серьезное предупреждение.

Продолжим.

Человек, который побывал здесь, должен быть заинтересован в том, чтобы я не догадался о его посещении. Если же он не успел или не смог закрыть дверь на два оборота, если он оставил крючок болтаться в петле, значит... Что это может означать?

Первое – он уходил спешно.

Второе – через лоджию.

Третье – в те самые секунды, когда я поднимался по лестнице со своим ключом на изготовке. Не исключено, совсем даже не исключено, что какое-то недолгое время мы с ним оба находились в номере. Но я – в прихожей возле туалета, а он на лоджии, уже перебрасывая ногу через перила.

Не придумав ничего лучшего, я спустился вниз и у крыльца, у какого-то густого куста попытался найти хотя бы отпечатки подошв. Ничего. Вокруг всего дома была сделана отмостка из мелкой гальки с бетоном, и отпечататься там не смогла бы даже кувалда, сброшенная с крыши.

Но я нашел, нашел наконец то, что искал. Дело в том, что над крыльцом был сделан жестяной навес – он покрыт потеками смолы с крыши, опавшими листьями, персиковыми косточками и прочими отходами южной жизни. Подпирался навес с каждой стороны двумя железными, выкрашенными маслянной краской трубами – они веером расходились от крыльца. Чтобы уйти из моего номера через лоджию, достаточно был спрыгнуть на навес, а уже с него, скользя вдоль труб, спуститься на землю. На все это вряд ли требуется больше десяти секунд.

И вот моя первая радость – вдоль обеих труб, установленных со стороны моей лоджии, шли черные полосы. Следы скользящих подошв. Я потрогал пальцем одну полосу, вторую. Совершенно свежие. Даже мелкие катышки можно было заметить на их покатой поверхности.

– Так, – проговорил я вслух и поднялся в номер, – суду все ясно и понятно. Вопрос остается один – в номере побывал вор или кто похуже?

Повернув ключ два раза и оставив его в замке, чтобы никто другой не смог просунуть в эту щель свою отмычку, я продолжал стоять все в том же состоянии настороженности. Стараясь не сделать ни одного лишнего движения, чтобы не разрушить преступные слои воздуха, не сместить преступные запахи, которых я не ощущал, но которые наверняка еще наполняли номер, я открыл дверь в ванную.

И опять тихая радость охватила меня.

Дело в том, что мой кран слегка подтекал. Тихо, мелко и пакостно из него постоянно сочилась почти неприметная струйка водицы. Она стекала на пол, покрытый мелкой, вразнобой, пьяно уложенной плиткой. Вода скапливалась между выступами, некоторые, более других утопленные плиточки покрывала полностью и наконец уходила в сток для душа. Едва глянув на эту струйку, я просто не мог не подумать, что любой недостаток в мире имеет свои достоинства. Как и эта косо-криво уложенная плитка, как и подтекающий кран, который никто не удосужится затянуть чуть плотнее, как и эта проржавевшая сточная решетка для душа, которого, кстати, давно уже не было в номере. Впрочем, у меня было ощущение, что душа здесь не было никогда. Хотя труба с ситечком болталась где-то у самого потолка, два штыря, предназначенные для открывания и закрывания холодной-горячей воды, тоже имелись, но ручек на них не было, и единственное, для чего они могли пригодиться, – это повесить на них для просушки трусики, лифчики и прочие волнующие подробности местного быта.

Но это все ерунда.

Главное в другом.

Мой таинственный гость, прежде чем войти в комнату, заглянул в ванную. Не знаю, зачем ему это понадобилось и что он там надеялся увидеть. Правильно, в общем-то, поступил – на всякий случай, чтобы не было неожиданностей, мало ли что... В общем, заглянул и, похоже, даже посмотрел на себя в зеркало, потому что обеими своими ногами побывал в незаметной лужице, на коряво уложенных плитках. Убедившись, что в ванной нет ничего, он прошел в комнату.

А тут внизу хлопнула входная дверь – я возвращался. И он, уже ни о чем не задумываясь, рванул на лоджию, спрыгнул на навес и по трубам соскользнул на крыльцо.

И был таков.

Но следы, мокрые, свежие следы подошв его туфель, или что на нем еще могло быть – босоножки, шлепанцы, пляжные плетенки, – следы остались на паркетном полу и вели из ванной прямиком на лоджию. Следы отпечатались и там – крупные поперечные узоры. На бетонном полу влага впитывалась быстрее, чем на лакированном паркете, но зато и подробностей осталось больше. Я поставил рядом свою босоножку – она была примерно того же размера. Значит, в номере побывал хороший такой детина, если и меньше меня ростом, то ненамного, совсем ненамного.

Не теряя времени, я вынул из стола фотоаппарат, радуясь тому, что не успел ворюга поганый даже в ящик заглянуть – «мыльница»-то у меня была неплохая, истинно японского производства, с выдвигающимся объективом, устройством, которое выбивает дату. С некоторых пор я полюбил хорошие вещи, тем более что почти два года у меня была возможность покупать лучшее из имеющегося на прилавках.

И я заснял следы, оставленные в комнате, на лоджии. Пленки хватало, и я не поскупился щелкнуть несколько раз даже в ванной, хотя там следы были менее различимы.

Со съемкой я успел закончить до того, как следы высохли. Через пять минут в номере, на лоджии не осталось ни одного влажного пятна.

Теперь – деньги.

Тайник я соорудил под письменным столом, там была уложена какая-то железная решетка непонятного назначения. Может быть, контакты электрических проводов, выход какой-нибудь трубы, но, как бы там ни было, под этой решеткой вполне поместились те деньги, которых мне должно хватить в коктебельском убежище.

Доллары были на месте.

И пистолет с глушителем тоже оказался на месте. Его я засунул поглубже в запасное постельное белье, сложенное стопкой в шкафу. Здесь тоже нужно было время, чтобы его обнаружить, требовалась какая-никакая смекалка.

Я повертел пистолет в руках, вынул обойму, пересчитал патроны – все в порядке. Передернул затвор – патрон вошел в ствол. И вдруг, сам того не ожидая, я почувствовал исходящую от пистолета легкую, почти неуловимую дрожь. Это была даже не дрожь, а какое-то нервное подрагивание, судороги нетерпения. Пистолет будто знал заранее, что приближается его час, вот-вот что-то произойдет, и он понадобится, пригодится, а тогда уж покажет, на что способен.

Такое было ощущение. Оно продолжалось не более секунды, но было настолько сильным, запоминающимся, что на какое-то время я отложил пистолет в сторону.

Честно говоря, это было самое яркое впечатление от всего, с чем мне пришлось столкнулся за последний час. Это происходило не впервые, я уже был знаком с почти неуловимыми судорогами моего пистолета. Чем все заканчивалось, я тоже хорошо знал.

Неожиданно раздался резкий стук по стеклу – кто-то бросил камешек в дверь лоджии. Я помедлил – снова камешек. Чуть раздвинув штору, я выглянул наружу, но ничего не увидел. Человек, видимо, стоял на дорожке у самого дома. Если на дорожке, почти у крыльца... Так серьезные люди себя не ведут. Решительно откинув черный крючок, я распахнул дверь и подошел к перилам.

Внизу стоял Жора, а рядом с ним уже знакомая мне красавица, которая облюбовала меня на пляже.

– Привет, – сказал Жора. – Отдыхаешь?

– А кто это рядом с тобой?

– Представляешь, это прекрасная девушка! – Жора выходил на привычные свои обороты. – Она заинтересовалась моими произведениями.

– Всеми?

– Нет, только наиболее целомудренными. Как я понимаю, она сама чрезвычайно целомудренная, – Жора сделал легкий поклон в сторону Жанны. – Мы с ней выпили вина, и в разговоре выяснилось, что она хорошо тебя знает.

– Давно?

– О чем ты говоришь?! Можно за полчаса так узнать человека, как не узнаешь за всю жизнь. Мы хотим к тебе подняться... Я принес изделие, которое ты приобрел у меня за бешеные деньги.

– Неси, – я приглашающе махнул рукой.

Пока мои гости, уступая друг другу дорогу, медленно поднимались к моему номеру, я успел спрятать пистолет и закрыть шкаф.

– А вы не ждали нас, а мы приперлися! – пропел Жора, входя в номер. – Входи, красавица! Да, чуть не забыл. – Он порылся в своей черной хозяйственной сумке и с грохотом положил на маленький письменный стол каменный член, который я купил у него несколько дней назад. И опять я содрогнулся, увидев это изваяние, исполненное с таким обилием анатомических подробностей, с такой точностью, что в самом деле смотреть на это произведение без содрогания не было никаких сил – его вид просто ошарашивал.

– Боже, что это?! – воскликнула Жанна, бесстрашно беря в руки Жорино произведение. – Кошмар какой-то, – пробормотала она смятенно. – Неужели подобное случается в природе?

– Случается, милая девушка, хотя и довольно редко, – заверил Жора.

– А кто позировал? – спросил я, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

– Самому пришлось, – скромно ответил Жора.

– Ты?! – поперхнулась Жанна. – Не верю!

– Доказательства представлю при первом же удобном случае, – заверил Жора. – Между прочим, женщины подобным произведениям оказывают внимание гораздо большее, нежели мужчины. Только взглянув на этот шедевр, они понимают, как много потеряли в жизни, какая богатая, насыщенная жизнь проносится мимо. И ничто, ничто не может восполнить им этот пробел. – У Жоры был странный голос, чем-то напоминающий шелест волны, накатывающей на берег, – то он затихал, так что невозможно было различить ни единого слова, то вдруг обретал силу, звучность, причем сила и звучность попадали на совершенно случайные слова и смысла сказанного никак не проясняли и не подчеркивали. – Я хочу прочитать вам стихи, написанные одним замечательным поэтом...

– Ты, что ли, написал? – спросила Жанна.

– Важно, чтобы стихи были написаны, – веско сказал Жора. – Слушайте...

Как тяжело порой в среде...

Где рядом талии девичьи...

И их богемное величье...

Молчать, вести себя прилично...

Вздыхать и думать о еде...

В такой возвышенной среде!

– Потрясающе! – искренне воскликнула Жанна.

– По-моему, очень жизненно, – сказал я, прикидывая, надежно ли засунул пистолет среди запасных одеял. И для уверенности оперся плечом о двери шкафа так, чтобы они закрылись плотно, без просветов.

– Друзья мои! – воскликнул Жора. – А не выпить ли нам вина? – Порывшись в безразмерной своей сумке, он вынул початую бутылку мадеры.

– Разве что глоточек, – сказала Жанна несколько поспешно, будто опасалась, что я откажусь и тогда им с Жорой придется уходить.

Ну что ж, пусть так.

Видит бог, мне не хотелось ни встреч, ни знакомств, не хотелось ни мадеры, ни коньяка. Разве что хороший бокал шампанского. Но жизнь вламывалась, просачивалась в меня – то таинственным гостем, то этой вот красавицей, то Жорой с его каменными изваяниями. Я не хотел, истинно говорю – не хотел.

Наблюдая, как хлопочет Жанна, расставляя на журнальном столике граненые стаканы, как Жора усаживается на мою кровать, собираясь прочесть нечто еще более шаловливое и двусмысленное, я по привычке снова хотел было заглянуть в себя и вдруг понял, что не решусь по одной причине – боялся увидеть там пустоту.

Мне уже не хотелось пустоты.

Похоже, я начал оживать.

Но тут нет моей вины, я не хотел этого выздоровления.

– Чем вы занимаетесь? – спросил я у Жанны и уточнил: – В свободное от Коктебеля время.

– Учусь. – Она легко махнула тонкой загорелой рукой.

– Чему?

– А! Чему-нибудь и как-нибудь.

– Прекрасный ответ! – восхитился Жора и разлил мадеру по стаканам. – Ответ, достойный человека свободного, жизнелюбивого и необыкновенно красивого. Хорошо сказал? – повернулся он ко мне.

– За это и выпьем.

Чем больше я смотрел на Жанну, тем больше мною овладевало какое-то двойственное впечатление. С одной стороны, подчеркнутая легкость, южная беззаботность, с другой – какая-то неженская четкость. Сыр, который я вынул из холодильника, она твердой, недрогнувшей рукой нарезала тонкими пластинами, и все они были одинаковой толщины. На вопрос о том, чем занимается, попросту не ответила. И даже не попыталась произнести нечто необязательное, может быть, даже ложное. Другими словами, сказала – отвалите, ребята.

– Вы здесь один живете? – спросила она, показывая загорелым своим пальчиком на две кровати, стоявшие у противоположных стен.

– Да. Хотя номер считается двухместным.

– И платите за два места?

– За одно.

– Хорошо устроились.

– Могу поделиться.

– Чем?

– Койко-местом.

– Мне нравится ваше предложение. Но я подумаю. Можно?

– Конечно.

И опять в ее словах прозвучала жестковатость. Ее ничуть не смутила двусмысленность моего предложения, она будто ждала от меня именно этих слов.

– Друзья мои! – воскликнул Жора с подъемом, но по обыкновению проглатывая части слов. – Я рад, что мне удалось устроить вашу жизнь. Будьте счастливы! Любите друг друга! Берегите то, что дала вам природа!

Выпив свою мадеру, он несколько затуманенно осмотрелся по сторонам. Поднял с пола бутылку, убедился, что она пуста, и снова поставил в угол.

– Пожалуй, пойду, – Жанна поднялась. – Спасибо за угощение, за приятный разговор... До скорой встречи.

– Я тоже ухожу, – поднялся и Жора. – На площади начинается торговля, мне пора. Люди стремятся к прекрасному, и я в меру своих скромных сил должен это их стремление поддержать, – он поднял черную клеенчатую сумку, в которой глухо стукнули каменные изваяния, изображающие морских чудищ, завитых в спирали змей, задумчивых морских див, привидевшихся ему в найденных на берегу камнях. – Выйдешь? – спросил он у меня.

– Через часок увидимся на площади, – ответил я. – Вы тоже там будете? – спросил я у Жанны.

– У нас же своя компания... Как девочки решат. Но буду помнить ваш вопрос. Ведь в нем и негромкое такое предложение, да?

– Немного есть.

– Всего! – Она махнула рукой. Почему-то каждый раз я отмечаю про себя – тонкая загорелая рука.

Когда Жора с Жанной спустились по лестнице, я вышел на лоджию. Не сговариваясь, они помахали мне, я ответил и вернулся в номер, не забыв закрыть дверь на крючок и задернуть шторы.

Все было мило, легко и просто, пока деньги на счетах плясали небольшие – хотя и шестизначные, но все-таки небольшие. Все изменилось, когда у фирмы появился первый миллион долларов, и он рос, увеличивался ошарашивающе быстро – работали пилорамы, которые производили доску, вагонку, в Вологодской области запустили цех по выпуску срубов, бань, хозблоков, железная дорога оптом закупала шпалы, вот-вот должна была быть запущена линия по выпуску фанеры. Мандрыка смотался в Америку, и уже шли, шли на каком-то корабле потрясающие передвижные установки, которые позволяли из бревен делать балки, доски, брусы любой конфигурации. И Фавазу теперь продавали не бревна, а готовые изделия – они стоили раз в десять дороже. Короче, завертелся маховик, остановить который уже было непросто.

У всей семерки учредителей теперь были телохранители, джипы, секретарши, мобильники, коттеджи и много чего еще совершенно ненужного в жизни, простой и естественной. Более того, жизнь простая и естественная ушла, исчезла, осталась на каком-то полустанке, где их поезд, мощный и победный, остановился ровно на десять секунд, чтобы выпихнуть из вагона эту жизнь, ставшую ненужной и раздражающей. А нормальной жизнью стала считаться другая – нервная, напряженная, подозрительная.

Да, об этом надо сказать.

Вряд ли семерка учредителей замечала происходящие перемены, но человек со стороны, наблюдательный и постоянно присутствующий, наверняка заметил бы многое. Появилась в общении немногословность, многозначительное молчание с долгими взглядами, когда собеседники напряженно, исподлобья уставясь друг на друга, ждали, когда другой наконец поймет сказанное. Стало опасно произносить слова – они могли быть истолкованы как угодно. Появилась угрюмая сосредоточенность – далеко не все успевали ребята переварить в своих мозгах, и время от времени случались проколы – не вовремя заплатили, не вывезли продукцию, не затребовали деньги, которые кто-то уже задолжал.

Но это было нечасто.

В общем, управлялись. Получалось. Производство росло. Богатые люди по всей стране строили многоэтажные дома, им требовались строительные материалы – вагонка, окна, двери, полы...

Случались пьянки. Но не было уже ничего похожего на ту первую, в Доме литераторов, когда все происходило легко и весело в сверкающих брызгах шампанского. Вот шампанское осталось. Оно стало как бы фирменным напитком. И если раньше кое-кто пытался перейти на другой напиток, то теперь это прекратилось, все понимали – надо оставаться трезвыми.

И оставались трезвыми.

И разъезжались – каждый на своей машине, со своим водителем, со своим телохранителем. Это поняли все и почти одновременно – нужны телохранители. Тем более что были деньги их оплачивать.

Все купили квартиры в хороших районах. Арбат, Белорусский вокзал, метро «Аэропорт». Так примерно. Хорошие квартиры, большие, просторные, с высокими потолками. Обставили хорошей мебелью. Испанская кухня, немецкий холл, итальянская спальня... Туалеты, ванные, кухни вспыхнули новым кафелем, комнаты тускло блеснули новым паркетом. Но, странное дело, в гости друг к другу почти не заглядывали, разве что на минуту, по делу, передать документы, билеты, путевки, счета.

Жены тоже не общались. Понимали – не надо.

Так будет лучше.

Всем вдруг стали доступны совершенно новые законы жизни – меньше контактов, меньше риска, меньше опасности. Все время где-то рядом, за спиной ощущалась опасность. По Москве проносились на предельно возможной скорости, по коридорам собственной конторы проходили быстро, не задерживаясь, стараясь побыстрее оказаться за бронированной дверью и уже там остановиться, чтобы переброситься несколькими словами. И это при том, что охрана у входа не пускала никого, чей визит не был бы оговорен заранее. Шторы на окнах повесили светлые, золотистые, но достаточно плотные. Раздвигали их только на ночь, чтобы проветрить помещение.

И что самое интересное – никто этого заранее не планировал, не обсуждал – новые условия жизни как бы продиктовали новые правила поведения. Эти знания, казалось, были заложены в каждом изначально и таились, неведомые, непредсказуемые, словно ожидая подходящих условий.

И дождались.

Так, наверное, в египетских пирамидах тысячелетиями лежат зерна пшеницы, ожидая, когда далекие потомки вскроют эти каменные могильники, найдут зерна и поместят во влажную почву.

В общем, проросли новые знания, проросли.

И дали первые побеги.

Произошла еще одна странная вещь – каждый стал чуть другим. Но изменения произошли в сторону взаимной притирки. Прошло совсем немного времени, и все поняли, что являются единомышленниками не только в целях, но и в средствах. В вопросах – как быть, что делать, какое решение принять – разногласий не возникало. И даже если кто-то принимал решение самостоятельно, он мог быть уверен – его не осудят, поймут и одобрят.

И в то же время каждый затаился. Всем было ясно, что такая жизнь не может продолжаться слишком долго. Наступит развязка. И победит тот, кто ее приближение почувствует раньше, хоть на мгновение раньше других. Это, наверное, напоминает соревнование на треке, когда велосипедист, стоя почти на месте, старается пропустить соперника вперед и, уловив момент, рвануть и стать недосягаемым.

Ладно, остановимся.

Об этом можно говорить много и долго, а события тем временем приближались, наваливались тяжким душным облаком, и решения приходилось принимать быстрые, рисковые, а то и попросту криминальные – иначе было нельзя. Тем более что к исходу второго года вся семерка стала... Да-да, да – миллионерами. А большие деньги требуют особого к себе отношения. Они капризны, своенравны, требуют внимания, поклонения. И не прощают пренебрежения. Большие деньги – как прирученный в доме хищник. Одно неосторожное движение, интонация – и зверь растерзает своего же хозяина.

Были примеры, были.

Так вот деньги – то же самое.

Конечно, приятно и лестно, когда домашний лев подходит к тебе, кладет голову на колени, громадную свою косматую голову кладет на хилые твои колени и мурлычет так, что колышутся шторы на окнах. И душа твоя замирает от сознания собственной значительности. К радостному ужасу гостей, ты можешь почесать льва за ухом, потрепать гриву, перебрать пальцами когти на неподъемных лапах, а он все мурлычет, мурлычет...

И ты не догадываешься, не дано тебе этого знать, что именно через мгновение не понравится этому домашнему льву – скрежет трамвая за окном, запах из кухни, вонь твоего одеколона или вспыхнувшие в нем воспоминания о другой жизни, правильной, здоровой и безжалостной. Об африканской жизни.

Так же и деньги. Имеются в виду большие деньги.

Мандрыка позвонил по внутреннему телефону Выговскому, подождал, пока тот поднимет трубку.

– Игорь, я зайду?

– Заходи.

Он мог и не спрашивать, но почему-то чувствовал – надо. Это правильно. Так будет лучше.

Когда Мандрыка вошел в кабинет, Выговский разговаривал по телефону. Негромко, раздумчиво, но смысл не улавливался – Мандрыка так и не понял, о чем идет речь, хотя все слова были просты и знакомы. «Хорошо... Но ты предупреди... Да пошли ты его ко всем чертям... Нет, ни в коем случае... решай сам...» Такой разговор Мандрыку не раздражал, он и сам говорил точно так же – не называя имен, дат, городов, цифр, ничего не называя.

И это было правильно.

Выговский положил трубку, некоторое время сидел, молча уставившись в окно, и, уже приняв какое-то решение, поднял голову.

– Есть новости? – спросил он.

– Есть.

– Хорошие?

– Нет, – Мандрыка отвечал кратко, но со значением, словно подбирался к главному и в то же время давал Выговскому время отойти от предыдущего разговора.

Какие все дипломаты стали!

Какая тонкость в обращении вдруг прорезалась!

Казалось бы – откуда?

Да все оттуда же – от денег. Да, деньги потребовали осторожности в словах, поступках, поведении.

– Кто-то хочет денег? – спросил Выговский, усмехнувшись.

– И много.

– Железная дорога?

– Точно.

– А что Слава Горожанинов? Это ведь его участок?

– На него и вышли. На его станции проблем нет. Вагоны он достает, грузит, отправляет... Все идет нормально. Но состав проходит через несколько отделений железной дороги. И шустрые ребята сообразили, что тут можно поживиться.

– Ты с ними разговаривал?

– И не один раз.

– Сколько они хотят?

– Для начала миллион.

– А потом?

– Потом в долю.

Выговский и Мандрыка сидели в глубоких креслах, и со стороны могло показаться, что говорить им особенно-то не о чем, а сидят эти господа, перебрасываясь словами, разве что в ожидании совещания, заседания, встречи. Роскошный клетчатый пиджак, белая сорочка, галстук глухой болотной зелени, залысины и небольшая седина у висков делали Мандрыку похожим на крупного банкира, министра иностранных дел небольшой европейской страны или, на худой конец, генерального директора концерна. А Выговский, сидевший прямо, с тощими коленками, выступающими у подлокотников кресла, был похож на памятник Линкольну в Вашингтоне, где он побывал совсем недавно.

– Они настаивают, Игорь, – напомнил Мандрыка.

– Каким образом?

Мандрыка молча протянул мятый клочок бумажки. Там чем-то красным были нацарапаны два слова: «Будет кровь». Повертев бумажку, Выговский тяжело, со стоном выдохнул воздух, который, казалось, долго не мог из себя выдавить.

– Ну, что ж... Кровь так кровь, – и беспомощно посмотрел на Мандрыку. Тот глаз не отвел, долгий взгляд Выговского выдержал. Оба понимали – в эти секунды принимается решение. Фирма как бы переходит к новым правилам, новым законам, по которым теперь ей и предстоит жить.

– Не думал, что это будет так скоро... Хотя... – Выговский не закончил. – Что скажешь?

– Я тянул сколько мог, обещал, сколько мог обещать... Ты знаешь.

– У нас нет другого выхода, Вася. Если сейчас уступим, то единственное, что остается, – снимать все деньги, делить их по-братски и разбегаться в разные стороны. Какая махина рухнет, Вася, какая махина!

– Не рухнет, – негромко ответил Мандрыка, глядя Выговскому в глаза. – Не допустим, – Мандрыка так сжал кулаки, лежавшие на подлокотниках, что побелели суставы.

– Не хотелось бы, – сказал Выговский беспомощно, – не хотелось бы, – протянул уже тверже. – Не хотелось бы! – почти выкрикнул он, и Мандрыка понял, что решение принято.

Наступило молчание. Лица у обоих были спокойные, почти сонные. Но это была сосредоточенность.

– Наехали, значит, – проговорил Выговский, не открывая глаз. – Ну хорошо! – встрепенулся он, как бы отгоняя сонливость. – Пусть будет так. Ты говорил, что у тебя есть надежные ребята?

– Я? – удивился Мандрыка.

– Говорил! – твердо сказал Выговский.

– Есть такие ребята. Но это люди Усошина. Они когда-то сидели у него.

– Ты с ними встречался?

– Да.

– Сколько их?

– Двое.

– Они в самом деле надежные?

– Игорь... Если возьмутся, то сделают. Но дело в том, что ребята эти... как бы выразиться... Больно крутоваты.

– Хозяина могут искусать?

– До этого, надеюсь, не дойдет, но своенравия у них хоть отбавляй.

– Пусть, – сказал Выговский. – Откуда они?

– Украина. Днепропетровск.

– Хороший город. Я там был, – и эти слова прозвучали как окончательное решение.

– Я тоже там был. С этими ребятами и познакомился.

– Договоримся так... Ты вызываешь этих придурков, – Выговский вернул Мандрыке кровавую записку. – И вызываешь усошинских ребят. Не обязательно, чтобы они все появились в один день. И те и другие могут поскучать недельку. Могут?

– Вполне, – кивнул Мандрыка.

– Эти усошинские... Им инструмент нужен? Или свой привезут?

– Их проблемы.

– Нет, так нельзя. Своенравные, как ты говоришь, значит, дурные. Они должны уцелеть. Нельзя допустить, чтобы их взяли. Живыми.

– Понял, – кивнул Мандрыка.

– Если все пройдет хорошо... Если все пройдет хорошо... – Выговский два раза начинал что-то говорить и каждый раз не решался закончить.

Мандрыка пришел ему на помощь.

– Если все сойдет хорошо, они нам еще пригодятся.

– На тропу войны выходим, Вася? – усмехнулся Выговский.

– Сейчас вся страна на этой тропе. У меня такое впечатление, что только мы и сохраняем девственность. Девственность хороша до определенного возраста. А потом это уже никакое не достоинство, это уже позор, его надо скрывать от людей.

– Остальным сообщим?

– Обязательно, – не колеблясь, сказал Мандрыка. И повторил: – Обязательно.

– Почему?

– Потому что этим решением... и дальнейшими событиями, какими бы они ни были... мы всех повяжем в хороший кулак. Ты знал? Знал. Будь здоров. Значит, ты – соучастник, а уж никак не жертва невинная, – голос Мандрыки звучал с таким напором, будто он уже клеймил невидимого отступника и предателя.

– Ты прав, Вася. Значит, так... Начинай. Собирай в Москву всех участников будущих трагических событий. Подумай об инструменте. Это важно. Я всех оповещу. И добьюсь, чтобы каждый кивнул головкой в знак согласия.

– Может, подписи собрать? – предложил Мандрыка.

– Не надо оставлять никаких письменных следов. Ни в чем. Нигде и никогда.

– Согласен.

– Если инструмент у них чистый, не запятнанный другими делами, пусть они его там и оставят. На месте происшествия. Если инструмент грязный, использовать его нельзя. Ниточка потянется. И где вынырнет ее шаловливый кончик, предсказать невозможно. Пусть они там у себя в Днепропетровске будут какими угодно – своенравными, капризными... Здесь они должны вести себя пристойно. Ни шага в сторону.

– Деньги, – напомнил Мандрыка.

– Я уже подумал... По десятке до, по десятке после. Хватит? Не обидятся?

– Хватит. Деньги на Украине другие. Там десятка – это трехкомнатная квартира. Не самая лучшая, конечно, но вполне пристойная трехкомнатная квартира. В центре города.

– Встречаешься с ними только ты. Они не должны знать никаких подробностей. От себя ли ты действуешь, от государства, от какого государства... В чем разногласия, какие суммы на кону – не их собачье дело. Они не знают ничего, кроме... – Выговский запнулся.

– Кроме клиента, – подсказал Мандрыка самые невинные слова, которые только подвернулись.

– Вот именно.

– Получается, что один только я буду как вошь на гребешке? – медленно проговорил Мандрыка.

– Не понял?

– Вы все остаетесь в тени. Возникаю только я?

– Но ты-то знаешь остальных! – рассмеялся Выговский. – На тебе цепочка не обрывается. Усошин далеко, но он тоже засвечен, а кроме него, исполнителей знаешь только ты. Вот и все. И еще одно... Как только ты выводишь ребят на клиентов... – На этот раз Выговский не запнулся, новую терминологию он усвоил быстро и без видимых усилий. – Как только ты выводишь исполнителей на клиентов, мы все из Москвы исчезаем. И ты тоже. Кто раньше, кто позже, но в критические дни нас здесь никого быть не должно.

– И это правильно! – с подъемом произнес Мандрыка.

Сами того не замечая, Выговский и Мандрыка грамотно и четко, будто всю жизнь этим занимались, разработали операцию не просто сложную, а чреватую смертельной опасностью для них самих. И неплохо разработали, предусмотрели мельчайшие подробности.

Откуда в них эти знания, опыт, хватка? Неужели все мы так наполнены криминальными сведениями, что стали знатоками похищений, покушений, заказных убийств? Неужели все мы давно уже мастера шантажа и угроз? Ведь если понадобится – и банк возьмем, и ребенка похитим, и женщину... Если понадобится, конечно. У четверти населения зэковский опыт, чуть ли не в каждой семье бывший, нынешний или будущий зэк.

Во что же это все выльется?

Куда идем, куда путь держим, дорогие товарищи?

– Вроде все предусмотрели? – спросил Выговский, поднимаясь.

– Если чего забыли, решим по ходу, – спокойно сказал Мандрыка.

И ни у Выговского, ни у Мандрыки не возникло никаких сомнений – оба были совершенно уверены в том, что действительно все можно решить по ходу и они в состоянии решить.

К вечеру набережная приобретала вид причудливый и даже экзотический. Едва начинало темнеть, едва солнце опускалось за горы, здесь вспыхивало множество огней – торговцы, каждый по-своему, освещали свой товар. Каменных дел мастера протянули провода от столбов, живописцы располагались под фонарями, продавцы подсвечников поступили еще проще – вставили свечи в свои подвесные чайники, замки, колбы, и весь угол набережной под акацией мерцал, привлекал и соблазнял простодушных отдыхающих, разомлевших на дневном солнце.

Прошел парень, ведя на поводке крокодила в кожаном наморднике. Народ ахал, расступался, женщины взвизгивали, а крокодил шествовал важно, вразвалочку и даже как-то привычно. Парень зычным голосом предлагал за одну гривну сфотографироваться с чудищем, но желающих не находилось. Тут же брел старикашка с обезьяной, которая непрестанно что-то выискивала в небогатых волосах хозяина, но тот оставался невозмутим. Прошел пьяный тип с игуаной, неестественно громадной ящерицей, которая едва умещалась на его плечах – тоже предлагал сфотографироваться, но какой-то мистический ужас исходил от этого странного существа. Намордника на игуане не было, но чешуйчатая шкура, вислый мясистый хвост, полусонные глаза, неуловимо быстрые движения головы отпугивали и заставляли шарахаться в стороны.

Тут же посредине площади была установлена в какой-то невероятно бесстыдной позе женщина прекрасного телосложения, с роскошной гривой волос, совершенно обнаженная, но, к сожалению, неживая. Нагнувшись к потрясающей своей коленке, она задом в упор смотрела на наплывающую толпу, повергая слабонервных в тихий шок. В полумраке площади женщина выглядела естественной, живой, может быть, только слегка поддавшей. Когда люди понимали, что перед ними муляж, раздавался какой-то нервный смешок. Возле картонной красавицы фотографировались много, охотно, весело смеялись, но почему-то все выбирали ракурс с уставившимся на толпу задом, хотя у женщины и все остальное было не менее обнажено.

Жора, как обычно, стоял у парапета, рядом с каменными своими изделиями. Без главного произведения, привлекавшего пьяную толпу, его выставка сразу обеднела. Жора срочно изготовлял новый член уже в более полной комплектации. Но он еще не был готов, и Жора выставил его слегка незаконченным, слегка поникшим, как бы уставшим.

– Как называется... это? – спросила у Жоры, возбужденно блестя глазками, девушка в джинсах.

– Сами не видите? «Конец сезона».

Несколько взвинченный смех подтвердил, что название точное и коктебельской публикой принимается.

– Хочешь прочту стихи? – спросил Жора.

– Хочу, – ответил я, всматриваясь в медленно протекающую мимо толпу.

– Если спишь в чужой постели... Хотя нет, отставить! Я уже читал эти строки.

– Тебе надо собрать все свои стихи и издать хорошим тиражом. И продавать здесь же на набережной за большие деньги.

– Мне уже предлагали. Но я так думаю – жизнь у меня впереди долгая, успею.

– Точно долгая?

– Точно, – не задумываясь, ответил Жора. – Я тут в очереди за вином познакомился с одной женщиной, москвичка, между прочим... Она мне даже стихи посвятила... Хорошие стихи, про нашу с ней любовь. Так вот она немного на картах гадает.

– И что же нагадала?

– Долгую жизнь, – ответил Жора, как нечто совершенно естественное и закономерное.

– Совместную?

– Нет, мы порознь живем. Я здесь, а она в Москве. О совместной жизни речь не идет. Разве только она мне свои стихи пришлет, а я ей – свои.

– А эти вот... Постели-Коктебели... Это все о ней?

– Нет, это о другой женщине. Та в Питере живет. Недалеко от Аничкова моста. У меня и о ней есть стихи... Я там даже Аничков мост называю своим именем. А вот и Жанна!

Действительно, в неверном, мерцающем свете площади я увидел уже знакомую стайку девушек. Жанна вскинула по своей привычке руку высоко вверх, помахала ладошкой, но не подошла. Сделала какой-то неуловимый жест, но я понял – она хотела сказать, чтоб мы не исчезали, она подойдет попозже.

– Слишком хороша для меня, – простонал Жора. – Слишком.

– А так бывает?

– Бывает, мой друг, бывает!

– А как ты узнаешь – какая для тебя слишком хороша, а какая в самый раз?

– Это не я, это они определяют, – умудренно протянул Жора. – И должен тебе сказать – безошибочно. Как им это удается – понятия не имею. Мистика. Колдовство. Нечто сверхъестественное. А если перевести на прозу жизни, то мои – это те, которым достаточно на ночь бутылки мадеры. Ну, может быть, две бутылки. На двоих. Все те, которые мечтают о большем, обтекают меня, не касаясь. Как вода обтекает замшелый, вросший в дно, покрытый тиной камень. Красиво сказал? Сам чувствую, что неплохо выразился.

Поредевшая сентябрьская толпа продолжала медленно плыть мимо нас с обычной вечерней усталостью. Люди на ходу всматривались в выставленные камни, картинки, фотографии, керамические поделки и шли дальше. Время покупок еще не пришло, покупали перед отъездом, когда была уверенность, что хватает денег и на обратный билет, и на бутылку коньяка в дорогу.

Время от времени я оглядывался назад.

Море штормило, дул несильный ветер, пляж был совершенно пуст. Значит, с тыла удара можно не опасаться, если выстрел и будет, то в лицо. А это уже вселяло кое-какие надежды. Темные окна столовой Дома творчества тоже не вызывали опасений – все двери были заперты, форточки закрыты, и вряд ли кому придет в голову устроить там засаду.

На площади возникло небольшое оживление – появился полуголый босой детина с нечесаными волосами до пояса, и при нем громадная собака. Не то тигровый дог, не то еще что-то более загадочное. Дог был стар, шел с трудом. Из сумки у детины выглядывал красновато-рыжий кот персидского облика – нахальная морда, сонный взгляд, недовольно нахмуренные брови. Детина остановился, собака тут же, не теряя времени, улеглась на асфальт и положила морду на лапы. Хозяин вынул из сумки кота – тот оказался привязанным веревкой к большому, килограмма на три, камню, чтоб не сбежал. Но кот не собирался убегать. Как и собака, он тут же улегся на теплый, разогретый за день асфальт. Хозяин тем временем положил рядом с догом шляпу и установил картонку. На ней была нарисована тазобедренная кость и надпись шариковой ручкой: «Подайте на косточку». Похоже, собака кормила и себя, и кота, и хозяина.

Люди проходили мимо, добродушно смеялись, но денег не давали. Жлобились. Полагали, что все это предназначено для их увеселения. С таким убеждением им легче было жить.

Толпа продолжала медленно проплывать передо мной, а я все прощупывал ее в надежде увидеть, узнать человека, которому я, возможно, понадобился. Но нет, ничего подозрительного не увидел.

– А вот и я! – Жанна стояла в двух шагах, я даже не заметил, с какой стороны она появилась.

– Прекрасная погода, не правда ли? – неожиданно откуда-то выскочили эти слова, уже произнеся их, я понял, что не надо бы, не надо бы – кто-то из наших говорил их довольно часто, они стали почти поговоркой, предназначенной для внутреннего пользования.

– Да, действительно! – легко подхватила Жанна. – Луна, как никогда, щербата, лунная дорожка размазана по волнам, а удары прибоя говорят о том, что утром купаться будет невозможно.

– О, друзья мои! – воскликнул Жора радостно. – Вы опять вместе! Это обнадеживает. Это говорит о том, что жизнь продолжается и будет продолжаться еще некоторое время.

– Долгое время? – поинтересовалась Жанна.

– Достаточное для того, чтобы совершить все, предназначенное природой! – Жора не задумывался ни на секунду. Многолетний южный опыт позволял ему в подобных разговорах чувствовать себя уверенно и неуязвимо. – Кстати... А не выпить ли нам по глоточку мадеры? Золотистой, коктебельской мадеры, а?!

– Разве что глоточек, – сказала Жанна. Волосы она собрала в пучок на затылке, обнажив высокую загорелую шею, сама была в белом узком платье, которое едва достигало середины бедер.

– О! – сказал Жора и, обернувшись к парапету, вынул из черной клеенчатой сумки бутылку и пивной бокал с фирменным знаком «Оболонь».

Из этого бокала мы и выпили мадеру, почти на равных выпили. Вечер сразу чуть изменился, сделался менее опасным и более соблазнительным. И шастающий в ногах у прохожих полутораметровый крокодил в кожаном наморднике, игуана с цепкими лапами, посверкивающими чешуйками кожи и тяжелым вислым хвостом, громадная собака, разметавшаяся посреди площади, хмурый персидский кот, такой же нечесаный и немытый, как его хозяин, действительно какая-то обкусанная луна, время от времени появляющаяся в разрывах ночных туч, загорелая до черноты Жанна в белом платье... Опять же бутылка мадеры на троих – все это создавало странное ощущение вдруг распахнувшихся возможностей, когда все можно, все допустимо и ты просто обязан всем воспользоваться. Даже не так, не воспользоваться – оценить и убедиться в том, что все вокруг прекрасно, более того, для тебя и создано.

Жора куда-то исчез, и я вдруг обнаружил себя на скамейке у причала, рядом со мной сидела Жанна. Между нами стояла пустая бутылка из-под мускатного шампанского и лежала смятая салфетка от чебурека.

– Я смотрю, ты любишь шампанское? – сказала Жанна, и я вдруг ощутил теплую волну от ее «ты».

– Да и ты вроде не отказывалась?

– Я – подневольная! – рассмеялась она. – Я только принимала угощение.

– Повторим?

– А выдержим? – и опять приятно царапнуло это «выдержим» – значит, мы вместе, заодно, как бы даже в сговоре.

– Обязаны, – сказал я.

– Обязанности надо выполнять.

– Сиди здесь, я сейчас приду. Хорошо?

– Хорошо.

– Не сбежишь?

– Зачем, Женя? И потом – куда?

– Вообще-то да... – согласился я.

– От себя не убежишь, – сказала она уже мне вслед.

У меня не было времени вдумываться в тонкий смысл последних слов, я опасался, что киоск на перекрестке будет закрыт. Но нет, работал. Я уже знал – продавца зовут Игорь, он запомнил меня по первой бутылке и, не спрашивая, вынул из холодильника вторую. Красное мускатное стоило четырнадцать гривен, другими словами – ничего не стоило.

– Ты еще не закрываешься?

– Я до трех, – успокоил меня Игорь.

– Дня?

– Ночи! – весело ответил он.

– Тогда до скорой встречи.

Встреча действительно оказалась скорой – через полчаса мы с Жанной подошли к киоску и взяли еще три бутылки красного мускатного.

– Неужели есть место, куда нас пустят с таким количеством своего алкоголя? – спросила Жанна.

– Есть такое местечко, – ответил я. – Совсем рядом.

И снова промелькнули перед нами крокодил в наморднике, игуана с сонным взглядом, разметавшаяся посреди площади собака – и мы оказались у зацелованного Ленина с красными губами и со сбитым носом.

– Какой ужас! – вскричала Жанна. – Ты ведешь меня в свой номер! Я узнала это место – ты ведешь меня в свой номер!

– Раньше говорили – номера.

– Да, кажется, так и говорили, – подтвердила Жанна. – Ты меня не обидишь?

– Как получится.

– Ну, что ж... Пусть так.

Лоджия в моем номере состояла как бы из двух частей – помимо основной площади был еще отсек, вроде кладовки, но открытый, с отдельным освещением. Там никто не мог нас увидеть, не смог бы достать ни один злоумышленник, на какое бы дерево ни забрался, на какой бы крыше ни расположился. В этом отсеке мы и накрыли журнальный столик.

Вечер был темен и свеж, деревья шумели на сильном ветру, но в нашем закутке было настолько тихо, что даже высохшие свои плавки я оставил на перилах, не опасаясь, что их унесет ветер. Совсем рядом, за деревьями, бухали в берег волны, докатившиеся от самой Турции, в ресторане Славы Ложко громыхал оркестр, а сам Слава в перерывах читал свои шаловливые стихи о том, как красиво он любил красивых женщин.

А мы с Жанной пили красное мускатное, смотрели друг другу в глаза, произносили двусмысленности, невинно касались друг друга ладошками и весело смеялись над разными забавными случаями, происшедшими в нашей жизни совсем недавно и совсем давно.

А потом, когда кончилась вторая бутылка, я сказал, что пора спать.

– Но у нас есть еще вино! – удивилась Жанна.

– Выпьем утром. И только тогда ты поймешь, что такое настоящее, холодное, красное мускатное... Ну, и так далее.

– Я смотрю, ты большой любитель шампанского? – спросила Жанна с некоторым подозрением в голосе. Второй раз за сегодняшний вечер она задала мне этот вопрос.

– С Жорой я пью мадеру. С директором Дома творчества – коньяк. С тобой – шампанское. А в Запорожье у меня есть друг Владимир Иванович Подгорный, ректор местного машиностроительного института... Так вот с ним мы пьем самогон, который производит его столетняя мать. Вопросы есть?

– Наливай, – бесшабашно махнула Жанна рукой, и я разлил остатки шампанского из второй бутылки. – Только это... Я буду спать отдельно. Мы ведь об этом уже договорились? Ты ведь сдал мне свободное койко-место?

– Не возражаю.

И я действительно не возражал. Я уже получил от этого вечера так много, что еще чего-то... Это уже казалось излишним.

Мы легли отдельно.

И погасили свет.

Но дверь на лоджию была распахнута. Там, невидимые в темноте, шумели деревья, грохотали волны, надсадно сотрясал воздух ложковский оркестр, заглушая все остальные оркестры Коктебеля.

– Мне холодно, – сказала Жанна. – Одной простыни недостаточно. Сентябрь все-таки.

– Одеяла в шкафу, – ответил я.

И заволновался, задергался, понял – сказал что-то не то, несуразное, может быть, даже опасное. Но шампанское сделало свое дело. Пока я сообразил, что к чему, было уже поздно. Жанна встала, в легких сумерках нашла шкаф, открыла дверцу и выдернула из стопки одеяло.

Я уже приподнялся, чтобы остановить ее, уже руки протянул, чтобы не допустить к шкафу, к одеялам, подушкам и простыням, сложенным там на случай холодов...

Но было поздно.

Едва она выдернула одеяло, раздался оглушительный грохот – упало что-то тяжелое, громоздкое, преступное.

Когда я включил верхний свет и под потолком вспыхнула лампочка, прикрытая абажуром с кистями, то увидел Жанну, прижимавшую к себе синее солдатское одеяло. На полу, у самых ее ног, лежал мой пистолет, а рядом – Жорино изваяние, неизменно потрясающее меня точностью анатомических подробностей. Двухкилограммовый каменный член упал на пол с грохотом, наверное, ничуть не меньшим, чем «стечкин» с глушителем.

– Ни фига себе, – пробормотала Жанна, и не столько ужас был в ее голосе, сколько смех, во всяком случае, мне так показалось.

– Не обращай внимания. – Я небрежно затолкал ногой оба предмета под шкаф. – Им там самое место.

После этого выключил свет, взял Жанну вместе с одеялом на руки, отнес на свою кровать, а сам улегся рядом.

И все было прекрасно.

Поезд из Днепропетровска приходил на Курский вокзал в одиннадцать часов двадцать шесть минут. Мандрыка не вышел на перрон, остался в машине. Накануне он созвонился с ребятами и сказал, что будет в красном «Шевроле» на стоянке. Это было грамотно – никто не видел его с исполнителями, никто не засек, даже если за ними тянулся «хвост» из самого Днепропетровска.

Опустив стекло, чтобы лучше слышать объявления, Мандрыка взглянул на часы – это был «Ролекс». Ничего не мог поделать с собой Мандрыка, любил красивые, дорогие вещи. И только сейчас, когда появились не просто деньги, а большие деньги, эта таившаяся страсть вылезла наружу и завладела им полностью. Что там часы, хорошие часы просто необходимы, но Мандрыка на часах остановиться не мог. Авторучки, блокноты, перстни с непростыми камешками, запонки, галстуки – все было не просто высокого, все было наивысшего качества. Говорят, человек с большими деньгами резко меняется – ничуть. Просто в нем проявляется то, что было всегда.

– Здравствуйте вам, – раздался голос, и Мандрыка увидел рядом с собой простецкое улыбчивое лицо.

– А, приехали, значит. Садитесь сзади. У вас все в порядке? Как доехали?

– Нормально, – на просторном заднем сиденье расположились два щупловатых паренька. Мандрыка посмотрел на них в зеркало, потом обернулся назад. Некоторое время молча рассматривал обоих, как бы еще раз примеряя к делу, которое им предстояло выполнить.

– Что, изменились? – спросил один из парней, тот, кто первым заглянул в машину. – Трудно узнать?

– Узнал.

– А мы тебя не сразу... Крутой, не сразу подойти решились, все прикидывали – да тот ли это Васько, с которым познакомились, которого полюбили и до сих пор любим, – балагурил парень.

– Значит, так, Гриша... И ты, Валера, – назвав одного парня по имени, Мандрыка на ходу понял, что второго тоже нельзя отодвигать. Валера до сих пор не проронил ни слова, но тоже был смешлив, даже как бы добродушен. – Значит, так, хлопцы. Работа предстоит сегодня.

– А по Москве погулять, на Красную площадь сходить, в Мавзолей заглянуть? – продолжал куражиться Гриша. – Я давно Ильича не видел. Как он там?

– Давайте договоримся... Встретимся в Днепре, найдем хорошее местечко и вволю посмеемся. Над чем угодно. Заметано? Времени у меня мало. У вас тоже немного. Все очень серьезно.

– Молчу, как рыба об лед, – Гриша приложил обе ладони к груди. – Звыняйте, дядько.

– С украинским языком осторожнее.

– Но ты-то понимаешь!

– Гриша! Это след! – со стоном, страдая от непонимания, произнес Мандрыка. – Любой придурок услышит от вас одно слово и сразу скажет – с Украины ребята. Тебе это нужно?

– Все, Вася! И с этим завязали.

– Обратные билеты взяли?

– Как договорились.

– Правильно, незачем в местных вокзальных компьютерах свои фамилии оставлять. Инструмент с собой?

– Привезли инструмент. Хотя это было непросто – две таможни отработали.

– Чистый инструмент?

– Почти.

– Не пойдет, – твердо сказал Мандрыка.

– Вася, – протянул Гриша. – Ну, в Чечне побывал инструмент! Сейчас по стране ничего не найдешь, что бы в Чечне не побывало! Все нормально! Не переживай!

– Ладно, – пересиливая себя, с трудом согласился Мандрыка. – Значит, так... Отработали – и сразу на поезд. От инструмента избавляетесь немедленно. Он вам больше не пригодится.

– Как знать, – сорвалось у молчавшего до сих пор Валеры. – Жизнь – она такая... Какой угодно стороной может повернуться.

Мандрыка долго молчал, проводил взглядом милиционера, который уже не первый раз проходил мимо машины, потом включил мотор и медленно выехал со стоянки. Проехав вдоль всего здания вокзала, свернул влево, поднялся к Садовому кольцу и, дождавшись зеленого светофора, свернул вправо. Метров через двести Мандрыка опять свернул вправо на тихую, пустынную улицу Казакова. Проехав две-три минуты, пристроился недалеко от церкви.

– Здесь немного спокойнее, – объяснил он свои маневры. – Теперь вот что... Я вам кое в чем уступил, уступите и вы... От инструмента избавляетесь немедленно. Если он запачкан, то, может быть, на месте его бросать и не следует. Но при первой же возможности... В воду, канализационную решетку, в общественный туалет... Ваши убытки я восполню особо.

– Это другой разговор! – с подъемом произнес Гриша. – На это мы пойдем охотно и даже весело!

Мандрыка поморщился, помолчал, уже этим давая понять, что недоволен легкомысленным отношением к делу, что засомневался в ребятах и подумывает, не отменить ли все затеянное.

Те поняли, тоже помолчали.

– Вася, – Гриша положил руку на плечо Мандрыке, – ты не переживай. Это мы от волнения куражимся, от радости, что приехали нормально, что тебя увидели... Этакий своеобразный шок. Мы сейчас пошатаемся немного по улицам, перекусим, и все пройдет. Ты не сомневайся в нас, мы ничего ребята, мы в порядке. Уж неделю как ни грамма не выпили. Представляешь, как серьезно относимся к делу?

– Ладно, проехали. Клиент живет в гостинице «Россия». Третий этаж. Вот номер, – Мандрыка лишь показал цифры на бумажке. – Вы должны подойти в половине седьмого... Повторяю – в восемнадцать тридцать. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Постучать четко, раздельно три раза. Вам откроют. Дверь будет заперта, но если вы в восемнадцать тридцать подойдете к двери и постучите три раза, – Мандрыка постучал костяшками пальцев по приборному щитку, показывая, как это надо сделать, – вам откроет человек высокого роста. Это и будет ваш клиент. Вы делаете свое дело, вынимаете из дверей гостиничный ключ, кладете его в карман и уходите, плотно закрыв за собой дверь. Там срабатывает защелка. И до следующего дня в номер никто не сунется. Ни горничная, ни дежурная, никто. Дверь будет заперта. Всевозможные обходы, уборки и прочее – утром. Когда его обнаружат, вы будете уже в Днепропетровске.

– Неплохо, – Гриша вопросительно посмотрел на Валеру. Тот лишь молча кивнул, опять не произнеся ни слова.

– Спокойно, не торопясь выходите из гостиницы, спускаетесь по улице Разина к метро «Китай-город» и с одной пересадкой добираетесь до Курского вокзала. Дальше сами знаете. Если все будет по плану, вы окажетесь на вокзале минут за пятнадцать до отхода поезда. Поезд отходит с третьей платформы. Вопросы есть?

– Ты уверен, что клиент будет на месте? – спросил Гриша уже совершенно другим голосом – негромким, озабоченным, даже какая-то опасливость появилась в его тоне.

– Я сам с ним так договорюсь.

– А ты где будешь в это время?

– Совсем в другом городе. Сейчас мы расстаемся, и я мчусь в аэропорт.

– Где именно ты будешь, нам ведь знать необязательно?

– Полностью с тобой согласен, – усмехнулся Мандрыка.

– Как звать клиента?

– Зачем это тебе нужно?

– Вообще-то да, – пожал плечами Гриша. – Зачем это мне нужно? Совершенно незачем. Клиент – он и есть клиент. Согласен – вопрос глупый. Но есть вопрос и получше.

– Слушаю, – сказал Мандрыка с легким нетерпением.

– Деньги.

– По пятерке до, по десятке после, – слукавил Мандрыка.

Гриша молча посмотрел на Валеру, и некоторое время оба молчали, уставясь друг другу в глаза. Чувствовалось, что в эти мгновения они производили сложные расчеты и как бы невидимо, на уровне подсознания советовались, пытаясь понять друг друга по движениям бровей, зрачков и даже, наверное, ушей.

– Всего тридцать? – наконец спросил Валера.

– Да. На двоих тридцать, – уточнил Мандрыка.

– Плюс накладные расходы – билеты, инструмент...

– И ужин в поезде, – прервал перечисление Мандрыка.

– Годится, – сказал Валера.

– Годится, – повторил Гриша.

Мандрыка открыл «бардачок» и, вынув пачку долларов в банковской упаковке, протянул Грише.

– Здесь десятка. По пятерке каждому.

– Когда остальные?

– В любой момент. Вы приедете сюда, я приеду в Днепр – не имеет никакого значения.

– Но это надежно?

– Ребята... Куда я от вас денусь, – со вздохом проговорил Мандрыка. – Вы же меня на краю света достанете.

– Достанем, – кивнул Гриша. – И потом, у нас есть общий друг... Николай Иванович Усошин. Верно говорю?

– Куда вас подбросить? – спросил Мандрыка, трогая машину с места и разворачиваясь опять в сторону Садового кольца вверх по улице Казакова.

– К любому метро, – ответил Гриша. – У нас впереди почти весь день. Пошатаемся по Москве.

– Предупреждаю – ни грамма водки, ни кружки пива.

– О, Вася! – весело рассмеялся Гриша. – Это уже не твои проблемы, это уже наши проблемы. А если всерьез... хочешь признаюсь... Я даже поесть не смогу. Валера вот сможет, а я – нет.

Машина выехала к Садовому кольцу, Мандрыка дождался паузы и, свернув направо, продолжал ехать в крайнем правом ряду. Через несколько сот метров он остановился – ему не терпелось избавиться от пассажиров.

– Через дорогу – метро «Красные ворота». Схемы на каждом углу – разберетесь. Завтра в середине дня буду звонить в Днепр. По твоему телефону, – он в упор посмотрел на Гришу. – К тому времени вы должны быть дома.

– Будем, Вася, не переживай. Все обойдется, все будет наилучшим образом.

– Ни пуха, ребята, – сказал Мандрыка.

– К черту! – ответил Гриша. И, бросив ремень сумки на плечо, повернулся к Валере. О Мандрыке, о его дальнейших перемещениях он уже как бы и забыл.

Мандрыка тронул машину и влился в общий поток. Через три километра ему предстояло свернуть на Тверскую и рвануть в Шереметьево. Напротив Института Склифосовского, как обычно, его подстерегала большая пробка, и, пока машина медленно, по два-три метра, продвигалась вперед, Мандрыка связался по телефону с нужным человеком.

– Олег Витальевич? Добрый день. Я все подготовил. Буду, как и договаривались – ровно в половине седьмого. Да, с документами. И мы все расставим по своим местам. До скорой встречи.

Не надо бы ему произносить последних слов, не надо бы. Скорая встреча в делах, которые он сам же и затеял... Опасные слова, ох, опасные. Ведь состоялась их встреча, состоялась. Правда, чуть попозже.

Гриша и Валера подошли к гостинице «Россия» около шести часов вечера. Со стороны Красной площади подошли. Солнце уже садилось, и стеклянный фасад гостиницы сверкал закатными бликами, создавая в душе настроение праздничное, приподнятое. Блики отражались на лицах постояльцев, и они тоже проникались радостными чувствами, словно в преддверии события, которого давно с нетерпением ждали.

Лица и у Гриши, и у Валеры были простоватыми, в них таилась как бы даже беззащитность. Они подошли к швейцару, он, естественно, спросил карточку гостя, у них ее не оказалось, они начали канючить, проситься хотя бы в вестибюль, купить каких-то там журналов с красивыми картинками, швейцар упирался, но не слишком уж неприступно. А когда Гриша с явно глуповатой улыбкой сунул ему сотню рублей, тот все с тем же недовольным выражением лица отступил от прохода и даже подтолкнул ребят, дескать, проходите быстрей, не задерживайте, тут вон сколько людей скопилось и все торопятся, все торопятся.

Действительно, потолкавшись у газетных, журнальных киосков, ребята отошли в сторонку и сели в кресла. Вид у них был самый что ни на есть простецкий, и ни одна живая душа не заинтересовалась ими. И так все ясно – провинциалы приехали и балдеют от одного только вида столицы.

Стрелки показывали десять минут седьмого, когда они поднялись и, робея, стесняясь собственного вида, направились к лифтовой площадке. Подошел лифт, опять же от стеснительности они пропустили вперед торопящихся деловых людей, потом вошли сами. Они вышли первыми. Лифт унесся дальше, ввысь, в поднебесье – им туда не нужно было.

– Номер помнишь? – спросил Гриша.

– Помню.

– Кажется, нам в ту сторону.

– Какая разница... Коридоры по кругу идут... Все равно выйдем куда надо.

Часы показывали двадцать минут седьмого. Времени было достаточно, чтобы пройти по бесконечным коридорам гостиницы и найти нужный номер. Когда ребята остановились у нужной двери, до срока оставалось еще три минуты. Решили не нарушать мандрыковские инструкции и прошли вперед, развернулись, не доходя до столика дежурной. Она уже поглядывала на них с интересом. Но, увидев, что они остановились, успокоилась – гости нашли наконец номер, который искали.

Ровно в восемнадцать часов тридцать минут Гриша постучал в дверь. Три раза, с паузами, как и наставлял Мандрыка.

– Кто? – раздался из номера веселый голос.

– Свои, – так же весело ответил Гриша.

Дверь распахнулась, и ребята резко, выставив вперед пистолеты с глушителями, прошли в номер и тут же захлопнули за собой дверь. Мгновенно побледневший мужик в спортивном костюме отшатнулся в глубину. Гриша и Валера быстро шагнули за ним. И тут их ожидала самая большая неожиданность – вокруг журнального столика сидели четыре человека. В этот момент раскрылась дверь из туалета, и вышел пятый – слегка поддавший, розовый, с улыбкой до ушей. Гриша пистолетом подтолкнул его в общую кучу.

– Ни фига себе, – пробормотал он.

– Ничего не поделаешь, – ответил Валера и выстрелил первым в ближайшего, Гриша тут же начал стрелять в остальных. Старались попасть в грудь, в легкие, чтобы не было криков. Щелчки выстрелов раздавались часто и сухо. Через двадцать-тридцать секунд все было кончено. Тогда Валера перезарядил обойму и, обойдя все трупы, выстрелил каждому в голову – между ухом и виском. До этих выстрелов еще слышались стоны, люди бились в агонии, теперь же все были совершенно неподвижны.

– Уходим, – сказал Гриша.

– Подожди, – Валера обошел все трупы, вывернул у каждого карманы, сбросил в свою сумку кошельки, бумажники, деньги, снял с рук часы, заглянул на вешалку – там тоже обшарил карманы нескольких пиджаков. – Все, – сказал он. – Пошли.

– Ключ, – сказал Гриша.

– Я возьму. Медленно в сторону дежурной. Там лифт.

– Понял.

Едва они вышли и защелкнули дверь, к ним подошла горничная.

– Там еще кто-нибудь остался? – спросила она.

– Пьяные вусмерть, – спокойно ответил Валера. – Раньше утра вы от них ничего не добьетесь.

– Может, попробовать? Они немного задолжали...

– Не советую, – равнодушно проговорил Валера.

– Завтра так завтра, – пробормотала горничная и тоже направилась к столику дежурной.

Ребята прошли вслед за ней, вызвали лифт, вошли в него, не торопясь вошли, даже несколько замешкавшись. Говорили вполголоса, о чем-то совершенно невинном, на дежурную не смотрели, видели ее только в отражении стекла – дескать, у них своих забот полон рот. Нажали кнопку первого этажа, вышли из лифта, осмотрелись и направились к выходу из гостиницы.

Им повезло – они оказались как раз перед улицей Разина. Спустились к метро, купили свежих газет, заметили, что милиционер у входа смотрит на них если не с подозрением, то как-то неприятно, со вниманием. Потому и остановились у газетного киоска. Приезжие газет не покупают. Увидев, что люди, которые заинтересовали его, берут газеты, успокоился и милиционер.

На Курский вокзал прибыли за пятнадцать минут до отхода поезда. Мандрыка все рассчитал правильно. В вагоне почти никого не было: в купе они оказались вдвоем. Бросив сумки на вторые полки, сели за столик напротив друг друга и впервые за последний час посмотрели друг другу в глаза.

– Ну что? – спросил Гриша.

– Вроде обошлось, – ответил Валера.

– Сглупили мы, крепко сглупили.

– В чем?

– Нельзя было с этими сумками идти по городу. Такая улика, такая улика...

– Все правильно, – ответил Валера. – Я бы уложил каждого, кто попытался бы остановить меня.

– Постель берете? – спросила проводница, заглянув в купе.

– Берем, – ответил Гриша.

В этот только момент оба заметили, что поезд тронулся. Медленно поплыл мимо перрон, редкие провожающие, носильщики, киоски с водой, два милиционера, мирно покуривающие у спуска в подземный переход.

– Неужели обошлось? – пробормотал Гриша.

Вместо ответа Валера поднялся, опустил на сиденье свою сумку, вынул бутылку водки «Гжелка», которую купили, блуждая целый день по Москве.

– Принеси стаканы, – сказал он, и только по этим словам можно было догадаться, кто у них главный. Когда Гриша поставил на столик два стакана, Валера разлил в них водку, граммов по сто пятьдесят, и, не дожидаясь, пока поднимет свой стакан Гриша, молча чокнулся и в три глотка выпил.

– С Васи причитается больше, чем он думает, – сказал Гриша.

– С Васи хорошо причитается.

А поезд набирал скорость, унося ребят все дальше от Москвы, от того опасного места, которое оставалось в гостинице «Россия». Когда совсем стемнело, Валера вынул из сумки свой пистолет и, убедившись, что в коридоре никого нет, с силой запустил самую страшную улику в приспущенное окно.

– Давай и свой, – сказал он.

Взяв из рук Гриши второй пистолет, поступил с ним точно так же. Упали пистолеты в какой-то лесной кустарник, в воду или просто в траву на расстояние не менее километра друг от друга. Когда-нибудь их, наверно, найдут, но не сразу и не один человек – это уж точно.

Валера вернулся в купе, закрыл дверь, повернул рычаг запора, поднял щеколду у второй полки, чтобы никто не мог войти в эти опасные минуты. И вытряхнул из своей сумки на нижнюю полку все бумажники и кошельки, которые успел собрать в номере. Освободив их от денег – а набралось около восьми тысяч долларов, – он взял стопку кошельков и, выйдя в коридор, с паузами, один за другим выбросил их все в окно. Вернувшись, половину денег отсчитал Грише.

– Кажется, все, – сказал он устало.

– Осталось таможню пройти.

– Авось.

В середине следующего дня позвонил Мандрыка.

– Вы уже дома? – Даже на расстоянии в несколько тысяч километров в его голосе чувствовалось облегчение.

– Добрались, – ответил Гриша.

– Все в порядке?

– Даже более того.

– Не понял?

– Их было пятеро.

– И вы...

– Да, Вася, да. Нам ничего не оставалось. Не могли же мы просто уйти. Тебя бы подвели. Вошли, как ты и велел, – в половине седьмого. Ты знал, что их будет пятеро?

– Значит, вы... – проговорил Мандрыка мертвым голосом.

– Да. Но мы дома, у нас все в порядке. И это... Нужно поговорить о деньгах. С тебя крутовато причитается.

– Поговорим, – обронил Мандрыка и повесил трубку в каком-то далеком городе. Говорить дальше у него попросту не было сил.

При въезде в Коктебель со стороны Феодосии стоит громадный щит, на котором перечислены писатели, славно здесь потрудившиеся в разные годы, – Максимилиан Волошин, Марина Цветаева, Александр Грин, Вячеслав Ложко, еще кто-то из великих. Каждый приезжающий сюда мог сразу проникнуться необыкновенностью этих мест, этих волн, этих гор.

А что, и проникаются.

Солнце только что опустилось за два пологих холма, напоминающих юные женские груди. Кажется, их здесь так и называют, разве что без слова «юные». Приближались сумерки, приближался вечер, оживала площадь перед столовой Дома творчества.

Мне пора было туда.

Жора уже выставил на парапете потрясающие свои изделия, в черной его сумке наверняка затаилась бутылка мадеры. Слава Ложко уже расхаживает среди торговцев, призывая их внести лепту на поддержание порядка на знаменитом побережье.

Я развернулся и пошел в обратную сторону, в Коктебель. По обочинам сидели бабки, лузгали семечки и судачили о наступивших тягостных временах. Прямо на асфальте стояли плакатики, бабки предлагали жилье – у моря, под ключ, вас могли принять с семьей, в одиночку, с девушкой и с другом, с собакой и крокодилом. И документов не спросят, хотя, конечно, и поворчат, пожалуются на строгость порядков – все-таки другое государство.

В безлюдные места я пришел сознательно, проверить – не идет ли кто за мной, не вызываю ли я у кого интереса болезненного и пристального.

Вроде обошлось, вроде никто не устремился за мной следом. Мимо проносились машины на Феодосию, на Судак, в Симферополь, Джанкой – бойкая дорога шла через Коктебель, куда угодно можно было рвануть, хоть в Керчь и дальше на Кавказ, хоть на Азовское море и дальше на Украину.

Южный базар раскинулся по обе стороны дороги и не закрывался, кажется, всю ночь – при фонарях торговали, спали тут же в машинах, отдавали за бесценок персики, груши, дыни, арбузы, домашнее вино, поддельный коньяк, жареную осетрину.

Жора оказался на месте. Рядом две девицы похотливо хихикали, показывая юными своими пальчиками на очередной шедевр.

– А можно, мы сфотографируемся с... с ним? – спросила девушка побойчее.

– Можно, – кивнул Жора равнодушно – с подобными просьбами к нему обращались постоянно.

Что тут началось! Девушки попеременно брали изваяние в руки, прижимали к обнаженным грудям, засовывали в волосы, целовали и заталкивали себе в рот! Пока одна все это проделывала, возбужденно сверкая глазками, вторая беспрестанно щелкала «мыльницей». Не выдержав этой каменной оргии, Жора отвернулся к парапету, налил в стакан мадеры и выпил, не закусывая. Обернулся он от моря, когда изваяние уже стояло на месте, а девицы, толкая друг дружку локтями, удалялись по набережной.

– Во дают, а! – озадаченно проговорил Жора. – Ужас и кошмар! Можно представить, как они ведут себя с более естественными приспособлениями! Все произведение заслюнявили!

– Если спишь в чужой постели, – проговорил я бессмертные Жорины строки, – значит... Сам понимаешь, где находишься!

«Мыльница», которой только что орудовали несозревшие еще красавицы, напомнила мне об одном незавершенном деле. В вестибюле столовой Дома творчества расположился киоск фотоуслуг, украшенный красно-золотистой «кодаковской» рекламой. Два дня назад я сдал пленку, и уже, наверно, были готовы снимки со следами, оставленными каким-то придурком в моем номере.

Снимки получились отличными – четкими, резкими, и все особенности преступной подошвы отпечатались даже в цвете.

– Любимая женщина? – спросил Жора, увидев меня со снимками.

– Вроде того, – я сунул снимки в карман. – Кстати, о любимой женщине... Жанна не появлялась?

– Третий день не вижу. Может, уехала? Загорела она достаточно, пора и честь знать, а?

– А ручкой помахать? – спросил я. – А бутылку поставить отвальную? А в щечку поцеловать?

– Она ничего этого не сделала? – ужаснулся Жора. – В Коктебеле так себя не ведут. Что-то мне этот мужик все на глаза попадается. – Жора пристально всмотрелся в толпу. – Загорать не загорает, мадеру не пьет, к каберне тоже равнодушен. И к бабам не пристает. Ходит туда-сюда и глазами зыркает. Не наш это человек. Поганый он.

– Где? Покажи!

– Прошел только что... Как только появится, прямо пальцем в него ткну. И одет как-то...

– Как?

– Слишком серьезно. Здесь так не одеваются, если вообще одеваются. Брюки, видишь ли, на нем, туфли... Как-то даже при галстуке появился. Правда, дождь шел. Для меня ясно – или дурак, или больной. Как хохлы говорят... Якщо людина не пье, то або вона хвора, або падлюка. Как насчет мадеры?

– Глоточек можно.

Жора щедро налил в стакан золотистого вина.

– Грушей закусишь?

– Давай грушу.

На набережной явно было заметно наступление бархатного сезона – среди гуляющих зачастили старички и старушки, исчезли юные мамаши с детишками. Глупые отцы семейств, отправляя жен с детьми в Коктебель, видимо, простодушно полагали, что присутствие дитяти убережет бабу от поведения рискового и безнравственного. Простодушные люди! Дите не уберегает, оно способствует.

Постепенно стемнело.

Площадь осветилась многочисленными огнями, свечами, какими-то странными приспособлениями, которые горели сами по себе и даже давали какой-то свет. У Жоры не было фонаря, и он не мог осветить тусклые в полумраке свои произведения. И потому, едва сгущались сумерки, молча и даже с какой-то обреченностью складывал нераскупленные поделки в черную клеенчатую сумку.

– Тебе надо больше внимания уделить изображению человеческих гениталий, – сказал я ему. – Видел, как радовались эти лишенные мужского внимания юные девочки!

– Знаю я этих девочек, – проворчал Жора. – Они здесь с мая по октябрь шастают. Потом перебираются в Феодосию к мясокомбинату.

– А почему к мясокомбинату?

– Место встречи, которое изменить нельзя. И цены возле мясокомбината самые доступные. Клиенты туда на машинах не приезжают, на автобусах в основном. Остановка так и называется – «Мясокомбинат», – продолжал ворчать Жора.

– И какова же цена?

– Десять гривен. Если трезвый, можешь и за пять уговорить.

– Но над моим предложением ты все-таки подумай.

– Уже подумал. Три изделия в работе. В разной степени готовности. С различными психологическими характеристиками.

– Ты считаешь, что у этих изделий есть психология?! – ошарашенно спросил я.

– Обязательно. Вот с предыдущим членом никто не хотел фотографироваться. А от этого людей оторвать невозможно. Особенно женщин. Мужчины стыдятся.

– Почему?

– Рядом с ним они чувствуют себя неполноценными. И понимают – ничего изменить нельзя, это уже навсегда. Слушай, пошли в «Икс».

– А что это такое?

– Друг мой! Быть в Коктебеле и не знать, что такое «Икс»?! Это непростительно. Любимая моя кафешка. Там меня любят, балуют, позволяют на ночь оставлять мои произведения, и заметь – не воруют. А в других местах воруют. Недавно я заснул от усталости на набережной, и у меня среди ночи украли целую сумку моих произведений. Хотя я об этом уже рассказывал. А кроме того, в «Иксе» могут в долг дать бутылку коньяку. У тебя есть где-нибудь на земле место, где тебе без денег дали бы бутылку коньяку? – требовательно спросил Жора.

– Честно говоря... нет, – признался я, мысленно окинув побережья Греции, Кипра, Крита, Испании, промелькнули берега еще каких-то стран и островов. И я вынужден был честно признаться: – Нет у меня такого места.

– А у меня есть, – сказал Жора и вдруг перебил сам себя: – Вон тот чудной мужик. Не то хворый, не то падлюка. Не исключено, что и то и другое.

Не медля ни секунды, я бросился в указанном Жорой направлении, но пока пробивался сквозь толпу у армянской шашлычной и выскочил на простор набережной... Никого, привлекающего внимание, уже не увидел. То ли я в толпе проскочил мимо него, то ли он свернул где-нибудь в сторону.

– Не нашел? – спросил Жора. – А зачем он тебе? Если хочешь, в следующий раз скажу ему, что ты хочешь с ним встретиться.

– Ни в коем случае! – вскричал я. – Ни в коем случае!

– Понял, – кивнул Жора. – Пошли. – И он двинулся в том самом направлении, куда минуту назад рванулся и я, чтобы увидеть наконец человека, вызывающего у Жоры недоумение. Мы опять дошли до шашлычной, но тут Жора резко потащил меня влево, в темноту, в заросли каких-то южных кустарников, вплотную примыкающих к дому Волошина. Там оказался неприметный проход на территорию Дома творчества. И мы тут же оказались в полной темноте. Только далеко впереди мерцали над дорогой тусклые лампочки.

– Куда идем? – спросил я.

– В «Икс». Там нас ждут.

– Ты что, предупредил?

– Зачем? Нас там всегда ждут. У тебя есть место, где тебя всегда ждут?

– Нет.

– А у меня есть. И не одно. В Москве женщина ждет, она мне свои стихи присылает. Мне, между прочим, посвященные. И в Питере женщина... Она живет возле Аничкова моста. Стихов не посвящает, зато я ей... Посвящаю. Так что, друг мой, мне есть куда деться на этой земле. Пока еще есть. У меня впереди много лет – одна женщина по руке нагадала.

– Увидишь – передавай привет.

– Обязательно.

Тусклые лампочки над дорогой в глубине писательского парка и оказались кафе «Икс». Небольшое, на несколько столиков, с арочными проемами в толстой кирпичной стене, выкрашенной в белый цвет, на стенках висели коряги, отдаленно напоминающие каких-то тварей. Между столиками ходил громадный упитанный пес, рыжий мастиф. Он каждому заглядывал в глаза – не то хотел о чем-то спросить, не то убедиться, что пришел свой человек и ждать от него неприятностей не следует.

Мы сели в угол так, что проем в стене оказался над нашими головами – это мне понравилось. Из темноты, из зарослей парка нас не было видно, а последнее время мне нравится, когда меня не видно. Как меняются убеждения – ведь совсем недавно, всего два года назад, я постоянно думал над тем, хорошо ли я виден со стороны, заметен ли, достаточно ли освещен...

Глупый, самонадеянный человек.

– Тишшше! – вдруг яростно зашептал Жора, припав грудью к столу. – Смотри... Смотри, кто пришшшел!

– А кто пришел?

– Полищук!

И действительно – в кафе входили Полищук, чем-то похожая на себя в молодости, ее седобородый муж с хипповыми повадками и горбатая борзая с острой голодной мордой. На мастифа она не обратила внимания, мастиф тоже ею пренебрег, из чего можно было заключить, что они знакомы и Полищучка со своей свитой здесь иногда бывает. Вся троица расположилась в углу, Жора помахал им рукой, а Полищучка помахала в ответ, и мы смогли наконец снова уделить друг другу немного внимания.

– Они здесь живут с мая, – продолжал шептать Жора. – У них в Коктебеле дом! Так это он. Ее муж – внучатый племянник скульптора Мухиной! Знаешь ее работу «Булыжник – оружие пролетариата» в Москве? Отличный парень! Машину водит. Понял?! На нашей единственной улице это... Многого стоит.

– Хорошо водит?

– Прекрасно! Ни разу еще не привлекали.

– А что за машина?

– Не то «бобик», не то «газик»... Что-то в этом роде. Его машину даже в кино снимали.

– В каком?

– Про войну.

Мы продолжали перешептываться, нам за это время принесли сероватый коньяк, две салфетки и два бутерброда – расплывшийся по хлебу сыр. В дальнейшем выяснилось, что под сыром и в моем бутерброде, и в Жорином таится по куску какой-то сырой колбасы. Из колбасы что-то сочилось. Видимо, эти фирменные бутерброды готовили в духовке, и от температуры потекли и сыр, и колбаса.

Полищучка, скучая, ругала какой-то фильм, в котором она по каким-то причинам отказалась сниматься, ее муж сидел молча, подперев бороду кулаком, борзая обнюхивала углы – видимо, тревожили какие-то запахи.

И в это время резко и близко ударил гром, бело-синим полыхнуло за кособокими окнами, сильный порыв ветра прошумел над нашими головами и, запутавшись в ветвях акаций, стих.

Дождя не последовало.

В сентябре здесь такое бывает.

Неожиданно раздался мощный, басовитый лай мастифа. Он пронесся мимо нашего столика куда-то в темноту, там раздался треск сучьев, человеческий вскрик, и все стихло.

– Опять кого-то сожрал, – не меняя позы, сказал Полищучкин муж. – Когда он, наконец, нажрется!

– Добрейшее существо! – встал на защиту мастифа Жора. – Никогда никого пальцем не тронет, не то чтобы сожрать! Как можно такое говорить о благороднейшем существе, украшении всего побережья!

Появившийся из глубин кафе хозяин молча выслушал Жору, кивнул и вышел. Некоторое время все сидели молча. Мы с Жорой успели выпить по две рюмки коньяку. Сковырнув с хлеба сыр и колбасу, я зажевал оставшейся коркой, когда на пороге появился хозяин с мастифом.

– Не любит, когда крадутся, – пояснил он. – Иди спокойно, можешь переступить через него, наступить на хвост, на лапу – не шевельнется. Но когда видит крадущегося человека – за себя не отвечает. И я тоже за него не отвечаю.

– Мы за все ответим, – рассмеялась Полищучка.

– Кто-то крался, а ему это не понравилось. Вот и все. – Хозяин снова скрылся в глубинах кафе, пес побрел за ним, видимо, благодарный за поддержку. Все снова вернулись к своим занятиям.

Кроме меня – насторожила история с мастифом, который не любит, когда кто-то к кому-то крадется, и пресекает подобные поползновения решительно и бесстрашно.

– Выйдем на минутку, – сказал я Жоре и первым поднялся из-за стола.

– Но мы вернемся?!

– Конечно.

Мы вышли из «Икса», осмотрелись.

– Здесь у них при кафе еще и сауна, понял? И массажный кабинет. Не поверишь, даже бассейн. Вот сюда вход, а там сосредоточены все эти прелести. Уважаемые люди заглядывают. Полищучка с мужем бывают. А это, мой друг, элита! – продолжал бормотать в темноте Жора.

Я посмотрел в ту сторону, куда недавно понесся благородный мастиф. Там были заросли какого-то южного кустарника, остатки забора, туда же стекал небольшой ручей – дальше он устремлялся к чайному домику, мимо столовой и уходил под набережную к морю.

– У хозяина должен быть фонарь, – сказал я.

– Сейчас будет, – доверительно прошептал Жора. – Здесь все к твоим услугам. Думаешь, Жанна – это верх совершенства? Мы здесь на массажных столах таких Жанн отыщем... Закачаешься!

– Фонарь, Жора! – простонал я.

Фонарь я держал в руке через минуту. Так и есть, кустарник, остатки забора, ручей, который почти весь впитывался в землю. Я оглянулся – отсюда просматривались все посетители кафе. Во всяком случае, наш столик был виден. Я наклонился, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть в неверном свете фонаря. Интересно, почему на юге все предметы обихода – плохие? Фонарь еле светит, кипятильник не работает, замки в дверях заклинивает, шпингалеты на окнах отрываются при порыве ветра, пластмассовые стулья на пляже какие-то треснутые, их ножки расползаются под тобой во все четыре стороны...

Но как бы ни был слаб фонарь, мне удалось все-таки рассмотреть то, что я искал, – следы от подошв на влажной земле. Здесь, под плотным кустарником, не росла даже трава – солнце не пробивалось совершенно. Поэтому земля была чиста от листьев, от травы, от мусора, и на ней все отпечатывалось четко и ясно. А поскольку в кармане у меня лежали снимки, которые я получил час назад, узнать рисунок подошвы не представляло труда.

Да, отпечаток на земле был мне знаком.

Совсем недавно я видел его на полу в собственном номере.

– Ну, что? – спросил Жора. – Нашел? – Он обладал способностью задавать удивительно точные вопросы, несмотря на их внешнюю бестолковость.

– Нашел.

– Ну и отлично. Пошли, пока наш коньяк не убрали. А то они могут. Вдруг решат, что нам больше не хочется. У них это не заржавеет. Уж сколько раз случалось.

И мы вернулись в кафе.

Мастиф лежал недалеко от входа, и, несмотря на полнейшее добродушие, глаз его был бдительно скошен в сторону темных кустов. Видимо, он еще не успокоился и готов был опять навести порядок на подвластной территории.

Наш коньяк стоял на месте. И огрызки бутербродов тоже лежали на столе, хотя их полнейшая непригодность в пищу была видна на расстоянии.

– За что выпьем? – спросил Жора.

– За победу. Над силами зла. Как мы их понимаем.

– Прекрасный тост! – воскликнул Жора с подъемом. – Прямо просится в стихи.

– Дарю! – Я выпил из мутноватого стакана коньяк, сунул в рот оставшуюся от бутерброда корочку. Заказывать еще чего-то не хотелось – передо мной разверзлась такая пропасть, такая пропасть, что было не до закуски.

Главное открытие – у меня в номере был не вор.

Кто-то очень хотел убедиться, что я – это я.

Видимо, убедился.

Если этот же человек прятался в кустах, значит, что? Значит, его интересовал именно я.

Или же он продолжал убеждаться?

У него было время выстрелить? Было. Но почему-то этого не сделал. Он мог застрелить того же мастифа? Нет, мастифа застрелить не мог. Он бы себя выдал. Показал бы, что завелся в Коктебеле человек, способный на подобное.

Странное ощущение вдруг овладело мною – я почувствовал себя здесь в полнейшей безопасности. У дверей лежал мастиф, невдалеке развалилась бестолковая борзая, Жора читал шаловливые свои стихи, потом его позвала к себе за стол Полищучка, потом ее муж позвал меня, и через некоторое время мы сидели плотной компанией и трепались обо всем на свете легко и беззаботно. Я заказал коньяк, внук Мухиной – или сын Клодта, какая разница! – заказал мясо с картошкой фри, и вечер наш продолжал набирать обороты, раскручиваться и приобретать видимость настоящего праздника, долгожданного и счастливого.

Нас никто не торопил, в коктебельских забегаловках не принято торопить. Пользуясь этим, многие посетители, если, конечно, хватает сил и денег, встречают рассветы, любуются, как над горой Хамелеон поднимается солнце, как по пустынному пляжу в предрассветном тумане бродят тяжелые чайки и галька поскрипывает под их мощными лапами.

И как, скажите, как не заказать в таком случае бутылку настоящего шампанского, чтобы, как говорили днепропетровские ребята Гриша и Валера, залакировать настоящую пьянку.

И мы ее достойно залакировали.

А ребята были хорошие, надежные. Но с недостатками.

В кабинете начальника леспромхоза Сергея Агапова собрались еще двое – Николай Усошин и Слава Горожанинов. Начальник лагеря и начальник железнодорожной станции. Перед ними на тумбочке стоял телевизор. Хороший японский телевизор с достаточно большим экраном. И с пультом управления, который позволял на расстоянии, не вставая, увеличивать и уменьшать звук, прибавить красного или голубого цвета – в зависимости от личных вкусов и характера передачи. А передача была такая, что всем троим хотелось вообще убрать красный цвет, – показывали залитый кровью ворсистый пол в гостинице «Россия». Иногда им хотелось убрать голубой или серый цвета – когда на экране появлялись жутковатые ощеренные лица трупов.

Длинный Агапов сидел в низком кресле, поставив локти на колени и подперев кулаками щеки. Роскошный исландский свитер, который он купил на Тверской, недалеко от Белорусского вокзала, сидел на нем свободно, палевые узоры оттеняли здоровый цвет лица. В общем, свитер явно красил хозяина, придавая ему вид северный, но в то же время раскованный, может быть, даже столичный. Отдыхать Агапов любил на юге, в Крыму, загорал там до черноты и среди бледнолицых северян смотрелся действительно неплохо, а для некоторых даже соблазнительно.

Впрочем, в эти минуты агаповский загар посерел, глаза потухли и даже свитер, за который он не пожалел бешеных денег, тоже как бы померк, пошел клочьями – чувствовал свитер состояние хозяина и старался соответствовать.

Усошин в форме майора сидел в углу на стуле, откинувшись назад, словно подставляя физиономию под начальственные пощечины. На экран он смотрел со странным выражением не то неудовольствия, не то пренебрежения к тому, что видел. Но, скорее всего, и недовольство, и пренебрежение относилось к людям, которые все это сделали.

Не в силах сидеть на месте, Слава Горожанинов, нервно расхаживая по кабинету, то присаживался на стул, то в растерянности садился на стол Агапова и уже оттуда смотрел криминальную хронику.

Дежурная по этажу, возбужденная телевизионным вниманием к себе, что-то невразумительно лопотала, горничная вообще не могла сказать ни слова, но настырный корреспондент добился все-таки от нее признания, что видела она двух молодых ребят, выходящих из номера. Ребята были спокойные и вежливые, совершенно не чеченской и даже не кавказской внешности, мило с ней побеседовали, в номер заходить не советовали, потому что там все пьяные вусмерть, как они сказали. Она повторила несколько раз – «вусмерть». Получается, что убийцы открытым текстом сказали ей, что случилось с хозяином номера и с его гостями.

– Но кто же мог знать, кто мог знать! – причитала девушка и без конца прикладывала гостиничное полотенце к совершенно сухим глазам. Ей, очевидно, казалось, что после случившегося нужно плакать. Но слез не было.

Что-то беспомощно вякали милицейские чины, начальник охраны гостиницы, вахтеры, швейцары, даже официанта из буфета третьего этажа пытались раскрутить, но никто ничего внятного сказать не мог. Говорили о системе перехвата, которой уже охвачена вся Москва, составляли какие-то фотороботы, показывали изображенных на них уродцев, которые не то что на преступников, а даже и на людей походили весьма отдаленно.

Радостно возбужденный корреспондент говорил взахлеб о криминальных разборках, о переделе собственности, о высоком профессиональном уровне убийц, о контрольных выстрелах в голову, о многочисленных версиях, которые разрабатывает следствие. Тут же привычно посетовал, что не приехал вот президент в гостиницу, дескать, президенту это безразлично, видать, не слишком хорош у нас президент-то: не выезжает ни на лесные пожары, ни на снежные заносы в деревнях, ни на разливы рек, ни к перевернувшемуся грузовику на трассе. Вот в других, дескать, странах президенты все это проделывают и тем самым завоевывают любовь подданных.

Промелькнуло словечко про железную дорогу, и тут же корреспондент, поблескивая глуповатенькими глазками, сказал, что кто-то из убитых имеет отношение к железной дороге и поэтому именно на железной дороге надо искать следы убийц.

Когда передача закончилась, все вздохнули с облегчением – дальше слушать все эти подробности ни у кого просто не было сил, требовалась передышка. Надо было и самим какие-то слова произнести, выплеснуть собственный ужас от случившегося.

Слава поспешно схватил пульт и выключил этот прекрасный ненавистный японский телевизор, который так качественно показал залитый кровью пол, простреленные головы, вывернутые карманы пиджаков, что, по мнению милиции, не исключало, вовсе не исключало обыкновенного ограбления.

Некоторое время все оцепенело молчали, словно приходя в себя от неожиданного потрясения. Потом шевельнулся Агапов в кресле, с трудом разнял сцепленные пальцы Усошин, прошел к окну, вернулся, сел на не остывшее еще сиденье.

– Это называется – вляпались! – в сердцах произнес он.

– А ведь чувствовал я и предчувствовал! – нервно рассмеялся Агапов. – Что-то будет, что-то случится! Подзалетишь ты, Сережа, ох, подзалетишь! И баба моя как в воду глядела и не скрывала своих видений.

– Ты миллионер? – спросил Усошин. Негромко спросил, даже не глядя в его сторону.

– Ну?

– Я задал тебе, Сережа, вопрос, а ты, пожалуйста, ответь. Мои зэки отвечают, когда я у них о чем-нибудь спрашиваю. Вот у тебя в данный момент спрашиваю... Ты миллионер?

– Да.

– Долларовый миллионер?

– Да.

– И я тоже долларовый. И присутствующий здесь Слава Горожанинов, который так дергался, когда по телевизору железную дорогу поминали недобрым словом... Он ведь человек не менее состоятельный, нежели мы с тобой, верно? А, Слава?

– Все ты говоришь правильно, справедливо и, главное, своевременно. Только возникает вечный вопрос – что делать? Как быть?

– Деньги надо прятать, – сказал Агапов, снова падая в жесткое кресло. – Зарывать, топить, замуровывать... Чтобы, когда вернемся оттуда...

– Откуда? – спросил Усошин, который, кажется, единственный не потерял самообладания. Многолетний опыт общения с зэками многому его научил и подготовил к положениям неожиданным, рисковым, а то и попросту опасным.

– Из твоих владений, Коля! Из твоих владений!

– Не торопись. От тюрьмы да от сумы не зарекайся, но и поспешать не надо. Мы с вами – северный блок. Есть еще блок южный – Новороссийск. А там, – он резко выбросил руку вперед, показывая пальцем в черный экран телевизора, – поработал блок Московский. И не надо нас путать! Набедокурили – расхлебывайте.

– А что, – протянул Горожанинов. – В этом что-то есть, а? – Он повернулся к Агапову. – В конце концов, на нашем участке все спокойно. Лес отправляем, никто на нас не наезжает, никто не мешает работать, а?

Агапов вытянул далеко вперед длинные ноги, забросил руки за голову и некоторое время молча рассматривал своих собеседников, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.

– Так-то оно так, – наконец проговорил он. – Так-то оно так, – повторил раздумчиво.

– А что не так? – взвился Горожанинов.

– Выговский звонил тебе перед этой мясорубкой? – он кивнул в сторону телевизора.

– Ну! Звонил! И что из этого следует?

– Он сказал, что затевается?

– Ну?

– Спрашиваю – сказал? Ведь речь шла о железной дороге, на нас наехали со стороны железной дороги, с твоей стороны, Слава.

– На моем участке все в порядке!

– Это неважно. Из всех наших звеньев первым лопнуло железнодорожное звено. Там, южнее... Наехали ребята, почувствовали, что можно поживиться. Было принято решение – дать отпор. Тебе звонил Выговский? – с улыбкой повторил вопрос Агапов. – Молчишь. Отвечаю за тебя – звонил. Оповестил, поставил в известность? Оповестил. Ты согласился? Согласился. Дал свое «добро».

– А ты? – взвился Горожанинов.

– И я, – спокойно кивнул Агапов. – И Коля тоже, – кивнул он в сторону Усошина.

– Я ничего не подписывал!

– А этого и не требуется, да, Коля? – повернулся Агапов к Усошину. – Как там у вас, у юристов? Если есть телефонная запись, подпись ведь не требуется?

– Когда как, – вздохнул Усошин. – Когда как... Если речь идет о таком вот событии, – он посмотрел на пустой экран телевизора, – то сгодится не то что телефонная запись, дыхание твое, записанное на пленку, уже может служить основанием для приговора. Дыхание! Жест! Взгляд! Запах! Стон! Чих! Чихнул не там, где нужно, недостаточно громко или слишком звучно... И большой привет. Подставили они нас. Если они сообразили эти телефонные разговоры записать, то... Все! А они сообразили. Иначе бы не звонили. Они звонили только для того, чтобы записать наше согласие. И правильно сделали.

– Это в каком же смысле? – спросил Агапов.

– В том смысле, что мы, как и прежде, едины, действуем согласованно, представляем собой один кулак. И нет у нас разброда. И нет у нас колебаний. И никто из нас не дрогнул, не бросился в кусты, доносить никто не побежал, с повинной не приполз. Разве нет, дорогие товарищи? – усмехнулся Усошин. Он старательно стряхнул с рукава кителя невидимые пылинки, будто они его в чем-то уличали, а он не просто пылинки смахивал – следы уничтожал. Точно так же он провел рукой по майорским погонам, пригладил ладонями гладко зачесанные назад волосы.

– Что же делать? – спросил Горожанинов.

– Молиться, – не задумываясь, ответил Усошин. – Молиться, чтобы ребята, которые так славно поработали, успели вовремя смыться, чтобы следов не оставили. Чтобы те роботы, которые нашлепали милицейские живописцы, были не слишком похожи на оригинал. Выговский не дурак, московских он не подключил. Из ближнего зарубежья привел ребят. Если их не взяли за прошедшие двое суток, значит, они уже далеко, в Москве их искать не стоит. Нет, это дело не раскрыть. Сработали ребята грамотно, уж я-то в этом немного разбираюсь. Произошло невероятное... Они вошли в номер, чтобы завалить одного. А там оказывается пятеро. Что им делать? Как поступить? Я допускаю, что они вообще не знали, кто из этих пятерых – их клиент. Так бывает. Мандрыка звонил мне откуда-то... Пару слов обронил. Они не знали даже, как зовут их клиента. Что произошло... На встречу должен был идти Мандрыка... Ему подготовили засаду. Эти пятеро – засада. Но когда вошли двое с пистолетами на изготовку... Все решали секунды. Доли секунды. Ребята сориентировались быстро. Результат вы видели. Лишь бы только не оставили следов.

– А какие могут быть следы?

– Они допустили несколько ошибок... Не надо бы шарить по карманам, заглядывать в стол, касаться чего бы то ни было. Или они жлобы, или пытались создать версию ограбления. Но пять трупов... И все люди с прошлым. Не исключено, что в номере найдут оружие. Версия ограбления отпадет сразу. Копать будут по их специализации. Если установят личности.

– А могут и не установить?

– Если это крутые ребята, они наверняка приехали с чужими документами.

– А если пойдут по специализации, – медленно проговорил Горожанинов, – возникает железная дорога, я правильно понимаю?

– Если это действительно была засада, а не деловые переговоры... То они наемники. Тогда здесь железная дорога может и не вынырнуть. Но появляется другая опасность, – Усошин замолчал, уставившись в черный экран телевизора.

– Ну?! – не выдержал Агапов. – Какая другая опасность вдруг открылась твоему внутреннему взору?!

– Если это в самом деле были крутые ребята... Начнется сведение счетов. Война начнется. И сколько тогда пострадает людей, кто именно... Предсказать невозможно. Тут уж наше с вами положение оказывается выигрышным. Мы в стороне. На отшибе. Вроде и ни при чем.

– Хоть какой-то просвет! – облегченно выдохнул Агапов. Он резко поднялся, подошел к своему столу, вынул из тумбочки бутылку шампанского, на ходу сорвал фольгу с горлышка, свинтил проволоку, качнул туда-сюда пробку и дождался наконец, дождался радостного хлопка. Так же, не останавливаясь, он подошел к подоконнику и в стаканы, предназначенные для чая, разлил вино, выпил залпом свой стакан, шумно выдохнул воздух и вытер губы. – Хоть какой-то просвет в облаках! – повторил он и отнес стаканы с шампанским Усошину и Горожанинову.

И в этот момент раздался междугородный телефонный звонок. Все быстро переглянулись, замерли. Агапов подошел к своему столу и, не обращая внимания на частые трели телефона, основательно уселся в свое кресло, отодвинул подвернувшиеся под руку бумаги и лишь после этого поднял трубку.

– Агапов. Слушаю.

Звонил Выговский.

– Сергей? Рад, что застал тебя.

– А я всегда на месте. У нас на Севере так, – этими невинными словами он, может быть, сам того не желая, отгородился от Выговского и всей его московской братвы. Невольно получилось как бы само собой, без умысла и расчета. Но Выговский понял сказанное.

– У нас тоже так, – сказал он. – Последние известия смотрите?

– Смотрим.

– И как?

– Это действительно уже последние известия? Или еще будут?

– Сложный вопрос, Сережа. То, что случилось, – накладка.

– Догадались.

– Но вроде все обошлось.

– О том и молимся.

– Ребята уехали в соседнее государство. Уже дома.

– В ближнем зарубежье? – невинно спросил Агапов, а сам подумал – если Выговский станет убеждать его, что ребята в дальнем зарубежье, это будет ложью.

– В ближнем, – подтвердил Выговский.

– Привет от Коли Усошина, он здесь, в кабинете.

– Чем занят?

– Шампанское пьет.

– Хорошее дело. Как он?

– Удар выдержал. Предрекает развитие событий. В том же направлении. Печалится. Сожалеет о случившемся.

– Мы тоже. Но работа продолжается. Как и прежде. В том же объеме.

– Это возможно?

– Не произошло ничего такого, что могло бы нас остановить, заставить лечь на дно или совершить еще какую-нибудь глупость. Все остается в силе.

– Это радует.

– Я чувствую, что настроение у вас не самое лучшее?

– Игорь, – Агапов помолчал, посмотрел на своих гостей, на уже пустые стаканы. – Игорь... Если мы пьем шампанское, то вовсе не потому, что веселы и счастливы. Мы пьем шампанское только потому, что в тумбочке у меня не нашлось ничего другого.

– Сережа... Повторяю – все продолжается. И потом... Вам-то там, как ты говоришь, на Севере... чего беспокоиться? Нам придется держать удар. Здесь. В Москве.

– Мы тоже так подумали.

– И еще... По моим данным, у ребят не все хорошо получилось. Не надо бы им по шкафам лазить, с кошельками возиться... Не надо бы. Они в свое время у Коли побывали на отдыхе. Он их хорошо знает. Его люди.

– Коля Усошин? – уточнил Агапов.

– Да.

– Отпечатки? – спросил Агапов, но Выговский не услышал этого вопроса.

– И еще, – сказал он. – Фаваз пропал.

– Не понял?

– Да, Сережа, да. Его офис закрыт. Будто там никогда никого не было.

– Так ведь за ним три парохода дров! – не выдержал Агапов.

– Мы его найдем. Здесь или там – найдем. Не могу обещать, что все вернем... Сам понимаешь, в Интерпол обращаться не будем. Но кое-что можем.

– Так, – крякнул Агапов. – К нам не собираетесь в гости заглянуть?

– Пока нет. Да и вам, наверно, не стоит торопиться. Дожди у нас тут, похолодало. Неуютно сейчас в Москве.

– Смотрим телевизор, знаем. Про погоду сообщают постоянно. Какой-то жестокий циклон на вас движется.

– Мы в самом его центре, Сережа. Ну что... Будем прощаться. Пока все. Будут новости – позвоню. Если у вас что забрезжит – телефоны знаете.

– Будь здоров, Игорь, – и Агапов положил трубку. – Фаваз сбежал, – повернулся он к Усошину и Горожанинову.

И опять все трое замолчали. Закатное солнце осветило красным светом маленькое северное окошко кабинета начальника леспромхоза, легло бликами на лица людей.

– Значит, еще и Фаваз, – проговорил наконец Горожанинов.

– Найдется, – с непонятной уверенностью сказал Усошин. – Живым или мертвым... Найдется.

– Так живым или мертвым? – весело спросил Агапов.

– Скорее мертвым. Таковы законы жизни. Их нельзя нарушать. Никому. Они могут показаться странными... Зэковскими, бандитскими, любовными, торговыми... Какими угодно. Но нарушать их нельзя. Это я усвоил на своей непростой службе. Стонут и слезы льют, – он кивнул в сторону телевизора, – убили журналиста, убили любимца всенародного, талантливого и неповторимого... Не верю! Убили дельца, который нарушил законы своей банды. И ничего больше. Стонут – убили честнейшего политика, надежду и опору демократической России... Не верю. Убили прохиндея, который кинул свою братву. В подведомственном мне учреждении тоже случаются непредвиденные случаи. И веселые, и печальные. Но я твердо знаю, что за каждым печальным случаем стоит нарушение закона. Закона барака, камеры, лагеря. На первый раз могут морду повредить, на второй раз еще что-нибудь приведут в негодность. А на третий, глядишь, дерево при лесоповале упало совсем не в ту сторону, в которую должно было упасть по всем законам физики.

– Что-то в этом есть, – озадаченно проговорил Агапов.

– В школе нарушителям, – продолжал Усошин, – грозят пальчиком. Во дворах им бьют морды. Могут ножом пырнуть. А дальше все круче, дальше все круче. Фаваз находился под крышей наших законов. Наших, – повторил с нажимом Усошин. – Он ими пренебрег. Нарушил. И оказался совершенно ничем не защищенным под громадным бездонным древним небом, – улыбка Усошина скорее напоминала оскал.

– Что-то в этом есть, – повторил Агапов, чтобы хоть как-то смягчить слова Усошина – не привык Агапов к такому вот тону, еще не привык.

– Мне бы очень не хотелось, чтобы наши московские друзья были с нами неискренни, – повторил Усошин уже с мягкой улыбкой, но эта мягкость была куда опаснее того оскала, который напугал Агапова минуту назад. – Мне бы не хотелось, чтобы наши московские благодетели, – он ткнул пальцем в телефон, по которому только что разговаривал Агапов, – оказались хоть в чем-то неискренними с их бесхитростными северными подельниками, – прорвалось у него словцо из зоны.

И Усошин опять улыбнулся – простодушно, доверчиво, даже как бы слегка стесняясь слов, которые только что сам произнес. Но в глазах его на секунду сверкнули два красных сатанинских огонька – отблески солнца, которое било прямо в немытые стекла агаповского кабинета.

Третий день шел дождь – такое бывает даже в Коктебеле. Было тепло, но море вдруг похолодало до пятнадцати градусов за одну ночь. Достаточно было войти в воду по щиколотку, как ноги моментально стыли. На спор можно было окунуться, но радости при этом никакой.

– Что, слабо? – спросила закутанная в полотенце девушка на берегу, увидев, как я сделал шаг в воду и тут же отшатнулся назад.

– Да нет, войти могу... Я не уверен, что на ваших глазах достойно выйду из воды.

– Почему?

– Меня ведь просто выбросит на берег!

Сквозь устоявшуюся вонь мочи я поднялся по ступенькам на площадь с чувством облегчения. Все возвышенные и трепетные любители встречать рассветы гадили здесь же, под себя, разве что спускались на несколько ступенек вниз, к пляжу.

Жоры на площади не было – дождь. Если нет покупателей, ему тоже у парапета делать нечего. Мой знакомый журналист Алевтин познакомился с судомойкой из стриптиз-бара и теперь не всегда приходил даже на завтрак. Встречи у них были только по утрам – после ночной смены тетенька торопилась в его номер – такое условие поставил ей Алевтин.

И она его приняла.

Любовь зла.

Владелец литературно-музыкального салона и ведущий крымский поэт Слава Ложко уехал на своем разболтанном «жигуленке» в город Днепродзержинск – там, оказывается, открывался местный краеведческий музей, и Слава был представлен в качестве экспоната – своими стихами, разумеется, портретом, даже личными вещами. Почти не надеванные штаны пожертвовал Слава музею, бутылку из-под коньяка «Коктебель» и плавки, в которых впервые вошел в Черное море лет сорок назад. Все было с благодарностью принято и размещено в застекленных витринах. Перед отъездом, правда, Слава успел набить морды двум бестолковым хамоватым водителям, которые поначалу не поняли, с кем имеют дело. Теперь они долго будут помнить Коктебель и того, кто повстречался им на жизненном пути.

И Жанна пропала.

Три дня я не встречал ее ни на пляже, ни на набережной, ни на торговой площади. Оказывается, я совершенно не представлял, где она живет, не знал ее фамилии и вообще стал сомневаться, что она существует на белом свете.

Время от времени в разрывах туч показывалось солнце, дорожки сразу просыхали, а истосковавшиеся по теплу мужчины и женщины бросались на пляж, на ходу срывая с себя одежды. Но стоило им только повернуть лицо к теплым лучам, как солнце тут же скрывалось за тучами и опять шел дождь. Несчастные бросались в укрытие, спешно прикрываясь теми же одеждами, которые пять минут назад с себя сдирали.

Продавцы мокли в своих палатках, не смея свернуть торговлю – их пребывание на набережной уже оплачено. Книжные прилавки были покрыты дырявым целлофаном, армяне с тысячелетней печалью в глазах в десятый раз разогревали на газовых горелках окаменевшие шашлыки. Мужик, который каждый вечер устраивался с громадным блюдом красных, светящихся в темноте раков, невозмутимо мок под дождем, прихлебывал пиво и неустанно этих раков поедал. Это была лучшая реклама. Глядя на него, у кого душа не содрогнется, чья ладошка не потянется в карман за последней гривной, чтобы съесть такого же рака и запить таким же холодным пивом. Дождь лил, горка красной чешуи возле мужика все росла. Капли стекали по его лицу, а он этого как бы даже и не замечал – ел раков и запивал пивом. Независимо от того, сколько у него купят раков за вечер и купят ли вообще хоть одного, блюдо с наступлением темноты опустевало. Мужик собирал на блюдо шелуху из красных панцирей и уходил в ночь, чтобы на следующий вечер снова появиться все с тем же алюминиевым блюдом, на котором горой возвышались красные, светящиеся в темноте раки.

Продолжая короткими перебежками продвигаться по набережной – от навеса к навесу, от ресторана к ресторану, – я наконец наткнулся на знакомую физиономию. Это был полубанкир-полукиллер из Днепропетровска.

– Привет, – сказал он таким спокойным и уверенным голосом, будто мы с ним каждый вечер что-то пили. – Дождь идет, – добавил он, поясняя свой тон.

– Третий день, – ответил я так же значительно, будто пароль произносил.

– Говорят, еще не меньше недели будет херачить.

– Вода – десять градусов тепла, – продолжал я словами пароля.

– Маловато, – кивнул он понимающе. – Вода ничего, но, понимаешь, ноги мерзнут.

– Сегодня утром вдоль берега была ледяная кромка... Небольшая такая, сантиметров десять. Но тянулась до самого Карадага.

– Ишь ты, – сказал он без удивления. – Выпить бы чего-нибудь... Ты как?

– Надо!

– Дальше на набережной стоит небольшой магазинчик... «Коктебель» называется. В нем все настоящее, прямо с завода по оптовым ценам. Самый дешевый магазинчик, но о нем никто не знает.

– А ты как узнал?

– Верные люди сказали.

– Такие бывают?

– Когда дело касается коньяка... Бывают. А красавица твоя сбежала?

– Красавица? – не понял я.

– Маленькая такая, черненькая... Шустрая. Слушай сюда, мужик... Здесь все обо всех знают. Ты только посмотрел в ее сторону, а по набережной уж шепоток пошел. За вами уже вторую неделю весь Коктебель наблюдает бдительно и неотрывно. Поэтому – не надо.

– Что не надо?

– Делать большие глаза.

Полубанкир-полукиллер был невысок ростом, молод, румян, лыс и уверен в себе. Ходил он в спортивном костюме, который развевался на нем, как знамя на древке. Какие-то тапки на босу ногу шлепали по асфальту, на лужи он не обращал внимания, шел так, будто этих луж и не было вовсе, хотя в некоторых ноги его скрывались по щиколотку.

– Надолго сюда?

– Как получится.

– Я тоже. У меня яхта здесь, – неожиданно изменил он тему разговора. – «Касатка» называется. Хочешь покататься?

– Хорошая яхта?

– Миллион долларов с командой и с зимним содержанием. Бери свою красавицу, и махнем за горизонт.

– Прямо сейчас?

– Нет, сейчас уже поздно. Темнеет, – мой собеседник отвечал только на поставленный вопрос, прямо и нелукаво. – Андрей, – он протянул руку. Она оказалась мокрой от дождя, но крепкой, видно, чем-то занимался.

– Евгений, – с запинкой сказал я, с трудом вспомнив собственное чужое имя.

– Этот мясистый, в белом... Твой приятель? – неожиданно спросил Андрей.

– Какой мясистый?

– Я думал, вы вместе... Как увижу тебя – через минуту он идет. Или наоборот. Вот иду сейчас и удивляюсь – чего это мясистого не видно.

Мой новый друг Андрей шел размашисто, шлепал своими резиновыми подошвами, смотрел только вперед, слова произносил легко, как бы между прочим, не придавая им никакого значения.

– Я его видел с твоей девочкой, – сказал Андрей после долгого молчания. Из чего я понял, что тему он держит, слова произносит не случайные.

– Приставал?

– Не то чтобы... Он ведь знает, что ты с ней... Может, о тебе что-то хотел спросить. Так бывает в жизни, – он наконец посмотрел на меня весело, но веселость его не была простодушной. – Если увижу, покажу. Ничего, плотненький мужик, говорю же – мясистый. Озабоченный какой-то. Он мне не показался отдыхающим.

– Может, местный?

– Местный будет тебе вот так шататься по набережной при полном параде? Не надо, мужик, то есть Женя. Ты ведь Женя? Не надо. Хочешь, я тебе его покажу?

– Хочу.

– Так и скажи.

– Так и говорю. Открытым текстом.

– Я немного знаю эту публику... Ты бы вот так не шатался.

– Как?

– Будто ты в Коктебеле.

– А где же я?

– Извини, Женя... Может быть, я лезу куда мне не надо... Но раз уж начал, закончу. У меня такое впечатление, что ты не в Коктебеле, а на мушке.

– Так, – и ничего больше я сказать не смог.

– Я прав?

– Все мы на мушке.

– Значит, прав. А вот и «Коктебель». Зайдем? Хороший коньяк и стоит всего шестнадцать гривен с полтиной. Магазинчик, правда, излишне освещен... Но рискнем!

Андрей пропустил меня вперед, сам поднялся по ступенькам следом. Обернувшись назад, я увидел, что он, остановившись на крыльце, внимательно смотрит то в одну сторону вдоль набережной, то в другую. И, словно убедившись в полной нашей безопасности, переступил порог.

– Мясистые, они, знаешь, мокнут... Размокают. Влажной погоды избегают. Не заметил я его. Увижу – скажу. Не переживай.

– Да я вроде ничего.

– Вот коньяк, о котором я тебе говорил. Так и называется – «Коктебель». Это магазин коньячного завода. Во-первых, без подделки, а во-вторых, на треть дешевле.

Мне было с ним легко – он так сыпал словами, что я мог молчать, лишь изредка склоняя голову то в одну, то в другую сторону. Этого было вполне достаточно для поддержания разговора. Мне вообще-то показалось немного странным, что человек, у которого на волнах пляшет яхта за миллион долларов, рассуждает о том, где можно купить коньяк на пять гривен дешевле. Но, пораскинув умишком, понял, что это нормально. Не всегда у него была яхта, ох, не всегда. Он и сам еще не привык к ней и купил, видимо, только потому, что на какой-то картинке в каком-то журнале увидел синее море, яхту с белоснежными парусами, какую-нибудь обалденную Шарончиху, и взвизгнула его душа от жажды жизни красивой и влюбленной.

Мы взяли две бутылки коньяка. Одну бутылку взял он, вторую я. Решили, что нам этого будет вполне достаточно. Я хотел было взять шампанское из Нового Света, но он решительно отверг эту идею.

– Шампанское под дождем? – воскликнул изумленно. – Да никогда! Да ни за что!

Мне оставалось только подчиниться.

Едва мы вышли из «Коктебеля», к нам подошли две мокрые девчушки и вручили по клочку бумаги. Оказалось, это приглашения в клуб «Душка» на стриптиз. На бумажке была изображена голая баба почему-то спиной к зрителю да еще и в громадной черной шляпе, которая закрывала всю голову, видимо, как наиболее интимное место, и половину спины. На руках у бабы были перчатки, напоминающие мотоциклетные, но с дырками. Сидела она на чем-то твердом, отчего зад ее был плоский и какой-то расплющенный.

– Простите, девушки, – спросил Андрей, – а раздеваться на этом сеансе будете вы?

– Нет, что вы! – замахали нежными своими юными ручонками девушки. – Раздеваться будет специально прибывшая бригада из Киева. Они это сделают лучше нас.

– В смысле – быстрее? – продолжал допытываться Андрей.

– Что вы! – опять засмущались девушки. – Дело же не в скорости, дело же совсем в другом.

– В чем? – требовательно спросил Андрей.

– Ну... Чтобы все было красиво.

– И душа, и одежда, и мысли?

– Наверно...

– А раздеваться они будут до полной наготы?

– Нет, только до пояса.

– И все?!

– За трусики отдельная плата, – пояснила одна из девчушек. – По желанию гостей.

– Сколько стоят трусики? – сурово спросил полубанкир.

– Пятьдесят гривен.

– А если я хочу, чтобы ваша... Как ее...

– Артистка.

– Если, к примеру, я хочу, чтобы ваша артистка сняла с себя трусы, а мой друг не хочет, чтобы она снимала с себя трусы... Мы оба должны заплатить по пятьдесят гривен?

– Не знаем, – растерялись девчушки. – Наверно, в таком случае вам надо обратиться к ихнему бригадиру.

– А скажите, пожалуйста, – продолжал терзать девчушек Андрей, не обращая внимания на потоки дождя, которые уже стекали по его молодой лысине, по лицу, по налитым плечам, едва прикрытым тонкой маечкой. – Вот тут у вас сказано, что помимо стриптиза будет еще и боди-арт? Это что такое?

– Наверно, то же раздевание, только не до конца.

– Какого конца?

– Да ну вас!

– А вот в вашем приглашении сказано, что в программе будет еще и топлес. Это что такое?

– Разновидность, – отчаянно сказала одна из девчушек. – А может, это блюдо такое? Похожее на бефстроганов...

– Да-а-а! – не то восхищенно, не то озадаченно протянул Андрей. – Хорошо. Уговорили. Придем. Придем? – спросил он у меня.

– Обязательно.

– Только там дорого, – честно предупредили девчушки.

– Разберемся, – заверил их Андрей, и мы двинулись дальше по набережной. – Не понимаю! – сказал он неожиданно громко, будто только сейчас ему пришла в голову здравая мысль. – Не понимаю! В ста метрах отсюда пляж нудистов и нудисток. На любой вкус, на любую испорченность, на любое извращение найдешь там особь женского и мужского рода. При этом совершенно бесплатно! И выбритые тебе там письки, и заросшие, и выщипанные до определенного уровня... Например, только сверху до середины или только снизу до середины! Седые, рыжие, черные, блондинистые, крашенные в синий, зеленый, фиолетовый цвет... И главное – бесплатно. Ходи, смотри, любуйся, наслаждайся, возбуждайся! И опять же – бесплатно! – От этой денежной темы Андрей не отходил дальше нескольких слов. – Тебе не нравятся лежачие? Пожалуйста – прыгают, в пляжный волейбол играют, и все их прелести трясутся и подпрыгивают, как живые! Там тебе целое семейство с детишками, стариками и старухами! Там тебе пьяная компания, которая делает вид, что объединилась с природой, хотя на самом деле их горящие скошенные глаза выдают опасное заболевание.

– Какое?

– Есть заковыристое ученое слово... Экс... Эксги... Не помню. Но суть заболевания заключается в том, что человек не может с собой совладать – он обязательно должен постоянно показывать свои гениталии окружающим. Независимо от того – нравятся они кому-то или вызывают отвращение. Так вот все эти эксы собрались на нудистском пляже Коктебеля и прекрасно себя чувствуют. А с нас хотят взять деньги за то, чтобы какая-то задрыга жизни трусы с себя стащила. И что мы увидим под трусами? Да все то же! Никаких приятных неожиданностей нас с тобой под ее трусами не ожидает. Могу спорить! На любую сумму! А деньги берут, – он опять вышел на свою тему. – Ты знаешь, что я хочу сделать? Скажу! Я пойду на этот нудистский пляж и наберу девочек с письками всех цветов радуги. Представляешь, какая будет красотища! Как в детстве мы запоминали цвета? Каждый охотник желает знать, где сидит фазан! Правильно? И по буквам мы запоминали цвета радуги... Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой... И всех их я затащу на яхту... И выйдем в море! – Эти слова ему, видимо, понравились, и он повторил: – И выйдем в море! Представляешь этот кошмарный стриптиз?

– А если какого-то цвета не найдется?

– Пусть перекрашивается. Закупим вина, коньяка...

– Шампанского, – подсказал я.

– Вот там шампанское будет уместно. Приглашаю! Едешь с нами?

– Когда?

– Ну как... Надо же команду подобрать! – Андрей рассмеялся. – Говорю же – всех цветов радуги! Выбирай любую! Едешь?

– Еду. С одним условием.

– Слушаю!

– Чтоб было шампанское.

– Заметано! – Он подставил свою мокрую от дождя ладошку, и я с силой хлопнул по ней своей ладошкой так, что брызги полетели. Договор состоялся. Впрочем, лучше сказать – уговор. Осталось малое – дождаться лета и подобрать семь цветов радуги.

– А если не согласятся?

– Что не согласятся? – не понял Андрей.

– Перекрашиваться.

– Мужик! – назидательно произнес он. – То, что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги. Слышал такую истину?

– Приходилось.

– А я не один раз убеждался в ее правильности и силе! Кстати, вон он пошел!

– Кто?

– Мясистый.

– Где?! – вскинулся я.

– Видишь шашлычную?

– Вижу.

– Мужик за столик садится... Видишь? В белом пиджаке. К нам лицом, видишь? Я же сказал – только ты появляешься, где-то рядом обязательно возникает мясистый.

Я всмотрелся в человека, севшего за столик в глубине шашлычной. Нет, мы с ним не встречались. Так и должно быть – знай он меня, ему не пришлось бы так долго колебаться и маяться.

Он был не из наших.

Не из первой волны. Из первой волны никто не уцелел. На что уж бойкие были Гриша с Валерой, а и им не удалось выскользнуть из смертельного водоворота.

Мясистый сел грамотно – спиной к кирпичной стене, лицом к набережной, в тени зонтика, который был вставлен в центре стола в специально сделанную дырку. Если бы Андрей не показал, я бы никогда не увидел его в глубине забегаловки, под зонтиком, в сумерках уже наступившего вечера. А он на освещенной набережной видел всех, достаточно подробно видел. Видел и нас, он шел сзади и приблизился, когда мы трепались с девчушками из «Душки».

Кстати, а почему – «Душки»? Может быть, они имели в виду, что человек, заглянувший к ним на огонек, как бы попадает к душке – милой такой, теплой и податливой?

Ну, ладно, это уже моя мысль рванулась куда-то в сторону.

Возвращаемся к Мясистому.

Он шел следом, а наткнувшись на нас, весело болтающих с юными девушками, свернул в сторону. У Андрея была хорошая привычка – он все время оглядывался и осматривал приближающихся людей. Хорошая привычка, и, видимо, не зря она у него появилась.

А Мясистый свернул в шашлычную. Он понимал – впереди нет уже ничего, набережная заканчивается, дальше только взлетная дорожка дельтапланов и нудистский пляж. Дельтапланы сейчас не летают – дождь, пляж пуст по той же причине.

Значит, решил он, не позже чем через десять-пятнадцать минут мы все равно вернемся по этой же дорожке. И ему нет надобности мокнуть, ему даже выгодно на какое-то время отстать, чтобы исчезли те слабые подозрения, которые, возможно, у меня появились. А на обратном пути он снова увяжется следом за нами.

Хотя нет, за мной.

И мне ничего не оставалось, как сказать Андрею:

– Надо бы все-таки заглянуть к этой «Душке».

– Заглянем! – подхватил Андрей. – И Мясистый останется с носом!

Он все понимал, этот Андрей, он все схватывал на лету. Не надо бы мне терять его, может, у нас что-то завяжется. Похоже, он прошел школу не менее суровую. И уцелел. И я уцелел... Пока. А там будет видно.

Дойдя до причала, мы круто повернули влево и через сотню метров оказались возле площадки аттракционов – какие-то качели, вертушки с кабинками, хилые провинциальные горки, которые не заставят визжать даже самых слабонервных. Тут же стоял на подпорках самолет, призванный, видимо, привлекать детишек на качели. Прямо у наших ног начинался глубокий котлован, залитый водой. В самом низу можно было различить бетонные балки, фундаментные блоки, ржавую арматуру.

Наконец мы увидели веревку, протянутую между двумя столбами. На ней мокли под дождем разноцветные трусики, наверно, не меньше дюжины. По этой маленькой подробности можно было догадаться, что стриптизное заведение где-то рядом.

– А где же «Душка»? – спросил я.

– Знаешь, похоже, здесь, – Андрей указал на откровенно сараистое сооружение с многочисленными заколоченными дверями. Дважды обойдя вокруг продолговатого здания, мы наконец увидели дверь, из которой просачивался слабый свет.

Вошли внутрь.

Так и есть, это была «Душка».

В вестибюле стоял бильярдный стол, и два босых мужика в плавках пьяно тыкали киями в шары, иногда попадали. На нас они не обратили внимания. Я уже знал – на этом столе стриптизерши спали по ночам, других постелей у них не было. Дальше шла небольшая комнатка, которая явно претендовала на то, чтобы называться баром. Стойка из широкой неструганой доски, стена, уставленная причудливыми бутылками, похоже, пустыми. За стойкой стояла маленькая женщина, оказавшаяся необыкновенно деловой и цепкой, на стриптизершу из киевской бригады она явно не тянула – за сорок было тетеньке.

– Вы к нам? – спросила она, радостно мерцая нарисованными глазками.

– Вроде того, – Андрей, не переставая, с подозрением осматривался по сторонам. – Это, простите... Стриптиз?

– Стриптиз будет позже. Проходите в зал, выбирайте столик, – женщина показала на дверь.

Мы прошли в зал.

Ощущение сарая только усилилось.

Земляной пол, с десяток столов, накрытых свекольными плюшевыми скатертями, сырой полумрак.

В зале не было ни единой души.

– Вам повезло, – сказала женщина. – Можете выбрать любой столик. Советую поближе к сцене.

Действительно, один угол помещения был освещен несколько лучше других, там же было сооружено возвышение, на которое поднимались, видимо, желающие обнажиться. Как и во всяком подобном заведении, на помосте была вертикально закреплена труба, похоже, водопроводная, выкрашенная красной масляной краской. Вокруг трубы и будут, вероятно, обвиваться члены киевской бригады, изображая неземные страсти.

Мы сели.

Очертания зала терялись в темноте, из кухни доносилась ругань посудомоек и грохот посуды. Там, видимо, орудовала любовь моего знакомого Алевтина. После ночной ругани его избранница отправится к нему в номер изображать все, чему научится за ночь.

– Сейчас подойдет девушка, и вы сможете сделать заказ, – маленькая женщина сразу брала нас в оборот.

– У нас есть один недостаток, – сказал Андрей. – По неосторожности, идя к вам, мы купили коньяк.

– Вообще-то, у нас не принято приходить со своими алкогольными напитками, – поджала губы тетенька.

– У нас нет с собой алкогольных напитков, – наконец и я подал голос. – У нас с собой прекрасный коньяк.

– Наверняка у нас есть такой же.

– Нам уйти?

– Да ладно уж... Оставайтесь, – сжалилась она, окинув безнадежным взглядом пустой зал. – Что ж мне с вами делать.

– У вас принято вступать с девушками в разговор? – спросил Андрей.

– Разговор не возбраняется.

– А остальное?

– Как договоритесь.

– Я слышал, что девушки могут даже снять трусики, но за пятьдесят гривен? – спросил я.

– Да, цена такая... Для каждой девушки.

– А если попросить, чтоб сняли все?

– Двести гривен.

– Значит, их четверо?

– Да, труппа состоит из четырех артисток.

– Деньги им или вам?

Тетенька заподозрила, что над ней попросту смеются. Но мы были невозмутимо серьезны и не давали никаких оснований заподозрить нас в каких-то насмешках.

– Как хотите, – сказала она. – Другими словами – конечно, деньги надо вручать девушкам, но если вы их отдадите мне, возражать не буду.

Она ушла, и мы с Андреем остались одни в полутемном зале с выгороженным некрашеными досками углом, в котором могла расположиться компания веселая, пьяная, денежная и потому, естественно, самая уважаемая. Черный земляной пол, длинные плюшевые скатерти с какими-то похоронными кистями, грохот посуды и продолжающаяся ругань на кухне – все это несколько угнетало.

– Ты бывал раньше на стриптизах? – спросил Андрей.

– Приходилось.

– Где?

– В Стамбуле... Каире... Мадриде...

– Ну и как?

– Ничего. Повеселее, чем здесь. В Стамбуле места для стриптиза не было, и девочки танцевали прямо на столах. Среди рюмок и тарелок. Но ничего не разбили, не раздавили. Девочки-то наши, московские. Турки запретили им произносить хотя бы слово по-русски, чтобы мы не догадались, что они наши. Откуда родом? – спросил я. Москва, – ответила одна. А перед нами в Каире танцевала черная толстуха с вислым животом. К тому же совершенно беззубая... Забавная такая толстуха... Веселая, представляешь? Смеется, а зубов нету.

В общем, вечер у нас с Андреем получился на славу. Нам принесли салат из помидоров и перца, какие-то многократно разогретые котлеты, оставшуюся, видимо, от вчерашнего веселья жареную картошку. Мы еще что-то попросили, может быть, даже шашлык, но помнится это слабо. Коньяк выпили весь, две бутылки, и, кажется, заказали еще одну.

Третью тоже выпили.

Помню, играла музыка, девочки что-то изображали вокруг водопроводной трубы, хорошие такие девочки, но невеселые. Улыбаться улыбались, но веселья в их глазах мы не обнаружили. И по этой причине, а вовсе не из жлобства, трусики не заказывали. Какие трусики, если от земляного пола тянуло холодом, за окном шелестел сентябрьский дождь, а нас в зале было всего двое. Никто, кроме нас, не пожелал в этот вечер предаться страстям порочным и необузданным.

Оно и понятно – старички съезжались на сентябрь в Коктебель со своими выверенными старушками и небольшими деньгами. Сезон заканчивался, что и отразил в своем бессмертном произведении Жора Мельник. Кстати, произведение получилось настолько выразительным, с такими потрясающими подробностями, что купили его в первый же вечер. Но об этом я, кажется, уже говорил. «Конец сезона» – так он назвал свое произведение.

Подошла распорядительница и напомнила о трусиках – ее интересовала судьба двухсот гривен, которые мы упомянули в начале гульбища.

– Упаси, упаси, упаси! – свирепо прошептал Андрей, махая руками. – Мы люди испорченные, но не садисты же! Зябнут красавицы, гусиная кожа покрывает их юные груди, а мы им про трусики?! Да они совсем околеют! Ни в коем случае! – И он строго поводил указательным пальцем из стороны в сторону.

Распорядительница исчезла, как бы растворилась в сумерках помещения. Девочки из киевской бригады еще некоторое время что-то там от нас прятали, чтобы возбудить любопытство – что, дескать, они там от нас прячут, что там такое у них завелось? Они возникали из узкой щели в стене, затянутой черной шторой, исчезали, опять появлялись, глазками моргали, зубки показывали, хорошие зубки, беленькие такие, ровные, молоденькие. Но, к сожалению, это были не улыбки, это было что-то другое.

В каком-то порыве благодарности за жидкие аплодисменты они подбежали к нам, и мы, не требуя с них ничего, сунули им за эти самые трусики по сотне гривен, после чего девушки наконец-то улыбнулись искренне и почти весело.

Возвращались мы под дождем, заботливо поддерживая друг друга, предупреждая о лужах, но не для того, чтобы их обойти, а просто из желания проявить заботу. Набережная была почти пуста, но в углублениях, под навесами, под разноцветными зонтиками все еще сидели нахохлившиеся отдыхающие и потягивали вино, коньяк, жевали шашлыки. Из ресторанов доносились грохочущие звуки динамиков, которые уместны разве что на стотысячных стадионах, а здесь, в небольших забегаловках, от этого грохота плясали рюмки на столах, сами по себе перемещались ложки, вилки, да и столы тоже не могли стоять спокойно и устойчиво. Этакий южный полтергейст. Голоса милых девушек, которые пели в микрофоны, посредством динамиков превращались в такой рев, как может реветь, наверно, только смертельно раненный слон. Узнать мелодию было совершенно невозможно. Но такова была мода в Коктебеле, в сентябре, в последнем сентябре уходящего тысячелетия. Впрочем, кажется, я обо всем этом говорил. Но после полутора бутылок коньяка, не считая шампанского и мадеры, меня можно простить.

Пройдя через пустую площадь мимо писательской столовой, мы с Андреем свернули на территорию Дома творчества. Бывшую территорию Дома творчества, потому что сейчас она уже расхватана под рестораны, особняки, под какие-то сооружения, понять назначение которых было так же сложно, как и найти их владельцев.

Дальше наши пути расходились – Андрей шел направо, в сторону административного здания, а я к девятнадцатому корпусу. Мы обнялись, похлопали друг друга по мокрым спинам, выражая тем самым полнейшее расположение, любовь, а то и дружбу. Оторвавшись друг от друга, прощально потрясли в воздухе мокрыми кулаками и шагнули каждый в свою темноту. Он пошел по выложенной плитками дорожке, а я нырнул в кусты, чтобы за спиной красногубого Ленина напрямик выйти к своему жилью. Но немного не рассчитал, что опять же простительно, и уперся в трансформаторную будку – рассмотреть ее в темноте было совершенно невозможно.

А когда я обходил будку...

Что угодно может случиться с человеком после полутора бутылок коньяка, если закусывает он многократно разогретой котлетой, которую не берет даже вилка из нержавеющей стали. Да, котлеты от «Душки» вилка из нержавеющей стали не брала! А после полутора бутылок на нос...

Ах да, я уже об этом говорил.

Так вот, пройдя всего несколько шагов по свежей зеленой траве, выступившей из осенней коктебельской земли после недельных дождей... А травка проросла прямо весенняя – густая, яркая, свежая!

Как выяснилось через минуту-вторую, проросла она специально для меня. Какие-то высшие силы, ко мне искренне расположенные, специально организовали эти затяжные дожди, чтобы выросла вокруг трансформаторной будки густая, высокая, весенняя трава.

Да, в сентябре.

Так вот, когда я вышел из-за трансформаторной будки...

Прошу прощения, я, кажется, опять повторяюсь.

«Новые хохлы», построившие ресторан на набережной, запитались от этой будки – кухня, освещение, музыка и прочее. Им потребовалось очень много электричества. И они прорыли канаву, а в эту канаву уложили кабель. Хорошо уложили. Но ведь канаву-то после того надо зарыть. Не зарыли. Только присыпали. А после дождей земля осела, и канава приобрела прежнюю глубину. Вот в эту канаву после полутора бутылок коньяка и разной мелочи, вроде шампанского и мадеры, я и влетел.

И уже падая, на ходу, в полете, отталкиваясь от ствола дерева, которое, пользуясь моей беспомощностью, тут же устремилось навстречу, так вот, уже в падении я услышал звук. Нежный такой, негромкий, но очень четкий металлический щелчок. О, как хорошо мне знаком этот звук, как часто я слышал его в последний год. Это был звук выстрела, смягченный глушителем. И тут же раздался шлепок пули в тот самый ствол, который устремился мне навстречу.

Я упал.

И сразу стал совершенно трезвым.

Упал в темноту, в высокую траву, на спину, разбросав руки в стороны. И пользуясь тем, что мои телодвижения со стороны увидеть невозможно, внаглую, не таясь, вынул сзади из-за пояса пистолет и остался лежать все так же, разметавшись в траве. Но рука моя, правая рука, с пистолетом, удлиненным глушителем, была направлена в ту сторону, откуда прозвучал щелчок выстрела.

Рассмотреть в темноте меня все-таки можно было, можно. Смутное белесое пятно – не сразу поймешь, где голова, где ноги. И все мои надежды на спасение были в том, что за мной охотился все-таки профессионал. Если любитель и отморозок – мне конец. Он будет стрелять из кустов, пока не кончатся патроны. И, конечно, добьет. Чего тут добивать-то, с трех шагов промахнуться невозможно. Профессионал подойдет вплотную, чтобы сделать контрольный выстрел в голову.

Моя рука с пистолетом утонула в густой зеленой траве и была совершенно не видна. Я мог даже немного пошевелить ею, чтобы направить ствол в то место, где, как мне показалось, чуть сдвинулись кусты, чуть зашелестело. Дождь падал мне прямо на лицо, смывая остатки хмеля. Какой хмель, когда рядом с твоей головой в ствол вошла пуля. А если бы эти ребята, «новые хохлы», засыпали канаву?

Я бы не упал.

Пуля долетела бы куда ей положено, и все.

Прости-прощай, село родное...

Он поднялся из кустов и прошел мимо фонаря, чтобы проверить – нет ли кого рядом. Я узнал – это был Мясистый. Он сожрал свой шашлык под зонтиком, дождался нашего возвращения из стриптизного учреждения и подстерег, все-таки подстерег.

Очень хорошо.

Он не может уйти, не убедившись, что дело сделано.

Так и есть, Мясистый вышел на аллею, глянул в один конец, в другой и, видимо, удостоверившись, что никто ему не помешает, никто не увидит, решительно шагнул в кусты. Он двинулся напрямик, даже не пытаясь идти тише и осторожнее. Ему нужно было сделать контрольный выстрел в голову. Я представлял, что он видит в этот момент – распростертое, неподвижное тело. Он шел ко мне со стороны правой руки. Моя голова была повернута в его сторону, и моя правая рука тоже была вытянута в его сторону. Я еще раз попробовал большим пальцем – предохранитель снят.

Патрон в стволе.

Затвор передернут.

Трава скрывает и мою правую руку, и пистолет в ней.

Неожиданно Мясистый оказался в трех шагах, потом в двух.

Я поднял из травы руку и трижды выстрелил ему в корпус. Чтобы не промахнуться. Все получилось отлично – пистолет трижды дернулся в моей руке, раздались три сухих, приятных на звук щелчка, таких обнадеживающих и почти неслышных.

Мясистый рухнул тяжело, молча, разве что стон, глухой стон раздался в темноте. И упал он как-то неловко, на четвереньки, да так на четвереньках и застыл.

Не поднимаясь, не меняя позы, я снова поднял пистолет из травы и выстрелил в то место, где, по моим прикидкам, должна быть голова. После этого он завалился на бок.

Я встал и сделал к нему один шаг – больше не требовалось, он и лежал от меня в одном шаге.

Оглянулся по сторонам.

Ни единой живой души.

В осенней листве шелестел дождь, время от времени громыхали волны прибоя, где-то над Карадагом вспыхивали молнии, изредка доносились раскаты грома.

Это было прекрасно.

Не хотелось даже вмешиваться какими-то своими звуками в эту гармонию.

Но сделать это было необходимо, потому что с некоторых пор, вот уже год, наверно, я считал себя профессионалом и должен был выполнять свою работу добросовестно, качественно, надежно. И главное – необратимо.

Я склонился над Мясистым и чуть не отпрянул от неожиданности – он заговорил:

– Не надо, – сказал так сдавленно, будто кровь уже сочилась у него изо рта. – Прошу... Не надо. Я больше не буду, – произнес он совсем смешные, детские слова.

Мне даже стало жалко его.

– Надо, Федя, надо, – сказал я как можно мягче, участливее. – Тут уж от меня ничего не зависит... Сам знаешь, что надо.

– Прошу...

– Прощай, Федя... Или как там тебя...

Я поднес срез глушителя к его голове, стараясь, чтобы он оказался как раз между ухом и виском – в этом случае результат обычно получается наиболее удачным. Пули, пронзившие его, страшная боль парализовали большое тело, и он не мог пошевелиться. И сделать мне плохого тоже не мог – Мясистый упал на собственный пистолет и теперь высвободить руку из-под себя хоть и пытался, но не мог, не мог.

И, нащупав ту самую точку на его голове, я дважды нажал курок. Да, дважды. Все-таки чувство добросовестности никогда не оставляло меня.

Мясистый больше ни о чем меня не просил, и я мог уйти – не сидеть же мне над ним под дождем. Преодолевая себя, я обшарил Мясистого – ни одной бумажки, ни одного документа. Ну что ж, это грамотно. Только в наружном кармане пиджака я нашел несколько гривневых десяток. И снова засунул их ему в карман. Ничего мне от тебя, дорогой, не нужно. Пусть наши отношения останутся чистыми и бескорыстными...

Метрах в двадцати от девятнадцатого корпуса я давно уже приметил полузасыпанный колодец. Видимо, когда-то он использовался для стока воды или подводки кабелей... Но все это в прошлом, теперь в этот колодец потихоньку ссыпали мусор. Вот туда я и бросил свой пистолет. А сверху присыпал опавшими листьями, травой, подвернувшимся сушняком.

Дождь продолжал идти, и его шелест в ветвях акаций навевал состояние умиротворенности, внушал надежды на будущее, слабые, почти неосуществимые, но все-таки, но все-таки...

Подойдя к своему подъезду, я включил лампочку над крыльцом, потом лампочку, которая освещала длинную лестницу к моему номеру, потом вошел в номер, заперся на два оборота ключа и, не снимая с себя мокрой одежды, в чем был, рухнул на кровать лицом вниз. Но через некоторое время все-таки заставил себя встать, разделся, вытер мокрое лицо полотенцем. Открыв бутылку коньяка, выпил полстакана, но никакого результата не ощутил. Меня бил озноб, и я забрался сразу под два одеяла, под обычные солдатские одеяла и, кажется, начал потихоньку согреваться.

Последнее, о чем я успел подумать – да, опять мысль профессионала, – утром, когда начнется возня вокруг трупа, обязательно надо подойти и тоже там потолкаться. Для этого у меня два основания – я должен посмотреть на рисунок подошвы туфель Мясистого. А во-вторых, нужно там побывать, чтобы ни у кого в будущем не возникло желания спросить:

– А почему, дорогой, у тебя трава на туфлях? А почему на подошвах та же грязь, что и возле убитого? А почему вокруг жертвы отпечатки твоих туфель?

Ну, и так далее.

– Ладно, – сказал я не столько себе, сколько тому существу, которое в таких случаях всегда проявляет обо мне заботу, наставляет, как поступить, чтобы подобных вопросов не возникло ни в чьей бестолковой голове. – Ладно... Все понял. Утром я там обязательно побываю.

Из всех ребят разве только Гущин не изменился. Во всяком случае, никаких видимых перемен с ним вроде бы не произошло. Ходил он все в том же светлом костюме – брюки слегка выпирали на коленях, рукава пиджака, кажется, никогда и не распрямлялись. Рубашка была хотя и чистая, но воротник жеваный, застиранный, туфли тоже какие-то заношенные. Когда он шел по новороссийской улице, переходил из кабинета в кабинет в управлении порта, никто не мог заподозрить в нем миллионера, человека, который чуть ли не каждую неделю отправлял за море корабли с лесом, почти личные корабли, почти свои.

Видимо, опыт предыдущей жизни убедил его в том, что самое ценное качество – это все-таки неприметность, особенно в той деятельности, которой занимался он. Все у Гущина получалось, второй год получалось. Какой-то хиленький банк в Москве исправно переводил деньги на счета в других странах, в хороших странах, устойчивых во всех смыслах слова.

Кстати, и работа его была тоже какая-то невидимая – зайдет в один кабинет, потреплется, анекдот расскажет, перейдет в другой – выпьет с хозяином вина, иногда даже коньячком побалуется, похохочет и дальше пошел. Иногда из папочки бумажку вытащит, хозяин почти не глядя подписывает ее, и расстаются чрезвычайно друг другом довольные.

Ездил Гущин, как и прежде, на задрипанной «шестерке» и не торопился менять ее на машины красивые, сильные, уважаемые. Разве что только в мастерские иногда сдавал свою колымагу. Там ее доводили до состояния почти идеального, и это Гущина вполне устраивало. И внутри «шестерка» была запыленная, багажник засыпан пылью кирпичей, цемента, каких-то плит – дом свой, прежний неказистый дом Гущин решил слегка благоустроить. Но в этом опять же никто не мог заподозрить больших денег. Пришли времена, когда все получили возможность слегка приукрасить свое жилище – сделать навес, чтобы снег с крыши не валился на крыльцо, уложить дорожку из бракованных плит, чтобы осенью не прыгать по грязи, заменить батареи в комнате, поскольку старые давно уже протекали.

И так далее.

Единственно, чем отличался Гущин в строительных работах, – пристроил к дому еще почти такой же, как раз на три комнаты. И свел оба дома под одну крышу.

Это был объем работ, который мог себе позволить любой водитель порта, любой крановщик или лоцман. Разве что качество материалов на участке Гущина было лучше, чем у других, гораздо лучше. Ну, да это мало кто мог заметить. В обстановке всеобщего и повального воровства на подобные мелочи вообще никто не обращал внимания.

Главное было в другом: Гущин не выделялся ни в чем – ни машиной, ни одеждой, ни образом жизни. Он не сменил мебель, у него даже телевизор остался прежним – громадный, полированный, почти в центнер весом, не то «Электрон», не то «Горизонт». Картинки он давал бледноватые, но все-таки цветные, а вот звук был вполне приличным, и это Гущина устраивало.

Гущин был явно опытнее прочих. Понимал – то, что происходит, долго продолжаться не может. Потихоньку купил сыну квартиру в Москве, большую удобную квартиру. Потом присмотрел квартиру дочери, тоже хорошую, потом себе, жене. Отремонтировал все четыре и сдал внаем. Деньги вроде небольшие, две-три тысячи долларов в месяц, но постоянные, законные, чистые деньги. О них он мог отчитаться перед каждым желающим инспектором.

Но, как говорится, и на старуху бывает проруха.

Нашлись люди, которых не ввели в заблуждение ни замызганный «жигуленок», ни старый телевизор, ни потрепанная одежонка, нашлись люди достаточно проницательные, чтобы понять истинное значение всей этой мишуры.

Настал как-то день, настал час, когда Гущин с улыбкой на устах появился перед человеком толстым, потным, красным и бесконечно доброжелательным.

Звали этого человека Курьянов Анатолий Анатольевич.

– Привет, Толя! – ввалился к нему Гущин с папочкой под мышкой, в пропыленных своих плетенках и с пузырями на коленях.

– А, Борис! – обрадовался Курьянов и, поднявшись всем своим тяжелым телом из-за стола, протянул Гущину ладонь жаркую и сильную. – Садись! С чем пожаловал?

– Да вот, пробегал мимо, дай, думаю, загляну к старому другу! Дай, думаю, узнаю, как живет-поживает!

– Правильно сделал, – одобрил Курьянов, который по должности был чуть повыше Гущина, не так чтобы очень, но все-таки повыше, и курьяновская подпись время от времени Гущину нужна была ну просто позарез. И Курьянов это знал. Более того, как выяснилось, прекрасно понимал происходящее. – Говорят, стройку затеял?

– Какая стройка, Толя! – воскликнул Гущин со всей искренностью, на которую был способен. А почему и не быть искренним, если стройка действительно пустяковая, не коттедж какой-нибудь на берегу моря, которых в новороссийских пригородах появилось несчетное количество. – Дорожку проложил из битого кирпича, крышу перекрыл, протекает крыша-то!

– Это плохо, – сказал, закручинившись, Курьянов. – Нельзя, чтобы крыша протекала. Крыша должна быть надежной, чтобы оберегала от всех жизненных невзгод и непогод.

Вроде и ничего особенного не сказал Курьянов, слова самые обычные, даже как бы и несамостоятельные – просто поддержал друга в разговоре, – стройка, дорожка, крыша. Но дохнуло холодком на Гущина, дохнуло, и он поначалу даже не мог понять, откуда, от каких слов старого доброго знакомого вдруг потянуло могильным холодом. И поначалу не мог сообразить, что такого сказал ему Курьянов. Гущин подавил в себе настороженность, сумел подавить, тем более что собеседник был все так же добродушен и улыбчив. И лишь через несколько дней, снова и снова прокручивая в памяти этот разговор, Гущин вышел все-таки на те слова, которые его насторожили в кабинете. Курьянов несколько раз повторил слово «крыша», со значением повторил, связал с жизненными невзгодами. Но и тогда, через несколько дней, Гущин лишь упрекнул себя в излишней подозрительности и успокоился.

А зря.

– Да, Толя! – как бы спохватился Гущин. – Подписал бы ты мне одну бумаженцию, – он даже не сказал бумагу, документ, платежку, нет, все было гораздо проще и невиннее – бумаженция.

– Нет проблем, – и до того, как Гущин в пачке бумаг успел найти нужную, Курьянов по рассеянности и дружеской готовности помочь взял, не выдернул, а все-таки взял у него из рук всю стопку. – Сейчас я тебе столько подписей наставлю, столько штампов и печатей, что тебе в них и не разобраться, – продолжал куражиться Курьянов, не обращая внимания на суматошные попытки Гущина показать тому только одну нужную в данный момент бумагу. Но Курьянов, видимо, поддавший уже в этот день, плотно уселся на свой стул, положил перед собой пачку гущинских бумаг, надел очки, нашел ручку...

И надо же тому случиться, а так и должно было случиться, думал потом Гущин, что в кабинет вошла секретарша и срочно куда-то Курьянова позвала. Дескать, от очень большого человека очень важный звонок срочности просто необыкновенной.

Курьянов в полном ужасе, ничего не соображая, хлопнул себя жаркой ладонью по лбу, так что, кажется, брызги пота полетели в разные стороны – дескать, как я мог забыть, как мог забыть?! И, в упор не видя заметавшегося Гущина, сунул все его бумаги, совершенно механически, не понимая, что делает, бросил все его бумаги в стол, захлопнул ящик и выскочил из кабинета, на ходу отдавая какие-то указания, матеря водителя и еще кого-то, скатился вниз, сел в машину и был таков.

Все.

Гущин попытался было объяснить секретарше, что его лучший друг Толя в суете не вернул бумаги, но та только руками развела.

– Извините, Борис Петрович... Я вас очень люблю, но лезть к начальству в стол мне не позволено. Подождите Анатолия Анатольевича, он вот-вот вернется. В крайнем случае, приходите завтра утром и все получите в целости и сохранности.

Даже в этот момент Гущин не заподозрил подвоха – так ловко, так неуловимо быстро все было проделано, с таким мастерством, что даже он, ловкач и пройдоха, не смог ни в чем упрекнуть Курьянова, не смог ни в чем заподозрить.

А напрасно.

Через полчаса в приемной раздался звонок.

Звонил Курьянов.

И сказал секретарше таковы слова:

– Наденька, у меня в столе, в центральном ящике, лежат документы в целлофановой папочке розового цвета.

– Это которые Гущин оставил?

– Так вот об этой папочке, – в голосе Курьянова появилось совсем небольшое количество металла, и секретарша поняла, что вопросов задавать не следует. – Ты, пожалуйста, закрой приемную на ключ, хорошо меня слышишь? Возьми эту папочку и на ксероксе каждую бумажку, обе стороны... Повторяю – каждую бумажку. Если в папочке окажется трамвайный билет, то и обе стороны билета... Все поняла?

– Я все сделаю, Анатолий Анатольевич.

– Немедленно. Я позвоню через десять минут, и ты мне скажешь, что розовая папочка с документами опять лежит в моем столе. А копии, в другой папочке, тоже лежат в моем столе. Но в тумбочке.

– Все поняла, Анатолий Анатольевич.

– Я позвоню, конечно, не через десять минут, – уже благожелательно добавил Курьянов. – Я позвоню через пятнадцать минут.

– Да, так будет лучше.

Он позвонил через двадцать минут.

– Все в порядке, Анатолий Анатольевич.

– Розовая папочка у меня в столе в центральном ящике?

– Да, там, где и лежала.

– И все документы в том же порядке?

– Да, я все сделала, как вы сказали.

– А все копии в другой папочке у меня в тумбочке?

– Да, Анатолий Анатольевич.

– Целую, Наденька.

– Я вас тоже.

– С меня причитается.

– С меня тоже.

– Как я рад слышать тебя, Наденька, когда ты говоришь такие слова!

– Я тоже, Анатолий Анатольевич.

– Наденька, когда ты меня уже Толиком назовешь?

– Толик, тут Гущин в коридоре колотится...

– Скажи ему, что я буду через полчаса.

Курьянов приехал из соседнего парка, где он пил пиво, действительно через полчаса. Гущин, могущественный Гущин бросился ему навстречу, как мальчишка, дождавшийся отца из долгой командировки.

– Толик! – вскричал Гущин. – Наконец-то!

– Виноват, виноват, виноват! – Курьянов приложил руки к груди и повинно склонил голову. – Там такое решалось, такое решалось... Просто ужас и кошмар.

– А что случилось?

– Боря, если скажу – упадешь замертво! Живи, Боря! Не могу на себя взять такой грех! Живи! – Курьянов вошел в приемную, мимоходом подмигнул Наденьке, рванул дверь в кабинет и, войдя, плюхнулся обильным своим телом в кресло, поднял голову на Гущина. – Выпить хочешь?

– Хочу! – издерганный за последний час Гущин не нашел в себе сил отказаться, да и нельзя было отказываться. Выпить в кабинете большого человека – это не просто принять угощение, это признание, это значит, что и ты можешь угостить его в свое время, другими словами, вы соратники и вообще как бы даже на равных.

Курьянов вынул из холодильника бутылку белого мускатного, разлил в два тонких стакана и залпом выпил. Гущину ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Ладно, Боря, – сказал Курьянов. – В случае чего – заходи! Проблемы для того и существуют, чтобы их решать.

– Я, конечно, дико извиняюсь, – усмехнулся Гущин. – Но у тебя в столе мои документы... И некоторые из них ты собирался подписать!

– Какой кошмар, какой ужас и мрак! – раскаянно воскликнул Курьянов. – Боря, ты сам видишь – все у мужика отшибло! Прости великодушно. – Курьянов открыл ящик стола, вынул розовую папочку, повертел ее перед глазами и протянул Гущину. – Слушай, разбирайся тут сам, я не знаю, что к чему.

Гущин мгновенно нашел две нужные бумаги, Курьянов не глядя их подписал, не глядя вернул Гущину, как бы все еще находясь во власти жестоких, безжалостных событий.

Едва Гущин ушел, Курьянов вызвал к себе секретаршу.

– Ко мне никого. Меня нет, – сказал он, и уже не было в его лице, в голосе того бесконечного добродушия, которым он наделял всех, кто заходил к нему. Маленькие глазки, тяжелые ладони на столе, грудь, наклоненная вперед, – казалось, он готов был прыгнуть и растерзать каждого, кто заглянет в кабинет без разрешения.

– Поняла, Анатолий Анатольевич.

Едва секретарша вышла, Курьянов сам подошел к двери и повернул ключ. Хорошо так повернул, со скрежетом. Наденька наверняка услышала этот звук и сделала свои выводы. А Курьянов принялся изучать копии бумаг из розовой папочки Гущина. Он был грамотным человеком, давно работал в порту, знал все входы и выходы, и ему не составляло большого труда разобраться во всем, чем занимался Гущин, даже по случайным бумагам, оказавшимся в папке.

Теперь Курьянов узнал, что есть «Нордлес», генеральный директор Выговский, бухгалтер Мандрыка, что есть в Стамбуле фирма, которой руководит некий Фаваз. А из штампов в верхней части документов он узнал адрес и телефоны «Нордлеса».

Больше ничего ему не требовалось.

Через час на столе, на лакированной его поверхности, лежали уже не плотные жаркие ладони, на столе лежали два громадных кулака – Курьянов понял, как использовал его Гущин и как мало платил. Курьянов почувствовал себя обманутым.

Спрятав документы в тумбочку, он подошел к двери и повернул ключ в обратную сторону. Секретарша услышала и поняла Курьянова правильно – я на месте, если кто-то хочет ко мне попасть, не возражаю.

Но все-таки заглянула.

– Вы уже на месте, Анатолий Анатольевич?

– Да, я у себя. Для тебя тоже.

– И для Гущина?

– Особенно для Гущина. Он может заходить ко мне в любое время вне очереди. Я готов его принять всегда, – сказал Курьянов без улыбки, и сжатые кулаки его продолжали лежать на столе. Секретарша Наденька увидела их – она всегда замечала подобные проявления начальственных чувств.

– Поняла, Анатолий Анатольевич.

– Нисколько не сомневаюсь.

Оставшись один, Курьянов снова достал из тумбочки папку с документами, но раскрывать не стал. Положил на стол и некоторое время сидел, уставившись взглядом в пластмассовую пленку, будто прочитывал не только то, что было на бумаге, но и то, что скрыто в других документах, о которых он только догадывался. Мысленно пролистнув все их, снова сунул папку в тумбочку.

– Хорошо, друг любезный, – проговорил вслух. – Всегда тебе рад, всегда моя дверь открыта для тебя. Жду со все возрастающим нетерпением. А впрочем, зачем ждать? Как сказал кто-то из великих – промедление смерти подобно.

И Курьянов нажал кнопку вызова секретарши.

– Наденька, дорогая... Не знаешь, Гущин еще в управлении? Время вроде не позднее...

– Должен быть у себя.

– Я тебя попрошу, дорогая... Найди его, пригласи. Скажи, что жду его с нетерпением.

– Так и сказать?

– Можешь даже немного расцветить свои слова... Скажи, что я жду его со все возрастающим нетерпением.

– Хорошо, приглашу, – сказала Наденька, давая понять, что слов, которые произнесло начальство, ей никогда не запомнить.

Гущин был опытным человеком в кабинетных играх, и приглашение секретарши снова зайти к Курьянову ему не понравилось. Он хотел было даже сбежать, сослаться на что-то срочное, но, поразмыслив, решил, что так будет еще хуже. И направился к Курьянову.

– Толя, – радостно закричал он с порога. – Иду к тебе, а Наденька говорит, что и ты меня ждешь! Похоже, наши желания взаимны!

– Садись, – сказал Курьянов, и в этот момент в его голосе нельзя было найти даже следов того благодушия, которым он щедро одаривал всех, кто встречался на его жизненном пути.

– Я так думаю, – не сдавался Гущин, – ты решил, что еще по стаканчику холодного сухого нам не помешает?

– Нам ничто не помешает, Боря, – сказал Курьянов. – И вино тоже. Но... немного позже.

– Я готов ждать этого счастливого момента всю жизнь! – воскликнул Гущин все с тем же подъемом, но это уже была паника. Слова вырывались бестолковые, ненужные.

– А я, в свою очередь, готов, как и прежде, подписывать все твои документы, или бумаженции, как ты выражаешься. Но с одним условием!

– Я его принимаю! – воскликнул Гущин уже совершенно по-дурацки.

– Отлично, – невозмутимо кивнул Курьянов большой лысой головой. – Отныне каждая моя подпись будет стоить пять тысяч долларов. Я внятно выразился?

– Толя... Сколько?

– Включая подписанные сегодня, – уточнил Курьянов. – И наша с тобой дружба будет крепчать. А вино... Холодное, белое, сухое мы с тобой будем пить... Как и прежде.

– Толя... Ты чего-то не понял... Меня попросили оказать небольшую услугу... Я по простоте душевной, помня о старой нашей с тобой дружбе, подошел с этой просьбой...

– Не надо, Боря. Остановись. С каждым словом ты погружаешься все глубже. Будет трудно выбираться. Помолчи. Тебе знакомо такое слово... «Нордлес»?

– «Нордлес»? – переспросил Гущин, побледнев. – Ты хочешь сказать, что...

– Я ничего не хочу сказать. Просто говорю. Мы с тобой могли бы этот разговор построить иначе... Например, ты сказал бы мне честно и откровенно... Пять тысяч, Толя, слишком, а вот, например, три тысячи за подпись я готов тебе платить с превеликим удовольствием. Заметь – я не отступаю от своих условий. Это просто условные цифры, чтобы показать – разговор у нас, Боря, идет не деловой.

Сдаться бы сейчас Гущину, принять без сомнений и колебаний все условия, которые выдвинул Курьянов, выпить бы с ним тут же по стакану белого сухого...

И все.

И он прожил бы гораздо дольше.

Но ничто, ни одна жилка, ни одна извилина не дрогнула в его организме, не подсказала, не предупредила. Отчего так случилось, трудно сказать. В общем-то, Курьянов потребовал не столь уж большие деньги, не столь, опять же намекнул, что готов снизить затребованное... Да и Выговский с Мандрыкой приняли бы эти условия. Но, видимо, опыт, который приобрел Гущин, годился для прежней жизни, когда любая услуга могла быть оплачена выпивкой в ресторане, одноразовой услугой какой-нибудь шалопутницы, а то и попросту бутылкой водки. Кончились эти времена, ушли настолько быстро и необратимо, что Гущин этого даже не заметил.

– Слушаю тебя, Боря, – напомнил о себе Курьянов.

– Пытаюсь прийти в себя.

– Скажу еще несколько слов... Заметь, я не прошу слишком много. Больше я еще попрошу – когда вы все привыкнете к этой сумме. Думай, Боря. А чтобы не думать попусту, даю направление мыслей... Мне известно такое имя – Фаваз.

Гущин молчал, и так и этак прикидывая совершенно новое положение, в котором оказался. Молчал и по той причине, что ждал – может, еще что-то добавит Курьянов, еще какую-то информацию выдаст. Но тот не торопился, понимал, что поскольку все его знания почерпнуты из случайных бумажек, оказавшихся в папке Гущина, то много говорить не надо, чтобы не выдать источник. Он повернулся к залитому солнцем окну, но даже не щурился, казалось, ему приятно было смотреть в упор на светило. Понимал Курьянов четко и бесспорно – надо выходить на Москву. По тем крохам сведений, которые содержались в штампах и печатях гущиновских бумаженций, можно выйти на генерального директора Выговского, на Мандрыку – а его закорючка красовалась в качестве подписи главного бухгалтера. Вот положи сейчас Гущин на стол десять тысяч долларов, и все эти затеи были бы отложены на неопределенное время. Может быть, на год, на два, а что было бы через два года...

О! Об этом не стоит и говорить.

Но Гущин упорствовал, и Курьянов понял окончательно – надо избавляться. Лишнее звено, которое не нужно ни ему, Курьянову, ни неведомому Выговскому. Для компании, которая отправляет лес на Ближний Восток, в Турцию, северную Африку, Гущин мелковат. И даже сейчас, сидя перед ним, в полной мере показывает полнейшую свою несостоятельность.

В эти вот самые секунды и решилась судьба Гущина.

– Я должен подумать, – сказал он.

– Подумай, – пожал плечами Курьянов. – Голова есть – отчего не подумать. Вина выпьешь?

Гущин остановился уже у двери, обернулся, но, так и не ответив, молча вышел.

Спал я в эту ночь плохо, несмотря на чудовищное количество выпитого коньяка. Часто просыпался, смотрел сквозь распахнутое окно на звезды, прислушивался к раскатам грома над Карадагом, а сам все ждал – когда же под моими окнами зазвучат голоса, возбужденные и встревоженные. Конечно, Мясистого найдут уже утром, когда рассветет, до этого, если кто и наткнется на него невзначай, решит, что мужик просто перепил.

Проснувшись в очередной раз и убедившись, что небо над морем все еще темное и до рассвета далеко, я включил свет и осмотрел свою одежду. Пятен крови не было. Еще раз прощупал брюки, пиджак, даже носки вывернул наизнанку.

Все было в порядке.

Выходит, работу я проделал достаточно чисто, за что мимоходом похвалил себя. Конечно, после моего падения в канаву на туфлях осталась грязь, но я решил ее не смывать. Как ни старайся, а частицы грунта все равно останутся – в мельчайших порах, в швах, под декоративными нашивками. В таких случаях надо не уничтожать следы, а постараться их узаконить. Поэтому я и ждал рассвета, ждал, когда обнаружат тело несчастного Мясистого, чтобы выйти и на глазах у всех потоптаться по этому месту, может быть, даже оттащить тело в сторону, на асфальт – тогда даже невидимые пятна крови получат свое объяснение.

Выключив свет, я вышел на лоджию и долго всматривался в то место, где у памятника Ленину, с тыла, должно белеть нечто невнятное, нечто безобразное.

Но нет, ничего не увидел.

Вроде мелькнула чья-то тень, вроде кто-то пронесся легко и неслышно, но Коктебель на то и Коктебель, чтобы здесь по ночам легко и неслышно проносились тени – мужские и женские, девичьи и юношеские... От чужих постелей к чужим постелям, как сказал поэт Жора Мельник.

Наконец рассвело.

Я открыл дверь на лоджию, чтобы лучше были слышны голоса – когда они загалдят. А в том, что Мясистого вот-вот обнаружат, у меня не было никаких сомнений. Утром, при ясном свете, это место оказывается совершенно открытым и просматривается со всех сторон. На скамеечках целуются в любую погоду, в жару мамаши приводят сюда малышей, чтобы уберечь от солнечного удара, да и уборщицы не забывают убрать вокруг лучшего корпуса Дома творчества.

Оркестр в соседнем ресторане продолжал лихо исполнять какие-то неузнаваемые мелодии, слышались радостно-возбужденные женские вскрики – мужики к этому времени обычно слишком пьяны, чтобы что-то еще вскрикивать. Какое там радостное возбуждение – добрести бы до моря и окунуться, чтобы хоть на минуту забыть о непереносимых муках похмелья.

И я дождался, дождался вскрика, который никак нельзя было назвать ни радостным, ни страстным, ни возбужденным. Это был вскрик ужаса.

Осторожно вышел на лоджию.

Возле светлого пятна, распластанного на траве, стояли двое. Скорее всего, парень с девушкой, хотя различить невозможно – оба были в спортивных костюмах.

Ну все, сейчас начнется.

Ближайшие люди где? В ресторане. Туда они и помчатся. Для этого им надо выскочить на набережную, свернуть в сторону Карадага и уже там поднимать панику.

И набежит пьяная толпа, все будут радостно говорливы, как же, такое приключение – труп в конце сезона. Неплохое название для детектива – труп в конце сезона. Женщины опять начнут вскрикивать, закрывать в ужасе глаза, но ни за что, ни за что их не оттащить от трупа, пока его не увезут в Феодосию.

Я не спеша оделся, натянул на себя сырые еще брюки, пиджак, перемазанные в грязи туфли – настал момент, когда все эти уличающие следы можно обесценить.

В ресторане неожиданно смолкла музыка, значит, парень с девушкой уже добрались туда.

И визги прекратились.

Все идет, как я и предполагал. Через две-три минуты можно выйти из номера, спуститься по лестнице и приблизиться к замершей в восторженном ужасе толпе.

У меня не было никаких сил ждать, и я, вынув из холодильника красное мускатное, выстрелил пробкой в потолок. Шампанское нельзя пить, причмокивая губами. Шампанское надо налить в большой бокал и залпом, большими глотками отпить половину, не менее. Да, надо сделать не менее двух-трех глотков, позволить шампанскому влиться в тебя свободной, ничем не сдерживаемой струей, а вот с третьим глотком не торопись, пусть вино побудет во рту, пусть пузырится и наполняет тебя острым холодным хмелем. И когда уже не будет никаких сил терпеть этот праздник во рту, начинай потихоньку, ощущая вкус, цвет, да-да, ощущая языком розовый цвет шампанского, начинай медленно пропускать его в себя, не торопясь, держась из последних сил, со стоном, точь-в-точь как это бывает с женщиной, в тот самый момент, в тот самый момент...

Вот так я выпил полный тонкий бокал, который украл когда-то в Германии. Не мог удержаться – сунул в кожаную сумку и ушел небрежной походкой миллионера. А бокал унес. Тонкий, округлый, полулитровый, на мощной устойчивой ножке.

Подойдя к молчаливо стоявшей толпе, я протиснулся вперед. Мясистый лежал точно в той же позе, в которой я его и оставил. Живые люди в таком положении лежать не могут. Поза трупа. Неестественно вывернутые руки, запрокинутая голова, вразнобой подтянутые ноги. Все правильно, ничего не изменилось с того момента, когда я еще теплого обшаривал его. Я обошел вокруг Мясистого, чтобы увидеть его подошвы. Так и есть – узоры с поперечными полосами. Значит, все-таки пересеклись наши тропинки, значит, мы все-таки встретились...

И вдруг я увидел Жанну.

Ее не было дня три, она не появлялась у столовой Дома творчества, на пляже, на набережной. И вдруг – стоит. Живая и невредимая. Бледная, правда, но здесь все бледные. Может быть, и я тоже – живой ведь человек. Я удивился, увидев Жанну, она еще больше удивилась, увидев меня. Даже бровки вскинула, даже ручки от лица опустила.

Пробираясь к Жанне, я опять споткнулся, ступив в канаву, перед кем-то извинился, придерживаясь за чье-то плечо, вытер туфли о свежую, опять же зеленую траву. Обладатель плеча наверняка вспомнит, если у него спросят – да, скажет он, действительно, этот мужик провалился в канаву и держался за меня, вытирая ноги о траву.

– Привет, – сказал я Жанне. – Давно не виделись.

– Привет, – сказала она без прежней легкости.

– Как ты здесь оказалась?

– Из ресторана пришла. Вместе со всеми.

– А что ты там делала?

– Веселилась.

– С кем?

– Ревнуешь? – она вымученно улыбнулась.

– Конечно.

– На каком основании?

– Воспоминания будоражат. Где ты была эти дни?

– С девочками в Ялту ездили.

– Зачем?

– Прошвырнуться.

– Меня бы взяли.

– Поехал бы? – На этот раз она удивилась совершенно искренне, почти как раньше.

– А почему нет?

– Ты знал его? – она кивнула в сторону трупа.

– Вроде не встречались.

– Я, кажется, видела его на набережной. Он все время один ходил. С каким-то странным выражением лица, будто кого-то ждал или искал... Странный тип.

– Разберутся.

– Послушай, – Жанна отвела меня в сторонку, мы вышли на асфальт. – Послушай, Женя... Только откровенно... Это ты его?

– Не понял? – дернулся я, чувствуя, что не надо бы так, спокойнее нужно, равнодушнее. Интерес должен присутствовать только как любопытство, не больше.

– Завалил ты? – спросила она спокойно, хотя словцо произнесла... Как бы это... Профессиональное.

– Ты что?

– Когда мы с тобой общались в одну прекрасную ночь... Помнишь? У тебя из шкафа что-то выпало. Хорошо так громыхнуло.

– Жорино произведение?

– Там был еще пистолет с глушителем.

– А, да... Что-то такое припоминается, – я уставился в светлеющее небо с совершенно дурацким выражением лица, будто мне действительно припомнилось что-то странное. – Но другие впечатления той ночи мне запомнились гораздо лучше, – сказал я, поворотив глаза от неба к Жанне. – И подавили все другие воспоминания.

– Откуда он у тебя? – Она смотрела на меня исподлобья, твердо, не мигая. Может быть, только теперь я понял, что передо мной не просто веселая курортная девочка, передо мной более серьезное существо. И внутри у нее не только солнце, как мне показалось в самом начале на пляже.

– Понимаешь, – я провел рукой по воздуху, охватывая жестом весь Карадаг. – Эта штуковина была в номере, когда меня туда только поселили. Как-то стало холодно... Как и тебе, помнишь? И я выдернул из стопки одеяло. Он и вывалился. Я поудивлялся и опять засунул его на место. Вещь все-таки ценная, опять же может пригодиться.

– Где он сейчас?

– В море забросил.

– Когда?

– Когда все это случилось... Думаю, как бы не влипнуть. И быстренько напрямик, через забор... Здесь метров тридцать... И забросил. Взял за глушитель, размахнулся и... – Когда врешь, нужно в рассказ насовывать побольше подробностей. Они могут быть глупыми, наивными, дурацкими, главное, чтобы они были и чтобы их было много. – И забросил. Он плюхнулся и утонул. Металл в воде тонет.

– Куда ты его забросил? – с непонятной настойчивостью допытывалась Жанна.

– А вон туда, – махнул я рукой в сторону моря.

– Ну, смотри, – она взглянула на меня с искренней обеспокоенностью. – А то как бы действительно не влипнуть.

– Авось.

– А я как увидела... Сразу вспомнила твою штуковину... – Жанна продолжала испытующе смотреть мне в глаза.

– Нет-нет, я не видел этого человека. И одет он как-то не по-коктебельски... Слишком серьезно одет.

– Дождь был вечером, в шортах прохладно... Нормально одет. – Она снова шагнула к толпе, окружавшей труп, и я поплелся следом.

Некоторое время мы молчали, вслушиваясь в бестолковые суждения. Кто жалел бедолагу, кто выискивал в нем какие-то криминальные признаки, вспомнили его жену, детей, но, как бы там ни было, разговор шел нервный. Труп среди пляжной публики – это настолько несовместимое, настолько чуждое зрелище, что даже пьяная визжащая компания была шокирована – как все, оказывается, близко, как все, оказывается, рядом.

– Профессионал стрелял, – обронила чуть слышно Жанна, но я разобрал ее слова.

– Почему ты так думаешь?

– Контрольный выстрел в голову. Остальные ранения не были смертельными. Живот, плечи...

– Он тоже с пистолетом, – сказал я негромко, для Жанны.

– С чего ты взял? – резко обернулась она.

– А вон ствол торчит из-под полы пиджака, – я указал на еле видный срез глушителя. Если бы я не знал, что у него есть пистолет, то никогда бы не увидел этот маленький черный кругляшок. Но поскольку я кое-что знал, то не столько смотрел на Мясистого, сколько выискивал – где же пистолет, неужели уперли ночные влюбленные? И когда наконец увидел – облегченно перевел дух. Значит, следствие направится в нужную для меня сторону, в нужном направлении. Значит, это не убийство отдыхающего, а крутые разборки каких-то злобных, кровожадных банд. То на татар грешат, то на чеченцев, афганцев...

Пусть разбираются.

Знающие люди выстроят версию грамотную и убедительную.

Дальнейшее было для меня полной неожиданностью – Жанна, не колеблясь, шагнула вперед, склонилась над трупом и откинула полу пиджака. Пистолет был в руке у Мясистого. Он умер, так и не выпустив оружия из рук. Ну что ж, наверно, мужественный был человек. Интересно вот только, сколько заплатили несчастному за его отвагу?

А ведь все могло быть иначе – все шло к тому, что толпа вот так же стояла бы вокруг меня и я вот так же, отвратительно изогнувшись мертвым своим телом, потешал бы пьяную компанию. И Жанна, глядишь, всплакнула бы, увидев любимые глаза мертвыми... Шучу.

– Не трогайте, девушка! – вдруг тонко взвизгнула женщина. – Не надо ни к чему прикасаться! Придет милиция – может, какие-то следы обнаружатся!

– Да, девушка, отойдите! – подхватил мужик свежую мысль. – А то потом затаскают!

– Не отвертитесь!

Жанна неохотно отошла, остановилась, не оборачиваясь, но и не прикасаясь ко мне. Я качнулся вперед, положил руки ей на плечи, она прижалась лопатками к моей груди.

– А откуда ты знаешь про контрольный выстрел? – спросил я, наклонившись к самому ушку, даже слегка коснувшись его губами.

– Детективы надо читать, – полуобернувшись, она все еще не спускала взгляда с Мясистого, будто ожидая от него чего-то, будто мог он еще простонать, завалиться на бок, попытаться встать.

Нет, не встанет, я уже знал точно.

Сам об этом позаботился.

– Пойдем отсюда, – сказал я. – А то и в самом деле затаскают. Сказал ведь вон тот мужик.

– Убегаешь с места преступления? – с улыбкой обернулась ко мне Жанна. – Может, и в самом деле мордочка в пуху, а? Признавайся! Только чистосердечные показания могут смягчить вину!

– От допроса мне все равно никуда не уйти, – сказал я.

– Почему?

– Живу рядом, – я кивнул на девятнадцатый корпус. – Тут уж хочешь не хочешь, а на вопросы отвечай. Как ты выражаешься, чистосердечно и с желанием помочь следствию.

– Я так не говорила.

– Пошли вина выпьем, – предложил я. – У меня есть мускатное. В достаточном количестве и в меру охлажденное.

– Я бы сейчас выпила текилы.

– Выпьем и текилы. Я знаю, где она есть. У Игоря. Вон в том железном киоске у входа в парк Дома творчества. Самый богатый киоск побережья. Есть там и текила... С мексиканской шляпой возле горлышка. Но попозже, к вечеру... Так что?

– Мускатное так мускатное, – вздохнула Жанна обреченно. – Дареному коню в зубы не смотрят.

Не понравились мне ее последние слова. Хоть и не было в них явного вызова или пренебрежения, но какая-то малая часть вызова, нотка пренебрежения прозвучали. До моего крыльца мы прошли молча. Не хотелось говорить, развлекать, потешать после печальных утренних впечатлений. Идешь? Иди. Не желаешь? До скорой встречи. Она, видимо, поняла мое настроение.

– Я сказала что-то не так? – спросила она.

– Все, что ты произносишь, – обернулся я уже на крыльце, – для меня звучит божественной музыкой.

– Спасибо, – она поняла издевку.

Мы вошли в номер, я тут же заперся, усадил Жанну на свою кровать, не спрашивая, хочет ли она этого или желает сесть напротив. Принес с лоджии бутылку мускатного, сорвал фольгу, свинтил проволоку, и пробка, не дожидаясь моего разрешения, сама бабахнула в потолок. Я разлил всю бутылку в два бокала из тонкого стекла, покрытого причудливыми золотыми вензелями. Сел не рядом с Жанной, а напротив, на вторую кровать.

– За победу! – Я поднял бокал, улыбаясь настолько радостно, насколько хватало моих сил.

– О какой победе ты говоришь? У тебя труп под балконом!

– Над силами зла. Как мы их понимаем!

– Разве что так, – не нашла что возразить Жанна и, пригубив свой бокал, поставила его на стол.

Я свой выпил до дна. Сразу, залпом, и только последний глоток чуть подзадержал во рту, чуть протянул наслаждение, постепенно пропуская в себя шипящую красными мускатными пузырьками струю.

Как это и бывает с женщиной.

В тот самый момент, в тот самый.

В конце концов, почему бы мне и не выпить за победу!

Как я ее понимаю.

Может быть, не за полную, окончательных побед никогда не бывает ни у кого. А так, маленькая, промежуточная, не столько победа, сколько передышка... Почему бы и не выпить с красивой женщиной, даже если ее и немного колотит от зрелища непривычного, может быть, даже страшноватого. Уж не обо мне ли она переживает, – подумал я с некоторой горделивостью. Впрочем, горделивость была скорее результатом второго бокала шампанского, нежели истинным отношением к самому себе.

Солнце зашло, в комнате стояли сумерки, но ни Выговский, ни Здор не торопились включать свет – ни верхний, ни настольную лампу. Их разговор не требовал большого света. Более того, темнота, если и не полная, то хотя бы вот такие сумерки, казалась уместнее.

– Проговорим еще раз, – медленно сказал Выговский. – Чтобы не пролететь на недопонимании.

– Нет никакого недопонимания! – резковато бросил Здор. – Все ясно и просто. Как пареная репа.

– Значит, наши приятели и соратники...

– Это приятели и соратники Усошина!

– Поскольку они выполнили заказ, это уже наши приятели. Гриша и Валера. Днепропетровские ребята. Приехали, сделали свое дело и уехали, – Выговский продолжал говорить медленно, словно многократным повторением пытался получше уяснить случившееся.

– В народе говорят – сунул, вынул и пошел! – выкрикнул Здор.

– Подожди, Миша... Не возникай без толку. Мы должны сейчас, вдвоем, ты и я... Понял? Принять решение. Которое нас обяжет ко многому. Изменит нашу жизнь. Чего дергаешься? У тебя есть такое решение? Говори, слушаю внимательно.

– Виноват! – покаялся Здор. – Вляпались мы с этими ребятами. По уши вляпались. Мои менты сказали, что вроде у следствия уже есть фамилия одного из них!

– Откуда? – осел в кресле Выговский.

– Пальчики оставили. Когда по карманам у трупов шарили, в ящики заглядывали. Деньги искали. А наши десятки тысяч для них вроде и не деньги. Идиоты. Даже пистолеты не оставили. Пожлобились. Теперь продадут. И потянется ниточка.

– Так, – крякнул Выговский.

Дверь приоткрылась, пропуская в кабинет яркий свет из приемной. В проеме возник Мандрыка в неизменном клетчатом пиджаке, в белой рубашке и при галстуке.

– Не помешал? – спросил он.

– Входи, Вася, – устало сказал Выговский. – Присаживайся.

– У вас тут в темноте и кресла не найдешь... Включить свет?

– Не надо, – ответил Здор. – Нет сил смотреть на тебя.

– Чем же я так тебе не пришелся? – Мандрыка спокойно уселся в третье кресло. – Чем не угодил? Есть ли у меня возможность исправиться?

– Кончай, Вася, – сказал Выговский. – Думай, что с твоими ребятами делать.

– Каких ребят вы называете моими? Они усошинские.

– Ладно, Вася, – повторил Выговский все с тем же бесконечным терпением. – У Миши новые сведения... Одного из них менты вычислили.

– Как? – будто от боли, вскрикнул Мандрыка.

– Пальчики! – закричал Здор. – Вложили его шаловливые пальчики в компьютер, нажали кнопку, а на экране – р-р-раз, и его морда! Со всеми своими отличительными признаками. С веснушками, конопушками! И бесконечной дурью в глазах. А ниже текст – имя, фамилия, отчество. Что там еще у него есть? Адрес. Прописка. Биография. Тюремная биография, между прочим.

Мандрыка долго молчал, закинул правую ногу на левую, потом левую перебросил на правую, потом, не выдержав, подошел к столу и включил настольную лампу.

– Где же они наследили? – наконец произнес он.

– У трупов по карманам шарили. Трупы еще теплые, еще ногами-руками дергают, кровища из них хлещет, клекот из горла, а они по карманам. Ты же их этому не учил? Такого задания не давал?

– Они плохо поступили, – сказал Мандрыка негромко. – Так поступать нельзя.

Спокойные мандрыковские слова привели Здора в состояние бешенства, он вскочил, подбирая слова самые злые и беспощадные, но некоторое время только открывал и закрывал рот, пока не вмешался Выговский, подняв успокаивающе руку.

– Сядь, Миша, – сказал он твердо и властно, как может, в конце концов, заговорить генеральный директор. – Сядь, сказал! Что ты все время дергаешься? Если столько в тебе гнева и возмущения, исправь положение.

– Как?!

– Давай подумаем. Все вместе. Оповестим народ. Чтобы никто не остался в стороне. Чтобы никто потом не говорил, что ничего не знает. Слушайте, люди и города, и не говорите потом, что вы не слышали! Так оповещали народ в прежние времена. Глашатаи такие были с зычными голосами. Вот бы тебе глашатаем, а, Миша?

– Я молчу.

– Это правильно, – сказал Мандрыка. – Что делать, провинциальные ребята попались нам. Они, конечно, крутые, вон как поступили в трудный момент... Но темные.

– Идиоты! – прошипел Здор.

– И опять я с тобой согласен, – кивнул Мандрыка. Гладко зачесанные назад волосы, седина на висках, невозмутимость и нарядность делали его похожим на аристократа. – Вы еще не все знаете, ребята, – проговорил он. – Пальчики пальчиками... Но...

– Ну! – поторопил Здор.

– Деньги.

– Что деньги? – не выдержал и Выговский.

– Хотят денег.

– Ты с ними не расплатился?

– Они получили только аванс. Им причитается еще двадцать тысяч.

– А почему не отдал остальные?

– Мы так договорились. Или кто-то из нас поедет в Днепр, или они приедут сюда. Речь не об этих деньгах, дорогие мои, речь о других деньгах. Они требуют увеличить гонорар в пять раз. По количеству клиентов, с которыми им пришлось столкнуться.

– О некотором увеличении гонорара говорить можно, – раздумчиво сказал Выговский. – Но о том, чтобы его увеличить в пять раз... Это неправильно.

– Их довод такой, – Мандрыка свел кончики пальцев правой руки и левой, получив как бы ребристый шар, который помог ему сосредоточиться. – Их довод такой... Мы их подставили, – он поднял голову и посмотрел поочередно на Выговского и Здора.

– Каким образом?

– Не предупредили о том, что в комнате будет не один человек, а пятеро.

– Но мы сами не знали!

– Гриша и Валера не верят. Они настаивают на том, что мы об этом знали. И заранее не известили. Сознательно поставив в положение не просто сложное, а смертельно опасное. Такова их позиция. Если примем их требования, гонорар возрастет с сорока тысяч до двухсот.

– Он возрастет еще больше, – вздохнул Выговский.

– Почему? – не понял Мандрыка.

– Они с нас не слезут.

– Во! – воскликнул Здор. – И я о том же! Мы с этими кретинами вляпались надолго, если не навсегда!

– Не навсегда, – тихо сказал Выговский.

– В каком смысле? – спросил Мандрыка.

– Ты, Вася, понял меня правильно. Нам ничего не остается. Только это. Только это.

– Что – это?

– Ха! – Здор вскочил из своего кресла, но тут же сел обратно. – Какой наивный! Какой нежный и трепетный!

– Заткнись, – сказал Мандрыка. – Вон вода стоит... Выпей. Может, полегчает.

– Убирать их надо, – сказал Выговский. – Они приняли нас за лохов. Какое-то время назад мы и были лохами. Они это почувствовали. Они, Миша, не идиоты, – повернулся Выговский к Здору. – Это четкие ребята. Их слабость в другом.

– Жлобы! – выкрикнул Здор.

– Да, – кивнул Выговский. – Этого у них не отнять. На этом мы и сыграем. Скажи, Вася, – обратился он к Мандрыке, – скажи мне честно и откровенно...

– А я всегда...

– Знаю... Скажи мне вот что... С этими Гришей и Валерой, с этими ребятами тебя что-нибудь связывает? Родственные отношения, дружеские, приятельские? Может, за одной бабой ухлестывали, может, еще чего?

– Ничего! – твердо сказал Мандрыка. – Это люди Усошина.

– Усошин далеко. То есть, если с ними что-то случится, ты недолго будешь переживать?

– Знаешь, Игорь, совсем недолго.

– А Усошин?

– Перебьется. Ему и знать обо всем не обязательно.

– Ты уверен?

– Знаешь, сколько у него зэков? Считать не пересчитать. И все новые, и все новые прибывают!

На какое-то время в кабинете, освещенном мягким светом настольной лампы, установилось молчание. Изредка звонил телефон – видимо, пробивались руководители многочисленных пилорам, лесопилок, заводиков, которые успели возникнуть под крылом «Нордлеса» за последние полтора года. Но трубку поднимала секретарша и отсекала, отсекала звонки, которые в данный момент только раздражали руководство.

– Мы спасаемся, – наконец проговорил Выговский. – Мы только спасаемся. И больше ничего.

– Согласен, – сказал в наступившей тишине Здор. – Целиком и полностью, – вдруг выскочили из него слова, которые в большом ходу были всего несколько лет назад. Надо же, сохранились где-то в глубинах его сознания.

– А ты, Вася? – спросил Выговский.

– Что мне остается? Присоединяюсь к большинству.

– Другими словами, поддерживаешь? – уточнил Выговский. Он не хотел в этом щекотливом вопросе оставлять что-то не до конца проговоренное.

– Да, – уже тверже сказал Мандрыка, поняв, что от него требуется.

– Ты сказал, что поддерживаешь большинство... Я думаю, не надо так уж широко оповещать народ о принятом решении, – медленно, почти по слогам проговорил Выговский. – Мы знаем положение, в котором оказался «Нордлес», знаем опасность, которая нам угрожает в случае ареста этих Гриши и Валеры... Мы должны опередить события.

– Это грамотно, – сказал Мандрыка.

– Я – за! – Здор даже ладошки прижал к груди, показывая, с какой искренностью он поддерживает все сказанное Выговским.

– Думаю, – опять заговорил Выговский, тщательно подбирая слова, чтобы не допустить малейшей двусмысленности, чтобы никто потом не сказал, что, дескать, не то имел в виду, не так понимал, не к тому стремился, – нам и в будущем не следует распространяться о сегодняшней встрече и принятых решениях.

– Это правильно, – кивнул Мандрыка.

– Тебе, Вася, надо связаться с этими ребятами и вызвать их в Москву. За деньгами приедут. Тем более что вы об этом договаривались.

– Было, – кивнул Мандрыка.

– Предупреди, что, поскольку возвращаться будут с большими деньгами, чтоб не трепались там – куда едут, к кому, зачем и так далее.

– Согласен, – кивнул Мандрыка.

– Теперь подробности. – Выговский встал, подошел к двери, выглянул в приемную и, убедившись, что все там спокойно и они могут без помех продолжать разговор, закрыл дверь и вернулся в свое кресло. Оно стояло между двумя окнами, и только свет настольной лампы освещал его смутный контур на фоне темной шторы. – Примерно так я представляю себе, как все должно произойти...

Поезд из Днепропетровска прибывал на Курский вокзал Москвы в десять часов двадцать шесть минут. Опаздывал он редко, не опоздал и в этот день. Здор остался в машине в качестве водителя, а Мандрыка пошел встречать дорогих гостей – номер вагона он уже знал и не спеша прогуливался по перрону, рассматривая товары в киосках – печенье, воду, пиво, конфеты.

Наконец дождался – из грохочущих динамиков донеслось, что поезд пятнадцатый Днепропетровск – Москва прибывает на седьмой путь третьей платформы.

– Очень хорошо, – пробормотал Мандрыка и пошел вслед за движущимися вагонами, стараясь поспеть за восьмым, который медленно проскользнул мимо него.

Гриша и Валера выпрыгнули на перрон едва ли не первыми – вещей при них не было, разве что дорожные сумки на длинных ремнях. Оба были оживленны, улыбались, тем более что сразу увидели встречавшего их Мандрыку, человека, которого уже знали.

– Привет, ребята, – приветствовал их Мандрыка. Улыбался он по-столичному – широко, уверенно, вскинув голову и глядя прямо в глаза. – Как добрались?

– Отлично!

– Без приключений?

– С таможенниками немножко повыясняли отношения... Но это нормально. Они хотели что-то взять, а у нас в сумках, кроме сала и полотенца, ничего нет.

– Были провожающие? – спросил Мандрыка, направляясь к подземному переходу, ведущему на привокзальную площадь.

– Какие провожающие, Вася! – воскликнул Гриша. – Да в Днепре вообще никто не знает о нашей поездке. Сказали, что на рыбалку отправились. Мы же сегодня рванем в обратную?

– Конечно. Нечего вам по Москве шастать. Обратные билеты взяли?

– За кого ты нас принимаешь? – весело рассмеялся Гриша. – Мы же старые по этому делу!

– Тогда нормалек! – ответил Мандрыка старым словечком, которым пользовался много лет назад, когда был молодым, нищим и пьяным.

– А что наш вопрос? – подал наконец голос Валера.

Мандрыка круто развернулся, так что оба парня почти уперлись ему в грудь, оттеснил их с прохода в полутемный угол, оглянулся опасливо – нет ли желающих подслушать, и, понизив голос, доверительно проговорил заранее заготовленные слова:

– Значит, так... Слушайте внимательно... На всю заявленную сумму надеяться сейчас не стоит. Ни у кого нет таких денег наличными. Но половина, – Мандрыка проводил взглядом мужика, который почему-то показался ему подозрительным, и продолжил: – На половину можете рассчитывать. Сегодня.

– А когда остальные?

– Ребята... Поймите, я живу не на мешке с деньгами. И никто сейчас не живет на мешке с деньгами. Я вас втянул в это дело, мне и воз тянуть. Что мог, сделал. Двести тысяч – крутые деньги. Сегодня сведу вас с людьми, которые принимают решения. Как договоритесь, так и будет. Может, через месяц. Мой совет – держитесь твердо. Сейчас и в самом деле денег нет, но через два-три месяца... Я не говорю, что будут наверняка. Ожидаются. Вот для вас самый ближний срок, чтобы получить вторую половину. За эти два-три месяца и держитесь. Я буду галдеть то в вашу пользу, то против – вы тоже меня поймите.

– Сообразим, – заверил Гриша и положил руку на грудь Мандрыке. – Сообразим, Вася. Если все получится – с нас причитается.

– Надеюсь, – многозначительно проговорил Мандрыка и поочередно посмотрел в глаза каждому – и Грише, и Валере. – Пошли, машина ждет.

Здор сидел за рулем, просматривая газету, на подошедших даже не взглянул. Сели на заднее сиденье и сели. Его это не касается. Мандрыка расположился впереди, оглянулся на ребят, как бы проверяя – все ли у них в порядке.

– В офис, – сказал он Здору.

Тот молча кивнул.

И машина тронулась. Пошла вдоль вокзала, свернула влево к Садовому кольцу, дождавшись зеленого сигнала, опять свернула влево, в сторону Таганки.

– Значит, так, ребята... Все, что вы проделали прошлый раз... Работа отличная. Замечаний нет. Но вас видели в гостинице, да?

– Дежурная, может быть, – неуверенно проговорил Гриша.

– Там менты хорошо потрудились. Горничная, дежурная, швейцар... Ваши описания у них есть. Конечно, по этим портретам не узнать, я их видел, ничего общего, но все же... Шататься по Москве не надо. Ни к чему. Я сейчас выйду, мне нужно в офис. Миша, – Мандрыка кивнул в сторону Здора, – отвезет вас на нашу базу. Это рядом с Москвой по Минскому шоссе. Встречаемся в два часа дня. За час решаем все наши проблемы. И Миша опять отвозит вас на вокзал. Вы прибудете на Курский минут за десять до отхода. Там тоже не надо светиться. За десять минут до отхода поезда, это примерно в девятнадцать пятнадцать, вы будете на вокзале. За пять минут добираетесь до своего вагона. Пять минут на всякие случайности – нога подвернется, ширинка на штанах расстегнется, шнурок развяжется, и так далее...

– Это что же получается... – начал было Гриша, но Мандрыка его перебил:

– Повторяю. Сейчас около одиннадцати. В половине первого вы будете на нашей базе. Отдохнете часок, попьете пивка... Пиво в Москве лучше, чем в Днепре... Кроме пива – ничего. Ясно? – Он резко обернулся назад. – С такими деньгами...

– Ва-а-ся! – протянул Гриша. – Будь спок.

– Встречаемся в два. Я приезжаю с генеральным и с двумя его замами.

– И привозишь деньги?

– Они привозят деньги. А я присутствую. В пять выезжаете в обратную сторону. На этой же машине. Миша вас довезет в лучшем виде. Вопросы есть?

– Есть, – сказал Валера, до того молчавший. – База – это что?

– Большой дом в лесу, – ответил Мандрыка с легким, чуть заметным раздражением. Дескать, не тем, ребята, интересуетесь, о мелочах беспокоитесь. – Можете назвать его дачей, коттеджем назовите.

– Кому он принадлежит? – спросил Валера с непонятной настойчивостью.

– Никому лично. Это имущество фирмы.

– Там есть люди?

Мандрыка обернулся к заднему сиденью, некоторое время молча рассматривал Валеру, словно удивляясь – откуда у него так много глупых вопросов.

– Кухарка, горничная... Охранник есть. Думаем садовника завести. Когда готовим большой прием, завозим официантов, бармена. Красивых девушек иногда завозим. Для пользы дела.

– Это хорошо, – кивнул Валера и вопросов больше не задавал. И непонятно осталось, к чему относилось его одобрение – к девушкам ли, к садовнику, бармену. – Это хорошо, – повторил он, глядя в боковое стекло на залитые солнцем дома Садового кольца.

Дальше ехали молча. Здор перестроился вправо, еще правее, съехал на крайний ряд, из чего можно было заключить, что Мандрыка скоро должен сойти. Проехав Крымский мост, метро «Парк культуры», Зубовскую площадь, Здор свернул в неприметный переулок и наконец остановился.

Мандрыка открыл дверцу, обернулся.

– До встречи? – спросил он.

– До встречи, Вася! – бодро ответил Гриша, тоже озадаченный странной подозрительностью Валеры. – Все в порядке. Спасибо.

– Через полтора часа будете на месте, – еще раз заверил их Мандрыка и, выйдя, с силой бросил за собой дверцу.

Здор тут же тронул машину с места, дал задний ход и, только выбравшись на кольцо, шумно и облегченно вздохнул. Весело обернулся назад, подмигнул.

– Фу! – сказал он. – Наконец-то остались без начальства. Не могу, когда начальство рядом. Скажешь – не то, повернешь – не так, пукнешь – опять нехорошо.

Ребята за его спиной засмеялись. Одобрительно засмеялись, сразу почувствовав, что водитель – парень свой в доску, с ним можно быть свободнее, откровеннее.

– А что Мандрыка у вас – большой начальник?

– Ха! Третий человек! После генерального директора и первого зама идет ваш приятель Мандрыка.

– Круто! – одобрительно произнес Гриша. – Хорошие деньги зашибает?

– Очень хорошие, – ответил Здор и больше ничего не добавил. Ребята поняли – не велено об этом говорить с посторонними. И подумали – правильно. Так и должно быть. О своих деньгах тоже не заговорили, опять же с водителем о таких вещах не говорят.

Все, что делал Здор, все, что говорил, как себя вел, даже его переговоры с Мандрыкой по мобильному телефону, бестолковые, в общем-то, разговоры, все убеждало Гришу и Валеру в истинности происходящего. Ничто не настораживало, ничто не вызывало ни малейшего подозрения. Все шло естественно, нормально, иначе и быть не могло.

– Сейчас остановимся в одном хорошем месте, – проговорил Здор. – Не надо вам, как я понял, особенно мельтешить на московских улицах... Забегу, пивка возьму. Пиво на базе кончилось. Водка есть, виски полно, шампанского вообще... Залейся. А пиво кончилось.

– Бывает, – обронил Гриша, рассматривая в боковое стекло дома, прохожих, витрины, девушек с голыми коленками. – А ничего город Москва, – наконец произнес он. – Жить можно.

– И хорошо можно жить! – рассмеялся Здор несколько нервно, но этого никто не заметил, да он сам тоже, наверно, не вполне осознал собственную нервозность.

Перестроившись в правый ряд, Здор заехал в тень и выключил мотор.

– Пошли, – сказал он доверительно и даже как-то заговорщицки. – Кое-что покажу...

– Куда? – спросил Валера. – Вася сказал, чтобы мы из машины и носа не показывали.

– Вы больше Васю слушайте, – Здор подмигнул ребятам, и в этой его гримасе было столько непосредственного и добродушного, что ребята послушно вышли из машины. Пройдя шагов двадцать, они свернули с тротуара и оказались в небольшой пивной под открытым небом. Беленькие столики на тонких ножках и такие же пластмассовые стульчики, похоже, только и ждали, когда приедут наконец днепропетровские гости, чтобы принять их достойно и радушно.

– Садитесь, – Здор показал на столик в тени, прикрытый листвой деревьев – сразу и не рассмотришь, кто за столиком сидит, да и сидит ли там вообще кто-нибудь.

Едва ребята успели сесть, едва осмотрелись по сторонам, как появился Здор с двумя золотистыми кружками пива.

– Каково? – спросил он, устанавливая пиво перед Гришей и Валерой. – Лучшее московское! «Золотая бочка» называется. Выпьете по бочке, и рвем дальше.

– По бочке? – озадачился Гриша.

– Пиво так называется – бочка! – расхохотался Здор. – «Золотая бочка». По бочке – это значит по бокалу! Деревня! – Здор, вынув из кармана, положил перед ребятами на белый пластмассовый столик два пакетика с фисташками. Гриша и Валера взяли их осторожно, с опаской, раскрыть пакетики им удалось не сразу, но удалось, и они пригубили холодного, свежего разливного пива.

– А что! – сказал Гриша. – Ничего!

– Хорошее пиво, – кивнул Валера. – Может, помочь? – спросил он у Здора, проходящего мимо с ящиком пива.

– Балдейте! – весело ответил тот. – Еще наработаетесь!

– Там, на базе, нас работа ожидает?

– Какая работа! Жизнь впереди! – рассмеялся Здор и, раскрыв дверцу машины, поставил на пол ящик пива. Через две-три минуты он поставил туда еще один, чуть сместив его в сторону сиденья – для устойчивости. Отлучившись на несколько минут, принес гостям еще по кружке пива.

– А не многовато? – спросил Гриша.

– Фирма угощает!

– От угощения грех отказываться, – и Гриша придвинул к себе второй бокал. Валера склонил голову к плечу, вскинул бровь в легком недоумении, но от пива не отказался, и через десять минут, оставив на столе четыре пустых бокала, все трое уже рассаживались в роскошной машине «Шевроле» темно-вишневого цвета с металлическим отливом.

– А самому пивка? Не хотелось? – спросил Гриша.

– Ты что?! – в ужасе обернулся Здор. – Пятьсот долларов гаишнику отдай! Если засечет, конечно. У тебя есть лишние пятьсот долларов? Если есть, бутылочку открою, – он кивнул на два ящика, стоявшие рядом с ним.

– Как-нибудь в другой раз, – рассмеялся Гриша, но на горлышки, торчащие из ящика, посмотрел внимательно, как бы прицениваясь к товару, купить который еще не решился, но кто знает, кто знает...

Машина снова оказалась на Садовом кольце, Здор воспользовался просветом в потоке машин и, проскочив под Новым Арбатом, выехал на Кудринскую площадь, развернулся в обратную сторону, проехал мимо американского посольства, свернул вправо и вырвался на прямую трассу, которая постепенно превращалась в Кутузовский проспект, потом в Можайское шоссе и, наконец, в Минское.

– Ребята, вы это... Не стесняйтесь... Пока пивко холодное, – Здор кивнул на ящики. – «Золотая бочка» в бутылках даже лучше, чем разливная. Можете поверить моему богатому опыту. Чего вам скучать да по сторонам глазеть... город миновали, скоро будем на месте.

– Было бы предложено, – протянул Гриша и, привстав со своего сиденья, взял из ящика две бутылки.

– Держи, – не оглядываясь, Здор протянул назад скобку для сковыривания пробок. – С бокалами в машине напряженка, пейте из горла, так даже вкуснее.

– Нам не привыкать. – Гриша открыл свою бутылку, открыл бутылку для Валеры. Запрокинув голову, он припал к холодному, свободно льющемуся пиву. – Какой балдеж, какой балдеж!

– Пивко ничего, конечно, хорошее пиво, – сдержанно сказал Валера. – Только я вот думаю... Не пора ли нам на минутку остановиться?

– Зачем?

– Так вроде того, что организм требует.

– А! – расхохотался Здор. – Ведь вы уже по паре бокалов опорожнили. А мне и невдомек. Ну, вы даете, ребята... Значит, так, вопрос в лоб – десять минут сможете выдержать? Мы сейчас проезжаем гаишный пост, как раз напротив Одинцова, и выскакиваем на оперативный простор. А там хоть по-маленькому, хоть по-большому... Так что?

– Выдержим, – сказал Валера. – Десять минут выдержим. Гриша, ты как? За себя отвечаешь?

– Беру обязательство – пятнадцать минут, – твердо сказал Гриша и опять запрокинул голову, вливая в себя сверкающую в солнечном свете струю.

Миновали поворот на Внуково, проехали гаишный пост с указателем на Одинцово, дальше дорога пошла свободнее, по обе стороны стояла стена соснового леса, начиналось Подмосковье – зеленое, лесистое, манящее. Мощный мотор «Шевроле» нес машину со скоростью более ста километров в час, и ребята не заметили, как пролетели и десять минут, и пятнадцать, а когда Валера напомнил Здору о своих проблемах, они уже успели проскочить Голицыно, и теперь сплошная стена леса шла по обе стороны шоссе.

– Виноват, немного увлекся, – сказал Здор. – Значит, так, ребята, просьба... Не надо прямо на обочине, не принято... Пройдите в лесок, в деревья, там и перекурить можно, и дух перевести, а то я после этой Москвы еле живой... Задыхаюсь. Договорились, да?

– Заметано, – сказал Гриша.

Здор притормозил машину, проехал еще сотню-вторую метров и свернул на обочину, присыпанную щебнем. Ребята, не задерживаясь, вышли на обе стороны машины и устремились в лесок. Сразу от дороги шла глубокая канава с маленьким ручейком на дне, они перешагнули сырое место и углубились в придорожный кустарник. Здор, не торопясь, но и не медля, вышел из машины, приподнял сиденье, взял пистолет с глушителем и, сунув его в петлю на подкладке пиджака, пошел вслед за ребятами. Они стояли рядом, к нему спиной, в двадцати метрах от опушки и с чувством величайшего облегчения опорожняли свои мочевые пузыри. Здор, не теряя ни секунды, вынул из петли пистолет и, на ходу передвинув кнопку предохранителя, подошел почти вплотную, на расстояние двух метров.

– Тоже приспичило? – спросил Гриша, не оборачиваясь, увлеченный собственными делами.

– Маленько есть, – ответил Здор и, подняв пистолет на уровень плеча, выстрелил в одну спину, потом в другую. И еще до того, как Гриша и Валера успели упасть или обернуться, снова дважды выстрелил.

Оба упали, так и не успев сделать свои дела, не успев заправить штаны. Ребята были еще живы, и единственное, что можно было увидеть на их лицах в эти мгновения, – удивление, бесконечное удивление происходящим.

– Ничего, ребята, ничего, сейчас все кончится. – Здор подошел сначала к Валере, он почему-то казался ему более опасным. Приставив срез глушителя к голове, как раз между ухом и виском, нажал на курок. Валера дернулся и затих. То же самое он проделал с Гришей. После первых выстрелов Гриша был в сознании и попытался повернуться, убрать голову от пули, но Здор все-таки выстрелил, пуля вошла в лицо, и только со второй попытки попал именно в ту точку, в которую и следует стрелять в подобных случаях.

Он обернулся, прислушался – в лесу стояла полная тишина. Где-то совсем рядом проносились машины, и никому в голову не приходило остановиться у его «Шевроле». В таких случаях если и останавливались, то метрах в ста, в двухстах. Тормозить рядом со стоящей у обочины машиной считалось почти неприличным.

Пистолет Здор бросил между телами, а сам направился к машине. Подождав, пока мимо пронесутся несколько легковушек, несколько тяжелых грузовых машин, он открыл багажник, вынул канистру, скорее всего она была десятилитровой, и, захлопнув крышку багажника, вернулся в лес. Подойдя к трупам и убедившись, что они перестали дергаться и хрипеть, обшарил карманы, и брючные, и на пиджаках, снял часы, часы тоже могли вывести на след, и забрал документы, кошельки, билеты, особенно билеты, чтобы никто никогда не догадался, откуда они и куда собирались. Все это он ссыпал в заранее приготовленный целлофановый пакет. Свинтив крышку с канистры, Здор щедро полил оба тела, стараясь, чтобы бензин хорошо пропитал одежду, чтобы его достаточно скопилось в волосах. В какой-то миг ему показалось, что кто-то из ребят вздрогнул, зашевелился, и он еще раз полил лицо бензином, стараясь, чтобы наполнились рот, ноздри, уши. Вылив весь бензин, он бросил канистру тут же и, отойдя на несколько шагов, вынул заранее приготовленные спички. Чиркнув о серную поверхность коробка, Здор, не дожидаясь, пока сера разгорится, бросил спичку в сторону тел.

Огонь не просто вспыхнул, он как бы взорвался с жадным гулом. И запылала одежда, запылали волосы, лица, все сразу в одно мгновение было охвачено яростными, нетерпеливыми языками пламени.

Подхватив пакет с документами, Здор шагнул в листву кустарников. Напоследок, прежде чем скрыться в зарослях, оглянулся на секунду-вторую.

– Простите, ребята, – пробормотал он. – Так уж получилось... Сами виноваты. Жадность фраера сгубила.

Выйдя к машине, Здор, не задерживаясь, не глядя по сторонам, сел, включил мотор, сразу набрал скорость и унесся, унесся подальше от этого места, неприятного, какого-то гнетущего места, рядом с которым даже находиться не было никаких сил. Проехав километров десять, он развернулся и помчался в обратную сторону. И сколько ни всматривался в знакомую ему обочину, так и не смог увидеть дыма. Отвратного запаха горелого человеческого мяса тоже не почувствовал. У поворота на Одинцово Здор уже смог неплохо управиться с тормозами, вовремя остановился перед красным светофором, дождался зеленого, с места тронулся без спешки, как это делают люди добропорядочные и законопослушные.

Когда он вошел в кабинет Выговского, то застал там и Мандрыку. Оба сидели в креслах. К Здору не бросились, только головы повернули, только пальцы и у одного, и у второго глубже впились в мягкие подлокотники кресел. И молча, в каком-то оцепенении смотрели на Здора. А он тоже не произносил ни слова, и не потому, что играл в какую-то значительность, у него попросту не было никаких сил, да и вообще все слова казались совершенно излишними. Бросив целлофановый пакет с документами Гриши и Валеры на стол Выговского и уже этим как бы зачислив его в соучастники, Здор наконец сел в кресло.

– Если вы сейчас же, сию минуту не нальете мне стакан текилы, то я... То я умру.

И эти его слова прозвучали как отчет об успешном выполнении опасного задания.

– Ты хочешь сказать... – начал было Выговский и замолчал.

– Да, – сказал Здор.

– Все нормально? – спросил Мандрыка негромко.

– По плану.

– Без накладок?

– Без.

– Там, на обочине, где ты остановился, земля... – И Выговский опять замолчал.

– Щебень, – ответил Здор.

– Это хорошо. Значит, текилы, говоришь?

– Не шампанского же! – воскликнул Здор почти возмущенно.

Он начал приходить в себя.

На Коктебель навалилось бабье лето. Снова наступили тихие, солнечные утра, море сделалось совершенно прозрачным, ушли грозы. Можно было войти в воду по горло и рассмотреть на дне камешки во всех их морских и горных подробностях. А волна все-таки была, почти неслышная, почти невидимая, и нужно было внимательно вслушаться, чтобы уловить ее даже не шелест – шепот. Как это бывает иногда с женщиной, когда слова угадываются не по звукам, а по касанию губ...

Бывает.

Труп Мясистого увезли в Феодосию. Что с ним делать, никто не знал. Документов при теле не обнаружилось, не нашлось и денег, и было даже непонятно, на что этот человек жил. И самое главное – неизвестно, где жил. Всех горничных, вахтеров, администраторов гостиниц и пансионатов чуть ли не строем прогнали мимо Мясистого, но никто его не опознал.

Вывод мог быть только один – где-то снял комнату и там обитал вдали от глаз людских. При его профессии это было грамотное решение. Остановился, к примеру, у какой-нибудь бабули и жил, не оставляя следов. Приехал, уехал, да и был ли он вообще в поселочке с причудливым названием Коктебель?

Никому не ведомо.

Молоденький лейтенант, конфузясь от свалившейся на него обязанности, ходил по номерам девятнадцатого корпуса и задавал постояльцам одни и те же бестолковые вопросы.

Пришел и ко мне.

Рыжий, в веснушках, видимо, недавно что-то закончил, погоны лейтенантские получил. Ручки тоненькие, голос слабенький, шариковая ручка какого-то застиранного голубоватого цвета, конечно, не писала. Он и дул на нее, и тряс, и матерился вполголоса – ручка оставалась непреклонной.

– Скажите, вы что-нибудь слышали в эту ночь? Я имею в виду, что-нибудь подозрительное? Сами понимаете, под вашими окнами нашли этот... В общем, труп нашли, – он еще не мог легко и свободно произносить это слово. Привыкнет. Насобачится так, что замечать перестанет, как из него будут выскакивать словечки и похлеще.

– Нет, ничего такого я не слышал.

– Крепко спали?

– Крепко. Поддатый был. Мы с приятелем посетили местное отделение стриптиза.

– Что за отделение такое? – удивился он.

– Голых баб показывают. Под музыку. Не совсем, конечно, голых, но так, почти. Они могут и до конца раздеться, но за отдельную плату. Пятьдесят гривен за трусики.

– Что-то дороговатые трусики, – включился лейтенант в разговор более для него приятный.

– Не сами трусики, – пояснил я терпеливо. – Трусики они оставляют себе. И на следующий вечер опять их используют при исполнении обязанностей, в служебных надобностях. А пятьдесят гривен берут за временное снятие трусиков. Чтоб клиент убедился – там у нее, в трусиках, все как у остальных женщин, или что-то необыкновенное, никем доселе не виданное.

– А что, некоторые сомневаются? – усмехнулся лейтенант.

Вопрос мне понравился, я даже посмотрел на рыжего с уважением. В этот момент наша беседа прервалась – кто-то постучал. Не успел я подняться, как дверь открылась и в комнату заглянула Жанна. Тонкой своей, опять я про тонкую руку, так вот тонкой своей загорелой рукой она сделала мне приглашающий жест, дескать, срочное дело, важное слово хочу сказать.

Я вышел на площадку и закрыл за собой дверь, чтобы лейтенант не слышал наших тайн.

– Я сказала ему, что эту ночь мы провели вместе, понимаешь? – прошептала Жанна.

– С кем провели? – не понял я.

– Мы с тобой. Вдвоем. Вместе. В твоем номере. Любовью всю ночь занимались. Он меня допрашивал. Я ему так сказала.

– Зачем?

– Ну... Может быть, тебе это понадобится.

– Ты думаешь, что...

– Не смотри, что он такой тютя-матютя. Это внешнее. Он цепкий, как пиявка.

– Да! – ужаснулся я. – Как же быть?

– Молчи, и все. Ничего не видел, ничего не слышал. Спал с бабой. Баба – вот она. Все подтверждает. И он с носом.

– И ты все это уже сказала ему?

– Да. Все как есть.

– Ну, ладно... Спасибо, конечно. Ты очень меня выручила. Теперь мне с ним будет легче разговаривать. – Я поцеловал ее на ходу в загорелое плечо, подмигнул как можно более благодарно и вернулся в номер. Лейтенант продолжал безуспешную борьбу с ручкой.

– Твоя? – он кивнул на дверь.

– Моя.

– Ничего девочка.

– Она еще лучше, чем это может показаться на первый взгляд, – начал я отрабатывать Жаннину версию.

– Представляю, – сказал лейтенант и покраснел, осознав, какое словцо у него выскочило, что именно он себе представил и кому это говорит. – Извиняюсь, конечно. Здесь познакомились?

– На пляже.

– Она давно в Коктебеле, – медленно проговорил он, глядя в пространство и думая о чем-то своем. – Месяца два, не меньше. И без мужиков. – Лейтенант со значением посмотрел на меня – оценил ли я важность информации.

– Надо же, – промямлил я, не зная, что ответить.

– Ты вот первый.

– Понравился, наверно, – предположил я.

– Может быть, – произнес лейтенант голосом, который никак не соответствовал нашему легкому разговору. – Не исключено, что и понравился. Чего в жизни не бывает, – продолжал он бормотать, глядя в пространство зеленоватыми своими, почти немигающими глазами. – Два месяца она здесь.

– Да, загорела, – я никак не мог понять, о чем мы говорим. – За два месяца можно. С подружками опять же. Не скучно.

– Да, подружки... С подружками хорошо, – бормотал лейтенант, думая о чем-то своем. – Без подружек плохо, с подружками легче... Можно и два месяца, можно и два года, – дальнейшее его бормотание становилось совсем бессмысленным, когда он вдруг произнес четко и внятно, даже с некоторой резкостью: – Менялись вот только подружки. Менялись.

– Это хорошо или плохо?

– А она оставалась.

– А подружки менялись? – уточнил я.

– Менялись, – лейтенант посмотрел на меня в упор, с какой-то опять же непонятной мне пристальностью.

– А она что... Заинтересовала вас?

– Конечно! – с вызовом ответил лейтенант. – Такая кого угодно заинтересует. Живой ведь человек.

– Кто? – не понял я.

– Я, – ответил лейтенант. – Подкатывался к ней на пляже. Не один раз подкатывался.

– И что?

– Ноль.

– Ты, старик, извини, – доверительно произнес я, – но мне это приятно слышать.

– Представляю, – опять сказал лейтенант и опять покраснел. – Извиняюсь, конечно. Она сказала, что эту ночь вы провели вместе. Это правда?

– Да, – сказал я твердо.

– Но если это так, значит, не спали?

– Сначала не спали, а потом спали. Потом опять не спали. Потом опять спали.

– Значит, вы должны были слышать, что происходит под вашими окнами?

– Шел дождь, – веско сказал я. – Над Карадагом громыхал гром, сверкали молнии, деревья гнулись и скрипели, рядом в ресторане от музыки столы двигались, мужики и бабы орали так, будто совершали последнее в своей жизни совокупление... Мне продолжать?

– Не надо, я как-то не подумал про ресторан... Действительно. Кошкин дом. Скажите... Сентябрь, народу на набережной – совсем ничего. Ведь вы все уже тут примелькались, знаете друг друга, одна половина с другой половиной если не спала, то пила... Неужели вы ни разу этого друга, – он кивнул в сторону окна, из которого можно было видеть место, где недавно лежал несчастный Мясистый. – Неужели ни разу не встретили, не столкнулись в шашлычной, в чебуречной, хачапурной?

– Может, и сталкивались, но запомнить... – я беспомощно развел руками. – Не запомнил. Может, он одет был иначе, встретил, к примеру, но в плавках, в трусах, шортах... Когда человек умирает, он всегда меняется. Мы же сталкиваемся друг с другом в основном на пляже, а голые... Голые все одинаковы.

– И в постели тоже, – на какие-то свои мысли откликнулся лейтенант.

– Когда как.

– Да-да, я понимаю. Извиняюсь, конечно. Ведь он был вооружен... Пистолет с глушителем... Оружие киллера. На кого-то охотился, – произнес наконец лейтенант слова, к которым пробирался долго, но безошибочно. – Да, он охотился. Но нарвался на отпор. Кто-то оказался хитрее и ловчее. Профессиональнее.

– Удачливее, – подсказал я, не заметив, как произнес это слово.

Лейтенант внимательно посмотрел на меня, склонил голову вперед, как бы упершись в невидимую преграду, которая мешала ему все понять и все увидеть.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего, – я пожал плечами. – Просто поддержал вашу мысль. Вы перечислили факторы, которые позволили в той ночной схватке, если она, конечно, была... победить тому, а не этому. Вот и все. Как я понимаю, удача в таких делах может оказаться решающим фактором.

– Значит, удачливость, говорите, – продолжал лейтенант, не обратив внимания на мою словесную дымовую защиту. – Можно было бы предположить, что пистолет, оказавшийся при нем, как раз и был орудием убийства. Но нет! Застрелили его из другого пистолета. А поскольку выстрелов никто не слышал, то он тоже был с глушителем. То есть встретились в ненастную ночь два крутых мужика.

– Я читал в газетах, что киллеры бросают на месте преступления использованное оружие... Может быть, тот пистолет, который был при нем... и есть орудие убийства.

– Не надо, – лейтенант поднял вверх указательный палец. – В его пистолете не хватает одного патрона. Мы его нашли. Он успел выстрелить один раз. А в трупе – четыре дырки. Две пули в животе, одна в груди и, конечно, контрольный выстрел в голову. Визитная карточка любого приличного киллера. Значит, тот, в кого он успел выстрелить... Ушел. Может быть, даже с пулей. Дождь, – неожиданно закончил лейтенант.

– Не понял?

– Дождь смывает все следы. Детектив такой есть. Допускаю, что второй участник полуночной схватки тоже был ранен, из него тоже хлестала кровь... Но этого мы уже доказать не можем.

– Вывод напрашивается сам собой, – сказал я.

– Ну?

– Поликлиники, больницы, аптеки, частные врачи... Их всех надо обойти.

– Правильно, – кивнул лейтенант. – Уже.

– Быстро работаете.

– Стараемся. Но кто второй? Кто смог завалить такую махину? Вы видели этого мужика? Кошмар. А его, как теленка. С пистолетом в руке. Выстрелить успел. Такие не промахиваются. Где этот подранок? Где прячется и зализывает свои раны? Не верю я, что этот тип промахнулся. Мне уже некоторые говорили – видели его на набережной. Многие видели. Ни с кем в контакт не вступал. Шашлык ел в одиночку, коньяк пил в одиночку, на пляже лежал в одиночку. Кого он ждал?

– Ждал? – переспросил я, подталкивая лейтенанта к следующим его выводам, неплохим, между прочим, выводам. Грамотно у него все выстраивалось.

– И дождался! – указательный палец лейтенанта, как некое предупреждение, снова замер передо мной. – Он ведь его дождался!

– Действительно, – пробормотал я.

– И где?! – Лейтенант уставился мне в глаза с такой пристальностью, что у меня мурашки пробежали по спине.

– Как где? – это единственное, что я сообразил спросить.

– Где он дождался свою жертву? Под вашими окнами. – Лейтенант откинулся назад и в упор, с торжеством посмотрел мне в глаза. Будто уличил меня в ночном убийстве.

– Вывод убедительный.

– Я еще не все сказал. – Лейтенант снова уставился зелеными своими глазами в пространство, которое простиралось перед ним. И ни замызганные обои, ни торчавшие из них гвозди, на которых когда-то висели картины, – ничто не могло остановить его пронизывающего взгляда. – Ночь, дождь, гроза. Правильно?

– Да, все так и было, – подтвердил я.

– А он в белом костюме и при галстуке тащится в парк Дома творчества... Вы видели, какая лужа при входе сюда с площади? Десять на десять метров. Глубина – до сорока сантиметров. У этой лужи своя история, я помню ее с детства. Она всегда там образуется после хорошего дождя. Потом медленно куда-то впитывается, куда-то уходит. К обеду ее не будет. Так вот этот тип, – лейтенант снова кивнул в сторону моего окна, – полез в эту лужу, не боясь запачкать штанишки, промочить носочки... У него ноги насквозь мокрые.

– Так ведь дождь?

– Не надо, – лейтенант опять поводил рыжим веснушчатым пальцем перед моим носом. – По этой луже он прошел перед самой своей смертью. У него туфли, полные воды до сих пор. Дождь не наполнит туфли водой. Пальцы все равно останутся сухими. Значит, он все-таки прошел по этой луже. За кем? К кому так торопился? Что гнало его в эту грозовую ночь?

– Действительно.

– И с пистолетом в руке, – добавил лейтенант многозначительно. – С навинченным глушителем. Со снятым предохранителем. Кого он выследил? И кто, в конце концов, оказался удачливее, на чем вы все время настаиваете?

– Да я вроде не очень-то и настаиваю...

– Не надо! – На этот раз лейтенант выставил вперед розовую свою ладошку. – Коктебель – поселок небольшой, отдыхающих в сентябре остается немного, все на виду... Найдем. Кстати, когда собираетесь уезжать?

– Побуду пока.

– Паспорт с собой?

– По-моему, остался в администрации. Они взяли у меня в самом начале... Там что-то с пропиской, с выпиской...

– Да-да, так обычно делается. Значит, в ближайшую неделю никуда не собираетесь?

– Пока Жанна здесь... – начал я с улыбкой и замолчал.

– Прекрасно вас понимаю. Ну что ж, – лейтенант поднялся, – приятного отдыха. В Коктебель заглянуло бабье лето. Вам повезло. И с девушкой тоже. У меня такое ощущение, что она тоже кого-то ждала... Не вас ли, случайно?

– Я же говорил, мы здесь познакомились. На пляже.

– Да, я помню, вы именно так и сказали. Чем меня немало удивили. Да, это вам удалось.

– Чем же я вас удивил?

– Эта девушка не знакомится на пляже.

– Видимо, я – редкое исключение?

– Очень редкое. Мы еще увидимся, да?

– Всегда к вашим услугам.

– С вами приятно разговаривать.

– А я, честно говоря, вообще первый раз присутствовал при анализе происшествия, причем анализе профессиональном.

– Спасибо, – зарделся лейтенант – рыжие краснеют яростно, сразу всем лицом и, зная об этом, смущаются еще больше. – Мне кажется, что если я и допустил какие-то ошибки, то незначительные, а?

– Великие произведения всегда имеют некоторые погрешности, но они только украшают их, – ответил я со всей галантностью, на которую был только способен.

– Мне кажется, это не касается следствия. Ошибка, она и есть ошибка, – он обвел взглядом мою комнату. И я, кажется, даже физически почувствовал, как хочется ему, как нестерпимо хочется прямо сейчас, сию минуту все здесь перевернуть вверх дном и осмотреть каждую тряпку – нет ли на ней крови, каждую железку – не пистолет ли это с глушителем, каждую бумажку – не документы ли это Мясистого. Но к подобным устремлениям я уже был готов. – Хороший номер, – сказал рыжий, чтобы хоть как-то объяснить свое затянувшееся молчание.

– Я не выбирал. Мне предложили, пришлось взять.

– Первый раз в Коктебеле?

– Нет, бывал и раньше, – наконец-то я получил возможность искренне и правдиво ответить хоть на один вопрос.

– Да, побывав здесь хоть раз, уже нельзя забыть коктебельского моря. Особенно если это связано с хорошими впечатлениями.

– За плохими впечатлениями в отпуск не едут, – слова сами собой получились такими светскими и обтекаемыми, что я даже испугался – не сказал ли какую глупость.

– Что это у вас? – неожиданно спросил лейтенант, показывая на содранный мой локоть – все-таки он высмотрел небольшую травму, след ночных похождений, все-таки высмотрел.

– Да так, – небрежно махнул я рукой, провоцируя, сознательно подталкивая его к следующим вопросам. И, конечно, он клюнул на эту наживку, конечно, захотел уточнить.

– Ну а все-таки? – Лейтенант даже подошел поближе, чтобы рассмотреть содранный локоть во всех подробностях.

– Вражеская пуля, – ответил я словами из анекдота.

– Пуля? – он услышал только это слово. Анекдот не пришел ему в голову, да и шутки он не пожелал услышать. Все правильно – нельзя совершать ошибок. Но дело в том, что большие промахи всегда прикрываются маленькими ошибками. Промахи посылают их вперед, как живой щит из мирных жителей, а сами просачиваются, проникают и захватывают самые важные участки разума – для красоты слога можно выразиться и так.

– Да какая пуля, что вы! – рассмеялся я. – Пуля разве такие следы оставляет?

– А что оставляет такие следы? – бдительно спросил он.

– Галька на пляже, если приземлиться не слишком мягко, доска забора, дверной косяк при неосторожном с ним обращении...

– Угол дома?

– Угол дома, – подтвердил я.

– Или какого-нибудь киоска, ларька, будки?

– Совершенно верно.

– В том числе трансформаторной будки? – Два зеленоватых глаза уставились на меня с такой пристальностью, что не рассмеяться было просто невозможно.

И я рассмеялся, насколько мне это удалось.

– Вам виднее.

– Хорошо, – он кивнул головой, как бы проглатывая свои доводы и подозрения, чтобы лучше их сохранить, – так проглатывают важные записи опытные подпольщики. – Тогда такой вопрос... Вы сказали, что пули оставляют не такие следы... Сказали?

– Наверно, – я пожал плечами. – Уж если мы с вами говорим об этом, то... Вполне возможно.

– Ну как же, как же! – зачастил лейтенант. – Вы как бы пошутили, сказав, что это след вражеской пули. Но потом спохватились и стали утверждать, что пули таких следов оставлять не могут. Было?

– Видите ли, товарищ лейтенант, – обратился я к рыжему как можно уважительнее, помня, что именно уважительность подобные люди ценят больше всего, очень им нравится, когда их чтут искренне и глубоко. – Я преклоняюсь перед вашим профессиональным мастерством. И потому ни от одного своего слова не отрекаюсь. Если вы утверждаете, что я так сказал, значит, я так сказал. Но дословно своего выражения не помню.

– Зато я помню! – горделиво произнес рыжий.

– Значит, мы не пропадем! – заверил я его.

– Так вот вопрос... Откуда вам известно, какие следы на живом человеческом теле оставляет пуля? Может быть, у вас есть опыт войны, опыт охраны порядка, опыт...

– Бандитский, – подсказал я и тут же пожалел – рыжий все воспринимал всерьез. – Шучу, – заверил я его, прижав обе свои ладошки к груди. – А что касается опыта... Да никакого опыта. Просто в кино видел. Сейчас в кино столько всего показывают, что у людей, даже очень далеких от криминальной жизни, складывается достаточно полное представление о том, чего они в жизни никогда не видели.

– Возможно, – холодновато ответил рыжий.

Его, видимо, огорчило, что на заковыристый, уличающий вопрос можно ответить так легко и просто. Я давно для себя решил, что на самые убойные вопросы надо отвечать как можно примитивнее, проще, глупее. И действует, убеждает больше, чем ответ обстоятельный, со знанием всех тонкостей дела. Что получается – ученость стала выглядеть глуповато, а глупость приобрела черты некой жизненной умудренности. Это все телевидение – картинка убеждает, а что при этом говорит человек с экрана, его личное дело.

Выходя из номера, лейтенант на секунду задержался в прихожей, наткнувшись взглядом на мои грязные туфли, чуть повернулся ко мне, видимо, хотел о чем-то спросить, но сам нашел ответ и промолчал, хотя далось ему это нелегко. На площадке он подергал ручку двери соседнего номера, вопросительно посмотрел на меня.

– Вы знакомы с этим жильцом?

– По-моему, там нет никакого жильца. Почти все номера пустые. Сентябрь – вы сами говорите.

– Я говорю? – удивился рыжий.

– Все говорят, – усмехнулся я. – Ведь действительно наступил сентябрь.

– Вот здесь вы правы, – значительно произнес лейтенант и, пожав мне руку, сбежал по лестнице вниз. Оглянувшись на прощание, дружески махнул рукой и скрылся в слепящем солнечном свете, которого уже никогда не увидит несчастный Мясистый.

А я этот свет видел.

И буду видеть еще некоторое время.

В самом конце второго тысячелетия получила неожиданное развитие странноватая область человеческой деятельности – заказные убийства. Вроде и раньше все это было, мысль человеческая не дремала, развивалась и в этом направлении, изумляя время от времени простодушных обывателей изобретательностью и необычайностью результатов. Но все это было от случая к случаю, и каждый раз, когда происходило очередное заказное убийство, люди успевали забыть о предыдущем и удивлялись, ужасались с обновленной искренностью. Назвать все это областью деятельности, мощным ответвлением человеческой цивилизации, как это случилось в последние годы тысячелетия, конечно, было нельзя. Но даже единичные случаи сделали свое дело. Они дали толчок мысли ищущей и нетерпеливой, всколыхнули натуры непоседливые и дерзкие, создали характеры, жаждущие справедливости немедленной и окончательной.

И, как говорили мыслители всех времен и народов, потребовались общественные условия, потребовался спрос на заказные убийства и на их исполнителей. А спрос, естественно, рождает предложение. И нашлись, нашлись люди, повылезали из каких-то неприметных щелей, где они, возможно, десятилетиями вытачивали бы гайки, сверлили дырки, развинчивали и завинчивали, заполняли бы ведомости, подшивали бумаги, стояли бы перед начальством, вытянув ручки вдоль туловища и покорно склонив свои головки, достаточно бестолковые, между прочим, головки.

А тут вдруг – спрос!

Как гром среди ясного неба! Представляете – гром среди ясного неба!

И потянулись, потянулись их руки к делам большим и судьбоносным, решительным и быстрым, потянулись к инструментам совершенно другим – к пистолетам, автоматам, гранатометам, к минам и фугасам, к взрывчатке, которая по внешнему виду напоминает такие мирные, такие невинные вещи вроде сахара, сырого теста или хозяйственного мыла.

И пошло, пошло, сдвинулось дело, результаты с самого начала оказались просто прекрасными, убийства удавались, и неплохо – найти исполнителей было совершенно невозможно. Человек, который взял бы на себя труд систематизировать, описать, создать некую классификацию заказных убийств последнего десятилетия века, наверняка вошел бы в историю криминалистики, надолго прославил бы свое имя. Найдется такой человек, наверняка найдется, есть уже робкие попытки, есть первые успехи.

Мысль человеческая ни в чем на месте не стоит, и умы пытливые, стремящиеся к новому, неизведанному, и здесь нашли свое применение. Наверно, не осталось ни одного способа исполнить задуманное, который бы не опробовался, не испытывался. Применялись различные яды – от химических и растительных до змеиных и радиационных, в пищу клиентам подмешивалось толченое стекло, в котлеты впрыскивалась ртуть, а уж что вливалось в спиртные напитки – требует отдельного исследования. Отдельного исследования наверняка требует взрывчатка. Взрывались машины, канцелярские столы, взрывались портфели и мобильные телефоны, авторучки и бутылки, прекрасно показала себя взрывчатка, заложенная в торты, почтовые посылки, детские игрушки.

Но, наверное, наибольшее применение получил способ обычного, без всяких премудростей расстрела. При стрельбе из снайперской винтовки целая толпа телохранителей, окружившая клиента плотным кольцом, ничего не сможет поделать. Если стрелок расположен на чердаке, в квартире на третьем или тринадцатом этаже – успех почти стопроцентный. Некоторые предпочитали стрелять в упор, иные – в кабинетах и на лестничных площадках. Удобно стрелять в пловца, который, ничего не подозревая, простодушно плещется в теплой воде, под летним солнцем, а красивая девушка призывно машет ему с берега и зовет, зовет к себе, а он плывет, выбрасывая руки вперед широко и устремленно. В этот момент происходил выстрел, неслышный и невидимый. Человек как бы случайно нырял, голова его скрывалась в воде, а девушка продолжала махать своей трепетной ладошкой.

Но он больше уж и не выныривал.

Это красиво смотрелось со стороны, даже как-то гигиенично. Клиент никого не удручал безобразной своей простреленной головой или еще чем-то простреленным. А через несколько дней, когда труп обнаруживали мальчишки из соседней деревни, все уже успевали смириться с безвременной кончиной и слишком уж больших душевных терзаний находка ни у кого не вызывала.

Но наибольшее распространение получило заказное убийство клиента на пороге собственного дома. В этом была даже некоторая гуманность, потому что клиент сразу же после кончины попадал в руки родных и близких, в руки соседей и ближайших друзей. Дело в том, что у своего дома, при виде светящихся окон своей квартиры, клиент расслабляется, теряет бдительность, чувствует себя в безопасности и уже не столь внимательно смотрит по сторонам.

Причем убийца может войти в дом, постоять в подъезде, выкурить сигаретку, перемолвиться словцом-другим с соседями, дескать, задерживается ваш-то. Его успокаивают, заверяют, что все равно придет нужный человек, некуда ему больше идти, а если и задерживается, то от бесконечности забот, трудов и волнений. И наступает момент, когда кто-то говорит убийце – а вот, мол, и он, вот вы и дождались. Убийца сбегает по лестнице, на ходу передергивая затвор пистолета, торопится навстречу клиенту, тот тоже торопится, и, наконец, на одном из пролетов лестницы они встречаются...

Именно такой способ решения жизненных своих проблем выбрал Курьянов – человек обстоятельный, в делах неторопливый, но надежный. Мешал ему Гущин последнее время, мешал и вел себя непростительно дерзко, с оскорбительной самостоятельностью.

А кого это не заденет?

Курьянов вдруг остро ощутил пренебрежение к себе. Он многое мог перенести в жизни, многое переносил. Его можно было материть, понижать в должности и вообще выгонять со службы, что и случалось не единожды, но пренебрежения... Что-то в его глубинах, в непознаваемой части организма напрягалось, и Курьянов уже не мог ничего с собой поделать, во власть вступал инстинкт – древний, почти первобытный.

А тут произошел случай, когда к инстинкту в качестве мощной поддержки подключился и расчет, обыкновенная корысть заявила о себе во весь голос. И Курьянов не стал сопротивляться, да что там сопротивляться – рванулся в новую, рисковую жизнь со всей энергией, которая таилась в его большом розовом теле, наполненном страстями и желаниями.

Пришел день, пришел час, когда надо было принимать решение. Курьянов узнал, что удалось, удалось все-таки Гущину отправить еще одно судно с лесом без его, курьяновского, ведома. Сумел обойти, кинуть, проявив непростительное пренебрежение.

– Очень хорошо, – сказал Курьянов, и даже сквозь обильные щеки видно было, как дрогнули, напрягшись, его желваки. – Очень хорошо, – повторил он уже с облегчением – все решилось как бы само собой, и теперь его решения просто вынужденны. Гущин сам снял с него груз колебаний, сомнений, неуверенности. – Очень хорошо, – повторял Курьянов весь день.

Он проводил какие-то совещания, летучки, диспетчерские разборки, звонил и сам отвечал на звонки, что-то поручал секретарше, гневался и радовался, но главное, самое главное не оставляло его ни на секунду. Время от времени, среди разговора, среди людей, сам того не замечая, он произносил вслух одни и те же слова:

– Очень хорошо. Очень хорошо, дорогие товарищи.

Где-то глубоко в его сознании шла напряженная работа, просчитывались варианты, тасовались люди, мелькали деньги, которые он потратит, которые получит. Его тревожила непредсказуемая опасность, но подстегивала обида и допущенное по отношению к нему все то же пренебрежение.

– Очень хорошо, – произнес Курьянов в очередной раз уже на закате, в конце рабочего дня, когда опустели коридоры управления порта и ушла по его же настоянию секретарша Наденька, ушла несколько озадаченная, поскольку больше привыкла задерживаться, нежели уходить до окончания рабочего дня. Так вот, когда солнце красными бликами озарило летнее море, он набрал телефон, который вертелся у него на кончике указательного пальца всю последнюю неделю. – Ваня? – вкрадчиво спросил Курьянов.

– Ну?

– Это я... Узнаешь?

– С трудом, – ответил голос с едва уловимой приблатненностью.

– Повидаться бы, Ваня.

– Вот теперь узнаю.

– Ты как сегодня?

– Нет проблем.

– Есть такая кафешка поганенькая... «Аэлита» называется.

– Знаю.

– Ровно через час я буду проезжать мимо. Ровно через час, – повторил Курьянов.

– Усек.

– Я остановлюсь... Ты знаешь где...

– Знаю.

– Я остановлюсь ровно на десять секунд.

– Мне этого хватит, – голос собеседника сделался улыбчивым, он уже наверняка знал, с кем говорит, догадывался и о цели предстоящей встречи. – Затевается что-то серьезное? – спросил Ваня как бы между прочим.

– Посмотрим, – уклонился от телефонных подробностей Курьянов.

Через час солнце зашло, улицы южного города наполнились отдыхающими, прибавилось и машин – люди устремлялись в гости, на пьянки, свидания. Днем стояла жара, и машины раскалялись на солнце так, что ни притронуться к ним, ни забраться внутрь было невозможно. Теперь, при вечерней прохладе, все в городе стало доступным и желанным.

Курьянов сидел в своей машине в нескольких кварталах от кафе «Аэлита», посматривал на прохожих и, казалось, был совершенно безмятежен. Но это было лишь внешнее, ложное впечатление. В нем шла напряженная работа. Уже назначив встречу с нужным человеком, он не был окончательно уверен в правильности тех решений, которые зрели в нем. Но как только сомнения начинали слишком уж донимать, он вспоминал о пренебрежении, которое было к нему проявлено, и мгновенно все колебания исчезали, как сигаретный дым в морском вечернем воздухе.

Ровно за три минуты до назначенного времени он тронул машину, медленно проехал несколько кварталов и в назначенном месте притормозил. В ту же секунду со скамейки в сквере поднялся парень в белой рубашке и наглаженных серых брюках. Невысокий поджарый парнишка с сероватым лицом, подойдя к машине, открыл переднюю дверцу, сел, и машина тут же тронулась вдоль тротуара, заполненного полуобнаженными южными прохожими.

– Вот и встретились, – сказал Ваня.

– Очень хорошо. – Курьянов настолько привык к этим словам, что уже перестал их замечать.

– Не прошло и года, не прошло и года, – пропел Ваня. – Куда путь держим?

– Покатаемся, – неопределенно ответил Курьянов. – Ты как, не торопишься?

– Тороплюсь, но ради хорошего человека готов бросить все, готов даже бросить навсегда.

– Рановато бросать навсегда.

– Как скажете, Анатолий Анатольевич.

– Кончай, – ответил тот.

– Понял. Больше не буду, Толя.

– Дело есть.

– Догадываюсь.

– Не слишком сложное...

– Для кого? – усмехнулся Ваня.

Курьянов не ответил. Он спокойно вел машину, не стремясь никого обогнать. Правый ряд его вполне устраивал, и, видимо, тому были причины.

– Запомни эту улицу... Запомнил?

– Более-менее.

– И вот этот дом запомни... Частный дом, во дворе небольшая стройка... Зеленая калитка из железного листа... Видишь, да?

– Вижу.

– Над воротами приварены железные птички, видишь?

– Вижу, – кивнул Ваня.

– Знаешь, как я узнаю бывших зэков? – неожиданно спросил Курьянов, когда машина миновала дом Гущина.

– Ну? – сразу насторожился Ваня.

– По наглаженной складке на брюках.

– И какой же в этом знак?

– Посмотри на прохожих... Если из ста мужиков ты хоть на одном увидишь наглаженную складку... Как у тебя... Готов спорить – он сидел.

– Что же, все остальные ходят в чем попало?

– Они могут ходить в чем угодно... Вообще нагишом... Но на юге, в курортной зоне, в нашем городе... Ваня, я сказал то, что сказал.

– Не верю.

– Твои дела. Мне открылась истина – я честно с тобой поделился. Как ты с ней поступишь – меня уже не касается.

– А если я еще и чистую сорочку надену? То вообще буду меченым? Вообще как дурак?

Разговор между Курьяновым и его давним приятелем Ваней продолжался. Они ни слова не говорили о деле, из-за которого встретились. Это напоминало покупку водки в магазине. Мужичок, подошедший к прилавку, никогда не скажет: «Дайте водки». Он вообще не произнесет слово «водка», это слово покажется и ему самому, и продавцу, и окружающим каким-то нагловатым, почти хамским. Если он скажет: «Дайте водки», все в магазине обернутся с удивлением, почти с осуждением. Он должен сказать все, что угодно, любые подвернувшиеся слова, главное, чтобы среди них не было слова «водка». «Девушка, мне за шесть семьдесят!» Или: «Вон ту, с зеленой этикеточкой», или: «Литровую».

И еще могут быть сотни вариантов.

Вот так же разговаривали в машине Курьянов с Ваней.

– Что за тип? – спросил Ваня таким тоном, будто все остальное было уже сказано, согласовано, обсуждено.

– Хмырь, – коротко ответил Курьянов.

– Нехороший, значит, человек? – усмехнулся Ваня.

– Хорошие ведут себя пристойно.

– Покажешь?

– Покажу.

– Он что-то чует?

– Ни фига он не чует! – Курьянов ответил таким тоном, будто ему даже говорить о Гущине было неприятно.

– Почему?

– Дурак потому что.

– Дурак – это хорошо, – кивнул Ваня. – У него охрана?

– Говорю же – хмырь! Какая у хмырей может быть охрана? На фиг им, хмырям, охрана? Жлоб он, понял? Жлоб.

– Жлоб – это плохо, – произнес Ваня, словно именно этого объяснения и дожидался. – Когда?

– Недели хватит?

– Вполне. Сколько?

– Десять.

Ваня молча смотрел в окно, вертел головой, оглядывался и вел себя как обычный простодушный пассажир, которому показывают город, а он этим городом восхищается, все ему интересно, все его волнует и радует.

– Ты слышал, что я сказал? – не выдержал молчания Курьянов.

– Ага, – ответил Ваня, продолжая что-то высматривать через боковое стекло. – И в самом деле, – наконец произнес он с некоторой озадаченностью. – Сплошь мятые штаны. А я по простоте душевной думал, что если складки наглажу, так вроде порядочным стану, к девушкам могу подкатываться.

– Мы договорились? – спросил Курьянов, как бы не слыша Ваню.

– Нет.

– Слушаю.

– Видите ли, Анатолий Анатольевич, – с некоторой церемонностью произнес Ваня, одним только обращением показав, что хотя человек он и невысокого пошиба, может быть, даже сидел какое-то количество лет, но все понимает и сделать из него дурачка никому не удастся. – Так вот, Анатолий Анатольевич...

– Мы же договорились, – недовольно поморщился Курьянов. – Какое, к черту, имя-отчество, если мы знакомы тыщу лет!

– Ты сказал – слушаю? Слушай.

– Хорошо, говори.

– Так вот, Анатолий Анатольевич, – неуклонно вел свое Ваня. – Человек вы большой, значительный, влиятельный. У вас под началом сотни людей. Тоже значительных и влиятельных. Я правильно понимаю положение?

– Продолжай, Ваня, я слушаю.

– И вот я что подумал, Анатолий Анатольевич... Со всякой шелупонью вы связываться не станете. Хмырь, который вам поперек горла стал... Он кто – водила, подметала, подносила?

Курьянов промолчал.

– Я думаю, что он тоже большой человек. Но мне это по барабану. Вернее, меня это касается, но только по части цифирек, ноликов... А уж с крестиками я разберусь сам.

– Сколько? – спросил Курьянов.

– Двадцать пять. Видел, какая девушка пошла? – живо обернулся Ваня к Курьянову. – Обалдеть и не встать!

– Двадцать.

– Заметано. Теперь вот еще что...

– Возьми в «бардачке».

Ваня с удивлением посмотрел на Курьянова, будто тот неожиданно показал ему забавный фокус. Открыв дверцу «бардачка», он увидел там пачку долларов в банковской упаковке.

– Там десять, – сказал Курьянов.

– Толя! – восхищенно воскликнул Ваня. – А как ты догадался о заветных моих желаниях?

– Когда я увидел складку на твоих штанах, мне сразу все стало ясно.

– Ты очень проницательный человек, Толя. Я искренне восхищаюсь тобой. Мне таким никогда не стать. Я даже пытаться не буду.

– Остальные после, – ответил Курьянов на Ванино многословие.

– Прямо на следующий день?!

– Скажем так... Через несколько дней. После этого... После того как... Ты меня понимаешь... Наступят хлопотные дни, будет много суеты, всякой бестолковщины... Как это всегда бывает... Поэтому я не уверен, что у меня будет свободная минута повидаться с тобой. Да и не надо нам с тобой тут же к встрече стремиться.

– Заметано, – кивнул Ваня.

Курьянов, не торопясь, проехал по вечернему городу и свернул к управлению портом. На площади, забитой машинами, он нашел небольшой просвет, втиснулся между машинами и как бы перестал существовать вместе с Ваней, вместе со своим «жигуленком». Даже человек, наверняка знающий, что он здесь, на площади, никогда бы не заметил его.

– Мне выходить? – спросил Ваня.

– Сиди.

– Кого-то ждем?

– Клиента.

– Он поедет с нами?

– Тебе это нужно?

– Ни в коем случае. Я ничего не хочу о нем знать. Мне так лучше. Проще.

– Прекрасно тебя понимаю.

– Мне достаточно того, что ты сказал – он поганый жлоб. Мешает жить хорошим людям. Пакостит, портит воздух, и все, кто находится рядом, испытывают настоящие муки. Когда он уйдет, все вздохнут облегченно, выпьют чего-нибудь хорошего и начнут новую жизнь – светлую, радостную, счастливую.

– Ты все понимаешь правильно, – кивнул Курьянов, не сводя взгляда с проходной. – А вот и он, – сказал Курьянов каким-то будничным голосом, словно говорил о вещах скучных и необязательных.

Действительно, по освещенному пространству площади не спеша шел Гущин. В руках у него была тоненькая пластмассовая папочка, лицо, освещенное солнцем, казалось розовым, прижмуренные глаза ничего не видели далее двух шагов. На секунду замедлив шаг, Гущин вынул из бокового кармана рубашки темные очки, надел их и дальше пошел уже увереннее. Он быстро нашел свою машину, не доходя до нее метров двадцать, нажал кнопку сигнализации, и машина тут же откликнулась радостным повизгиванием, как истосковавшийся щенок, мигнула два раза фарами и замерла в ожидании, когда хозяин откроет дверь, усядется, заведет мотор и... И начнется для машины настоящая, полная смысла жизнь.

– Запомни эту машину, – сказал Курьянов. – Пригодится.

– Уже, – негромко отозвался Ваня. – Кстати, штанишки-то у него со стрелкой. Он что, тоже сидел?

– Он из прежних руководителей, из бывших. У них тоже были зэковские замашки – темные пиджаки, глаженые штаны, начищенные туфли, тусклые галстуки... Ваш брат именно от этой публики поднабрался хороших манер.

– Если манеры хорошие, – рассудительно проговорил Ваня, – так ли уж важно, где я их набрался.

– Важно, – ответил Курьянов. Но мысль свою пояснять не стал, решив, видимо, что для Вани она будет слишком сложна и отвлечет от главного – запоминания Гущина, его одежды, номера машины и прочих подробностей, которые всегда важны в таком рисковом и небезопасном деле, как...

– Он всегда в это время уходит со службы?

– Завтра задержится. Совещание у руководства.

– Намного задержится?

– На час-два.

– Уже темно будет, – не то спросил, не то утвердился в своей мысли Ваня.

– Да, вполне, – Курьянов немного странно разговаривал с Ваней – не смотрел на него, видел перед собой только лобовое стекло машины и даже, кажется, опасался повернуть голову к своему собеседнику. Срабатывало подсознательное стремление заранее отгородиться от этого человека и от всего, что с ним будет связано, начиная с завтрашнего вечера. Курьянов словно опасался заразиться от Вани, напитаться от него запахами низкими, подлыми, преступными, словно тот уже был перемазан в крови, уже его надо было сторониться, избегать встреч с ним и даже телефонных разговоров.

Ваня не был столь тонок и умен, чтобы в полной мере осознать состояние Курьянова, но общее его настроение уловил вполне. Так случалось, когда к нему приходили заказчики и, сунув деньги, даже не в руки, а вот как это сделал Курьянов – возьми, дескать, в «бардачке», там для тебя приготовлено. Он усмехнулся про себя, когда услышал о «бардачке», и понял, что Курьянов ни на секунду не задумается, если ему представится возможность как-то избавиться от Вани, отмазаться, говоря языком преступным, но в данном случае наиболее точным.

– Ну что, Толя, – усмешливо проговорил Ваня, тощеватый парнишка с наглаженными штанишками и начищенными туфельками. Все, что касалось Вани, хотелось называть уменьшительными, даже ласкательными словами – туфельки, носочки, пальчики с наколочками, скромными такими, невнятными, смазанными, но все-таки наколочками. – Ну что, Толя, – повторил он врастяжку, – опять мы с тобой покорешались?

– Вроде того, – согласился Курьянов и в то же время как бы поставил под сомнение слова Вани, как бы отодвинул его от себя подальше.

– Подбросишь к дому?

– Конечно, нет, Ваня, – усмехнулся Курьянов и быстро взглянул ему в глаза. – К остановке доставлю, а дальше доберешься сам.

– Остановка – это хорошо, – согласился Ваня.

– Когда думаешь приступать?

– Зачем вам об этом беспокоиться, Анатолий Анатольевич? – удивился Ваня. – Как-нибудь соберусь.

– Клиента запомнил?

– Поехали, Толя. Поехали, – устало проговорил Ваня, будто общение с Курьяновым лишило его всех сил, будто он до конца выложился.

Курьянов тронул машину, выбрался из металлического месива, свернул на тенистую улочку и уже через минуту был далеко от порта, от всех тех мест, которые так или иначе, но были связаны с предстоящим убийством. К троллейбусной остановке он подъехал медленно, остановился в отдалении, где бы никто не смог увидеть его, узнать, броситься приветствовать.

Выходя из машины, Ваня не сказал ни слова, будто не только силы у него кончились, но и слова оказались израсходованными. Он лишь поднял руку, как бы прощаясь, Курьянов кивнул, и оба расстались с чувством облегчения. Они уже тяготились друг другом, стремились избавиться от собеседника, который знал о другом главное. Легкой походкой зэка Ваня направился к остановке, и Курьянов просто не мог, просто не мог не обратить внимание на его зауженные книзу, наглаженные брючки. Черные Ванины туфельки посверкивали на солнце, и золотая печатка на его пальце тоже посверкивала. Он не сделал ни одного лишнего движения – не махнул рукой, даже не оглянулся. Шагнул в листву деревьев у троллейбусной остановки и скрылся с глаз.

А на следующий вечер, оставив машину у громадного грузовика, Ваня двинулся в сторону того самого дома, на воротах которого были приварены две жестяные птички. На Ване были потертые джинсы, растоптанные кеды, светлая безрукавка, на плече – сумка с инструментом. Наверно, убийство можно сравнить с выдергиванием зуба – лучше не тянуть, а сразу, без промедления, а там уж будь что будет. Какой-то анекдот есть, когда клиент у зубного врача возмутился – как, вы тянули зуб три секунды и я должен отдать вам за это уйму денег? На что врач отвечает что-то в том духе, что если настаиваете, то я могу тянуть ваш зуб полчаса, только бы вам не было жалко своих рублей.

Ваня придерживался точки зрения врача – сразу и быстро.

Гущин подъехал, как и говорил Курьянов, уже в темноте. Он остановил машину напротив своего дома и направился к калитке, чтобы открыть ворота изнутри и уже потом въехать во двор.

Все получилось в точности, как и рассчитал Ваня, – когда Гущин потянул ворота на себя, внутрь двора, и оказался совершенно открытым, со стороны улицы уже стоял Ваня. И как только ворота распахнулись и перед ним оказался Гущин, он трижды выстрелил ему в грудь. После первого выстрела Гущин рванулся было к дому, но последующие выстрелы свалили его наземь. Пистолет был с глушителем, поэтому в доме, во дворе никто не забеспокоился, никто не бросился на помощь хозяину дома, который в эти мгновения уже бился в предсмертной агонии.

Однако Ваня знал, что подобные подергивания еще не доказательство выполненного задания, – он подошел к Гущину и дважды выстрелил в голову. Пистолет не бросил, полагая, что незачем добром разбрасываться. И потом, оружие – какой-никакой, а все же след, и оставлять его ни к чему, хотя во всех криминальных телепередачах заботливые ведущие всегда подчеркивали – пистолет лучше бросить тут же, на месте преступления.

Ваня вышел из света фар оставленной Гущиным машины и сразу оказался в темноте. Случайный прохожий, который так и не понял, что произошло, впоследствии не смог даже сказать, куда делся человек, на несколько секунд мелькнувший в воротах.

А Ваня направился к своей машине, которую оставил здесь же, за ближайшим углом. Правда, номера пришлось немного изменить, на всякий случай. Открыв дверцу, бросил на заднее сиденье сумку с инструментом, завел мотор и тут же, не включая света, тронул машину с места. Лишь свернув за угол, он включил габаритные огни, подфарники, а еще через сотню метров – ближний свет. Свернув еще раз, Ваня оказался на пустоватом в это время проспекте и, не торопясь, не нарушая ни единого правила движения, чтобы никому в голову не пришло остановить его за превышение скорости, за резкий поворот, неловкий обгон, вот в таком неуязвимом режиме движения он миновал проспект, свернул в полутемную улочку, потом в переулочек и как бы растворился в большом южном городе, среди огней, среди машин и прохожих, среди обстоятельств и происшествий.

Уже в своем гараже, слепленном из ржавых листов железа, Ваня восстановил родной номер своей машины и отнес сумку с инструментом в безопасное место. У каждого наемного убийцы должно быть такое место. И лишь проделав все это, прокрутив мысленно все события вечера, все, что с ним произошло, и все, что могло произойти, Ваня вошел в маленький глинобитный домик, где жил со своей мамой, поздоровался, поцеловал женщину в щечку, посидел у телевизора, не слыша и не видя ничего, что происходило на экране, и лишь после этого прошел на кухню и выпил стакан водки.

Залпом.

Без закуски.

И лег спать.

И уснул.

Вот и октябрь.

Похолодало.

Вроде и солнце, вроде и море, теплый ветер с гор, а пляж по утрам стылый, галька холодная, ветерок на рассвете иначе, как бодрящим, не назовешь. К полудню пляж прогревается, и даже парапет становится теплым, почти как в июле, но море штормит, набегают тучи, пляжники тоскливыми глазами выискивают просветы в небе и ждут, ждут, пока солнечный зайчик, мелькнувший где-то на Карадаге, приблизится наконец к пляжу, коснется их истерзанных ожиданием бледных тел, покрытых гусиной кожей.

Но вода еще терпимая, прозрачная, и каждое утро, невзирая на ветер и дождь, я иду на пляж. Совсем недавно переполненный и шумный, он теперь почти пуст. Две-три одинокие фигурки, включая и мою собственную, можно увидеть и в восемь утра, и в десять.

Набережная тоже пуста.

Там, где недавно еще гремели оркестры южных ресторанов, теперь пустые проплешины – ни столиков, ни навесов, ни пестрых баров, предлагающих все напитки, которые только можно себе вообразить. Но и осталось ресторанчиков достаточно. Действуют «Кипарис», который мне почему-то все время хочется называть «Казимиром», гудит «Зодиак», тасуются «Бубны», салон Славы Ложко тоже не думает сворачиваться, и замечательный ансамбль из города Днепродзержинска продолжает сотрясать ночной воздух побережья. Моя любимая столовая «Восток» в самом конце набережной, у начала нудистского пляжа, закрылась, и ее директор Виктор Степанович, почти Черномырдин, единственное, что мог сделать для постоянного посетителя, это пригласить на прощальный обед сотрудников столовой.

Резко поубавилось киосков на набережной. Но, как и прежде, рослая красавица предлагает турецкую джинсу, маленькая красавица все еще надеялась продать «кодаковские» пленки, просто красавица сидела у витрины выгоревших газет и журналов, которые еще с июня, еще с июля лежали на южном солнце, и постепенно краски их выгорели настолько, что уже невозможно было отличить «Московский комсомолец» от «Комсомольской правды» ни по внешнему виду, ни по внутреннему содержанию. Впрочем, вполне возможно, что южное солнце здесь ни при чем, скорее причину нужно искать среди северных олигархов – раскаты битв этих титанов докатывались и до коктебельских скал. Обе эти газеты, продолжая материть коммунистическое прошлое, тем не менее корыстолюбиво не торопились отказываться от прежних названий.

И пляж нудистов тоже померк. Теперь мой лучший друг днепропетровский полубанкир-полукиллер Андрей уже вряд ли нашел бы для морской прогулки девушек с волосенками семи цветов радуги, тут ему пришлось бы умерить художественные капризы. Голые девицы еще оставались, но были печальны, их голые мужики пили уже не красное каберне, нет, они уже пили перцовую водку, а их голые отпрыски, прижав коленки к подбородкам, кутались в материнские юбки и стучали зубами.

Жору я нашел на его обычном месте – у пня за чайным домиком. Он ваял новое произведение. Опять все тот же мужской орган, но какой-то маленький, скрюченный – в полном соответствии с тем, что творилось на набережной, на пляже, что творилось в природе. Рядом на земле стояла початая бутылка мадеры, и Жора вместо приветствия протянул мне не руку, а эту самую бутылку, к которой я и приник охотно и даже с чувством какой-то свершенности.

– Жизнь продолжается? – спросил я, показывая на изваяние в его руках.

– И будет продолжаться еще некоторое время, – ответил Жора привычными своими словами.

– Что нового в большом коктебельском мире?

– Какой-то водила, вроде из Феодосии, обидел Славу Ложко. Он не виноват, он просто не знал, кто такой Слава Ложко.

– И что? – спросил я.

– Увезли.

– Славу?

– Нет, водилу увезли. Швы накладывают, гипс... Говорят, будет жить, – пояснил Жора, не отрываясь от работы.

– Слушай, а зимой ты тоже здесь работаешь, на этом пне?

– А где же? – удивился Жора.

– Так ведь снег!

– Какой снег в Коктебеле... Хочешь стихи почитаю... Сегодня утром меня посетили.

– Хочу.

Живу от пьянки и до пьянки...

И больше уж не на что жить...

Подайте хоть бледной поганки —

Бесплатно разок закусить!

– Ничего, – сказал я. – Жизненно. Спиши слова.

– Вечером. Кстати... Приглашаю... Слава Ложко в своем литературно-музыкальном салоне «Богдан»... – Все эти слова Жора проговорил старательно, медленно, чтобы не сбиться, но пока произносил, забыл, что именно хотел сказать.

– Меня приглашаешь?

– Угу.

– Куда?

– Так в салон же... Слава устраивает мой поэтический вечер. Карадагский поэт Георгий Сергеевич Мельник. Прошу любить и жаловать. Публику просим не бесноваться.

– Сегодня?

– Да, в восемь. Слава позволил мне пригласить друзей. Вот я тебя и приглашаю.

– Будет банкет?

– Во всяком случае, стол. Для героя вечера. Хочешь еще несколько строк?

– Хочу.

Не упрекай меня в холодности моей...

Я избегаю близкого свиданья...

Лишь потому, что чувства тем сильней...

Чем больше между нами расстоянье.

– Красиво. Но не верю.

– Я тоже, – сказал Жора. – Это преждевременные стихи.

– В каком смысле?

– Видишь ли... Они будут уместны лет через десять, когда мне стукнет... Когда мне стукнет на десять лет больше. Тогда я смогу их произносить в интимные моменты, сохраняя на лице хоть какую-то искренность. А сейчас...

Не мысля и дня без тебя,

Не выдержал долгой разлуки

И, душу на части дробя,

К другим стал протягивать руки.

В это верится?

– Легко и охотно.

– Слушай окончание...

Прости мой безнравственный путь,

Прими покаянные муки...

Не то что какие-то руки,

Я ноги готов протянуть.

– Нормально, – сказал я.

Жора читал стихи, будто рассказывал какую-то жуткую историю, которую не каждому можно доверить, – время от времени переходил на шепот, приближался к самому моему уху, словно боясь, что вот эту самую рифму, полную двусмысленности, услышит чужой человек и что-то такое сделает не только с рифмой, но и с самим поэтом. Потом он снова отдалялся и некоторые слова произносил громко и вызывающе, невзирая на тех хитрых и невидимых, которые спрятались в кустах, установили микрофончики, засели в чайном домике и подслушивают, подслушивают. Выкрикнув последние слова, Жора даже оглянулся с дерзостью во взоре – дескать, плевать я хотел на всех вас, ловящих каждое мое слово. Да-да-да! Я ноги готов протянуть!

– А стихи-то хорошие, – сказал я.

– Я знаю, – ответил Жора легко и беззаботно.

– А откуда знаешь?

– Уж если московские поэты, которым я иногда их читаю, могут под своими именами публиковать в столичных журналах... То, наверно, не так уж они и плохи.

– Было и такое?

– Случалось. Они, глупые, не понимали, что я им для этого и читал! – рассмеялся Жора и приник на несколько секунд к горлышку бутылки, из которой в него влился щедрый глоток золотистой мадеры.

– Для чего? – не понял я.

– Для меня ведь неважно застолбиться, прославиться... Главное – мысль на волю выпустить. Вот в этом они мне и помогают. Несколько раз слышал свои стихи по телевидению – какой-то питерский поэт так красиво их исполнял, с таким выражением, с таким чувством... Он, бедолага, даже прослезился, когда зал взорвался аплодисментами – любит зрительское признание.

Все это Жора произнес, не прекращая творить свое изделие, которое прямо на моих глазах приобретало вид совершенно неприличный. Жоре неизменно удавались те подробности, которые и делают обычную подделку произведением искусства. А все эти мелочи он, видимо, знал досконально, поскольку не было рядом никаких зарисовок, фотографий, медицинских атласов. Наверное, так и должно быть, иначе он делал бы не обобщенный образ, способный воспламенить угасающую человеческую плоть, как мужскую, так и женскую, а некое пособие для людей пустых и бестолковых, для людей, которые ничего не понимают ни в утренней мадере, ни в вечерней текиле.

Литературно-музыкальный салон Славы Ложко представлял собой несколько мрачноватое помещение на самом берегу моря. Собственно, при обилии солнца эта мрачноватость воспринималась как желанная, как спасительная. Салон вплотную примыкал к главной площади у писательской столовой и как бы отгораживал набережную от моря, благодаря чему люди, проходя мимо, могли свободно рассматривать, кто сидит в салоне, с кем, что пьет и чем закусывает. А дальше простиралось море, Карадаг с профилем Волошина или, уж во всяком случае, с профилем бородатого мужика – Волошину нравилось, когда говорили, что мужик похож на него, на Максимилиана. Он частенько воспевал свой профиль, правда, стихи его были не столь хороши, как у Жоры, не столь брали за душу.

К восьми вечера почти все столики были заняты, толпа менее обеспеченных граждан, тех, кто не в состоянии был оплатить ужин со стихами, толпилась у входа, чтобы хоть глазком взглянуть на живого поэта, хоть строчку услышать и тем утолить духовный голод. Внутри грохотал днепродзержинский ансамбль, вооруженный громадными динамиками. От чарующих звуков оркестра подпрыгивали столики, скользили по скатертям пустые фужеры, правда, полные стояли более устойчиво, и потому посетители не спешили их опорожнять.

Салон хорош был еще и тем, что Слава предусмотрел самостоятельный выход на пляж, и человек, войдя с набережной, мог спокойно уйти незамеченным по узкой железной лестнице, спускающейся к морю. Однажды я уже воспользовался этой лестницей, и все получилось как нельзя лучше.

На стенах висели фотографии, на которых Слава Ложко был запечатлен с выдающимися отдыхающими: писатели, местные власти, редакторы журналов, печатавшие его стихи. Столик для героя вечера был установлен недалеко от сцены, но сидеть там не было никакой возможности – звуки оркестра, тысячекратно усиленные динамиками, создавали ощущение откровенного истязания.

Жора пришел прямо от парапета – отряхнул руки от каменной пыли, он как раз заканчивал очередное произведение, сложил в черную свою клеенчатую сумку головки женские, мужские, прочие головки и через две минуты был в салоне.

Место, где Слава накрыл стол, меня вполне устраивало – за спиной стояла кирпичная стена, отделяющая меня от тех, кто в данный момент прогуливался по набережной. Среди гостей за нашим столом оказался и рыжий лейтенант – он чуть запоздал и, увидев меня, так радостно рванулся к столику, что, казалось, мечтал об этой встрече не один год.

– Приветствую! – Он пожал мне руку и уселся рядом.

– И я очень рад вас видеть! Как продвигается расследование?

– А! – Он небрежно махнул веснушчатой ладошкой. – Все остановилось. Никакого движения вперед.

– Неужели так чисто сработано?

– Сработано не очень чисто... Но ведь вы знаете, что Коктебель – проходной двор.

– В каком смысле? – вежливо поинтересовался я, стараясь перекричать хитроумный музыкальный инструмент, который гудел трубой, скрипел скрипкой, потом вдруг заблажил аккордеоном и под конец вообще ударился в какой-то бандитский присвист.

– Скорее всего, убийца умотал отсюда в тот же вечер.

– Вполне возможно. Во всяком случае, я бы на его месте поступил точно так же.

– Да? – удивился лейтенант в какой-то невероятной тишине – оркестр замолк, и девушка, которая только что сотрясала воздух львиными рыками, волчьими воями, слоновьим трубным ревом и еще черт знает чем, отложила наконец свой микрофон в сторону и так легко спрыгнула с эстрады, будто не она исторгала из себя все эти чудовищные звуки. – Вы хотите сказать, что вполне могли оказаться на его месте? Я правильно понял?

– Нет, неправильно. Я сказал предположительно. А вы, видимо, приняли мои слова за признательные. Как вы относитесь к сухому вину?

– Прекрасно! – воскликнул лейтенант. – Тем более что на столе, кроме алиготе, ничего нет.

– Жора, а ты как?

– Нет-нет, я потом наверстаю. А то все стихи перезабуду... – Он сидел, подперев щеку кулаком и отсутствующе глядя в зал.

– Печально, когда смерть настигает человека в таком прекрасном месте, – проговорил лейтенант, залпом выпив стакан.

– А что, есть места, где смерть не столь печальна? – спросил Жора с прежней отрешенностью.

– Не знаю, не думал... Наверно, везде это все-таки нежелательное явление.

– Знаешь, как я бы хотел умереть? – спросил Жора, почему-то оживившись. – Чтобы без следов.

– Без следов? – дернулся лейтенант. – Без следов ничего не бывает. Ничего.

– Умереть так, – продолжал Жора, как бы не слыша лейтенанта, – чтобы не осталось от меня ни трупа, ни отдельных частей. Был я – нет меня. Где я, что со мной, куда пропал, надолго ли... Чтобы ни у кого не нашлось ответов на эти вопросы. Был – нету. Все. Ветер в ветвях прошумел, где-то на Карадаге гром прогремел, упали редкие капли дождя... И все.

– Сесть в лодку, – заговорил рыжий лейтенант, – отплыть в море, привязать камень к ногам и перевалиться за борт. Ничего не останется.

– Не годится, – Жора отрицательно покачал головой. – Все равно волны вытолкнут на берег нечто кошмарное... Кстати... А знаешь, как я поступил с первой сотней камней, которым придал форму женских головок, чудищ морских, улиток, ящериц?.. Я все их выбросил в море. Сто камней.

– Зачем?

– Глупость, конечно... Я подумал так... Вот море во время шторма выбросит их на берег, люди будут находить и удивляться – надо же, что море может сделать из обыкновенной гальки.

– Подлог! – заявил лейтенант.

– Не понял? – Жора повернулся наконец в его сторону.

– Собственные деяния пытался приписать другому.

– Кому?

– Морю. – Лейтенант так же залпом опрокинул второй стакан алиготе.

– Да, за мной это водится, – кивнул Жора и опять уставился в сторону Карадага.

Подошел Слава Ложко – большой, розовый, как сердолик из Лисьей бухты, с короткими седыми волосами, взором веселым и наглым. И сразу, едва он только появился в зале, забегали официантки, снова рванулись было на сцену музыканты, но Слава мановением сильной руки вернул их на место, за столик в углу.

– Жора! – сказал он властно и положил кулак на стол. – Если опять начнешь шептать в микрофон – выгоню.

– Понял, – кивнул Жора.

– Чтоб с чувством, с толком, с расстановкой.

– Понял.

– Микрофон держи у самых губ. И это... Без мата. У меня заведение приличное, и некоторых твоих произведений публика не потерпит. И я не потерплю.

– Понял.

Слава поднял обнаженную загорелую руку и щелкнул в воздухе пальцами. И тут же рядом возникла, словно сгустившись из жаркого ресторанного воздуха, Аллочка, с которой мы иногда обмениваемся взглядами пристальными, но совершенно невинными.

– Коньяк, – сказал Слава.

И Аллочки не стало.

Через доли секунды я увидел ее уже возле стойки бара.

– Как тебе это удается? – спросил я.

– Они все меня любят, – ответил Слава.

– Любовью брата?

– Ни фига! Понял? Они меня любят настоящей любовью. Понял? Самой настоящей. С кровью и страстью, с гневом и восторгом!

– Все?

– Без исключения.

– И тебя хватает?

– Еще остается.

– А куда деваешь остатки?

– Переплавляю в стихи. Видишь диплом? – Слава ткнул мощным указательным пальцем в цветастую бумагу на стене. – Международная премия за достижения в области поэзии.

– Круто, – сказал я со всем уважением, какое только мог изобразить. – Говорят, вчера тебя кто-то хотел обидеть?

– Вчера?

– Возле базара.

– А, – Слава счастливо рассмеялся. – Он больше никого не обидит. А его теперь может обидеть кто угодно.

– Круто, – повторил я.

Славе понравилось мое одобрение, и он несколько мгновений смотрел в упор, как бы проверяя мою искренность. Видимо, я выдержал испытание, потому что он, чуть наклонившись ко мне, но не снижая голоса, сказал:

– Этот тип подозревает тебя в убийстве, – и указал на лейтенанта. – Ты поосторожней с ним.

– Я? – возмутился лейтенант, но была, все-таки была в его возгласе легкая сконфуженность.

– Знаю, – сказал я.

– Откуда? – требовательно спросил Слава.

– Он сам мне сказал.

– Дурак потому что, – подвел итог нашему разговору Слава и, встав, решительно подошел к микрофону. Как он представлял Жору Мельника, я не помню, поскольку у входа со стороны набережной появилась Жанна. Она помахала мне рукой, я ответил. Легко проскользнув между посетителями, Жанна подошла к нашему столику и села на стул, с которого только что поднялся Слава.

– По какому случаю пьянка?

– Георгий Сергеевич Мельник сегодня будет читать свои потрясающие стихи. Коктебельский цикл.

– А, знаю! Если ты в чужой постели и, конечно, не один, значит, точно в Коктебеле... Дальше забыла.

– Извините, мне пора, – сказал Жора и покорно, даже как-то подневольно направился к микрофону. Раздались жидкие, пьяные аплодисменты.

Жора стоял у сцены с таким выражением, будто не совсем понимал, зачем здесь оказался и как ему дальше быть, чтобы ответить на обращенные к нему взгляды.

– Ладно, прочту, – сказал он. – Так и быть... Авось что-нибудь из этого получится... Поехали, – сказал он самому себе.

Пьем за здоровье, пьем за встречу,

За одоленье всех преград!

И льются пламенные речи,

И я тебе, и ты мне рад...

Но, помня горькие примеры,

Свои помятые бока,

Вот главный тост – за чувство меры,

Мне незнакомое пока.

Жора неловко поклонился, помолчал.

– А знаешь, стихи-то – ничего, – сказала Жанна.

– Обалденные стихи.

Жора снова заговорил в микрофон:

На берегу, на пляже, из бокала

Мы пили крепкое вино.

А возле нас волна ласкала

Песочно-галечное дно.

К закату солнечного света,

Почуяв бодрости приток,

Я начал говорить про ЭТО,

Ты ж стала говорить про то,

Что я тебя совсем не знаю,

Еще бы надо закусить,

Что мужу, мол, не изменяю,

Неплохо бы еще испить...

Я взял еще. А к ночи где-то

Вино дает обратный ток —

Ты стала говорить про ЭТО,

Я ж – ни про ЭТО, ни про ТО.

Жора продолжал читать стихи, захмелевший лейтенант смотрел на меня с пьяной пристальностью, как смотрят на человека, который двоится в глазах, и ты не знаешь, какой из двух сидящих перед тобой – настоящий. Я понимал, что раздваиваюсь у него не только после алиготе, на которое лег коньяк, но и в его уголовных папках. У меня тоже было не все в порядке со зрением и по той же причине – алиготе плюс коньяк. Рядом сидела Жанна, в полумраке светилось ее загорелое плечо. А потом я вдруг осознал, что Жора давно рядом, гремит оркестр, и Слава, слушая звериные рыки из динамиков, получает неизъяснимое наслаждение. Видимо, он был человеком более современным.

А потом Жора пригласил Жанну танцевать.

И здесь произошло маленькое событие, почти неуловимое, почти незаметное. Когда поэт склонился в полупоклоне перед Жанной, а это было для нее полной неожиданностью, она дернулась было оставить сумочку на месте, но тут же, спохватившись, снова ее взяла, хотя лучше будет сказать – схватила. И пошла танцевать с сумочкой. Но Жора привык к другим манерам. Спокойно и твердо он взял сумочку из рук Жанны и, поскольку она была на длинном ремешке, повесил ее на спинку стула.

И повел женщину в танцующий круг.

Я сидел, отодвинувшись от стола, закинув ногу на ногу, и руки мои лежали на коленях. Но что-то меня зацепило, что-то ворвалось внутрь хмельного моего сознания, и прошло несколько минут, пока я сообразил, в чем дело.

Сумочка!

Когда я это осознал, у меня не осталось никаких сомнений, я твердо знал, что делать. Опустив руки, я в полумраке ресторана нащупал сумочку. Она висела совсем рядом, и открыть ее не составляло труда. Я смотрел на Жанну, она смотрела на меня, мы были едины, пальцы мои в эти же самые секунды, нащупав несложный замочек, спокойно отодвинули один шарик относительно другого и скользнули в сумочку.

У меня не было никаких ожиданий или предчувствий. Просто сработало нечто криминальное, тем более что рядом, с другой стороны стола, сидел бдительно-рыжий лейтенант и что-то говорил мне о своей опасной работе.

Едва пальцы мои погрузились внутрь сумочки, я сразу нащупал, сразу узнал, сразу протрезвел – у меня в руке был холодный ствол пистолета. Я нащупал даже насечку рукоятки, кнопку предохранителя.

Танец кончился, Жанна, счастливо улыбаясь, шла к столику, за ней, поддерживая ее под локоток, шел не менее счастливый Жора. И я счастливо улыбался, глядя на них. А пальцы мои в это время, покинув криминальные внутренности сумочки, легонько соединили два шарика. И я не столько услышал, сколько почувствовал – замочек легонько щелкнул.

Чтобы оправдать свои опущенные вниз руки, я подхватил стул снизу и чуть сдвинулся в сторону, чтобы Жанне было легче пройти на свое место.

Она пытливо посмотрела мне в глаза – то ли там выражение, которое она оставила несколько минут назад? Выражение оказалось точно таким же, и она успокоилась. Тем более что сумочка опять лежала у нее на коленях, на загорелых коленях, по форме чем-то напоминающих большие, зрелые яблоки.

Может быть, даже антоновку.

– Твои колени напоминают большие спелые яблоки, – сказал я, наклонившись к Жанне. – Может быть, даже антоновку, – иногда совсем неплохо озвучивать свои мысли – это создает ощущение искренности.

– Неплохо, – зарделась Жанна. – Мне нравится. Продолжай.

– Здесь?!

– А ты что имеешь в виду?

– А ты? – спросил я.

Она некоторое время молча смотрела мне в глаза, потом положила легкую свою ладошку мне на колено и чуть сжала. И я понял – будет ночь и будет утро.

– Хотите для вас двоих прочитаю стихи? – Жора все видел, все понимал.

– Да, – сказала Жанна.

Я на юге, я у моря —

Восхитительный обман!

Груз семейный на просторе

Растворился, как туман.

У брегов волна седая

Прерывает свой напев,

Рядом, бедрами играя,

Ходят стаи юных дев.

Слово за слово – общенье,

Начинается роман.

И для полного сближенья —

Славы Ложко ресторан.

А наутро, изможденный,

Просыпаюсь, чуть дыша,

Голый, неопохмеленный

И к тому же без гроша...

Что вы на это скажете?

– После таких стихов... нам пора уходить, – добавил я.

– Как я вас понимаю, – простонал Жора.

Выговский не жалел денег на обустройство фирмы. Приобретение и ремонт старого особняка обошелся ему в миллион долларов, даже чуть побольше. Теперь он мог приглашать в свой кабинет людей любого пошиба, просто любого. Если бы вдруг у него в гостях оказался президент страны, Выговский все равно выглядел бы достойно. Его ближайшие соратники тоже сидели в кабинетах, ничуть не уступающих министерским. Ему удалось даже отвоевать у городских властей небольшую площадку перед домом под стоянку машин. Он велел мастерам замостить ее фигурными плитками, поставить невысокий забор из кованых кружев, на новые дубовые двери прикрепить роскошные медные ручки. На решетки для окон Выговский тоже не поскупился. Как и на камеры кругового обзора – охрана внутри здания прекрасно видела все, что происходит снаружи. Сразу было видно – здесь расположена фирма богатая, процветающая, могущественная.

По стране открывались все новые магазины «Нордлеса», работали пилорамы, уходили через Босфор суда с лесом, брусом, досками – все международных стандартов. Новый сотрудник фирмы Курьянов обеспечивал бесперебойную отправку грузов в самом щадящем режиме.

Но и аппетиты его росли.

А не надо бы ему жадничать, не надо бы...

Жадность фраера погубит.

Как и прежде, правой рукой Выговского был Здор – он единственный имел право входить к нему без предупреждения. Но пользовался этим своим преимуществом чрезвычайно редко, прекрасно понимая – не надо злоупотреблять, не надо.

Охрана особняка на внутренних мониторах давно заметила странного человека, который вот уже несколько раз проходил мимо, но не останавливался, хотя на окна смотрел пристально, поворачивая голову, насколько позволяли шейные позвонки. И когда, появившись в очередной раз, он направился к входу, его уже ждали.

Раздался звонок – человек нашел нужную кнопку.

– Слушаю вас, – проскрежетало из встроенного динамика.

– Мне к руководству.

– Вы договаривались?

– Нет.

– В таком случае руководство не может вас принять.

– Речь идет о миллионах долларов. Доложите, пожалуйста.

Сначала охранник доложил о посетителе Здору, тот выслушал, подумал и отправился к Выговскому.

– Игорь... Какой-то тип говорит о миллионах долларов.

– Где он? – спросил Выговский.

– На пороге.

– Ты его знаешь?

– Нет.

– Кого он спрашивает?

– Руководство. Не называя фамилий.

– Миллионы долларов? Он так и выразился?

– Ребята сказали, что именно так.

– Хорошо, – Выговский передернул плечами, – пусть обшарят и пропустят.

Здор тут же связался с охраной.

– Обшарить и доставить.

Через несколько минут посетитель сидел в приемной на краешке стула, сжав коленки и положив на них плоский чемоданчик. Рассматривая его на экране монитора, Здор и Выговский не видели никаких следов волнения, каких-то приготовлений к разговору, посетитель даже не смотрел по сторонам, хотя посмотреть было на что – картины на стенах, красивая секретарша, современная мебель. Но нет, все это гостя нисколько не интересовало.

– Чудной какой-то хмырь, – пробормотал Здор. – Я пойду?

– Оставайся, – сказал Выговский и нажал кнопку звонка, разрешая секретарше впустить посетителя.

Через несколько секунд тот просунул голову в приоткрытую дверь и вопросительно посмотрел на Выговского, сидевшего за большим столом. Он сразу распознал в нем начальство.

– Входите. Садитесь, – Выговский предложил гостю расположиться у приставного столика.

– Спасибо, – тот сел все с той же невозмутимостью. Чемоданчик поставил у ног, не решившись положить на стол. Впрочем, вполне возможно, что в чемоданчике не было ничего, что понадобилось бы для разговора.

– Слушаю вас внимательно.

– Мне бы хотелось поговорить... Без свидетелей.

– Я доверяю этому человеку, – Выговский поднял брови. – Это один из руководителей нашей фирмы, можно сказать, второе лицо.

– Я, конечно, дико извиняюсь, – впервые в голосе посетителя прозвучали слова если и не хамские, то с явной вульгаринкой. – Я доложу вам причину своего визита, а вы, если пожелаете, конечно, можете этого господина пригласить снова. Возражать не буду.

Выговский некоторое время молчал. Он не привык, чтобы в его кабинете люди вели себя столь самоуверенно или, лучше сказать, независимо. Это озадачивало.

– Хорошо, – сказал Выговский. – Миша, подожди в приемной. Не уходи, ладно?

Здор вышел, подчеркнуто плотно закрыл за собой дверь. Выговский вместе с креслом чуть повернулся к посетителю.

– Простите, но вы забыли представиться, – сказал он.

– Это неважно.

– Даже так?

– Видите ли, это в самом деле не имеет никакого значения – кто я, что я, как я... Считайте, что я никто и звать меня никак.

– Говорите, я слушаю, – сказал Выговский, но напряглось у него все внутри, напряглось и зазвенело ноткой тревожной и опасной.

– Важно то, кого я здесь представляю.

– Кого же вы представляете?

– Я представляю тех пятерых.

– Не понял? – сказал Выговский, но побледнел. Он догадался, о чем пойдет речь.

– Я говорю о тех, кто остался в гостинице «Россия». Их там осталось пятеро. Пять молодых прекрасных трупов.

– Что вы хотите от меня?

– Миллион за каждого. Итого – пять миллионов. Долларов, естественно.

– А почему вы решили, что именно я должен вам отдать эти деньги? Какое я вообще имею к этому отношение?

– Видите ли, Игорь Евгеньевич, – посетитель, оказывается, знал, как зовут Выговского, видимо, все-таки к разговору подготовился. – У меня нет доказательств вашей причастности к трупам на ковровом покрытии гостиничного номера, – посетителю был не чужд слог высокий, даже выспренний. Но странное дело, именно эти куражливые слова убедили Выговского в серьезности разговора. – А если бы у меня доказательства были, все равно я бы их не представил. Нет надобности. Пустое это. Я человек простой, живу скромно, летаю низехонько, над самой землей, небесные, горные выси не для меня. Впрочем, некоторые выражаются точнее – не горные выси, а горние. Люди добрые попросили вас навестить – я навестил. Попросили произнести некоторые слова – произнес. Все, что скажете, запомню и тем добрым людям, которые обратились ко мне с просьбой, все в точности передам. Поэтому говорить о подробностях не будем. Не уполномочен, видите ли. Да, не уполномочен, – повторил человечек с серым лицом и наглаженными брючками. Да-да, брючки у него были свежевыглаженные – это Выговский сразу заметил. Знал он, прекрасно знал людей, которые любят четкие стрелки, а если брючки еще и с манжетиками, если они еще и заужены книзу, если слегка поношены... Все ясно.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросил Выговский и нажал невидимую для посетителя кнопку звонка.

Вошел Здор.

– Садись, Миша. Этот человек хочет получить пять миллионов долларов.

– Я тоже.

– Он говорит, что хочет получить миллион долларов за каждый труп, обнаруженный некоторое время назад в гостинице «Россия». Что-то похожее, по-моему, недавно передавали по телевидению.

– И что же, настаивает? – вежливо спросил Здор.

– Нет, – вмешался в разговор посетитель. – Настаивать я не уполномочен, – он опять повторил это слово. – Я уполномочен поставить в известность и получить ответ. Эти люди... Погибшие от пуль злодея... Приехали в вашу фирму. Была назначена встреча с вашим представителем. Тогда речь шла о гораздо меньшей сумме. Но точно в назначенное время вместо представителя пришли убийцы. И расстреляли всех пятерых. Сейчас их ищет милиция. Думаю, не найдут.

– Почему вы так решили?

– Такие люди долго не живут.

– А если мы сейчас сдадим вас в милицию за шантаж? – cпросил Здор несколько нервно.

– Не возражаю, – улыбнулся посетитель, показав железные зубы. – Но тогда сумма увеличится до шести миллионов. Долларов, – добавил он как бы из опасения, что его неправильно поймут.

– Может быть, вы хотите еще что-нибудь добавить? – спросил Выговский, понимая, что любой его конкретный вопрос будет истолкован как признание, может быть, даже как улика. Косвенная, но все-таки улика.

– В случае, если вы согласитесь заплатить деньги, вопрос будет исчерпан.

– Продолжайте, – сказал Выговский, хотя на языке у него вертелся другой вопрос – «А если не заплатим, что будет?».

– В случае, если вы платить откажетесь, те добрые люди, которые послали меня сюда, оставляют за собой право принимать решение. В чем оно будет заключаться, не знаю, но они сказали, что ответ будет адекватным... Другими словами: соответствующим тому, что произошло.

– Мне знакомо слово «адекватность», – раздраженно ответил Выговский и посмотрел на Здора – как, дескать, быть?

– Вы утверждаете, что вам незнакомы люди, пославшие вас сюда? – спросил Здор.

– Да, так можно сказать, – гость и подтвердил, и одновременно отверг предположение Здора.

– И часто приходится выполнять такие поручения?

– Если говорить о размере вознаграждения, то впервые.

– Какая доля обещана вам? – Выговский задавал пустые вопросы, пытаясь оттянуть время, собраться и ответить хоть что-то внятное, твердое.

– Если сдадите меня милиции, то из того миллиона, на который увеличится требуемая сумма, мне обещано сто тысяч. Долларов, естественно. Если же обойдемся без милиции, то мое вознаграждение будет несколько меньше.

– Хороший заработок, – пробормотал Здор. – Вы не боитесь, что вас обманут?

– Нет, не боюсь. Меня нельзя обманывать.

– Почему?

– Опасно. Если вы затрудняетесь что-либо ответить немедленно, – с некоторой церемонностью в голосе проговорил посетитель, – то я могу подождать в приемной, – он видел необязательность вопросов Выговского и Здора, он вообще прекрасно понимал все, что происходит в кабинете.

– Да, так будет лучше, – сказал Выговский. – Подождите в приемной. Надолго не задержим.

– Вы можете задержать меня настолько, насколько нужно. Главное – чтобы мы решили вопрос, – и опять какая-то мертвящая церемонность прозвучала в словах посетителя. – Ко взаимному удовольствию.

– Удовольствие вы предлагаете сомнительное, – сказал Выговский.

– Чтобы уж все между нами было сказано, – гость остановился в дверях, – то могу уточнить... Удовольствие, которое я упомянул... Называется жизнью.

– А неудовольствие? – вырвалось у Здора.

– Неудовольствие – это смерть. Естественно, – гость извиняюще улыбнулся, сверкнув железными зубами, бесшумно закрыл за собой дверь.

Некоторое время Выговский и Здор молчали, глядя друг на друга. Потом Здор молча показал на оставшийся у стула чемоданчик. И приложил палец к губам, дескать, надо молчать. В чемоданчике может быть магнитофон, радиопередатчик – все что угодно. Не зря же он оставил его здесь. Выговский молча сделал отбрасывающий жест рукой в сторону двери.

– Понял, – пробормотал Здор и, осторожно взяв чемоданчик за ручку, вынес его в приемную. – Вы забыли прихватить с собой имущество, – сказал он посетителю, ставя чемоданчик рядом с ним.

– Извините, – приподнялся тот. – Мне подождать?

– Мы же договорились.

– Извините, – опять приподнялся человечек со стула, как бы опасаясь, что его сидение будет истолковано как невоспитанность.

Вернувшись в кабинет, Здор упал в глубокое кресло и, закинув ногу на ногу, уставился в окно. Говорить было не о чем. Обсуждать и прикидывать варианты, возможности тоже не было никакой надобности. Все было сказано предельно ясно. Единственное, что можно было сделать в сложившемся положении, – это принять решение новое, свежее, может быть, отчаянное. Во всяком случае, оно должно быть неожиданным. Здор и Выговский думали именно над этим – как поступить свежо и неожиданно.

– Надо бы Мандрыку позвать, – обронил Здор.

– Позови Мандрыку, – безразлично проговорил Выговский.

Здор легко поднялся, подошел к столу, поднял трубку секретарши.

– Люся... Мандрыку в кабинет.

Мандрыка вошел через три минуты.

Закрыл за собой дверь, окинул взглядом соратников, сел в свободное кресло.

– Проблемы? – спросил он.

– В приемной сидит тип, который требует по миллиону долларов за каждого... Из «России», ты знаешь.

– Их человек?

– А если, говорит, со мной что-нибудь случится, это с ним, значит, то наш долг поднимется до шести миллионов, – пояснил Здор.

– Грозился?

– Нет. Мило так пояснил, что речь идет о жизни и смерти. Мимоходом, ненавязчиво.

– Может, пудрит мозги? – предположил Мандрыка.

– Не похоже.

– А это неважно – похоже, не похоже... Проверить надо.

– Надо, – кивнул Выговский. – Наша задача – протянуть время. Как можно дольше.

– Можно выдвинуть еще одно условие... – Мандрыка помолчал, пошевелил в воздухе пальцами, как бы на ощупь проверяя качество своего предложения. – Надо сказать, что мы согласны иметь дело только с первыми лицами.

– Неплохо, – кивнул Выговский. – Совсем неплохо. На том и остановимся. Но! – Указательный палец Выговского уставился в лоб Здору. – Все охранные службы в полную боевую готовность. Понял?

– Игорь! Да сюда и так никто не просочится!

– Но этот тип вошел!

– Да мы сами его и запустили!

– Зови!

Человечек, как и в первый раз, сначала приоткрыл дверь, просунул в щель прилизанную свою головку, вопросительно посмотрел на Выговского.

– Заходите, – сказал тот.

Человечек вошел, осторожно приблизился к приставному столику, присел на краешек стула, положил свой чемоданчик на колени и, подняв голову, посмотрел на Выговского почти с преданностью, с готовностью выполнить все, что тот скажет, запомнить каждое его слово. Но робости во взгляде не было, зато чувствовалась тщательно спрятанная усмешка. Посетитель знал, что от его предложения отказаться трудно.

– Мы вот тут посоветовались... То, что вы сказали... Достаточно неожиданно, – Выговский тщательно подбирал слова, следя за тем, чтобы не выскочило невзначай признание, покаяние, сожаление. Ничего этого быть не должно.

– Да-да, – закивал человечек, подбадривая Выговского, поощряя, как бы желая прийти на помощь в столь сложном для хозяина кабинета положении.

– То, что вы сказали... Смахивает на обычный шантаж и вымогательство. Вам не кажется?

– Вполне возможно, – легко согласился гость. – Да, смахивает. Но только внешне. Суть-то в другом... Случилась беда... По неосторожности, по неопытности, да мало ли какая причина может быть... Погибли люди. У каждого дети, семьи, нарушены деловые связи... Кроме всего этого, существует и самое обычное чувство справедливости, согласны? А на что смахивают мои слова, может быть, не совсем удачные слова... Так ли уж это важно? – Наконец человечек усмехнулся, уже не скрывая этого.

– Так вот, ответ таков... Мы можем иметь дело только с первыми лицами. Еще лучше – с первым лицом. Никаких посредников, посланников, гонцов и прочих. Я внятно выражаюсь?

– Выражайтесь, как вам будет угодно. Внятность в ваших словах ощущается. Но предложение неприемлемо.

– Почему?

– Вспомните гостиничный номер после посещения ваших ребятишек... Одно это воспоминание заставляет быть осторожным.

– Как нам тогда убедиться, что вы действительно кого-то представляете?

– Видите ли... – Человечек задумался, но его заминка была вызвана не растерянностью, вовсе нет, он прикидывал – можно ли этим людям, сидящим перед ним, сказать все, что знает, все, что может сказать. И, видимо, решился. – Видите ли... Я могу представить доказательства. Естественно, вас не устроит бумага с подписями и печатями? Изготовить подобный документ нетрудно, так ведь?

– Продолжайте, – сказал Выговский.

– Доказательства, которые убедят... Они ведь могут оказаться... Крутоватыми.

– В каком смысле? – Выговский не сразу понимал причудливые выражения посетителя, хотя выражался тот достаточно точно, никакой двусмысленности в его словах не просматривалось, все предельно откровенно.

– Вам кое-что удалось доказать в гостинице... Доказательства пославших меня людей могут иметь такой же характер.

– Пужаете? – спросил Мандрыка.

– Ни в коем случае! – замахал ладошками гость. – Такой задачи передо мной никто не ставил, а сам я от своего имени запугать никого не могу. Не дано. Если речь идет о прямом контакте... Это может быть телефон. Или же встреча на наших условиях.

– Что же это за условия?

– Мы назначаем время, место и прочие мелкие подробности. Пожалуйста.

– Наше помещение вас не устраивает?

– Естественно.

– Почему?

– Я уже ответил на этот вопрос. Должен сказать одну вещь... Мы провели большую работу и убедились, что недооценили вас. Вы нас поправили. В гостинице. Теперь у нас открыты глаза, мы знаем, с кем имеем дело. И готовы к сотрудничеству.

– И начинается это сотрудничество с пяти миллионов долларов? – спросил Мандрыка.

– Не сразу, можно постепенно. Но первый взнос должен составлять не менее пятидесяти процентов от заявленной суммы.

– Кем заявленной? – не выдержав, нервно спросил Здор.

– В данном случае мною... С вашего позволения.

– Так, – сказал Выговский – ни одно другое слово не подвернулось на язык.

– Я чувствую, что вы не можете ответить немедленно, – сказал гость. – Не торопитесь. Подумайте. Прикиньте свои возможности. Я позвоню через несколько дней, и вы будете более готовы к разговору серьезному и конкретному. Допустим, послезавтра. Годится? – Он поднялся.

– Что у вас в этом чемоданчике? – неожиданно спросил Здор.

– А ничего, – улыбнулся человечек простодушно. – Он пустой. Я беру его с собой для солидности. Когда в руках что-то есть – это всегда вызывает уважение к человеку.

– К вам? – спросил Мандрыка.

– В данном случае ко мне, – опять улыбнулся гость. – Мусульмане четки перебирают, дети в носу ковыряются, а я чемоданчик с собой ношу. – Посетитель щелкнул замочками и откинул крышку – внутри не было ни единой бумажки.

Почти беспомощный, почти глуповатый показ пустого чемоданчика больше всех слов и угроз убедил Выговского в том, что дело затевается опасное, что человечек этот действительно представляет людей, готовых на многое.

Все слова были сказаны, гость с прилизанными волосиками великодушно давал им время подумать. Видимо, и это было заранее оговорено с заказчиками. Маленькая его уступка тоже подтверждала – за ним стоят крутые ребята. Пять трупов в гостиничном номере – после такого люди могут идти на что угодно.

Со святым чувством возмездия.

Отдать им эти миллионы? И все начинать с нуля? Можно, но...

Это ведь удавка.

Получив пять миллионов, они не отступятся и затянут петлю навсегда. Проблема именно в этом. Нельзя принимать их условие, просто нельзя.

– Пусть подумают ваши ребята о встрече, – сказал на прощание Выговский.

После ухода посетителя некоторое время все молчали, изредка поглядывая друг на друга. Каждый словно хотел определить – как далеко готов зайти другой.

– Ну, что сказать, – наконец произнес со вздохом Выговский, – надо объявлять общий сбор. Пусть все проникнутся. А то ведь они только и думают, на сколько мы их обманули. Миша, – повернулся он к Здору, – это на тебе. Вызывай срочно Славу Горожанинова, Колю Усошина, хватит с зэками якшаться, пусть передохнет маленько. И Сережу Агапова.

– А Курьянова?

– Давай и Курьянова... Пусть знакомится с народом, проникается нашими проблемами. Я подозреваю, что Гущина он убрал.

– И сомневаться не надо, – обронил Мандрыка. – Все было состыковано с точностью до часа. Не успели объявить по телевидению, а от него уже звонок – предлагает услуги. Откуда у него наши телефоны, имена, отчества и прочие подробности? Он хлопнул мужика, тут и думать нечего.

– Если он такой крутой, пусть займется этими, – Выговский кивнул в сторону стула, на котором недавно сидел человечек с прилизанной головкой и пустым дешевым чемоданчиком.

– Не надо бы ему этим заниматься, – сказал Мандрыка. – Рановато. Пусть маленько пообтешется, потрется среди нас. А то...

– Не понял, – повернулся к нему Выговский.

– Если он хлопнул Гущина, то и мы для него не слишком большая ценность. Я бы его вообще не вызывал. Пусть на отшибе побудет. Присмотреться надо.

– Не получится, – сказал Выговский. – Через два дня он будет здесь. Звонил сегодня.

– Ломится мужик, – сказал Мандрыка. – Торопится.

– А чего нам корячиться, – сказал Здор. – За ним порт. Такими вещами не разбрасываются. Другое дело... Вы меня, конечно, простите... Нам нужен Усошин? Нужны его зэки? На нас три леспромхоза работают. И у них бревнышки потолще. Евростандарт.

– Что ты предлагаешь? Кинуть Колю?

– Не то чтобы кинуть, – Здор несколько сник под холодным взглядом Мандрыки. – Но задуматься никогда не мешает.

– А ты, Игорь?

– Я бы не спешил. Николай надежный мужик. И нас до сих пор не подводил. Ни в чем.

– Согласен, – кивнул Мандрыка.

– Виноват, – Здор куражливо развел руками, понял, что остался в одиночестве и не знает, как выкрутиться из неловкости. – Виноват, – повторил он.

– Бог простит, – сказал Мандрыка, и не было в его голосе улыбки, не было прощения.

И Здор это почувствовал. Подошел к поднявшемуся из кресла Мандрыке, похлопал его по плечу, усмехнулся как смог.

– Ты, Вася, не имей на меня зуб, ладно?

– Я? – удивился Мандрыка. – На тебя?! – еще больше удивился он. – Зуб?!! Миша, ты чего? Буксуешь?

– Замнем для ясности, – подвел итог Выговский, но все поняли – непростые слова прозвучали в конце разговора, совсем непростые.

Странная публика собиралась в ресторане Славы Ложко. Вроде бы люди как люди, так же пьют, так же едят, разговаривают, когда молчит музыка, и намертво замолкают, когда раздаются взрывоподобные рулады со сцены, – пустыми глазами смотрят в кирпичную стену перед собой и уносятся куда-то, где тихо и прохладно, уносятся, оставляя здесь, за столом, свое потное, упившееся тело. А едва замолкает грохот, души вновь возвращаются в свои постылые тела. Так вот, несмотря на то что публика вроде бы самая обычная, таковой она вовсе не является. В каждом посетителе таится что-то от истории самого Славы, его прошлого, а то и будущего.

В тот вечер, когда я снова оказался в зале, в нем за поворотом, у открытой террасы с видом на Карадаг, за сдвинутыми столами сидели две компании. Веселились и произносили тосты мужики, блистали женщины, не больно хороши, не больно, но блистали чем могли. После третьей рюмки кто угодно заблещет, заискрится, заиграет имеющимися цветами радуги.

Мы со Славой сели в сторонке за маленький столик тоже с видом на профиль Волошина, на пустынный, холодный уже пляж, где маялись несколько посиневших «моржей». Похоже, Слава как-то проникся ко мне, что-то во мне учуял обостренным своим нюхом.

– По коньячку? – спросил он.

– Можно.

Он сделал какой-то жест над головой, и Алла, так похожая на знаменитую когда-то Монику Витти, принесла нам в графинчике коньяк, на тарелочке нарезанный лимон, две маленькие рюмочки, о чем-то пошепталась со Славой и умчалась. Но Слава успел-таки, изловчился шлепнуть ее по виттиевскому заду, Алла подпрыгнула, понеслась еще быстрее, совершенно осчастливленная хозяйским вниманием.

– Хорошая девочка, – сказал я.

– Тебе одной мало? – спросил Слава, глядя на меня подозрительно и недовольно.

– Более чем достаточно.

– Тогда нечего на чужих глазеть.

– Они тут все твои?

– Все.

– Дай бог тебе здоровья, – я поднял свою рюмку, и Слава наконец улыбнулся, простив меня за неуместную похвалу Алле.

– Пока хватает, – сказал он. – Видишь эти компании? – спросил он, показав в конец террасы. – Как они тебе?

– Нормальные ребята.

– Присмотрись повнимательнее – может, чем-то отличаются? Хоть чем-то?

– Ничего такого не замечаю, – сказал я. – Женщины... И за одним столом, и за другим... Ты бы не взял их в свой ресторан.

– Поэтому они здесь только в качестве посетителей, – ухмыльнулся Слава. – А теперь послушай, – он наклонился, приблизившись ко мне через стол. – Те, что у самой стены, – феодосийские воры. Среди них несколько крутых авторитетов. А ближе сюда – менты. Тоже из Феодосии. И не просто менты – руководство уголовного розыска.

– А как они здесь оказались?

– Мои друзья, – невозмутимо ответил Слава. – А для друзей, как ты успел заметить, здесь всегда найдется и стол, и кров. И даже кое-что еще, – он так пристально посмотрел на меня, что я догадался – Монику Витти имеет в виду. – Поделиться?

– Как-нибудь в другой раз.

– А сегодня я и не предлагаю.

Обе компании продолжали веселиться, мужчины разливали вино и коньяк, женщины весело хохотали, иногда все склонялись к центру стола – обсуждалось что-то закрытое, предназначенное не для всех, не для каждого уха.

Потом началось то, что и должно было произойти. Задумчивый парнишка из воровского застолья пригласил танцевать полненькую тетеньку с соседнего стола, а опытный опер, как объяснил Слава, не поднимаясь со своего места, протянул руку, тронул женщину, сидящую за соседним столом, кивком головы пригласил пройтись к эстраде.

Прошло совсем немного времени, и оба стола опустели – все отплясывали на каменных плитах под грохот динамиков и песню светленькой девчушки, голос которой, усиленный динамиками, напоминал рев заводского гудка, сзывающего рабочих на смену. Когда танцующие вернулись к своим столам, то не все, не все сели за свой стол, кое-кому больше понравилось у соседей. Все так же весело смеялись женщины, мужчины наполняли бокалы, иногда склоняясь к центру стола пошептаться, поделиться чем-то важным. И никого не смущало, что компании уже переполовинились, и, судя по оживлению за столами, было ясно, что многие из них знакомы давно и достаточно близко.

– И часто они вот так собираются? – спросил я у Славы.

– Случается, – коротко ответил он.

– Они как – договариваются о совместной встрече?

– Конечно, нет. Сегодня вот столкнулись... Какая-то у них совместная дата.

– Здесь не ссорятся?

– А чего им делить, – удивился Слава. – У меня места всем хватает. А кроме того, люди-то одного пошиба. Ну, случился в жизни казус – оказались по разные стороны баррикады... А Гражданская война? Братья, даже братья воевали друг с другом – кто у белых, кто у красных... Сейчас то же самое. Видишь, как им хорошо друг с другом! Хочешь познакомлю? И с теми и с другими? Хорошие ребята, ты им понравишься. Я вижу, ты мужик непростой, что-то есть у тебя в прошлом... А может, в тебе зреет какое-то будущее, а? – Слава пристально уставился мне в глаза.

– Скорее всего, и то и другое, – ответил я и только сейчас увидел, что за воровским столом, опьянев и приспустив галстук, сидит мой знакомый рыжий лейтенант и, положив руку на плечо рыжей женщине, что-то доверительно шепчет на ухо. Судя по блуждающей улыбке женщины, он говорил совсем не об уголовных делах, похоже, он склонял ее к делам совершенно иным. И она принимала его шепот вполне благосклонно. Было ясно, что речь между ними шла о времени и месте. Остальное было уже решено.

Подняв голову, лейтенант долго всматривался в меня и, наконец узнав, погрозил указательным пальцем. Дескать, знаю я о тебе кое-что, дескать, только доброта моя позволяет тебе сидеть здесь и наслаждаться изысканным обществом.

– Твой знакомый? – спросил Слава.

– Допрашивал.

– По какому поводу?

– По поводу трупа.

– И что?

– Отвертелся.

– Он или ты?

– Похоже, мы оба отвертелись друг от друга.

– Цепкий парнишка.

– Видишь, как к бабе прицепился.

– Я не о том.

– Понимаю, Слава, все понимаю.

– Если будет слишком уж стараться, скажи мне.

– Заметано.

– Наконец-то родное словечко услышал, – усмехнулся Слава и пошел к стойке по ресторанным своим делам – выпивка, как я заметил, закончилась и на одном столе, и на другом. Менты и воры уже начали обмениваться – вино на водку, водку на коньяк, хлеб на салат.

Этого Слава допустить не мог, и еще до того, как вернулся за наш маленький столик, Моника Витти уже несла подносы с бутылками. Некоторое время Слава хмуро рассматривал оживающие столы своих друзей, потом резко повернулся ко мне.

– А ты напрасно позволяешь бабе своей шастать с кем угодно!

– Ты о чем, Слава?

– Черненькая, загорелая...

– Ну?

– Только что пошла с каким-то хмырем в Дом творчества. Смотри, я предупредил своевременно.

– Давно?

– Две минуты назад. Пока я с выпивкой разбирался, они прошмыгнули мимо меня. По набережной. И тут же свернули в узкий проход, знаешь?

– Я пошел, – сказал я.

– Дуй, Женя. Это лучше, чем на моих девочек пялиться.

Только что прошел дождь, и набережная была в плоских мелких лужах. Редкие прохожие шли уже в куртках и свитерах.

Свернув в парк Дома творчества, я не увидел ни Жанны, ни ее спутника. Далеко они уйти не могли, да и не принято в Коктебеле ходить быстро, куда-то спешить или опаздывать. Походка у всех здесь прогулочная, а если кто торопится, на него тут же обращают внимание – что случилось?

Я пересек парк, всю территорию Дома творчества, но Жанны так и не увидел. Не было ее и за воротами с противоположной стороны. Куда она могла деться? Только на базар. Я прошел мимо винных рядов, мимо коньячных, овощных, осетровых, котлетных...

Жанны нигде не было.

Если Слава видел ее две минуты назад... Хорошо, он мог ошибиться и видеть ее четыре, пять минут назад. Но и в том случае ей некуда деться. В эту дождливую погоду... Не в кустах же она прячется с этим хмырем!

И тут я догадался – переговорный пункт!

Я направился через шоссе в обратную сторону. Нет, не ревность меня обуяла, все было гораздо проще. Нащупав в ее сумочке холодный ствол пистолета, я понял, что девочка эта непростая. Затянувшийся отдых Жанны на этих берегах должен иметь какое-то объяснение.

В переговорном пункте я увидел ее сразу – она стояла в открытой кабине лицом к аппарату и уже с кем-то говорила. Да, время, чтобы получить талончик и набрать номер, у нее было.

Отойдя в заросли низких деревьев, я расположился под навесом газетного киоска и стал ждать. Жанна появилась минут через пять. Раскрыв зонтик, она быстро прошла к шоссе, пересекла его почти бегом и тут же нырнула в увитый диким виноградом проход к частным домикам.

Так, теперь я знал, где она живет.

Не торопясь, все тем же коктебельским прогулочным шагом я пересек шоссе, подошел к увитой виноградом калитке, заглянул внутрь – длинный зеленый проход, маленькие домики, низкие двери.

Я вошел в павильон, увитый диким виноградом, и, взяв кружку пива, пристроился у крайнего столика. Отсюда хорошо были видна и дорога, и выход из калитки, в которой скрылась Жанна. Павильон был хорош еще и тем, что сам я оставался за стеной зелени совершенно невидимым.

– Привет, старик! – Кто-то так неожиданно хлопнул меня сзади по плечу, что я вздрогнул. Это был Саша Юдахин, московский поэт. Если кто хотел увидеть Юдахина, мог спокойно идти сюда и, прождав пять минут, десять, наверняка столкнулся бы с ним.

– Привет.

– Ждешь кого?

– Вроде нет.

– Только что встретил твою красавицу.

– Какую?

– А у тебя их сколько? – захохотал Юдахин. Поставив на стул свою громадную сумку, из которой торчали теннисные ракетки, он направился к стойке и уже через минуту сидел за моим столиком с кружкой пива. – Торопилась. Разговаривать не пожелала, стихи мои слушать не пожелала, комплименты хотел ей выдать – не пожелала. Представляешь?

– С трудом, – я был сбит с толку.

– Вы что, поцапались?

– Да нет...

Как же она сумела выйти со двора так, что я не заметил? Значит, там есть второй выход? Но зачем ей пользоваться вторым выходом? От меня скрывалась? Зачем? И откуда ей было знать, что я иду по следу? Кто-то предупредил? Не тот ли хмырь, о котором говорил Слава? Он мог заметить меня на переговорном пункте, а когда Жанна закончила говорить, предупредил ее обо мне...

Могло такое быть?

Похоже, так все и было. Но как я мог ее упустить, если не отрывал взгляда от заросшей виноградом калитки?

Саша рассказывал, где лучше брать молоко, как выбирать помидоры, показал кусок мяса, который взял для поджарки – оказывается, у него здесь свой дом и он жил в Коктебеле с полгода – с ранней весны до поздней осени.

– А раньше ты встречал Жанну? – спросил я его.

– Нет, она недавно появилась. Приехала сюда загорелой. Если думаешь, что она здесь приобрела столь роскошный цвет кожи... Ошибаешься. На других побережьях побывала в этом сезоне. Мне кажется, мне кажется, – выпятив вперед нижнюю губу, Юдахин с такой пристальностью устремил в пространство голубой свой взгляд, будто видел там какие-то тайные знаки и изображения, – мне кажется, что даже не на одном побережье она побывала до Коктебеля.

У Саши был молодой животик, но теннис делал походку легкой, движения порывистыми, а занятия стихами оживляли взгляд и мысль.

– А сейчас... Ты давно ее встретил?

– Только что! Минуту назад!

– Мы с тобой уже трепемся пять минут.

– Значит, прибавь наши пять минут. Беги! Ты еще догонишь!

Я уже знал, что не догоню. Но решил воспользоваться юдахинским советом.

– Попробую, – сказал я и, опрокинув в себя последний глоток пива, вышел из павильона. Юдахин тут же за моей спиной кого-то окликнул, к кому-то подсел, оглянувшись, я увидел, что он кому-то радостно машет рукой – ему уже было не до меня.

Заросшая калитка, в которую совсем недавно проскользнула Жанна, выходила прямо на улицу, на единственную центральную улицу Коктебеля. Пройдя в нее, я увидел то, в чем можно было убедиться и со стороны, – уйма построек, мелких, нагроможденных одна на другую, бесконечное множество дверей, какие-то низенькие заборчики. На каждой двери – номерок. Видимо, здесь было нечто вроде коммуналки и жильцы сдавали свои конуры приезжим.

Продолжая идти по кривоватому зеленому коридорчику, я изредка встречал хозяев, смотревших на меня с явной надеждой – неужели в конце сезона у них появится постоялец? Проход между тем все круче поворачивал влево, и через некоторое время я опять шел в сторону дороги. Так и есть – впереди забрезжил выход, и когда я миновал последнюю дверь, то оказался прямо на центральной улице Ленина.

И все стало на свои места.

Жанна, конечно, знала об этом проходе и воспользовалась им, чтобы отсечь «хвост», то есть меня. Причем проделала все это просто безукоризненно. Я вспомнил, как, входя в заросшую калитку, она даже сложила зонтик, сунула его в сумку, давая понять, что она дома, она пришла и зонтик ей уже ни к чему. На то, чтобы быстрым шагом пройти весь этот лабиринт, требовалось не больше двух-трех минут, но вышла она уже за поворотом.

Оставался один вопрос – зачем ей понадобились эти игры?

А может быть, это не игры, а суровая необходимость, возможность уцелеть, выжить?

Опять же пистолет в сумочке...

Рыжему лейтенанту она сказала, что провела ночь со мной, хотя я ее об этом не просил. Она меня спасала или себя?

Все-таки есть различие, когда собирается мелкая шелупонь, мечтающая купить подержанный «жигуленок», и когда в одной комнате оказывается публика другая – миллионеры, пусть даже скрытые, тайные. Как далеко, как далеко был тот банкет с шампанским в Центральном Доме литераторов, когда все радовались необыкновенным закускам, непривычному питью. Возбуждала сама обстановка, пустота высокого зала, обилие свежего воздуха, не испорченного дымом плохих сигарет, вонью рыбных потрохов, криками дурными и необузданными. Теперь, посетив рестораны Кипра и Мадрида, Канар и Стамбула, все немного поуспокоились, как бы подустали. Да, наверно, именно это появилось в словах, повадках, даже в походке – этакая изысканная утомленность.

На звонки Выговского съехались все точно в срок, не позже и не раньше. Время для всех вдруг обрело какую-то незыблемую твердость, с ним уже нельзя было поступать как прежде – легко, беззаботно, с безоглядной щедростью. И в глуповатом определении «время – деньги» появился смысл, значение, даже тяжесть.

Агапов приехал на новом джипе, а почему бы и нет? Машина надежная, с хорошей проходимостью, сильная, красивая машина, ее можно загрузить всем, что понадобится в дороге. Французский джип, едва ли не самый большой из всех джипов.

Усошин – на поезде. В мягком вагоне, двухместном купе, которое он занял с красивой девушкой – дерзкой, вызывающей, но при этом послушной.

Курьянов прилетел рейсовым самолетом.

В общем, собрались.

В кабинете Выговского.

Разговаривали сдержанно, здоровались вполголоса, улыбались затаенно. Никто не вскрикивал, не хохотал весело и переливчато, никто не хлопал друг друга по спине и не бросался в чьи-то там объятия. Посверкивали дорогие туфли, вспыхивали в полумраке дорогие галстуки, воздух наполнял запах хороших духов, одеколонов и прочих лосьонов.

Серьезная публика собралась.

Миллионеры.

Особняки в Испании и на Кипре, дачи в Подмосковье, квартиры в лучших домах, внутри Садового кольца.

Выговский толкался в общей толпе, произносил какие-то слова, улыбался, но когда сел за свой стол, все поняли, что пора заниматься делом. Немного суетился Курьянов – всем крепко жал руки, заглядывал в глаза, жарко дышал. Чувствовал себя новичком, хотел понравиться и выдавал, выдавал себя. На него поглядывали усмешливо и понимающе. Ну, хлопнул мужика, завалил, можно сказать. С кем не бывает? Делал бы дело. А дело свое он делал, деньги получал и вслушивался, вслушивался в каждое оброненное слово – проникался.

И это тоже все видели и снисходительно прощали. Проникайся, дорогой, проникайся. А там посмотрим...

– Давно мы не собирались в столь полном составе, – сказал Выговский.

– Надо бы почаще, – быстро вставил Курьянов, и все опустили головы, скрывая понимание – лезет мужик, лезет без мыла. Не надо бы ему вот так возникать, не надо бы...

– Был бы повод, – сказал Выговский. – Суть знаете. По нашей вине случилась беда. В гостинице «Россия». Люди пострадали. Недоработка вышла. Решение было правильное, исполнение... Оставляет желать лучшего.

– Ни фига себе! – дернулся Здор.

– Миша, ты хочешь что-то сказать? – спросил Выговский.

– Виноват, – Здор прижал ладони к груди.

– С нас хотят получить пять миллионов долларов. По миллиону за каждого.

– Послать их! – сказал Курьянов.

– Ты берешься это сделать?

– Обсудить надо... Поприкинуть, – смешавшись, пробормотал Курьянов.

– Вот и я о том же.

– Они сами пришли сюда? – спросил Горожанинов.

– Не приходили. Не звонили. И не возникали никаким образом. Усвоили урок в гостинице. Общаться с нами им показалось опасно. Человечка прислали.

– А может, этот человечек никого не представляет? – спросил Агапов. – Сейчас такие водятся... Появились откуда-то. Раскрутить бы его.

– Обещал представить доказательства.

– Какие?

– Позвонил и сказал, чтобы мы не волновались. Доказательства, дескать, будут достаточно убедительными.

– Пять миллионов – это ни в какие ворота! – воскликнул Курьянов. – Нет таких цен. На нас просто наехали. Беспредельщики какие-то. Отшивать их надо.

Мандрыка сидел в глубоком кресле лицом к окну. Слушать слушал, но головой не вертел и как бы показывал своей нарядной неподвижностью, что это еще не разговор, это все треп, а настоящий разговор начнется позже.

– Что молчишь, Вася? – обратился к нему Выговский.

– Миллион можно отдать, чтобы погасить пожар. Миллион – это нормально. Много, но нормально. И мы такую сумму выдержим без больших потрясений.

– Миллион долларов неизвестно кому?! – Курьянов недоуменно обвел всех гневным взглядом. – Не понимаю!

– Мы можем, конечно, им сказать, что сами разобрались с исполнителями, – медленно проговорил Выговский.

– Не понял? – резко повернулся к нему Усошин. – Это что же получается... Вы сами разобрались с ребятами?

– Получается, – пожал плечами Выговский. – Дело в том, что они тоже запросили за каждого из пятерых... Не так много, но достаточно круто.

– И вы с ними... разобрались? – уточнил Горожанинов.

– Ладно, Коля, проехали! – не выдержал Здор. – Проехали. Успокойся. Они уже никогда у нас ничего не потребуют. Ни сегодня, ни завтра. Вляпались они! Засветились! И мы все оказались на волоске!

– Твоя работа? – спросил Усошин.

– Ладно, Николай, хватит, – вмешался Выговский. – Действительно, дело прошлое.

– Его работа? – продолжал Усошин с непонятной настойчивостью. – Здор их убрал?

– По нашему общему решению.

– Их убрал Здор?

– Да, – наконец произнес Выговский.

– Больше вопросов нет, – Усошин откинулся в кресле и закрыл глаза, словно получил наконец то, чего так долго добивался. – А я и не знал, – проговорил он. – Думаю, куда это мои ребята пропали, почему молчат, почему прячутся... А это, оказывается, Здор с ними разобрался... Надо же, какой молодец. Нехорошо, – пробормотал Усошин, но в наступившей тишине все его услышали.

– Что нехорошо? – спросил Здор.

– Гриша и Валера – мои ребята. И если с ними решили разобраться, я должен об этом знать. А я не знал. Решение принималось без меня. Это нехорошо.

– Да, действительно, накладочка вышла, – примирительно сказал Горожанинов.

– Накладочка? – удивился Усошин. – Хороша накладочка... Но главное сделано – разобрались! – Усошин подмигнул Здору, весело так подмигнул, заговорщицки, чуть ли не половиной лица. Дескать, уж мы-то с тобой знаем, как все надо понимать, уж мы-то с тобой не промах, крутые ребята.

– Не слышу предложений, – напомнил Выговский.

– Я уже предложил, – сказал Мандрыка. – Отдать миллион долларов и закрыть вопрос.

– А ты, Толя? – обратился Выговский к Курьянову.

– Послать подальше. Сколько бы мы им ни дали – это будет только начало. Знаю я эту публику. Нам надо или всем разбегаться в разные стороны, или послать. Предлагаю послать.

Все слушали Курьянова с легкой полуулыбкой – он слишком часто подчеркивал причастность к делам фирмы, к людям, к проблемам, без всякой надобности все время повторял «мы».

– Повидаться бы с ними, – предложил Агапов.

– Уже говорили об этом... Не отказываются, но пока уклоняются. Побаиваются.

– А чего им опасаться?

– Боятся, что гостиничная хохма может повториться.

– Решайте, – пробормотал Агапов.

– Нет, ребята, так не пойдет! – жестко сказал Выговский. – Или мы едины в принятии решений, или нет. Каждое решение должно приниматься сообща. Мы все в равной степени замараны. Никто не должен остаться в стороне, другими словами, никто не должен оставаться слишком уж чистеньким. Это попросту опасно для всех.

– Хорошая мысль. – Усошин все так же сидел в кресле, откинувшись на спинку, глаза его смотрели прямо в потолок.

– Николай, повторяю, произошла накладка, – Выговский услышал негромкие слова Усошина. – У нас не было времени собирать всех и устраивать подобные совещания. Пойми – ребята засветились. Их вычислили.

– Можно было позвонить.

– И на звонок не было времени.

– Так не бывает.

– Тогда садись на мое место, – вспылил Выговский.

– Все мы рано или поздно сядем... На то место или на другое место, – Усошин усмехнулся, нехорошо усмехнулся, имея какую-то свою мысль, свое понимание происходящего.

– Как я понимаю, никто не может ничего предложить? – сказал Выговский.

– Дать бой, – продолжал настаивать Курьянов.

– Мы уже дали бой... И не один... С каждым боем проблем у нас не становится меньше, их становится больше. С каждым боем. Так будет продолжаться и дальше. Я совершенно в этом уверен.

– Они обещали доказательство того, что существуют? – спросил Агапов. – Тогда подождем доказательств.

– Обещали в течение нескольких дней.

– А этот их посланник или представитель... Если ему пальцы в дверь? – предложил Курьянов. – А можно еще кое-что зажать дверьми... Заговорит.

– Он ничего не знает, как мне кажется, – сказал Выговский. – Сознательно подобрали человека со стороны, который бы ничего не знал. Грамотно поступили.

– Будут звонить?

– Не знаю.

– Может быть, письмо подбросят?

– Сомневаюсь. Письмо – это уже след. Миша, – обратился Выговский к Здору, – твое слово.

– Отдать миллион, и пусть катятся. Миллион за пятерых отморозков – это хорошая цена.

– Если откажутся?

– Усилить охрану.

– А если начнут грозить?

– Еще усилить охрану.

– Я склоняюсь к тому же, – сказал Усошин.

– Пусть так. – Выговский передвинул на столе какие-то бумаги, бездумно передвинул, просто чтобы сосредоточиться. – Сергей, – он поднял голову, нашел глазами Агапова. – Ты вроде как шкуру медвежью обещал привезти из диких своих краев?

– Есть шкура! – обрадовался Агапов перемене темы. – Отличная шкура!

– Где же она?

– Привез шкуру! – Глаза Агапова сияли такой неподдельной радостью, будто не он привез медвежью шкуру, а ему привезли. Он был в очередном своем сером свитере с красными узорами, из-под свитера выступал воротник белой рубашки, вьющиеся волосы падали на лоб. К своим сорока годам Агапов умудрился сохранить румянец и выглядел если не красавцем, то где-то совсем рядом, совсем рядом. – Сейчас! – и он рванулся к двери.

– Куда он? – спросил Выговский.

– К машине, – пробормотал Усошин, который чувствовал себя причастным ко всем делам, касающимся Агапова. Все-таки оба из одних мест, оба представляли северный блок фирмы. Поднявшись из кресла, он подошел к окну, отдернул штору. Перед окном простиралась небольшая площадь, уставленная машинами, хорошими машинами.

Сзади к Усошину подтянулись остальные, и все увидели, как большими даже не шагами, а как бы прыжками Агапов пересек площадь, подбежал к своей машине, к роскошному французскому джипу, на котором он за сутки преодолел почти две тысячи километров. Все видели, как он достал из кармана ключи, открыл дверцу джипа, протиснулся внутрь машины, пытаясь достать с заднего сиденья объемистый сверток, перетянутый шпагатом...

А потом, словно на экране, словно понарошку все увидели взрыв – изнутри джипа вырвался огонь, раздался оглушительный грохот, оконные стекла ввалились внутрь кабинета Выговского, осыпав всех стеклянными брызгами, так похожими на брызги шампанского, которые совсем недавно, совсем недавно тоже сверкали в воздухе искрящейся радугой.

Развороченный джип горел, черные клубы дыма поднимались вверх с каким-то злобным торжеством, изломанное, дымящееся тело Агапова, выброшенное взрывом, лежало в нескольких метрах и тоже дымилось, дымилось, как какая-то часть джипа.

И в этот момент прозвенел звонок.

Не отвечая, Выговский поднял трубку и тут же опустил ее на рычаг. Прошло ровно столько времени, сколько требуется на то, чтобы снова набрать номер.

– Да! – отрывисто крикнул Выговский в трубку.

– Простите, пожалуйста, – прозвучал вкрадчивый надтреснутый голос. – Я был у вас несколько дней назад по поводу пяти миллионов долларов... Вы меня помните? Я – никто и звать меня никак...

– Помню.

– Во время нашей встречи вы пожелали получить доказательства серьезности наших намерений.

– Припоминаю.

– Теперь вы их получили. Этого достаточно? Или, может быть, вы захотите...

– Вполне достаточно, – Выговский положил трубку и обвел взглядом все оцепеневшее руководство фирмы «Нордлес», которое молча слушало разговор. – Это они звонили. Спрашивают, достаточно ли нам этого доказательства, – Выговский кивнул в сторону разбитого окна, в которое уже просачивалась гарь пылающего джипа.

– Может быть, он живой? – предположил Здор, показывая на распростертое тело Агапова.

– Живые так не лежат, – сказал Мандрыка. – Ты что, не видишь, у него полголовы нету.

На площадь из здания фирмы выбежали охранники, оттащили от горящей машины тело Агапова, собрались прохожие, толпа все нарастала, а здесь, в кабинете, стояла полная тишина – говорить было не о чем. Потрясенные люди молча наблюдали за суетой на площади.

– А вы сожалели, что приехали напрасно, – сказал наконец Выговский. – Очень кстати приехали. Похоронить надо Сергея.

– Я его с собой увезу, – сказал Усошин. – Там и похороним.

– Да, – кивнул Горожанинов. – Так будет лучше. И вам здесь меньше хлопот. А потом, как я понимаю... Нам бы сейчас не надо вместе собираться.

– Это еще почему? – дернулся Здор.

– Когда люди вместе, требуется меньше взрывов.

– Шкура-то, похоже, сгорела, – неожиданно проговорил Курьянов.

Все с недоумением посмотрели на него, не понимая, о чем идет речь.

В этот момент снова раздался звонок.

– Да, – сказал Выговский.

– Простите, но нас неожиданно разъединили, – снова раздался надтреснутый голос.

– Нет, это я положил трубку.

– Но мне нужно что-то передать пославшим меня добрым людям. Каково будет ваше решение?

Выговский некоторое время молчал, потом покачал трубку на руке, как бы взвешивая, как бы удивляясь ее неподъемной тяжести, и, не добавив ни слова, положил на рычаг.

Девятнадцатый корпус, одиннадцатый номер – даже в звучании этих чисел мне последнее время видится что-то мистическое, но благорасположенное, словно добрый знак. Оба они нечетные, причем даже отдельные цифирьки – и те нечетные.

И вот стою я на лоджии, у самых перил, выкрашенных когда-то, в более состоятельные времена, зеленой краской, слушаю шелест дождя в кипарисах, подо мной сверкают тяжелые зеленые листья лаврового куста, и со все возрастающим ужасом наблюдаю за тем, что происходит на моих глазах.

А происходит следующее.

Рыжий лейтенант набрал где-то чуть ли не роту солдат, человек двадцать, не меньше, выстроил в одну шеренгу прямо у безносого Ленина с неприлично красными губами и велел медленно двигаться в мою сторону, всматриваясь в траву и подбирая все, что они в состоянии увидеть молодыми своими, зоркими, старательными глазами. Окурки, спички, косточки от персиков, пивные пробки, презервативы всех цветов радуги и со всевозможными зверушками на окончании – заячьи ушки, слоновий хоботок, красный колпак шута и даже кулак Майкла Тайсона. А он, лейтенант, потом будет все это осматривать и прикидывать – есть в этих предметах какая-либо ценность для следствия.

И вот вижу, как движется эта шеренга, медленно и неумолимо приближаясь к тому полузасыпанному колодцу, в котором спрятан мой пистолет с глушителем. Но еще до того, как два десятка солдат приблизились к колодцу, я услышал возбужденный крик одного из них. К солдату тут же бросился лейтенант, шеренга рассыпалась, и все столпились у дерева.

Я все понял.

Солдаты нашли пулю в дереве.

Подойдя, лейтенант внимательно осмотрел повреждение на коре, поковырял пальцем, сдвинув бровки к переносице, о чем-то задумался и велел солдатам снова растянуться в шеренгу. Парни неохотно оставили дерево и медленно двинулись к моему колодцу. А лейтенант продолжал выковыривать пулю.

Я решил к нему присоединиться.

– Важная улика?

– А, это вы... – он пристально посмотрел мне в глаза. – Интересуетесь?

– А как же! Осень, событий никаких, а тут все же развлечение... Что они ищут? – спросил я, кивнув на солдат.

– Кто ищет, тот всегда найдет, – невпопад ответил лейтенант, но не мог, не мог удержаться, чтобы не похвастаться находкой. – Видите? – спросил он, показывая на ствол акации.

– А что тут?

– Пуля. Сюда вошла пуля. Так что той ночью здесь происходило настоящее сражение, а вы, наверно, и знать не знали?

– Был пьян, ничего не помню.

– Да, я заходил в стриптизное заведение. Ваши показания подтвердились. Вы действительно выпили на двоих три бутылки коньяка.

– Это только то, что видели официанты, – скромно добавил я.

– Распорядительница сказала, что вы сунули девушкам в трусы...

– Куда? – переспросил я, воспользовавшись секундной заминкой рыжего лейтенанта.

– В трусы, – невозмутимо ответил он. – Вы со своим другом Андреем, который, кстати, исчез после того вечера, не оставив никаких сведений о себе... Странно, да?

– Так что мы с Андреем?

– Вы сунули каждой девице в трусы по сто гривен. Было? – спросил лейтенант таким тоном, будто уличил меня в чем-то кошмарном.

– Возможно.

– В каком смысле?

– Я не помню точно... Но что-то мы им в трусы совали. Может быть, даже деньги.

– Именно деньги. И ничего другого вы не совали. Не надо на себя наговаривать. Вопрос возникает... Какие же должны быть у человека доходы, чтобы взять и вот так запросто двести гривен сунуть в трусы совершенно незнакомому человеку?

– Вы хотите сказать, что это были сотни?

– Все четверо стриптизерок подтвердили. Письменно.

– Им не показалось мало?

– Они сказали, что это нормально.

– Значит, все-таки были сотни... Надо же.

– А вы думали?

– А мы не думали, – улыбнулся я, не выдержав собственной сурово-туповатой гримасы.

– Кстати, эти гривны мы у них изъяли.

– И они отдали?!

– Мы им вручили другие купюры, помельче. Но в сумме столько же. Они не в обиде.

– А зачем вам сотенные?

– На всякий случай. Надо проверить – не числятся ли они среди похищенных, украденных, не поддельные ли они... Ну, и так далее. Не буду же я рассказывать вам обо всех следственных действиях, которые мы проводим в связи с этим убийством.

И лейтенант снова повернулся к дереву и снова начал пальцем ковырять твердую, неподдающуюся кору акации.

– Надо взять стамеску, молоток и вынуть пулю вместе с частью дерева, чтобы не повредить полоски на боковой поверхности пули.

– А если повредить? – Лейтенант уставился на меня немигающим взглядом.

– Вам же надо установить, из какого оружия выпущена пуля, из какого ствола. А если полоски повредить, это определить уже будет невозможно.

– Да? – протянул лейтенант. – Откуда вам известны все эти подробности?

– Не знаю, – ответил я беззаботно. – Сейчас, наверно, каждый все это знает. Криминализация всей страны идет более успешно, чем в свое время электрификация.

– Вы так думаете? – переспросил лейтенант. Я знал этот прием – человек произносит совершенно незначащие слова, а собеседник вынужден что-то отвечать, и кто знает, может быть, по глупости своей, из страха или неуверенности возьмет да и брякнет что-то существенное. Следующими словами лейтенанта будут примерно такие: «Вы в этом уверены? Надо же, как все это интересно» – и прочая словесная шелуха. А я буду что-то отвечать, чем-то делиться, предполагать.

– Вы же и сами это знаете, – ответил я.

– Мне положено по должности обладать этими знаниями. Но вот ваша осведомленность повергает меня в самое искреннее изумление.

– Это пройдет, – сказал я.

– Что пройдет?

– Изумление. И наступит понимание.

– С вами очень интересно разговаривать.

– Я тоже многое почерпнул из наших с вами разговоров.

В это время солдаты, столпившиеся вокруг моего колодца, вдруг заволновались, стали кричать, махать руками и звать лейтенанта к себе, чтобы показать нечто настолько кошмарное, чего он никогда в жизни не видел и наверняка больше не увидит, – такое примерно возбуждение охватило молоденьких солдат.

– Не уходите, – сказал лейтенант, увидев, что я направился в сторону набережной. – Мне нужно еще с вами поговорить. Вы ведь не торопитесь?

– Куда можно торопиться в Коктебеле?

– Тоже верно, – для верности он ухватил меня за рукав и потащил к колодцу. Я уже знал, чем вызваны крики ребят, – наверняка нашли мой пистолет с глушителем. Был ли я огорчен этим, испуган, потрясен...

Нет. Ничуть.

Какое-то безразличие охватило меня.

Нашли? Ну и молодцы.

Удачи вам и побед. На всех фронтах.

Если и был кто потрясен по-настоящему, так это рыжий лейтенант. Когда он увидел, что от толпы солдат отделился парень и, опасливо держа пистолет на вытянутых руках, шагнул к нему навстречу, он даже, кажется, немного отшатнулся. Такой удачи он не ожидал. Лейтенант побледнел от волнения, и его веснушки сделались на лице почти серыми.

– Вот, – сказал солдатик, потрясенный собственной находкой. – Нашли.

– Где? – осевшим голосом спросил рыжий.

– В колодце. Ветками был прикрыт, мусором, бумажками.

Лейтенант почему-то обернулся ко мне и некоторое время рассматривал мое лицо, словно хотел обнаружить на нем какие-то преступные следы.

– Каково? – спросил он, кивнув в сторону пистолета – солдат все еще держал его на вытянутых руках.

– Отличная находка. Это большой успех, – опередив лейтенанта, я шагнул вперед и первым взял пистолет в руки. Чего не бывает, вдруг на какой-то планочке остались отпечатки моих пальцев, вдруг на каком-то изгибе я по неосторожности оставил свои следы. А теперь все они обесценены – и лейтенант, и солдаты видели, как я взял пистолет, я вертел его перед глазами и в конце концов протянул лейтенанту. – Теперь надо провести эксперимент.

– Какой?

– Баллистическая экспертиза.

– Цель?

– Необходимо установить, не из этого ли оружия убит человек, которого вы нашли несколько дней назад.

– И что для этого нужно сделать? – спросил лейтенант, видимо, полагая, что он сатанински хитер и раскалывает меня так тонко и изощренно, что я даже этого не замечаю.

– Необходимо сделать несколько выстрелов из этого пистолета, лучше теми же патронами, которые остались в рукоятке, – я взял из рук лейтенанта пистолет и отщелкнул обойму – вдруг там остались мои отпечатки.

Она была пуста.

Видимо, удивление отразилось на моем лице, и лейтенант это заметил.

– Что с вами? – спросил он.

– Патронов нет. Обойма пуста.

– А почему вы решили, что они должны там быть?

– Ничего я не решал... Просто механически взял пистолет из ваших рук... Вы сами спросили, для чего нужна баллистическая экспертиза. Я ответил.

– Вы не закончили, продолжайте, – усмехнулся рыжий с таким видом, будто понял наконец то, что я давно и успешно скрывал, а теперь, благодаря его хитрости и мастерству, раскрылся.

– Надо несколько раз выстрелить из этого пистолета в песок, например, и сравнить пули с теми, которые вы извлекли из мясистого тела погибшего, – произнес я и спохватился – не надо было произносить слово «мясистый», ох, не надо было. Я даже крякнул от досады. В нечеловеческой цепкости этого рыжего уже убедился.

– Мясистое? – переспросил он, глядя на меня с милой лукавинкой. – Откуда вам известно, что у убитого было мясистое тело? Вы встречались с ним на пляже?

– Нигде мы с ним не встречались... А то, что тело его довольно обильное, было видно, когда он лежал в траве.

Лейтенант взял у меня из рук пистолет, обойму, резко, со щелчком, вогнал ее в рукоятку, еще раз коротко взглянул на меня и обернулся к солдатам.

– Продолжайте.

– Долго нам еще шарить тут? – спросил парень, который нашел пистолет.

– От забора и до обеда, – рассмеялся лейтенант. Потом взял меня под локоток и отвел в сторонку, к клумбе, усадил на скамейку, сел рядом. Пистолет он положил себе на колени стволом в сторону от меня, правильно положил, грамотно.

– Что-то подозрительно часто мы с вами встречаемся, – обронил он как бы между прочим.

– А я живу здесь, в девятнадцатом корпусе.

– Подозрительно часто, – продолжал рыжий, не слыша моих слов. – В утро убийства, у вас в номере, в ресторане Славы Ложко, здесь вот опять... Хватаете пистолет в руки, вынимаете обойму, щупаете ее, оставляете следы своих пальцев... Если вы действительно убили этого человека, то ведете себя очень хорошо.

– Я всегда стараюсь вести себя хорошо.

– Мы прекрасно друг друга понимаем, – он похлопал меня рукой по коленке. – Если на этом пистолете и были ваши отпечатки, то теперь они потеряли свою доказательную силу.

– Вы действительно меня подозреваете?

– А почему бы и нет? По отпечаткам установили, кто был этот человек, – лейтенант кивнул в сторону дерева, под которым нашли Мясистого. – Он в розыске. Наемный убийца. За ним много чего числится. Но здесь он потерпел поражение. Или удача изменила, или нарвался на кого-то более крутого.

– Вы считаете, что я подхожу на эту роль?

– Вполне. Хотите выстрою свою версию... Недоказанную, правда, но достаточно логичную... Хотите?

– Хочу.

– Он приехал сюда ради вас. Видимо, вас не знал, поэтому нашел не сразу. Но нашел безошибочно. Когда вы гудели с голыми бабами в «Душке», он дожидался вас. Вы брели с Андреем, а он шел следом. На набережной не решился сделать свое дело. Хотя погода была неважная, но люди сидели в кафешках, под зонтиками, в кустах... В ту ночь на набережной много было людей. Он уже знал, где вы живете, знал, что у него будет возможность выполнить заказ. Вот в этих зарослях, – лейтенант сделал широкий жест рукой, охватывая пространство от Ленина до колодца. – Вас есть за что убить? – неожиданно повернулся он ко мне.

– Я думаю, что если покопаться, то у каждого найдется нечто такое, за что можно завалить, не раздумывая.

– Ладно, не хотите отвечать, не надо.

– Вы не закончили излагать свою версию, – напомнил я.

– Нет, закончил. На этом мои знания кончаются. Что-то произошло здесь, что-то совершенно непредвиденное. Полторы бутылки коньяка, которые вы якобы выпили... Может быть, вы их действительно выпили, а может, создавали себе алиби. Дело не в этом... Что-то здесь произошло, возле самого Владимира Ильича... Но самое потрясающее во всей этой истории... Знаете, что?

– Не знаю.

– Ваши глаза, когда вы вынули из рукоятки пистолета пустую обойму.

– Надо же, – пробормотал я растерянно, и это были единственные слова, которые я мог произнести в тот момент. Ведь я до сих пор, до этого вот момента действительно не мог прийти в себя от этого открытия. Если кто-то случайно нашел пистолет в колодце, он мог его взять себе, отнести в милицию, спрятать, продать, отдать кому-то... Но оставить без патронов...

В этом была загадка.

Похоже, что кто-то меня здесь знает.

Знает меня настоящего.

Друг он мне или враг?

Это произошло как-то незаметно, как бы само собой – все вопросы, связанные с производством, снабжением, поставками сырья и отгрузкой готовой продукции, даже сбыт этой продукции уже, кажется, не волновали руководство «Нордлеса» слишком уж сильно. Всеми этими делами занимались второстепенные люди – мастера, прорабы, оптовики, торговцы, которых в фирме появилось как-то уж слишком много. У всех у них было дело, все зарабатывали на хлеб, кое-кому удавалось воровать в меру сил и сообразительности.

А высшее руководство фирмы скатилось к чисто криминальным разборкам, потому что именно здесь решался вопрос жизни и смерти каждого, вопрос процветания или угасания самой фирмы.

Расстреляли во дворе собственного дома Гущина.

Прямо перед окнами главной конторы фирмы взорвали Агапова вместе с джипом и медвежьей шкурой, которую он привез Выговскому в подарок для его новой квартиры.

И, наконец, пропал Фаваз. Просто исчез, не оставив никаких следов ни от себя самого, ни от трех сухогрузов с лесом, отправленных в Ливан. Все поиски не дали никаких результатов. Сведения, которые вроде выглядели надежными и достоверными, оказались ложными, фальшивыми. Номер в гостинице был снят на другое имя, мобильный телефон молчал, в квартире, которую снимал Фаваз со своей Валентиной, жили другие люди, которые ничего не знали о лукавом арабе. Хозяин квартиры жил где-то в ближнем зарубежье – не то в казахском Баян-ауле, не то в молдавских плавнях.

– Что будем делать? – спросил Выговский, собрав своих приближенных. – Три корабля с лесом – большие деньги!

– А как могло произойти, что мы отдали лес без предоплаты? – спросил Здор.

– Спроси у Мандрыки.

– Мандрыка! – нервно воскликнул Здор. – Как понимать?

– Давний надежный партнер... С его помощью началось наше восхождение к высотам бизнеса, – развел руками Мандрыка.

– Я понимаю – один сухогруз! – кричал Здор. – Но три?! Вася, как понимать, что ты отправил три сухогруза, не взяв с этого подонка ни копейки?

– И на старуху бывает проруха.

– Не то говоришь, – вмешался Выговский.

– Ребята... Не надо, – голос Мандрыки окреп. – Все решения мы принимаем сообща. И ты, Игорь, и ты, Миша, прекрасно знали, что происходит. Когда мы загружали третий сухогруз, позвонил Курьянов, помните? Дескать, ребята, у вас все в порядке с деньгами? Мы его заверили, что все в порядке.

– Я его найду, – неожиданно сказал Здор.

– Как?

– Я его найду, – повторил Здор, невидяще глядя в пространство, будто видел где-то там, за горизонтом, толстомордую физиономию Фаваза.

– Есть мысль? – улыбнулся Выговский.

– И не одна. Я должен выехать немедленно.

– Куда?

– Украина.

– Куда именно? – спросил Мандрыка.

– Львов, – Здор сказал неправду, но что-то заставило его спохватиться, насторожиться. То ли тон Мандрыки не понравился, то ли проскользнула в нем какая-то неуловимая фальшь, но, произнеся слово «Украина», Здор как бы зажал себе рот двумя руками. Он понял, что не должен, не может, не имеет права даже здесь, в кабинете Выговского, быть откровенным.

– А что во Львове? – спросил Выговский.

– Улица Великановича.

– Ну? – торопил с ответом Мандрыка, и это тоже не понравилось Здору.

– Там живет обалденная баба. Клара Агафонова. Мы с ней общались в Трускавце, – Здор нес полную чушь, заметая следы, пудря мозги и вешая распаренную лапшу на уши.

– И что эта баба?

– Обалденная! – повторил Здор. – У нас с ней было несколько встреч... Которые невозможно забыть. Просто невозможно.

– А как же Шарон Стоун?

– Да! Действительно! – вскричал Здор. – Как же Шарончиха?! Ты обещал!

– «Мерседес» у тебя есть?

– Есть. Но это только одно условие нашего уговора. А второе – Шарончиха! – Здор куражился, нес явную чушь с единственной целью – заставить Выговского и Мандрыку забыть одно неосторожное слово, которое он невзначай произнес – «Украина».

– Разберемся и с Шарончихой, – усмехнулся Выговский. – Кстати, она сейчас где-то в Испании снимается.

– Снимем в Испании! – уверенно заявил Здор, с облегчением чувствуя, что от слова «Украина» разговор уходит, уходит, и, кажется, теперь уже никто не верит в то, что он поедет на Украину.

– Хорошо, – сказал Выговский, – разбирайся с Фавазом, и рванем в Испанию. Я наведу справки и узнаю, где она там сейчас ошивается.

– С чего решил начать? – спросил Мандрыка.

– Что начать? – прикинулся дураком Здор.

– Поиски Фаваза.

– А что тут думать – найду хозяина квартиры, которую снимал Фаваз. Что-то у него должно быть, какой-то договор они заключали, соглашение подписывали... Сейчас же все оформляется у нотариуса.

– Ну что ж, может быть, и в самом деле неплохая мысль, – проговорил Мандрыка, и уловил Здор, все-таки уловил нотки облегчения в его голосе. Почему-то для Мандрыки было чрезвычайно важно все, что касалось Фаваза.

И Здор это понял.

Не то чтобы осознал ясно и здраво, нет, просто где-то в уголке сознания образовалось облачко опасливости. Он мог о нем забывать, не вспоминать неделями, но едва звучало слово «Фаваз», а где-то рядом находился Мандрыка, в этом маленьком уголочке сознания словно вспыхивала сигнальная лампочка – «Осторожно!».

Разговор произошел в пятницу, на выходные все разъезжались по дачам, и у Здора было несколько дней, чтобы попытаться выполнить задуманное.

– Так что, с понедельника займешься Фавазом? – спросил на прощание Мандрыка уже у двери.

– Конечно, нет! – ответил Здор. – В понедельник я вылетаю в Архангельск. Ты что, забыл?

– Ах да, в самом деле! – Мандрыка хлопнул себя ладонью по лбу.

Насколько помнил Здор, поезд на Запорожье отходил где-то около восьми вечера. Билет он купил легко и просто, поезд шел полупустой – с некоторых пор люди стали меньше ездить, меньше писать писем, меньше звонить и общаться друг с другом. Все это стало вдруг неожиданно дорого, неоправданно дорого. Но зато тем, кто с деньгами, стало жить проще.

В купе Здор ехал один и был этому только рад. В Запорожье поезд пришел утром, и это тоже было кстати. Ехал он налегке, с дорожной сумкой, в которой лежали документы, бутылка водки, за всю дорогу он к ней так и не притронулся, дорожный нож и совершенно несъедобный бутерброд, который ему сумели всучить на Курском вокзале.

– Свободен? – спросил Здор у частника, выбрав машину почище, поприличнее – сам того не замечая, он быстро привык к вещам хорошим, добротным, касалось ли это носков или машины для десятиминутной поездки.

– Смотря для чего, – ответил водитель с некоторым гонором в голосе – Здор к этому уже был готов. На Украине едва ли не каждый водитель, швейцар, сантехник или продавец в киоске не упускал случая подчеркнуть какое-то свое, ему одному известное достоинство. Дескать, я человек не просто так и разговаривать со мной надо подобающим образом.

Услышав такой ответ, Здор молча захлопнул дверцу и подошел к следующей машине.

– Едем? – спросил он.

– Едем.

– Это хорошо, – он сел рядом с водителем, положил сумку на колени. – Есть у вас тут институт... Не то машиностроительный, не то индустриальный... Что-то в этом роде... Есть?

– Дело в том, что у нас есть и тот и другой.

– Давай куда поближе, а там разберемся.

Здору повезло – кафедра геодезии, которую он искал, оказалась именно в индустриальном институте – в двадцати минутах езды от вокзала.

Была суббота, но институт работал, и на кафедре тоже нашлись живые люди. Здор вошел в комнату легко, даже игриво, а увидев там единственную женщину, даже обрадовался – разговор один на один всегда проще, чем с целым коллективом. Женщина, судя по всему, была здесь не то секретаршей, не то лаборанткой.

– Здравствуйте! – сказал он громче, чем следовало, и уже одним этим словом задал тон всего разговора – шутливый и доброжелательный. – Я – Миша!

– Очень приятно... А я – Люба.

– Точно Люба? – обрадовался Здор. – Надо же! Мне всегда на Люб везло.

– А мне на Миш! – рассмеялась женщина. – Вы, наверно, Владимира Ивановича ищете?

– А кто такой Владимир Иванович?

– Заведующий кафедрой. Подгорный его фамилия. По совместительству он еще и ректор. Но его сегодня нет – поехал в Попасное. Мать повез... Ей девяносто шесть лет, и она в одиночку не любит ездить.

– Нет, начальство мне не нужно. Я вот о чем хотел спросить. Работала у вас молодая деваха... Потом вышла замуж за араба... Он учился здесь.

– А, – женщина с легким пренебрежением махнула рукой. – Была такая. Валентина. Тищенко ее фамилия.

– Правильно, – подхватил Здор. – А мужа зовут Фаваз.

– Ох, и намучились мы с этим Фавазом!

– А что такое?

– Лодырь. Учиться не хочет, если бы не Владимир Иванович, давно бы отчислили. Вовушка его в люди и вывел.

– А Вовушка – это кто?

– Так я же ж вам и говорю – Владимир Иванович Подгорный.

– Найти бы мне эту Тищенко, – сказал Здор.

– Была она здесь недавно, – задумчиво проговорила женщина. – Точно была... недели три назад. Золотища на ней... Как на новогодней елке.

– Это правда, – кивнул Здор, вспомнив Валентину в офисе Фаваза.

– К матери она поехала, в Аннозачатовку.

– Куда? – не понял Здор.

– Село так называется... Аннозачатовка. В Днепропетровской области. Вроде Фаваз к ней собирался.

– Да-а-а?! – протянул Здор. – Так это я и его могу повидать?

– Если в Арабию свою не слиняли... Они и сейчас там. Кого угодно спросите – где Тищенко, которая за арабом... Каждая собака до дома доведет.

– А улица, номер дома...

– Какая улица в Аннозачатовке! – рассмеялась женщина. – Вы что, никогда не были в Аннозачатовке?

– Никогда, – честно признался Здор.

– Это же село... Там никто цифр сроду не знает... Только по фамилиям друг друга и различают. Так и спросите... Валька, которая за арабом, где живет? Говорю же – каждая собака. А добираться вам надо по трассе Днепропетровск – Кривой Рог. Там указатель на дороге... Мимо не проедете. Водителю можете на всякий случай сказать... Остановка опять же...

Водитель, как и наказал ему Здор, ждал у подъезда, обеспокоенно поглядывая по сторонам – не обманул ли его заезжий хмырь. Увидев Здора, даже обрадовался.

– Ну что... Еще покатаемся?

– Куда?

– Днепропетровск.

– Это восемьдесят километров да еще по городу... Сто гривен.

– Поехали.

В Днепропетровске Здор вышел из машины в центре города, возле универмага, чтобы не давать водителю никаких намеков о дальнейших своих планах. Выпив пива под красным тентом, он остановил еще одного частника.

– Свободен?

– Пока все мы свободны! – рассмеялся водитель.

– А что будет потом?

– Суп с котом.

– По дороге на Кривой Рог есть село такое... Аннозачатовка. На полпути.

– Знаю.

– Едем?

– Сто гривен.

– Вперед. – Здор распахнул дверцу и плюхнулся на переднее сиденье рядом с водителем.

– А кто там у тебя? В Аннозачатовке?

– Родня.

– Родня – это хорошо, – кивнул водитель одобрительно. – Я, честно говоря, в этом селе никогда не был. Но мимо проезжать доводилось. Название такое, что не забудешь, верно?

– Да, трудно забыть, – согласился Здор. – А оттуда выехать сложно?

– Если недолго, подожду.

– Нет, я могу задержаться и на неделю.

– Выйдешь на трассу, проголосуешь... Самое большее – через пять минут отъедешь.

– Годится, – ответил Здор.

Аннозачатовка оказалась обычным украинским селом, разрезанным надвое асфальтовым шоссе. По обе стороны дороги стояли белые хатки, огороженные прозрачным забором из штакетника. Паслись козы, коровы, озабоченно ходили куры, выискивая на обочине что-то полезное для себя.

Здор вышел из машины у магазина, расплатился и отправил водителя домой, в Днепропетровск. Недавно прошел дождь, воздух был прохладен, в листве поблескивали капли влаги. Предстоящее дело, ради которого он и приехал, почему-то не волновало его, отодвинулось, и Здор просто наслаждался хорошей погодой и собственной молодостью.

– Скажите, пожалуйста, – обратился он к пожилой женщине, – Тищенко... Где они живут?

– Это какие Тищенко? – Женщина остановилась и пристально всмотрелась в Здора – не знаком ли он ей.

– Валентина ихняя за араба вышла...

– А, Валька... – Женщина усмешливо покачала головой. – Видите справа зеленый забор? Вот за этим забором Валька и живет со своим арапом.

– Они сейчас дома?

– Кто ж их знает... Вчера вроде Вальку видела... А сегодня она, может, уже в Африке! – Женщина рассмеялась.

– Собака у них есть? – спросил Здор на всякий случай.

– Какая там собака! У них арап.

– Неужели такой злобный?

– А зачем ему быть злобным? – удивилась женщина. – Он черный – этого вполне достаточно. Фазаном его зовут, – крикнула вслед женщина.

– Спасибо! – рассмеялся Здор.

Валентину Здор не узнал. Он помнил надменную, светскую даму, всю в черном, с многочисленными золотыми побрякушками в ушах, на шее, на пальцах, на запястье, а сейчас увидел нечто другое. Калитку открыла красивая, все-таки красивая молодая женщина в ситцевом халатике, на ногах у нее были растоптанные тапочки, волосы кое-как собраны в пучок, и только взгляд, взгляд, как и прежде, оставался слегка блудливым.

– Вам кого? – спросила Валентина.

Она тоже не узнала Здора.

– Вас, – ответил Здор, улыбаясь широко и показывая потрясающие свои зубы.

– Да?

– Мы с вами знакомились в Москве, в офисе вашего супруга... Миша меня зовут, Миша.

– А, вспомнила! – Она открыла калитку, пропустила Здора во двор и снова накинула крючок. – А Фаваза нет дома. Вас это огорчает?

– Нисколько!

– Да-а-а? – протянула она, и только по этому ее словцу, произнесенному с придыханием, Здор понял, почувствовал – все возможно.

– Кстати, а почему в деревне его зовут Фазаном?

– Фазаном? – Она расхохоталась, припав к его плечу, и он еще раз убедился – все может получиться, все, что угодно. – Наверно, они не могут произнести слово «Фаваз». А я и не знала. Надо будет ему сказать, как его зовут на самом деле. Фазан – надо же! Красиво, конечно, но ему больше подходит другое имя.

– Какое?

– Индюк.

– Да, – Здор не понял, к чему клонит Валентина. – Индюк, конечно, крупнее.

– Дело не в этом. Индюк глупее и напыщеннее.

– Может быть, – осторожно согласился Здор.

– Проходите, – она показала на небольшой стол в тени вишни. – Присаживайтесь.

Здор прошел во двор, огляделся по сторонам, усмехнулся чему-то про себя, присел к столику. Сумку свою поставил у ног, выжидательно посмотрел на хозяйку. Какие, дескать, будут дальнейшие указания?

Что делать, что предпринять, Здор не представлял. Да, он вспомнил о словах Валентины – Запорожье, индустриальный институт, кафедра геодезии, где она когда-то работала лаборанткой, где и познакомилась с мягкоголосым, большеглазым Фавазом. Что руководило ею тогда – действительно ли влюбилась в полненького, брюхатенького араба или же просто решила, что с ним ей будет лучше...

Трудно сказать.

Как бы там ни было, вольно или невольно она сказала лишнее, и Здор почти без труда нашел берлогу Фаваза.

Но что делать дальше?

Обыскивать дом?

Здесь денег нет, здесь их не найдешь. Деньги давно лежат в каком-нибудь бейрутском или каирском, а может, даже в швейцарском банке.

Дожидаться Фаваза?

Дождался – и что дальше?

– У меня есть вишневая наливка, – сказала Валентина.

– Наливка – это хорошо, – ответил Здор.

– Пригубим? – Женщина стояла в полураспахнутом халатике, оперев кулачки в бока, и смотрела на Здора не то снисходительно, не то выжидающе.

– Маленько можно, – кивнул он.

– Нужно, – поправила Валентина.

– И опять согласен.

– Ты начинаешь отвечать правильно, – хмыкнула она себе под нос и шало оглянулась, уже входя в дом.

– Я всегда отвечаю правильно.

– Будем посмотреть.

Шел какой-то пустоватый, двусмысленный разговор, и положение, в котором оказался Здор, тоже было неопределенным. Он почувствовал не беспокойство, нет, его охватила какая-то раздражающая подвешенность, что ли... Вроде бы все хорошо, он нашел беглеца, если не его самого, то убежище...

А дальше, что делать дальше?

Появилась Валентина с трехлитровой банкой. В ней плескалась жидкость вишневого цвета. Поставив банку на стол, она прошлась по Здору каким-то затяжным взглядом, усмехнулась про себя и, не сказав ни слова, снова удалилась в дом. На этот раз вернулась минуты через две – в руках у нее была тарелка с белым вареным мясом.

– Свинину ешь? – спросила она.

– Я же не мусульманин.

– Фаваз не ест.

– Его проблемы, – механически ответил Здор. – Он когда появится?

– А зачем он тебе?

– Поговорить надо.

– Поговори со мной... Меня тебе мало?

– Да нет, – смешался Здор – он не привык к таким темпам. – По-моему, в самый раз.

– Ну вот и все, – произнесла Валентина странные, невнятные слова и, снова отлучившись в дом, принесла два граненых стакана, две вилки, нож, хлеб. – Еще что-нибудь нужно? – спросила она, опять уперев кулачки в бока.

– Мне кажется, – Здор помялся, окидывая стол придирчивым взглядом, – мне кажется, что для хорошей беседы здесь всего достаточно.

– Беседы? – удивилась Валентина. – А о чем ты собираешься со мной беседовать?

– О жизни, – брякнул Здор первое попавшееся словцо.

– Да? – протяжно удивилась Валентина и разлила по полному стакану наливки. – Будем живы, – она тяжело ткнулась стаканом в стакан Здора и выпила до дна. Здору ничего не оставалось, как последовать ее примеру. Наливка оказалась довольно приятной на вкус, правда, несколько сладковатой, но крепости, как он заметил, в ней было достаточно. Крепковата оказалась наливка, градусов под сорок. – Так о чьей жизни будем говорить? – уже хмельно спросила Валентина, глядя на Здора полуприкрытыми глазами. – О твоей? О моей?

– О нашей.

– О нашей... Разве мы с тобой уже живем?

– Пока нет, но, я думаю, у нас все впереди, – Здор решил больше не корчить из себя недотрогу и, кажется, впервые произнес нечто прямое и откровенное.

– Ну, ты даешь, – сказала Валентина и, протянув руку, провела ладонью по щеке Здора. – Люблю, когда мужчина слегка небрит... С женщиной такого ощущения не получаешь, – произнесла она странноватые слова, и Здор, услышав их, впал в некоторую озадаченность. Но к тому времени стакан снова был наполнен, Валентина свой уже подняла и выжидающе смотрела на него чуть сонными глазами. Тянешь, дескать, стаканы-то наполнены, заждались стаканы-то! – Как ты говоришь... Фазан?

– Это не я, ваша деревня так говорит.

– За Фазана... Чтоб не приехал он раньше, чем ему положено.

– Но чтоб все-таки приехал, – вспомнил Здор о цели своего появления в Аннозачатовке. – Да, а что за чудное название у вашей деревни?

– Наверно, лет триста назад зачала здесь какая-то Анна... И на людей это произвело такое сильное впечатление, что до сих пор опомниться не могут. Здесь у нас такие...

– Какие?

– Жизнелюбивые.

– Это как? – спросил Здор, справившись наконец со своим стаканом.

– Ну... Другими словами – похотливые. Я, кстати, тоже здесь родилась. И тебя вот судьба забросила. Это не зря, люди здесь случайно не оказываются. Что-то их сюда тянет, и нет у них сил сопротивляться.

– Надо же!

– То ли волны какие, не открытые еще наукой, то ли испарения из глубин земных... Что-то есть, это точно, – для убедительности Валентина кивнула головой.

– Какие испарения?

– Возбуждающие. Понял? Будоражащие. Испарения, толкающие людей на поступки необдуманные, чреватые, в чем-то даже опасные для их дальнейшего существования, – Валентина говорила все медленнее, как бы врастяжку, и ее полноватая обнаженная рука завораживающе проплывала мимо Здора то в одну сторону, то в другую. Он невольно поворачивал голову вслед за движением руки и, сам того не замечая, впадал в ритм замедленный и неодолимый. – Люди не в состоянии сопротивляться этим волнам, более того, они и не хотят сопротивляться... А впоследствии, – Валентина замолчала, не уверенная, видимо, в том, что это длинное слово удалось ей с первой попытки.

– Так что же бывает впоследствии?

– Они ни о чем не сожалеют. Понял?

– Понял.

– Тебе не жарко в пиджаке?

– Жарко.

– Так сбрось его с себя к какой-то там матери! И галстук... Туфли тоже снимай... Пусть ноги дышат. – Она толкнула его под столом босой пяткой.

Здор подумал, склонив голову к плечу и глядя в хмельные, шалые глаза Валентины, бросил взгляд на банку, в которой еще было достаточно, вполне достаточно наливки, и одним движением руки потянул узкий конец галстука. Узел сразу распался, и он бросил полосатую ленту на вишневую ветку, которая раскачивалась перед самым его лицом. Туфли Здор, не глядя, сковырнул под столом, медленно, пуговица за пуговицей, расстегнув рубашку, бросил ее на ту же ветку, где уже беспомощно и обесчещенно болтался его галстук. Рубашку Здор снял тоже охотно, уверенный в своем кипрском загаре – золотистом, жарком, ровном. Нет, это был не серый загар железнодорожных насыпей, болотистых прудов, когда несет вонью с соседних свалок, не загар мелких речушек, загаженных бензиновыми разводами и шинами, торчащими из воды, будто спины каких-то дохлых тварей, живших в этой отравленной воде...

– А ты ничего, – оценивающе протянула Валентина.

– Ты тоже вроде в порядке...

– Хочешь убедиться?

– Хочу.

– Пошли, – Валентина легко поднялась, в полной уверенности, что поступает единственно правильно, и прошла в прохладный полумрак хаты.

– Ни фига себе, – озадаченно пробормотал Здор, но при этом понимал: ничего ему не остается, как пройти в тот самый полумрак, куда его так ловко и без всяких усилий увлекла Валентина. – Ни фига себе, – повторил он и уже стоя выпил почти полный стакан наливки. Из хаты на него дохнуло сеном, молоком, высушенным навозом и сильным, душным запахом греха.

И он окунулся во все эти запахи безоглядно, даже с каким-то чувством правоты и справедливости.

– Только, знаешь, я капризная, – сказала негромко Валентина, расстегивая пряжку его брючного ремня.

– Я тоже, – сказал Здор, занявшись мелкими пуговичками ее халатика.

Они вышли из хаты, когда уже низкое солнце едва пробивалось сквозь густую вишневую листву. Первой появилась Валентина – с неопределенной, какой-то смазанной улыбкой она прошла к столику, села, закинув ногу на ногу, подперла подбородок кулачком и уставилась в сторону солнца. Красноватые блики чуть шевелились на ее лице. Пройдясь взглядом по столу и увидев свой почти полный стакан, она выпила наливку и, не вытирая губ, снова подперла подбородок кулачком.

И только тогда из хаты показался Здор. Босиком, в одних штанах. Он щурился на солнце, улыбался и молчал. Подойдя к столику, присел напротив Валентины.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально. А ты?

– В порядке.

– Повторим?

– Ты что?! – ужаснулся Здор.

– Я имею в виду... Наливку... А ты о чем? – усмехнулась Валентина.

– А я уж подумал... – пробурчал Здор.

– Что?

– Да ладно... У нас еще есть время?

– Фаваз будет через полчаса.

– Откуда ты знаешь?

– Поезд из Киева, потом такси. Так примерно и получается.

– Там надо навести порядок, – Здор кивнул в сторону хаты.

– Успею, – поморщилась Валентина. – У тебя с ним надолго?

– Если все в порядке... Сегодня уеду.

– Это хорошо.

– Да? – последнее слово задело Здора, что-то не понравилось ему в ответе Валентины.

– Ты что, Миша? – она удивленно посмотрела на него. – Не можем же мы жить втроем. И потом, арабы, знаешь... Люди дурноватые в этом смысле. Непредсказуемые.

– Все мы дурноватые в этом смысле.

– Ты не забыл? – она кивнула на галстук и рубашку, которые все еще болтались на вишневых ветвях, оповещая односельчан о событиях, случившихся в доме.

– Елки! – спохватился Здор. – Что-то я совсем расслабился.

– Немного есть. – И Валентина прошла в хату.

Здор надел рубашку, заправил ее в брюки, повязал галстук, сунул ноги в туфли, пошевелил плечами, как бы убирая с рубашки складки греховные и непристойные.

В это время у калитки остановилась машина, а через некоторое время на дорожке появился Фаваз с плоским чемоданчиком в руке. Увидев Здора, он остановился и некоторое время молча смотрел на него.

– Здравствуйте, Фаваз! – сказал Здор. – Рад снова видеть вас в добром здравии!

– Здравствуйте... А где Валентина?

– Обещала дать поесть, – Здор показал на пустой стол, где, кроме опустевшей банки из-под наливки, ничего не было. Фаваз, похоже, увидел и количество оставшейся наливки, и стаканы с остатками красноватой жидкости на дне.

– Хорошо. – Он направился в хату.

– Простите, пожалуйста! – громче, чем следовало, произнес Здор, чтобы предупредить Валентину и дать ей немного времени убрать следы их безнравственного поведения.

– Да, слушаю, – обернулся Фаваз уже от двери.

– Вы меня узнали?

– Конечно. Мы с вами встречались. В Москве, – Фаваз снова повернулся к двери.

– Простите, пожалуйста! – опять закричал Здор.

– Слушаю!

– Нам надо поговорить. Я для этого сюда и приехал.

– Поговорим, – кивнул Фаваз, и хотя Здор опять что-то прокричал ему вслед, все-таки вошел в дом и бросил за собой дверь так, что она погасила все звуки, которые, возможно, уже раздавались в хате.

– Ладно, – пробормотал Здор. – Что мог, сделал. А дальше, дорогая, выкручивайся как можешь.

Валентине, видимо, удалось выкрутиться, поскольку через пять минут она появилась с улыбкой на устах. Подойдя к столику, взяла опустевшую банку из-под наливки, не оборачиваясь к хате, подмигнула Здору, давая понять, что Фаваз, скорее всего, наблюдает за ними сквозь занавеску на маленьком окне.

– Ты меня выручил своими криками, – сказала она. – С меня причитается.

– Только натурой.

– А на другое и я не согласна, – улыбнулась Валентина. – Он зовет тебя. Заходи, – она первой прошла в хату. – Вы побеседуете, а я пока соображу на стол.

– Годится, – кивнул Здор.

Фаваз сидел в комнате за столом, накрытым кружевной скатертью, и нетерпеливо барабанил пальцами. На Здора взглянул исподлобья, но с любопытством, что-то он хотел для себя уяснить, на что-то надеялся.

– Садитесь, – сказал Фаваз, показав на стул напротив себя. – Как добрались?

– Спасибо, хорошо. А вы?

– Давно из Москвы? – спросил он, не слыша вопроса.

– Вчера выехал. Сегодня здесь.

– Когда снова собираетесь?

– Поговорим – и в обратную сторону.

– Как же вы нашли меня?

– О! Секрет фирмы! – воскликнул Здор, решив, что выдавать Валентину не следует. – Сам даже удивился.

Произошло нечто странное – последние слова если не обрадовали Фаваза, то, во всяком случае, вызвали какое-то оживление, словно он услышал нечто приятное для себя, обнадеживающее.

– Ваши обрадуются, когда вы им доложите о своем успехе, – не то спросил Фаваз, не то предположил – в его мягких, завораживающих словах Здор еще не привык разбираться быстро и безошибочно. Нашкодив в этом доме, он, сам того не заметив, потерял наступательность, и похвала Фаваза ему даже польстила.

– Премию выпишут! – воскликнул Здор, опять подтвердив какие-то мысли и настроения Фаваза. – Из вашего долга!

– А какой за мной долг?

– Три сухогруза с лесом. Контора подсчитает.

– Подсчитает, – согласился Фаваз, будто сделал одолжение, будто речь о пустяках и его ответ – просто манера поддержать необязательный разговор. – Значит, отпустили вас на два дня, – обронил Фаваз вроде бы незначащие слова.

– Да никто меня не отпускал! – сорвалось у Здора. – Сам поехал. Сам приехал.

– Они что же, и не знают о вашем успехе? – спросил Фаваз с печалью, которая производила впечатление искренности и расположения.

– Узнают! – хохотнул Здор. Он оглянулся на стоявшую в дверях Валентину, посмотрел на Фаваза, и что-то в нем напряглось – он понял, что до него дошло не все сказанное, может быть, как раз главного-то он и не уловил. Валентина смотрела на него чуть ли не с испугом, Фаваз водил пальцем по вышитым узорам скатерти и, казалось, был равнодушен к тому, о чем они говорят, будто другие мысли, более важные, занимали его в эти минуты.

Здор помолчал, искоса поглядывая по сторонам.

Фаваз тоже молчал.

– Так что?

– Вы о чем?

– О деньгах.

– Ах, о деньгах... – протянул Фаваз. – Так бы сразу и сказали... Так бы сразу и сказали, – повторил он механически, как говорят слова незначащие, предназначенные лишь для того, чтобы успокоить собеседника – продолжай, дескать, внимательно тебя слушаю.

– Да, о них, родимых! – уже твердо произнес Здор. Он понимал – разговора не получается. Фаваз думает не о том, как отдать деньги, когда и в каком количестве. Он думает о другом.

– Вы напрасно беспокоились, – проговорил Фаваз нечто внятное. – На следующей неделе я собираюсь в Москву. У меня уже билет в кармане. Но поскольку вы приехали, проделали столь долгую дорогу... Некоторую сумму я могу вам дать, под расписку, естественно.

– Я дам расписку.

– Чтобы вы могли предстать перед своими товарищами достойно и, как говорят, с победой.

– Пусть так, не возражаю.

– Хорошо, – Фаваз поднялся, подошел к старому комоду, купленному, наверно, не меньше пятидесяти лет назад, выдвинул ящик, покопался там, отгородившись от Здора полноватой спиной, что-то положил в ящик из кармана, что-то сунул в карман и наконец повернулся, держа в руке чистый лист бумаги. – Вот, – сказал он. – Ручка есть?

– Пиджак во дворе остался, – Здор похлопал себя по карманам. – Сейчас принесу.

– Стойте! – воскликнул Фаваз. – Есть ручка... Зачем вам бегать, – и он протянул Здору шариковую ручку из голубоватой пластмассы застиранного цвета. – Пишите.

– Что писать?

– На какую сумму вы рассчитываете?

– Ну, – помялся Здор, – допустим...

– Сто долларов вас устроят?

– Сколько? – отшатнулся на спинку стула Здор.

И только сейчас, только сейчас посмотрев на Фаваза зло и в упор, он увидел, что тот стоит уже ближе к двери и в его согнутой, прижатой к туловищу правой руке тускло поблескивает маленький черный пистолет. Здор поначалу его и не увидел, в комнате стоял полумрак, и только издевательское предложение Фаваза о ста долларах как бы отрезвило его и образумило.

– Да, Миша, да, – печально сказал Фаваз на немой вопрос Здора. – Согласись, мне больше ничего не остается.

– Но тебя же найдут на краю света!

– Не найдут, – улыбнулся Фаваз. – Ты сам только что рассказал, что никто не знает о твоих поисках и находках. И то, что ты здесь, тоже никому не известно. Осторожней, Миша! – тихо предупредил Фаваз, заметив, что Здор медленно двинулся к двери. – Не торопись, послушай. Звук у этого пистолета очень тихий. Никто не услышит. Промахнуться с трех метров невозможно. В этой деревне не принято просто так ходить в гости. Сюда никто не придет в ближайшие несколько дней. Ты понимаешь меня?

– Слушай, Фаваз, так себя не ведут.

– Не будем спорить. Я повторяю – мне больше ничего не остается. Я не буду стрелять, если послушаешься меня.

– Конечно, послушаюсь! – воскликнул Здор, звериным чутьем поняв, что только такой тон может его спасти. Он покосился в сторону – Валентина тихонько выскользнула на кухню, и теперь они с Фавазом остались вдвоем. Она, видимо, выходила, чтобы убедиться – калитка закрыта, дверь заперта.

– У меня нет денег, за которыми ты приехал. Не буду объяснять – у вас кидают, и у нас кидают. Меня кинули. Денег нет. Конечно, твои ребята мне не поверят. Отдавать свои деньги и остаться нищим я не хочу. Не знаю, повезло тебе или, наоборот, не повезло в том, что ты нашел меня... Не надо бы тебе быть таким сообразительным. Это всегда плохо.

– Что ты хочешь?

– Ты сейчас пройдешь на кухню и спустишься в погреб. Там есть много наливки, которая, как я вижу, тебе понравилась. Закусить я тебе спущу. Ты пробудешь там два или три дня. За это время мы с Валентиной уедем. Далеко уедем. Ее мама вернется через два или три дня. Она тебя выпустит. Согласен?

Здор вдруг совершенно ясно и отчетливо представил, что произойдет, если он согласится – едва он опустится в погреб на три-четыре ступеньки, Фаваз выстрелит ему в голову. Сверху. В темя. И все. Живым из погреба он никогда не поднимется. Фаваз не может поступить иначе. Он только что выпытал главное – никто в фирме не знает, что он нашел Фаваза. Это была грубая ошибка, это была смертельная ошибка. Отпустить сейчас Здора – он найдет его снова и будет не один, он будет с крутыми ребятами. Как поступают в таких случаях, Фаваз хорошо знал.

– Так, – протянул Здор, осматриваясь вокруг. И вдруг заметил, что перед тем, как войти в дом, он надел свои туфли под столом во дворе на босую ногу. Носки остались в кровати, где они баловались с Валентиной. Может быть, она убрала их, а может быть, и не убрала. Но в этом что-то есть, в этом что-то есть...

– Миша, – напомнил о себе Фаваз, – мы с тобой в одинаковом положении.

– Да? – удивился Здор.

– Я не могу поступить иначе, и ты не можешь поступить иначе. Мне нужно уехать, а ты должен дать мне такую возможность. Согласен?

– Да.

– Погреб на кухне, – Фаваз нетерпеливо пошевелил рукой с пистолетом, указывая, куда нужно идти.

– Так, – опять протянул Здор, оттягивая, все еще оттягивая тот момент, когда ему придется пройти на кухню, откинуть сделанную в полу дверцу и спуститься в собственную могилу. Едва он мысленно произнес эти слова «собственная могила», словно какое-то оцепенение отпустило его, и все происходящее он увидел в истинном свете – его убивают. – Хорошо, – сказал он, как бы решаясь наконец выполнить требование Фаваза. – Хорошо... Ты знаешь, как тебя зовут в деревне?

– Как?

– Фазан.

– Очень хорошо. Красивая птица.

– И жена твоя называет тебя фазаном.

– А я ее называю голубкой, ласточкой или просто пташкой.

– Хорошо, Фаваз... Значит, так... Видишь, у меня туфли надеты на босу ногу, – Здор поднял штанины, чтобы Фаваз мог лучше рассмотреть его тощеватые лодыжки.

– Тебе так мало платят?

– Мои носки в твоей спальне, – Здор кивнул на дверь в следующую комнату. – У тебя под подушкой! В подвале холодно, а в твоей постели жарко. Принеси носки, Фазан!

Фаваз дернулся, как от удара, и резко повернулся к Валентине. Он, видимо, знал ее неплохо, знал, что Здор не врет. И это его минутное замешательство – все, что нужно было Здору, все, на что он надеялся. Не глядя, не рассчитывая удара, он двинул рукой по вазе с пионами, которые стояли на столе. Фаваз увернулся, но в ту же секунду в него полетела пепельница, коробок спичек, бутылка, часы, стоявшие на телевизоре. Фаваз не знал, что запустит Здор в следующий момент, и вынужден был уворачиваться. Улучив момент, Здор метнул в него стул и тут же опрокинул на Фаваза стол, покрытый белой кружевной скатертью. Едва тот выбрался из-под стола, Здор схватил подвернувшуюся Валентину и с неожиданной для себя силой швырнул в Фаваза – пролетев два метра, Валентина наткнулась на мужа, но пошатнулась и, чтобы не упасть, схватила Фаваза за руку, за ту самую руку, в которой он держал пистолет.

Здор бросился к ним и, увидев прямо перед собой руку с пистолетом, изо всей силы ударил по ней каблуком.

Пистолет выпал.

Схватив его, Здор бросился к уже поднимающемуся Фавазу, захватил левой рукой волосы, запрокинул голову и воткнул пистолет во второй или в третий подбородок Фаваза, так что весь короткий ствол погрузился в жирные складки.

– Ну, сучий потрох, – прошипел Здор. – Ну, пидор позорный! Ну, мразь черномазая... Теперь мы с тобой поговорим иначе. Теперь ты, козел вонючий, будешь сидеть в погребе и нюхать мои носки. И пить наливку, пока не изблюешься весь.

Наверно, все так бы и случилось, но все испортила Валентина. Увидев, что Здор приставил пистолет к шее Фавазу, услышав его хрип, блеснувшие белки глаз, она бросилась к ним и, схватив руку с пистолетом, резко дернула вниз.

Как и говорил Фаваз, выстрел был совсем тихим. Впрочем, может быть, оттого, что пистолет был плотно прижат к шее Фаваза, и звук получился негромким, приглушенным.

Фаваз дернулся всем телом, сделался сразу неподъемно тяжелым и выскользнул из рук Здора, распластавшись на полу. Он еще был жив, что-то в нем хрипело, дергалось, но это продолжалось совсем недолго. Он затих, замер, и только носки узких блестящих туфелек еще некоторое время подрагивали в такт уходящей жизни.

– Зачем ты это сделал? – закричала Валентина.

– Зачем ты, ты это сделала? Я не собирался стрелять. На фиг мне нужен твой Фазан вонючий! Я не собирался его убивать. Поняла? Не собирался. Ты дернула меня за руку!

– Пистолет был в твоей руке, и твой палец нажал на курок, – сказала она неожиданно тихо и спокойно. – Зачем ты сказал ему про носки? Это нечестно.

– Мне нужна была хотя бы секунда, хотя бы секунда, чтобы он оказался в шоке. – Здор наклонился к Фавазу, внимательно осмотрел рану. – Навылет, – сказал он. – Пуля вошла в шею и вышла в темечко.

– Он умер?

– Похоже на то.

– И что теперь?

– По всем законам... я должен пришить и тебя.

– За что?

– Не о том спрашиваешь... Лучше спроси – зачем?

– Зачем?

– Чтобы ты меня не заложила. Ты знаешь, откуда я, кто я. Доказать, что ты дернула за руку, что он хотел пришить меня, а вовсе не я его... Невозможно.

– Что же делать? – спросила Валентина с жалобной улыбкой – она, похоже, не осознавала нависшей над ней смертельной опасности, не знала, как близка к своему концу.

– Рискну... Не полный же я зверюка... Не могу завалить бабу, с которой только что в постели кувыркался... Мне пора линять. Пока, – Здор коснулся плеча Валентины.

– Подожди, а мне как быть? Что с ним делать? – она кивнула на остывающее тело Фаваза.

– Вали все на меня. Только не говори, кто я и откуда. Кроме леса, он еще занимался чем-нибудь?

– Одежда из Турции... Свитера, куртки, постельное белье... Гардины с позолотой...

– Вот так и скажи – о белье шел разговор с гостем, о свитерах... Подробностей не знаешь, но шел разговор о куртках. Снова повторяю – о лесе, обо мне, о нашей фирме ни слова. Ты же знаешь, найти тебя я всегда смогу. И наши ребята тебя найдут. И маму твою. И Аннозачатовку ни с каким другим селом не спутаешь. Меня видели в деревне, я спрашивал дорогу к твоему дому, твои слова подтвердят. Мы договорились?

Валентина долго молчала, глядя в окно, потом повернула голову к Здору.

– А может, мы его куда-нибудь денем? Никто не будет искать. В Ливане могут хватиться через месяц, не раньше.

– Не надо, – твердо сказал Здор. – Будет хуже. Для тебя будет хуже.

– Почему?

– Следы всегда остаются. Поэтому пусть остаются. Но перестанут быть следами. Они тебя ни в чем не уличают. Говорю еще раз – вали все на меня. Пришел, дескать, совершенно тебе незнакомый человек, поругался с Фавазом, когда заглянула в комнату, потеряла сознание. Пришла в себя и сразу в милицию. Мне нужно три часа. Даешь мне три часа?

– Бери, – передернула округлыми плечами Валентина.

– Меня искать не надо. Звонить не надо. Если прижмет – сам найду.

– Найди, – безучастно продолжала ронять словечки Валентина. – Мама здесь остается. Она будет знать.

– Учту.

– Я позвоню тебе в Москве из автомата.

– Не надо.

– Я позвоню из автомата, – так же без выражения повторила Валентина. – В Москве. Не завтра... Через месяц, через год.

– Через год позвони.

Здор полуобнял Валентину одной рукой, прижал к себе, ткнулся губами в ее уже знакомые волосы и, не оглядываясь, вышел из комнаты, вышел из дома, вышел со двора. Он знал дорогу и не медля направился к трассе. Когда поднял руку, остановился первый же «жигуленок».

– В Днепр довезешь?

– Сто гривен.

– Поехали.

Километров через десять Здор сошел у какой-то забегаловки.

– Перекушу, – сказал он. – Меня не жди, – вручив водителю тридцать гривен, бросил за собой дверцу и вошел в темное, душное помещение придорожной столовки.

Выглянув в окно и убедившись, что его водитель отъехал, он вышел, перебежал на противоположную сторону шоссе и уже через пять минут ехал в обратном направлении, к Кривому Рогу. Следующий частник подвез его в Кировоградский аэропорт.

Подойдя к кассе, Здор задал единственный вопрос:

– Куда отлетает ближайший самолет?

Ближайший самолет отлетал через час в Киев.

В Киеве Здор сел на вечерний поезд и утром был в Москве.

В понедельник.

А ровно в десять вошел в главную контору фирмы и тут же, столкнувшись с Мандрыкой, весело пожал ему руку.

– Слушай, а как ты все-таки собираешься искать Фаваза? – спросил Мандрыка, проявляя все ту же непонятную настойчивость.

– Да ну его к бесу, этого Фаваза! Что мне, больше делать нечего?!

– Тоже верно, – Мандрыка пожал плечами и направился в свой кабинет.

И опять Здор заметил, не мог не заметить – с облегчением перевел дух Мандрыка.

С явным облегчением.

Будто у него гора с плеч свалилась.

– Тю-ю, – озадаченно протянул Здор.

С каждым днем в Коктебеле все холоднее. Стылая галька уже не манит как прежде, теперь она вызывает озноб и опаску. Подойдя к необыкновенно чистой воде, окидываешь взглядом водные горизонты – нет ли где одинокого пловца, нет ли среди круглых буев одинокой головы человеческой? И увидев такую шальную голову, невольно и сам обретаешь твердость, способность войти в воду.

Исчезли яхты, стоявшие все лето у пирса, отогнал свою «Касатку» в днепропетровские доки и мой киллер-банкир. Затащил напоследок в «Зодиак», угостил текилой, похлопал по спине и был таков. Джип поджидал его тут же, на набережной.

– Увидимся, – сказал он.

– Авось, – ответил я.

– На следующий год приедешь?

– Буду стремиться.

– Приезжай! Мы все-таки исполним нашу замечательную затею.

– Какую? – не понял я.

– Забыл? На яхте! В море! За горизонт! В компании семи цветов радуги! Слабо?!

– Да нет, почему... Можно.

Он распахнул дверцу, впрыгнул внутрь и исчез за темными стеклами джипа. Но тут же одно стекло поползло вниз, и снова показалась румяная, лысая, жизнерадостная физиономия Андрея.

– Держись, браток! – сказал он. – У всех свои проблемы. И я не уверен, что мои легче твоих! Совсем не уверен!

Вместо ответа я поднял сжатую в кулак руку и с силой потряс в воздухе. Дескать, просто так нас не возьмешь.

Андрей подмигнул, джип сорвался с места и тут же свернул в сторону кафе «Икс» – там был поворот на трассу. Последний раз сверкнули на солнце задние стекла, и джип исчез из виду.

В Коктебеле стало еще пустыннее, еще просторнее.

Бредя дальше по набережной в сторону спасательной станции, в проеме ресторана «Богдан» я увидел Славу Ложко – поэт призывно махал рукой, зазывая пройти внутрь.

– По глоточку? – спросил он.

– Можно.

Слава сделал какой-то жест рукой, и перед ним на столике, накрытом вишневой бархатной скатертью, сами собой возникли две рюмки с тяжелыми литыми донцами и графинчик с коньяком «Коктебель». Слава налил в рюмки, посмотрел на меня.

– За победу над силами зла! – с убежденностью произнес он, требовательно глядя мне в глаза.

– Как мы их понимаем, – добавил я.

Слава подумал, вскинув бровь, видимо, моя поправка пришлась ему по душе, и одним махом опрокинул рюмку в себя. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Давно нашего дознавателя видел? – спросил Слава.

– Давно.

– Спрашивал о тебе. Интересовался.

– А сам из ресторана чужую бабу увел, – сказал я ворчливо. – Из бандитской компании, между прочим.

– Не увел, – Слава махнул рукой. – Они подсунули ему эту бабу. А он и рад.

– А, тогда ладно, тогда ничего.

– Если будет доставать – скажи. Отошью.

– Заметано, – сказал я.

Графинчик к этому времени кончился, впрочем, вполне возможно, что кончился не первый и не второй графинчик, поскольку в ресторане Славы Ложко подобные вещи случаются.

И я снова оказался на пустынной, солнечной набережной. Слепяще играла на солнце сильная волна, с моря дул порывистый ветер, над Карадагом собирались тучи – ночью будет дождь.

И тут я увидел, что навстречу идет Жора, перекошенный тяжелой сумкой с каменными изваяниями.

– Остатки товара? – спросил я, показывая на сумку.

– Золотой отсев, – поправил Жора. – А если по мадере?

– Можно.

– Нужно! – поправил Жора и, ухватив меня за рукав, втащил в какое-то уцелевшее кафе под открытым небом. Отсюда хорошо было видно море, профиль Волошина, несущиеся по небу тучи и солнце. Вся площадка, освобожденная от зонтиков и навесов, была просто залита солнцем. Мы расположились на белых перилах. Бутылка с золотистым вином, стаканы, настоящие стеклянные стаканы на литых ножках сверкали празднично и нарядно, внушая уверенность в будущем, во всяком случае, как-то обнадеживали.

– Где был? Что делал? Как упивался жизнью? – спросил Жора.

– Я пил божественный напиток. Коньяк с названьем «Коктебель». Теперь я – драгоценный слиток. Уж ты мне на слово поверь, – прочитал я строчки Славы Ложко, высеченные на камне в его ресторане.

– Оно и видно. Человек я простой, отвечаю стихами...

Кто был в огне, кто был на дне...

В том дегустационном зале...

Сказали – истина в вине...

А вот в каком – не указали.

– Сам догадался?

– Конечно! Методом проб и ошибок. За победу над силами зла! – воскликнул Жора с горящим взором.

– Где-то я уже слышал этот тост, – неуверенно протянул я, – причем совсем недавно.

– Надо же... Мне он только сейчас пришел в голову.

– Слава придумал этот тост на полчаса раньше.

– И что ты ему ответил?

– Я продолжил... Над силами зла, как мы их понимаем.

– Хорошее продолжение.

Когда первая бутылка заканчивалась, вдруг пришла уверенность – если буду умирать, последним моим видением на этой земле будут белоснежные перила на круглых пузатеньких столбиках, золотистая бутылка мадеры с солнечным зайчиком внутри, мы с Жорой, а перед нами бесконечный простор, наполненный ветром Карадага и бухающими в берег слепящими волнами.

И никого вокруг.

Ни единой самой захудалой души. Ослепленные солнечным пространством, мы ничего не видели вокруг – только синее море, исполосованное белыми волнами, и золотистые блики в стаканах.

Это видение меня вполне устроит.

Ничего другого я не хочу видеть в последний час.

Продолжая свой путь по набережной, я неожиданно наткнулся на Алевтина. Его красные, воспаленные глазки горели радостным возбуждением.

– Представляешь, – сладко ужасался он, – только наступило утро, только рассвело, входит ко мне в номер моя красавица! Сразу после ночной смены! Вошла, с себя все сбросила в угол, и под одеяло... Представляешь?

– Сразу после смены?

– Да! – закричал он.

– От нее, наверно, вкусно так котлеткой пахло?

– Старик! И котлеткой, и шашлычком, и...

– Жареной картошкой, – подсказал я.

– И это было!

– Какая она у тебя душистая! – восхитился я. – У меня такой никогда не было. Наверно, и не будет.

– У нее и другие достоинства есть!

– Не сомневаюсь. – И я двинулся дальше, прикидывая, что сил моих должно хватить, чтобы свернуть в парк Дома творчества, под осуждающим взглядом Владимира Ильича Ленина пробраться к девятнадцатому корпусу, подняться по лестнице на второй этаж и запереться, запереться, запереться на все обороты ключа.

И отрубиться.

Все это я проделал, на все это у меня хватило сил и, главное, ума. И уже лежа в кровати, я подумал, что есть, все-таки есть и смысл, и радость в повторении, в ежедневном повторении простых вещей, необязательных встреч, легкомысленных слов и поступков, которые никому не в тягость. И ты, как осенний лист, летишь на солнечном ветру, поигрывая бликами последних своих прелестей, которых все меньше, которые все сомнительней, которые уже давно никакие не прелести, а нечто им противоположное...

Проснулся я уже ночью от шума ветвей за окном. Потоки дождя шумели в вечнозеленых кипарисах, над взбудораженным морем змеились молнии, из какого-то уцелевшего ресторанчика доносились сиротливые звуки оркестра – кто-то еще находил в себе силы веселиться или, как там называется, полуночная пьянка под шум дождя. Накануне я всем, кому мог, сообщил, что уезжаю на два-три дня, просил простить, просил не скучать и теперь с наслаждением сознавал, что никто меня не потревожит разговором, мадерой или коньяком, не заставит ходить по пустынной мокрой набережной.

Хмель на свежем морском воздухе уходит быстро, и уже к полуночи я достаточно отрезвел, у меня не болело ни в голове, ни в желудке, глядя в темноту, освещаемую вспышками молний, я упивался своим одиночеством и собственной ночной неуязвимостью. Не было слышно ни человеческих голосов, ни собачьего лая, ни шума моторов. Только шелест дождя и грохот ночной грозы.

Боже, как это здорово!

Но знал я, знал непоколебимый закон бытия – если ты чем-то осчастливен и сам это сознаешь, значит, предмет твоего счастья находится в данный момент под угрозой. Пришла вдруг жесткая уверенность в том, что шелест дождя, мягкие удары волн, молнии, которые с непонятной озлобленностью вонзались в море, возникающий в их свете черный контур Карадага не могут продолжаться слишком долго, и надо торопиться все это запомнить, вместить в сознание и постараться навсегда в себе оставить.

Так все и вышло.

В беснующейся ночной катавасии вдруг возник посторонний звук, слабый, почти несуществующий. Я встал, подошел к закрытой стеклянной двери на лоджию, но ничего не услышал, ничего не увидел, кроме грозы. Но потом как-то сразу и неожиданно на лоджии возникла человеческая фигура.

Небольшая человеческая фигурка в трико легко перемахнула через перила. Человек оглянулся, посмотрел вниз и направился к двери. Я стоял за шторой, и увидеть меня было невозможно. Вдруг в метре от меня, в самой комнате, раздался скрежет металла. Я наклонился к двери и увидел, что в щель между дверью и рамой просунуто стальное полотно. Тонкая пила двигалась довольно уверенно, проникнув насквозь, тут же пошла вверх, уперлась в крючок, который всегда казался мне таким надежным...

Прошло пять секунд, десять – и крючок сдался.

Человек по ту сторону двери не торопился входить, он словно привыкал к новому положению – дверь открыта, сопротивление запора сломлено, цель близка.

Начиная понимать, что происходит, я отошел от двери и сел в кресло, ожидая дальнейших событий. Закинув ногу на ногу, я подпер подбородок кулаком и расположился в позе свободной, даже вальяжной.

Дверь открылась, и человек неслышно скользнул в комнату, закрыл дверь за собой и на всякий случай, видимо, для того, чтобы дверь не хлопала на ветру и не издавала лишних звуков, снова набросил крючок на петлю.

Вспыхнул сильный луч фонарика.

– Ой, – сказала Жанна, – это ты?

– Нет, это не я. Я сейчас нахожусь в Ялте у своего давнего друга Марика Козовского. Мы пьем вино, вспоминаем прошлые годы и смотрим на ночную грозу. В Ялте сейчас тоже гроза. Прекрасная погода, не правда ли?

– Ты меня напугал, – сказала Жанна, и я не мог не признать – отличные слова. Просто потрясающие по уместности.

– Я вел себя тихо, не делал резких движений, не издавал громких звуков... Как я мог напугать?

– У тебя такой тон, будто я в чем-то провинилась перед тобой.

– У меня в самом деле такой тон?

– Ты даже не представляешь, сколько в нем издевки.

– Извини, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, задеть, пройтись по твоему достоинству. По женскому, по человеческому, профессиональному...

– На что ты намекаешь?

– Намекаю?

– Можно я сяду? Мог бы и сам предложить!

– Только не на кровать. С тебя течет вода. Где ты умудрилась так намокнуть?

– Там дождь, – она махнула рукой в сторону двери.

– Если у тебя здесь какие-то дела, можешь спокойно ими заниматься, я не буду мешать.

– Опять издевка. – Она села на стул, но чувствовала себя неуютно, меняла позу, привставала, снова садилась.

Я протянул руку и нажал кнопку настольной лампы. Вспыхнул свет. Несильный, но после полной темноты он показался слепяще ярким.

– Мог бы предупредить, – проворчала Жанна.

– Прости великодушно.

Этот разговор, совершенно не соответствующий положению, в котором мы оказались, мог бы, наверно, продолжаться еще долго, но мне попросту надоело тешиться словами пустыми и ложными.

– А ты ничего даже в мокром состоянии. – Жанна действительно и после проливного дождя была в порядке.

– Наконец-то заметил.

– Не хочешь ничего объяснить?

– Ты о чем?

– Ну... Вообще-то, это немного странно... Ты не постучала в дверь, не бросила камушек в окошко, не посигналила своим замечательным фонариком... А проникла с помощью стального полотна. Знаешь, я так удивился!

– Мог бы сказать, что обрадовался.

– Конечно, я впал в неописуемый восторг! Можно даже сказать, что в радостное неистовство.

– Язвишь?

– А что мне остается?

– Ты привык, наверно, что все поступки должны иметь какое-то разумное объяснение, да? Все должно быть согласовано, выверено, с точки зрения здравости, да? А все, что выходит за эти рамки, – преступно, подло, низко, да?

– Я так сказал?

– Это написано у тебя на лбу. Большими буквами. Красным фломастером. И подчеркнуто тремя жирными линиями.

– Кошмар какой-то, – я невольно потер ладонью свой вспотевший лоб. – Если я правильно понял, ты пришла этой ночью, чтобы подтвердить некие возвышенные качества своей натуры? Я внятно выразился?

– Вполне.

– Так, – протянул я озадаченно.

Жанна встала со стула, подошла к моему креслу, опустилась на колени и заглянула мне в глаза. И, ничего не произнося, продолжала смотреть на меня и как бы вбирать, вбирать в себя всю мою волю, твердость, гневное непонимание происходящего. И все это у нее получалось. Я чувствовал, что вот-вот сдамся и мне ничего не останется, как раздеть ее, обтереть махровым полотенцем и уложить в кровать.

– Ну? – спросила она. – Все в порядке?

– Почти.

– Женя! – произнесла она врастяжку, решив, видимо, что я созрел для осмысленного разговора. – Женя... ну как ты не можешь понять простых вещей? Что ты там напридумал своей глупой головой, – она потрепала ладошкой мои волосы, и я, кажется, в самом деле устыдился. – Ну, задержалась я, неважно где... если хочешь, скажу. Целомудренно и невинно задержалась. Пришла домой, а хозяйки нет. Дверь закрыта. То ли она ключ не оставила, то ли с ней что-то случилось, не исключено, что и я могла этот несчастный ключ потерять... Куда деваться? Ну скажи – куда мне деваться? И я направилась к дому, где всегда встречала тепло и ласку. Конечно, я не надеялась тебя здесь застать, ты сам говорил, что уезжаешь в Ялту. И решилась. Прости.

Ее глаза были совсем рядом, темные мокрые волосы обрамляли загорелое лицо, она смотрела на меня снизу вверх и казалась еще меньше, еще беззащитнее, чем обычно.

И я сдался.

– Выпьешь что-нибудь?

– А что у тебя есть?

– Каберне.

– По-моему, это самое лучшее, что может быть в моем положении. Красное вино быстро поставит меня на ноги.

– На ноги? – ужаснулся я. – В горизонтальном положении ты выглядешь гораздо лучше! Просто потрясающе!

– И опять согласная, – рассмеялась Жанна, и мне ничего не оставалось, как вынуть из шкафа бутылку каберне коктебельского розлива.

Первые стаканы мы выпили залпом, и после этого я в самом деле растер Жанну махровым полотенцем. Потом вино неожиданно кончилось, и мне пришлось открывать вторую бутылку, которая тоже оказалась не слишком емкой, не слишком. Из закуски у меня нашелся только солоноватый белый сыр с базара. Второй бутылки каберне нам оказалось вполне достаточно, и друг друга нам тоже оказалось вполне достаточно. Мне больше никого не хотелось, ей, надеюсь, тоже.

Мы лежали рядом в полной темноте, и только молнии время от времени вырывали нас из небытия и освещали нервным голубоватым светом, сопровождаемым запаздывающими раскатами грома.

– А знаешь, у меня неприятности, – неожиданно сказала Жанна.

– У тебя?! Не верю.

– Тот рыжий лейтенант достает последнее время.

– Достает или пристает?

– Если бы приставал... Я бы знала, что делать.

– Что его смущает в твоей жизни?

– Его смущает та ночь, когда под твоими окнами человека убили.

– Ты плохо себя вела в ту ночь?

– Нашелся какой-то свидетель, придурковатая старуха... Она утверждает, что видела меня в тот вечер с тем типом.

– Тип, естественно, не может ни подтвердить ее показания, ни опровергнуть, – я все никак не мог настроиться на серьезный лад, хотя понимал, уже прекрасно понимал, что не зря затеяла Жанна этот разговор.

– Женя, мне не до шуток.

– Он подозревает тебя в убийстве?

– Может быть. Хотя, мне кажется, и сам в это не верит. Сегодня опять на допрос.

– Пошли его подальше.

– Не могу. Я на крючке. Он все мои данные уже знает – адреса, телефоны, место работы... Женя, помнишь, когда тебе понадобилось, я сказала, что была в ту ночь с тобой... Помнишь?

– Ну? – произнес я в полном смятении – я никогда не просил Жанну говорить подобное, никогда не нуждался в ее помощи, в ее показаниях, ложные они или истинные. Да, она сказала следователю, что в ту ночь была со мной. Но я ее об этом не просил. И тут до меня дошла маленькая, но очень важная подробность – оказывается, она не мне создавала алиби, совсем даже не мне... Себе. Значит, уже тогда допускала, что оно ей понадобится. А это говорит о том, что придурковатая старуха могла и в самом деле видеть ее с Мясистым.

Интересные выстраиваются предположения...

– Я не поняла, – Жанна даже чуть приподняла голову с моего плеча. – Ты помнишь тот наш разговор или не помнишь?

– Очень хорошо помню. Каждое слово.

– Ну вот, – рассудительно произнесла Жанна, и я почувствовал, как она кивнула головкой на моем плече. – И прекрасно. Я думаю, твои слова успокоят этого настырного дознавателя.

– А где старуха могла видеть тебя с пострадавшим?

– Спроси у старухи.

– Хорошая мысль.

– В самом деле будешь проверять мои показания?

– Конечно.

– Ты рехнулся!

– Нет, рехнулась ты, потому что перестала понимать шутки.

– Да? – удивилась Жанна. – Тогда наливай.

И мне ничего не оставалось, как открыть третью бутылку. Закутавшись в одеяла, мы расположились в креслах на лоджии, пили красное вино каберне, закусывали белым овечьим сыром и прекрасно себя чувствовали в эту шумную, посверкивающую ночь. Я не спрашивал у Жанны, откуда у нее взялось в такое время стальное полотно, где она раздобыла фонарик, как догадалась, что с помощью этой узкой пластинки можно откинуть крючок на моей двери...

Зачем?

Без всех этих вопросов ночь была так хороша.

Уже начинался рассвет, и острые контуры кипарисов на фоне светлеющего неба выделялись все четче, все резче, гроза уходила в горы, и уже оттуда слышались ее глухие неудовлетворенные раскаты. Будто она не всего добилась здесь и теперь, с рассветом, вынуждена уходить к себе, в недоступные бездонные ущелья.

Выговский свернул с Кольцевой дороги на Дмитровское шоссе и двинулся в сторону центра. Он сам сидел за рулем джипа, а джип на дороге уважали, уступали, притормаживали, позволяя занять удобный ряд, перестроиться, повернуть. Привыкли владельцы слабонервных «жигулят», что в таких машинах простые люди не ездят, даже остановка перед красным светом светофора может не понравиться водителю джипа, и он, не раздумывая, съездит по морде слишком уж законопослушному владельцу «Жигулей». Бывали случаи, когда джиповые ребята избивали водителей троллейбусов, рейсовых автобусов, какой-то озверевший качок выволок на мостовую вагоновожатую трамвая, и только истеричные крики прохожих заставили его прекратить расправу над бедолагой, которая только в том и провинилась, что выполнила правила движения, а должна была думать прежде всего о том, чтобы создать условия для джипа.

Все эти истории Выговский знал и ехал спокойно, понимая, что никто не ткнется сзади, не подсечет спереди, не притрется сбоку. Большинство водителей простодушно полагали, что в каждом джипе наверняка два-три автомата, ящик со взрывчаткой, гранатометы с боекомплектом и прочие предметы первой необходимости.

И были правы, частенько были правы.

Уже подъезжая к Савеловскому вокзалу, Выговский обратил внимание на «жигуленок» голубого цвета, достаточно редкого по своей отвратности – он видел его в зеркало уже несколько километров и только сейчас осознал, что тот ведет себя неправильно по отношению к джипу, как-то настырно, будто сознательно пытается обратить на себя внимание. Выговский решил проверить свои наблюдения – проскочив под мостом развязки и проехав по Новослободской метров триста, он повернул в обратную сторону, снова к Савеловскому вокзалу. Голубой «жигуленок» не отставал. Он даже как бы нарочно ехал чуть левее, чтобы его хорошо было видно в боковое зеркало.

– Так, – пробормотал Выговский и повернул на Сущевский вал.

«Жигуленок» шел следом.

Не отстал ни на Тихвинской, ни на Новослободской, куда Выговский снова свернул, ни на площади Савеловского вокзала.

– Вас понял, – и Выговский, уже не задерживаясь и не петляя, направился к себе в контору. Убедившись, что его заметили, обратили внимание, «жигуленок» на каком-то повороте исчез. На стоянку перед конторой Выговский вырулил уже без преследователя.

Войдя в кабинет, бросив чемоданчик в кресло, он подошел к окну – голубой «жигуленок» стоял в переулке напротив. Едва Выговский отодвинул штору, неизвестный водитель несколько раз мигнул фарами. Дескать, рад приветствовать тебя, дорогой товарищ, с прибытием на рабочее место.

Выговский вызвал Здора и Мандрыку.

– Вас пасут? – спросил, едва они вошли в кабинет.

– Не замечал, – ответил Мандрыка.

– Вроде нет, – пожал плечами Здор.

– А меня пасут, – Выговский снова подошел к окну и, подозвав остальных, показал им голубой «жигуль». – Этот тип вел меня через всю Москву от самой Кольцевой дороги.

– Может, случайно? – предположил Мандрыка.

– Я делал такие петли, такие выкрутасы, что... Он отстал на Садовом кольце, а когда я вошел в кабинет, уже стоял на противоположной стороне переулка и мигал мне фарами.

Словно в подтверждение слов Выговского, фары голубого «жигуленка» опять несколько раз мигнули.

– Скажи ребятам, пусть его возьмут, – обратился Выговский к Здору. Но неизвестный водитель, словно услышав его слова, медленно тронул машину с места, свернул за угол и исчез.

Выговский сел за свой стол, потер лицо ладонями, замер на какое-то время, взглянул на своих соратников, расположившихся в креслах.

– Ну? – спросил он. – Что будем делать?

– Усилить охрану, – быстро ответил Здор. – Повысить бдительность. Прекратить болтать по телефону.

– Думаешь, могут подключиться?

– За хорошие деньги? Запросто. Как нынче говорят... То, что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги.

– И тебя тоже? – спросил Мандрыка.

– Конечно! Как и тебя, дорогой друг, как и тебя!

– А ты не торопись меня в продажные записывать! – почему-то взвился Мандрыка. – За себя отвечай, а за меня не надо. Сам как-нибудь управлюсь со своими делами.

– Со своими управляйся, – уже потише сказал Здор. – А что касается общих... Надо посмотреть.

– Слушай! – вскочил Мандрыка, но гнев его был каким-то ненастоящим, он вполне владел собой, хотя часто дышал, вращал глазами и даже сердито кулаки сжал. Но истинного гнева не чувствовалось. Это поняли все и опустили глаза, чтобы дать возможность Мандрыке с честью выйти из тупика, в который он сам себя и загнал.

И в этот момент раздался телефонный звонок. По прямому номеру, который знали немногие – учредители, два-три оптовика, руководство банка...

– Игорь Евгеньевич? – почтительно осведомился голос. Выговский сразу узнал человека, который приходил сюда с чемоданчиком и прилизанными волосенками.

– Да, это я.

– Вы меня узнаете?

– Да.

– И помните предмет нашего разговора?

– Да.

– Мои клиенты попросили меня задать один вопрос... Позволите?

– Да.

– Вопрос такой... Вам все понятно?

– Что вы имеете в виду?

– Сегодняшняя прогулка по городу... Все эти метания, поворотики, разворотики... Для вас ничего не открыли?

– А что они должны были открыть?

– Вы, Игорь Евгеньевич, следующий.

– В каком смысле?

– В том самом, Игорь Евгеньевич, в том самом.

И человечек повесил трубку.

Странное впечатление произвел на Выговского этот разговор. Если бы собеседник кричал, грозил, брызгал в трубку слюной и обещал взорвать, сжечь, расстрелять... Это не произвело бы столь сильного впечатления, как тихий, уважительный голос, негромкий и предельно почтительный, временами он даже казался сочувствующим, но это уже было сочувствие жертве, еще не состоявшейся жертве, но приговоренной и обреченной.

Выговский медленно, осторожно, словно боялся нарушить тишину малейшим звуком, положил трубку.

– Что там? – не выдержал молчания Здор – он почувствовал, что разговор был непростой.

– Я – следующий.

– Не понял? – Мандрыка глянул на Здора, на Выговского.

– Меня оповестили, что следующим взорвут, отравят или сожгут не тебя, не Здора, а именно меня. Началась охота.

– Ни фига себе, – протянул Здор озабоченно.

– Разбегаться надо, – сказал Мандрыка.

– И что дальше?

– Протянем время. Когда-то Насреддин брался за десять лет обучить осла чтению и за это попросил у шаха хорошие деньги.

– Шах дал деньги? – спросил Здор с такой заинтересованностью, будто речь шла о его собственных деньгах.

– Дал. И сказал – не научишь осла читать, отрублю голову.

– Научил?

– О, сказал Насреддин своим друзьям. За десять лет кто-нибудь из нас обязательно умрет – или я, или шах, или осел. Протянем время.

– О каком времени ты говоришь?

– Месяц. Два месяца. В крайнем случае – три. Полгода. За это время обязательно что-нибудь случится. Эти ребята запросто могут на чем-то подзалететь. Или снизят сумму.

– Или нас хлопнет кто-нибудь другой, – нервно хохотнул Здор, но никто его шутки не поддержал.

– Может, дать бой? – предложил Мандрыка.

– Кому? – спросил Выговский.

– Надо узнать, кто были те пятеро... В гостинице «Россия». И от них плясать.

– Личности не установлены. Хвост тянется к железной дороге.

– Я поговорил со Славой Горожаниным... Он не знает, кто это мог быть.

– Не знает или не хочет знать? – спросил Здор.

– Он бы сказал. Как они взорвали Агапова, так они могут взорвать и его... Ему нет смысла таиться.

– Может, припугнули?

– Значит, хорошо припугнули.

– А может, отдать им эти пять миллионов? – предложил Мандрыка. – И пусть они горят синим пламенем.

– Да отдал бы я им эти деньги! – со стоном произнес Выговский. – Нельзя, Вася! Завтра потребуют еще столько же. И мы будем до конца дней своих работать на эту банду! Стоит им дать миллион – и мы на крючке! Они счастливы, что потеряли своих пятерых! У них за спиной крылья справедливости и возмездия! Им все можно, понял? Теперь им все можно!

Снова зазвенел телефон, и Выговский, подняв трубку, некоторое время молча слушал.

– Да, я хорошо слышу... Да... Когда? Понял. А подробности? Понял.

Разговор продолжался минут десять, и за все это время Выговский не меньше десятка раз произнес это «понял». И с каждым разом произносил это слово все тише, все безнадежнее. Положив трубку, посмотрел на своих соратников.

– С чем я вас и поздравляю, – сказал он.

– Спасибо! – брякнул Здор.

– Докладываю... Только что, в эти самые минуты, в своем кабинете расстрелян Слава Горожанинов.

Ни Мандрыка, ни Здор не произнесли ни звука. В каком-то оцепенении сидели в креслах и молча смотрели на Выговского. А тот точно с таким же выражением смотрел на них.

– Кто позвонил? – спросил Мандрыка, обретя наконец способность что-то произносить.

– Секретарша.

– Она же – его жена, – пробормотал Здор.

– Да.

– Как держится?

– Лучше, чем можно было ожидать. Истерика начнется позже.

– Что она рассказала?

– Пришел какой-то тип... Не то электрик, не то телефонный мастер. Моток проволоки на плече, в руке сумка. Говорит, что начальник вызывал. Его, конечно, пропустили. Через несколько секунд раздались выстрелы. Она сразу и не поняла, что это выстрелы. Мужик вышел, на прощание рукой махнул. Дескать, счастливо оставаться. Когда она вошла в кабинет, Слава уже был мертвый. Три пули в груди.

– В голову не стрелял? – уточнил Здор.

– Не было надобности.

– А этот тип...

– Говорит, что где-то его видела, он вроде бы ей знаком... Но сейчас ничего вспомнить не может.

– А дальше куда он делся? – спросил Мандрыка.

– Смотри последние известия, – Выговский кивнул в сторону телевизора. – Доложат со всеми подробностями, покажут, куда вошла каждая пуля, откуда каждая пуля вышла, как рыдает вдова, как безутешны осиротевшие дети. И утром покажут, и вечером, и в обед, и в ночном выпуске. Труп нашего Славы неделю будут по всем программам мурыжить. Вскрытие заснимут, какие органы как повреждены, в результате какой именно пули смерть наступила... Как воронье, на трупы слетаются, а потом неделями от этого кровавого пиршества оторваться не могут, все доклевывают, доклевывают. До последней капли крови. Кто-то за эти передачи хорошо платит.

– Известно кто! – хмыкнул Здор.

– Зачем вот только? – спросил Мандрыка.

– Как зачем? – удивился Выговский. – Народ запугать, ужас разрушения, тлена и смерти внушить людям. Чтоб боялись жить, боялись детей рожать, чтоб знали, в какой страшной стране живут, и стремились разбежаться по странам сытым и счастливым.

– Стрелять их надо, – буркнул Здор.

– Кого? – спросил Мандрыка.

– Всех этих трупоедов!

– И до них дело дойдет.

– Не дойдет, – усмехнулся Выговский. – Разбегутся в те самые страны, куда они всех так настойчиво зазывают. Уж виллы куплены, счета открыты, яхты на теплых волнах парусами играют... Помнишь, Вася, недавно передача была в последних известиях... Патология новорожденных. Как без ног, без рук младенцы рождаются, откуда у кого какая кишка торчит, какая жижица вытекает из головы, какого цвета эта жижица... Подобное во всех странах случается. Но там знают – это медицинская, специальная тема. У нас же показывают в последних известиях, вечером, когда страна у телевизоров замерла. Трупоеды называют это свободой слова.

– А цель? – спросил Мандрыка.

– Чтоб люди боялись детей рожать. Девочка с мальчиком, поженившись и увидев эту передачу... Они не только на разных подушках будут спать, они на разные улицы разбегутся, чтоб только с ними такого не случилось. И вот результат – в стране каждый год на миллион меньше населения. Такая работа больших денег стоит. И трупоеды эти деньги получают.

Произошло так, как и предсказывал Выговский. В вечерних новостях убийство Горожанинова показали во всех подробностях – как лежал Слава, разметавшись на залитом кровью ковре, показали три входных отверстия в груди, три выходных отверстия в спине, бьющейся в истерике женой полюбовались, сумев просунуть объектив камеры между ладонями, чтоб страна видела вдовьи слезы, чтоб миллионы видели ее обезумевший от горя взгляд. И как выносили труп в черном пакете, как анатом перед вскрытием пальцы совал в пулевые отверстия, показывая любознательному корреспонденту изменения, происшедшие с телом после смерти. Радостно сверкая глазками от возбуждения, корреспондент все это старательно заснял и, ничего не скрывая, не утаивая, показал стране.

Хорошая передача получилась, с обстоятельным текстом, крупными планами, психологическими подробностями. Даже детишек Славиных заснял усердный корреспондент, двух детишек, зажавшихся в угол от всех этих объективов, осветительной аппаратуры, от дяди, который совал объектив камеры прямо в лицо, чтоб десятки миллионов людей видели, какие печальные и заплаканные глазки у горожанинских детишек...

Но самое удивительное сообщили в конце – убийцу задержали.

Надо было такому случиться, что как раз в тот момент, когда он в халате электрика выбегал из управления железной дороги и впрыгивал в поджидавшую его во дворе машину, в ворота въезжал грузовик. Люди, выбежавшие вслед за убийцей, стали махать водителю руками: остановись, дескать, не проезжай дальше. Водитель ничего не понял, неудачно переключил скорость, и мотор заглох. Набежавшие люди выволокли из машины и убийцу, и водителя.

Вскорости выяснилось, что водитель вообще посторонний человек и убийца просто подхватил его на улице и попросил подвезти.

Тот подвез.

Выходя из машины, убийца попросил его не выключать мотор, дескать, спешу, опаздываю, в общем, как смог, припудрил мозги...

И ничего из этого не получилось, потому что грузовик...

Показали и грузовик в воротах, и перепуганного водителя, который уже и не рад был, что оказался замешанным в этой истории.

Но самое потрясающее произошло в конце передачи.

Раздался телефонный звонок – звонил начальник лагеря Усошин Николай Иванович.

– Я знаю убийцу, – сказал он. – И знаю, на кого работает.

– Откуда, Коля? – спросил Выговский.

– Он сидел у меня.

– Долго?

– Лет пять сидел. Мы за это время хорошо с ним познакомились. С разных сторон. Неплохой, в общем, парень, но озабоченный какой-то. Видно, жизнь его крепко прижала, если взялся за такой заказ. Не для него эта работа, потому и попался.

– Это все хорошо, – протянул Выговский. – Это все хорошо, – повторил он с безнадежностью в голосе. – Нам бы знать, кто его послал, кто заказчик.

– Я знаю, – чуть слышно обронил в трубку Усошин.

– Да?!

– Этот человек хлопотал о нем, когда Олежка у меня сидел.

– Олежка – это кто?

– Убийца.

– А кто хлопотал?

– Есть такой человек, – уклонился Усошин от ответа. – Слава тоже его знал.

– Они вместе работали?

– Скажем так – соприкасались.

– Он из ваших краев?

– Нет, – ответил Усошин. – И не будем об этом по телефону. Я разберусь. Может, удастся Олежку повидать... Обещали ребята. Если будут новости, позвоню. Вы как там?

– Держимся.

– Что-то крутые времена у нас настали, а, Игорь?

– Похоже на то.

– Не пора линять?

– Чуть попозже, Коля, чуть попозже. Ты же за колючей проволокой, тебе спокойнее.

– О вас пекусь, – усмехнулся Усошин и положил трубку.

Над Коктебелем уже почти неделю проносились тяжелые, низкие тучи. Море стало бурым, недовольным, глинисто-рыжим. Исчезли ночные огни на горизонте, там уже не появлялись ни яхты, ни катера, ни рыбацкие посудины. И луна во взбудораженных волнах отражалась какая-то рваная, истерзанная.

Лужа у входа на территорию Дома творчества писателей уже не просыхала, не просачивалась ни в какие щели – все было пропитано водой. Лужа даже разрасталась, становилась все глубже, и пользоваться этим входом мало кто решался – пробирались мощеными тропинками через мостик у чайного домика, мимо кафешки «Икс».

Карадаг сделался еще более черным и даже на расстоянии казался отсыревшим. Между его вершинами завис туман, могила Волошина скрывалась в серой мгле, гора Хамелеон перестала быть хамелеоном, цвет ее не менялся сутками, оставаясь все таким же безрадостно-серым.

Жора Мельник пропал. Он не появлялся ни на набережной, ни в «Иксе», не было его видно и у чайного домика, где одиноко мок под дождем его пень, на котором он вытачивал замечательные свои произведения, воспевающие жизнь во всех ее срамных проявлениях. Потоками южного ливня пень был отмыт от каменной пыли и готовился снова участвовать в скульптурном творчестве Жоры.

Слава Ложко распустил своих официанток, отправил домой оркестр, который так успешно забивал все остальные ансамбли побережья. Сам поэт уехал в Днепродзержинск, где в краеведческом музее уже висел портрет самого Вячеслава Федоровича Ложко.

Стриптиз-заведение тоже опустело и стояло, заколоченное досками крест-накрест. Теперь это сооружение уж точно ничем не отличалось от сарая, куда можно было сваливать дрова, пустые ящики, на время непогоды загонять скот, как крупный рогатый, так и тот, что помельче, вроде козлов, воспетых в народном фольклоре. Развевающиеся знамена с мужскими и женскими символами исчезли, и теперь в мокрое небо торчали лишь голые палки. И бельевые веревки опустели, лишь на одной продолжали болтаться на прищепке забытые трусики. Они потемнели от дождя, превратились в вислую тряпочку, с них беспрерывно стекала тонкая струйка воды, и они уже ничем не напоминали то возбужденно-яркое изделие, которое здесь же, за этими стенами, повергало в счастливое безумство людей молодых, денежных, жаждущих любви и впечатлений от этой жизни, наверняка казавшейся им бесконечной.

Озверевшие волны легко перемахивали через пирс, с явным наслаждением вымывая из него остатки летних запахов, летнего тепла, летнего солнца, забившегося в узкие, почти невидимые щели. Море сжирало даже то, что сожрать, казалось бы, невозможно – металлические пробки, стеклянные бутылки от шампанского и мадеры, не говоря уже о бутылках пластмассовых, о тряпье синтетическом. Все перемалывалось в пыль и уносилось, уносилось куда-то в ненастные глубины морские.

А Жанна опять пропала.

Причем пропала, по своему обыкновению, совершенно неожиданно – не оставив никаких следов. Не заглянула на прощание, не произнесла никаких слов, не помахала в воздухе тонкой загорелой рукой. Почему-то такие ее исчезновения нисколько меня не задевали. Я знал, что они не окончательные. Чтобы исчезнуть навсегда, человек должен произнести некие прощально-мистические слова, которые в обычной жизни могут выглядеть простыми и непритязательными. Но это заклинания, в них оккультизм и тайна.

Так вот – этих слов не было.

Значит, Жанна не исчезла навсегда.

Не преодолеть ей древних законов бытия.

Недалеко от базара, пустынного и сжавшегося от осенних дождей, я встретил поэта Юдахина, такого же сжавшегося. Но глаза его радостно блестели, румянец играл на щеках, и он, кажется, был рад увидеть любую едва знакомую физиономию, даже если она принадлежала такому падшему существу, как я.

– Привет! – закричал он, пожимая мне руку мокрой своей ладонью. – Жив?

– Местами.

– Какая погода! – восторженно произнес он.

– Нравится? – удивился я.

– Балдею! – заверил Юдахин. – Просто балдею и не могу остановиться. Да, видел твою красавицу.

– Какую?

– А у тебя их сколько? – расхохотался Юдахин. – Но не здесь – в Новом Свете. По-моему, от нее пахло шампанским. Это сколько же вы с ней выпили шампанского, если от нее до сих пор исходит этот божественный аромат!

– Может, она и без меня добавила? – предположил я, смахивая с лица потоки дождя.

– Наверняка! – согласился Юдахин. – Тем более что я видел ее рядом с дегустационным залом. Как это выразился наш друг Жора...

– Жора по-разному выражается.

– На ком я был, кто был на мне... В том дегустационном зале... Сказали – истина в вине... А вот в каком – не указали... Ничего сказано, а? Правда, я мог бы и получше выразить эту мысль, но поскольку Жора уже работу проделал, пусть остается как есть.

Я вдруг почувствовал совершенно незнакомое для меня ощущение – мне не хотелось отпускать Юдахина. Я, кажется, начал потихоньку дичать от одиночества. А вид этого человека, который откровенно радовался дождю, радовался искренне, сверкая глазами и не делая даже попытки отойти в сторону, под навес, спрятаться от потоков воды, льющейся сверху, внушал маленькую надежду – жизнь, похоже, продолжается.

– Есть дело, – сказал я.

– Ну?!

– Выпить надо.

– Наливай! – расхохотался Юдахин и, ухватив меня за рукав, потащил в ближайший павильончик. Все лето он стоял, увитый зеленью, а теперь вдруг сделался совершенно прозрачным и даже каким-то беззащитным под напорами ветра с гор. – У меня здесь друзья, – сказал Юдахин. – Они из Костромы. Два брата, а с ними жены, первые красавицы побережья. Улыбаться им можно, но не более того. Из всего, что ты можешь произнести, допустимы лишь слова, имеющиеся в меню. За все остальные слова, придуманные человечеством, братья могут обидеться. А то и разгневаться. А в гневе они страшны. Впадают в неистовство и долго потом не могут из него выйти.

– Надо же, – пробормотал я. – Только ведь у них, кроме пива, ничего нет.

– Ты видишь эту сумку? – опять закричал Юдахин, показывая мне свою громадную, безразмерную, пустоватую сумку, из которой, как всегда, торчали ракетки – интересно, где он собирался играть в теннис под таким дождем?

– Вижу.

– Там все есть. Что ты хочешь выпить?

– Я пью божественный напиток. Коньяк с названьем «Коктебель».

– О! Ты знаком с творчеством Славы Ложко? Это прекрасно. Но должен тебе заметить... Так нельзя сказать – коньяк с названьем «Коктебель». Это немного не по-русски.

– А как можно?

– Если уж ему хочется сохранить именно эту строчку, то лучше «с» опустить вообще. «Коньяк названьем „Коктебель“». Так звучит не просто грамотнее, но даже с некоторой изысканностью. Тебе не кажется?

– Наливай, – обронил я.

– Слушай, а ты ничего мужик! – проговорил Юдахин с некоторой озадаченностью, словно сам не ожидал увидеть во мне достоинства, которые открылись ему в эти дождливые минуты. – Совсем даже ничего!

– Да и ты не слабее! – подхватил я, завершив, таким образом, словесное обрамление бутылки коньяку.

И тут случилась первая неожиданность – едва мы вошли в прозрачный, продуваемый всеми ветрами павильон, как увидели в углу сжавшегося от непогоды Жору. Он смотрел на нас жалобно, но все-таки слабая гаснущая надежда теплилась в его затравленном взоре.

– Жора! – вскричал Юдахин. – А ты чего здесь?

– Дождь пережидаю.

– Так он теперь до весны!

– Вот и пережидаю.

– А мы только что твои стихи читали.

– Они вас согрели?

– Они душу нам осветили солнечным хмельным светом! – снова закричал Юдахин.

– Тогда наливай, – печально проговорил Жора и застегнул свою куртку еще на одну обнаружившуюся пуговицу. Мокрую, между прочим.

– Что будешь пить?

– Мадеру, – Жора чуть заметно пожал плечами, будто вопрос был совершенно излишним.

А дальше наступило то состояние, которое обесценивало многие условности нашей жизни. Мы с Юдахиным пили коньяк, Жора пригубливал мадеру, два брата из Костромы, владевшие этим павильончиком, пришли со своей водкой, их жены принесли колбасу, фаршированный перец и тарелку мелких фрикаделек, оставшихся от супа.

Рядом шумел дождь, стекая по тонким голым ветвям дикого винограда, с зажженными фарами проносились в брызгах воды редкие машины, а слова, которыми мы обменивались, были простыми, как шелест дождя, как влажное шуршание шин на залитой потоками воды дороге, как уханье волн, доносившееся сюда будто из другой жизни.

– Если бы эти фрикадельки, – вдруг повысил голос Юдахин, раскалывая устоявшееся равновесие в природе и за нашим столом, – если бы их прожарить на сале...

Закончить он не успел – обе жены-красавицы братьев-костромичей, схватив тарелку с холодными фрикадельками, унеслись на кухню. Видно, сало у них уже кипело на сковороде, поскольку вернулись они через три минуты, во всяком случае, мы успели выпить лишь по глоточку. И на столе перед нами возникли поджаренные, благоухающие, источающие жар фрикадельки. Они были усыпаны мелко нарезанным укропом и яркими квадратиками красного перца. Красавицы подперли щечки ладошками и замерли, чуть отдалившись от стола – они не пили, им бы только послушать умные мужские разговоры.

– Я надену белую рубашку, – заговорил я нараспев, чуть намечая мелодию, заговорил, не заметив как, слова будто сами выскальзывали из моих уст. Уст? Да, уст, а что? – Я надену белую рубашку, я надену белые штаны, у меня бандитские замашки, как у всей гордачевской шпаны...

– А что! – протянул Юдахин. – Прекрасные слова! Чего стоит одна только рифма – штаны – шпаны! Такую рифму и украсть не грех! Продолжай, Женя!

– Самогон мы пили и мадеру, пили бело-красное вино! Пили за Хрущева и за Неру, пили и на пляже, и в кино.

– И это мне нравится, – продолжал Юдахин. – Эпоха помечена, время отражено, борьба с самогоноварением тоже присутствует. Продолжай!

– Ах, каких мы девушек любили – жизнь была как будто дивный сон... Но их имена мы позабыли, потеряли адрес-телефон.

Юдахин некоторое время молчал, потом резко, кулаком содрал, не вытер, а именно содрал, со щеки предательски набежавшую слезинку.

– Да-да-да, – бормотал он. – Все так и случилось. Потерялись, позабылись.

– А вот и я, – раздался сзади голос, и мы все, обернувшись, увидели Жанну. Она была в прозрачном плаще с капюшоном, глаза ее радостно сияли, и, казалось, для нее не было большего счастья, как оказаться в нашей компании.

– Присаживайся. – Жора придвинул стул от соседнего стола.

– Думаете, откажусь? Присяду. Что же это вы без меня тут затаились?

– Виноваты, – пробормотал я.

– Тогда наливайте!

– О! – радостно воскликнул Юдахин. – Наш человек!

Не в силах выдержать пытливого взгляда Жанны, я опустил глаза к своей рюмке. Вроде бы ничего особенного не случилось, ничего печального не произошло, но беззаботность или, скажем, бесшабашность нашего случайного застолья незаметно улетучилась. Что-то весело вскрикивал Юдахин, поднесли новую закуску жены братьев-костромичей, дождь все так же шелестел и струился рядом с нами, и бухали на берегу волны, но что-то изменилось, причем явно в худшую сторону.

Жора сходил к ближайшему киоску, принес мадеры и коньяка, застолье продолжалось, и наступил момент, когда все вдруг заметили, что уже ночь, за столом нет ни братьев-костромичей, ни их жен, не было за столом и Жанны. Когда она ушла, что сказала напоследок, да и сказала ли что-нибудь...

Я шел в темноте, подставляя лицо под сильные, упругие потоки дождя, льющиеся откуда-то из черного неба, и бормотал, бормотал про себя последний куплет нашей давней песенки...

– Я надену черную рубашку, я надену черные штаны... Хоть остались прежние замашки, но уж нету прежней той шпаны...

Да, нас было много на челне.

Усошин вошел в свой кабинет, плотно уселся в жесткое кресло, сработанное умельцами из зэков, сцепил ладони в один сдвоенный кулак и, тяжело положив его на поверхность стола, надолго замер в неподвижности. Кто-то заглядывал в кабинет, из коридора доносились голоса, за окном хлопнул выстрел или прозвучал хлопок, очень на него похожий, – все это нисколько его не интересовало и не отвлекло от главной заботы.

Ему необходимо было понять происходящее. То, что Серегу Агапова взорвали в собственной машине, – можно понять. Ребята разбирались с москвичами. Они потеряли пятерых, и им необходимо было свести счеты. Агапов просто подвернулся под руку.

Хорошо. Принимаем.

Но теперь выясняется, что все обстоит иначе. Оказывается, Агапова убрали не случайно – пошел отстрел северного участка фирмы. Северяне ни перед кем не провинились. Агапов командовал леспромхозом. Да, он прибрал его к рукам, можно сказать, приватизировал, но он производственник. И Слава Горожанинов производственник. Он не сидел сложа руки, тоже кое-что смог приватизировать, с его помощью фирма обзавелась собственными вагонами, цистернами, платформами.

Все это так, но ни один, ни второй не замешаны в разборках, все разборки происходили без них. Ими занимались московские ребята. Если же теперь добрались до северян...

Как понимать?

Передел? Кто-то хочет передела?

– Так, – крякнул Усошин, поерзал в кресле, расцепил сдвоенный кулак, размял пальцы и снова их соединил. Усошин не чувствовал слишком уж большого беспокойства за собственную жизнь – он был под охраной, его управление располагалось за колючей проволокой, и подобраться к нему было непросто.

Но в то же время он прекрасно знал, что если такая задача будет кем-то поставлена, то доберутся. Кованые решетки, железные ворота, вооруженная охрана, бронированные стекла – полная чепуха, которая остановит разве что подвыпившего хулигана. Если за дело возьмутся серьезные ребята, то вся эта картонная мишура не защитит, не спасет. Насколько Отарик был крут, насколько защищен – без толпы охранников шагу не делал. И какие охранники – мастера спорта, борцы, боксеры, чемпионы всяких единоборств... А кому-то понадобилось – из «мелкашки» завалили.

Поэтому Усошин не заблуждался.

Опасность он почуял, собрался, сжался, уселся в своем кабинете, бросив помощнику несколько слов:

– Ко мне никого, – и плотно закрыл за собой дверь.

Через час заглянул помощник.

– Николай Иванович... Прощу прощения... Из управления звонят.

– Ну?

– Просят расположить у нас Олежку Есюгина. Того мудака, который Славу порешил.

– Зачем?

– Говорят, для сохранности.

Усошин помолчал, подвигал кустистыми бровями, как бы бросая на чаши весов разные доводы, варианты, возражения, и, наконец, поднял глаза на помощника.

– Не возражаю.

– Они хотят доставить прямо сегодня.

– Пусть, – ответил Усошин.

– Куда его?

– Сам знаешь.

– Хорошо, – кивнул помощник. – Они боятся, что он не один... Как бы чего не вышло. Если будет здесь, у нас, им вроде бы спокойнее.

Усошин кивнул, давая понять, что он все услышал, понял и доводы управленцев принимает.

– Слушай, – остановил он помощника уже в дверях. – Зачем он взялся не за свое дело? Он же домушник.

– Жизнь прижала, – усмехнулся помощник. – Она хоть кого прижмет. Похоже, Есюгину сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Так бывает.

– Постой, – опять остановил помощника Усошин. – Ты не слышал, на место Славы никто не рвался?

– Да нет, такое и в голову никому не могло прийти.

– Пришло, – негромко обронил Усошин. – Кто-то метит на его место?

– Зам, больше некому.

– Что за мужик?

– Поганый, – одним словом ответил помощник.

– В каком смысле?

– Как говорят в народе... Если мужик не пьет, то или больной, или падлюка. Так вот этот зам, похоже, отметился и там, и там.

– Не пьет? – уточнил Усошин, будто в этом и было самое важное.

– Ни капли! – шепотом произнес помощник с напором, будто сообщал опять же главное.

– Это плохо.

– Он Славе зять.

– Да?! – вскинулся Усошин. – Интересно. Наследник, значит?

– Вообще-то да, – озадаченно проговорил помощник. – Мне это и в голову не пришло. Слава посмеивался над ним, но от себя не гнал – все-таки родственник.

– Значит, так, – Усошин разжал сдвоенный кулак и положил на стол горячие ладони, словно желая их остудить, словно душно ему стало от мыслей жарких и опасных. – Значит, так... Жду звонка. Междугороднего. Помнишь, один хмырь об Олежке хлопотал?

– Чуфаров! – вспомнил помощник.

– Точно. Соединяй сразу.

Усошин больше не задерживал помощника и опять углубился в тяжкие раздумья о случившемся. По телевидению снова передавали подробности убийства Горожанинова. На весь экран показывали глаза сирот, пятна крови на полу, бьющуюся в истерике жену, развороченную пулями грудь несчастного Славы. Сотрудники его ужасались, всплескивали ладошками, закатывали глаза, на несколько секунд мелькнула физиономия зама – тот был бледен, молчалив, от слов отказался, только безнадежно махнул рукой.

По следующей программе показывали то же самое, на третьей, четвертой мелькали уже знакомые разводы горожанинской крови на зеленоватом ковре.

Наконец раздался звонок, которого ждал Усошин. Он поднял трубку, некоторое время слушал захлебывающийся голос Чуфарова. Да, это был он, человек, который не один раз приезжал сюда за время отсидки Есюгина. Привозил посылки, передачи, что-то пытался всучить Усошину, чтоб он лучше относился к его подопечному. В общем, запомнился Эдуард Валентинович Чуфаров. Что его связывало с Есюгиным, был он ему родственник, сосед, просто добрый знакомый, Усошин не знал, да это его никогда и не интересовало. При желании он всегда мог найти Чуфарова: тот написал на его имя не одно письмо все с той же просьбой – не слишком мучить Есюгина.

И вдруг Есюгина показывают как заказного убийцу. Конечно же, Чуфаров должен забеспокоиться, конечно же, он должен почувствовать холодок за своей спиной.

– Алло! Алло! Мне нужен Николай Иванович!

– Слушаю вас.

– Николай Иванович? Здравствуйте! Моя фамилия Чуфаров... Вы меня помните? Я приезжал в лагерь по поводу заключенного Есюгина! Был у вас такой заключенный, помните?

– Я все помню, Эдуард Валентинович.

– О! Меня действительно зовут Эдуард Валентинович.

– Есюгин совершил убийство, – холодно произнес Усошин. – Это ваш заказ?

– Боже! Что вы?! Как вы можете такое подумать!

– Есюгин – ваш человек, – спокойно, но твердо произнес Усошин. – Вы смотрите последние известия?

– Смотрю, – мертвым голосом, чуть слышно ответил Чуфаров.

– И я смотрю. Почему вы решили мне позвонить?

– Это случилось в ваших местах... Кроме вас, мне некому звонить.

– Хорошо, больше некому. А мне с какой целью звоните? Чтобы я подготовил нары для вашего приятеля?

– Олег Есюгин – сын моего друга. Друг погиб. Перед смертью он попросил меня не оставлять парня. Я обещал. Вот и все. Что еще я могу для него сделать?

– Что еще? – переспросил Усошин. – Пожалуй, ничего. Я даже не представляю, что можно сделать для парня... Как он дошел до жизни такой? Что превратило домушника в наемного убийцу? Причем бездарного домушника в бездарного убийцу... Слушаю вас.

– Не знаю, – после долгого молчания проговорил Чуфаров. – Не могу даже себе представить.

– Как он провел лето?

– Мы отдыхали... Вместе.

– Где?

– На море.

– Где?

– В Новороссийске.

– Так, – Усошину потребовалось время, чтобы усвоить услышанное. Новороссийск – это место, которое неизменно цепляло его подозрения. Тем более что именно в Новороссийске их фирма понесла первый урон. Там был застрелен Гущин. «Баллистическая экспертиза. Сопоставить пули», – мелькнула мысль короткая и ясная. Стреляли в обоих случаях в упор. В Новороссийске – когда Гущин открыл ворота и стал под пули, а здесь – когда Горожанинов впустил убийцу в собственный кабинет. Тоже, по сути, открыв к себе доступ. Есть и различия, но кое-что и сходится.

– Как отдохнули? – спросил наконец Усошин.

– Нормально. Купались, пили вино, бродили по городу...

– Все время вместе?

– Нет, это невозможно... Он ведь помоложе меня, другие интересы.

– Какие? – жестко спросил Усошин.

– Ну как... Танцы-шманцы, девушки, ребята...

– Поздние возвращения, необъяснимые отсутствия... Да?

– Было.

– И было кое-что еще, что озадачивало, вселяло тревогу в душу?

– Было, – упавшим голосом ответил Чуфаров.

– Опасные знакомства?

– Не то чтобы опасные... Чреватые, скажем так... Простите... Я хочу спросить... Ведь вы сможете его повидать?

– Да, – резковато ответил Усошин, поскольку повидать Есюгина он собирался и сам, хотя прав на это не имел.

– А я? Я могу его повидать?

– Нет. Хотя передать кое-что... На словах... Можете.

– Спасибо. Скажите ему, что звонили из Новороссийска... Ему передавали привет.

– Мужской привет? Женский?

– Мужской.

– Еще что-нибудь добавили? Слово ласковое? Напоминание о счастливых местах, прекрасных напитках, незабываемых встречах?

– Да нет, ничего этого не было... Просто позвонил какой-то парнишка и сказал, что все между ними остается в силе... Как и договаривались.

– Как зовут парнишку? – спросил Усошин, даже не надеясь на успех, просто так спросил, чтобы убедиться в своем прозрении.

– Не назвался. Слышимость была плохая, видимо, звонил по междугороднему...

– Звонок был до убийства Горожанинова или после?

– После, – голос Чуфарова показался Усошину каким-то смазанным, тот, похоже, сам сознавал важность того, что говорил.

– Значит, разговор с этим парнишкой, как вы его называете, был междугородний? По автомату?

– Нет, сначала возникла телефонистка.

– И о чем это говорит?

– Это говорит о том, что звонил он, скорее всего, из какого-то маленького городка, со станции, из поселка...

– Правильно мыслите, Эдуард Валентинович, – одобрительно произнес Усошин. – Позванивайте. Если у меня будут новости – поделюсь. Но с одним условием – чтобы и вы тоже со мной делились.

– Согласен.

– Этим вы поможете своему подопечному убийце, – он сознательно произнес это слово, взял тон жесткий и даже безжалостный. – Вполне возможно, что вашему Олежке не одному придется нести ответственность.

– Понимаю.

– И тогда его вина, его ответственность, срок, который он получит... Все это может разделиться на двоих... На троих...

– Да-да, я понимаю, о чем вы говорите.

– До скорой встречи в эфире, – попрощался Усошин.

– Всего доброго, Николай Иванович. Передайте Олежке, что я звонил. Хотя бы это можете передать?

– Это могу, – сказал Усошин и положил трубку.

И опять он молча сидел за столом. Выражение лица у Усошина было сонное, слегка недовольное, глаза были полуприкрыты, и, казалось, он просто дремал в ожидании не то совещания, не то какого-то сообщения, не слишком важного, не слишком...

Но состояние Усошина было далеко не сонным. Он чутко прислушивался ко всем звукам, которые доносились до его кабинета из внешнего мира. И он хорошо представлял себе все, что происходит в коридорах здания, за окном, на плацу, в бараках. И лязг ворот услышал, и шум милицейской машины, сдержанные голоса, топот в коридоре. И не сдвинувшись с места, не пошевелив пальцем, уже знал, что Есюгин находится в его владениях, под замком, знал, в какой камере и что делать дальше.

Снова лязгнули ворота, и прощально пророкотал мотор милицейского «газика».

Заглянул помощник:

– Доставили, Николай Иванович.

– Все в порядке?

– Да, ребята уже уехали.

– Тот самый Есюгин?

– Тот самый.

– Мне бы надо с ним повидаться.

– Нет проблем.

– Он как, в порядке?

– Насколько это возможно в его положении.

– Значит, в самый раз.

Усошин поднялся и тяжелой поступью направился к камере, куда поместили вздрагивающего всем телом Олега Есюгина. Двери как бы сами по себе раскрывались перед ним, встретившиеся в коридоре сотрудники прижимались к стенам, уступали дорогу, здоровались. Усошин отвечал кивком головы, но как-то механически, словно опасался расплескать скопившуюся в нем энергию, которую он берег для разговора с бывшим своим заключенным. Последний раз тяжело лязгнули запоры, и он шагнул в камеру.

Есюгин сидел в углу, на железной кровати, и вошедшая в него дрожь продолжала колотить его изнутри. Чтобы как-то унять ее, он обхватил колени руками и замер. На вошедшего Усошина он только скосил глаза и тут же снова отвел их в сторону.

– Привет, Есюгин, – сказал Усошин. – Узнаешь?

– Узнаю.

– Быстро вернулся... Видно, неплохо тебе здесь было, если так назад торопился, а? – Усошин присел на шаткий табурет посредине камеры.

– Как было, так и было, – у Есюгина, похоже, просто не было сил вдумываться в слова Усошина.

– Привет тебе из Москвы. Эдуард Валентинович звонил, просил передать пожелания здоровья и счастья.

– Спасибо.

– Из Новороссийска звонили.

– Кто? – дернулся Есюгин.

– Не знаю...

– Мужчина, женщина?

– Женщина, – соврал Усошин. И понял, что поступил правильно – Есюгин лишь кивнул головой, дескать, знаю, кто это мог быть. – Обо всем, что ты тут натворил, страна оповещена. Кстати, Горожанинов был моим другом. Едва ли не единственным.

– Я не знал.

– А если бы знал?

– Не пошел бы.

– Спасибо на добром слове... – Усошин помолчал, рассматривая свои ладони, потом медленно, невидяще окинул взглядом камеру, задержался на маленьком зарешеченном окне, тяжело вздохнул, как бы собираясь с духом, прежде чем произнести нечто важное. – У меня к тебе один вопрос, Олежка.

– Ну?

– Заказчик?

В ответ Есюгин закрыл глаза, сжав зубы так, что проступили тощеватые желваки, и покачал головой из стороны в сторону.

– Так, – протянул Усошин, и голос его окреп. – Тогда послушай меня. Мы с тобой пять лет бок о бок прожили, за это время я звезду на погоны заслужил, дите у меня родилось. На тебя я тоже насмотрелся за пять лет. Скажи мне, пожалуйста... Я ведь ничего мужик, а?

– Нормальный мужик, – Есюгин опасливо скосил глаза в сторону Усошина.

– Я не подличал с тобой... Не всегда наказывал даже, когда мог, а? Лечил тебя, дурака, когда ты болел или когда сказывался больным. Было?

– Было.

– Со мной можно разговаривать по-человечески?

– Можно.

– С тобой тоже можно, – польстил Усошин.

– Спасибо.

– Ты ведь не один был, это ясно. В милиции уже нашли концы. Группу захвата в командировку собирают.

– Куда? – опять дернулся Есюгин.

– В Новороссийск. Неплохо отдохнул там этим летом?

– Откуда вы знаете?

– Да ладно, – Усошин махнул тяжелой ладонью. – Послушай меня... Горожанинов – мой друг. Его убийство – моя личная проблема. Я не собираюсь никому ничего докладывать, никого не собираюсь подключать, и уж, конечно, не побегу в милицию, рассказывать что и как... Повторяю – это моя личная забота. Все, что скажешь, останется между нами. Даю слово. За пять лет ты должен был убедиться, что если Усошин дает слово, он его держит.

– Знаю, – кивнул Есюгин.

– Ты же ведь домушник... А тебя толкнули на другую работу.

– Никто меня не толкал!

– Не надо! – Усошин опять махнул рукой. – Какой дурак тебя заставил въезжать во двор к Горожанинову? Машину в таких случаях надо оставлять на улице. А ты?

– Кто же знал, что грузовик в воротах застрянет?!

– Ты должен был и об этом подумать. Если уж взялся за такую работу. Более опытные товарищи должны были тебя предупредить, – методично, негромко продолжал Усошин, как командир, разбирающий ошибки, допущенные во время учебных стрельб. – С тобой все ясно. Свое получишь. Если вас окажется двое – получишь половину. Если снова попадешь ко мне... Все будет нормально. Обещаю. На волю выйдешь живым. Я могу позаботиться о тебе, даже если окажешься в других лагерях. Перезвонимся с ребятами, договоримся. А сейчас я прошу тебя о помощи. Мы не должны допускать, чтобы с нашими друзьями поступали вот так плохо. Подключать милицию не буду, разберусь во всем сам. Он вам выдал аванс?

– Выдал.

– Обоим? – уточнил Усошин.

– Да.

– Сколько?

– По пятерке.

– А остальные?

– По факту.

– Сколько?

– Столько же.

– Хорошие деньги. Но недостаточные. Ты вляпался. Твой приятель тоже не успеет их потратить. Тебя кинули, Олежка. Тебе поручили ту часть работы, к которой ты не готов. И они это знали. Так не поступают. Дальше... Я не имею права здесь с тобой находиться – злоупотребил служебным положением. Поэтому никто не будет знать, что я у тебя был. Понимаешь, о чем говорю?

– Да.

– Кто заказал Славу Горожанинова?

– Курьянов.

– Так, – Усошин даже дыхание попридержал, боясь, что в воздухе исчезнет, испарится та звуковая волна, которая донесла до него эту фамилию. – Как его зовут?

– Не знаю.

– Кто такой?

– Таможенная шишка в порту.

– Каком порту? – уточнил Усошин, хотя ему все уже стало ясно. – Морском?

– Да, в Новороссийске.

– Ты его видел?

– Нет.

– Кто второй?

– Ваня.

– Какой такой Ваня?

– Ваня, и все. Ничего больше о нем не знаю. На пляже познакомились. Он и предложил. Как-то по пьянке проговорился насчет Курьянова. Вроде Толиком зовут. Они с Ваней давно в паре работают. У них уже были кое-какие дела.

– Он рассказывал о них?

– Как-то похвастался, что недавно одного мужика завалил... Тоже по заказу Курьянова. В собственных воротах. Очень удачно, говорит, получилось. Вроде крутой был мужик. По телевидению показывали.

Усошин лишь кивнул – речь явно шла о Гущине.

– Там же, в Новороссийске?

– Да. Кстати, Николай Иванович... Если уж мы заговорили об этом... У Вани на безымянном пальце правой руки наколка... Перстенек с ромбиком. Живет с матерью на окраине Новороссийска. Рядом какой-то рынок.

– Продуктовый? Вещевой? – уже как бы скучая, спросил Усошин.

– Там, кажется, всем торгуют...

– Ты был у него дома?

– Нет, только на пляже встречались. Иногда пиво пили. От его дома море видно.

– Как называется улица?

– Не то Матрос Железняк, не то Матрос Кошка... Что-то вроде этого.

Усошин опять кивнул.

Этих вроде бы разрозненных и бестолковых сведений было вполне достаточно, чтобы найти шустрого Ваню, который иногда выполняет деликатные поручения Анатолия Анатольевича Курьянова, человека веселого, красномордого, решительного.

– Мы договорились, да? – напомнил о себе Есюгин, когда Усошин встал и отодвинул к стене шаткую табуретку.

– Я здесь не был и ничего от тебя не слышал, – сказал Усошин негромко. – Такое мое слово тебя устраивает? Я здесь не был, тебя не видел, ничего не слышал? Ну?

– Годится, – кивнул Есюгин.

– Но поступаю, как считаю нужным, – Усошин со значением поднял указательный палец.

– Это уже ваше право.

– Мы с тобой знакомы по прошлой отсидке. Встречались последний раз около года назад. Я правильно все понимаю?

– Годится, – повторил Есюгин. – И еще... Если позвонит Эдуард Валентинович... Скажите ему что-нибудь не слишком жесткое... Что-нибудь обнадеживающее.

– Скажу.

– Чтоб себя не слишком корил... Ему не в чем себя винить, он делал для меня даже больше, чем я заслуживал.

– Договорились.

– Бестолковый, беззлобный, наивный человек, а ему достался такой вот ублюдок вроде меня. Если приехать захочет... А он, наверно, захочет... Отговорите. Не надо ему всего этого знать. А то еще умом тронется, бедняга.

Жизнь в Коктебеле замерла совершенно. Люди исчезли не только с пляжей и с набережной, они исчезли с улиц, даже, казалось, покинули свои дома и ушли куда-то в горы, где окончательно одичали и обросли густой, клочковатой шерстью. Редкая машина на дороге становилась событием, и ее долго провожали взглядом случайные прохожие.

Опустел базар.

Только несколько бабок, одетые во что-то невообразимое, среднее между зэковской фуфайкой и спецовочным халатом, нахохлившись, как старые вороны, пытались продать по дешевке поддельный коньяк «Коктебель». Божественный напиток, как выразился поэт.

Жора затаился где-то в Щебетовке и обреченно смотрел, как мне представлялось, на бесконечные потоки дождя, стекающие по стеклам окон. Верил ли он в наступление лета? Вряд ли. Сам признался – не верю. Глядя на бандитски взбудораженное море, на горы, иногда появляющиеся в просветах туч, вслушиваясь в шум дождя... Нет, невозможно поверить даже в отдаленную возможность тепла.

– Не будет больше лета, – сказал Жора как о чем-то само собой разумеющемся. – Никогда.

– Наверно, ты прав, – согласился я.

Отшумев, откричав и отсмеявшись, шумно умчался в Москву Юдахин издавать очередной сборник своих стихов, созданных здесь, под горячим солнцем Коктебеля.

Я остался один на весь девятнадцатый корпус. Директор Леонид Николаевич сделал для меня единственное, что мог, – оставил в номере и велел уборщице притащить рефлектор, чтоб не замерз я здесь окончательно.

– Прячешься? – спросил он меня как-то напрямик.

– Прячусь, – кивнул я.

– От кого?

– От себя в основном.

– Удается?

– Иногда.

– По коньячку? – спросил он.

– Можно, – кивнул я, и мы направились в его собственную гостиницу, сооруженную рядом с Домом творчества писателей.

Под одним черным зонтом, который директор великодушно раскрыл над нашими головами.

– Прекрасная погода, не правда ли? – неожиданно сказал я и, только произнеся эти слова, ужаснулся – в них таилось мое разоблачение.

– Жить можно! – весело рассмеялся Леонид Николаевич.

Он ничего не уловил в этих словах, они показались ему простенькой шуткой, которыми обычно тешатся, когда затягивается молчание. Да, наверно, так можно сказать – я пребывал в затянувшемся молчании. Во мне опять наступала пустота.

Перед самым поворотом на улицу Десантников мы увидели рыжего лейтенанта. Он стоял посредине мостовой и с недоумением рассматривал мутные ручьи, обтекавшие его сапоги. На дождь он не обращал никакого внимания.

– Вы куда? – спросил рыжий, увидев нас под зонтом.

– Коньяк пить.

– Возьмите меня.

– Пошли, – рассмеялся директор. – О делах ни слова, – предупредил он.

– Только про баб и погоду! – клятвенно заверил лейтенант.

– Принимается, – кивнул Леонид Николаевич.

Ох, и набрались мы в тот дождливый день, ох, и набрались. Коньяк был хороший, рюмки тяжелые, с гранями, а из закуски нашлись только конфеты в сверкающих обертках.

Лейтенант разулся и оставил сапоги в прихожей. Там же повесил на крючок свой мокрый китель и тяжелую фуражку, с которой сочилась вода. Войдя в комнату, он снял и рубашку, старательно разложив ее на батарее. И неожиданно оказался щупленьким, несчастным парнишкой в растянутой майке с неуверенным взглядом и всклокоченными рыжими волосами. Он не говорил ни о бабах, ни о погоде, лишь молча переводил взгляд с меня на Леонида Николаевича и исправно пил до дна. И только ночью, когда уже отключили свет и мы сидели при свечах – а при свечах коньяк приобретает вкус действительно божественный, – он наклонился ко мне и спросил шепотом:

– Скажи честно... Как собутыльник собутыльнику... Это ты?

– Конечно. Это я.

– Я так и знал. – Он нащупал под столом мою руку и крепко пожал. И я ответил ему пожатием не менее крепким и не менее искренним. И не менее хмельным, если уж откровенно.

– Кончайте шептаться, – сказал Леонид Николаевич и поставил на стол новую бутылку коньяку. В глубине ее, в самой глубине, вспыхнули огоньки свечей, обещая жизнь счастливую и бесконечную, полную настоящей любви и настоящей дружбы.

А что, собственно, еще есть на земле?

На земле больше ничего и нету.

Наверное, и не будет.

– Будем живы! – Леонид Николаевич поднял свою рюмку, и мы тоже подняли свои рюмки. И в каждой из них блеснули огоньки, золотистые, трепещущие огоньки, обещая жизнь счастливую и...

Впрочем, я уже об этом говорил.

С некоторых пор главная контора фирмы «Нордлес» стала напоминать осажденную крепость. Попасть внутрь особняка могли только приглашенные люди, прошедшие тщательную, подозрительную проверку охраны, те, кто не один, не два раза договаривался о встрече с руководством по телефону. Машины не оставляли без наблюдения ни на одну минуту, все окна были плотно задернуты шторами. Неведомым злобным шантажистам не помогла бы ни самая сильная оптика, ни самое точное оружие. Стрелять в окна, надеясь на случайное попадание, – это было совершенно бессмысленно.

Ночевали каждый раз в другом месте, в новом и неожиданном – то у друзей, то друг у друга, а нередко попросту оставались в особняке, надеясь на мощную охрану, вооруженную по последнему слову криминальной техники. На джипах, «Мерседесах», «Фордах» установили затемненные стекла, бронированные двери, никто даже в город не выезжал, не имея за спиной двух автоматчиков.

И все же спокойствия, уверенности в безопасности ни у кого не было. Предприятия продолжали работать, продукция расходилась по стране. Брус, доски, балки, вагонку охотно брали и в ближнем, и в дальнем зарубежье, фирма работала прибыльно, деньги поступали как в местные банки, так и забугорные, но радости все это не приносило.

Как-то Выговский позвонил на Север Усошину.

– Николай Иванович, что новенького в нашей жизни, полной смертельного риска и каждодневной опасности?

– А ничего! – весело ответил Усошин. – Зэки заготавливают лес, как никогда охотно и радостно.

– Что же их так радует?

– Кормежка! Я их усиленно подпитываю. За счет фирмы, разумеется. Голодный зэк – не работник.

– С железной дорогой проблем нету?

– Ха! Вы, Игорь Евгеньевич, об этом узнали бы в тот же день!

– Новое руководство не капризничает?

– Пластается и стелется.

– Вы имеете в виду горожаниновского зятя?

– Его самого.

– Что следствие?

– Так ли уж важно, что скажет следствие? – произнес Усошин странные слова. – Убийца задержан. Вины своей не отрицает. Да ее и невозможно отрицать. Скоро будет суд, и преступник получит по заслугам. Надеюсь, ко мне его и определят.

– Уж вы тогда покажете ему кузькину мать! – усмехнулся Выговский.

– Ничуть! Прекрасный парень, умелец, хороший работник. Мы с ним уже сотрудничали пять лет в деле перевоспитания... Добились неплохих результатов.

– Оно и видно.

– Если ты, Игорь, имеешь в виду убийство Славы Горожанинова, то это была ошибка. Заблуждение. Олежка искренне раскаялся в нехорошем своем поступке.

– Олежка – это кто? – не понял Выговский.

– Наемный убийца, который расстрелял Славу в собственном кабинете.

– Вы так легко об этом говорите, Николай Иванович...

– В отпуске потому что был. На море.

– Да, я знаю. Что-то вы все в Новороссийск повадились?

– Места хорошие. Опять же прием на чрезвычайно высоком уровне. Курьянов решает все проблемы отдыха до того, как они возникают. Рекомендую. Пока не поздно, – неосторожно, а может быть, продуманно добавил Усошин.

– Пока не поздно? – переспросил Выговский.

– Да, Игорь, да.

– Я не врубился, честно говоря... Что вы имеете в виду? Ничего не хотите добавить?

– Жизнь добавит!

– Ладно, замнем для ясности.

– Что касается следствия, заказчика убийства... Принимаем меры.

– Мне не следует задавать лишних вопросов?

– Правильно понимаешь, Игорь. Скажу больше – и об этом нашем разговоре не сообщай кому бы то ни было.

– Без исключений?

– Именно это я и хочу сказать – без исключений. В кабинете, кроме тебя, никого нет?

– Никого, я один.

– Это хорошо.

– Ты хочешь сказать, что все настолько... – Выговский замялся, подыскивая слово поточнее, но Усошин его перебил:

– Да, Игорь! Все настолько близко, настолько рядом, что... Ближе не бывает.

– Хорошо... Мы со Здором завтра улетаем на отдых. У тебя нет возражений?

– Куда? – спросил Усошин.

– Испания.

– А что там, в Испании?

– Шарон Стоун снимается в новом фильме.

– А вам что до этого? – удивился Усошин.

– Я когда-то обещал Здору познакомить его с этой красавицей. Он напомнил про мой должок. И все как-то удачно сложилось. В общем – летим.

– Она ждет вас?

– Да ладно тебе, Николай Иванович... Летим. На две недели.

– Хороший срок.

– Слово «срок» в твоих устах звучит несколько... Зловеще.

– Знаю. Но две недели – действительно хороший срок.

– К нашему возвращению будут новости?

– Очень даже может быть, – проговорил Усошин.

– Тогда мы не задержимся.

– Привет красотке... Как там ее...

– Здор называет Шарончихой.

– Правильно называет. Привет ей из северных лагерей. Передайте, что всегда готов принять и предоставить все условия для хорошего, содержательного отдыха. Пока, Игорь.

– Пока.

Выговский положил трубку, откинулся на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Его озадачил разговор с Усошиным. Какие-то намеки, предупреждения... Что-то всего этого стало слишком много последнее время. Настолько много, что сделалось уже нормой. День, прожитый спокойно и с пользой, казался ненастоящим, полезностью и спокойствием даже настораживал – не затишье ли перед бурей?

Дверь распахнулась без стука, и в кабинет ворвался радостный Здор.

– Игорь! – закричал он. – Шарончиха снимается в Толедо!

– Значит, полетим в Толедо, – безучастно ответил Выговский.

– Ехал только что в машине, слышал по радио! Ребеночка родить не смогла, усыновила чужого и теперь души в нем не чает!

– А тебе-то какая радость?

– Ну как же! Значит, живой человек эта Шарончиха! Не мызга какая-то закомплексованная! Настоящая живая баба! И горести у нее, и радости, и опять же что-то не так...

– Утешить хочешь?

– Хочу!

– Значит, летим.

– Подарок бы ей присмотреть?

– Присмотрим. Ползунки какие-нибудь, слюнявчики, подгузники. У них там, в дальнем зарубежье, с этим постоянная напряженка.

В Толедо они оказались ранним утром, солнце уже встало, но до мостовых еще не добралось – были освещены только остроконечные шпили зданий и соборов. Выговский и Здор шли по узкой каменистой улочке, как по горному ущелью, и только высоко над собой видели узкую полоску неба. По обе стороны улочки были расположены сувенирные лавки, оружейные мастерские, винные забегаловки, и все это необъяснимым образом тревожило обоих и вызывало в душе радостное волнение. Казалось, они прибыли наконец в те места, в тот город на земле, к которому стремились не только они, но их деды, прадеды, и вот только им удалось наконец достигнуть этих берегов, достигнуть этой земли, где их ждали не одно столетие.

И свершилось, состоялось, сбылось.

Узенькая, корявенькая улочка, выложенная необработанными булыжниками тысячу лет назад, постепенно становилась светлее, откуда-то спереди шло сильное золотистое сияние. Улочка расширялась, полоска неба над головой увеличивалась, и наконец они вышли на залитую солнцем площадь перед собором.

Здесь шла съемка какого-то фильма с участием Шарон Стоун. Здесь-то Выговский со Здором ее и увидели – среди киносъемочной аппаратуры, осветительных приспособлений, треног и колясок, среди проложенных по булыжникам рельсов, по которым на маленьких колесиках катились кинокамеры. Все были заняты, куда-то бежали, орали друг на друга, делали страшные глаза, показывая то на небо, то на шпили собора, то на площадку, на которой и стояла...

Да-да-да.

Маленькая, невзрачная, растерянная женщина, к которой надо было очень уж внимательно и благожелательно присмотреться, чтобы узнать в ней черты знаменитой Шарончихи.

– Слушай, Игорь, мне страшно, – пробормотал Здор осевшим голосом.

– Не дрейфь, пробьемся.

– Ни фига не пробьемся.

– Значит, так, Миша, – назидательно сказал Выговский. – Я обещал познакомить тебя с Шарончихой, правильно? Больше ничего не обещал. Я тебя с ней познакомлю. А дальше устраивайте свою судьбу сами. Хотите в Москву переезжайте, в Бескудниково, хотите в Голливуде особняк снимайте... У тебя хватит денег особняк для нее снять на годик-второй?

– Хватит.

– Ну, всякие там приемы-шмиемы... Сделаешь?

– И это потяну. Я ей матрешку купил, – сказал Здор шепотом.

– Матрешку?! – Выговский готов был расхохотаться.

– Двадцать четыре вкладыша один в другом. Все расписано золотом и прочими делами... И все на нее похожи.

– На каждой портрет Шарончихи?!

– Обобщенный, – поправил Здор. – В особом, матрешечном стиле.

– Где же ты достал?

– Спецзаказ.

– Чей?!

– Мой, – Здор скромно потупил глаза.

– Ну ты, Миша, даешь, – протянул Выговский потрясенно. – Мне с тобой не тягаться... Я по убогости своей и простоватости сообразил купить только бутылку шампанского!

– Хорошего?

– Не знаю... Триста долларов. «Дом Периньон».

– Ничего, – одобрил Здор. – Не слишком хорошее, но сойдет.

– Перебьется, – проворчал Выговский.

– А на каком языке общаться будем? – спросил Здор.

– Как на каком? На русском.

– Думаешь, она знает русский язык?

– Это ее проблемы.

– Игорь, она ни фига не поймет.

– Когда Шарончиха увидит бутылку шампанского «Дом Периньон» за триста долларов, она сделается такой сообразительной, что ты даже удивишься. Ты просто руками всплеснешь от ее сообразительности.

– Это я могу, – кивнул Здор. – Руками всплескивать каждый может. И я тоже смогу, – он бормотал, повторяя одни и те же слова, чтобы хоть как-то скрыть полнейшую свою растерянность.

А Выговский тем временем, ухватив Здора за руку, тихонько, тихонько протискивался сквозь толпу, продвигаясь все ближе к съемочной площадке, и наконец они достигли цветастой ленты, которая сдерживала любопытных. Полицейские, стоявшие через каждые десять метров, убедившись, что толпа мирная, восторженная, туристическая, почти не обращали на нее внимания, наслаждаясь процессом создания очередного шедевра Шарончихи.

– Как только я шагну через ленту, – Выговский показал на пластмассовую полоску, натянутую на металлических столбиках, – ты делаешь то же самое.

– Я боюсь.

– Я тоже.

Как ни странно, но именно эти слова успокоили Здора и даже придали ему куражливую уверенность.

– В крайнем случае мы этих полицейских просто раскидаем!

– Наконец я услышал слова настоящего мужчины.

Съемка продолжалась, тощий лысый человечек метался от камеры к Шарончихе и обратно, что-то кричал, делал страшные гримасы, которые должны были изображать его горе и отчаяние, Шарончиха весело смеялась, двигались камеры, поднималось солнце, постепенно охватывая площадь, окруженную шпилями собора и островерхими домами. И наступил момент, когда Выговский решительно перешагнул цветастую ленту, так же решительно отвел в сторону полицейского, бдительно рванувшегося к нему, и, вплотную подойдя к Шарончихе, протянул шампанское, повернув бутылку этикеткой к ней, к звезде, к красавице, к актрисе. Похоже, она разбиралась в шампанском ничуть не хуже самого Выговского, потому что тут же улыбнулась и произнесла восторженно:

– О! «Дом Периньон»!

– Между прочим, уважаемая красавица, – заговорил Выговский с великолепной светской улыбкой, – это вовсе не от меня, а от моего лучшего друга Миши Здора, который в вас души не чает и даже плачет по ночам, роняя слезы в истерзанную подушку.

Шарон Стоун склонила голову набок, внимательно все выслушала, время от времени кивая своей божественной головкой в такт словам Выговского. Но улыбка на ее устах постепенно из радостной сделалась несколько растерянной. И тогда Выговский перешел на чистый иностранный язык.

– Сувенир, – сказал он, протягивая шампанское.

– О! – расцвела Шарончиха.

И в этот момент из-под мышки у Выговского вынырнул Здор, расправившись наконец с оберткой, которой была укутана матрешка чуть ли не в полметра высотой. Когда Шарончиха увидела нечто, сверкающее золотом, когда она, справившись с повисшими на ней охранниками, увидела на матрешке собственную физиономию, глаза у нее сделались совершенно потрясающими по своей красоте и выразительности. Но стоило Здору с ловкостью провинциального фокусника сорвать с матрешки верхнюю ее часть, под которой оказался новый портрет Шарончихи, еще более молодой и прекрасной, раздался уже всеобщий вопль восторга и восхищения. Вручив Шарончихе верхний колпак матрешки, Здор сорвал следующий, и там тоже, и под следующим тоже...

И, наконец, когда все вокруг держали по матрешке с портретами, сработанными лучшими московскими мастерами, а Здор продолжал извлекать все новые, несчастная Шарончиха не выдержала потрясения и бросилась ему на шею, покрывая своими поцелуями совершенно обезумевшего от счастья Здора.

Подарок действительно был невероятной красоты и неожиданности. Фотографы, которые всегда вертятся на съемочной площадке, торопились увековечить улыбки, объятия, восторг. Пожалуй, единственный, кто во всей этой суматохе сохранял спокойствие и рассудительность, был Выговский. Высмотрев в беснующейся толпе фотографов наиболее, по его мнению, достойного, с фотоаппаратом большим и глазастым, он оттащил его в сторону и заговорил на чистом русском языке:

– Нужны снимки, понял? Фото! – Выговский показал пальцами размер фотографий. – Двадцать четыре на тридцать.

– О’кей, – кивнул фотограф.

– О’кей еще впереди, – вынув из кармана, Выговский показал фотографу триста долларов. – Усек?

– Усьок, – фотограф улыбался широко и весело.

– Морроу, – сказал Выговский на чистейшем английском языке, давая понять фотографу, что снимки ждет завтра. И тут же вручил ему гостиничную визитную карточку.

– О’кей! – снова воскликнул фотограф и, спрятав карточку, унесся к Шарончихе – там снова происходили события, достойные воплощения. Отдав какие-то распоряжения на непонятном своем языке, Шарончиха уже через минуту разливала шампанское в высокие бокалы, которые притащил тот самый тощеватый, лысоватый человечек, метавшийся недавно по площадке с горестно воздетыми к небу руками.

В утренних лучах испанского солнца шампанское играло и пенилось, как никогда, радостно и празднично. Таким оно было разве что в ресторане Дома литераторов, очень давно, около трех лет назад, когда все еще были живы и ни одна затея не была обагрена кровью. Но здесь, на площади в Толедо, об этом не думалось – первая красавица мира Шарон Стоун обнимала Выговского и Здора, пила их шампанское, чокалась с ними высоким тяжелым бокалом и улыбалась так, как, наверно, ей еще не удавалось в самых любвеобильных фильмах. Потрясенная двадцатью четырьмя матрешечными своими портретами, самый маленький из которых изображал ее разве что во младенчестве, Шарончиха, наверно, и сама еще не была так счастлива, как в это толедское утро, освещенное солнечными лучами, которым наконец удалось протиснуться сквозь остроконечные шпили собора.

А наутро в гостиницу пришел фотограф и принес полтора десятка снимков, как и заказывал Выговский, размером двадцать четыре на тридцать сантиметров. Снимки сверкали глянцем, Шарончиха на них была еще краше, чем в жизни, так бывает, и не столь уж редко. Здор улыбался роскошными своими зубами, улыбался так радостно и раскованно, что никто не смог бы в нем заподозрить бывшего фиксатого зэка, фирмача и убийцу. А Выговский был просто роскошен с бутылкой, из которой лилось шампанское, сверкающее в утренних испанских лучах. Остальной толпы как бы и не было, она только чувствовалась где-то рядом, за кадром, а на снимках были эти трое – как никогда молодые, красивые, счастливые. Такими им уже не быть никогда.

Выговский расщедрился и дал фотографу не триста, а все пятьсот долларов. Тот словно ждал этого – вынул из папки и положил на стол еще полдюжины снимков – Шарончиха с Выговским, Шарончиха со Здором, Шарончиха с матрешками.

Когда фотограф ушел, Выговский достал бутылку шампанского из холодильника, наполнил хрустальные бокалы и упал в низкое глубокое кресло. Здор расположился рядом. Некоторое время он перебирал снимки, и разноцветные солнечные блики играли на его лице, создавая выражение праздничное, даже торжественное.

– Итак, – сказал Выговский, – я выполнил и второе свое обещание – с Шарончихой познакомил. Как теперь сложится ваша жизнь, меня не касается. Если вы в мою честь назовете сына...

– Она не может рожать, – печально обронил Здор.

– Решайте, ребята, решайте, – беззаботно произнес Выговский и выпил бокал шампанского одним залпом. Правда, последний, самый большой глоток, подзадержал во рту и позволил шампанскому медленно, уже легким газовым облачком впитаться в организм. И глухо простонал от наслаждения.

– Когда я буду умирать, – сказал Здор, – когда я буду умирать...

– Ну? – поторопил Выговский.

– Я улыбнусь, вспоминая Толедо.

– И Шарончиху?

– Да, Толедо, Шарончиху и себя на площади перед собором. Над нами возвышается стометровая башня, а из-за нее выглядывает испанское солнце. И когда все это вспомню, то умру спокойно и безболезненно. Умиротворенно.

– Только не торопись, ладно?

– Не буду.

– Обещаешь?

– Обещаю!

Выговский и Здор обменивались словами вроде бы пустыми и легкими, не чувствуя в них тяжести, колдовской силы, не подозревая даже, что такие слова не бывают случайными. И не спохватились, не ужаснулись их смыслу, не ощутили собственной обреченности. Кто-то заботливый и хорошо к ним относящийся заставил произнести эти слова вслух, чтобы их же устами предупредить о приближающейся опасности.

Нет, не помогло.

Может, шампанское виновато, может, снимки, полные жизни и любви, может, древний мистический город Толедо подавил в них осторожность и опасливость. Его корявые каменистые улочки, узкие, как горные ущелья, еще хранили в себе тени мавританских чародеев, способных уноситься в прошлые времена, проникать в будущие столетия, влиять на судьбы людские.

Выпив еще бокал шампанского и положив перед собой портрет Шарончихи, Выговский, не отрывая от нее взгляда, набрал московский номер своей конторы. Связь установилась легко и быстро.

– Алло! Слушаю! Говорите! – зачастил в трубке Мандрыка.

– Здравствуй, Вася! – сказал Выговский. – Как поживаешь?

– Лучше всех, да никто не завидует! Вы где?

– В Толедо!

– Где?!

– Испания, Вася, Испания! Тебе привет от Шарон Стоун!

– Как она там?

– Загорела, поправилась, похорошела...

– Похорошела?! Куда же еще?!

– Да, Вася, да. Оказывается, даже Шарон Стоун может похорошеть при виде нашего Здора!

– Привет ему! Когда вас ждать?

– Завтра, Вася. Самолет в Шереметьево прибывает около семнадцати. Встретишь?

– Не могу, Игорь, никак! На семнадцать у меня назначена встреча! Оптовики нагрянули. Я подгоню джип в Шереметьево на стоянку. Найдете?

– Найдем. Ключи у меня есть.

– Заметано. И дуйте прямо в контору. К тому времени я уже освобожусь. Что будете пить?

– Только шампанское.

– Заметано, Игорь! Жду!

– Только это... При джипе-то водитель нужен... Мы с Мишей будем слегка поддаты. Сам понимаешь – Испания.

– Понял! Будет водитель. Прилетайте! Ждем!

Выговский с некоторым недоумением посмотрел на трубку, из которой уже неслись короткие гудки, положил ее на аппарат.

– Что-то не так? – спросил Здор.

– Да, но не могу понять, что именно...

– Он встретит?

– Сказал, что пришлет машину. Переговоры у него назначены. Оптовики, говорит, нагрянули.

– Ну и отлично!

– Да, но... Оптовики – это мои заботы. Тебе он мог сказать, что у него встреча с оптовиками. Но не мне. Тем более что уже завтра я буду в Москве. И ему нет никакой надобности брать на себя груз этих переговоров.

– Да пусть он с ними треплется сколько угодно! Бумаги на подпись все равно лягут на твой стол. И ты будешь их подписывать. Или не подписывать, – Здор изо всех сил старался сохранить тот счастливый мир, в котором оказался со вчерашнего утра.

– Так-то оно так, – опять с сомнением протянул Выговский. – Но что-то здесь не так.

– Приедем – разберемся!

– Тоже верно. – Выговский взял бутылку, вылил в стакан остатки шампанского, выпил и отставил стакан в сторону, подальше отодвинул, как бы говоря себе, Здору, высшим силам – хватит, ребята, пора остановиться.

– Позвони секретарше, – посоветовал Здор, видя, что сомнения не оставляют Выговского.

– Я и звонил секретарше.

– А почему Мандрыка взял трубку?

– Не знаю.

– Наверно, случайно оказался в приемной... А Люся куда-то вышла на минутку...

– Да, скорее всего так и было, – согласился Выговский.

Встав, он подошел к холодильнику, как-то замедленно, словно колеблясь, словно без уверенности, что поступает правильно, вынул еще одну холодную бутылку шампанского и вернулся в свое кресло.

– Завтра утром выезжаем в Мадрид и сразу в аэропорт. А сегодня можем побаловать свои пороки и прихоти. Не возражаешь?

– Я?!

– Значит, не возражаешь, – Выговский свинтил проволочки с пробки и, поставив бутылку на стол, откинулся на спинку кресла. Он ждал, пока раздастся грохот пробки, вылетающей из горлышка. И грохот раздался, грохот, который так напоминал выстрел. – Не хочется мне возвращаться в Москву, – сказал Выговский, разливая шампанское по стаканам. – Не знаю почему, но не хочется.

– Все, что мог, ты уже совершил.

– Ты имеешь в виду Шарончиху?

– Да. Теперь мне уже нечего бояться. И мечтать не о чем.

– Не надо, Миша, так говорить.

– Почему?

– Не знаю... Но откуда-то мне известно – не надо.

– Не буду.

Самолет из Мадрида в Шереметьево прибыл по расписанию. Погода была солнечная, и земля в иллюминаторы была видна все время полета. Как говорится, над всей Испанией безоблачное небо. А перед самой посадкой стали хорошо видны подмосковные дороги с машинами, опушки березовых рощ, множество выросших за последние годы домов самых причудливых, вычурных, а то и попросту бестолковых. Неожиданно разбогатевшие люди старались перещеголять друг друга в изощренности архитектурных форм, в изысканности фасадов и заборов, зимних садов, бань и гаражей. И только взглядом с самолета можно было охватить эту бесконечную россыпь вилл, особняков, многоэтажных дач и коттеджей. Они поглотили подмосковные поля, пастбища и поляны и продолжали множиться, пожирая все новые пространства вокруг громадного города. Но многие из них уже лишились хозяев по разным причинам, на многих висели объявления о продаже, во многих годами жили только вахтеры да охранники. Далеко не каждый владелец дома в состоянии был заселить десятки комнат своего необъятного дома...

– Где-то там и наши с тобой домишки стоят, – сказал Здор, оторвавшись от иллюминатора.

– Отсюда их не видно.

– Почему?

– Шереметьево на север от Москвы, а наши имения на западе. Вот если бы мы подлетали к Внукову... Могли бы и увидеть. Белые люди строят на западе.

– А мне опять хочется к Шарончихе, – неожиданно сказал Здор.

– Будем живы – смотаемся. Или сюда пригласим. Не потерял ее визитку?

– Ты что?! – ужаснулся Здор.

Джип стоял на обычном месте автостоянки, но водителя не было. Выговский воспользовался своими ключами. Расположившись внутри, они подождали минут двадцать – никто не подходил.

– Может, водитель не знает, что самолет уже сел, и шатается между киосками в зале ожидания?

– Там такие табло, что последний идиот разберется.

– Или перекусить решил.

– Так не бывает. – Откинув заднее сиденье, Выговский убедился, что помповое ружье на месте. Передернул затвор – ружье, как и положено, было заряжено.

– Порядок? – спросил Здор.

– Как в танковых войсках, – поколебавшись, Выговский положил ружье на пол, возле сиденья водителя. Здор удивился, но ничего не сказал и сел рядом. – Поехали, – и Выговский тронул машину.

Платить на выезде пришлось немного, из чего можно было сделать вывод, что машина на стоянку поставлена недавно, не более часа назад.

Стоял теплый летний вечер, солнце еще не потеряло слепящей своей силы. Оно посверкивало между деревьев слева, на западе. Джип на дороге уважали, не каждый решался обогнать, даже если и позволяла обстановка. «Шевроле» был один из лучших джипов – большой, мощный, с затемненными стеклами и широким задом. Едва вырвавшись из развязочных переплетений Шереметьева, Выговский сразу набрал скорость, тем более что дорога была почти свободна – час пик еще не наступил.

– Они хоть догадаются что-нибудь в холодильник поставить? – неожиданно спросил Здор.

– Ты же слышал – Вася даже поинтересовался, чего пить желаем.

– А ты?

– Я сказал, что шампанское.

– Да, в такую жару, после четырех часов духоты в самолете...

А дальше начались какие-то непонятные события. Выговский, сидевший за рулем, хотел было обогнать замызганный грузовичок, но тот неожиданно вильнул влево, и ему пришлось затормозить. Тут было явно нарушение сложившихся норм. Грузовичок откровенно хамил. Если, конечно, его водитель не был пьян. А в том, что он трезв, и Выговский, и Здор убедились на следующем же километре. Когда скорость джипа была погашена, к нему с двух сторон приблизились мотоциклы. На каждом по два человека – водитель и пассажир на заднем сиденье.

Почувствовав неладное, Выговский попытался увеличить скорость и обойти грузовичок, но тот опять оказался посредине дороги, подставляя замызганный свой зад под удар роскошного джипа.

И в этот момент с двух сторон ударили автоматные очереди – стреляли с задних сидений мотоциклов. Выговский резко рванул в сторону и сшиб один мотоцикл, а Здор, схватив с пола помповое ружье, высунулся в раскрытое окно и почти в упор послал заряд в спину ближайшего мотоцикла. Он даже видел, как заряд разворотил спину стрелявшего.

Но тут сзади снова ударила автоматная очередь, и Здор с простреленной головой свалился внутрь машины.

Досталось несколько пуль и Выговскому, но он еще нашел в себе силы нажать на тормоз. Грузовичок резко рванул вперед и ушел, затерялся среди машин. Уцелевшие мотоциклы тоже исчезли в солнечном пространстве дороги.

Джип замер, вильнув на обочину. Рядом остановились несколько машин, шедших сзади. Выговский склонился над Здором – тот лежал на сиденье, неловко свесившись вниз.

– Миша! Живой?!

– Нет, Игорь... Все... Конец... Конец... – Здор почему-то улыбался, но уже неживой улыбкой – это был предсмертный оскал.

Когда подъехала милиция, внутри джипа лежали двое. Один, с правой стороны, был мертв, второй еще дышал.

Выговский пришел в себя через трое суток. В палате был ночной полумрак, но он рассмотрел прикорнувшего на стуле милиционера. Рядом, прислоненный к спинке кровати, стоял автомат. Услышав стон, санитарка метнулась к дежурному врачу, тот прибежал, включил свет.

– Где я? – спросил Выговский.

Не отвечая, врач вытер испарину со лба, глубоко вздохнул, пытаясь унять сердцебиение.

– Ну что? – спросил милиционер.

– Будет жить, – врач опустился на соседнюю кровать. – Не знаю, долго ли...

В Коктебеле дождь со снегом.

Но снег до земли не долетает, превращается в воду. Я выхожу из номера, только чтобы поесть и купить в ближайшем магазине каберне и коньяк.

Шампанское не помогает – холодно.

На всем протяжении от Тихой бухты до Сердоликовой можно увидеть только одну черную фигурку – Жора после шторма ищет камни, чтобы выточить из них, выскоблить своим ножичком какое-нибудь чудище морское, земное, лесное...

Не знает бедолага, где искать – с меня нужно соскоблить совсем немного, совсем немного, чтобы возникло, проступило такое чудище, какого свет еще не видел...

После обеда дождь прекратился, снег исчез незаметно и неслышно. Выглянуло солнце, и за какой-то час асфальт успел даже просохнуть. Лишь в некоторых местах остались лужи, как слабое напоминание об утренней невзгоде.

Выйдя на набережную, я убедился, что она так же пустынна, как и во время недавнего снегопада. Жора уже не бродил по берегу, в полном одиночестве он стоял у парапета перед писательской столовой, как это бывало каждый вечер в июле, в августе, когда площадь была забита народом, когда шла бойкая торговля, а спустившиеся с гор мохнатые, тощие и голодные хиппи пели, собравшись в кружок и установив в центре черную шляпу для подаяний. И то, что хипповые мальчики и хипповые девочки хотят кушать, ни у кого не вызывало сомнений.

Увидев меня, Жора помахал рукой. Подойдя, я удивился – на парапете были выставлены каменные произведения – от самых целомудренных до самых бесстыдных.

– Как понимать? – спросил я и еще раз оглянулся по сторонам – от профиля Волошина до могилы Волошина на пляже, на набережной, в горах не было не только людей, но даже собак и чаек. Море грохотало, и ветер доносил брызги, даже сюда, на набережную, – каменные изваяния были влажными со стороны моря. – Как понимать?

– А! – Жора беззаботно махнул рукой. – Пусть подышат.

– Любят морской воздух?

– Да, – без улыбки ответил Жора. – Понимаешь, они ведь миллионы лет дышали именно морским воздухом. Иногда на столетия погружались в пучину, потом их снова выбрасывало на берег... А тут всю зиму в грязном мешке, в сарае... Пусть подышат, – повторил Жора. – Выпить хочешь?

– А что есть?

– Мадера. – Жора передернул плечами, будто я спрашивал о чем-то совершенно очевидном.

– Можно, – согласился я.

– Нужно, – назидательно поправил Жора и, порывшись в черной хозяйственной сумке, извлек початую бутылку золотистой мадеры и ресторанный бокал, завалявшийся с летних времен. – Не успел отдать, – пояснил Жора. – Летом верну.

– Неплохая штучка, – я показал на плоскую гальку размером с ладонь, стоявшую вертикально. Одна ее сторона была золотисто-желтой, вторая – мрачно-серой. На обеих сторонах были изображены лица с каким-то мистическим выражением – не то улыбались, не то скалились.

– В прошлом году было полное солнечное затмение, вот я и отобразил, – пояснил Жора.

– Сколько? – спросил я.

– Не продается.

– Почему?

– Самому нравится, – Жора наполнил стакан и протянул мне. Внутри стакана на холодном солнце вспыхнул золотой блик. – Вначале камни я вообще не продавал. А когда набралось около сотни, выбросил в море. По одному забрасывал, как можно дальше от берега.

– Зачем? – я даже поперхнулся вином.

– Когда их снова выбросит штормом на берег, люди найдут и удивятся – надо же, скажут, как море может обработать камень. Надо же, скажут, оказывается, и море может творить! Ведь удивятся? – Жора с таким напряжением посмотрел на меня, будто для него сейчас не было ничего важнее моего ответа.

– Да они просто обалдеют! – искренне воскликнул я. – Окаменеют от удивления! – Я не стал говорить, что уже слышал от него эту историю.

Море продолжало грохотать, водяная пыль долетала до парапета и оседала на наших лицах, на каменных чудищах, покрывая их соленой влагой. Мадера от этого тоже казалась горько-солоноватой, но это ничуть ее не портило, более того, придавало особый привкус, которого, вполне возможно, ей недоставало.

– И часто сюда приносишь? – спросил я, кивнув на ряд камней.

– Бывает, – неопределенно ответил Жора.

– А как определить – надышались или им еще хочется?

– Сами говорят.

– Как?!

– Находят способ, – произнес Жора с некоторой таинственностью в голосе. – Пока выточишь какую-нибудь фигурку, пока соскоблишь лишнее, с ней такое понимание налаживается... Не с каждым человеком, понял? Не с каждым.

– А человека тебе никогда не хочется поскоблить? Меня, например?

– Тебя? – Жора взглянул мне в глаза прямо и твердо. – Нет, не хочется. Много работы. Некоторые камни вообще не поддаются обработке, – добавил Жора, как бы извиняясь. – Какие есть, такие и есть.

– Их тоже покупают?

– Редко. Охотнее берут те, которые изменились до неузнаваемости. Прирученные камни охотнее покупают. Как и людей, – добавил Жора и опустил глаза, чтобы я не прочитал в них нечто такое, с чем ему не хотелось бы делиться.

– Надо же, – пробормотал я. – А ты помнишь, где какой камень нашел?

– Все до единого. Могу показать с точностью до одного метра. Был тут один писатель... Детективы сочиняет... Подарил мне камень, почти готовый член... Зеленый в крапинку... Длинный, чуть ли не полметра... Но я ничего не мог с ним сделать. Не поддается обработке.

– Тебе бы станочек какой-нибудь?

– Не хочу. Я должен руками камень согреть. Как стакан, – Жора улыбнулся. – С хорошим вином.

– Может, пройдемся? – предложил я. – Там какая-то забегаловка открыта.

– Нет, – Жора покачал головой. – Постою.

– Не надышались? Еще хотят?

– Да, – Жора не был настроен шутить.

Уже миновав ресторан Славы Ложко, я оглянулся – Жора стоял там же, возле своих камней. С одной стороны они были сухими, с другой – покрыты соленой влагой.

Как и Жора.

Как и все мы.

Усошин смотрел последние известия совершенно безучастно. Его полуприкрытые глаза могли показаться даже сонными. Он не бегал в возбуждении по кабинету, не причитал и не бросался звонить кому бы то ни было, не подбегал к окну, чтобы задернуть шторы и как-то себя обезопасить. Нет, он сидел, нависнув над столом, и смотрел на экран телевизора. И видел изрешеченный пулями джип, видел, как выносят из него мертвого Здора, на лице которого так и осталась страшноватая улыбка трупа, видел, как вдвигают в машину «Скорой помощи» залитого собственной кровью Выговского. И ни разу не отвел взгляда от крупных планов, которыми упивались и впадали в какое-то счастливое неистовство телевизионные трупоеды. Захлебываясь от радостного возбуждения, диктор докладывал ему все новые и новые подробности покушения на главу фирмы «Нордлес», но ничего, ничегошеньки нового сообщить не мог. И все слова его Усошин пропускал мимо ушей, даже как бы пережидал захлебывающийся от больного азарта голос. Через каждые два слова мордатый корреспондент снова и снова напоминал, что приехал первым, что это он, именно он застал трупы еще теплыми, что при нем они содрогались в агонии, а вот другие корреспонденты оказались не столь расторопными. Они застали труп Здора остывшим, он уже не хрипел и не дергал ногами, не пытался что-то там свое предсмертное произнести.

И мордатый опять показывал залитый кровью пол джипа, простреленную голову Здора, дыры в груди у Выговского. Ему, удачливому везунчику, удалось даже записать хрипы, клокотанье крови в груди Выговского, его мутнеющий, уже потусторонний взгляд. На глазах у всей страны мордатый делал крутую карьеру. Теперь его наверняка пошлют к следующим трупам – сожженным, расстрелянным, раздавленным гусеницами, утопленным, затравленным собаками, повешенным, зарезанным, расчлененным. О, как он будет таращить глаза за дружеской попойкой этим же вечером, потешая таких же, таких же, но не столь удачливых своих приятелей кошмарными подробностями покушения на трассе Шереметьево – Москва...

Усошин терпеливо дождался окончания репортажа и, нажав кнопку, выключил телевизор. Потом нажал другую кнопку и вызвал помощника из приемной. Тот возник в дверях через несколько секунд, молчаливый и исполнительный. Не поворачивая головы, Усошин видел его, но не торопился произносить слова, понимая, что они превратятся в нечто смертоносное, в нечто безжалостное, но справедливое.

– Ты это... – наконец произнес он сипловатым от долгого молчания голосом. – Видел последние известия?

– Да, в приемной.

– И как?

– Круто.

– Наши ребята.

– Я знаю, они были здесь полгода назад.

– Нехорошо с ними поступили.

– Я больше знал Славу Горожанинова.

– Да, и Слава Горожанинов... Что-то происходит... Нам пора, – Усошин произносил совершенно незначащие слова, и даже непонятно было – разговаривал с кем-то или с самим собой. Но чувствовалось – он приближается, приближается к важному решению, и незначащие ответы помощника ему были нужны, чтобы еще раз, еще раз убедиться в том, что он должен поступить так, как задумал, более того, он имеет на это право. – Знаешь, что я тебе скажу... Я вот что тебе скажу... Ты доставь мне этого...

– Шестопалова, – подсказал помощник.

Усошин быстро взглянул на помощника, как бы даже злясь оттого, что тот понял его состояние.

– Да, его самого. Где он у нас?

– На кухне.

– Не отощал?

– В порядке Шестопалов.

– Давай его сюда.

И Усошин снова навис над столом, но уже не было в его позе неуверенности и колебаний. Он просто ждал, когда войдет зэк Шестопалов, коротающий годы на кухонных работах.

И Шестопалов вошел. Постучал деликатно, выждал две-три секунды и, не дождавшись из кабинета ни единого звука, сам открыл дверь. Без робости, без подобострастия и поклонов. Остановился в дверях, держа в руках вязаную шапку.

– Пришел? – спросил Усошин.

– Явился, – ответил Шестопалов. – По вашему вызову.

– Садись. – Усошин махнул рукой в сторону приставного столика.

Шестопалов сел, расположил на столе свои крупные ладони. Сам он был тощ, как и положено зэку, но на вид здоров, глаза ясны и насмешливы, во всей его фигуре чувствовалось достоинство. Подождав некоторое время и не услышав от Усошина ни слова, заговорил сам:

– Прекрасная погода, не правда ли, гражданин начальник?

– Кончай, – обронил Усошин.

– Я вот шел сюда и думал про себя... Гена, говорю я себе, если тебя вызывает руководство, то это может обернуться чем угодно. И повышением по службе, и порицанием. Чего ты, Гена, больше хочешь, спрашиваю я себя, направляясь в ваш кабинет, Николай Иванович... И отвечаю самому себе...

– На море хочешь? – спросил Усошин.

– Хочу.

– Недельки на две?

– Готов.

– По твоей специальности.

– Мастерство пропить невозможно, Николай Иванович, – Шестопалов пытливо посмотрел в глаза Усошину.

– Я тоже на это надеюсь.

– Не надо надеяться, Николай Иванович. Вы просто будьте в этом уверены.

– Ты мне разрешаешь быть уверенным?

– Я когда-нибудь подводил вас? Нет-нет-нет, – замахал руками Шестопалов. – Были, конечно, досадные подробности. Но они бывают в каждом деле. По большому счету, у нас с вами разногласий никогда не было. И не будет, Николай Иванович. – Шестопалов положил обе свои ладони на стол, как бы ставя печать надежности, даже клятвенности.

Ответить Усошин не успел – в дверь заглянул помощник.

– Я, конечно, извиняюсь, – сказал он.

– Слушаю, – обронил Усошин недовольно.

– Опять передают последние известия, – помощник кивнул в сторону телевизора. И вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Усошин взял пульт, направил его на экран.

– Посмотри, – сказал он Шестопалову. – Пока ты здесь решаешь кухонные проблемы, жизнь на воле бьет ключом.

Шестопалов не ответил. Молча, не проронив ни единого звука, он просмотрел весь репортаж. Усошин тоже не сказал ни слова. Когда передача закончилась, выключил телевизор.

– Грубая работа, – произнес наконец Шестопалов. – Так нельзя.

– Мои ребята погибли.

– В джипе? – уточнил Шестопалов.

– Да, Гена... В джипе. Игорь Выговский и Миша Здор. Они меня не подводили. И Слава Горожанинов... Слышал?

– Здесь, на станции? Слышал.

– Я не могу этого оставить.

– Этого нельзя оставлять. Есть зацепки?

– Есть.

– Нет проблем, – Шестопалов твердо глянул в глаза Усошину. – Какое море вы имели в виду, Николай Иванович?

– Черное.

– Самое синее в мире Черное море мое, – пропел Шестопалов. – Там сейчас прекрасная погода.

– Там всегда прекрасная погода.

– Город? – спросил Шестопалов.

– Новороссийск.

– Годится.

– Для всех ты отправляешься на дальнюю просеку. Лес валить.

– Будем валить. Лес, – уточнил он.

– Значит, о главном договорились?

– Заметано, Николай Иванович. Если уж я кивнул головкой в знак согласия, это более надежно, чем десяток международных соглашений. Не боитесь потерять хорошего зэка?

– Не боюсь, Гена. Все свои страхи я уже проехал. Давно проехал, Гена.

– Я тоже. Остались маленькие подробности.

– Прежние ставки тебя устраивали?

– Вполне.

– Они остаются в силе. Даже удваиваются.

– Да?!

– У тебя два клиента.

– Они в связке?

– Да. Поэтому, когда выйдешь отсюда... Тебе ведь осталось не так много?

– Не так.

– Так вот, ты выйдешь состоятельным человеком.

– Не обманете, Николай Иванович?

– А мне нельзя. Я же первый окажусь на мушке.

– Это точно.

– Все получишь завтра. Одежду, документы, сухой паек. Инструмент достанешь сам.

– За дополнительную оплату, – быстро вставил Шестопалов.

– Конечно. Документы прежние. Ты еще не забыл, как тебя зовут, как звали твоего отца, где родился, куда едешь... Все помнишь? Ничего не перепутал?

– Значит, паспорт прежний?

– Да. Ты ведь прошлый раз нигде не наследил?

– Вроде обошлось. И потом, Николай Иванович... Если бы наследил, вы бы знали. У вас хорошая служба оповещения. Ориентировки, портреты, отпечатки... Все отлажено.

– Значит, так... Вот тебе справка... Это хорошая справка, по ней доберешься до вокзала. На справке карандашиком указан номер камеры хранения. Там тебя ждет дорожная сумка. В ней есть все, что требуется. Включая аванс, документы, одежду, прочее. Справку уничтожишь.

– Понял.

– По этой же справке тебя выпустят отсюда. Молча покажешь и молча выйдешь.

– Это правильно. Слова мешают человеческому общению.

– У тебя как с памятью?

– Не жалуюсь.

– Тогда слушай...

И Усошин подробно рассказал все, что ему было известно о Курьянове Анатолии Анатольевиче, о его исполнительном помощнике. Рассказал, где служит Курьянов, какой пост занимает, как можно найти исполнительного Ваню. Время от времени он снова и снова повторял фамилию Курьянова, его имя, отчество, улицу, на которой живет Ваня, его отличительные признаки.

Наконец Шестопалов его прервал:

– Хватит, Николай Иванович. Не перепутаю. Возвращение?

– Позвонишь – я встречу поезд.

– И отвезете меня на нары?

– Есть возражения?

– Никаких. Вопрос можно?

– Давай.

– Зачем вы это делаете?

– Иначе он доберется до меня.

– Здесь?! – Шестопалов откинулся на спинку стула.

– Я ведь не только здесь бываю, – усмехнулся Усошин. – Иногда и на волю выхожу.

– Как и все мы, – обронил Шестопалов с неожиданной печалью. – Как и все мы.

– Все хорошо, – с некоторой снисходительностью произнес Усошин. – Все хорошо. Профессию не потеряешь.

– Потеряю, – Шестопалов взглянул на Усошина твердо и даже осуждающе. – Я ведь механик, Николай Иванович. И неплохой механик. Во всяком случае, все установки зэковской кухни благодаря мне работают без простоев.

– А я в школе картины писал, – сказал Усошин тоже твердо. – Маслом. На выставках премии получал, грамоты... Пейзажи, портреты, даже сказочные сюжеты умудрялся изображать. Царевна в заточении, храбрый воин в схватке с чудищем трехголовым... А сейчас передо мной тысячеголовое чудище.

– Вы имеете в виду наш любимый лагерь? – усмехнулся Шестопалов, показав зубы темные, редковатые, но крепкие.

– Да.

– А что... Похоже. И каждая голова не только укусить может, но и послать подальше.

– Стерплю. Пока я тебя посылаю. И достаточно далеко. Вернешься?

– Знаешь, Николай Иванович, что я тебе скажу, – Шестопалов первый раз назвал Усошина на «ты». – Может быть, ты не поверишь, я ведь не очень здесь тоскую, не очень на волю стремлюсь. О свободе я мечтал первые три года. Потом отпустило. Я принял эту жизнь. Ты ведь тоже за колючей проволокой жизнь коротаешь. И ничего, живешь. Можешь даже щупальца свои смертоносные протянуть за тысячи километров, а?

– Вернешься? – спросил Усошин.

– Я не подведу, Николай Иванович. Жив останусь – приеду.

– Буду ждать, – Усошин протянул руку.

– Надо же, – со смущением пробормотал польщенный Шестопалов, но руку пожал крепко, даже встряхнул, успокаивающе похлопав левой рукой по плечу Усошина.

Когда зэк вышел, Усошин подошел к окну и долго смотрел, как тот удаляется от здания по узкой тропинке, протоптанной к его конторе. Шестопалов шел, опустив одно плечо, ссутулившись, и шаги у него были какие-то разные – то большой, то два коротких, то чуть ли не прыжок. Усошин знал – это притворство, может быть, даже неосознанное притворство. Годы заключения меняют человека в совершенно неожиданную сторону. То вдруг гордыня охватывает его непомерная, то обидчивость настолько истончает душу, что, выйдя на волю, он готов бросаться на каждого, кто не так посмотрит на него, не так улыбнется. Шестопалова повело в странные физические отклонения, он подчеркивал свою незначительность, а то и попросту убогость, беспомощность, находя в этом какое-то утешение, может быть, даже оправдание. Но это происходило здесь, за колючей проволокой. Усошин знал, что, если ему придется встречать Шестопалова с поезда через две недели, со ступенек вагона спрыгнет молодой, с уверенной, раскованной улыбкой стройный красавец, загорелый и гладко выбритый, в белоснежной рубашке и отлично сшитом костюме.

Это уже бывало, бывало.

А здесь своей сутулостью, даже пришибленностью он не только маскировался, не только, – таким ему здесь было легче. В этом таилась разгадка шестопаловских превращений – таким ему легче было жить в заключении. Такого себя ему не было жалко.

На вокзале в Новороссийске с поезда действительно сошел совершенно другой человек, нежели тот, которого видел Усошин из окна своего кабинета. Светлый костюм, спортивная сумка на широком кожаном ремне, тоже светлая, с множеством карманов, «молний» и отделений, короткая стрижка, выдающая человека спортивного склада, делали Шестопалова неузнаваемым. Пожалуй, никто из тех, с кем он коротал годы за колючей проволокой, не узнал бы в нем сокамерника.

Жилье Шестопалову предложила бабуля тут же, прямо на перроне. Он выдвинул единственное условие – близость моря. Да, и отдельный вход. Все это было обещано, и они, не задерживаясь, отправились к остановке такси.

– Может, на автобусе? – несмело предложила бабуля.

– Только такси! – решительно заявил Шестопалов. Впрочем, какой Шестопалов – конечно, у него в кармане лежали документы на имя совсем другого человека, с другим именем и годом рождения, с другим местом рождения. Правда, национальность осталась прежней да фотка в паспорте была вклеена его собственная, шестопаловская.

Весь оставшийся день он провел на море, плескаясь, весело смеясь, приставая к девушкам и попивая золотистое пиво под большим красным зонтом, который делал всех какими-то розово-счастливыми.

Шестопалов следовал давней своей привычке – необходимо вымыть из себя, из всех своих пор зэковскую пыль, зэковский пот, зэковскую вонь, все, что хотя бы отдаленно могло напоминать ему о местах, покинутых двое суток назад. Он купил дорогую зубную пасту, хороший лосьон, бритвенные принадлежности, помазок, даже помазок облюбовал непростой – с большой янтарной ручкой. И наслаждался всеми этими мелочами искренне и безоглядно, как ребенок, истосковавшийся по долгожданным игрушкам.

И второй день провел на море. Лицо его порозовело, исчезла сероватость, затравленность и какая-то тяжкая угнетенность. Он легко вступал во все разговоры, которые только подворачивались – с продавцами пива и мороженого, с девушкой в троллейбусе, с мужиками в пивной, с жирноватыми тетеньками на пляже. Со всеми ему было интересно, со всеми разговаривал искренне и увлеченно. И понимал, четким своим, настороженным зэковским умом понимал, что поступает правильно, что так и нужно, что не должен он вызвать малейшего подозрения случайным словом, неуместным смехом, странным вопросом или диковатым замечанием.

Шестопалов проникался жизнью вольной, бестолковой и расслабленной.

А вечерами бродил по городу, присаживался к столикам, выпивал кружку пива и шел дальше. Но все-таки не мог, не мог избавиться от въевшейся под кожу опасливости при виде милиционеров, которые не обращали на него никакого внимания. Светлые полотняные штаны, кожаные плетеные туфли, белая майка с легкомысленными словами на непонятном языке делали Шестопалова совершенно неотличимым в праздничной, хмельной, беззаботной толпе южного города. Он прогуливался, улыбался, садился в троллейбус и выходил из троллейбуса и нашел, нашел, наконец, улицу не то Матроса Кошки, не то Матроса Железняка. И частный домик, из окон которого было видно море, тоже нашел. На четвертый день увидел невысокого, щупловатого парнишку в старательно наглаженных брючках. Пожалел его нескладную судьбу, недолгую жизнь. Заодно и попрощался.

Попрощался, еще никак с ним не поступив.

И Курьянова нашел.

Здесь было проще – Шестопалов прошел на территорию порта, легко прошел, лишь взмахом руки поприветствовав разомлевшего от жары вахтера. В здании управления не торопясь осмотрел таблички на дверях всех трех этажей. И нашел ту, которую искал. Заглянул в дверь – секретарша пудрила нос перед маленьким зеркальцем.

– Шеф у себя? – спросил он.

– Будет через полчаса.

– Важное совещание?

– Обедает, – ответила секретарша, так и не повернувшись к двери, так и не увидев, кто спрашивает о Курьянове, лишь что-то искаженное и расплывчатое мелькнуло в ее круглом зеркальце.

– Чрезвычайно вам благодарен, – ответил Шестопалов и тут же закрыл дверь, чтобы не пришло в голову секретарше взглянуть на него в упор, пристально и бдительно.

Нет, не оторвалась Наденька от зеркала.

А напрасно.

Шестопалов расположился на жестком стуле в конце коридора, развернул южную легкомысленную газету. Он не старался вчитываться в мелкий текст, да и большие темные очки не позволяли читать в полутемном коридоре. Проходившие мимо люди не обращали на него никакого внимания, поскольку не отличался он от прочих ну совершенно ничем.

Курьянов появился через двадцать минут. Шумно поднялся по лестнице, уверенной, твердой поступью прошел по коридору, дверь в свой кабинет распахнул широко, по-хозяйски, а перешагнув порог, тут же с грохотом захлопнул ее за собой.

Посетители так себя не ведут, это было ясно.

В тихом, сонном коридоре гудели и бились в стекло мухи, где-то на других этажах иногда хлопали двери, раздавались голоса, разморенные жарой, югом, близким морем.

– Суду все ясно, – пробормотал Шестопалов и, не задерживаясь больше, покинул управление порта, удалился в слепящее пространство улицы, похлопывая себя свернутой газетой по ноге. Газетой, наполненной пляжными снимками и суетной рекламой.

Прошло еще четыре дня, и Шестопалов уже знал, где живет Курьянов, где обедает, на какой машине ездит. Позвонив несколько раз по телефону и поговорив с секретаршей под каким-то чрезвычайно убедительным предлогом, Шестопалов убедился, что в отпуск тот не собирается, поездок у него никаких не предвидится и жизнь его идет и будет еще идти некоторое время без потрясений и изломов.

– Суду все ясно, – повторил он, заканчивая на этом подготовительный период.

Шестопалов лежал на пляже, подставляя солнцу изголодавшееся по теплу и свету сероватое, отощавшее в северных лагерях тело. Но постепенно розовел, покрывался загаром и приобретал прежний вид, когда был молод, красив и счастлив. В отличие от других отдыхающих, он старался чаще заплывать в море. Недалеко, метров на пятьдесят, и тут же снова на берег, под солнце. А едва обсохнув, снова шел к воде. Он знал – частая смена температуры оздоравливает тело, закаливает против зимних простуд и недомоганий.

Но это было не главным в его заботах. Он все прикидывал – как бы половчее и безопаснее подобраться к Курьянову. И вот тут возникли препятствия, казалось бы, непреодолимые – Курьянов везде появлялся с толпой друзей и собутыльников. Иногда их было всего двое, иногда пятеро, случалось, и побольше. Шестопалов на расстоянии преследовал его, приглядывался, примеривался, не расставаясь с небольшой своей кожаной сумкой на длинном ремне – там он хранил инструмент.

Как-то решился было просто войти в курьяновский кабинет и сделать свое черное дело.

Не получилось, сорвалось.

Когда он опять ткнулся в приемную, там уже сидело несколько человек.

– Анатолий Анатольевич занят! – крикнула секретарша, когда он рванулся было к двери. – У него люди!

– Извините, – пробормотал Шестопалов и незаметно слинял, растворился в воздухе. Сначала подошел к двери, потом выглянул в коридор, как бы ненадолго вышел, и в конце концов исчез. Это ни у кого не вызвало подозрений – так вели себя многие. Приходили по каким-то вопросам, а убедившись, что ждать придется долго, уходили, надеясь заглянуть в другой раз. К этому привыкла и секретарша, и сам Курьянов, и люди, которые вынуждены были дожидаться приема, не считаясь со временем.

В середине дня Шестопалов неизменно торчал возле приморского ресторана, где Курьянов частенько обедал. Опять же приезжал с двумя, с тремя приятелями. Как понял Шестопалов, это были не друзья, скорее клиенты, люди, которые чего-то от него хотели. И Курьянов назначал им встречу в этом ресторанчике, уверенный в том, что за обед, каким бы он ни был, расплатятся его просители. Каждый раз это были другие люди, каждый раз между ними и Курьяновым происходило нечто вроде знакомства. Обед продолжался часа полтора, а то и два, после чего вся компания, раздобревшая, румяная, говорливая, выходила из увитого зеленью павильона и рассаживалась по машинам.

Постепенно Шестопалов изучил всю прилегающую местность. Недалеко от ресторана останавливались маршрутные такси. Примерно каждые пять минут маленький полупустой автобус проскакивал мимо павильона, иногда останавливался – если кто-то выходил или садился. За рестораном, в невысоком редком кустарнике располагался туалет. Обычное кирпичное строение, выкрашенное белой краской. С одной стороны красовалась жирная буква М, с другой – точно такая же буква Ж. Если пройти через кустарник и свернуть за угол трехэтажного дома, то можно сразу оказаться на проспекте.

С противоположной стороны ресторана стояли несколько зонтиков, под которыми были установлены пластмассовые столики с хлипкими, расползающимися стульями. Там продавали пиво в розлив. Хорошее пиво, как успел убедиться Шестопалов, – в меру холодное, в меру острое.

И даже домой Курьянов приходил не один. Но самое неприятное для Шестопалова – у него не было определенного времени возвращения. Он мог завалиться домой в три часа дня, мог с таким же успехом появиться перед домочадцами и в три часа ночи. Часами торчать у подъезда и мозолить глаза всем проходящим мимо было безграмотно и глупо.

Наконец Шестопалову повезло.

Он еще не успел ничего осознать, но только вдруг почувствовал, как дрогнуло сердце и чуть взмокли ладони. Казалось бы, все происходило как всегда, не случилось ровным счетом ничего необычного, но стрелка где-то глубоко в его организме вдруг качнулась резко вправо. Как в электрическом приборе, который долго стоял обесточенным, и вдруг какие-то его проводки коснулись задействованных клемм.

Курьянов, как обычно шумный, розовый, вышел с несколькими приятелями из ресторанчика, и вся компания остановилась в тени тополя, продолжая начатый за столом разговор. Все задымили, а в таких случаях курят обычно и те, кто никогда сигареты в рот не берет. Курят, чтобы не выглядеть белой вороной, чтобы не подумал, не дай бог, кто-нибудь, что ты считаешь себя лучше других, что больше печешься о собственном здоровье. Да, так уж сложилось, что забота о собственном здоровье стала дурным тоном, и эту свою заботу о себе надо скрывать и прятать как нечто постыдное, позорное, что выдает твою слабость, ненадежность в дружбе и в делах.

Так вот Курьянов, разгоряченный коньяком и шашлыками, а в том, что вся компания пила коньяк и закусывала шашлыком, не было никакого сомнения – достаточно было взглянуть на их румяные физиономии... Так вот Курьянов, не выплевывая сигаретки изо рта, похлопал приятелей по плечам, подождите, дескать, и быстрой озабоченной походкой направился к туалету, к той его части, где красовалась черная буква М. Никто из компании за ним не последовал – шел громкий, напористый разговор, который только подтверждал – была, была бутылка коньяку на каждого.

Войдя в туалет, Шестопалов увидел, что Курьянов, еще более красный и натужный, сидит без штанов над ямой. Не медля ни секунды, он прошел мимо, расстегнул кожаную сумку, вынул пистолет с глушителем, сдвинул кнопку предохранителя и прислушался с колотящимся сердцем. Разволновался все-таки, растревожился, он больше всего опасался, что кто-то из приятелей Курьянова рванет вслед за ним в туалет. Но нет, разговор невдалеке гудел как и прежде, шумел проспект, из ресторана доносился грохот музыки – конечно, при такой музыке у мужичков не было никакой возможности поговорить в самом ресторане...

Подойдя к сидящему и совершенно беспомощному в этот момент Курьянову – у него и выражение лица было страдальческим, как бы просящим о снисхождении, – Шестопалов быстро, не колеблясь, приложил срез глушителя к лоснящемуся лбу Курьянова и нажал на курок.

А потом нажал еще раз.

На всякий случай.

Сунув пистолет в сумку, задернув «молнию», он медленно, мучительно медленно вышел из туалета, держа обе руки у ширинки, мол, пусть все видят, зачем он сюда заходил. И стал удаляться медленно, хотя хотелось, страшно хотелось рвануть в кусты и, ломая ветки, нестись, нестись, перепрыгивая через заборы, перебегая через улицы, подальше от этой вонючей, распаренной на жаре уборной.

Но он шел медленно, стараясь не сойти с протоптанной тропинки. Свернул за угол и только тогда позволил себе ускорить шаг, совсем немного, но все-таки пошел быстрее. Он знал, что в южном городе каждый, кто идет быстрее, чем вразвалку, вызывает интерес и любопытство.

Шестопалов чутко прислушивался к каждому звуку за спиной, понимая, что у него есть минута-полторы, не больше, в самом лучшем счастливом случае, две минуты. После этого кто-нибудь из друзей Курьянова обязательно заглянет в выкрашенную белой известью уборную. Пьяные часто бывают отважными и подозрительными, они выпендриваются друг перед другом и наверняка бросятся вслед за ним, потому что никто, кроме него, из туалета не вышел.

Шестопалов пересек широкий, полупустой в этот жаркий полдень проспект и, увидев приближающийся «жигуленок», поднял руку.

Тот остановился.

– К универмагу подбросишь?

– Сколько дашь?

– А сколько нужно?

– Полсотни.

– Годится, – и Шестопалов сел на переднее сиденье рядом с водителем, положив на колени сумку.

– Как отдыхается? – спросил водитель.

– С переменным успехом.

– Это как?

– То я их, то они меня, – ответил он словами совершенно бестолковыми, но водитель понял их по-своему, что-то в них услышал смешное и веселое, рассмеялся. – Прекрасная погода, не правда ли? – спросил Шестопалов.

– Твоему заезду просто повезло! Три недели день в день! Ни тучки, ни дождинки, ни ветерка... И жара вполне терпимая. А?

– Похоже на то, – кивнул Шестопалов.

– А что в универмаге? – Водитель оказался любопытным, впрочем, вполне возможно, он просто принял пару стаканов вина.

– Бритвенные дела.

– Это надо, – прижавшись к обочине, водитель остановился. – Приехали.

– Спасибо, – Шестопалов вручил ему пятьдесят рублей десятками, вышел, захлопнув дверь, махнул рукой и влился в толпу полураздетых отдыхающих. Через несколько секунд оглянулся – машины, на которой он приехал, у обочины уже не было.

«Это хорошо», – кивнул он самому себе и, продолжая двигаться в разморенной толпе, вынул из сумки кепку с громадным, по нынешней моде, козырьком, надел большие темные очки. Достав из кармана сложенный целлофановый пакет, Шестопалов опустил в него кожаную сумку. Казалось бы, ничего над собой не сделал, но теперь в толпе шел совершенно другой человек, и опознать его было уже невозможно. Даже если бы вся курьяновская компания внимательно его рассматривала все время, пока он находился в ее поле зрения, а потом дала подробные описания внешности, это уже было бы бесполезно. В толпе шел другой человек. Даже его походка изменилась, даже выражение лица – он был простодушен, если не сказать глуповат, чуть ли не с раскрытым от восторга ртом оглядывался на каждую симпатичную мордашку.

А поздним вечером, когда уже стемнело, Шестопалов оказался на улице не то Матроса Кошки, не то Матроса Железняка. Маленький частный домик он присмотрел заранее и постучал в дверь, увидев в окно, что нужный человек на месте, дома, в добром здравии, смотрит телевизор и что-то там непонятное ест, запивая молоком из пакета.

Приготовив пистолет, Шестопалов постучал.

– Кто? – раздался вопрос из-за двери.

– Свои, Ваня, открывай...

И Ваня открыл.

Не говоря ни слова, Шестопалов трижды выстрелил ему в грудь, стараясь, чтобы пули вошли в левую половину груди, так оно всегда надежнее. После этого Шестопалов закрыл дверь, набросил щеколду и ушел в темноту. Он шел по узкой тропинке к светящейся улице. Не доходя до нее, оказавшись в тени высокого тополя, взял пистолет за глушитель и изо всей силы запустил его на пустырь, где если его и найдут, то только случайно. Да еще смотря кто найдет. Вещь-то ценная, полезная, в хозяйстве всегда пригодится.

Шестопалов благодарил обстоятельства за темноту вокруг. Колотилось в нем, что-то мелко-мелко вздрагивало и поскуливало. Но он знал – пройдет. Как только запустил в сторону пустыря, в сторону свалки и зарослей бурьяна этот свой инструмент с навинченным глушителем, сразу стало легче. Что бы ни случилось с ним дальше, нет у него оружия и никогда не было. И отстаньте, граждане хорошие, отвалите, отвяжитесь с вашими непристойными подозрениями.

У него в сумке даже дно было выложено сложенной в несколько слоев тряпочкой – чтобы пистолет не оставил следов машинного масла, следов пороха, гари и прочих подробностей, которые так хорошо изучили хитроумные эксперты и хранят в тайне от публики темной да простодушной. Шестопалов вынул из сумки эту самую тряпочку, сложил ее в комок и бросил в первую попавшуюся урну. После этого стало еще легче, и он сам не заметил, как поднял руку перед приближающейся машиной.

Водитель остановился, стекла в передней дверце были опущены, и он даже склонился вправо, чтобы лучше слышать, куда хочет добраться этот поздний прохожий.

– Слушай, а если в Геленджик?

– Нет проблем. Сколько заплатишь?

– Поехали, договоримся, – Шестопалов сел рядом с водителем, положил на колени сумку и захлопнул дверцу. Ничего больше его с этим городом не связывало. Да, кроме дорожной сумки, которая осталась у хозяйки. – Сумку захватить надо, – сказал Шестопалов. – Здесь недалеко. Заскочим?

– Нет проблем.

– Прекрасная погода, не правда ли? – произнес Шестопалов, когда уже выехали за город и Новороссийск превратился в россыпь огней, дугой охватывающих бухту. В море мерцали корабли, по небу шастали прожектора, но не в поисках бомбардировщиков, они просто метались по небу от хорошего настроения, прекрасного самочувствия и оттого, что праздник жизни продолжается. И весело смеялись хмельные женщины, готовые на время забыть о строгих правилах, жестких нормах, суровых нравственных обязательствах перед далекими кормильцами своими, – ради поильцев, оказавшихся рядом в этот южный вечер.

– Триста рублей годится? – спросил водитель вместо ответа.

– Вполне.

– Куда едем?

– На автостанцию.

– Нет проблем.

На автостанции в Геленджике Шестопалов дождался, пока водитель отъедет, без особого труда нашел бабулю, которая согласилась сдать ему жилье, и, войдя в комнату, с порога бросил под кровать сумку, запустил в кресло кепку с длинным жестким козырьком, сковырнул с ног плетеные туфли, оглянулся на бабулю.

– Коньяк есть?

– Найдется.

– Нужен хороший коньяк, настоящий.

– Пятьсот рублей.

– Неси!

– Из закуски только дыня, – опасливо предупредила бабуля.

– Неси! – сказал Шестопалов еще веселее и напористее. – Нет ничего в мире лучше хорошего коньяка с хорошей дыней в хорошей компании. А?

– Я для компании не больно хороша, – сказала бабуля вкрадчиво. – Но могу подсуетиться.

– Подсуетись! – решился Шестопалов. – Пропадать – так с музыкой, верно говорю?

– Тысяча рублей, – негромко сказала бабуля.

– А! Где наша не пропадала!

Нарушил все-таки Шестопалов слово, данное Усошину, нарушил. Не смог он уехать с Черного моря через две недели. Геленджик оказался городком небольшим, но чрезвычайно привлекательным, с обилием громадных сосен, от которых шел совершенно непереносимый запах хвои, вызывающий в душе сладостный стон, с обилием красивых девушек, пляжей и маленьких ресторанчиков. Все это надо было осмотреть, попробовать, испытать. И Шестопалов окунулся в эту жизнь безоглядно и безответственно. Но через три недели позвонил, позвонил все-таки Усошину.

– Прекрасная погода, не правда ли? – спросил тот хмуро.

– Николай Иванович! Вы просто не представляете!

– Очень хорошо даже представляю.

– О деле говорить?

– Не надо. Все знаю.

– Встречайте, Николай Иванович.

– Когда?

– Сегодня семнадцатое... Вот двадцатого и встречайте. Московский поезд.

– К нам другие не приходят. Какой вагон?

– Не знаю. Встретимся у десятого.

– Проблемы были?

– Нет.

– Чистым возвращаешься?

– Вроде.

– Жду с нетерпением. – И Усошин положил трубку.

Двадцатого августа Шестопалов, как и обещал, прибыл московским поездом на далекую северную станцию. Спрыгнув со ступеньки вагона, загорелый, с широкой улыбкой и свободной походкой, он издали увидел Усошина, помахал рукой. Легко, радостно, по-южному. А еще через час вошел в свой барак. Вошел ссутулившись, заворачивая носки ботинок внутрь, на губах его блуждала неопределенная улыбка – не то вспоминал давнее, не то надеялся на что-то в будущем.

Такое бывает – ты еще не проснулся, еще бродишь по жутковатым тропинкам собственного сна, пьешь водку с людьми, давно умершими, жмешь руки покойникам, целуешься с женщиной, от которой не осталось ничего, кроме смутных, придуманных воспоминаний, и понимаешь, понимаешь, что заканчивается какой-то важный отрезок твоей жизни.

Открыв глаза, я долго смотрел в окно. По стеклам стекали медленные капли дождя вперемешку со снегом, с берега доносился грохот волн, перемалывающих мусор прошедшего сезона, чтобы к весне морю опять предстать чистым и ласковым.

Я достаточно побыл в Коктебеле, пора было подумать об отъезде. Стерлись во времени мои криминальные следы, и вряд ли кто еще хотел свести со мной счеты. Жизнь, как громадная грохочущая бочка, катилась куда-то вниз, подпрыгивая на ухабах, на камнях и выбоинах, и теперь уже другие люди перемалывались в ее железном нутре, другие кипели страсти, сгорали другие деньги.

Нас было много на челне...

Иные парус напрягали, иные тихо умирали.

Лишь я заброшенный пловец...

Лишь я загадочный певец...

Лишь я законченный подлец...

Откуда-то снаружи раздался свист. Я подошел к окну, отодвинул штору.

Внизу, совершенно мокрый, настолько мокрый, что даже не прятался от потоков дождя, стоял Жора. Увидев зыбкое мое изображение сквозь стену дождя, он махнул рукой. Я спустился вниз, открыл дверь.

Он прошел по номеру, оставляя за собой мокрые туфли, плащ, какую-то бесформенную кепку.

– Прекрасная погода, не правда ли? – спросил я.

– Нормальная, – кивнул Жора. —

Запретите мне пить – своей силой воловьей,

Все запреты нарушив, я достану питья.

Запретите любить – и наполнит любовью

Мою тихую душу парадокс бытия.

– Наливай, – сказал я.

В шутку сказал, чтобы не молчать, чтобы показать, что и я жив, что и во мне еще теплится огонек. Но Жора все понял правильно – порывшись в мокрой своей одежонке, он вынул бутылку мадеры. Видимо, она долго мокла под дождем, поскольку этикетка сползла и теперь косо торчала, прилипнув к донышку бутылки.

Мы молча чокнулись гранеными стаканами.

– Жанну видел, – сказал он.

– Живая?

– Не понравилась она мне на этот раз.

– Сошел загар?

– Загар держится, хотя и потускнел... Меня не узнала.

– Может, не увидела?

– Увидела.

– В таком виде и я бы не узнал.

– Я был гораздо суше.

– Где?

– В Феодосии. Недалеко от галереи Айвазовского. Там рядом почта и переговорный пункт. С кем-то общалась.

– По телефону?

– Да, – Жора опять разлил по стаканам вино. – По междугороднему. Там в окошке работает знакомая женщина... Она хорошо ко мне относится. Откровенно говоря, она всегда ко мне относилась... с пониманием. Я спросил у нее – куда звонила эта юная красавица... И женщина мне сказала... Не лукавя, не таясь. Она всегда со мной вела... И на этот раз тоже.

– Ну? – не выдержал я.

– Ганновер. Север Германии.

– Слышал, – сказал я.

Я мог бы еще много чего сказать, поскольку мне много чего открылось, едва я услышал это короткое слово «Ганновер». Но Жоре мои соображения были совершенно ни к чему. Мне вдруг стало неоспоримо ясно – пора сматываться.

И лучше сегодня, нежели завтра.

И лучше до обеда, чем после.

– Кстати, не дозвонилась. В Ганновере к телефону никто не подошел. Тебе все это ни о чем не говорит?

– Говорит.

– Значит, я не зря приволокся в такую рань?

– Не зря.

Когда звучит призыв «Налей!»,

То, утверждать я не устану,

Мне блеск граненого стакана

Милей всех кубков королей!

Сольемся, друг, ведь мы с тобой,

Пожалуй, братья – два сосуда!

И радостно живем, покуда

Полно в нас жидкости хмельной!

– Жора... Ты слышал когда-нибудь имя великого поэта древности – Омара Хайяма?

– Доводилось, – настороженно проговорил Жора.

– Так вот, этот Омар в подметки тебе не годится. Слабак!

– Да? – произнес Жора озадаченно. – Тогда я пошел за мадерой.

И, сунув ноги в мокрые свои туфли, на дне которых еще плескалась дождевая коктебельская вода, набросив на плечи черное пальто со стекающими струйками воды, Жора вышел из номера. Подойдя к окну, я увидел, как, ссутулившись под дождем, он частой походкой заторопился к киоску, едва ли не к единственному киоску, который не закрылся на этом диком, кошмарном по своей безысходности, безлюдном побережье.

Вернувшись из больницы, Выговский застал свою контору в явном запустении. Машин на стоянке почти не было, не видел он и охранника у подъезда. Скользнул взглядом по окнам – шторы задернуты даже в тех комнатах, где задергивать их не было никакой надобности. Об убийстве Курьянова он узнал еще в больнице, телевизионщики доложили ему об этом событии во всех подробностях – и дырку во лбу показали, и в какой позе застали, показали, как всплескивали руками и причитали его последние собутыльники, мгновенно протрезвевшие и даже, кажется, радостно возбужденные. Они никак не ожидали, что в этот день случится такое крутое развлечение. Как же – их мнением интересовались, у них спрашивали, просили поделиться впечатлениями, предположениями, догадками.

– Не было врагов у Анатолия Анатольевича, не было! – твердили они в один голос. – И не могло быть врагов у человека столь порядочного, самоотверженного в работе и неподкупного.

Говорили и сами не верили себе же, поскольку понимали лукавыми своими мозгами, что неподкупность тоже достаточно уважительная причина для подобной разборки.

Выговский медленно поднялся на второй этаж. С кем-то здоровался, кому-то что-то отвечал, благодарил за какие-то поздравления. Он и сам не знал – с чем его можно поздравлять.

Разве что с тем, что остался жив.

Секретарша вскочила при его появлении, почему-то прижала руки к бокам, будто всю жизнь в армии прослужила, уставилась на Выговского с откровенным испугом.

– Я вас приветствую, – сказал Выговский. – Прекрасная погода, не правда ли?

– Да, Игорь Евгеньевич... Представляете, с утра шел дождь, а потом такое солнце выглянуло, такое солнце...

– Круглое?

– Да, – кивнула секретарша в полнейшей растерянности. – Совершенно круглое. Будто кто-то циркулем нарисовал, представляете?

– Представляю, – кивнул Выговский. – У нас в живых кто-нибудь остался, кроме меня?

– Не знаю... Вроде как больше ничего подобного не было.

– Здора похоронили?

– Да, все очень удачно получилось.

– Удачно? – переспросил Выговский. – Ну ладно... Пригласите ко мне Мандрыку.

И он вошел в кабинет.

А когда с трудом уселся в свое кресло и через некоторое время поднял голову на шорох, увидел в дверях секретаршу.

– Игорь Евгеньевич...

– Неужели опять что-то случилось?

– Это... Мандрыка... Отсутствует.

– Еще не подошел?

– Его уже неделю нет.

– В каком смысле? Убили?

– Не знаю... Нет, и все.

– Так... Кто же остался?

– Усошин звонил вчера... Интересовался. Я сказала, что сегодня вы будете. Обещал позвонить.

– Хорошо ему там, за колючей проволокой, – усмехнулся Выговский. – А этот... Мандрыка... Что, ни милочки, ни записочки? Ни звоночка, ни весточки?

– Ничего. Только это... Как вам сказать...

– Да уж скажите как-нибудь, поднатужьтесь, – Выговский не скрывал раздражения.

– Когда его не было день, второй, третий... Я зашла к нему в кабинет. И вы знаете, что меня поразило...

– Что же вас поразило?

– Порядок.

Выговский почувствовал, что устал. Он откинулся на спинку, закрыл глаза и несколько минут просто дышал, стараясь восстановить сердцебиение. Придя в себя, все еще не открывая глаз, махнул секретарше рукой.

– Подходите, садитесь... Мне трудно быть все время развернутым в вашу сторону. Итак, вас поразил порядок в кабинете главного бухгалтера Мандрыки. Я правильно понял?

– Дело не в самом порядке... Кое-что исчезло.

– Например?

– Нет ежедневника... У него на столе всегда лежала дорогая ручка с золотым пером. Ее тоже нет. Приходили ко мне из бухгалтерии девочки. Они не могут найти кое-какие документы... И еще... У него в шкафу всегда висело несколько пиджаков и сорочек. Знаете, он любил менять пиджаки...

– В клетку, – чуть слышно произнес Выговский.

– Да, у него все пиджаки клетчатые. Так вот... Нет ни одного. Вы это можете как-то объяснить?

– Могу, – кивнул Выговский. – Да вы и без меня уже обо всем догадались. Сбежал Мандрыка.

– И это, Игорь Евгеньевич... Он снял большую сумму со счета. Несколько миллионов.

– Долларов?

– Разумеется. Эти деньги пришли, когда вы были в больнице.

– Домой к нему звонили?

– Телефон молчит. И еще, Игорь Евгеньевич... Вас уже недели две хочет видеть жена Фаваза.

– Валентина?

– Да... Я сказала ей, что вы приедете сегодня. Она будет звонить. Фаваз тоже убит, вы знаете?

– Знаю, – кивнул Выговский. – Кто-то мне об этом сказал... Да, Здор и сказал. Успел сказать перед смертью. Еще в Испании. Не то сказал, не то признался... В этих своих знаниях, – Выговский продолжал бормотать, как бы разговаривая сам с собой, сидя все так же откинувшись в кресле и глядя прямо перед собой в клокочущее перед ним пространство.

– Как быть с Валентиной?

– Передайте охране, чтоб пропустила. У вас все?

– Вроде все... Извините, что встречаю такими новостями... Но есть и другие. Деньги поступают, предприятия работают... Но пошли сбои.

– Так и должно быть, – Выговский оттолкнулся от спинки и склонился над столом. – Значит, сбежал Мандрыка, значит, все-таки сбежал, сучий потрох!

– Похоже на то.

– Очистил счета и был таков.

– Бухгалтерия склоняется именно к этому.

– Тут и склоняться не надо, – опять усмехнулся Выговский.

Несмотря на все услышанное, Выговский с удивлением обнаружил в себе вовсе не угнетенность или какую-то обреченность. Пришло успокоение. Он не то чтобы знал, скорее догадывался, что хороших новостей по возвращении из больницы не услышит, их попросту не может быть. Было опасение узнать нечто кошмарное, непереносимое. Но новости оказались не столь уж и плохими, нормальные новости, предсказуемые. Выговский ожидал чего-то похожего. Даже бегство Мандрыки он если и не предвидел, то допускал. Не надо быть сверхпроницательным, чтобы догадаться о таком развитии событий. В конце концов, о времени возвращения его и Здора из Испании знал только один человек – Мандрыка. И узнал он об этом за день. Выговский поступил так сознательно, чтобы никаким наемным ребятам не дать времени подготовиться. Но те все-таки успели организовать не просто подготовку, а продуманную засаду на дороге из Шереметьева.

Кого можно заподозрить в первую очередь?

Конечно, Мандрыку.

Ход его мыслей тоже был вполне предсказуем. Если бы покушение удалось в полной мере, если бы убили не только Здора, но и Выговского, тогда Мандрыка никуда бы и не сбежал. Зачем ему бежать, если он остается единственным владельцем всей лесной империи с северными разработками, пилорамами, мебельными фабриками и прочим хозяйством?

Нет в этом никакой надобности.

Если же покушение было, если в нем задействовано не менее полудюжины человек, то вывод можно сделать только один: подготовка шла заранее, работа была развернута серьезная и в ней был только один просвет, одна неясность – день их возвращения.

Значит, бригада убийц каждый день была на изготовке, каждый день им объявляли готовность номер один. И как только Мандрыка узнал час возвращения, весь сложный механизм покушения пришел в движение.

Случились накладки – без этого не бывает. Тем более что все происходило в невероятной спешке. Им не надо было оставлять ружья в джипе. Они были уверены, что им не воспользуются, не успеют, а наличие ружья, да еще заряженного, должно было, по идее разработчиков, успокоить Выговского и Здора, дескать, все в порядке, все как обычно, нет оснований беспокоиться.

Но что-то все-таки было сделано не слишком хорошо, если Выговский, подчиняясь неясным смутным подозрениям, все-таки положил ружье рядом с водительским креслом. Что-то заставило его так поступить. В результате одного из нападавших Выговский подмял джипом, а Здор перед смертью успел все-таки из ружья уложить на горячий асфальт еще одного.

И сейчас Выговский понял, вспомнил, догадался, что вызвало подозрение, – мотор джипа был слишком горячий. Он только-только примчался, его едва успели поставить на стоянке, а самолет уже шел на посадку.

Мотор не успел остыть.

А если он прибыл только что, то где водитель?

И почему он прибыл только что?

И еще – не было столь уж жесткой необходимости Мандрыке самому вести переговоры, которыми он объяснил свое отсутствие. Какие переговоры, если глава фирмы прибывает через час? Есть прямой смысл подождать, но зато договариваться с первым лицом.

Да, мотор был слишком горяч, причина отсутствия Мандрыки слишком неубедительна, хотя заряженное ружье на обычном месте чуть успокоило, но не настолько, чтобы оставить его под задним сиденьем.

А бегство Мандрыки означает только одно – все было именно так. Он далеко не дурак, сообразил, что все эти маленькие подробности рано или поздно соединятся в одну картинку – хорошую такую, красочную и совершенно бесспорную картинку преступления.

Он приходил в больницу, да, приходил, и не один раз – когда Выговский был без сознания, на грани жизни и смерти. А как только дело пошло на поправку, Мандрыка больше не появлялся.

– Вывод? – вслух, хотя и негромко, произнес Выговский. – Вывод можно сделать только один... Я не оставлю Мандрыку в покое, он меня не оставит. Он знает, что я знаю, – этого достаточно. Но зачем было все это затевать? – опять вслух спросил Выговский. И сам себе ответил: – Рыло в пуху. И еще – убрать главу фирмы – значит не только получить всю фирму, но и погасить конфликт с той неведомой бандой, которая отстреливает учредителей одного за другим в надежде получить пять миллионов.

Около трех часов дня в дверях появилась секретарша.

– Звонит жена Фаваза. Как быть?

– Соедините. Алло, – сказал Выговский, услышав в трубке щелчок переключения. – Я слушаю.

– Вам, наверно, уже сказали, кто я?

– Да.

– Я хотела бы увидеться с вами.

– Готов.

– Да? – Валентина растерялась. – Прямо сейчас?

– Если это вас устроит.

– Устроит, – она взяла себя в руки.

– Жду, – сказал Выговский и положил трубку.

Валентина вошла в кабинет через пятнадцать минут. Выговский смотрел на женщину с удивлением. В ней не было ничего, что говорило бы о недавней смерти мужа. Она выглядела даже помолодевшей. В ее поведении чувствовалась раскованность, уверенность. У нее явно есть какой-то козырь для разговора, догадался Выговский. Мы можем говорить о погоде, загаре, о ее безвременно погибшем муже, но все это не имеет ровно никакого значения. У нее козырь, и она намеревается положить его на стол.

– Здравствуйте, Игорь Евгеньевич, – Валентина протянула сильную, полноватую руку. – Прекрасно выглядите!

– Вы тоже ничего, – улыбнулся он.

– Но вы первый день как из больницы... А я с пляжа.

– Это прекрасно, – достаточно бестолковые слова позволяли сохранить темп разговора и добрые отношения, которые начали складываться в кабинете. – Присаживайтесь, – он показал на стул у приставного столика. – Я слышал, что ваш муж погиб. Искренне сожалею. Мы с ним одно время неплохо сотрудничали.

– Его убил ваш сотрудник, Здор.

– Я этого не знал, – удивился Выговский.

– Он не хотел убивать. Убивать хотел Фаваз. Но судьба распорядилась иначе.

– Надо же...

– Они не успели даже поговорить.

– А им было о чем говорить?

– Да. Их несостоявшийся разговор мы можем исполнить с вами.

– Давайте же его исполним, не откладывая. Пока живы.

– Да, я слежу за успехами вашей фирмы. По телевидению. Мне очень жаль Мишу.

– Кого? – не понял Выговский.

– Здора, Михаила Здора. У нас с ним кое-что состоялось и еще могло состояться. Но судьба распорядилась иначе, – повторила Валентина. – После Фаваза осталось много интересных бумаг... Последнее время я занимаюсь только ими.

– Вы знаете арабский? – задал Выговский самый невинный вопрос из всех возможных.

– Я его знаю лучше Фаваза.

– Это прекрасно!

– Вы обижались на Фаваза...

– Он не заплатил нам.

– Нет. Заплатил.

– Это интересно, – озадаченно протянул Выговский.

– Вы его искали?

– Похоже, его нашел Здор.

– Да, Миша нашел его. В Аннозачатовке.

– Где?!

– Так называется мое родное село. Анназачатовка. Но дело в том, что в вашей фирме был человек, который всегда знал, где найти Фаваза.

– Кто же это?

– Мандрыка. Он получил от Фаваза деньги за тот лес, о котором вы не можете забыть. Меньше, чем положено, но зато один. И наличными.

– Так, – протянул Выговский. – Вы много знаете, с вами интересно говорить!

– Поберегите немного свои восторги, у вас еще будет возможность их произнести с большим запалом.

Выговский понял, что эта женщина прошла хорошую школу международного авантюризма. Фаваз протащил, похоже, ее по таким сделкам, по таким странам, что она вполне может заменить его в торговле.

– Повторяю, я внимательно слежу за всеми сообщениями, которые проскальзывают в прессе о вашей фирме.

– Чувствую, вы хотите что-то предложить?

– Как что? Сотрудничество! – рассмеялась Валентина, показав прекрасные зубы, которые могли сохраниться только на натуральных фруктах и овощах Аннозачатовки.

– Готов, – Выговский с некоторых пор почувствовал, что ему легко разговаривать с кем бы то ни было, о чем бы то ни было.

– Вам нужен Мандрыка?

– Вы знаете, где он?

– Догадываюсь.

– Догадки немногого стоят.

– Дело в том, Игорь Евгеньевич, что у меня догадки не простые, они у меня документальные. С подписями, печатями и прочими опознавательными знаками.

– Похвастайтесь, – улыбнулся Выговский.

– Фаваз помог вашему Мандрыке купить дом. В одной из европейских стран. Мне кажется, он сейчас именно в этом доме. Ему больше некуда податься.

– Хороший дом?

– Два этажа, большой подвал, участок, вид на горы... На европейские горы.

– Альпы?

– Я слабо разбираюсь в горах, – улыбнулась Валентина. – Фаваз был осторожный, предусмотрительный человек. Он хранил все документы, которые когда-либо могли ему пригодиться. Или их копии. Или звукозапись. Иногда баловался видеокамерой.

Выговский помолчал, повертел шариковую ручку на блестящей поверхности стола, посмотрел в окно, полюбовался свежим загаром Валентины, снова повертел ручку и наконец задал самый простой и естественный вопрос:

– Сколько вы хотите?

– Сто тысяч долларов.

– Это большие деньги.

– Я знаю, – Валентина передернула округлыми плечами. – Поэтому и называю эту сумму.

– А гарантии?

– Гарантии чего?

– Что Мандрыка находится именно в этом доме.

– Нет, Игорь Евгеньевич, этого обещать не могу. И никто не сможет вам это пообещать. Речь о другом. Я даю вам адрес дома, приобретенного Мандрыкой с помощью моего мужа Фаваза. Об этом доме не знал никто, кроме этих двух человек. Теперь они мертвы. Если сумеете хорошо взять Мандрыку, то многократно окупите свои расходы. Если сумеете грамотно его взять. А я в вас верю, – улыбнулась Валентина.

– Адрес с вами?

– Конечно, нет.

– Это правильно. Вы делаете это только ради ста тысяч?

– Не только. Он убил Мишу. И вы это знаете не хуже меня.

– Мишу Здора? – уточнил Выговский.

– Да. Мы перезванивались с ним последнее время... Уже после смерти Фаваза.

– Вас не смущает, что он убил вашего мужа?

– Я же говорила – Миша не хотел. Все произошло при мне, на моих глазах. Я могу об этом судить достаточно обоснованно. Вы колеблетесь? Хотите подумать?

– Подумать никогда не мешает, – неопределенно протянул Выговский. – Вы утверждаете, что Фаваз расплатился не с фирмой, а с отдельным человеком – с Мандрыкой?

– Да. Именно так.

– Много заплатил?

– Примерно половину положенного. – Валентина сидела перед Выговским – плотная, сильная, спокойная, в черном платье, с обилием золотых вещиц по всему телу. Так, видимо, было принято в арабской стране, в которой она прожила несколько лет с Фавазом.

– А вы не изменились, – сказал Выговский.

– Спасибо. Можете сказать, что я даже похорошела. Это тоже будет правда.

– Мне кажется, похудели?

– На три килограмма. В Ливане полнота женщины не считается недостатком. Скорее наоборот.

– Выпьете чаю? Кофе?

– Это весь выбор?

– Есть шампанское.

– На этом и остановимся. Шампанское я люблю.

– Я тоже.

Выговский прошел к холодильнику, замаскированному под дубовой панелью, и принес бутылку. Свинтил проволочки с пробки и поставил бутылку на стол, предоставив ей самой решать, когда выстрелить. И она выстрелила совершенно неожиданно, когда о ней почти забыли.

Валентина выпила свой стакан залпом, лишь чуть попридержав последний глоток во рту.

– Я тоже так пью, – сказал Выговский.

– Как?

– Залпом почти весь стакан... Кроме последнего глотка.

– Что вас смущает в моем предложении? – спросила Валентина. – Сумма или информация?

– Сумма меня не смущает. Я не уверен в надежности ваших сведений.

– Могу посоветовать только одно – рискните. Документы могу вам показать, лишь когда деньги будут у меня. Я ведь не зря упомянула Аннозачатовку... Здор нашел меня там. В случае обмана и вы меня сможете найти именно там. Я женщина слабая, одинокая, все состояние Фаваза осталось в Ливане и уже растащено его родственниками. Мне нужны деньги на жизнь. У меня ведь арапчонок подрастает. Я и о нем должна подумать. Хотите, арапчонка оставлю в залог?

– Вы и на это готовы?

– Я ничем не рискую. Я веду честную игру. Показать фотографию дома Мандрыки?

– Покажите.

Валентина щелкнула замочком сумки и вынула заранее приготовленный небольшой снимок. Выговский взял его, повернулся к свету, всмотрелся. Это был двухэтажный дом немецкого типа – серые оштукатуренные стены, тяжелая архитектура без каких бы то ни было украшательских попыток, большая лоджия на втором этаже, заросли свисающих розовых цветов. У дома высокие голубые ели, забор из грубых, крест-накрест скрепленных брусков темного цвета. Окна не слишком большие, с причудливыми занавесями. У дома стояла машина, похоже, «бээмвэшка», за рулем сидел Мандрыка и приветственно махал рукой.

– Германия?

– Да, – не задумываясь, ответила Валентина.

Странно, снимок убедил Выговского, хотя он понимал, что Мандрыка, снятый на фоне какого-то случайного дома, не может быть никаким доказательством.

– Я оставлю его себе?

– Конечно! – Валентина махнула рукой. – Для вас и принесла. Кстати... если возьмете лупу с хорошим увеличением, то сможете прочитать на табличке название улицы и номер дома. Я ничем не рискую – улицы с цветочными названиями есть в каждом занюханном немецком городишке.

– Да, я припоминаю... Фаваз как-то говорил, что у него дела в Германии... Как мне помнится, на севере Германии... Где-то в районе Гамбурга. В Гамбурге порт... Лес он предпочитает отправлять морем.

– У вас хорошая память, – сказала Валентина чуть обеспокоенно – Выговский, видимо, правильно вычислил район Германии.

– У меня вообще много достоинств... Еще шампанского?

– Охотно.

– За что выпьем?

– За вашу удачную поездку в Германию.

– А почему бы и нет! – весело сказал Выговский.

Маленький городок Гифорн, в который можно было попасть электричкой из Ганновера, понравился Выговскому с первого взгляда. Просто так побродить по улицам он не мог, мало ли какие случайности происходят в жизни – возьмет да и сведет его судьба с Мандрыкой. Тот, конечно, сразу все поймет, нырнет в толпу и вынырнет где-нибудь в джунглях Амазонки, в пригороде Сингапура или в том же Толедо. И тогда никто не поможет его найти. Поэтому Выговский поступил проще и надежнее – из Франкфурта в Ганновер он приехал скоростным поездом, взял напрокат почти новый «Мерседес» и, не торопясь, отправился в Гифорн. Машину он выбрал серенькую, с затемненными стеклами, как это и было принято в бандитских кругах Москвы и Новороссийска.

Чтобы попасть на улицу Голдрегенвег, Выговский долго ехал мимо соснового бора, который жители берегли и лелеяли с несвойственным для россиян усердием. Свернув налево, он неожиданно оказался прямо перед домом номер один. Если Валентина не заблуждалась, то именно здесь и проживал гражданин Мандрыка.

Выговский сразу узнал этот дом, именно он был изображен на фотографии, которую подарила ему Валентина в первую их встречу – голубые ели, низкий забор из брусков, сбитых крест-накрест, серый, мрачноватый цвет стен, лоджия с неувядающими круглый год розовыми цветами...

Замедлив скорость, Выговский проехал по улице, не останавливаясь, свернул налево, еще раз налево и наконец заглушил мотор у какого-то магазина. Машин здесь стояло много, и он мог спокойно обдумать свои действия. Мимо текла упорядоченная немецкая жизнь, бегали нарядные дети, их мамаши грузили в машины коробки с покупками, папаши с показной заботливостью помогали, и все казались тихими, какими-то присмиревшими, старательно показывая друг другу законопослушность и благопристойность.

Иногда Выговскому казалось, что все они чувствуют себя на сцене и ходят, улыбаются, расплачиваются не как живые люди, а как актеры, вынужденные проговаривать написанные для них тексты, совершать придуманные для них поступки. Во всем была какая-то искусственность, они играли немцев – честных и экономных. Впрочем, иногда бунтовали – к примеру, возьмут да и купят две-три бутылки пива, а то и раскошелятся на цветы для женщины, видя в этом дерзость, непокорность, не догадываясь даже, что и это милое такое, скромное нарушение порядка тоже предусмотрено и вложено в них, чтобы придать некоторое разнообразие жизни.

Глядя на чужую и какую-то ненастоящую жизнь, Выговский не переставал прикидывать – как бы получше подобраться к Мандрыке. Идти к нему домой? Но кто знает, какие средства защиты там понаставлены... Да и Мандрыка – человек достаточно благоразумный, открывать двери на каждый стук не будет, тем более что никаких гостей не ждет. Может, у него какая-нибудь кошмарная собака сидит, может, пара автоматчиков...

Нет, в дом идти нельзя.

Рынок? Вряд ли он сам ходит за продуктами. И в этом магазине его не бывает, да и не подступиться к нему в толчее.

Разглядывая размеренно-упорядоченную жизнь немцев, Выговский отметил про себя, отметил, не придав этому никакого значения, – по улице, по специально проложенной дорожке несколько раз проехали стайки велосипедистов в ярких майках. Проехали в одну сторону, через некоторое время пронеслись мимо магазина в противоположную сторону – молодые немцы с мощными ляжками накручивали километры. Велосипеды у них были легкие, почти невесомые. Казалось даже, что это не велосипеды, а нечто сверкающее, клубящееся спицами, бликами света поддерживает их в воздухе и несет, несет над дорогой...

А ведь Мандрыка бегал! – мелькнула у Выговского вдруг мысль короткая, ясная и законченная. Да-да-да! Они были вместе не то на Кипре, не то на Крите, и Мандрыка по утрам бегал. Невзирая на количество выпитого накануне шампанского.

Это надо помнить – Мандрыка бегал.

И скорее всего, бегает поныне.

Живя в таком месте, без забот и нервотрепки, будучи обеспеченным до конца жизни...

И не побежать?!

Если в ста метрах сосновый бор!

С дорожками, на которых лет пятнадцать назад видели последний несчастный окурок!

Дорожки не из бетонной тверди, не из канцерогенного асфальта, дорожки из чистого песка и ракушечника, который потрясающе поскрипывает под роскошными немецкими кроссовками, изготовленными из мягкой, прекрасно выделанной кожи...

А потом – душ.

Сильная струя в сверкающей кафелем ванне.

А потом громадное махровое полотенце!

А потом бокал настоящего шампанского! Как говорила Шарончиха с придыханием – «Дом Периньон»!

Все ясно – Мандрыка бегает.

И не медля больше ни секунды, Выговский включил мотор и покинул славный городок Гифорн, чтобы никому не мозолить глаза, чтобы никто не мог заподозрить его в намерениях преступных и злокозненных. Уже знакомой дорогой он вырвался на трассу и менее чем через час был в Ганновере. Но и здесь решил не мельтешить зря на перекрестках и в магазинах – сразу направился в гостиницу.

Выговский рано лег спать.

И рано встал.

А в половине седьмого утра уже был на улице Голдрегенвег. Он остановил «Мерседес» в самом конце улицы, погасил огни и приготовился ждать. До дома Мандрыки, если это был, конечно, дом Мандрыки, было метров двести, не больше. Но на обочинах стояло немало машин, и его серенький «Мерседес» в утреннем тумане, с затемненными стеклами ни у одного немца не должен вызвать никакого интереса. Плотный туман постепенно рассеивался, мимо него уже проскочили несколько машин. Сна не было, Выговский чувствовал себя бодро, свежо. Изредка взглядывал на часы – было уже около семи.

А ровно в семь из ворот мандрыковского дома выехала машина. Этого Выговский не ожидал, но, поколебавшись, решил последовать за ней и медленно двинулся с места. Цвета красной меди «Опель» неспешно проследовал до конца улицы и плавно повернул направо. Улицы Гифорна были еще пусты, и Выговский не опасался потерять «Опель» из виду. Проехав с полкилометра, «Опель» остановился, съехав на обочину.

Еще чуть помедлив, Выговский решил не останавливаться. Все с той же скоростью он двинулся дальше и уже проезжал мимо, когда передняя дверь со стороны водителя открылась и из нее вышел...

Он сразу узнал – это был Мандрыка.

В спортивных шортах, белоснежных носках, кожаных кроссовках, в майке с собакой на груди. Выговский, проезжая мимо, даже успел сквозь затемненное стекло взглянуть Мандрыке в лицо. В нем появилось что-то непривычное, немецкое, что ли, а может, просто общеевропейское выражение лица – безмятежное, самодовольное, снисходительное. Мандрыка прижался к машине, пропуская «Мерседес» Выговского, потом, не торопясь, прошел в парк, под сосны, ступил потрясающими своими кроссовками на ракушечную дорожку.

Да, он бегал. Как и прежде.

Он собирался долго жить, может быть, вообще собирался начать новую жизнь в новой стране, с новыми людьми...

Кто знает, кто знает...

Но Мандрыка нарушил законы бытия, а такие долго не живут. Они вообще не должны жить.

Им нельзя.

Никому не позволено нарушать законы бытия.

Можно изменить в любви – здесь человек не властен над собой, любовь иногда уходит. И в таких случаях еще неизвестно, что подлее и тяжче – сохранить отношения или разорвать. Тут каждый решает за себя, и никто не вправе осудить человека.

Но есть дружба – а тут уж мы можем и должны отвечать за себя. Есть верность – мужская, товарищеская, просто человеческая. И что бы ни стояло на кону, какие бы деньги, какие бы женщины, какие бы страны ни мелькали в твоем воспаленном воображении, законы нарушать нельзя. Потому что в них заключены основы бытия.

Мандрыка их нарушил.

Он убил Здора и очень хотел убить меня...

Такие примерно мысли вертелись в голове у Выговского, когда он не торопясь возвращался в Ганновер. И дорога, и машина позволяли ему утроить скорость, но его устраивали шестьдесят километров в час.

Мимо него на бешеной скорости проносились машины – немцы уже проснулись и спешили зарабатывать деньги.

Хорошее занятие, одобрительно думал Выговский, но скорость не увеличивал.

Он свои деньги уже заработал.

Оставив машину на стоянке гостиницы, Выговский прошел в номер, принял душ, время от времени меняя температуру воды от обжигающе горячей до обжигающе холодной. Долго рассматривал в зеркало шрамы, оставшиеся после мандрыковского покушения. Они уже затянулись, потеряли красноту и болезненную выпуклость, скоро вообще от них останется почти невидимая поблеклость кожи и больше ничего, и больше ничего. Куда более долговечные шрамы останутся глубже, если уж выразиться красиво – в душе, в памяти.

Авось останутся, подвел итог своим печальным раздумьям Выговский. Авось не забудутся.

День тянулся долго и тягостно.

Выговский позавтракал в гостинице. Утренний шведский стол не отличался разнообразием – несколько сортов тонко нарезанной вареной колбасы, яйца, сок, кофе, какие-то джемы в маленьких, со столовую ложку, упаковках, что-то молочное. Но все было свежим, вполне съедобным, и Выговского такой завтрак вполне устраивал.

Потом он решился погулять по городу. Надел большие темные очки, клетчатую немецкую кепку, в местном универмаге купил полотняную куртку. Если он столкнется с Мандрыкой, тот вряд ли узнает его, даже если пройдет рядом. После ранения, после больницы изменилась и походка Выговского, он шел осторожнее, словно опасался, что, столкнувшись с кем-то, не удержится на ногах. Он даже купил себе трость и опирался на нее не только для виду, с тростью он чувствовал себя увереннее.

Обедал Выговский в каком-то ресторане – заказал все рыбное и овощное. Получилось неплохо, он даже решился выпить бутылку белого вина. Возможно, кто-то назвал бы его дорогим, но для Выговского цена не имела слишком большого значения. Тем более если речь шла всего-навсего о бутылке белого сухого вина. Даже если оно и называлось мозельским.

К вечеру он почувствовал, что в нем, где-то глубоко внутри, что-то все время жалобно повизгивает, поскуливает, как щенок, оказавшийся взаперти. Он остро поглядывал на немцев, пытаясь заранее определить их отношение к задуманному им, поглядывал на редких полицейских как на будущих противников. Нет, все было спокойно, никто не мог даже предположить, какое кошмарное событие потрясет их сонное существование завтра утром...

В сосновом парке Гифорна Выговский был ранним утром. Дальние сосны терялись в тумане, мокрая трава была бесшумной, заросли кустарников надежно скрывали каждого, кто хотел в них скрыться. Выговский предусмотрительно надел серые брюки, серую куртку и все ту же клетчатую кепочку. За деревьями его невозможно было увидеть даже с расстояния десяти метров.

Он вышел к стоянке, где вчера оставил свой «Опель» Мандрыка, убедился, что выбрал правильное место, что не ошибся. «Мерседес» поставил невдалеке, на той же улице. Конечно, можно было остановиться с противоположной стороны парка, но кто знает, куда побежит Мандрыка, по каким дорожкам будет спасаться от инфаркта, от инсульта, от чего он там еще убегал каждое утро...

Пройдя по парку, Выговский с облегчением убедился, что он совершенно пуст – ни единого немца, ни единой немки. Сумка на его плече была почти пуста, в ней был только один достаточно тяжелый предмет – «беретта» с глушителем. Пистолет он достал уже здесь – в предыдущие поездки подумал о такой возможности и теперь благодарил собственную предусмотрительность. Мощная тяжелая «беретта» с пятнадцатью патронами в массивной рукоятке придавала ему уверенность, что все должно закончиться, как и задумывалось.

Мандрыка стал настоящим немцем – появился на дорожке, как и вчера, ровно в пять минут восьмого. Пробежался, присел несколько раз, помахал руками, позапрокидывал голову, повертел ею справа налево, слева направо и, наконец, закончив все эти ритуальные приготовления, побежал.

Выговский наблюдал за ним метров с двухсот. Приготовив инструмент, стал за сосной, поджидая давнего друга, соратника, главного своего бухгалтера. Когда Мандрыка приблизился и оказался метрах в десяти, Выговский вышел из-за сосны и стал на дорожке.

Мандрыка заметил его, обратил внимание, когда их разделяло метров пять. Автоматически сделал еще два шага и остановился.

– Игорь? – спросил каким-то осевшим голосом.

– Здравствуй, Вася, – сказал Выговский. – Прекрасная погода, не правда ли?

– Как ты меня нашел?

Выговский пропустил вопрос мимо ушей. Он еще раз убедился, что затвор передернут, кнопка предохранителя сдвинута и ничто, ничто в мире, даже неожиданно появившиеся немцы, его не остановит.

– Скажи, Вася... Ты хоть сам сознаешь, что поступил плохо?

– Видишь ли, Игорь...

– Я задал вопрос, Вася, а ты отвечай.

– Да, наверно, так можно сказать, – Мандрыка стрельнул глазами в одну сторону, в другую, он ждал момента, чтобы нырнуть в листву, броситься в одну сторону, в другую, сбить Выговского с толку и спастись, спастись. – Не делай этого, – попросил он. – Будешь сожалеть. Если хочешь, я исчезну и ты никогда меня больше не увидишь, никогда обо мне не услышишь.

– Согласен, – сказал Выговский и нажал курок. Пуля вошла Мандрыке в грудь, пробила, изорвала легкие, и он не мог вздохнуть, закричать, позвать на помощь ни по-русски, ни по-немецки.

Выговский нажал курок еще раз и еще.

После третьего выстрела Мандрыка упал. Сколько же в нем было жизненной силы, сколько здоровья, если только третья пуля из этой кошмарной «беретты» свалила его наземь.

Он упал и бился, дергался в предсмертной агонии, но Выговский, подойдя вплотную, все-таки улучил хороший момент и сумел выстрелить еще раз, уже в голову, примерно между ухом и виском.

Мандрыка дергаться перестал, вроде успокоился, хотя хриплые вздохи слышались еще некоторое время.

– Вот и хорошо, – пробормотал Выговский.

Он бросил «беретту» с глушителем на теплый вздрагивающий труп и, оглядевшись по сторонам, шагнул в кусты. Через несколько метров вышел на дорожку, которая вела прямо к его серенькому «Мерседесу».

В машину Выговский сел не торопясь, предварительно посмотрев на часы, как это обычно и делают помешавшиеся на точности немцы, включил мотор и тронул машину с места. Меньше чем через час он был в Ганновере, заехал в гостиницу, взял уже собранный чемодан, предупредил портье, что машину оставит на вокзале, расплатился и отъехал.

Сверхскоростной поезд отходил через час, и он проскучал это время, прикидывая, не оставил ли на себе следов, не оставил ли следов в парке, на Мандрыке... Вроде все состоялось не худшим образом.

Поезд подошел минута в минуту, а через четыре часа Выговский был уже во Франкфурте-на-Майне. Всю дорогу он смотрел в громадное окно, непривычно чистое, непривычно прозрачное. Проносились зеленые лужайки, автобаны, пригороды, состоящие сплошь из домов, похожих на мандрыковское приобретение. Хорошие дома, добротные, с отоплением, с запасным отоплением, с газом, светом, канализацией и самое главное – с голубыми елями необыкновенной красоты и привлекательности.

Во Франкфурте Выговский уже устало, уже пресыщенный немецкими чистотой и усердием, переехал с вокзала в аэропорт, говорят, крупнейший в Европе аэропорт, по размерам самого здания, по размерам взлетно-посадочных полос, по количеству принимаемых и отправляемых пассажиров. Их, этих пассажиров, отправляющихся на все континенты, во все страны мира, было так много, так много, что одинокая фигура Выговского с дорожной сумкой, немецкой тростью и в клетчатой кепочке совершенно затерялась и стала как бы даже и несуществующей. И она действительно стала несуществующей, когда «Боинг» оторвался от одной из многочисленных взлетно-посадочных полос, круто оторвался, под хорошим углом уходя в туманное немецкое небо и унося на своем борту осунувшегося после долгой болезни Выговского.

Когда самолет набрал нужную высоту в десять тысяч метров над уровнем моря, Выговский облегченно перевел дух и, подозвав стюарда, заказал шампанского.

– «Дом Периньон», – сказал он.

– О! Мани-мани, – стюард, раздвинув руки в стороны, показал, как много это стоит.

– Все хорошо, дорогой товарищ, – успокоил его Выговский. – Все в нашей с тобой жизни прекрасно.

– Момент! – Стюард метнулся куда-то в дальние внутренности самолета и уже через две-три минуты нес серебрящуюся бутылку с этикеткой, памятной по недолгому общению с Шарончихой. В другой руке у него был высокий хрустальный бокал.

Взяв бокал, Выговский показал стюарду два пальца, дескать, таких предметов требуется два. Пока стюард бегал за вторым бокалом, он открыл бутылку, наполнил свой, а потом и тот, с которым подоспел запыхавшийся немец.

– За победу! – сказал Выговский, чокаясь. – Над силами зла... Как мы их понимаем, – он назидательно поднял указательный палец.

– О’кей! – ответил стюард.

Уже под утро мне приснился странный, скорее даже жутковатый сон. Вроде нахожусь я в каком-то месиве из гнилых, черных досок, среди бревен, надломленных веток, рядом куски крыши, рваная жесть, ржавые гвозди. Все это почти полностью закрывает небо, так что увидеть меня за этим хламом совершенно невозможно. И вдруг появляется какое-то непонятное существо в длинном черном балахоне. С виду человек, но у меня откуда-то уверенность, что никакой это не человек, это что-то другое, страшное и опасное. Но оно удаляется от меня, поднимается на какое-то сооружение с выбитыми окнами, со снесенной крышей и, когда оказывается где-то на уровне третьего этажа, неожиданно оборачивается. И я вижу череп, издалека сквозь узкие щели между досками и кусками жести вижу ухмылку. Не обнаженные челюсти, как это бывает у черепов, а именно ухмылку. Существо смотрит на меня прямо в глаза и наконец произносит:

– Все равно я тебя вижу.

После этого я проснулся.

Была еще ночь, но небо над Хамелеоном уже светлело. Я с облегчением увидел звезды, четкий волошинский профиль на Карадаге. Значит, будет ясный, солнечный день. Он оказался не только ясным, но и теплым. Можно было ходить в пиджаке и не сутулиться под дождем. И море поголубело, сделалось прозрачным, а его присмиревшая волна тихонько лизала белесую гальку.

Я прошел вдоль всей набережной, от бухты Тихой до бухты Лягушачьей, от одного нудистского пляжа до другого нудистского пляжа. Они были совершенно пусты, но срам голых тел все равно витал над ними, и не вытравили его ни затянувшийся шторм, ни многодневный дождь. Впрочем, вполне возможно, мне это только казалось.

Кафе «Камелот» не слишком красивое кафе, не слишком хорошее, но у него было одно неоспоримое достоинство – оно работало всю зиму. И всю зиму, осень, раннюю весну собирались здесь заблудшие люди вроде меня, коротая долгие часы. Все уже знали друг друга, приветствовали, будто видели родственника, человека, с которым многое связано. А ничего с ним не связано, несколько раз вместе за одним столиком пивка попили, поглядывая на взбудораженное бандитское море. Но в условиях осеннего Коктебеля, не говоря уже о зимнем Коктебеле, это было не так уж и мало, совсем не мало.

В «Камелоте» было полно народу – кто-то узнал меня, кому-то я руку пожал, полузнакомые ребята усадили за свой стол, из самого угла помахал рукой Жора. Он протиснулся между столиками, мы потеснились, и он смог присоединиться к нашей компании.

– Жизнь продолжается? – поинтересовался он.

– Похоже на то...

– А что, не уверен?

– Знаешь, Жора, не уверен, – честно признался я.

– Дурной сон?

– Как догадался? – Я был поражен его проницательностью – никогда мы не говорили о снах, никогда не пересказывали наши ночные видения, и тут вдруг точное попадание в десятку.

– Умный потому что, – безутешно вздохнул Жора.

С годами мы дряхлеем, но

Порой одна мыслишка греет,

Что настоящее вино

Тем лучше, чем оно старее.

– Тебе надо срочно издавать книгу, – сказал я.

– Успеется, – Жора беззаботно махнул рукой. – Мне одна женщина на пляже сказала, что я буду жить долго и счастливо. Я тебе уже рассказывал о ней. Она хиромантией занимается и при ясном солнечном свете хорошо изучила мою ладошку. И обнаружила такие линии, такие линии, каких ни у кого нет. Долгая, говорит, жизнь тебе суждена, Георгий Сергеевич. Она меня называла Георгием Сергеевичем.

– А ты ее?

– Лапочкой, – потупился Жора и погрузил физиономию в кружку с пивом. – Так уж получилось, – добавил он. – Я даже стихи ей написал.

– Хорошие?

– Ну что ты хочешь от меня, поэта местного розлива, с утра алкающего пиво, иль по-народному – с ранья... Ну что ты хочешь от меня, цивилизованная детка, когда я – сломанная ветка, пригодная лишь для огня.

– Поэтического огня? – уточнил я.

– Как скажешь.

Неожиданно я поймал себя на том, что во всем теле ощущаю какую-то нервозность, в руках била мелкая дрожь. Я прислушался к себе, попытался понять, откуда это состояние. Но, кроме предутреннего сна, кроме черепа, ухмыляющегося с третьего этажа какого-то разгромленного дома, ничего припомнить не мог. Долгая прогулка по набережной, теплый день, нудистские пляжи без единого голого тела, Жора со своими стихами... Нет, все это тоже не затронуло меня, во всяком случае, не настолько, чтобы довести до нервной дрожи.

– Ты в порядке? – спросил Жора.

– Пытаюсь понять.

– Утро свежее умыто, на обоях луч блестит, рядом кто-то неприкрытый, непричесанный лежит...

– Это про меня, – сказал я, поднимаясь. – Пройдусь. Что-то мне сегодня не климатит.

– Заглянуть?

– Попозже.

Не надо бы мне так отвечать, не надо бы отвергать дружеское участие, готовность разделить часы одиночества, скрасить неважное самочувствие, поднимающуюся температуру, утешить стаканом золотистой мадеры.

Не надо бы...

Прошло совсем немного времени, и я пожалел, что отверг Жорино предложение, через двадцать минут я пожалел.

Зацелованный Ленин со сбитым носом и алыми губами проводил меня равнодушным взглядом, ко мне равнодушным, а вообще-то взгляд у него был твердый, устремленный в прекрасное будущее, и была в нем, в его взгляде, решимость ни перед чем не останавливаться, только бы достичь будущего, которое виделось ему столь ясно и зримо.

Девятнадцатый корпус, одиннадцатая комната...

Два не просто нечетных числа, а каких-то очень уж нечетных, поскольку не делились они ни на какое другое число, кроме самого себя...

Наверно, хорошая примета.

Пока я поднимался по длинной одномаршевой лестнице на второй этаж, мне все еще казалось, что это хорошая примета, но очень скоро я убедился в том, что примета эта плохая.

На площадке, у окна с белой занавеской, скроенной из старой простыни, стояла Жанна.

Да, это была она.

– О! – сказал я радостно. – Явилась – не запылилась!

– Войдем, – сказала она без улыбки. Даже какая-то суровость была в ее взгляде.

– Войдем, – и я первым перешагнул порог.

Жанна не просто вошла, она закрыла дверь, повернула ключ в замке. И только после этого, оборотившись, с неожиданной силой толкнула меня. За спиной оказался стул, и, отшатнувшись, я опрокинулся навзничь.

– Ну ты даешь, – пробормотал я, пытаясь подняться.

– Не вставать! – раздался жесткий голос Жанны.

Я обмер – у нее в руке был пистолет. И, конечно, с глушителем. Небольшой пистолет, женского вида, но при таком расстоянии это не имело значения.

– Не вставать! – повторила она.

– И не пытаюсь... А в чем, собственно, дело?

– Выговский Игорь Евгеньевич? – спросила Жанна.

Отпираться не было смысла. Но я промолчал.

– Долго я не могла тебя раскусить.

– А теперь? Раскусила?

– Извини, дорогой, но ты заказан. Мы уже получили деньги.

– Кто это «мы»?

– Моего напарника ты завалил некоторое время назад.

– Так, – пробормотал я. Я лежал на спине совершенно беспомощный, разбросав руки в стороны, так что обе они оказались под кроватями, стоявшими у противоположных стен. И тут я почувствовал, что правая моя рука наткнулась на что-то твердое. Ощупав предмет, я узнал каменное изваяние члена, сработанного Жориными руками. Как он закатился под кровать, не знаю, но то, что произведение оказалось там кстати, было совершенно очевидно. Надо же, как бывает, теперь все мои надежды были связаны именно с этим двухкилограммовым срамом, изображенным с таким количеством подробностей, что невольно вызывал оторопь у каждого, кто видел его впервые.

Слабая надежда избавила меня от оцепенения. Я вспомнил Жорины слова, все-таки он витал надо мной как добрый гений, не оставлял меня своими заботами – даже сегодня вызывался проводить до номера, но я, дурак, отказался. Так вот, я вспомнил Жорины слова о том, что Жанна звонила в Ганновер.

Она готова была выстрелить в любую секунду, и тогда все мои рассуждения мгновенно потеряли бы всякий смысл. Нужно было не молить о пощаде – профессионала это только раздражает, – требовалось сказать нечто такое, что остановило бы ее, заставило бы вздрогнуть от неожиданности.

– В Ганновер звонила? – спросил я.

– Куда?

– И тебе не дал своего телефона? Он живет не в Ганновере, он живет в соседнем городишке... Гифорн. Вернее, жил.

– Что значит жил? – спросила Жанна. И это был не механический вопрос, она втягивалась в разговор.

– Потому что я его убрал. В Гифорне. В парке. Это он сделал заказ? И деньги платил он. Последние три месяца у вас не было связи. Не было, это точно. Потому что я убрал его три месяца назад. Об этом писали все немецкие газеты.

– О ком ты говоришь? – спросила Жанна растерянно.

– Я говорю о Васе.

– Да, его звали Василий... Но убрал ты его или не убрал – это не имеет значения. Деньги получены, значит, работа должна быть выполнена.

– Ты не знаешь еще одной вещи, – сказал я, совершенно не представляя, чем закончить эти свои слова, какой такой вещи Жанна не знает, что ей брякнуть, чтоб она опять осеклась в идиотском своем намерении. Я лежал, сжимая в руке каменный член, выточенный Жорой из коктебельской гальки с потрясающим мастерством и с истинно поэтическим вдохновением.

– Какой вещи? – спросила она и сделала то, чего я все время ждал, усыпляя ее бдительность, – опустила руку с пистолетом. Я не двигался, не пытался встать, перевернуться на живот, подтянуть к себе стул или сделать еще какую-нибудь глупость. И это ее успокоило, она опустила пистолет.

– Слушай, – сказал я как можно будничнее и даже безразличнее к нашему разговору. И в ту же секунду, выпростав руку из-под кровати, запустил Жанне в голову этот каменный символ мужской доблести. Член попал Жанне прямо в лоб, она отшатнулась к стене, пистолет выпал из ее руки, а каменное изваяние, отскочив, упало на чугунную батарею и раскололось надвое.

Но это уже не имело слишком большого значения – я бросился к пистолету, отпрыгнул в сторону и только тогда увидел, что Жанна все еще находится в совершенно беспомощном состоянии. Тогда я подошел к ней, ощупал все те места, которых уже касался неоднократно при других обстоятельствах, забрал сумочку и, успокоенный, отошел к двери.

Жанна с трудом поднялась, подошла к кровати и присела. На ее рассеченном лбу росла громадная шишка – все-таки Жора делал добротные вещи.

– Так что же все-таки ты хотел сказать? – спросила она.

– Никогда не вступай в разговоры, когда передернут затвор и снят предохранитель. Это всегда кончается плохо.

– Ты прав, – кивнула она и поморщилась – любое движение головой вызывало, похоже, резкую боль.

– Когда ты узнала, кто я?

– Подозревала давно, но не было уверенности... Опять же у нас кое-что завязалось... Недавно, совсем недавно в одной редакции мне показали снимок... Ваша фирма отмечала что-то... Среди прочих был и Выговский... Ты ведь не будешь меня убивать?

– А что посоветуешь?

– Мне бы не хотелось, чтобы ты меня убивал.

– Тебя как зовут?

– Так и зовут... Жанна. Мандрыка в самом деле убит?

– Да.

– Ты?

– Я.

– Значит, он не отдаст вторую половину гонорара.

– Не сможет. Да и не за что – заказ-то не выполнен.

– Я не знала, что он мертв.

– А мне не поверила?

– Нужно было время, чтобы остановиться. Он тебя ни о чем не просил?

– Просил. Прощения.

– Ты не простил?

– Нельзя было.

– А меня, меня ты не будешь убивать? – спросила она жалобно.

– Ты тоже хочешь попросить прощения?

– Спасибо, – произнесла она какое-то идиотское слово.

– Пожалуйста, – пожал я плечами.

– А что случилось с тем мужиком? С моим напарником?

– Он промахнулся, а я – нет. Вот и все.

– Значит, ты отпускаешь меня?

– Да.

– И я могу идти?

– Иди.

– Прямо сейчас? – Она никак не могла мне поверить и все ждала какого-то подвоха.

– Если не будешь больше охотиться за мной.

– Заказчика нет, денег никто не заплатит, значит, вопрос снят.

– За сколько договорились?

– Двадцать пять.

– Маловато, – я был даже обижен столь малой суммой.

– Каждому, – уточнила Жанна.

– Тогда нормально.

– Послушай, Женя... Ой, извини... Игорь...

– Да называй как хочешь!

– Может, еще увидимся... Как ты думаешь?

– Чего не бывает.

– Если захочешь... Пиши в Киев на главпочту. Просто Жанне... Скажем... Ивановой.

– Ну а ты пиши в Москву... На главпочту. Обо мне тебе известно больше.

– А как мы узнаем друг друга? – Она улыбнулась.

И тут шальная мысль мелькнула у меня – я увидел лежащие на полу осколки каменного члена.

– Возьми одну половинку, я возьму вторую. При встрече сложим. Если соединятся – значит, это мы.

– В этом что-то есть, – Жанна задумчиво смотрела на половинки, лежавшие у ее ног. – Только я возьму кончик, – сказала она.

– Возьми кончик. Вернее, головку. Тогда мне основание.

– Это справедливо, – сказала она.

– Наемные убийцы тоже знают это слово?

– А ты как думаешь?

В этот момент у подъезда раздался свист. Я открыл дверь, вышел на лоджию. Внизу стоял Жора. Сзади осторожно подошла Жанна и тоже положила руки на перила. Давала понять – оружия у нее нет.

– Заходи, – сказал я Жоре и вернулся в комнату.

– Пистолет не отдашь? – спросила Жанна.

– Разве мы не все выяснили?

В дверях появился Жора. В каждой руке у него было по бутылке мадеры.

– Кошмарная история! – сказал он. – Вы не поверите!

– Что случилось?

– Я проснулся – нет вина, да еще в чужой постели... Значит, точно с будуна, значит, точно в Коктебеле.

И снова золотистый напиток лился в стаканы, рядом чуть слышно шелестело море, в голых ветвях акаций слышался слабый свист ветра, холодное солнце заливало пустынную бухту, замершую в ожидании первого сезона третьего тысячелетия.

Кажется, мы дотянем до него.

Коктебель – Немчиновка – Абрау-Дюрсо. 2001

Content

Виктор Пронин
Брызги шампанского

* * *